Содзи Симада

Голова на серебряном блюде

Soji Shimada

ATOPOSU アトポス

Copyright © 1996 Soji Shimada. All rights reserved. First published in 1996 by Kodansha Ltd., Tokyo. Publication rights for this Russian edition arranged through Kodansha Ltd., Tokyo

© 1996 Soji Shimada. All rights reserved. First published in 1996 by Kodansha Ltd., Tokyo. Publication rights for this Russian edition arranged through Kodansha Ltd., Tokyo

© Сумская Н. В., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Первый пролог

– Раз за разом я вижу один и тот же сон.

– Да? И какой же? – спросил психиатр Пол Дрисдейл спокойным голосом.

– Не то чтобы он снится мне каждую ночь… Напротив, сны я вижу самые разные. Но один из них все время повторяется. И даже когда я вижу другие сюжеты, они все равно часто связаны с ним. Ужасающая картина…

– Опишите ее.

– Из моего лица фонтаном хлещет кровь.

– У вас появляются раны?

– Нет. Кровь течет из пор и покрывает мое лицо.

– И всегда в ваших снах фигурируют столь пугающие сцены?

– Но это не всё. Происходит еще много чего. Не знаю почему, но чаще всего в первой части сна мне радостно. Я веселюсь за каким-нибудь занятием…

– А что вы делаете? Просто смеетесь или…

– В одном из последних снов я ела сэндвичи вместе с подругой на лужайке. Вдруг перед глазами у меня возникло зеркало. Я удивленно поняла, что все мое лицо в отражении покрыто красными точками, похожими на божьих коровок. Затем точки быстро раздулись и превратились в сплошное полотно. Оно медленно начало сползать по коже. Как сейчас я помню ощущение стекающей крови и ее мерзкий запах… У меня вырвался крик. Я схватилась за лицо руками, и они испачкались в липкой крови. Вдруг я вспомнила, как мы ссорились с подругой, сидящей возле меня. Мы всегда были очень близки, но сейчас я вдруг поняла, как сильно она меня раздражает… Тут я вздрогнула, потому что сэндвич начал хрустеть. Присмотревшись, поняла, что сэндвичи в корзинке набиты камешками. Подруга, с которой мы делили обед, каким-то образом переместилась на верхушку высокого дерева и глядела на меня оттуда со злобным оскалом. Я выплюнула сэндвич в окровавленные руки. Но оказалось, что скрипели у меня во рту не камешки, а собственные зубы. Я испуганно попыталась выплюнуть их, и они падали мне в ладони. В конце концов во рту у меня остались лишь голые десны.

– Любопытно…

– Только прошу вас, доктор, оставим в стороне банальную аналитику. Я тоже читаю кое-какие книги по психологии и догадываюсь, что у меня за состояние. Есть у меня, как у актрисы, один большой страх. И я предпочла бы умереть, нежели столкнуться с этой ситуацией. Думаю, этот страх и сказывается на моих снах.

– Менструальный цикл у вас в норме?

– Не совсем, но серьезных отклонений нет.

– Кровь на лице и выпадение зубов – это всё?

– Еще все время выпадают волосы. На висках они остаются, а вот на макушке блестит гладкая лысина.

– На ней есть кровь?

– Нет. Кровь у меня только на лице. Очень редко мне снится, как выпавшие зубы скапливаются во рту, а с пальцев отслаиваются ногти. Зато я постоянно вижу кровавое лицо и лысую голову. В самых разных снах у меня всплывают такие сцены, и тогда я в ужасе просыпаюсь посреди ночи или на рассвете.

– Может, вы вскакиваете с кровати или принимаете сидячее положение?

– Нет, такого не бывает. Я просто лежу с широко раскрытыми глазами. По лицу текут слезы, и я в страхе думаю, что это кровь. Осторожно дотрагиваюсь до кожи пальцами, смотрю на них и облегченно вздыхаю. Ощупываю щеки и лоб – ничего. Тогда я уже окончательно успокаиваюсь. В такие моменты я твердо обещаю себе быть сильной, что бы меня ни ждало в будущем. Думаю, после снов, где с моим лицом происходят такие ужасы, я выдержу что угодно.

– И вам удается следовать этому обещанию?

– Сложно сказать. Я быстро забываю про сон. Но позже эти образы опять навещают меня.

– То есть не только по ночам, в кровати?

– В последнее время не только ночью. Бывает, и когда я не сплю…

Воцарилось молчание. Дрисдейл с вопросительным видом ждал, когда пациентка продолжит. Но Леона откинулась на кушетку, напоминавшую кресло в кабинете стоматолога, прикрыла глаза и больше не собиралась говорить.

– Леона, прошу вас ответить мне. Вы принимаете наркотики?

Та промолчала.

– Леона, я не полицейский. Я не пытаюсь уличить вас в чем-то плохом. И я не просто так задаю этот вопрос.

Открыв глаза, Леона тихо сказала:

– Наркотики я люблю. По крайней мере, больше, чем секс.

По лицу психиатра было видно, что он ждал такого ответа.

– Мне хорошо понятно, в чем дело. Сейчас я чувствую себя загнанной в тупик. И мучительная тревога, что гложет меня, проистекает от моей слабости, от чувства стыда – главным образом от того, что без наркотиков я жить не могу. Уверена, доктор, именно это вы и хотели сказать, так что я это сделала за вас.

– Амфетамин употребляли?

– Это что?.. Про него я не слышала. И, если можно, я не хотела бы говорить, что за наркотики пробовала. Для меня вещества – все равно что секс. Это как если бы мне сказали перечислить имена мужчин, которым я отдавалась. У меня нет желания объясняться за свое аморальное поведение. Двигал ли мной, как и другими голливудскими актрисами, мимолетный интерес? Жажда приятных ощущений? Отчасти да, но причина не в праздном любопытстве. Как бы это сказать… Это моя естественная потребность – словно у цветов в воде. Сам факт моего существования вызывает у меня крайнее чувство беспокойства. Даже не так – страх и чувство вины. Я ощущаю себя человеком, которому нельзя дозволять свободно жить в обществе. Мне очень сложно объяснить…

Леона замолчала. Психиатр терпеливо ждал, никак не пытаясь ей помочь.

– Как бы точнее выразиться… Ни в английском, ни в японском, ни в других известных мне языках подходящих слов нет. Сама удивляюсь, отчего мне так трудно. От одной лишь мысли об этом я чувствую себя в западне, и вот уже хочется плакать. Мне кажется, будто я понимаю причину своего состояния, и в то же время сознаю, что все это совершенно пустые, неверные догадки. Это просто невыносимо. Думаю, вы и сами видите, каково мне от одних визитов к психиатру. А когда я остаюсь дома в одиночестве, мне становится совсем тяжко. Настоящая мука… Но я вам еще не все рассказала. Наверное, таких пациентов, как я, вам до сих пор не встречалось. Уверена, я редкий случай. Сама не понимаю, что творю, пугаюсь – и в результате подсела на вещества…

– Но расплата за наркотики – утрата собственного «я». В результате вы становитесь все более склонны к насилию и не можете контролировать саму себя.

Помолчав с минуту, Леона ответила:

– Все верно. Об этом я тоже размышляю. Дела идут все хуже и хуже. Я конченая наркоманка.

– Возникают ли в вашей голове те самые образы во время принятия веществ?

– Нет. Иногда они возникают, когда действие наркотика уже начинает спадать.

– А молодой человек у вас есть?

– Если вы имеете в виду, связывают ли меня с кем-то не только чувства, но и телесная близость, то нет.

– Есть ли в Голливуде мужчины, которые вызывают у вас уважение?

– Вокруг полным-полно красивых мужчин. Но все они пытаются вести со мной игру, причем очень опасную. Как если б это был покер со множеством джокеров. Но я изначально неполноценна, чтобы меня пригласили за покерный стол для белых людей.

– Вы уверены, что не преувеличиваете, называя это «опасной игрой»?

– Уверена. Взять хотя бы секс – сплошные опасности.

– Вам он неприятен?

Леона призадумалась.

– В чем-то да, в чем-то нет.

– Вас привлекают женщины?

– Я и сама не понимаю. Порой мне кажется, что да. Иногда я подозреваю, что мое нынешнее беспокойство связано с моим воздержанием от сексуальных связей. Лучше уж наркотики, чем мужчины.

– Позвольте, я выскажу свое мнение. Вы пытаетесь сбежать от чего-то к наркотикам. И наша задача – без лишних промедлений установить, что это. Заметно, как всякий раз, произнося слово «наркотики», вы противопоставляете их сексу.

– А ведь и впрямь… – Леона выглядела ошеломленной. – Вы правы. Видимо, я выбрала наркотики как средство держаться подальше от секса.

– Определенно. Вот мы и продвинулись на шаг вперед. Осталось всего ничего: вы сказали, что сами не понимаете, что делаете, и оттого испытываете страх. По моему мнению, ваша боязнь себя и бегство от секса – взаимосвязанные вещи.

Леона приоткрыла рот, словно ей не хватало воздуха.

– Вы очень суровы, доктор. Словно препарируете меня. Но я понимаю, о чем вы.

– На мой взгляд, под ваш случай очень хорошо подойдет всем известный Фрейд. Ведь многие эмоции, что не дают вам покоя, уходят корнями в сексуальную сферу.

– Все от секса… Быть может, и так. Основной инстинкт, как-никак.

– Вы испытываете удовольствие во время полового акта?

Леона не сразу ответила.

– В такие моменты я всегда представляю себе пустую матку. Так что нет.

– Но у вас возникают образы, способные вызвать у вас наслаждение?

Леона закусила губы. Сначала у нее задергались кончики пальцев, но постепенно затряслось все ее тело – настолько сильно, что даже психиатр это заметил.

– Я… – Леона изо всех сил пыталась скрыть дрожь в своем голосе, – я страшная женщина. И я знаю почему. Но сейчас не спрашивайте меня об этом. Мне кажется, если я буду настолько откровенна с вами, то распадусь на части.

– А какие образы вызывают у вас приятные ощущения? – Врач был неумолим.

– Я не садистка. Мне невыносимо наблюдать, как страдают другие – особенно когда виновата в этом я. Мне хочется ладить со всеми и не хочется, чтобы меня кто-либо ненавидел. Но в такой клетке я, пожалуй, никогда удовольствия и не почувствую.

– Так как же быть?

Леона не отвечала.

– Немного изменю вопрос: вы сказали, что, занимаясь сексом, видите перед глазами пустую матку. Верно?

– Да.

– Это наводит на мысль, что матка, принимающая в вашем сознании образ пещеры, мешает вам получать удовольствие.

Леона молчала.

– Не возникает ли у вас во время близости чувства, что если постучать по вашей матке, то она издаст какой-то звук?

– Иногда мне кажется, что она отзовется протяжным звуком.

– Понятно. Вы, сами того не осознавая, хотите распахнуть свою матку. Как если б вы открыли гараж для автомобиля, который неизвестно когда приедет, но ни за что не хотели бы впускать в него другую машину, – объяснил психиатр, пристально смотря Леоне в глаза. От его взгляда не ускользнуло, что она вот-вот расплачется. – Могу доказать это, зайдя с другой стороны. Вы сказали, что чувствуете влечение к женщинам.

– Нет… – хотела было отрезать Леона, но запнулась. Немного подумав, она продолжила: – Не думаю, что я лесбиянка. Напротив, такие женщины вызывают во мне отвращение.

– Однако это отвращение превратится в удовольствие, когда вы сами окажетесь на их месте.

Поджав губы, Леона медленно кивнула.

– Думаю, это справедливо для любой женщины. Все зависит от партнера.

– В любом случае важно, что вместе с женщиной почувствовать удовольствие вы сможете. Ведь нет опасности, что она сможет вторгнуться в вашу матку.

– Верно… – Леона вновь казалась пораженной.

– Подсознательно вы хотите оставить свою матку «открытой» для кого-то. Но именно это лишает вас сексуального наслаждения.

Леона запрокинула голову, пытаясь удержать слезы в глазах.

– Леона, вы любите детей?

– Не знаю. Пожалуй, сейчас я как раз-таки ненавижу их. Становиться матерью я не планировала. Но, возможно, всему виной то, что я слишком много думаю и со страхом пытаюсь представить себе материнство.

– Есть ли причины, по которым вы не можете иметь детей?

– Есть.

– Это причины физического характера?

– Нет. Со здоровьем – в том числе женским – у меня всё в порядке. В любом случае сейчас я не хочу об этом говорить.

– Чрезмерная решимость в том или ином вопросе непременно сказывается на человеческой психике. И когда кто-то поднимает на нее руку, она всегда будет защищаться с еще большей силой. Кончится все тем, что у вас пробудится нездоровое внимание к детям, появившимся на свет из чужой утробы. У многих женщин подобное чувство принимает форму враждебности. Бывает, доходит и до порывов к убийству.

Леона слушала, тяжело дыша.

– И все же есть образ, способный дать вам удовольствие. Что это, по-вашему?

Ответа не последовало.

– Позволите мне сказать? Вашему удовольствию мешает идея жизни. Но ведь вызывает удовольствие у вас именно идея смерти?

Леона медленно кивнула.

– Верно. Я и впрямь ощущаю его, глядя на чью-либо смерть. Убивай я сама, удовольствие стало бы еще сильнее.

– А вы точно знаете, что такое оргазм? Уверены, что правильно себе его представляете?

– Да, уверена.

– Ясно…

– Думаю, своему успеху я обязана силе моего воображения. Мой метод состоит в том, чтобы постоянно представлять себе, чего я хочу добиться. Когда я это делаю, в скором будущем все так и получается.

Тело Леоны прекратило дрожать.

– Только вот отношения и секс с мужчинами не выходят так, как я их себе воображаю, – усмехнулась она. – Разные цели требуют разного количества времени. На мужчин его уходит много. Знаете, я с самого детства представляла себе, какой буду во взрослом возрасте. И то, какой я стала сегодня, полностью совпадает с моими детскими ожиданиями. Но и мои нынешние страхи тоже родом из детства. Я уже сбилась со счета, сколько раз образы, которые я описала вам вначале, приходили ко мне по ночам. Так что в ближайшем будущем эти картины непременно оживут в реальности. Я уверена в этом, потому что до сих пор все выходило именно так. У образов, что я вижу, очень четкие контуры. И я хорошо чувствую, какие вещи станут явью, а какие нет… Может, мною завладела какая-то сила? Древний вампир? Дух злодейки?

Долгая прелюдия

A

Не знаю, что об этом думают другие, а я считаю, что вампиры действительно существуют. Эти создания появляются в качестве вымышленных персонажей на страницах книг из разных эпох, однако люди со склонностью пить чужую кровь жили на свете с ветхозаветных времен. И не просто жили, но обитали бок о бок с нами. Впрочем, мы этого не замечаем – ведь обычно они, как и мы, едят гамбургеры с картошкой и пьют пиво. И все же мы принадлежим к разным мирам, поэтому они не станут шепотом на ушко предлагать вам осушить вместе с ними бокал с кровью девственниц.

Однако в главе 12, стихе 2 Второзакония есть такие слова: «Только строго наблюдай, чтобы не есть крови, потому что кровь есть душа: не ешь души вместе с мясом».

Важным это предписание считают и свидетели Иеговы, христианская секта, сделавшая своим девизом неукоснительное следование каждому слову в Библии как воле Божьей. Даже при тяжелых заболеваниях их последователям запрещено соглашаться на переливание крови.

Но отчего тогда в Библии сохранился фрагмент, когда на Тайной вечере Иисус Христос говорит апостолам: «Кровь Моя есть истинное питье»?[1]

Возможно, Христос провел такое сравнение, поскольку в те времена по земле разгуливало немало людей, питавшихся чужой кровью? Мораль, правившая миром в ветхозаветную эпоху, была не столь единообразной, как сегодня. Кровососы пользовались этим отрадным положением дел и в результате скрывались гораздо меньше, чем сегодня.

Понятное дело, что и трудностей у них было не так много. Голодные времена становились раем для тех, кто кормился кровью. Не зная, чего ожидать завтра, люди продавали своих детей ради собственного выживания. Упыри же могли купить их и высосать у них столько крови, сколько захочется. Не в силах равнодушно взирать на это, Господь оставил в Библии увещевание.

Впоследствии христиане последовали этому предписанию и постепенно уничтожили вампирские гены. ДНК, толкающая людей пить кровь, была сожжена в пламени костров инквизиции. Лично я рассматриваю охоту на ведьм как исторический процесс, в ходе которого большинство уничтожило ДНК населения с иными жизненными процессами. Будь мы в меньшинстве, уже вампиры отправляли бы нас на костры.

Однако сожжений нам, нормальным людям, показалось мало: мы не забывали запугивать и вампиров, скрывавшихся в глуши, дабы не позволять их натуре вырываться наружу. Классическим примером можно считать историю Соуни Бина и его семейства, описанную британским писателем Колином Уилсоном в книге «Энциклопедия убийств».

Сын бедного земледельца, Соуни Бин родился около 1360 года[2] в Восточном Лотиане, что в окрестностях Эдинбурга. Женившись, он порвал со своей семьей и вместе с супругой поселился в удаленной прибрежной пещере в графстве Голуэй. На их удачу, пещера находилась вдалеке от человеческих поселений. Вход в нее напоминал замысловатый лабиринт и располагался ниже уровня моря, а температура в ней была настолько низкой, что ее можно было использовать как природный холодильник. Пространства внутри было предостаточно, поэтому их потомству было где разместиться.

Один за другим у пары рождались дети. Целых двадцать пять лет супруги Бин не приближались к людским селениям, и за это время произвели на свет восемь сыновей и шесть дочерей. В результате кровосмесительных связей между детьми семья разрослась до пятидесяти человек.

Не имея средств к существованию, они промышляли разбоем, убивая проходивших мимо редких путников и похищая их деньги и вещи. Затем перерезали жертве горло и все вместе жадно напивались ее кровью. Тела они расчленяли и съедали, а оставшееся мясо вялили, коптили или засаливали и хранили его в своей «холодильной комнате».

Так бы они и дальше жили, но в один день от них сбежал пленник, пока они упивались кровью его жены. Избежавший страшной участи мужчина добрался до Глазго и поведал людям о случившемся. Его рассказ всполошил город, и к пещере направили отряд из четырехсот человек со множеством охотничьих собак.

Семью Бинов взяли под стражу и под конвоем доставили в Эдинбург. В 1435 году их без суда казнили в портовом городке Лите. Мужчинам сперва отсекли конечности, превратив их в подобие гусениц, и только затем предали смерти. Женщин сожгли заживо. Наверняка эта показательная казнь заставила вампиров содрогнуться от страха.

Если же говорить о суперзвезде в мире вампиров, то вряд ли кто-либо будет оспаривать титул Влада Цепеша, господаря Валахии, прозванного Дракулой. Однако я считаю его еретиком от мира вампиров. Лично мне кажется, что, будучи правителем с абсолютной властью в воинственную эпоху, он, напротив, не замечал собственных наклонностей.

Обычно вампиры ведут себя тихо, довольствуясь кровью живых людей, и не забивают подземелья своих замков обескровленными трупами. Однако история склонна запоминать самых эксцентричных представителей их породы. Разумеется, на свете бывают вампиры, которые во всеуслышание кричат о своих бесчинствах, но это либо те, кто сошел с ума, осознав свою сущность, либо обладатели огромной власти. В этом смысле они ненамного отличаются от людей – среди них есть как отъявленные негодяи, так и ничем не примечательные фигуры.

Перейдем к небольшой лекции о личности этого знаменитого дьявола во плоти.

Название «Румыния», всемирно известной родины вампиров, означает «страна римлян». Спустя некоторое время после раскола Римской империи на западную и восточную части Восточная Римская империя приняла в качестве государственной религии греческое православие. Это христианское направление развивалось в первую очередь в Константинополе, нынешнем Стамбуле, и распространилось в Восточной Европе и России. Православие с его мистицизмом и почтением к ритуалам оказалось вполне благотворной средой для вампиров.

В XV веке, во времена Влада Цепеша, Балканский полуостров раздирали междоусобицы. Румынии как единого королевства еще не существовало, и на ее будущей территории располагались два маленьких княжества – Молдавия и Валахия.

В пятнадцатом столетии на Балканском полуострове, находившемся на перепутье Европы, России и Ближнего Востока, схлестнулись три мощные силы. Первой из них была уже упомянутая Восточная Римская империя, с давних пор имевшая влияние на этих землях, – то есть византийская, православная культура. Однако в ту эпоху военная сила византийцев была уже на исходе. Теперь на сцену вышла могущественная мусульманская держава – Османская империя, встретившая отпор в лице держав Центральной Европы из католического культурного ареала. В центре же столкновения этих трех сил находилась Валахия, полузависимое от Трансильвании княжество в холмистой местности. Именно здесь, на вершине неприступной горы, взирающей на реку Арджеш, располагался замок Поенарь, принадлежавший Цепешу.

Отец Влада также славился своей деспотичностью, однако сын его превзошел. Определенную роль в этом сыграли унижения, пережитые им в Турции, где он находился в статусе заложника с тринадцати до пятнадцати лет. Отец Влада был смертельно отравлен в 1447 году, а на следующий год между войсками Турции и Валахии произошло сражение. Пленение принца закончилось, и он наконец-то стал господарем Валахии.

Как-то раз в замок Влада нанес визит посланник османской армии. Из-за того что он явился в тюрбане, Влад обвинил его в неуважении. Посланник ответил, что обычаи его страны дозволяют не снимать тюрбан перед людьми. В ответ Дракула предложил прибить ему тюрбан к голове, чтобы он с нее больше никогда не упал, – и действительно сделал это.

По приказу Цепеша турецких пленников живьем сажали на кол. Такими казнями он часто расправлялся не только с вражескими солдатами, но и с собственными подданными. Тем, кто осмелился пойти наперекор его воле, безжалостно отсекали уши, носы и гениталии. Раз за разом он придумывал новые казни и пытки вроде сдирания кожи живьем или вколачивания гвоздей по всему телу. Сожжение заживо, сварение в кипятке, погребение заживо, оставление связанных людей в чистом поле, скармливание птицам и диким зверям – устроить все это проще простого. А вот что характеризует его изощренность лучше всего – это наказание людоедством, когда плоть казненных вражеских пленников готовили и подавали их товарищам.

Во время подобных развлечений Цепеш наполнял пролившейся кровью бокал и либо сразу же ее выпивал, либо макал в нее хлеб и съедал его.

Однако гораздо больше меня интересует не Дракула, а его дальняя родственница – графиня Эржебет Батори.

B

Дабы описать эту удивительную женщину, которая всегда меня восхищала, оставим прозаический тон и обратимся к несколько драматическому стилю изложения.

Эржебет Батори родилась в 1560 году – так же, как и Дракула, в венгерской части Трансильвании. Трансильванские горы можно назвать восточноевропейскими Альпами: сегодня они расположены главным образом на территории Румынии, но в те времена их часть принадлежала венгерскому королевству.

Дом Батори был известным трансильванским родом с длинной родословной – у них даже было полунезависимое владение в Трансильвании. Один из дядьев Эржебет был фанатичным дьяволопоклонником, ее тетя Клара Батори была лесбиянкой, а брат погряз в разврате.

Эржебет выросла в прекрасную девушку, однако ей не давали покоя порочный образ жизни ее родственников и темная кровь, текшая в жилах у представителей ее рода.

В 1575 году состоялась пышная свадьба Эржебет и Ференца, наследника дворянского рода Надашди. Мнения самой девушки не спрашивали: помолвка была устроена, еще когда они были детьми. Эржебет было пятнадцать лет, а Ференцу – двадцать шесть. После свадьбы она стала зваться графиней Батори – в те времена у женщин не было принято менять фамилию при вступлении в брак.

Молодожены обосновались в Чахтицком замке. Окруженный лесом, он располагался на возвышении, и из окон и с террасы замка можно было наблюдать за домиками у его подножия. Юной графине нравилось выходить на террасу, вдыхать ароматы цветов и ослепительно-зеленых растений, наблюдать за женщинами, занятыми работой у окон домишек, и деревенскими мужчинами на повозках, разъезжающих по тропинкам. А завидев таких же, как она, юных девушек, Эржебет не могла оторвать от них взгляда.

Большую часть времени за ней приглядывал слуга по имени Торко, немногословный человек средних лет с темными глазами. Даже когда Эржебет целый день стояла на террасе замка, облокотившись о перила, он издалека наблюдал за ней и терпеливо ждал.

– Торко, видишь девушку возле дома? Ту, что грузит поленья на повозку? Она ведь моя ровесница? – спросила Эржебет. Заслышав голос своей госпожи, Торко подошел к ней чуть поближе. – Она все время так занята, а я дни напролет бездельничаю… Разве это справедливо? Я тоже хочу заняться какой-нибудь работой.

Почтительно склонив голову, Торко ответил:

– У графини и работа должна быть под стать титулу.

– И какая же это? Уже два года, как я вышла замуж, а ничем до сих пор не занимаюсь. Муж в отъезде по делам и совсем не бывает дома, мы с ним почти не видимся… Неужели это можно назвать браком?

Во время ночей с супругом Эржебет даже не испытывала удовольствия. Впрочем, она и не знала, что это может быть поводом для разочарования. Смутно, может, и чувствовала его, однако посоветоваться ей было не с кем – она думала, что таким и должно быть замужество.

– Господин Надашди дни и ночи усердно охраняет порядок в своих владениях. Благодаря его стараниям жители окрестных земель могут трудиться, не беспокоясь за свою жизнь. А ежели они будут просить слишком много, то будут наказаны.

– Я тоже хочу быть полезной своему мужу.

– Именно то, что вы, госпожа Эржебет, ждете его в добром здравии в замке, и позволяет ему работать, ни о чем не волнуясь.

– Насколько сильно он занят, настолько же праздно я провожу время, Торко…

Выслушав ее стенания несколько раз, слуга стал понемногу рассказывать Эржебет о тайном колдовском искусстве, передававшемся в их семье из поколения в поколение. Разумеется, он даже не думал, насколько сильное влияние окажут его истории на юную графиню. Поначалу он пересказывал ей обычные легенды в подражание «Тысяче и одной ночи», надеясь тем самым разогнать ее скуку, однако госпожа не выказала ни малейшего интереса к ним. Зато стоило ему обмолвиться о кровавых магических обрядах, как ее глаза наконец-то загорелись. И чем больше в них было чудовищных подробностей, тем больше они завораживали Эржебет. Принимая это за глупое ребяческое влечение к страху, Торко постепенно перестал ей рассказывать что-либо другое.

В один из тех дней Эржебет писала мужу:

«Меня переполняет радость и гордость: наконец-то нашлось дело, способное сделать меня полезной вам. Прислужник Торко приоткрыл для меня чудесный, волнующий мир, о существовании которого я и не подозревала, – мир колдунов, вызывающий трепет в людских сердцах. Если б вы только знали, насколько удивительна магия, принесенная цыганами с далекого Востока и разгадавшая многие тайны человеческой жизни! Я чрезвычайно взволнована и надеюсь, что вы разделите мои чувства.

Нужно насмерть забить палками для слепых черную кобылицу, изо всех сил проклиная ее, а затем выпустить у нее кровь. Таким образом проклятье перейдет в кровь лошади. Подумать только, если облить ею тело врага, то получится сразить его без боя! Но если нанести кровь на кожу врага невозможно, то подойдет и его одежда. Говорят, тем самым можно добиться почти такого же воздействия…»

Читая письмо от жены в походном шатре, Ференц криво усмехался. Он буквально видел перед глазами Эржебет с ее блестящими карими глазами и невинным выражением лица, пишущую это пламенное послание. Тогда он отправил ей следующий ответ:

«С отрадой прочел ваше письмо. В здешних суровых краях, посреди выжженного поля боя ваши весточки – мой единственный источник радости. Я горжусь вами. Что до колдовства, то это весьма любопытно. К счастью, я и мои люди находимся в приподнятом настроении и пока не сталкивались с несокрушимым противником – лишь с трусами, бегущими от одного ржания наших лошадей. Но если в будущем нам встретится враг, от которого стынет кровь в жилах, то мы обратимся к вашему способу. Прошу вас молиться, чтобы нас не настигли такие времена. Надеюсь на наше скорейшее воссоединение.

Ваш любящий супруг».

Прочитав это письмо у себя в замке, Эржебет разочарованно вздохнула:

– Ах, но это колдовство можно использовать и против слабых врагов! Пусть противник и несильный, почему бы не опробовать этот способ? Разве я не права, Торко?

Я ничуть не пытаюсь обелить Эржебет. Она была хорошо воспитанной девушкой с белоснежной полупрозрачной кожей, благородными манерами и чистым, невинным сердцем. Ее неизменное беспокойство, что она станет такой же, как и многие ее родственники, придавало ее поведению скромный, жертвенный характер. Это вполне устраивало ее свекровь Оршойю.

Однако неудивительно, что подобная натура делала Эржебет привлекательной для многих мужчин. В пору, когда ей было двадцать три года, ее несколько раз приглашал на прогулку по замку граф Ланжела, посещавший Чахтицкий замок во время отсутствия ее мужа. Ланжела, обладатель природной красоты и искусный чтец поэзии, был младше Ференца на два года. Всякий раз, как им удавалось встретиться наедине тайком от Торко, он начинал хвалить красоту Эржебет.

Та, не забывавшая о долге верной жены, выказала некоторое сопротивление:

– Граф, мне лестны ваши слова, но мои лучшие годы уже позади…

– О чем вы? К чему скромность, не имеющая ничего общего с действительностью? Вы – благоухающий цветок, что будет становиться все прекраснее и прекраснее. Ваши лучшие дни только впереди.

– Вы так говорите, потому что не видели моего тела. У меня и грудь, и бедра уже не такие упругие.

– Вы заблуждаетесь.

– Отнюдь, граф. Раньше перед женскими днями грудь у меня набухала, соски приподнимались; сейчас же такого больше не бывает.

От столь откровенного признания граф потерял дар речи. «Не иначе как пытается меня соблазнить», – подумал он. Однако для Эржебет разговор подобного рода был более чем естественным. Как аристократка, получившая самое простое воспитание за семью замками, она не знала ни искусства любви, ни норм приличия. Она лишь попросту радовалась любезности, которую высказывали в ее адрес все без исключения мужчины, наносившие визиты в замок. Эржебет даже не задумывалась, что причиной тому были ее молодость и красота, – обычно ей казалось, что это лишь знак почтения к ее титулу.

С улыбкой граф сказал:

– Вы еще молоды. Как вы представляете себе увядание?

Стоял май, и по двору древнего замка разливались запахи влажных камней, мха и цветов. Эти ароматы приподняли настроение Эржебет и сделали ее разговорчивой. Она расхохоталась так сильно, что ей стало трудно дышать, и приложила руку к животу, туго затянутому корсетом.

– Это когда волосы иссыхают, так что расческа застревает в них, руки толстеют, а живот обвисает.

Граф рассмеялся в ответ.

– До чего же вы наивны! И этого вы боитесь? Да, эти вещи случаются со всеми женщинами, но вы юны и прекрасны. Все это вы себе напридумывали. Бывают женщины, в сотни раз более уродливые, чем вы описали. Толще, чем то каштановое дерево, и с заплывшим жиром животом. С толстыми ногами, на которых они могут ходить лишь пошатываясь. С сухой, коричневой, как замша, кожей на лице и ладонях, покрытой сеткой морщин…

Слушая это, Эржебет мертвенно побледнела. Ее плечи мелко затряслись.

– Боже мой… – прошептала она едва слышно. – Как же так!.. Я даже и не задумывалась, что так бывает…

Некоторое время она молчала, закусив губы. Наконец молвила:

– Если все и вправду так, я лучше умру.

– Все будет хорошо, Эржебет, я с вами. Идите ко мне.

С этими словами граф Ланжела сжал ее в объятиях и попытался поцеловать.

– Нет! Я не могу! – закричала Эржебет. Многие мужчины говорили ей лестные слова, но ни одному из них она до сих пор не позволяла подобного.

– Вы ведь не хотите становиться уродливой? Если нет, то доверьтесь мне.

– Неужели я стану уродливой, если не буду этого делать, господин Ланжела?

– Да, Эржебет.

Его уверенный тон заставил Эржебет призадуматься.

– Раз так, то я ваша.

Граф прикоснулся к ее губам.

– У меня такое чувство, словно я обнимаю дерево. Неужели вы ничего не чувствуете? Быть может, я недостаточно вас привлекаю? Что ж, попробуем еще раз…

Ланжела привлек ее в укромное место под лестницей и в этот раз во время поцелуя положил ей руку между грудей.

– Ах, что вы делаете? Мне больно, я не могу дышать! – Эржебет попыталась оттолкнуть графа.

– И где же она у вас не такая упругая? И ваша грудь, и ваши бедра великолепны.

– Это потому, что она приподнята корсетом. Мне очень больно. Из-за исподнего я не могу дышать!

– Вы прелестны, Эржебет. Я уже в вас влюбляюсь. Забудьте о бессердечном Ференце, оставившем вас одну. Забудьте, и мы с вами насладимся друг другом. Тогда вы будете вечно прекрасны. Идемте же в мою опочивальню!

– Не могу! – закричала Эржебет, пытаясь высвободиться из рук графа. – Муж будет в ярости!

– И как же он узнает? Разве вы не хотите оставаться красивой?

– Если я отдамся вам, то не превращусь в уродину?

– И грудь у вас будет упругой, и бедра. Даю вам слово.

Так началась игра Эржебет с огнем. Между мужчинами пошла молва из уст в уста. Как пчелы на мед, в Чахтицкий замок стали съезжаться дворяне из окрестных земель. Отчего-то в те редкие дни, когда Надашди возвращался в замок, гостей в нем видно не было. Справедливости ради, не со всеми из них Эржебет делила ложе. Из-за девичьих грез о романтике порой она лишь наслаждалась утонченностью и чувственностью этих знатных мужчин.

Ни Торко, ни дворецкий и ее правая рука Янош Уйвари, ни многочисленные служанки – никто не давал Эржебет советов. И все же она побаивалась предаваться распутству, к которому были склонны многие члены их рода. Как девушка религиозная, она все еще не настолько погрязла в грехе.

Только вот все сильнее становилось ее влечение к сверхъестественным силам. В собственных комнатах в замке поселились ведьма Доротья Сентеш, которую Эржебет представил Торко, и некая Дарвулия, назвавшаяся лесной колдуньей. Иногда они спускались в темное подземелье, захватив с собой хрустальный шар и медный котелок, и устраивали для Эржебет колдовские представления: подвешивали к потолку животных, обезглавливали их, собирали их кровь в котелок, добавляли в него жаб, череп курицы и сомнительного вида лекарственные травы и варили эту смесь в котелке, приговаривая заклинания.

Причудливые запахи и звуки булькающего котелка, эхом отражавшиеся от влажных стен мрачного подземелья, сводили Эржебет с ума. В обычной ситуации такое беспутство не потерпели бы, однако поскольку хозяина в замке обычно не бывало, то и некому было предупредить его о происходящем. Постепенно Чахтицкий замок стал напоминать закулисье бродячего цирка в глуши.

В замок вновь собрался валашский граф Ланжела. Эржебет готовилась к его встрече, а заодно собиралась провести особый магический обряд.

Ей не давало покоя, что шторы в приемном зале выцвели и потеряли свой первоначальный вид, и с помощью служанок Эржебет решила их поменять. Такую работу следовало поручить прислуге, однако графиня лично взялась за нее. Шторы были сняты, и она уже собралась повесить новые, но тут руки помогавшего ей Торко остановились.

– Торко, ну-ка подержи… Что такое?

Обернувшись, она увидела, что он настороженно застыл. Его бледное, заросшее щетиной лицо сделалось еще бледнее.

Со стороны коридора послышался тяжелый топот. Шел не один и не два человека. Было такое чувство, будто по коридору шествует военный отряд.

Неужели вернулся муж? «Надо выйти и встретить его», – подумала Эржебет и бросила штору к ногам. В этот самый момент в комнату вбежала служанка.

– Госпожа Эржебет… – только и успела она произнести, как в комнату, придерживая подол платья, решительной поступью вошла женщина средних лет. Высокий нос, худое лицо, обвисшая кожа под подбородком, как у курицы под клювом, плотно сжатые губы, обрамленные глубокими морщинами. Это была Оршойя, свекровь Эржебет. Она взмахнула худой рукой, словно пытаясь отогнать муху, и служанки с поклоном сделали шаг назад.

– Матушка, – улыбнулась Эржебет и мелкими шажками пошла к свекрови.

Однако на лице Оршойи не было и тени улыбки. Сощурив и без того морщинистые веки, она неотрывно смотрела на Эржебет.

Оршойя преградила ей путь. Тут в зал промаршировала толпа стражников и выстроилась у свекрови за спиной. В зале вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь трепетом птичьих крыльев и чириканьем за окном. Оршойя не произносила ни слова.

Раздался женский крик, а вслед за ним звуки учащенного дыхания и беспорядочных шагов. Под руки в зал ввели Доротью и Дарвулию.

Оршойя была невысокой женщиной. Когда к ней подвели также невысокую Доротью, то Оршойя ростом едва доходила ей до плеч. Однако это не мешало ей держаться с привычным для нее холодным достоинством.

– Эржебет, – вымолвила она хрипловатым голосом, – я тебе доверяла. До сих пор я никак не вмешивалась в твою жизнь и позволяла тебе жить в замке как заблагорассудится.

Эржебет пересеклась взглядом с наполненными ужасом глазами Доротьи. Обе колдуньи уже прекратили кричать.

– Я относилась к тебе как к взрослой, но, очевидно, то было ошибкой. Кто эти простолюдинки?

– Это… – Эржебет принялась было объяснять. Но язык как будто не слушался ее. Она чувствовала, что даже если б смогла все внятно рассказать, то тем самым только ухудшила бы свое положение.

– Я… – Доротья попыталась было прийти ей на помощь.

– Тихо! – оборвала ее Оршойя. – Я спрашиваю Эржебет.

– Они колдуньи. Я лишь хотела быть полезной мужу…

– Хочешь сказать, что если приводить уличных фокусниц и тратить на них деньги, то это поможет Ференцу?

– Матушка, они владеют великой магией. Удивительной магией, принесенной цыганами с далекого Востока. Если вскипятить в котелке кровь принесенного в жертву животного, а затем окропить этой кровью врага, то можно без боя…

– Молчать! – Мощный голос Оршойи эхом прокатился по залу. – Я не желаю слышать твою околесицу! Как же глупо было с моей стороны считать тебя взрослой женщиной… Ты вышвырнешь этих двоих за пределы замка, и на этом все закончится. Вместе со всеми безделушками, которые наверняка лежат в подземелье.

– Умоляю, одумайтесь! Если так с ними поступить, то точно случится что-то дурное!

– Она говорит правду! Если хоть пальцем притронешься к моему хрустальному шару, то я наложу на тебя смертельное проклятье! – прокричала Доротья, извиваясь в руках стражников.

– Погодите. – Оршойя приостановила солдат, собравшихся было увести Доротью и Дарвулию. Быстрым шагом она приблизилась к Доротье и наотмашь ударила ее по щеке. Та взвыла от боли.

– Уведите их. Считайте милосердием, что не получите телесного наказания. А теперь твоя очередь. – Оршойя повернулась обратно к Эржебет.

– Матушка, завтра сюда прибудет валашский граф Ланжела. Мне нужно подготовиться к его встрече. Как раз этим мы сейчас и занимались.

Тут Оршойя отчего-то громко выкрикнула:

– Стража!

Солдаты, выволокшие Доротью в коридор, обернулись в сторону зала.

– Еще кое-что. Сейчас же отправьте в Валахию гонца с посланием, что вчерашним вечером графиня Батори занемогла и не может никого принимать, – приказала Оршойя, не сводя глаз с Эржебет.

– Будет сделано, госпожа.

– Эржебет, ты, часом, не делала ничего, чем могла бы опозорить Ференца?

Эржебет перепугалась:

– Матушка, с чего вы вдруг…

– Ты удивлена, что я внезапно заговорила об этом? Но я тоже внезапно узнала об этих слухах.

– Простите мне мою непочтительность, но вы забываетесь. Как же это так, перед толпой людей…

– Об этом и так известно всем! Единственная, кто остается в неведении, – это ты, Эржебет. Люди судачат. И ведь граф Ланжела далеко не единственный!

Оршойя вдруг отчего-то усмехнулась.

– Все же яблочко от яблони недалеко падает… Когда я узнала о твоих проделках, у меня все поплыло перед глазами. Своим поведением ты опозорила меня, как никто раньше. Но больше всего мне жаль сына. Веря в порядочность своей жены, он денно и нощно трудится не покладая рук. А ты за спиной у него, не зная никаких забот, предаешься развлечениям в замке… Долг жены – смиренно ждать возвращения мужа.

– Именно поэтому, матушка, я и…

– Все, что ты сделала, – это впустила бродяжек за священные стены замка, чтобы играть с ними, как малое дитя, – резко перебила ее Оршойя. – Но и это не все. Ты занималась непотребствами с молодыми людьми, приходившими сюда! Совсем стыд потеряла!

– Да кто же вам такое сказал! – Эржебет обвела взглядом людей вокруг. И тут она выловила в толпе служанку, старательно отводившую взгляд. Ту девчонку звали Бесс. «Она», – вмиг догадалась Эржебет. В ней тотчас вспыхнула ярость. С ненавистью разглядывая побледневшее лицо Бесс, она задумалась, что бы такого учинить над ней, когда свекровь вернется к себе.

Вдруг она поняла, что видит суровое морщинистое лицо свекрови прямо перед собой. Оршойя схватила ее за плечо. Пальцы сжимали ее все крепче и крепче.

– Матушка, что вы…

Пальцы Оршойи потянулись к Эржебет и начали одну за другой расстегивать пуговицы на ее одежде.

– Что вы делаете?! – закричала Эржебет. Пытаясь избавиться от пальцев свекрови, она отшатнулась назад.

– Эй вы, помогите! – раздраженно бросила Оршойя выстроившимся позади нее стражникам.

Трое из них с озадаченным видом подошли к сцепившимся женщинам.

– Ну-ка, придержите ее…

Двое стражников крепко схватили Эржебет. Расстегнув последние пуговицы, они сняли с нее бархатное платье. На пол упал каркас из китового уса.

– Матушка! – зарыдала Эржебет, оставшись в одном исподнем.

– Это тоже снимаем, – провозгласила Оршойя. Стражники испуганно взглянули на нее.

Сначала свекровь медленно расстегивала пуговицы, но затем с резким звуком сорвала с нее исподнее и дернула за тугой корсет, из-под которого обнажилась пышная грудь Эржебет. Закрыться она не могла из-за стражников, державших ее с обеих сторон.

– Вы куда собрались?! – рявкнула Оршойя в сторону Торко и служанок Эржебет, собравшихся было уходить прочь. – Всем оставаться здесь и смотреть. Это приказ. Графиня, которой вы беспрекословно подчиняетесь, выглядит как взрослая женщина. Однако сейчас я докажу вам, что в действительности она совершенное дитя, незрелая девица, которой еще очень долго до того, чтобы называться взрослой. После этого определитесь, как вам держаться с ней, – говорила Оршойя служанкам, попутно развязывая шнуровку на спине Эржебет. Затем она с яростью сорвала последнее, что на ней оставалось.

От такого унижения перед прислугой Эржебет покраснела с головы до пят и содрогнулась от плача. Теперь на ней оставалось лишь ожерелье.

– На колени, – приказала Оршойя. Трое солдат приклонили Эржебет к полу. Ее бедра приподнялись, а волосы почти соприкоснулись с полом.

– Подайте кнут.

Только солдаты протянули его, как Оршойя изо всех сил замахнулась и опустила кнут на обнаженные бедра Эржебет.

По залу прокатился душераздирающий вопль. Не успел звук стихнуть, как Оршойя нанесла второй удар. Прорезав воздух, кнут глубоко врезался в кожу Эржебет. Зал сотряс очередной крик, перетекший в громкий плач.

Порка была долгой. Оршойя раз за разом безжалостно хлестала Эржебет по спине и бедрам. Наконец на ягодицах Эржебет проступила кровь. Однако Оршойя неумолимо продолжала изо всех сил бить ее по окровавленной коже, да так, что вокруг летели красные капли.

Казалось, она нанесла уже с тысячу ударов. Когда Оршойя отдала кнут обратно своим людям и солдаты ослабили хват, у Эржебет уже не было сил подняться на ноги. Съежившись на каменном полу, как затравленный зверек, она слабо провела рукой по окровавленным бедрам. А затем горько разрыдалась, как маленькая девочка.

– Я великодушна, – услышала Эржебет самодовольный голос Оршойи, не сводившей с нее глаз. Приподняв залитое слезами лицо, она пересеклась взглядом с Бесс. – Поэтому мы не будем продолжать твое наказание. Но не думай, что на этом все кончено. Отныне я запрещаю тебе встречаться с мужчинами наедине. С этого дня я тоже буду жить в замке и следить за тобой, не спуская глаз.

С этими словами Оршойя громко удалилась, поманив за собой стражу. Несколько служанок последовали за ними. Разумеется, в их числе была и Бесс. Теперь прислуга разделилась на два лагеря.

По-прежнему нагая, униженная, испещренная рубцами, Эржебет продолжала сидеть на коленях, содрогаясь от стенаний. Она медленно приподнялась, и ее бережно накрыли мягкой широкой тканью. Посмотрев наверх, она увидела, что это Торко укутал ее новой шторой, которую они только что вместе пытались повесить.

C

Вернувшись в замок, граф Надашди великодушно простил жене неверность. Возможно, отчасти тому поспособствовало чувство вины за страшное наказание, которое учинила Эржебет его мать. На самом деле граф был человеком большой души и имел терпеливый характер. Но, пожалуй, больше всего его разжалобил прелестный облик его жены.

Однако мать Ференца все еще не забыла того, что сделала Эржебет. Держа свое обещание, она переехала в Чахтицкий замок с мебелью и скарбом и поселилась с невесткой под одной крышей. Отныне Эржебет жила под надзором сварливой свекрови.

Конечно, самолично Оршойя не наведывалась в спальню Эржебет. Зато тех служанок, что приехали с ней или встали на ее сторону, она заставляла не только присматривать за Эржебет, но и докладывать об ее жизни в мельчайших подробностях. И наибольшим расположением среди соглядатаев у Оршойи пользовалась Бесс – та самая девушка, которую тогда заприметила Эржебет.

Отныне собственная жизнь казалась Эржебет адом. В поведении слуг также произошли перемены – казалось, они начали обращаться с ней как с ребенком. Не желая мириться с этой ситуацией, Эржебет попросила мужа что-нибудь сделать, однако лишь на это мягкий по натуре Ференц ответил ей отказом. В такой обстановке и прошли для Эржебет все последующие двадцать лет. Единственной, с кем она так и не обмолвилась за эти годы ни единым словом, была Бесс.

Первый ребенок Эржебет появился на свет, когда ей уже было слегка за тридцать[3], – виной всему были частые отлучки мужа. Благородная задача воспитания потомства значительно развязывала Эржебет руки и давала ей некоторую власть. На роль кормилицы, чуть ли не самой важной фигуры в их схватке с Оршойей, нужно было выбрать кого-то, кто не был под влиянием свекрови. Ею стала женщина по имени Илона Йо, которую представил Эржебет один из родственников.

Почувствовав, что с появлением детей ее положение в замке будет мало-помалу вновь укрепляться, Эржебет произвела на свет второго, а затем и третьего ребенка. Чутье ее не подвело – став матерью троих детей, она вновь сравнялась в силах со свекровью.

Однако, достигнув середины третьего десятка, Эржебет неожиданно для себя столкнулась с врагом еще более сильным, чем Оршойя. Начала увядать ее красота.

Бледная, буквально просвечивающая кожа Эржебет начала покрываться пятнышками, напоминавшими грязные капли. На кистях рук и у глаз появились мелкие морщинки наподобие водной ряби от дуновения ветра. Грудь и бока стали гораздо более дряблыми, чем она боялась в юности. Вся ее кожа, словно повинуясь закону земного притяжения, медленно начала обвисать. Она с ужасом обнаружила, что поникли уголки ее больших глаз, красоту которых она раньше даже не осознавала – столь естественной она ей казалась. Взгляд потихоньку угасал.

Но наибольший страх у нее вызывали мешки под глазами. Теперь здесь образовались странные бугорки, напоминавшие опухоль. Эржебет не понимала, отчего ее лицо так изменилось. Щеки у нее тоже стали шероховатыми, и порой ей казалось, будто она становится все более похожей на простолюдинок, живущих за стенами замка. Для Эржебет это было страшнее конца света. Она даже не сомневалась, что знатное происхождение убережет ее от подобной участи.

Увядание кожи было особенно заметно наутро, после бессонной ночи. В те вечера, когда, лежа в кровати, Эржебет не могла отделаться от волнения, что не заснет, так и выходило. Случившиеся с ней перемены были отчасти связаны с тремя беременностями, но на них ее вынудила пойти вражда с Оршойей. Из-за злобы на свекровь ей было все труднее и труднее засыпать. Именно сейчас до Эржебет действительно дошел смысл слов, которые ей некогда сказал граф Ланжела. До сего момента Эржебет, родившаяся в аристократическом семействе, даже и не задумывалась, что постареет.

Однажды утром приключилось нечто, потрясшее Эржебет до глубины души. За годы своего плена она уже и забыла, каково это – смеяться. Однако этот случай впервые за долгое время порадовал ее сердце.

Все началось с того, что свекрови пришлось ненадолго вернуться к себе домой по неотложному делу. Оршойя об этом никогда не упоминала, но, судя по всему, со здоровьем у нее было не все в порядке. Эржебет подозревала, что виной тому стало сильное перенапряжение от надсмотра за ней. Именно об этом она и размышляла, когда взглянула в зеркало, собираясь прихорошиться. Сама того не замечая, она улыбнулась. Внезапно в глазах у нее потемнело, и в следующий миг Эржебет оказалась на полу.

Казалось, она на мгновение потеряла сознание. Некоторое время сидела на полу, пытаясь прийти в себя. Увиденное в зеркале четко отпечаталось у нее в голове. Эржебет даже не подозревала, что ее наружность изменилась настолько сильно, потому что все эти десять лет она ни разу не улыбалась перед зеркалом. Несколько секунд назад она пережила кошмар, в котором ее улыбающееся лицо обезобразили морщины в уголках глаз, сбоку от губ и кое-где на щеках. Из зеркала на нее глядела женщина, стоящая на пороге старости.

Тогда Эржебет было тридцать восемь лет. В запасе еще оставалось немного времени до сорока. Но как же возможно, чтобы у нее появились настолько глубокие морщины?..

Не вставая с пола, Эржебет взглянула на кисть руки. Полупрозрачная кожа потускнела, приобрела желтоватый оттенок и, словно тонкая бумага, покрылась маленькими складочками. Еще хуже было то, что между ними можно было разглядеть множество темно-коричневых пятнышек, словно от уколов иголкой.

«Это все из-за рождения детей», – подумала Эржебет. В этот момент она всей душой прогневалась на Господа за эту ошибку. Как может Бог так отплатить женщине, достойной всеобщего восхищения? Она заслуживает становиться только красивее и красивее и ни за что не стерпит такой конец!

Так Эржебет возненавидела собственных детей, а затем и все вокруг. Возненавидела свекровь, которая молча потребовала от нее произвести потомство, и напрямую причастного к этому мужа.

Отныне Эржебет стала разговаривать со служанками столь же властным тоном, как Оршойя. В пору, когда ей было двадцать с небольшим, она часто думала, что не сможет обращаться так с верными ей людьми. Сейчас же совершенно не понимала, отчего ей так казалось.

Все, что делали служанки моложе ее, вызывало у нее злобу. В отличие от нее, никакими важными делами они не занимались, и лица у них были гладкими, а грудь под бедным одеянием – упругой. Но даже при этом они не ценили свое положение и при каждой удобной возможности отлынивали от работы.

Как и ожидала Эржебет, на завтрак свекровь не явилась. Похоже, она спешно выдвинулась в путь, так и не поев. Кормилица сообщила, что некоторое время Оршойя будет отсутствовать. Эржебет попыталась забыть о своих морщинах, но отражение в зеркале намертво врезалось в память и ни на миг не оставляло ее. Во время завтрака она видела перед глазами собственное уродливое лицо, расплывшееся в улыбке.

И тут ей пришла на ум необычайно хорошая идея: устроить телесное наказание ненавистной Бесс.

Сообщив о своих намерениях одной из служанок, Эржебет отправила ее в поселение возле замка на поиски Доротьи Сентеш и Дарвулии. С тех событий минуло уже более двадцати лет, но, по слухам, обе до сих пор жили на территории Трансильвании. Последующие два дня Эржебет сидела с детьми, ожидая возвращения служанки.

Вечером третьего дня девушка возвратилась в замок с ведьмами. И Доротья, и Дарвулия совсем состарились – последнюю было правильнее назвать дряхлой старухой. В комнате Эржебет все трое крепко обнялись. Дарвулия совсем растрогалась и заплакала, вслед за ней заплакала и Эржебет. Графиня отвела им прежние комнаты и внешне старалась ничем не выдать их присутствия. Однако, разумеется, у нее были свои расчеты. То, что она старательно кого-то прячет, никак не могло уйти от внимания шпионки свекрови – остроухой Бесс.

В тот вечер Эржебет заранее попросила своих верных Торко и Яноша спрятаться в тени подземелья. Затем втроем, с Доротьей и Дарвулией, с горящими факелами в руках они спустились в подземелье. Про хрустальный шар и медный котелок тоже не забыли. Здесь они решили разыграть сцену, будто в отсутствие Оршойи графиня вновь привела ведьм в замок и вместе с ними предается колдовским играм. Бесс не удержалась бы и обязательно пришла взглянуть на творящееся, чтобы доложить Оршойе. Для нее это была редкая возможность заручиться еще большей благосклонностью.

Эржебет нарочно поставила стол в самой глубине подземелья. Расставив на нем несколько светильников, она сделала вид, будто проводит на нем сомнительные ритуалы. Вдобавок возле входа они поставили несколько больших ящиков, за которыми Бесс было бы удобно спрятаться. Торко и Янош укрылись во мраке по бокам от каменной лестницы.

Ловушка была готова. Эржебет факелом развела на полу огонь, поставила на него котелок и, притворяясь, что проводит тайный обряд, начала ждать жертву. И впрямь, спустя примерно час Торко подал сигнал, напоминавший крик совы. В ту же секунду позади ящиков послышался резкий звук.

– Лови ее, Торко! – крикнула Эржебет. Схватив факел, она подбежала к ним и увидела Бесс, которая вырывалась из рук Торко и Яноша. Совсем как Эржебет в тот день, когда в замок с маршем вошла Оршойя.

– Вы только посмотрите, какая крупная крыса к нам попалась! – ехидно сказала Эржебет, приподнимая факел. Вот и пришел тот день, когда она наконец скажет пару слов Бесс.

– Молю, графиня, пощадите! Я здесь по поручению…

Эржебет звонко рассмеялась.

– Упражняешься сочинять небылицы? Надо же, что ты умеешь придумать за секунду… И какие же дела у тебя в подземелье?

– Я пришла забрать одежду для госпожи Оршойи и…

– Посреди ночи?

– Да, она наказала мне поторопиться…

– Звучит правдоподобно. Не будь ты такой находчивой, шпионки из тебя не вышло бы.

– Прошу вас, поверьте мне, госпожа!

В голове Эржебет обрывочно всплывали воспоминания, как Бесс разглядывала ее, раздетую догола во время порки.

– Торко, Янош, снимите с нее всё. Лживой крысе человеческая одежда ни к чему.

– Прошу вас, госпожа, не надо… Нас ждут неприятности, – попытался образумить ее Янош. – Госпожа Оршойя рано или поздно возвратится в замок.

– Она говорила, что вернется совсем скоро! – пронзительно закричала Бесс.

Этот крик вывел Эржебет из себя.

– Вы что, не расслышали? Живо раздеть ее! – сдавленно проговорила она. В ней начинала бурлить свирепая жажда мести.

После того как Бесс осталась в чем мать родила, они связали ей запястья веревкой и подвесили к потолку. Глядя на тело служанки, свисающее в полумраке, Эржебет начала терять самообладание от гнева.

Наверное, Бесс была ее ровесницей. Однако она не рожала, поэтому живот у нее нигде не провисал, грудь и бедра были упругими и, в отличие от Эржебет, желтоватых участков на ее коже не было.

Эржебет уверяла себя, что все дело в темноте и легкой склонности Бесс к полноте. Может, отчасти это было и так, однако графиню по-настоящему потрясло, что тело служанки может быть привлекательнее ее собственного, и это немыслимое открытие привело ее в бешенство. Знатная дама должна выглядеть красивее прислуги, таков порядок вещей. А потому тело этой девки следовало привести в убогий вид, подобающий ее происхождению.

Эржебет подобрала с пола заранее припасенный кнут. С первым, решительным ударом Бесс оглушительно завопила. Ее крик распалил Эржебет, и она принялась нещадно хлестать Бесс куда попало. На вопли служанки она не обращала никакого внимания.

Однако из-за того, что Бесс висела слишком высоко, удары приходились ей в основном на бедра. Эржебет хотелось задеть ее грудь.

– Ну-ка опусти ее пониже, Торко! – крикнула она через плечо. Но вдруг ощутила сильный толчок в щеку, да такой, что завалилась назад и резко приземлилась на грязный пол. Переведя глаза вверх, она поняла, что это Бесс пнула ее высвободившейся ногой.

Мгновение она не понимала, что случилось. Эржебет даже и помыслить не могла, что служанка осмелится ударить ее. Из-за боли она некоторое время не могла пошевелиться.

– Простите меня, госпожа, я не знаю, что на меня нашло!.. – закричала Бесс сквозь слезы.

Щека горела. Думая, что завтра на ней появится синяк, Эржебет вконец утратила власть над собой.

– Меч сюда, быстро! Торко, меч!

– Нет, госпожа! Нам не сойдет это с рук! – воскликнул дворецкий.

На этот раз Торко тоже остановился.

– Меча нигде нет.

– А вон там что? – указала Доротья.

В углу подвала притаился пыльный меч. Эржебет кинулась к нему со скоростью молнии и, вытащив его из ножен, сделала выпад в темноту.

– Не приближайтесь!

Одновременно с выкриком рука Эржебет с мечом слегка дрогнула. Из-за его веса она не могла прочно стоять на ногах.

– Только попробуйте встать у меня на дороге – я и вас зарублю!

Ее свирепый вид заставил Торко и Яноша попятиться назад. Оба решили не вмешиваться.

Сжимая меч, Эржебет рванулась вперед. Она потеряла рассудок и уже плохо понимала, что делает.

Истошный, пронзительный, как трель флейты, крик Бесс превратился в предсмертный вопль, а затем в бессвязный поток звуков. Налетев на нее всем телом, Эржебет глубоко всадила ей меч в солнечное сплетение. Тело служанки крупно задрожало.

Эржебет вытащила лезвие, и кровь хлынула потоком, брызгая ей на лицо и руки. Но, словно не замечая этого, она продолжала снова и снова беспорядочно протыкать тело Бесс. Всякий раз, как она вытаскивала меч, кровь обильно выливалась из отверстий, попадая и на нее саму.

Дальше она принялась размахивать мечом из стороны в сторону и кромсать живот и бедра служанки. Кровь из изрезанной плоти струилась по телу Бесс, корчившейся в муках. Она мучительно стонала, то что-то выкрикивая, то глухо бормоча страшные проклятья.

Тяжело дыша, Эржебет еще долго била мечом по трясущемуся куску мяса.

Бесс уже больше не кричала. Ее некогда белое тело превратилось в темно-красную массу, которую было невозможно отличить от звериной туши. На полу под ее ногами расползалась большая лужа крови.

Четверо подельников Эржебет стояли как громом пораженные, неотрывно наблюдая за обезумевшей графиней. Вдруг она начала вопить, временами срываясь на плач. От изнеможения ее руки с трудом держали тяжелый меч, и она вот-вот поранилась бы, если б Янош не подхватил ее со спины.

Эржебет всю трясло. Ее руки совсем обессилели и вряд ли уже смогли бы держать меч. Она лишь с лязгом волочила его по каменному полу. Торко взял ее за окровавленные запястья и попытался забрать у нее меч. Но хотя руки Эржебет продолжали бешено дрожать, она по-прежнему крепко сжимала рукоять ледяными пальцами. С помощью ведьм они вчетвером наконец разомкнули ее пальцы.

Эржебет отрешенно смотрела в никуда с приоткрытым ртом. Ее волосы растрепались, желваки на скулах подрагивали. Все ее лицо, запачканное кровью, сводило судорогой.

D

Следующим утром, проснувшись в своей кровати, Эржебет ощущала спокойствие с какой-то примесью горечи. Понемногу она вспомнила события прошлой ночи. Вскочила на ноги – но не от осознания, какое страшное злодеяние она совершила, и не от глубокого чувства вины. Нет, она волновалась, не распухла ли у нее щека от удара, нанесенного ей служанкой.

Эржебет встала перед зеркалом. Поразительно… Щека совсем не опухла. Наоборот, кожа выглядела здоровее, светлее и нежнее обычного.

От странного наплыва чувств Эржебет замерла на месте. «А я красивая сегодня», – подумала она. Ей показалось, будто она помолодела. Но в чем дело? Наверняка все благодаря тому, что ненавистной Бесс больше не было. Ничего другого на ум не приходило.

Эржебет сняла с себя ночное белье. Конечно, ее грудь была уже не такой крепкой и пышной, как у Бесс. Живот после трех родов тоже потерял прежнюю форму. Утешало, что хотя бы Бесс больше не было.

Взглянув на левую кисть, Эржебет ахнула. Как такое возможно?! В лучах утреннего солнца кожа на руках сияла белизной! На вид она вновь стала чуть более упругой, а коричневых пятнышек было гораздо меньше.

И тут Эржебет наконец поняла, в чем же дело.

Кровь. Кожа помолодела лишь в тех местах, на которые попала кровь Бесс. И доказательством было то, что плечи и грудь никак не изменились. Лишь лицо и левая кисть стали гораздо бархатистее, чем обычно.

Эржебет впала в ступор. Кровь. Кровь. Раз за разом она повторяла про себя это слово.

Вот где крылось ее спасение!

Торко и Янош тайком избавились от трупа Бесс. Однако, судя по всему, слухи дошли и до Ференца, ведь через два дня он сорвался с нового места дозора и примчался домой.

Еще через день, невзирая на плохое самочувствие, в замок вернулась Оршойя. Эржебет успела отправить Доротью и Дарвулию обратно за пределы замка, однако, само собой, ее положение было очень опасным. Оршойя пришла в бешенство и заявила, что такой женщине нельзя доверять воспитание наследника знатного рода.

Казалось, Эржебет было не избежать наказания, однако Ференц вмешался и сделал все возможное для умиротворения матери. Он пообещал, что отныне будет проводить в замке как можно больше времени и следить за женой, а детям нехорошо расти без матери, и разлука с ней не пойдет на пользу их роду. Он взывал к рассудку Оршойи, повторяя, что после смерти Бесс Эржебет вздохнула с облегчением, а значит, теперь будет вести себя смирно.

Тогда Ференцу уже почти исполнилось пятьдесят. Он порядком устал от походной жизни и рассудил, что пришло время осесть в замке. Ему хотелось, чтобы распря между двумя женщинами как-нибудь да уладилась и в семье установились мир и согласие.

Что же до Оршойи, то упадок сил из-за болезни было нечем остановить, и наконец она сдалась. Эржебет была помилована. Решающую роль сыграло сословное различие между ней и Бесс. Так что в некотором роде происшествие закончилось так, как если б Эржебет убила любимую собаку свекрови. Однако последующие события показали, что подобный исход никоим образом не пошел графине на пользу.

Прошли два ничем не примечательных года. Можно сказать, это был период затишья. Ференц безвылазно сидел в замке, Оршойя почти не вставала с постели в выделенной ей комнате, дети быстро росли. Эржебет с готовностью посвящала себя воспитанию потомков, но иногда могла по нескольку часов вести себя так отстраненно, что казалось, она и вовсе забыла об их существовании. Но на то у нее была веская причина.

Эржебет наконец исполнилось сорок. Она уже почти утратила прелесть, заставлявшую мужчин из соседних земель собираться в Чахтицком замке. Без белил было видно, что кожа на ее лице огрубела, а между светлыми участками появились желтоватые и коричневатые пятна. В уголках глаз и над губами пролегли морщины – где-то глубокие, где-то сеточка мелких. Улыбаться она уже даже не пыталась. Кожа под подбородком стала дряблой и, к ее ужасу, начала обвисать, как у свекрови. Сморщенные груди, казалось, приклеились к ребрам и напоминали бурдюки без воды. Ягодицы тоже обвисли и понемногу покрывались неровностями, как дыни.

В моменты ступора Эржебет размышляла об изменениях в своем теле. Она изо всех сил пыталась о них забыть, но ей это никак не удавалось, и тогда она принималась твердить самой себе, что она не Эржебет Батори. Но в таком случае нужно было забыть и про жизнь в роскоши, и про многочисленные привилегии. Тогда ей не оставалось ничего другого, кроме как вернуться в реальность, где она была женщиной средних лет с обычной для ее возраста внешностью.

Идеального выхода из ситуации не было, и это раздражало ее. Стороннему наблюдателю она могла показаться старше, чем ее ровесницы, и, разумеется, виной тому были беременности в прошлом. Перед глазами Эржебет часто оживало воспоминание о том, как кожа в окропленных кровью местах на утро следующего дня сияла белизной. В такие минуты она не могла спокойно сидеть на месте. Пока она ничего не предпринимала, ее тело неуклонно продолжало стареть. Надо было спасать себя. Ей все еще было сорок, и она могла повернуть время вспять. Нужно было снова умыться кровью, и тогда ее кожа вновь наполнится жизнью.

Она задумалась. Вряд ли красоту ей могла вернуть кровь мужчины. Нет, ее омолодила бы только кровь другой женщины. И не всякой – лучше всего подошла бы кровь юной девушки.

А если б она сейчас полностью окунулась в девичью кровь, то ее кожа приобрела бы благоухающий вид. Пока что она напоминала лепестки цветка, начавшего засыхать в отсутствие воды. Эржебет никак не давала покоя мысль, что сегодня она еще может что-то сделать, но завтра будет уже поздно. Со стороны могло показаться, будто она пребывает в спокойном расположении духа, но внутри у нее разыгралась настоящая буря.

Медлить было нельзя. Времени почти не осталось.

Пока эти мысли целыми днями мучили Эржебет, Ференц, уставший от ожесточенной борьбы двух женщин, слег и вскоре испустил дух. Он действительно был хорошим мужем. Опечаленная Эржебет проплакала два дня кряду. Однако от слез ее лицо опухало, поэтому на третий день она уже не плакала.

Вечером на третий день после смерти мужа, не дожидаясь окончания траура, Эржебет созвала служанок и велела им перенести в свою комнату китайский фарфор, который Ференц хранил у себя.

– Аккуратнее переносите! Это всё памятные подарки от мужа! – сурово приказывала Эржебет. – Если появится хоть царапина, всыплю вам тысячу ударов!

Трясущиеся от страха девушки стали по очереди переносить крупные кувшины, чайные сервизы и курильницы.

– Сюда несите. Сервиз поставите на камин, – прикрикнула Эржебет. Ни малейший огрех не остался бы без ее внимания.

Однако когда запугиваешь слуг сверх меры, то они, напротив, делают что-то не так. У одной из девушек, ставившей курильницы на каминный портал из мрамора, соскользнула рука. Раздался звон. Эржебет, нервы у которой были натянуты как струна, не могла не прибежать на этот звук. Резко дернув головой, она сорвалась с места к камину.

– Прошу вас, извините меня, госпожа! – От страха девушка упала на колени и заплакала.

Эржебет схватила курильницу. Она думала, что ничего страшного с вещицей не случилось, однако, против ожидания, на ней образовалась трещина.

– Ты что натворила, дура?! – страшно завопила Эржебет.

Прикрыв уши руками, девушка прижалась лбом к полу.

– Умоляю вас, сжальтесь!

– Торко, неси кнут! И оголи ей спину.

– Раздеть ее?

– Нет, мне нужна только спина.

Эржебет больше не хотелось видеть девичью наготу. Ей казалось, что от ее созерцания она вполне могла бы даже убить служанку.

Откинув волосы с голой спины девушки, Эржебет медленно взмахнула кнутом. Не останавливаясь ни на секунду, она принялась бить служанку со злобными выкриками. Как только та от слишком сильной боли попыталась приподняться и сбежать, Торко прижал ее обратно к полу.

– Что уставились? Пошли вон отсюда! – заорала Эржебет, повернувшись к застывшим на месте служанкам. Сбившись в кучу и пытаясь опередить друг друга, они гурьбой бросились за дверь.

Когда в комнате остались только Торко и три служанки, Эржебет снова принялась махать кнутом. Ужасающие звуки чередовались с криками девушки. Только когда на спине проступила кровь, удары стали слабее.

Эржебет поймала себя на мысли, что, размахивая кнутом, хотела добраться до крови, подобно горняку перед золотым рудником. Прекратив удары, она отшвырнула кнут и окунула ладони с обеих сторон в теплую кровь, растекавшуюся по горящей спине девушки.

– Все, пошла с глаз долой.

Скрючившись, чуть ли не на корточках, девушка выбралась из комнаты.

– Ты тоже иди, Торко.

Выставив обоих за дверь, Эржебет поспешила к зеркалу и нанесла кровь на щеки, подбородок, лоб, нос, губы и шею. Теперь в зеркале отражалось окровавленное лицо, и ей захотелось слегка улыбнуться. До сих пор она сдерживалась, но вечером, с кровью на лице – почему бы и нет?

Издав сначала короткий смешок, она уже не могла остановиться. Эржебет от всей души хохотала, да так, что на глазах проступили слезы. Вдоволь насмеявшись, она попробовала кровь с пальцев на вкус. Хотя та была солоноватой, ей она показалась вкуснее вина. Глаза Эржебет округлились. Надо же, она даже и не подозревала!

E

На следующее утро кожа и впрямь выглядела красивее обычного. Свежая кровь действительно помогала. Однако продолжаться вечно это не могло. Вряд ли от крови будет какой-то толк, когда окончательно придет старость. Нужно было как можно скорее улучшить этот метод, потому что в следующем году будет уже поздно. Эржебет вновь отправила свою верную служанку за Доротьей и Дарвулией, и та тайно провела их в замок.

К этому времени Оршойя уже не вставала с постели, и ей было все труднее отдавать приказы страже и прислуге. Почти ничто не мешало Эржебет действовать, как ей заблагорассудится.

Она спросила Доротью и Дарвулию, нет ли у них какого-нибудь действенного яда, и те раздобыли мышьяк. Подергав за ниточки и подговорив Торко, Яноша и служанок, Эржебет стала понемногу подмешивать свекрови отраву в еду и лечебные отвары. Полгода спустя Оршойя не могла даже приподниматься на кровати. Что-то ей подсказывало, что это дело рук ее невестки. Понимая, что так она прикончит ее, свекровь задумалась о том, чтобы покинуть замок.

– Марлене! – позвала она с постели свою верную служанку. Однако ей уже еле удавалось выдавить из себя голос. – Марлене!

Но служанка все не появлялась.

– Марлене не придет, матушка, – послышался громкий голос. В спальню вошла Эржебет.

– Эржебет… – прошептала Оршойя. Говорить она могла лишь приглушенно.

– Как ваше самочувствие? Вам нехорошо? – сочувственно спросила Эржебет. – Подождите, сейчас вам полегчает… – Она медленно расстегнула пуговицы ночной сорочки Оршойи. – Нельзя надевать такую тесную одежду.

С наслаждением Эржебет медленно раздела старуху, уже почти не способную сопротивляться. Ей хотелось внимательнейшим образом рассмотреть одряхлевшую плоть ненавистной ей женщины, из-за которой она потеряла лучшие годы своей жизни.

Все тело Оршойи, возраст которой приближался к восьмидесяти[4], потемнело и усохло. Ее кожа приобрела не столько коричневый, сколько синюшный оттенок. Ребра были четко очерчены, груди превратились в два скомканных мешочка. Живот так ввалился, что казалось, приклеился к позвоночнику. Бедра и голени, на которых почти не осталось мышц и жира, напоминали голые кости, а на ногах выпирали коленные чашечки, покрытые морщинистой кожей. Пристально рассмотрев Оршойю, Эржебет перевернула ее тело на живот. Ягодицы у нее тоже совсем усохли, так что не скрывали задний проход.

Думая, насколько чудовищна старость, Эржебет задрожала. Однако, даже разглядывая немощную свекровь, она понимала, что накопившаяся за двадцать лет ненависть никуда не ушла. Было ясно, что если старуха продолжит жить, то помешает ей осуществить свои замыслы. В любом случае Оршойя должна была отправиться на тот свет прямо сейчас.

Эржебет захватила с собой кнут. Она думала устроить свекрови такую же порку, как когда-то та устроила ей. Однако при виде тела, напоминавшего высохшее дерево, ей как-то расхотелось это делать.

– Вы хорошо постарались, матушка. Из-за вас я тоже уже состарилась. Но ваша история подошла к концу. Оставьте меня в покое и спите спокойно.

С этими словами Эржебет, надавив Оршойе на затылок, вжала ее лицо в подушку.

Дряхлое тело старухи едва заметно сопротивлялось, но лишь недолго. Однако Эржебет не теряла бдительности и даже после того, как Оршойя затихла, еще не скоро опустила ее. Вряд ли свекровь выжила бы, но было даже страшно представить, что случилось бы при таком исходе.

«Ты просчиталась. Надо было покинуть замок сразу же после кончины сына. Но ты возомнила, что замок принадлежит тебе, и сама же укоротила себе жизнь. Собственная алчность погубила тебя», – размышляла Эржебет, пока убивала Оршойю.

Она заказала свекрови роскошный гроб, но для погребения намеренно облачила ее в лохмотья. Ради приличия выдавила из себя слезу перед соседями, однако про себя жалела, что приходится тратить свое драгоценное время на похороны. Скорее бы умыться кровью!

Все, о чем Эржебет могла думать во время траура, – это у кого бы взять кровь и как нанести ее на кожу. Все же кровь была редкостью, и, к какому бы сословию ни относился ее обладатель, раздобыть ее было не так-то легко. Даже если это удалось бы сделать, использовать ее следовало до последней капли. Она не должна была пролиться, как тогда на пол в подвале. Хорошо бы собрать ее в большой сосуд, а затем оросить ею тело…

Хотя нет. Лучше всего налить кровь в ванну. В тот раз она попала Эржебет лишь на лицо и руки, но и этого хватило для удивительного преображения. Какое же чудо произойдет, если окунуться в нее целиком!

Эржебет томилась в предвкушении. Ей хотелось сделать это прямо сейчас.

* * *

Вечером того же дня ее волосы расчесывала служанка Роза. Эржебет вновь ощутила острое желание опуститься в ванну, наполненную кровью юной девушки.

Голова начала зудеть от сильной боли, и у Эржебет невольно вырвался низкий стон. Вспыхнув от ярости, она резко развернулась и увидела испуганное лицо служанки. Между зубьями гребня, который она сжимала в руках, застрял клок волос.

К этому моменту волосы тоже не давали ей покоя. Расческа застревала в них, они сильно выпадали, уже были не такими густыми и блестящими. Кое-где даже начали появляться седые прядки. Не хотелось терять ни единого волоска.

Эржебет не сомневалась, что служанка знала о ее переживаниях и намеренно расчесывала ее так, чтобы позлорадствовать.

Развернувшись, Эржебет отвесила девушке звонкую пощечину. Та сжалась на полу и заплакала, а графиня бросилась за кнутом и жестоко избила несчастную. Затем она кликнула Торко, и они вместе потащили рыдающую девушку в подвал. Раздев Розу, подвесили ее к потолку точно так же, как Бесс.

– Думаешь, я не знаю, что все вы говорите у меня за спиной? – грозно сказала Эржебет в лицо служанке.

– Смилуйтесь, графиня! Рукам больно!

– Не указывай мне, что делать!

– Чем я вам не угодила? Я всегда верно служила вам…

– Это все притворство. Втайне ты вела себя под стать этой мерзкой Оршойе и шепталась у меня за спиной.

– Это совсем не так, госпожа!

– Не надо мне лгать, тварь! Я слышала, как вы злословите, что я густо покрываю лицо белилами, чтобы скрыть морщины, как я только и делаю, что издеваюсь над девушками из зависти… И ты думаешь, я не знаю?

С этими словами Эржебет нанесла хлесткий удар. Служанка закричала.

– Говорите, я завидую молодым девушкам? Не смеши меня! Кто будет завидовать таким телам, как у вас? Это же надо быть такими узколобыми!

Еще удар. Служанка взвыла и разразилась слезами.

– За что, госпожа?! Я, напротив, желаю, чтобы вы всегда были молоды и красивы!

– Ты нагло врешь!

Удар.

– Я говорю правду! Прошу вас, поверьте!

– Тогда почему же ты выдирала мне волосы?

– Молю вас, простите! Я виновата, больше такого не повторится!

– Врешь! Все вы знаете, каково мне. Как я слежу за тем, чтобы у меня не выпало ни одного лишнего волоса…

Она продолжила беспорядочно избивать девушку. От досады и изнеможения у самой Эржебет тоже проступили слезы на глазах.

– Торко, позови Яноша. Вдвоем принесете сюда мою ванну.

– Принести что?.. – Торко не поверил собственным ушам.

– Ванну. Поторапливайся!

– Хорошо, будет сделано.

На то, чтобы перетащить ванну в подвал, у них ушло около часа. В ожидании Эржебет уселась на один из ящиков и разглядывала тело девушки, качавшееся под потолком. Больше она ее не била. Служанка пару раз взывала к ней, плача, что у нее болят руки, но Эржебет не обращала на нее никакого внимания.

– Поставьте под ней, – холодно приказала она, когда ванна была доставлена.

Стоявший в недоумении Торко изменился в лице. Теперь и он начал понимать, что собралась сделать Эржебет.

– Госпожа Батори, как же так можно…

– Вы непричастны к этому. Ставьте.

– Прошу вас, графиня, не знаю, что вы задумали, но…

– Роза, ты ведь желаешь, чтобы я всегда была молода и красива?

– Да…

– И поклялась, что не лжешь?

– Да, я сказала вам чистую правду!

– Тогда ты должна пожертвовать собой. Твоя кровь поможет мне оставаться молодой.

Роза вмиг переменилась в лице.

– Вы чудовище!

– Смотрите-ка, показала свое истинное лицо, – хмыкнула Эржебет.

– Нет, нет, не трогайте меня! Помогите же кто-нибудь! Графиня сошла с ума!

– Вы все и вправду лгуны. – Эржебет направилась к мечу.

– Нет, нет! На помощь! Она безумна! Спасите!

Однако Эржебет это не остановило. Вытащив меч из ножен, она одним ударом хладнокровно пронзила грудь девушки.

Крик вышел негромким. Роза смогла лишь сдавленно прохрипеть и уже скоро затихла, но не умерла. Стоило Эржебет вытащить меч из ее тела, как из раны заструилась кровь.

– Что стоишь, Торко?! Мы теряем драгоценную кровь! – рявкнула Эржебет. Однако оба слуги не пошевелились. Тогда Эржебет сама начала толкать ванну под ноги девушки. Дикое желание немедленно омыть свою дряхлеющую кожу придало ей сил.

Алая кровь Розы капала на белое дно ванны. Тогда Эржебет проткнула ее еще дважды, и кровь хлынула рекой.

– Что же вы задумали, госпожа? – ошеломленно вымолвил Янош.

Эржебет не ответила. Тяжело дыша, она вытащила клинок из тела Розы и продолжила протыкать его. Вдобавок она рубила служанку мечом по бокам в надежде собрать как можно больше крови. Но ей не хватало сил нанести смертельный удар девушке, терпящей невыносимые мучения.

– Прошу, скорее убейте меня… – взмолилась Роза на последнем издыхании.

Не в силах больше выносить это зрелище, Торко забрал меч из рук своей госпожи и, вонзив девушке клинок в сердце, одним ударом прервал ее муки.

Стоны Розы прекратились, и в подвале повисла тишина. Эржебет тоже затихла и прислонилась к ближайшему ящику с отсутствующим видом.

– Всё, идите… – пробормотала она.

Но оба застыли как вкопанные, и тогда Эржебет почти сорвалась на крик:

– Вы что, тоже хотите посмеяться над моим увядающим телом? Пошли вон! И передайте служанкам, чтобы приготовили мне горячую ванну наверху!

Торко и Янош некоторое время стояли в оцепенении, но наконец с мрачным видом ушли вверх по лестнице.

Оставшись в одиночестве, Эржебет сбросила с себя одежду и опустилась в ванну под окровавленным телом служанки, которая еще недавно расчесывала ей волосы.

Ей лишь удалось погрузить бедра на пару сантиметров. Однако из трупа Розы продолжала стекать теплая кровь, и Эржебет поднесла к ней щеки и нос. Несколько капель попало ей в рот, и графиня Батори жадно ее проглотила. Так она впервые насладилась кровавой ванной.

* * *

На следующее утро, когда Эржебет предстала перед прислугой, ее облик и манеры источали уверенность в себе. В привычных ее жестах ощущалось достоинство, и все это действительно сделало ее красивее – по крайней мере, в глазах окружающих.

Современная медицина не может точно сказать, есть ли эффект от подобных процедур. Но даже если это и так, вряд ли хоть одному врачу на свете хватит смелости заявить об этом. Как бы то ни было, вполне возможно, что вера Эржебет в это и ее уверенность в себе делали ее прекраснее. Я, как обыкновенный человек, понимаю ее историю именно в таком ключе.

Отныне главной обязанностью Торко и Яноша было тайком избавляться от трупов девушек, павших от рук Эржебет. Какое бы высокое общественное положение ни занимал человек, если бы останки попались кому-то на глаза, то людская молва бы не утихала. Эти двое выполняли свою работу на отлично: в течение последующих десяти лет никто из жителей близлежащих земель даже не подозревал о чудовищных безумствах, что происходили в замке.

Какое-то время после купания Эржебет чувствовала себя помолодевшей, однако через неделю ей уже вновь казалось, что кожа стала дряблой, морщины – глубже, а цвет лица – хуже. Три-четыре месяца спустя она убеждалась, что если ничего не предпринять, то она будет стареть с неумолимой скоростью, и снова поддавалась безумию. Скорее окунуться в кровь, омыть ею лицо, испить ее!

Стоило этой навязчивой идее прийти ей в голову, как она начинала рвать на себе волосы. О том, чтобы потерпеть, не было и речи, и тогда она начинала ждать, как кто-нибудь из прислужниц допустит хотя бы незначительную ошибку.

Временами Эржебет и сама подталкивала их сделать что-то не так. Истеричным голосом она начинала кричать на девушку, поторапливая ее с порученным делом. Когда дрожащая от страха служанка, например, разбивала что-нибудь ценное, Эржебет вспыхивала от гнева – про себя ухмыляясь – и вместе с Торко тащила девушку в пыточную под землей.

Чтобы собрать кровь, она всегда раздевала девушку догола и подвешивала к потолку. Причины на то у нее были разные. По натуре Эржебет была, как сейчас говорят, садисткой, и созерцание женщин в таком виде наверняка доставляло ей удовольствие. Но, помимо этого, были у нее и чисто практические мотивы.

Во-первых, если б девушка оставалась в одежде, то часть желанной крови впиталась бы в ткань. Во-вторых, врожденное чутье подсказало Эржебет, что лучше всего для ее кожи подойдет кровь девственниц. Опытным путем она поняла, что вид оголенной гладкой кожи и симметричных форм юного тела разжигал в ней сильное желание убивать. Отчего-то смотреть на мужские тела Эржебет не хотелось.

Не стану описывать в подробностях, что затем делала Эржебет. Поначалу после одной ванны эффект сохранялся месяц или два, однако когда возраст Эржебет приблизился к пятидесяти, свежая кровь уже плохо помогала. Она стремительно старела, и ванны стали требоваться чаще. Достаточно было увидеть лучики морщин в уголках глаз или глубокие складки возле губ, чтобы в ней проснулась жажда крови. Всякий раз Эржебет призывала на помощь Торко и Яноша. Она даже не осознавала, насколько важную роль они играют в ее страшных деяниях.

Сначала эти двое тайно относили тела за пределы замка и хоронили в соседнем лесу. Однако трупов стало слишком много, поэтому теперь им пришлось относить их подальше. Когда же им стало казаться, что люди могут обнаружить их, им ничего не оставалось, кроме как зарывать их на заднем дворе замка.

По деревне стали ходить слухи, будто бы каждую ночь под покровом темноты из замка выезжает темная повозка с гробами. Якобы кучер заезжает глубоко в лес с горящим факелом и вытворяет какие-то бесчинства.

Из-за того что теперь останки прятали во дворе, могли насторожиться служанки из соседних поселений, трудившиеся в замке. Девушкам сказали, что их подруг, которых Эржебет на самом деле убила и обескровила, отправили домой из-за оплошностей. Но очень скоро они стали шептаться, будто бы те девушки так и не вернулись в родительский дом. На следующее утро, после того как тела закапывали на заднем дворе, любому в замке было очевидно, что землю в том месте потревожили. Поэтому вскоре Торко и Янош прекратили это делать. У них оставался последний вариант – отвести под трупы комнату в подземелье и укладывать их там один на другой. Из-за этого подвалы замка превратились в колдовской зал, откуда все время исходил такой запах разлагающейся плоти, что волосы вставали дыбом. Почти всем людям в замке было запрещено входить туда. Справедливо сказать, что именно Торко и Янош помогали Эржебет в безумных ритуалах красоты больше всех остальных.

Зимы в Трансильвании холодные. Иногда всю ночь напролет бушует метель, от одного порыва которой начинают шелестеть деревья у стен замка и лес вдалеке. Именно в одну из таких зим кожа Эржебет иссохла, огрубела и безмолвно просила еще больше заботы, чем в теплое время года. Графиня ежедневно обдумывала, как еще улучшить свои приспособления в подземелье. Сейчас это грязноватое темное пространство стало для нее самым важным в замке.

Чтобы можно было находиться здесь без одежды зимней ночью, Эржебет велела соорудить в двух местах печи. Хранилище трупов теперь устроили в прохладной комнатушке на северной стороне, расположенной дальше всего от печей. Установили и механизм подачи горячей воды. Изначально Эржебет окуналась в прохладную кровь, но со временем она задумалась о том, чтобы нагревать ее прямо здесь.

В подземелье разместили изысканные светильники, обновили убранство, вычистили каждый уголок и поставили сделанную на заказ ванну. Эржебет постоянно экспериментировала, пытаясь собрать как можно больше крови. Обнаженную рыдающую жертву заковывали в цепи, присоединенные к четырем углам помещения, и в горизонтальном положении подвешивали за конечности над полом. Под телом размещалась ванна с низкими бортиками и бесчисленными иголочками, протыкавшими кожу. Однако, что бы они ни делали, крови становилось ненамного больше.

К тому времени Эржебет уже почти не могла сопротивляться желанию окунуться в кровь всем телом. Порой одной жертвы уже не хватало. Бывало, на одну ванну требовались две или даже три девушки. И всякий раз соучастниками этого хлопотного жестокого ритуала становились Торко с Яношем.

Я нахожу удивительным, что они долгое время столь покорно помогали обезумевшей графине в ее черных делах. Сейчас уже невозможно сказать, что толкало их на это. Быть может, это был дух феодальной эпохи с ее недостатком свободы или же их нежелание оставлять в одиночестве сошедшую с ума графиню. А может, Эржебет устроила все так, что они не могли выйти из дела, или же сами в конечном счете почувствовали, что их влечет к этой дьявольщине.

Перешагнув рубеж пятидесяти лет, Эржебет утратила немногие остатки здравомыслия, и количество трупов резко увеличилось. Мертвецкая переполнилась до потолка, так что даже начала разрушаться стена соседней с ней кладовки для угля. Садистские наклонности окончательно поглотили сущность графини, заставляя ее продумывать изощренные орудия пыток, единственным предназначением которых было причинять невыносимые мучения юным девушкам и лишать их жизни. Самым известным из них была «птичья клетка». Оно представляло собой тесную железную клетку, внутри которой с трудом могла поместиться одна девушка. На внутренней стороне прутьев располагалось множество заостренных шипов. Запихнув в клетку донага раздетую девушку, устройство подвешивали к потолку и начинали хорошенько раскачивать во все стороны. Жертве не удавалось сохранять устойчивое положение тела, и иголочки со всех сторон впивались в ее кожу. Тем временем Эржебет, стоя под клеткой, наслаждалась кровавым душем.

Теперь эти жуткие игрища уже совершенно точно приносили графине удовольствие. К тому моменту Дарвулия уже умерла, но Доротью она трижды вызывала в замок. К ним присоединялась и кормилица Илона Йо, так что забавляться пыткой с раскачиванием клетки под адский хохот они могли уже без помощи Торко и Яноша. В голове не укладывается, что подобными действами мог развлекаться кто-то еще, кроме Эржебет. Видимо, в каждом из нас кроется такая дьявольская сторона.

Другим известным пыточным устройством, которое использовала Эржебет, была «железная дева». Его предложил графине некий немецкий изобретатель. У Эржебет загорелись глаза, и она тайно заказала его. Думаю, подобные бесчеловечные механизмы вызывают любопытство у многих людей.

Снаружи оно выглядело как металлическая кукла с неким подобием рыжих волос на голове. Когда к ней толкали девушку, то руки куклы крепко обхватывали ее и удерживали на месте. С помощью хитроумного механизма устройство тут же открывалось, а руки «девы» начинали прижимать жертву к себе все плотнее, словно обнимая. Изнутри кукла была усеяна острыми гвоздями, и при соприкосновении с ними на теле девушки моментально появлялось множество проколов. Из них потоками начинала хлестать кровь, стекая из нижней части куклы в поддон, а из него поступая в личную ванную графини. Затем она доводилась до умеренно теплой температуры.

Поначалу Эржебет страшно волновалась, что подогрев крови ради бо́льшего удобства может снижать действенность процедуры. Однако через несколько процедур она поняла, что кровь не только не теряет целительные свойства, но, напротив, помогает еще лучше.

Эти обряды невероятно преобразили ее. Окружающим казалось, что пятидесятилетняя Эржебет выглядит на тридцать с небольшим. Заставляя других жертвовать собой ради нее, она преисполнилась чувства собственной важности, которое действительно меняло ее внешность в лучшую сторону. В минуты, когда Эржебет ощущала себя прекрасной, она была ласкова и даже умела проявлять сочувствие.

День за днем графиня проводила свои омолаживающие процедуры, и наконец в замке попросту не осталось молодых девушек. Даже если и удавалось заманить кого-то на службу из соседнего поселения, Эржебет нещадно убивала новую жертву, поэтому даже с террасы замка было видно, что в деревне не осталось ни одной юной девушки.

Вместе со своими подручными Торко и Янош рыскали по округе в поисках жертв, но их возможности уже были на исходе. Жители окрестных земель тоже неохотно отпускали своих дочерей на службу в замок. Ходили недобрые слухи, будто никто из служанок не возвращался в отчий дом. Люди начали с опаской поглядывать на Чахтицкий замок, величая его логовом вурдалаков.

Однако Эржебет не придавала этому никакого значения. Ее ничуть не смущал гнилостный запах, постоянно исходивший из заваленного останками подземелья. С рассветом она, озабоченная состоянием своей кожи, отправляла Торко и Яноша за новой добычей, а если им не удавалось никого разыскать, начинала рвать и метать.

Графиня окончательно выжила из ума. Конечно же, она тронулась рассудком гораздо раньше, однако в прежние времена ее беспокоили лишь собственная красота и вражда со свекровью. К тому же она была достаточно разумна, чтобы не распускать слухи. Теперь же это ее больше не волновало.

Торко объяснил ей все как есть, но Эржебет уже не желала ничего слышать. Было ясно, что она тащит себя в пропасть. Ни в замке, ни тем более за его пределами некому было ее удержать. Оставалось лишь ждать, когда дело получит огласку и в замок придет кто-нибудь более влиятельный.

Торко и Янош были столь же безумны, раз по собственной глупости даже не замечали тревожных признаков в самом замке. Повинуясь деспотическим приказам Эржебет, они не колеблясь разыскивали девиц даже в деревнях на чужих территориях. Само по себе чудо, что им безнаказанно удавалось проворачивать эти злодеяния целых десять лет. В известном смысле Эржебет Батори была удачливой женщиной.

F

В бедной венгерской деревушке вдалеке от Чахтицкого замка обручились девушка с юношей. Девушку звали Флоранс, а молодого человека – Руди.

Семья Флоранс жила в такой нищете, что они уже подумывали сбежать из деревни под покровом ночи или вместе наложить на себя руки, поэтому когда ее родителям предложили отправить дочь в Чахтицкий замок за весьма приличные деньги, для них это стало настоящим спасением. До них обрывками доходила дурная молва, но ничего сделать против их слова Флоранс не могла.

Зато влюбленные были хорошо наслышаны о том, что в далеком замке якобы проживает принцесса-вампирша. Поговаривали, что ни одна из девушек не вернулась оттуда живой, что в подземелье замка есть темница, куда бросают пленниц, и что принцесса по одной вытаскивает их оттуда, убивает, а затем выпивает их кровь.

Эти слухи и впрямь были недалеки от истины. К этому времени Эржебет уже не тратила время впустую, загружая новых служанок работой, а попросту убивала их одну за другой. В подвалах соорудили темницу, куда можно было на несколько дней заключать девушек.

Узнав, что ее продают в замок, Флоранс горько зарыдала, однако по совету Руди быстро взяла себя в руки. Они сошлись на том, что вдвоем что-нибудь да придумают. Руди казалось подозрительным, что ни одна из девушек так и не вернулась домой из замка. Если страшные слухи правдивы и Флоранс собственными глазами увидит происходящее, то сможет пожаловаться на графиню и выбраться из замка. Но сейчас все это были лишь домыслы, и ни один человек не мог их подтвердить. Без доказательств и сделать ничего было нельзя.

Сначала они думали сбежать, пока Флоранс будут везти в замок, однако план был не слишком удачным. Во-первых, это поставило бы в затруднительное положение отца Флоранс, уже получившего деньги. Во-вторых, чтобы избавить людей от демонов из замка, нужно было попасть туда и собственными глазами увидеть, что там творится. Поэтому в любом случае нужно было продумать побег.

Всего через четыре дня Флоранс должны были забрать, поэтому они с Руди начали придумывать, как же ей сбежать из замка. В темнице наверняка были железные решетки, и, чтобы выбраться наружу, потребовалась бы пила или напильник. Тогда они отправились в соседний городок и купили пилу в лавке кузнеца. Ее лезвие Флоранс вшила в юбку.

По слухам, тюрьма располагалась под землей, а значит, просто выбраться из нее было недостаточно. Даже с первого этажа было бы непросто улизнуть. Наверняка и на окнах были установлены решетки, а ворота крепко запирались снаружи. Раз замок окружала высокая стена, то не оставалось ничего иного, кроме как попасть на второй этаж и спрыгнуть на землю из окна либо с верха стены, не попадаясь на глаза стражникам. На такой случай требовалась длинная веревка – желательно потоньше и покрепче. Найдя подходящую, Флоранс и Руди думали обмотать ее вокруг тела девушки под одеждой, но, рассудив, что по прибытии в замок ее наверняка обыщут, решили и ее зашить внутрь юбки. Чтобы извлечь веревку целиком, нужно было хорошенько потянуть за ее кончик, спрятанный у пояса юбки за спиной.

В лесу они нашли дерево высотой примерно в два этажа, и, забравшись наверх, Флоранс несколько раз попробовала спускаться вниз по веревке. Обнаружилось, что если долго лезть, то можно поранить руки, поэтому они раздобыли перчатки и зашили их в лиф.

Конечно же, бежать надо было ночью и чем-то освещать себе путь. Однако тут они уже ничего не могли придумать. Вместо этого решили, что каждый вечер после захода солнца Руди будет прятаться в лесу вблизи замка. Если у Флоранс получится успешно выбраться за стены, то она со всех ног побежит в лес. Стояла весна, весь снег уже растаял, поэтому находиться в лесу всю ночь было не холодно.

И вот за Флоранс приехала повозка из замка. Подготовив все необходимое, девушка села в нее. В тот раз к ним приходил бородатый мужчина с нездоровым цветом лица, однако сейчас за ней приехал другой человек. Для пущей верности с ним был даже один солдат – чтобы Флоранс не сбежала по дороге. Провожали ее родители и толпа соседей. Руди среди них не было – немного загодя он отправился в сторону замка, захватив с собой съестное и воду.

Как только они тронулись, девушка забеспокоилась, что они про что-то могли забыть. Хотя в повозку были запряжены две лошади, они отбыли рано утром и ехали до глубокой ночи. Солнце уже село, на небо вышла луна. Наконец впереди показались огни. В иной ситуации Флоранс облегченно выдохнула бы, но от вида огромного замка вампирши, похожего на темное чудовище, ее охватили волнение и страх. Даже усталость от долгой дороги куда-то испарилась.

Повозка остановилась у каменной ограды с огромными деревянными воротами, и, хотя кучер не подал никакого знака, створки со скрипом открылись. Показались двое стражников с факелами. К удивлению Флоранс, кучер и солдат с улыбкой их поприветствовали. Всю дорогу они не проронили ни единого слова, и ей начало казаться, что на человеческие эмоции они не способны.

Повозка заехала в просторный внутренний двор, и ворота позади затворились. Стоял застарелый запах плесени и влажных камней, с вкраплениями растительных ароматов. В лунном свечении можно было разглядеть цветущие клумбы. Этого Флоранс тоже не ожидала. Цветы в замке вампирши?..

Через залитый бледным светом двор повозка двинулась вдоль крепостной стены, настолько высокой, что казалось, она доставала до неба. Наконец они приблизились к постройке – в тусклом свете факелов можно было разобрать, что это конюшня. У каменной стены лежали стога сена, а под неказистой деревянной крышей спали привязанные к столбам лошади. Позади их стойла выстроилось несколько повозок.

Они остановились перед конюшней. Сначала на землю спрыгнул солдат, а вслед за ним и кучер. Он позвал Флоранс, и та аккуратно ступила наружу. По ощущениям в темноте, на примятой земле кое-где росла трава. Доносилось негромкое дыхание лошадей, в воздухе стоял особенный запах конюшни.

Кучер повел Флоранс за руку мимо лошадиных крупов и вместе с ней поднялся по каменной лестнице. Похоже, тут располагался один из черных входов. От камней исходила приятная прохлада, кое-где на стенах горели светильники. Здесь уже пахло сажей и маслом.

Они пошли по длинному коридору. Несколько раз делали повороты, поднимались и спускались по коротким лестницам. Наконец дошли до лестницы, уходившей далеко вглубь. «Должно быть, она-то и ведет в подземелье», – подумала Флоранс. Чтобы побег удался, она усиленно пыталась запомнить дорогу, которой ее сюда привели, но пока они шли, уверенности у нее поубавилось.

В замке правила глухая ночь, и когда они начали спускаться под землю, по ушам ударили звуки шагов. Рядом с ней плясала огромная вытянутая тень, казавшаяся в свете факелов страшным чудовищем.

Все вокруг Флоранс было ей в диковинку. Тут было совсем не так, как в ее родных краях, где благоухали цветы и зелень. Здешний мир был целиком построен из камня. Внезапно ее накрыло ощущение безысходности, предчувствие, будто она не вернется домой, и к горлу подступили слезы. Ей ведь было еще только девятнадцать.

Чем глубже они спускались, тем сильнее в воздухе ощущалось странное, доселе не знакомое ей зловоние. Плесень, камни, масло для факелов… Все эти запахи перемешивались между собой, но поверх них различалось что-то вроде вони от тухлой еды и… крови! Точно, крови! Витавшие здесь запахи напоминали те, что стояли в помойных ямах и отхожих местах, но все их перекрывал еще более мерзкий, неописуемый смрад – пахло кровью!

Вспомнилось слово, которому ее научил священник, – чистилище. Кажется, это было место, где люди находились некоторое время после смерти, прежде чем отправиться в ад или рай. «Не туда ли я попала?» – подумала Флоранс. Сейчас те двери откроются, и за ними окажется ад. Именно такой отвратительный, непередаваемый звериный запах и должен стоять в аду. Флоранс было страшно от мысли, что она подходит к вратам в преисподнюю. Слезы у нее высохли, но тело, напротив, задрожало.

Еще до того, как они остановились у входа, донесся едва слышный стон. Было сложно понять, что это за звук, потому что кричал не один человек. Затем послышался жалобный плач, от которого зазвенело в ушах. Порой в бессонные ночи Флоранс пыталась представить себе ад, но она и не думала, что он настолько ужасен!..

Кучер отворил двери. На ключ они не были заперты – из-за нахлынувшего на нее отчаяния это было единственным, на что Флоранс обратила внимание. За дверями оказалась очень просторная, тускло освещенная комната. Омерзительный запах стал в сотню раз сильнее.

Ее охватил запредельный страх. Как только Флоранс завели внутрь, она внезапно подумала, что ее убьют, и в ужасе закричала. Двое мужчин прижали ее к полу, но затем вновь подняли ее за руки и быстро повели в подвал.

Причудливое помещение напоминало ванную. Мужчины громко зашагали по полу из белой плитки. С потолка свисало несколько цепей. В темноте было сложно разобрать, но, кажется, вдоль стен стояли жуткие механизмы.

Мужчины продолжали идти вперед, и Флоранс надеялась, что ее не убьют прямо на месте. Наконец они отпустили ее, но никакого желания покорно следовать за кучером у нее не было. Флоранс хотела было сбежать обратно той же дорогой, однако тот крепко сжал ее руку и резко потащил ее за собой. Согнувшись, девушка начала с плачем сопротивляться, и тогда мужчины с силой потащили ее дальше.

Ее вывели в коридор с приглушенным светом. Ужасающий хор голосов из преисподней в мгновение стал громче. Казалось, кричали чудища или бесы, выползающие из-под земли. Впереди тряслись какие-то странные предметы белого цвета. Флоранс показалось, будто это дрожащие на ветру цветы. Но это были не цветы, а ладони, которые хватали железные прутья решеток или протискивались между ними.

Оглушительные стоны становились все ближе и ближе. Кучер, сопровождавший Флоранс, крикнул в конец коридора. В темноте никого не было видно, однако на звук вышел стражник. Звеня связкой ключей, он подошел к двери темницы. Стоило ему приоткрыть ее, как к ней бросились человеческие силуэты и попытались выбраться наружу. Внутри камеры бились несколько узниц.

Тюремщик отобрал у Флоранс дорожную сумку, которую она крепко сжимала в руках, и, грубо пригнув ее голову, втолкнул ее в темницу. Налетев прямо на пленниц, пытавшихся вырваться на волю, она ушибла лицо и плечи. Шее тоже было очень больно.

За спиной лязгнул ключ в замочной скважине. Флоранс приземлилась на пол, но из-за облегчения, что ее не убили прямо сейчас, боли не заметила. Не сумев вырваться на волю, девушки вокруг громко заплакали. Флоранс яростно вцепилась в решетку.

– Стойте! Верните мои вещи! – закричала она, про себя понимая, что никакого толку от этого нет. Ничего ценного в сумке не было, однако девушке было стыдно оттого, что внутри нее лежало убогое исподнее.

Но человек, что целый день вез ее сюда из деревни, быстро удалился. Тюремщик вновь присел в углу в конце коридора.

Опустившись на холодный каменный пол, Флоранс присоединилась к всеобщим рыданиям. Слухи оказались правдой. Посланник из замка говорил, что она будет прислуживать здесь. Но новую служанку не стали бы просто так кидать в тюрьму. У нее действительно собирались выпить кровь.

Всего этого можно было ожидать, но от отчаяния и страха Флоранс свернулась в калачик возле решетки и какое-то время не могла сдвинуться с места. Когда слезы высохли, на душе наконец немного полегчало, и она нашла в себе силы осмотреться вокруг. Медленно обернувшись, всмотрелась в глубину камеры – и увидела нечто ужасное.

Вначале Флоранс не поняла, что это такое, и боязливо подползла ближе. Ей показалось, будто там спали под одеялом две девушки примерно одного возраста с ней. Но она ошиблась. Когда она поняла вблизи, на что глядит, по подземелью прокатился ее истошный вопль. Волосы встали дыбом, по телу пробежала холодная дрожь.

Оттого что единственным источником света был факел в коридоре, внутри темницы было хоть глаз выколи. Но Флоранс поняла, что девушки были при смерти. Одна из них как будто уже и вовсе не дышала, другая же беспрестанно стонала и то распрямлялась, то съеживалась, как креветка. Из-за этого одеяло с нее спало, открывая взору все ее тело. Отчего-то та была нагой, однако Флоранс поняла это далеко не сразу. Тело девушки было абсолютно черным, будто на ней была какая-то странная одежда.

А все дело было в том, что на ее коже засохла кровь. Присмотревшись, можно было заметить, что тело пленницы усеяно маленькими отверстиями. Пролившаяся из них кровь затвердела толстым слоем, почернела и покрыла все ее тело, из-за чего казалось, будто оно усохло.

Дырочки были и на лице девушки. В обеих глазницах запеклась кровь. Она корчилась в муках, но ее глаза уже не видели, и сознание она, похоже, почти потеряла. Никогда в жизни Флоранс еще не видела кого-то в настолько чудовищном состоянии.

– Воды, воды… – постоянно шептала девушка. Ее губы потрескались и страшно воспалились, во рту белели окровавленные зубы.

Флоранс попробовала пригладить назад ее затвердевшие, как сосульки, волосы, чтобы померить жар. Однако весь ее лоб был запачкан кровью – негде было даже дотронуться кончиком пальца.

– Есть у кого-нибудь вода? – спросила Флоранс у девушек.

Никто ей не ответил. Она заметила чашку и потянулась к ней руками, однако в ней ничего не было. Флоранс схватилась за решетку.

– Принесите воды! Пожалуйста! – крикнула в сторону, где сидел охранник. Тот не отозвался.

– Нет воды, – угрюмо сказала одна из пленниц. Другая девушка начала плакать. – Ни воды, ни еды, ни лекарств, ни нормальной одежды – ничего.

– Ничего?.. – разочарованно выдохнула Флоранс.

– Все равно нам скоро помирать. Прямо на наших глазах здесь испустили дух несколько девушек.

– А как же тюремщик?..

– Там никого нет. В этот час он уже уходит спать, – ответил кто-то из темноты. Рыдания и предсмертные хрипы не стихали. В воздухе стоял странный запах.

Флоранс пощупала юбку в месте, куда они вшили пилу. Слава богу, она все еще была при ней. Раз стражник вернется к рассвету, то можно начать пилить решетку прямо сейчас. «Подземная темница, девушки, которых содержат в ужасающих условиях, – я уже достаточно увидела. Никакого смысла оставаться здесь нет», – размышляла Флоранс.

Она задумалась: пилить замок или один из прутьев? Если замок, то надо любой ценой разделаться с ним за ночь. Иначе завтра, когда стражник снова откроет дверь, ее разоблачат. Тогда единственный путь на волю будет отрезан. Но даже если ей и удастся распилить замок за ночь, то у нее должно остаться еще и время на побег. Задача была не из легких. С другой стороны, если корпеть над прутьями, на это можно отвести и два, и три дня. Завтра ее вряд ли убьют, она ведь только прибыла…

Не мешкая, Флоранс извлекла пилу из юбки и приложила ее зубцы к самому крайнему пруту. Провела ею взад-вперед – послышался громкий скрежет. Посреди ночной тишины он казался просто оглушительным. Но стоны и плач были ей на руку.

Обстановка вокруг не слишком подходила для бесед. От страха и безнадежности девушки сходили с ума, и даже если одна из них что-то говорила, то лишь сквозь плач, а остальные ей никак не отвечали. Когда Флоранс взялась за пилу, то они не выказали никакого интереса, что она делает и зачем.

Будь здесь мужчина, он, возможно, и подсобил бы ей с побегом. Однако в темнице были лишь девушки. Впрочем, может, именно поэтому конструкция была не настолько прочной. Зазоры были сравнительно широкими, а сами прутья на удивление тонкими. Достаточно распилить один из них, и, навалившись всем телом, можно было бы согнуть его вниз и вылезти наружу через образовавшуюся щель.

Однако, насколько б тонким ни был прут, Флоранс не была уверена, что ей хватит сил согнуть его. В этом случае придется подпилить его еще в одном месте внизу и выломать кусок. Начав гнуть прут, она рисковала не успеть и раскрыть себя. Но если ей не будет хватать сил выпрямить его обратно, то лучше вообще не сгибать его. В этом деле требовалась осторожность – ошибка стала бы роковой. На кону стояла не только ее жизнь. Если она не выберется отсюда живой, то девушки и дальше будут погибать.

Однако пилить даже тонкий прут было непросто. Флоранс работала пилой уже два часа, и за это время на нем появилась лишь крохотная зарубка. Устав плакать, девушки одна за другой стали засыпать. Постепенно в темнице стихло. Даже стоны умирающих девушек стали слабее. Одна из них, кажется, уже испустила дух.

«Зачем оставлять людей в тюрьме после таких пыток? Неужели они хотят, чтобы мы о них позаботились?» – думала Флоранс. Однако в темнице не было ни воды, ни снадобий. Ни один человек в здравом рассудке не стал бы такого делать. Нужно как можно скорее бежать отсюда. Сейчас Руди уже должен быть неподалеку в лесу и готовиться спасти ее.

Подбадривая себя этой мыслью, Флоранс продолжала двигать пилой. На рассвете стражник должен вернуться, и тогда она уже не сможет пилить. Готовить побег можно было только по ночам. Но кто сказал, что ее внезапно не выволокут из камеры и не подвергнут тем же пыткам, что и умирающих девушек? Так что нельзя было тратить попусту ни секунды.

Однако из-за того, что прошлой ночью Флоранс едва сомкнула глаза и устала с долгой дороги, она время от времени клевала носом. В конце концов, спрятав пилу под юбку, рухнула на пол и провалилась в сон.

…Вздрогнув, она открыла глаза. Откуда-то доносились громкие звуки. В коридоре и самой камере стало чуть светлее. Похоже, солнечные лучи просачивались и в подземелье.

Поднявшись на ноги, она вновь чуть не закричала в голос. Стражники как раз собирались вынести раздетые окровавленные трупы. Взяв девушек за запястья, они поволокли их наружу. Соскользнули покрывала, скрывавшие глубокие раны на их телах. Флоранс не могла отвести взгляда от этого зрелища.

Ни одна из девушек не обратила никакого внимания на трупы. Все они ринулись к входу и, крича наперебой, тщетно пытались прорваться наружу. Флоранс даже не подумала присоединиться к ним. Сейчас о побеге можно было не мечтать. За входом пристально следили несколько мужчин, стоявших в коридоре. У некоторых из них были в руках хлеб и чашки – видимо, они принесли еду для заключенных. Рвущихся наружу пленниц заталкивали обратно всего трое мужчин, но и против них девушки не выстояли бы.

«Неужели они тоже вампиры?» – подумала Флоранс. На вид они не казались грозными.

Внезапно она встрепенулась и подскочила на месте. Пила брякнула о пол, и перепуганная Флоранс спрятала ее под юбкой. Но галдящие девушки отвлекали на себя внимание стражников, поэтому звука никто не заметил. Однако больше всего Флоранс перепугало не это, а металлическая стружка, скопившаяся прямо под решеткой в коридоре. Принесший хлеб стражник ступал прямо по ней.

«Господи Боже! – взмолилась Флоранс, зажмурившись. – Пожалуйста, пусть они не заметят!»

Стражники вынесли нагие трупы девушек. Люди, поджидавшие снаружи, взяли их за ноги и куда-то унесли. Оттеснив девушек, внутрь темницы ступили другие стражники. Каждой девушке положили на колени ломоть хлеба, а рядом на пол поставили по чашке. Флоранс тоже получила свою долю. Затем они ушли.

В чашке был остывший суп. Молясь про себя, Флоранс краем глаза смотрела, как стражники наступают на стружку в коридоре. Каким-то чудом ее не заметили. Как только вышел последний из них, Флоранс выдохнула с огромным облегчением.

Оставшийся в конце коридора стражник наконец присел на пол. Он был довольно далеко, и, хотя Флоранс не вполне успокоилась, стружку он бы вряд ли заметил. Ничего, как солнце сядет, она сразу же приберет ее. Ей наконец полегчало, и она откусила кусочек затвердевшего хлеба. Чтобы выжить в этом великом приключении, ей предстояло поднабраться сил.

G

Во второй половине дня Флоранс разговорилась с другой пленницей. Прошлым вечером они обменялись лишь парой слов. Это была очень хорошенькая девушка, на год старше Флоранс. Ее привезли из земель за пределами Трансильвании, поэтому она говорила на немного другом языке, и им приходилось общаться жестами.

Девушку звали Зази, ее привели почти неделю назад, и она сказала, что сегодня вечером ее точно принесут в жертву. Чуть погодя она поведала, что родителей у нее нет и, к счастью, никто не будет по ней плакать. Когда Флоранс спросила, почему королева в этом замке одну за другой убивает юных девушек, Зази объяснила, что она вампирша, которая раздевает их донага, убивает и питается их кровью.

Деревня, где выросла Зази, располагалась глубоко в лесу и была похожа на родные места Флоранс. В легендах, которые они рассказывали друг другу, было много совпадений. «Хорошо все-таки найти подругу в таком ужасном месте», – подумала Флоранс.

Наступил вечер. По слухам, девушек всегда вытаскивали из темницы и убивали с наступлением темноты. Поэтому пока в подземелье проникал хоть лучик света, а снаружи доносился щебет ласточек, можно было не волноваться, что тебя убьют. В светлое время суток девушки были совсем не такими, как прошлым вечером, – они вели себя спокойно и даже напоминали людей. Потому Флоранс и удалось познакомиться с Зази. Но стоило солнцу закатиться, как пленницы вновь возвратились к звериному обличью. Они начали бешено трястись, их лица побелели как бумага, они выгнули спины, словно животные, съежились и начали то ли рыдать, то ли стонать.

Только что они весело рассказывали друг другу о своих деревнях, но теперь и Зази переменилась – вернее, она обезумела больше остальных. Сколько Флоранс ни пыталась заговорить с ней, та уже не произнесла в ответ ни слова, а лишь выла, как побитая собака. Впервые Флоранс осознала, что страх превращает людей в животных.

С приходом темноты снаружи воцарилась мертвая тишина. Терпеливо вслушиваясь, можно было понять, что крики девушек становятся все громче. Флоранс тихо плакала в углу, обхватив колени руками. Внезапно плач Зази, сидевшей рядом, превратился в вопль. Захлебываясь слезами, она сжала решетку и безуспешно попыталась вырвать ее, однако затряслось лишь ее тело.

Не сразу поняв, в чем дело, Флоранс испугалась. Судя по звуку шагов, сюда направлялись двое людей. Напротив Зази показалось знакомое мужское лицо. За решеткой стоял невысокий бледный человек с густой бородой с проседью – тот самый, что приходил к ним домой и говорил с отцом Флоранс.

Дверь с металлическим звуком распахнулась. Пригнувшись, внутрь без промедлений прошел стражник. Бородатый человек без лишних церемоний указал пальцем на Зази – как она и боялась.

Завопив что было мочи, Зази вскочила на ноги и спряталась за спиной Флоранс. Она так яростно вцепилась в ее тело, что казалось, еще немного, и сломает ей кости. Было очень больно. В этот момент Флоранс физически ощущала страх смерти. Но стражнику явно было не привыкать к такому, и он невозмутимо потянул ее за руки. Тогда Зази вцепилась ногтями в плечи Флоранс, а затем с громким криком укусила стражника за руку.

Вскрикнув, тот со всей силы ударил Зази по лицу. Бородатый человек, перепугавшись, попытался помочь стражнику. Тем временем другие девушки рванули к выходу из тюрьмы. Но еще один стражник, стоявший снаружи, поспешно захлопнул дверь.

За спиной у Флоранс вырывалась Зази. Она цеплялась за нее ногтями и толкала ее со спины, отчего Флоранс тоже начала кричать. Стражник схватил Зази за верхнюю часть тела, а бородач – за ноги, и вдвоем они потащили ее наружу из тюрьмы. Та в ответ начала дергаться еще больше. Двое мужчин с трудом вынесли ее из камеры, после чего оставшийся стражник торопливо закрыл дверь на замок.

Даже после того, как мужчины скрылись из виду, вопли Зази продолжали доноситься до темницы. Наконец подземелье сотряс душераздирающий крик. От мысли, что Зази прямо сейчас убивают, Флоранс затряслась. Плач девушек стал еще жалобнее. Она-то думала, что наконец обрела здесь подругу, но прошло каких-то несколько часов, и их уже разлучили.

Крик резко оборвался. Стражник не спеша вернулся и устроился на прежнем месте. Казалось, прошло несколько часов, прежде чем по коридору снова раздались шаги. Они звучали несколько беспорядочно, как будто люди тащили что-то тяжелое.

Завидев, что именно они принесли, Флоранс вновь едва не вскрикнула. Это было обнаженное тело Зази, все в крови.

Другие узницы не раз были свидетельницами такой картины, поэтому смолчали. Однако Флоранс, которая наблюдала ее впервые, была потрясена до глубины души. И потом, это была та самая Зази, с которой они только что душевно общались.

Открылась дверь. Стражник следил, чтобы девушки не вырвались на волю. Зази медленно положили на то самое место, где прошлой ночью умирала истекавшая кровью девушка. Даже не прикрыв ее одеялом, мужчины быстро вышли прочь. «Какие же они чудовища!» – гневно подумала Флоранс и бросилась к Зази.

Как и вчерашняя девушка, та тяжело стонала, почти не дыша. Но она уже была без сознания и, когда Флоранс позвала ее, ничего не ответила. Даже во мраке темницы была видна кровь, покрывавшая белую кожу Зази. Приглядевшись, можно было различить маленькие углубления по всему телу, множество царапин на лице и кровь, запекшуюся в глазницах. Смекнув, что из-за нее она не видит, Флоранс рукавом своей рубахи вытерла кровь на глазах Зази. Однако та, похоже, уже ослепла.

Тело Зази затряслось. Наверное, ей было холодно – все-таки на ней ничего не было. Осмотрев ее тело еще раз, Флоранс отметила про себя, что она невероятно хорошо сложена. Однако из нее выпустили всю кровь, и ее кожа в области ног покрылась складками, будто иссушилась. Оставлять ее так было нельзя. Подтащив к себе лежавшее рядом одеяло, Флоранс собралась было укрыть им ее, но его резко выдернули у нее из рук.

– Это мое! Заляпаешь кровью! – сказал кто-то из темноты. – Вон там есть другое.

Флоранс посмотрела в сторону, куда ей указали. И действительно, после вчерашних девушек там остались два покрывала, твердые, как доски, от засохшей крови. Пришлось подняться и сходить за ними.

Стоял отвратительный запах. Конечно, неподалеку располагалось отхожее место, но главным образом смрад исходил от покрывал. Флоранс было не привыкать к такому, однако эта вонь была необыкновенно ужасной. Но оставлять Зази голой было нельзя. Ощупав одеяла, она взяла то, что было помягче, и аккуратно накрыла им ее дрожащее тело.

– Скоро ты привыкнешь и перестанешь все это делать, – сказала та же девушка. А ведь и вправду, никто из пленниц не помогал Зази. – Ей не помочь. Она и так сейчас умрет.

Все они уже несколько раз видели подобное. И поскольку девушек убивали в том же порядке, в каком они прибыли, то они хорошо понимали, что завтра или послезавтра грядет и их очередь.

– Эта девчонка должна была умереть еще раньше, – сказал чей-то голос странную вещь.

– Раньше?.. – переспросила Флоранс, но ответа не последовало.

Как и прошлым вечером, ни еды, ни воды, ни лекарств для бедной Зази не принесли. Днем им оставили довольно большой кувшин воды на обед, но поскольку они выпили ее, чуть ли не передравшись, то до вечера питья не осталось.

Девушка оказалась права: не прошло и часа, как Зази окончательно затихла.

Флоранс посчитала обитательниц камеры. Не считая ее самой, осталось лишь двое. А значит, через три дня наступит и ее очередь. Одна из узниц плакала навзрыд, зная, что завтра будет ее последний день.

Стражник отправился спать. Едва дождавшись его ухода, Флоранс подлетела к решетке и принялась лихорадочно водить пилой. У нее в запасе было три ночи. Даже если ей удастся довести начатое до конца в четвертую ночь, смысла в этом уже не будет. Если послезавтра – самое позднее через три дня – она не разделается с решеткой до рассвета, то ей уже не выйти отсюда живой.

Так что Флоранс не могла позволить себе слишком много спать. Возможно, сегодня ей удастся прикорнуть днем. «А ведь я приговорена к смертной казни», – подумала она. И до исполнения приговора, вынесенного ей непонятно за что, оставалось каких-то три дня. Однако она была невиновна, а значит, хотя бы дневной сон на жестком полу позволить себе могла.

Если уж и придумывать, за что ее могли обвинить, так это бедность. Все девушки в этой тюрьме были повинны в преступлении, ответственности за которое не несли. Тем, кто рождался в таких замках, было позволительно убивать людей одного за другим и пить их кровь, и никто не вменял им это в вину. Те же, кто родился в нищете, могли запросто расстаться с жизнью, и никто не стал бы даже выслушивать их жалобы на своих мучителей. Почему же Бог дозволяет такую несправедливость на земле?

Как бы старательно ни работала Флоранс пилой, она не была уверена, что за час или даже два пропилит хотя бы миллиметр. За весь вчерашний вечер на пруте остался лишь едва заметный след. Если пилить с такой скоростью, то, как ни крути, за оставшиеся три ночи разделить его надвое не выйдет.

От этой мысли у Флоранс все внутри похолодело. Но даже без этого плач и стоны девушек, не смолкавшие после заката ни на секунду, начали сводить ее с ума. Сама она не плакала – надежда на удачный побег была единственным, что удерживало ее от слез.

Не думая ни о чем другом, Флоранс продолжала водить пилой. Иногда она делала перерывы, чтобы аккуратно сгрести в кучку стружку и припрятать ее внутри темницы. За это время девушка разодрала себе пальцы до крови. От острой боли она начала представлять себе, каково было мучиться Зази, и затряслась. Но все же рассудила, что, как бы больно ей ни было, отдыхать не следовало.

Лезвием она оторвала ткань от рукава и обернула ею край пилы. Работать стало гораздо приятнее, к тому же Флоранс уже наловчилась. И почему она раньше не догадалась? Бороздка стала глубже – возможно, оттого что лезвие было удобнее держать. Двигать пилой она тоже теперь могла быстрее.

Но радоваться было рано. Жизнь Флоранс висела на волоске. Если за эту ночь она не пропилит более трети прута, то к ночи через три дня не успеет. И пока тюремщик будет на выходе, ее выволокут из темницы, разденут и убьют.

Прут пилился совсем не как дерево. О том, чтобы разрезать его в двух местах за три ночи, уже не было и речи. И даже если б ей удалось пропилить до конца, времени согнуть его могло и не хватить. В таком случае она обречена.

Уверяя себя в том, что ей просто нужно поверить в себя и не жалеть сил, Флоранс остервенело задвигала пилой. Сегодня она весь день смирно сидела в темнице, поэтому совсем не чувствовала усталости – лишь страх и волнение. Две ее сокамерницы тоже не спали. Оттого что они плакали не умолкая, начало казаться, что они вообще чуть что бросаются в слезы.

Удивляло, что никто из них не предлагал свою помощь. В этом была своя логика: они спаслись бы, только если б прут был перепилен за сегодняшнюю ночь. Но женщине такое не по силам. И даже если б они объединили усилия, драгоценная пила была всего одна. Так что, сколько бы они ни помогали, девушку, которую заберут завтра, было уже точно не спасти.

Если с прутом получится разделаться в течение завтрашней ночи, то одна жизнь будет спасена. Но возможно ли такое, даже если они возьмутся за пилу втроем? Хотя Флоранс уже неплохо освоилась с ней, сейчас ее скорость снизилась. Пытаясь догадаться, в чем же причина, она вдруг поняла, что в середине железный прут был толще. Зато это значило, что как только половина будет преодолена, дело пойдет быстрее.

Голова стала ватной. Правое плечо до локтя онемело, чувства притупились. Внезапно Флоранс заметила бледный свет в коридоре. Уже забрезжил рассвет. Как же быстро пролетело время! Она проклинала весну с ее короткими ночами.

Одна девушка спала. Вторая же, которую сегодняшним вечером убьют, была на ногах. «Каково было бы мне на месте той бедняжки? – думала Флоранс. – Что бы я чувствовала, если бы не успела распилить прут до рассвета?..» Наверное, она сошла бы с ума от досады и плакала бы гораздо громче той девушки.

Флоранс сгребла железную стружку внутрь камеры и продолжила пилить, но уже медленнее. Одна из узниц спала, к тому же звук пилы мог услышать стражник. И все же сделать перерыв и вздремнуть совсем не хотелось.

Послышались шаги тюремщика. Торопливо спрятав стружку, Флоранс улеглась на пол, подтащила к себе покрывало и притворилась спящей. Спустившись по каменным ступеням, стражник со скрипом отворил дверь и плюхнулся на свое привычное место.

Замка на двери, ведущей к ступеням, вроде не было. А значит, если удастся выбраться из тюрьмы, то, по крайней, мере можно подняться вверх по лестнице. Дорогу, ведущую на задний двор с конюшней, она как-нибудь да вспомнит. Но какой толк идти туда? Вблизи конюшни находится задний двор, огороженный высокой стеной, и никакого выхода оттуда нет. Так что нужно было миновать первый этаж и подниматься дальше по каменной лестнице, а там искать выход на стену или окна.

Все это тоже потребует времени, так что на рассвете выбираться из тюрьмы нельзя. Самое меньшее – за час до восхода солнца. Обдумывая это, Флоранс никак не могла заснуть. Приподняв голову и взглянув на прут, она с ужасом поняла, что углубление не составляет и четверти прута. Желание вздремнуть как рукой сняло.

Во второй половине дня тело Зази вынесли, а на ее место бородатый человек с нездоровым цветом лица привел новую девушку. Хотя у нее отобрали вещи и тут же заперли в камере, она продолжала стоять с непонимающим видом. Спросила у Флоранс, что это означает, и та объяснила, что ее обманули.

Флоранс внимательно смотрела на ту, что проживет на одну ночь больше нее, если побег провалится. Как ни странно, в подземелье собрали лишь хорошеньких девушек.

С наступлением вечера две пленницы вновь начали рыдать. Их отчаяние передалось Флоранс, и у нее тоже полились из глаз слезы. Однако новенькая девушка по-прежнему выглядела растерянной и не плакала. Она даже не подозревала, что сейчас произойдет.

В сопровождении двух солдат пришел исполнять смертный приговор бородатый человек. Открыв замок и войдя в темницу, он со своими подручными прижал к полу рыдавшую девушку. Она яростно вырывалась, но в конечном счете сопротивляться было бесполезно: мужчины схватили ее за верхнюю и нижнюю части тела и унесли.

Наконец раздался дикий крик. Что бы с ней сейчас ни делали, было ясно одно: из нее выпускали кровь.

Сотрясаясь от страха, новоприбывшая девушка глядела на Флоранс.

– Что с ней творят? – спросила она.

Лучше бы ей не знать. Однако, хочет она того или нет, все поймет, когда истерзанное тело девушки принесут обратно. Не зная, стоит ли ей все объяснять, Флоранс коротко ответила:

– Скоро увидишь.

Медленно, но верно приближался и ее черед. Волнение, что побег может провалиться, лишило Флоранс ее привычного дружелюбия.

Пленницу, нагую и всю в крови, принесли обратно и уложили на пол в глубине камеры. Господи, почему они занимаются таким?..

Увидев тело, новая девушка впервые громко закричала. Боязливо подошла поближе и взглянула на него.

– У нас нет лекарств? Воды?.. – крикнула она.

Но ничего из этого не было. Без помощи несчастную ждала скорая гибель.

Вторая девушка истошно завопила, понимая, что то же самое ждет ее завтра. Флоранс тоже была на грани безумия, чувствуя приближение собственной смерти. У нее уже не осталось сил сказать что-то в ответ.

– Как можно быть такими бессердечными? Дайте хоть покрывало! Она же умирает!

Новенькая схватила покрывало Флоранс. Однако та грубо вырвала его:

– Вон то возьми.

– Оно же затвердело от крови!..

– И что с того? Уже ничего не поделать. Ей все равно немного осталось, – ответила Флоранс. От ужаса, отчаяния и желания поскорее вернуться к пруту ей не было никакого дела до всего остального. Сердце бешено колотилось, она едва сохраняла рассудок.

Сгущалась ночь, и Флоранс взмолилась, чтобы тюремщик уже поскорее ушел спать. Новенькая самоотверженно ухаживала за умирающей девушкой, хотя на самом деле никакого смысла в этом не было.

Странно, но сегодня тюремщик припозднился с отходом ко сну. Присмотревшись, Флоранс поняла, что он задремал прямо на стуле. Если он так и пробудет здесь до утра, то пилить она не сможет. Флоранс все смотрела и смотрела на мирно спящего стражника, и тут накопившиеся страх и злоба выплеснулись наружу. Не сдерживаясь, она с громким воплем бросилась на решетку всем телом. Словно пытаясь вырвать ее, несколько раз потрясла ее. Новенькая девушка крепко схватила ее. Не вырываясь из ее рук, Флоранс навзрыд плакала.

Ее крик разбудил стражника. Неохотно поднявшись, он удивленно поглядел на девушку, рыдающую на полу, но в конце концов неторопливо удалился.

– Спасибо… – поблагодарила Флоранс новенькую. – Я Флоранс, а ты?

– Виена.

– Мне стало страшно, я не сдержалась… Но все уже в порядке. Ты молодец, что решила присмотреть за ней.

Виена пошла к страдающей девушке, а Флоранс, не теряя ни минуты, достала пилу и принялась за работу.

Этой ночью плакала лишь одна пленница, поэтому пилу было хорошо слышно. Флоранс волновалась, но думать об этом было нельзя. Если за эту и завтрашнюю ночь она не распилит прут, ей конец.

Обмотав край пилы тканью, которую она отрезала вчера от рукава, Флоранс изо всех сил водила лезвием по пруту. Прошел час, за ним еще один. Вдруг она заметила возле себя Виену.

– Давай я тоже помогу.

Флоранс немного колебалась, но затем поменялась с ней местами. Вдвоем они по очереди пилили изо всех сил.

– Я тоже помогу, – к ним подошла вторая девушка.

Флоранс испытывала смешанные чувства, но дала присоединиться и ей. Та девушка, похоже, не понимала, что спасутся только она и Виена. Втроем они по очереди проработали до рассвета. Однако прут все равно удалось пропилить лишь до половины. А по ее расчетам, за эту ночь нужно было хотя бы на две трети. Иначе она не успеет.

К горлу снова подступили слезы. Однако еще большее потрясение испытывала девушка, которую должны были убить следующей. Ее пальцы были заляпаны кровью, но она все равно старалась пилить. По коридору тем временем постепенно разливался свет утреннего солнца.

Схватившись обеими руками за прут, девушка с криком затрясла его. Но никакого толку от этого не было – лучше бы они потратили это время на то, чтобы лишнюю пару раз провести по нему пилой. Флоранс придержала ее из-за спины, а Виена выхватила у нее пилу. Когда девушка угомонилась, Флоранс прибрала стружку.

Послышались зловещие шаги, возвещавшие о приходе стражника. Они спешно улеглись на полу и притворились спящими.

Днем привели очередную девушку. И откуда только им удавалось ежедневно добывать их? Новая девушка, кажется, поняла, что с ней собираются сделать, и все время дрожала от ужаса. Флоранс пыталась заговорить с ней, но та не смогла проронить в ответ ни слова.

Наступил вечер – третий для Флоранс. С заходом солнца девушка, которой была уготована смерть этой ночью, начала громко рыдать, как и ее предшественницы. У Флоранс сердце тоже разрывалось. Пусть сегодня за ней не придут, но завтра наступит ее очередь.

Она украдкой взглянула на прут. На то, чтобы пропилить его до середины, ушла целая вечность. Получится ли закончить с ним этой ночью?..

От этой мысли сердце Флоранс забилось так сильно, что чуть ли не подпрыгивало к горлу. Тело затряслось, словно на страшном морозе. Все внутри сжалось, в глазах поплыло. У нее было нехорошее предчувствие.

* * *

Уже стояла ночь. Девушка, за которой должны были прийти, заливалась слезами, а Флоранс, дрожа от страха, ожидала шагов палача.

Она о многом размышляла. Об отце, о матери. Понимали ли они в глубине души, на что обрекают дочь, продавая ее? А если да, то как вообще должны относиться родители и дети друг к другу? Неужели раз двое людей подарили ребенку жизнь и воспитали его, то он должен безропотно пожертвовать ради них даже своей жизнью?

Донеслись жуткие шаги палачей. Это ей послышалось? Да нет, это точно они. Словно в подтверждение этому, несчастная девушка завопила как умалишенная. За решеткой показался знакомый человек с бородой, а с ним и трое солдат. Как в тумане, Флоранс рассматривала его лицо, обхватив колени руками.

А дальше все было как во сне. Она не могла поверить в увиденное: человек поднял руку и почему-то указал на нее!

«Как?.. Как такое возможно?!» – пронеслось у нее в голове. Не иначе это какой-то кошмар…

Она вытаращила глаза. Связкой ключей солдат открыл замок, и дверь с жалобным скрипом отворилась. Пригнувшись, человек быстро вошел внутрь.

Нет, это был не сон! Все происходило на самом деле!

Она моментально потеряла рассудок. Забежав за спину прибывшей накануне девушки, мертвой хваткой вцепилась в нее. Флоранс уже не понимала, что делает. Зарыдав во все горло, она яростно ударила подошедшего к ней бородатого человека и начала царапаться.

– Нет! Нет! Это ошибка! Вам нужна не я! Этой ночью ее очередь! – бессовестно повторяла она.

Однако и ту самую девушку солдаты обхватили сзади. Она тоже кричала и вырывалась. Но как же так?..

– Сегодня ночью нужны двое, – ответил человек с бородой.

От этих слов Флоранс едва не потеряла сознание. Волосы встали дыбом от всепроникающего ужаса. Она издала нечеловеческий вопль.

– Боже правый! Как же ты позволяешь такое, Господи?!

Вторую девушку уже вывели в коридор, где она пыталась отбиться от стражников. Теперь подошла и очередь Флоранс.

Но вдруг державший ее человек с бородой остановился. Девушка в коридоре тоже замерла. Человек пристально глядел в покрасневшие от слез, исполненные ужаса глаза Флоранс. Не отпуская ее, он переговорил с другим мужчиной по ту сторону решетки. Его она не заметила – видимо, он пришел только сейчас. Однако у Флоранс уже не оставалось сил размышлять об этом. Она лишь рыдала, отказываясь покориться судьбе.

Произошло чудо. Человек с бородой оттолкнул Флоранс к стене, и она пребольно ударилась спиной о камень. Сквозь пелену слез увидела, как человек выходит из камеры. Солдат тут же закрыл дверь за ним и повернул ключ в замке.

– Как же это?! – визжала девушка в коридоре. Она изо всех сил брыкалась, поэтому ее взял за ноги еще один мужчина. – А она?

– Сегодня хватит и одной, – донесся голос человека с бородой.

Когда Флоранс услышала это, из ее глаз покатились слезы облегчения.

Но в следующую секунду ее словно молнией ударило. Девушка, которую уводили, прокричала:

– Она пытается сбежать! Она подпиливает решетку! Я говорю правду!

Вмиг прекратив плакать, Флоранс приподнялась на полу и застыла. Нужно скорее спрятать пилу!

Но тут она поняла, что пила пропала. Ощупала всю одежду, но ее нигде не было.

– Я не лгу! Та девчонка замышляет побег! Она пилила решетку! Пощадите же меня за то, что я рассказала вам!

Ее крики постепенно затихали, однако она не умолкала. Перепуганная Флоранс неподвижно сидела на каменном полу. Казалось, все ее нервы сосредоточились где-то в ушах. Она все ждала, что стражники вернутся в камеру обыскать ее. Но сколько Флоранс ни смотрела вокруг, пила, от которой зависела ее жизнь, так и не нашлась.

Прошло уже много времени, и было непохоже, что мужчины вернутся. Наконец послышался истошный вопль той девушки. Затем он стих, и воцарилась гробовая тишина.

Сначала Флоранс отрешенно сидела, но затем тихонько заплакала. Слезы покатились одна за другой, и она начала содрогаться от рыданий – не от облегчения и не от сострадания к той девушке. Нет, Флоранс отчаянно плакала оттого, что именно в такой момент обнажилась уродливая сторона ее натуры.

Лишь сейчас, когда та девушка умолкла, она почувствовала себя чуть спокойнее. Отрицать это было бы неправдой. В душе она испытала облегчение, что девушка, которая суматошно попыталась донести на нее, была мертва. Завтра ее постигнет такая же участь, однако сейчас она просто радовалась, что ей едва удалось избежать смерти. Да, была рада, что жертвой стала не она. От осознания, насколько она малодушна, Флоранс не могла сдержать слез.

На этот раз стражники так и не вернули девушку в камеру. Она в любом случае не получила бы никакой помощи и умерла. Флоранс была безмерно рада этому: слишком мучительно ей было бы смотреть на агонию той девушки. И все же ей было горестно оттого, что она сейчас где-то погибала.

Похоже, человек с бородой и солдаты посчитали лихорадочные крики девушки помутнением рассудка, поэтому, на счастье Флоранс, не стали проверять решетку и обыскивать ее.

Тюремщик в коридоре внимательно следил за ними, а Флоранс все время неподвижно сидела, стиснув зубы. Они словно соревновались, кто выдержит дольше. Флоранс боялась, что, сделай она хоть что-нибудь подозрительное, ей не сносить головы. Нужно было терпеливо ждать.

Наконец тюремщик поднялся, сонливо потянулся и прошел мимо темницы. Как только он открыл дверь и зашагал по лестнице вверх, Флоранс вскочила как ошпаренная и ощупала пол возле себя. Сидя на четвереньках в углу, она судорожно искала пилу.

Нашлась! Притаилась в темноте возле стены. Выходит, когда ее схватили и грубо потащили наружу, она вылетела из-под платья. Звук наверняка был, но из-за всеобщей суматохи его не услышали.

Схватив пилу, она приложила лезвие к зарубке, уже довольно глубокой. Виена тоже подошла помочь, и когда руки уставали, девушки менялись местами. Однако Флоранс почти сразу же становилось невмоготу сидеть без дела, и она выхватывала пилу обратно.

Внезапно Флоранс осознала, что если за сегодняшнюю ночь не допилит прут до конца, то эта задача перейдет в руки Виены. Если сейчас она не постарается изо всех сил, то погибнет.

Сейчас Флоранс до боли хорошо понимала чувства девушки, которая во все горло кричала стражникам про готовящийся побег, пока ее уводили. А в тот момент думала: «Зачем же так поступать с другими, пусть даже тебя ведут на смерть?»

Как же быть, если до зари она не разделается с решеткой? Наверное, с первыми лучами солнца нужно будет отдать пилу Виене. Улыбнуться ей и сказать: «Да, я не справилась. Но ты должна выбраться отсюда вместо меня и рассказать людям в твоих родных краях, что здесь творится. Беги в лес возле замка – там ждет человек по имени Руди, он спасет тебя».

Может быть, это Бог испытывал ее? Однако в то, что все получится, верилось с трудом. Наверное, она разрыдается от досады, страха и стыда за свою неудачу. И от злобы, что на смерть отправляют только ее, отшвырнет пилу прямо на глазах у стражников. Какое же она грешное, слабое духом создание!

Пытаясь ни о чем не думать, Флоранс продолжала двигать пилой. Она уже пропилила гораздо больше половины, почти две трети. Оставалось совсем немного!..

Лезвие уже входило в прут на три четверти. Хотя Виена предлагала помочь, Флоранс не особенно хотелось сменяться. Сегодняшняя ночь была ее последней возможностью, дарованной свыше. Она же чуть не погибла сегодня…

Как она и думала, чем ближе был край прута, тем быстрее спорилась работа. Пожалуй, даже у мужчины не получилось бы так хорошо, как у нее. Виена аккуратно собирала и прятала падавшую на пол стружку. Было понятно, почему она так рвется помогать: если все получится, то она тоже будет спасена.

«Ну же, еще совсем немножко!» – подстегивала себя Флоранс. Всего каких-то два-три миллиметра. Она уже ликовала внутренне. Но совершенно внезапно ее с нечеловеческой силой схватили сзади и прижали к полу.

– Ты что делаешь?! Я же почти…

Виена прикрыла ей рот. Выходит, она шпионка!..

– Ш-ш… – прошептала та.

А затем послышался звук, от которого Флоранс поглотило отчаяние. По лестнице спускался стражник! И почему ему нужно было вернуться прямо сейчас? Но взглянув в коридор, Флоранс увидела солнечные блики. Уже рассвело, а она и не заметила!

Все перед глазами померкло. Отчего Господь так жесток? Она потерпела неудачу. А это значило, что грядущей ночью ее убьют.

Стиснув зубы, Флоранс беззвучно заплакала. Со спины ее обнимало мягкое тело Виены. Сквозь слезы она услышала, как стражник приземлился на свое привычное место. Спастись она уже никак не могла. Руди ждал впустую. Как же он будет горевать!..

Итак, ее судьба решена: жить ей оставалось всего несколько часов.

H

Весь последующий день Флоранс провела в совершенном ступоре. У нее не осталось никаких эмоций, кроме отчаяния. Она плохо понимала, спит или нет. Из глаз не переставая текли слезы, но виной тому была не грусть, а безграничный страх. Да, она действительно боялась смерти.

После полудня в темнице появилась еще одна девушка. Их и впрямь удавалось находить каждый день. Но даже при взгляде на их новую сокамерницу Флоранс не могла ни о чем думать. Кажется, девушка что-то сказала, но она ничего не слышала, а потому и ответить не могла.

До конца прута оставалась всего пара миллиметров. Если б только у нее был еще один день в запасе! Тогда она бежала бы и уже следующей ночью радостно воссоединилась с Руди. Понимая, что этому уже не бывать, Флоранс вновь заплакала от досады. Весь день она думала, как аккуратно передать Виене пилу.

Она так старалась, что сбила пальцы в кровь, но эти усилия не вознаградились. И ведь сбежать она собиралась не только ради собственного спасения – хотела поведать людям, что творится в замке, и положить конец этим злодеяниям. Что ж, тогда пусть это сделает кто-нибудь другой…

А как бы поступил на ее месте мужчина? Наверное, бесстрашно сдался бы, попросив товарища завершить начатое, и передал ему пилу с веревкой. Ах, вот бы и у нее было такое величие души!

С приходом вечера Флоранс наконец собралась с силами. Все-таки жаль, если ее долгие усилия пойдут насмарку.

Она подозвала Виену в угол. Сколько ни пыталась взять себя в руки, ее всю трясло. Говорить она тоже могла лишь с трудом. От страха зуб на зуб не попадал – словно она одиноко стояла ночью посреди зимнего леса.

Передав ей пилу, Флоранс наконец вымолвила:

– Этим вечером я умру. Прошу тебя: доведи дело до конца. Обязательно сбеги из замка и расскажи всем о происходящем. Уничтожь спрятавшегося здесь дьявола. У меня в юбке зашита веревка, а в лифе спрятаны перчатки. – Флоранс показала, как их доставать. – Они твои. Поменяемся одеждой?

Виена печально кивнула.

– Поняла. Спасибо тебе. Я восхищаюсь твоей жертвенностью. Если у меня не получится, я передам все это следующей девушке.

– Пусть будет так. И обязательно поведай всем об этом проклятом замке. Надо положить конец этим злодействам.

Девушки обменялись одеждой. Как и все бедные деревенские девушки, они были одеты практически одинаково.

Затем Флоранс уселась в одиночестве и, обхватив колени, вновь заплакала. Так или иначе, она ответила на призыв Господа. Хотелось как-то похвалить себя, и, несмотря на слезы, она все же немного была довольна собой.

Неумолимо близился закат. Флоранс уже морально приготовилась к тому, что ждало ее впереди. Она верила, что Бог придет ей на помощь. Конечно, ее убьют, но наверняка он облегчит ее страдания. И все же страх никуда не исчез: тело продолжало трястись, в горле пересохло.

Сидя на коленях перед решеткой и сложив руки в молитве, Флоранс ожидала человека с бородой. Становилось все позднее, но тот все не появлялся. Наконец тюремщику пришло время уходить на покой.

В голове был полный сумбур. Она уже ни на что не надеялась. Вдруг послышался голос Виены, но что именно она говорила, Флоранс не разобрала.

Мужской голос, кажется принадлежавший стражнику, сказал:

– Сегодня никого не забирают.

Флоранс не поняла, о чем он. Виена подлетела к ней:

– Слышала, Флоранс? Сегодня вечером никого не заберут!

Мысли по-прежнему путались.

– Никого не казнят! – Перед глазами у нее было счастливое, улыбающееся личико Виены.

– Правда?..

– Правда! Ты спасена! – Она перешла на шепот. – Значит, мы сможем перепилить решетку!

Из глаз Флоранс вновь покатились крупные слезы. Подумать только, как много их умещается в глазах! Они с Виеной крепко обнялись.

Она мысленно благодарила Бога. Не иначе как ее жертвенность разжалобила его… Впервые после того, как ее посадили в темницу, Флоранс рассмеялась. Казалось, она целый год этого не делала. Какой же чудесный вечер! Как же прекрасно быть живой!

С пилой в руке Флоранс уселась на холодные камни рядом с Виеной и принялась ждать ухода тюремщика. Сейчас в камере было тихо, совсем не так, как в первый день. Слезы заразительны для женщин, и когда плачут те, кто провел здесь не один день, к ним присоединяются и остальные. Теперь же Флоранс переполняла надежда, и желание плакать пропало. Прут не потребует много времени – следовало подумать о том, что делать дальше. Как бы то ни было, она твердо вознамерилась сбежать, даже рискуя собственной жизнью. Ради всеобщего блага она уничтожит этот дьявольский замок.

Однако поводы для радости закончились. Стражник все никак не уходил. Может, снова заснул прямо на посту? Но нет, он сидел с поднятой головой и копьем в руках.

Виена поднялась и подошла к решетке:

– Что-то случилось? Вы все еще не спите…

– Они проведали, что я ухожу отсюда ночью, – ответил тот. – Теперь мне запретили спать.

У Флоранс вновь потемнело перед глазами. Ее вырвали из мира светлой надежды и резко толкнули на самое дно.

Она наконец осознала, что все это значило: осталась ночь, за которую они не смогут распилить решетку. Завтра ее уже точно убьют.

Лицо Флоранс перекосилось. Какие же подлости творит Бог! Сначала вселяет радость, а затем швыряет в ад…

До рассвета, когда пришел сменщик, стражник просидел не смыкая глаз. Так что, даже если б прут был уже распилен, сбежать им не удалось бы.

Флоранс задумалась, почему они вдруг так насторожились. Наверное, виной тому была девушка, раскрывшая ее план побега перед своим убийством. Ничего иного на ум не приходило. Решила и всех остальных утащить за собой… Конечно, Флоранс злилась на нее, но в то же время и хорошо ее понимала. Жаль, что загнанные в тупик люди склонны показывать себя с такой уродливой стороны…

К счастью, кто-то из начальников – видимо, человек с бородой – приказал лишь быть на страже всю ночь, а не обыскивать новых узниц или проверять каждый сантиметр решетки. Сам стражник, кажется, не понимал, за что ему запретили спать. Он лишь соблюдал приказ, а рано или поздно его смягчили бы. До тех пор пленницам следовало терпеливо ждать, передавая миссию по побегу из рук в руки. Их с Виеной, скорее всего, убьют, но ведь однажды кто-нибудь да сможет сбежать из этого ада и добиться возмездия. Что ж, пусть ее жертва будет не напрасна. Она наивно обрадовалась, что ее жизнь спасена, но, видимо, от судьбы не уйдешь. Значит, она кротко взглянет ей в лицо и примет волю Господа.

Утром следующего дня в тюрьму вновь привели новенькую. Теперь их было четверо. И почему в мире не кончаются падкие на обман девушки и их родители! Впрочем, никто ведь не знает о происходящем в замке…

Наступил полдень, а затем и сумерки. Неумолимо близился час смерти. Флоранс не удалось ни разу провести пилой по пруту, так что ей оставалось лишь ждать своей казни. Хотелось выть от досады. Странно, но она уже поборола в себе страх, грусть и унижение и теперь ощущала все большее спокойствие. Однако это не была непокорность. Нет, ей казалось, будто бы она наблюдает за деяниями глупых людей откуда-то с неба.

«Так вот какова смерть… – подумала Флоранс. – Значит, на самом деле я умерла еще вчера. Моя душа уже покидает тело».

Она уже не дрожала. Повернувшись к Виене, еще раз показала, как доставать веревку из юбки, где в лифе спрятаны перчатки и где находится потайной карман для пилы. А затем тихо принялась ждать ночи, молясь, чтобы после ее смерти стражник ушел к себе на ночь и у Виены получилось сбежать.

Однако, сколько бы Флоранс ни казалось, что она уже освободилась от всех страхов, когда по ту сторону решетки возникло знакомое лицо с бородой, она едва не потеряла сознание. Время полетело с бешеной скоростью, и пришла она в себя только когда двое мужчин, вошедших в камеру, подняли ее за руки.

Сейчас они должны были грубо поволочь ее, но напоследок ей захотелось держаться с достоинством. Она пошла сама, однако собственных коленей почти не чувствовала – они словно онемели. Твердый каменный пол казался сделанным из хлопка, и несколько раз она едва не упала. По дороге с грохотом ударилась о дверь темницы. Стражник придержал дверь, и звук стих.

После нескольких дней в заточении коридор показался ей очень ярким, хотя на самом деле света здесь было не больше, чем на дороге в лунную ночь. Через плечо она увидела печальный взгляд Виены, сидящей на коленях и сжимавшей руками решетку. Тут Флоранс впервые подумала, что они и впрямь стали хорошими подругами. Если б только они встретились в другом месте…

– Флоранс, ты очень смелая! – внезапно закричала Виена.

Смелая?.. С чего бы? Она ведь уходит в полуобмороке от ужаса.

Но тут Флоранс поняла: идущая на смерть девушка впервые не билась в рыданиях. Внутри ей было страшно, но оставшимся жертвам казалось, будто ее переполняет мужество. Что ж, в таком случае она пойдет с высоко поднятой головой. Хоть веди себя спокойно, хоть вырывайся – итог все равно один.

– Прощай, Виена. Сделай же, как я просила! – громко сказала Флоранс, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Она услышала, как Виена сквозь слезы ответила ей: «Крепись!» Но Флоранс уже решила не оборачиваться.

Повернув по коридору, они очутились в сверкающей, изумительно красивой комнате. Сейчас ее заливал ослепительный свет, отражавшийся от белой плитки на полу. Именно через эту просторную комнату Флоранс провели несколько дней назад. С потолка спускалось несколько цепей. Посередине висела необычайно большая черная клетка, куда можно было бы посадить огромную птицу. На полу под ней располагалась белая ванна.

А возле нее неподвижно стояла невысокая женщина. Судя по роскошному наряду, она была голубых кровей. Запавшие глаза, чуть крючковатый нос, тонкие губы. Суровым, зловещим взглядом женщина обводила комнату, словно молча запрещая кому-либо даже шевелиться. В руке она сжимала лошадиный кнут.

Мужчины подвели Флоранс к аристократке. От страха по телу вновь побежала дрожь, которую никак не удавалось унять. «Вот она, та самая принцесса-вампирша!» – подумала Флоранс. Она представляла себе женщину чуть крупнее. Превозмогая ужас, вгляделась в ее лицо. На вид ей было лет сорок. Пожалуй, ее можно было назвать красивой, однако слишком свирепый облик лишал ее всякого очарования.

Дама кратко вскинула подбородок. В тот же самый момент мужчины грубо схватили Флоранс. Как только они начали расстегивать пуговицы, девушка поняла, что ее раздевают. С воплями попробовала сопротивляться, но что она могла сделать против двух мужчин? В мгновение ока Флоранс оказалась голой, и ее швырнули на холодную плитку. Не успела она вскрикнуть, как ей заломили руки и усадили на колени перед женщиной, как пойманную добычу. Флоранс приподняла голову, чтобы взглянуть на знатную даму, но один из мужчин резко пригнул ее вниз за затылок. От боли и унижения ее бросило в жар. Впервые в жизни она была полностью обнаженной в присутствии мужчин.

Цокая каблуками по полу, аристократка подошла ближе. Флоранс чем-то приподняли подбородок. Посмотрев вверх, она увидела перед собой кнут. Лицо женщины было совсем рядом. Издалека она выглядела моложе, но вблизи была заметна обвисшая кожа на щеках и под подбородком и множество морщинок в уголках глаз и возле губ.

Она оценивающе посмотрела на лицо Флоранс, а затем внезапно ткнула ее в грудь кончиком кнута. От колющей боли и отвращения Флоранс расплакалась. Мимо ее ушей свистнул кнут, и, словно по сигналу, мужчины подняли ее на ноги. Она почувствовала что-то на своей икре, но тогда не поняла, что это было.

Впереди, куда ее начали толкать, стояла огромная кукла ржавого цвета. С ее макушки спускались растрепанные рыжие волосы, на лице можно было разглядеть большие глаза и изогнутые в легкой улыбке губы. Кукла была неописуемо жуткой. От охватившего Флоранс животного страха ее ноги изо всех сил сопротивлялись, но ничего сделать она не могла.

– Стойте! – резко крикнула женщина. Впервые Флоранс услышала ее голос.

Аристократка почти подбежала к ней. Ее лицо раскраснелось и исказилось от гнева. Флоранс было так страшно, что она едва не лишилась чувств и ни о чем не могла думать. Знатную даму явно что-то разозлило. Но что именно?

Внезапно грудь Флоранс пронзила такая обжигающая боль, что она завопила во все горло. Возле уха раздался свист. Замахиваясь кнутом, разъяренная женщина хлестала ее по груди. Ее вид был настолько устрашающим, что мужчины попятились назад.

Удары сыпались градом. С громкими криками женщина без разбора била Флоранс по плечам, шее и скругленной спине. От нечеловеческой боли сознание вновь начало ее покидать. Внезапно Флоранс поняла, что лежит на боку на холодном полу. Виднелся силуэт аристократки, чьи плечи сотрясались от безумного гнева.

– Грязная тварь! – услышала Флоранс крик женщины. – Быстро приведите мне следующую!

Один мужчина продолжал стоять возле ее голого тела, другой сорвался с места. Флоранс не могла даже пошевелиться. Боль была настолько чудовищной, что она, казалось, развалилась на части. Будто это горящее тело принадлежало не ей, а кому-то другому.

Аристократка подлетела к ней и ударила ее ногой в живот. Видимо, ее привело в бешенство, что она так и продолжала здесь лежать.

– Увести ее обратно!

Мужчина схватил Флоранс за руку и потащил за собой. Едва не теряя сознание, она смотрела на собственные голые ноги, скользившие по плитке. И тут заметила, что за ней по полу тянется красная струйка. На нее нахлынул чудовищный стыд. У нее начались женские дни!

Комната содрогнулась от пронзительного плача. Одновременно с ним нагое тело Флоранс грубо толкнули в угол, и она больно ударилась головой и плечами.

Виена! Ее тоже привели сюда и грубо раздевали. Тогда она пыталась держаться, но сейчас горько рыдала, как ребенок. Насколько же сильными были ее ужас и отчаяние, когда за ней пришли в темницу! Она ведь и не подозревала, что ее очередь настанет этим вечером.

Одежду Виены небрежно швырнули в угол комнаты. Возле нее Флоранс различила и собственное платье. Тут область внизу спины прожгла боль – ее вновь ударили кнутом. Рядом с собой она увидела вампиршу с дьявольским оскалом.

– Ты омерзительна! Мне противно даже смотреть на твое лицо. Быстро надела свое тряпье и пошла вон из этой священной комнаты! Здесь не место таким грязным животным, как ты!

Забыв про стыд и правила приличия, Флоранс в спешке поползла на четвереньках к своей одежде. Ей уже не было никакого дела до своей непристойной позы. Нагота действительно превратила ее в животное.

Одежда Флоранс и Виены смешалась в одну кучу. Но хотя она не помнила себя от страха, ей вдруг пришла в голову идея. Притворяясь, будто ищет свои вещи, она быстро схватила свою прежнюю одежду, которую отдала Виене. Не успела взять ее, как к ней подошел стражник и, даже не дав ей времени одеться, поднял ее на ноги. Флоранс попыталась укрыть от его бесстыжих глаз хотя бы свою наготу спереди.

– У тебя тоже, что ли, как у той рыжей? – пробормотал он.

Флоранс вдруг поняла, что имела в виду девушка, сказавшая, что Зази должна была умереть раньше. У нее тоже были крови. Значит, в этом случае убийство девушки откладывали. И у нее были прелестные рыжие волосы, так что стражник говорил про нее. Благодаря тому, что в роковую ночь у Флоранс начались месячные, она едва избежала смерти. Не иначе как снова вмешался Господь!

Пока стражник грубо поднимал ее, Флоранс рассматривала сидевшую на коленях Виену. Затем ее, голую, тоже начали толкать к той жуткой коричневой кукле. За ней с кнутом в руке, словно за стадом овец, шла аристократка.

Повернувшись в ее сторону, Виена прокричала сквозь слезы:

– Прощай, Флоранс!

I

Когда стражники вывели в коридор обнаженную Флоранс, сжимавшую в руках одежду, позади раздался оглушительный крик Виены, возвещавший о ее смерти.

Вернувшись в камеру, она заметила кровь, струящуюся из ран от кнута. Все тело ныло так, что ей было трудно даже согнуться. Полосы на груди горели от боли. Неприятно, что их было видно из-за выреза на платье. Девушка спешно накинула на себя одежду.

«Прощай, Флоранс!» – раз за разом слышала она последние слова Виены. Всякий раз, как вспоминала их и ее предсмертные крики, все внутри начинало сжиматься. «Из-за кровотечений ее убили вместо меня», – раз за разом думала Флоранс.

От мысли о том, что испытала Виена, когда за ней внезапно пришли в камеру, Флоранс хотелось вырвать у себя все изнутри. Какая же страшная вина лежала на ней! Она не хотела, чтобы так получилось, но помешать стражникам никак не могла.

Несколько часов кряду Флоранс ничего не могла делать и лишь неподвижно сидела в углу темницы. За короткий промежуток случилось столько всего, что голова шла кругом. Радости за свое спасение она не ощущала – и даже не допускала такой мысли. Осталось лишь глубокое чувство унижения от того, что она совершенно потеряла человеческое достоинство.

К счастью, истерзанное тело Виены в камеру не вернули. Прошло бог весть сколько времени, а одна из девушек в камере все продолжала рыдать. Сидя с отсутствующим видом, Флоранс слышала ее голос, но не вслушивалась в него.

Настала ночь. Внезапно она поняла, что в коридоре стоит гробовая тишина и никого не видно. Резко придя в себя, Флоранс на коленях придвинулась к решетке. Просунув лицо через прутья, вгляделась в конец коридора и не поверила собственным глазам. Стражника не было. Неужели этой ночью он вернулся к себе?..

– А где тюремщик? – спросила Флоранс у девушки, сидевшей чуть поодаль.

– Ушел, – ответила та.

Флоранс ощупала потайной карман лифа, однако пилы внутри не нашла. Тогда проверила юбку, но там была лишь веревка. Она растерянно сидела, но тут к ней подошла рыдавшая давеча девушка. Запустив руку в карман, она извлекла оттуда пилу и передала ее Флоранс.

– Вот. Она тайком отдала мне ее перед тем, как ее увели.

У Флоранс увлажнились глаза. Какая же Виена была чудесная девушка! Способная на отважные поступки, ей самой непосильные… Флоранс поняла, что та девушка плакала оттого, что была тронута жертвенностью Виены.

В ней проснулся боевой дух. Она должна была сбежать, в том числе ради Виены. Сегодня ночью Бог давал ей последнюю возможность сделать это. После того как ее унизили, словно животное, жизни ей уже было не жалко.

Не откладывая дело в долгий ящик, она тут же принялась пилить прут. Не хотелось оставаться здесь ни одной лишней минуты. В память о Виене она обязательно выберется отсюда и спасет вместе с собой оставшихся девушек.

Не думая ни о чем другом, Флоранс исступленно двигала пилой. Оставалась всего пара миллиметров, но даже на них ушло два часа. И вот наконец лезвие прошло насквозь! Хотелось кричать от радости. Флоранс аккуратно положила пилу в углу камеры. На один тонкий прут ушло добрых пять вечеров!

Она схватилась руками за нижнюю часть прута и, зажмурив глаза, взмолилась:

– Господи, дай мне сил согнуть его!

Потянула его изо всех сил, и вся решетка заскрипела. Прут начал медленно сгибаться в ее сторону. Казалось, если она остановится, то он уже не будет поддаваться, поэтому Флоранс напрягла все свое тело.

Завидев, что прут заметно согнулся, девушки подскочили к ней и хорошенько схватились за него. Очень скоро его кончик коснулся пола камеры. Все радостно зашептались, но тут же зашикали друг на друга, чтобы не выдать себя.

Флоранс первой просунула голову в образовавшийся промежуток. Голова прошла с трудом, но сложнее было протиснуть плечи и остальное тело. Однако и это ей удалось. Повернувшись боком, не слишком полная девушка смогла бы кое-как вылезти из темницы.

Пока Флоранс пробиралась наружу, девушки потянули прут в сторону, чтобы сделать промежуток пошире. Оказавшись снаружи, она присоединилась к ним, и наконец все трое оказались в коридоре. Бесшумно ступая, они направились в комнату с плиточным полом. Нужно было торопиться, до рассвета оставалось всего ничего.

Они вошли в ту самую комнату. Стояла кромешная тьма, даже плитку внизу было плохо видно. Они уже направились к лестнице, как вдруг Флоранс заметила человеческий силуэт внизу. Тихонько подойдя ближе, она увидела обнаженное тело Виены. Другие девушки даже не взглянули на нее. Они наперегонки кинулись к лестнице и, открыв дверь, побежали наверх. Флоранс чувствовала беспокойство, но ничего сделать не могла.

– Спасибо, Виена. Ты отдала жизнь вместо меня. Я никогда не забуду тебя, – прошептала Флоранс. Сняв с себя накидку, она накрыла ею окровавленное тело Виены, разделившей судьбу предыдущих девушек.

Ночь прорезали женские крики. Флоранс затряслась. Со стороны лестницы послышались беспорядочные шаги, от которых, казалось, дрожал пол. Кто-то спускался сюда! Что же делать?..

Замерев на месте, Флоранс пыталась придумать, как быть. Может, спрятаться в глубине комнаты? Да, пожалуй, так сойдет. Развернувшись, она уже собралась было бежать, но поняла, что в таком случае окажется только дальше от выхода. За несколько дней пребывания в тюрьме Флоранс поняла, что лестница была единственным путем к спасению. Но шаги приближались и становились уже просто оглушительными. Чуть не плача, Флоранс сорвалась с места и резко запрыгнула в ванну, стоявшую прямо перед ней. Устроившись на четвереньках, пригнулась пониже. В этот самый момент раздался громкий звук, от которого она едва не подскочила, и двери распахнулись.

В комнату вбежали девушки и с криком рухнули на пол. Вслед за ними появились трое мужчин. Видимо, пленницы случайно зашли в комнату стражи.

Два стражника заломили им руки, грубо схватили за плечи и, тяжело дыша, быстро повели их в сторону камеры. Третий стражник тоже пошел вместе с ними. Как только они скрылись в направлении тюрьмы, Флоранс немедленно выпрыгнула из ванны. Она чувствовала что-то липкое на своих коленях. В комнате по-прежнему стоял тошнотворный запах крови.

Сняв обувь и взяв по одной туфле в руку, Флоранс прошмыгнула через приоткрытые двери и босиком побежала по лестнице. Путь впереди ей преграждали плотно запертые двери с засовом, поверх которого висел крупный замок. Зато двери слева не были закрыты. Добравшись до лестничной площадки, она взглянула в комнату по левую сторону – там был дощатый пол и несколько убогих кроватей, а в противоположном ее конце виднелась еще одна незапертая дверь. Конечно, за ней могла оказаться и просто кладовая, но иного пути не было. Пройдя по комнате, Флоранс толкнула дверь и оказалась перед лестницей. Прикрыла за собой дверь и помчалась вверх. Благодаря каменной кладке по ней можно было ступать бесшумно, как кошка.

Дойдя до конца лестницы, она очутилась в коридоре первого этажа. Слева ее ждала очередная дверь, вновь без засова или замка, возле которой имелось окошечко. Второпях выглянув наружу, Флоранс увидела двор, освещенный лунным светом, и уже знакомую конюшню.

Внизу лестницы за ее спиной послышались шаги и мужские голоса. Видимо, стражники недосчитались одной девушки.

Хотя дверь была не заперта, она уже знала, что выходить через нее не было смысла. Двор окружала высокая крепостная стена, так что нужно было добраться до места выше нее. Однако лестницы на следующий этаж здесь не было. Сжимая обувь в руках, Флоранс босиком ринулась по коридору. Времени блуждать по замку у нее не было. Если она зайдет куда-то не туда, ей конец. Внизу было довольно много комнат, и, вероятно, стражники будут искать ее там. Но не стоило рассчитывать, что ей удастся выиграть так уж много времени. Уже скоро они придут наверх.

Обнаружив лестницу, Флоранс быстро побежала по ней. Задыхаясь, она преодолевала по две ступени зараз. Лестница была на редкость длинной, с двумя поворотами на лестничных площадках. Но уже скоро Флоранс оказалась на втором этаже.

Здесь она вновь уперлась в незапертую деревянную дверь. Стараясь не шуметь, осторожно приоткрыла ее. За ней открывался проход на крепостную стену, ярко освещенную луной. Сквозь щель проникал свежий ночной ветерок, щекотавший ноздри Флоранс.

До нее долетел запах растений. Как же чудесно было ощущать ветер! Проведя несколько дней посреди страшного зловония и тьмы, она забыла, каков мир снаружи. Но тут у нее пробежал холодок по коже: она заметила караульного, стоящего чуть поодаль в проходе. Быстро, но аккуратно прикрыла дверь.

Пройдя правее вдоль стены по коридору, приметила глухое окошко, из которого струился лунный свет. Поднеся лицо к неровному стеклу, выглянула наружу. Караульный не спеша ходил из стороны в сторону по крепостной стене. Медленно дойдя до дальней стороны, он, как механическая кукла, лениво разворачивался и таким же неторопливым шагом шел обратно. О том, чтобы сбросить здесь веревку и спуститься по ней, можно было даже не думать.

Флоранс взглянула на противоположную сторону крепостной стены – там тоже был караульный. Проскользнуть отсюда у нее бы не вышло. Нужно идти еще выше…

Она вернулась к лестнице и, вновь перепрыгивая ступени, помчалась на третий этаж. Вдруг у нее едва не остановилось сердце. Она вспомнила, что длины заготовленной веревки в лучшем случае хватит на два этажа. Спуститься с третьего у нее не выйдет!

Все же она дошла до третьего этажа и, едва не плача, побежала по коридору. Здесь шел ряд витражных окон с изысканными металлическими рамами. Ни одно из них не открывалось. Флоранс замерла посреди безлюдного коридора. Неужели это всё? Пожалуй, что так. Вряд ли отсюда возможно сбежать. Это ведь замок, а не обычный дом…

Со стороны лестницы вновь донесся шум, постепенно становившийся все громче. За ней шли стражники! Оставалось лишь бежать еще выше.

И в этот момент она услышала в голове голос Виены:

«Не сдавайся! Подумай хорошенько. И не трусь».

Перед глазами всплыло мертвое окровавленное лицо Виены. Вместе с ним появилось и лицо Зази.

«Флоранс, ты сможешь! Соберись с силами и успокойся».

Спокойно, только спокойно… Приложив кулаки к груди, Флоранс пару секунд размышляла. Подниматься наверх нельзя. Немного времени она, может, и выиграет, но рано или поздно ее поймают. Нельзя метаться, как глупое животное. Да и рассвет уже скоро… Но что же делать?

С такой веревкой оставалось одно: прыгать со второго этажа. С лестницы доносился шум, но стражники хотя бы были еще только на первом.

Набравшись духу, Флоранс ринулась вниз. Будь что будет!

Вот и коридор второго этажа. К счастью, преследователи еще сюда не добрались. Однако и здесь все окна были глухими. Разбивать стекло она никак не могла, иначе на звук пришли бы караульные и стражники.

Флоранс подошла к окошечку, откуда просматривался силуэт расхаживающего по крепостной стене караульного. Как ни посмотри, а единственный путь на волю лежал через стену. Либо она сделает это, либо умрет. Если ее обнаружат, она погибла. Но и если ничего не сделает, то тоже умрет. Надо было действовать!

Быстрым движением девушка достала веревку из юбки. На одном из кончиков нужно было соорудить петлю, за которую ее получится закрепить на зубце стены. Времени идти к стене и завязывать петлю прямо там у нее не было. Пока стражник будет шагать в противоположном направлении, она выбежит наружу, наденет петлю на зубец, а оставшуюся веревку сбросит вниз и спустится по ней. Иного пути спасения не было.

Прикинув размеры зубца, Флоранс завязала петлю. Она не должна была быть слишком большой, иначе веревка сильно уменьшилась бы в длине. А переделать слишком узкую петлю у стены она не успела бы. Для пущей надежности сделала несколько узлов.

Пока Флоранс завязывала веревку, она с ужасом заметила, что под крышу конюшни забежали двое стражников. Переведя взгляд на крепостную стену, она проследила за караульным, направлявшимся в ее сторону. Пока что он не обратил внимания на переполох во дворе. Однако стоит стражникам внизу хоть раз крикнуть, как он сразу же заметит их и насторожится…

Подойдя совсем близко, караульный медленно развернулся обратно и неторопливо начал удаляться, печатая шаг по каменной кладке. Нужно было улучить момент, когда он будет находиться далеко, но еще не успеет развернуться. Сейчас преследователей отделял от нее всего один этаж. У нее оставался единственный шанс.

Караульный удалялся. Флоранс вытащила из потайного кармана в лифе перчатки и надела их. Обувь она запихнула в карманы юбки. Ее всю трясло, сердце бешено стучало, дыхание спуталось и стало рваным. Нет, нельзя волноваться! Иначе тело одеревенеет, откажется слушаться, и побег провалится. Но что толку говорить себе не волноваться?

Стражников во дворе больше не было видно – кажется, они поняли, что она прячется где-то в другом месте. А значит, уже поднимаются сюда! Караульный отошел довольно далеко, но нужно было выждать еще немного. Только б стражники внизу не закричали… Теперь все в руках Господа!

Фигурка стражника стала совсем крохотной. Сейчас!

С веревкой в руках Флоранс, затаив дыхание, прокралась в освещенный луной проход. Бесшумно ступая, она подобралась к одному из зубцов и попыталась закрепить на нем веревку. Нет, нет… Петля слишком маленькая! Она думала, что сделала ее достаточно широкой, но вблизи зубец оказался значительно больше.

Едва не плача, Флоранс начала отчаянно растягивать ее. Еще чуть-чуть…

Есть! С трудом веревку удалось натянуть. Она аккуратно сбросила ее вниз. Караульный на стене все еще стоял к ней спиной.

Крепко сжимая веревку, Флоранс начала потихоньку спускаться между двумя зубцами в темноту за стеной.

Со стороны двора послышались мужские голоса, и караульный тут же остановился. Его окликнули по имени. Он медленно пошел по стене в сторону двора.

Как в забытьи, Флоранс выбралась за стену. Страх отступил. Изо всех сил сжимая веревку, она повисла в темноте. Упражнения, которыми они занимались в лесу всего пару дней назад – казалось, с тех пор прошел год, – оказались совершенно бесполезны. Зажмурившись, она, смертельно напуганная, начала спускаться. В ушах стоял звук трения грубой веревки о перчатки.

Внезапно ее тело заскользило вниз со страшной скоростью. Даже в перчатках ладони нестерпимо горели. Боже, как же горячо! Так она обожжется! Но если разжать руки, то все будет кончено. Думая об этом, Флоранс сжимала веревку что было мочи.

Вдруг она перестала ощущать ее. Веревка оказалась слишком коротка! Сейчас она умрет…

В этот самый момент девушка почувствовала сильный толчок под голыми ступнями и с криком упала. Лишь через несколько секунд она поняла, что лежит на земле. Флоранс с наслаждением вдохнула запах земли и травы, по которому так соскучилась. Обернувшись, заметила вдалеке огоньки в деревенских домиках. Оказалось, веревка не доставала до земли самую малость.

Где-то над головой загремели шаги – это караульный бежал по стене. Теперь и он знал о побеге одной из девушек.

Очутившись в темноте, Флоранс лихорадочно надела обувь руками в перчатках – бежать по земляной дороге босиком было бы невозможно. Стоило ей обуться, как она без оглядки бросилась вперед. В какой стороне лес, она не понимала, но хотелось хотя бы немного отбежать от страшного замка.

Сердце разрывалось. Воздуха не хватало, в горле чувствовался неприятный вкус. И все же это лучше, чем быть убитой. Флоранс продолжала бежать без передышки. Наверняка из замка за ней отправят погоню верхом. Нужно хотя бы немного оторваться от них и укрыться в лесу…

На бегу она огляделась. Слева от вереницы светящихся окон виднелись темные заросли. Так вот где лес! Путаясь в траве, ударяясь лодыжками о камни, Флоранс стремглав бросилась к гуще деревьев.

Ночной воздух содрогался от звука ее шагов и рваного дыхания. Ветер свистел в ушах, земля уходила из-под ног. Тут она заметила, что небо на востоке слегка зарумянилось. Уже близится восход!

Бежать при свете было опасно. Нужно было где-то укрыться, пока темно. Но получилось бы у нее спрятаться от вооруженного отряда аристократки? Если им вздумается, они могут начать войну против соседнего государства. Всего-то делов им найти одну девчонку…

Флоранс обернулась. Позади нее черной громадой возвышался Чахтицкий замок, в подземелье которого творились чудовищные вещи. Слухи не обманывали. Повсюду в окнах горел желтый свет – значит, они узнали о побеге и теперь на ногах. Но похоже, погоня еще не выехала.

Еще немного, и все узнают о страшной тайне замка. Но, пожалуй, люди оттуда сделают что угодно, лишь бы заткнуть ей рот. Получится ли у нее благополучно сбежать?

Трава в лесу оглушительно шелестела. Вокруг пахло зеленью и цветами. Флоранс остановилась на месте и, упершись руками в колени, тяжело задышала. Но тут посреди ночной тьмы она увидела едва различимое свечение. Хотела было позвать Руди, но у нее лишь вырвался слабый хрип, похожий на железный скрип. Голос не слушался.

– Флоранс! – раздался мужской голос так близко, что она вздрогнула от неожиданности. Испуганно вскрикнув, уже приготовилась бежать. От страха нервы были натянуты до предела. Однако даже этот вскрик прозвучал совсем тихо. Горло будто слиплось от вязкой слюны.

Приминая траву, к ней приближался мужской силуэт. Ее сотряс безотчетный страх. Изо всех сил хотелось бежать, но затекшие ноги уже не могли ступить ни шагу.

– Флоранс, это ведь ты?.. Слава богу, тебе удалось!

Голос был уверенным, бодрым и вместе с тем спокойным.

– Кто это? Ты, Руди?

– Конечно, я! Уже заждался тебя и начал опасаться худшего… Совсем не мог спать.

Флоранс все еще не могла пошевелиться. Ей казалось, будто их с Руди разлучили лет десять назад, и ей было сложно в подробностях вспомнить его облик.

Когда он обнял ее за плечи, девушка наконец вспомнила лицо человека, столь дорогого ее сердцу. Обнимая его, она слегка прослезилась.

– Сейчас не время, за нами выедет погоня из замка. Нужно бежать, уже вот-вот рассветет!

– Конечно, идем. Я познакомился с человеком, у которого забрали в замок дочку. Он заверил меня, что мы можем в любое время воспользоваться его лошадью. Бежать можешь?

– Нет, я уже не смогу сделать ни шага… – Голос Флоранс задрожал. Удивительно, что она вообще могла стоять на ногах. Тело стало покрываться липким потом.

– Хорошо, я понесу тебя.

Руди с легкостью взял ее на руки, отметив, что она стала легче.

Только когда он побрел через лес, Флоранс по-настоящему осознала, что спасена.

На опушке леса, куда они вышли, стояла хижина. У заднего входа располагалось стойло с лошадьми. Без стука открыв хлипкие ворота, Руди вывел лошадь и оседлал ее.

– Теперь твоя очередь, садись.

Лошадь медленно двинулась вперед. Флоранс наконец ощутила прохладный предрассветный ветерок. До сих пор все было как во сне, и она не обращала внимания, что воздух был таким прохладным. Вспотевшая девушка даже начала замерзать.

Как хорошо, что у них есть лошадь! Флоранс расчувствовалась. Теперь у них все должно получиться. Лошадь понеслась по лесной дороге, унося их из этого ужасного места.

Рассвет приближался. Погони не было видно – возможно, они все еще не обнаружили веревку на стене. В таком случае они, наверное, думали, что Флоранс скрывается где-то внутри замка.

Тут она заметила, что до сих пор не сняла перчатки. Что ж, пусть пока остаются на руках как оберег. Без них и веревки побега не вышло бы.

Их сильно трясло верхом на лошади. Хорошо, что в деревне Флоранс пару раз садилась в седло, иначе ее уже сбросило бы. Но Руди крепко держал ее. Она размышляла о девушках, которых увели обратно в темницу. Наверняка прут выпрямили и к темнице приставили несколько стражников…

Затем она вспомнила Виену с ее живыми блестящими глазами. Вспомнила последние слова, которые та сказала ей перед смертью: «Прощай, Флоранс!» Затем вспомнилось ее окровавленное тело, брошенное на белом полу. Она никак не могла смириться с мыслью, что ее память запечатлела напоследок ту самую жизнерадостную Виену именно такой…

Наконец рассвело. Они были уже совсем далеко, но, опасаясь погони, без передышки гнали лошадь. Наконец остановились на привал и перекусили в придорожной таверне. Здесь уже можно было не волноваться, что их нагонят.

Скромная домашняя снедь, которую им подали, показалась Флоранс настоящим лакомством, какого она уже давно не ела. Но из-за ужасов, пережитых за эти несколько дней, желудок у нее сжался, и съесть она смогла лишь пару кусочков. Оглядев свои руки при солнце, поняла, что совсем отощала.

Когда Флоранс начала понемногу рассказывать Руди об увиденном в Чахтицком замке, у того округлились глаза. Кое-что он слышал и сам, но рассказ из первых уст был в разы страшнее. Руди заявил, что им надо прямо сейчас пожаловаться венгерской королевской семье – если они не поторопятся, улики могут уничтожить. Закончив трапезу, молодые люди решили мчаться прямиком во дворец.

J

Под вечер Флоранс и Руди добрались до замка и попросили стражу выслушать их рассказ о бесчинствах, творящихся в Чахтицком замке. Тогда их провели в приемную и представили главе отряда стражников. Тот оказался человеком понимающим, пообещав рассказать эту вопиющую историю начальнику королевской стражи и попросить его как можно скорее передать эти сведения королю. В те дни недобрые слухи о происходящем в Чахтицком замке уже ходили по всей Венгрии.

Рассказ Флоранс очень скоро дошел до короля. Возможно, он узнал о безумствах Эржебет Батори еще раньше, однако венгерская правящая династия была связана с домом Батори брачными узами и наверняка предпочла бы замять это дело.

Выслушав доклад начальника стражи, король рассудил, что больше оставлять ситуацию без внимания нельзя: горожане могли узнать правду, да и репутация знати была под угрозой. Тогда он приказал провести расследование в Чахтицком замке двоюродному брату Эржебет – палатину[5] Венгрии, графу Дьёрдю Турзо.

Тот, будучи человеком рассудительным, изучил ситуацию тщательнейшим образом. Если народная молва и свидетельства Флоранс правдивы, то это стало бы крупнейшим историческим скандалом, способным потрясти основы королевской династии. И, напротив, бездоказательные обвинения, опровергнутые людьми из Чахтицкого замка, могли стать поводом к войне.

Однако в ходе расследования всплыло неожиданно большое количество улик. Приспешники Эржебет крайне неосторожно проворачивали свои злодейства. Жалобы от людей, чьи дочери отправились на службу в замок, но так и не вернулись, исчислялись десятками. Однако требовались железные доказательства, правдивость которых дом Батори уже не смог бы отрицать. Турзо решил сделать упор на поиск трупов, зарытых в лесу. Потребовалось немало времени, но наконец были обнаружены останки нескольких девушек. С одобрения короля Турзо с небольшим отрядом отправился в Чахтицкий замок.

Не только для него, но и для венгерской династии это было рискованным предприятием. Все следы в замке могли оказаться заметены, и тогда расследование закончилось бы изнуряющей тяжбой между двумя знатными родами и клеветой в адрес друг друга.

Однако когда они окружили замок и потребовали открыть ворота, никакого сопротивления не последовало. Это произошло ночью тридцатого декабря 1610 года, когда горы и поля вокруг покрывал легкий снежок.

Зайдя внутрь, Турзо поразился царящей в замке разрухе. Понятное дело, что ожидать цветов зимой не следовало, но за растительностью совершенно не ухаживали, и большая ее часть пожухла. Стены, окна, конюшня – все было брошено на произвол судьбы. Солдаты были какие-то вялые, и когда люди Турзо маршем прошли по заснеженному саду, никто из них даже не обратил внимания на вторжение. Караульные тоже сидели на камнях, не спеша вставать. Впервые Турзо видел настолько деморализованных солдат.

Часть своих людей он расставил во дворе и, взяв с собой десяток лучших солдат, спустился в пресловутое подземелье. Благодаря рассказу Флоранс, палатин знал, где именно в замке творятся злодеяния и как туда попасть.

Спешившись, люди Турзо зашли в замок через черный вход в запустевшей конюшне и направились под землю. Чем глубже они спускались, тем сильнее становился необыкновенный запах гниения. Как только они вошли в комнату с плиточным полом, наполненную ужасающим смрадом, то увидели страшную картину. На полу лежали тела двух юных девушек в крови. Подойдя ближе, они поняли, что на них не было одежды, но одна из них по-прежнему дышала. В подземелье еще чувствовались следы человеческого присутствия и едва уловимое тепло – значит, ужасающие пытки постигли их совсем недавно.

Посередине комнаты расположилась белая ванна с кровавыми подтеками на дне. В ноздри бил резкий запах свежей крови. В углу комнаты стояла гигантская кукла цвета ржавчины, а с потолка свисала огромная железная клетка. Слухи и рассказ Флоранс не обманывали. До сих пор Дьёрдь Турзо относился к ним с недоверием, но сейчас был просто ошеломлен.

Тут он услышал женские крики и рыдания. Пойдя на звук голоса, они вышли в темный коридор и наконец очутились у темницы, внутри которой томились несколько юных девушек. Просовывая руки через проемы в решетке, они молили о спасении. На двери в камеру висел замок. По рассказу сбежавшей девушки, снаружи в коридоре все время сидел стражник. В конце коридора действительно стоял старый ящик, но сейчас на нем никого не было.

Турзо приказал одному из своих людей поискать ключ. Другой подчиненный зажег светильник. Девушки были мертвенно-бледны, заливались слезами и протягивали руки. На лицах у них читалось изнеможение, и никто из них даже не радовался, что их спасли. Беспредельный страх лишил их способности размышлять по-человечески.

В любом случае им несказанно повезло. Прибудь отряд Турзо на день позже, кого-нибудь из них наверняка убили бы. И напротив, если б они добрались на час раньше, то умирающая сейчас в комнате с ванной девушка могла бы быть спасена.

Турзо задумался: после побега одной из девушек обитателям замка следовало ожидать, что рано или поздно к ним кто-нибудь прибудет с проверкой. Почему же Эржебет не прекратила свои безумства и не попыталась замести следы?

Не сказать, что Турзо ожидал иного. Но, учитывая недостаток улик, Батори и ее ближайшие подельники должны были избежать наказания. Он не смог бы доказать вину главных злодеев, однако можно было избавиться от пары слуг и поставить на этом точку. Самому Турзо был предпочтителен именно такой вариант, поскольку ему не пришлось бы пятнать имя одной из своих.

Но большинство солдат уже видели, что за варварства здесь происходят. Не следовало забывать и про девушек в темнице, которых выпустили бы на волю. Пошли бы пересуды, и тогда они уже не смогли бы замять скандал, о котором помнило бы еще несколько последующих поколений.

Вместе с солдатами Турзо принялся исследовать подземелье. Но стоило им выйти из тюрьмы, как девушки заплакали еще громче, подумав, что их оставляют взаперти. Подозвав одного из своих людей, Турзо велел передать узницам, что их непременно освободят.

Под землей было темно. Один из солдат пошел вперед, зажигая факелы в коридоре на их пути. Кто-то спросил Турзо, не лучше ли сначала взять под стражу Эржебет и ее подельников. Тот ответил, что в этом нет необходимости, поскольку замок уже оцеплен и бежать ей некуда. Сейчас она должна была скрываться где-то наверху. Хорошо бы ей морально подготовиться к встрече с судьями в их лице и вести себя подобающе ее знатному положению…

Они шли по узкому коридору, а жуткое зловоние, витавшее во влажном прохладном воздухе, становилось все сильнее. Но оно было не таким, как в комнате с ванной. Это был резкий, трудно поддающийся описанию запах чего-то гнилого.

Возле кучи угля в коридоре они увидели две двери. Расставив людей справа и слева, Турзо приказал открыть одну из них. Толкнув дверь, солдаты тут же отпрянули. Никто из них не осмелился войти внутрь. Из комнаты полился удушливый смрад.

– Дайте-ка факел! – Турзо первым пошел навстречу зловонию. – Это еще что такое?..

В свете факела показалось нечто странное. На первый взгляд это просто была очень тесная комната. Противоположная стена располагалась совсем близко. Вдоль нее были до потолка навалены клубки грязной, спутанной веревки и огромная куча какого-то темного тряпья, поверх которой протянулась тонкая паутина. Что это такое? Зачем все это здесь лежало?..

– Боже правый! – вскрикнули солдаты один за другим, не веря собственным глазам. Как только факелов стало больше, стало понятно, что это за странная стена. Даже побывавшие на поле боя мужчины в ужасе попятились назад.

То, что показалось им клубками спутанной веревки, на самом деле было человеческими волосами. Однако в комнате были не только волосы, но и тела. Плотной кучей до самого потолка здесь было навалено бесчисленное количество трупов, повернутых к двери головой.

Солдаты потеряли дар речи. Невозможно даже было определить, сколько вообще трупов здесь лежало. Тысяча? Да тут и побольше набралось бы… Те, что лежали внизу, уже развалились под тяжестью тел сверху, превратившись в бесформенную массу. Вот почему комната казалась такой маленькой! Ударившая в ноздри вонь была просто неописуемой. Казалось, они попали в обитель нечисти.

Пытаясь скрыть невыносимое отвращение и страх друг от друга, Турзо и его люди начали медленно, но верно отступать в коридор.

Они открыли вторую дверь – здесь так же валом лежали трупы. Слева у стены стояла лестница. Волосы у трупов на самом верху еще блестели, и поверх них не было паутины. Между ними и потолком даже был небольшой зазор. Значит, сюда все еще приносили тела…

Стало понятно, почему уголь сваливали в коридоре: подсобные помещения отвели под трупы, и хранить уголь было попросту негде.

Осмотрев комнаты, Турзо понял, что примерное число трупов нужно умножать на два. Судя по планировке коридора, комнаты были гораздо просторнее, чем казалось, – а значит, тела, скорее всего, плотно уложили друг на друга в два ряда.

Дьёрдь Турзо был связан с Эржебет Батори кровным родством и в детстве встречал ее один раз, но позже до него не доходило даже никаких слухов о ней. Он все еще смутно помнил ее невинный облик. Теперь же этот ангел превратился в безжалостную убийцу. До сих пор у него не было никакого интереса к этой женщине, но внезапно ему страстно захотелось встретиться с ней.

Что же она намеревалась делать дальше, если б в ее замок не послали отряд? Похоже, что даже после побега одной из жертв она продолжала свои кровавые увеселения. Но ведь у нее уже скоро закончилось бы место в хранилище. Что бы она тогда делала? Неужели начала бы складывать трупы в коридоре, затем на лестнице, на первом этаже, а после того, как он переполнился бы, на втором и на третьем и, наконец, завалила ими весь замок? Ему хотелось собственными глазами увидеть безумную злодейку, одержимую дьяволом.

Заняв зал для приемов на втором этаже, Турзо велел принести ему стол и устроил здесь штаб. Не успела комната согреться от огня в камине, как ему доложили, что Эржебет Батори нашли. Никакого сопротивления она не оказала – лишь отрешенно лежала на кровати в своей комнате.

Турзо велел тотчас привести ее. Дабы получше рассмотреть лицо графини, он приказал не только зажечь факелы в комнате, но и принести в комнату еще несколько светильников. Затем принялся ждать, пытаясь представить, как будет проклинать его великая мучительница, ненавистное имя которой навеки останется в истории.

– Она здесь, – учтиво сообщил прибывший солдат и отошел в сторону.

С унылым видом, глядя в куда-то в сторону, в зал вошла женщина в богатых одеяниях. Выглядела она как самая обыкновенная благовоспитанная аристократка. Турзо разочарованно разглядывал Батори, направляющуюся к нему быстрым шагом. Из-за такой походки она выглядела гораздо моложе, совсем не на свой возраст.

Лицо графини расплылось в широкой улыбке. В свете факелов ее кожа буквально сияла – пожалуй, даже слишком сильно. С места, где стоял Турзо, она определенно не выглядела на пятьдесят.

– Добро пожаловать в мой замок, господин Турзо! – чуть ли не прокричала Эржебет, светясь от радости.

Голос у нее был высокий и милый, совсем девичий. По-детски сложив руки перед грудью, она беспрестанно бегала глазами по комнате. Совсем не такого ожидал Турзо. Казалось, перед ним стоит прелестная молодая девушка.

– Я наслышана о вас… Как же я рада вас встретить! Сегодня и впрямь чудесный, знаменательный вечер. Для меня честь находиться в одной комнате с таким знатным человеком, тем более моим родственником. Сейчас я прикажу подать нам вино.

Повернувшись к двери, Эржебет пошла было обратно, однако Турзо преградил ей путь рукой.

– Это излишне, госпожа Батори. Сейчас у меня нет желания выпивать. Прошу вас, присядьте. Мне нужно очень о многом вас расспросить.

– Но… – На лице Эржебет отразилось беспокойство и как будто даже сожаление. – Вот как?..

С поникшим выражением лица она присела на скамью. Всем своим видом графиня показывала, насколько разочарована тем, что ее искренность не оценили. Однако в следующее мгновение она обворожительно улыбнулась и вымолвила:

– Будьте так добры, скажите вашим солдатам, что с дамой высокого происхождения нельзя забывать о манерах.

Жизнерадостная и приветливая, она как будто и не пыталась вести себя сообразно возрасту. Казалось, она застряла в теле невинной девушки.

– Госпожа Батори… – заговорил Турзо, подождав, пока она сядет на скамью.

Тут графиня от души рассмеялась:

– К чему такие формальности? Прошу вас, называйте меня Эржебет. А я буду называть вас Дьёрдем.

Турзо уже не скрывал кислого выражения лица.

– Похоже, вы не вполне осознаете свое положение, графиня. Считайте, что сейчас вы предстали перед судом. На такой церемонии панибратство ни к чему, так что воздержимся от подобных обращений. Итак, только что я побывал в вашем подземелье…

Эржебет несколько игриво распахнула глаза. Вместе с тем ее щеки отчего-то покраснели.

– Ох, стыд-то какой!

На ее лице отразилось волнение, и она сделала какой-то непонятный жест, одновременно стыдливый и кокетливый.

– Где же это видано, чтобы мужчина заходил в такое женское место… – произнесла она какие-то странные слова. – У женщин есть места, которые они не хотели бы показывать мужчинам. Места, где они могут подкраситься, привести себя в порядок, надеть исподнее…

Турзо понял, что Эржебет испытывала смущение.

– В некотором смысле женщины действительно жалкие существа, господин Турзо. Каждая из нас изо всех сил пытается выглядеть хотя бы чуточку моложе и красивее в глазах мужчин. Но вот впускать их в свои покои, где мы тайно колдуем над внешностью, нам не хотелось бы. Для женщины это все равно что отхожее место – там отнюдь не чисто и не красиво. Наверное, вы напуганы… Мне неловко, вот я и покраснела. Если б вы только знали, как у меня бьется сердце… Вот, приложите руку.

Все это время Эржебет говорила без пауз, словно актриса на театральных подмостках, наизусть заучившая свои реплики. Она как будто не хотела, чтобы кто-то прервал ее монолог.

В этот момент Турзо отчетливо вспомнил об их встрече много лет назад, когда он был подростком. Тогда они сидели на камнях у пруда, и Эржебет взахлеб рассказывала ему о сне, который увидела минувшей ночью. У нее были мечтательные глаза. Наверняка она так же разговаривала и в юности, и после двадцати лет. Сейчас, когда ей было пятьдесят, графиня вела себя точь-в-точь как тогда.

Турзо поражало, что она совершенно не чувствовала ни вины, ни раскаяния. Эржебет не воспринимала происходившее в подземелье как нечто плохое. В ее понимании это было вполне естественное для женщины поведение. Одну за другой она хватала девушек, убивала и выпускала их кровь – так же легко, как подкрашивалась или облачалась в дорогие одежды, только бы по-прежнему казаться мужчинам красивой.

Турзо хотелось о многом ее расспросить, но именно сейчас он совершенно ничего не мог вспомнить. Мыслями он был где-то очень далеко и лишь дивился тому, что эта злодейка оказалась совсем не такой, как он себе ее представлял.

Только вот она, похоже, злодейкой себя совсем не считала, поэтому продолжать с ней беседу казалось опасным. У него возникло предчувствие, что она возьмет его душу в цепкий плен и ведомым лишь ей способом утащит его в мир безумия.

И вот что еще отметил про себя Турзо. Графиня действительно выглядела молодо для пятидесятилетней и, пожалуй, была недурна собой. Однако неестественно сияющая кожа, постоянная улыбка, наигранные жесты и девичья манера речи – все это вызывало у палатина невыносимое чувство дискомфорта. Отчего-то ему позарез хотелось вдохнуть свежего морозного воздуха снаружи.

Он приказал солдатам увести ее обратно в комнату. Подозвав еще одного человека, строго-настрого велел ему всю ночь следить за графиней не смыкая глаз, чтобы та не сбежала или не наложила на себя руки. Рано или поздно ей будет вынесено наказание, а до тех пор он великодушно решил дозволить ей находиться в своих покоях. Как-никак, Эржебет была хозяйкой замка.

Оставшись в одиночестве, он принялся размышлять, в чем были причины неописуемого дискомфорта, который только что его одолевал. В конце концов бросил это дело, рассудив, что все равно не поймет, хоть думай до самого рассвета.

K

В апреле 1611 года, когда снег наконец растаял, Руди пришел в дом к Флоранс и сообщил, что на площади перед Чахтицким замком будет проходить публичная казнь подельников графини Батори. Сейчас вся Венгрия гудела от этих слухов.

Казнить должны были четверых наиболее приближенных к графине людей, пособничавших ей в массовых убийствах, – дворецкого Яноша Уйвари, личного слугу графини Торко, кормилицу Илону Йо и Доротью Сентеш, научившую ее опасным премудростям.

Прошел ровно год с тех самых дней, когда Флоранс пережила смертельно опасное приключение и благополучно сбежала. Руди умолял ее отправиться вместе, однако ей ни в какую не хотелось. Она поклялась себе, что ноги ее больше там не будет. К тому же казнь проводили совсем рядом с ужасным замком. Девушка понимала, что ей уже ничто не угрожает, но от одной мысли, что она приблизится к тому поганому месту, по коже бежал мороз.

Однако Руди непременно хотел взглянуть на казнь. Сколько Флоранс ни качала головой, он все продолжал твердить, что после пережитого у нее есть полное право увидеть смерть тех душегубов. Как и у него – ведь он целую неделю ждал ее один в глухом лесу.

Хотя повинных в таких зверствах не могли оставить в живых, Флоранс не испытывала никакого удовлетворения от их предстоящей смерти. А все потому, что для главной злодейки, графини Эржебет Батори, не объявили никакого наказания.

Она была хуже их всех. Конечно, из-за тюремной решетки дворецкий и прислужник казались исчадьями ада, но они лишь исполняли приказы хозяйки замка. Флоранс была вне себя от злости и никак не могла смириться с тем, что казнят лишь их, а безумная графиня останется в живых. У нее до сих пор не прошли следы от ударов; она хорошо помнила чувство унижения и боль, от которой чуть не теряла сознание, по-прежнему как наяву видела безумные глаза графини, когда та с криком размахивала кнутом.

Так что у Флоранс не стало бы легче на душе от созерцания казни тех, кто повиновался чужим приказам против собственной воли. Она предпочла бы просто узнать об их смерти и оставить ужасные воспоминания в прошлом.

В глубине души Флоранс не была согласна с решением венгерского короля. Будь у нее такая возможность, она бы попросила его хотя бы выслушать ее. Самым большим ее желанием было положить конец злодействам в Чахтицком замке как можно скорее, и нынешнее положение дел ее вполне устраивало. Достаточно было надолго заточить в тюрьме помощников графини, а в пожилом возрасте их можно было помиловать и выпустить на свободу – в старости они уже не смогли бы творить зло. Если же наказывать убийц смертью, то преступниками становятся обе стороны. Не говоря уже о том, что показывать казнь людям – верх пошлости. Правильнее даже сказать, что само по себе это страшное преступление.

Если уж кого-то и надо было умертвить, то только графиню – и не во искупление вины, а потому что она вконец обезумела. Если же оставить ее в живых и не лишить привилегий, то при удачном стечении обстоятельств она непременно возьмется за старое. Ведь она верила, что делает нечто естественное, соответствующее ее представлениям о морали. Как способ окончательно избавить людей от нее – а заодно и как месть за Виену, – казнь графини вполне устроила бы Флоранс.

В конце концов она все же решилась поехать туда. Руди слишком настойчиво ее зазывал и сказал, что раз ей настолько неприятно, то он поедет один. После тех событий Флоранс очень боялась оставаться в одиночестве. Ей все чудилось, что откуда-то явится та страшная женщина с кнутом в руке. Но год спустя она уже казалась Флоранс призраком, злобным духом. Девушка как-то даже не могла представить, что по-прежнему дышит одним воздухом с той злодейкой.

Поддавшись уговорам Руди, она собрала их вещи, приготовила еды на дорогу, и вдвоем они отправились в путь с расчетом на то, чтобы прибыть к замку за два дня до казни. Для Флоранс это было невеселое путешествие.

Молва об отважной девушке, благодаря которой кровопийц из замка отправили на казнь, ходила не только в ее родной деревне, но и во многих других. Всякий раз, когда разговор заходил об этом, у Флоранс все сжималось внутри. Соседям хотелось услышать ее рассказ, но она долгие дни не ступала из дома ни шагу. Если кто-то из зевак узнает в ней ту самую девушку, то ее просто так не отпустят, пока она все не выложит. От одной мысли, что она намеренно отправляется в такое место, Флоранс было не по себе.

Чтобы в таверне никто не понял, кто она такая, девушка вела себя скромно и молчаливо. Руди явно не терпелось кому-то похвастаться, но она несколько раз строго одернула его. Пусть ничего плохого она и не сделала, ей все равно было тяжело от мысли, что из-за нее кого-то убьют.

Казнь проводили в воскресенье, при ясной погоде. Поздним утром, когда Флоранс и Руди поспешно прибыли на площадь из таверны, там собралось уже так много народа, что в толпе было даже трудно пошевелиться. Между людьми с трудом протискивались торговцы, громко предлагавшие хлеб и сладости. Флоранс поразила спокойная жестокость этих людей, пришедших на казнь как на праздник. Понимали ли они, на что сейчас собираются поглазеть?

В таверне они услышали, что люди начали занимать места еще с первыми лучами солнца. Заведения неподалеку от замка ломились от постояльцев, прибывших на казнь.

В середине площади соорудили высокий дощатый помост, напоминавший огромную сцену для спектакля. В его середине стоял большой пень. Руди с жаром объяснил, что на него преступники будут класть голову. Помост явно сделали таким высоким, чтобы людям было все хорошо видно даже издалека.

Здесь и впрямь вот-вот должен был начаться зрелищный спектакль с настоящими убийствами. Люди, занявшие место вокруг помоста, сидели на земле, а те, что стояли вдалеке, терпеливо ждали начала жестокого представления – кто-то ухмыляясь, а кто-то без умолку треща со своими соседями.

Зеваки непринужденно болтали, и среди них не было ни единого человека, кто с серьезным видом ждал бы казни неисправимых злодеев, для которых не было других подходящих наказаний. Люди явно хотели ненадолго сбежать от бедности и серых будней и развеять тоску. Но тогда чем они отличаются от тех, кого сейчас будут убивать?

Похоже, что властители, принявшие решение о казни, одобрили присутствие на ней черни. Но зачем превращать ее в назидание? Неужели, устраивая это ужасное зрелище, они хотели сказать: «Будете делать такое же – отправитесь на эшафот, как они»? Но вряд ли среди зрителей был кто-то, способный на убийство нескольких тысяч женщин. Не у всякого из них есть замок, бездонная сокровищница и армия подчиненных. Нет, этим кровавым действом богачи лишь пытались задобрить простой люд и стереть из их памяти страшные преступления, совершенные такими знатными людьми, как они.

Рядом с помостом лежала куча поленьев высотой в двухэтажный дом. Видимо, посчитав, что от простого обезглавливания зрители заскучают, палачи приготовили еще одну, особую потеху.

Когда солнце высоко поднялось и время чуть перевалило за полдень, из главных ворот замка вывели мужчину со связанными за спиной руками и не спеша подвели к месту казни. При виде жертвы толпа, уставшая ждать полдня, воодушевилась и радостно взревела. Флоранс было отвратительно на это смотреть. Хотелось сбежать от этих голодных до крови людей, махавших руками. Удивительно, но некоторые из них трясли перед собой кусками хлеба.

Человека со связанными руками заставили подняться на помост и развернули лицом в сторону, где стояла Флоранс. Толпа громко выкрикивала: «Торко! Торко!» Она его помнила – это был тот самый бледнолицый человек с бородой, что приходил в ее дом. Позади него стоял толстый мужчина с топором в руках, а возле него – какой-то чиновник. Раскрыв свиток, он зачитал его преступления, однако из-за криков толпы невозможно было разобрать ни слова.

Реакция толпы была разной. Кто-то был недоволен и гневно закричал. Но большинство смеялись и орали – то ли одобрительно, то ли не очень. Среди толпы были даже дети с матерями, которые также поголовно кричали.

Человек неподвижно стоял на помосте, распрямив грудь, с абсолютно каменным лицом. Он уже был готов принять свою судьбу. Про себя Флоранс восхищалась его выдержкой – ей такое было бы не по силам. Казалось, он играл одну из ролей в этой причудливой пьесе.

Под гул толпы бледнолицый человек по приказу чиновника преклонил колени перед плахой и положил голову на пень. Никакого сопротивления он не выказал и покорно делал, что ему говорили. Толстяк, сжимавший топор в руках, приблизился к бородатому человеку. Одобрительные выкрики толпы стали еще громче. Палач явно волновался. Несколько раз он прилаживался к топору и тщетно пытался успокоиться, вытирая вспотевшие руки о штаны.

Толпа начала отбивать такт руками, подначивая палача поскорее казнить преступника. Когда он занес топор над головой и раздались громкие довольные крики, Флоранс резко отвела взгляд в сторону и лишь краем глаза увидела, как опускается топор. Боже, до чего же пошлое, низменное зрелище! Худшее, что можно было устроить…

Улюлюканье стало беспорядочным. Послышался хор разочарованных выдохов, к которым подмешивались гневные выкрики.

Что-то случилось. Флоранс вновь повернулась к помосту.

У палача дрогнула рука. Человек с бородой рухнул на помост и исчез из виду. В попытке увидеть, что там происходит, люди начали ломиться вперед и с криками запрыгивать на помост.

Похоже, топор лишь слегка задел шею. Бородатый человек корчился в муках, однако из-за гула толпы его стонов не было слышно.

Мужчины из толпы прижали человека к помосту. Еще один схватил топор и замахнулся им.

Кажется, все кончилось. Народ кричал, недовольный сорванным представлением.

Зеваки вокруг помоста вновь подняли суматоху. Протягивая ломти хлеба к бездыханному телу мужчины, они обмакивали их в капавшую кровь, а затем запихивали их в рот!

Их дьявольские увеселения привели Флоранс в ужас. До чего безжалостны бывают люди…

– Они считают, что такая кровь улучшает здоровье, – объяснил Руди.

Это ж надо верить в такое!

Когда чиновник высоко приподнял отрубленную голову мужчины за волосы, толпа взревела. Его лицо было все таким же бледным, но уже закрыло глаза и приняло спокойное выражение. Только щеки и лоб были измазаны в крови, отчего на него было больно смотреть. Несколько мужчин схватили обезглавленное тело и сбросили его с помоста.

Развлечение продолжалось. Теперь настал черед дворецкого Яноша Уйвари. Он тоже спокойно готовился принять свою судьбу. Повинуясь приказу чиновника, медленно склонился на колени и положил подбородок на плаху. В этот раз палач ловко расправился с приговоренным одним ударом – уже приноровился. Флоранс стало дурно. Больше на помост она не смотрела. В голове не укладывалось, как людям хватает духу с интересом смотреть на такое.

Стало понятно и назначение лежавших возле эшафота поленьев и веток. Когда их облили маслом и подожгли, они мгновенно вспыхнули огромным пламенем, настолько высоким, что за ним не было видно замка. Толпа ахнула от оглушительного треска лопающейся сухой древесины. Трупы двух обезглавленных мужчин кинули прямо в него.

Затем на помост втащили двух седовласых старух – Илону Йо и Доротью Сентеш. В отличие от предыдущих казненных, они громко вопили. Удивительно, но когда настала очередь женщин, толпа стихла, поэтому их рыдания были хорошо слышны даже Флоранс, стоявшей на другом конце площади.

Из-за того что они сопротивлялись, их пришлось удерживать на помосте и плотно связать им ноги в нескольких местах. Однако руки им оставили свободными. Флоранс не отводила взгляда от них.

Перед плахой на колени усадили Илону Йо. Но вместо того, чтобы рубить ей голову, несколько человек что-то делали с ней. Послышался душераздирающий, почти звериный вой. Доротья, которую держали двое мужчин позади, с криком хваталась за волосы.

– Что с ней делают? – спросила Флоранс у Руди.

– Отрубают пальцы по одному, – возбужденно ответил тот.

Наконец рыдающей, мертвенно-бледной Илоне высоко подняли руки над головой. С окровавленных конечностей исчезли все пальцы. Толпа оживленно загудела.

Дальше пришла очередь Доротьи. Пока ей рубили пальцы, Илону крепко связывали, словно тюк с вещами.

«Поверить невозможно», – подумала Флоранс. И все это потому, что, рискуя своей жизнью, она сбежала из замка и пришла в королевский замок в Венгрии!

Наконец обеих старух, оставшихся без единого пальца, связали по рукам и ногам, так что они напоминали извивающихся гусениц, взяли на руки и, не обращая никакого внимания на их причитания, бросили в костер.

Когда по площади прокатился треск древесины, а пламя взмыло еще выше, наводнявшие площадь люди заголосили. В их реве потонули даже крики двух женщин. От переполнявших их впечатлений толпа радовалась уже без какой-либо причины. Некоторые люди даже танцевали.

– Все кончено. Пошли, – сказала Флоранс Руди. Долгое неприятное зрелище подошло к концу. Она надеялась, что второй раз возможности увидеть подобное не представится. И те, кто устроил сегодняшнее представление, и те, кто с восторгом наблюдал за ним, были такими же преступниками, как и графиня из Чахтицкого замка. Искоса взглянув на людей, собравшихся веселиться до ночи, Флоранс и Руди быстро ушли с площади и направились в родную деревню.

* * *

Политический расчет венгерского короля оказался более чем разумным. В XVII веке сознание народных масс еще нельзя было назвать высоким, поэтому кровавого ритуала возмездия хватило, чтобы люди посчитали трагический инцидент исчерпанным. Почти никто не требовал для хозяйки замка более сурового наказания.

Сама мысль о том, чтобы казнить благородную женщину при скоплении народа, была недопустима для венгерской монархии. Подобное стало возможным много позже, в эпоху Французской революции. Но все же правители Венгрии думали в том же направлении, что и Флоранс. Разумеется, они не могли сообщить народу о наказании, выбранном для графини, которая имела власть над людьми и по определению не могла допустить ошибку. Однако и отпускать ее на все четыре стороны до конца жизни они не намеревались. Продолжи она свои черные дела, вполне могло бы разгореться пламя народной революции.

В королевский дворец пригласили членов рода Батори и дни напролет держали с ними совет. Проливать кровь знатной родственницы они никак не могли – в противном случае такая же судьба однажды могла постичь и их самих. Какова бы ни была причина, дворяне не должны были погибать от рук черни. Но и отдавать ее под присмотр стороннего человека, тем более простолюдина, было просто немыслимо. С другой стороны, любой аристократ, согласившийся держать ее в своем доме, покрыл бы себя позором.

Можно было бы пожизненно заключить ее в Чахтицком замке, но в таком случае она воспользовалась бы своей властью и принялась за старое, стоило семье ослабить надзор. Так что же, перевезти ее в другой замок? Но такого замка у них не было, а если и был бы, то ее пребывание там стало бы пятном на репутации его владельцев.

Все метались из стороны в сторону, и переговоры приняли запутанный оборот. Прошла уже неделя, а они так и не пришли к решению. Оставался лишь один выход – отравить ее в обстановке строжайшей секретности, а народу объявить, что она умерла от болезни. Все участники переговоров начали склоняться к такому варианту, однако король резко воспротивился их планам. Тайное однажды стало бы явным, и тогда ее смерть стала бы дурным прецедентом. Рассуждая как настоящий лидер, король напомнил им о незыблемой истине: человека голубых кровей ни в коем случае нельзя лишать жизни, каково бы ни было его преступление, – иначе существующий порядок даст трещину.

Наконец они придумали ей необычное наказание, которому не подвергали еще ни одного аристократа. Они не станут намеренно лишать ее жизни, а заживо замуруют в подземелье замка. Ей будут приносить еду, но она не сможет выходить наружу или видеть солнечный свет и взаперти будет ждать своего конца. Таким образом семья Эржебет Батори намеревалась полностью забыть о ее существовании. Они тщательно обсудили, стоит ли сообщать ей приговор заранее. После жарких споров договорились сделать это прямо перед тем, как заточить ее.

Один из углов в подземелье, где некогда была тюрьма, отгородили каменной кладкой. Отхожее место оставили и слегка облагородили. С внутренней стороны стену полностью заштукатурили – в том числе в ней заделали окошечко, через которое поступал свежий воздух. В новых стенах сделали лишь одно оконце у пола, через которое можно было бы передавать еду. Никаких источников света внутри не было, так что день за днем Эржебет должна была проводить в кромешной тьме. Внутри поставили кровать.

Когда внизу стены остался небольшой зазор, через который мог пролезть человек, работы остановили. На полу возле него оставили камни и штукатурку, чтобы позже достроить стену. Все было готово.

Мрачную задачу поручили Дьёрдю Турзо. Майским вечером 1611 года он вместе со своими людьми направился к Эржебет. Впервые он заходил в ее комнату. Завидев Турзо, графиня радостно подбежала к нему и взяла его за руку.

– Да это же вы, господин Турзо! Добро пожаловать! – с придыханием поприветствовала она его.

– Этим вечером я к вам с недобрыми вестями, – спокойно ответил Турзо. – Семейство Батори приняло решение по вашему делу. Оно одобрено приказом венгерского короля, так что никто не может ему противиться.

Даже при этих словах радость не покинула лица Эржебет. Она словно ничего не слышала и продолжала вглядываться в лицо Турзо.

– Собирайтесь быстрее. Берите только личные вещи. Отныне вы будете жить в подземелье.

На лице Эржебет отразилось непонимание.

– Вы хотите, чтобы я жила в подземелье? – удивленно спросила графиня. Она и не думала, что ей могут назначить какое-то наказание. Поскольку она продолжала стоять и не рвалась собираться, Турзо решил повести ее прямо так. В этот раз на ней было домашнее платье из нескольких слоев кружевной ткани, в котором было удобно отдыхать. Не похоже, что ей было холодно.

Пока они шли к подземелью, она не проронила ни слова. Но когда они стали приближаться к месту, где ей предстояло провести остаток жизни, ее улыбка исчезла. Когда ее лицо принимало мрачное выражение, Эржебет выглядела как обыкновенная женщина пятидесяти лет.

Они остановились у только что построенных белых стен с зазором внизу. На полу возле них стояла бадья с мягкой штукатуркой и куча камней.

– Заходите, – холодно вымолвил Турзо.

– Одна?

– Да. Одна.

– Когда мне позволят выйти наружу?

– Когда это будет угодно Господу.

– Да как вы смеете… – Голос Эржебет дрожал от ярости. – Как вы смеете так поступать со мной?! Это совсем не по-человечески. У вас вообще есть сердце?

– Прошу вас, – сказал Турзо. Время обсуждений кончилось.

Поняв, что говорить с ней дальше он не намерен, Эржебет согнулась и медленно пробралась за стену.

Турзо сразу же кивнул. Стоявшие наготове мастера быстро замуровали отверстие в стене и положили поверх камней слой штукатурки. Темница для Эржебет была готова. Турзо объявил, что несколько дней, пока штукатурка не затвердеет, здесь сутки напролет будет стоять стражник.

Бадью со штукатуркой и инструменты быстро прибрали. Теперь здесь были большие белые стены, в которых осталось лишь крохотное оконце для передачи еды. Так была предана забвению редкостная злодейка по имени Эржебет Батори.

В этом огромном каменном гробу она прожила четыре года. Люди, носившие еду вниз, каждый раз слышали, как она шумит внутри.

Сначала графиня вела себя спокойно, но по мере того, как шли дни, начала всхлипывать. Подходившие к окошечку люди слышали, как она умоляет принести ей румяна и белила. Однако на нее не обращали внимания. Внутри все равно не было ни зеркала, ни лучика света.

Прошел месяц, за ним еще один, и ее сумасшедшие вопли, низкие стоны и невнятное злобное бормотание начали доноситься дни напролет. Вечером слуги перестали спускаться в подземелье. Теперь еду приносили только утром и днем.

Было очевидно, что в каменном мешке Эржебет Батори окончательно одичала. От былой красоты не осталось и следов, и в темноте ее поглотило то, чего сама она боялась больше всего, – уродливая старость. К счастью, живя во тьме, сама она этого никак не могла увидеть.

Когда-то Чахтицкий замок с его принцессой-кровопийцей наводил ужас на всю страну. Теперь же жуткие стоны Эржебет круглые сутки доносились из угла в подземелье, куда почти никто не приближался.

Но наконец ее звериный вой стих. В феврале 1615 года, когда снаружи бушевала метель, злобный демон испустил дух.

1

– Досюда я описывал всё по истории, – сказал писатель Майкл Баркли. Потягивая сухой мартини в «Борднерс», своем любимом коктейль-баре в одном из переулков, отходивших от Голливудского бульвара, он рассказывал бармену о своей новой работе. – Я всегда восхищался Эржебет Батори. И я не один такой – в соседнем музее восковых фигур есть инсталляция с ее участием.

– Значит, вас восхищают злодейки, мистер Баркли? Не будь на свете порочных женщин, мужчинам в аду было бы одиноко…

– Пока что я практически не грешил против истории. Приукрасил, конечно, немного, но с этим ничего не поделаешь. В конце концов, я не использовал ни одного документа тех времен… Но дальше будет по-другому. Неужели я напишу, что Эржебет Батори тихо умерла в четырех стенах? Тогда даже самый заурядный британский режиссер не купит такой сценарий. Вот как будет разворачиваться сюжет дальше…

Приподняв бокал толстыми пальцами с густыми рыжеватыми волосками, Майкл Баркли, чьи хорроры в последнее время раз за разом становились бестселлерами, медленно глотнул мартини.

L

Стояла глубокая февральская ночь. Снаружи завывала метель, в воздухе летал мелкий снег, похожий на кусочки бумаги. Ветки деревьев извивались в воздухе, как водоросли.

Прошло три дня с тех пор, как в подземном каменном мешке стихли стоны и завывания Эржебет Батори. К еде уже несколько дней не притрагивались – значит, ведьма умерла. В холоде труп не должен был быстро разлагаться, однако из окошечка для еды начало дурно пахнуть, так что оставлять ее там было нельзя.

Наказание для Эржебет Батори не слишком-то походило на акт справедливости. Оно стало не более чем уродливым компромиссом между дворянами, для которых собственная безопасность была превыше всего. Убийство графини могло ударить по ним же самим, но и отпускать ее с миром было опасно. В этом случае пожар народного гнева мог перекинуться на власти предержащие. Так что они попросту уклонились от ответственности, спрятав ее с глаз долой и не приговорив ни к жизни, ни к смерти. Однако заранее не продумали, как быть после ее отхода в мир иной.

К их облегчению, страшной злодейки наконец-то не стало, и теперь им предстояло как-то похоронить ее. Дьёрдь Турзо велел разломать стену, вынести тело Эржебет и предать ее земле на кладбище. Он не хотел делать это при скоплении свидетелей и провоцировать слухи, поэтому поручил щекотливую задачу двум солдатам, умевшим держать рот на замке. Кроме них, о своем плане Турзо больше никому не рассказывал. Он приказал им дождаться, когда ночью весь замок погрузится в сон, и только затем приниматься за дело. Гроб для Эржебет был заготовлен еще три года назад. Сам Турзо не пришел, поскольку его появление привлекло бы всеобщее внимание.

Оттащив гроб в подземелье, солдаты зажгли несколько факелов и начали ломать стену. Как они ни пытались работать тише, вокруг стоял грохот. Время от времени они делали перерывы и слушали, как каменная кладка в подземелье буквально содрогается от завываний метели. Зато снаружи их было практически не слышно, так что сегодняшняя ночь как нельзя кстати подходила для такой работы.

Солдаты ломали стену над окошечком для еды. За четыре года раствор между камнями основательно затвердел. Потребовалось гораздо больше времени, чем они рассчитывали. Однако наконец им удалось проделать дыру, через которую внутрь мог пробраться крупный мужчина. Если б они ломали всю конструкцию, то провозились бы до рассвета. К счастью, им было сказано, что в эту ночь достаточно положить труп в гроб. Хотелось поскорее закончить работу и отправиться спать.

С факелами над головой солдаты некоторое время ждали, пока осядут облака пыли вокруг разрушенной стены. Тогда они еще не подозревали, что увидят внутри темной дыры, из которой шел странный запах гниения. Со двора доносились приглушенные порывы метели. Один из солдат решил, что уже можно входить, и, пригнувшись, медленно протиснулся через зияющую в стене дыру. Второй тут же последовал за ним.

Когда они встали в полный рост внутри, их глазам предстало зрелище, которого они совершенно не ожидали. Казалось, они очутились посреди змеиного гнезда в расщелине голого утеса. Солдаты провели факелами вдоль стен, которые приобрели ржавую окраску и поблескивали от влаги. Изнутри они были волнистыми, словно кишка какого-то зверя. Стоял неописуемый запах, как будто стенки этой кишки покрывал сок. Но откуда он шел?

Нахмурившись, солдаты недоуменно переглянулись. Откуда на стенах взялась влага? Неужели грунтовые воды? Пол тоже блестел от сырости, словно весь воздух, застоявшийся здесь за четыре года, скопился внизу.

– Ого… – удивленно прошептали они в унисон.

Весь пол был испещрен мелкими буквами. Посветив факелами, солдаты попытались их прочесть, однако, похоже, это были какие-то бессмысленные надписи. Как будто кто-то самозабвенно писал здесь заклинания. Кое-где буквы налезали одна на другую – возможно, из-за того, что их писали в отсутствие света. Поверх надписей лежало что-то черное – кажется, волосы. Солдаты брезгливо поморщились.

– А где графиня?.. – прошептал один из них. Здесь тоже была слышна метель, однако внутри оказалось теплее, чем они думали.

Вместо ответа второй солдат начал суетливо светить по углам. От факелов исходил легкий запах масла и сажи. В обычной ситуации они вряд ли бы назвали его приятным, однако сейчас он немного спасал от мерзкой вони.

В комнате не было ни туалетного столика, ни комода. Все четыре года, проведенные в этой комнате, Эржебет Батори ни разу не меняла одежду.

– А это что? – сказал один из солдат, приподняв факел. К стене было прислонено что-то большое и угловатое. Подойдя поближе, они увидели разломанную кровать, стоящую на боку дном наружу. Потрогали ее – абсолютно мокрая. Вряд ли графиня стала бы спать на ней. Она сама ее, что ли, так поставила?

Солдаты обыскали каждый уголок крохотной комнатки, намеренно построенной на месте темницы. Даже в отхожее место заглянули. Однако тело графини, за которым они пришли, словно растворилось во влаге на стенах.

Они переглянулись. Изо рта шел пар, хотя всего минуту назад тут было довольно тепло. Оттого что во время работы они вспотели, сейчас было особенно зябко.

Солдаты взглянули даже на потолок. Кроме капавшей сверху воды, на нем ничего не было. Вдруг один из них ахнул, разглядев на нем каких-то странных жучков. Откуда тут взялись насекомые посреди зимы?..

Одно дело, если бы внутри было несколько комнат или стояла мебель, но здесь было просто негде спрятаться. Один из солдат рассудил, что в любом случае лучше известить об этом Турзо. Сами они не могли сообразить, как им поступить, но оставить все как есть тоже не могли. Наверняка он уже спал, но вряд ли возмутится, если они потревожат его…

Один солдат повернулся спиной к товарищу и направился к пролому в стене. Второй еще раз обошел влажную комнату. Он взглянул даже в тоненький зазор между кроватью и стеной. Но, конечно, человеку было невозможно протиснуться через него.

Тут его внимание привлекло кое-что странное. В матрасе кровати была прореха, чем-то напоминавшая змеиное гнездо – по виду ее прогрызли насекомые. Но только он приблизил к ней факел, как из прорехи что-то выпрыгнуло и ударило его по запястью.

– Ай! – вскрикнул солдат. Факел упал на каменный пол, но не погас. Запястье болело. Он перепугался, что в него вцепилась змея, и попытался ее стряхнуть. Если она ядовитая, то надо торопиться!

Солдат хотел было позвать напарника, но только лишь повернулся в его сторону, как вокруг его шеи что-то крепко свернулось. Пытаясь стряхнуть змею, он перевел взгляд на кровать. Из прорехи медленно выбиралось наружу нечто огромное.

– Господи боже! Эй, эй! Помоги…

Не успел он закричать, как в его шею что-то вонзилось со страшной силой.

Уже выбравшийся наружу солдат услышал в коридоре крик своего товарища и вновь приподнял факел. Смекнув, что в комнатке что-то происходит, он спешно протиснулся верхней частью тела внутрь влажной комнаты, ударяясь спиной о камни. Его напарник корчился в предсмертных муках на полу, из его шеи хлестала кровь. А возле него стояла мумия в черных лохмотьях. Под тряпками виднелись руки, больше похожие на кости, обернутые черной морщинистой кожей.

– Графиня?.. Вы живы?.. – испуганно пролепетал солдат, не веря собственным глазам. Неужели она не умерла?..

Самым причудливым во всей фигуре было лицо – вернее, голова, напоминавшая черный расплющенный мяч. На ней не было ни единого волоска. Невозможно было различить, мужская она или женская, – да что там, голова ли это человека или другого живого существа.

Набравшись духу, солдат приблизил факел к лицу твари – хотел удостовериться, принадлежит ли оно Эржебет Батори. И тут наконец громко закричал. Облик существа уже ничем не напоминал человеческий. Было непонятно, где у него находятся нос, глаза и губы. Все выступающие части раздулись либо, напротив, скрылись под прилипшей к черепу кожей. Однако больше всего солдата напугало то, что лицо существа было ярко-красным от крови, сочившейся из язв такого же ржавого цвета, как стены.

С проворностью хищника странная тварь в лохмотьях бросилась на застывшего от страха солдата и впилась ему в горло.

«Она-таки жива!» – пронеслось у него в голове.

* * *

Метель улеглась. Казалось, все звуки потонули в пушистом снеге, выпавшем в эту ночь. За окном лишь изредка слышался собачий вой.

После свадьбы Флоранс и Руди поселились в домике на окраине деревни. Общими усилиями соседи построили им хижину с очагом, двумя спальнями и общей комнатой. Вот уже четыре года, как они были женаты. У них родились двое детей, мальчик и девочка. Сыну исполнилось два года, а дочь была еще совсем малышкой и спала в колыбели, которую смастерил Руди.

Вдвоем они устроились возле очага. Флоранс вязала одежду для дочки, а Руди приводил в порядок инструменты.

От частых движений спицами устали пальцы и начало резать в глазах. Оставив на кресле клубок шерсти и детскую одежду, Флоранс слегка размяла шею, подошла к окну и приподняла занавеску. Снаружи на оконной раме скопилось много снега. Протерев запотевшее стекло, Флоранс взглянула на полную луну, повисшую над заснеженными холмами и полями.

Из-за снега снаружи было гораздо светлее, чем она думала. Зато воздух был студеный. Выйди она сейчас из дома, мгновенно заболели бы лицо и руки. Сидеть внутри теплой комнаты было гораздо уютнее.

Где-то вдалеке вновь завыла собака, но внезапно вой сменился на лай. Может, ее что-то насторожило?

Перед лесом, где лежали сугробы девственного снега, Флоранс разглядела человеческую фигуру, бредущую в сторону их дома. Кто бы это мог быть?.. Будь это кто-то из соседей, а тем более человек из другой деревни, он не стал бы разгуливать на улице в такой час. Тот, кому приходилось быть снаружи ночью, рисковал замерзнуть насмерть к рассвету. «Ему бы поскорее зайти в чей-нибудь дом и согреться… Но есть ли у него знакомые в нашей деревне?» – забеспокоилась Флоранс.

Так или иначе, она его не знала и опустила занавеску обратно на окно. Лунный свет просачивался сквозь тонкую ткань, очерчивая оконную раму.

Флоранс вновь уселась в кресло. Немного поколебалась: продолжить вязать или отнести люльку в спальню и самой отходить ко сну? Наконец она решила еще немного повязать. Возможно, из-за полнолуния ее не очень-то клонило в сон.

Руди поцеловал Флоранс и пошел спать первым. Оставшись в одиночестве, она некоторое время двигала спицами, но вдруг почувствовала что-то недоброе. Пальцы остановились, и она подняла голову.

За занавеской виднелся человеческий силуэт. Кто-то стоял за окном!

Стоило ей подумать об этом, как ночную тишину прорезал оглушительный звук, и стекло разбилось. На пол приземлился большой грязный камень, вслед за которым беспорядочно посыпались осколки.

Флоранс истошно закричала: сорвав занавеску, в комнату забралось ужасное существо в лохмотьях. Его черные конечности были тощими, как высохшие ветки. В пламени очага она разглядела окровавленное лицо и совершенно лысую голову. Оттого что в комнату проник холодный воздух, из приоткрытого рта вырывались густые облачка пара. К ним в дом забрался то ли злой дух, то ли покойник, вернувшийся с того света!

Флоранс продолжала вопить, но сознание уже покидало ее. Подбежав к колыбели, она накрыла собой ребенка и лишилась чувств. Последним, что она слышала, были шаги мужа, который в ужасе выбежал из спальни.

Прошло с минуту. Флоранс резко пришла в себя на твердом полу. Слегка пригнувшись, чудовище стояло перед зеркальцем, висевшим на стене возле очага.

Прямо перед собой Флоранс увидела на полу Руди, у которого лилась кровь из горла. Заслышав ее крик, чудовище медленно обернулось. В своей пасти оно сжимало маленькую дочку Флоранс с перегрызенной шеей. Внизу лежало бездыханное тело ее сына, которому чудовище тоже почти откусило голову.

Существо медленно разинуло пасть, и тельце девочки стукнулось об пол. Оно молниеносно запрыгнуло на Флоранс, которая уже ничего не видела от слез и отчаяния. От твари исходил неописуемый звериный запах, но ни сил, ни возможности оттолкнуть ее у девушки уже не было. В горло кричащей Флоранс крепко впились острые зубы…

2

– И что дальше? – спросил бармен Бол у Майкла Баркли. Тот многозначительно улыбнулся.

– Истинная натура Эржебет Батори вырывается наружу, и она становится вампиршей, кровожадным чудовищем. Теперь она – само воплощение дьявола, и никому ее не остановить.

– Выходит, она не умерла?

– Да. И никто не сможет убить ее.

– Ни ножом, ни пулей?

– Никак.

– И какой же финал у вашей книги?

– История выйдет длинной. Эржебет Батори умирает, однако на самом деле разрушается лишь ее телесная оболочка. Превратившись в вампиршу, она продолжает жить в дремучем лесу посреди тысячелетних деревьев и терпеливо ждет, когда в мире появится новое подходящее для нее тело.

– И когда такой человек родится, то ее дух вселится в него?

– Мгновенно. Так что вампирша, звавшаяся в семнадцатом веке Эржебет Батори, будет жить вечно.

– Но как же ей быть в мире, где повсюду выросли мегаполисы с застройкой, как на Манхэттене?

– А ничего не меняется, мой друг. Даже когда поезда начнут курсировать по прозрачным тоннелям, а наши любимые «Доджи» и «Тойоты» – летать по небу, вампиры никуда не исчезнут. Это как тяжелые заболевания. Сначала люди побороли ветхозаветную проказу, затем одержали победу над сифилисом и туберкулезом с помощью пенициллина – но сегодня на смену им пришел СПИД. Точно так же и пьющие кровь чудовища никогда не уйдут из нашего мира. Кто знает, может, они сидят и за стойкой вашего бара? Разумеется, мы с вами не относимся к их числу, но насчет остальных ничего точно не могу сказать.

– Что ж, не будем больше стращать друг друга, мистер Баркли. Ваши поклонники гораздо пугливее, чем у других писателей, поэтому ваши книги так хорошо и продаются.

– Ну, благодаря этим трусишкам я могу вот так попивать здесь и обзавелся домом в Гриффите.

– И не просто домом, а поместьем. Возможно, именно за мой счет вы купили, скажем, дверную ручку своей уборной. На гонорар за одиннадцатую книгу.

– Надеюсь, вы и двенадцатую прочтете.

– «Вампиршу из Беверли-Хиллз»? Что же, я подумаю. Сюжет-то вы мне уже рассказали… Но, мистер Баркли, позволите один вопрос?

– Прошу вас. В благодарность за дверную ручку туалета разрешаю спросить что угодно.

– Что будет с Флоранс? Неужели она и впрямь погибнет от укуса вампирши?

– Бол… – Баркли картинно закатил глаза. – Я всегда уважал ваш романтизм; признаю, благодаря этой черте вашего характера ваше заведение держится на плаву даже посреди обломков этой столицы кино. Но жизнь жестока. Да, в моем произведении появляется хорошая девушка, однако это не значит, что, как писатель, я должен слишком привязываться к ней.

– Выходит, она тоже умрет?

– В дом врывается вампирша, загрызает ее мужа и двоих детей – и как же она единственная может спастись?

– Позвольте, я выскажусь как ваш преданный читатель: разве не ваша работа придумать это?

– Я не могу обойтись по-особенному лишь с ней одной.

– А как бы повернулся сюжет, появись в вашей книге любимец публики, автор ужасов Майкл Баркли? Неужели и он не уцелел бы?

– По-особенному нельзя обходиться ни с кем.

Поднявшись, он протянул Болу кредитную карточку. Бармен подошел к кассе и рассчитал его.

– Показать водительское удостоверение? – пошутил Баркли.

В последнее время вокруг участились кражи. За прошлый год в одном только Лос-Анджелесе их произошло тридцать девять тысяч – ежедневно по сто случаев. Но это были неудачливые воры, попавшиеся в руки полиции. Тех же, кому удалось выйти сухими из воды, было во много раз больше.

Кредитные карты тоже часто воровали. Голливуд был раем для таких преступников, поэтому здесь не сыскалось бы ни одного продавца, который радушно принял бы карту без документов. Сначала кассир проверял, совпадают ли имена на карте и правах, а затем сверял фотографию с предъявителем. Так на сегодняшний день обстояли дела в Городе ангелов.

– Благодарю, мистер Баркли. – Бол вернул ему карту и попросил расписаться на чеке. Глядя, как писатель проворно черкает ручкой, он добавил: – Могу я вас кое о чем попросить?

– Да?

– Моя жена тоже обожает ваши книги. В «Посиди рядом со мной» у вас был замечательный юноша, такой же славный, как Флоранс…

– Да?.. Что-то я подзабыл.

– Ну, помните, такой поборник справедливости, который никогда не пасовал даже перед сильным противником.

– А-а, вспомнил!

– И ему тоже в финале перерезает горло отъявленный негодяй. Видели бы вы, в какую ярость пришла моя жена!

– Вот как? Что ж, жаль это слышать.

– Вы удивитесь, но ее эмоции разделяли очень многие читатели. В ваших книгах обязательно присутствует один герой, настолько положительный, что к нему привязываешься всей душой, а в конце вы хладнокровно убиваете его. Придумайте, как спасти Флоранс, – это единственное, о чем я прошу.

– Бол, будьте так добры, передайте вашей супруге: неужели она стала бы пить «Кока-Колу», в которой нет ничего, кроме сахара? Пряники без имбиря, кофе без кофеина, «Бэтмен» без злодея, морячок Попай без Блуто[6] – кому все это надо? Японцы точно поняли бы, о чем я, – суши никогда не подают без васаби. Доброй ночи, Бол. – И, взмахнув рукой, Майкл Баркли развернулся к барной стойке спиной.

– Доброй ночи, мистер Баркли. Да не настигнет вас месть от всех хороших героев, которых вы убили в своих книгах!

В ответ на эту реплику Баркли лишь приподнял правую руку, не оборачиваясь, и, толкнув дверь бара, вышел на улицу. Стоял июнь, и в Лос-Анджелес уже пришло настоящее лето. Однако в вечерний час воздух был не таким влажным, как днем, поэтому ощущалась приятная прохлада.

– Ночь нежна… – пробормотал Баркли, саркастически усмехнувшись.

В здешних краях ночь благоволила негодяям, которыми кишел этот некогда процветающий город. Днем они спали, но с наступлением темноты выползали из своих нор в поисках желающих прикупить дурь.

Он свернул направо, на Голливудский бульвар. Здесь заметил чернокожего, который, как цикада на дереве, прицепился к электрическому столбу. Уже закралась мысль, что он спит, но тут он лениво пошевелился. Интересно, что с ним? Принял какой-нибудь необычный наркотик?

Поверх окон грязных, обшарпанных магазинов были опущены защитные ставни. Свет горел лишь в окнах клубов для взрослых и секс-шопов. Повсюду на тротуаре сидели бездомные, прятавшие джин или виски в бумажных пакетах. Если полицейские ловили их с бутылкой, то заставляли собственноручно выливать алкоголь в канализацию, поэтому они предпочитали наркотики.

В такой час этот район напоминал мусорный бак изнутри, поэтому вечером здесь не ходили даже наивные, плохо знакомые с внешним миром японцы, которых гипнотизировало одно слово «Голливуд». Ворам, нападавшим на прохожих, было не так-то просто найти здесь добычу. Мимо бомжей, наркоманов и алкоголиков, облюбовавших Голливудский бульвар, летали на ветру рекламные листовки.

И как великий Голливуд дошел до такого? Если бы все эти картины тщательно воссоздали на экране в эпоху «Унесенных ветром» и «Это случилось однажды ночью», показали критикам и сказали, что это Голливуд будущего, то они бы подняли фильм на смех как излишне трагичную научную фантастику. Но сейчас здесь было еще ничего – по крайней мере, лучше, чем пару лет назад.

Баркли решил отправиться домой пешком. Он только что закончил новую книгу, а потому времени у него было в избытке. Машину писатель оставил дома, желания брать такси тоже не было. Законодательство Калифорнии дозволяло садиться за руль, если концентрация алкоголя в крови не превышала восьми десятых промилле, но, учитывая, сколько мартини он выпил, эта цифра была явно выше.

Под уличным фонарем стоял бездомный негр с картонной табличкой «Готов работать за еду». Достав сложенную вчетверо пятидолларовую банкноту, Баркли положил ему ее в нагрудный карман гавайской рубашки не первой свежести.

– Спасибо, сэр! – Тот благодарно похлопал его по плечу.

Количество бездомных в Лос-Анджелесе поражало воображение. Сейчас в этом городе, где дожди шли лишь зимой, начинался сезон, в который бродягам было проще всего выживать, и со всех окрестностей сюда стягивались полчища людей, потерявших работу или дом.

Американское общество было сурово. Между успешными людьми и неудачниками проводилось четкое различие, и первые явно не думали помогать вторым. Баркли прошел мимо автозаправки. Почти все они в Калифорнии работали по принципу самообслуживания. Если б на них, как в Японии, трудились люди, то многих бездомных в Лос-Анджелесе можно было бы обеспечить заработком. Однако никто с такими предложениями не выступал. Ведь если вокруг станет больше платежеспособных людей, то цены на товары вырастут, и тогда упадет уровень жизни тех, кому повезло больше остальных.

С Голливудского бульвара Баркли свернул налево, на Вермонт-авеню. Деревьев стало больше, и чем дальше он шел, тем больше окрестности напоминали лес. Между зарослями, на приличном удалении друг от друга, стояли белые дома, один из которых принадлежал Баркли. Все как на подбор величественные, но элегантные, они напоминали маленькие испанские замки.

Дальше дорога делала крутой поворот и, уходя в гору, вела в Гриффит – один из лучших, если не лучший в Америке парк, из которого открывался панорамный вид на ночной Лос-Анджелес.

Баркли толкнул металлические ворота, обрамленные раскидистыми деревьями дзельквы. За ними начиналась длинная кирпичная лестница. На первом этаже располагался гараж, достаточно широкий, чтобы вместить четыре роскошных автомобиля.

Поднявшись по лестнице, писатель остановился перед входными дверями и тут заметил, что окно эркера во французском стиле чуть приоткрыто. Возможно, домой вернулся отец…

Баркли делил крышу с отцом. Главный вход был общим, но ванные комнаты и кухни внутри были у каждого свои, так что они жили, не мешая друг другу. У каждого было по три ванные, поэтому они оба могли принять у себя до трех пар гостей. Изредка они забывали запереть главный вход, но за ним было еще по одной входной двери, которые также закрывались на ключ. Так что место, где сейчас стоял Баркли, в большей степени выполняло роль общего вестибюля.

Не так давно Гордон, отец Майкла, потерял супругу и теперь жил один, поэтому двое одиноких мужчин просто не знали, что им делать с таким огромным домом. Закрыв за собой дверь, Баркли повернул замок. Как ни странно, в холле было темно. Потребовалось не так-то мало времени, чтобы обойти весьма просторное помещение и включить несколько светильников.

Мягкий свет ламп отражался от белых стен и потолка. В доме было как-то холодновато. Возможно, окно возле входной двери уже давно было открыто, а они просто не заметили? В любом случае им следовало быть внимательнее. Сейчас ситуация с правопорядком в Гриффите не такая уж и плохая, но кто знает, сколько еще это продлится… Подойдя к окну, Баркли плотно закрыл его и задернул шторы.

Похоже, отец все-таки еще не вернулся. Ослабив галстук и минуя диван со столиком, Баркли поднялся по лестнице с тремя пролетами и направился к бару. Кинув в охлажденный бокал два кубика льда из морозильника, он поискал нож для колки льда, но его нигде не было.

Баркли ослабил галстук еще сильнее и расстегнул пуговицу на пиджаке. Взяв с полки бутылку «Блэнтонса», налил бурбон в бокал со льдом. Через левую руку писатель перекинул снятый пиджак, а правой взял бокал и начал спускаться по лестнице в направлении гардероба для посетителей. На полпути он остановился и, приподняв бокал, провозгласил тост:

– За милую бедную Флоранс!

Баркли глотнул бурбона, но от резкого движения слегка пролил его на мраморный пол. Он был немного пьян.

Однако беспокоиться было не о чем. Приходившая дважды в неделю горничная тщательно мыла пол. Жизнь Майкла Баркли была эталоном успеха. На выходных у него был запланирован обед с популярнейшей в Америке актрисой. Он мог делать что угодно и не бояться критики. Если кто и был недоволен, так это его преданные поклонники, опечаленные тем, что он убивает их любимых персонажей.

Настроение было очень даже неплохим. Во рту сладостью разливался бурбон. «Подумаешь, что такого я сделал с Флоранс?» – подумал пьянеющий Баркли. Сколько еще обаятельных персонажей родится из-под его пера! Напевая себе что-то под нос, он подошел к гардеробу. Но, прежде чем успел протянуть руку, дверцы распахнулись прямо перед его носом, и изнутри показался странный человек. Ростом он был примерно с Баркли, и когда распрямил скрюченное тело, их лица оказались друг напротив друга. В ноздри ударил неописуемый запах.

Человек был практически лысым – жидкие растрепанные волосы поверх оттопыренных ушей торчали у него лишь на висках. В мягком свете поблескивала гладкая, словно натянутая поверх черепа кожа на макушке. Лицо человека, шершавое и бесформенное, было испещрено странными трещинами вроде царапин и сочилось кровью. Из щелей между опухшими веками, напоминавших расщелины в камне, на Баркли таращились звериные, налитые кровью глаза.

Писатель не сводил взгляда с окровавленного лица. Разинув пасть, чудовище издало пронзительный птичий крик, и Баркли почувствовал острую боль в левом плече. Необычайно уродливая морда оказалась прямо перед ним, и он уронил стакан на пол. Переведя взгляд на плечо, увидел торчащий из него нож для колки льда. Лезвие резко выдернули, и из раны хлынула кровь.

На этот раз Баркли закричал во все горло. Однако в следующую секунду нож вонзился ему в шею. Снова выдернув его, чудовище проткнуло писателю грудину с левой стороны – а затем еще раз шею.

Баркли рухнул на пол. Его тело оседлали и начали беспорядочно бить ножом. Двадцать ударов, тридцать… Баркли уже не шевелился и мог издавать лишь свистящие звуки, однако чудовище все не унималось. Кровь хлестала из шеи писателя, стремительно заливая пол с кругообразными узорами из черного и белого мрамора.

Дрожащие губы Баркли то открывались, то закрывались. Изо рта у него тоже выливалась кровь, и моментами он заходился в кровавом кашле.

Довольное результатом, чудовище слезло с него и, отступив назад к гардеробу, достало наружу что-то тяжелое. Этим предметом оказался слегка запачканный землей топор.

Без малейшего промедления существо несколько раз вонзило его в горло писателя, и голова Баркли отлетела от туловища. Схватив ее за подернутые сединой волосы, среди которых теперь появились красные пряди, чудовище высоко подняло ее. Казалось, оно пытается посмотреть на шею снизу, однако внезапно прижалось к ней губами и жадно отхлебнуло крови.

Постояв с минуту, чудовище вдруг разразилось смехом и устремилось к бару. Взяв со стойки серебряное блюдо, поставило на него голову писателя и с радостным хохотом заплясало с ним в руках на узорчатом полу.

Голова Баркли завалилась набок, однако чудовище уже не стало поднимать ее обратно, а хорошенько прижало к блюду и продолжило танцевать. Веки Баркли закрылись, губы были слегка приоткрыты, словно он все еще был напуган. Чудовище вовсю веселилось, пронзительно гогоча и распевая песни.

3

Следующим утром, двадцать седьмого июня, на мраморном полу появилась белая клейкая лента в форме человеческого тела. Силуэт был необычным – у него отсутствовала голова. Сбоку от него той же лентой было обозначено месторасположение топора, который уже забрали.

Огромная лужа крови, пролившейся на каменный пол, затвердела и превратилась в черный сгусток, кое-где напоминая слой кетчупа. Примерно в двух футах от человеческого силуэта клейкой лентой был изображен круг, посреди которого стоял полупрозрачный пакет с серебряным блюдом внутри. Изнутри его обильно покрывали кровавые пятна.

Детектив Тимоти Райан из отдела убийств полиции Лос-Анджелеса допрашивал Гордона Баркли, сидя на диване в холле. На вид отцу погибшего было за шестьдесят; крепкое телосложение, седые волосы, одет в рубашку со стоячим воротником.

– Ваш сын был очень известен. Недавно смотрел в кинотеатре фильм ужасов, и в титрах было сказано, что он снят по мотивам его книги… В нашем участке тоже кое-кто его читает.

– Да, он был знаменит… – только и сказал отец. За годы службы – он был довольно известным пастором – ему довелось утешать немало людей, переживших трагедии. Возможно, поэтому на первый взгляд он казался спокойным. Однако, судя по красным глазам, минувшей ночью он так и не ложился спать.

– Многие читатели будут опечалены, что больше никогда не прочтут его новых книг. Как и голливудские киношники. Ужасная трагедия… Давайте уточним еще раз: вы обнаружили сына, когда вернулись домой поздно ночью?

– Да.

– После одиннадцати часов, вы сказали?

– Около одиннадцати двадцати.

– Да, поздновато.

Отец кивнул.

– Если позволите, где вы были?

– В «Май Мезон Софител».

– Это же отель в Беверли-Хиллз? Вы кого-то навещали?

– Я нанес визит Эндрю Уайлу из Аризонского государственного университета. Мы обсуждали роль религии в жизни людей с тяжелыми заболеваниями.

– Эндрю Уайл из Аризонского университета…

– Замдекана факультета социальной медицины. Приехал выступить с лекцией в Калифорнийском университете. Прежде он несколько раз обращался ко мне за комментариями относительно различных медицинских вопросов.

– И вы отвечали ему с позиции религии?

– Да.

– Что именно вы обсуждали? Можете рассказать хотя бы частично?

– Много что. Трудно выделить что-то одно. – Вопрос следователя явно был неудобен отцу знаменитого писателя. Было видно, что он устал, однако Райан не отступал и молча ждал. – Например, эвтаназию. Для меня как священника эта тема была хорошей возможностью изложить свою точку зрения.

– То есть?

– Одна из общеамериканских проблем – это смертная казнь. В Европе ее упраздняют в одной стране за другой. У нас тоже есть штаты, которые отказались от нее, однако во многих ее не просто продолжают практиковать, но и постоянно совершенствуют. Это уже не повешение, причиняющее страдания и осужденному, и палачу, и не газовая камера, как в Освенциме. Сейчас двадцать два штата перешли на анестезию с последующим введением сильнодействующих веществ, в результате которого происходит остановка сердца. Но это то же самое, что эвтаназия тяжелобольного человека. Механизм казни убийц и техника самоубийства, предложенная врачами, ничем не отличаются друг от друга. Удивительно, как подходы к решению двух разных проблем сошлись в одной точке. Однако доктор, разработавший методику эвтаназии[7], предстал перед судом, в то время как смертную казнь хвалят за гуманность. Вот оно, вопиющее противоречие…

– У меня был знакомый, запросивший эвтаназию, – сказал Райан. – Терминальная стадия рака. Впереди его не ждало ничего, кроме страданий, шансов на спасение было ноль. К тому же у него бы день ото дня накапливались расходы за лечение и госпитализацию, а страховка уже скоро истекала. Продолжи он жить, его семье пришлось бы продать дом и остаться на улице.

– Но мой ответ прост и однозначен. Жизнь – это дар божий, и человеку не положено решать, жить ему или нет. Какова бы ни была на то причина.

– Даже если семья такого человека останется без крыши над головой?

– Но разве родные вашего друга лишились дома?

– Нет. Он умер до того.

– Вот именно. Такова и была воля Господа. А если б они оказались на улице, это означало бы, что Бог подвергает их испытаниям.

– По-вашему, смертная казнь тоже совершается по его воле?

– Разумеется, это деяние, противное ей.

– А аборты?

– Они не должны быть дозволены. Не нам решать, рождаться человеку или нет. Точно так же я не одобряю, что медицина часто обращается к полумерам. Из честолюбия или корысти ученые разрабатывают множество лекарств и процедур, которые не стоят своих денег и, напротив, ухудшают состояние человека. Заболевания приходят не просто так – их ниспосылает нам Господь. Поэтому мы не должны бездумно пытаться убежать от них.

Какое-то время следователь молча кивал, а затем сказал:

– Ваша проповедь предельно понятна. По воскресеньям в церкви нам объясняют примерно то же самое. Хорошо, если любое событие можно истолковать подобным образом… Не хочу вступать в дискуссию, мистер Баркли, но правопорядок на улицах нашего любимого Лос-Анджелеса с каждым днем ухудшается, и все больше районов уже напоминают свалки. Это настоящая чума. Возможно, пытаясь сдерживать ее распространение, мы, полицейские, тоже прибегаем к косметическим мерам ради славы и денег.

– Это не так. Граждане мудро поступили, решив создать полицию. Вы воплощаете собой способность общества к самоисцелению. Если и проводить какие-то аналогии с лечебными полумерами, то я скорее назвал бы вмешательство американских войск за рубежом.

– Все ясно, мистер Баркли. Произошедшее с вашим сыном я не могу описать иначе, как крайне странное преступление. Уже двадцать лет я служу в полиции Лос-Анджелеса, но с таким экзотическим случаем столкнулся впервые. Известного писателя убивают и обезглавливают топором. Орудием убийства, судя по всему, стал нож для колки льда, который преступник унес с собой. Выходит, что и оно, и топор были в доме.

– Верно. Тот нож всегда лежал под барной стойкой, а топор хранился в сарае. Приходящий садовник использовал его для уничтожения зарослей.

– То есть таинственный убийца поленился даже что-то взять с собой и пришел сюда с пустыми руками… Что же он собирался делать, если б здесь ничего не подвернулось? Неужели понадеялся на авось? Голову он положил рядом с телом на серебряное блюдо, которое также нашел в доме. Что же это за загадка такая?.. Но и это не всё. У мистера Баркли была при себе немалая сумма наличных, однако к ней даже не притронулись. То есть целью преступника не была кража. В холле тоже есть много ценных вещей, при этом мне доложили, что ничего не похищено… Еще один вопрос: кто-нибудь испытывал ненависть к мистеру Баркли?

– Нет. – Отец устало покачал головой. – Мой сын был не из тех, кто способен вызывать у кого-либо такие чувства.

– Конкурентов по работе не было?

– Таких, что пошли бы на убийство? Да нет, конечно. Вы быстро поймете это, когда пойдут более основательные допросы.

– Не мог ли он поддерживать связи с опасными организациями?

– Нет. Конечно, если считать писательские ассоциации и Голливуд опасными организациями, тогда разговор другой.

– Что насчет наркотиков?

– Полагаю, вы осмотрели его кабинет. Он не курил даже сигареты. Алкоголь употреблял, но до беспамятства никогда не напивался. Когда он ходил в бары, то машину не брал.

– Ясно. Но кто же тогда убил Майкла Баркли? Кому выгодна его гибель?

– Не имею ни малейшего представления. Вряд ли кому-то было нужно убивать моего сына.

– Но тогда за что его убили? Зачем было отделять его голову от тела и класть ее на блюдо? И почему преступник не принес с собой никакого орудия убийства?

Отец как будто хотел что-то ответить. Наконец он высказал такое предположение:

– Возможно, это был законченный наркоман или психически больной человек. Гибель моего сына нанесет ущерб многим людям, но выгоды – никому.

– Абсурдный случай. Я тоже не могу представить, чтобы такое устроил кто-то, кроме сумасшедшего наркомана. Похоже, он проник в дом через незакрытое окно.

Отец с сожалением кивнул.

– Перевернув сарай вверх дном, он взял топор, прошел по газону, поднялся по лестнице и забрался в холл через окно. На оконной раме осталось немного земли, но следов обуви, увы, нет. Так что определить его по подошве невозможно. Отпечатков пальцев также нет. Наши криминалисты сказали, что, судя по уликам, он был в латексных перчатках, которые врачи надевают во время операций. Любопытно, почему он выбрал именно такие?.. Оказавшись в холле, убийца положил топор у окна, дошел до бара и поискал там орудие убийства. На глаза ему попался нож для колки льда. Захватив его и топор, преступник спрятался в гардеробе.

– Как вы определили столько деталей?

– Именно по этому маршруту лежали крупицы земли из сада. В гардеробе он к тому же оставил после себя листья с лужайки.

– Ясно… Извините, я все еще не пришел в себя и устал. Голова совсем не соображает. Но вы ведь не просто так рассказываете мне все эти подробности? Может, вы что-то хотите услышать от меня?

– Как я и сказал, убийца долго прятался в шкафу, в этом сомнений нет. Но, возможно, сама ситуация вынудила его это сделать…

– То есть?

– Не исключено, что преступник попытался зайти в комнату вашего сына. Предположительно, он дошел до двери и дернул за ручку, но та оказалась заперта на ключ, и ему ничего не оставалось, кроме как спрятаться в гардеробе. То есть в холл он смог проникнуть, а вот в комнату – уже нет. Поэтому и поджидал мистера Баркли здесь… Но неужели в таком случае убийцей был проходивший мимо наркоман? Более логичным мне кажется, что они были знакомы и что он специально пришел за вашим сыном.

– Все-таки Майкл был известным человеком… Прошу меня извинить, но я ужасно устал. Мне хотелось бы отдохнуть.

– Тогда пара заключительных вопросов. Куда ходил ваш сын прошлым вечером?

– Вероятно, в бар «Борднерс», он часто там бывал. Находится на левой стороне Норт-Чероки-авеню, если зайти со стороны Голливудского бульвара. Могу я идти?

– И последнее. Мне сказали, что у него был назначен обед с актрисой на этих выходных…

– Вроде да.

– Как ее зовут?

– Шэрон Мур. Что же, на этом, позвольте, я вас покину…

Отец тяжело поднялся. Обойдя белую виниловую ленту, повторявшую контур обезглавленного тела сына, он медленно пересек холл и направился к двери с великолепной деревянной инкрустацией.

– Мистер Баркли! – громко окликнул его следователь.

Сжимая латунную ручку, Гордон Баркли обернулся. Его лицо было бледным.

– Вы проживаете в той части дома?

– Да.

– А дверь вашего сына вон там?

– Верно. Что же, всего доброго. – И отец исчез за дверью.

– Значит, целью мог быть и не писатель, – сказал напарник Райана Энтони Льюис, который ходил допрашивать соседей. – Землю из сада нашли перед той дверью.

– Не исключено, что убийца ошибся. Или же не знал, которая комната принадлежала жертве. Либо ему было все равно, в какой дом проникнуть.

– Будь я на его месте, выбрал бы соседний дом. Спрятан за деревьями в стороне от дороги, входная дверь на первом этаже… Сейчас допросил жильцов, и они с ужасом в глазах сообщили, что прошлой ночью окно у них было открыто. А здесь вход на втором этаже, и из-за уличных фонарей снаружи он просматривается как сцена.

– Возможно, свет у входа не горел…

– А вот и нет. С наступлением темноты он включается автоматически.

– Хм. Выходит, проникнуть сюда не так-то просто, а он все равно выбрал этот дом. Похоже, его целью все-таки был Баркли. И пробрался он сюда, скорее всего, вечером… Среди соседей нет свидетелей?

– Нет.

– Он пришел пешком? Машину никто не видел?

– Никто. Этот парень прямо какой-то призрак.

– Может, оно и впрямь так… Сам-то Баркли много писал о таких существах.

4

Покинув дом Баркли, Райан и Льюис отправились прямиком на Голливудский бульвар побеседовать с барменом Болом Кампо. В первой половине дня заведение было еще закрыто, но они связались с Болом, и тот сказал, что встретиться можно прямо в баре. Бармен был столь же бледен, как и отец писателя. Неудивительно, ведь они с Баркли близко общались и сразу по возвращении домой из бара писатель пал от руки убийцы…

– Не хочется говорить банальностей, – начал Бол. Сейчас он сидел на пустом черном диване в углу бара. – Я поражен до глубины души. Скорее даже смертельно напуган. Еще вчера вечером мистер Баркли как ни в чем не бывало сидел на этом стуле, пил сухой мартини, откалывал шутки и рассказывал мне про свою книгу. Когда я увидел утреннюю газету и новости по телевизору, у меня едва не остановилось сердце. Никак не могу поверить. Такой он был жизнерадостный, хороший человек…

– У него были ненавистники? – спросил Райан.

– Какое там! – сразу же ответил Бол. – Конечно, вряд ли кому-то хочется говорить о покойниках плохое, но, я вас уверяю, этот человек был особенным. Веселым, открытым… Он не был из тех, кто ставит подножки другим.

– Как у него обстояли дела с веществами?

– Пусть жители Лос-Анджелеса обожают их, он последний, кто стал бы их употреблять. В этом я уверен, потому что читал его книги. Эта дрянь была ему совершенно не нужна. В отличие от других, вдохновение било из него ключом, и у него была масса идей. Готов поспорить, что у него не было ни потребности, ни даже свободного времени накуриваться. Он умел кайфовать, будучи трезвым. Гений…

– Считаете его гениальным писателем?

– В высшей степени. Вам доводилось читать его книги?

– Нет. – Райан помотал головой.

– Жаль. Вернее сказать, я завидую, что вам только предстоит окунуться во вселенную его книг. Мир, который оживал под его пером, был совсем не таким, как у авторов-однодневок. Он был не из тех, кто пишет примитивную бульварщину про дома с привидениями, детей индиго или деревни в кольце злых духов. Ему удавалось пробудить в нас такой страх, какой мы никогда не ощущали.

– Он ведь писал только страшные истории?

– Да, и они были просто бесподобными. Волосы дыбом вставали.

– Однако ни одна из них не настолько ужасна, как его собственная смерть…

– Да… Все закончилось именно в стиле самого мистера Баркли.

– Нам сообщили, что прошлым вечером, прямо перед расставанием, вы с ним спорили.

– Спорили?.. Совсем нет, – недоумевал Бол. – Кто вам такое сказал?

– Возможно, я употребил не вполне точное слово. Насколько мне известно, вы громко предупредили мистера Баркли, что если он будет продолжать в том же духе, то его ждут неприятности.

– Ах, это!..

– Будьте так добры рассказать поподробнее.

– Я просто пошутил. Не думайте, что я угрожал ему всерьез. Но отчасти из-за этой шутки я и сказал вам при встрече, что смертельно напуган.

– Почему?

– Не думаю, что вы мне поверите. Это ведь серьезное расследование убийства, и вряд ли есть ли какой-то толк рассказывать вам подобное.

– Это не так. Важна любая, даже самая, казалось бы, незначительная информация.

– Полицейские в сериалах тоже так говорят, но здесь не тот случай. Черт, как бы лучше выразиться… В общем, прозвучит странно, но у него были особые отношения с некоторыми персонажами. Он преспокойно издевался над добрыми, положительными героями своих романов, иногда осыпал их отборной бранью. При том что в жизни был замечательным человеком и никого против себя не настраивал. В конце концов он хладнокровно убивал их на страницах своих книг.

– Так… И к чему вы ведете?

– Вот я и сказал: однажды вам отомстят ребята из ваших собственных книг.

Детективы слегка усмехнулись.

– Сойдут со страниц и убьют своего создателя…

На губах бармена тоже показалась слабая улыбка.

– Ну вот, видите? Поэтому я и не хотел вам говорить. А ту реплику обронил, потому что именно такая история есть в одной из его книг.

– Вот как?

– Да, в романе «Зона дьявола». У меня есть экземпляр.

Поднявшись, Бол нырнул за барную стойку и достал книгу в твердом переплете, стоявшую между бутылками. Пролистав ее, он вернулся на диван и открыл Райану и его напарнику нужную страницу.

Там шел такой отрывок:

«Из соседней комнаты Диз вернулся к себе в кабинет с охапкой документов в руках. Расстегнув пуговицу пиджака, он собирался было повесить его в шкаф, как вдруг кнопки на пишущей машинке застучали сами по себе, словно по ним проворно били невидимые пальцы. На бумаге стремительно выстроились в линию слова: “Я не могу умереть. Сначала ты дал мне жизнь, а затем своевольно убил. Знай же: моя душа блуждает вокруг, и ей некуда деться”.

От ударов по клавишам и бумаге, медленно поднимавшейся над машинкой, дымок от сигары в пепельнице слегка задрожал. Как ошпаренный, Диз швырнул документы на диван и укрылся в туалете. Приподняв крышку унитаза, он заметил, что вода окрасилась в розовый цвет. Внезапно откуда-то сверху в нее начали падать алые капли. Какое-то время они не смешивались с остальной водой, а медленно расширялись в диаметре, напоминая маленькие пончики или яркие сережки.

Боязливо приподняв голову, Диз посмотрел на потолок. Круглая стеклянная лампа, напоминавшая аквариум для рыбки, до краев заполнилась красной жидкостью, которая понемногу капала в унитаз. Это явно была кровь! Диз не мог оторвать глаз от лампы. Вдруг на белом матовом плафоне медленно проступили очертания женского лица.

Диз громко закричал и свалился на пол. На его брюках проступила тепловатая жидкость. Как же глупо!..

Лицо женщины на стеклянном плафоне показалось ему знакомым. Издав скрипучий стон, словно механизм, у которого вот-вот сгорит двигатель, Диз кое-как выполз из уборной. В конце коридора он увидел мертвенно-бледную девушку в белой ночной рубашке, шею которой поперек проткнула стрела. Она медленно двинулась в сторону Диза. Это была та самая героиня, которую он безжалостно убил и бросил в чистом поле в «Юной индианке», одной из своих старых книжек. Она была славной, доброй девушкой, любимицей односельчан. На ее беду, во время битвы с конницей один из ее товарищей попал ей в шею из лука.

Задыхаясь, Диз по-детски зарыдал. Зубы стучали, как кастаньеты у танцора фламенко. Никогда он еще не плакал во взрослом возрасте.

Юная индианка подошла к Дизу, дрожавшему от страха на полу, и, глядя на него сверху, сказала:

– Сейчас я убью тебя. Но не думай, что на этом все кончится. Я не пощажу никого – ни твою жену, ни друзей. Помнишь, как ты убил меня с помощью пишущей машинки? Готовься познать, как мучились мы, герои твоих книг…»

Оторвавшись от текста, Райан закрыл книгу и повернулся к Льюису:

– Теперь все ясно.

– Мистер Баркли был прекрасным человеком, но в своих книгах упрямо продолжал отправлять на тот свет положительных героев. Он рассказал, что и в предстоящем романе, «Вампирше из Беверли-Хиллз», убьет добрую девушку по имени Флоранс. Вот я и пошутил, что однажды с ним приключится то же самое, что и с Дизом из этой книги. Не меня одного это возмущало – моя жена и знакомые говорили то же самое. В ответ на это он провел аналогию с пряниками без имбиря, которые никто не станет есть.

– А что известно про «Вампиршу из Беверли-Хиллз»?

– Он сказал, что только что закончил рукопись. Вероятно, уже скоро ее торжественно опубликуют как посмертное произведение. Наверное, можно сходить в издательство и попросить взглянуть на рукопись.

* * *

Невеста Диза Эмили Анито сидела в пустом офисе и занималась сверхурочной работой, которую ей поручил начальник. Следуя примеру японских предприятий, компании в Лос-Анджелесе стали бессовестно требовать от сотрудников работать сверх нормы. Сейчас в госорганах массово сокращали штат ради экономии, и многие хорошие юристы переходили на работу в частный сектор. С ними забастовок можно было не бояться.

Эмили уже два часа стучала по клавиатуре в офисе, где не было никого, кроме нее. Сейчас у них меняли ковер, и звук громко отражался от оголенного пола.

«Я пассивна и стараюсь не привлекать к себе внимания – вот и итог», – думала Эмили за работой. Если б она сняла очки и начала тратить баснословные деньги на салоны красоты и косметологов, то и отношение коллег к ней наверняка поменялось бы.

Когда-то вокруг было много офисных сотрудниц вроде нее. Однако теперь женщины по всей Америке не жалели денег на свою внешность, и она, вполне симпатичная от природы, стала выделяться на их фоне. На нее смотрели так, словно она была самой непривлекательной женщиной в Калифорнии.

Может, как-то освежить внешность? Раз уж даже в офисе меняют ковер, то это точно знак. Но ее беспокоила не столько она сама, сколько их отношения с Дизом.

Диз был одним из самых популярных в Америке писателей в жанре ужасов, и сейчас он нуждался в ней. За время, что они были вместе, Эмили подала ему не одну идею, и все они воплотились в бестселлеры. Ввиду его занятости она искала для него информацию и набирала на машинке тексты его новых книг, которые он начитывал на диктофон. Но все же он был знаменитостью, и однажды рядом с ним могла появиться более привлекательная женщина…

Эмили была сыта по горло нынешней работой. Диз тоже говорил, что она может уволиться в любой момент. Но если она оставит компанию и станет его профессиональной помощницей, то возврата к прежней жизни не будет. О мечте открыть собственный психоаналитический кабинет можно будет забыть. Конечно, если они поженятся, Диз наверняка согласится поддержать ее деньгами, но, прежде чем открывать свою практику, нужно было набраться опыта.

Эмили в совершенстве освоила клавиатуру еще в подростковом возрасте. Даже когда мыслями она была где-то далеко, ее руки не давали ни малейшего сбоя и безупречно набирали текст. При желании она могла превратить свои мысли в печатные буквы даже с закрытыми глазами.

Вдруг с монитором начало происходить что-то странное. Раньше такого никогда не бывало. На нем появился ряд заглавных букв «У», которые она совершенно точно не печатала:

– УУУУУУУУУУУУУУУУ…

Перед глазами выстраивалась строчка из одной и той же буквы. Наконец она прекратила увеличиваться, и в ее конце появилась буква «Б». Может, она зажала не ту клавишу?

По экрану снова побежала вереница из букв «У». Эмили прекрасно печатала вслепую, и ей доводилось работать на самых разных клавиатурах, начиная со старых печатных машинок и заканчивая нынешними офисными компьютерами. Но такое с ней приключалось впервые.

Она попыталась нажимать кнопки в разных местах. Может быть, она думала, что нажимает на разные клавиши, а ее пальцы не слушались и попадали лишь на букву «У»? Тут в конце строчки снова всплыла буква «Б». Казалось, компьютер кричал.

Эмили решила нажимать на клавиши, глядя на руки. Однако ее пальцы не могли пошевелиться. Странно, но когда она смотрела на них, то они не двигались ни на сантиметр.

Стоило ей обратно перевести взгляд на монитор, как в ее пальцы словно что-то вселилось и они проворно забарабанили по клавиатуре.

Эмили вскрикнула. На ее глазах буквы начали складываться в страшную надпись:

– УБЬЮ ТЕБЯ, УБЬЮ ТЕБЯ, УБЬЮ ТЕБЯ, УБЬЮ ТЕБЯ, УБЬЮ ТЕБЯ, УБЬЮ ТЕБЯ, УБЬЮ ТЕБЯ, УБЬЮ ТЕБЯ.

В панике она отдернула руки от клавиатуры и резко обернулась. Заполонившие экран буквы резко исчезли, а на их месте возникла странная картинка. Неужели это были надгробия?! Но только она подумала об этом, как изображение начало отдаляться. Могильные плиты оказались зубами, снятыми крупным планом. Картинка становилась все дальше, и тут огромный зубастый рот захлопнулся. Теперь на Эмили исподлобья глядела женщина с жутким выражением лица.

Женщина вновь оскалилась, стиснув зубы. Она не издавала ни звука, однако Эмили показалось, будто она слышит протяжный крик «Убью!».

Снова открыв рот, женщина забормотала: «Убью тебя, убью тебя, убью тебя…»

От страха Эмили не могла даже кричать. Горло так сильно сдавило, что она начала задыхаться. Поднявшись с места, выставила перед собой спинку стула и попятилась назад. Попутно схватила свою сумочку, внутри которой лежали чековая книжка и платежная карта Банка Калифорнии со всеми ее сбережениями.

Она выбежала в коридор, ярко освещенный флуоресцентными лампами, повернула налево и подошла к лифту. Держась за каменную стену в лифтовом холле, нажала кнопку вниз. Сигнал прозвенел моментально, заставив ее вскрикнуть. Оказывается, лифт был на этом этаже.

Двери распахнулись. Внутри тесной освещенной кабины ее неподвижно поджидала женщина с жутким выражением лица. Одетая в белое платье, она была как две капли воды похожа на ту, что только что появилась на экране.

С воплем Эмили ринулась прочь от лифта к эвакуационной лестнице. Добравшись до конца коридора, открыла дверь на лестницу, и тут прямо перед ней выросла большая фигура. Громко закричав, Эмили упала на пол.

– Что такое? Вы в порядке? – спросил мужской голос сверху.

Слава богу, это охранник… В здании был введен усиленный режим безопасности, и здесь часто совершали обходы. Мужчина помог ей подняться за руку и проводил до подземной парковки. Здесь она села в свою «Тойоту» и, поблагодарив его, двинулась в путь.

Проехав через деловой центр, где ночью было совсем безлюдно, Эмили свернула с Четвертой улицы на Пятую магистраль и направилась домой в Анахайм[8]. Наконец она съехала с магистрали на темную улицу в жилом квартале и остановила «Тойоту» на лужайке возле дома. Сейчас было не время загонять машину в гараж.

Как только она отперла входную дверь и зашла в дом, то первым же делом зажгла все лампы – сначала в гостиной, затем в коридоре, ванной, кухне и кладовой. Из холодильника достала бутылку с водой и, наполнив стакан, залпом осушила его. Затем облегченно присела на кухонный стул и попыталась прийти в себя. От одной мысли, что завтра придется снова ехать в офис, по коже пошли мурашки.

Внезапно весь дом вздрогнул, и Эмили непроизвольно вскрикнула. Заработал измельчитель отходов под сливом мойки. Подскочив к стене, она нажала на выключатель. Странно, но измельчитель был выключен с самого начала. Она попробовала нажать на кнопку несколько раз, но никакого эффекта не было. Измельчитель так оглушительно дребезжал, что даже пол кухни вибрировал.

Из-за тряски начали раскрываться дверцы шкафчиков. Вниз попадали консервы, перечница, пакет с сахаром, бокалы для вина, ножи и вилки. Эмили в ужасе отшагнула к стене, и тут по ушам ударил пронзительный звук: взорвалась розетка в районе ног. Из нее выскользнули провода, похожие на извивающихся змеек, и свернулись вокруг запястий Эмили. На шее она тоже ощутила холод.

Оказалось, провода свисали и с потолка, но из-за измельчителя она не обратила на них никакого внимания. Люстра еще раньше упала на пол, разбившись на мелкие осколки.

В коридоре тоже раздавались хлопки, грохот и звук бьющегося стекла – должно быть, взрывались розетки. Дом сошел с ума. Эмили долго кричала, но и ее голос наконец стих. От боли она больше не могла издавать ни звука. Провода так опутали ее тело, что ноги чуть ли не отрывались от пола.

В коридоре показалась женщина в белом платье. Беззвучно войдя на кухню, она остановилась напротив Эмили и спросила:

– Узнаёшь меня?

Губы у нее совершенно не двигались.

– Я Тери, – назвалась она, прежде чем Эмили успела что-либо сказать. Измельчитель продолжал шуметь.

Сквозь боль Эмили пыталась понять, где же видела эту женщину. Они как будто встречались не первый раз…

Это же героиня одноименного бестселлера Диза! Ту книгу даже экранизировали. Но неужели перед ней правда стояла она? Она ведь была лишь выдумкой Диза…

В момент, когда Эмили вспомнила, что в книге Тери перерезали горло, с полки лавиной посыпались ножи. Один из них взмыл в воздух и воткнулся ей в шею.

5

Дом Шэрон Мур располагался в Беверли-Хиллз на Карла-ридж. Чтобы добраться до него, нужно было проехать с Дохени-роуд на Скайлер-роуд, а затем свернуть направо, немного не доезжая до пересечения с Беверли-Крест-драйв, где когда-то находился дом Рока Хадсона[9].

В летних солнечных лучах горели алым пламенем цветы канны. Казалось, Беверли-Хиллз, где и по сей день проживало немало знаменитостей, раскинулся посреди леса. Богачи не жалели денег на зелень, и, пожалуй, именно здесь, в самом сердце Лос-Анджелеса, природа была пышнее всего. В этом городе, возникшем практически посреди пустыни, больше всего средств уходило не на здания, упирающиеся в небо, и не на многоуровневые развязки автострад, напоминавшие огромные кровеносные сосуды, а на зеленые насаждения.

За последние пару лет Шэрон Мур появилась в нескольких кассовых фильмах, и сразу в трех из них она исполняла главные роли. Все они были сняты кинокомпанией «Метро-Голдвин-Майер», а один из них, «Пинцет», был основан на книге Майкла Баркли. И Райан, и Льюис смотрели его не в кинотеатре, а по кабельному телевидению.

Шэрон была актрисой с необычной красотой и безупречным чувством стиля – пожалуй, ее можно было назвать одним из лиц современного Голливуда. Ее визитной карточкой был волевой характер, хотя то же самое можно было сказать обо всех актрисах, проживающих в Голливуде. Однако, наряду с умением хорошо танцевать и отыгрывать боевые сцены, в ней присутствовала и интеллигентность – некогда она училась на адвоката. Говорили, что сейчас у нее есть частный самолет и даже лицензия пилота.

Обоим следователям приходилось допрашивать голливудских актрис, но звезду такой величины – впервые. Было довольно приятно остановить «Додж» у обочины Карла-ридж, обогнуть желтый пожарный гидрант и направиться к дому Шэрон Мур мимо уличных фонарей Беверли-Хиллз, похожих на цветы лука. Наверняка все коллеги позавидовали бы им.

Сверкавшая на солнце дорожка прямой линией пересекала газон и упиралась в изысканную металлическую калитку. Детективы уже почти дошли до ее конца, как вдруг позади них остановился микроавтобус с броской надписью «Старлайн турз». Одни пассажиры остались на своих местах, другие, пригнувшись, начали щелкать затворами камер в сторону детективов. Разумеется, фотографировали они не сотрудников полиции Лос-Анджелеса, а дом гораздо более известной Шэрон Мур.

Подобрав провинциалов со всех концов Америки на одном из городских перекрестков, автобус возил их на экскурсию мимо домов знаменитостей. В Беверли-Хиллз был запрещен въезд на крупногабаритных автобусах, поэтому для подобных туров использовали микроавтобусы. Наверняка для артистов было настоящей пыткой постоянно лицезреть их перед своими домами.

На воротном столбе располагалось переговорное устройство. За каменными столбами, как и на большинстве участков в Беверли-Хиллз, густо росли деревья. Между ними пролегала галечная дорожка, ведущая к главному входу. Роскошный особняк Шэрон, в экстерьере которого сочетались камень и деревянные элементы, напоминал дорогой охотничий домик.

Хотя Беверли-Хиллз считался районом проживания кинозвезд, это было уже не совсем так. Их дома относились скорее к экономклассу. А вот роскошные каменные особняки, чем-то похожие на небольшие европейские замки, принадлежали предпринимателям – сейчас именно они были основным контингентом Беверли-Хиллз. Современные звезды больше присматривались к Малибу на побережье океана. Посреди этого города бизнесменов дом Шэрон Мур смотрелся даже скромновато.

Переговорное устройство, утопленное между камнями, продолжало неприветливо молчать. Детективы не договаривались о визите по телефону и не связывались с агентом, поэтому на встречу с Шэрон особо не рассчитывали. Однако они надеялись, что в доме есть телохранитель или ассистент, от которых можно будет получить какую-нибудь информацию.

Льюис на пробу толкнул металлическую калитку рукой. Тихо скрипнув, она сдвинулась где-то на дюйм – значит, на ключ ее не заперли. Райан снова обернулся за спину, но экскурсионного автобуса с провинциалами уже и след простыл. Тогда он кивнул напарнику и толкнул калитку.

В конце июня солнце в Лос-Анджелесе палило нещадно. На ясном небе не было ни облачка; по цвету оно было не голубым, а скорее даже ультрамариновым. Мечтая поскорее очутиться в тени, детективы пошли по галечной дорожке к входу.

У Шэрон был прелестный трехэтажный дом с белыми оконными рамами, за которыми висели розовые шторы. Пока что она была не замужем. Конечно, у нее вполне мог быть возлюбленный, но общественность о нем ничего не знала. Как дом женщины, в одиночку живущей в Беверли-Хиллз, он был не слишком вычурным, а как дом звезды не был и чрезмерно скромным. Пожалуй, он воплощал собой умеренность.

Детективы дошли до больших резных дверей из дерева. По бокам от них, словно суровые привратники, стояли обнаженные мужские скульптуры. Каменные стены частично покрывал плющ.

Коснувшись дверного молотка в форме львиной морды, Райан с удовольствием погладил его, а затем постучал по двери. Об их визите в дом знаменитой актрисы, имеющей поклонников по всему миру, возвестил очень тихий звук. Но наружу никто не шел, и они продолжали стоять перед входом в недоумении. Райан еще раз постучал, но вряд ли от этого был бы какой-то толк.

– Наверняка дом выглядит внутри как шкатулка, – сказал Льюис.

– Внутри должно быть полным-полно прислуги, которая с огромной радостью убирает все эти разбросанные драгоценности, – ответил Райан. Сжав ручку, он потянул дверь на себя. Как ни странно, она с легкостью сдвинулась примерно на дюйм. – Вот ларчик и открылся…

Райан открыл дверь пошире. Первым, что они увидели, был очень просторный холл с каменным полом. В середине восседала золотая статуя льва – вероятно, подарок от кинокомпании[10]; Райан припоминал, что где-то читал статью об этом.

Слева и справа были лестницы, ведущие на второй этаж. Обе делали плавный поворот и сходились в одной точке над головой у льва. После ослепительного солнца все казалось детективам очень мрачным.

– Добрый день! Есть кто-нибудь дома? – громко крикнул Райан. Его голос прокатился по комнате с легким эхом. – Зайти, что ли, в другой раз? – сказал он уже как-то робко.

У Шэрон Мур наверняка было с десяток виртуозных адвокатов. «Следователи без ордера заходят в дом известной актрисы!» – газетные заголовки уже плыли у Райана перед глазами.

Ни Райан, ни Льюис не были горячими поклонниками желтой прессы, докладывающей о последних событиях из жизни голливудских звезд, а потому ничего не знали о том, чем сейчас занята Шэрон и с кем из мужчин встречается. Им следовало связаться с ее агентом и нанести повторный визит, уточнив ее расписание. У них ведь не было конкретного дела к ней. Они лишь хотели получить информацию о Майкле Баркли, с которым у нее был запланирован обед на выходных. Все это можно было бы устроить и по телефону.

Похлопав Льюиса по плечу, Райан развернулся обратно и уже собрался было выйти под надоевшее солнце, как Льюис придержал коллегу. Поправив очки, он уверенно вошел в холл. Райан, настроенный не столь храбро, остался позади.

– Смотри. – Льюис указал пальцем на щеку блестящего льва. На ней виднелась маленькая надпись «Помогите!», сделанная, кажется, красной помадой. Из-за яркого солнца буквы было трудно заметить. Льюис приблизился к статуе.

– А не кровь ли это, часом?

Только сейчас Райан наконец подошел к нему. Возможно, тут проходила вечеринка и кто-то из гостей пошутил.

Они вдвоем присели на корточки у лап льва. На поверхности статуи виднелось множество темно-красных точек, похожих на кровавые пятнышки. Глядя на них, Райан рассудил, что уходить пока рано. Он открыл дверь в глубине холла и еще раз крикнул слова приветствия, но ответа по-прежнему не было.

Райан первым вступил в коридор, который начинался за дверью. Заметив на полу стеклянные осколки, следователи быстро направились к ним. От большого настенного зеркала осталась лишь рама. Выглядело все так, будто по нему со всей силы ударили чем-то твердым. Тут и там на стене виднелись маленькие треугольные отверстия, возле одного из которых было нацарапано красным: «Помогите!» Подойдя ближе, Райан обнаружил возле надписи множество кроваво-красных брызг.

Справа и слева по коридору было несколько дверей. Каждый раз, открывая дверь после предварительного стука, Райан и Льюис видели комнату в чудовищном состоянии. Повсюду были разбиты лампы и сломана мебель. За одной из дверей обнаружился зал для вечеринок, где стояло пианино. На него было больно смотреть: черный корпус разбит, сквозь свежие проломы в дереве виднеется длинный ряд струн…

– Страшная, однако, шкатулка, – сказал Райан. – Похоже, с Шэрон Мур что-то приключилось.

– Здесь одни руины. И никого нет.

Райан вспомнил отрывок из «Зоны дьявола», в котором вымышленная героиня пришла в реальный мир, чтобы отомстить писателю Дизу. Сначала она приняла облик индейской девушки, а затем женщины по имени Тери. Жестоко убив своего создателя, она расправилась с его девушкой Эмили и вознамерилась разрушить до основания дома его друзей, а их самих похитить и замучить до смерти.

Детективы прочесали каждый сантиметр дома Шэрон. Везде картина была просто ужасающей, совсем не такой, как они ожидали, находясь на улице. Как ни странно, никаких признаков человеческого присутствия не было.

– Эй, пойди-ка сюда! – громко крикнул Льюис. Сейчас он стоял на просторной кухне, служившей продолжением зала. Приготовленную здесь еду можно было донести по специальному коридорчику до закругленного обеденного стола, который выдавался из стены зала подобно полуострову.

Войдя на кухню, Райан увидел Льюиса, стоящего с кастрюлей для тушения и кофейником в руках.

– Взгляни-ка, тут в кастрюле суп, а кофейник до краев заполнен кофе. Кухня в полном порядке. Никаких следов крови.

Льюис поднес нос к кастрюле и понюхал.

– Еще не испортился. Вижу суповые миски, чашки, ножи, вилки… Может, на Шэрон кто-то напал, пока она готовила или ела?

– Хм, похоже, она и готовила хорошо…

Вернувшись в вестибюль, они поднялись на второй этаж. Однако почти ничего странного там не было. Все книги в читальном зале аккуратно стояли на полках.

В спальне следователи обнаружили кое-что, наконец пролившее свет на произошедшее. Возле телефона лежал блокнот, в котором наскоро было написано: «Если так будет продолжаться дальше, меня похитит и убьет чудовище».

Полицейские переглянулись. Райан оторвал листок с надписью и, положив его внутрь своей записной книжки, отправил во внутренний карман пиджака.

– Ну-ка взгляни. – Льюис вновь похлопал его по плечу. Напротив кровати стояло большое зеркало. – Судя по ситуации, Шэрон Мур заранее предполагала, что чудовище ее похитит. И в один день – или же одной ночью – так и произошло. Прямо как с Майклом Баркли.

– Похоже на то, – согласился Райан. – Выходит, она предчувствовала такой исход, а Баркли – нет… Но почему только она? Не кажется тебе это странным? Произошедшее точь-в-точь повторяет сюжет «Зоны дьявола». При этом Баркли, ее автор, ничего не подозревает, а вот его подруга – наоборот…

Льюис ничего не ответил, а лишь задумался, приложив пальцы к губам.

– Не знаю, что и думать. Ясное дело, что мы не персонажи и никакая Тери не восставала из мертвых. Так что либо это совпадение, либо кто-то все обставил это как в книге.

Хорошенько подумав, Льюис ответил:

– Да, я тоже так думаю. По-моему, кто-то позаимствовал сюжет у Баркли и разыграл постановку. И этим кем-то мог быть только убийца, пытающийся выдать свои преступления за проделки чудовища.

– Но зачем?

Быстро обернувшись, Льюис сказал:

– Мистика уже вышла из моды. Какой толк преступнику обставлять все именно так?

– Погоди-ка, об этом потом. Сначала надо разобраться с Шэрон Мур и ее предчувствием. То есть она предполагала, что кто-то подобным способом собирается убить ее и Баркли. Поэтому написала на зеркале и в блокноте «чудовище». Значит, это послание нам.

– Не думаю, – прямо сказал Льюис. – В таком случае она написала бы имя человека, а не «чудовище».

– А что, если эту запись сделала не Шэрон, а кто-то еще?

– Если в блокноте писала она, то на зеркале и стене тоже. Почерк совпадает.

– Чудовище похищает красавицу… Это уже не мистика, а сюжет немого фильма.

– И куда же оно потом утаскивает ее? И зачем?

– В любом случае заняться Шэрон мы пока не можем. Заявления о розыске не подавали. Выкупа преступник не требовал, трупа тоже нет. Кто знает, может, известную актрису похитил извращенец, которому ударили в голову наркотики… Или же она поссорилась с любовником… Если Мур засвидетельствует об этом в суде, то смеяться будут уже над нами. Так что лучший вариант – поскорее отсюда уходить.

Райан направился в коридор.

– А ты, когда ссоришься с женой, тоже пишешь «чудовище»? В собственном доме? – сказал Льюис. Райан остановился.

– Бывает, хочется написать.

– А потом крушишь дом?

– Будь у меня дорогущая страховка, я бы, может, так и сделал. Вдруг у нее парень – профессиональный рестлер?

– Если так, то понятно, к чему здесь «чудовище». Но стала бы она действительно так поступать, вопрос другой… – размышлял Льюис. – Ребята из Голливуда для меня по-прежнему загадка. Да что там, вся страна постепенно сходит с ума. Что ни сломай, все застраховано. Убил кого-то, находясь под кайфом, – прибегает адвокат и искусно несет полную чушь. Даже в суде подкупают свидетелей, и все превращается в фарс.

– И лучше всех в этом деле подкованы голливудские актеры.

– Кто, черт возьми, сделал эту страну такой?

– Думаю, полчища адвокатов… Ну ладно, пошли отсюда.

6

Агентство Шэрон Мур находилось на бульваре Уилшир, на двадцать первом этаже цилиндрического небоскреба, в обиходе называемого Миллер-билдинг. Дорога от дома Шэрон заняла бы всего минут десять на автомобиле. Позвонив секретарше, Райан и Льюис выяснили, что агент актрисы Джон Кимберли освободится только через час. Поэтому сперва они отобедали в ресторане быстрого питания на Мелроуз-авеню, а затем уже выдвинулись к Миллер-билдинг.

Из окна приемной открывался прекрасный вид на склон горы со знаменитым знаком «HOLLYWOOD» и обсерваторию в парке Гриффит. Из-за тонировочной пленки посетителям казалось, будто они рассматривают сияющий мир за окном через стекла солнцезащитных очков. Кондиционер работал на славу. В назначенный час Кимберли, одетый в дорогой костюм, предстал перед детективами и после обмена рукопожатиями актерским жестом предложил им сесть на диван. Райан сообщил, что они только что побывали в доме Шэрон Мур.

– Я-то думал, что видные голливудские актрисы живут с телохранителями и прихлебателями…

– Актрисы актрисам рознь, – развел Кимберли руками. – Есть и такие, как вы описали, а есть и те, кто живет в одиночку.

– Но неужели Шэрон Мур стала бы жить одна?

– Вообще-то да. Как ни странно, таких актрис довольно много. Конечно, к ним приходят домработницы, но в доме у себя они их не селят. Я и сам рекомендую актрисам такой вариант. Когда постоянно с кем-то живешь, то привыкаешь к ним и теряешь бдительность. На этой почве могут возникнуть неприятности.

– Пожалуй, – согласился Райан.

– А вам доводилось бывать в Париже? – внезапно спросил Кимберли.

– Нет. – Оба покачали головой.

– Каждый второй парижанин живет в одиночестве. А еще у них самый высокий в мире уровень потребления успокоительных. Жители Голливуда похожи на них… Так что же вы хотели спросить о Шэрон?

– Вопроса два. Изначально был один, но только что прибавился второй.

Райан рассказал об убийстве именитого писателя и упомянул, что на выходные у Шэрон был назначен с ним обед, а значит, она могла что-то знать.

– Ясно. Про мистера Баркли я с ужасом узнал в утренних новостях. Пока в мире есть наркотики, идиотам не будет ни конца ни краю. А второй вопрос какой?

– Не было ли в последнее время в жизни мисс Мур каких-либо странностей?

Кимберли немного помолчал.

– Мой долг – защищать ее интересы. Что именно вы хотели бы узнать?

На этот раз была очередь Райана и Льюиса молчать. Поколебавшись, Райан наконец сказал:

– Дом Шэрон не был заперт на ключ. В холле у входной двери обнаружились кровавые пятна и надпись «Помогите!», сделанная губной помадой.

– Говорите, на ключ не был заперт? – Кимберли нахмурился.

– Да. Как и металлическая калитка снаружи, и все остальные двери. На стенах в коридоре было множество дырочек, пианино и зеркало кто-то разбил. Повсюду стоял ужасный бардак.

– Вы просто так зашли к ней в дом?

– Уверен, вы нас поймете, мистер Кимберли. У входа мы обнаружили пятна крови и сообщение с просьбой о помощи. Мы не можем не принимать во внимание вероятность, что Шэрон Мур прямо сейчас находится в опасности. Нельзя терять ни минуты.

– Уверен, поводов для такого волнения нет. – Кимберли всплеснул руками. – Я прекрасно понимаю, что у вас не было дурных намерений. Хочу лишь подчеркнуть, что сегодня в вашем распоряжении оказалась информация на сотни тысяч долларов. Если вы понимаете мой намек, то мне больше нечего сказать. А какие еще странности были в ее доме?

– Надпись «чудовище».

– «Чудовище»? А где она была?

– На зеркале и в блокноте в спальне. – Достав листок из записной книжки, Райан протянул его Кимберли.

– Даже я еще не бывал у нее в спальне…

Детективы сделали вид, что пропустили его иронию мимо ушей. Райан также рассказал о том, что они нашли на кухне.

– Ясно, – вздохнул Кимберли. – Позвольте, я сниму копию.

Подойдя к письменному столу, он нажал на кнопку внутреннего телефона и вызвал секретаршу. Когда та зашла, передал ей записку Шэрон, полученную от Райана, и попросил ее сделать копию.

– Возможно, это прозвучит странно… – сказал Кимберли неожиданно веселым голосом. – Но в эти четыре недели я тоже не встречал Шэрон.

– И это не мешало вашей совместной работе? – спросил Льюис.

– Так пожелала сама Шэрон. Сейчас она в отпуске. Конечно, по телефону мы общались, и по факсу тоже. Но лично я ее не видел.

– Почему?

– Таковы уж актрисы. Но, по моему личному мнению, она была так подавлена и не хотела ни с кем видеться из-за «чудовища».

Лица детективов стали напряженными.

– Да-да, из-за него. Для нас слово «чудовище» всегда означало одного и того же конкретного человека. Сейчас я вам кое-что покажу…

Поднявшись с дивана, Кимберли прошел мимо своего стола к выдвижным ящикам, достал из верхней секции маленький ключик и помахал им в воздухе. Затем, словно готовясь показать фокус, подтянул рукава пиджака и торжественно открыл ключом какой-то ящик.

– Есть у меня кое-что важное, – сказал он. Когда выпрямился, в его руках оказалась толстая пачка конвертов.

Задвинув ящик обратно, Кимберли не спеша обошел стол, уселся на прежнее место и положил конверты на стол возле мраморной шкатулки для сигар.

– Письма с угрозами, которые получала Шэрон. Весь этот год, что они приходили, она всегда называла «чудовищем» именно ее.

– Ее? Так эти письма…

– …От женщины.

– Все приходили от нее?

– Да. И у отправительницы не всё в порядке с психикой.

– Позволите взглянуть? – спросил Льюис.

– Конечно.

Следователь нетерпеливо снял резинку со стопки писем. Кимберли тем временем продолжил:

– Вы сказали, что дверь в дом Шэрон была открыта… И входные ворота тоже?

– Да.

– Шэрон очень осмотрительна. Она ни за что не стала бы оставлять дом незапертым. Наверняка к ней приходил кто-то, кого она знала.

– Значит, она знакома с женщиной, от которой приходили письма?

– Да.

Райан и Льюис прочитали имя, написанное на конверте размашистым почерком.

– Леона Ма…

– Мацудзаки. Японка.

– А-а, Леона Мацудзаки… Знаю такую, – сказал Райан. На лице Льюиса мелькнуло удивление.

– Она ведь тоже знаменитость. Неужели она отправляла Шэрон угрозы? Да уж, сплетня на сотни тысяч долларов… И что же, об этом пока никому не известно?

– От прессы мы это скрываем. Вам я доверяю, поэтому и делюсь этой информацией.

– Обычным людям вроде нас обе они казались довольно неглупыми. Если Шэрон Мур создала себе образ интеллигентной красавицы, то Леона Мацудзаки – эдакая спокойная интеллектуалка.

Секретарша вернулась с копией. Поблагодарив ее, Кимберли вернул детективам оригинал.

– В принципе, их можно назвать актрисами одного типажа. Но, прочитав эти письма, вы волей-неволей согласитесь, что у этой японки проблемы с головой. Взгляните на четвертое. Она пишет про ошибки с произношением у Шэрон в «Правах арестанта», про то, что в их совместной сцене в лифте из «Танца с ловушкой» она встала не вровень с ней. Везде, где только можно, придирается к музыкальной сцене в «Старом Шанхае»: якобы Шэрон не попадала в ноты, недостаточно высоко поднимала ноги, неправильно держала руки и плохо отрепетировала танец. В конце концов она заключает, что Шэрон не тянет на звание звезды мюзиклов. Здесь десятки критических выпадов, и иначе как паранойей я назвать это не могу. Не исключаю, что она просмотрела пленку с тысячу раз… Но писем Леоне было мало – она стала названивать Шэрон. Как только посыпались угрозы, та не на шутку перепугалась и ни шагу не ступала из дома. Как я уже сказал, все эти несколько недель она общалась со мной только по телефону. В отличие от Леоны, Шэрон никогда не любила выходить на люди, а теперь ей еще больше расхотелось это делать. Я и сам более не намерен оставлять все с Леоной как есть.

– А я слышал, будто бы Леона и Шэрон близко дружили, – сказал Райан.

– Прежде да. Но два года назад, после того как на горизонте замаячил новый музыкальный фильм, они разругались в пух и прах. Леона не имела ни малейшего намерения уступать главную роль. Однако кандидатуру Шэрон поддержало много людей, и, не желая идти на попятную, Леона стала странно себя вести. История, старая как мир… Тех, кто верил в талант Шэрон, она тоже начала изводить угрозами. На самом деле все в наших кругах были в курсе.

– Значит, Мацудзаки требовала у мисс Мур выйти из гонки за главную роль?

– Да, запугиванием и грязными нападками. Шэрон рассказывала, что та даже отправила ей дохлую змею.

– И что же Леона обещала сделать, если она не откажется от роли?

– Классика жанра – что Шэрон серьезно пострадает и больше не сможет играть. В конце концов она уже начала намекать на убийство. Взгляните на письмо.

– Это частая история в Голливуде? – спросил Льюис.

– Очень редкая.

– А Леона Мацудзаки всегда была такой?

– Ее репутацию в Голливуде никак нельзя назвать хорошей. Я слышал, что и на родине ее не очень-то жалуют. Что ж, во все эпохи даже в самых благополучных краях бывали такие проблемные женщины.

– В Голливуде уж точно.

– Она из тех, кто ради своих целей пойдет по головам. Впрочем, ей можно и посочувствовать, ведь ей не вписаться в наш мир.

– Потому что она иностранка?

– Судьба Казановы[11] была такой же. Американский шоу-бизнес суров к иностранцам.

– Так чем закончилась история с музыкальным фильмом? Его начали снимать?

– Начали. Съемки уже должны быть завершены примерно наполовину. Сейчас их приостановили, но двадцатого июля в Израиле должны начаться натурные съемки.

– Всему виной конфликт между Шэрон и Леоной?

– Нет, этот перерыв был запланирован. В июне многие актеры заняты на других съемках, к тому же в фильме нужны зимние сцены.

– Так чем закончилась борьба за роль?

– Нечестными методами эта азиатка таки урвала ее. Откровенно говоря, я тоже был возмущен.

– А что насчет мисс Мур?

– Сценарий подправили так, чтобы между главной героиней и ее приемной матерью была небольшая разница в возрасте.

– Специально для Шэрон?

– Да.

– То есть она будет играть роль матери бок о бок с актрисой, с которой у нее настолько отвратительные отношения?

– Все работают как возле бомбы. Но для Голливуда это не такая уж необычная ситуация.

– Это как если бы боксер вышел в ринг с грозным тренером, – пошутил Льюис. Плечи Кимберли задрожали от смеха.

– Любопытная она женщина, – сказал Райан.

– Она опасная женщина. Во время съемок пребывает в стрессовом состоянии, так что сейчас опасна вдвойне. Я с ней встречаться не стану.

Сквозь смех Райан проговорил:

– Вы так говорите, будто она не человек, а голодная тигрица.

– Очень скоро вы поймете, что разница невелика.

– А судимость у нее есть?

– То, что у нее ее нет, – восьмое чудо света. Но это вопрос времени, наверняка она до сих пор умело скрывала ее.

– Вы как будто хотите нам что-то сказать… Вам известно что-то конкретное?

Многозначительно рассмеявшись, Кимберли сказал:

– Она посещает психиатра, и не раз в неделю, как раньше, а два. У нее уже поехала крыша, от запредельного стресса она не может себя контролировать. Конечно, я не врач, но мне понятно, что с ней. И точно так же я понимаю, почему она повела себя таким образом с Шэрон. Временами она выглядит потерянной, превращается в бледную тень самой себя. Но вместе с тем невероятно привязана к своей работе и буквально сливается с каждым своим персонажем. В такие моменты мораль для нее ничто не значит. Таково мое личное мнение, и я надеюсь, что вы примете его к сведению. На вашем месте я обратил бы на нее внимание в ходе расследования зверского убийства Баркли. Больше это просто некому сделать. Не хочется, чтобы вы попусту теряли время.

– Мацудзаки тоже близко знала Баркли?

– Когда-то они были очень близки. Наверняка и сценарий фильма писался не без его помощи.

– Близки, значит?

– Да, пока Баркли не познакомился с Шэрон.

Льюис скрестил руки на груди, а Райан почесал подбородок.

– Ясно-ясно…

– В конечном счете Майкл Баркли выбрал Шэрон Мур. Ходили слухи, будто из-за этого визиты Леоны к психиатру и участились. Когда я услышал утренние новости, то первой мне вспомнилась именно она.

– А где она живет? – сказал Райан, опуская взгляд на конверт.

– Здесь адрес не указан. Вьюмонт-драйв, двести девяносто три. Ее дом находится чуть восточнее Беверли-Хиллз. Слышал, что Леона ищет квартиру, но, вероятно, пока она все еще живет там.

– Одна?

– Я не слышал, чтобы она выходила замуж, так что, похоже, да. У нее не тот характер, чтобы с кем-то жить.

– А агентство?

– Ею занимается агентство «Вермонт» неподалеку от парка Гриффит. Вермонт-авеню, четырнадцать ноль семь.

– Вы нас очень выручили… Кстати, как поступим с Шэрон Мур? Будете подавать заявление о розыске?

– Подождем еще два дня. Если на тот момент никаких вестей не будет, то подадим. Мы ведь только вчера говорили по телефону, так что я не очень верю в ее исчезновение.

– Там была кровь.

– Группа крови как у нее?

– Пока не знаем.

– Тогда прошу вас выяснить это как можно скорее.

– Надо же, как вы спокойны…

– Уверен, что с ней всё в порядке. От того, что я буду изображать перед вами смятение, ничего не изменится.

– А частного детектива будете нанимать?

– Если вы против, мы не станем это делать.

– Вряд ли он может сделать больше, чем мы.

– Что же, тогда немного подождем.

Кимберли поднялся и протянул им руку для рукопожатия, как бы намекая, что отведенное им время подошло к концу. Следователи тоже встали и по очереди пожали ему руку.

– Ах да, еще одно, – обернулся Райан, уже направляясь к выходу. Кимберли вопросительно посмотрел на него. – Как называется тот фильм, что находится в производстве?

– «Саломея», – не моргнув глазом, сказал Кимберли.

Детективы, будучи культурно подкованными людьми, застыли на месте.

– «Саломея»?..

– Да. Нетленная библейская история о роковой женщине. Вкусив успех «Аиды»[12] два года назад, Леона Мацудзаки пожелала на сей раз примерить на себя образ Саломеи.

– Вот так совпадение…

Кимберли развел руками:

– Полагаю, вы поняли, почему я сказал, что гоняться за Шэрон Мур – пустая трата времени? Да, той самой Саломеи, что убила отвергшего ее мужчину только ради того, чтобы бесконечно целовать его, а затем положила его отрубленную голову на серебряное блюдо и танцевала с ней… Да уж, сейчас Мацудзаки и впрямь больше подходит на эту роль, чем Шэрон, – сказал он веселым тоном.

7

Вернувшись в автомобиль, Райан и Льюис свернули c Мелроуз-авеню направо на бульвар Ла-Сьенега и поехали в гору на север, до перекрестка с бульваром Сансет. Квартал, где проживала Леона, располагался к Голливуду еще ближе, чем Беверли-Хиллз.

– А предприимчивый этот Кимберли, – сказал Райан, поворачивая руль.

– Парни его породы и правят балом на этой фабрике грез.

– Ему говорят, что в доме Шэрон Мур бардак и кровь, а он и бровью не ведет…

– Для него актрисы – не более чем товар, машины для зарабатывания денег. Но вот Леона Мацудзаки меня удивила.

– Надо же, «Саломея»!.. Но зато дело наконец-то сдвинулось с мертвой точки.

– Неужели это она прикончила писателя? Что же она намерена делать, похитив свою ненавистную конкурентку в работе и любви?

– Вероятно, то же самое, что и с Баркли, – просто убьет.

– Но почему не сделать это дома?

– Хм… В любом случае надо отправить в дом Шэрон криминалистов.

Льюис связался по телефону в машине с участком.

Свернув с бульвара Сансет на Миллер-драйв, они поехали по дороге, круто уходившей в гору. Стоило им заехать в уголок, утопающий в зелени, как вокруг резко исчезли машины.

На Вьюмонт-драйв было особенно тихо. Дом Леоны они определили сразу же. На светло-желтых камнях у дома были установлены фонарики вроде тех, что часто встречались на старых бензоколонках. Сквозь густую листву виднелся ярко-голубой бассейн. Ослепительно-белый, похожий на пирожное дом окружала широкая лужайка. Учитывая, что известная актриса жила в нем одна, он выглядел крайне незащищенным. Белые ворота были заперты. Следователи нажали на кнопку переговорного устройства на столбе, но никто не ответил. Как и в случае с Шэрон Мур, дома никого не было. Оставалось лишь договориться о встрече через агента и зайти в другой раз.

– Если хладнокровной убийцей окажется голливудская актриса, то для нас это будет сущий ад, – сказал Льюис, удаляясь от ворот. – Придется каждый раз вызывать ее на допрос через агента. И арест производить, заранее сверившись с ее графиком.

Детективы вернулись в «Додж». Дальше улица уходила в тупик. Проехав около десяти ярдов, Райан сделал разворот в три приема.

– Остановись-ка ненадолго, – сказал Льюис. Через зазор между деревьями виднелся городской пейзаж. Солнце уже начинало садиться. Невыносимая жара сменилась на вечернюю прохладу, и теперь находиться на улице было комфортнее. Суточный перепад температур в Лос-Анджелесе был довольно ощутимым.

– Красивый вид, – сказал Льюис.

– А как красиво смотрятся отсюда свалки!

– Это потому что отсюда совершенно не видно ни торчков, ни бомжей, ни наводнивших улицы шлюх.

– С этого ракурса даже самые захолустные районы между Голливудом и Инглвудом[13] кажутся прекрасными, как в восточных сказках. Удивительно, что мир актрис так похож на них.

– Но можно ли найти алмаз в навозной куче? Даже Беверли-Хиллз с изнанки таков же, как все эти ужасные районы.

Тут на дорогу аккуратно выехал роскошный европейский автомобиль с вытянутым корпусом.

– «Ягуар»?

– «Даймлер Дабл-Сикс», – поправил Райан.

«Даймлер» медленно выехал на Вьюмонт-драйв. Ворота за ним плавно закрылись. Внутри салона они мельком разглядели профиль женщины с длинными волосами.

– Это ведь Леона?

– Она самая.

Переглянувшись, детективы медленно двинулись вслед. «Даймлер» неторопливо ехал по Вьюмонт-драйв и, похоже, не собирался разгоняться. Спуск был длинным, однако стоп-сигналы на автомобиле не загорались. Вероятно, Леона ехала на второй передаче. «Для женщины водит очень даже прилично», – думал Райан, следуя за ней.

Выехав на бульвар Сансет, она тут же повернула направо на Ла-Сьенега и продолжила спускаться по склону на юг. Впереди по курсу был торговый центр «Беверли», популярный среди жительниц Лос-Анджелеса. Отправилась за покупками? Неужели известные актрисы тоже в одиночку ходят по магазинам? Даже Льюис, который обычно был не прочь пошутить, молча смотрел вперед.

Они подъехали к перекрестку с бульваром Санта-Моника. Горел красный свет. «Даймлер» перестроился на крайнюю правую полосу и, казалось, вот-вот остановится, но вдруг резко взвизгнул шинами и свернул направо.

Льюис перепуганно повернулся к Райану, и тот в спешке нажал на газ. Хотя был красный свет, слева машин не было, и, не став останавливаться, они устремились на бульвар Санта-Моника. Теперь вечернее солнце светило прямо в переднее стекло, из-за чего в глазах мелькали лишь пальмы у дороги. Детективы опустили солнцезащитные козырьки. «Даймлер» сильно оторвался от них, летя прямо навстречу закату. Двигатель «Доджа» рявкнул, однако у них было шесть цилиндров, а у нее – все двенадцать. К тому же Леона даже в одиночку отлично справлялась, лавируя между машинами со страшной скоростью.

– Она нас заметила! – прокричал Льюис.

– Но у нас на двери не написано «Полиция Лос-Анджелеса»! – крикнул Райан в ответ, крепко сжимая руль.

Гонка продолжалась уже несколько минут, однако сократить разрыв было непросто. «Даймлер» мчался так быстро, что ехавшие по бульвару автомобили начали сбавлять скорость и уступать ему дорогу. То и дело он менял полосу движения.

Очень скоро «Даймлер» оказался в Санта-Монике[14] и свернул налево, на бульвар Линкольн. Дальше повернул направо на Колорадо-авеню и только там уменьшил скорость. «Доджу» наконец удалось его нагнать.

– В один я момент я спрашивал себя, чем же все кончится. Погони на машинах я видел только в кино, – с облегчением сказал Льюис.

«Даймлер» выехал на дорогу вдоль побережья, откуда открывался вид на тихоокеанский закат.

– Впереди Марина-дель-Рей, там гавань для яхт.

«Даймлер» стал совсем плестись – водителя словно подменили. Впереди показались мачты яхт, пришвартованных в марине. Не включая поворотник, Леона внезапно перестроилась на левую полосу и остановилась. Наконец поворотник загорелся, и автомобиль стал ждать, когда прекратится поток встречных машин. Стараясь не слишком приближаться к нему, «Додж» тоже перестроился влево.

Встречные машины закончились. Плавно тронувшись с места, «Даймлер» поехал вглубь парковки яхт-клуба. Райан выбрал случайное парковочное место и, притворяясь, что ставит машину, наблюдал в зеркало заднего вида за перемещениями «Даймлера».

Его стоп-сигналы загорелись красным у границы парковки. Похоже, актриса поставила машину на ручник. Райан и Льюис выжидающе смотрели на нее, однако дверь все не раскрывалась. Тогда Райан снова завел машину, развернул ее и, готовясь в любой момент снова пуститься в погоню, сократил дистанцию между двумя автомобилями. Двигатель «Даймлера» отключили, так что он тоже решил повернуть ключ «Доджа».

Теперь «Даймлер» очутился прямо перед лобовым стеклом «Доджа». Детективы вместе приоткрыли двери, приведя в действие механизм ремней безопасности. Как и во многих американских автомобилях, ремни в «Додже» автоматически перемещались по рельсе вдоль окна при открытии двери, после чего человек мог выйти наружу.

Наконец дверь «Даймлера» открылась, и из нее показалась девушка в серовато-бежевом костюме, белой блузке и солнцезащитных очках «Рей-бен». Даже издалека было видно, насколько она красива. Райан с Льюисом тоже вышли на парковку яхт-клуба. От темного асфальта исходили остатки дневной жары, но ветер становился все прохладнее. Находиться на улице в пиджаке уже не было пыткой.

– Это же Леона, верно?

– Да, – ответил Льюис. – Та самая Леона Мацудзаки, которую я десятки раз видел по кабельному телевидению.

Леона поднялась по невысокой лестнице в помещение клуба. Немного выждав, детективы тоже зашли внутрь, но путь им преградила девушка:

– Вы члены клуба?

– Нет.

– Пришли арендовать яхту?

– Тоже мимо. Мы тут… – начал было Льюис, но Райан одернул его. Леона сидела у окна в баре для членов клуба и разглядывала вереницу мачт. Она была совсем близко, и шум привлек бы ее внимание.

– Нет, мы собирались здесь встретиться с одним из членов вашего клуба. Заглянем снова, когда наш друг придет, – сказал Райан.

Обойдя здание, они вышли на асфальтированный променад у моря, где едва не столкнулись с парочкой на роликовых коньках. С променада можно было спуститься на деревянный пирс, к которому были пришвартованы яхты. Отойдя подальше от клуба, они нашли место, откуда через окно просматривалось лицо Леоны в «Рей-бенах», и облокотились о металлическое заграждение.

– Ты посмотри, сколько тут яхт. Гораздо больше, чем машин на парковке.

– Из-за них даже океана не видно. Много же в Лос-Анджелесе богачей, – сказал Льюис и посмотрел вниз. Кое-где на воде виднелись масляные пятна, но в целом она была довольно чистой. По мокрым черным камням, облепленным морскими желудями, ползало несколько темных крабов.

Они стояли там где-то с полчаса. Ветер стал совсем холодным, солнце стремительно окрасилось в красный цвет и повисло прямо над линией горизонта. В прибрежных районах было заметно прохладнее, чем в центре.

– Эй! – Льюис изменился в лице и легонько ткнул Райана.

Через окно было видно, как Леона упала на пол. Подлетевший официант, придерживая ее, помог ей подняться.

– Что с ней такое?

– Она выходит!

Детективы быстрым шагом вернулись к клубу. Встав за кустами у входа на парковку, Льюис достал сигарету. Райан, который уже бросил курить, воздержался. Неважно, пошла бы Леона отсюда обратно к машине или к пирсу, они ее не упустили бы.

– Идет, – коротко сказал Райан. Повернувшись спиной ко входу в клуб, они приготовились к слежке. Прямо мимо них прошла брюнетка в «Рей-бенах». Левой рукой она в мужской манере обхватила сумку, а правую положила в карман брюк.

Дав Леоне немного пройти вперед, детективы пошли за ней. Какое-то время она шла по променаду, но затем спустилась по ступенькам на дощатый пирс и направилась в сторону моря. В воздухе повис легкий туман. Солнце как раз начало прятаться за горизонтом, однако пока что еще было светло.

Пирс представлял собой запутанную деревянную дорожку. Словно ценные экспонаты, по обе стороны от него выстроились красивые яхты разных размеров. Казалось, это была какая-то причудливая галерея на фоне малинового неба. У человека, зашедшего сюда впервые, это место и впрямь могло вызвать ассоциации с крупными галереями, многие из которых больше напоминали лабиринты.

Леона долго-долго брела по этому причудливому проходу. И вот дошла до его конца – дальше был только океан. Встав лицом к нему, она замерла.

Детективы отошли на боковую дорожку и укрылись в тени яхт.

Актриса стояла неподвижно, как статуя. Прошло пять, десять минут. Льюис бросил окурок в море. Видя, что торопиться некуда, он положил руки в карманы и с ухмылкой прошептал Райану:

– Красивая, что ни говори.

Пристально глядя на застывшую Леону, Райан молча кивнул. Однако в следующую секунду его лицо приняло озадаченный вид. Задрожав, как воздух в жару, Леона свалилась на пирс.

Льюис кинулся было на помощь, но Райан придержал его.

– Погоди. Опасности ее жизни нет.

– Она под кайфом, что ли? «Ангельской пыли»[15] приняла?

В последнее время этот наркотик часто употребляли чернокожие в трущобах. Со своего места им было отчетливо видно, как Леону трясет.

– Нет. От нее тело двигается по-другому.

Про «ангельскую пыль» говорили, что от нее человек начинает ходить как чудовище Франкенштейна.

Внезапно Леона резким движением сорвала с себя пиджак, так, что от него даже отскочила пуговица, и выбросила его в море. Некоторое время она продолжала сидеть со сгорбленной спиной.

– Как-то странно она себя ведет…

– Возможно, Кимберли прав.

Внезапно Леона поднялась на ноги и спешно пошла в их сторону, чуть ли не переходя на бег. Свернув на боковую дорожку, она пронеслась мимо следователей, притаившихся у яхт, и звучно зашагала обратно к клубу.

Когда Райан и Льюис вернулись на парковку, они увидели, как «Даймлер» отъезжает с выключенными фарами. Детективы поспешно запрыгнули в «Додж» и завели двигатель. Фары Леона включила, только когда свернула с Манчестер-авеню на Четыреста пятую магистраль. На страшной скорости она направилась по магистрали на север. «Даймлер» одну за другой оставлял позади себя машины, послушно соблюдавшие ограничение в пятьдесят пять миль в час – его скорость была где-то в два раза больше.

– Ее же доставят в участок за превышение, – сказал Льюис.

– Ерунда! Неужели штраф что-то значит для такой крупной звезды? Но с ней и вправду что-то не так. Есть у нее какая-то зловещая аура… А ты что думаешь?

– Конечно. В таких женщинах обычно таится огромное зло. Я вот намерен жениться на ком-нибудь попроще.

– Как ты благоразумен! – прокричал Райан.

Про себя он, однако, подумал, что устоять перед чарами такой женщины может быть очень непросто. Пожалуй, ее можно было назвать дикой кошкой. Грациозной кошкой с яркой, блестящей шерсткой, которую так и хотелось взять на руки. Посредственным мужчинам было не по силам поймать ее. И все же в любом из них пробудилось бы желание погнаться за ней по этой свалке, загнать ее в угол и хотя бы на короткий миг сделать своей.

Но сейчас эта прекрасная хищница не знала, что делать с самой собой. В душе Райан хорошо понимал ее. В молодости он ни в какую не хотел подстраиваться под скучных товарищей, однако и одиночество было для него просто невыносимо. В такие моменты он тоже иногда выезжал в чистое поле и просто гнал машину.

Съезжая с Четыреста пятой, «Даймлер» сделал резкий поворот направо на Десятую магистраль. Он вихрем проскользнул между двумя грузовиками, и те возмущенно загудели. Но «Даймлер» уже оставил их далеко позади и перестраивался на дальнюю левую полосу, ревя своими двенадцатью цилиндрами.

Слева проплывали силуэты небоскребов, громоздящихся в деловом квартале города. «Даймлер» на бешеной скорости несся вдоль них, но и «Додж» не отставал. Райан молился, чтобы они не наткнулись на дорожный патруль – не хотелось отдавать им столь ценную добычу.

На этот раз «Даймлер» держал путь на Сто десятую магистраль. Ни капли не сбавляя скорости, Леона проехала по плавному повороту наклонной дороги. На большой скорости детективов резко повело вбок внутри машины. Льюиса прижало к двери, и он вскрикнул.

Прорываясь на Сто десятую магистраль, в которую Десятая перетекала слева, «Даймлер» буквально перескочил на среднюю полосу. Водители ехавших позади машин испуганно жали на тормоза; из-под шин одной из них пошел белый дым. Но Райан тоже не сдавался и в погоне за Леоной лавировал то вправо, то влево. Тем временем сверху показался знак «101», и «Даймлер» влетел на магистраль.

Вскоре показался съезд на бульвар Сансет, а за ним и на Голливудский бульвар. Включив поворотник, Леона заехала в Голливуд, поднялась вверх по наклонной дороге и замедлила машину. Впереди был светофор, но, на ее счастье, горел зеленый свет. Удивительно, что она вообще сбавила скорость перед ним.

Солнце уже село. Заехав на Голливудский бульвар, «Даймлер» остановился возле музея восковых фигур неподалеку от Китайского театра. Стоп-сигналы и передние фары погасли. Припарковав «Додж» позади нее, Райан тоже выключил двигатель и фары. Однако Леона все никак не выходила. Что же она делала в машине?

Наконец дверь открылась. Кое-как выбравшись из машины, Леона подошла к входу в музей и о чем-то заговорила со смотрителем. Райан и Льюис тоже вышли из «Доджа» и, не запирая дверей, неторопливо зашагали по тротуару, попутно наблюдая за ней. Странно, они думали, что музей уже закрыт… Как только актриса исчезла за дверью, детективы быстро перехватили смотрителя и показали ему полицейские жетоны.

– Мы уже закрылись, но она умоляла ее пустить. Вы же за Леоной Мацудзаки пришли?

Следователей тоже впустили внутрь. Освещение в музее уже не горело. В темных нишах неподвижно стояли Элвис Пресли, Фрэнк Синатра, Элизабет Тейлор, Энн-Маргрет, Майкл Джексон и Долли Партон. В поисках Леоны следователи пошли вперед по безлюдному проходу, где стояла кромешная тьма. Впереди показался тоннель, возле которого висела табличка «Комната ужасов». Внутри их поджидали оборотень на кладбище, Дракула, стоящий на углу полуразрушенного дома, Франкенштейн в лаборатории, мумия в погребальном зале… Обычно в этих нишах и так стоял мрак, но теперь без освещения здесь было совсем темно. Не слишком-то уютное место.

– Не хотел бы я устраивать вечеринку в таком местечке, – прошептал Льюис.

– Ш-ш… – Райан придержал коллегу рукой.

В конце прохода, перед одной из инсталляций, виднелась стройная женская фигура. Солнечных очков на ней уже не было. Леона стояла абсолютно неподвижно, отчего и сама казалась восковой фигурой. Им не было видно ее лица, но, похоже, что-то завладело всем ее вниманием. Тихо переступая, к Райану и Льюису подкрался смотритель музея.

– Что это там? – спросил Льюис у него.

– Она приходит прямо перед закрытием и десятки минут смотрит только на те фигуры. Что бы мы ни говорили, она не обращает внимания. Только если подойти к ней и тронуть ее за плечо, она наконец приходит в себя и удивляется, что музей уже закрылся.

Райан сделал пару шагов в сторону, пытаясь понять, на что так завороженно смотрит знаменитая актриса.

– Ого… – невольно пробормотал он. Там была железная решетка, позади которой висел какой-то странный предмет вроде большой корзины.

– Огромная клетка для людей, – объяснил смотритель.

– Людей?..

– Да. Не слышали про нее? Клетка из легенды о страшной женщине из Восточной Европы – то ли Венгрии, то ли Румынии…

Детективы помогали головами – они такой не знали.

– Ее звали Эржебет Батори. Чудовищная женщина, безумная. Одну за другой она похищала девушек из городка возле своего замка, пытала их и убивала. Еще, говорят, выпускала у них кровь.

– Зачем? – спросил Льюис.

– Якобы для поддержания своей красоты. Пугающе звучит, да? Внутри той клетки висит вниз головой девушка.

– Вон там? – прошептал Райан. Смотритель кивнул.

– А в углу стоит приспособление под названием «железная дева». Страшная вещь, сделана с большой фантазией: если затолкать внутрь жертву и закрыть крышку, то множество игл на ее внутренней стороне медленно убьют ее. Подождите минутку, зажгу свет. – Сотрудник уже было пошел, но Райан остановил его.

– Погодите, мы спрячемся.

– Да ерунда, она уже все равно не заметит. Мыслями она где-то в другом месте. Я поклонник ее таланта, но мое мнение о ней потихоньку меняется. Жуткая она. Есть все-таки у знаменитых актрис странности…

С этими словами смотритель зашагал обратно к входу. Прозвучал глухой щелчок. Вокруг и под ногами загорелся тусклый мрачный свет. В бледных лучах показались оборотень на кладбище и Дракула в переулке.

В музее, где, кроме них, не было ни единого посетителя, пахло пылью и еще чем-то непонятным, наводившим уныние. То ли запах исходил от мастики, которой полировали пол у входа, то ли от восковых фигур. Была в нем какая-то мертвечина.

Детективы не сводили глаз с Леоны, окутанной приглушенным светом. Актриса по-прежнему стояла в трансе. Посмотрев в ту же сторону, что и она, Райан и Льюис увидели за решеткой жуткую худощавую женщину с орлиным носом, на вид среднего возраста; на ней были темные богатые одежды. Леона Мацудзаки глядела на ведьму так, словно готовилась к схватке с ней.

Тут ее голова медленно повернулась, и детективы вздрогнули. Они уже не первую минуту рассматривали страшных восковых кукол, но ни одна из них не наводила на них такой жути. В этот момент они одновременно подумали, что в актрису вселился какой-то дух.

Она как-то странно вела себя. Ее туловище не шевелилось – лишь голова механически поворачивалась, как от электропривода. Пожалуй, так могла бы двигаться одна из выставленных здесь кукол. Хотя детективы не особо увлекались творчеством Баркли, они отметили про себя, что сейчас Леона больше, чем любая из них, напоминает покойницу. Возможно, отчасти виной тому были невероятно красивые черты ее лица. Внезапно ее профиль оскалился в какой-то очень странной улыбке. Леона радостно глядела на клетку с измученной девушкой.

Выйдя из музея восковых фигур, актриса в одиночестве побрела по Голливудскому бульвару. Пьяные и обкуренные негры отпускали в ее адрес похабные шутки.

– Меня прямо-таки напугала ее улыбка, – сказал Райан, следуя за Леоной. – Она действительно слетела с катушек. У нее взгляд как у маньячки, которая прется от убийств.

Льюис молча кивнул.

– Самый страшный убийца из мне известных – профессор университета, которого я встретил в психбольнице в Коннектикуте. Убил двадцать восемь человек – исключительно мальчиков-подростков. При этом имел крайне высокий ай-кью и докторскую степень по физике. Обычно у него был мягкий взгляд, и он весьма складно говорил на философские темы. Правда, иногда на его лице появлялась жестокая улыбка – совсем как у этой актрисы…

– Тоже слышал про него. Противоположным полом совершенно не интересовался, спал только с мужчинами. К тому же его сексуальные фантазии всегда пересекались со смертью. Каждый раз во время близости он едва сдерживал в себе желание убить своего партнера. Эта женщина из той же породы. Побывав с ней в постели, мужчина отправится прямиком на кладбище.

– Да уж, самка богомола… Нельзя вестись на ее внешность.

Леона вдруг зашла в один из магазинов на бульваре. Прибавив шагу, детективы подошли к входу секс-шопа, в витринах которого выстроилась сомнительного вида одежда и атрибутика. Через стеклянную дверь они видели, как вытаращился продавец, поняв, кто зашел к нему. Пока Леона слонялась по магазину, он не сводил с нее взгляда.

Спрятавшись в тени, детективы наблюдали, как она нетвердой походкой вышла из здания и пошла по тротуару. И снова зашла внутрь – на этот раз в клуб для взрослых. Переглянувшись, Райан с Льюисом последовали за ней.

На сцене в лучах софитов сплелись обнаженные тела мужчины и женщины. Хотя свободных мест было предостаточно, Леона не стала садиться и смотрела на них, облокотившись о стену. Здесь она не пробыла и десяти минут: еще до того, как пара перешла к кульминации своего номера, резко развернулась спиной к сцене и направилась к выходу.

Едва она покинула клуб и побрела дальше, как за ней увязался чернокожий мужчина. Ситуация принимала опасный оборот. Леона ускорила шаг, но то же сделал и ее преследователь. Шедшие за ними Райан и Льюис тоже занервничали.

Леона зашла в темный закоулок, словно приглашая своего преследователя. О чем она вообще думала? Подойдя к закоулку, следователи прижались к стенам по бокам и аккуратно заглянули внутрь.

Как и следовало ожидать, Леону крепко схватили со спины. Она пыталась вырваться, однако чернокожий был слишком силен. Несколько раз она попала ему в бок и плечи, однако никакого эффекта это не возымело. Леону приподняли и оттащили за поворот слева. Больше ее не было видно.

Детективы переглянулись. Они не могли решить, нужно ли бросаться ей на помощь. Со стороны все выглядело так, будто она сама его туда заманила. Тихо переступая, они прошли в закоулок. Райан молнией переметнулся к стене напротив, а Льюис прижался к ближайшему углу. Высунув самый кончик носа, они поглядели внутрь.

Закоулок был на редкость грязным – на земле валялись два черных помойных ведра, вокруг был разбросан мусор и черные пластиковые пакеты. Огромный чернокожий мужчина уселся на Леону сверху и, прижимая ее к асфальту, склонился над ней.

Леоне стянули брюки до лодыжек. Показались ее голые ноги и белое белье. Следователи уже были готовы сорваться на помощь, но тут торс чернокожего приподнялся. Его спина в черной футболке распрямилась, словно ширма, и он медленно поднял руки. Сзади детективы разглядели дуло небольшого серебристого револьвера, приставленное к левому виску мужчины.

Чернокожий неохотно поднялся. Приподнимаясь с асфальта, Леона резко дернула револьвером вперед:

– Быстро отошел!

– Эй, милая, да ты чего! Мы же могли хорошо провести время… – сказал он сквозь смех.

– Шлюху себе сними! – огрызнулась Леона, медленно поднявшись на ноги.

– Да остынь, красотка, ты ведь не будешь стрелять со спины?

– Если сейчас же не свалишь, именно это я и сделаю.

Мужчина медленно развернулся и, по-прежнему улыбаясь, пошел в сторону детективов. За его спиной Леона поспешно подтянула брюки. Райан и Льюис юркнули обратно за угол.

Пройдя вперед, негр почуял человеческое присутствие и обернулся. Улыбка спала с его лица.

– Привет, – подал голос Льюис. Тот в ответ фыркнул и пошел в сторону Голливудского бульвара.

Когда они выглянули за угол, то Леона, уже приведя себя в порядок, как ни в чем не бывало пошла вглубь закоулка. Наконец она свернула налево и пропала из виду. Детективам ошибочно показалось, будто там тупик.

Той же шатающейся походкой Леона вернулась по Голливудскому бульвару к музею восковых фигур, уселась в «Даймлер» и тут же сорвалась с места. Шины автомобиля взвизгнули. Заводя «Додж», Райан думал, насколько опасно ездить с такой скоростью в ее нынешнем состоянии.

Свернув по Голливудскому бульвару налево, Леона поехала прямо, а дальше, немного не доехав до бульвара Сансет, резко повернула направо. Когда от бешеной скорости шины уже едва не кричали, «Даймлер» резко замедлился. Преследовать ее было тяжело.

– О чем вообще она думает?

– У нее эмоциональная нестабильность. Все-таки она совершенно больная.

На перекрестке с Ла-Сьенега Леона свернула на Миллер-драйв и поехала вверх по склону. Неужели возвращалась домой? Тут она сделала несколько поворотов налево и начала подниматься в гору, все больше удаляясь от дома. Леона дергала руль то вправо, то влево и, похоже, уже ни капли не понимала, куда держит путь и что собирается сделать.

Наконец «Даймлер» остановился. Райан также остановил «Додж» на некотором расстоянии. Леона замерла на водительском сиденье. Зачем она останавливала машину время от времени?

– Тимоти, открой-ка багажник. Там должен быть бинокль, – попросил Льюис. Райан потянул рычажок внизу.

Сбегав за биноклем, Льюис вернулся на пассажирское место. Пригнувшись к приборной панели, он некоторое время рассматривал «Даймлер». Вдруг как-то поменялся в лице и передал бинокль коллеге.

Пригнувшись к рулю, Райан тоже поглядел на «Даймлер». Поначалу казалось, будто на водительском месте пусто. Взглядом он поискал Леону вокруг машины, однако поблизости никого не было.

Когда Райан перевел обратно взгляд на водительское сиденье, то на этот раз уже заметил силуэт Леоны. Крепко держась за руль, она положила на него голову. Казалось, ее мучила сильная боль. Может, болел живот? Или же она получила травму, когда ее чуть не изнасиловали? Райан заволновался. Однако стоило Леоне повернуться вбок, как он понял, что все его догадки были мимо. Стиснув зубы, она горько рыдала.

Оторвавшись от бинокля, Райан удивленно выдохнул. Такой сцены он не ожидал. Конечно, сейчас никакой режиссер не заставлял ее играть перед камерой. Тогда что же ее терзало?.. Вряд ли она сейчас притворялась, но следователя все равно не покидала мысль, что они увязали в ловушке.

– Плачет, – сказал Райан. – И очень сильно. Словно пытается докричаться до мира и поведать ему, насколько ужасен американский шоу-бизнес.

– А я вот не намерен забывать, что она актриса, – холодно сказал Льюис.

Внезапно дверь «Даймлера» распахнулась. Леона вихрем вырвалась на ночную дорогу. Детективы тоже выпрыгнули из машины.

Ночной Беверли-Хиллз напоминал горы, освещенные слабым лунным светом. Хорошо была видна лишь извилистая дорога, обрамленная густыми черными зарослями. Детективы остановились в нескольких футах от «Даймлера», однако Леоны уже нигде не было видно – наверняка скрылась где-то посреди деревьев.

Разделившись, детективы принялись терпеливо искать ее. Дорога была узкой, да и сам Беверли-Хиллз располагался в глубине города, поэтому машин вокруг почти не проезжало. Тишину нарушали лишь голоса сверчков.

Наконец два следователя снова подошли друг к другу. Похоже, поиски можно было прекращать.

– Который час? – спросил Райан. Льюис взглянул на наручные часы.

– Без двадцати десять.

– Без двадцати десять… А заметили мы ее на Вьюмонт-драйв, когда еще не было и четырех. Гонялись за ней почти шесть часов – и что мы имеем?

– Интересно, что будет с этой машиной? Она размером с мой дом.

– Думаю, есть немало людей, которые приедут сюда по одному телефонному звонку Мацудзаки и заберут ее… Ну что, подождем еще немного?

Они вернулись в «Додж» и прождали Леону еще час, но безрезультатно.

– Как думаешь, она заметила нас на хвосте? – спросил Райан.

– Вполне возможно, – сказал Льюис.

– М-да, я тоже так думаю…

Однако на самом деле Райан так не считал. Сегодня она весь день металась в беспамятстве, и ей не было никакого дела до происходящего вокруг. Однако вслух Райан ничего не сказал.

– Значит, это была блестящая актерская игра?

– Долгое, однако, вышло шоу…

– Но ради чего?

Немного помолчав, Райан развел руками:

– Это известно лишь ей одной.

– Тогда сворачиваемся?

– Мудрое решение… Перекусим чего-нибудь?

Райан завел «Додж». Когда они отъезжали, его взгляд упал на табличку «Трэш-уэй» у края дороги.

8

Во дворе особняка оператора-постановщика Ричарда Уокиншоу, проживавшего по адресу Трэш-уэй, 2009, стоял отдельный домик, который занимала супружеская пара из Мексики, следившая за хозяйством, – мистер и миссис Диего. За садом ухаживал другой человек; их же работа состояла в том, чтобы ежедневно убираться в особняке, закупать продукты и чистить бассейн.

Всего неделю назад у них родился ребенок, и они всё еще выбирали ему имя из десятка вариантов. Младенец лежал в колыбели, которую они привезли с собой из Тихуаны, их родного города. Мария Диего восстанавливалась после родов, поэтому вечером рано шла отдыхать, а утром вставала как можно позже.

Вечером двадцать седьмого июня на ногах снова был только Том Диего – делал копии документов и кое-какую бумажную работу по поручению мистера Уокиншоу. Мария же дремала в их спальне с видом на бассейн рядом с еще безымянным малышом.

Днем в Лос-Анджелесе стояла изнуряющая жара, однако с наступлением вечера холодало. Из-за густой растительности Беверли-Хиллз чем-то напоминал место для кемпинга вдали от города или средневековую европейскую деревушку. Из-за окна доносилось пение сверчков.

Внезапно Мария проснулась. Младенец, который два часа назад захлебывался слезами, сладко спал. Лежа в постели, она спросонья слушала сверчков.

В соседней кровати никого не было, так что муж явно еще не ложился. Из смежной комнаты доносился тихий шум – видимо, там как раз был Том.

Внезапно насекомые стихли, а затем раздался такой звук, будто что-то легко ударило по стеклу. Муж, что ли, вышел в сад? Но что за дела у него там в такой час?

Протянув руку, она взяла будильник – уже была глубокая ночь, без пяти полночь.

– Том? Это ты? – позвала Мария мужа. Она постаралась крикнуть не очень громко, иначе ребенок мог проснуться.

Сегодня она спала даже многовато, так что к ночи в голове посвежело. Медленно приподнявшись на кровати, женщина согнула колени, откинула одеяло и продела ноги в тапочки. Только она встала, как на нее нахлынуло головокружение, которое непременно бывает после долгого пребывания в постели. Мария терпеливо подождала, пока оно пройдет.

На ногах она держалась более-менее твердо, поэтому смогла подойти к окну. Сверчки отчего-то умолкли. Мария раскрыла занавески и взглянула на мерцающую воду. Дно и стенки бассейна были голубыми, но из-за горевших внутри двух ламп вода казалась зеленой.

Мария считала неэкономным оставлять свет всю ночь, но так пожелал Ричард Уокиншоу. Зато благодаря ему из окна открывался неплохой вид. Возможно, специально для них двоих мистер Уокиншоу и зажигал свет в бассейне.

После дня, проведенного взаперти, в комнате было душновато. В дневное время в воздухе кружилась пыль, и открывать окно не хотелось. Но в ночной час наверняка уже дышалось полегче.

Мария открыла фиксатор, подняла задвижки в нижней части рамы и аккуратно толкнула створки наружу. Вместе с прохладой в спальню проник свежий воздух – часть пыли принимали на себя растения, которыми была засажена вся территория вокруг дома. Мария решила немного проветрить комнату. Облокотившись о раму, она подалась наружу и сделала глубокий вдох. Но тут прямо перед ней возникло нечто ужасное.

Марии показалось, что у нее остановилось сердце. Она едва не упала в обморок: перед ней стояло чудовище без единого волоска на голове. Макушка, обтянутая плотной кожей, слегка поблескивала в зеленом свечении бассейна. Существо было тощим, как скелет. Руки, свисавшие из рукавов черного грубого одеяния, казалось, принадлежали очень худой женщине. Но по-настоящему ужасающим было лицо. Хотя Мария еще не успела включить свет в комнате, ее глаза уже привыкли к темноте, поэтому она отчетливо разглядела на морде чудовища кровавый гной. На одних участках его кожа была шероховатой, как камень, на других напоминала тонкую бумагу, прилепившуюся к скелету. Опухшие веки так низко нависали над глазами, что зрачков было почти не видно. Под вывернутой наружу верхней губой выдавались зубы.

От такой жуткой картины крик застрял у Марии в горле. Она даже не могла позвать мужа и лишь беспомощно разевала рот, словно от нехватки кислорода.

Пальцами, напоминавшими сухие ветки, чудовище схватилось за окно, медленно приподнялось и поставило одну из своих ног в штанах на подоконник. Медленно пятясь назад, Мария упала. Впервые в жизни она видела вживую столь странное существо. От него исходил металлический запах, к которому подмешивалась какая-то непонятная вонь. Мария заметила, что чудовище беспрестанно издает скрип, похожий на скрежетание зубами.

Дрожащими губами Мария сдавленно вскрикнула. В отчаянии она подползла к стоявшей неподалеку колыбели и накрыла ее своим телом, пытаясь во что бы то ни стало защитить своего малыша.

За ее спиной раздались шаги. Тяжело ступая по деревянному полу, чудовище приближалось к ней. От липкого страха перед глазами стало меркнуть, спина как будто одеревенела. Мария заплакала громче – и тут внезапно ощутила пронзительную боль в голове. Ее крепко схватили за волосы. Пытаясь высвободиться, она вцепилась в лапы чудовища обеими руками, и тогда оно дважды припечатало ее головой в боковую стенку кровати.

Теперь Мария уже завопила. В ушах по-прежнему стоял звук грубых ударов о кровать.

– Том! Том! На помощь!

Однако крик вышел совсем тихим. Ее толкнули, а затем ударили лбом о пол. Еще один невероятно сильный пинок прилетел ей в живот.

Мария не могла вздохнуть. Ей казалось, что она умирает. Заливаясь слезами, отчаянно цепляясь за покидающее ее сознание, посмотрела вверх. Но лучше б она этого не делала: чудовище схватило младенца и вгрызлось зубами в его плечо!

Как? Как оно посмело трогать ее ребенка?!

Мария закричала. Вернее, так ей показалось – на самом деле она почти не издала звука. Крик лишь прокатился эхом в ее голове.

Кожа ее малыша была мягкой и бархатистой. Она ведь тоже из нежности кусала его за ручки и ножки – не по-настоящему, конечно… Видя, как кто-то другой берет его на руки и прикасается к нему ртом, Мария одновременно ощутила резкий дискомфорт, гнев и страх.

Сначала ей показалось странным, что ребенок совсем не плакал. Но она быстро поняла, в чем дело: лапа чудовища изо всех сил зажимала его ротик. «Нет, нет! Он же задохнется!» – кричала она про себя.

Чудовище прикоснулось зубами к шейке малыша, и на этот раз Мария закричала по-настоящему. Впиваясь зубами в ребенка, оно порывисто развернулось и выпрыгнуло в раскрытое окно. Снаружи шелестели деревья.

– Том! Том! – звала Мария мужа сквозь рыдания.

Дверь распахнулась, и в комнату проник луч яркого света. В проеме стоял Том.

– Нашего малыша похитили! – Это было единственное, что она наконец смогла выдавить из себя.

Муж изменился в лице. Несколько раз он переводил взгляд то на открытое окно, то на рыдающую жену.

– Ты в порядке?

– Да. Скорее беги за ним! – прокричала Мария, тяжело дыша.

На пару секунд муж как будто замялся, но быстро сорвался с места и выпрыгнул наружу через окно. Вскоре он исчез среди шуршащих деревьев.

Какое-то время Мария корчилась на полу от боли. В голове переплетались самые разные мысли. Она молилась, чтобы мужу удалось нагнать чудовище и вернуть их малыша. Мария горько пожалела, что открыла окно. Размышляя, зачем вообще было делать это, она заплакала от злобы на саму себя.

Прошло минут тридцать, а муж все не возвращался. Боль понемногу утихала. Однако Марии было ни капли не легче – напротив, она все больше погружалась в пучину отчаяния. Чувство было такое, будто она на парашюте спускается прямиком в ад. Если ей не вернут ребенка, то вряд ли она долго протянет. Здоровье у нее слабое, и она не смогла бы выносить еще одного ребенка.

Отчего-то в ее родной Тихуане рождалось много детей с анэнцефалией[16]. В Мексике Мария работала на фабрике японской компании S., и до нее часто доходили слухи, что у ее сослуживцев появлялись на свет такие дети. Поэтому они с мужем и решили перебраться в Лос-Анджелес. Марии казалось, что достаточно сменить работу, и она сможет выносить здорового малыша.

Во время родов она несколько раз спрашивала медсестру, всё ли в порядке с ее ребенком. Когда она услышала, что родила здорового мальчика, из ее глаз покатились слезы. Как же она была счастлива! Мария всем сердцем полюбила своего малыша и теперь не перенесла бы его гибели.

За окном послышался шорох листьев, и она едва не вскрикнула. На этот раз в окне показалось лицо мужа. Перебросив ноги через раму, он забрался в комнату. Затаив дыхание, Мария смотрела на него.

С мрачным выражением лица Том помотал головой. Мария рухнула на пол и затряслась в оглушительных рыданиях.

– Да как ты только посмел вернуться?! Где наш малыш? – осыпала она мужа проклятиями, совсем потеряв голову.

Тот не стал защищаться и коротко ответил:

– Сейчас же звоним в полицию.

9

На следующий день, двадцать восьмого июня, Райан и Льюис объявились на пороге дома четы Диего. Еще до их приезда криминалисты прочесали зеленые насаждения, пол, мебель и область возле окон.

– Значит, лысое чудовище с окровавленным лицом проникло в ваш дом через окно и утащило ребенка?

Мария лежала на кровати с опухшими от слез глазами и смотрела в никуда, а Том с удрученным видом стоял возле нее. Услышав вопрос, они в унисон кивнули.

Воцарилось молчание. Детективам не приходило на ум никаких вопросов.

– Мистер Диего, а вы видели это чудовище? – спросил Райан чуть погодя.

– Нет. – Он помотал головой. – Я гнался за ним изо всех сил.

– А со спины вы его разглядели?

– Нет. Я слишком поздно выбежал за ним. Прошелся вокруг всех домов в районе и обыскал весь Трэш-уэй…

– Понятно. Миссис Диего, вы сказали, что оно залезло к вам прошлой ночью около полуночи?

– Да, – ответила она, вперив глаза в пол. Сил поднять голову у нее не было.

– В комнате горел свет?

– Нет. Тогда я только проснулась.

– То есть света не было, стояла кромешная тьма – и все равно вы разглядели, что лицо чудовища сочится кровью?

– Я не говорю, что было абсолютно темно. – Мария указала пальцем за окно, и детективы синхронно повернули голову. – Свет в бассейне горел всю ночь. Уличные фонари тоже работали. Я долго просидела в этой комнате, и глаза привыкли к темноте, так что мне хорошо было видно его лицо.

– Мистер Диего, вам не поступало требований выкупа от преступника?

– Нет.

– И зачем только похищать младенца, который родился всего неделю назад…

– У меня нет никаких предположений.

– Миссис Диего, перед тем как чудовище пробралось сюда и унесло вашего ребенка, вы все время спали?

– Да.

– Не мог ли это быть кошмар?

– Что вы имеете в виду?

– Вы уверены, что все это не приснилось вам?

– Да, я открыла глаза еще за час до того. Все это время я слушала сверчков и дыхание моего малыша во сне. К чему вообще эти вопросы? Это что, суд? Я совершила какое-то преступление? Такое чувство, будто вам нужно уличить меня во лжи, чтобы вернуть мне ребенка.

– Простите, миссис Диего… – попытался разрядить обстановку Райан. Однако Марию уже было не угомонить.

– У вас есть свои дети? Одно дело, если это пятилетний ребенок, но мой малыш едва появился на свет. Ему надо давать молоко каждые три часа, под ночным ветром он может заболеть пневмонией… Пока мы с вами разговариваем, он умирает без матери. Умоляю, поймайте преступника и верните мне ребенка! Лучше б вы тратили это время не на меня, а на поиски… – Мать вновь начала заливаться слезами.

– Для этого мы и расспрашиваем вас, миссис Диего. Поймите и нас: вы рассказываете про чудовище с кровавым лицом… Поменяйся мы с вами местами, вы тоже усомнились бы в наших показаниях. Пока что мы видели таких существ только в кино; осмелюсь предположить, что наши старшие коллеги тоже. По крайней мере, в протоколах они никогда не писали ничего подобного. Где нам вообще искать вашего ребенка? На складе реквизита для хорроров?

Мать издала громкий крик:

– Что вы хотите от меня услышать?! Хорошо, давайте я скажу, что это был такой же мужчина в галстуке, как вы, если это поможет вернуть моего ребенка. Пожалуйста, я готова дать такие показания. Только вот я не лгу!

– Все понятно, миссис Диего. Возможно, я выразился не слишком деликатно… Мы несколько сбиты с толку, потому что впервые ищем преступника в таком странном обличье. Зато это дает нам кое-какие наводки. Возможно, преступник играл в фильме ужасов или примерил грим для Хэллоуина. Надел маску и…

– Это была не маска, – отрезала Мария. – Будь это резиновая маска, которые делают в Голливуде, я бы сразу поняла это. Мы ведь работаем у мистера Уокиншоу, он часто занят на съемках фильмов ужасов… Говорю вам, лицо было настоящим. И на его голове вправду не было волос, это не была накладка под парик.

– И даже кровь на лице была настоящей?

– Да. Я знаю, как она пахнет. Когда меня схватили за волосы, я явственно почувствовала запах крови. И еще чего-то, совершенно неописуемого. К тому же я хорошо разглядела его под освещением из бассейна, когда стояла у окна.

Детективы уже не знали, что сказать. Повисла пауза. Наконец Мария воскликнула:

– Его лицо было совсем худым. У него прямо торчали кости, и руки у него были тощие и коричневые, как у мумии. Такой эффект нельзя создать с помощью грима. Повторила десять раз, повторю и еще: чудовище было настоящим! – воскликнула Мария.

* * *

– Значит, ночью по Беверли-Хиллз слонялся самый настоящий вампир с окровавленным лицом и лысой головой? – сказал Райан, поворачивая руль «Доджа». – Любопытное это местечко, Трэш-уэй…

– Ну да. Прошлым вечером мы упустили здесь Леону…

– И прямо затем тут происходит такое…

Оба следователя ненадолго погрузились в свои мысли.

– Не прочитал еще? – Райан взял бумажный пакет, лежавший возле сиденья, и положил его на колени Льюису.

– Пока нет. А ты?

– Еще не дошел до конца, но по основным моментам пробежался.

Это была последняя книга Майкла Баркли, ставшая его посмертным наследием, – «Вампирша из Беверли-Хиллз». Утром они первым делом заехали в издательство и получили там ее копию.

– Ну и какой там сюжет? – спросил Льюис, доставая из пакета стопку листов. Он бегло просмотрел самый первый абзац:

Не знаю, что об этом думают другие, а я считаю, что вампиры действительно существуют. Эти создания появляются в качестве вымышленных персонажей на страницах книг из разных эпох, однако люди со склонностью пить чужую кровь жили на свете с ветхозаветных времен.

– Ты уже его знаешь.

Льюис оторвался от рукописи и посмотрел на коллегу.

– В смысле?

– Теперь понятно, что имел в виду позавчера Бол Кампо. – Райан снова заговорил поучающим тоном. – Помнишь, как он сказал, что мы вряд ли ему поверим? Главная героиня этой книги – графиня Батори, жившая в Румынии семнадцатого века. Она похищала девушек из деревень возле замка, убивала их, а затем принимала ванны в их крови.

Льюис рассмеялся.

– Такое в самом деле было?

– Да, было.

– Небось Баркли все это выдумал…

Райан кратко взглянул на Льюиса – то ли шутливо, то ли сочувственно:

– Хорошо понимаю, каково это – мечтательно взирать на женщин в поисках той самой… Помню, у Чандлера[17] была такая цитата: «Да, они живые люди, они потеют, покрываются грязью, ходят в уборную. А вам чего нужно? Золотых бабочек, порхающих в розовом тумане?» По поводу походов в уборную у меня никаких претензий нет, но они действительно страшные создания.

– Завязывай со своей лекцией. Что дальше?

– Графиню замуровали под землей и убили, но в романе Баркли она превращается после смерти в вампиршу, убивает тех, кто обрек ее на гибель, и выпивает у них кровь.

Льюис хмыкнул.

– Причем кровь их детей она пьет даже с большим удовольствием.

Льюис заинтересованно развернулся к коллеге.

– Как тебе? Но это не всё. – Райан явно вошел во вкус. – Баркли описывает свою вампиршу как лысую мумию с черными конечностями и кровавым лицом.

Как он и ожидал, лицо Льюиса стало серьезным.

– Вижу, даже спокойный и собранный Энтони Льюис немного удивлен. Произошедшее точь-в-точь повторяет сюжет последней книги Баркли.

Льюис молча кивнул.

– И еще один момент на десерт. Первое, о чем подумает даже последний тупица, – что кто-то прочитал роман Баркли и решил скопировать его сюжет. Только вот кое-что не сходится. Ведь Мария клялась, что кровавое чудовище было настоящим – никакого грима или маски… Ну так что, мистер Льюис, как будем распутывать это дело?

10

Райан остановил «Додж» на Вьюмонт-драйв перед домом Леоны. Выйдя из автомобиля, детективы подошли к воротам.

– Гляди-ка, – окликнул Льюис напарника. – А вот и наша добыча.

Леона беззаботно плавала в бассейне. Кроме нее, поблизости больше никого не было. Солнце так припекало, что хотелось скинуть офисные рубашки куда подальше и тоже окунуться в воду.

Детективы подошли к кованым воротам и взялись за прутья. Конечно же, калитка оказалась закрыта. Следовало позвать ее прямо сейчас, но отчего-то детективы продолжали стоять, разглядывая известную актрису. Прямо у них на глазах женщина, получавшая сотни тысяч долларов за появление в кадре, поднялась из бассейна и собралась накинуть махровый халат. Только когда ее обнаженные бедра, стройные ноги и тонкая талия скрылись под халатом, Райан позвал ее:

– Мисс Мацудзаки!

Детектив высоко поднял жетон на кожаной подкладке. Подсушивая волосы полотенцем, Леона посмотрела в их сторону.

– Отдел убийств полиции Лос-Анджелеса. Хотим переговорить с вами кое о чем.

– Мне не о чем с вами говорить, – отрезала она.

– Будьте так добры, откройте ворота.

– Вынуждена вам отказать. Если нужен автограф, свяжитесь с агентством.

– Мы следователи. И пришли не за вашим автографом.

Леона подошла чуть ближе с таким видом, будто делала им огромное одолжение, но все же продолжала держать дистанцию в несколько ярдов. Зато они окончательно убедились, что перед ними была та самая Леона Мацудзаки, которую они видели на телеэкранах. Как ни крути, она была женщина редкой красоты.

– Как знать… Может, это новый способ клянчить автограф? А может, вы похитители?

– Вот наши полицейские жетоны. Если угодно, можете взять их и рассмотреть.

– У меня тоже такой есть. Их повсюду продают в Голливуде.

Воцарилось недолгое молчание.

– Ладно. Можем и отсюда пообщаться.

– Вынуждена снова вам отказать. Мне нужно ухаживать за кожей, – резко ответила она и развернулась.

– Мы пришли по поводу Шэрон Мур.

В ответ она заговорила надменным, каким-то даже презрительным тоном:

– В таком случае вы должны понять меня. Не хочется, чтобы и меня утащили. Думаете, безумный поклонник или похититель объявится на пороге моего дома и прямо скажет, зачем он пришел?

– Мы похожи на безумных поклонников?

В последнее время такие преступления, называемые сталкингом, участились по всей Америке. Мужчины, обиженные на своих бывших жен, возлюбленных либо просто отвергших их женщин, повсюду преследовали их, а в конечном счете иногда и убивали.

– Как вам сказать… – многозначительно усмехнулась Леона. – Конечно же, вы не сталкеры. Но отсюда мне кажется, будто я стою в зоопарке перед клеткой с гориллами.

Посмотрев на свои руки, которыми они крепко схватились за ворота, детективы медленно отпустили их.

– Значит, хотите узнать про Шэрон Мур? Что ж, тогда я вот что скажу. Она талантливая актриса, не спорю. Но в танцах и пении она полный ноль. Шоу на любителя для мужчин среднего возраста, обделенных интеллектом. Как раз-таки они ее и боготворят… Что ж, джентльмены, было приятно с вами встретиться.

– И поэтому вы похитили и убили ее? – сказал Райан.

Леона испуганно обернулась, но в следующую секунду на ее лице появилась ухмылка.

– Прошу прощения?..

– Говорят, вы и дохлую змею ей отправляли.

– Кто вам такое сказал?.. А-а, так это ее ложь, придуманная на пару с Кимберли!

– Мы и ваши письма с угрозами видели, – сказал Льюис.

– Да, их я отправляла. Люди вольны думать все, что им заблагорассудится. Но в них я лишь написала правду. Угрозы – неподходящее слово.

– Однако роль Саломеи вы все же отобрали у Шэрон силой.

– Хорошо бы вам получше изучить ситуацию, прежде чем говорить такое… Кто спланировал съемки «Саломеи»? Кто написал сценарий? Все это сделала я, пусть и с помощью Майкла. А она, не имея к проекту никакого отношения, попыталась отобрать у меня роль грязными методами. Так что она вынудила меня сказать все эти вещи. Она и режиссера попыталась заменить на своего подхалима. Хотя сама даже на шпагат сесть не может…

Детективы замолчали. Всего этого они не знали.

– Насчет Майкла Баркли… – начал Райан.

– Он был очень милым и воспитанным.

– Слышали, Шэрон увела его у вас.

– Я получила роль, а она – Майкла. Я ей, она мне! – Леона расхохоталась.

– А вы хотели, чтобы у вас было и то и другое? – спросил Райан.

– Да – и то и другое. Я бы никогда не позволила ему прикоснуться к коже той мерзкой женщины… «Твои волосы похожи на гроздья черного винограда, что висят в виноградниках Эдома[18] в стране эдомитов. Твои волосы как кедры ливанские… Молчание, живущее в лесах, не так черно… Нет ничего на свете чернее твоих волос… О Господь, дай мне коснуться его волос!»[19] – с упоением произнесла Леона. – Да, убийца – я. Но вам ни за что это не доказать. Это под силу только лучшему детективу в мире. Придется вам поднапрячься. Всего доброго!

Развернувшись, Леона быстро удалилась в сторону белоснежного дома. На этот раз ее уже не остановили бы никакие слова.

– Какова, а? – изумленно сказал Льюис. – Неудивительно, что ее ненавидят в Голливуде.

– Да уж, редкая штучка… Холостяку с ней не сладить.

– Пожалуй, я выберу себе женщину помилее. Чтобы по воскресеньям пекла печенье, а зимой вязала детскую одежду возле радиатора…

– Это, конечно, дело хорошее. Самоуверенности у нее хоть отбавляй, она настоящая пантера. Так что она специально провоцирует нас и приглашает погоняться за собой.

– А с другой стороны, раз уж я рожден охотником, то гоняться за обычными кошками – удовольствие так себе.

Райан издал короткий смешок. Он не знал, как продолжать беседу, но наконец сказал:

– Каждому свое.

– Что это она декламировала? Шекспира?

– Кажется, это были строки из «Саломеи» Оскара Уайльда. Читал ее в студенческие годы, но уже забыл.

– Она и культурна, и ножки у нее на миллион…

– Да, Голливуд растет. Теперь тут есть и такие, кто и поет, и танцует, а сверх того, и начитан неплохо. Кстати, у нее красивые волосы. Даже слишком, – сказал Райан, открывая дверь «Доджа».

– Так-так… – поддразнил его Льюис. – Неужели ты поддался чарам известной актрисы?

Проскользнув на водительское место, Райан ответил:

– Льюис, у меня двое детей. Ты держишь меня за такого дурака? Я имею в виду, что это мог быть парик.

– Думаешь?

– Да нет, я не знаю. Раз она стала звездой, возможно, у нее такие красивые волосы от природы… Но что-то не дают они мне покоя. Слишком уж похожи на искусственные.

– Кстати, она ведь по какой-то причине не стала подходить ближе. И, похоже, не только потому, что пыталась напустить на себя важность.

– Да, момент любопытный…

Заведя автомобиль, Райан вдруг подметил:

– Хм, таблички нет… Неужели ее дом не под охраной? Как-то легкомысленно для знаменитости.

В Америке владельцы частных домов всегда заключают договор с охранной компанией. В доме устанавливают датчики, и в случае проникновения грабителей на компьютер немедленно поступает сигнал, после чего компания высылает вооруженных охранников. После подписания договора у входа закрепляют маленькую табличку с названием компании, что тоже служит своеобразной защитой от воров.

– Возможно, она сейчас меняет охранную компанию. Идеальная цель для домушника, – ответил Льюис.

11

Стилист по прическам Джим Бейнс проживал на Оукхёрст-драйв в Беверли-Хиллз. В тот вечер за домом присматривали двое его детей. Время было десять минут десятого. В кроватке, стоящей в гостиной, лежал грудной младенец.

Джим и его супруга Барбара были еще молоды, поэтому к ним домой то и дело заглядывали приятели со студенческих времен. Сегодня вечером у них снова побывали гости, и Бейнсы вызвались подбросить их до дома в Лагуна-Бич. Если не превышать скорость, то поездка туда-обратно должна была занять около двух часов.

Родители уехали примерно полчаса назад, и пока их возвращения можно было не ждать. Братьям Рику и Киту очень даже нравилось оставаться дома одним. Обычно родители строго следили за их досугом, так что сейчас они наконец-то могли вдоволь наиграться в приставку, посмотреть «Инопланетянина» или «Звездные войны». А если кино наскучит, то можно побегать по дому с игрушечными автоматами. Единственный наказ, который оставили им родители, – быть осторожными с кроваткой, ничего не бросать в нее и не застудить своего братика Дина под прохладным вечерним воздухом.

Устав играть в догонялки, мальчишки облокотились о детский манеж и принялись обсуждать, как будут играть с братом через пару лет, когда он подрастет. Старший предложил надевать на него шлем Дарта Вейдера и обстреливать из бластеров в саду. Младший согласился, что это весело, но предложил и свой вариант – надевать на него маски из фильмов ужасов и стрелять по нему красной жидкостью из водяных пистолетов. У братьев явно различались интересы. Старший любил фантастику и приключения, а младшему нравились хорроры. Они часто обсуждали свои любимые фильмы и комиксы и критиковали предпочтения друг друга.

– Ужасов в жизни не бывает, – сказал Рик. – Ты сам-то видел кровавых ведьм?

Не успел он это сказать, как стеклянная дверь на террасу распахнулась, и в комнату проник холодный ветер. Мальчики подумали, что родители вернулись раньше и заходят в дом через сад. Но они даже представить себе не могли, что сейчас увидят.

Неуклюжей походкой в комнату вошел человек в грубом черном одеянии из конопли, тощий, как мумия. От удивления братья не могли проронить ни слова и даже перестали дышать. У человека была лысая голова и настолько раздутые веки, что под ними практически не было видно глаз. Но самым странным было то, что лицо человека покрывала алая кровь.

Не закрывая за собой дверь, человек медленно прошел вглубь комнаты. Дети в ужасе попятились назад.

– Вы кто?.. – спросил Кит. Странный человек ничего не ответил. Уверенно подойдя к детской кроватке, он схватился за нее руками и какое-то время смотрел на малыша. Мальчики понятия не имели, что сейчас произойдет, поэтому в страхе глядели на него, не осмеливаясь подойти ближе.

Они тихо вскрикнули: человек запустил свои костлявые руки под одеяльце и приподнял их брата. Поднеся малыша к своему окровавленному лицу, он прижался к его нежным щечкам. В следующее мгновение развернулся и без промедления вышел из дома через ту же дверь.

Мальчики переглянулись. Младший был готов разреветься в любую секунду. Старший некоторое время топтался на месте, но, решив, что надо в любом случае гнаться за ним, вылетел в сад. Плачущий брат последовал за ним.

Снаружи был самый обычный вечер – так и не подумаешь, что что-то произошло. Во дворе гулял ласковый ветерок, шелестели сухие листья. В траве стрекотали сверчки, но стоило мальчикам выйти на улицу, как они стихли. Стоя посреди сада, братья подумали: может быть, они только что видели сон или сцену из фильма? Казалось, сейчас они зайдут обратно в гостиную и увидят в кроватке мирно спящего малыша…

Подавленные, мальчишки немного походили вокруг дома, но никого не обнаружили и вернулись в гостиную. Конечно же, кроватка была абсолютно пустой.

– Что же делать?.. – сказал Кит сквозь плач.

Рик неподвижно стоял и судорожно пытался придумать, как же рассказать обо всем маме.

* * *

15 июля

Участок Департамента полиции Лос-Анджелеса

Руководитель оперативного штаба Сидни Баттонс встал с места и подошел к маркерной доске в зале совещаний.

– Ребята, у нас из ряда вон выходящий случай. За две недели похищены пятеро детей. Среди них и мальчики и девочки, кого-то успели назвать, кого-то нет, но все они грудные младенцы. Уже тридцать пять лет, как я служу в полиции, – пожалуй, дольше, чем кто-либо из вас. Однако даже в моей практике никогда не было ничего подобного. Уже совсем скоро пресса с огромной радостью примется раздувать шумиху. От одной мысли об этом мне хочется взять отпуск на месяц.

Как вы видите на доске, дома всех пострадавших находятся в пределах Беверли-Хиллз – на Трэш-уэй, Оукхёрст-драйв, Хиллкрест-драйв, Корделл-драйв и Ломитас-авеню. Район заселен богачами, однако никому из родителей до сих пор не поступало требований выкупа.

Вопрос первый: почему все похищения произошли в Беверли-Хиллз?

Вопрос второй: почему утащили только грудничков, которым самое большее пара недель от роду? У кого есть дети, тот знает, что младенцы требуют много внимания. На месте того парня я выбрал бы как минимум пятилетнего ребенка.

И наконец, загадка номер три: все эти дома принадлежат состоятельным людям – так почему же от них не требуют никаких денег?

До сего момента от похитителя не поступало никаких вестей. Ни одного из детей не вернули домой, но трупов тоже не обнаружено.

Думаю, вы хорошо помните ту ужасающую историю с похищением детей по всей Америке. Развязка у нее оказалась поистине чудовищной: оказалось, что младенцев убивали и потрошили, после чего набивали наркотиками, давали женщинам и пытались переправить через таможню в аэропорту. Должно быть, тем тварям подал эту идею сам дьявол. Но такой фокус можно устроить лишь единожды. Теперь таможенники на границе всегда осматривают спящих младенцев и трогают их за ручки. К тому же тело младенца очень быстро разлагается, особенно в такой сезон, поэтому его надо пускать в дело незамедлительно. Однако со дня похищения в доме Уокиншоу из аэропортов и портов не поступало сообщений о детских трупах.

Есть у нас и еще один источник головной боли. Пострадавшие хором твердят, что в их дом забралось чудовище с окровавленным лицом, без единого волоска на голове. Они на полном серьезе заявляют, что это была не маска, что кровь и кожа были настоящими и что они явственно ощущали запах крови и гниения… Так что, хотим мы того или нет, теперь мы с вами герои низкосортного фильма ужасов. Что думаешь, Льюис? – сказал руководитель штаба, возвращаясь на стул.

– Босс, вы забыли про жестокое убийство Баркли. Оно явно связано с этими преступлениями.

– Ах да! Дело становится все более запутанным. Вы же двое говорили, что происходящее очень похоже на события в его книгах?

– Именно, – сказал Райан. – Всё как в его посмертном романе, «Вампирше из Беверли-Хиллз». По сюжету графиня Батори сбегает из подземной темницы и мстит тем, кто перешел ей дорогу. Долго просидев во тьме, она совершенно отощала и изменилась до неузнаваемости.

– А если точнее?

– У нее выпадают волосы и начинает кровоточить лицо.

Хмыкнув, шеф натянуто улыбнулся.

– Ясно. Двойник чудовища, чинящего нам проблемы…

– В «Зоне дьявола», еще одной книге Баркли, вымышленная героиня приходит в реальный мир и нападает на создавшего ее писателя, а затем переходит на его друзей. Напоминает кое-что, правда? Наш инцидент как бы склеен из сюжетов двух книг.

– Да ну, бред какой-то! Хочешь сказать, эту серию преступлений устроил безумный фанат Баркли?

– Думаю, надо учитывать и такой вариант.

– Разве в «Зоне дьявола» преступница убивает только младенцев?

– Нет. Там она нападает на самых разных людей. А вот в «Вампирше из Беверли-Хиллз» героиня как раз таки охотится за младенцами и пьет у них кровь.

– Не забывайте и про Шэрон Мур. Она тоже проживала в Беверли-Хиллз, – напомнил Льюис.

– Верно, – согласился Райан.

– Если рассматривать все эти семь происшествий, включая исчезновение Шэрон, как единую цепочку, то можно заметить, что шесть из них приходятся на Беверли-Хиллз.

– Точно. И еще убийство Баркли в Гриффите, по соседству с Голливудом. То есть все семь преступлений происходят в столице кино. Но есть и еще более странное совпадение. – Райан встал со своего места и подошел к доске. – Здесь перечислены пять мест, где пропали дети. Первого ребенка похищают в поместье Ричарда Уокиншоу на Трэш-уэй. Второй инцидент происходит в доме Джима Бейнса на Оукхёрст-драйв. Третий – в доме Ларри Говарда на Хиллкрест-драйв. Четвертый – в доме Оливера Баррета на Корделл-драйв. Пятый – в доме Берта Эстина на Ломитас-авеню. Так вот, страннее всего даже не то, что все эти люди живут в Беверли-Хиллз, а то, что все они работают в кинопроизводстве.

Ричард Уокиншоу – голливудский оператор-постановщик высшего класса. Имеет великолепную профессиональную репутацию: кадры в его исполнении хвалят за идеальное освещение, превосходные цветовые сочетания и тщательно выверенные тени. Снимаясь в очередном фильме, Шэрон Мур все время предлагала его кандидатуру.

Далее – стилист по прическам Джим Бейнс. Тоже один из видных людей в Голливуде.

Третье преступление происходит в доме хореографа Ларри Говарда, человека в летах. В прошлом он участвовал в постановке многих культовых киномюзиклов. Пожалуй, его даже можно назвать одной из легенд Голливуда. Не повезло его младшему внуку.

Следующий – Оливер Баррет. До пожилого возраста ему еще далеко, однако, наряду с Говардом, он считается одним из крупнейших авторитетов в области сценического искусства. В молодости приобрел известность в профессиональных кругах благодаря созданию оригинальных декораций.

Берт Эстин уже человек пожилой. Он гример, принимавший участие в съемках многих известных киномюзиклов. Придумывая грим, часто вдохновлялся культурами разных народов. Похититель забрал его внучку.

Итак, все эти люди связаны с киноиндустрией. Среди них есть и молодежь, и старики, но все они высококлассные профессионалы. И – внимание – все в данный момент заняты на съемках фильма «Саломея», главную роль в котором играет Леона Мацудзаки.

А теперь вспомним про Шэрон Мур и Майкла Баркли. Они тоже имели непосредственное отношение к «Саломее». Мур исполняла вторую главную роль наравне с Мацудзаки, а Баркли, как мы слышали, помог с написанием сценария. Выходит, во все эти происшествия вовлечены люди, которые принимали или принимают участие в «Саломее». Конечно же, на ум приходит, что все это как-то связано с фильмом.

И вот еще на что я хочу обратить ваше внимание, коллеги. Перед вами карта Беверли-Хиллз. Посмотрите на местоположение домов пострадавших. Не забудем и про дом Шэрон Мур на Карла-ридж. Что мы имеем? Все они сосредоточены в восточной части района. А что расположено в восточном Беверли-Хиллз? Правильно, дом Леоны Мацудзаки. Все шесть похищений произошли вблизи него.

12

16 июля

Беверли-Хиллз, Вьюмонт-драйв

На часах было чуть позже одиннадцати вечера, когда на обочине резко притормозил «Форд Таурус». Двигатель выключили, и изнутри раздалось хихиканье молодой девушки. На мгновение в машине загорелся свет, но так же быстро и погас. Послышалось шуршание одежды, корпус машины слегка задрожал.

Дверь автомобиля распахнулась, и из него выскочила, едва не упав, красивая чернокожая девушка со стройными ножками. Одета она была в черную футболку с принтом Мадонны и мини-юбку. Девушка лихорадочно побежала по пустынной дороге, залитой лунным светом.

Вслед за ней из «Форда» выпрыгнул высокий юноша с короткими светлыми волосами. Он почти сразу же нагнал худенькую девушку и, схватив ее сзади, приподнял над землей. Громкий смех девушки эхом прокатился по району, уже отходившему ко сну.

Ее опустили на лужайку лицом вверх. Трель сверчков стихла, и теперь вокруг слышалось лишь их рваное дыхание. В темноте белела улыбка девушки.

Юноша прижал ее руки к траве и несколько раз быстро поцеловал в губы. Их лица замерли в дюйме друг от друга, и они рассмеялись.

– Мы прямо разрыв шаблона, – сказал молодой человек.

– Почему?

– Первый поцелуй в Беверли-Хиллз… А у нас даже денег нет.

– И кожа у нас разного цвета.

– Да… Раз на то пошло, первый раз переспим в «Юнивёрсал студиос».

– А медовый месяц у нас будет в мотеле Бейтса![20]

– Отличная мысль! Вышла бы настоящая промокампания для «Юнивёрсал»… А еще лучше поселиться в квартире в Голливуде.

Затем он увлек девушку в долгий поцелуй.

– Погоди-ка… Что это там рядом с тобой? Грязь, что ли?

Взвизгнув, девушка приподнялась на лужайке.

– Кажется, собачка какого-то богача оставила там сюрприз…

Понемногу сверчки снова заголосили.

– М-да, сколько б денег ни было у хозяев, у всех собак из зада выходит одно и то же дерьмо… Вроде как такую кучу оставляет бобтейл. Ну или же кто-то некультурный не дошел до дома… – Молодой человек расхохотался. – Только форма у него какая-то странная. И что-то оно больно сухое.

– Жуть какая… Что это вообще такое? – Девушка поднялась на ноги и обняла юношу.

– Давай-ка подтащим его к фонарю и посмотрим… Сейчас схожу за палкой.

Прибежав обратно с двумя ветками, он несколько раз ткнул ими массу.

– Что-то большое и высохшее… И очень легкое.

Зажав предмет палками, юноша попробовал поднести его к фонарю, но по неосторожности уронил на асфальт. Предмет был темным – вероятно, испачкался в земле. В любом случае совсем не это ожидали увидеть молодые люди.

– Странно… Неужели это…

– Господи, да это же ребенок! Мертвый!

Девушка громко закричала. От ужаса она даже не могла пошевелиться.

Высохший предмет действительно был детским трупом, шея которого почти оторвалась от туловища. Ее задняя поверхность выглядела так, будто кто-то отгрыз с нее кусок мяса.

– Успокойся, Джули. Это же элитный район. Откуда здесь взяться трупу ребенка?

– Он самый, говорю тебе! Взгляни, он же совсем высох!

– Может, это пластиковая кукла?

– Да нет же! Из него как будто выкачали кровь… Словно тут поработал вампир!

– Вампир в центре Лос-Анджелеса?..

– Надо сообщить в полицию!

– Я не в ладах с ней…

– И поэтому мы должны просто уйти?!

– Да уж, ты права…

В этот день на обочине Вьюмонт-драйв обнаружили труп одного из пяти пропавших младенцев. По группе крови и косвенным признакам было установлено, что он принадлежал внучке Берта Эстина.

Отчего-то на шее сзади у нее полностью отсутствовала плоть. Кроме этого, ничего примечательного не было – ни внешних повреждений, ни отрезанных конечностей. Внутренние органы тоже никак не пострадали. По предварительному заключению, ребенок погиб от удушья.

С момента смерти прошло около трех дней, и труп еще только начал разлагаться. Как раз три дня назад из дома Эстинов и похитили ребенка. Но самым жутким было то, что на теле девочки не было ни пятнышка крови. Криминалисты предположили, что после убийства преступник выпустил из нее кровь, а затем бросил у дороги.

13

Двадцатого июля Крис Фишер, штатный фотограф информагентства АР, отплыл от причала в Редондо-Бич на только что купленной яхте. Долгожданный летний отпуск он решил провести в одиночном плавании по Тихому океану.

Из гавани Крис вышел в десять утра. Небо было безоблачным, поэтому плыть по морю в одиночку было безопасно. На кухне он приготовил себе простой обед: нарезал пару ломтиков хлеба, намазал их маслом и положил сверху ветчину. Открыв бутылку пива, поднялся на палубу и подкрепился под соленый аромат моря. Сейчас он планировал доплыть до острова Сан-Клементе.

Дул попутный ветер, не слишком крепкий и не слишком слабый. Погода была исключительно благоприятной для плавания, так что даже человек, впервые вышедший в море, мог без особого труда управлять судном. Единственным неудобством было солнце, светившее прямо в лицо.

Никаких препятствий на океанской глади не было: ни дорожных знаков, ни ограничений скорости, ни автоинспекции. Казалось, можно было плыть и плыть в свое удовольствие, однако на самом деле это было не так. Уже давно в море стали выходить не только рыбаки, но и обычные люди. В последнее время океан сильно загрязнился, особенно в прибрежных зонах, где плавало несметное количество самого неожиданного мусора. Такие места ненамного отличались от автострад Лос-Анджелеса. Болваны водились по всему миру – выбрасывали всякую дрянь, а потом делали вид, что они ни при чем.

Возможно, из-за слияния течений мусор в основном скапливался в одной зоне. Кое-где на воде покачивалось столько древесины, что ею можно было бы заполнить целый грузовик. У судна, заплывшего в такое место, тут же погнулся бы гребной винт. Пришлось бы возвращаться в гавань, тащить его на берег и чинить с помощью молотка и горелки. Словом, ремонт вышел бы весьма трудоемким.

У яхты Криса не было винта, но, зайди он на ней в такое место, корпус судна точно повредился бы. Могли даже появиться пробоины. Так что выход в открытое море требовал большой осторожности.

Высматривать мусор впереди по курсу было не так-то просто из-за слепящего солнца. К тому же его было чрезвычайно сложно разглядеть из-за темного цвета волн. То и дело Крис уводил яхту в сторону, думая, что впереди скопление мусора, а затем оказывалось, что это была лишь волна необычной формы. После такого он начинал нервничать и делать ненужные телодвижения. Таково было единственное неудобство одиночного плавания, однако в любом случае нельзя было терять бдительность и ставить под угрозу целостность яхты.

Вот и сейчас впереди показался какой-то черный сгусток. «Снова волна», – подумал Крис и не стал менять курс движения. Однако в этот раз там действительно был мусор. Крис лихорадочно повернул штурвал, но было уже поздно. Судно врезалось прямо в гущу странных плавающих объектов.

Он молился, чтобы это было не дерево. Если же это все-таки было оно, да еще и с болтами или гвоздями, то корпус яхты мог пострадать еще сильнее. Однако такие штуки были редкостью – как правило, в море плавали пенопласт, пластик, бумага или остатки морепродуктов.

Что-то стукнулось о корпус яхты. «Таки дерево», – с досадой цокнул языком Крис. А это ведь только третий его выход в море… Неужели в новенькой яхте уже появятся пробоины?

Звук не стихал. Казалось, к нему кто-то стучался.

У Криса похолодело внутри, но в следующую секунду он усмехнулся, стыдясь собственных мыслей, и огляделся вокруг.

Великий американский континент уже превратился в ниточку, и кругом был лишь горизонт. В лицо бил прохладный соленый ветер. Крис был в полном одиночестве – казалось, сюда вообще не заплывали люди. Кто бы стал стучаться к нему в таком месте? Сирены?

Крис принялся насвистывать. Однако здесь можно было никого не стесняться, поэтому вскоре он уже громко пел Somewhere Over the Rainbow[21]. Надрывая горло, подошел к корме.

Здесь, вдалеке от Большой земли, море уже приобрело ярко-синий цвет. Казалось, если окунуть в него руку, то и пальцы окрасятся в такой же очаровательный оттенок. Жаль, что по этой синей глади плавали щепки, обломки и коробки из пенопласта. В качестве фотографа Крис несколько раз бывал и на поле боя. Как-то раз, во время студеной зимы в Нью-Йорке, ему пришлось два дня и две ночи скрываться в темноте ради фотографий старика-исламиста, предполагаемого главаря террористической ячейки. Два года в течение карьеры он ползал по земле и именно поэтому полюбил чистые океанские просторы с их духом свободы. Однако теперь, когда он сам очутился в море, его мечта дала трещину – оказалось, что здесь повсюду грязь. Весь мир утопал в мусоре и помоях, и лишь в крошечных его уголках было по-прежнему чисто… Даже море превратилось в свалку. Люди уже давно жаловались на экологию, и сейчас Крис собственными глазами видел, что проблема не надуманная. Наверное, даже девственные снега Антарктиды уже пропитались кислотой…

Внезапно Крис заметил посреди щепок труп женщины в юбке. Вытянутая в струнку, она лежала лицом книзу. Пальцы ее вытянутой руки соприкасались с бортом яхты – теперь стало понятно, откуда шел стук.

На мгновение Крис оцепенел, но быстро пришел в себя и схватил весло для надувной лодки. Пытаясь нагнать жуткий объект, он со всех ног побежал назад по палубе. Но, хоть на море и стоял штиль, яхта плыла довольно быстро, и труп уже оказался за кормой.

Крис так и застыл с веслом в руках. Если даже сюда начали сбрасывать трупы, то море уже ничем не отличалось от мира на берегу. Хорошо бы взять «Никон» с кухни и запечатлеть его на пленку…

Не будь Крис фотографом, он бы пару секунд растерянно стоял на палубе, а затем вернулся бы к плаванию, рассудив, что это обман зрения или манекен. Однако с такой профессией он повидал немало странных вещей. Это точно была не кукла. Ему хватило мгновения, чтобы разглядеть повреждения, характерные для тел при долгом пребывании в воде. Труп практически полностью скелетировался, мягких тканей на нем почти не осталось.

Сначала он ринулся вниз в каюту и, схватив свой любимый «Никон», вернулся на палубу. Установив зум-объектив – на случай, если подплыть близко уже не получится, – развернул парус, и яхта сделала пол-оборота.

Парусная яхта, в отличие от моторных, не могла сделать крутой поворот. Точно регулировать ее курс было трудно, тем более что Крис выходил в плавание лишь по выходным. Но все же она медленно сменила направление и, плывя против ветра, начала продвигаться точно к цели.

Труп плавал в приливной заводи в окружении мусора. Сейчас тот был даже на руку, поскольку служил хорошим ориентиром. Но, похоже, здесь проходила граница течений, поскольку мусор понемногу расплывался в разные стороны.

Крис долгое время плавал вокруг, однако ничего похожего на труп так и не приметил. Он уже начал подозревать, что все это ему привиделось. За свою жизнь фотограф несколько раз побывал на местах сражений, пропитанных кровавым смрадом. Еще недавно перед глазами у него всплывали картины чудовищных смертей. Как-то раз он десять минут сидел с фотоаппаратом возле жертвы теракта, изо рта которой выливалась белая пенистая рвота. В тот момент он был настолько поглощен происходящим, что ничего не запомнил, но впоследствии эта сцена около полугода не раз мучила его во сне.

Возможно, его опять настигло видение. Откуда, собственно, трупу взяться в столь отдаленном месте? Наверное, у него все-таки профессиональная болезнь, и жажда сенсации заставила его увидеть то, чего не было…

Ладно, хватит. Если продолжать поиски, то, не ровен час, сядет солнце. Для новичка ночное плавание опасно. И потом, разве он не в отпуске? Он ведь сел на яхту, чтобы забыть про работу…

Но тут, когда Крис уже махнул рукой и принялся разворачивать судно, на глаза ему попался знакомый кусок коричневой ткани от пиджака. Вероятно, он был бежевым, но, намокнув в воде, казался темнее. Юбка была примерно такого же цвета.

Крис попытался сбавить скорость. Он подумал было спустить на воду надувную лодку, но в одиночку делать такое было опасно. После некоторых трудностей ему наконец удалось подплыть бортом поближе к трупу. Сперва он несколько раз щелкнул затвором…

Все-таки это был не фантом. На залежалый труп было больно смотреть. Кожа и мягкие ткани на руках и лице отслаивались от скелета, напоминая сливочное масло на сковороде. Мышцы превратились в ворох веревок, вплетавшихся в кости и мокрую одежду. Волос на голове почти не осталось.

Быстро закончив съемку, Крис подумал было поднять труп на палубу. Будь с ним кто-то еще, они могли бы как-нибудь справиться, но для него одного это была почти непосильная задача. Стоило Крису покрепче прижать тело веслом к борту, как волны раскрошили его в прах. Он едва успел подцепить истрепанный коричневый пиджак, который уже начал спадать с трупа. Только он выудил его, как послышался плеск – на воду упали застрявшие в нем кости. Теперь от тела больше ничего не осталось.

Швырнув пиджак на палубу, Крис почувствовал себя несколько виноватым. Может, следовало оставить все как есть? А с другой стороны, разве так было бы лучше?

Рассеиваясь в воде, как корм для рыб, останки быстро исчезали позади. Теперь они уже навечно погребены в океане. Из-за вмешательства Криса тело оказалось уничтожено. Но что еще он мог сделать? Он совершенно случайно наткнулся на него посреди бескрайних вод и, находясь на яхте в одиночестве, мог лишь плавать вокруг. Хорошо, что он хотя бы фотографии сделал… Если б с ним сейчас была жена, она вряд ли разрешила бы ему даже поднять пиджак на палубу.

«В любом случае это меняет все планы. Лучше двигать в сторону Редондо-Бич», – думал Крис, разглядывая мокрый пиджак.

14

СМИ по всей Америке гремели. Через информагентство фотографии Криса облетели весь мир и появились на страницах газет и журналов во множестве стран. В некоторых газетах их напечатали в цвете на первой полосе.

Сам Крис даже не думал, что из этого выйдет такая сенсация, поэтому в наибольшем недоумении пребывал именно он. Закончив съемку, фотограф все еще подумывал продолжать свое плавание до Сан-Клементо.

Ажиотаж мирового масштаба был вызван тем, что привезенный Крисом пиджак надевала Шэрон Мур в фильме «Права арестанта». А это значило, что труп утопленницы, рассыпавшийся в прах, скорее всего, принадлежал именно ей. Впервые со времен трагической смерти Натали Вуд[22] в Голливуде разразился такой крупный скандал в связи с загадочной гибелью кинозвезды.

Неудивительно, что больше всего прессу заинтересовали письма с угрозами, приходившие Шэрон от Леоны Мацудзаки. Теперь последняя не могла спокойно сидеть в своем особняке на Вьюмонт-драйв.

– Помнишь, когда мы гнались за ней, она заезжала в Марина-дель-Рей? У нее должна быть там яхта, – сказал Льюис Райану в полицейском участке.

– Очень даже возможно. Надо бы копнуть поглубже…

– Уже сделано. В списке членов клуба было ее имя.

– Отлично. А значит, она…

– Именно. Если она кого-то убила, то у нее было на чем отвезти тело в океан и выбросить там.

Кивнув, Райан скрестил руки и некоторое время размышлял. Наконец он добавил:

– Тело Лизы, внучки Берта Эстина, обнаружили в зарослях на Вьюмонт-драйв.

– А оттуда дорога пешком до дома Леоны не займет и десяти минут, – сформулировал Льюис основную идею, поняв, к чему клонит коллега.

Они немного помолчали.

– У нее были полностью вырваны мягкие ткани сзади шеи. А еще из тела выкачали кровь. Льюис, ты веришь в сверхъестественное?

– Нет.

– Я тоже. Но в этом я уже не уверен. Может, тут замешана какая-то новая секта?.. Да нет, вряд ли. Вампир? Возможно. Но тогда это значит, что Мацудзаки превратилась в вампиршу.

– Когда-то я то ли слышал, то ли читал мнение, что когда писатель пишет шедевр, в него вселяется какая-то сущность. «Вампиршу из Беверли-Хиллз» называют шедевром Баркли, его лучшим произведением. Все взахлеб утверждают, что этой книгой он обеспечил себе статус легенды американской литературы.

– Хочешь сказать, в него тоже вселился вампир?

– Не просто вампир, а графиня Батори. Сначала она завладела его телом, а после его смерти переключилась на Леону.

Райан едко усмехнулся.

– Не могу поверить, что это говорит Льюис… Прошлым вечером я общался по телефону с психиатром, который ведет Леону. Зовут его Пол Дрисдейл. Даже то, что он мне рассказал, звучало реалистичнее.

– Что говорит?

– Высказал мнение, что человек, стоящий за этими преступлениями, завидует тем, у кого есть дети.

– То есть это женщина?

– По его словам, да.

Теперь пришел черед Льюису скрестить руки перед собой. Наконец он ответил:

– Понятное дело, что такой человек может высказать авторитетное мнение. Но разве этим можно объяснить все факты? Во-первых, как быть с показаниями свидетелей, что детей похищало чудовище с окровавленным лицом? И почему той девочке вырвали ткани на шее?

– Да уж, соглашусь…

– Почему убили писателя? Зачем отрубать ему голову и класть ее на блюдо?

– Это если предположить, что за всеми случаями стоит один и тот же преступник…

– Да как же сразу несколько людей в Калифорнии будут заниматься таким? Это же не обычное преступление. Для психиатра это хороший шанс покрасоваться, только вот его комментарий сойдет лишь для глупых ток-шоу.

– По-твоему, он сказал банальности?

– Да такое мог бы ляпнуть любой человек.

– И кому только нужны психиатры с их шаблонным мышлением? Главное, чтобы полицейские, которые мыслят точно так же, честно делали свою работу.

– Ну, если человек не способен мыслить вне стереотипов, то вряд ли полиции есть толк от него. Просто в нашем случае так и напрашивается мысль про наркотики. Не может без них человек устроить такое.

– Если он был с самого начала одержим, то никакие наркотики ему и не нужны.

– То, что он сотворил, – самая настоящая дьявольщина. Да он, может, превзошел и самого дьявола… Кто же это такой?

Немного подумав, Льюис продолжил:

– Да, возможно, за этим и впрямь стоит наркоман… Но что-то мне подсказывает, что все не так просто. Человек, у которого от дури поехала башка, должен как-то оступиться. А он наносит молниеносный удар и не оставляет после себя никаких улик. Даже отпечатков пальцев нет.

– Криминалисты говорят, что виной тому может быть поврежденная кожа на подушечках пальцев.

– Допустим… И все же есть у меня предчувствие, что тут дело не в наркоте. И вообще этот случай – нечто доселе невиданное.

– Нужно встретиться с Леоной. Все сходится на ней. Если получится, я даже арестовал бы ее. Только вот ее нигде нет…

– Мы раз сто ей звонили, никто не подходит. Сегодня связались с агентством «Вермонт» – там сказали, что она уже уехала на съемки в Израиль. А это значит, что «Даймлер» и дом с бассейном сейчас пустуют… – И Льюис многозначительно улыбнулся.

15

Перед домом Леоны на Вьюмонт-драйв показалась мужская тень. Было слегка за полночь. Остановив машину вдалеке, человек в черных кожаных перчатках осторожно подошел к ограде. Прикоснувшись к прутьям ворот, он слегка потряс их, а затем резко забросил ноги на кованые ворота и полез вверх.

На воротных столбах была установлена небольшая крыша, из-за чего ворота напоминали вход в буддийский храм. Между крышей и металлическими створками имелся зазор в форме треугольника, через который незнакомец и рассчитывал пролезть. С трудом протиснув голову, он изогнулся и просунул внутрь плечи, а затем перевернулся головой вниз и каким-то образом смог протащить и нижнюю часть тела. Как только обувь прошла через зазор, его голова очутилась на земле. Наконец он уперся в землю руками, а затем с ловкостью гимнаста в одно движение приземлился на ноги.

Пока он пробирался за ограду, ворота немного дребезжали, однако, когда человек встал на ноги и ринулся с места, шума почти не было. Похоже, проделывать такой трюк ему было далеко не впервой.

Пригнувшись, он пробежал по лужайке мимо бассейна и пальм, поднялся по белым ступенькам и удостоверился, что входная дверь заперта. Пройдя вдоль стены, проверил рукой все окна возле входа и наконец нашел одно незапертое.

Стараясь не шуметь, незнакомец очень медленно приподнял окно вверх. Через пару минут зазор был уже достаточно широким, чтобы в него удалось проскользнуть. В этот раз человек сначала просунул внутрь ноги. Закрывать окно за собой он не стал.

По каменному полу в клетку пробежал свет фонарика. Место, где он очутился, оказалось круглым вестибюлем. Здесь было несколько дорогих диванов необычной формы, а в центре зала стоял рояль. В таком пространстве вполне можно было устраивать вечеринки.

Человек открыл одну из ближайших дверей и зашел в темный коридор. Хорошо, что пол здесь также был каменным – если ступать осторожно, то никаких звуков не будет. Леона должна была уехать за границу на съемки, однако кто-то мог присматривать за домом, так что быть слишком оптимистичным не следовало.

Открывая одну дверь за другой, человек проверял, нет ли внутри чего-нибудь странного. Кажется, здесь гостевые спальни… Все комнаты были роскошно обставлены, в каждой имелись ванная и туалет. Если б Леона выставила дом на продажу, то в нем вполне можно было открыть отель практически без ремонта. На первом этаже личной комнаты хозяйки не обнаружилось. Зато, помимо кухни и столовой, здесь имелся домашний театр с большим зрительным залом. Дивясь, как это актриса жила в таком громадном доме одна, человек поднялся по лестнице в конце коридора. И снова необычная комната – на этот раз библиотека с деревянным полом, до отказа забитая книгами. Внизу стояла передвижная лестница для книг на верхних полках. В эркере разместился полукруглый диван, на котором можно было уютно устроиться, так чтобы свет падал на книжку сзади. Помимо него, здесь имелось еще несколько кресел. Через щелочку между занавесками виднелась пышная зелень снаружи.

Светя фонариком из стороны в сторону, человек пересек библиотеку и прошел вглубь этажа. Здесь он снова принялся открывать двери в коридоре и заглядывать внутрь. Огромная гардеробная, обувная комната, кладовка с плакатами… Медленно продвигаясь по коридору, он наконец открыл дверь самой последней комнаты и приглушенно вскрикнул – слишком уж необычно она была оформлена.

Во всех предыдущих комнатах стоял идеальный порядок – здесь же был полный бардак и повсюду скопилась пыль, словно в реквизиторской или мастерской неорганизованного художника.

Комната была заполнена куклами. Среди них были и старинные куклы с облупленной краской, и совсем новенькие. Маленькие куклы плотными рядами стояли на полках, прикрученных к стенам, крупные же разместились внизу. Были здесь и куклы в человеческий рост, стоявшие прямо на полу. Человек крадучись пробрался в комнату и затворил за собой дверь, стараясь не шуметь.

Посреди комнаты расположился огромный стол, который также был завален куклами. Непрошеный гость изо всех сил старался двигаться беззвучно, однако, увидев эту армию кукол, не сдержал удивленного вскрика. Но поразило его не только их количество.

Похоже, стол в центре комнаты использовали и как рабочую поверхность. Лежащие на нем куклы выглядели крайне странно – у всех них головы были отделены от туловища, а лица закрашены красной краской. Кто-то знатно поиздевался над ними.

Человек оторопело застыл на месте. Немного погодя, словно что-то вспомнив, он развернулся и перевел фонарик на кукол позади. Нерешительно подойдя к полкам, начал медленно перемещаться вдоль них.

Из-за темноты он вначале не заметил, что у кукол на полках лица были точно так же вымазаны красной краской. У их владелицы с головой явно не всё в порядке… При более детальном изучении человек понял, что с ними поступали по определенному принципу. Краской вымазали кукол с поврежденными лицами – и старых, и новых, причем новым кто-то специально исцарапал лицо острым предметом. Если же это была новая кукла без единой царапинки на лице, то и красной краски на ней не было. Но зачем такое делать?..

Полки в комнате Леоны представляли собой причудливый музей жестокости, окутанный темнотой. В кружочке света поочередно появлялись самые разные экземпляры. Одни куклы были подвешены к полке за ручки, связанные ниткой над головой. У других руки просто были связаны за спиной. В одном из углов стояли в ряд куклы, подвергаемые различным пыткам, – на них краски отчего-то не было. Созерцая эти порождения извращенной психики Леоны, незнакомец почувствовал, как внутри у него все похолодело.

В углу одной из полок были игрушечные младенцы. Здесь тоже были как старые, так и новые куклы. Жуткие почерневшие младенцы в старой одежде, новые куколки с блестящим лбом… Над ними Леона также поиздевалась. Одним разукрасила лицо красной краской, другим оторвала голову, третьим изрезала туловище чем-то острым. Казалось, в этой пыточной произошло гротескное массовое убийство. Человек со здоровым рассудком не мог такого устроить.

Человек взял в руки одного из уцелевших младенцев.

– Ма-ма! – надрывно запищала кукла.

Незнакомец перепугался. Дом Леоны располагался чуть поодаль от Беверли-Хиллз, и машины тут особо не проезжали, поэтому вокруг стояла полнейшая тишина. И хотя голос у куклы был совсем негромким, он все равно казался ему оглушительным плачем.

Спустя несколько секунд младенец еще раз позвал маму. А затем снова и снова. «Да когда ты уже замолчишь!» – нервно думал человек про себя. Он попробовал нажать на куклу в нескольких местах, однако голос не утихал. Рассердившись, он ударил по ней кулаком.

Из-за того что движение вышло размашистым, он задел локтем полку. С нее на пол свалился еще один младенец и тоже начал звать маму. Теперь уже две куклы кричали по очереди. В комнате Леоны стало шумно.

Вдруг совсем рядом раздался громкий звук, похожий на взрыв. Полыхнуло пламя, и на миг в комнате стало светло как днем. Словно от сильного порыва ветра, с полок с грохотом попадали несколько кукол. Мгновение спустя вокруг снова стало темно и воцарилась тишина – ее нарушали лишь два младенца, которые, словно соревнуясь друг с другом, продолжали кричать. В ушах звенело.

В комнате появилась темная стройная фигура. Перед собой она двумя руками сжимала серебристый механизм, который только что произвел этот страшный звук. От неожиданности человек упал на пол.

– Ни с места! – Голос принадлежал женщине.

– Стой! Не стреляй! Я не преступник! – Он пошарил в заднем кармане брюк. – Я из полиции… – И высоко поднял жетон на кожаной подкладке.

Не прошло и секунды, как револьвер сверкнул, и жетон отлетел куда-то в темный угол. Словно смакуя каждое слово, женский голос медленно произнес:

– Я. Сказала. Ни с места!

Подняв руки вверх, человек воскликнул:

– Эй, да мы же уже знакомы! Я Энтони Льюис, детектив! Забыла, что ли? Я ведь на днях разговаривал с тобой из-за ворот. И жетон я тебе только что показал…

– Единственное, что я вижу, – это бандита, незаконно проникшего в мой дом.

– Виноват. Прошу меня извинить, мисс Мацудзаки. Подумал, что ты уже точно в Израиле… Твой агент сказал то же самое.

– Планы изменились. Я почувствовала, что ко мне заберется вор.

– По виду у тебя «Магнум» сорок четвертого калибра. Под женскую руку он не заточен. Попадешь в него из человека – он неминуемо погибнет. Очень опасная пушка.

– Ты прав. Даже после двух выстрелов болит большой палец и трясется рука. Я так люблю стрельбу и езду на машине, что даже после двухдневного перерыва становлюсь раздражительной. Правда, к этой пушке я никак не привыкну… Впрочем, где это вы видели безопасный огнестрел, господин вор? Считайте, вам повезло, что можете погибнуть всего от одного выстрела.

Усмехнувшись, Льюис сказал:

– Но ты ведь не собираешься меня убивать?

– Поднимайся. – Не сводя с него глаз, Леона вскинула револьвер стволом вверх.

– Аккуратно! Если убьешь следователя, у тебя будут неприятности.

– В этой стране дозволено застрелить человека, ступившего на лужайку перед домом. А ты вообще сейчас находишься в…

– Говорю же, виноват, – серьезно сказал Льюис. – Ты уже знаешь, кто я такой; мы всё друг другу рассказали…

– У тебя что там, магнитофон внутри вставлен? Я ничего не слышала и ничего не видела. И сейчас просто выстрелю в бандита, который напугал меня, проникнув посреди ночи в мой дом.

– Ты что, совсем дура?! Ты хоть сама-то понимаешь, что собралась сделать? Я следователь!

– Откуда мне было знать, что ты следователь? Скажу, что пришлось моментально принимать решение…

– Я же показал жетон.

– Я заметила его уже после выстрела. Да, я убью копа, но присяжные рассудят, кто из нас допустил большую ошибку.

– Черт побери, да какой тебе толк убивать меня?

– Все понимают толк по-разному… Давай, поднимайся и отходи к стене. Руки не опускай.

Льюис медленно приблизился к стене – иного выбора у него не было. Продолжая сжимать револьвер, Леона присела на корточки возле кричащих кукол и куда-то нажала. Младенцы замолчали.

Льюис отступил к шкафу с куклами. Медленно двигаясь за ним, Леона быстро схватила что-то с полки справа и засунула предмет в задний карман брюк. Было темно, поэтому Льюис не разглядел, что это было.

– А ты любишь младенцев, – сказал он. – И очень сильно. Прямо до безумия.

Леона не ответила. Расстояние между ними сокращалось.

– Но детей ты иметь не можешь, вот и собираешь кукол.

– Откуда ты… Доктор проговорился?

– Мисс Мацудзаки, вы больны. И если не начать лечение прямо сейчас, то последствия могут быть самыми трагическими.

– Какое еще лечение? Я уже хожу к психиатру. Что еще нужно? Положить меня в больницу? Надеть на меня смирительную рубашку? Привязать к кровати и колоть инсулин?[23] Ну уж нет, ни за что!

Льюис уперся спиной в стену.

– Руки не опускать. Иначе ты покойник. Но пообщаться я не против. Так что, каков твой диагноз?

– Ты ненавидишь женщин, способных родить детей.

– Надо же… Я и не знала. И что же?

– Поэтому ты похищаешь одного младенца за другим у твоих знакомых.

В темноте было плохо видно, но кажется, лицо Леоны стало серьезнее.

– И что же я делаю с теми младенцами?

– Если взглянуть на этих кукол, то все ясно как божий день. Ты больная садистка. Если ничего не предпринять, ты войдешь в Книгу рекордов Гиннесса. Не знаю, каким было твое детство, но у тебя определенно есть вытесненный психологический комплекс. В Америке было немало преступников твоей породы. Хладнокровных, с высоким интеллектом, привлекательной внешностью – и психическим отклонением.

Бах! Ночную тишину вновь сотряс громкий звук. На мгновение комнату осветило, и от стены в дюйме от бока Льюиса полетели щепки. Вскрикнув, он поднял руки еще выше:

– Все, молчу! Не стреляй!

Леона нажала на выключатель на стене, и одна из ламп загорелась тусклым светом. Теперь Льюис наконец мог рассмотреть лицо актрисы вблизи. Вся эта ситуация ощущалась как сцена из боевика.

– Так-так… Настоящий детектив – и при этом не обделенный внешностью…

Она медленно подошла к нему. Льюис стоял спиной к стене, поэтому бежать ему было уже некуда.

Приблизившись вплотную, Леона резко прижала «Магнум» к сонной артерии полицейского с такой силой, что дуло аж врезалось в шею.

– Ай! – вскрикнул Льюис. Дуло обжигало кожу, однако Леоне не было до этого никакого дела.

– Руки еще выше, – холодно приказала она. Продолжая прижимать дуло к шее Льюиса, легонько провела пальцами по его груди. – А ты красивый… Впрочем, красивых я не слишком люблю. Хотя… я ни разу не целовалась с мужчиной в очках. Руки не опускай! – Строго прикрикнув, Леона расстегнула на рубашке Льюиса пуговицу и провела двумя пальцами по его коже.

Не успел тот удивиться, как пальцы Леоны резко отпустили его, и теперь он видел ее глаза прямо перед собой. Слегка приоткрытые губы медленно улыбнулись. На Льюиса смотрели манящие глаза с дьявольским прищуром.

– У тебя есть жена?

– Нет…

Едва он произнес это, как губы Леоны жадно приникли к его собственным. На мгновение их зубы столкнулись. На шее по-прежнему ощущался жар от дула, но сердце Льюиса заколотилось так сильно, что казалось, вот-вот лопнет. Ему показалось, что он спит. Тут он почувствовал что-то на своем левом запястье. Стоило ему подумать об этом, как то же самое он почувствовал и правым.

Леона резко отошла от детектива. Однако головокружение никуда не пропало, и поцелуй со знаменитой актрисой еще надолго засел в его памяти.

Прижимая обеими руками револьвер к груди, Леона попятилась назад. Палец ее правой руки лежал на предохранительной скобе. Льюис не понял, что побудило ее повести себя подобным образом, и некоторое время пребывал в замешательстве.

Подняв голову, Леона как-то странно изогнулась и захихикала. Теперь револьвер наконец-то был направлен не на него, и Льюис собрался опустить руки, однако пошевелиться ему не удалось. Раздался металлический лязг, и он понял, что его руки зафиксированы над головой.

Посмотрев вверх, он наконец понял, что случилось. Его запястья оказались в наручниках – из-за перчаток он почти ничего не почувствовал. Цепь была перекинута через железную ножку настенной лампы. Абажур находился довольно высоко, так что приподнять цепь и перекинуть ее через лампу было бы довольно нелегко. Теперь стало ясно, почему Леона хихикала.

– Хорошо выглядите, детектив. Я вас застрелю, а затем в слезах вызову полицию. Скажу им, что даже и не подозревала, что вы полицейский. Разве есть хоть одна женщина, которая примет за детектива незнакомого мужчину, проникшего в ее дом глубокой ночью? Мое объяснение будет звучать весьма естественно, и вся Америка поверит мне. Ну что, готов?

Улыбка резко исчезла с ее лица.

– С близкого расстояния на ткани останется ожог. – Медленно отступая назад, Леона снова улыбнулась, но уже зловеще. – Покажу тебе, как я стреляю. Пусть это будет твоим последним приятным воспоминанием перед смертью.

Леона отошла в угол комнаты. Пригнувшись, она опустила палец правой руки на спусковой крючок и медленно взвела курок, а затем положила левую ладонь поверх предохранительной скобы. Револьвер был самовзводным, но при спуске курка вручную вибрация была меньше, а выстрел точнее.

– Ты что, совсем свихнулась? За убийство полицейского положена смертная казнь!

– Можешь не стараться! Я уже все тебе разъяснила, – прокричала Леона в ответ. Голос у нее слегка дрожал. «И впрямь волнуется», – лихорадочно подумал Льюис.

– У меня жена и ребенок!

– Врешь. Сам только что сказал, что нет.

«Магнум» сверкнул огнем, и бок Льюиса обожгло словно каленым железом. На стене чуть ниже его запястий образовалась трещина. Он понял, что на его рубашке проступила кровь. Эта женщина сошла с ума!

«Хочет замучить меня до смерти», – подумал он. Она явно метила в сердце, но промахнулась.

От страха смерти затряслись поджилки. По телу Льюиса струился пот, виски стали липкими.

– Хорошо, хорошо! Я прощу прощения! Молю тебя, успокойся, мы еще можем договориться. Если прикончишь меня, дороги назад уже не будет.

– Черт, промахнулась… Придется подойти ближе. Но в этот раз промаха не будет. – Леона говорила надменно, но слышалась в ее голосе и едва уловимая дрожь.

Подойдя на несколько ярдов ближе, актриса остановилась перед ним, как палач, и вновь встала в позу для выстрела. Однако ствол трясся, и она никак не могла навести его на цель.

– Ты конченая садистка! Хуже гестапо! Катись к черту!

Из дула вылетел огонек. От мощной отдачи револьвер подпрыгнул в руках Леоны.

Льюис вскрикнул от жгучей боли. В районе его уха от стены полетели щепки, попав ему в шею и лицо. На этот раз пуля пролетела мимо его плеча, слегка оцарапав кожу.

Плечо горело. На рубашке вновь проступила кровь.

Льюис гневно заорал:

– Весело тебе, садистка?! Совсем поехала мозгами… На тебя жалко смотреть!

– Опять мимо… Да, «Магнум» и впрямь неудобен для женщины. Раз уже было пять выстрелов, то остался один патрон. Больше я не могу ошибаться. Видимо, и близкое расстояние – не вариант…

Теперь их разделяло всего два ярда. Не желая сдаваться в руки смерти, Льюис попытался выбить револьвер из рук Леоны ногой. Однако ему не хватило совсем чуть-чуть.

Целясь прямо ему в сердце, Леона приняла позу для выстрела. Дуло по-прежнему мелко подрагивало. Но с такой дистанции – ему ведь почти удалось достать ее ногой – даже ребенок, никогда не державший в руках оружия, вряд ли промахнулся бы.

Леона была не в себе. Она рвано дышала, ее плечи подпрыгивали. На мгновение она опустила голову, а когда подняла ее обратно, то лицо у нее было уже красным. Присмотревшись, можно было заметить, что у нее тряслись не только руки, но и ноги.

«Она безумна», – снова подумал Льюис. Ее красота, этот сладкий нектар хищного растения, была творением самого дьявола.

Уронив револьвер, Леона со скоростью гепарда бросилась на Льюиса. В его шею вонзились ногти. Тонкими пальцами она провела по коже в месте, где сама же ранила его пулей. Слегка макнув их в кровь, поднесла их ко рту и облизала.

Льюис трясся от ужаса. Возле своего уха он слышал тяжелое дыхание Леоны. Одной рукой она обвила его шею. На несколько секунд черные дьявольские глаза закатились, а губы приоткрылись, как при одышке.

Вновь показались черные зрачки. Тяжело дыша, Леона слабо улыбнулась и исподлобья взглянула на Льюиса. «И все-таки какие же у нее красивые глаза», – подумал он. Они явно наслаждались его страхом.

– Все, хватит… Плевать, что подумают, зато будет наверняка. Черт с ним, с ожогом…

Раскаленное дуло уперлось Льюису в висок, и он вскрикнул, едва не подпрыгнув. Обвив его голову рукой, Леона плотно прижала ее к револьверу.

– Потом что-нибудь придумаю… – наконец прошептала она, горячо выдохнув возле уха Льюиса. Ее дыхание было уже совсем тяжелым. Прямо через череп он почувствовал, как курок быстро взвели. Еще секунда – и он погибнет.

– Прощай, детектив.

Глаза Леоны вновь закатились. Он почувствовал, как ее палец давит на спусковой крючок, и истошно закричал.

Наконец прогремел звук! Однако это был щелчок курка, ударившего в пустоту. В револьвере не осталось патронов!

От ужаса Льюис едва не потерял сознание. В голове промелькнуло: он спасен! В этот самый момент Леона рухнула вниз. Револьвер громыхнул об пол. Какое-то время актриса не двигалась, но, присмотревшись, Льюис заметил, что ее ноги в тапочках сводит судорога. С него капал пот.

Безумная актриса обезумела еще больше. Что она творит?

Все ее тело уже начало сотрясаться в страшных конвульсиях, но тут Леона резко вскочила. Льюис поразился произошедшей в ней перемене. Ее светлая кожа покраснела, веки припухли. Подобрав револьвер, она прикрыла лицо рукой, словно не хотела, чтобы он на нее смотрел. На пол со звоном упал какой-то маленький предмет.

– Уходи, – бросила она и, резко развернувшись, исчезла в соседней комнате. Льюис увидел на полу ключик от наручников.

Он потянулся к нему носком ботинка, однако не смог достать до него. Перенеся вес тела на одну ногу, приподнялся и кое-как смог ухватиться руками за ножку светильника. С большим трудом ему удалось перекинуть цепь через абажур, после чего он снова ухватился обеими руками за ножку и спрыгнул вниз.

Схватив с пола ключ, следователь высвободился из наручников, снял перчатки и тщательно изучил свое плечо и бок. Сильная боль не отступила, однако мышцы не были задеты, и кровотечение уже прекратилось. На шее и виске горели ожоги от дула.

Обведя комнату взглядом, Льюис приметил в одном из углов свой жетон и положил его в карман. Жетон был поцарапан, но прострела на нем не было. Тут в нем вновь заклокотал гнев. Мацудзаки сумасшедшая, и отпускать ее на все четыре стороны нельзя.

Льюис покинул пыточную для кукол и спустился по лестнице. По коридору первого этажа он вернулся к окну, из которого проник в вестибюль, и точно так же, как и тогда, выбрался в сад. Закрыв за собой окно, трусцой пробежал через газон возле бассейна и вновь изящно перебрался через ограду. У него было чувство, что он уходит, как побитая собака. Все же не стоило решаться на это приключение после известия о том, что Леона якобы в отъезде. Впрочем, бесполезным оно тоже не было. Звезда Голливуда продемонстрировала ему свою безумную сторону во всей красе.

* * *

Войдя в спальню и закрыв за собой дверь, Леона опустилась на колени. Положив голову на кровать и заведя руку назад, она извлекла из кармана окровавленный нож для колки льда и положила его под подушку.

* * *

Присев на брусчатку и передохнув минут десять, Льюис нетвердым шагом пошел вниз по Вьюмонт-драйв к своей машине. Вдруг откуда-то послышался гул мотора. Обернувшись, следователь увидел, как медленно открываются кованые ворота, через которые он только что перебрался. Почти сразу же они замерли, и между ними образовался зазор, через который вряд ли бы смог проехать даже малогабаритный автомобиль.

Подумав, что Леона вышла вслед за ним, он быстро спрятался в тени соседних ворот. Теперь одно ее имя наводило на него страх.

Льюис поступил разумно. Через небольшой зазор на улицу медленно выбралось странное существо. Верхнюю часть его тела скрывало грубое темное одеяние. На ногах у него были такие же черные брюки, как только что на Леоне. В целом одежда была неброской, чего не скажешь о внешности существа. На голове у него не было волос, не считая длинных прядей на висках. Когда чудовище проходило мимо ламп на ограде вокруг дома Леоны, Льюис разглядел его лицо – опухшее, бесформенное и истекающее кровью.

– Леона? Но как?.. – пробормотал себе под нос Льюис.

Выйдя на проезжую часть, он последовал за существом, стараясь не производить лишних звуков. Не сгибая коленей, оно неуклюже, словно робот, пошло вниз по Вьюмонт-драйв. Локти у него тоже не сгибались, и руками оно практически не размахивало.

Льюис снова подумал про «ангельскую пыль». От существа явно исходил запах наркотиков. Выходит, чудовище с кровавым лицом и впрямь существует… Сегодня он наконец увидел его собственными глазами, и им оказалась не кто иная, как Леона Мацудзаки.

Чудовище преспокойно шло по Беверли-Хиллз, озаренному луной. Следуя за ним по пятам, Льюис размышлял, что ночной Лос-Анджелес – вполне комфортное место для такого существа. Хотя в Беверли-Хиллз дела с правопорядком обстояли довольно неплохо, в целом горожане остерегались выходить на улицу по ночам. Даже если им приходилось быть вне дома, они старались не покидать машину без лишней надобности. Поэтому знаменитая актриса и не боялась пересечься с кем-то на улице в такой странной маскировке и могла ходить по ночному городу, не скрываясь. На Вьюмонт-драйв было и того спокойнее – туда даже машины не заезжали, не говоря уже о прохожих.

Повернув за угол возле куста, Льюис увидел неприметный черный автомобиль.

– Черт! В машину, что ли, садится?

Его собственный автомобиль остался довольно далеко отсюда.

Леона открыла дверь машины и, не зажигая свет внутри, сразу же завела двигатель. Льюис кинулся вперед, чтобы хотя бы запомнить номер, но подсветка сзади тоже не горела. Автомобиль сразу же сорвался с места, оставив следователя в темноте.

Напряжение от пережитого в доме спало, но оставленные Леоной раны и ожоги заболели с новой силой. Издалека Льюис увидел, как водитель включил передние фары.

Второй пролог

Посреди темной круглой комнаты навзничь лежал человек в костюме. Тонкие руки потянулись к нему и одну за другой расстегнули пуговицы на его рубашке. Закончив с ними, худые белые пальцы развели полы в стороны.

Таинственный силуэт резко воткнул в грудь человека нож и, изо всех сил надавливая на него, медленно сделал два оборота. Затем швырнул нож на пол и принялся отрывать кожу через образовавшийся круговой разрез.

Показался красный мясистый слой с вкраплениями костей. Негромко причмокнув губами, силуэт оглядел творение своих рук. Затем взял топорик и принялся ударять им по оголившимся костям. Послышались громкие тяжелые звуки. Раскалываясь, кости постепенно смещались в сторону.

Закончив с ними, силуэт снова подобрал нож, грубо вонзил его в алую плоть и, тяжело дыша, несколько раз очертил им круг. Бросив нож на пол, вновь запустил окровавленные пальцы в разрез от ножа и начал вырывать кости.

Со странным звуком круглый кусок кожи и мяса полностью отделился от тела вместе с костями. Однако таинственная фигура бросила его в сторону – ему нужен был не он.

В грудине человека образовалась впадина, в глубине которой виднелось багровое сердце, уже навеки замершее. Запустив руку внутрь, силуэт изо всех сил сжал сердце и попытался вырвать его – до него-то он и пытался добраться. Однако этого не давали сделать многочисленные сосуды. Тогда он просунул нож в углубление и обрезал их один за другим. И вот сердце, отделившееся от тела своего обладателя, лежало в худой ладони.

Послышалось судорожное дыхание. Некто, сжимавший сердце в дрожащей руке, не желал больше ждать ни секунды.

Силуэт медленно разрезал сердце ножом посередине. По руке обильно заструилась темная кровь, и он молниеносно поднес к ней лицо. Вначале он не двигался, но наконец послышалось странное причмокивание вроде того, что издают младенцы во время грудного кормления. Он долго и жадно пил кровь. Периодически прерываясь, издавал то приглушенные смешки, то сдавленный плач, а затем с лихорадочными вздохами приникал обратно к разрезу. Странная сцена продолжалась очень долго.

Наконец силуэт оторвался от осушенного сердца и довольно вздохнул. Какое-то время он продолжал держать его в руке и разглядывать. Наконец еще раз исступленно прильнул к нему – и в этот раз запустил вглубь разреза язык. Тяжело дыша, чуть ли не всхлипывая, он кропотливо облизал внутренние стенки сердца, чтобы внутри не осталось ни капли крови.

Еще долго круглую комнату наполняли тяжелое дыхание и всхлипы.

Убийство в Мертвом море

Дьявольский город[24]

Шанхай, 1941 год

В те годы этот восточный город с многовековой историей находился на пике своего расцвета. Совершенство такого рода не переживал еще ни один город мира. Наблюдая его, все жители Шанхая предчувствовали, что за этим золотым веком их не ждет ничего, кроме стремительного упадка и беспросветного отчаяния.

Один европеец назвал тогдашний Шанхай Древним Римом с неоновыми вывесками[25]. Всякий большой город в истории однажды достигает апогея своего развития, вслед за которым на фоне благоденствия начинают появляться признаки деградации. То же самое произошло и с Римом, и с ветхозаветным Содомом. И, как и во многих других местах, эта фаза в развитии Шанхая сопровождалась все большей тягой людей к разврату. Однако под воздействием множества странных факторов, отравлявших город как яд, здешнее стремление к плотским удовольствиям приобрело весьма своеобразную форму. Во-первых, таким фактором стали сокрушительные поражения в опиумных войнах.

С незапамятных времен китайцы верили, что находятся в центре мира, считая окружающие народы варварами с отсталой культурой – в том числе и европейцев. Следует признать, что в контексте долгой истории человечества такой образ мышления не был лишен оснований, ведь в древности Китай блистал на фоне других стран. Вплоть до XVII века китайцы даже не сомневались в собственной исключительности. На соседние страны, включая Японию, они взирали довольно спокойно, но о том, чтобы отправить туда учеников или изучить их культуру, не было и речи.

Синоцентризм с его четырьмя тысячелетиями истории прочно осел в сознании китайцев и приобрел форму закостенелой склонности к высокомерию. Постепенно они на генетическом уровне утратили скромность, позволяющую людям учиться у других и вдумчиво изучать самих себя, – равно как и стремление не отставать от своих соперников. Так Китай вступил в эпоху стагнации.

Зато европейская цивилизация достигла после Средних веков впечатляющего прогресса, особенно в военной сфере. Подавляющее преимущество Восточной Азии, приобретенное ею в эпоху Чингисхана, начало рушиться, и в определенный момент Европа догнала, а затем перегнала Китай. Конечно же, втайне китайцы не могли не признать этот факт, но гордыня не позволяла им учиться новым технологиям у Запада. В результате Китай явил собой редкий пример великой державы, избравшей путь спящего льва[26] в изоляции от остального мира. Так между Востоком и Западом образовался значительный разрыв в развитии.

Быстрый технический прогресс европейских держав повлек за собой не только Великие географические открытия, но и алчное соперничество за приобретение колоний. Под давлением западных стран плотно закрытые двери Китая были пробиты, и китайцы познали доселе невиданные унижения. Многовековое высокомерие, упадок нравов и стремительно набирающий силу комплекс неполноценности вылились во всеобщее отчаяние, и китайцы практически сразу отдались во власть печально известного опиума, который англичане завозили из подконтрольной им Индии.

Пару слов об опиуме. Китайцы узнали про этот наркотик задолго до того, как Британская Ост-Индская компания начала ввозить его в страну. Еще с эпохи Тан[27] он применялся в лечебных целях, но теперь его курение постепенно распространилось среди широкой публики.

Одной из причин, почему опиум сравнительно легко вошел в жизнь китайцев, считается то, что еще с давних времен они не любили хорошо проветриваемые помещения. Китайцы твердо верили в постулаты даосской медицины, согласно которым пребывание под ветром вело к потере энергии, и, как правило, плотно запирали свои дома. Комнаты для курения опиума очень органично встроились в их быт.

Выбирая между алкоголем и опиумом, китайцы в конечном счете отдали предпочтение последнему. Считалось, что алкоголь вытягивает энергию человека наружу, тогда как опиум способствует ее концентрации внутри. От спиртного возникали провалы в памяти; опиум же, напротив, позволял запомнить все происходящее вокруг. К тому же эйфория от опиума была значительно сильнее и сопровождалась отчетливыми галлюцинациями. Познакомившись с ним, китайцы свели потребление алкоголя к минимуму. Поговаривали, что с тех пор в Китае исчезли пьяницы.

Были и другие преимущества, за которые китайцы с их своеобразными традициями высоко ценили опиум. Мужчинам с несколькими женами он давал невероятную энергию и концентрацию. Употреблявший его человек мог не спать три ночи кряду, что положительно сказывалось на половой жизни. Разумеется, этот эффект можно было использовать не только в сексуальной сфере, но и в управленческой. Некоторые известные китайские политики курили опиум, прежде чем браться за решение сложных внутренних и внешних проблем.

После того как европейцы взломали двери в Китай, опиум очень быстро захлестнул страну, да так, что китайцы уже не могли без него жить. Британцев интересовали диковинные восточные товары и драгоценные металлы, поэтому ставка на опиум как продукт ввоза с наиболее высоким спросом была сделана лишь из деловых соображений.

Опиум, к производству которого британцы привлекали дешевую рабочую силу в своих колониях, был доступнее и гораздо чище того, что китайцы знали до сих пор. Высадившись на южном побережье страны, эта отрава быстро распространилась по всей территории Китая, вступив в союз с крайним комплексом неполноценности и отчаянием. Китайский народ погрузился в состояние сонного паралича. У большинства людей практически сразу же развивалась тяжелая наркомания – доходило до того, что им требовалось нюхать опиум, прежде чем приступить к работе. Умственные способности китайцев снизились, и теперь, даже когда кто-нибудь издевался над ними, они лишь смущенно улыбались в ответ. Опиум оказался невероятно эффективен в том отношении, что заставил некогда гордый народ выглядеть полными идиотами.

Устав от этого, правительство раз за разом налагало строгие запреты на опиум, однако их эффективность сводилась к нулю. В конце концов императорский комиссар в Гуандуне Линь Цзэсюй, у которого переполнилась чаша терпения, распорядился изъять у англичан опиум и сжечь его. Это событие положило начало опиумным войнам.

Теперь спящего льва насмешливо звали больной свиньей. Хотя правда была на стороне Китая, в этих войнах он потерпел разгромные поражения, позволившие иностранному капиталу и империализму проникнуть на территорию страны. Китайцы понесли самое суровое наказание за долгие годы своего высокомерия и лености.

Как следствие, отчаяние китайцев стало еще глубже, и из сияющего центра мира страна превратилась в регион для обслуживания чужих интересов. Потеряв всякую надежду в жизни, китайцы стали еще больше забываться в опиумном дыме.

Удивительный сплав процветания и упадка в Шанхае отчасти объясняется тем, что в унизительный для страны исторический период он стоял особняком на фоне других китайских городов, напоминая безобразный цветок.

Районы Шанхая, где проживали китайцы, представляли собой уродливые, грязные, окутанные опиумной дымкой кварталы с плохим общественным порядком и полуразрушенными зданиями. При этом поселения европейцев могли похвастаться чистотой, ощущением новизны и богатой культурной жизнью – казалось, именно в них сосредоточились все надежды Шанхая. К тому времени чувство униженности среди китайцев имело уже не хронический характер, а превратилось в обыденность. Опиумная зависимость приняла настолько чудовищные формы, что они уже не гнушались выставлять себя на продажу. Им уже было все равно, жить или умереть.

Огромный разрыв в экономической мощи и благосостоянии между европейцами и китайцами также способствовал деформации Шанхая. Чтобы раздобыть опиум, китайцы были готовы оказывать за гроши любые услуги – в том числе торговать собственным телом.

Подъем соседней Японии, еще не пристрастившейся к этому наркотику, заставил китайцев почувствовать себя еще более униженными. Впоследствии эта маленькая империя, на протяжении веков выступавшая в роли младшего брата Китая, стала меньше всех остальных скрывать свое презрение к китайцам.

Своеобразные черты упадку нравов в Шанхае придавало и то, что еще с древности китайцы имели причудливые сексуальные предпочтения. В течение долгой истории Китая они нашли отражение в практиках, которых не существовало больше ни у каких народов мира.

Сильные мира сего всегда имели большие сексуальные аппетиты. Но в Китае они, ко всему прочему, не стеснялись менять тела простых людей сообразно своим нуждам. Характерным примером этого были евнухи.

Людям, достигшим вершин власти, приходилось с первого же дня остерегаться своего ближайшего окружения, которое в любой момент могло ударить в спину. К тому же никто не отменял возможности предательства или неверности со стороны многочисленных жен. Такие люди пребывали в одиночестве, и единственными, кто заслуживал их доверия в этой ситуации, были евнухи.

Можно было не опасаться, что они, лишенные мужских функций, вступят в интимные отношения с их женами в гареме. Они имели лучшее образование, чем женщины, были хорошими советчиками и не настолько желали дорваться до власти, чтобы перерезать кому-то горло во сне. Пожалуй, нельзя отрицать, что стремление преуспеть в жизни в известной степени пересекается с желанием обзавестись семьей и продолжить род – как и с сексуальными желаниями.

В средневековом Китае с его строгой сословной и наследственной системами превращение в евнуха было для простолюдинов единственным способом повысить свой статус. В показательных целях и во избежание мести победоносные военачальники часто превращали в евнухов плененных солдат, и в какой-то момент в Китае появились сотни тысяч, а то миллионы кастрированных мужчин. Нередко их телами пользовались влиятельные люди, уставшие от женщин, и в конечном счете подобные утехи распространились и среди простого люда.

По некоторым сведениям, иногда половых признаков лишали и женщин, однако такая практика не получила большого распространения, и исторических свидетельств о ней почти не осталось. Зато многих женщин подвергали такой процедуре, как бинтование ног. Девочкам с детства плотно обматывали ноги тканью, предварительно сломав пальцы, в результате чего развитие стоп останавливалось, и у женщины формировались настолько маленькие ножки, что на них было трудно ходить.

Под влиянием такого обычая сложился эталон красоты, согласно которому чем меньше у женщины были ступни, тем привлекательнее она считалась. Поэтому вплоть до современной эпохи китаянки чуть ли не соревновались, у кого стопы получатся меньше. Среди мужчин же считалось, что бинтование не только предотвращает возможный побег жены, но и якобы улучшает сексуальную жизнь.

Традиционные для китайцев жестокости, соединившись с отчаянием и опиумными галлюцинациями, превратили самый европеизированный уголок Китая в большой уродливый город, который даже стали называть «дьявольским». Противоестественные явления вроде евнухов и бинтования ног как нельзя лучше олицетворяли странный расцвет Шанхая. Унижения, которые впервые испытал высокомерный китайский народ, и многовековая любовь к телесным причудам превратили и сам город в подобие евнуха.

В сороковых годах диковинный цветок Шанхая наконец полностью распустился. В тот период город снимал одну вуаль за другой, словно дорогая проститутка, обнажающая свою кожу перед иностранным гостем. «Ворота в Китай» быстро превратились в рай для авантюристов. Эпоха «Восточного Парижа» быстро подошла к концу – теперь это был поистине дьявольский город, какого еще никогда не бывало в истории.

* * *

В те времена Шанхай снабжал осевших в городе мужчин всевозможными сексуальными услугами. В зависимости от доходов и суммы, которую они были готовы заплатить, им предлагали такие причудливые развлечения, каких они не увидели бы больше нигде в мире.

Самое примитивное удовольствие обеспечивали динпэн – низкосортные уличные проститутки. Большей частью это были сироты или девочки, которых родители продали сутенерам из-за бедности, – таких проституток еще называли «фазанами». Купить их можно было всего лишь за тридцать центов. Конечно же, за такие деньги кровать не предоставляли: клиент сношался с женщиной у стены в затхлом переулке – на языке тогдашних шанхайских проституток это называлось «забиванием гвоздя», – наскоро удовлетворяя свои плотские потребности.

Разумеется, помимо «стенных» проституток, существовало еще множество рангов. Ради удовлетворения мужчин самых разных национальностей и общественного положения шанхайцы обратились к своим богатым знаниям и историческому опыту. Чтобы обобщить все разнообразие их идей, пришлось бы написать еще одну книгу, поэтому ограничимся рассказом о самом элитном борделе Шанхая.

В глубине улицы Фучжоу стоял белый каменный особняк во французском стиле, занимавший целый квартал. Жители Шанхая прозвали его «Хун Юаньшэн». В его саду был пруд, а на просторной лужайке часто отдыхали водоплавающие птицы.

«Хун Юаньшэн» единогласно признавался лучшим в городе заведением подобного рода, однако называть его притоном было бы не совсем правильно. Здесь не просто предоставляли сексуальные услуги, но радушно принимали богатых гостей с Запада, жаждущих азиатской экзотики и изысканных развлечений. В некотором смысле это был элитный салон с проститутками высшего класса и утонченной атмосферой. Не будет ошибкой сказать, что здесь можно было прикоснуться к шанхайской культуре.

Лучшие из девушек были не только красивы, но и хорошо образованны. Они превосходно пели и играли на музыкальных инструментах, а также рассказывали легенды и исторические сюжеты лучше профессиональных сказителей.

Даже с посетителей, которые снимали одну из комнат «Хун Юаньшэна» для кутежа, брали баснословные деньги. Тем же, кто желал провести ночь с одной из лучших проституток, нужно было выложить непомерную сумму и вначале стать ее постоянным гостем. Весь этот мир китайцы со временем стали называть «цветы и ароматы». Цветами были женщины, которых «срывали», а за словом «ароматы» скрывались опиумные трубки. Не женщины и выпивка, а женщины и опиум составляли удовольствие мужчин в тогдашнем Шанхае. Во всех борделях гостям подавали не только чай, алкоголь и арбузные семечки, но и непременно опиумную трубку, стоимость которой, разумеется, включали в огромные счета.

Проститутки из «Хун Юаньшэна» делились на различные ранги. Нижний из них назывался «эрсань» – буквально «два-три». Такое наименование происходило оттого, что за две долларовые монеты девушка выпивала с клиентом, а за три отдавалась ему.

Огромное значение китайцы придавали тому, откуда родом была проститутка. Зачастую именно на основании этого они определяли ее «качество». Шанхайские девушки были своего рода ширпотребом, наиболее же высоко ценились девушки из города Сучжоу. Большинство эрсань были шанхайками, но иногда среди них встречались и уроженки Сучжоу. Остальные девушки, не желая им проигрывать, тщательно упражнялись в выговоре Сучжоу, дабы убедить клиентов, что им в руки попался редкий товар. Подобным же образом ситуация обстояла и в других заведениях.

Наивысшее место в иерархии женщин «Хун Юаньшэна» занимали так называемые чансань – все они без исключений были из Сучжоу. Тамошние девушки ценились столь высоко, поскольку считалось, что они обладают фарфоровой бархатистой кожей, манящим голосом и талантом к пению. Кроме того, в тех краях с давних пор повелось, что мужчины бездельничали, а женщины работали, поэтому сложилось поверье, что уважение к мужчине заложено у них в крови. «Сань» – цифра «три» в их названии – означала, что желающий выпить с девушкой клиент должен был выложить три долларовые монеты.

Недостижимые женщины с многочисленными талантами были не единственной визитной карточкой «Хун Юаньшэна». После погружения в опиумную эйфорию в компании чансань самые уважаемые клиенты могли посмотреть необыкновеннейшие представления в тайном подземном театре. Чего там только не было: полуобнаженные девушки, заточенные в стеклянный ящик; девушки, покрытые мукой, которых помещали в кипящее масло, после чего они выходили из него несколько минут спустя целыми и невредимыми; девушки с вывихнутыми плечами, которые скакали через скакалку, отчего кожа в месте вывиха закручивалась, как полотенце… Было и множество других изощренных зрелищ – странных, а временами и непристойных. Своей популярностью среди развращенных джентльменов, развлекавшихся по ночам в Шанхае, «Хун Юаньшэн» был обязан гению своих управляющих, изобретавших такие забавы.

Как видно, традиционные для Китая удовольствия и стремление менять тела людей нашли отражение и в развлекательной программе «Хун Юаньшэна». Он был совместным предприятием китайцев и американцев, поэтому управляющие досконально знали, чего западные гости ожидали от Китая и какие вещи впечатляли их больше всего. Фантастические, а временами и жестокие представления на сцене тайного театра «Хун Юаньшэна» в сорок первом году нельзя было увидеть больше ни в одном городе цивилизованного мира. Только китайцы могли придумать такие забавы.

* * *

Это случилось в декабре, когда вечером в Шанхае холод уже пронизывал до костей, а весь день то шел, то прекращался дождь со снегом. Окна грязных убогих домов из бетона, выстроившихся на берегу реки Хуанпу, горели тусклым неприветливым светом.

Пройдя под зонтиками мимо бедного городского пейзажа, Тун Фохай и Мишель Бертран зашли в «Хун Юаньшэн». Мишель был управляющим директором «Джардин Мэтисон»[28], а Тун – агентом их партнерской компании. Сейчас место работы Туна было респектабельным предприятием с обширными торговыми связями, однако изначально капитал они сколотили, воруя и перепродавая опиум, переправляемый через реку Хуанпу. В тогдашнем Шанхае он был единственным товаром, который никогда не вызывал вопросов – будь то подозрительные комиссионные сделки, торговля вразнос или воровство при транспортировке.

Под международным давлением британское правительство было вынуждено снизить объемы экспорта опиума в Китай. В 1911 году англичане неохотно согласились прекратить его ввоз в регионы Китая, где не выращивался снотворный мак. Однако за рамками соглашения остались два места – Гуандун и Шанхай. В последнем, где опиумная торговля шла активнее всего, спрос на товар из Индии только вырос, поскольку он был гораздо сильнее китайского опиума со множеством примесей и лучше подходил для курения. И хоть в конечном счете опиум оказался вне закона и его выгрузку в Шанхае запретили, теневая торговля процветала и после запрета.

Для тайной транспортировки опиума часто использовали реку Хуанпу. Чтобы не попасться на глаза береговой охране, контрабандисты клали его в мешки из водонепроницаемой ткани, подвешивали их к корме судна и провозили под водой. В молодости Тун Фохай придумал воровать его у контрабандистов, тайно подцепляя мешки бамбуковым шестом прямо в воде. Такая работа была по плечу кому угодно и к тому же приносила очень приличные деньги – достаточно было немного физической силы и духа приключений. Сегодня опиум по-прежнему был основным предметом сделок между компанией Туна и ее партнерами.

В «Хун Юаньшэне» Мишель и Тун наслаждались обществом чансань. За все время им уже неоднократно удалось отправиться с ними в спальню. Заработанными на опиуме деньгами Тун швырялся здесь направо и налево, так что он определенно входил в число почетных гостей.

Многим борделям, и в тот числе «Хун Юаньшэну», продажа опиума приносила солидную часть выручки. Культура тогдашнего Шанхая, сформировавшаяся под влиянием «опиумной» экономики, была своего рода цветком, из которого никогда не развился бы плод.

Пресытившись низменными удовольствиями, они решили, что продолжать развлекаться в спальне будет скучно. Подозвав китайца-управляющего, Тун спросил, нет ли у них какого-нибудь интересного зрелища в театре. Мишель пока еще не освоил китайский язык. И управляющий, и чансань владели пиджином[29], однако и в английском он чувствовал себя не слишком уверенно.

Управляющий, чей взгляд тоже был затуманен опиумом, сверкнул парой золотых зубов и быстро ответил, что для них уже приготовлено нечто интересное. Оказалось, что сейчас в подземном театре держали кое-что весьма занятное и пока еще никто его не видел.

Когда Тун перевел его слова Мишелю, тот заинтересованно подался вперед и спросил, что это такое. Сегодня спиртное и опиум особенно сильно действовали на француза, и он то и дело заходился хохотом или громко разговаривал.

– Попробуйте угадать, – сказал управляющий.

– Как вы сказали, «держим»? Значит, это зверь? – Мишель выдохнул носом опиумный дым.

– Верно. Крайне необычная зверюшка, – ответил управляющий на своем пронзительном языке.

– Вы очень заинтриговали нас! – воскликнул Мишель.

– Обычным гостям мы его никогда не показываем, но вы, господин Бертран и господин Тун, – наши особые клиенты…

– Дайте же скорее его увидеть!

– Тогда прошу за мной.

Мишель и Тун, сидевшие с чансань на полу с опиумными трубками, вскочили на ноги. Руки они не разомкнули, поэтому девушки тоже встали вместе с ними. Пройдя по длинному коридору с деревянными панелями, вышли на потайную лестницу в самом его конце и впятером направились в подземелье.

Пока они, шатаясь, спускались по лестнице, мимо них прошел наверх молодой иностранец с каштановыми волосами. Это был Ральф, единственный сын одного из управляющих. За ним закрепилась репутация кутилы и лучшего танцора в Шанхае, к тому же ходили слухи, что идея устроить тайный театр принадлежала именно ему.

Ральф поприветствовал гостей. Он был хорош собой и обходителен, однако девушки в страхе отвели от него глаза. Несмотря на то что стоял декабрь, юноша был легко одет.

На входе в театр висела плотная багровая штора. Отведя ее, управляющий толкнул дверь и пригласил четверку внутрь. Внутри небольшого темного зала стоял белый опиумный дым и удушающая жара. В театре было около десяти мест, однако сейчас на них никто не сидел. Полноватый управляющий, пыхтя, снял с себя пиджак.

Подсвечивая дым, яркий свет фокусировался на левой стороне сцены, где стоял огромный резервуар с водой. Поблескивая, словно в летний день, вода отбрасывала блики на пол вокруг. Прищурившись, Бертран и Тун взглянули на резервуар сквозь дымку и не поверили собственным глазам: внутри него плавало странное существо, напоминавшее огромную рыбу.

– Ничего себе! – воскликнул Мишель. Тун тоже был изумлен. Обеим подумалось, что они наблюдают галлюцинацию от опиума. Теперь они не сводили глаз с резервуара.

– Что это такое?..

У огромной рыбы, какой они никогда не видали в жизни, был длинный хвостовой плавник. Изящно двигая им, она плавала по огромной емкости. Но самым невероятным было то, что верхняя часть рыбы была человеческой.

– Русалка, – пояснил управляющий. – Ральф поймал ее на крючок в озере Сиху. Удивительное существо из легенд.

– Значит, в ваших сказках тоже есть русалки? – громко спросил Мишель.

Немного поплавав, русалка оперлась о край аквариума передохнуть и приподняла голову над водой. Поскольку выловили ее в Китае, то и черты лица у нее были азиатские, за исключением больших глаз с двойным веком и высокой переносицы. Она была еще молода, и облик ее был невинным и милым.

Вчетвером они неуверенно подошли к аквариуму, возле которого было светло как днем. От опиумного угара казалось, будто они ходят во сне.

– Жарко, – пожаловался Тун.

– В холоде это существо погибнет, – тут же пояснил управляющий. – Можете раздеться. И вы, девушки, тоже.

Мужчины сняли с верхней части тела всё, кроме нижних маек. Девушки разделись до белья.

– Это ведь самка? – расхохотался Мишель, рассматривая длинные черные волосы, развевавшиеся за спиной существа. Хотя грудь у него была обнажена, никаких выступов на ней не было. Однако его плечи и живот имели заметные изгибы, так что это явно была женщина.

– Не знаю. Могу лишь сказать, что это рыба, – усмехнулся управляющий.

– А прикоснуться к ней можно? – спросил Тун. Он подозревал, что Мишелю хотелось это сделать.

– Она так просто не дастся в руки. Эта рыбка проворная. И к тому же весьма ценная. Будет ужасно, если она погибнет.

– Да вы нас разыгрываете! Она ведь ненастоящая?

От этих слов Туна управляющий покраснел – то ли притворно, то ли и впрямь рассерженно.

– С чего вы взяли? Она самая что ни на есть настоящая! Другой такой в мире нет.

– Небось, приделали женщине хвост…

– Никакой это не розыгрыш! Присмотритесь получше. Где у нее ноги-то?

Тун и Мишель умолкли. Будь ее ноги спрятаны в мешок в форме рыбьего хвоста, они бы хорошо просматривались, особенно в области коленей. К тому же единственным вариантом было крепить хвост на горизонтально вытянутые ноги, потому что в противном случае сведенные ноги выглядели бы как согнутая посередине пластина.

Однако у этой русалки был хвост, как у настоящей рыбы. Ничто не выдавало наличия человеческих ног – она выглядела в высшей степени естественно, и книзу ее тело сужалось. Ее движения в воде были грациозными, а значит, внутри хвоста, скорее всего, были плоть и кости.

– До чего же красивая рыбка! Хотелось бы отвезти ее домой, во Францию, если она настоящая… Можно хотя бы аккуратно потрогать? – спросил Мишель, протягивая руку в аквариум.

В этот же момент русалка отпрянула к противоположной стенке аквариума. Девушки рассмеялись.

– Фохай, иди-ка сюда, – позвал Мишель и обошел аквариум вслед за русалкой.

– Не пугайте ее! Если она погибнет, вам не хватит никаких денег заплатить за нее!

– Да ладно вам, мы же приносим вам столько выручки, – сказал Тун.

– Сложные вы гости… Будь на вашем месте кто-то другой, я ни за что не дозволил бы им так забавляться с ней.

Девушки тоже подошли к аквариуму, и теперь русалка была окружена со всех сторон. Высунув голову над водой, она замерла на месте. Виднелись ее спина и бедра – по виду они ничем не отличались от человеческих, если б не чешуйчатый узор на коже, напоминавший татуировку.

– Господин управляющий, какой толк нам стоять просто так? Разрешите, я поймаю русалку? – захохотал Мишель.

Не успев договорить это, он скинул с себя рубашку и брюки и с шумом прыгнул в аквариум.

– Нет, не делайте этого!

Но прежде чем управляющий успел его остановить, Мишель принялся гоняться за русалкой, поднимая фонтаны брызг. Вода летела во все стороны, и промокшие до нитки девушки одобрительно восклицали.

– Тун, помоги-ка! – крикнул француз. Тот тоже скинул с себя брюки и прыгнул в аквариум.

Общими усилиями вырывающаяся русалка была наконец поймана. Крепко держа, они вынесли ее на плечах и положили на сцену. Тун прижал ее руки к полу над головой.

– Какая хорошенькая… – вздохнул Мишель. Снятой рубашкой он аккуратно вытер капли с личика русалки. – Прямо куколка… Удивительно, что она существует на самом деле. Настоящая восточная загадка…

Тут он попытался резко перевернуть ее. Тун догадался, что хочет сделать Мишель, и помог ему, а затем снова прижал руки русалки к полу. Теперь она лежала лицом вниз.

Мишель похотливо запустил руку между бедер русалки, отчего та закричала, изо всех сил пытаясь вырваться. Ее голос был очень громким, совсем как у маленькой девочки.

– Как это?.. – удивленно сказал Мишель.

– Что такое? – спросил Тун, единственный, кто понимал его язык.

– Как такое возможно? У нее там ничего нет! Не как у человека! – Мишель был не на шутку удивлен. Управляющий неловко хихикнул.

– Это же русалка! Будь у нее что-то лишнее, ею овладевали бы извращенцы.

– Странно, ни женских, ни мужских частей нет… Хотя какая разница!

Вконец опьяневший от опиума и спиртного Мишель сорвал с себя последнее белье и толкнулся своим уже возбужденным органом в задний проход русалки.

Не в силах это выносить, та жалобно закричала на китайском.

– Ничего себе! Да она умеет разговаривать! – воскликнул Тун.

Сценарий

Сцена 125: Городская площадь Содома

На заднем плане видна ограда царского дворца. По рыночной площади снуют мужчины, кое-где видны женские силуэты с кувшинами на головах. На возвышении посреди толпы произносит речь красивый юноша – ПРОРОК ИОАНН. Камера медленно приближается к нему.

ИОАНН: Не ликуй, страна Палестины, ибо бич того, кто бичевал тебя, преломился. Из рода змия произойдет василиск, и то, что родится, поглотит птица.

Господь пришел! Однако он все еще скрывается в горах, ибо римляне верят лишь в то, что видят собственными глазами, а евреи – в то, что глазам не видно.

КРИК ИЗ ТОЛПЫ: Римляне варвары, а ведут себя как знать!

Толпа одобрительно ревет и рукоплещет.

ИОАНН (поднимает руку): Господь пришел! Кентавры скрылись в реках, и сирены покинули реки и скрылись в чаще лесов. Скоро царь побледнеет, а его дочь укроется в тени эдомских лоз.

Пришел день Господень, и я слышу на горах шаги Того, Кто будет Спасителем мира.

Как только он ступит на эту землю, небесная кара ждет тех, кто за пару монет покупал девиц в лохмотьях у бедных семей, насиловал их ради собственной похоти, оплодотворял, а затем продавал вместе с детьми.

Бич небесный обрушится на спины тех, кто из-за бедности продавал тело жены своей, а на вырученные деньги покупал себе другую женщину или забывался в дешевом вине.

Небесная кара ждет родителей, что отсекают руки и ноги своим детям и отправляют их простить милостыню, дабы люди из жалости подали им пару монет.

Железный молот ждет блудниц, что из похоти отдавались сильным мира сего и получали власть в собственные руки.

Кара Господня обрушится на царя, что похитил жену у родного брата и возлежал с ней на грязном кровосмесительном ложе.

Толпа ликует и рукоплещет.

Издалека за ними наблюдают две красивые женщины, облаченные в богатые шелковые одежды и покрывала. Это ИРОДИАДА и ее приемная дочь САЛОМЕЯ. ИРОДИАДА – супруга ИРОДА, тетрарха[30] царства на берегу Мертвого моря. На самом деле обе они танцовщицы, ведущие свой род от вампиров из Дакии. Обворожив тетрарха своими танцами, ИРОДИАДА стала его супругой.

ИРОДИАДА: Какой опасный человек… Давай прямо сейчас отправим стражу, пусть его арестуют.

САЛОМЕЯ: Подожди. Нет нужды это делать. Какой прекрасный юноша! Он часто говорит с народом посреди площади.

ИРОДИАДА: Если хочешь услышать его речи, то отправь за ним солдат и вели ему говорить здесь, в царском дворце.

САЛОМЕЯ: Он не будет столь же страстно говорить, если перед ним не народ.

ИРОДИАДА: Только что этот клеветник опорочил меня. Он даже осмелился оскорбить тетрарха. Можно хоть сейчас приговорить его к распятию, вряд ли он сможет что-то сказать в свою защиту.

САЛОМЕЯ: В его речах сокрыта истинная воля Господня. Поэтому ему так верят. Поэтому его тело сияет, словно солнце. Выступить против него – все равно что противиться Господу.

ИРОДИАДА: Чем он так тебе полюбился?

САЛОМЕЯ: Он пророк. Его устами Господь обращается к народу. Я это знаю.

ИРОДИАДА: Он приглянулся тебе, Саломея?

САЛОМЕЯ (молча глядит на юношу, произносящего долгую речь): Да.

ИРОДИАДА (громко смеется): Вот же вздор! Ты уже взрослая. Когда я стала женой Ирода, ты была совсем ребенком. Но в последнее время он тоже положил на тебя глаз. И тебе, завладевшей вниманием тетрарха, нравится уличный попрошайка!.. До чего же ты странная!

Толпа расходится. Речь ИОАННА закончилась. С его поджарого тела струится пот. Он проходит неподалеку от двух женщин.

ИРОДИАДА (громким голосом): Иоанн!

ИОАНН останавливается и смотрит в их сторону.

ИРОДИАДА: Не забывайся, иначе ты плохо кончишь! Даже если будешь со слезами просить пощады, никто тебя не спасет. Тебя разденут и привяжут к терновнику на холме. Ты в муках умрешь от голода и жажды.

Слушая это, САЛОМЕЯ завороженно смотрит вверх, закатывает глаза и облизывает губы. Ее тело покачивается, и она тихо вздыхает.

ИОАНН (с притворным почтением): Это решать Господу, не тебе.

ИРОДИАДА: Решать это буду я. Самое время попросить о пощаде.

ИОАНН (смеется): Эти слова должен говорить я. Бог вознамерился наказать вас, дабы спасти эту погрязшую в грехе землю. Если хочешь спастись, сейчас же покинь дворец и возвращайся в Дакию.

ИРОДИАДА: Ты не знаешь благодарности. На рынке кипит жизнь, люди трудятся не покладая рук. И все благодаря мудрому правлению тетрарха.

ИОАНН: Жизнь кипит на рынке оттого, что люди вдыхают там маковый дым. Народ продает тела своих жен, отдает своих дочерей работорговцам, продает свою кровь кровопийцам и страдает от тяжких податей.

ИРОДИАДА: Подати – это плата за безопасность. Если тебе здесь не нравится, отправляйся в другое место.

ИОАНН: Я не ухожу в другие места потому, что там еще хуже.

ИРОДИАДА: Пожалуй. Что насчет отправиться в Рим? Там тоже и бедность, и работорговцы, и тирания…

ИОАНН: Мир везде погряз в грехе. Он словно прогнивший плод на ветке, готовый вот-вот упасть. Поэтому все и ждут Спасителя.

ИРОДИАДА: Спасителя нет. А если и есть, то это наш тетрарх.

ИОАНН: Лучше б этот тетрарх отдал свою жену римлянам и попросил в обмен милосердия к этой крохотной стране.

ИРОДИАДА (трясется от гнева): Замолчи! Как далеко ты зайдешь, если тебе только позволить? Ты всего лишь попрошайка! Я могу убить тебя прямо на этом месте!

ИОАНН (почтительно): Тогда прошу, раз тебе так хочется.

ИРОДИАДА: Считай милостью, что я не забираю твою жизнь прямо сейчас. Ты немедленно покинешь эти земли. Или же я не пощажу тебя.

ИОАНН: Я пребываю здесь вместе с Господом. Как только я исполню Его волю, то покину эти края.

САЛОМЕЯ: До чего же красив твой голос! Он словно блестящий золотой шар. Звонкий, уверенный, проникающий в сердца людей… Знаешь ли ты меня, Иоанн?

ИОАНН: Взгляните, это же царевна, пьющая кровь… Конечно, знаю. Выросла во дворце и вслед за матерью ждешь, когда тобой овладеет распутный царь в обмен на золото, серебро и яркие одежды.

ИРОДИАДА: Да как он смеет!

САЛОМЕЯ: Твой голос меня пьянит… Дай же мне прикоснуться к твоей шее, к твоим губам, что источают голос, подобный удару хлыста.

ИОАНН: Господь может простить блудниц, продающих свое тело, чтобы выжить. Но я не дам прикоснуться к себе женщине, что продает себя в обмен на роскошь и власть.

ИОАНН отступает назад. САЛОМЕЯ, не сводя с него глаз, делает два шага навстречу ему.

САЛОМЕЯ: Я позволю тебе взять все, что ты пожелаешь. Яства, вино, одеяния, женщин… Нет, женщин не дам. Я дам тебе золото, кров. Там ты сможешь говорить с народом, сколько захочешь. О, как я влюблена в тебя! Твой дух непоколебим, твои глаза ничего не страшатся. Ты живешь во имя того, во что веришь. Я хочу быть такой, как ты. Дай же мне заключить тебя в объятья! Поделись своей силой и со мной.

САЛОМЕЯ пытается обнять ИОАННА, но тот отступает, грубо отталкивая ее от себя.

ИОАНН: Я не дам прикоснуться к себе блуднице.

САЛОМЕЯ: Я издалека наблюдала за тобой. Уже дней сто смотрю на тебя, слушаю твой голос… И поняла, что больше никого так не полюблю. Сколько раз я видела во сне, как прикасаюсь к твоим губам своими… Прошу, хотя бы раз!

САЛОМЕЯ снова пытается обнять его. ИОАНН отстраняется и останавливает ее.

ИОАНН: Мое тело принадлежит Господу. Сколько раз мне еще повторять? Я не дам его блуднице.

САЛОМЕЯ: Иоанн, мы тебе не враги.

ИОАНН: Дело не в этом. Вы кровопийцы, а я слуга Господа. Мы живем по-разному. Мой тебе совет: скорее покинь этот грязный дворец и возвращайся в Дакию. Тогда ты можешь быть спасена.

Сцена 131: Терраса царского дворца, нависающая над Мертвым морем

Ночь. Небо затянуто темными облаками, между которыми виднеется полная луна. На поверхности Мертвого моря покачивается ее отражение.

ИРОД и ИРОДИАДА сидят на стульях с веерами из павлиньих перьев в руках. Позади них стоят двое солдат. В облике ИРОДА читается неуверенность. Он бросает долгий взгляд на лицо жены.

ИРОД: Как ты и просила, я велел взять пророка под стражу. Его заточили в темницу. Целыми днями он говорит непонятные слова. Что же ты намерена с ним сделать?

ИРОДИАДА: Не остается ничего иного, кроме как убить его.

ИРОД (дрожит): Это невозможно! Он божий посланник!

Из темницы доносится крик ИОАННА.

ИОАНН: О прелюбодеи и те, кто ради защиты собственной власти погряз в разврате! Выйдите и услышьте меня! Внимайте голосу того, кто кричал в пустыне против ветра и песка!

ИРОДИАДА: И ты намерен отпустить этого человека? Пока он жив, он будет и дальше поносить тебя.

ИРОД: Его слова суровы, но не суровее, чем голос Цезаря. Если и есть место, откуда не исходит гневных голосов, то это дома бедняков.

ИРОДИАДА: Ты весьма снисходителен.

ИРОД: Я уже привык, к тому, что он говорит. Я не хочу терять свое нынешнее положение, но вот что я понял: пусть у меня есть все что угодно, ни одна вещь не радует меня до глубины души. Если б кто-то попросил у меня мои сокровища, я мог бы отдать их одно за другим. В словах того человека есть зерно истины.

ИРОДИАДА: Вздор! Не будь столь малодушен! Кто бы правил этой землей, если не мы?

ИРОД: Римляне. Они справились бы лучше меня. Их империя хорошо умеет укрощать народы и добиваться их расположения.

ИРОДИАДА: Но этот человек не говорит, что здесь будет править Рим. Он говорит, что этих людей спасет Бог.

ИРОД: Да, это так.

ИРОДИАДА: Так ты считаешь все его слова правдой?

ИРОД (качает головой): Нет. Есть вещи, которые не понимает ни этот человек, ни стоящий за ним Спаситель. Неважно, кто стоит над людьми – римляне или же вымышленный бог, – кто бы это ни был, ему не под силу спасти всех в мире.

С древних времен на свете один за другим появлялись спасители. Не всегда они имели человеческий облик. Иногда это бывали идеи или учения. И в будущем, которого нам никак не увидеть, то же самое будет вечно повторяться. Однако настоящего спасения нет. Это иллюзия. Один царь сменяет старого, только и всего. Какое-то время новый государь честно правит людьми. Однако его внуки, а за ними и внуки его внуков становятся все хуже. Это вина не государя, а политики как таковой.

Человеческая жизнь несправедлива по своей природе. Раз где-то люди плачут, значит, в другом месте люди живут в роскоши. И если последние хотят сохранить свое богатство, то править нужно грязными методами. Этого тот человек и не понимает.

Истинный спаситель? Вздор! Это мираж. Пусть на время он и поможет людям, но сколько лет это продлится? Спасителю нужна власть – иначе как же он будет спасать людей без нее? Однако стоит ему заполучить ее, как в мире появится еще один новый правитель. Таковы законы нашего несправедливого мира.

ИОАНН (кричит вдалеке): Где та, что, увидев мужей, на стене изображенных, лики халдеев[31], означенных красками, предалась похоти глаз своих и отправила послов в Халдею?

Где та, что отдалась военачальнику ассирийцев? Пусть встанет она с ложа бесстыдства своего, с ложа кровосмешения! Хотя она и не раскается никогда и будет пребывать в своей скверне, пусть придет, ибо Господь уже держит бич в руках Своих.

Иродиада резко встает со стула.

ИРОДИАДА: Я больше не могу это выносить!

ИРОД (бормочет, тихо усмехаясь): Она не понимает. Но таковы уж женщины по природе.

ИРОДИАДА: Значит, ты не будешь отрубать ему голову?

ИРОД (качая головой): Нет. Я царь. Царь не должен вызывать ненависть у подданных. Я не хочу, чтобы меня возненавидели в Риме, но точно так же не хочу навлекать на себя гнев Спасителя.

ИРОДИАДА: Ты поддался трусости. Неужели ты будешь позволять ему говорить все, что он хочет? Цезарь раздавил бы такого червя в два счета!

ИРОД: Тогда почему бы тебе не отдаться Риму? Ты все еще молода. Свое тело ты сможешь задорого продать.

ИРОДИАДА: По крайней мере, можно лишить его голоса. Отрежь ему язык и положи этому конец. Тогда он не сможет вводить народ в заблуждение.

ИРОД: Этому тоже не бывать. Голос этого человека и есть все его существо. Забрать у него голос – все равно что убить его. Если Спаситель и впрямь существует, то не станет молча смотреть на такое.

ИРОДИАДА: Ты слаб. Неужели ты все еще правитель?

ИРОД: Так называемый правитель с так называемой властью… Но кто это там? Кто такой глубокой ночью плавает в море?

ИРОДИАДА: Саломея.

ИРОДИАДА поднимается и бросает кусок белого шелка на темную воду. САЛОМЕЯ закутывает свое обнаженное тело в ткань и поднимается на террасу.

ИРОД: Что с тобой, Саломея? Плаваешь одна в такую позднюю ночь… Объяснись с царем.

САЛОМЕЯ: Это море наполнено женскими слезами.

ИРОД: Слезами?

САЛОМЕЯ: Да, слезами влюбленных женщин. Я искупалась в них.

ИРОД: Хочешь сказать, в нем можно скрыть свои слезы?

САЛОМЕЯ (вытирает волосы): Окунуться в него один раз – все равно что тысячу раз поплакать.

ИРОД: Неужели такая девушка, как ты, станет плакать от несчастной любви?

САЛОМЕЯ: Верно, батюшка. Я безответно влюблена. Сколько бы я ни тосковала по этому человеку, он отстранен и даже не замечает меня.

ИРОД: Не говори глупостей! Нет на свете такой вещи, которую ты не смогла бы получить.

САЛОМЕЯ (глядит на луну): До чего же странная луна сегодня ночью! Смотрит на меня, словно богиня, из муслиновых облаков…

ИРОДИАДА: И правда, сегодня она светит ярче обычного… Она настолько яркая, что мне страшно. Словно она видит нас насквозь.

САЛОМЕЯ: Луна холодна, словно прозрачный ручей в темной пещере. Холодна и целомудренна, как человек, не касавшийся кожи ближнего. Наверное, она девственница.

ИРОД: Те, кто чисты, сияют. Словно ненадкушенное яблоко, словно золотая чаша, наполненная прохладным вином и увлажненная росой. Сейчас ты именно такова, Саломея. Ты сияешь. И ты можешь станцевать еще прекраснее, чем когда-то Иродиада.

ИРОДИАДА: Нет, Саломея не будет танцевать. Танцы этого дитяти приносят несчастье.

САЛОМЕЯ: Матушка права. В моих жилах течет страшная кровь. Когда в детстве я танцевала, непременно кто-то умирал. И сейчас, когда я выросла, снова прольется чья-то кровь, если я спляшу обнаженной. Матушка строго предостерегает меня.

ИРОД: Иродиада говорит это из ревности. Я хочу хоть глазком увидеть твой танец, твое прекрасное тело. Ты ведь стала взрослой. Кто знает, что будет завтра… Вы обе были лучшими танцовщицами в западных землях. Говорили, что никто не сравнится с твоей матерью, но ты с самого детства была искуснее нее. Однако с тех пор, как выросла, ты ни разу не показывала мне свой танец.

САЛОМЕЯ: Мой танец – не мое творение, но дьявола. Прости меня, прошу!

С этими словами САЛОМЕЯ убегает в пещеру позади нее.

Сцена 132: Темница

Каменная пещера. ИОАНН стоит, опершись спиной о каменную стену. САЛОМЕЯ проводит рукой по его обнаженной груди.

САЛОМЕЯ: Тебя схватили, Иоанн. Тебя, свободного как птица, заточили в этой камере. Как же странно, я вся дрожу…

ИОАНН: Пусть меня и посадили в тюрьму, ни в чьей власти я не нахожусь. Я посланник Господа и свободен по его воле. Чего бы от меня ни желали глупые властители, все напрасно.

Прислоняясь лицом к груди ИОАННА, САЛОМЕЯ долго смотрит на него исподлобья.

ИОАНН: Почему смотришь ты на меня своими янтарными глазами?

САЛОМЕЯ безмолвствует.

ИОАНН: Почему ты так смотришь на меня, приподняв свои серебряные веки? Краска на твоем лице не для меня, а для других.

САЛОМЕЯ: Ты прекрасен.

ИОАНН: Прочь, дочь Вавилона! Не приближайся к избраннику Господню! Твоя мать наполнила землю вином своих злодеяний, и крик грехов ее достиг ушей Господних.

ИОАНН отталкивает САЛОМЕЮ и встает на другое место.

САЛОМЕЯ: Почему же Господь избрал Своим посланником такого юношу, как ты? Раз он спасает народ, то ему не нужен человек, искушающий женщин.

ИОАНН: Не приближайся ко мне, дочь Содома! Закрой лучше покрывалом твое лицо, посыпь голову пеплом[32] и беги в пустыню искать Сына Человеческого.

САЛОМЕЯ: Твое тело белое, как лилия на лугу, который еще никогда не косили. Твое тело белое, как снега, что лежат на горах Иудеи и нисходят в долины. Розы в саду аравийской царицы, луна, когда она покоится на лоне моря, не так белы, как твое тело… Дай мне коснуться твоей кожи!

САЛОМЕЯ протягивает руку к ИОАННУ. Тот отстраняется.

ИОАНН: Через женщину зло пришло в мир. Не говори со мной. Я не хочу слышать тебя. Я слушаю только слова Господа Бога.

ИОАНН холодно отворачивается от САЛОМЕИ.

САЛОМЕЯ: Я в твои волосы влюблена, Иоанн. Как же они черны и блестящи… Словно черное покрывало ночной тьмы. Твои волосы похожи на гроздья черного винограда, что висят в виноградниках Эдома в стране эдомитов. Твои волосы как кедры ливанские, что дают тень львам и разбойникам, которые хотят днем скрыться. Длинные черные ночи, когда луна не показывается, когда звезды боятся, не так черны. Молчание, живущее в лесах, не так черно. Эта чернота поглотит мою душу, и посреди нее она собьется с пути. Нет ничего на свете чернее твоих волос… Дай мне коснуться твоих волос.

САЛОМЕЯ подходит к ИОАННУ боком. Тот отстраняется. Она продолжает следовать за ним, а он – отступать.

ИОАНН: Скольких мужчин ты сбила с пути, дочь Вавилона? Знай, со мной это не пройдет. Моя душа пребывает с Господом, я его посланник. И, пока жив, я обязан выполнять Его волю. Не прикасайся ко мне, содомская блудница, уйди прочь. Нельзя осквернять храм Господа Бога.

САЛОМЕЯ плачет. Слезы струятся по ее щекам, покрытым серебряной краской.

САЛОМЕЯ: Называй меня как угодно, хоть блудницей. Но что есть ты? Что есть твое тело, искушающее этих блудниц? Неужели оно принадлежит Господу? Если оно нужно лишь затем, чтобы спасать людей, то он мог дать тебе и тело, подобное переспелой груше. Он мог дать тебе лицо, похожее на усохшую дыню, пожранную насекомыми.

Каждую ночь я желаю твой алый рот. Он как алая перевязь на башне из слоновой кости[33], как гранат, разрезанный ножом. Твой рот краснее, чем ноги тех, что мнут виноград в давильнях. Твой рот как ветка коралла, которую рыбаки нашли в сумерках моря и сберегают для царей. Нет ничего на свете краснее твоего рта… Дай мне поцеловать твой рот.

САЛОМЕЯ подбегает к ИОАННУ и пытается обвить его руками. Тот грубо отталкивает ее от себя. Плача, САЛОМЕЯ падает на руки.

САЛОМЕЯ: Сейчас у меня нет других желаний. У меня есть все, что хотела бы заполучить женщина. Редкие восточные самоцветы, серебряные серьги, золотые венцы, шелковые одежды с павлиньими перьями, хрустальные шары для гадания, постель, набитая перьями альбатроса, – все это у меня есть. Одно мое слово – и половина этой земли будет моей. Ни у одной женщины нет столь же много вещей, как у меня. Единственное, чего у меня нет, – это ты.

Другого мужчины у меня нет, и никто, кроме тебя, мне не нужен. Больше всего я хочу не драгоценных камней, не дворцов, не диковинных восточных венцов, а тебя. Я хочу взять в руки твои вьющиеся черные волосы, дотронуться до твоего белого лица и долго прижиматься к твоему алому рту. Хочу провести языком по твоим губам и проникнуть в твой рот. Больше я ни о чем не мечтаю. Позволь мне лишь поцеловать тебя, хотя бы раз! После этого я готова хоть умереть. Позволь мне прильнуть к твоим устам!

САЛОМЕЯ сжимает ИОАННА в объятиях, однако он отталкивает ее. Цепляясь за его спину и ноги, она медленно сползает вниз и обвивает его голени.

САЛОМЕЯ: Прошу тебя, Иоанн, не будь со мной холоден!

САЛОМЕЯ плачет.

ИОАНН: И не страшно тебе, дочь Иродиады? Не говорил ли я тебе, что я слышал во дворце взмахи крыльев ангела смерти, и не явился ли ангел этот?

САЛОМЕЯ: Я не понимаю. Почему меня так влечет к тебе? Почему мое тело так желает тебя? Прошу тебя, дай хотя бы дотронуться до твоих губ!

ИОАНН: Дочь прелюбодеяния, есть один человек, который может спасти тебя. Это Тот, о Котором я говорил тебе. Иди ищи Его. Он в лодке на море Галилейском и говорит со Своими учениками. Стань на колени на берегу моря и зови Его по имени. Когда Он придет к тебе – Он приходит ко всем, кто зовет Его, – прострись у ног Его и проси прощения грехам твоим.

САЛОМЕЯ: Мне нужен ты и никто другой. Каким бы близким к Богу ни был тот человек, я хочу лишь тебя!

ИОАНН: Блудница! Прелюбодейка! Вот что говорит Господь Бог. Пусть выпустят на нее толпу людей. Пусть народ побьет ее камнями.

САЛОМЕЯ приподнимается на каменном полу и некоторое время отрешенно сидит со слезами на щеках. Однако постепенно ее лицо становится уродливым от гнева. Наконец она начинает выкрикивать проклятья.

САЛОМЕЯ: Твои волосы ужасны. Они покрыты грязью и пылью. Я не хочу прикасаться к ним! Они как терновый венок, что положили тебе на лоб. Точно узел черных змей, которые вьются вокруг твоей шеи.

САЛОМЕЯ поднимается на ноги.

САЛОМЕЯ: Иоанн, я хочу вырезать в твоей груди большую дыру, схватить твое сердце и разрубить его ножом надвое! Я хочу жадно испить капающую из него кровь! Твое тело точно выбеленная стена, по которой ползают ядовитые змеи. Оно грязно и ужасно. Твой рот точно сердцевина сгнившего граната!

В ярости САЛОМЕЯ покидает тюрьму.

Сцена 137: Терраса дворца, нависающая над Мертвым морем

Обхватив колено, САЛОМЕЯ сидит на резной каменной ограде и задумчиво смотрит на закатное солнце, тонущее в море. Она напоминает статую, виден ее красивый профиль.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ: Сегодня вечером царевна еще прекраснее обычного.

ВТОРОЙ СОЛДАТ: Что же так занимает ее мысли?

Приходит ИРОД и усаживается на диван.

ИРОД: Спляши для меня сегодня, Саломея. Безумно хочется увидеть на террасе лучшую танцовщицу из западных земель.

Вдалеке из тюрьмы снова доносится крик ИОАННА.

ИОАНН: В тот день солнце почернеет, как власяница, луна будет как кровь, и звезды с неба упадут на землю, как незрелые плоды падают со смоковницы, и царям земным станет страшно…

Входит ИРОДИАДА и садится возле ИРОДА на соседний диван.

ИРОДИАДА: Сколько еще ты будешь позволять ему говорить что вздумается?

ИРОД: Нет никакого вреда от криков в тюрьме.

ИРОДИАДА: Его крики долетают до моих ушей.

ИРОД: Можешь заткнуть уши пробками. Саломея, ты так отстранена… Наверное, твоим ногам хочется потанцевать? Те солдаты не осмелятся этого сказать, но втайне они тоже хотят увидеть, как ты танцуешь. Все хотят. Твой танец мы запомним на всю жизнь… Саломея, ты плачешь? Что случилось? Что тебя печалит?

САЛОМЕЯ не меняет позы и продолжает сидеть неподвижно.

КРИК ИОАННА ВДАЛЕКЕ: Большая черная птица повиснет над террасой над Мертвым морем!

ИРОД: Саломея, я хочу увидеть твой танец. Танец, что завораживает и пьянит многих людей.

ИРОДИАДА: Саломея не будет танцевать.

ИРОД: Я позволю тебе взять что угодно, Саломея, дам тебе награду, какую пожелаешь. Чего ты хочешь? Новые одеяния? Венок из роз?

ИРОДИАДА: Саломея больше не будет танцевать.

ИРОД: Помолчи, я спрашиваю не тебя.

ИРОДИАДА: Танец Саломеи не простой. Это чудо, призывающее бога смерти, от которого расступаются воды.

ИРОД: Чудо? Что ж, теперь мне хочется увидеть его еще больше!

ИРОДИАДА: Это чудо опасное. От ее танца ликует сам дьявол.

ИРОД: Опасное? Пусть так. Я сгораю от нетерпения.

ИРОДИАДА: Кто-нибудь умрет!

ГОЛОС ИОАННА: День пришел, день Господень, и я слышу на горах шаги Того, Кто будет Спасителем мира.

ИРОД: Чего тебе хочется, Саломея? Я дам тебе все, что ты пожелаешь, будь это половина моего царства.

ИРОДИАДА: Нет!

ГОЛОС ИОАННА: Он будет восседать на престоле своем. В пурпур и багрянец будет одет он. В руке своей он будет держать золотой сосуд, наполненный поруганиями его, и ангел Господа Бога поразит его. Он будет съеден червями.

ИРОД: Скоро мне привезут редкие восточные благовония, состоящие из семи ароматов. Говорят, что их запах не сравнится ни с одним цветком. Если положить их на ладонь, то на запах прилетят бабочки и птицы. Что скажешь?

ГОЛОС ИОАННА: Кто тот, что пришел из Эдома, что пришел из Бозры в своей пурпуровой одежде, блистая в великолепном одеянии, и кто это шествует во всемогуществе своем? Почему одежды ваши окрашены в багрянец?

САЛОМЕЯ, сидящая на балюстраде, внезапно поворачивается в сторону ИРОДА.

САЛОМЕЯ: Ты дашь мне все, что я пожелаю?

ИРОД: Все, будь это половина моего царства.

ИРОДИАДА: Дочь моя, не танцуй.

САЛОМЕЯ: Что ж, я буду танцевать для тебя. Мужчины ведь не изменяют своему слову?

ИРОД: Не изменяют, тем более правители.

САЛОМЕЯ: Тогда я станцую.

Сцена 138: Танец Саломеи

Терраса над Мертвым морем освещена множеством чаш с огнем. Стоящие вдоль стены мужчины в унисон начинают громко бить в барабаны.

Грохот барабанов стихает и сменяется на тихие переливы арф. На них играют две девушки, сидящие сбоку террасы.

Добавляются негромкие звуки струнных инструментов. Мелодия постепенно нарастает и достигает кульминации. Под музыку стражники медленно вывозят из пещеры тележку.

На правой стороне террасы лицом к морю сидят на диванах ИРОД и ИРОДИАДА. Обмахиваясь веерами из павлиньих перьев, они наблюдают за зрелищем.

На тележке стоит необычный сундук в восточном стиле, инкрустированный перламутром. Когда-то ИРОД подарил его САЛОМЕЕ.

Сильные мужчины снова начинают отбивать ритм на барабанах. Откуда-то доносятся пронзительные звуки трубы. В море заходит оркестр трубачей. Верхняя часть их тела приподнимается над водой.

Крышка сундука открывается, и из него поднимается полуобнаженная САЛОМЕЯ. Ее лицо закрыто покрывалом, видны только ее глаза.

ИРОД восхищенно вскрикивает и рукоплещет. САЛОМЕЯ изящно выпрыгивает из сундука и, приняв грациозную позу, начинает танцевать. Ее движения отточены, она высоко поднимает ноги. Верхняя половина ее тела изгибается, как кнут. В лучах закатного солнца она кружится на террасе дворца, словно волчок.

ИРОД (наклонившись к сидящей рядом Иродиаде): Она невероятна. Никогда не видел я столь прекрасных движений!

Позади САЛОМЕИ группа мужчин и женщин исполняет в Мертвом море необычный акробатический номер, используя для своих трюков выталкивающую силу воды. Духовой оркестр также выполняет акробатические движения, продолжая играть на трубах посреди воды.

Солнце погружается за линию горизонта, вокруг становится темно. САЛОМЕЯ продолжает танцевать, словно завороженная. Позади нее видны чаши с огнем.

На воде медленно появляется лодочка золотого цвета. Одним прыжком САЛОМЕЯ перемещается в нее, но даже на ней не прекращает танцевать.

Лодка с САЛОМЕЕЙ отплывает все дальше от террасы. Танцуя, она сбрасывает с себя всю одежду. Музыка звучит все громче, экран затемняется.

Сцена 139: Терраса, освещенная чашами с огнем

ИРОД: Восхитительно! Твой танец был великолепен, Саломея! Молва не обманывает. Да что там, ты была даже лучше.

САЛОМЕЯ обнажена, ее тело скрывает лишь белая ткань. Она поднимается и почтительно кланяется.

ИРОД: Как и обещал, я позволяю тебе взять, что ты желаешь.

Придерживая одеяние, САЛОМЕЯ медленно подходит к краю террасы. У ее ног плещутся воды Мертвого моря.

ИРОД: Восточные благовония из семи ароматов? Одежды из диковинных тканей? Хрустальный шар?

САЛОМЕЯ поворачивается к ИРОДУ и облокачивается о резную каменную ограду. Полы ее одеяния расходятся, обнажая ногу. Огонь в чашах освещает ее зардевшееся лицо.

САЛОМЕЯ: Тогда дай мне голову Иоанна!

ИРОД изумленно открывает рот.

ИРОД: Что? Что ты сказала?

САЛОМЕЯ: Голову Иоанна на серебряном блюде!

ИРОД молчит как громом пораженный. Сидящая на диване ИРОДИАДА внезапно заходится истерическим смехом.

ИРОДИАДА (хохочет): Хорошо сказано, дочь моя! Ну что же, тетрарх, как ты поступишь?

САЛОМЕЯ: Мужчины своему слову не изменяют – тем более правители.

У ИРОДА трясутся колени.

ИРОД (бормочет): Поистине страшная девушка ты, Саломея… Позволь, я не буду этого делать. Тот человек – посланник Бога. Перст Божий коснулся его. Мне страшно, я не могу так поступить. Молю тебя, Саломея, что-нибудь другое!

САЛОМЕЯ (кричит нараспев): Голову Иоанна!

ИРОДИАДА одобрительно кивает.

ИРОД: Что насчет белых павлинов? Редчайших белых павлинов из восточных краев, что живут лишь в царских садах. У них клювы золотые, и зерна, которые они клюют, золотые. Когда они кричат, идет дождь, и когда они распускают свой хвост, на небе показывается луна. Они ходят парами между кипарисами и миртами, и у каждого раб, который ходит за ним. Иногда они летают между деревьями, иногда лежат на лужайках и вокруг пруда. Во всем свете нет таких чудесных птиц. Они настолько красивы, что ими восхищается даже небесная богиня. Ни у одного царя на свете нет таких чудесных птиц. Я дам тебе пятьдесят таких павлинов. Они будут всюду следовать за тобой, и ты среди них будешь как луна в большом белом облаке.

САЛОМЕЯ отрывается от каменной ограды и делает грациозный поворот на террасе.

САЛОМЕЯ: Голову Иоанна! Пусть мне сейчас же принесут ее на серебряном блюде.

ИРОД: Этот человек – посланник Бога. В нем глас Господень. Где бы он ни был, Бог всегда с ним. Если он умрет, случится нечто ужасное. Возможно, со мной.

САЛОМЕЯ отворачивается. Вместе с ней с довольной улыбкой отворачивается и ИРОДИАДА.

ИРОД: Есть у меня самоцветы, которые я еще не показывал даже твоей матери. В эбеновом ларчике у меня золотые кубки, подобные золотым яблокам. Если в эти кубки враг подмешает яд, они делаются подобны серебряным яблокам. Это редкие сокровища, которыми я дорожил почти так же сильно, как собственной жизнью. Думал, что однажды буду пить из них каждый день на пирах, но пожалел их. Но тебе я их дам. Золотые кубки, каких больше нет в мире, Саломея.

САЛОМЕЯ (нараспев): Голову Иоанна!

ИРОД: В эбеновом ларчике под кроватью в спальне я храню свои сокровища. Но есть у меня под кроватью еще и янтарный сундук. Это сокровище я ценил больше собственной жизни. В этом сундуке у меня есть сандалии, изукрашенные стеклом. У меня есть одеяния, что из Страны Шелковичной. Если ты облачишься в них и покрутишься в свете факелов, то будешь сиять, словно над тобой протянулась радуга. Эта накидка словно создана для тебя и ни для никого другого в мире.

И это не всё. Есть у меня огромный нефрит с Евфрата. Есть необычные браслеты, украшенные карбункулами. В моей спальне есть бесценные одеяния римских первосвященников, в которые они облачались поколениями, и великолепные завесы из храмов, перед которыми склоняли голову люди со всего мира. Сто самых искусных швей на свете два года вышивали на огромном полотне прекраснейшие места мира. Что же из них ты хочешь, Саломея? Люди отдали бы жизнь в обмен на эти вещи.

САЛОМЕЯ: Голову Иоанна!

Слышен громкий смех ИРОДИАДЫ. ИРОД поднимает лицо со страдальческим выражением. Экран затемняется.

Сцена 140: Терраса дворца над Мертвым морем

На террасу, неся перед собой огромный меч, поднимаются двое мускулистых палачей с кровожадным выражением лица. Они заходят в подъемник у края террасы и медленно разворачиваются лицом к камере. Кабина с ними трогается вниз и медленно исчезает.

В кадре видны лица ИРОДА, ИРОДИАДЫ и САЛОМЕИ, наблюдающих за ними. ИРОД трясется от страха и едва не плачет. ИРОДИАДА довольно улыбается. САЛОМЕЯ дрожит с задумчивым выражением лица.

На террасе горит множество чаш с огнем. Стоит мертвая тишина. Наконец из-под земли раздается душераздирающий крик. От ужаса ИРОД горько закрывает лицо руками. ИРОДИАДА взволнованно облизывается. САЛОМЕЯ с отрешенным видом выдыхает. У нее одурманенное выражение лица, временами она закатывает глаза и подрагивает.

Наверху медленно показывается подъемник. Внутри никого нет – лишь столик с серебряным блюдом, на котором лежит голова Иоанна. Его глаза закрыты. Рот, который больше не молвит ни слова, слегка приоткрыт.

Увидев голову, ИРОДИАДА тут же вскакивает с дивана и смеется, а ИРОД от ужаса падает в обморок.

Поднявшись, САЛОМЕЯ медленно направляется к голове Иоанна. Она мертвенно-бледна, ее тело слегка дрожит.

ИРОДИАДА подзывает стражников и, велев им усадить ИРОДА на носилки, удаляется вместе с ним. САЛОМЕЯ остается на террасе одна. Она протягивает руку к серебряному блюду с головой. Ее бледное дрожащее лицо медленно расплывается в улыбке. Она поднимает блюдо и некоторое время танцует прямо с ним в руках. Затем аккуратно ставит его на каменный пол и усаживается на колени подле него. Беззвучно смеется, по ее щекам бегут слезы.

Подняв обеими руками голову с подноса, она крепко прижимает ее к груди. Затем медленно прижимается к губам Иоанна и долго его целует. Внезапно падает на пол, но поцелуй не разрывает.

Насытившись губами Иоанна, САЛОМЕЯ жадно облизывает его подбородок, нос и щеки. Она приникает губами к его лбу, волосам, а затем и шее, выпивая стекающую кровь. Ее вампирская сущность прорывается наружу. Подбородок и губы САЛОМЕИ дрожат – она плачет.

Съемочная группа «Саломеи» в Израиле

РЕЖИССЕР Эрвин Тофлер

СТАРШИЙ ПОМОЩНИК РЕЖИССЕРА Джойс Изнер

ВТОРОЙ ПОМОЩНИК РЕЖИССЕРА Ллойд Фарлоу

ТРЕТИЙ ПОМОЩНИК РЕЖИССЕРА Джон Трэвис

ОПЕРАТОР-ПОСТАНОВЩИК Ричард Уокиншоу

ГЛАВНЫЙ ОПЕРАТОР Джек Дэвис

ВТОРОЙ ОПЕРАТОР Пол Гейтвуд

ХУДОЖНИК-ПОСТАНОВЩИК Оливер Баррет

РЕКВИЗИТОРЫ Майкл Бэрри

Перри Боно

ХОРЕОГРАФ Ларри Говард

СТИЛИСТ ПО ПРИЧЕСКАМ Джим Бейнс

ГРИМЕР Берт Эстин

ЗВУКОРЕЖИССЕР Питер Фабре

ПОМОЩНИК ЗВУКОРЕЖИССЕРА Эдди Томасон

ВТОРОЙ ПОМОЩНИК ЗВУКОРЕЖИССЕРА Марлон Вайда

ПРОДЮСЕРЫ Стив Хант

Дэнни Джексон

ПОВАР Рикардо Ланца

В ролях

САЛОМЕЯ Леона Мацудзаки

ИРОДИАДА Кэрол Дарнелл

ИРОД Винсент Монтгомери

ИОАНН Джером Мирандо

ПЕРВЫЙ ПАЛАЧ Сэм Ходжес

ВТОРОЙ ПАЛАЧ Дэнни Фишер

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ Адольф Мейер

ВТОРОЙ СОЛДАТ Фрэнк Крейн

Глава 1

Путников, ехавших от аэропорта Тель-Авива к Мертвому морю, посещали самые разные мысли. Городские кварталы остались позади, и теперь за окном автомобиля некоторое время проплывали сельскохозяйственные угодья – природа здесь явно не благоволила земледельцам. Однако наконец исчезли и они, словно земля истощила свои силы. Пропало все, что намекало на присутствие людей или жизни. Как бы человек ни пытался покорить природу, эти края так и не изменились с ветхозаветных времен. Немало людей считали их худшими из сотворенных Всевышним мест.

Нужно было обладать исключительной физической формой, чтобы в солнечное время дня выйти из машины прогуляться, – в противном случае обезвоживание наступило бы через полчаса. Однако даже самым хмурым путешественникам казалось, что они попали в самое прекрасное место на свете, когда перед ними наконец открывался вид на Мертвое море. Внезапно появляясь словно из ниоткуда, эти величественные водные просторы ласково успокаивали душу путников, изнывающих от жажды. Увы, ни капли этой прекрасной прозрачной воды нельзя было выпить из-за запредельного содержания в ней соли.

Что же ощущали странники в стародавние времена, когда, пройдя через мертвую землю, наконец добирались до воды, но понимали, что пить ее нельзя? Что за моральный урок растворил в этом море Господь? Вряд ли кто-то на свете знал ответ на эту загадку.

Конечно же, ни одной рыбы в этом соленом озере не водилось. Они доплывали до места, где ручьи и река Иордан впадали в него, но стоило им заплыть дальше, как они погибали.

Мертвое море было прекрасно самобытной красотой, отличавшей его от всех остальных водных пейзажей мира. Вместо зелени вокруг него раскинулась иссушенная земля, отчего человеку казалось, будто его занесло на другую планету. Чистейшая вода в центральной части моря была окрашена в изумрудно-зеленый цвет. У кромки воды на причудливых белых берегах стояли красивые валуны или сверкающие на солнце башенки такого же белого цвета. На самом же деле эти странные камни, напоминавшие человеческие фигуры, были солью.

Трансцендентная красота этой водной пустыни, отвергающей животных, растения, микроорганизмы – всех живых существ, – была красотой смерти. Однако именно на этой земле родились и сосредоточились крупнейшие религии мира.

В Ветхом Завете сказано, что Авраам, потомок Ноя в десятом поколении, в благодарность за силу своей веры получил от Бога Ханаан – современную Палестину. Однако Ханаан столкнулся со страшным голодом, и внук Авраама Иаков возглавил переселение своего рода в Египет. Увы, там их ждала тяжкая доля рабов. Трудясь как проклятые, они долго мечтали о появлении спасителя и наконец под предводительством Моисея совершили исход из Египта.

Вместе со своим народом Моисей бежал на Синайский полуостров, где на горе получил от Господа знаменитые Десять заповедей. После тяжелых испытаний евреи вернулись в Палестину и последующие двести лет вели мирную жизнь. Эта история, описанная в Ветхом Завете, ознаменовала собой рождение иудейской религии.

В Иерусалиме евреи возвели храм, где возносили молитвы и благодарили Бога за помощь в исходе. Однако их настоящие испытания были только впереди. Ни один народ в истории не пережил столько притеснений, дискриминации и страданий, как евреи. Вскоре в Иерусалим вторглась армия Вавилона и снова угнала их в плен. Впоследствии вавилонян разгромила Персия, и евреям было дозволено вернуться в Иерусалим, где они восстановили разрушенный храм.

Однако со смертью Александра Македонского, покорившего Персию, евреи попали под власть греков. Страдая под их деспотией, они восставали против навязывания им чужой культуры и в конце концов заполучили автономию. На их беду, позже взоры на них обратил Рим. Под натиском огромной римской армии Иерусалим трагически пал, после чего евреев выгнали из Палестины, и они рассеялись кто куда.

Не имея собственного государства, евреи начали скитаться по миру. Пытаясь держаться на плаву, они занялись финансовыми операциями. Репутация скупердяев наслаивалась на образ предателя Иуды, за что евреев повсеместно возненавидели. Их обязывали носить отличительные знаки, сселяли в гетто, а при Гитлере они были подвергнуты геноциду.

В начале двадцатого столетия под лозунгом возвращения на Сион евреи заручились поддержкой британской армии и американцев и начали перебираться в Палестину. Только после Второй мировой войны они наконец-то смогли создать современное Государство Израиль. Сегодня они часто молятся перед Стеной Плача – единственной уцелевшей частью Иерусалимского храма, две тысячи лет наблюдавшей за их страданиями. И стена, и храм символизируют непростую историю еврейского народа – ведь их разрушали захватчики из самых разных стран, но евреи не раз их восстанавливали.

Однако прямо за Стеной Плача виднеется мусульманское культовое сооружение – мечеть Аль-Акса. Арабы начали селиться на палестинской земле еще с эпохи Авраама, а после того, как евреев вытеснили отсюда римляне, стали основным населением этих территорий.

Иерусалим – это и город, где пророк Мухаммед в сопровождении ангела вознесся на небеса[34]. Над камнем, с которого он, по некоторым преданиям, поднялся в небо, мусульмане возвели Купол Скалы. Сегодня они почитают его как святое место и «краеугольный камень мира».

Точно так же как евреи были некогда изгнаны римлянами из Палестины и рассеялись по миру, многие палестинцы из числа арабов-мусульман были вытеснены с этих территорий после основания Израиля и превратились в беженцев. В двадцатом столетии между евреями и арабами неоднократно происходили войны, которые продолжаются и по сей день. По иронии судьбы, их важнейшие святыни отделяет друг от друга лишь одна стена.

Не только иудаизм и ислам, но и христианство – крупнейшая религия в мире – считает Иерусалим главным святым местом. Неподалеку от него располагается Вифлеем, где появился на свет Иисус Христос. Достигнув взрослого возраста, он удалился в Иерихонскую пустыню, где выстоял искушения дьявола. После этого начал проповедовать в городе Капернауме на побережье Галилейского моря[35], что к северу от Мертвого моря. Он исцелял больных, учил своих последователей праведной жизни и постепенно завоевывал сердца и умы народа. Глас с небес сообщил ему, что он Сын Божий, и Иисус не боялся открыто называть себя Спасителем.

Однако для иудеев, религия которых запрещала идолопоклонничество, это было неприемлемо. Иисуса взяли под стражу и признали виновным. Понтий Пилат, тогдашний римский префект Иудеи, вынес Христу смертный приговор под давлением еврейского народа, однако и для Рима Сын Божий был бельмом на глазу.

Иисуса подвергли бичеванию, а затем, водрузив ему на спину крест, заставили пройти унизительный путь через центр города до холма Голгофа, где его раздели и прибили к кресту. Это событие подробно описано в Новом Завете, и сегодня места, где Христос трижды падал и говорил с женщинами на обочине, считаются важными религиозными достопримечательностями. На Виа Долороза, или Дороге Скорби, по которой шел Иисус, возведено множество церквей различных конфессий, возникших внутри христианской религии.

Долгое время Иерусалим с Голгофой воспринимались христианами как центр мира, как самая важная святыня, которая не должна была принадлежать никому другому. По этой причине крестоносцы постоянно вынашивали планы возвращения этой земли в лоно христианства, не гнушаясь и кровопролития.

Тот факт, что предавший Христа апостол Иуда был евреем, а еврейский народ в целом не признал Иисуса и рьяно возжелал его смерти, долго служил подоплекой для преследований евреев в западном обществе. Гитлер неоднократно говорил о создании «расово чистого» христианского общества.

Между христианством и иудаизмом существовал глубокий антагонизм, однако сегодня последователи первого воспринимают иудейское писание как книгу пророчеств и приготовлений к пришествию Иисуса. Даже в том, что западнохристианское общество коллективно содействовало созданию Государства Израиль, прослеживается перемена в их отношении к еврейской вере. Однако вряд ли христиане столь же охотно пошли бы на сотрудничество с мусульманами.

Что же до иудаизма и ислама, то они ни за что не стали бы пожимать друг другу руки. В настоящее время Старый город в Иерусалиме поделен на мусульманский, христианский, армянский и еврейский кварталы. Однако Израиль раздирает конфликт между евреями-израильтянами и арабами-палестинцами, в котором даже доходит до убийств детей с обеих сторон.

История запомнила немало мудрецов, которые объявляли себя спасителями обоих этих народов и проповедовали им свое учение. Однако именно из этих учений рождались те твердые убеждения, из-за которых кровопролитие с обеих сторон продолжалось и по сей день. Глубокая религиозность будила в людях желание убивать. Сегодняшней трагедии могло бы и не быть, если б не фанатичная вера и не святые места, разбросанные по всему свету. Казалось, точно так же, как с прекрасной, но непригодной для питья водой в пустыне, небеса пытались преподать людям через эту ситуацию какой-то суровый урок.

У членов съемочной группы «Саломеи», выехавших из Тель-Авива на двух внедорожниках, тоже роились мысли в голове – особенно когда показалось Мертвое море и они очутились посреди библейского мира. Ведь именно в этих краях появились на свет многие религиозные течения, исцелявшие души страждущих бедняков.

Религии облегчали участь людей в периоды голода и междоусобиц. Однако сейчас, когда мир во всем мире начал потихоньку налаживаться, именно они служили катализатором войн. Последние два тысячелетия им было все труднее приспосабливаться к современному положению дел. В начале новой эры христиане подвергались гонениям, однако впоследствии стали сами преследовать людей, защищавших академические истины, и иногда даже сжигали их на костре как еретиков. Точно так же и мусульмане прилюдно забивали камнями людей, повинных в прелюбодеянии или убийстве, как предписывало учение, продиктованное им сотни лет назад.

Но тогда что есть религия и что есть религиозное спасение? В течение двух тысяч лет истории христианство закрывало глаза на убийства ради мяса, на войны и рабство. Вспоминая о заповедях Христа, учившего подставлять другую щеку, можно сделать вывод, что все эти отступления от основ вероучения были вызваны лишь компромиссом и моральным разложением. Забавно, что стороны многих конфликтов, чьи народы были единоверцами, молили о победе одного и того же бога, а первосвященники в каждой из этих стран заверяли людей в том, что Господь на их стороне. Заигрывая с примитивным инстинктом самосохранения у людей, религия веками поддерживала свое могущество.

Что же делало это место столь особенным, раз оно было священным для многих религий? Справедлив ли бог, по-прежнему требующий от своих последователей кровопролития по прошествии двадцати столетий? Должны ли люди по-прежнему верить в такого бога? Всеми этими вопросами задавались Берт Эстин и Ларри Говард, двое самых пожилых членов команды.

– О религии думаешь? – спросил Ларри Берта, сидевшего на переднем сиденье. – О боге?

– Любой, кто приезжает сюда, становится задумчивым, – ответил Эстин, не оборачиваясь. – Нас вызвали на эту священную землю так, словно нам предстоит исполнить последний долг. Только вот месяц назад сюда приехали двое наших продюсеров, и с тех пор от них ничего не слышно… Оба евреи. Какой-то странный символизм, не находишь?

– А я вот сейчас размышляю о жажде возмездия. Бог дозволяет людям месть, особенно в исламе. Возможно, в этом и кроется первопричина всех ошибок на свете. Не исключено, что без этого нынешнего кровопролития не было бы.

– А что насчет ненасильственного сопротивления Ганди?

– Если отказываться от сопротивления будет лишь одна сторона, то ничего не выйдет. Надо, чтобы все боги посовещались и договорились жить в духе ненасилия.

– В конечном счете наш бог дозволяет ударять мирного буддиста.

– Да, и не только. Бог так и не наказал тех, кто перерезал запястья тридцати тысячам индийцев за то, что они отказались крутить прялку. В конце концов Иисус стал пресс-секретарем и защитником интересов белых людей, хотя не был одним из них.

– Поэтому в христианстве и рождаются новые независимые церкви, особенно на Востоке. Они призваны быть чище своих предшественников, однако вскоре становятся ничем не лучше их. В результате они начинают допускать все те же ошибки, поскольку больше всего их заботит самозащита.

И Ларри, и Берт уже перешагнули семидесятилетний рубеж. Тридцать восемь лет назад они встретились на студии «Метро-Голдвин-Майер» и с тех пор крепко сдружились. Оба застали лучшие годы Голливуда и на исходе золотого века киномюзиклов не раз работали бок о бок: один ставил танцы, другой создавал оригинальный грим.

С наступлением эры телевидения ушла эпоха, когда на киномюзиклы можно было тратить сколько угодно денег. Понимая, что их время прошло, они удалились на покой в свои дома в Беверли-Хиллз. Однако на голливудском небосводе засияла звезда Леоны Мацудзаки, которая изъявила желание поработать с ними и пригласила их на съемки.

Они оба часто пересекались на изнурительных репетициях. Как хореографу, Ларри не было нужды участвовать в натурных съемках в Израиле, но, желая сделать «Саломею» своей последней, памятной работой, он вызвался поехать с ними.

В машинах ехали члены команды, прибывшие на место съемок позже остальных. Вместе с хореографом и гримером ехали реквизитор Майкл Бэрри и молодой стилист по прическам Джим Бейнс – последний сидел за рулем. В другом автомобиле разместились реквизитор Перри Боно, звукорежиссер Питер Фабре и его помощники Эдди Томасон и Марлон Вайда.

Открыв окно, можно было ощутить страшный жар, как из печи, запах раскаленного песка и камней и едва уловимый аромат моря. Сейчас они следовали на юг мимо Кумрана, прославившегося на весь мир после обнаружения свитков Мертвого моря[36]. К северу от моря кое-где попадались клочки растительности, однако с южной его стороны были лишь пустыня и камни.

У подножия рыжеватых гор вдалеке показалась бежевая каменная кладка; видимо, то были остатки Кумрана. В остальном пейзаж был непримечательный – вряд ли он как-либо изменился со времен Ветхого Завета.

– Что это там? – спросил Берт. В стороне от шоссе стояла большая грязная постройка, рядом с которой возвышалась насыпь из черных обломков.

– Урановый завод, – отозвался Ларри. – К той горе шлака лучше не приближаться. Говорят, там страшное излучение и все, кто подбирается туда близко, заболевают раком.

– Надо же, какая противная штука есть в стране Бога!

Они миновали завод и продолжили ехать дальше, как вдруг увидели любопытную постройку на обочине впереди. Издалека она выглядела неприметной, но машина ехала быстро, и очень скоро они оказались совсем рядом с ней.

Наверняка все автомобили замедлялись, проезжая мимо. У Мертвого моря стояла необычная мечеть, напоминавшая Купол Скалы в Иерусалиме. В ее середине сиял прекрасный золотой купол, окруженный четырьмя минаретами с такими же золотыми навершиями. С внешней стороны круглое здание имело четыре пристройки слегка изогнутой формы, на крышах которых располагались минареты. Углы крыш были отделаны прозрачным стеклом – видимо, для доступа света, поскольку у постройки не было ни единого окна. Стены с внешней стороны были украшены великолепными мозаичными арабесками в голубых тонах.

После долгого созерцания рыжеватых гор и неприветливой пустыни путники завороженно любовались контрастом между голубизной изящных узоров и сверкающими золотыми куполами. Вид мечети никого не оставил равнодушным. Возможно, такая пленительная красота и привлекала людей в лоно ислама. С такой мечетью, возведенной посреди песков, не смогли бы посоперничать ни христианская церковь, ни иудейская синагога, ни буддийский храм. В пустыне ислам распространял вокруг себя какое-то магическое очарование.

Однако путешественников заинтересовала не только изысканная мозаика, в которой воплотились сотни лет исламской культуры. Отчего-то на куполе и окружающих его крышах было установлено множество пропеллеров, вращавшихся под дуновением ветра. Из-за них казалось, что перед ними на самом деле стоит огромный космический корабль, совершивший аварийную посадку на морском побережье. Время от времени в пустыне дул сухой жаркий ветер. Если под него попадала оголенная кожа, то ощущалось это так, будто по ней прошелся огонь. В такие моменты вблизи мечети, должно быть, поднималась песчаная буря, и пропеллеры начинали вращаться еще быстрее. Наверняка стоявшему возле нее человеку могло почудиться, что огромная постройка вот-вот плавно оторвется от земли.

Они медленно подъехали к мечети. С этого ракурса казалось, что огромные минареты упираются прямо в небо. Вслед за ними показалась мощеная дорожка, ведущая к дверям мечети, слева от которой располагалась белая, отдельно стоящая постройка, напоминающая древнегреческий храм.

Главный вход в мечеть представлял собой великолепное каменное сооружение в типичном для исламской архитектуры стиле. Он имел пять колонн, между которыми симметрично располагалось четыре колоколообразных углубления. Колонны также были украшены арабесками из голубой мозаики.

Снизив скорость, автомобили направились к входу. Позади мечети расположились два трейлера и два внедорожника, а также был установлен большой шатер. На фоне темного пространства внутри мечети стояли четверо людей, все в солнцезащитных очках. Одна из фигур, невысокого роста, махала им рукой. Мало-помалу ее силуэт стал больше. Наконец машины остановились на брусчатке перед зданием в греческом стиле.

Махавшая им девушка в брюках и белой шляпе сбежала вниз по ступенькам и сквозь ослепительное солнце направилась к ним. Вначале она поприветствовала Джима Бейнса и пожала ему руку, а затем улыбнулась Ларри и Берту, медленно выбиравшимся из машины. Красота Леоны Мацудзаки – а это была именно она – ничуть не уступала прекрасным голубым арабескам.

Вслед за ней подошли трое мужчин. В середине шел режиссер Эрвин Тофлер. На нем были солнечные очки в черепаховой оправе, ветер развевал его длинные волосы. Протянув руку, он терпеливо помог выйти наружу Берту, у которого, в довесок к пожилому возрасту, были проблемы с ногами.

Как они и подозревали, снаружи стояла невыносимая жара. В воздухе витал запах раскаленных камней и моря. Должно быть, именно так пах мир во время сотворения.

Справа от Тофлера, чуть запоздав, подошел лысеющий человек средних лет, несколько угрюмый на вид, – оператор-постановщик Ричард Уокиншоу. Вторым человеком среднего возраста, слегка полноватым, был художник-постановщик Оливер Баррет.

– Ну как, коллеги, всё в порядке? – непринужденно заговорил Оливер. – Добро пожаловать в пекло! Ни у кого нет обезвоживания? Здесь лучше пить как можно больше. Давайте-ка в тенек.

– Кондиционера нет, но в тени довольно прохладно, – добавила Леона.

– Это худшее место, сотворенное Богом. Однако именно здесь появился на свет его сын, – сказал режиссер и взял багаж коллег.

Завидев машины, из темноты выбежали помощники режиссера. Все вместе они взяли сумки, донесли их до входной зоны и временно поставили их на каменный пол.

– А Стив и Дэнни нашлись? – спросил Берт. Он медленно шел, опираясь на трость.

Месяц назад продюсеры «Саломеи» Стив Хан и Дэнни Джексон приехали сюда предварительно осмотреть местность, но внезапно исчезли. Пресса пока что об этом не знала.

– Нет, – кратко ответил режиссер.

Из темноты вышла еще одна стройная красавица. Это была Кэрол Дарнелл, начинающая театральная актриса, которой спешно отдали роль Иродиады после трагедии с Шэрон Мур. Между собой члены съемочной команды поговаривали, будто бы ее Леона жаловала гораздо больше, чем Шэрон. И все же Кэрол была не такой звездой, как прежняя Иродиада. По прогнозам, без Шэрон фильм должен был собрать ощутимо меньшую кассу, вдобавок пришлось переснимать множество сцен с ее участием. В результате завершение съемок отодвинулось на гораздо более поздний срок.

Кэрол сдержанно пожала руку каждому из них, начиная со стариков. Она была немногословна и заводить светский разговор не стала.

– Вы уже репетировали на месте съемок? – спросил Ларри.

– Да, – ответила Кэрол.

– И как она? – обратился он уже к Леоне.

– Превосходна.

– Леона часто помогает мне. Беру ее советы на заметку.

– Кэрол – настоящий глоток свежего воздуха! – воскликнул режиссер. – Давненько я уже не встречал таких актрис.

– Главное – расслабиться и наслаждаться процессом, – сказала Леона.

– Но и не следует забывать, что предела совершенству нет.

– Коллеги, не желаете взглянуть на нашу съемочную площадку, плавучий соляной дворец? Я весьма доволен тем, как он вышел, – сказал Оливер.

– А-а, кажется, я видел его из машины… Но он был далеко, и мечеть перетянула на себя все наше внимание, – ответил Джим, глядя вверх.

В моменты, когда разговор обрывался, вокруг отчетливо слышался приглушенный гул пропеллеров.

– Ну, по сравнению с этой мечетью он и выглядит поскромнее, и суммы там совсем другие. Но и не сказать, что он сильно ей проигрывает.

– Хочется взглянуть прямо сейчас. Только вот солнце слишком уж жарит, – сказал Ларри.

– Сперва лучше передохнуть. Сегодня не работаем, съемки начнем завтра. В этом странном здании для всех вас подготовлены комнаты, – объявил режиссер.

– Прямо лабиринт из проходов, – добавила Леона.

– Что это вообще за здание? На отель как-то не похоже, – спросил Берт.

– Мечеть? – предположил Ларри.

– Ни то и ни другое. Неясно, почему оно вообще здесь стоит.

– Взгляните-ка на стены, коллеги, – они совершенно новые. Словно декорации, подготовленные для наших съемок, – присоединился Оливер.

– И вон там кое-что есть, – указал режиссер.

На стене возле массивных дверей, которые сейчас были открыты вовнутрь, висела какая-то белая бумажка. Подойдя ближе, члены съемочной группы прочитали надпись на английском:

«Добро пожаловать в Мечеть Мертвого моря. Располагайтесь как дома и не обращайте внимания на название – это место не предназначено для вознесения молитв Аллаху. К сожалению, здесь нет водопровода, ванных комнат, электричества, горничных и поваров. Но, полагаю, вы заранее подготовились к отсутствию этих удобств. Зато есть чистые мягкие постели и кое-какое развлечение. Возможно, это несколько лучше, чем спать в палатках.

Страстный любитель голливудского кино».

– Какой добродетельный человек, – сказал Берт, опиравшийся на трость; с возрастом ноги слушались его все меньше и меньше. – Так вы уже встретились с этим поклонником? Дала ему автограф, Леона?

– Он так и не объявился. Когда мы заехали сюда в поисках натуры, то обнаружили здание и письмо. Это место нам посоветовали в Министерстве культуры Израиля, и оно как нельзя лучше подходит для съемок. К тому же поблизости нет населенных пунктов, откуда начнут стекаться настырные зеваки. Так что мы решили воспользоваться предложением. Это и впрямь лучше, чем спать в палатках, – сказал Тофлер.

– Как-то подозрительно…

– Почему? Здесь совершенно нет людей. Это просто огромная каменная коробка. – Режиссера, похоже, ничто не смущало.

– Очень странное здание. Я ни разу не заходила внутрь мечетей, но не могут же все они так строиться… Пространство под куполом – это сплошь коридоры, напоминающие водоворот, – сказала Леона.

– Это даже не коридоры, а скорее лабиринт, причем невероятно сложный. Молельных комнат тоже нет. Так что это явно не мечеть, – заключил режиссер.

– Он ведь и сам написал об этом, – напомнил Джим.

– Эрвин, «лабиринт» – слово неподходящее. Ведь его предназначение – сбить человека с дороги и помешать ему добраться до нужного места или выхода. А каждый из этих коридоров – дорога без ответвлений, хоть и очень извилистая.

– Ну хорошо, Леона, ты у нас главная по загадкам. Все действительно так, как описала наша главная актриса: проходы под куполом напоминают извивающихся змей. Я вот ломаю голову: что же за меценат потратил бешеные деньги на такую штуку? Еще и двухэтажную…

– Так тут два этажа? – спросил Ларри.

– Да, коридоры внутри проходят по двум этажам. Идите сюда, покажу.

Они вгляделись в темноту. Здесь было попрохладнее и смутно ощущался запах каменной кладки.

– Видите, тут три стены разделяют все пространство на четыре коридора? Если пойти по одному из них, то свернуть в соседний проход совершенно невозможно. Они нигде не пересекаются. Четыре коридора – четыре пункта назначения.

– А второй этаж где? – снова спросил Ларри.

– Присмотритесь вглубь второго коридора слева. Прямо у входа начинается лестница наверх.

– Так там лестница? – сказал Берт. – Плохо видно, глаза еще не привыкли к темноте.

– Если войти в этот коридор, то сначала вам придется взобраться по лестнице. А как только вы дойдете до второго этажа, то сразу же попадете в петляющий лабиринт – точнее, коридор. Придется изрядно походить, прежде чем вы выйдете к его конечной точке. Если же пойдете по одному из двух коридоров справа, то будете долго бродить по первому этажу. Опять же, один проход ведет к одному месту назначения.

– И что же это за место? Надеюсь, не первый круг ада, – сказал Ларри.

– Комнаты с кроватями, – кратко ответил режиссер. – Как вы могли заметить, эта странная мечеть имеет четыре пристройки, соединенные с центральным куполом. Наверху каждой из них стоит башня. Эти пристройки – единственные места в здании, где можно расслабиться и отдохнуть.

– Так, и что с того? – нетерпеливо спросил Ларри.

– Таким образом, в нашем распоряжении есть четыре жилых блока, до каждого из которых можно добраться по одному из коридоров. Позже я покажу вам схему здания, которую нарисовал Оливер, а сейчас идемте, устрою вам небольшую экскурсию внутри.

Беспечно сказав это, Тофлер собрался было пойти вперед с багажом Берта.

– Погодите-ка, неужели вы всерьез собрались здесь спать? – приостановил Берт режиссера. Обернувшись, тот ответил:

– Так мы уже спали, прошлой ночью. Как видите, проснулись целыми и невредимыми и встретили вас.

– Вы в своем уме? Мы же не знаем, кто построил это здание.

– Ну да, не знаем.

– А что, если это какая-то ловушка? Двое продюсеров пропали без вести… Эрвин, прояви хоть немного осторожности. Здорово, что в тебе живет дух приключений, но нам неизвестно, из каких соображений нам дают в пользование это место. Кто знает, что с нами хотят сделать.

Тофлер побледнел.

– Тогда как же быть? Спать в палатках на улице? Оглянитесь вокруг, тут полным-полно ямок. Думаете, это муравейники? Как бы не так, все это гнезда скорпионов!

– Лучше спать рядом со скорпионами, чем по собственной же неосторожности угодить в западню. Даже для Леоны и Кэрол. О чем вы только думаете? Возможно, такие звезды, как вы, привыкли в своей голливудской семье, что поклонники дарят вам поместья. Я же всего-навсего гример, но я не такой простак, чтобы спокойно спать в доме, непонятно кем и для чего построенным. В любом случае в письме ведь сказано, что внутри нет туалета? Раз так, то я буду спать снаружи со скорпионами.

– Внутри трейлеров есть душ, а рядом с ними стоят туалеты. Можешь поступать, как считаешь нужным, но снаружи дует сильный ветер. Пусть в здании нет туалетов и всего остального, но со стороны этого поклонника было очень любезно предоставить нам кров в таком аду.

– Эрвин, ты веришь, что человек по натуре добр. Я же смотрю на жизнь не столь оптимистично.

– Как бы то ни было, почему бы не осмотреться внутри? По-моему, делать выводы пока рановато. Поглядишь, что да как устроено. Если все равно почувствуешь тревогу, тогда тебе и впрямь лучше спать снаружи, – вмешался Ричард Уокиншоу.

– Что же, в экскурсии я поучаствую. Правда, ноги у меня никудышные, так что по лестнице не буду подниматься, – сказал Берт несколько недовольным тоном.

– Хорошо. Тогда предлагаю пойти по третьему коридору слева. Через него можно добраться до пристройки слева от главного входа. Мы с Леоной пользуемся первым и вторым коридорами соответственно, а третий и четвертый пока за собой никто не застолбил.

– Похоже, вас забавляет этот дом-призрак… Только вот это не особняк с привидениями из Диснейленда.

– Да не настолько уж тут страшно, Берт, – отшутился режиссер своим привычным тоном. Он был из той породы американцев, которых уже ничем не удивишь.

Почти сразу же коридор сворачивал направо. Окружающие стены были украшены зеленой мозаикой с такими же прекрасными арабесками, как и снаружи. Вставшая во главе экспедиции Леона зажгла фонарик и сняла солнцезащитные очки.

Этот коридор и впрямь хотелось назвать лабиринтом. У него не было разветвлений, на которых можно было бы потеряться, однако по дороге они постоянно упирались в стену. Приходилось поворачивать то вправо, то влево, а иногда и разворачиваться на сто восемьдесят градусов. Света внутри не было, однако этого следовало ожидать – откуда взяться электричеству посреди дикой пустыни?

Наконец они очутились в круглом зале.

– Мы находимся как раз под куполом, который вы наблюдали снаружи, – пояснил Тофлер, возглавлявший процессию вместе с Леоной.

– Как видите, здесь кромешная тьма, – сказала Леона. – А вот второй коридор проходит на втором этаже прямо под куполом. Там намного красивее, поскольку внутрь проникает свет.

– Да. Второй коридор забрали себе Леона и остальные актеры, – объяснил режиссер.

Берт Эстин и Ларри Говард посмотрели наверх. В темноте здесь было крайне неуютно. Хорошо, что хотя бы потолок был высоким, судя по свету фонарика. Возможно, именно поэтому тут не было такой адской жары, как снаружи.

– Нас будто заставляют сделать круг под куполом, – сказал Джим.

– Верно. Кажется, будто мы ходим из стороны в сторону, однако на самом деле всего лишь проходим круг. В итоге добираемся до пристройки, находящейся сбоку от главного входа, – сказал Оливер.

– Это же надо так извернуться! – выругался Ларри. – Зачем вообще такое делать? Неужели нельзя было соорудить входы снаружи?

– Да ладно тебе. Это ведь прямо как наш фильм. Зрители наблюдают помпезное зрелище, дразнящее их аппетит. А затем Саломея наконец танцует, и через пятнадцать минут фильм заканчивается.

– Совсем как длинный дубль. Архитектор этой мечети явно хотел, чтобы мы целую вечность шли по коридору и восхищались мозаикой, – сказал Ричард Уокиншоу.

– И поэтому не установил здесь освещение? – недовольно буркнул Ларри, тщательно промокавший платком пот на лбу. – Уж окна-то в комнатах он мог прорубить. Тогда мы смогли бы сначала занести через них багаж.

– Скука вдохновляет людей на самые разные придумки. Костюмы на Хэллоуин – из той же оперы.

– А еще на Хэллоуин происходит много грабежей. Все больше парней с тыквой на голове со смехом убивают людей, – сказал Берт.

– Что же, после такого долгого пути нас наконец ждет солнце, – объявил режиссер и открыл дверь. Все разочарованно выдохнули, увидев темную прихожую с еще четырьмя дверями. Здесь на стенах также была зеленая мозаика.

– Не волнуйтесь, сейчас все будет. Как вы уже могли заметить, здесь и в коридоре стены оформлены в зеленых оттенках. В каждой из четырех частей здания используется свой цвет. В первом слева коридоре – желтый, во втором – красный, в этом – зеленый, а в крайнем правом – голубой.

С этими словами режиссер открыл ближайшую к нему дверь, за которой оказалась комната спартанского типа с зелеными стенами. Однако несмотря на весьма посредственную обстановку, члены съемочной команды заметно приободрились, ведь наконец-то увидели свет.

Хотя комната была довольно просторной, внутри не было никакой мебели, кроме кровати. На противоположной стене было крохотное отверстие, из которого внутрь пробивалось совсем немного света, однако после долгих скитаний в темноте им показалось, будто здесь даже слишком ярко. Лучи концентрировались у подножия деревянной лестницы, словно Всевышний указывал людям путь в Царство небесное.

– Итак, коллеги, прошу внутрь. Как видите, сюда проникает свет. На потолке второго этажа есть окошечко, в которое вставлено стекло шириной где-то в три дюйма. Подойдите к лестнице, вот сюда. Видите небо? Отсюда можно подняться на второй этаж, но там уже нет двери. Фактически это двухэтажные апартаменты.

Друг за другом вошли помощники режиссера, с которых градом катился пот. Поставив сумки на пол, они вытерлись носовыми платками.

– Это тюрьма, – вновь возмутился Ларри. – Где обычные окна?

– Нету.

– А шкаф?

Тофлер молча помотал головой.

– Как видите, телевизоров и проигрывателей тоже нет. Ни бара, ни зайчиков «Плейбой». Настоящее кладбище для тех, кто привык к роскоши Беверли-Хиллз.

– Даже у смертников в одиночных камерах есть окна… Здесь же и в туалет нельзя сходить?

– Можно без проблем выйти наружу.

– По длиннющему коридору, после которого отваливаются ноги? Да ты по дороге обмочишься. Ванны нет, воды нет, электричества нет, столовой нет… И, как будто этого не хватало, окон тоже нет! – простонал Ларри, всплеснув руками.

– Но у нас есть кровати и керосиновые лампы. Если представить, что мы отправились в поход, то это рай.

– Надо же, как вы легко сносите эти ужасные условия…

– Будь у меня по соседству «Хилтон», я без колебаний остановился бы там. Но, Ларри, это же побережье Мертвого моря. Хорошо, что у нас вообще есть крыша над головой, – сказал Тофлер.

– Но здесь же можно запереться? Ладно, дверь всего одна на два этажа. Возможно, эти «апартаменты» предназначены для пар. Но, надеюсь, на обеих дверях, отделяющих комнату от коридора, есть замки?

– А ты сходи и посмотри, Ларри, – сказал Ричард Уокиншоу ироничным тоном.

Тот быстро подошел к двери и, не разворачиваясь обратно, всплеснул руками.

– Заодно сразу расстрою, что и дверь, ведущую из прихожей в коридор, запереть нельзя, – сказал Оливер Баррет.

– Но можно хотя бы запереть двери на главном входе, – Тофлер попытался приободрить Ларри. – На каждой из них есть массивный засов с внутренней стороны.

Воцарилось молчание. Похоже, новоприбывшие размышляли, ради чего здание было спроектировано столь необычно.

– Взгляните, вот примерная схема мечети. – Оливер достал из кармана клочок бумаги, и все склонились над ним.

– И какой же толк устанавливать засовы только на входных дверях? – недоумевал Берт.

– Чтобы никто посторонний не смог проникнуть в этот каменный ящик. Это настоящая крепость. Единственные щели в ней – окна на потолке и вентиляционные отверстия. Муравей, может, сюда и заберется, но человек ни за что. Пока по нам не будут палить из пушек, мы в безопасности, – заверил Тофлер.

– Мы будем проживать четырьмя отдельными группами – семьями, если хотите. А каждое утро будет общий сбор, – подхватил Оливер.

– В смысле? Нас же разделяют только двери, – спросил Ларри.

– Да, мы станем жить друг у друга под боком, но в то же время нас будет разделять весьма приличное расстояние. Как если бы мы находились в домах, между которыми двести ярдов.

– Ну да, ведь именно столько мы сейчас и прошли, – догадался Берт.

– Верно. Желтый и Красный флигели – условно назовем их так по цвету стен внутри – разделены всего двумя стенами, но если их обитателям захочется нанести друг другу визит, то придется пройти вдвое больше того, что сейчас. Взгляните на схему.

– Понятно. Значит, основное назначение этих коридоров – держать нас подальше друг от друга…

– Берт, я понимаю ход твоих мыслей, но кто будет таким заниматься? И зачем?

– Не знаю, Эрвин. Вдруг ты кому-нибудь перешел дорогу…

– Оливер, у тебя есть ненавистники? А у тебя, Ричард? Леона?.. Хотя да, у тебя они вполне могут быть. Джим? Да нет, ни у кого нет. Один ты кому-то насолил, Берт?

– Мы ничего не знаем про это странное здание. В нем могут быть ловушки, – еще раз высказался Берт.

– Мы же только что аккуратно прошли по коридору. Неужели тебе показалось, что в нем где-то установлены ловушки? Повсюду лишь бетон. Мы пробыли здесь три дня и тщательно обследовали этот дом. Никаких потайных дверей или глазков. Это просто каменный ящик. Будь в нем такие детские фокусы, мы бы рано или поздно поняли это. Это самый обыкновенный дом, такой же, как наши дома в Америке.

– Что ж… Тогда предлагаю ночевать вместе. Соберем все кровати в одной пристройке, поставим по две в каждой комнате…

– И как же мы их перетащим по этим коридорам? По-моему, одной кровати на комнату вполне достаточно. Это правило любого нормального отеля.

Подумав, Берт ответил:

– Как-то мне это не нравится. Тут явно что-то не так. Есть у меня предчувствие, что, остановившись здесь, мы добровольно загоняем себя в капкан.

– Ну а разве ночевать на песке безопаснее? От города нас отделяют сотни миль. Если кто и замышляет нас убить, то сделать это снаружи в разы проще.

Разговор оборвался. Никто не мог придумать, что сказать.

– Ну что ж, совещание окончено. Давайте распределим комнаты? – предложил режиссер, видя, что Ларри с Бертом умолкли. – Во втором флигеле разместился актерский состав. В первом – мы с Уокиншоу. А в третьем…

– …будет дом престарелых для нас двоих, – закончил Ларри.

– Тогда четвертый отойдет к нашим звукачам, реквизиторам и Оливеру. Общее распределение пусть будет такое. Если где-то слишком много или мало жильцов, можно перегруппироваться. Теперь давайте решим, как называть четыре пристройки. Первая, вторая – это как-то скучно. Как уже было предложено, предлагаю обозначать их по цветам стен в коридорах и комнатах. Комнатам тоже надо назначить номера, а то мы будем путаться… Тогда выходит, что Леона и часть актеров расположились в Красном флигеле. Я, мои помощники, Ричард и операторы – в Желтом. Ларри, Берт и актеры, которым не хватило места в Красном флигеле, поселятся здесь, в Зеленом флигеле. Джим, Оливер, реквизиторы и звукачи – в Голубом флигеле. Думаю, такой вариант всех более-менее устроит. Повар будет жить в трейлере снаружи.

– Хорошо бы объявился наш хозяин, – проныл Ларри. – Тогда было бы не так тревожно. А решать все вопросы одним письмом – это какая-то бюрократия.

– Да ладно тебе, Ларри, здесь безопаснее некуда. А еще есть совсем недурственное развлечение, которого не сыщешь даже в первоклассном отеле. Идемте за мной, покажу. – Режиссер вновь выдвинулся вперед. – К сожалению, Берту оно не подойдет. Подождешь нас здесь?

Берт молча поднял руку в знак согласия.

Тофлер забрался вверх по деревянной лестнице, ненамного отличавшейся от стремянки. На втором этаже они обнаружили абсолютно такую же комнату, как и снизу, – просторную и с аскетичным интерьером. Однако рядом с кроватью здесь стояла тумбочка с выдвижным ящиком.

Светлее всего было у края лестницы наверху. Прямо над ней через стекло виднелась полоска безоблачного небосвода. В дневное время это окно было единственным источником света в комнате. Видимо, чтобы он проникал и вниз, между двумя этажами не стали устанавливать стены и двери, а лишь ограничились незамысловатой лестницей.

Встав у кровати, Тофлер снова начал толкать речь – в этом деле он и впрямь был хорош:

– Ну что, мы условились обозначать четыре флигеля по цветам. Осталось пронумеровать комнаты. В каждом флигеле их по четыре; в свою очередь, каждая комната имеет по два этажа. Предлагаю дать им номера, двигаясь по часовой стрелке. Если у вас нет идей получше, то давайте остановимся на таком варианте… А теперь смотрите, зачем я привел вас сюда.

Всеобщее внимание было приковано к стене, куда указывал Тофлер. На ней была закреплена металлическая лестница, упиравшаяся в потолок. Наверху имелось углубление, внутри которого виднелся квадратный металлический люк.

– Такие лестницы есть на втором этаже второй комнаты во всех пристройках к мечети. Готовы подняться, коллеги?

С этими словами Тофлер принялся взбираться вверх. Из-за высокого роста он очень быстро уперся головой в закрытый люк.

– Если нет ревматизма, то приподнять его не особенно трудно, – заверил режиссер, со скрипом открывая серый люк, слегка подернутый ржавчиной. – Давайте за мной.

Тофлер исчез в образовавшемся проеме, но его коллеги колебались. В такие моменты самой отважной всегда была Леона. Глядя, как она легко забралась на лестницу и энергично поднимается вверх, остальные решили тоже не отставать.

Пробравшись через квадратное отверстие, они очутились на круглом полу диаметром в десять футов с небольшим. В отличие от комнаты, здесь было душновато – то ли из-за тесноты, то ли оттого, что обжигающие лучи падали непосредственно на стены снаружи. Но поскольку воздух в этой местности был не слишком влажным, то и температура была довольно комфортной.

Сбоку начиналась винтовая лестница. Тут Ларри и Джим наконец поняли, что находятся в одной из башен мечети.

– Раз уж мы дошли сюда, вы просто обязаны подняться на самый верх. Будет немного жарковато, зато вы узрите настоящий рай, – послышался голос Тофлера, стоявшего уже на самом верху винтовой лестницы. Он принялся быстро подниматься до конца. Леона, Ларри, Джим и Оливер последовали за ним.

По мере того как они поднимались, все громче становился свист ветра и какой-то непонятный тихий гул. Чувствовалось, как башня еле заметно дрожит. Стены постепенно сужались.

Наконец они вышли в круглое пространство. Здесь им уже приходилось ютиться, потому что диаметром оно было всего в несколько футов.

– Вот это да! – восхитился Джим. Они стояли на самом верхнем этаже, откуда открывался панорамный вид. Безжизненная пустыня, рыжеватые скалы, каменные обломки, лазурные воды Мертвого моря… Через зазор внутрь со свистом залетал ветер. Он был жарким, но сухим, поэтому приятно ощущался на коже.

– Вот он, поразительный мир смерти, где как будто нет людей, – пробормотал Джим. Продолжая смотреть вдаль, он добавил: – Такое чувство, будто этот пейзаж был знаком мне с самого начала. Возможно, когда человек умирает, его душа приходит в именно такое место? Может, и мой мальчик отправился туда…

Все молча слушали Джима.

Обнаружился и источник странного гула. Оказывается, это пропеллеры крутились наверху золотого купола под ветром со стороны пустыни.

– Что это за пропеллеры? И зачем они здесь? – резковато заговорил Ларри. – Украшение из них никудышное. Их шум только раздражает.

– Не соглашусь. Эта картина будит во мне творческий дух, – сказал Оливер.

– Вспоминаются «Флаг родины» и Новые времена»[37] Чаплина, – подхватила Леона.

– А еще «Метрополис» и «Облик грядущего»[38]. В ту эпоху облик будущего пытались передавать через шестеренки и пропеллеры. Вездесущие крутящиеся колеса как бы символизировали торжество машинной цивилизации. Помню, в одной работе я попытался передать образ трудовой идиллии, разместив крутящиеся шестерни так, чтобы они были в углах кадра. Как если б на их месте были колосья, колышущиеся на ветру. Эх, славные были времена! – Оливер поднес голову поближе к проему. Он не был тесным, однако человеческая голова в него не прошла бы, под каким углом ее ни наклони.

Неподалеку виднелись три остальные башни. Везде смотровые площадки имели одинаковое строение: в комнате на самом верху имелся зазор, а остроконечная крыша была такого же золотого цвета, как и купол посередине. Наверху крыш имелось по одному пропеллеру – значит, и на крыше этой башни он был.

– У каждой из них вдоль карниза идет полоса плитки. По ее цвету можно понять, в каком флигеле она расположена. Если нужно договориться о чем-то, то два собеседника могут подняться на свои башни и перекрикиваться отсюда. Это лучше, чем целую вечность идти по коридорам, – сказал Тофлер. Сейчас на смотровых площадках трех остальных башен никого не было.

– Мы и впрямь будем находиться так далеко друг от друга? – забеспокоился Ларри.

– К счастью, мы располагаем благом цивилизации под названием «рация». Не волнуйся.

– Значит, та башня с красной плиткой находится во флигеле, где разместилась Леона? – спросил Джим.

– Да. Только вот та башня единственная, на которую нельзя подняться, – ответил Оливер.

– Люк не открывается. А он как раз находится в моей комнате, – пояснила Леона.

– Как бы то ни было, вид здесь необыкновенный. Не думал, что мы увидим в Израиле такое. Может, потому что это страна Бога? У меня такое чувство, будто я начинаю что-то понимать… – тихо сказал Джим.

– Да, такого мы определенно не ждали. Особенно пропеллеров и уходящих в небо башен. Даже такой приземленный человек, как я, начинает думать здесь о высоком.

– Что ж, вот то самое развлечение, о котором писал наш загадочный хозяин. А теперь предлагаю оценить и мое творение – соляной дворец в Мертвом море. – Оливер указал в сторону причудливого объекта, напоминавшего айсберг на воде. Даже отсюда он казался немаленьким, а значит, и на самом деле имел внушительный размер. Его даже можно было принять за остров.

– А-а, так вот он где! Очень гармонично сочетается с этим пейзажем. Такое впечатление, будто это остров из каменной соли, который был здесь с самого начала, – поделился своими впечатлениями Ларри.

– Чем-то похож на айсберг, но более угловатый. Это даже скорее огромный кристалл, – сказал Джим.

– Что ж, если вы не устали, то предлагаю направиться к нему. Дело уже идет к закату. Хочется, чтобы наш маэстро увидел мое детище вблизи, потрогал его и постоял на его сцене, – сказал Оливер, обращаясь к Ларри.

Глава 2

Большой катер мчался по Мертвому морю в направлении дворца. Смотреть необычную съемочную площадку отправились Ларри, Берт, Джим, а также звукорежиссер Питер Фабре со своими помощниками Эдди Томасоном и Марлоном Вайдой. Волосы сильно развевались на ветру. В роли гида выступал Оливер Баррет, который придумал и построил этот огромный плавучий остров.

– Поразительно! Отсюда он похож на гигантский корабль, – восхищался Ларри. Вблизи соляной остров оказался таким огромным, что за ним не было ничего видно.

– Пожалуй, он размером с небольшое офисное здание. Местные власти очень придирчивы в вопросах экологии. Даже спустить здесь на воду судно – целая история. Когда я сообщил, что хочу соорудить декорацию у берега, нам наотрез отказали. Хорошо, что хоть в открытом море разрешили. Собирали мы его прямо на воде, большинство материалов я привез из Америки.

– А из чего сделан этот кристалл?

– Много из чего. Почти все детали, привезенные из Америки, выполнены из стеклопластика. Соединительные элементы – из специальной резины, части, изготовленные здесь, – из гипса. А вон та штука на верхушке – из металла.

– Это что, меч? – спросил Ларри у художника-постановщика.

– Ага. В кульминации в него бьет молния божьего гнева. Я установил под ним большущий генератор, трансформатор и батарею, и теперь через меч можно пропускать электрический разряд.

– Ого! – воскликнул Берт.

– Удивительно, что такой огроменный остров плавает на воде, – сказал Джим. – Терраса выглядит так, словно сделана из камня. Внутри, наверное, есть арматура?

– Да, ее там довольно много. Еще над террасой проведены тросы для роботизированной камеры, чтобы проводить съемку в движении. Точно я не подсчитывал, но, полагаю, конструкция весит несколько десятков тонн. Не будь это Мертвое море, она неминуемо потонула бы.

– До чего же она огромна… Сюрреалистичное зрелище. Картинка будет очень эффектной.

– Приятно это слышать, Берт. Причал с задней стороны.

Оливер направил катер к задней стороне дворца. Теперь в их поле зрения вновь показалась мечеть с четырьмя минаретами.

– Это просто потрясающе, Оливер. Твой дворец ничуть не уступает мечети, – сказал Ларри.

– Спасибо! Ларри, Берт, смотрите под ноги.

– Оливер, а он как-то закреплен? Или просто плавает на воде? Тут ведь и ветер бывает, – сказал Джим.

– Под воду сброшены якоря. А еще мы привязали его веревкой к мечети – на стене Желтого флигеля нашлось идеально подходящее кольцо. Предполагаю, что к нему привязывают верблюдов. В основном ветер дует со стороны берега, но благодаря веревке декорация абсолютно неподвижна. Шоссе проходит с противоположной стороны от мечети, так что она не помешает движению.

– Ясно. Леона и остальные уже репетировали здесь? – поинтересовался Ларри.

– Раз сто. Сегодня тоже проводили репетицию. Леона сказала, что съемки можно начинать когда угодно.

– Отлично. Вот это сцена! Вижу, у нее частично резиновое покрытие…

– И освещение просто идеальное. Можно направить лучи с любого угла. В обеих кулисах стоят генераторы дыма. А в днище установлены четыре электрогенератора.

– На обычном озере такая махина точно бы пошла ко дну.

Встав в центре сцены, Ларри принялся отбивать чечетку, а затем взмахнул руками и повернулся вокруг себя.

– Сцена что надо. Даже такому старику, как я, захотелось пуститься в пляс.

– Декорация совсем не трясется, – отметил Джим.

– Все благодаря ее размерам. Думаю, она как небольшой круизный лайнер. К тому же ее центр тяжести, если не считать электроустановки под мечом, целиком находится под водой. Даже если ее опрокинет на бок Кинг-Конг, то стоит ему отпустить ее, как она вернется в исходное положение.

– Значит, она все-таки может опрокинуться?

– Только если прибежит Кинг-Конг. У нее огромное, как у пирамиды, днище. Даю голову на отсечение, с ней ничего не случится. И раскачиваться от обычных волн или ветра она не будет. Даже в ветреный день на ней можно будет спокойно снимать камерой на штативе. Не бойтесь, как с «Челюстями» не выйдет, – заверил Оливер.

Для съемки сцен погони за акулой в «Челюстях» Спилберг хотел закрепить штатив на лодке. Однако оператор настаивал на ручной камере, поскольку считал, что в противном случае зрителей во время просмотра будет укачивать. В итоге точка зрения оператора выиграла, и сцену сняли ручной камерой. Картинка вышла стабильной, и фильм стал настоящим хитом.

– По сути это огромная гора, которая вполне стабильно держится на воде, – сказал Берт, расхаживая по сцене. Вдруг он остановился и, опираясь на трость, запрокинул голову. Высоко над сценой виднелась верхушка соляной горы.

– Высокая, да? Отсюда до острия меча футов шестьдесят, – сказал Оливер.

– Но ведь этого меча вроде как не было в сценарии? – спросил Берт.

– Это была идея Эрвина. Когда мы собирали декорацию, ему явилось откровение свыше: в кульминации в меч должна ударить молния, после чего дворец рушится. Так что мы поспешно включили его в конструкцию.

– Божественный гнев, значит… Намереваетесь вызвать сюда подрывников?

– Очень бы хотелось, но Министерство туризма Израиля ни за что не выдаст нам разрешение, сколько бы мы ни ждали. И никакие голливудские капиталы или связи в израильском правительстве не помогут. Так что снимем только молнию, а взрыв и разрушение – по возвращении в Голливуд, с помощью миниатюр, – объяснил художник-постановщик.

– Отдельные кристаллы просто великолепны! Со стороны можно подумать, что здесь будут снимать сцены на фоне арктических льдов… Но то, что такие декорации находятся посреди раскаленной пустыни, придает всему какой-то фантастический характер и, как ни странно, убедительность. А какая изумительная резьба на балюстраде! Как будто она и впрямь сделана из камня, на пластик совсем не похоже… Кстати, раз сцена совсем немного приподнята над морем, то в ветреные дни ее будет омывать волнами. Подозреваю, что если б вы собрали декорацию у берега, получилось бы не настолько впечатляюще. Так что даже хорошо, что вам отказали, – сказал Берт.

– В кульминационный момент разыграется грозовой шторм. После съемок мы отвезем часть сцены обратно в Штаты и вновь соберем возле бассейна на «Парамаунте».

– Киносъемки – это как война: чем больше мы готовы швыряться деньгами, тем ближе победа… Ого, это подъемник? Для головы Иоанна? – сказал Берт и медленно подошел к прямоугольной пещерке между кристаллами.

– Да. Он поднимается напротив дивана, на котором сидят Ирод с Иродиадой. Можно снять кадр, как камера проносится над их плечами и показывает крупным планом отрубленную голову.

– Ясно…

– Но у этого подъемника слегка устаревшая конструкция. Чтобы привести его в движение, нужно вращать ручку, как у фонографа. Нам показалось нерациональным ставить электрический лифт ради всего лишь двух сцен – в первой палачи опускаются в подземную тюрьму, а во второй голова Иоанна поднимается вверх на сцену. И потом, электричество у нас здесь не бесконечное. Сейчас я вам покажу, как он работает. Берт, заходи внутрь.

Берт зашел в кабину, а сам художник-постановщик направился в грот в центральной части террасы.

– Под землю можно войти со стороны причала, но отсюда гораздо ближе, – объяснял Оливер, продвигаясь вглубь. За ним последовали Ларри, Джим, Майкл Бэрри и Перри Боно. Что до звукоинженеров, то им не было особой нужды разбираться в лифтовом механизме, поэтому они решили остаться на террасе и лучше ее осмотреть.

– Стоит попасть за кулисы, как видишь самую обыкновенную картину. Голые стальные балки, фанера, снующие из стороны в сторону вспотевшие работники в джинсах… Вся магия пропадает. Так, нам сюда. – В глубине прохода показалась лестница.

– Этот дворец просто создан для эпатажного концерта. Грех разбирать его после одной съемки. Только представьте – десяток первоклассных рок-групп, которые по очереди выходят на сцену, зрители, сидящие в лодках… А название пусть будет… «Исход»! Народу зайдет, – размечтался Джим, заядлый фанат рок-музыки.

– Звучит отлично! Только вот после концерта здесь останется гора мусора. – Оливер мыслил гораздо прозаичнее.

Лестница, по которой они спускались, была сделана из досок, уложенных поверх металлического каркаса. Внутри декорации не было ни единого окна, однако стеклопластик пропускал внутрь достаточно солнечного света, слегка приглушая его.

– Концерт тоже дело хорошее, но я устроил бы здесь самый настоящий бал, с вечера до глубокой ночи. В идеале во время полнолуния. Гости наденут коктейльные платья и смокинги и соберутся перед мечетью. А затем по волнам Мертвого моря приплывет залитый светом корабль и отвезет всех на этот остров. Здесь их будет поджидать великолепный оркестр, который исполнит для них все что угодно – танго, джиттербаг, вальс…

– Мечтать, конечно, не вредно. А вот я – реалист, так что от ваших рассуждений у меня начинает раскалываться голова, стоит мне подумать о финансах. Одна только закупка и доставка этих материалов сюда обошлись нам в миллион долларов. Демонтаж должен стоить в районе трехсот тысяч, и это без учета транспортировки обратно. Боюсь представить, сколько еще пришлось бы выложить, если б сюда приехала вся эта куча гостей или зрителей… Расходы на людей невозможно подсчитать заранее. Так что, появись такая задумка, как вы описываете, я первым высказался бы против.

Они наконец дошли до конца лестницы.

– Эх ты, человек без мечтаний! – сказал Ларри.

– Мечты стоят дорого, так что от них лучше отказываться побыстрее, – парировал Оливер. – Ладно, хватит уже про это, давайте обсудим рабочие моменты. Сейчас мы с вами находимся ниже уровня воды. Вот здесь дно шахты. Сейчас я спущу кабину вниз; нужно воспользоваться этой штукой. – Оливер указал на колесо возле шахты и принялся поворачивать закрепленную на нем рукоятку. Колесо напоминало собой большие рули в автомобилях времен Чаплина.

– И такой хлипкий механизм выдержит кабину с двумя громилами? – поддразнил его Ларри.

– Легко. Да будь в ней хоть слон – она ведь сейчас просто спускается.

– Просто спускается?.. А-а, ну да!

– Достаточно просто вращать рукоятку, прилагать силу не требуется. Под весом пассажиров она спускается сама по себе. А вот поднимать двух крупных мужчин наверх уже затруднительно. Мне на такое сил не хватит. К счастью, наверх поедет только голова Иоанна на столике.

– Ясно. Ну да, ради двух сцен ручного механизма вполне достаточно.

Наконец кабина с Бертом опустилась вниз.

– Как здесь удобно для инвалидов… Ой, а почему я к вам спиной?

– Так уж нам пришлось спроектировать декорацию. А сейчас я продемонстрирую вам гордость нашего бутафорского цеха.

С этими словами Оливер подошел к столу, запачканному гипсом и краской, и сорвал с него ткань. Из-под нее показался жуткий объект, при виде которого наверняка оживились бы Райан и Льюис из полиции Лос-Анджелеса. Все, кроме Оливера, поморщились. Перед ними предстала искусно выполненная голова Иоанна, стоящая на серебряном блюде. Ее бледное лицо было как две капли воды похоже на исполнителя его роли, Джерома Мирандо. Глаза у головы были закрыты.

– Внутрь подъемника мы поставим вот этот столик, а затем водрузим на него блюдо с головой, так, чтобы ее лицо было обращено назад. Затем с помощью рукоятки поднимем кабину вверх… Эй, Берт, сколько ты еще намерен в ней стоять? Выйди, пожалуйста, чтобы я поставил голову.

– Не будешь поднимать меня обратно?

– Я не буду вращать ручку, вот их попроси. Но прежде я опишу план действий, так что, будь добр, выйди поскорее. Давайте-ка потренируемся. Ставим столик… Да, вот так. А затем блюдо с головой. Осторожно, она не закреплена…

Разместив столик в кабине, реквизиторы аккуратно поставили на него голову на блюде.

– Тяжелая…

– Она как мяч для боулинга. Мы подогнали вес под настоящую голову, чтобы во время танца не казалось, будто Саломея держит в руках воздушный шарик. Так получится реалистичнее.

– Она очень устойчивая, – отметил Перри Боно.

– Как и в случае с нашей декорацией, я попросил сделать ее так, чтобы центр тяжести располагался в районе шеи. Так что на бок она не заваливается… Хорошо, теперь идите сюда и попробуйте вращать ручку.

Майкл Бэрри сжал ручку и неуверенно повернул ее. Кабина стала медленно подниматься.

– Вращай-ка побыстрее… Ага, так пойдет. Спроси потом у режиссера, подходит ли скорость. Ну что же, на этом инструктаж окончен. Как опустишь кабину обратно, отнеси столик с головой сюда, накрой его тканью и поднимай наверх этого пожилого джентльмена. Боюсь, он будет потяжелее.

– И его голова пока что прикреплена к туловищу, – добавил Берт.

Глава 3

Каменная постройка слева от главного входа была столь же необычной, как мечеть и голливудская декорация на соляном озере.

Первый ее этаж выглядел не особо оригинально и напоминал руины знаменитого Парфенона в Афинах. Однако у здешнего, израильского Парфенона крыша была в полном порядке, так что в нем вполне можно было укрыться в дождливый день. Но все же при сильном косом дожде человек рисковал промокнуть, поскольку стен у постройки не было.

Треугольный фронтон под великолепной крышей был украшен рельефом по мотивам древнегреческих мифов. Ниже его располагались колонны, между которыми гулял ветер. В день, когда прибыли Ларри, Берт и остальные, было довольно ветрено, пыль и мелкие камушки постоянно ударяли по голеням, так что находиться под крышей храма было все равно что стоять снаружи.

Члены съемочной команды вовсю обсуждали, зачем архитектор и владелец здания решили возвести здесь такую постройку. Ее назначение было столь же загадочным, как и у основного здания. С точки зрения удобств мечеть была даже хуже самых отвратительных мотелей в Лос-Анджелесе: ни ванн, ни туалетов, одни кровати да странные коридоры.

– Отчего-то мне кажется, что эти здания похожи на нашу декорацию в Мертвом море, – сказал Тофлер. – Тот искусственный остров мы построили исключительно для съемок. Ни жить на нем, ни показывать его фанатам Леоны мы не намерены. Есть у меня подозрение, что эти постройки тоже не задумывались как жилые. Наверняка у них какое-то другое предназначение. Как киношник, я понимаю, что издалека они просто восхитительны, но вот детали у них выполнены грубовато. Конечно, на фотографии такое не разглядишь…

– Хочешь сказать, это тоже декорации? – спросил Уокиншоу.

– Вовсе нет. Они в разы роскошнее. И все же я не могу отделаться от чувства, что это нечто похожее. Как будто это гигантские имитации, сделанные с какой-то целью. Подумай сам, есть ли на свете мусульманин, которому придет в голову строить бок о бок мечеть и древнегреческий храм? Это как заявить, что ты не относишь себя ни к одной, ни к другой религии.

– Тогда зачем же она, по-твоему, нужна?

– Пока неясно. Но, думаю, скоро мы это выясним.

Необычным в греческом храме было и то, что он имел подземелье. Если встать перед ним лицом к мечети, то у его подножия можно было обнаружить крутую лестницу, ведущую под землю. В самом ее конце путь преграждали тяжелые металлические двери, за которыми располагался подвал, площадью такой же, как и этаж с колоннами наверху.

Назначение подвала также было загадкой. Внутри него находились колонны той же формы, что и на первом этаже, однако здесь они были отлиты в сером металле, и их было гораздо больше.

– Кажется, свинец, – сказал Оливер, принюхиваясь и ощупывая колонны. Похожим металлом были покрыты входные двери с внутренней стороны.

Странными были не только колонны, но и то, что промежутки между ними соединялись в восточно-западном направлении металлическими панелями высотой до потолка. В северо-южном направлении между колоннами ничего не было. Как следствие, подземный зал совсем не казался просторным – скорее человек ощущал здесь себя как в одном из коридоров мечети. Окон, понятное дело, не было – но, кроме того, не было тут и ни единого светильника. Здесь можно было свободно пройтись вдоль четырех стен, а вот по центральной части перемещаться можно было только между панелями.

И все же это было единственное просторное помещение, где съемочная группа могла собраться и переждать ветер. Поэтому в тот вечер они с трудом перенесли вниз маленькие столики, поставили их в трех зазорах между панелями и все вместе поужинали. Причиной этих хлопот было то, что с наступлением сумерек ветер усилился, и если б они устроили шведский стол на первом этаже, то рисковали обнаружить в супе и курице горсти песка.

Усевшись за столики, киношники зажгли свечи и принялись передавать друг другу вино. Тофлер взял слово. Пытаясь охватить взглядом всех коллег, он расхаживал вдоль стены и сетовал, что если б хозяин мечети присоединился к ним и сказал пару слов, то всем было бы не так тревожно.

В прошлый раз они собирались около года назад в ресторане на студии «Парамаунт», но тогда среди них были Шэрон Мур и двое продюсеров. С тех пор произошло много трагических событий, и в этот вечер всем впервые официально представляли Кэрол Дарнелл.

Слегка поклонившись, Кэрол сказала, что уже давно играет в театре, но в кино снимается впервые. Она скромно пообещала стараться изо всех сил и прислушиваться ко всеобщим советам.

Отметив, что из-за панелей невозможно видеть друг друга, Тофлер предложил на следующий день ужинать наверху, даже в случае урагана. После того как тосты закончились и началась трапеза, Ричард Уокиншоу завел разговор с Оливером Барретом, сидевшим сбоку от него. Актеры и режиссер расположились за панелью, и с места Оливера их не было видно.

– Чувствуешь странный запах? – сказал Уокиншоу.

– Да… Это свинец? Даже суп как будто им пропитался.

– Не только. Еще какой-то кислый запах.

– Кислый? Тебе так кажется?

– Ну, я не уверен…

Их разговор временно оборвался. Вдвоем они молча ели суп, закусывая французским багетом с маслом.

– Кстати, свинец – это устойчивый к кислоте металл, – внезапно вспомнил Оливер.

С задумчивым видом Уокиншоу неопределенно кивнул. Минуту спустя он заговорил снова:

– Оливер, а ты слышал о теории, что Римскую империю погубил свинец?

Тот покачал головой.

– Древние римляне жили весьма цивилизованно. Водопровод, ванны, театр, парламентаризм, сироп, вино – все это у них было. Они вели такую же жизнь, как и мы. Конечно, у них были и неведомые нам кровожадные забавы вроде гладиаторских боев или скармливания христиан львам, которые показывали публике за деньги. Но почему же пала великая империя, которая, казалось, выстоит еще тысячу лет? По мнению некоторых, из-за ядовитого свинца…

– Ого, не слышал.

– Водопроводные трубы, сосуды для вина и сиропа и даже обеденные тарелки – практически все предметы, с которыми контактируют еда и питье, римляне делали из свинца. Он ведь не ржавеет.

– Да, верно.

– Поэтому, когда сегодня изучают останки жителей Древнего Рима, то обнаруживается, что содержание свинца в их костном материале в сотню раз превышает тот, что у современного человека. Выходит, мощный враг непобедимого Рима скрывался в самом неожиданном месте.

– Интересно…

– Некоторые считают, что свинец стал возмездием для римлян за их гордыню. В период своего могущества Римская империя притесняла или вырезала многие народы. В отличие от нее, современная Италия переживает не лучшие времена и превратилась в рассадник мафии. Хотя именно там зародился Ренессанс, она не смогла сохранить статус главного культурного центра мира. Сейчас в Италии даже есть движение за легализацию наркотиков, с тем чтобы приравнять их к алкоголю и сигаретам. Якобы в противном случае уровень криминала будет слишком высоким. По некоторым сведениям, каждый третий итальянец замешан в том или ином виде преступной деятельности. Вот некоторые люди и верят, что потомки почившей империи платят за грехи древних римлян.

Возле Тофлера сидели дамы и старая гвардия в лице Ларри и Берта. Для актрис, делящих экран в таком фильме, Леона и Кэрол на редкость хорошо ладили, и во время совместных приемов пищи и собраний обычно садились рядом друг с другом. Большинство объясняло это приятным характером Кэрол. По крайней мере, режиссер и остальные члены съемочной команды нервничали вдвое меньше прежнего.

Когда подошло время десерта, Тофлер поднял с пола книгу и всем ее продемонстрировал. Однако внутри толстой обложки оказалась не книга, а фотоальбом без единой строчки текста. На фотографиях была запечатлена мечеть на разных этапах строительства, как с крупного, так и с дальнего плана. Строителями были загорелые люди с буйной растительностью на лице – кажется, арабы. Несколько страниц подряд шли фотографии от начала работ до завершения строительства, однако надписей не было никаких – ни арабской вязи, ни еврейской письменности, ни латиницы.

– Где это ты нашел? – спросила Леона.

– В моей комнате, в столике. Возможно, среди людей на фотографиях есть и тот, кто нас пригласил… На вид все арабы.

– У меня среди знакомых нет мусульман, – вставил Ларри.

– «Тот, кто нас пригласил» – неподходящая формулировка, – сказал Берт. – Нас ведь никто не приглашал. Мы самовольно обустроились в чьем-то доме и, возможно, причиняем его владельцу неудобства.

– Но, мистер Эстин, было ведь письмо, – сказала Кэрол. – Думаю, он понимал, что все равно не сможет помешать нам остановиться здесь, вот и решил проявить любезность…

– Как бы то ни было, незаконного проникновения с нашей стороны нет, – рассудила Леона.

– Ну да. У нас в любом случае есть письменное разрешение. Мы прямо как наши праотцы, купившие Манхэттен у индейцев за гроши… Но все-таки с одними свечами как-то неудобно.

– С завтрашнего дня будем заводить генератор, – сказал Тофлер.

– Как по мне, и так неплохо. Здесь я могу спокойно находиться без макияжа, – пошутила Леона.

– Хорошо, наверное, было европейкам до девятнадцатого века, – добавила Кэрол. – Вечером не надо было накладывать макияж.

Леона кивнула.

– Даже в девятнадцатом веке внутри домов зажигали лишь тусклые газовые лампы. А во время дневных выходов на улицу можно было спустить на лицо вуаль, если кожа уже не та… Хорошо придумано!

– Это точно.

– Взгляните-ка, – вернулся к предыдущему разговору Тофлер. – Тут есть фотографии со строительными лесами. Совсем не похоже на знакомую нам мечеть, да? Интересно, что не было работ по закладке фундамента.

– Дай-ка взглянуть… – Ларри подтащил альбом к себе. Вместе с Джимом, сидевшим рядом, они медленно пролистали страницы. – Хм, и впрямь нет… Мечеть начинают строить прямо на большом камне.

– Да, она стоит на каменном основании.

– А позади видны скалистые горы. Возможно, ее возвели на их продолжении, – предположил Ларри, рассматривая фотографии.

– Так что же, ее поставили прямо на камне? – спросил Берт.

– Похоже на то. Из этих фотографий следует, что у мечети, в отличие от этого храма, подземелья нет. Буровых работ тоже не вели. Так что она в прямом смысле построена по ветхозаветным технологиям, – сказал режиссер.

– В этом плане она не особо отличается от руин Кумрана, которые мы только что видели. Нагромоздили камни, скрепили их цементом, и получился гигантский красивый ящик без электричества и водопровода. Хотя обычно в таких огромных домах есть хотя бы подземная генераторная станция, – подытожил Ларри, возвращая альбом Тофлеру.

– Даже если она там и есть, то от нее никакого толку. Электричества-то нет, – сказал Берт.

– Можно было бы использовать бензиновые генераторы, как у нас, – сказала Кэрол, однако режиссер покачал головой:

– Не выйдет. Без батарей потребуется огромное количество генераторов, чтобы освещать такой огромный дом. К тому же нужно, чтобы они работали двадцать четыре на семь. Это ужасно неэкономично. При таком-то климате я бы на их месте использовал солнечные батареи либо комбинировал их с обычными батареями.

– Солнечные батареи они вполне могли бы закупить на родине Леоны – японцы их делают лучше всех, – сказал Ларри.

– Верно, – кивнул Тофлер. – Однако от Японии досюда далековато. И, насколько я могу видеть, никаких солнечных батарей здесь нет. Ларри прав: планировка у этого здания самая что ни на есть хитроумная, но с точки зрения технологий оно – реликт дохристианской эры… Ну что, коллеги, завтра наконец-то приступаем к долгожданным съемкам. Хотелось бы начать утром со сцены сто сорок, в которой голову Иоанна поднимают вверх на сцену. Кульминацию танца Саломеи перед Иродом отложим до прибытия танцевальной группы. Леона, ты как, готова?

– Можем снимать когда угодно.

– Как впечатления от Мертвого моря?

– Фантастика. Отдельная благодарность Берту, который и предложил это место.

– Пустяки. Раз уж снимать «Саломею», то в стране из Священного Писания. Ну а если уж мы едем в Израиль, то куда еще, как не на Мертвое море? До такого додумается любой.

– Но во времена Астера и Келли[39] никому не пришло в голову снимать групповой танец в Мертвом море.

– Да, но в те годы здесь шла война[40]. Сейчас она, конечно, продолжается, но тогда ситуация была совсем уж накаленной.

– Удивляет, что до сих пор сюда никто не приезжал снимать кино. И это притом, что в эпоху, когда не было ни телевидения, ни видеомагнитофонов, на танцевальные фильмы можно было тратить сколько угодно денег. О Мертвом море все думали лишь как о месте, где можно на плаву почитать книгу или газету. А привезти сюда духовой оркестр никто и не думал. Знаешь мюзикл, где из белого пола высовывается множество рук с музыкальными инструментами, а между них танцует девушка?

– Ага, «Девчонка из городка» с Энн Миллер.

– Он меня и вдохновил на эту идею. Мы непременно снимем сцену, которая войдет в историю музыкальных фильмов. Если снимут еще один «Вот это развлечение!»[41], то в него точно войдут наши сцены на Мертвом море. Спасибо, Берт.

Тот лишь кратко взмахнул рукой.

– Я тоже болею за наш фильм, – сказал Ларри. – Предлагаю чуть позже окунуться в воды Мертвого моря.

– Хорошая мысль, – сказал Тофлер. – У нас еще есть время в запасе до съемок группового танца. Если вам придут на ум какие-то идеи, дайте мне знать как можно скорее.

– Говорят, воды Мертвого моря хороши при ревматизме, – сказала Кэрол. Ларри иронично усмехнулся:

– Жестокие вещи говорите. Сразу вспоминаешь о возрасте.

– А еще они хороши при заболеваниях кожи – такой же эффект, как от минеральных источников, – невозмутимо продолжила Леона. – В Эйн-Геди, к югу отсюда, есть и отели, и пляжи, где можно поплавать. Многие люди лечат там кожу. Обмазываются морской грязью и нежатся на солнце.

– Говорят, там и стопу атлета[42] лечат…

– Ну вот мы и перешли на домашние темы!

– Соленость Мертвого моря составляет тридцать пять процентов и ничего живого в нем нет, в том числе и опасных для человека существ.

– Значит, можно не беспокоиться, что здесь повторится сюжет «Челюстей»? Да это рай!

– Ну, не совсем. Лучше бы тебе, Ларри, смотреть под ноги на берегу. Камни под водой острые, можно пораниться… Вроде как из-за того, что волн почти нет.

– Тогда лучше заходить в сандалиях?

– Сандалии могут соскочить с ног. По моему опыту, кроссовки лучше всего. У тебя есть?

– Да, привез.

– И остерегайся не только камней, но и грязи. Сейчас температура высокая, так что если наступишь в нее, точно обожжешься.

– Ого, буду осторожен…

Кивнув, Леона продолжила:

– А еще эту воду нельзя пить. И не дай бог она попадет в глаза. Если опустить в море хоть кончик языка, будет страшное жжение.

– И еще одно: если ветром вас отнесет по воде к Иордании, то живым вы уже не вернетесь.

– Даже если тебя и не убьют, то арестуют наверняка. Они ведь на грани войны, – сказал Тофлер.

– Но это все, с чем надо быть аккуратным. Купаться в Мертвом море полезно для кожи. Поплаваете, попринимаете душ – и через два-три дня она у вас будет как новая.

– Но помни, что вода здесь – ценный ресурс. Так что попусту душ не принимай.

– И пейте побольше. Здесь обезвоживание может быть смертельным.

– Я все понял, коллеги, хватит лекций. Ну что, Берт, окунемся потом вместе? Я ни разу не видел, как ты плаваешь.

– С моими ногами я уже пятьдесят лет как не плавал. И как-то меня не очень тянет.

– Ты обязательно должен попробовать. Мертвое море – сокровищница минералов. Хлорид магния, каменная соль, кальций, калий… Читал про одну компанию, которая извлекает различные минералы из Мертвого моря и делает из них лечебные продукты. Так что плавать в нем полезно.

– Ну, раз уж мы приехали на Мертвое море, то сам бог велел. Попробую, что ли, почитать книгу на плаву… – улыбнулся Берт.

За соседним столом вели дружескую беседу исполнители ролей Иоанна и Ирода – Джером Мирандо и Винсент Монтгомери.

– С учетом службы в театре я в профессии уже довольно давно. Играл самых разных персонажей – раба, жиголо, королей… Но вот перевоплощаться в Иоанна из «Саломеи» я совсем не хотел. От мысли, что завтра эти ребята будут рубить мне голову, я, наверное, сегодня не засну… – Красивый молодой человек широко улыбнулся. Сидевшие рядом актеры, назначенные на роли палачей, тоже усмехнулись.

– Я не виноват! – рассмеялся Винсент, отчего его пухлый живот затрясся. – Вашу голову требуют те две дамы. Я, напротив, изо всех сил пытаюсь им помешать.

– Вам следовало бросить Саломее приманку получше.

– Например?

– Лучше б вы сказали: «Я отрекаюсь от престола и уступаю все царство тебе».

Расхохотавшись, Винсент ответил:

– Вы молоды и не знаете, чего на самом деле хотят женщины. Скажи я такое, они захватили бы царство, а затем отрубили мне голову.

Тем временем Ричард Уокиншоу и Оливер Баррет обсуждали похищенных и убитых детей.

– По сути, мы с тобой особо не пострадали, ведь похитили детей нашей прислуги, – сказал Уокиншоу. – Только вот у Джима, Ларри и Берта ситуация иная. Они держатся молодцом, но явно потрясены.

– У Джима не получается напускать на себя веселость. От пережитого он совсем исхудал. Берт тоже не похож на самого себя. Обычно он веселее и шумнее.

– Он единственный, у кого уже точно нет надежды. По крайней мере, на текущий момент. Однако хотя бы почти у всех было трое детей или больше. Слабое, конечно, утешение, но все же это несколько лучше, чем если бы похитили единственного ребенка. У твоего Билли пропал ведь третий ребенок?

Художник-постановщик кивнул.

– А у нас по-другому. У Тома и его супруги был долгожданный первенец. Они специально переехали в Лос-Анджелес, боясь, что в Тихуане у них родится младенец с отклонениями. Мария совсем сошла с ума. В конце концов они развелись, а сама она исчезла.

– Надо же…

– Настоящая трагедия. Пока обнаружили только тело внучки Берта, местонахождение же остальных детей неизвестно. Не представляю, как бы чувствовал себя на его месте. Кто мог такое сделать? И зачем?

– Говорят, внучка Берта была в ужасающем состоянии…

– Да, сзади на шее у нее не было тканей. Каким же чудовищем надо быть, чтобы такое сделать? Правильнее даже сказать, что это дело рук самого дьявола.

Тут голос Уокиншоу стал потише:

– Оливер, ты ведь заметил, что все пострадавшие – члены нашей съемочной команды?

– Да, я думал об этом.

– Все началось с Шэрон. Дальше похититель нагрянул в мой дом, затем к Джиму, Ларри, к тебе и Берту. И нельзя забывать про Майкла Баркли. Все это сплошь люди, связанные с «Саломеей». К тому же Майкла убили точно так же, как Иоанна.

– И вправду, – мрачно произнес Оливер.

– Так кто же устроил эти безумства?

– Это одному богу известно, – развел руками Оливер.

– А я вот так не думаю, – понизил голос Уокиншоу. Пододвинув стул, он склонился к Оливеру. – Нутром чую, что преступник хорошо нас знает.

– Думаешь?

– Да, – кивнул Уокиншоу и добавил шепотом: – И сейчас, Оливер, он находится в этой комнате.

– Да брось! – одернул его художник-постановщик. – Хочешь сказать, сейчас мы ужинаем вместе с кровожадным убийцей?

– Оливер, в отличие от тебя, я не счесть сколько раз глядел в камеру. А когда долго разглядываешь человеческие лица через объектив, то учишься с первого взгляда распознавать сумасшедших.

– Неужели ты имеешь в виду… – сказал Оливер сдавленным голосом.

– Именно! – Уокиншоу нетерпеливо прервал его. – Я ведь обычно не наблюдаю через камеру лица тех, кто работает за кадром.

– То есть ты подозреваешь кого-то из наших актеров?

– Да. Я уверен в этом. И этот человек совершенно безумен, – сказал Уокиншоу, смотря прямо в глаза изумленному Оливеру. Выдержав краткую паузу, он отклонился от него и отодвинул стул на прежнее место. А затем, как будто внезапно кое-что понял, продолжил: – У меня такое впечатление, что наша съемочная команда проклята. Наверное, было ошибкой браться за «Саломею».

– Проклята… – пробормотал Оливер.

– Ага. Еще больше, чем римляне, – сказал Ричард. – И помяни мое слово: на этом все не кончится. Впереди нас ждет что-то еще более ужасное.

Глава 4

Наутро они сняли несколько дублей сцены с головой Иоанна, пробуя менять скорость подъемника. Затем приступили к сцене, где Леона на дрожащих ногах подходит к голове.

На террасе горели чаши с огнем. Еще не наступил полдень, однако с помощью фильтров и диафрагмы можно было создать иллюзию вечернего времени. К тому же изображение вышло бы с большей детализацией, нежели при реальных съемках в темное время суток. Такая техника была фирменным приемом Ричарда Уокиншоу.

С веерами из павлиньих перьев Винсент Монтгомери и Кэрол Дарнелл сидели на диванах в образах Ирода и Иродиады. Реакцию каждого из них на появление головы должны были снимать чуть позже.

Леона уже давно рассказывала всем, как ей не терпится исполнить сцену сто сорок. Во многом ради нее она и взялась за «Саломею». Актриса попросила режиссера снять длинный дубль, чтобы получилось лучше передать накал эмоций, и не делать слишком много монтажных склеек. Ей пошли навстречу и решили снимать сцену одновременно камерой на тросе и той, что была установлена на сцене.

Облаченная в серебристое нижнее платье и покрывало из тонкой ткани, Леона сидела на полу и настраивалась в ожидании команды режиссера.

Наконец раздался голос Тофлера. Леона в образе Саломеи медленно поднялась и, чуть дрожа, направилась к подъемнику, где стояла отрубленная голова Иоанна с приоткрытыми губами. Это был пробный дубль, однако маленькая камера наверху медленно следовала за ней по тросу и снимала ее перемещения. Вторая камера снимала лицо Леоны.

Поначалу казалось, что актриса впала в транс, но затем ее губы медленно изогнулись в улыбке. Зайдя в подъемник, она робко взяла серебряное блюдо и сделала оборот вокруг себя. Далее аккуратно поставила его на пол и приподняла голову Иоанна, придерживая ее с двух сторон возле ушей. Сжимая ее в руках, закружилась в танце.

Игру в этом эпизоде отвели на усмотрение Леоны. Поэтому, хотя никто и не высказывал возражений, сейчас ее движения разительно отличались от тех, что она репетировала.

Закончив танец, Леона крепко прижала голову к груди. По ее загримированному лицу заструились слезы. Вновь подняв голову Иоанна, она медленно поцеловала ее.

Даже окружающим было заметно, как в этот момент ее тело вздрогнуло, словно от удара током. У нее подкосились ноги, и она рухнула на пол. Игра Леоны была настолько правдоподобной, что даже Тофлер не сдержал восхищенного вздоха.

Повалившаяся наземь Леона еще долго не отрывалась от губ Иоанна. Ее дыхание стало рваным, все тело содрогалось в конвульсиях. Вдруг она облизнула рот головы, а затем прошлась языком по всему лицу. Затем дотронулась языком до шеи и попыталась глотнуть оттуда крови. Со стороны она напоминала зверя, мучимого жаждой. По телу у наблюдавших за ней пробежал холодок.

Леона с силой сжимала голову с боков, так, что ее плечи дрожали. Ее всю трясло, на коже проступили мурашки. Затем она выгнулась назад так сильно, что казалось, ее ноги достанут до макушки.

Стоявшие чуть поодаль Уокиншоу и Тофлер переглянулись. В этот момент Уокиншоу в камеру не смотрел.

– Снято! – крикнул режиссер. – Потрясающе, Леона! Просто невероятно! Надо брать этот дубль.

Члены съемочной команды подбежали к Леоне и столпились вокруг. Она все еще не встала на ноги.

– Что-то странно она выглядит, – пробормотал Тофлер.

С Леоной явно было что-то не так. Джойс Изнер, старший помощник режиссера, потрогал ее за плечо. Голова актрисы наклонилась вперед, ее тело продолжало дрожать.

– Леона? Ты в порядке? – Тофлер подошел ближе и повернул ее лицо к себе. Тут все поняли, что Леона беззвучно плачет, стиснув зубы.

– Леона! Леона! – звали ее несколько человек наперебой. Однако ей как будто стало хуже от их голосов, потому что она громко разрыдалась и вцепилась в Тофлера. Теперь актриса затряслась еще сильнее.

– Прошу вас, опустите меня в море… – взмолилась она срывающимся голосом сквозь слезы.

Услышав эту странную просьбу, Тофлер переглянулся со своим помощником. Отчего-то голос Леоны был по-детски высоким.

– Быстрее же! Прошу вас! – зашептала Леона.

– Прямо так, в одежде?

– Да, скорее же!

– Но зачем?

– Не могу сказать. Не знаю. Если я останусь здесь, то сойду с ума. Прошу, я не могу идти… – Голос Леоны становился все слабее. – Не берите меня на руки, прямо так и подтащите меня к воде.

Приподняв Леону с обеих сторон, Тофлер и Изнер медленно подвели ее к балюстраде. Протиснувшись в один из зазоров между столбиками, Леона уже без посторонней помощи прыгнула в море.

– Да уж, не понять мне гениев, – сказав режиссер и развернулся назад. Вокруг головы Иоанна образовалась целая толпа – помощники Тофлера, звукорежиссер и его ассистенты. Подошли даже Кэрол с Винсентом и главный оператор, остановивший камеру. Кто-то нагнулся, кто-то присел на корточки.

Оказавшийся в переднем ряду Ричард Уокиншоу медленно поднялся и обернулся к режиссеру. Его лицо было белым как мел.

– Эрвин… – сдавленно позвал он Тофлера.

– Что такое, Ричард? Только не делай такое серьезное лицо. Да, наша актриса прекрасно вошла в роль и повела себя немного странно. Надеюсь, мы всё засняли? Впереди еще много работы.

Один за другим люди начали вставать, и отчего-то все они, словно сговорившись, уставились на режиссера.

– Подойди-ка сюда, Эрвин. Взгляни, – настойчиво звал его Уокиншоу, указав подбородком на голову.

– Да в чем дело?

– Быстро иди сюда. – Тут Уокиншоу заговорил медленнее. – Эта голова настоящая.

Тофлер все еще улыбался.

– В смысле?

– Не бутафория.

– Несмешная шутка, Ричард.

– Все разговоры потом. На голову взгляни…

– Ну и?..

– Это голова Джерома! Настоящая!

Режиссер потерял дар речи.

– Как это?.. – Ахнув, он протиснулся через толпу и присел на корточки перед головой, валявшейся около блюда, под слепящими лучами ближневосточного солнца.

По иронии бутафорию из резины сделали настолько качественно, что до сих никто не замечал ничего подозрительного. Однако было у этой головы то, чего никак не могло быть у искусственной: запах разложения. От осознания этого режиссеру расхотелось изучать ее вблизи. Он крепко пожалел о своем задорном тоне. Сколь искусно ни была выполнена бутафорская голова, внимательный взгляд все же смог бы распознать в ней имитацию. Настоящая же голова имела детали, на которые фантазии художников уже не хватило. Верхняя губа приобрела бледно-фиолетовый оттенок, оттопырилась и раздулась так, что на нее было больно смотреть. На шее уже начали проступать трупные пятна синюшного цвета. Слегка вздутые веки, крохотные фиолетовые пятнышки под подбородком – всех этих штрихов никак не могло быть на бутафорской голове. Нет, эти мазки были что ни на есть настоящими.

– Твою мать! Кто это сделал?! – прокричал Тофлер и вскочил на ноги.

Озираясь вокруг, он наконец уставился на море за балюстрадой. Проследив за взглядом режиссера, все увидели Леону, плавающую в воде лицом вверх.

Глава 5

У подъемника на подземном этаже соляного дворца Тофлер и Уокиншоу допрашивали Майкла Бэрри и Перри Боно. Лица реквизиторов были еще бледнее, чем у режиссера и оператора-постановщика. Они осознавали, что подозрения в убийстве неизбежно падут на них, ведь именно они поставили голову в подъемник и отправили ее на террасу. Подземелье и сцену разделяло в лучшем случае несколько футов, так что вряд ли ее можно было подменить по пути.

– Надеюсь, вы нам верите, мистер Тофлер, – сказал Майкл Бэрри. – Мы делали всё, как нам объяснил мистер Баррет. Разместили в кабине столик из красного дерева – он стоял вон там. Взяли с того стола бутафорскую голову, накрытую тканью, и поставили ее на столик лицом назад. Сняли ткань и начали вращать рукоятку. Вот и всё.

– Но это была не бутафория.

– Да, но тогда мы этого не поняли.

– Черт возьми! Ричард, это что же получается, мы сняли на пленку настоящую голову?! – Тофлер повернулся к оператору-постановщику.

– Неужели вы совсем не заметили ничего странного? – сурово уставился Уокиншоу на реквизиторов.

– Как же нам было заметить? Я впервые увидел бутафорию только вчера, даже не брал ее в руки и не рассматривал. А сегодня мы взяли ее прямо на блюде, поставили в кабину, быстро сняли с нее ткань и, вернувшись на прежнее место, начали вращать рукоятку.

– Но разницу-то между куклой и человеком вы поймете? – спросил Уокиншоу.

– Мы не видели лицо. Голова была развернута в обратную сторону, – сказал Перри Боно.

– Развернута? Но по весу-то она отличается от искусственной.

Тут заговорил режиссер:

– Нет, Ричард, она весила столько же, сколько и настоящая. Так что они и вправду вряд ли поняли бы. И подменить голову по пути невозможно, отсюда до верха всего несколько футов.

– Так что, повторюсь, сегодня утром мы просто пришли сюда и перенесли в кабину стоявшую здесь голову, – настаивал на своем реквизитор.

– Мы поняли, Майкл. Значит, предположительно, голову подменили в промежутке между вчерашним вечером и сегодняшним утром.

– Вчерашним вечером и сегодняшним утром… – повторил Уокиншоу.

– Да. А точнее, между девятью сорок вчерашним вечером и этим утром. Вчера мы сели за стол около полвосьмого, а разошлись без двадцати десять. За ужином Мирандо сидел по диагонали от меня и смеялся вместе с «палачами».

– Сегодня мы появились на съемочной площадке после восьми?

– Верно. Значит, варварское убийство произошло в период этих десяти часов. Надо опросить наших актеров из Красного флигеля. Возможно, этот отрезок станет еще короче.

– А с кем делил комнату Мирандо?

– Не знаю. Но, по-моему, все актеры разместились по одному. Позже выясним у них.

Тут к лифту спустился по лестнице Оливер Баррет.

– Оливер, как считаешь, возможно ли подменить голову в подъемнике, пока она едет отсюда на сцену? – спросил режиссер.

– Это совершенно невозможно, – категорично сказал тот. – Отсюда до верха проделана шахта, обшитая досками. И если стоять вот здесь, то большая часть кабины будет просматриваться во время подъема. Никаких отверстий нет, преступнику негде спрятаться. Идите сюда, посмотрите.

Втроем они отошли чуть подальше от подъемника и действительно увидели шахту и ее каркас.

– Да, вижу. Выходит, голову подменили еще до этого… Оливер, как там остальные?

– Леоне стало нехорошо. Сказала, что хочет принять душ и перевести дух, так что они вместе с Кэрол вернулись на лодке.

– Всем уже хочется плыть назад. Что скажете? – спросил Оливер.

Тофлер скрестил руки:

– Похоже, я проклят. А если не я, так Леона. Стоит нам выехать на съемки, как кто-то погибает… Что за чертовщина?

– В любом случае нам лишь остается вернуться на берег и сообщить в полицию, – трезво рассудил Уокиншоу.

– И как же? У нас ведь даже телефона нет. Это не то место, где ты немного проедешь по шоссе и увидишь «Лаки» или «Ральфс»[43].

– Потому-то мы и обязаны доложить в полицию.

– И в какой же город нам ехать? В Эйн-Геди, Иерусалим? Это же сколько миль надо проехать? И потом, во время интифады[44] им до нас не будет никакого дела.

– Оливер, кто угодно может попасть в это помещение?

– Как видите, ни замков, ни дверей тут нет. Я как-то и не подумал, что они понадобятся…

– Выходит, в ночное время любой может взять лодку и тайно приплыть сюда?

– На наше несчастье, Эрвин, на Мертвом море даже лодка не нужна, – иронично подметил Уокиншоу. – Утонуть здесь невозможно; если устал плыть, можно полежать на воде и отдохнуть. Опасных животных вроде акул нет – как и любых живых существ в принципе. Так что по нему можно добраться куда угодно и вплавь – хоть в соседнюю Иорданию, хоть до противоположного берега. Штормит его лишь изредка, температура воды целыми днями идеально подходит для купания. К тому же от мечети до нашего искусственного острова расстояние всего ничего.

– Да уж… Ладно, возвращаемся на берег. Расспросим наших коллег о перемещениях Мирандо прошлым вечером.

Глава 6

На берегу Тофлера, Уокиншоу и Оливера, вернувшихся на небольшом катере, встречал Ларри Говард. На его лице читалось волнение.

– Эрвин, тут происходит что-то странное…

Разумеется, Тофлер был не в лучшем расположении духа, однако сейчас он не считал нужным всем своим видом показывать озабоченность. Тут за колоннадой храма он заметил столы и стулья, которые они перетащили прошлым вечером в подземелье.

– Еще раз привет, Ларри. Рикардо сказал, что обед будет на первом этаже?

Итальянец Рикардо был поваром, отвечавшим за питание на съемках.

– Да, похоже, есть будем здесь.

– Обед под дуновение ветерка – звучит неплохо.

– Может и так, Эрвин. Но переместиться туда предложил не Рикардо.

– А кто?

– Отныне и обедать, и ужинать, и завтракать мы будем на улице. Еда с песком, звездное небо по вечерам…

– Ты о чем, Ларри? Говоришь так, будто наш подземный «ресторан» исчез.

– Утром мы ничего не заметили, потому что отправились на съемки без завтрака, только сэндвичи захватили. Похоже, прошлой ночью кто-то перетащил все стулья и столы наверх.

– Да ладно! А кто?

– Не знаю. Я всех опросил, и никто не признался. И того, кто это сделал, тоже не видели. Выходит, ночью столы и стулья ожили, поднялись по лестнице и устроились за колоннами.

– Никто из наших не делал этого?

– Нет. Все в один голос удивляются.

– Бред какой-то… – Тофлер скрестил руки.

– Но это не всё. Комната, где мы ужинали прошлым вечером, теперь заперта. Двери не поддаются ни на сантиметр, хоть тяни их, хоть толкай – впрочем, потянуть не выйдет, потому что ручки нет. Закрылся наш ресторан…

Оставив Ларри позади, Тофлер направился к входу в подземелье и спустился по узкой крутой лестнице. И действительно, металлические двери были плотно затворены. Давить или стучать по ним было абсолютно бесполезно.

– Эй, есть там кто-нибудь? – прокричал Тофлер. Никакой реакции не было. Не зная, что еще сделать, он поднялся обратно по лестнице и сел на один из стульев между колоннами. Затем окликнул Ларри:

– Как там Леона?

– Сейчас с ней Кэрол. Пока что она не в том состоянии, чтобы разговаривать. Сильно потрясена. – Ларри тоже приземлился на соседний стул.

– Как и я… Эй, Ллойд! – крикнул режиссер, завидев своего второго помощника. Когда тот подошел, он продолжил: – Принеси-ка блокнот. И еще: найди Винса и отправь его сюда.

Когда перед ним оказался блокнот, Тофлер открыл чистый лист и достал из нагрудного кармана перьевую ручку.

– Что ж, надо бы разобраться, кто где устроился в этом странном отеле. Голливуд урезает бюджеты, так у нас чуть ли не самая маленькая съемочная группа. Удачно, что здесь присутствуют обитатели трех пристроек. Сейчас придет Винс, и у нас будут представители всех четырех групп. Эй, Берт! Ты тоже присаживайся.

Берт подошел к ним и подтянул к себе стул.

– Итак, начнем с Желтого флигеля, про него мне хорошо известно. В первой комнате поселились мои помощники – Джон Трэвис внизу, Ллойд Фарлоу наверху. На первом этаже второй комнаты разместился мой старший помощник Джойс Изнер, на втором – ваш покорный слуга. Третьей комнатой целиком пользуется Ричард. В четвертой комнате поселились операторы – Пол Гейтвуд внизу, Джек Дэвис наверху. Дальше слово Берту и Ларри. Кто где разместился в Зеленом флигеле?

Роль рассказчика взял на себя Ларри:

– По праву старости мы с Бертом заняли по два этажа. Берт живет в первой комнате, я во второй. В третьей остановились наши экранные палачи: Дэнни Фишер внизу, Сэм Ходжес наверху. Четвертую комнату заняли двое солдат, которых выставили из Красного флигеля: Фрэнк Крейн внизу, Адольф Мейер наверху.

Закончив черкать, Тофлер сказал:

– Отметил. Дальше у нас Голубой флигель. Оливер, слово тебе.

– Первая комната: Питер Фабре внизу, Джим Бейнс наверху. Вторая – помощники Питера: Марлон Вайда внизу, Эдди Томасон наверху. Третья – реквизиторы: Перри Боно внизу, Майкл Бэрри наверху. В четвертой обустроился я.

– Спасибо, зафиксировал. Остался лишь Красный флигель. Винс, ты как раз вовремя. Как себя чувствует Леона?

Подойдя к коллегам, Винсент Монтгомери плюхнулся своим грузным телом на стул. Вслед за ним уселся и помощник Тофлера Ллойд.

– Кажется, ее очень сильно рвало. Температура тоже поднялась. Она даже бредила.

– Бредила? И что же она сказала? – спросил молчавший до этого Уокиншоу.

– Бормотала какое-то имя – Элизабет, кажется…

– Элизабет?.. Может, нужен врач?

– Не знаю, но Кэрол говорит, что с ней все должно быть хорошо. Ее больше не тошнит, так что она вернулась к себе в комнату.

– Черт, тут ведь ни полиции, ни врачей… Да уж, сейчас она совершенно не готова играть.

– Ну, если ты велишь ей встать перед камерой…

– …то она наверняка согласится. Но все-таки надо сделать паузу. Нам не нужна болезненная Саломея, а то кадры не будут сходиться. Но сегодняшний дубль был просто блестящим. Игра от бога… Неужели придется отправить его в мусорную корзину? Что думаешь, Ричард?

– Это решать не мне, а тебе и шишкам из «Парамаунта». Ничего говорить я не буду, и такую ответственность на себя ни за что не взвалю. Надеюсь, ты больше не будешь задавать мне вопросов по этой части.

– Ну что за человек! Может, тебе залечь на дно Мертвого моря, пока фильм не выйдет?.. Кто еще-то поделится мнением?

– Эрвин, вот тебе мой дружеский совет, – снова заговорил Уокиншоу. – Мы не первый год знаем друг друга, и я хорошо понимаю, о чем ты сейчас думаешь. Тебе хочется сохранить этот чудесный дубль, и ты прикидываешь, нельзя ли ради этого сказать, что Мирандо исчез при загадочных обстоятельствах, равно как и продюсеры…

– Ричард, ты же не хочешь принимать на себя ответственность? Так будь добр, придержи язык.

– Хорошо, Эрвин, успокойся. С самого начала с «Саломеей» все шло наперекосяк. Исчезает актриса первого плана, ее труп находят в воде. Одного за другим похищают детей и внуков членов съемочной группы, странным образом погибает популярный писатель, приложивший руку к сценарию… А сегодня столь же загадочно погибает исполнитель роли Иоанна. Возможно, ты, как видавший виды человек, думаешь, что все это сделает фильму хорошую рекламу. Однако «Саломея» проклята.

– На одних только хороших новостях кассу не соберешь.

– Ничего из этого не выйдет, Эрвин. Сам же роешь себе могилу.

– Ну, продюсеры уже в любом случае исчезли…

– Эрвин… – Глаза Уокиншоу стали суровее.

– Ладно, Ричард, но позволь вопрос: кто главный на съемках?

После недолгого молчания Уокиншоу развел руками:

– Не я.

– Хорошо, что ты понял. Так что этот разговор окончен. Я еще ничего не решил. Однако если это произойдет, то и тебе придется меня слушаться.

Повисло всеобщее молчание. Свистел ветер, у ног лениво кружились песчинки, но бури пока не намечалось.

– Я проголодался, – внезапно сказал Винсент Монтгомери.

– Хорошо, ваше величество. Ллойд, сходи в трейлер и скажи Рикардо, чтобы поскорее приготовил трапезу для царя. А затем собери тех, кто свободен, – пусть накроют на стол.

– Будем есть здесь? – спросил Монтгомери.

– Двери нашего вчерашнего ресторана закрылись.

– Там было тесно, так что невелика потеря. Но кто их закрыл-то?

Тофлер развел руками.

– Может, Аллах?

– Завязывай уже с такими шутками, Эрвин! – вмешался Берт, стоявший у него за спиной. – Здесь опасно. На каждом шагу происходят странности. Мы без разрешения обустроились в здании, не зная, кому оно принадлежит, а теперь как ни в чем не бывало собираемся здесь пообедать…

– Ведущая актриса слегла, ее экранный партнер мертв. Что-то у меня совсем нет аппетита, в отличие от царя, – сказал режиссер.

– Раз мы не заметили, как двери заперли, то, стало быть, это сделал наш хозяин-невидимка, – сказал Ларри.

– Хозяин-невидимка? А сам-то он откуда взялся? Здесь единственное жилое пространство в округе. Подземного этажа у мечети нет. Так где же он живет? – сказал Тофлер.

– Ну а кто же еще, по-твоему, мог закрыть двери? Не думаешь, что мы разозлили его своей невежливостью? – предположил Оливер.

– Теперь здесь есть помещение, про которое мы ничего не можем сказать наверняка. Возможно, там хозяин и скрывается, – вставил Уокиншоу.

– Где?

– Там, внизу.

Некоторое время все молчали.

– Так что же, наш невидимый хозяин сейчас заперся в одиночку в мрачном подземелье? – недоумевал Оливер.

– Там ведь странный запах и жуткая темень. Ни единого окошечка, через которое проникал бы свет.

– Тогда какие еще есть варианты?

– Ладно, мы все порядком устали. Нужно разрядить обстановку, прежде чем мы начнем указывать пальцем друг на друга и обвинять друг друга в убийстве, – сказал режиссер.

– Но перед тем как разряжать остановку, нужно ответить на самый важный вопрос, – сказал Берт. – Куда делось тело Мирандо? И где бутафорская голова?

– Вопрос не из простых, – пробормотал Тофлер. – Сначала сменилась Иродиада, а теперь нам еще и нового Иоанна искать… Опять придется возвращаться к самому началу и переснимать материал. Такими темпами на складах «Парамаунта» не останется пленки.

– Да что там… Если все будет продолжаться в таком же духе, то у нас сменится вся съемочная группа. Кто знает, может, следующим будет режиссер…

– Не самая удачная шутка.

– Стойте, я кое-что понял! Дайте-ка подумать… – воскликнул Тофлер и схватился рукой за голову. Наконец он немного успокоился и раскрыл блокнот. – Вернемся к распределению комнат. Винс, расскажи-ка нам, как вы обустроились в Красном флигеле. Кто живет в первой?

– Я.

– А кто это решил?

– Не знаю. А что, мне нельзя жить в первой?

– Да нет, почему же…

– Когда я прибыл, Леона уже обосновалась во второй, а Кэрол – в третьей. Оставшиеся комнаты мы поделили с Мирандо. Так что в первой мог вполне оказаться и он.

– Ясно. Значит, ты в первой, Леона во второй, Кэрол в третьей, а бедняга Джером был в четвертой… Кстати, не знаешь, что он делал вчера вечером?

– Мне известно не больше вашего.

– После ужина он просто вернулся к себе в комнату? Мирно спал у себя?

– То, что он вернулся к себе, я могу подтвердить. По крайней мере, он одновременно с нами удалился к себе после еды.

– Вы сидели за одним столом?

– Да. Ты ведь и сам видел, Эрвин. Мы с ним трепались о том о сем. Он сказал, что исполнял разные роли, но именно Иоанна ему играть не хотелось. Как видно, дурное предчувствие его не обманывало. Еще вчера вечером он был таким живым, прямо излучал юношеский задор… Не могу поверить, что его больше нет с нами.

– Славный был малый, – согласился Тофлер. – Прямо созданный для роли Иоанна. Будет непросто подыскать ему замену… А после ужина вы сразу разошлись?

– Мы вместе сходили в уборную, но в итоге решили возвращаться к себе и сразу же отходить ко сну, поскольку на следующий день надо было рано вставать. Мы вместе прошли по коридору до Красного флигеля, пожелали друг другу спокойной ночи и расстались. Направились к своим дверям и зашли внутрь. Что было дальше, я не знаю. В следующий раз я уже увидел его – вернее, его голову – на утренних съемках.

– Сегодня утром он не попадался нам на глаза. Но почему-то никому это не показалось странным, – сказал Оливер.

– Выходит, его и на катере не было…

– Ну так сегодня у него не было сцен. Поэтому никто и не поднял тревогу. Обычно в таких случаях актера начинают разыскивать линейные продюсеры, но мы не стали брать их с собой из Штатов, чтобы не раздражать израильтян… Винс, а ты не заходил сегодня к нему в комнату? – спросил Тофлер.

– Нет.

– Может, заглянем туда сейчас? – Режиссер поднялся с места.

– Сейчас? Перед обедом?! – ужаснулся Винсент.

– А что, перед обедом нельзя?

– А вдруг в комнате лежит искалеченное тело Джерома? Если увидим такое, то аппетит как рукой смахнет.

– Мне уже не хочется есть. Можешь оставаться здесь, – сказал Тофлер и вместе с остальными направился к мечети.

Глава 7

В коридор, ведущий в Красный флигель, можно было попасть через вторую слева дверь главного входа. К этому времени они стали и коридоры обозначать по цвету их стен.

Красный коридор был единственным, по которому можно было ходить без фонарика в дневное время. На втором этаже он проходил через круглый зал прямо под куполом, откуда внутрь поступало достаточно света. Поэтому, хоть актерам и выдали фонарики, обычно они не брали их с собой. Леона говорила Тофлеру, что в последнее время им стало уже не так страшно, поэтому она и ее соседи даже по ночам перемещались по коридору наощупь.

– Думаю, Берт был прав вчера. Я слишком уж неосмотрителен. Подумать только, кто-то даже ночью постоянно ходил по этому темному коридору без фонаря… В таком-то странном доме, – сказал Тофлер, придерживая Берта, пока тот медленно поднимался по лестнице. Старику явно было тяжело.

– Что, если поставить керосиновые лампы через каждые несколько футов? – предложил Берт.

– Даже не знаю… – неодобрительно сказал Уокиншоу. – Это опасно. Может случиться пожар.

– Да это же здание из камней и грязи. Чему тут гореть? – возразил Ларри.

– Само здание, может, и не воспламенится, но если лампа разобьется и вспыхнет огонь, то у нас будут проблемы. Пол может превратиться в горящую полосу – тогда нам конец, мы не сможем выбраться по коридору наружу. Ну и вдобавок в комнатах нет ни окон, ни дверей на улицу, так что бежать будет некуда.

– А если разбить окошко на потолке?

– Оно находится прямо над лестницей, так что не знаю… Будь у нас пистолет, возможно, мы бы как-нибудь да справились.

– Есть у кого-нибудь с собой огнестрел? – спросил Тофлер.

– Нет, ни у кого, – ответил Берт.

– Значит, оружия у нас с собой нет… – подавленно пробормотал режиссер.

– Как и говорил Берт, нам лучше уже покинуть этот проклятый дом, – сказал Оливер.

– Что ж, давайте так и поступим, если обнаружим в комнате Мирандо его труп, пятна крови или какие-то странности, – заключил режиссер.

Наконец Берт добрался до верха лестницы, и они двинулись в коридор. Впереди с фонариком шел Ларри.

– Хотя погодите, мы забыли кое-что важное, – сказал режиссер.

– Что? – спросил Уокиншоу.

– На входных дверях есть засовы. А это значит, что мы можем наглухо запереть четыре флигеля и ведущие в них коридоры. Тогда никто не сможет прокрасться в наши спальни извне. И жильцы одного флигеля не смогут пробраться в три других.

– И впрямь, – ответил Оливер. – Но неужели тебя напрягает, что твои коллеги могут перемещаться по всей мечети?

– Ну, как говорится, лучше перестраховаться, – сказал Ричард.

– Оливер, вчера вечером двери в Голубой коридор были закрыты? – спросил Тофлер.

– Нет, – покачал головой художник-постановщик.

– Что насчет дверей в Зеленый коридор, Ларри?

– Я их не запирал. Берт?

– Не знаю. Но, полагаю, никто их не закрывал.

– У нас то же самое. Я не запирал дверь Желтого коридора, – сказал Тофлер.

– Как и я, – добавил Уокиншоу.

– На них как будто специально установлены прочные засовы, но почему-то мы ни разу их не использовали.

– Мы же не думали, что посреди пустыни нас поджидает враг…

– Именно. Однако даже если закрыть двери, ведущие в такой длиннющий коридор, то все равно не будешь чувствовать себя в безопасности, – констатировал режиссер.

– Согласен. Но враг может таиться не только снаружи, – снова заговорил Уокиншоу.

– Ты на что намекаешь, Ричард? – недовольно спросил Тофлер.

– Не хочется подозревать товарищей по цеху. Однако приходится учитывать все возможные варианты. Если и сегодня отважимся спать в этом доме, то отныне нам лучше запирать двери во все коридоры.

Они открыли дверь в прихожую перед четырьмя комнатами. Никаких странностей тут не было. За второй дверью слева сейчас должны были находиться Кэрол с Леоной. Соседняя с ней комната принадлежала Винсенту. Тофлер повернул голову вправо, а Ларри направил туда луч фонарика. Крайняя дверь вела в комнату Джерома Мирандо.

Они подошли к двери. От напряжения никто не произносил ни слова. Тофлер сжал ручку.

– Готовы, коллеги? – прошептал режиссер. – Если из-за двери выскочит маньяк, те, кто постарше, отступайте назад. И каким бы кровавым ни оказалось место преступления, не паникуйте. Это не съемки фильма ужасов. Говорю вам как режиссер: не нужно кричать во все горло, даже если по комнате разбросаны конечности. Мы уже видели отрубленную голову. Договорились?

– Хорошо, – ответил за всех Оливер.

– Что ж, вперед. – Тофлер повернул ручку и приоткрыл дверь.

В глаза ударил свет. Всякий раз, когда после долгих хождений в темноте они наконец добирались до комнаты, то испытывали эмоциональный подъем. На самом деле они попадали в глухой тупик, где не было ни окон, ни аварийного выхода. Однако эффект от света был колоссальным – возникала иллюзия, будто они вышли на открытое пространство, в безопасность.

В комнате был виден каждый уголок. На полу стоял чемодан Мирандо, на кровати лежала книжка – «Разобщение Америки» Артура Шлезингера[45]. Возле кровати расположилось два стула. Кроме этого, здесь больше ничего не было – ни следов борьбы, ни кровавых пятен. Комната выглядела вполне аккуратно. Все облегченно выдохнули, оттого что страшной развязки не наступило.

– Ничего. Все как на момент нашего приезда. Но рано успокаиваться, господа. Возможно, он на втором этаже, – сказал режиссер и прошел вглубь комнаты. Встав прямо под окном в потолке, из которого вниз струились лучи, он со страхом посмотрел на верх лестницы. – Я пойду вперед. Ричард, Оливер, Ллойд, следуйте за мной. Барт, Ларри…

– Мы будет сторожить внизу, – сказал Ларри. Он прекрасно понимал, что раз от фонарика не было большой пользы, то и от них двоих тоже.

Тофлер медленно начал подниматься по деревянной лестнице. Если б на пол второго этажа поставили камеру, то можно было бы снять любопытный кадр, как голова режиссера медленно поднимается, словно восходящее солнце.

Тофлер знал, что надо вести себя осторожно, однако в какой-то момент его нервозность разом пропала, и он с громким топотом взлетел по лестнице на второй этаж. Когда остальные нагнали его, он обвел комнату рукой:

– Как видите, здесь тоже ничего подозрительного нет.

Кровать была в легком беспорядке. Вероятно, Джером спал именно на ней, а не внизу. На кровати лежала рубашка, на вешалке висел пиджак. И никаких кровавых следов.

– Ну, хоть ненадолго можно выдохнуть, – сказал Уокиншоу.

– Эрвин, ну что там? – раздался крик Ларри снизу.

– Тут еще спокойнее, чем в твоей комнате. Иди сюда, посмотри! – прокричал Эрвин.

– Значит, убивали его не здесь…

– М-да, где это произошло, по-прежнему загадка. За теми, кто живет в одиночку, не уследишь.

– Давайте сделаем так, чтобы все жили с соседом. Позовем и повара тоже, – предложил Уокиншоу.

– Не нравится мне эта мысль. Чтобы все следили друг за дружкой, как у коммунистов? – сказал Оливер.

– Так что будем делать, Эрвин? На наше счастье или несчастье, тут ничего нет. Не самое ли время перевести дух и пообедать?

– Я не возражаю. Только проверим, как там Леона.

Они подошли к двери ее комнаты. Конечно, она могла находиться на втором этаже и не услышать их. Но стоило им постучать в дверь, как тут же раздался женский крик: «Входите!» Похоже, это была Кэрол.

Леона лежала на кровати на первом этаже, а Кэрол сидела возле нее на стуле. На другом стуле стояли пустой стаканчик и белая пластиковая бутылка с питьевой водой. Леона держала градусник во рту, поверх глаз у нее лежал влажный носовой платок в цветочек.

– Как самочувствие? – спросил Тофлер. В ответ Леона приподняла компресс таким жестом, словно это была шляпа.

– Я уже в порядке, Эрвин.

– Есть температура?

– Нет, спала.

– А ты что думаешь, Кэрол?

– К вечеру будет на ногах. Но лучше еще немножко полежать.

– Ясно. Как настроение?

– Не могу сказать, что на высоте, но в целом ничего.

– Сможешь вечером подняться?

– Да я и сейчас могу.

– Рад это слышать.

– Эрвин, только не говори, что приостанавливаешь съемки «Саломеи».

– Об этом не может быть и речи! – решительно сказал Тофлер. – В фильм уже вложено четыре миллиона. Если мы сейчас свернем съемки, не сносить мне головы. Хоть в лепешку расшибусь, но мы доведем дело до конца.

– Тогда позволь, и я поучаствую в подборе нового Иоанна.

В ответ все как-то неловко усмехнулись. Леона, в отличие от них, размышляла далеко наперед. Она оказалась прагматичнее их, и нервы у нее были покрепче.

– По рукам. Быстрее приходи в себя. Мы сейчас будем обедать; попросить вам две порции?

– Да, пожалуйста, – сказала Кэрол. Леона тоже кивнула и положила компресс обратно на лоб.

– Отлично. К разговору о новом актере вернемся позже.

Закончив собрание, Тофлер и остальные вышли в коридор.

– А, вот еще что, – обернулся он к актрисам, стоя в дверном проеме. – Минувшим вечером кто-нибудь закрывал на засов двери, ведущие в красный коридор?

– Нет. – Они одновременно покачали головами.

– Ясно, – ответил Тофлер и медленно затворил дверь.

Глава 8

Сидя между колоннами каменного здания, которое они окрестили между собой Парфеноном, Тофлер отправлял в рот итальянский салат. Повар сообщил, что свежие овощи они смогут есть в лучшем случае еще два дня.

– Леона права – нам нужно найти замену Иоанну, – заговорил режиссер. – По возможности он должен быть похож на Мирандо лицом и телосложением. К счастью, мы снимаем лишь его голову и у нас нет сцен, где Иоанн появляется на террасе в одном кадре с Саломеей, Иродом и Иродиадой. Через четыре дня прибудут танцоры, участвующие в групповом номере, и до этого нам нужно снять все сцены на террасе.

– То есть ты не собираешься докладывать в полицию о произошедшем? – спросил Оливер, не веря собственным ушам.

– Пока что я не принял решение. Сейчас как раз думаю над этим.

– А как мы поступим с головой Мирандо? – сказал Уокиншоу.

– Положите ее в какую-нибудь коробку и поставьте в холодильник в трейлере.

– Не будем искать тело?

– Ну конечно будем.

– И кто же этим займется? Ты, я? Все ведь заняты, – не унимался Уокиншоу.

– Есть у меня кое-какие мысли… Дайте мне немного времени.

– И какие же? – спросил Оливер.

– Оливер, Ричард, есть у меня к вам один вопрос. И прошу отвечать без промедлений.

– Что за вопрос?

– Почему вы заладили, как попугаи, – полиция, полиция?

– Это все равно что фильм: чтобы приступить к съемкам, нужно позвать режиссера и актеров. Убит человек – значит, время полицейским выйти на сцену, – сказал Уокиншоу.

– И в какую же полицию нам обращаться? Израильскую? Мы съемочная команда из Америки.

– По-твоему, мы должны звонить в полицию Беверли-Хиллз?

– Это было бы просто отлично.

– Но это невозможно. И именно поэтому я предлагаю уладить все в срок с помощью израильской.

– Оливер, мы ведь пытаемся снять «Саломею», верно?

– Ну да… – сказал художник-постановщик. Судя по его лицу, все это уже начало ему порядком надоедать. Он знал: когда Тофлер говорит подобное, за этим обязательно следует его любимое притягивание аргументов за уши.

– Предположим, что Леона заболела. Получилось бы у нас снять музыкальный фильм со случайной девушкой, с грехом пополам умеющей танцевать? А если б заболел я, можно было бы заменить меня нашим поваром?

– Эрвин, это софистика. Сколько б ты ни сидел под крышей античного здания, Цицерона из тебя не выйдет.

– Но вся соль в том, что нам нужно довести фильм до конца. Я не прав?

– Прав.

– Я бы ни на что не жаловался, если б повар говорил «Мотор!», и в результате вышел шедевр.

– Справедливо.

– То же самое и с полицией. Вы ведь хотите вызвать их, потому что они вроде как лучше умеют находить преступников?

– Ну да, но…

– Значит, проблемы не будет, если преступника найду я?

Оливер прыснул со смеху.

– Ты? Хочешь сказать, что собрался вычислять преступника параллельно со съемками?

– А что, нельзя?

В этот раз Оливер разразился хохотом.

– Да ты у нас супермен! А ты не думал, что полицейские не только ловят преступников, но и еще кое-что делают?

– Например?

– Ведут протоколы допросов, делают записи…

– Это в Америке, а не здесь… Ну всё, завязываем с этим разговором. Есть у меня к вам один вопрос. Двигайтесь ближе. – Понизив голос, Тофлер подался вперед. Оливер и Уокиншоу тоже наклонились поближе. – Вопрос предельно простой. Но вот ответить на него не так-то просто. И все же: кто, по-вашему, убил Джерома?

Оливер и Уокиншоу тут же откинулись обратно и развели руками.

– Это и есть твой метод, Эрвин? И когда же, интересно, ты назовешь нам имя преступника? – сказал Оливер.

– Зачем вообще нужна полиция, если дилетанты могут вычислить преступника, шепчась за обедом?

– Послушайте, вы двое, – сказал знаменитый голливудский режиссер, ничуть не смутившись. – В радиусе нескольких десятков миль от этого места нет населенных пунктов. К тому же перед нами Мертвое море, а за нашими спинами голые горы. И вот в такой местности убивают человека. А это значит, что полиция точно рассудит, что убийца скрывается посреди подозрительной группы испорченных американских киношников.

Двое коллег Тофлера долго молчали.

– Как бы то ни было, на сегодня с работой покончено. К счастью, здесь можно не беспокоиться о дожде, так что продолжим завтра. Сегодня перед сном закроем все двери на засов.

– Неужели мы опять будем спать в этом чертовом доме?

– Оливер, я ведь, кажется, сказал, что если в комнате Мирандо не окажется ничего необычного, то сегодня мы снова ночуем в мечети?

– Ну да…

– Эрвин, ты ведешь себя высокомерно. Столько людей лишились жизней, но мы как ни в чем не бывало продолжаем съемки, не вызываем полицию и теперь еще не можем выходить из этого странного дома… Голливуд возомнил, что мир вращается вокруг него. Только вот я, как и герои «Саломеи», боюсь гнева свыше, – сказал Уокиншоу.

– Боишься, что в тот клинок наверху может ударить молния? Но если такая погода будет держаться и дальше, то бог вряд ли накажет нас, – заносчиво ответил режиссер.

Глава 9

На следующий день съемочная группа собралась в Парфеноне в восемь утра. Леона была в бодром расположении духа – по крайней мере, внешне. Вновь стояла до отвращения великолепная погода, на небе не было ни облачка.

– Доброе утро! – приветствовал ее Тофлер.

– Доброе утро, Эрвин, – ответила Леона, попивая чай с молоком. – Отличная погода для съемок.

В выражении ее лица уже не ощущалось ничего странного. Это была обычная Леона, готовая к работе в любой момент.

Тофлер направился к столику, за которым завтракали Оливер Баррет и Ричард Уокиншоу. К этому моменту у них уже сложилась схема рассадки: помощники садились с помощниками, актриса – с актрисой, а художник по прическам – с гримером.

Актеры, смена которых шла сразу же после завтрака, еще не были загримированы, но уже облачились в костюмы. Такая ситуация была в порядке вещей для съемочных павильонов, но не для съемок на открытом воздухе. Хорошо, что о зеваках в таком месте можно было не беспокоиться.

Как и сказал Тофлер, их группа была на редкость маленькой для высокобюджетного фильма: они отправились в страну с неспокойной обстановкой, где к тому же не так-то просто организовать работу. Еще и съемочная локация была черт знает где… Никто из актеров не взял с собой помощников. При этом на первом этаже Парфенона они сидели очень тесно. С ходу было непросто понять, кто где находится. Даже если б кто-то из актеров и пропал, то его отсутствие не заметили бы, разве что это была бы актриса первого плана. Именно такая история и вышла вчера с Мирандо.

– Вам не показалось, что ночью было землетрясение? – спросил Тофлер, усевшись за стол.

– Не знаю. Лично я крепко спал, – сказал Оливер, отправляя в рот кусок хлеба.

– Пугаешь людей гневом небес, а сам громко храпишь ночью?

– Я тоже почувствовал тряску, прямо перед полуночью, – сказал Уокиншоу.

– Точно, тогда-то оно и произошло. Трясло очень долго и довольно сильно. Но было темно, так что время я не проверил. Ричард, у тебя часы светятся в темноте?

– Нет, но прошлой ночью было полнолуние. Я встал под окном в потолке и посмотрел на циферблат под светом.

– Землетрясение на берегу Мертвого моря? Или же приближение апокалипсиса? – вслух задумался Оливер.

– Надеюсь, Мертвое море не расколется надвое.

– Если гнева божьего мы и избежим, то уж гнева боссов из «Парамаунта» точно нет. Нелегка стезя режиссера, – сказал Тофлер, поедая суп.

– Эрвин, я не назойливый тип и не хочу повторяться, но если б мы вчера вызвали полицию, то наверняка смогли бы установить ориентировочное время смерти Мирандо. И тогда проверили бы у всех алиби на тот момент, – сказал Уокиншоу.

– Даже без тела?

– В смысле?

– Обычно время смерти устанавливают по степени охлаждения тела и переваривания содержимого желудка. Так что без трупа Мирандо сделать это невозможно. А даже если б все и заявили о своих алиби, то разве их можно подтвердить? Пропустил коктейль в баре? Ел креветки в ресторане? Навещал близкого друга? Нет, мы же посреди пустыни…

– Ох, я склоняюсь к гипотезе о божьем гневе, – сказал Уокиншоу.

– О гневе я много думал вчера ночью, Ричард. И пришел к выводу, что поводов для беспокойства нет. Я с детства набожный христианин, так с чего же меня карать, если убийца не я? Ларри, пожалуй, согласился бы, он ведь тоже ходит в церковь. А кстати, где он?

– Вообще-то я его сегодня утром не видел, – сказал Оливер, обведя взглядом завтракающих коллег. – Эй, Берт! – громко позвал он гримера, сидевшего подле Кэрол. Берт был глуховат, но услышал крик и повернулся к нему.

– А что с Ларри? – спросил Тофлер.

Берт тоже огляделся в поисках Ларри и затем развел руками.

– Неужели даже его друг не знает? Но я не думаю, что с ним что-то приключилось, – пробормотал Оливер.

– Прямо как вчера. Странности продолжаются?

– Мистер Тофлер! – раздался голос за спиной у режиссера.

Обернувшись, тот увидел Джона Трэвиса, довольно бледного. В десяти ярдах от него стоял Ллойд Фарлоу и на таком же удалении – Джойс Изнер. Трое помощников Тофлера выстроились так, словно передавали друг другу эстафету. Режиссер не сдержал улыбки – слишком уж комично выглядела эта сцена. Казалось, его помощники встали вдоль невидимой прямой линии, конец которой упирался в террасу дворца в море.

– Что такое, Джон? Надеюсь, ты не будешь нести белиберду про небесный гнев, который снизойдет на меня, – улыбнулся режиссер. Однако улыбка быстро исчезла с его лица – помощники, стоявшие под палящим солнцем, смотрели на него как никогда серьезно.

– Да что с вами такое? Выглядите неважно, – присоединился Оливер.

– Подойдите на минутку. Тут кое-что странное… – Голос Джона слегка подрагивал.

Тофлер, поднявшись, небрежно бросил салфетку с коленей на стол. Уокиншоу тоже поднялся, за ним неохотно последовал и Оливер.

Выйдя из тени Парфенона, они последовали за Джоном и дошли до места, где стоял Ллойд. Затем впятером направились к Джойсу. Дальше был только морской берег, где они пришвартовали два катера.

Когда все они собрались в одном месте, то Джойс наконец объяснил, зачем позвал их. Было в его выражении лица нечто, с трудом поддающееся описанию. Он как будто был чем-то подавлен, а с другой стороны – будто только что услышал шутку и не знал, смеяться над ней или нет.

– Мистер Тофлер… – виновато заговорил старший помощник.

– Ну что такое? – Режиссер все еще улыбался.

– Мы заметили кое-что странное… – Джойс замялся.

– Ну и что же?

– На террасе дворца…

– Что на террасе?

– Тут в двух словах не объяснишь. Лучше пойдемте вместе посмотрим.

Ускорив шаг, Джойс направился в сторону моря. Остальные быстро последовали за ним. До края воды они шли где-то с минуту, и за это время никто не проронил ни слова. Но особой необходимости в этом и не было. Плавучая декорация становилась все ближе. Джойс продолжал указывать на нее пальцем, поэтому они и на ходу не сводили с нее глаз.

– Что это там? – наконец спросил Тофлер. Некоторое время он продолжал смотреть на дворец, а затем повернулся к своим компаньонам, как бы спрашивая их мнения. У их ног уже плескалась соленая вода, и больше они не могли ступить ни шагу вперед. Однако никто не был уверен, на что они сейчас смотрели.

Над широкой террасой дворца нависала пирамидальная крыша, напоминающая айсберг. Меч на ее верхушке, который должен был вобрать в себя молнию божьего гнева, всегда ярко блестел под сильным солнцем. До вчерашнего дня…

Сам дворец представлял собой остроконечную гору. У него были крутые склоны без строительных лесов, поэтому забраться наверх по внешней стороне совершенно не представлялось возможным. На верхушке горы было водружено что-то наподобие кольца или какого-то свисающего предмета. С берега было невозможно понять, что это такое, но в любом случае объект был немаленький.

Все наконец поняли, отчего у Джойса было столь ошеломленное лицо. Они тоже не знали, что сказать и как реагировать, поэтому лишь молча переглядывались. Ветра почти не было, пропеллеры на крышах мечети едва слышно шелестели. У воды лицо ласково обдувал бриз, в котором время от времени угадывался запах горячего песка.

Позже, вспоминая об этом, они признавались друг другу, что боялись момента, когда кто-нибудь из них проронит хоть слово. Все понимали, что если будут так и дальше стоять, то ситуация никак не разрешится, – и все равно не решались сдвинуться с места.

За их спинами послышались шаги. Закончив завтракать, актеры и члены съемочной команды почуяли что-то неладное и все вместе пришли посмотреть, в чем дело. Тофлер и остальные слушали, как они испуганно переговариваются, но сами продолжали молчать.

Когда все собрались у воды, режиссер почувствовал за своей спиной нарастающее безмолвное давление. Какое-то время он еще держался, но тянуться вечно это не могло. Все ждали и одновременно боялись слов, произнести которые предстояло именно ему.

– Что-то декорацию отнесло немного в сторону… – начал он.

– Точно, веревка развязалась! – подал голос Джойс.

Все перевели взгляд на мечеть. Веревка, протянутая между Желтым флигелем и дворцом, исчезла и, вероятно, уплыла в море.

– Может, ветер ее развязал… Ну ладно, бог с ней, – вздохнул Тофлер и удрученно произнес то, что все ждали: – Все садимся на катер. Плывем проверять, что там.

Когда двигатель взревел и катер отошел от берега, Тофлер сказал Уокиншоу, стоявшему возле него:

– Будь у меня возможность, я предпочел бы не садиться на этот катер, а собрать багаж и сломя голову вернуться в Лос-Анджелес. Ужасно себя чувствую. Не хочу даже выяснять, что там.

Ричард Уокиншоу, редкие волосы которого развевал ветер, морщился от солнца. Солнцезащитные очки он предпочитал не надевать. Внимательно выслушав признание Тофлера, ничего не сказал, лишь кратко кивнул.

Разрезая волны, катер приближался к сверкающей декорации, окутанной зловещей, давящей атмосферой. Ее архитектору Оливеру Баррету казалось, что кто-то незримый сейчас глядел на них сверху. Теперь в этом белом огромном объекте было нечто большее, чем он изначально закладывал в него.

Катер подплывал все ближе и ближе к дворцу. Впереди сидели Леона и Кэрол, за ними расположились исполнители ролей Ирода, солдат и палачей, прямо в костюмах. Актрисы вскрикнули. Сцена была необыкновенная. Если б на носу катера закрепили камеру, снимающую их по мере приближения к дворцу, то получились бы кадры с такими экспрессивными выражениями лиц, каких не было даже в самом фильме. Глаза и рты у них раскрывались все шире, как при сильном потрясении от созерцания чего-то невероятного. Некоторые реагировали сильнее других, но у всех на лицах начинал читаться ужас. Актрисы продолжали ахать; Кэрол даже пригнулась, не желая смотреть вверх.

– Боже помилуй… Как же это так?.. – сдавленно простонал Винсент Монтгомери. Их взгляду предстало зрелище, какое никто никогда не видел за всю историю человечества.

Верхушка дворца возвышалась над водой примерно на шестьдесят футов. Казалось, прямо сейчас она взмывала все выше и выше. Пока катер приближался к причалу позади террасы, все, кроме Кэрол, смотрели на нее, задрав голову.

На ней лицом вверх лежал человек в купальных шортах и белых кроссовках на босу ногу. Однако слово «лежал» было не самым подходящим, поскольку его тело выгнулось в дугу, так что живот располагался выше всего.

Верхушка дворца, представлявшего собой огромное скопление соляных кристаллов, была гораздо острее, чем у любой настоящей горы. Поэтому ничто не поддерживало спину человека, повисшего лицом вверх на головокружительной высоте. Он изогнулся настолько сильно, что смотревшие на него ощутили боль в собственных спинах.

Голова и лодыжки человека безвольно свесились вниз, поэтому его макушка и подошвы кроссовок едва не соприкасались друг с другом. Руки тоже беспомощно повисли, отчего тело приобрело форму огромного овала.

Лицо Тофлера перекосилось. Желания смотреть наверх у него больше не было. Дурное предчувствие его не обмануло. Что-либо говорить тоже не хотелось. Единственное, о чем он думал, – это судьба фильма, в который уже вложили уйму денег.

– Почему именно там? И как, черт возьми?.. – Художник-постановщик, досконально знавший строение декорации, был поражен больше остальных и продолжал таращиться вверх. Да такого никак не могло произойти!

Теперь они хорошо видели, за счет чего тело держалось на такой огромной высоте. Из живота торчал окровавленный меч, в который должна была бить молния. Висящего посреди лазурного неба человека насадили прямо на него.

– Волосы седые… – произнесла Леона. Все в унисон кивнули. В следующий момент все повернулись к Берту Эстину, ближайшему другу предполагаемой жертвы.

Сняв солнцезащитные очки, Берт сощурил морщинистые веки и пристально посмотрел вверх. Казалось, они разыгрывали постановку по сценарию, и следующая реплика принадлежала ему. Теперь ему предстояло вынести вердикт, пока остальные герои молча ждали его слов, затаив дыхание.

И вот наконец прозвучали слова, которые требовались от Берта:

– Это Ларри.

Личность жертвы в этой невообразимой трагедии была установлена. Вокруг поднялась суматоха.

Сбавляя скорость, катер подошел к причалу позади. За рулем был Ллойд Фарлоу. Они с Оливером уже усиленно думали о дальнейших действиях, а именно – как они будут спускать труп Ларри. Задача эта была практически непосильной. Находись они внутри обычной съемочной площадки, можно было бы задействовать кран с киностудии. А если б съемки шли на открытом воздухе, то можно было бы вызвать пожарных. Однако они сейчас были посреди моря, окруженного пустыней. Нечего и говорить, что ни одним из этих вариантов они не располагали. Настолько высокой лестницы с собой не привезли, закрепить веревку тоже было негде. Тело находилось на вершине пластикового утеса, не рассчитанного на то, чтобы по нему карабкались.

«Неужели это дело рук человека?» – крутилось в голове у всех. От одной мысли, что им предстояло спускать тело, становилось не по себе. Все были настолько ошеломлены, что хотелось опуститься на колени.

В Евангелии от Луки рассказывается, что в селении Табха на берегу Галилейского моря Иисус взял пять хлебов и две рыбы, которые ему принес мальчик, и, воззвав к небу, накормил ими голодную толпу из пяти тысяч человек.

В Евангелии от Марка сообщается, как апостолы попали в шторм посреди Галилейского моря; тогда Иисус подошел к их лодке по воде, и ветер стих.

Сейчас члены съемочной группы наблюдали собственными глазами чудо, не уступающее даже тем, что были описаны в Новом Завете. Если у этой невероятной тайны было какое-то логическое объяснение, то оно нашлось бы и для чудес, сотворенных Христом.

Они глядели на небо без единого облачка, уже начавшее менять свой цвет с голубого на синий, а перед глазами у них была картина, как тело Ларри, превратившееся в белую точку, медленно падает с огромной высоты прямо на меч. Леона не сводила глаз с хореографа, а Кэрол продолжала плакать – не только от грусти, но и от страха перед неведомыми силами.

Они сами не заметили, как в голове у них начали всплывать одни и те же слова.

Кара небесная.

Сейчас уже все осознали, что отныне для «Саломеи» все кончено. Не иначе как остановить съемки пожелал сам Бог.

Глава 10

Стоило им зайти в соляной дворец, как все снова ахнули. Конечно, порядок на съемочной площадке был неидеальный, однако сейчас на ней царил такой хаос, словно здесь высадился взвод израильской армии и устроил погром.

Диваны, на которые садились Ирод с Иродиадой, были опрокинуты. Один из них отлетел к задней стене и лежал ножками вверх. Побледневший Оливер впопыхах поднялся по лесам и принялся осматривать осветительную аппаратуру.

– Надо включить и проверить, но, кажется, с ней всё в порядке! – крикнул он операторам. Затем обеспокоенно взглянул на маленькую камеру на тросе.

Дальше Оливер забежал на сцену и ринулся внутрь грота, где стояла камера на штативе. Там уже были операторы. Как они и подозревали, камера лежала на полу.

– Кто-то пнул ее или отшвырнул, – пробормотал Оливер. Уокиншоу и Джек Дэвис сидели перед камерой на корточках и тщательно ее осматривали.

– Порядок. Не разбилась.

– Слава богу… Майкл, можешь спуститься вниз и включить генератор? Хочу убедиться, что с освещением и микрокамерой тоже всё в порядке.

– Погоди-ка, – не вытерпел Берт. – Это может подождать. Будьте так добры поскорее спустить тело Ларри.

Подошедший к ним Тофлер согласился с Бертом. Майкл Бэрри, который уже направлялся к лестнице, тоже вернулся обратно.

– Ты прав. Извини, – коротко сказал Оливер.

– Думаю, наведение порядка можно поручить Леоне с Кэрол, – предложил Уокиншоу.

– Вряд ли. – Звукорежиссер Питер Фабре покачал головой. – Они белые как мел. От шока даже пошевелиться не могут.

– Ладно, дадим нашим дамам передышку. Джойс, если они захотят вернуться на берег, отвези их на катере. Но потом сразу же возвращайся сюда. Пока что мы не знаем масштаб катастрофы. И Ллойда с собой прихвати. Доставьте их на берег и дайте им рацию… Итак, как же мы будем спускать Ларри? Какие мысли, Оливер?

– Вскарабкаться по склону точно не выйдет. Нам бы сюда вертолет с хорошим пилотом…

– Придется долго ждать, прежде чем его пришлют к нам.

– Ясное дело. Работа предстоит хлопотная. План таков: мы поднимаемся по лесам внутри декорации и снимаем обшивку с каркаса. Дальше выбираемся наружу, снимаем тело Ларри с меча и спускаем его вниз. Больше вариантов у меня нет.

– Но возможно ли это? Там, наверное, куча электрооборудования…

– Да, сделать это сложно, но иного способа нет. Мы снимем часть обшивки, так, чтобы внутри можно было более-менее свободно двигаться, а затем я вытащу проводку. Дальше надо будет открепить часть электроаппаратуры и спустить ее на веревке вниз. После этого нам уже будет хватать пространства, чтобы добраться до Ларри.

– Сколько нам потребуется времени?

– Сложно сказать. На этапе сборки я и не предполагал, что придется делать такое… И надо определиться: мы будем восстанавливать декорацию или же разбираем ее с концами?

– Конечно же, надо разбирать ее так, чтобы потом можно было собрать снова.

– Эрвин, неужели ты все еще намереваешься снять сцену с молнией? – спросил Уокиншоу.

– Возможно, в свете произошедшего от идеи с мечом и молнией лучше отказаться. Сейчас я как раз обдумываю этот момент. Но пока не принял окончательного решения.

– Хорошо. В таком случае работы выйдет где-то на полдня, – сказал Оливер.

Спустившись под землю за инструментами, они обнаружили, что и там царил полный бедлам. Рабочий стол лежал на полу; повсюду были разбросаны инструменты, реквизит, краска, емкости с маслом и бензином. Столик для головы Иоанна тоже перевернулся.

– Интересно, в порядке ли подъемник? – Тофлер повернул рукоятку. Кабина двигалась вверх-вниз, так что, похоже, он не пострадал.

– Такое чувство, будто здесь побывала толпа людей, – сказал Оливер, подбирая инструменты с пола. – Неужели они убили Ларри и устроили тут такой кошмар?

– Но ты сказал, что наша операция займет полдня. Тогда сколько же времени им понадобилось, чтобы убить Ларри и поднять его тело наверх? Меч ведь закреплен на верхушке болтами? – спросил Тофлер.

– Да.

– Значит, они сняли обшивку и спустили механизмы вниз, сняли меч, а затем, рискуя собственной жизнью, подняли его наверх вместе с телом Ларри, прикрутили и установили всё обратно? Да у меня мозг кипит!

– На их месте я бы просто сбросил механизмы вниз. Но я нигде их не вижу, так что, видимо, они не стали этого делать.

– Может, они раскиданы где-нибудь наверху? – предположил Уокиншоу.

– Скоро мы это узнаем. Только вот там их негде класть. Хотя, конечно, можно соорудить подмостки…

– Я тоже не стал бы заморачиваться. Но при желании можно сделать все, как я описал? – спросил Тофлер.

– Ну, если готов подвергать себя опасности, то провернуть такое возможно. Но это если имеется с десяток натренированных бандитов.

– Это сколько же часов и терпения нужно на такую операцию? А у тебя был запасной меч, Оливер?

– Нет.

– Или же они все-таки убили Ларри чем-то другим, а потом подняли его туда и насадили на меч? Но в таком случае на теле должны быть два повреждения. Или же, если рана одна, они живьем Ларри подняли наверх и опустили на меч?.. Но это уже полнейшее безумие. Бред какой-то… – размышлял Тофлер вслух.

– Хорошо, как спустим Ларри, первым делом проверим число ран. Ну что, берите из ящика инструменты и следуйте за мной к лесам. Лестниц там нет, так что ступайте аккуратнее, – сказал Оливер и направился на первый этаж. Все остальные последовали за ним.

Добравшись до первого этажа, Оливер начал взбираться по лесам.

– Может, захватить веревку? – спросил Тофлер снизу.

– Да, точно!

– Джон, принеси веревку, – велел режиссер своему помощнику, а затем вполголоса сказал Уокиншоу: – Может, это был торнадо?

Тот недоуменно взглянул на него.

– Что, если вчера ночью налетел торнадо, поднял Ларри в воздух и сбросил прямо на меч?

– И, по-твоему, в него попали только Ларри и наша декорация? Надеюсь, ты это не всерьез, – презрительно сказал оператор-постановщик. – В таком случае снаружи ущерба было бы больше, а вот внутри дворца его, напротив, оказалось бы меньше. И такой сильный ураган мы бы услышали.

– Но было землетрясение, – не сдавался Тофлер.

– А при чем тут землетрясение? Сколько бы земля ни дрожала, Ларри в воздух не поднялся бы.

– Ну да. Я это так, к слову сказал. Просто это настоящая мистика, и я пытаюсь найти хоть какое-то объяснение, пусть и дурацкое.

К ним присоединилось двое реквизиторов, и, обливаясь потом, они все вместе забрались на самый верх декорации. Аппаратура была на месте, ни один болт не исчез. Как и говорил Оливер, пространство под верхушкой было заполнено большими черными механизмами; весьма маловероятно, что кому-то удалось бы проникнуть туда, предварительно не сняв внешнюю обшивку.

– Не думаю, что с аппаратурой что-то делали… – В голосе Оливера слышалась досада от того, что случившееся находилось совершенно за гранью его понимания. – Проклятье! Как же они, черт побери, все это устроили?.. Ладно, нам предстоит огромная работа. Сначала надо снять обшивку, иначе мы даже не сможем понять, возможно ли добраться до самого верха, не вынимая механизмы. – Оливер встал на стальной каркас прямо под аппаратурой. – Наша задача – чтобы от верхушки остался каркас.

– Есть, – сказал Уокиншоу.

– Не вся обшивка прикручена болтами. Кое-какие части посажены на клей. С ними будьте особенно аккуратны, поскольку позже мы будем восстанавливать декорацию. Не дай бог они разобьются – запасных частей у меня нет. Предлагаю снимать обшивку, начиная с уровня трех футов под механизмами. Выкрученные болты кладите в карманы и не теряйте, потом я соберу их у вас. Здесь я не могу сходить за новыми в «Хоум депо»[46].

– О’кей.

– Ну что же, джентльмены, расходимся вокруг. Майкл, Перри, принесите снизу проволоку и доски и соорудите нам здесь подмостки. Будем класть на них снятые детали.

Работа закипела. На деле все оказалось в разы утомительнее, чем они себе представляли. Один только демонтаж обшивки чего стоил. Параллельно они размышляли, кто и каким образом сумел провернуть такое невероятное убийство. Прошел час, за ним еще один, и вся ситуация начала казаться им еще более сюрреалистичной.

Как и сказал Оливер, если физически сильные мужчины были готовы на рискованное для жизни приключение, то, вероятно, они могли насадить тело Ларри на меч, не вынимая механизмов. Но все равно для этого требовалось снять обшивку, не говоря уже о том, что Ларри к тому моменту должен был быть уже мертв.

Утром стоял штиль, однако сейчас им в лицо ударял морской ветер. Через образовавшуюся в обшивке щель они увидели катер с актрисами и помощниками Тофлера, скользивший по морю обратно на берег. В конечном счете и сегодня до съемок не дошло. Будущее «Саломеи» было весьма и весьма туманным.

Между делом Уокиншоу заговорил с Оливером:

– Оливер, насчет Леоны…

– Да? – отозвался тот, не прекращая работать.

– Она просто потрясающе сыграла сцену, где Саломея прижимает к себе голову. Эрвин был очень доволен.

– Ага. Даже назвал это игрой от бога… Режиссеры такими комплиментами не разбрасываются. Ничто их так не радует, как хорошо исполненная сцена.

– Один вопрос: как же ей удалось настолько хорошо вжиться в роль?..

Судя по глазам Оливера, он понимал, куда клонит Уокиншоу.

– Полагаю, все благодаря ее таланту.

– Разумеется, она талантлива. Безумие, свойственное убийцам, тоже можно принять за талант.

Оливер фыркнул.

– Что ты хочешь сказать, Ричард?

– Так когда же она заметила, что в ее руках никакой не реквизит?

Повисла пауза. По виду Оливер сосредоточился на работе, но спустя некоторое время он снова заговорил:

– Думаю, меня как художника-постановщика это не касается. Но как-то не верится, что она ничего не заподозрила во время съемок сцены.

Внимательно посмотрев на Оливера, Уокиншоу сказал:

– Я тоже так считаю.

– Возможно, в какой-то момент она и поняла, что что-то не так.

– Но без малейших колебаний доиграла до конца.

– Думаешь, ей следовало остановиться?

– Нормальная актриса так и поступила бы.

– Не соглашусь. После команды «Мотор!» хороший актер будет оставаться в образе, что бы ни случилось. Даже рискуя собственным здоровьем. На съемках «Полуночного ковбоя» Дастина Хоффмана едва не сбило такси на перекрестке. Однако он ничуть не смутился и лишь закричал на таксиста, продолжая играть своего персонажа.

– Только вот в нашем случае это не такси. Погиб человек, к тому же чудовищным образом. Обычный человек в ужасе остановил бы съемку.

– Но героиня Леоны совсем не такая. Она играет Саломею, самую безумную женщину в истории. Для актеров, исполняющих таких персонажей, нормально погружаться в роль с головой. Жаль, что из-за этого им приходится терпеть нападки.

Разговор снова ненадолго прервался.

– О’кей, тогда больше не буду ходить вокруг да около. По-моему, Эрвин так восхитился, потому что на самом деле Леона не играла.

Оливер в ужасе посмотрел на Уокиншоу.

– Она с самого начала знала, что у нее в руках настоящая голова Мирандо. И именно поэтому не стала прерывать сцену.

Не зная, как реагировать, художник-постановщик молча продолжил работать.

– Вот и весь секрет бесподобной игры Леоны. Втайне зная про голову, она пришла в экстаз. Не бог в нее вселился, а дьявол. Она сумасшедшая.

– Даже если у нее проблемы с головой, разве она не профессионал своего дела? Она прониклась своей ролью. У всех актрис есть какие-то заскоки. Для такой работы необязательно иметь стопроцентно здоровую психику.

– Вдумайся, она все понимала…

– Ну и что с того? Если так и рождается блестящая игра, то на месте режиссера я скорее взял бы такую актрису, нежели вежливую и скромную, но не умеющую довести дело до конца. И потом, она наверняка все поняла, лишь когда ощупала голову.

– Послушай, Оливер…

– Нет, это ты послушай. Ты не видишь разницы между актрисой – то есть творческой личностью – и официанткой.

– Это не так. Но подожди, я не договорил…

– Ну? Я весь внимание.

– Я согласен с тобой: на момент начала сцены она знала, что в руках у нее не бутафория. Это мы стояли в шестидесяти футах и не могли такое рассмотреть. Ее поведение ты объясняешь профессионализмом; что ж, вполне убедительно. Но что, если причина в другом?

– Если ты имеешь в виду, что она чокнутая, то я возражу. Такова специфика актерского дела. И не надо все списывать на психические расстройства.

– Подожди, Оливер. Вот я и перехожу к самому главному. Говоря «с самого начала», я имею в виду, что про голову она узнала задолго до того, как Эрвин дал команду снимать.

– В смысле? – Впервые за все это время Оливер остановился и повернулся к Уокиншоу.

Они оба молчали. Взгляд Оливера стал напряженным. От череды странных происшествий нервы начинали шалить.

– Конечно, это лишь мое личное мнение…

– Да понял я уже, хватит мяться!

– Леона знала, что Мирандо мертв, а бутафорскую голову и его собственную поменяли местами. А значит, ее «игра от бога» была спланированной постановкой.

Оторопев, Оливер резко заткнул инструменты за ремень джинсов. Такая гипотеза даже не приходила ему в голову, поэтому он не знал, что ответить.

– То есть… По-твоему, она знала обо всем еще прошлой ночью?

– Именно.

– И не сказала нам ни слова?

– Да. Думаю, ты и сам заметил, что в последнее время она как-то странно себя ведет.

– Но почему она молчала? И как могла узнать об этом заранее? Какой ей смысл это делать?

– На все твои вопросы есть лишь один ответ.

– Хватит говорить загадками. В голове столько вопросов, что сейчас у меня взорвется мозг.

– А какой был толк Джеку-потрошителю вспарывать животы одной женщине за другой? За что Бостонский душитель[47] убивал своих жертв?.. Не думай, что мне доставляет удовольствие говорить все это. Я тоже в ужасе. Но я не могу держать это в себе… Говоришь, она творческая личность? Может, в некотором смысле и так. Есть на свете убийцы, которые делают из своего преступления произведение искусства – подобно тому, как Микеланджело ваял Давида, а да Винчи рисовал «Тайную вечерю». Только свои полотна они создают не кистью и краской, а ножом и кровью. Никакой выгоды в обычном смысле этого слова здесь нет. Эти убийцы переживают такую эйфорию, которую нам, обычным людям, никогда не понять. Для них это творения ради творений.

– Неужели ты считаешь, что Леона одна из них?..

– Взгляни на кадры – ты и сам поймешь. Она была настолько упоена, что едва не потеряла сознание.

– Тебе надо работать с менее талантливыми артистами. Не представляю, каково хорошим актерам играть убийц, если кто-то вроде тебя всякий раз будет видеть в них преступников.

– Оливер, я не какой-то дилетант и уж точно различу, когда человек играет безумие, а когда нет.

– Ты сам-то слышишь, что говоришь? Неужели ты и впрямь думаешь, что Мирандо убила…

– Не клеится у нас с тобой этот разговор. Ладно, тогда послушаем, что скажет полиция. Но сам подумай: Мирандо был отличным парнем. Врагов у него не было. Ну и кому же надо убивать его?

Оливер молчал.

– Деньги из его кошелька не пропали. Разумеется, здесь не какой-нибудь Лос-Анджелес, где повсюду ходят воры и грабители, – но, кроме нашей съемочной группы, посреди пустыни никого нет. Выходит, Мирандо убил кто-то из нас. И подозрение падает лишь на одного человека.

Вокруг стоял шум работы и свист ветра. Наконец Оливер проговорил:

– Значит, Леона?

– Ну или Саломея, если угодно. А кто еще-то? – моментально ответил Уокиншоу. – Всех остальных мы хорошо знаем. Она единственная, про кого мы не можем ничего точно сказать.

– Ну ты и загнул… Зачем Леоне делать такое? – Голос Оливера становился все тише.

– Возможно, ты прав, что она хорошая актриса. Что, если она хотела отыграть эту сцену, как никто другой? Лучше тысяч актрис по всему миру, исполнявших роль Саломеи?

– Чушь! Ты все это себе напридумывал!

– Кто взялся за этот фильм? Кто так прилежно работал над сюжетом? Да, ей помогали Майкл Баркли и профессиональный сценарист. Но первоначальный сценарий принадлежит именно Леоне. Кто закатывал истерики, когда на роль Саломеи начала метить Шэрон Мур? Леона во что бы то ни стало хотела сыграть Саломею – а особенно сцену с головой. И она понимала, что если завалит ее, то выставит себя на посмешище перед всем миром. Ради того, чтобы выглядеть в кадре убедительнее и превзойти всех остальных, она принесла в жертву бедного Джерома. Она сошедшая с ума артистка.

– Глупости! У тебя слишком богатое воображение. Мы снимаем кино! Даже ребенку очевидно, что в него не попадут кадры с трупом.

– Но мы имеем дело с ненормальным человеком. К тому же зрителям это не понять – настоящая голова появляется только в одной сцене. В остальных же эпизодах сойдет и бутафория. В таком же ключе рассуждает и наш режиссер.

– Вот что, Ричард, есть у меня веский контраргумент. Ты говоришь, что потенциальных убийц среди всех остальных нет. Я тоже так считаю. Но что насчет Стива Ханта и Дэнни Джексона? Кто прикончил несчастного Ларри и поднял его в воздух? По-твоему, Леона и тут приложила руку?

– Не знаю, кто мог сотворить такое с Ларри. Но для Леоны главными злодеями были двое продюсеров. Их желание отдать роль Саломеи Шэрон довело ее до истерики. Поговаривают, она проклинала их.

– То есть ты говоришь, что их тоже убила она?

– Пока это непонятно. Они поехали в Израиль и бесследно пропали. А Леона до начала съемок не раз приезжала сюда в одиночку.

– Это все твои домыслы.

– Пока что да. За исключением Мирандо. Однако среди нас нет тех, кто мог бы убить и Стива, и Дэнни, и Ларри. Думаю, ты согласишься со мной.

– Ну да. Все отличные ребята, надежные… Но и Леона тоже.

– Ты так считаешь, потому что она владеет английским. Но кто знает, что творится в душе у этих азиатов…

Глава 11

Демонтаж одной только обшивки занял добрых четыре часа. Наверху декорации было тесно, к тому же мешала аппаратура. Если б они стояли чуть пониже, то пространства для маневра было бы больше и работа шла бы эффективнее.

Наконец образовался зазор, через который просматривались ноги и голова Ларри. Просунувшись в него, они увидели наверху его бездыханное тело, безжалостно пронзенное мечом.

Перевернутое лицо Ларри с засохшей пеной у рта оказалось совсем рядом с местом, откуда высунулся Уокиншоу. Его голова упиралась в еще не снятые куски стеклопластика.

Стоя на тесных лесах спиной наружу, члены спасательной бригады нервно вцепились руками в каркас декорации. Один шаг не туда или неосторожное движение – и они полетели бы вверх тормашками прямо в море или на сцену, разделив участь Ларри.

Волосы развевались на ветру. Наверху он был неожиданно сильным, настолько, что в некоторые моменты их даже шатало. Теперь было понятно, почему пропеллеры на крышах мечети вращались даже в те дни, когда, казалось бы, ветра не было.

С трудом перемещаясь по лесам, спасательный отряд собрался вокруг Уокиншоу, который стоял к Ларри ближе остальных. На лице хореографа уже не осталось тени предсмертных мук. Через приоткрытые губы виднелись язык и зубы. Больше они уже не произнесут ни одной язвительной реплики, которые были фирменной чертой Ларри в Голливуде…

Тофлер слегка коснулся его щеки. Она была столь же холодной, как и металлический каркас, за который держался режиссер. Кожа Ларри была все еще мягкой и продавливалась при сильном нажатии. Его лоб и макушка покрылись фиолетовыми крапинками.

Как только пальцы Тофлера оторвались от щеки Ларри, все испытали какой-то прилив безнадежности. Только теперь они по-настоящему осознали, что их коллега мертв. Оттого что ситуация выходила уж слишком фантастическая, у них в глубине души теплилась глупая надежда, что объект наверху – такая же бутафория, как голова Иоанна.

– Что с ранами? – спросил Оливер. Все устремили взгляд на Ларри, но с этого ракурса им были видны лишь спина и часть его бока.

– Насколько вижу, других ранений нет, – ответил Тофлер.

– Вот как, значит… Что ж, в любом случае надо сначала спустить его вниз.

Ларри было уже все равно, в какой позе находиться. Однако от созерцания его изогнутого тела, повисшего на безумной высоте, всем хотелось поскорее спустить его в место поспокойнее.

– О’кей, давайте открепим только транзистор и разрядник, они на самом верху. За ними уже будут болты, которыми прикручен меч. Не так уж здесь и опасно… Если на пути будет меньше механизмов, то мы сможем подняться чуть выше. Обмотаем Ларри веревкой, открутим болты и будем медленно спускать его по склону, – предложил Оливер.

– А аппаратуру как опустим?

– Точно так же, как и его, тут без вариантов. Немного стрёмно, конечно, но я воспользуюсь страховочным тросом и отвинчу болты. Механизмы тоже сначала перевяжем веревкой. Думаю, ее можно продеть вот здесь через каркас. Держите конец веревки и по моему сигналу натягивайте его посильнее, а я перетащу механизмы в воздух. Остальные пусть будут внизу наготове.

На эту задачу ушло более часа. Уже давным-давно прошло время обеда. Вернувшийся с берега Джойс предложил передать повару, чтобы тот подготовил контейнеры с едой, однако все сразу же отказались. Возле остывшего тела их товарища они как-то совсем не чувствовали голода.

По одному подвесив механизмы в воздухе, они аккуратно спустили их, стараясь не поломать обшивку. Теперь они могли забраться выше, и работа стала на порядок проще. Тело Ларри следовало обвязать веревкой в несколько оборотов и для пущей верности затянуть ее потуже. Между делом они внимательно разглядывали его. На нем не было ничего, кроме плавок и кроссовок. Ко всеобщему удивлению, его тело было совершенно невредимым, не считая сквозной раны, через которую вошел меч.

От долгого пребывания на ветру кожа на слегка выступающем животе Ларри заметно иссушилась. Хорошенько присмотревшись, можно было заметить, что все его тело покрыто тонким слоем соли. Значит, непосредственно перед гибелью он искупался в море. Однако этот факт никак не приближал их к разгадке. Все выглядело так, будто какие-то сверхъестественные силы подняли Ларри наверх еще живым.

– Думаю, с веревкой порядок, – сказал Оливер. Ветер вновь немного усилился. – Теперь надо перекинуть ее через вон ту, самую верхнюю перекладину. Дальше я перемещусь туда и откреплю провода и болты. Как только я это сделаю, тело Ларри с мечом опустится на приличное расстояние по склону. Просто действуйте так же, как и с механизмами, – медленно ослабляйте хват. Но еще нужно открепить всю обшивку на самой верхушке, потому что основание меча может повредить ее, когда я откручу болты. Так что ждите.

На эту процедуру ушел еще один час. В ожидании, когда Оливер закончит, все уселись на каркас внутри декорации. Тем временем солнце клонилось к западу. Почти никто не разговаривал.

Наряду с усталостью в теле они испытывали самые разные эмоции: чувство беспомощности, горечь от потери друга, тревогу о дальнейшей судьбе фильма. Оттого что сейчас им было нечем заняться, все эти ощущения становились только сильнее.

Уокиншоу думал о Леоне, а Тофлер – о том, как быть со съемками. Особенно его занимал вопрос, что делать с танцорами, которые должны были прибыть послезавтра. Групповой танец с Саломеей на переднем плане должен был стать гвоздем фильма. Все же хотелось разобраться со всеми проблемами и спокойно его снять. Вероятно, Леона была того же мнения.

«Ладно, танцоров перенесем», – решился Тофлер. Если этим вечером откуда-нибудь позвонить или отправить телеграмму, то еще можно успеть… Хорошо, что они находятся в месте, где можно было не беспокоиться о штрафах за отмену брони в отеле.

– Все, я готов. Тяните веревку посильнее. Это ведь уже не механизм, а наш друг, – послышался крик Оливера.

Они медленно поднялись и привалились к каркасу, чтобы положение было устойчивее, а затем крепко сжали веревку.

– Майкл, Перри, готовы? – крикнул художник-постановщик вниз, где стояли двое реквизиторов. Тофлеру и Уокиншоу с их мест были видны лишь ноги Оливера.

– Готовы! – раздался снизу ответный крик.

– А вы? – снова крикнул Оливер стоявшим наверху.

– Тоже! – хором ответили они.

– Тогда я снимаю последний болт!

На несколько десятков секунд повисло молчание, от которого нервы накалились до предела. Был слышен приглушенный металлический скрип и завывания ветра, от которого дрожал пластик.

– Еще немного…

Уокиншоу, Тофлер и Джон Трэвис вновь сжали веревку покрепче. По рукам у них струился пот.

– Поехали!

Одновременно с криком Оливера над головой у них раздался громкий звук. Меч с телом Ларри отделился от конструкции и ударился об обшивку. В секунду в руках Тофлера и остальных возник ощутимый вес. Тело Ларри подвисло наверху.

– Давайте, ребята, потихоньку ослабляйте хват… Да-да, отлично!

Ноги Оливера переместились, и он начал смещаться в сторону террасы.

В просвете со стороны террасы показалось тело Ларри. Глядя, как оно медленно спускается, Уокиншоу и Тофлер ощутили, что у них все сжимается внутри. Оно было по-прежнему изогнуто.

«Трупное окоченение», – с ужасом осознал Тофлер. Он знал про него, но никогда и не думал, что оно может быть настолько сильным. Причина неестественного изгиба была устранена, и тело Ларри наконец-то оказалось в воздухе, но распрямиться оно уже не могло.

Режиссер ничего не сказал вслух, однако его губы скривились от ужаса. Казалось, в наказание за что-то бог не позволял Ларри спокойно выпрямиться после гибели. Но в чем он повинен-то?

Пока режиссер предавался размышлениям, труп бедного Ларри исчез из их поля зрения. Обливаясь потом, Оливер в одиночку сражался с веревкой, пытаясь сделать так, чтобы тело хореографа аккуратнее скользило по склону. Тофлер и Уокиншоу медленно и осторожно отпускали веревку. Тут снизу послышался крик:

– Всё, поймали!

Облегченно выдохнув, Уокиншоу и Тофлер переглянулись и похлопали друг друга по плечу. Тяжкая работа завершилась. Пригнувшись, Оливер тоже забрался внутрь. Тофлер сжал его плечо и похлопал по спине.

Все вспотели. Хотелось поблагодарить друг друга за труды, но никто не улыбался. Они лишь ощущали давящую усталость. Оливер говорил, что на работу уйдет полдня, однако на деле времени потребовалось вдвое больше. Небо снаружи уже потемнело.

– Кладите болты и гайки в этот ящик, – сказал Оливер. Подождав, пока все опустят их внутрь, он поставил ящик возле подмостков, куда они клали обшивку. Наконец все молча побрели вниз по лесам. Голода они по-прежнему не ощущали.

Пройдя перед подъемником и поднявшись вверх по лестнице, киношники вышли из пещеры на сцену. Тело Ларри было накрыто брезентом, из-под которого виднелась лишь макушка с редкими седыми волосами. Это был уже второй труп на съемках «Саломеи».

По форме ткани не создавалось впечатления, будто под ней лежит человек. Казалось, там скрываются какие-то крупногабаритные детали для съемок. Все дело было в ужасно неестественном положении тела Ларри. Не самая частая посмертная поза для человека, прожившего отнюдь не короткую жизнь…

Берт присел на деревянный стульчик возле головы Ларри и, слегка приподняв голубую ткань, заглянул внутрь. Подошедший Тофлер взял у него из рук край ткани и также приподнял ее. Показалась голова Ларри, откинутая назад. Режиссер перекрестился. К ним молча подошли Ричард Уокиншоу и Оливер Баррет.

– Наверное, надо сказать что-нибудь вдумчивое, – сказал Тофлер. – Только вот в голову ничего не приходит. Как будто все слова забылись.

Затем он перевел взгляд на близкого друга покойного.

– Не верится, что я вот так здесь сижу и смотрю на него … – С этими словами Берт опустил голову. Его глаза блестели. – В нашем возрасте все время думаешь о смерти, раз в день так точно. Я пару раз спрашивал Ларри, как он хочет умереть. И тот отвечал: «Хочу скончаться от сердечного приступа на диване за просмотром моего лучшего мюзикла, и чтобы рядом стояла бутылка моего любимого вина». В голове не укладывается… Надо же, насколько по-иному он умер! Еще вчера был таким бодрым, называл ту мечеть круглым свинарником… Мне всегда казалось, что он может ослепнуть или стать лежачим, но никогда не потеряет свой голос. Вечно он на что-то ругался, но это же Ларри…

– Это я виноват. Притащил его в это проклятое место… – сказал Тофлер, положив Берту руку на плечо.

Молча сжав его руку, тот помотал головой:

– Это не твоя вина.

– Уже стемнело. Давайте-ка немного распрямим его, перед тем как везти на Большую землю.

Не поднимая ткань, они под руководством Тофлера начали давить на тело Ларри в разных участках. У них получалось временно его распрямить, но стоило ослабить нажим, как оно медленно принимало прежнюю позу. На Ларри было больно смотреть, но не хотелось ненароком повредить его тело. Спустя десять минут они, как по команде, бросили это занятие.

Приподняв ткань, Тофлер сел на корточки возле Ларри. Оливер и Уокиншоу также присели рядом с ним. Втроем они тщательно изучили тело хореографа на предмет иных повреждений, кроме прокола от меча. Наконец переглянулись и поднялись на ноги.

– Ну, что там с ранами? Есть еще какие-то? – спросил Джон Трэвис.

– Только та самая, – сказал Тофлер.

– Прямо не верится, – непонимающе пробормотал Оливер.

– Что ж, отвезем Ларри прямо так, – громко сказал Тофлер, поставив точку в недолгом молчании, и снова накрыл его тканью.

Глава 12

Погрузив труп Ларри на катер, часть спасательной бригады отправилась в обратный путь. На берегу к ним поспешили на помощь Джим Бейнс, Ллойд Фарлоу и Марлон Вайда, и все вместе они перенесли Ларри на сушу.

Солнце садилось, ветер стал прохладным. С восточной стороны мечети появилась гигантская тень – как раз там они решили разбить палатку и временно положить в ней Ларри.

Когда работа была закончена, Тофлер с Джойсом сели во внедорожник. Нужно было откуда-то отправить телеграмму или позвонить по международному номеру, чтобы отложить прибытие в Израиль танцоров и духового оркестра.

За руль сел Джойс. Когда из-под колес автомобиля уже полетела пыль, за ними с криком выбежал Уокиншоу:

– Эй, Эрвин, куда вы едете?

– В Эйн-Геди.

– А-а… да, Эйн-Геди подойдет. – Уокиншоу подошел к двери водительского сиденья. Джойс опустил стекло. Теперь, когда им уже было хорошо его слышно, оператор-постановщик понизил голос: – И полицейский участок там должен быть.

Тофлер, разместившийся на пассажирском сиденье, ничего не ответил. Взявшись обеими руками за раму, Уокиншоу заглянул внутрь и приглушенно сказал:

– Думаю, ты и без меня понимаешь, что нужно сходить в полицию.

– Конечно. Если найдем ее, – торопливо ответил режиссер. Однако этот ответ не удовлетворил Уокин-шоу.

– Эрвин, хватит строить из себя Кеннеди!

– При чем тут Кеннеди?

– Не надо мнить себя властелином мира, который вправе скрывать от людей большие происшествия.

– Вот, значит, как? То есть если я не заявлюсь в полицейский участок посреди захолустья, то сразу же стану конспиратором века?

– Эрвин, уже два дня подряд у нас трупы. Вчера Мирандо, сегодня Ларри… Чья же очередь завтра? Возможно, моя или твоя?

– Да знаю я! Если в Эйн-Геди будет участок, то я к ним зайду.

– Как его может там не быть? Туда же ездят туристы!

– Хорошо, мы поищем… Всё, Джойс, поехали!

– Нет, «поищем» – ответ неправильный. Ты откроешь дверь участка, зайдешь внутрь и доложишь об убийствах. Ясно?

– Джойс, поехали скорее, уже солнце садится. Не дай бог на нас по дороге нападут бандиты.

– Эрвин, пообещай, что пойдешь в полицию.

– Ну и жарища, от кондиционера никакого толку… Закрой-ка окно.

– Эрвин!

– Всё, трогай. Потом поговорим, Уокиншоу. Если нас долго не будет, значит, нас с пристрастием допрашивают деревенские следователи! – огрызнулся Тофлер напоследок. Покачиваясь, машина проехала по песку, выехала на асфальтированное шоссе и рванула на юг.

Тем временем Оливер Баррет, реквизиторы и двое операторов все еще оставались на плавучем острове в Мертвом море. Им предстояло детально обследовать декорацию, осмотреть аппаратуру и подлатать разрушенные и поврежденные участки.

Операторы уже обошли свои зоны ответственности и убедились, что освещение и камеры не пострадали. Реквизит тоже был поврежден гораздо меньше, чем казалось на первый взгляд. Вся аппаратура функционировала исправно. Они завели пару японских генераторов, лучших, что были на съемочной площадке, – все работали как новые. Съемки можно было возобновлять хоть сейчас.

Облегченно выдохнув, Оливер решил соорудить временные гробы. Рук не хватало, поэтому они вызвали с Большой земли по рации Ллойда, Джона и двух помощников звукорежиссера. Поручив им вынести на сцену все лишние доски и древесину, художник-постановщик прикинул, хватит ли их на два гроба. Ответ пришел быстро: досок было слишком мало. Значит, для Мирандо, тело которого так и не нашлось, надо было делать даже не гроб, а ящик. Набросав чертежи, Оливер протянул их Перри Боно.

Они завели четыре бензиновых генератора, и на площадке загорелось освещение. Теперь можно было наконец браться за электропилы. Посреди Мертвого моря зазвучала какофония.

Оливер прочертил на досках линии, по которым их нужно было распилить, и распределил обязанности. Затем он отошел к кромке моря и принялся внимательно рассматривать чертежи двух странных гробов, которые сам же только что и нарисовал. Вероятно, немногим киноработникам в мире доводилось проектировать их прямо на съемочной площадке. Вряд ли даже кому-либо из гробовщиков приходилось мастерить такое.

Лишних досок было мало, поэтому для головы Мирандо они мастерили лишь маленький ящик. Раньше среди них был один человек, который стал бы сейчас допытываться, что же они намерены делать, обнаружив остальное тело. Однако именно для этого человека предназначался второй гроб.

Они не могли опускать Ларри в обычный гроб – в противном случае у него могла бы повредиться кожа или даже кости. Смастерить круглый они тоже не могли, поэтому Оливер решил сделать его в два раза шире обычного гроба. С первого взгляда никто даже и не догадался бы, для чего на самом деле предназначался этот большой ящик.

Распилом досок занялись реквизиторы. Им к работе электропилой было не привыкать, поэтому со своим заданием они справились в два счета. Со сцены доносились удары молотками. Тем временем Мертвое море все плотнее окутывала темнота. На противоположном берегу уже было невозможно разглядеть мечеть, в которой не было ни одного светящегося окна.

Сейчас Оливер ничем не был занят, поэтому вспомнил о странностях в поведении Леоны, о которых говорил Уокиншоу. Однако размышлять о них ему не хотелось. Причины на то были самые разные, но и предаваться самоанализу Оливер сейчас не хотел. Во-первых, он был склонен верить, что все актеры и особенно актрисы имеют те или иные отклонения в психике. Все, что нужно было режиссеру и остальным членам съемочной команды, включая его самого, – это хороший фильм. Ни больше ни меньше. Это на экране должна была предстать идеальная женщина, а в реальной жизни от актрисы такого вовсе не требовалось.

И потом, актриса могла иметь превосходный характер и быть женой мечты для многих мужчин, но если играла она из рук вон плохо, толку от нее не было. У нее вполне могли быть некоторые личные недостатки – главное, чтобы одно ее появление в кадре наполняло фильм жизнью. Леона определенно подходила под такое описание. Все смутно понимали, что именно в странностях психики и крылась ее сила как актрисы. Так что было бы нечестным требовать от нее одновременно и актерского таланта, и безупречного поведения.

Оливер симпатизировал Леоне Мацудзаки – как и многие другие его коллеги на съемочной площадке. Да, характер у нее был неидеальный, зато с ней было просто работать. Пунктуальна, никогда не опаздывала; порой, конечно, могла вспылить, но для талантливой артистки это было меньшим из зол. Она не была избалована и ни разу не донимала членов съемочной группы требованиями подать ей определенную еду или выслать за ней автомобиль той или иной марки. Она всегда сохраняла боевой дух, молча дожидаясь команды режиссера. А когда тот просил Леону поднажать, она улыбалась и, по обыкновению, отвечала: «Положись на меня». Эта ее реплика всегда заряжала окружающих оптимизмом. Иногда в такие моменты она играла так, что люди ахали. Опыт работы с другими артистками убеждал Оливера, что Леона была профессионалом и на нее действительно можно было положиться. Вероятно, брак и совместная жизнь с ней сопровождались бы массой проблем, однако никто из коллег о таком и не помышлял. Главное, что во время командной работы она была отличной напарницей.

В глубине души Оливер понимал, что ему просто не хочется плохо думать о ней. Поэтому он решил переключиться на вопрос, кто же все-таки стал виновником такого страшного бардака внутри декорации. На то, чтобы расставить вещи по своим местам, прибить ножки обратно к столам и починить ящики, понадобился не один час. Выглядело все так, будто ночью сюда вторглась целая группировка и устроила грандиозный погром.

Но в таком случае выходило что-то странное. Во-первых, ради чего они устроили такую абсурдную акцию? Чтобы помешать съемкам? Отыскать что-то посреди декорации? Во-вторых, несмотря на кое-какие разрушения, ничего не было похищено. На первый взгляд, тут вообще не было таких предметов, ради которых можно было совершить отчаянный ночной рейд. Хотя… что, если такой предмет здесь все же имелся, а команда «Саломеи» и не подозревала о его ценности? Однако никаких конкретных идей на этот счет у Оливера не было.

И главный вопрос: где это в сердце пустыни скрывалась такая неуловимая банда? Даже до ближайшего населенного пункта десять с лишним миль. Откуда взялся этот батальон и каким образом он сюда добрался?

– Мистер Баррет! – окликнул его Перри Боно. Оливер очнулся от своих мыслей. – Все готово. Делали по чертежу.

Команда крепких ребят закончила работу и теперь выжидающе смотрела на художника-постановщика.

– Молодцы, быстро справились, – сказал Оливер и подошел к двум ящикам разного размера. Теперь двум их коллегам было где временно упокоиться. Дальнейшие распоряжения были за Тофлером.

Но вдруг на Оливера нахлынуло наваждение. Перед глазами всплыли пугающие картины, как стоящие перед ним коллеги тайно выбираются из своих кроватей ночью, приходят сюда и крушат съемочную площадку.

Да нет, ерунда какая-то… Каждый из этих улыбчивых ребят был хорошим, надежным парнем. «Ну и дурак же я, выдумывать такое», – усмехнулся он собственным мыслям. Но с того момента воспоминания об этом кратком видении то и дело навещали его, когда он размышлял, кто же стоял за этим абсурдом.

Наверное, эти ребята все-таки имели возможность поднять бедного Ларри высоко в воздух, словно жертвоприношение всемогущему богу… Как раз таки выходило, что никому, кроме них, такое было не по силу.

И все же Оливер не мог в такое поверить. Даже они, изучившие декорацию вдоль и поперек, не смогли бы провернуть такое с Ларри в потемках за одну-единственную ночь. Тут явно потребовалось бы две, а то и три ночи.

К тому же во время их сегодняшней спасательной операции Оливер отметил про себя, что обшивка стояла абсолютно так же, как и две недели назад. Тем более что часть элементов крепилась на клей, и по ним точно можно было определить, что кто-то их снимал. То же самое и с механизмами. Никто декорацию не разбирал.

А из этого следовало одно: Ларри подняли в воздух и резко сбросили прямо на меч.

Тут Оливер осознал, насколько он устал. Сегодня они работали не покладая рук с самого утра. Оттого-то и мысли ему в голову приходили странные. Ощутив легкое головокружение, он сел на корточки возле двух гробов.

Глава 13

Опустив голову Мирандо и тело Ларри в гробы, они разбили возле мечети еще одну палатку и поставили их под ней. Ни у кого не хватало смелости вытащить меч из трупа Ларри, поэтому в гроб его положили прямо с ним. Ночи в этих краях были прохладными, днем же температура зашкаливала. Так что, хотя воздух и был сухим, они не могли надолго оставлять трупы в палатке.

Посоветовавшись друг с другом, Оливер и Уокиншоу решили, что, раз поблизости нет морга с холодильным оборудованием, надо выкопать посреди пустыни яму и положить покойных туда. В любом случае надо было дождаться возвращения Тофлера, поскольку конечное решение было за ним.

Ужин был подан. Когда в этом оторванном от цивилизации уголке садилось солнце, то на смену ему приходила такая темнота, от которой у них, городских жителей, все стыло внутри. Хорошо, что хотя бы светила луна, но если она скрывалась за облаками, то вокруг не было видно ни зги.

К счастью, благодаря генератору под крышей Парфенона было светло. Не сказать, что Леона и Кэрол фонтанировали энергией, но вели они себя приветливо. О Джероме и Ларри никто не заикался – все-таки это была неподходящая тема для обсуждения за столом.

Тофлер и Джойс все еще не вернулись. Вероятно, всем хотелось их дождаться, поскольку даже по окончании ужина никто не вставал со своих мест, медленно попивая кофе. В иной ситуации они с удовольствием посидели бы так друг с другом, однако, судя по тому, насколько часто прерывался разговор, всем было крайне некомфортно.

У них была табуированная тема, но, кроме нее, они никак не могли придумать, что еще обсуждать. О фильме тоже как-то не хотелось говорить, учитывая, что его судьба висела на волоске. Все, что им оставалось, – это молча сидеть за столами, превозмогая неловкость.

По прошествии часа терпение у всех было на исходе. Сначала из-за стола встали актрисы; за ними, как по команде, принялись вставать все остальные. Ресторан на открытом воздухе очень быстро опустел, и теперь здесь слышался лишь гул генератора. Местность вокруг была совсем безжизненной.

Убрав посуду со столов, повар и те, кто ему помогал, удалились. В Парфеноне остались Уокиншоу и Оливер. Кофе в их чашках давно закончился, однако они ждали Тофлера, чтобы обсудить с ним план их дальнейших действий. Режиссер мог вернуться в сопровождении полицейских, и в таком случае им двоим тоже следовало бы пообщаться с ними.

Когда Оливера уже начало клонить в сон после трудного дня, со стороны шоссе донесся звук мотора, и они с Уокиншоу повскакивали со стульев. Тофлер и Джойс вернулись. Притормозив возле Рикардо, который как раз проходил мимо, они открыли окно внедорожника и о чем-то с ним переговорили.

Наконец машина снова тронулась с места. Проехав по мощеной дорожке перед главным входом, она направилась в сторону трейлеров и остановилась на том же месте, что и прежде. Оливер и Уокиншоу не сводили глаз с внедорожника и шоссе. Отчего-то режиссер с помощником все никак не показывались. Никаких других машин вслед за ними не приехало.

– А где полицейские-то?.. – недоуменно сказал Уокиншоу и переглянулся с Оливером.

Наконец Тофлер и Джойс отошли от трейлера и подошли к освещенному Парфенону, неся приборы, чашки с супом и тарелки с курицей. Видимо, они так проголодались, что решили сами положить себе еды и не ждать, пока Рикардо подаст им ужин в Парфенон.

– Эй, а вы чего еще не спите? – заговорил Тофлер первым. Довольно потирая руки, он придвинул стул и уселся за стол. Джойс приземлился возле него.

– Оливер уже клюет носом. Мы бы и пораньше легли, да вот ждали тебя…

– Зачем? – спросил Тофлер, поглощая суп.

– Мы сделали гробы и положили в них Ларри и Мирандо – точнее, его голову. Сейчас они стоят в палатке, разбитой у восточной стороны мечети. Но мы не можем вечно держать их там. Завтра снова будет жарко. Если мы не отвезем их в участок или морг, то…

– Неужели ты думаешь, что у здешней полиции есть такие удобные приспособления? Да они просто скажут нам засыпать их солью. Или закопать.

Повисла недолгая пауза. Режиссер и его старший помощник молча ели курицу, а художник-постановщик и оператор-постановщик молча смотрели на них. Тут к ним подошел Рикардо и с лучезарной улыбкой поставил на стол хлеб, салат и солонку с перечницей. Тофлер любезно поблагодарил его.

– Эрвин! – раздраженно заговорил Уокиншоу.

– Что? – переспросил режиссер, разламывая хлеб.

– Так что с полицией?

– Оливер, подай-ка соль.

– Эрвин, ты ведь ходил в полицию Эйн-Геди?

– Ходил. Только там было закрыто. Наверное, они в летнем отпуске.

– Да неужели?

– Думаешь, я вру? Джойс!

Джойс неопределенно кивнул с каким-то озадаченным лицом. Уплетая еду, Тофлер вдруг начал говорить вещи, казавшиеся совсем не к месту:

– Сейчас весь мир сотрясают этнические проблемы…

– Не надо нам лекций, – повысил голос Уокиншоу.

– Нет, Ричард, послушай. Холодная война закончилась, риск конфликтов между государствами уже гораздо меньше. Теперь мы живем в эпоху этнических противостояний. А что есть народ? Язык и религия – вот что его определяет.

– Эрвин, ты что, всерьез пытаешься связать эти убийства с религией и этническими проблемами? Мы католики, и все погибшие тоже. А здесь земля евреев и мусульман.

– Разумеется, ты прав, Оливер. Но мы находимся в эпицентре религиозной войны, длящейся со времен Ветхого Завета. А значит, и местные полицейские доблестно сражаются за одну из сторон.

– Что ты хочешь сказать?

– Слышал про армян, проживавших на территории Турции? Они жили у подножия горы Арарат, где, по преданию, сел ковчег Ноя, и считали себя его потомками. Исторически их притесняли и турки, и русские, и иранцы, и азербайджанцы.

– К чему это все?

– А про конфликт узбеков и киргизов в Ферганской долине слышал?

Уокиншоу устало откинулся на спинку стула.

– Давай ближе к делу.

– С начала девяностых между ними то и дело происходят столкновения. Многие люди погибают или пропадают без вести. Каждый раз в таких случаях семьи подают заявления о розыске. Однако это совершенно бесполезно, полиции не до них. Это ведь война, и возможности полицейских в этих условиях весьма ограниченны.

– Какое это имеет отношение к нашему случаю?

– Мы находимся в зоне одного из самых ожесточенных этнических конфликтов в мире. Здешняя полиция не будет шевелиться ради иноверцев.

– Эрвин…

– Еще одно, – перебил режиссер Оливера. – Вы когда-нибудь слышали об убийствах, когда человека поднимали высоко в воздух и насаживали на меч?

– Нет. Однако это не повод скрывать его от полиции.

– Думаешь, им по силам раскрыть столь безумное преступление?

– Ну так, чтобы это понять, надо пообщаться с ними.

– Ну ясное дело! А теперь слушайте. – Тофлер поднял вверх указательный палец. – Услышав о произошедшем, они заподозрят, что мы сатанисты, претворившие в жизнь волю дьявола. Извращенцы из Голливуда сооружают в море странную декорацию, а затем, сговорившись, закалывают и водружают на верхушке одного же из своих… «Что ж, тогда устроим допрос с пристрастием и заставим их разговориться», – подумают в полиции.

Уокиншоу и Оливер молчали. Такая перспектива и впрямь их тревожила. Само собой, что при столь странных происшествиях подозрения падут на них самих.

– И при этом они еще будут считать это небесной карой для таких богохульников, как мы.

После недолгой паузы Оливер сказал:

– Но неужели можно оставить все как есть? Что ты намерен делать?

– У меня уже есть план.

– Какой еще план?

– Доверьтесь мне. Всю ответственность беру на себя. Я позвонил куда надо и попросил перенести вылет танцоров. Сказал, чтобы они были наготове в Лос-Анджелесе и ждали моего звонка.

«Он что, намерен продолжать съемки после такого?» – подумал Оливер про себя. Он был наполовину восхищен этим человеком, а наполовину в ужасе от него.

Глава 14

Переодевшись в неглиже, доходившее ей до лодыжек, Леона устроилась на кровати и подтянула к себе сумочку. Из нее она извлекла сложенный вдвое белый конверт, внутри которого лежал прозрачный пакетик с таблетками сиреневого цвета. Взяв одну, она запила ее водой из пластикового стаканчика, стоявшего на прикроватной тумбочке. Затем снова запустила руку в конверт и на этот раз достала белый бумажный пакетик. Из него ей в ладонь упали белые таблетки, которые она также запила водой.

Леона положила конверт в сумочку, однако ложиться не стала. Некоторое время она сидела на кровати в прострации.

* * *

Все тело сотрясло, кровать заскрипела. В ушах зажужжало, как от пропеллеров, а затем тряхнуло снова. «Землетрясение», – подумал проснувшийся Тофлер. Захотелось узнать время, однако света не было, поэтому циферблат на наручных часах рассмотреть не получалось.

Внезапно ночную тишину прорезал высокий звук, напоминающий вопль. От неожиданности Тофлер аж подскочил и с вытаращенными глазами уселся на кровати. Чувства обострились. Он снова почувствовал легкую тряску. Спустя некоторое время она прекратилась, и снова нахлынула сводящая с ума тишина.

Не выдержав, Тофлер подобрал лежавшую возле кровати рацию и нажал кнопку передачи. Его пальцы осветила крохотная зеленая лампочка.

В каждом флигеле мечети было по одной рации. В Голубом флигеле она была у Оливера, в Красном – у Винсента Монтгомери. В Зеленом флигеле за нее до вчерашнего дня отвечал Ларри, но теперь она была у Берта. Каждой рации был назначен код, по которому можно было ее вызвать, – всё как по телефону.

– Да?.. – раздался сонный голос Оливера.

– Извини. Спал?

– Эрвин, ты чего вызываешь посреди ночи? Который сейчас час?

– Не знаю. Тут глухая темень. Ты не слышал сейчас странных звуков?

– Нет. Каких звуков?

– Был очень громкий звук, похожий на женский крик. Прямо воздух содрогнулся.

– Не знаю. Я крепко спал. Вчера я слишком устал…

– Хм, ну да… Извини, что разбудил. А землетрясение ты почувствовал? Нас только что знатно тряхнуло.

– Я ничего не заметил.

– Ясно… Ладно, хороших сновидений.

– Забудь про крики и землетрясения. На тебя тоже много свалилось. Спокойной ночи.

Рация умолкла. Выключив ее и отложив в сторону, Тофлер какое-то время продолжал сидеть. Однако в конечном счете слова Оливера его убедили, и он рухнул спиной на кровать. Подложив руки под голову, уставился в темный потолок и ждал, не раздастся ли этот звук еще раз. Но вокруг было тихо. Ощущение легкой тряски тоже пропало.

Тофлер прикрыл глаза и изо всех сил попытался заснуть, однако все было без толку. Тогда он встал, надел обувь и подошел к окну в потолке.

Через стекло в комнату проникал мягкий свет. Тофлер приподнял руку с часами и взглянул на время. Два часа ночи. Минутная стрелка стояла точно на двенадцати часах.

Обратно в кровать не тянуло, и он медленно спустился на первый этаж. Совсем рядом проходило шоссе, но машины по нему совсем не ездили. Море тоже не шумело, так что, когда с наступлением ночи они выключали генераторы, вокруг устанавливалась гробовая тишина. С учетом всего этого с трудом верилось, что кто-то мог не пробудиться от того грандиозного звука. Тофлер осторожно спускался, но каждый раз ступени под его ногами скрипели. Не хотелось разбудить Джойса внизу, если он все-таки спал.

Согнувшись в коленях на середине лестницы, можно было целиком оглядеть первый этаж. Конечно, в данный момент в темноте ничего не было видно. Тофлер все гадал, спит ли Джойс внизу. Хотелось обменяться мнениями о только что произошедших странностях.

– Джойс! – позвал режиссер своего помощника шепотом. Немного выждав, окликнул его еще раз, однако ответа не было.

Навострив уши, он различил его тихое дыхание во сне. И как можно быть таким нечутким! Цокнув языком, Тофлер поднялся обратно по лестнице. Наверное, он будет беззаботно спать, даже если будут убивать его соседа или людей за стенкой. Думая об этом, режиссер уже не так тихо шагал – какой смысл, если Джойс все равно не проснется? Сняв обувь, он нырнул в кровать и вознамерился поскорее заснуть.

* * *

Но оглушительный звук разбудил не только Тофлера. Точно так же, как и он, тщетно пыталась заснуть Кэрол Дарнелл. Она еще немного поворочалась в кровати и наконец тоже встала. Внутри нее поднялось какое-то гнетущее чувство; ей казалось, что если ничего не сделать, то дышать будет все тяжелее. Из окна в потолке в комнату проникал свет луны и звезд, поэтому свыкшимся с темнотой глазам было несложно рассмотреть все вокруг.

Какое-то время она пыталась ни о чем не думать, но в конце концов прекратила сопротивляться. Чем сильнее пыталась провалиться в сон, тем меньше хотелось спать. Откуда шел этот странный оглушительный звук?.. Чувствуя, как подступает головная боль, актриса усиленно потерла виски. Очень хотелось вдохнуть свежего воздуха – тогда и стеснение в груди бы прошло, и голова бы не раскалывалась.

Кэрол надела халат и тапочки, медленно подошла к окну в потолке, за которым виднелся краешек луны, и замерла в серебристом свете. Вспомнилось поверье, что луна символизирует женское начало. Многие утверждали, что ее свет влияет на женскую физиологию, и поэтому женщинам полезно находиться под ней. Как известно, солнечные лучи способствуют выработке в организме витамина D, укрепляющего кости. Однако если человек получает этот свет из-за стекла, то витамина синтезируется гораздо меньше. «Может, и с лунным светом то же самое?» – подумала Кэрол. В окошке было установлено толстое стекло, так что, возможно, внутри комнаты особого эффекта от нее не было.

Стоило этой мысли промелькнуть в голове, как грудь сдавило еще сильнее. Захотелось ощутить прохладный морской ветер и подставить лицо луне. В последнее время она часто испытывала недомогание и дискомфорт. Возможно, свежий воздух и лунный свет стали бы тем самым чудо-лекарством?

Кэрол прямо-таки потянуло наружу. Она больше не могла оставаться в этой комнате без окон. Сколько уже дней они сидят в этой каменной коробке? Желание выйти на улицу было настолько сильным, что хотелось кричать, и Кэрол даже начало казаться, что если она сейчас же не выберется из комнаты, то постареет на несколько лет.

Взяв с прикроватной тумбочки фонарик и на всякий случай рацию, Кэрол решительно направилась к лестнице. Ее шаги были почти что сердитыми. Освещая себе путь, она осторожно спустилась вниз, обвела комнату фонариком и подошла к двери. Та открывалась на себя, поэтому перед сном Кэрол с трудом передвинула к ней кровать с первого этажа, чтобы ночью никто не вошел.

Вход в Красный флигель был надежно заперт на засов, и теперь, когда Мирандо не стало, к ней могли зайти лишь Леона и Винсент. Однако поскольку Кэрол родилась и выросла в Америке, то привыкла запирать комнату на ночь. Леона говорила, что тоже так делает.

Пока она кое-как отодвигала кровать в сторону, сонливость улетучилась. Тут Кэрол вспомнила про длинный темный коридор, поджидавший ее снаружи, и желание выбраться на воздух как-то поубавилось. Но все же она убрала кровать с дороги и вышла в прихожую. Бросив краткий взгляд на двери Леоны и Винсента, подошла к двери в коридор и, сжав ручку, потянула ее на себя.

Каждый раз, проходя по коридору с мозаичными стенами, она замечала своеобразный запах. Возможно, он исходил от бетона. Отчего-то в этот момент Кэрол вспомнила о парне, с которым встречалась в студенческие годы. Он был спортсменом и увлекался охотой на акул. По собственным рассказам, он часто ездил вместе с профессионалами на дайвинг в Австралию.

«Наверное, ты слышала, что акулам нравится запах человеческой крови, – как-то сказал он. – Но есть у них еще один любимый запах». – «Какой?» – «Свежего бетона. Они просто обожают его и собираются вокруг зон, где укрепляют берег или заливают бетон под водой». – «Ничего себе…» – «Ага. Интересно, что будет, если смешать запахи бетона и крови? Наверное, море будет кишеть акулами».

От такой картины волосы вставали дыбом. Этот эпизод случился несколько лет назад, и она напрочь забыла про него. Но смутно Кэрол понимала, почему так резко вспомнила про него: сейчас к запаху бетона в коридоре подмешался еще какой-то запах. Причем она ощущала это не столько носом, сколько интуицией, отчего поражалась себе самой.

Впереди была стена, и ей пришлось свернуть налево. Но тут же перед ней возникла еще одна стена, и в этот раз повернуть было нужно направо. Налево, направо, туда-сюда. Но она уже привыкла к коридору, поэтому даже начала запоминать дорогу. Хотя, возможно, и здесь ее вела интуиция.

Внезапно она замерла на месте. Неужели… пахло кровью?

Какой кошмар… Как же она сразу не поняла? Точно, пахло не морем и не пустыней! На ходу Кэрол несколько раз принюхалась. Вчера этого запаха здесь определенно не было. Но, может, это все-таки была не кровь, а что-то другое?..

Из четырех коридоров лишь Красный пролегал непосредственно под куполом. В дневное время под ним всегда было приятно проходить. Золотой свет, наполнявший цилиндрическое пространство, придавал ему возвышенную атмосферу. Люди, проходившие здесь, чувствовали облегчение, словно тяготы длинного пути вознаграждались. Благодаря куполу днем по Красному коридору можно было ходить без фонарика.

Это явно было одной из причин, почему Леона так поторопилась обосноваться в Красном флигеле. По сравнению с их коридором остальные три казались скучными и примитивными, как и ругался покойный Ларри. А из четырех комнат в их флигеле Леона взяла себе вторую, поскольку лишь из нее можно было попасть в башню. Лучший коридор и лучшая комната с обзорной площадкой – она явно вела себя как эгоистка. Но осуждать ее за одно только это было бы несправедливо. Леона пару раз приезжала сюда с Тофлером и Оливером еще задолго до остальных. Наверняка она бывала здесь и одна. «Она просто продолжает жить в комнате, которую приметила еще тогда», – спокойно твердила себе Кэрол. И все же, как и многие большие звезды, японка была весьма капризна.

Пусть некоторые и считали, что своей славой Голливуд был обязан евреям, все же именно белые сделали его таким, как сейчас. То же самое можно было сказать и об Америке как государстве. Триумф, которого добилась их страна, была честным вознаграждением за труды белого населения.

Всего несколько лет назад никто не позволил бы, чтобы азиаты не только играли второстепенных персонажей, но и отнимали ведущие роли у белых американок. Но неприязнь к Леоне в Голливуде не была следствием белого супремасизма[48]. Кэрол сама слышала, как неглупая актриса либеральных взглядов сквозь слезы жаловалась на своенравность Леоны.

Она, и глазом не моргнув, попирала американские нормы морали. Захотев играть главную роль, оттеснила в сторону белую актрису, а когда съемочная группа возразила, принялась отправлять ей письма с угрозами. Ей отказались продавать жилье в самом сердце Беверли-Хиллз, и тогда она, не желая идти на попятный, приобрела дом к востоку от этого района, вызвав недоумение у всех порядочных людей.

Ничто не мешало ей попробовать себя в японском или гонконгском кино, раз ей так хотелось играть главных героинь. Но если она станет лицом американского кино, то это будет значить, что все это время Голливуд закладывал фундамент под то, чтобы звездами в нем становились азиаты. И это будет абсолютно нечестно по отношению к тем знаменитым и безвестным героям, на чьих плечах он держался в течение всей своей истории. «Высшая справедливость обязана восторжествовать», – возмущенно размышляла Кэрол.

В пространстве под куполом дорога поворачивала на сто восемьдесят градусов. Сейчас здесь стоял полный мрак.

В отличие от Леоны, Кэрол была благоразумна и пользовалась уважением тех, кого можно было назвать совестью Америки. Она была честна и вежлива со всеми. Уважала тех, кого следовало уважать, и не забывала быть учтивой с людьми невысокого положения. Поэтому она не смогла от всего сердца проникнуться симпатией к Леоне и в ее присутствии становилась менее разговорчивой. Однако окружающие, похоже, списывали это на ее природную скромность.

Поворачивая из стороны в сторону, Кэрол продолжала идти по коридору. Она завернула за очередной угол – и вдруг настороженно замерла на месте. У стены в конце коридора стоял женский силуэт в белом одеянии. Кэрол посветила фонариком в сторону фигуры.

Голова женщины с длинными волосами склонилась на грудь. На ней было длинное белое неглиже – такое же надевала Леона.

– Леона?.. – позвала Кэрол и сделала несколько шагов вперед. Конечно же, это была она, ведь они вдвоем были здесь единственными девушками.

В свете фонарика она увидела, как фигура подняла голову, взметнув волосы.

Кэрол громко завопила. Лицо Леоны обезобразилось и сочилось кровью. Она приблизилась к Кэрол и резко вздернула руку, в которой что-то поблескивало…

* * *

Рация, лежавшая возле подушки Тофлера, запищала. Режиссер уже проваливался в сон, но вяло протянул руку к ней и нажал на кнопку передачи.

– Тофлер.

– Это Леона!.. – вырвался из маленького устройства крик. Тофлер не сообразил, чей это был голос. Территориально кричавший должен был находиться совсем близко. Однако из-за того, что они были заточены в каменных стенах, радиоволны доходили плохо. К тому же человек безумно кричал.

– Это кто?..

– Спасите! Она меня убьет! Леона меня убьет!

Последовал душераздирающий крик и странный металлический звук.

«Кэрол, что ли» – подумал Тофлер. Спросонья голова плохо работала. Так, голос женский… Из дам в съемочной группе только Леона и Кэрол. Тофлер даже не стал брать с собой помощницу, отвечавшую за соответствие снятого материала сценарию, а поручил ее обязанности Джойсу. Раз прозвучала фраза «Леона меня убьет!», значит, это кто-то кроме Леоны. То есть Кэрол.

– Кэрол? Рация у тебя? Что такое? – закричал Тофлер в ответ.

Рация внезапно замолчала. Однако, прижав ее к уху до боли, режиссер смог различить затихающий вопль.

Тофлеру стало не по себе. Этот звук больше походил на звериный рык, нежели на крик человека.

– Кэрол! Что случилось?! Не молчи!

Но ответа не было. В подтверждение тому, что рация не сломалась, из нее продолжали доноситься глухие стоны, которые, однако, становились все тише.

– Сейчас я буду! Открой засов на входной двери, Кэрол!

– Мистер Тофлер! – раздался чей-то голос. На освещенной луной лестнице стоял Джойс Изнер, проснувшийся от громкого крика своего начальника.

– Джойс, с Кэрол что-то странное. Быстро идем в Красный флигель. Буди всех остальных!

Джойс помчался вниз по лестнице, Тофлер тоже выскочил из кровати и обулся; джинсы и футболка на нем уже были. Накинув пиджак, висевший на спинке стула, он быстрым шагом направился к лестнице. Режим разговора отключать не стал: даже если аккумулятор сядет, у него есть запасной.

– Твою мать! – выругался он. – Мирандо, Ларри… Ну, уж Кэрол я им не дам!

Оказавшись на первом этаже, Тофлер вприпрыжку пересек комнату.

– Держись, Кэрол, еще немного! Открой засов! – продолжал он кричать в рацию, схватившись за дверную ручку.

– Эрвин! – приглушенно раздался из динамика хриплый женский голос. Он облегченно выдохнул. Слава богу, она жива! Тофлер прижал рацию к уху и заорал:

– Кэрол! Слышишь меня? Открой дверь в Красный флигель! Мы уже идем к тебе! Что у тебя происходит?

– Актеров нужно лучше выбирать…

– Что?.. Леона, это ты? Что происходит?!

– Они должны подходить под роли…

– Леона? Ты о чем?

– Я не Леона, – сказал все тот же скрипучий женский голос.

– А кто?..

– Эржебет Батори.

Тофлер нахмурился.

– Прекрати шутить, Леона! Сейчас же объясни, что происходит. И открой…

Клацнув, рация замолчала.

Тут распахнулась дверь, ударив Тофлера по руке. Показалось лицо Уокиншоу с покрасневшими глазами. За спиной у него виднелись лица Джойса, Ллойда и Пола Гейтвуда.

– Что произошло?

– С Кэрол что-то неладное. Она внезапно связалась со мной по рации и закричала. Затем голос оборвался. Так что идем ко входу в Красный флигель. Если понадобится, будем ломать дверь! Надо сообщить Оливеру, эта работа по его части! – кричал Тофлер, устремляясь в коридор.

– Оливер? – вызвал он его по рации. – Буди всех в Голубом флигеле. Сейчас же выходите наружу. С Кэрол что-то произошло, подробности при встрече.

Затем Оливер вызвал Берта в Зеленом флигеле и сообщил ему то же самое.

Уокиншоу шел впереди, освещая путь фонариком. Все были в пижамах, поверх которых накинули халат или пиджак.

– Кэрол что-то еще сказала?

– Она кричала имя Леоны, – сказал Тофлер после недолгого колебания.

– Леона? Что она сделала?

– Не знаю. Это все, что сказала Кэрол; дальше была тишина.

– Ты слышал крики боли?

Снова помолчав, Тофлер ответил:

– Да.

– Эрвин, говори прямо. Леона напала на Кэрол?

– Да ты что! Зачем Леоне нападать на нее?

– А затем что было? Рация умолкла?

– Заговорила Леона. Сказала что-то странное…

– Что?

– «Актеров нужно лучше выбирать».

– Ха! Так и знал!

– Что «так и знал», Ричард?

Они шли так быстро по коридору, что едва не бежали.

– На самом деле Леона презирала Кэрол. Она считала ее такой же бездарной актрисой, как Шэрон. Я видел это, стоя по ту сторону камеры.

– Ричард, ты всерьез это говоришь?

– Да я готов держать пари. Конечно, Леона талантлива, сейчас она на пике формы и старается изо всех сил. Временами играет так, что мы разеваем рты. Брюс Ли в женском обличье. Но она возгордилась собой. Самоуверенности у нее выше крыши.

– И поэтому она без повода нападает на Кэрол? Как медведица после зимней спячки?

– А ты забыл про два десятка писем с угрозами, которые она отправила Шэрон? – Тофлер замолчал. – Она страшная женщина. Нельзя ее недооценивать, Эрвин. Приехала с Востока в Лос-Анджелес и вознамерилась оккупировать Голливуд… Пытается в одиночку сделать то, что не смогла японская армия пятьдесят лет назад.

Они добрались до выхода. Джойс с Ллойдом сдвинули толстый засов и потянули на себя массивную дверь. Перед ними открылся вид на залитую луной мощеную дорожку длиной в сто футов, белый силуэт Парфенона справа от нее и окружающую их пустыню. Учитывая дневную жару, обдавший их ночной ветер казался невероятно холодным.

Однако было не время наслаждаться прохладой. Тофлер помчался к соседней двери и изо всех сил уперся в нее ладонями. Но, как и следовало ожидать, она не поддалась ни на сантиметр. Понимая, что по большому счету это бессмысленно, Тофлер забарабанил.

– Кэрол! Леона!

Реакции не последовало. Никаких звуков изнутри не доносилось.

Достав рацию, Тофлер вновь ввел код Красного флигеля. Ничего другого он сейчас сделать не мог. Он продолжал звать актрис по имени, однако маленькое устройство молчало.

– Там ведь и Винс внутри… Как это он не проснулся от криков Кэрол? – задумался Уокиншоу.

– Я не знаю, где она находилась в тот момент. Нам едва удалось поговорить. Может, она была не у себя… Я спросил: «Кэрол, это ты?» Но, похоже, у нее не было времени ответить. Если она находилась в коридоре, ближе к входной двери, то Винс мог ее и не услышать.

– Но зачем ей выходить из комнаты? Что она сказала первым делом?

– Вроде как «спасите!».

– Так и сказала?

– Да не помню я. Она внезапно разбудила меня, я не сразу сориентировался… Но я точно помню, что она не называлась.

– Эрвин, говори правду.

– В смысле?

– Разве она не кричала, что Леона сейчас ее убьет?

Тофлер растерялся.

– Если женщину вот-вот убьют и ей удается кому-то позвонить, она сначала будет умолять о помощи. А что она скажет дальше? Конечно же, имя преступника. Это же очевидно, не находишь? Не станет же она говорить что-то типа: «Это Кэрол Дарнелл, актриса, мне столько-то лет, живу в Беверли-Гленн, номер страховки такой-то…»

– Да понял я уже! – раздраженно взмахнул Тофлер рукой. – Но неужели ты думаешь, что Леона…

Уокиншоу изо всех сил стукнул кулаком по двери.

– Именно это я и думаю. Сюда посмотри. Кто вообще может зайти в Красный флигель? Там внутри всего трое людей. Станет ли Винс нападать на Кэрол? Не думаю. Так кто остается?

Недовольно щелкнув языком, Тофлер кинул рацию Джойсу, и тот поспешно поймал ее. Засунув руки в карманы джинсов, режиссер принялся раздраженно ходить из стороны в сторону по каменной платформе перед главным входом мечети. Тут раздался громкий металлический звук, заставивший Тофлера и остальных замереть на месте. Кто-то открывал засов. Наконец дверь Голубого коридора медленно открылась, и изнутри поспешно вышел Оливер. За спиной у него показались лица Джима Бейнса, Питера Фабре и Перри Боно.

– Что происходит?

– Мои худшие подозрения подтверждаются, Оливер, – гневно сказал Уокиншоу. – Дьявол являет нам свое истинное лицо.

– Ты о чем?

– Сейчас наш режиссер все объяснит.

Однако Тофлер вновь начал суетливо расхаживать с руками в карманах.

– Обожди немного, Оливер, сейчас придут Берт и его соседи… Не хочу повторять одно и то же дважды.

– Объясни хотя бы, у кого неприятности.

– У Кэрол.

– Кэрол? Она там, внутри? – Оливер тоже подошел к двери в Красный флигель и надавил на нее руками.

– Не поддается?

Уокиншоу покачал головой.

– Что насчет рации?

Джойс протянул ее Оливеру. Тот нажал на кнопку передачи и, удостоверившись, что зеленая лампочка загорелась, набрал код.

– Прием! Тут кто-нибудь есть? Ответьте!

Он подождал, но на связь никто так и не вышел.

– Вообще никаких звуков. Но внутри должен быть Винс… – Оливер почти сорвался на крик. Все вновь замерли, глядя, как художник-постановщик говорит в рацию.

На фоне доносился приглушенный шелест пропеллеров. Осторожно ступая, Тофлер подошел к Оливеру. Внезапно посреди тишины все отчетливо услышали голос Леоны по ту сторону рации. Ко всеобщему удивлению, она хохотала.

– Леона, в чем дело? Приди в себя! – закричал Оливер. Тофлер вырвал у него из рук рацию и поднес к уху. Из-за лампочки его лицо стало бледно-зеленым.

– Леона, это Тофлер. Разговор отложим на потом. Сейчас же отопри дверь, слышишь?

Однако Леона никак не отреагировала, а лишь продолжила выкрикивать высоким голосом бессвязные слова. Временами из рации слышался странный звук – что-то среднее между смехом и плачем.

– Леона, открой дверь, – еще раз медленно произнес режиссер.

Динамик снова сотрясся от пронзительных звуков. Однако на этот раз посреди него можно было различить и слова:

– Конечно, конечно…

Все почувствовали, как с их плеч упал груз. Вновь послышался металлический скрежет. Они уже приготовились, что сейчас дверь Красного флигеля откроется и прямо за ними будет Леона. Но вскоре стало понятно, что звук идет не оттуда.

Все столпились перед входом в Зеленый коридор. Петли заскрипели, и дверь начала погружаться в темноту. Изнутри показались бледные лица двух великанов, исполняющих роли палачей. Позади них виднелась седая голова Берта Эстина, за которым стояли двое солдат – Адольф Мейер и Фрэнк Крейн. Теперь на каменной платформе у главного входа собрались почти все члены съемочной команды. Не хватало только ведущих актеров.

– Что происходит? – громко спросил Берт, медленно выйдя вперед.

– Все в сборе?.. Ну что ж, объясню, – начал Тофлер. – Меня разбудили вызовом по рации. Время было полтретьего ночи. Выяснилось, что это была Кэрол, просившая о помощи.

Я несколько удивился, поскольку мне казалось, что рация у Винса. Я спросил ее, что происходит, и велел ей открыть дверь. Но она была в панике и лишь продолжала кричать. После этого ни разу не выходила на связь. Я несколько раз безрезультатно набирал код Красного флигеля. Оливер тоже попробовал ввести код, и неожиданно ответила Леона. Она явно была не в себе, но в конце концов сказала что-то более-менее связное и согласилась открыть дверь. Сейчас мы этого и ждем.

– Неужели Кэрол не назвала имя преступника? – раздраженно сказал Уокиншоу.

– Что значит «преступника»? Мы пока не знаем, что именно случилось с Кэрол.

– Скоро мы это поймем. Если, конечно, дверь и впрямь откроется…

– Ричард, ты как-то странно выражаешься. С чего бы ей не открываться?

– Будь я убийцей, не стал бы ее открывать. Если они там забаррикадировались, то мы бессильны. Это настоящая крепость. К тому же у нас нет подмоги в лице полицейских, – язвительно сказал Уокиншоу. Тофлер замолчал.

Вдруг послышался гул двигателя и звук шин, съезжающих с асфальта на песок. В такой час этого шума было достаточно, чтобы переполошить съемочную команду. Через пустыню к мечети подъехал черный внедорожник, похожий на грузовик. А вдруг это военный автомобиль? Из-за его мрачной расцветки все вдруг почувствовали, что их ждет что-то страшное. Не дай бог у них будут еще смерти…

Машина остановилась на мощеной дорожке. Двигатель по-прежнему тарахтел. В тусклом свете луны они разглядели, как медленно опускается стекло, и перепугались, что сейчас из него покажется дуло винтовки. Прятаться им было некуда.

– Мистер Эрвин Тофлер? – крикнул мужской голос.

– Да, это я… – Оттеснив остальных, Тофлер вышел вперед.

– Какая удача, что вы оказались снаружи в такой час! Вам срочная телеграмма из Америки.

– Телеграмма?

– Да. Нам было поручено доставить ее вам незамедлительно, – сказал курьер на беглом английском.

Облегчение, что это не военные, быстро сменилось напряженностью иного характера. Телеграмма? Из Америки? Доставить незамедлительно?

– Прошу прощения, но нет ли у вас на руках какого-нибудь удостоверения личности, мистер Тофлер?

Было как-то глупо слышать этот вопрос в такой час. Большим абсурдом было бы только ходить через коридор обратно к себе в комнату. Хорошо, что Тофлер догадался накинуть пиджак. Спешно запустив руку во внутренний карман, он нащупал международное водительское удостоверение, полученное в Калифорнии, открыл страницу с фотографией и протянул документ курьеру. Тот наклонился к пассажирскому сиденью, достал из бардачка фонарик и посветил им на фотографию и имя внизу. Затем, поблагодарив Тофлера, вручил ему большой конверт. Тофлер также поблагодарил его и направился обратно к коллегам, а машина за его спиной тем временем тронулась с места и развернулась.

Тофлер вскрыл конверт и извлек из него лист бумаги. Попытался прочесть текст под лунным светом, однако ничего не смог разглядеть и взял из рук Уокиншоу фонарик.

– Помяни черта, и он тут как тут… Ричард, это от твоей любимой полиции Лос-Анджелеса.

Но, прочитав телеграмму, Тофлер изменился в лице. Сзади было слышно, как уезжает автомобиль курьера. Уокиншоу уже собирался что-то сказать, как в очередной раз раздался металлический звук. Кто-то открывал Красный коридор! Все разом перевели взгляд на дверь и толпой переместились к ней.

Металлический скрежет прекратился, и дверь приоткрылась внутрь. Всем пришла в голову мысль, что надо бы помочь, однако в конечном счете никто так и не сдвинулся с места. Их сковал какой-то необъяснимый ужас. Они не понимали, как вести себя с Леоной и как вообще относиться к этой ситуации.

Тяжелая дверь скрылась в темноте. Проход в мрачную пещеру, из которой доносились крики Кэрол, был открыт.

– Добрый вечер, джентльмены, – послышался неразборчивый голос Леоны.

Перед ними появился силуэт в белом неглиже. Леона улыбалась.

– Леона, где Кэрол? – спросил Тофлер с порога.

– Кэрол?.. Какая Кэрол? – невинно удивилась Леона. Все продолжали молчать. Да что с ней такое? Если это была шутка, то очень странная.

– Кэрол Дарнелл!

– А-а, эта Кэрол… Не знаю.

– Что это у тебя за пятно на одежде? – спросил Уокиншоу и приблизился к ней. Тофлер тоже подошел ближе.

– Пятно? Ах, это…

Уокиншоу резко присел на корточки и, потрогав потемневшую ткань, понюхал пальцы. Тофлер направил на него фонарик.

– Кровь, – объявил Уокиншоу.

Пятно и впрямь было красного цвета. Оливер и Джойс с недоверчивым видом присели на корточки перед Леоной и сделали то же самое, что и оператор-постановщик. Похоже, актрису это позабавило, потому что она громко расхохоталась.

Их молчание говорило о том, что Уокиншоу не обманывал. И Оливер, и Джойс весьма положительно относились к Леоне, однако им нечего было сказать в ее защиту. Тофлер, который обычно чуть ли не боготворил ее, стоял абсолютно неподвижно.

Однако на этом расследование Уокиншоу не кончилось. Он бесцеремонно схватил Леону за подбородок.

– Глядите, коллеги. На лице у нее тоже кровь.

Уокиншоу уже не скрывал своей враждебности к ней. Оливер и Берт подошли ближе и тоже осмотрели ее. У Леоны действительно было что-то на щеке и справа от губ. Схватив у Тофлера фонарик, Уокиншоу направил свет ей в лицо, отчего она зажмурилась и вся сжалась. Теперь было точно видно, что пятна красные.

– Прекратите! – возмутилась Леона. Однако силы в ее голосе не чувствовалось, она была не похожа на саму себя. – Что вы себе позволяете! Еще и в такой-то час…

Не обращая никакого внимания на ее протесты, Уокиншоу осветил все ее неглиже. Оно также было испачкано ярко-красными пятнами.

Леона слабо вскрикнула, когда оператор-постановщик схватил ее за запястье и поднял его на уровень лица. Вся ее ладонь была в липкой крови.

– Оливер, помоги-ка. Приподними другую руку, – скомандовал Уокиншоу. Похоже, теперь лидерство полностью перешло к нему.

Оливер тоже схватил Леону, а Уокиншоу нетерпеливо осветил вторую ее ладонь. Она тоже была красной.

– Ну хватит уже! Вы чего такие серьезные? Давайте лучше веселиться! – радостно воскликнула Леона. Сейчас уже всем было очевидно, что она в неадекватном состоянии.

– Ты что сделала, Леона? Откуда кровь? – В голосе Оливера слышалось страшное разочарование. – Сейчас же отвечай. Если не сможешь объясниться, то я тебе не завидую.

На свою беду, Леона не выказала к его вопросу ни малейшего интереса. Она блуждала пустыми глазами по сторонам и медленно двигала головой.

– Ты что, пьяна? Приди в себя! – продолжал пытать ее Оливер. – Нет, это без толку… Наша звезда не в себе.

– Она больше не наша звезда, – отрезал Уокиншоу. – Для нее все кончено. И не только в «Саломее». Вряд ли она появится еще хоть в одном фильме, если с Кэрол что-то случилось. На этот раз ей не увильнуть.

Затаив дыхание, все слушали зловещие слова Уокиншоу.

– Оливер, Эрвин, держите ее и ни в коем случае не дайте ей убежать. Тот, у кого ключи от автомобилей, пусть не спускает с них глаз. Не дай бог она улизнет отсюда. Хуже будет, только если она в придачу спустит шины на оставшихся машинах… Всё, идем в коридор, будем вместе искать Кэрол! Помощников прошу не отставать.

Едва не пустившись в бег, Уокиншоу громко спустился по каменным ступеням и направился в Красный коридор. За ним следовали двое операторов, солдаты и палачи; позади них – Оливер и Тофлер, схватившие Леону за руки. Замыкал процессию Берт.

Они еще не прошли и трети пути, когда Уокиншоу приглушенно вскрикнул. В коридоре витал запах крови.

– Боже правый! – заорал оператор-постановщик, направив фонарик вперед. На полу виднелось нечто вроде окровавленного платья.

Подбежав к багровому объекту, Уокиншоу сел на корточки сбоку. Теперь шедшим позади было видно, что это тело. Когда оператор-постановщик медленно перевернул его на спину, все поняли, что их худшие опасения сбылись. Грудь и талия Кэрол были так окровавлены, что было невозможно разобрать первоначальный цвет ее одежды.

Все застыли как вкопанные. Уокиншоу и Джек Дэвис были настолько потрясены, увидев лицо Кэрол, что даже присели на пол. Ее труп можно было опознать по одежде, телосложению, рукам, пальцам, прическе – по чему угодно, но никак не по лицу. В нем уже не угадывалось прежней Кэрол. Уокиншоу единожды осветил его фонариком, но больше этого не делал.

На щеках и лбу Кэрол были бесчисленные раны от ножа. От созерцания безумного почерка убийцы мужчины тряслись от страха и не могли вымолвить ни слова.

– Кэрол… – пробормотал Уокиншоу дрожащим голосом. Не глядя на ее лицо, он медленно дотронулся костяшками пальцев до ее шеи. На ощупь ее кожа напоминала резину – она все еще была мягкой, но уже остыла и понемногу начинала твердеть.

– Бедняжка, она уже холодеет… Да как ты только посмела… Как ты только посмела сделать такое с живым человеком! – взорвался Уокиншоу, и его громкий крик эхом прокатился по коридору. Он подскочил, словно его хлестнули, и размашистым шагом направился назад, оттолкнув преграждавших ему путь Джона Трэвиса и Сэма Ходжеса.

Найдя Леону в толпе, он встал посреди коридора во весь рост. Ее ноги подкашивались, и она наверняка упала бы на пол, если б Оливер и Тофлер не держали ее по бокам.

– Смотри туда, Леона! – заорал Уокиншоу, указав пальцем на окровавленную Кэрол. Леона одурманенными глазами уставилась в пустоту. – Смотри!

Он дернул актрису за ворот неглиже так сильно, что послышался треск ткани, и схватил ее за шею. Леона вскрикнула.

– Иди сюда и смотри! Если в тебе есть хоть что-то человеческое…

Резко развернув Леону, он подвел ее к трупу. Под угрожающим взглядом Уокиншоу Тофлер и Баррет невольно отпустили руки.

– Посмотри, что ты сделала! Ты – настоящее чудовище!

Внезапно он со всей силы ударил ее кулаком по лицу. Взвыв, Леона рухнула на каменный пол.

Тофлер и Баррет сорвались с места. Оливер схватил тяжело дышащего Уокиншоу со спины, а Тофлер обездвижил его руки спереди.

– Ты что творишь?! Только что ты ударил женщину! – закричал режиссер.

– И что с того, что она женщина? Посмотри, что она сделала! Она даже не человек. Дьявол с Востока!

– Еще не доказано, что это Леона, – сказал Оливер.

– Вы говорите так, потому что ничего не знаете про нее. А вот у меня есть информация об этой ведьме, которую вы пока не слышали! – кричал Уокиншоу, показывая пальцем на Леону.

– Ричард, не забывай про манеры. Веди себя как джентльмен, – сказал Тофлер. Они с Оливером чувствовали, что Уокиншоу сопротивляется уже меньше.

– Ладно, отпусти меня, Оливер. Джек, можешь помочь ей, но будь все время начеку! Эта красотка легко перережет тебе горло во сне… Значит, говоришь, чтобы я вел себя как джентльмен? Эрвин, все это случилось именно потому, что ты строил из себя джентльмена! Но со мной такой фокус не пройдет. Лучше бы тебе не думать о том, что перед тобой женщина. Она – кровожадный зверь. Вы же все видели, как она превращается в животное, видя смерть человека!

Леона ничего не говорила. Она едва не падала в обморок в руках Джека Дэвиса. Из уголка губ у нее стекала на подбородок кровь, смешанная со слюной.

– Что ж, ситуация принимает безумный оборот… Давайте отведем Леону в комнату и уложим на кровать. Ричард, тебе надо успокоиться. А с Кэрол… Ничего не поделаешь, придется пока оставить ее здесь, – сказал режиссер.

– Тут лежит нож! – крикнул Пол Гейтвуд, стоявший в нескольких ярдах от трупа Кэрол. Его лезвие и рукоятка были измазаны в темной вязкой крови.

– Черт побери, что за ад здесь творится? – простонал Тофлер сквозь стиснутые зубы. – Пол, не трогай его голыми руками. Оберни его в носовой платок и подбери.

Глава 15

Держа в носовом платке предполагаемое орудие убийства Кэрол Дарнелл, Уокиншоу хорошенько его осмотрел:

– Даже рукоятка заляпана кровью. Будь здесь полицейские, наверняка смогли бы доказать, что группа крови такая же, как у Кэрол, и что Леона оставила на ноже кучу отпечатков пальцев.

Леона с обреченным видом сидела на кровати и бегала глазами по комнате. По дороге сюда они разбудили Винсента Монтгомери, который все это время мирно спал у себя, а заодно принесли четыре керосиновые лампы и все стулья, что были в Красном флигеле.

– Типичное состояние для убийцы, которая обожает лишать человека жизни. Она приходит в экстаз от осознания, что преступает все границы морали. А сразу после у нее наступает опустошение.

– Нет. Она под кайфом, – сказал Тофлер. – Я уже давно заметил, что она подсела на вещества. Но скажу честно, я закрывал на это глаза из благих побуждений. Иногда она выдает перед камерой просто невероятную игру; в такие моменты кажется, будто ею движут какие-то нечеловеческие силы. Со временем я начал догадываться, что за этим стоит какой-то наркотик или даже несколько. Конечно, это непозволительно, но в конечном счете ее испорченность оставляет Голливуд в выигрыше.

– Она не приносит пользы Голливуду.

– Потому что она японка?

– Отнюдь, я имею в виду… – начал Уокиншоу, однако Тофлер поднял руку:

– Ну всё, хватит. Я тоже американец и хорошо знаю, как наши соотечественники тоскуют по ушедшим временам. Когда-то у нас в Голливуде был гений по имени Брюс Ли, игравший харизматичных второстепенных героев. Будь он до сих пор жив, стал бы уже первой в Голливуде суперзвездой из Азии. Какое, должно быть, облегчение для наших актеров, что его больше нет… То же можно сказать и про Леону. Ее воспринимают как иностранную гостью, которую берут в фильмы чисто для разнообразия. Но если б она продолжила в том же духе, то стала бы настоящей звездой, покруче многих наших актрис. И вот сейчас она тоже сходит с дистанции… Хотя, может, дело в нас? Ведь на самом деле мы не хотим, чтобы суперзвездами становились цветные.

– Леона сама загнала себя в эту ситуацию. К нашим убеждениям это не имеет никакого отношения. Так, говоришь, она под кайфом? И какой же наркотик так сильно ее одурманил?

– Дело не только в них. В последнее время у нее еще и тяжелая бессонница. Но с таким характером, как у нее, она ни за что не будет рассказывать об этом окружающим. Это я точно знаю.

– При чем тут бессонница? – снова повысил голос раздраженный Уокиншоу.

– Судя по ее поведению, она выпила снотворное либо транквилизаторы. Триазолам, опталидон или мепробамат либо сочетание нескольких из них. Плюс, вероятно, немного кислоты. От этой мешанины она и вылезла из кровати. Как только эффект спадет, перед нами будет прежняя Леона.

– Нормальный человек не потеряет себя от веществ настолько сильно. Взгляни на нее, она же совсем помешалась. У нее точно какое-то психическое расстройство.

Помолчав, Тофлер кивнул.

– Возможно. Мне тоже следовало задуматься… Не знал, что ее состояние стало настолько серьезным, поэтому и не заводил с ней разговор об этом. Наверное, и в кадре она плачет и трясется в конвульсиях от кислоты. На женщин наркотики могут оказывать такое действие, о котором мы даже не подозреваем. Слышал, что некоторые из них прибегают к таким способам введения, при которых эффект гораздо сильнее обычного… Возможно, она уже никогда не сможет твердо встать на ноги. Но и в таком случае мы должны быть ей благодарны. Она была готова на все ради успеха нашего фильма. В какой-то мере благодаря ей мы тоже приобрели какой-никакой вес.

– Она делала это ради собственной славы и своей страны. Не ради нас.

– Мы переливаем из пустого в порожнее. Что ты намерен делать дальше?

– Эрвин, каким бы ловким дельцом ты ни был, неужели ты собрался продолжать съемки «Саломеи» с Леоной Мацудзаки?..

– Но есть ли в Голливуде другая актриса, способная воплотить на экране Саломею?

– Ты серьезно хочешь и дальше ее снимать?.. – вытаращился Уокиншоу.

– Не я, а наша компания.

Оператор-постановщик всплеснул руками.

– Тебе не кажется, что следовало бы спросить и мнения присяжных? Только послушайте, наш гениальный режиссер собрался оставить убийцу в главной роли… Будь у нее склонность к нимфомании, я бы еще закрыл глаза. Но она – садистка, убивающая людей во имя удовольствия!

– Пока это не доказано. Приговор в американском зале суда еще не вынесен.

– Американский зал суда – это не проблема. Для нас важен здешний зал суда.

– У тебя мания, Ричард.

– Верно. Мания справедливости.

– Говори прямо: чего ты хочешь?

– Моя позиция проста. Я не буду работать бок о бок с убийцей. Вот и всё.

– Даже хотя ее вина не доказана? Ты намеренно губишь шедевр, который должен войти в историю киномюзиклов Америки…

– А что, без Леоны нам шедевр не снять?

– Ну конечно! Без Элизабет Тейлор не получилось бы «Клеопатры». «Ле-Ман» не стал бы хитом без Стива Маккуина. Не было бы Джина Келли, и «Американец в Париже» пошел бы насмарку. Все эти фильмы стали нетленной классикой благодаря им. Даже в нашей ситуации режиссер обязан довести это произведение до совершенства, потому что он должен остаться в памяти многих поколений. Как же нам снимать «Саломею» без Леоны?

– Риски слишком велики. И пока что она не настолько уж большая фигура. Тоже мне, сравнил ее с Тейлор в шестидесятые… И потом, даже Тейлор уволили бы из «Клеопатры», окажись она убийцей.

– Убивала Леона или нет, должен решать суд. Сейчас ее вина не доказана, так что и для всего мира она невиновна.

– Ну все, Эрвин, ты напросился… Пусть Оливер – хотя нет, лучше Берт – будет нам судьей.

– Ты будто собрался устраивать суд над ведьмами.

– Не переживайте, я не стану поддерживать Леону, потому что мы оба из Азии. Я уже давным-давно образцовый американский гражданин, – заверил Берт.

– Думаю, что Оливеру тоже хочется многое сказать, – сказал Уокиншоу. – Прокурором буду я, а адвокатом этой ведьмы – блистательный Эрвин Тофлер, зеркало нашего шоу-бизнеса. Все остальные будут присяжными. Есть возражения?.. В таком случае я, как прокурор, требую представить общественности телеграмму от полиции Лос-Анджелеса. Ту самую, что Эрвин положил во внутренний карман пиджака.

Присутствующие синхронно перевели взгляд на Тофлера. Режиссеру явно было некомфортно. Даже в свете керосиновых ламп было заметно, как его лицо побледнело.

– Зачем? Она не имеет никакого отношения к нашему делу, – замямлил Тофлер, не ожидавший такого натиска.

– Имеет она к нему отношение или нет, решит суд, – отрезал Уокиншоу. – Тебе приходит срочная телеграмма посреди ночи – значит, это вопрос крайней важности. И потом, разве она адресована лично тебе? Ты лишь принял ее от имени нашей съемочной группы. Мы тоже имеем право ее прочесть.

– Нет, это телеграмма частного характера. От друга со студенческой скамьи, он работает в полиции…

– Завязывайте со своими отмазками, господин режиссер. А если это и впрямь так, то лучше тебе доказать это прямо сейчас и дать нам на нее взглянуть.

Тофлера явно загнали в угол.

– Это нарушение частной жизни…

– Чьей? Твоей? Леоны?

Сложив руки за спиной, режиссер принялся расхаживать туда-сюда. Оливер и Берт ничего не говорили и ждали.

– Ну хорошо. Не моей. Леоны, – объявил Тофлер, прекратив ходить. – Однако и у обвиняемой есть права. Я не обязан раскрывать улики, которые поставят ее в явно неблагоприятное положение.

Уокиншоу насмешливо хмыкнул.

– Зависит от того, что это за вещь. Если это серьезная улика, могущая повлиять на решение суда, то укрывать ее равносильно преступлению. Но пора бы спросить мнения судьи и присяжных.

– По поводу этой улики? – спросил Берт.

– Думаю, с учетом сложившейся ситуации этот вопрос нужно решать в нашем зале суда коллективно.

– Хорошо. Джек, ты требуешь представить суду улику из кармана Тофлера?

– Требую, – незамедлительно ответил тот.

– А ты, Винс?

– Полагаю, без этой телеграммы вынести вердикт невозможно.

– Принято. Оливер, хочешь высказаться?

– Нет, спасибо. Предлагаю просто проголосовать большинством.

– Хорошо. Те, кто хочет увидеть телеграмму, поднимите руку.

Все, кроме Леоны и Тофлера, подняли руки.

– Что ж, результат очевиден. Извини, Эрвин, но я тоже присоединюсь к остальным, – сказал судья.

Секунд десять Эрвин Тофлер молча стоял. Наконец он заговорил:

– Я не хочу повторять одно и то же, как заезженная пластинка. Однако я сомневаюсь в легитимности этого судебного процесса и самого суда. Во-первых, мы не какое-то сборище людей разных профессий. Нас объединяет общая цель – снять «Саломею» и привести ее к успеху. Мешать съемкам в погоне за фантомом справедливости – все равно что ставить телегу впереди лошади. Мы обесцениваем собственную же работу.

Во-вторых, мы пытаемся прийти к заключению, опираясь исключительно на косвенные улики. Никто не видел собственными глазами, как Леона убивала Кэрол. И не факт, что найденный в коридоре нож стал орудием убийства.

Уокиншоу положил массивный нож в носовом платке на кровать Леоны. Сама актриса апатично сидела на противоположном краю кровати возле Джойса Изнера.

– Не доказано ни то, что кровь на ноже принадлежит Кэрол, ни то, что отпечатки пальцев на нем оставила Леона. И тем не менее вы намерены объявить талантливую актрису убийцей и навечно изгнать ее из киноиндустрии…

– Так ведь ты сам наложил вето на судебную экспертизу, Эрвин. Хватит, нам ясен твой посыл – нельзя ни под каким предлогом забывать, что мы одна команда. Будем держать это в уме. А теперь покажи нам телеграмму.

Уокиншоу протянул руку. Тофлеру не оставалось ничего, кроме как неохотно запустить руку за лацкан пиджака. На его лице, однако, читалось удовлетворение, словно он говорил: «Я сделал все, что мог». Уокиншоу моментально выдернул у него конверт и, нетерпеливо вынув лист бумаги, подался вперед, так, чтобы на текст падал свет лампы.

Когда он дочитал, на его лице отразилось удовлетворение человека, в руках которого была безоговорочная победа. Его движения становились все более расслабленными. Он явно волновался и одновременно наслаждался, подбирая слова для описания этой приятной победы.

– Что ж, оно того стоило, коллеги. Насколько бы вы ни симпатизировали японцам, ознакомившись с этой телеграммой, вы признаете, что я был абсолютно прав. Но если ее зачитаю я, то могут возникнуть сомнения. Поэтому во имя беспристрастности давайте попросим сделать это судью.

Драматичным жестом он почтительно передал телеграмму Берту. Тот достал очки из кармана и, надев их, поднес бумагу к свету керосиновой лампы. Молча прочитав ее, тоже изменился в лице. Прошло некоторое время, прежде чем он заговорил.

– Это ужасно, коллеги, – сказал Берт с болью в голосе. – Сейчас мы с вами наблюдаем пример того, как редкий талант оказывается безумным гением. Думаю, в свете открывшегося нам будет справедливо сказать, что она заслуживает забвения во тьме.

– Я даже не ожидал, что у нас будут настолько безупречные доказательства. Но мне тоже невероятно грустно… Ну что ж, Берт, зачитай нам телеграмму.

– «В доме Леоны Мацудзаки обнаружены четыре трупа младенцев в сосудах. У всех вырваны мягкие ткани на задней стороне шеи и выпущена кровь. По результатам оперативного исследования установлено, что трупы принадлежат ребенку супругов Диего, ребенку супругов Бейнс, внучке Ларри Говарда и ребенку супругов Макдональд. На основании этого полиция Лос-Анджелеса установила, что похищения и убийства младенцев совершены Леоной Мацудзаки. Немедленно выезжаем к вам для ареста. Просим вас взять ее под охрану».

Дочитав, Берт выпрямился, положил очки в футляр и чуть трясущимися руками опустил его в нагрудный карман. Телеграмму в конверте он протянул обратно Уокиншоу, а тот, в свою очередь, отдал ее Тофлеру. Но даже после того, как режиссер засунул конверт обратно в карман, никто не открывал рта.

В странном зале суда еще долго стояла жуткая тишина. Казалось, они вернулись в эпоху, когда люди еще не придумали языки. Снаружи понемногу отступала ночь. Земля двигалась вокруг собственной оси медленнее минутной стрелки и исправнее самых точных шестеренок. Людям, вершившим суд над одним человеком, казалось, что они слышат тихий скрип вращения этого огромного шара.

Казалось, они попали в какой-то бесконечный вакуум, однако внезапно его нарушил чей-то тихий плач. Обратившись в слух, все посмотрели на Леону. Она сидела на кровати, свесив голову, но было не похоже, что плакала она.

– Это я… – послышалось сквозь плач. Все разом перевели взгляд на Джима Бейнса. – Я уважал Леону. Восхищался ее изящными движениями, воздушной походкой, пластичностью… Мне так нравился ее несгибаемый характер, теплая улыбка, интеллигентность, неукротимая натура… Теперь же я чувствую себя жестоко обманутым. Оказывается, она просто больная и вся ее необычность была лишь плодом наркотиков. Понятно, что она хотела оправдать надежды окружающих…

Джим на некоторое время умолк, погрузившись в размышления. Затем продолжил:

– Мы даже и не подозревали, что она настолько безвольна. Подсела на вещества и уже не смогла с них слезть… – Он достал носовой платок и промокнул им глаза и лицо. – Но все это уже не важно. Я никогда не прощу ее. Именно потому, что я так ее уважал, теперь я всей душой ее ненавижу. Если б сейчас, на этом самом месте, решалось, сжечь ли ее на костре, я бы точно проголосовал за. Не говоря уже о том, что она убила моего сына. Моего новорожденного ребенка, которого я так любил, которого моя жена так нежно прижимала к груди… Да такого человека – если ее вообще можно назвать им – даже четвертовать недостаточно!

Речь Джима оборвалась, и в комнате повисла тишина. Даже Уокиншоу и Тофлер, которые обычно говорили больше остальных, словно забыли родной язык.

– Черт побери, да что же это за чертовщина такая? Неужели Леона на самом деле вампирша? – пробормотал Винсент Монтгомери. Теперь, когда Иоанн и Иродиада были мертвы, а главную героиню обвиняли в преступлении, он был последним главным актером.

– Неужели такие люди действительно существуют? Уже двадцать первый век на пороге! – сказал Сэм Ходжес, игравший палача.

– Она принадлежит к особой породе. Не такой, как мы, – снова заговорил Уокиншоу впервые за долгое время. Сейчас он был абсолютным победителем.

– Может, в Азии все еще есть такие люди? – сказал Дэнни Фишер.

– Нет, я имел в виду кое-что другое. Слышали когда-нибудь про семью Калликак? По-моему, сейчас будет совсем не лишним рассказать про них…

Возможно, какие-то моменты я помню неточно. Если будут ошибки в цифрах, покорно прошу простить меня. А история такая. В интернат для слабоумных в Нью-Джерси поступила одна девочка. Психолог, заинтересовавшийся ее диагнозом, досконально исследовал ее жизнь и родословную. Наконец он вышел на человека по имени Мартин Калликак, сражавшегося в Войне за независимость. С него он и прослеживал ее род. На фронте Калликак изнасиловал слабоумную женщину, и та родила от него ребенка. Психолог составил список всех потомков Калликака от связи с умственно отсталой женщиной. Всего их было четыреста восемьдесят, и только сорок шесть из них – меньше десяти процентов – были честными людьми. Остальные же стали преступниками или проститутками.

После демобилизации Мартин Калликак вступил в законный брак с другой женщиной. Потомков от их союза было четыреста девяносто шесть. Врач тщательно исследовал их биографии и в результате обнаружился поразительный факт: из четырехсот девяноста шести человек лишь трое вели непотребную жизнь. Все остальные были медиками, юристами, судьями, педагогами или предпринимателями. Это служило доказательством того, что дурная кровь передается по наследству.

Конечно же, все это я говорю применительно к Леоне. Ее отец шотландец. Есть у меня приятель, много знающий о японском шоу-бизнесе. По моей просьбе он провел небольшое расследование – и выяснил, что ее отец тоже был извращенным убийцей. Живя в Шотландии, он похитил беззащитную девочку, убил ее, расчленил и замуровал в стене собственного дома.

Вокруг поднялась суматоха.

– Однако и это не всё. С окончанием Второй мировой он перебрался в Японию, но и там забавлялся тем, что похищал сирот, убивал их и делал из них чучела у себя в подвале[49].

Все в ужасе вскрикнули и стали переглядываться.

– Волосы встают дыбом, правда? Возможно, вы заподозрили, что я все это выдумал. Однако это чистейшая правда. Можете сами спросить у Леоны. У нас есть немного времени, прежде чем она будет передана в руки полиции… Думаю, теперь вы поняли, почему я сослался на историю Калликаков. Леона явно унаследовала отцовские гены. С той разницей, что ее отец жил не в годы Войны за независимость, а совсем недавно.

– И что случилось с ее отцом? Его отправили в психбольницу? – спросил Оливер. Уокиншоу медленно покачал головой.

– Отнюдь.

– Тогда что же?

– Конечно, это просто слух, никто точно ничего не знает… Но, говорят, его убили.

Послышались напуганные голоса.

– Кто? – спросил Винсент.

– Мать Леоны.

От этой шокирующей информации все вновь всполошились.

– Вот это скандал! – воскликнул Адольф Мейер. – Если написать об этом книгу, она точно станет бестселлером.

Уокиншоу спокойно кивнул. Посчитав, что его речь произвела на всех глубокое впечатление, он не стал продолжать.

– Я страшно разочарован, – заговорил Берт. – Все мы любили ее талант, красоту и живой характер. Поначалу она заинтересовала меня, поскольку тоже была из Азии, но в какой-то момент я забыл об этом. Она была из тех актрис, кто появляется на горизонте раз в десять лет. Блестяще играла, умела и петь, и танцевать – равных ей в Голливуде не было. Жаль, что из-за такого скандала ее звезда угаснет… Вряд ли ей отмыться от такого. Все, что ее ждет по возвращении в Лос-Анджелес, – это газовая камера в Сан-Квентине[50]. Подумать только, впервые в истории будут казнить голливудскую звезду! Скандал будет покруче убийства Кеннеди… И все же давайте подумаем. Должны ли мы молча толкать такую талантливую актрису навстречу ее судьбе? Может, нам следует что-то сделать для нее?

– Нет, – моментально ответил Уокиншоу. – Это заслуженное воздаяние за ее поступки. Милосердие с нашей стороны состоит в том, что мы не будем самолично привязывать ее к кресту, обливать бензином и поджигать.

Только сейчас все заметили, что комната начала окрашиваться в тусклые краски рассвета. Керосиновые лампы светили не очень ярко, но сейчас все вокруг было хорошо видно и без них.

Собравшимся в комнате казалось, что выжженная пустыня раскинулась не только вокруг, но и внутри них самих. Незаметно для всех Леона, молчавшая все это время, свалилась на кровать лицом вниз. Было непонятно, спит она или нет.

– До сих пор мы уважали ее как талантливую актрису и исполнительницу главной роли, – заговорил Берт. – А сейчас все разом перевернулось с ног на голову, и мы обращаемся с ней как с животным. От этого мне крайне неловко. В любом случае нервы у нее на взводе, она измождена. Как джентльмены, мы должны…

– Мы в таком же состоянии. Она преступница, и какие бы смягчающие обстоятельства ни нашлись, ее все равно ждет смертная казнь. Она зашла слишком далеко. – Сказав это, Уокиншоу начал расхаживать по узкому пространству перед стульями. – Даже если маньяк – знаменитость или потомок европейских аристократов, нельзя освобождать его от веревки, газа или смертельной инъекции за убийство. Его общественное положение никак не уменьшит горе родственников жертвы.

Внезапно Уокиншоу прекратил ходить. Его взгляд сосредоточился на полу в одной точке. Затем он попытался протиснуться между стульями Майкла Бэрри и Перри Боно, и те слегка подвинулись и отклонились.

– Питер, подай-ка мне свой фонарик.

Взяв его, Уокиншоу посветил на пол в углу, куда лучи с улицы не доходили. Присел на корточки и начал ощупывать пол. Все устало смотрели в его сторону. Среди них он один фонтанировал деятельной энергией.

Уокиншоу поднялся и направил свет фонарика на потолок, где располагался проход в башню. Внутри квадратного отверстия виднелся серый люк – тот самый, что не открывался. С места, где все сидели, им не было заметно ничего подозрительного наверху, поэтому они не понимали, что так взбудоражило Уокиншоу.

Запихнув фонарик в карман пиджака, оператор-постановщик стал взбираться по металлической лестнице на глазах у коллег. После того как его голова исчезла в темной нише, он снова достал фонарик и тщательно обследовал углубление. Снова положив фонарик в карман, начал надавливать на люк. Ничего не выходило, поэтому он поднялся на одну ступеньку вверх и принялся изо всех сил давить в люк плечом.

– Сэм, подсоби-ка… Еще немного, и он откроется.

Все недоуменно смотрели на Уокиншоу, гадая, что же должно произойти, когда люк откроется. Тофлер сидел, опершись подбородком о спинку стула впереди и не имея никакого желания что-либо говорить.

Пройдя через толпу, Сэм Ходжес подошел к стене и неспешно поднялся по лестнице. Его мускулам вполне можно было позавидовать – когда-то ему даже доводилось бороться за титул Мистера Америки. Когда он встал на одну ступень с Уокиншоу, все заволновались, что лестница может обрушиться.

Вдвоем они просунули головы в темное углубление под потолком. Снизу было видно, как после команды Уокиншоу они изо всех сил напряглись, пытаясь открыть люк. Для всех остальных было загадкой, почему оператор-постановщик так заинтересовался потолком.

– Что там такое, Перри? – спросил Тофлер реквизитора. Кажется, никто из присутствующих не был подавлен так сильно, как он. Точно так же, как Уокиншоу, Перри Боно присел на корточки возле лестницы и тщательно ощупывал пол.

– Точно не знаю, но тут черное пятно. Видно не очень хорошо, но это может быть и кровь…

При этих словах все напряглись. Тут сверху раздался крик Уокиншоу:

– Есть!

Благодаря помощи Сэма проход в неприступную башню Красного флигеля был открыт.

Нетерпеливо взобравшись по лестнице, Уокиншоу снова зажег фонарик и принялся светить им в башне.

– Господи помилуй! – закричал он в таком ужасе, что все повскакивали со стульев.

Ноги Уокиншоу медленно поднялись по трем последним ступенькам, а затем все его тело исчезло в проходе наверху. Дальше была очередь Сэма. Тот тоже поднялся по лестнице и остановился посередине люка.

– Господи! – издал он такой же крик.

Словно подстегнутые этим голосом, люди снизу гурьбой переместились к лестнице. Тут до них долетел голос Уокиншоу:

– Сторожите Леону! Ни в коем случае не дайте ей сбежать!

Ллойд Фарлоу и Джон Трэвис подошли обратно к Леоне, в ступоре лежавшей на кровати.

Единственным человеком, который так и не встал, был Эрвин Тофлер. Он съехал на краешек сиденья и облокотился о спинку стула, всем своим видом показывая, как ему все это надоело.

– Эрвин!

Его надежды на спокойствие разбились вдребезги, когда кто-то громко позвал его. Все уставились на режиссера, поэтому не подняться он не мог. Протолкнувшись сквозь толпу, Тофлер тоже подошел к лестнице у стены и посмотрел наверх. В темноте виднелось бледное, перекошенное лицо Уокиншоу. Его губы судорожно двигались. Тофлер уже подумал, что с ним что-то случилось, как Уокиншоу наконец заговорил:

– Двое пропавших продюсеров нашлись. Стив Хант и Дэнни Джексон.

– Что?! – воскликнул Тофлер. – Так они…

Уокиншоу покачал головой.

– Убиты. И самым что ни на есть ужасающим образом. Угадаешь каким? – Голос Уокиншоу подрагивал то ли от злости, то ли от ужаса. – У них высосали кровь. А одному из них вскрыли грудную клетку, разрезали сердце и выпили из него кровь. Поднимайся, посмотришь сам.

Не в силах что-либо вымолвить, Тофлер стоял, схватившись за нижнюю ступеньку лестницы.

Глава 16

Тофлер поднялся в башню, где его ждали Уокиншоу и Сэм Ходжес. С обзорной площадки в комнату проникал бледноватый свет.

– Сцена из ада… Прямо как съемочная площадка для твоего нового фильма ужасов.

– Хорроры – не моя сфера интересов, – негромко ответил Тофлер.

Как только режиссер вошел в комнату, его лицо исказилось от омерзения. Внутри стоял тошнотворный запах.

– Смотри. – Уокиншоу поднял фонарик. Кружок света побежал по полу, заваленному каким-то хламом, и остановился на человеке, лежавшем у стены лицом вверх.

За долгое время труп почернел, но все же не разложился. Его седые волосы были покрыты пылью. Веки были закрыты, между губами виднелись зубы, также испачканные в темной пыли. Щеки и глаза ввалились, кожа плотно обтягивала череп, из-за чего нос особенно сильно выдавался вперед.

– Это Стив? – простонал Тофлер. Он хорошо знал продюсера «Саломеи», пару раз они вместе обедали и выходили в море под парусом. Однако сейчас режиссер не сразу понял, что перед ним Стив, поскольку изменился он практически до неузнаваемости.

Стив Хант был человеком крупным – и в высоту, и в ширину. С такими габаритами его можно было легко заметить посреди банкетного зала. Однако сейчас перед ними лежала высохшая мумия.

– Да как так-то… – вновь простонал Тофлер. Уокиншоу больше уже ничего не говорил; дрожащими руками он медленно убрал фонарик от лица Ханта.

На Ханте, который всегда хорошо одевался, была белая рубашка. Судя по тому, что ее воротничок сохранил белизну, на момент убийства она была чистой. Остальная ее часть потемнела от пыли и затвердевшей крови. Спереди рубашка была широко распахнута, являя взору ужасающее зрелище. Фонарик остановился на темной дыре шириной в десять дюймов, зиявшей под сломанными ребрами Ханта.

Не отводя фонарика, Уокиншоу бесстрашно подошел к трупу.

– Иди сюда, Эрвин, – подозвал он его со злобой в голосе. Тофлер тоже приблизился к Ханту. – Видишь сердце?

– Вот это? – недоверчиво спросил Тофлер.

– Да.

Посмотрев, куда указывал Уокиншоу, режиссер содрогнулся от ужаса. На животе Ханта лежал плоский объект, напоминавший засохшую пиццу. Теперь стало понятно, почему его грудная клетка выглядела как пещера.

– Его извлекли и разрезали надвое. Понял, что с ним сделали?

Тофлер едва заметно помотал головой.

– Из него выпили всю кровь. Выглядит так, будто его даже изнутри облизали… Хотя, пожалуй, так и есть. Взгляни.

Присев на корточки, Уокиншоу приоткрыл иссохшее сердце кончиками пальцев и посветил внутрь. От страха у Тофлера затряслись колени и побежали мурашки по всему телу.

– То есть Стива не просто убили? Кто-то проделал у него дыру в груди, достал сердце, разрезал его и выпил из него кровь?

– Именно. Все, как ты сейчас описал.

– Кому и зачем это делать?

– Вампиру? Психу? Да нет, конечно, тут действовал кто-то покруче. Какой-то иной биологический вид, питающийся кровью.

От ужаса Тофлер застыл и никак не мог придумать, что сказать. С затуманенной головой он спросил:

– Ричард, по-твоему, этот вампир…

– Эрвин, кому принадлежит эта комната? Хватит уже, разуй глаза. Кто поспешил ее занять, когда мы только приехали сюда? Из-за кого Кэрол и Винсу пришлось покорно забрать себе оставшиеся комнаты? Кто уверял нас, что люк не открывается?

Тофлер молчал.

– Она чудовищна. В ее жилах течет страшная кровь.

– Ты что же, хочешь сказать, что она вампирша?

– Не знаю. Но своим безумным мозгом Леона вполне может считать себя ею. Вспомни ее сценарий. «Иоанн, я хочу вырезать в твоей груди большую дыру, схватить твое сердце и разрубить его ножом надвое» – именно такие слова она вложила в уста Саломеи. Простое совпадение?

Они развернулись. За спиной у них, возле люка, лежал еще один труп, принадлежавший Дэнни Джексону. Его тело также мумифицировалось.

– Из-за его тела и ящика с инструментами мы и не могли открыть люк. Они лежали прямо поверх него, – негромко сказал Сэм Ходжес, который все это время молча стоял.

– Неужели это правда, Дэнни? – вздохнул Тофлер.

– У него, кстати, шла кровь изо рта.

– Бедняга… Даже не представляю, как его убили, но это был какой-то чудовищный способ. Возможно, если тщательно осмотрим его тело, то обнаружим, что и у него высосали кровь, – сказал Уокиншоу и подошел обратно к люку. – Перри, быстро поднимайся сюда! – Затем он развернулся обратно: – Их постигла почти та же судьба, что и пятерых детей. Тоже убиты и обескровлены. А у Стива еще и сердце вытащили…

Показалась голова Перри Боно. Подойдя к нему, Уокиншоу что-то прошептал ему на ухо. Тот кивнул и быстро спустился обратно.

– А вот и то, что вырезали у Стива. – Уокиншоу осветил фонариком высохший кусок мяса с кожей и фрагментами костей. – И инструменты, которыми совершили этот кровавый ритуал.

По комнате постепенно разливался голубоватый свет. В предрассветном воздухе ощущалась легкая влага. Уже без лампы можно было разглядеть, что посреди кровавой бойни валяются ножи, молоток и пила. От измождения в голове мутилось, и Тофлер сам не заметил, как нахмурился и скривил рот.

– Сейчас я уже могу признаться, что все это время втайне подозревал Леону. Мне и раньше казалось, что у нее не всё в порядке с головой, но я даже не предполагал, что настолько. Подумать только… Да ей даже психушка не поможет.

Тофлер стонал сквозь стиснутые зубы. Сказать ему было нечего. Спустя долгое время он наконец спросил:

– Так какой участи она, по-твоему, заслуживает?

– Лечение имеет смысл, когда человека можно вернуть к нормальной жизни. В случае Леоны это бесполезно. Если не помешать ей, она наверняка будет убивать снова.

– Тогда как быть?

– Она должна быть уничтожена и предана забвению. Такой исход пойдет на благо всем обществу.

– Ты что, совсем свихнулся? Захотел возродить средневековое сжигание на костре?!

– Древние вкладывали в него определенный смысл. Ее ребенку не повезет, если он у нее когда-нибудь будет. Лучше всего не допустить, чтобы ее безумие передалось по наследству… Смотри-ка, да тут еще труп!

Уокиншоу сделал пару шагов в сторону и приподнял брезент под ногами. Тофлер почти вскрикнул.

– Да она устроила здесь массовую резню! – в ужасе сказал Уокиншоу. Из-под ткани показался обезглавленный труп в пижаме, лежащий спиной вверх. Рубашка пропиталась кровью и затвердела, как целлулоид.

– Неужели это…

– Мирандо. Это его кровь просочилась через потолок и закапала на пол внизу. Как удачно, что я ее заметил…

– Господи…

– Сначала Леона сделала это с Майклом Баркли, затем с Мирандо. Она уже не видит разницы между собой и Саломеей. В нее как будто вселился злой дух. А мы и не замечали, что под боком у нас творится самый настоящий ад… Здесь ведь целый день стоит полумрак, как в средневековой темнице. Ночью нет никакого света, кроме керосиновых ламп. Маньячка тщательно все рассчитала и специально устроила свои зверства именно здесь.

Тофлер вновь тягостно вздохнул.

– Плакать хочется… Поверить не могу, зачем ей такое делать? Сейчас она в расцвете сил, получает все, что хочет… Стоит ей потанцевать, как все ахают. Она знала, как заткнуть критиканов, которые только и умеют, что придираться, тогда как сами не способны ничего произвести. При желании Леона могла завоевать Голливуд…

– Хочешь сказать, великий Голливуд капитулировал бы перед этой ужасной японкой?

– Никак не могу взять в толк, зачем ей устраивать такие чудовищные вещи.

– Потому что она – дьявол во плоти. Либо же дьявол поселился в ее голове. Не знаю, как еще это объяснить. В нашем мире действительно обитает тот, чей смысл существования заключен в борьбе с Богом. Так что не надо искать никакой логики в том, что она зверски убивает людей.

Тофлер продолжал стоять, опустив голову.

– Сам подумай, Эрвин: перед нами точная реконструкция пыточной из Средних веков. И это она устраивает в конце двадцатого века! Перед нами наглядное доказательство того, что спустя века и эпохи дьявол живее всех живых. Будь сейчас Средневековье, мы немедленно спустились бы вниз, связали ее и подожгли.

Тофлер ничего не ответил.

– Увы, Джером разделил трагическую судьбу Баркли. Но посмотри сюда… – Уокиншоу слегка оттянул воротник пижамы Мирандо. Плоть в области шеи как будто содрали.

– Хватит… – простонал Тофлер, отводя взгляд.

– Отсюда она, наверное, и хлебала кровь. Мирандо ждало то же самое, что и пятерых детей. Саломея, отрубившая Иоанну голову, чтобы бесконечно целовать его, – сама невинность по сравнению с ней. Зато теперь понятно, почему Леона была так одержима этой ролью. Она просто очень хорошо понимала ее дьявольский образ мышления.

Тофлер стоял без движения. Уже было непонятно, слушал ли он вообще Уокиншоу.

– Она перестала видеть разницу между выдумками и реальностью и отрубила голову Баркли. А затем решила сделать перед камерой то же, что и Саломея, и обезглавила Мирандо. Если б мы не разоблачили ее, то следующей ее жертвой стал бы ты или я. Ты все думал, что я мешаю съемкам, но, возможно, благодаря мне ты едва избежал гибели…

Снова вздохнув, Тофлер хрипло сказал:

– Однако я сделал то, что не доводилось ни одному постановщику до меня, – снял на пленку настоящую Саломею.

– Шутить вздумал, придурок?!

– Она сделала это для меня. И что бы ты ни говорил, я благодарен ей.

– Эрвин…

– Ричард, ты не режиссер. Так что тебе никак не понять, что я чувствую. Такова уж наша порода.

– Ах да, ну конечно! Но, полагаю, даже такой наивный, как ты, уже понял, что из себя представляет Леона. Только попробуй еще хоть раз заикнуться, что будешь снимать «Саломею» с ней!

После паузы Тофлер кивнул, продолжая смотреть вниз:

– Ну, раз дело приняло такой поворот, то с «Саломеей» покончено.

– Ищи Леоне замену.

– На это я говорю «нет». Позавчера я увидел настоящую Саломею. После такого я не буду снимать фальшивые кривляния и ужимки. История «Саломеи» закончена вместе с Леоной, погребена в Мертвом море. Если в «Парамаунте» все равно захотят его снять, пусть ищут другого режиссера.

– Как же легко дьяволу обзавестись поклонниками… – пробормотал Уокиншоу с усмешкой.

Глава 17

Тофлер первым спустился обратно по лестнице. Его коллеги по-прежнему сидели на стульях. Леона лежала на кровати ничком, тихо дыша во сне. В комнате стало уже совсем светло.

– Что там наверху? – спросил Оливер, встав со своего места.

– Форменный ад, – ответил Уокиншоу, спустившийся следом за режиссером.

– Трупы Мирандо и двух безвестно пропавших продюсеров, – пояснил Тофлер. – Можете забраться наверх, если желаете взглянуть на них. Только подождите, пока Сэм спустится.

– А виновата в их смерти ведьма, что спокойно спит вон там… Ну что, Эрвин, может, разъяснишь нам будущее «Саломеи»? Рано или поздно это все равно пришлось бы сделать, – сказал Уокиншоу, положил Тофлеру руку на плечо. – Минутку внимания, коллеги, у режиссера есть важное объявление.

С этими словами он отошел на пару шагов в сторону и, встав спиной к кровати, жестом пригласил его выступить.

– Ну что же… – начал режиссер. Слова никак ему не давались. – Хочу поблагодарить всех вас. Я горжусь вами. Сейчас я чувствую себя как Макартур[51], вернувшийся в родное военное училище после снятия с постов. «Старые солдаты не умирают, они просто тихо исчезают», – так он говорил.

Никто не издавал ни звука, чувствуя приближение чего-то нехорошего.

– Эрвин, ты это к чему?.. – сказал Оливер с улыбкой. Тут по лестнице спустился Сэм Ходжес и тоже уселся на прежнее место.

– Если честно, меня переполняет какая-то необъяснимая грусть. Знаете, у меня было уже не сосчитать сколько испытаний. И поганых мыслей приходило в голову больше, чем звезд на небе. Но сейчас я чувствую себя паршивее, чем когда критики по всей стране разнесли в пух и прах мой первый фильм. Три дня подряд мы наблюдаем одни ужасы, но то, что я только увидел наверху, превосходит их все. – Тофлер прервался.

– Эрвин, такие абстрактные речи никак не проясняют наше положение. Говори напрямую.

– Я был уверен в успехе «Саломеи». Я много чего уже снял, но не сомневался, что именно этот станет моим лучшим творением. У многих режиссеров знаковое произведение рождается на заре карьеры или же, по крайней мере, в ее середине. Как же я был счастлив от мысли, что создам свою главную работу в таком возрасте… Конечно, без вас у меня ничего не получилось бы. Однако все это оказалось лишь мечтой. Сейчас этот мираж ускользает у меня из рук. После того, что я увидел в башне, продолжать съемки невозможно. Но знайте, что я всю жизнь буду помнить об этих нескольких годах работы с вами. Я бесконечно признателен вам.

Все вокруг заголосили.

– Эрвин, ты говоришь так, будто уходишь из профессии. Если это шутка, то ничего смешного в ней нет, – сказал Винсент.

– Тебе я тоже очень благодарен, Винс. Но, думаю, вы уже поняли, что я не шучу. «Давайте вздремнем, а завтра снимаем сцену сто сорок!» – эх, если б я только мог так сказать! Но мы самые настоящие заложники. Вокруг нас море трупов. Даже я не настолько бесстрашен, чтобы хладнокровно продираться через них на съемочную площадку. В нашем положении мы только и можем, что смирно ждать полицейских из Лос-Анджелеса.

– Может, и так, но не говори, что бросаешь кино! – сказал Монтгомери. Оливер закивал в знак согласия с ним.

– Мне очень лестно это слышать, но большого таланта к режиссуре у меня нет. Я лишь умею неплохо общаться с людьми. Всем, что мы имеем на сегодняшний день, я обязан вам. Я все поставил на «Саломею» – и проиграл. Как же я сейчас могу думать о других фильмах?

– Эрвин, ты устал. Поспи немного, и будешь как новенький.

– Спасибо, что пытаешься подбодрить, Оливер, но я говорю все это серьезно.

– Ну всё, хватит. Твое будущее мы обсудим в другой раз. Сейчас речь о «Саломее». Думаю, вы уже поняли, что съемки приостановлены. По крайней мере, пока мы не найдем замену…

– Берегись! – крикнул кто-то.

Уокиншоу резко пригнул голову и в тот же момент ощутил острую боль. По его левому плечу скользнуло что-то холодное. Все вскочили со стульев так, что они едва не попадали.

– Леона! – воскликнули они в один голос.

Выпрыгнув из кровати, Леона размахивала в воздухе окровавленным ножом. Прежде чем кто-либо успел среагировать, она с криком бросилась на Уокиншоу.

Оператор-постановщик едва сумел увернуться от второй атаки, однако третья, когда Леона ударила его прямо в грудь, сбила его с ног. Налетев спиной на стул позади, он упал на пол.

– Джойс, Ллойд, хватайте ее! – заорал оператор. Не вставая на ноги, он швырнул в Леону стул. Однако это ее не напугало, и она с воплем сделала несколько выпадов ножом.

– Леона, угомонись! – крикнул Тофлер. Он беззащитно стоял на месте, однако Леона даже не взглянула на него. Все ее атаки были направлены исключительно на Уокиншоу. Ерзая по полу, тот с криками уворачивался от нее.

Поняв, что стулом можно неплохо обороняться, он резко вскочил на ноги, схватил ближайший стул за спинку и со всей силы ударил им свою противницу в бок. Пользуясь тем, что Леона потеряла равновесие, развернул стул ножками в ее сторону, поймал ее между ними и прижал к стене.

Рыдая и осыпая его страшными проклятиями, Леона продолжала махать ножом. Ее волосы растрепались, губы злобно скривились. Казалось, ее истинная, демоническая сущность лезла наружу.

– Ллойд, Джойс, берите стулья! И не смотрите, что она женщина. Она самая настоящая маньячка!

Выслушав приказ, они тоже подняли стулья ножками к Леоне и боязливо подошли ближе. Однако ударить ее не смогли. Как-никак они были рядовыми сотрудниками, а она звездой экрана…

– Только вот этого не надо! Забудьте, что она знаменитость, перед вами дикое животное! Перри, держи мой стул. А ты, Джойс, дай мне свой.

Уокиншоу поменялся местами с Перри Боно, а затем вырвал стул из рук Джойса и стукнул им Леону по руке с ножом. Раздался страшный крик. Казалось, комната превратилась в поле боя. Несколько мужчин разом атаковали одну женщину. Но сколько ее ни били ножками стула, Леона никак не отпускала нож. Ею овладели ярость и безумие.

Тогда Уокиншоу сменил тактику. Видя, что выбить нож не выходит, он попытался вдавить руку Леоны в стену концом ножки. Бой, сопровождаемый криками, воем и злобными стонами, продолжался еще с десять минут. Наконец Леона стала выдыхаться.

– Есть! – победно воскликнул Уокиншоу. Ему наконец-то удалось зафиксировать запястье Леоны. – Сэм, сжимай ее руку! А ты, Джим, хватай нож!

Оператор-постановщик и сам уже кричал почти как сумасшедший.

Джим с трудом вырвал у Леоны нож. В тот же момент Уокиншоу с грохотом отшвырнул стул, схватил ее за шею и прижал к стене. Одновременно он сделал Леоне подножку, и с глухим стуком она свалилась на пол.

– Ну-ка помогите!

Коленями Уокиншоу прижал Леону к полу. Подбежавшие мужчины помогли ее обездвижить, и та издала крик досады.

Продолжая изо всех сих давить на спину Леоны коленом, Уокиншоу заломил ей руку за спину и безжалостно прижал ее голову к полу. Из-за того что ее обездвижили сразу несколько человек, Леона беспомощно плакала, не в силах хотя бы немного пошевелиться.

– Перри, ты веревку взял?

– Да, вот она.

– Отлично, давай сюда.

Уокиншоу с Джимом кое-как скрестили извивающиеся руки Леоны, несколько раз обмотали их веревкой и туго перевязали – пожалуй, даже слишком туго для беззащитной девушки.

– Теперь ноги. Давайте-ка согнем их.

Рыдающей Леоне скрестили лодыжки рядом с запястьями, туго перевязали их, а затем соединили их веревкой с руками. Со стороны казалось, будто они связывают не такого же человека, как они сами, а какого-то зверя.

– Фух! – выдохнул Уокиншоу. Пот с его лица капал прямо на ноги Леоны. – Но не думайте, что все кончено. Она чокнутая, не дай бог откусит себе язык… Есть у кого-нибудь носовой платок?

Тофлер достал свой платок.

– Уложите ее на бок и держите подбородок. Только осторожнее, а то еще откусит вам пальцы… Дай-ка сюда ручку, Эрвин!

С озадаченным видом Тофлер извлек из нагрудного кармана пиджака перьевую ручку. Трое мужчин перевернули крепко связанную Леону на бок, пока она сыпала ругательствами. Скатав платок в шар, Уокиншоу насильно разжал ей челюсти, пока остальные держали ее подбородок, и молниеносным движением затолкал ей платок в рот задним концом ручки. Леона закричала, однако ее голос очень быстро заглох. На ее глазах проступили слезы. Уокиншоу и его команда выполнили свою задачу хладнокровно и аккуратно. В качестве завершающего штриха оператор-постановщик крепко обвязал Леону еще одной веревкой.

Наконец-то можно было расслабиться. Поднявшись, они взглянули на бившуюся у их ног страшную убийцу. Униженная, она истерично извивалась всем телом, однако ее так крепко связали, что она не могла сместиться в сторону ни на дюйм.

– Ну что ж, дикий зверь пойман. Остальное – забота полиции, – произнес Уокиншоу тоном триумфатора. – Надеюсь, больше никто не погибнет. Жаль, мы не сделали это раньше…

Подтянув к себе ближайший стул, он рухнул на него. Затем поднял поваленные на пол стулья и вернул Тофлеру перьевую ручку.

– Давай хотя бы положим ее на кровать, – предложил режиссер.

– Позже. Аж перекурить хочется… Как некстати, что я завязал!

– У тебя идет кровь из руки, – заметил Оливер. – Надо бы подлатать тебя.

– Я захватил с собой аптечку первой помощи, – сообщил Винсент.

– Давайте я принесу, – предложил Джойс.

– Спасибо. Откроешь чемодан на первом этаже – и сразу увидишь полупрозрачную коробочку.

Джойс вышел, и до его возвращения в комнате никто не заговаривал. Слышался лишь сдавленный плач Леоны.

Как только аптечка была доставлена, Уокиншоу с помощью коллег обработал свое плечо. Несколько раз он простонал, однако на самом деле рана была не такой уж и глубокой. Опустив окровавленный рукав обратно, оператор вернул аптечку Винсенту.

– Спасибо, Винс. Очень выручил.

Оттого что все совершенно выбились из сил, казалось, будто Уокиншоу единственный из них имел право выражаться человеческим языком.

– Охота закончена. Страшный зверь взят живьем без потерь. Теперь предлагаю поспать, пока из Штатов не прибыла полиция.

– Погоди, а как быть с Леоной? – сказал Тофлер оператору-постановщику, который уже быстро направлялся к лестнице.

– Ты про кровать? Перетащите ее туда сами. Уж извините, но второй раз прикасаться к ней я не буду.

Он уже спустился на пару ступенек, когда вдруг застыл на месте и развернулся обратно:

– Эрвин, теперь за нее отвечаешь ты. Я сделал все, что мог. Не думаю, что веревка развяжется, но если она сбежит или случится что-то еще похуже, ответственность ляжет на тебя. И ты, Оливер, тоже присмотри за ней. – С этими словами Уокиншоу пошел вниз по лестнице и исчез из виду.

Тофлер присел на корточки возле Леоны, которая уже прекратила плакать. Сейчас она лежала практически в той же позе, что и Ларри на верхушке декорации, – но, в отличие от него, она была жива и по-настоящему сильно мучилась. С ее-то характером она бы ни за что не позволила так обращаться с собой, если б на нее не навалилась целая толпа.

– Оливер, Сэм, помогите перенести ее на кровать.

Сэм Ходжес и Оливер Баррет присели на корточки возле него. В шесть рук они подхватили Леону снизу и аккуратно приподняли ее. Та застонала – видимо, узлы больно врезались в кожу.

Они медленно опустили ее на кровать лицом вниз. Леона снова заплакала – возможно, из-за боли. Тофлер прикрыл ночной рубашкой ее оголившиеся ноги. Стоя втроем сбоку от кровати, они еще некоторое время смотрели на актрису.

– Эрвин, можно нам вернуться к себе и поспать?

Тофлер поднял голову и увидел мясистое лицо Винсента, который уже собрался спускаться по лестнице. В одной руке у него была аптечка, в другой – стул, который он принес из своей комнаты. Джим Бейнс, Берт Эстин и Адольф Мейер тоже стояли у выхода в ожидании указаний режиссера.

– Зачем вам меня спрашивать?.. Ах да, я ведь все еще главный, – улыбнулся Тофлер. – Конечно, можете идти.

Не успел он это сказать, как все они развернулись и начали друг за другом выходить. Джим и Адольф поддерживали Берта, пока он медленно спускался по лестнице.

– Мистер Тофлер, как нам поступить с телом Кэрол? – удрученно спросил Джойс Изнер.

– Заверни ее в брезент, в котором мы везли сюда Ларри со съемочной площадки, и положи в палатку рядом с Ларри.

Тофлер склонил голову, прислушиваясь к быстрым шагам своих помощников вниз по лестнице. В комнате было шумно – Джон, Джек, Пол и Майкл убирали стулья и лампы, принесенные из других комнат в Красном флигеле. Слушая эти звуки так, словно они не имели к нему никакого отношения, режиссер сидел на стуле у кровати, обхватив голову руками.

Он очнулся, когда кто-то окликнул его по имени. Тофлер уже не знал, сколько времени прошло. Из комнаты исчезли все стулья, кроме того, на котором сидел он сам. Люк, ведущий в преисподнюю, был закрыт – вероятно, это сделал Сэм, который спустился последним. Теперь посреди комнаты стоял только Оливер – он-то и позвал режиссера.

– Эрвин, иди поспи, – тихо сказал он. Его лицо было усталым, из голоса исчезла привычная бодрость.

– Да-да, хорошо. Скоро пойду…

Режиссер еще раз взглянул на связанную Леону. Ни двигаться, ни говорить она не могла и смотрела на Тофлера как зверек, просящий хозяина о милости. Наркотический угар прошел, и теперь он видел перед собой глаза обычной Леоны; из них катились слезы от кошмарного унижения, которому ее только что подвергли.

Внезапно Тофлер подскочил, как на пружинке, и, указывая на нее пальцем, с жаром заговорил:

– Взгляни на нее, Оливер! Как так можно…

Оливер медленно покачал головой, но ничего не ответил. Секунд десять режиссер постоял, а затем сел на край кровати и взял в руки волосы Леоны:

– Как они могли так с тобой поступить! Если б только я мог сейчас что-то сделать…

Он перевел взгляд на Оливера. В глазах художника-постановщика за черной оправой очков блестели слезы.

– Я знаю, что ты понимаешь меня, Оливер. Как же я восхищался талантом Леоны! Не встреть я ее, остался бы простым разнорабочим в Голливуде… Можешь ничего не говорить, не нужны мне банальные слова утешения. Я и сам понимаю, что весь мой талант – это красноречие и умение угождать большим шишкам.

Затем он вновь посмотрел на Леону.

– Я всегда с радостью шел на съемочную площадку, когда мы работали вместе. Но не только потому, что мне нравилось сидеть на стульчике со своим именем и с важным видом кричать «Мотор!». Мне нравилось, как она с улыбкой приветствовала нас, перекидывалась с нами парой шуток… Когда у меня бывало скверное настроение или я сомневался в своих силах, мне было достаточно ее фирменного «положись на меня» – и я сразу начинал верить, что у нас получится отличный фильм. Она всегда меня выручала. Да и многих в Голливуде тоже.

Тофлер вздохнул.

– Но сейчас все настолько серьезно, что я бессилен. Удивительно, правда? Я же главный на площадке! Хотя кое-что я все же предпринял. Ты бы тоже хотела, чтобы я так поступил. Но, боюсь, и это тебя уже не спасет… Скажу тебе одно, Леона. Чем бы все ни закончилось, даже если ты окажешься безумной преступницей, которая пошла по стопам отца, я всегда буду тебе благодарен.

Поворошив волосы Леоны рукой, Тофлер медленно поднялся и направился к Оливеру. Тот без слов развернулся и пошел впереди, играясь с фонариком. Вместе они спустились по лестнице.

– Было у Байрона одно стихотворение… – внезапно сказал Тофлер. – Точные строки уже не помню, но что-то вроде такого:

Конец! Все было только сном.

Нет света в будущем моем…

Ушли любовь, надежд сиянье…

О, если б и воспоминанье![52]

Режиссер горько улыбнулся:

– Только не заблуждайся на мой счет. Я говорю не о своих чувствах. У меня есть любимая жена и дети.

– А о чьих же?

– Леоны, – кратко усмехнулся Тофлер, задумчиво смотря куда-то в сторону.

Глава 18

Леона лежала на животе в мучительной позе и смотрела вперед – просто потому, что больше она никуда взглянуть не могла. Единственное, что она могла сделать, – развернуться на бок и снова улечься на животе. Связанные за спиной руки совершенно онемели. Если ее не развяжут в ближайшее время, то кожа может пораниться.

Действие наркотиков прошло, однако сознание по-прежнему было в тумане. Резко открывая глаза, Леона понимала, что только что смотрела сон, однако что именно ей снилось, вспомнить не могла. Хотя смутно ей казалось, будто он был хорошим.

В который раз она провалилась в беспамятство. Вокруг был пейзаж из камней и песка. По скалистой местности подобно муравьям перемещались толпы людей в ветхозаветных одеждах. Судя по их напуганным лицам, они от чего-то спасались. И вдруг Леона поняла, что она также бежит среди них. К ней развернулся мужчина, показавшийся ей старым добрым знакомым. Резко потянув ее за руку, он поторопил ее и строго-настрого запретил оборачиваться назад.

И тут Леона наконец осознала, что сейчас она сбегает из Содома, который Бог в гневе решил уничтожить. Еще она поняла, что человеком, который поманил ее, был Лот, а сама она была его женой. По преданию, Содом стоял на берегу Мертвого моря, хотя его точное месторасположение уже никому не известно. Леона и Лот шли в первых рядах толпы, поднимавшейся по трудной горной дороге. Солнце жарко светило, по телу струился пот.

Спустя долгое время беженцы достигли вершины горы. Под выступающей скалой была тень и прохлада. Лот предложил сделать привал, и люди облегченно стали присаживаться на землю.

С этой точки можно было окинуть взглядом весь Содом. Однако все сидели, повернувшись к городу спинами, и, следуя наказу, не смотрели на него. Вместо этого народ молча разглядывал Мертвое море, простиравшееся на противоположной от города стороне.

Леона сорвалась с места. За спиной ее окликнул муж, пытаясь ее остановить. Но Леона не послушалась. Она вдруг поняла, насколько ей хочется увидеть город, на который она до сих пор ни разу не взглянула. Побежав обратно, она добралась до утеса, с которого открывался вид на Содом.

Внизу до боли в глазах сверкал золотой город. Казалось, это был земной рай, при создании которого люди дали полную волю воображению. В середине города возвышалась величественная пирамида с золотой верхушкой. У Леоны затрепетало сердце: неужели это цветущее место, этот самый легендарный город сейчас будет рушиться?

Однако он был и средоточием разврата. Под этими золотыми крышами обитала знать, которая день и ночь предавалась плотским удовольствиям. Эти люди были исполнены гордыни, даже не задумываясь о том, что проводят время в праздности, и веря, что право на эти радости принадлежит лишь им одним. Половина девушек, проживавших в этом городе, были блудницами – телом и душой. Город разлагался.

От этих мыслей тело Леоны содрогнулось. Ей вспомнилось, что и она развлекалась в этом городе со многими мужчинами. Солнце висело на небе прямо над ней. В глазах на мгновение стало белым-бело, а затем пришла кромешная тьма. На долгое время она перестала видеть.

Тело Леоны превратилось в соляной столб. Из ее организма испарилась вся влага. Рука, которой она пыталась закрыться от слепящего света и испепеляющей жары, так и застыла в этом положении, превратившись в причудливую соляную ветку.

Но самым странным было то, что зрение Леоны мало-помалу восстанавливалось. На месте Содома образовалось огромное пухлое облако в форме гриба. Вначале оно было оранжевым, но в какой-то момент быстро стало белеть, начиная с основания. Облако уходило высоко в небо. Казалось, оно неподвижно зависло в воздухе, однако, хорошенько присмотревшись, можно было заметить, что оно медленно-медленно продолжает расти.

Раздался такой громкий звук, будто земля раскололась. Из Содома прокатилась волна сильного землетрясения. В середине города образовалось кольцо, которое расширялось со страшной скоростью и в мгновение ока долетело до Леоны. Она даже не успела перепугаться. Окружающий мир содрогался и тонул в оглушительном грохоте, полурасплавленные скалы рушились одна за другой.

Спустя, казалось, бесконечность раскаленная пыль наконец улеглась. Пошла вторая волна землетрясения. Окутанная пылью, Леона подняла взгляд в небо. Перед глазами возникли фигуры жителей Содома, бьющихся в агонии, пожираемых адским пламенем перед полуразваленными стенами городских домов.

От города остались лишь руины. Возвышавшаяся в его центре пирамида испарилась в небо. Широкие улицы превратились в алые реки с расплавленными камнями. Из-под облака, сквозь порывы раскаленного ветра медленно выбирались люди и направлялись к горной дороге, по которой ушел Лот. Их лица воспалились и кровоточили, на головах не было волос.

Леона хотела закричать, но голос ее не слушался. Открыв глаза, она поняла, что по-прежнему лежит с завязанным ртом на кровати в своей комнате. По лицу текли слезы, платок Эрвина, который ей запихнули в рот, насквозь промок. Слюна струйкой стекала ей на подбородок.

Послышался металлический лязг, и она напряглась. Наверное, кто-то вернулся! Сейчас она уже вела себя тихо, так что, возможно, ее развяжут. Если откажутся, она попросит хотя бы отвязать ноги от рук, чтобы было не так больно. Сейчас ей было даже сложно дышать. Спина болела, плакать уже не осталось сил.

Снова что-то лязгнуло. Леона усиленно пыталась понять, что это такое, однако из-за сумбура в голове ничего не выходило. Мысленно закричав, она попыталась устроиться на боку.

На потолке приоткрылся люк над лестницей. Через щель на нее смотрели человеческие глаза. Чувствуя, как по телу побежали мурашки, Леона вскрикнула. Однако, конечно, из-за платка во рту крик вышел беззвучным.

Мертвецы воскресли!

Леона явственно слышала, как люк захлопнулся. Затем наступила долгая тишина.

Неужели и это ей привиделось? Может, она снова провалилась в сон? Или же все-таки это было явью?

Голова не работала. Актриса уже плохо понимала, видела ли она галлюцинации от ЛСД или самую что ни на есть реальность. И все же это определенно было видением. Не могли же трупы ожить…

Но в этот раз Леона увидела кое-что пострашнее. Люк в башню полностью распахнулся, и мертвец, у которого вырезали сердце из груди, начал спускаться к ней! Сначала на лестнице показались его ноги, затем его спина. От страха Леона застонала, едва не теряя сознание.

На мертвеце были странные сандалии из кожаных шнурков. Его тело было обернуто в черную одежду свободного покроя. Но когда мертвец почти уже ступил на пол, наверху показались ноги еще одного. Второй мертвец был одет точно так же. Это же люди Содома, которых Леона только что видела во сне!

Наверху лестницы показались еще одни ноги в сандалиях. Странные люди спускались вниз один за другим.

«Откуда они здесь взялись?..» – лихорадочно думала Леона в полуобморочном состоянии. Они что, смогли бежать из разрушенного города, а теперь очутились в этой комнате? Неужели они спустились в башню с неба, переместившись сюда из Содома сквозь пространство и время?..

Спустившиеся по лестнице люди развернулись к Леоне и встали в ряд вдоль ее кровати. Комнату наполнил какой-то странный запах. Леона содрогнулась от нового приступа страха. Однако из ее заткнутого рта раздался лишь слабый стон, похожий на звериный вой. Из глаз полились слезы, ее всю трясло.

У всех людей были лысые головы и воспаленные, обезображенные лица. Впрочем, присмотревшись, можно было увидеть некоторые различия между ними. У кого-то волос совершенно не было, у других их было сравнительно много. У одних лица стали совершенно бесформенными, у других они изменились не настолько сильно. У некоторых людей крови на лице было так много, что ею едва ли не пропиталась кожа, у других же кровоточили лишь отдельные участки. При этом у большинства людей посреди крови виднелась какая-то желтая субстанция.

Однако у Леоны не было сил внимательно разглядывать их. Сквозь слезы она глухо кричала заткнутым ртом и беспомощно извивалась на кровати, надеясь хотя бы немного отдалиться от этих страшных чудовищ. Уже ничто не напоминало в ней звезду с горделивой осанкой. Ее глаза покраснели, веки опухли, изо рта текла слюна. Однако вытереться она не могла. Еще немного, и она потеряет сознание от ужаса.

Чудовища неподвижно стояли и пристально рассматривали Леону, словно поднесенную им жертву. Один из них приподнял руку из-под своего древнего одеяния; она тоже была покрыта красными ожогами, иссушенной кожей и сгустками желтого гноя. В утреннем свете сверкнул отполированный нож.

Страх Леоны перешел все границы, и со сдавленным криком, словно ей пережали горло, она лишилась чувств.

Глава 19

Леона открыла глаза и резко приподнялась на кровати. Руки и ноги были развязаны. Она в секунду вспомнила все, что с ней произошло. Однако людей, похожих на чудовищ, вокруг не было.

Так это все был сон?..

Присев на кровати, актриса осмотрела запястья и ноги. На них еще оставались темно-красные следы от веревки. В руках по-прежнему чувствовалось онемение.

Что это вообще было?..

Леона попробовала опустить ноги с кровати на пол. Все тело пульсировало от боли. Она сомневалась, что в таком состоянии даже сможет стоять. Потянувшись за сумочкой на прикроватной тумбочке, извлекла из нее часы. По прибытии в страну она перевела время на израильское. Часы показывали десять минут седьмого. Судя по легкой прохладе и свету, проникавшему через окно в потолке, сейчас действительно было раннее утро. С момента, как ее связали, прошло не так много времени. Раскрыв сумку пошире, Леона поискала пудреницу, но так и не нашла.

Она надела часы на левую руку и продела ноги в сандалии. При взгляде на потолок застыла от ужаса. Однако люк в башню, которая, казалось, вела в ад из иного измерения, был плотно закрыт.

Стоило ей встать, как в глазах померкло и она упала на колени. Голова страшно кружилась. Прижав руки ко лбу, Леона подождала, пока ей станет лучше. Наконец она почувствовала сердцебиение и подступающую головную боль.

Тошноты не было, однако периодически перед глазами все плыло. Мысли путались. Но тело постепенно пробуждалось, а с ним и боль от перенесенных побоев. Приподняв неглиже, Леона осмотрела ноги. Повсюду были синяки, как пятна у леопарда. Особенно много их было на бедрах.

К глазам подступили слезы. Грустнее всего было то, что эти синяки уменьшали ценность ее тела как актрисы и снижали ее конкурентные преимущества в Голливуде. Наверное, в кадре не скоро можно будет показывать ноги… Нужно как-то их подлечить, иначе на коже могут навсегда остаться следы.

Лицо тоже болело. Леона ощупала его рукой, однако крови не чувствовалось. Вероятно, оно не слишком пострадало. Под глазами и у носа, кажется, были следы слез. Кое-как Леона подползла к тумбочке и, опираясь на нее, вновь устроилась на кровати. Достав из сумочки носовой платок, вытерла им лицо.

Когда ей хотелось плакать, ее всегда тянуло к наркотикам. Но сейчас для них было не время.

Хорошо бы надеть брюки… Обнаружь они ее сейчас, точно свяжут заново. На этот случай лучше быть в брюках, чем в неглиже.

Леона медленно поднялась. В этот раз она устояла на ногах. Тело болело, но и к этому состоянию она постепенно привыкала. Правда, чувствовался запах пота, отчего хотелось принять душ.

Леона едва не заплакала снова. Наверное, сейчас она выглядела просто ужасно. Выходить на люди в таком виде она бы ни за что не стала. Даже если б ей нужно было показаться близким, она бы предпочла откусить себе язык и умереть.

От этой мысли Леона вспомнила, как ей впихнули в рот платок и продели веревку между зубами. Вот откуда взялась боль в подбородке, губах и даже во рту… И как они только могли так поступить с ней? Никогда в жизни ее так не унижали.

Леона медленно спустилась по лестнице. Она так и не поняла, кто ее развязал, но ее коллеги и особенно Ричард Уокиншоу были бы не в восторге от того, что она свободно разгуливает по округе. Как бы то ни было, лучше никому не попадаться на глаза.

На первом этаже она подошла к прикроватному столику, где лежал чемодан. Стараясь не шуметь, положила его на пол, открыла крышку и достала черные колготки.

Нужно бежать. Сначала из этой мечети, затем из Израиля. В Америке небезопасно, поэтому лучше вернуться в Японию, а чуть позже позвонить адвокату и Тофлеру.

Но для этого кто-то должен был подвезти ее до Тель-Авива. Пешком она не смогла бы добраться до аэропорта, а ключи от автомобилей были у помощников режиссера. Значит, нужно поймать машину, а для этого привести себя в более-менее подобающий вид. Но ехать наедине с незнакомым мужчиной тоже опасно, так что на всякий случай лучше надеть колготки, хоть будет и жарко. Надевать юбку и выставлять синяки напоказ не хотелось. Зато обуться можно в полусапожки на низком каблуке. Даже будь у нее на ногах кроссовки, она все равно не смогла бы добраться отсюда до аэропорта на своих двоих.

Не хотелось надевать любимые колготки на пропотевшую кожу, но выбора не было. Леона быстро переоделась в брюки и блузку с длинными рукавами, чтобы не обгореть на солнце, и побрызгалась «Диором». Как ни странно, ей стало чуть спокойнее. Положив в кошелек побольше денег, она убрала его в дорожную сумку, а затем тщательно осмотрела волосы и лицо в зеркальце. И ужаснулась: на щеках оставались следы от веревки, в уголках губ образовались болезненные кровавые заломы. В спешке Леона смазала их средством от ожогов и замаскировала тональным кремом, а затем подкрасила губы помадой.

В одной руке она держала небольшой фонарик, в другой зажала под мышкой дорожную сумку, куда сложила косметику, зеркальце, белье, немного сменной одежды и воду. Возможно, ей придется в прямом смысле убегать, поэтому взять с собой чемодан она не могла.

Приоткрыв дверь и убедившись, что поблизости никого нет, Леона прокралась в прихожую и зажгла фонарик. В обуви на каблуках по каменному полу приходилось ступать осторожно. Крадучись, она дошла до двери в длинный коридор и аккуратно приоткрыла ее. Конечно же, она не забывала и посматривать за спину. Сейчас лучше было исходить из того, что среди съемочной группы союзников у нее нет. Однако подобная ситуация была для нее, как иностранки, обыденным делом.

В коридоре было пусто. Тихо выйдя наружу, Леона мягко прикрыла за собой дверь и начала двигаться вперед от стены к стене. Если б она случайно на кого-то наткнулась и дело дошло до драки, то победить в одиночку было бы нереально. Оружия у нее не было, оказать сопротивление она бы не смогла, и ее наверняка связали бы так же, как ночью.

Чем ближе Леона подходила к центру мечети, тем светлее становилось в коридоре. Фонарик уже был не нужен. Ноги сами повели ее быстрее. Только б они все спали! Но главное было выбраться наружу, после этого уже можно будет подумать обо всем остальном.

Наконец Леона добралась до центрального зала, купающегося в золотых лучах. Глядя на эту божественную картину, остановилась посреди зала и, сложив ладони, помолилась. Она всегда взывала к высшим силам именно так, не забывая о том, что она японка.

Пройдя через круглый зал, Леона вновь попала в коридор. Еще некоторое время виднелось свечение из-под купола. Обычно в светлое время суток она никогда не чувствовала тревоги, однако сегодняшнее утро было каким-то другим. Откуда-то потянуло запахом крови. Стало тревожно. Запах постепенно становился все сильнее, и наконец она увидела под ногами огромную лужу крови.

Ноги затряслись. Неужели что-то случилось? Может, кто-то получил здесь тяжелую травму?.. Однако поблизости никого не было. Этот панический страх начал уже ей надоедать. Главное, чтобы этим несчастным не оказался кто-то из важных для нее людей – Эрвин, Оливер или Берт, например…

В коридоре опять становилось все темнее, и ей пришлось снова включить фонарик. Но он светил не очень далеко, поэтому она просто направила его себе под ноги.

Почему-то именно сейчас Леона снова ощутила горячее желание сыграть Саломею. Это был хороший признак – значит, ее тело восстановилось. Когда к ней возвращалась энергия, внутри у нее поднимался и боевой дух.

Она не знала, почему ее столь влекло к Саломее. Леона по-своему интерпретировала ее образ, и, пожалуй, ее трактовку не понял бы ни один мужчина. Не говоря уже о ревностных христианах, еженедельно ходивших на мессу.

Леона считала Саломею трагическим персонажем. Она была готова отдать всю себя без остатка любимому мужчине, а тот даже не позволил себя поцеловать. Стоило ей приблизить к нему лицо, как он отталкивал ее, и в лучшем случае ей удавалось обнять его за ноги. Да, она велела отрубить ему голову – но на самом деле она была чиста сердцем, ведь сделала это лишь из желания прикоснуться к его губам.

Для Леоны Саломея не была жуткой злодейкой из Священного Писания. История роковой, безрассудной страсти, в которой дело дошло до смертоубийства, была прямо-таки пропитана азиатским духом. Леону глубоко трогала и привлекала в ней восточная ментальность в сочетании с какой-то невыразимой, безграничной печалью. К тому же в жилах самой Леоны тоже текла восточная кровь, и именно поэтому она была уверена, что никакая белая актриса не сможет столь же революционно воплотить на экране Саломею, как она. Какие бы трудности ни возникли на ее пути, она обязательно сыграет ее. А тех, кто встанет на ее пути, она не пожалеет.

Леона никому в этом не признавалась, но ей хотелось внести свою лепту в улучшение образа Японии и ее народа. До прибытия в Америку она даже не воспринимала себя как японку. Из азиатов центральную роль в Лос-Анджелесе играли китайцы и корейцы. В Голливуде их тоже было немало – тот же Берт Эстин родом из Китая. Чего не скажешь о японцах, чье присутствие здесь было минимальным. Среди работников Голливуда их вообще почти не было. По кабельному телевидению часто шли программы на китайском и корейском языках, однако на японском таких не было. Леона поспрашивала, много ли здесь японцев, но ей сказали, что их много разве что в Торрансе[53].

Интересуясь ее происхождением, многие коллеги по цеху произносили фразу: «Ты китаянка или кореянка?» Слово «японка» не прозвучало ни разу. Возможно, отчасти дело было в том, что в английском языке сложилась именно такая устойчивая форма вопроса, и со словом «японка» она звучала уже не так ритмично.

В беседах с ней люди старшего возраста частенько упоминали так называемый день позора, когда японцы внезапно атаковали базу Перл-Харбор на Гавайях. Леона знала, что американцы до сих пор злятся на них. Атака произошла до официального объявления войны, поэтому воспринималась американцами как разбойное нападение.

С момента прибытия в Штаты она узнала о Перл-Харборе много чего нового. Оказывается, правительство Японии приказало своим дипломатам передать американцам меморандум за тридцать минут до нападения, причем по соображениям секретности сотрудники посольства должны были лично расшифровать телеграмму. Из-за того что дипломат по фамилии Окумура, которому было поручено это дело, плохо знал шифр, посол Номура и спецпосланник Курусу вручили документ госсекретарю Халлу только в восемь тридцать пять утра по гавайскому времени, когда с начала атаки прошло уже сорок минут. Понятно, что американцы были в ярости.

Еще ей рассказывали, как американцы представляли себе японцев в то время. До войны их считали обезьяноподобными, умственно неполноценными людьми, стоящими на более низкой ступени развития и способными лишь слепо подражать остальным. Считалось, что у всех них страшная близорукость и дальтонизм и что они не могут обходиться без очков. Что японские самолеты сделаны из бамбука и бумаги, и если поджечь их зажигалкой, то они рухнут на землю. Удивительно, но в это верило большинство американцев, включая интеллигенцию. Впрочем, такие стереотипы существовали не только в Штатах. Когда японская авиация потопила «Принц Уэльский» и «Рипалс»[54], британский флот телеграфировал, что их атаковал «Мессершмитт» с японским флагом – никто и не думал, что японцы способны управлять самолетами. Прошло пятьдесят лет, про японцев стали знать больше, но, в сущности, ничего не изменилось. Здесь, в Америке, их практически не замечали. Поэтому Леона твердила себе, что должна стараться изо всех сил ради своего народа.

Она знала, что думают про нее многие из коллег. Почему обязательно ехать в Голливуд, если хочешь заполучить главные роли? В чем проблема пойти в японское или гонконгское кино?

Да, возможно, она была излишне напористой. Америка оказалась на удивление консервативной страной – в некоторых ее уголках на женщин, пьющих пиво, смотрели как на проституток. Здешние мужчины считали, что женщины должны вести себя сдержанно – тем более азиатки. Однако именно в этой стране Леона осознала, что все же любит свою мать и родную страну. Она сама дивилась, насколько ей было неприятно, когда о Японии плохо говорили.

…До выхода Леона добралась без происшествий. К счастью, по пути ей никто не встретился. Теперь оставалось лишь отворить двери – и она выберется на свободу из этого ужасного места.

Леона изо всех сил потянула обеими руками толстый засов. Как только раздался скрип, она сделала передышку. Так и тащила его с перерывами, чтобы не производить громких звуков. Когда с ним было покончено, Леона сжала огромную ручку на внутренней стороне двери и потянула за нее, отклонившись всем телом назад. Дверь медленно начала сдвигаться в ее сторону. Из щели повеяло утренней прохладой.

Наконец-то она на свободе! От одной мысли, как она будет добираться из этого дикого места до аэропорта, почва начала уходить из-под ног. Но как-нибудь да сбежать из этого ужасного места было возможно. Подумать только, совсем немного времени назад она не могла даже пошевелиться… Произошедшее уже казалось сном.

Нешироко раскрыв дверь, Леона юркнула наружу, затворила ее обратно и, сделав глубокий вдох, быстрым шагом направилась к трейлеру. Нужно было сходить в туалет. Слава богу, все по-прежнему спали и возле него никого не было. Осторожно ступая, Леона зашла внутрь. Если б она до сих пор лежала связанной, то наверняка обмочилась бы. И ведь с заткнутым ртом не попросишься в туалет… Эти идиоты, видимо, считали, что женщинам не нужно ходить справлять нужду. Сполоснув руки, Леона тихо вышла наружу. На часах не было еще и семи, но если не поторопиться, то проснутся помощники режиссера.

Лучше всего выйти к шоссе. Если ловить машину, то только там. Но будет ли в такой час вообще кто-то проезжать, тем более в такой глуши? С другой стороны, если она побредет вдоль шоссе, а съемочная группа бросится в погоню, то им будет очень легко ее найти… Что же делать? Махнув рукой, Леона уже направилась было к шоссе, но вдруг заметила кое-что необычное.

Позади мечети простирались коричневатые горы. Среди них можно было увидеть и полуразрушенные скалы, напоминающие груду обломков, и плавные склоны, и цепочки из небольших пиков. Вдалеке, на одной из вершин, внезапно показался всадник на белом коне. Но не успела Леона удивиться, откуда в таких краях взялась лошадь, как человек приветственно поднял руку.

Вот так удача, что в такой час ей кто-то встретился! Нужно не упускать возможность и просить его о помощи. Если не разрешит сесть к нему на лошадь, то, может, хотя бы укажет путь до ближайшего населенного пункта… Было даже страшно подумать, что ее снова побьют, свяжут и подвергнут унижениям перед толпой. От того, удастся ей сбежать или нет, зависела ее жизнь.

Сжимая дорожную сумку, Леона побежала навстречу всаднику по местами твердой, местами песчаной земле. Тот начал медленно спускаться по холму – видимо, тоже направлялся к ней. Почти одновременно они оказались у подножия и остановились в нескольких футах напротив друг друга.

– Да ладно! – От неожиданности Леона застыла как вкопанная и выронила сумку. В отличие от нее, всадник выглядел спокойным и слезать с лошади не собирался.

– Привет! – дружелюбно поздоровался он. – Ты что, не дождалась такси?

– Митараи-сан!

Это был ее старый знакомый! С удивленным вскриком Леона непонимающе замерла на месте. Наконец она спросила:

– Что вы делаете в таком месте?

– Расследую одно дельце, – спокойно ответил тот.

Сначала Леона неподвижно стояла, но затем ее губы задрожали от страха. В мгновение ее лицо исказилось, и она разрыдалась.

– Нет, нет! Я ведь уже почти сбежала! Должно быть, я все еще лежу на кровати и сплю…

На лице Митараи проскользнуло раздражение.

– Похоже, с головой у тебя по-прежнему непорядок. Подойди-ка сюда. Хочу тебе кое-что показать.

Цокая копытами, конь подошел к Леоне, и Митараи протянул ей руку.

– Стойте. – Леона торопливо достала из сумки носовой платок и вытерла слезы. Затем так же лихорадочно вытащила пудреницу и взглянула на себя в зеркальце.

– Ну всё, хватит. Времени у меня немного. И у тебя, насколько я понимаю, тоже. Давай быстрее, или я вернусь в Японию.

– Извините…

Положив платок с пудреницей обратно в сумку, Леона поспешно застегнула ее, взяла Митараи за руку и продела ногу в стремя. Тот помог ей забраться наверх, и она оказалась на лошади впереди него. «Хорошо, что колготки надела», – подумала она, сжимая сумку перед собой.

Взяв поводья, Митараи развернул коня и направил его по склону вверх. Вначале скакуна немного кренило набок, но наконец он приспособился и уверенно поскакал вверх. Леона негромко вскрикнула. Их порядочно трясло.

– Ох, ему сложно выдержать двоих!

– Эй, это кобыла, – поправил Митараи. Леона замолчала. – Вижу, ты собралась в путешествие… И куда же ты держала путь?

– В Йокогаму, к вам домой.

Лошадь подобралась к вершине холма, позади которого тянулась еще одна цепь гор. Управляя поводьями, Митараи направил лошадь дальше вперед. Почти в вертикальном положении, она спустилась по склону, а затем поднялась по еще одному.

– Прямо как на «Спейс маунтин»![55] А вы хорошо держитесь в седле…

– С мотоциклами и лошадьми я в хороших отношениях.

– Что же тогда вам плохо дается?

– Все, что ездит на четырех колесах. Когда их так много, то пиши пропало. Двух вполне достаточно.

– Хорошо, что у женщин всего две ноги!

– Ну, всего ведь конечностей четыре, – несколько напряженно ответил тот.

Когда они миновали несколько ложбин и остановились наверху холма, Митараи сказал:

– Посмотри туда, на пик вон той скалы. Видишь большую дыру, похожую на жерло вулкана?

– Да.

– Хорошенько запомни это место. А теперь возвращаемся.

– Не поедем туда?

– Там опасно. Без подготовки туда лучше не заезжать.

– Может случиться извержение?

– В таких-то краях? – рассмеялся Митараи и, натянув поводья, развернул лошадь обратно.

– Неужели я не сплю? Это действительно вы, Митараи-сан?

– Ты будто забыла, как я выгляжу… Мне звонил Эрвин.

– В Йокогаму?

– Раскрою секрет: по его просьбе я расследовал в Лос-Анджелесе дело о похищении пятерых младенцев. Похоже, он предчувствовал, что что-то произойдет. А вчерашним утром мне поступил звонок в отель. Оказывается, парочка, которую впору назвать ходячей катастрофой, начала снимать новый фильм – и снова погибают люди. На горизонте уже маячит остановка съемок. Эрвин просил выручить вас так же, как тогда, с «Аидой»[56].

– «Ходячая катастрофа» – это мы с Эрвином?

– Ну а кто еще?

– Так что вы ответили?

– Что был бы и рад помочь, но у меня есть неотложное дело.

– Правда?

– Да. Я сказал, что могу приехать через четыре-пять дней, когда разберусь с ним. На что он умолял меня поскорее прилететь в Израиль, иначе будет поздно. О расходах велел не беспокоиться, сказал, что готов хоть зафрахтовать военный самолет. Прямо напугал меня своим напором…

– Так на чем вы в итоге приехали?

– На этом. – Митараи указал на лошадь.

– На ней? Из Америки?!

– Да нет, я взял ее напрокат неподалеку. Мне сказали, что если выпустить ее на волю, то она сама вернется обратно. Прямо как почтовый голубь.

– Неужели тут поблизости есть дома?

– Не то чтобы прямо поблизости… Где-то в десяти милях отсюда есть один дом. Узнал про него у местных.

Леона обернулась за спину и уставилась на Митараи.

– Это правда вы?

– Увы, да.

– Я не сплю?

– За это я уже не буду ручаться.

– Вы приехали спасти меня?

– Не очень-то мне хотелось это делать… К сожалению, когда-то я ляпнул глупость – пообещал прийти тебе на помощь, если ты попадешь в беду. Но уговор есть уговор, ничего не поделаешь.

– Какое счастье! – Леона, изогнувшись, обняла Митараи. Из глаз у нее потекли слезы. – Вы даже не представляете, насколько тяжело мне было… Еще немного, и на этот раз я бы умерла. Я осталась совсем одна и несколько раз думала, что мне конец… Но теперь, когда вы рядом, можно уже не бояться.

– Верно. – В голосе Митараи слышалась уверенность.

– Вы знаете, что произошло?

– Я подробно расспросил Эрвина. Он выслал мне факсом примерную карту местности, схемы мечети и декорации.

– Вы близки к разгадке?

– Пока что совсем нет. Сейчас я как раз вел полевое расследование. Зато в Лос-Анджелесе раздобыл несколько фактов, про которые вы не знаете. Если грамотно ими воспользоваться, то даже вам будет по силам разгадать эту тайну.

– Как хорошо, что вы так уверены в себе… Сейчас вы моя единственная надежда. Как много вы знаете об этой трагедии?

– Знаю обо всем до момента странной смерти Ларри Говарда. В том числе что перед этим погиб Мирандо, а ты, судя по всему, знала об этом и молчала.

– Вы тоже так считаете?

Митараи, взглянув на Леону сверху вниз, сказал:

– Да.

– Я уже плохо помню, что произошло. И не очень-то хочу обсуждать это в подробностях.

– Без проблем. У меня нет нужды расспрашивать тебя об этом. Я уже навел о тебе справки.

Леона обеспокоенно взглянула на Митараи. Лошадь тем временем медленно подходила к мечети.

– И как же много вы про меня узнали?

– Всё.

– Ясно… Но не стоит верить всем слухам. На меня часто наговаривают.

– Думаешь, я этого не понимаю? Так что же, ты не обливала вином Люсиль Бэнкрофт на вечеринке в отеле «Уилшир»? И не ударяла Джанет Бун на пятидесятилетии творческой карьеры Дайан Манилоу? Все это тоже клевета?

Леона не сводила глаз с Митараи.

– Интересно, о твоем пристрастии к наркотикам тоже все вокруг клевещут?

Леона вскрикнула.

– Ну и много же болтунов в Голливуде! Что за люди вам такое сказали? Небось, еще поражались, что я до сих пор не за решеткой…

– Да, говорили такое. Ты весьма и весьма популярна.

– Но на этот раз мне действительно конец. Наверное, они поднимут бокалы по этому случаю… Детективы из Лос-Анджелеса едут сюда, чтобы арестовать меня. Возможно, они прибудут уже сегодня.

– По какому подозрению?

– Не хочу говорить. Но не из-за вина. Еще недавно я была связана, как животное… Все говорят, что моя карьера окончена. – Леона обхватила голову руками.

– И почему же?

– Я помню кое-что странное, но не уверена, было ли это наяву. У меня как будто все смешалось в голове. Но, кажется, вчера ночью погиб или пострадал кто-то еще. Трупы лежат в палатке у стены мечети, можете позже взглянуть на них… Погодите-ка! Мы возвращаемся к мечети?

– Да. Потому я и приехал.

– Стойте, нет! Мне страшно! Меня опять будут пытать! Отвезите меня в аэропорт!

– И что же ты намерена там делать?

– Бежать. Все говорят, что я убила кучу людей…

Митараи пристально посмотрел на Леону.

– Так это ты их убила?

Актриса вздрогнула.

– Я ничего не… Мне страшно! Возможно, и впрямь я. Но я и сама не понимаю. Мной как будто что-то овладело. И если это так, то даже вам уже меня не спасти. Понимаете, о чем я?.. Я про случившееся на Кураями…[57]

– Ты ведь знаешь мое мнение о вашей семейной истории.

– Приятно это слышать, но Уокиншоу с вами не согласится. Помню, что он сравнивал нас с семьей Калликак. Так что, возможно, я и вправду обречена. Я очень рада, что вы приехали, но у меня плохое предчувствие. Я не переживу, услышав от вас, что преступница действительно я. Пожалуй, я уже не та, что четыре года назад…

– Леона, в этот раз времени у меня немного. По всем признакам дело очень сложное, так что расследование не обещает быть легким. Но я хочу побыстрее с ним разобраться и вернуться в Лос-Анджелес – у меня еще остались там дела. Уж извини, но если убийцей окажешься ты, то ничего утаивать я не буду. Надеюсь, мне не придется это делать. Что сделано, того уже не исправишь… Я уже не в силах что-либо изменить.

– Какое облегчение! Вы ничуть не изменились!

Отвернувшись от Митараи, Леона украдкой всплакнула. Лошадь продолжала спускаться по холму в направлении мечети.

– Надо же, какие пропеллеры!

– И кому пришло в голову делать такой декор…

– По-твоему, это декор?

– Не согласны? – Леона обернулась к Митараи.

– Готов держать пари, что они тут не просто так.

– И зачем же они нужны?

– Пока не знаю. Насколько я вижу, они одинакового размера. Значит, серийного производства. Может, кто-нибудь подсчитал их или зарисовал схему их расположения?

– Не думаю.

– А что насчет коридора внутри мечети? Кто-нибудь набросал его на бумаге?

– Нет.

Митараи хмыкнул.

– Так я и думал… Вы же считаете, что можно развалиться на стульях, а дело раскроется само собой? Только вот это не солнечное затмение, которое проходит само собой, – язвительно сказал он.

– Я так не считала. Но я была слишком занята съемками, мне было не до этого. Думаю, это справедливо и для остальных.

– Вы вызываете к себе шеф-повара с другого конца света, чтобы он готовил вам деликатесы, но даже не удосуживаетесь найти для него кастрюли. Одно дело – когда он помирает со скуки от безделья, и совсем другое – когда у него полным-полно других задач. А завтра ему надо возвращаться в Лос-Анджелес и приниматься за другое блюдо.

– Уже завтра?..

Митараи с усталым видом кивнул.

– Из-за тебя я потратил сегодня полдня на подбор ингредиентов… Как же мне это надоело! Ты ведь знаешь мои методы? Будьте так добры в следующий раз собрать материал заранее.

– Поняла. В следующий раз так и сделаем. Если он, конечно, будет.

На это Митараи уже ничего не стал отвечать.

– Это что там, Парфенон? Любопытно… В мечеть, возле которой пристроено древнегреческое здание, прибывает съемочная команда из американских христиан. Такая же мешанина, как у вас в головах…

Леона замолчала. Ее гордость была уязвлена, но после вчерашних издевательств насмешки Митараи были ей не страшны.

– Вы ведь там едите?

– Да. В первый раз мы устроились под землей, но вот уже два дня как едим наверху, между колоннами. Двери внизу закрылись.

– Как это? – Митараи нахмурился так сильно, что его лицо приобрело устрашающий вид. – Кто их закрыл?

Леона улыбнулась.

– Это вопрос я слышала уже раз сто. Мы и сами пытались понять. Но я не знаю. Утром мы проснулись и обнаружили, что двери закрыты. А столы и стулья, которые мы ставили под землей, каким-то образом переместились наверх.

– Ну и?..

– И всё. С тех пор мы едим наверху.

Митараи презрительно рассмеялся.

– Вы прямо стадо овечек, послушно ходящих за Моисеем! Значит, все сошлись на том, что столы и стулья сами поднялись вверх по лестнице? Хотя американцы, смотрящие хорроры раз в неделю, наверное, привыкли к небольшим странностям…

– Да, такое мнение действительно было.

– А какие еще были мнения? Я не просто так это спрашиваю, здесь кроются улики первостепенной важности.

– Неужели это настолько важный момент?

– Без сомнения. Здесь и зарыта собака. Пропеллеры на крыше мечети, двери в подземелье храма, которые закрываются в одну из ночей… А наш преступник неплох! – Митараи захихикал за спиной Леоны. Его смех становился все громче, и наконец он выкрикнул: – Это ж надо такое придумать!

Леона испуганно обернулась.

– Звучит как полный бред. Но если я прав, то все просто отлично! Ну что, Леона, раскроем это дело? Тут явно есть какой-то шут. Если моя теория верна, то я прилетел сюда не впустую… Кстати, там, впереди, ведь стоит урановый завод?

– Да? Я не знала.

– Вряд ли я ошибаюсь. Странное совпадение, не находишь? Урановый завод, пропеллеры, столы, которые глубокой ночью поднимаются друг за другом по лестнице…

Склонив голову набок, Леона тихо сказала:

– Я не понимаю…

Расхохотавшись во весь голос, Митараи сжал лошадь ногами с боков и погнал ее вниз по склону. Вскрикнув, Леона вцепилась в ее шею.

У мечети лошадь сбавила скорость и ступила на каменную дорожку перед входом. Стук копыт стал звонче.

Четыре двери мечети распахнулись одна за другой, как по команде. На каменную платформу испуганно выскочила толпа мужчин со все еще заспанными глазами. Со стороны эта сцена выглядела довольно комично.

– Привет, Эрвин! Как жизнь? – крикнул Митараи, не слезая с лошади.

– Киёси! Какое эффектное появление, верхом… – Тофлер выбежал из-за спины Уокиншоу.

Митараи слез с лошади и пожал руку старому знакомому, но стоять на месте не стал и сразу же направился к Парфенону. Тофлер пошел вместе с ним, не разрывая рукопожатия.

– Сколько лет, сколько зим! Постарел я за эти четыре года, да? Жизнь режиссера полна волнений…

– Особенно в этот раз.

– Да я тут совсем поседел!

Мимо Тофлера к лошади подлетел человек с редеющими волосами и схватил ее за узду. Конечно же, это был Ричард Уокиншоу.

– Не волнуйтесь, мистер Уокиншоу, я не сбегу, – сказала Леона и тоже слезла с лошади. – Можете опять связать меня, если хотите. Я и брюки надела, и в туалет сходила.

В сопровождении Тофлера Митараи спустился по каменной лестнице, ведущей в подземелье Парфенона, и похлопал по двери.

– Крепко закрыто… Она открывается внутрь?

– Ага. У Леоны спросил?

– Да нет, и так понятно. Давай-ка сядем наверху и поговорим.

Митараи поднялся по лестнице. Там их поджидали Оливер, Берт, Уокиншоу, Леона и помощники режиссера.

Сначала Митараи забрал у Уокиншоу поводья и, поблагодарив его, привязал лошадь к колонне Парфенона. Затем подтащил к себе стул.

– Итак, Эрвин, если я неправ, поправь меня. В комнате внизу установлено несколько рядов металлических панелей. Столбы, на которых закреплены панели, покрыты металлом, а точнее говоря, свинцом.

Переглянувшись с Оливером, Тофлер присвистнул.

– Угадал?

– Бинго.

Митараи сложил руки перед лицом и принялся трясти ими, а ногами стал слегка постукивать.

– Как вам, коллеги? Такое чувство, что все это время он прятался где-то здесь… Что ж, позвольте представить всех вас именитому сыщику. Это наш художник-постановщик Оливер Баррет. Тот джентльмен с кислым выражением лица – Ричард Уокиншоу, оператор-постановщик. Это гример Берт Эстин – как и ты, он родом с Востока. Тот полный человек – Винсент Монтгомери, актер. А вон те ребята вдалеке… Ну-ка представьтесь все!

Все остальные представились самостоятельно.

– Рад знакомству, джентльмены! Меня зовут Киёси Митараи. Боюсь, мое имя сложно запомнить, так что можете этого не делать. Среди вас есть двое людей, кого я знаю со времен «Аиды». Впрочем, сейчас не имеет значения, кто я такой. Куда важнее то, что времени у нас нет.

– А вот мне все равно, кто вы такой и есть ли у нас время. Знакомиться с вами и жать вам руку я не намерен! – недружелюбно крикнул Уокиншоу. Пожав плечами, Митараи молча протянул Уокиншоу руку. Тот поднялся со стула. – Я считаю, что сейчас самое важное – помешать Леоне улизнуть и передать ее в руки полиции. Сегодняшним вечером прибудут следователи из Лос-Анджелеса.

– Кошмар! Десять часов осталось!

– Именно. Целых десять часов. Ключевой вопрос – как нам держать в узде эту маньячку все это время?

– Вчера вечером снова что-то случилось? – спросил Митараи у режиссера.

– Да, с Кэрол Дарнелл. Бедная девочка… Теперь почти все наши главные актеры мертвы.

– Кэрол?! – Леона вскочила со стула. Уокиншоу тут же схватил ее за плечо.

– Мы завернули ее труп в брезент и положили в ту палатку. Ей искололи лицо и нанесли множество ударов – в сердце, живот, шею… Даже не верится, что человек может быть настолько жесток. Тут явно действовал сумасшедший, – гневно проговорил Тофлер.

Но Уокиншоу резко прервал его:

– Все видели, как блестяще она играет? Да уж, недаром ей досталась главная роль! На этот раз, пожалуй, я поаплодирую ей вместо Эрвина Тофлера… Браво!

По Парфенону эхом прокатились его одинокие хлопки.

– Но мы не должны обманываться ее удивленным взглядом и слезливой актерской игрой. Мы же профессионалы своего дела. Чудовищный конец бедной Кэрол – дело рук этой безумной красотки. Правда, и это не всё. Минувшей ночью мы обнаружили тела Стива Ханта и Дэнни Джексона. У Стива вырезали дыру в груди, достали из нее сердце и выпили из него всю кровь.

Митараи помрачнел.

– Все так и было, Эрвин?

– Да. Но ничего сказать на этот счет я не могу. И мне не хочется делиться мыслями по поводу того, кто это сделал. Так что не задавай мне вопросов. Я лишь некомпетентный режиссер, который молит Бога о том, чтобы все разрешилось.

– Трупы Стива и Дэнни лежали в башне над комнатой Леоны. А окровавленное тело Кэрол мы нашли в коридоре Красного флигеля. Входная дверь была заперта на засов, так что внутри были только Кэрол, Леона и Винс. Никто, кроме этой ведьмы, не мог такого сделать! – с жаром рассказывал Уокиншоу. Затем он в деталях описал трупы, найденные прошлой ночью.

– Ну и завершающие штрихи. Еще до того, как мы вылетели из аэропорта, Лос-Анджелес гудел от слухов о похищениях младенцев в Беверли-Хиллз. И где же их нашли? В доме Леоны, в стеклянных сосудах! – Оператор-постановщик указал пальцем в сторону Леоны и некоторое время продолжал стоять в такой позе.

– Вы отлично собрали косвенные улики! – восхищенно пробормотал Митараи.

– Уже выдан ордер на ее арест. При таком наборе доказательств даже самый недалекий присяжный вряд ли найдет, что возразить. Среди несчастных детей, найденных у Леоны, есть и ребенок несчастного Джима… У меня самого сжимается сердце.

– Блестящая речь! Вы словно сами все это видели! – тихо усмехнулся Митараи.

Недобро посмотрев на него, Уокиншоу продолжил:

– Но, кроме Стива и Дэнни, мы нашли и труп Джерома Мирандо. И у него тоже было вырезано мясо с обратной стороны шеи. Все это, мистер Холмс, я видел собственными глазами. И Стив, и Дэнни, и Джером были прекрасными людьми и хорошими друзьями для всех собравшихся здесь. И все они убиты с особой жестокостью.

Внезапно Митараи встал и принялся ходить из стороны в сторону мимо колонн, словно не замечая никого вокруг. Уокиншоу, напротив, сел на стул.

– Вот это мне и непонятно. Почему мягкие ткани с обратной стороны шеи удалены у четырех младенцев – и Джерома Мирандо? У него-то почему? Эрвин, ему сломали позвоночник?

– Кости у него вроде были целы.

– А что насчет Кэрол?

– Ни шея, ни позвоночник у нее не пострадали, – ответил Уокиншоу.

– Хм, странно… В одном я уверен: в Лос-Анджелесе преступнику подошли бы любые младенцы. А то, что всех их похитили в Беверли-Хиллз и притом у членов съемочной группы «Саломеи», связано лишь с тем, что убийца располагал информацией о составе их семей и устройстве их домов.

– Да вы неплохо справляетесь, мистер Холмс! Верно, среди нас есть человек, идеально подходящий под это описание. И это Леона.

– Следующий вопрос: почему убийца нацелился именно на младенцев? Напрашивается ответ, что их проще похитить, чем взрослого человека. Либо же преступник хотел заполучить плоть именно с шеи младенцев. И снова вопрос: почему?

– Есть версия, что он хотел высосать оттуда кровь, – вставил Тофлер.

Митараи скептически махнул рукой.

– Человек, которому доводилось проводить вскрытие, точно не согласился бы. Если б убийце хотелось хлебнуть самой свежей крови, то он ломал бы им шею. Как альтернатива, подойдет сердце.

– Поэтому у Стива его и вырвали! – нетерпеливо воскликнул Уокиншоу. – На задней поверхности шеи до спины расположены толстые нервы, так что вряд ли оттуда удобно пить кровь. Но, возможно, у этой зоны есть какие-то важные медицинские особенности… Леона, почему ты вырвала мясо у младенцев и Мирандо?

– При чем тут я? – сердито сказала Леона. – Меня подставили, никаких младенцев у меня дома не может быть! Хотя все равно сейчас кто-нибудь скажет, что я снова притворяюсь…

– Ну так младенцев уже нашли у тебя. Так что убийца ты. И мисс Дарнелл тоже прикончила ты.

– Еще никогда я так не жалела, что стала актрисой! О том, что Кэрол мертва, я узнала только что. И я действительно в ужасе.

– Сама эта формулировка звучит странно. Когда мы обнаружили ее в Красном флигеле, то вся ее ночная рубашка, руки и лицо были испачканы в свежей крови. И она еще смеет говорить, что не знала о смерти Кэрол!

Ну что ж, Леона, тогда расспросим тебя об одном очень важном эпизоде. Пусть все выслушают тебя и рассудят, насколько правдоподобны твои слова. И даже не думай изворачиваться, отвечай быстро и спокойно. Ясно?

– Ясно. Я всегда спокойна, – ответила Леона, стоя прямо напротив Уокиншоу.

– Итак, двадцать седьмое июня. Около четырех часов дня ты выезжаешь из своего дома на «Даймлере» и на бешеной скорости едешь по городским магистралям, пугая множество добропорядочных водителей. Затем в закоулке Голливудского бульвара тебя едва не насилует черный парень.

– Ты о чем? Ничего такого я не помню! – возразила Леона, не сводя взгляда с Уокиншоу.

– В ходе этой безумной гонки ты пять раз заработала себе приостановку прав. Хотя в твоем случае я даже не удивлен… По пути ты заезжаешь в Марина-дель-Рей и ненадолго теряешь сознание в баре яхт-клуба и на причале.

– Я не знаю, откуда ты это взял. – Леона негромко рассмеялась. – Не было такого! Наверное, это произошло с кем-то другим.

– Затем ты идешь в музей восковых фигур и просишь смотрителя пустить тебя, хотя в тот час он уже закрыт. Там ты долго рассматриваешь инсталляцию с графиней Батори, пытающей девушку. Верно?

– Я не знаю… – Голос Леоны стал несколько слабее.

Уокиншоу театрально развел руками и развернулся к остальным.

– Ну вот и всё, мои вопросы окончены. Обратили внимание, как она отвечала? Какое серьезное лицо она состроила, без тени лжи или притворства?

– Я не лгу! Я правда не помню ничего такого, поэтому и сказала, что не знаю.

Стоявший напротив нее Уокиншоу снова всплеснул руками и, кратко взглянув на собравшихся, многозначительно улыбнулся:

– Коллеги, вы слышали, что она сейчас сказала… Что ж, Леона, ты оступилась. Видимо, ты сочла, что, подтвердив мои слова, поставишь себя в неблагоприятное положение. Однако все это сухие факты.

– Да неужели? А я все отрицаю! – Леона повысила голос.

– Двадцать седьмого июня ты вела себя в точности так, как я только что описал. За тобой следовали два детектива.

– Что?.. – Леона потеряла дар речи.

– У меня свидетели такие, что надежнее и быть не может. Они внимательно наблюдали за тобой с четырех часов дня до девяти сорока вечера. Итак, коллеги, Леона действительно делала все это, но, как вы и слышали, сама она этого не помнит. Тогда она была в невменяемом состоянии. А следовательно, мы можем утверждать, что со временем она начисто забывает собственные злодеяния. При убийстве Кэрол произошло то же самое, – заключил Уокиншоу и приземлился обратно на стул.

– Графиня Батори, значит… – тихо пробормотал Тофлер.

– Вы великолепный оратор, мистер Уокиншоу, – сказал Митараи, поднявшись с места. – Если б человек, расстрелявший прохожих, обратился к столь компетентному адвокату, как вы, то его наверняка признали бы невиновным. И напротив, с таким прокурором, как вы, виновным могли бы признать даже гражданина, который подоспел на помощь к старушке, упавшей посреди дороги. Однако вынужден отметить, что в вашей аргументации присутствуют двойные стандарты.

– Какие еще двойные стандарты? – Уокиншоу вопросительно уставился на него. – Господа, к Леоне прискакал на помощь ее рыцарь на белом коне из Японии… Не знаю, кто вы такой, но, похоже, Эрвин вам доверяет. Однако в этот раз даже Шерлок Холмс оказался бы бессилен. Вы опоздали, уже никому не вытащить ее из этой трясины. Двойные стандарты, говорите? Прошу, вам слово. Покажите, на что способны.

– Мистер Уокиншоу, только что вы в подробностях описали три трупа, найденных в башне над комнатой Леоны, – заговорил Митараи, медленно расхаживая с руками за спиной. – То, что произошло с продюсером Стивом Хантом, похоже на дело рук вампира. Однако вы ведь обнаружили тела благодаря крови, капавшей с потолка? Будь преступник вампиром, почему он не выпил и кровь Мирандо? Как-то странно оставлять столь драгоценный ресурс.

В вашей версии уживаются вампиризм, одержимость дьяволом и наркомания. И на первое место вы ставите в своем рассказе не причины, а вывод, что Леона – редкостная злодейка. Так Леона вампирша, бесноватая извращенка или психованная наркоманка? Хорошо бы определиться.

– И то, и другое, и третье. К сожалению, у вас слабые контраргументы. Ваши чувства я могу понять, но я вам не завидую. Будь я на вашем месте, не согласился бы стать адвокатом Леоны даже за миллион долларов. Ее вина кристально очевидна. Кроме нее, убивать Кэрол было некому. Винс, может, ты ее убил?

Винсент Монтгомери помотал головой.

– Значит, это была Леона.

– Леона, это ты ее убила? – спросил Митараи.

– Нет.

– Как видите, она тоже отрицает свою вину.

– Да она это сделала! – заорал Уокиншоу.

– А вы сами это видели?

На мгновение оператор растерялся, однако затем бесстрашно улыбнулся.

– Этого не видел никто. Но сколько убийств в мире происходит без свидетелей!

– Вы лично видели, как Леона убила Джерома Мирандо?

– Нет.

– А как она убила Стива Ханта и пьет его кровь?

– Нет.

– Как она убивает Дэнни Джексона?

– Да не видел я! Никто не видел! Но даже если б кто-то и заявил, она все равно все отрицала бы. Так что когда человека не получается обвинить без стопроцентно надежного свидетеля, то в свидетели приходится призывать Бога.

– Тогда что насчет Ларри Говарда? Вы видели, как Леона его убивает?

Уокиншоу и в этот раз не нашелся.

– Вы говорите, что Леона вампирша. Тогда, что же, в случае с Ларри она взмахивает крыльями за спиной, поднимает его в воздух и сбрасывает на меч? В плане нонсенса ничем не уступает теории о вампиризме.

Теперь уже Уокиншоу положил руки в карманы и начал расхаживать по Парфенону. Митараи тем временем сел.

– Интересно, насколько хорошо вы знаете Леону. Замечали когда-нибудь, как часто она ни во что не ставит других? – заговорил Уокиншоу, не глядя на Митараи. Он явно размышлял над словами своего оппонента. – Вы весьма самоуверенны, мистер Митараи. Прямо как японские компании в последнее время. Неужели вы ничего не боитесь? Дело ваше, вы вольны красоваться перед нами своими талантами. Однако сейчас, стоя перед этими простодушными людьми, вы пытаетесь выдать черное за белое. И это единственное, чего я никак не потерплю. Леона ненормальна, и дело не только в наркотиках. Ее отец был извращенным убийцей.

– Если вы о событиях на холме Кураями, то я о них знаю побольше вашего.

– Ну а про семью Калликак вы знаете?

– Слышал.

– В годы Войны за независимость Мартин Калликак вступил в связь со слабоумной женщиной, а после войны женился на здоровой. Его потомки по «хорошей» линии были врачами, адвокатами, учеными, педагогами, предпринимателями, а по «плохой» линии…

– …сплошь бандитами и проститутками. Притом что порядочных людей среди них было по пальцам пересчитать.

– Верно.

– Это мистификация. Не более чем иллюстрация того, как общественный строй и среда обитания влияют на условия образования и будущую профессию. Не все педагоги и адвокаты обладают исключительным интеллектом, и не все бандиты слабоумны. Конечно, на свете есть люди с незаурядными способностями, однако в большинстве случаев успех зависит от того, в каком окружении протекала жизнь родителей человека. Так что сюжет о семье Калликак можно считать исследованием факторов, определяющих профессию и социальный статус, но никак не доказательством, что слабоумные люди плодят слабоумных потомков[58].

Помолчав, Уокиншоу развел руками:

– Что же, ваша позиция мне ясна. Вы отрицаете, что это Леона сбросила Ларри на меч наверху. Даже я вынужден согласиться с вами, тем более что, кроме сквозной раны, на нем не было ни царапинки. Она явно не смогла бы провернуть это преступление в одиночку. Но тогда объясните нам, кто во всем виноват?

Митараи тоже развел руками.

– Я только прибыл и толком не знаю, что здесь приключилось. Все, что мне известно о произошедшем, я услышал вчера от Эрвина по телефону и только что от вас.

– Значит, не знаете?

– Увы. Однако я намерен разгадать эту тайну к сегодняшнему вечеру.

Лицо Уокиншоу было сложно описать. Наконец он расплылся в саркастичной улыбке и засмеялся:

– Слышали, коллеги? Мистер Холмс обещает раскрыть дело к вечеру!

– Любую головоломку можно решить, если это дело рук человеческих.

– Ах, ну если дело рук человеческих… Но действительно ли этот случай из таких? И вот что еще хочу спросить. Раз вы утверждаете, что Леона не убивала не только Ларри, но и всех остальных, то…

Митараи поднял руку:

– Этого я не говорил. Я лишь сказал, что пока не располагаю уликами для определения убийцы. Но то же касается и вас. Вы понятия не имеете, почему закрылись двери зала внизу, а пропеллеры считаете не более чем оригинальным украшением. Вы даже не начертили схему коридоров. Все, что вас волнует, – это как бы Леону поскорее арестовали. А значит, вы так ни в чем и не разобрались.

– Хотите сказать, у вас есть ответ, почему закрылись двери внизу?

– Будет, если вы выкопаете вон там яму глубиной в десять футов, – сказал Митараи, указав на землю с северной стороны Парфенона.

Уокиншоу не двигался с места.

– Ну вот, видите? Хватило пары секунд, чтобы вы перестали что-либо понимать. Действительно, Леона как нельзя лучше подходит на роль преступницы. Она агрессивно ведет себя и все время сбивается с пути. Вы попросту придумали банальное объяснение, которое поймет любой человек. Но это все равно что смотреть на верхушку айсберга или принять очертания хобота за змею.

– Хочу удостовериться, что правильно вас услышал. К вечеру вы не только поведаете нам, каким образом Ларри Говарда подняли ввысь и опустили на меч, но и разгадаете тайну гибели Стива Ханта и Дэнни Джексона?

– А также загадку похищения пятерых младенцев и внезапно закрывшейся двери.

Уокиншоу жутковато засмеялся.

– Слышали, коллеги? Звучит многообещающе!

Митараи тоже ухмыльнулся:

– И про убийство Майкла Баркли не забывайте!

– К сегодняшнему вечеру – я не ослышался?

– Если бы вместо болтовни, в которой вы столь хороши, вы хотя бы набросали схему мечети, то я мог бы закончить еще раньше. Быть может, даже успел бы на вечерний самолет… Увы, мне предстоит в одиночку заниматься всем с нуля, так что придется потерпеть до вечера.

– Ха! – Уокиншоу вскинул руками. – Вы бы лучше вели себя скромнее, чтобы потом было не так стыдно. Загадка на побережье и убийства, от которых на ушах стоит вся Америка, – и все это за несколько часов?

Митараи выглядел невозмутимым.

Уокиншоу взревел:

– Что, собрались доказать, что не Леона, а кто-то другой убил Кэрол Дарнелл, заточенную в Красном флигеле, словно в склепе!

– Не могу утверждать, была она там заточена или нет, пока сам все не выясню.

– Была! – крикнул Уокиншоу, сотрясая кулаком в воздухе. – Мы с Эрвином и Оливером прочесали каждый сантиметр в коридоре. На это у нас было предостаточно времени, пока все не собрались. Нигде в стенах нет потайных дверей или механизмов. И даже если б в стенах или у пола была дыра, через нее можно было бы проникнуть лишь в соседний флигель. Никто из нас не питал ненависти к Кэрол. С ее гибелью продолжать работу невозможно, так что ни один из нас от этого не выигрывает.

– То есть каким-то образом от ее смерти выигрываю я? – воскликнула Леона. – Какая мне выгода от того, что съемки будут остановлены?

– Люди, которые ничего не находят в коридоре и не понимают, отчего двери в подземелье закрываются, вполне могут посчитать, что ты остаешься в выигрыше, – весело сказал Митараи. – Таковы уж слепцы: они видят то, чего нет, и упускают из вида то, что есть.

– Вглядитесь своими слепыми глазами в лицо этого японца, коллеги. Предлагаю хорошенько запечатлеть в памяти эту надменную физиономию. Очень любопытно, как она изменится сегодня вечером.

Похлопав в ладоши, Митараи улыбнулся и поднял вверх указательный палец:

– Отличная мысль! Мы с Леоной тоже хорошенько запомним вашу физиономию. Мне тоже интересно, как она изменится вечером. А потом мы выслушаем ваши убедительные оправдания. Наверняка вас и этому научили в Голливуде.

– Как вы красноречивы!

– Ну уж не так, как вы, – раздраженно отмахнулся Митараи и, поднявшись со стула, погрузился в раздумья. – В башне над комнатой Леоны лежит человек, у которого вырезали сердце и выпили кровь. А рядом с ним – мумифицированный труп, у которого кровь не пили, и обезглавленный человек, у которого содрали с шеи мясо. То есть трупы имеются самые разные. Если действовал вампир, то мы могли бы просто разбросать там чеснок, а затем вознести молитву. Но если никакого вампира нет, то эти необычности – большущая зацепка. А еще и закрывшийся подземный зал, и свинцовые панели внутри него, и урановый завод неподалеку… Сюда же можно отнести пропеллеры на мечети и даже, пожалуй, Мертвое море. Надо только правильно выстроить между ними связи, и тайна непременно откроется… Пока что это все улики, что у меня есть, но с вашей помощью, господа, я смогу собрать в десять раз больше. Скажем, до того, как на небо выйдет луна? Этого времени вполне достаточно, – гордо заявил сыщик.

Глава 20

– Эрвин, я правильно понимаю, что моя задача – обеспечить возобновление съемок?

– Да нет, с «Саломеей» я уже почти сдался. Хотелось бы как-то спасти Леону, – негромко сказал Тофлер.

– Рано еще сдаваться. Спасем Леону – спасем и фильм.

– Так что же нам делать?

– Во-первых, буду очень благодарен, если вы покормите лошадь.

– Джойс, ты в лошадях смыслишь? Посоветуйся с Рикардо. О’кей, дальше что?

– Сейчас я наспех буду собирать улики. Хотелось бы помощи со стороны тех, кто настроен к нам не слишком враждебно. Всего-то тридцать минут потерпеть…

– Главная подозреваемая вам помогать не будет. Ее нужно посадить под замок, – заявил Уокиншоу.

– Леона тоже владеет ценной информацией, и пока она не признана виновной, соглашаться на ваше требование я не буду, – настоял на своем Митараи. – Ну что же, времени нет. Расскажите мне обо всем, что здесь случилось, даже о самых несущественных деталях. Начнем со дня, когда все были в сборе. Но прежде я должен узнать имена всех членов съемочной группы и кто из них прибыл раньше, а кто позже.

– Давайте я запишу…

– Не нужно, Леона. У нас нет времени сидеть и спокойно делать заметки. Если тебя арестуют и переправят в Лос-Анджелес, то вызволять тебя будет гораздо сложнее. Лучше сядь за стол и на пару с кем-нибудь зарисуй схему двух этажей с коридорами и планировку четырех пристроек. Уверен, ты хорошо запомнила коридоры. И помни, что полицейские из Лос-Анджелеса уже едут за тобой. Хотелось бы как-то уладить ситуацию, пока они остановились перекусить. А ты, Эрвин, скажи своим помощникам, чтобы прокопали траншею с северной стороны от Парфенона.

– Траншею?

– Да. В ширину достаточно четыре фута. А вот в длину пусть будет как Парфенон в западно-восточном направлении. – Митараи указал, где нужно копать.

– А в глубину?

– Пока на что-нибудь не наткнутся.

– То есть в случае чего им рыть до обратной стороны Земли?

– Не волнуйся. Там точно что-нибудь будет. Мне просто нужно в этом удостовериться, иначе истина не будет раскрыта. Ну что, пока распределим задачи так. Все остальные, кроме оператора-постановщика и его подчиненных, пусть соберутся вокруг меня. Хочу, чтобы они подробно рассказали о цепочке происшествий.

– Хорошо. Джон, бери лопату и делай что сказано. Всё для Леоны и «Саломеи», – сказал режиссер.

Митараи суетливо вернулся на стул. Тофлер уселся напротив него, позади режиссера полукругом расположились Берт, Джим, Оливер и Винсент.

– А погибших и декорацию ты осматривать не будешь?

– Позже… Итак, Эрвин, приступим! Какого числа все здесь собрались?

– Двадцать четвертого июля.

– Что произошло в тот день?

– Да ничего особенного. – Режиссер пожал плечами. – Мы ознакомили новоприбывших с этой местностью и мечетью и свозили их на экскурсию к декорации на воде. Оливер объяснил покойному Ларри, Берту, Джиму и реквизиторам, как устроена декорация, рассказал про механизм подъемника, освещение, генераторы, мини-камеру на тросе. В тот вечер зал внизу был еще открыт, и мы перенесли туда столы и стулья. Дул сильный ветер, в воздухе кружил песок, так что хотелось поужинать под крышей. Из мест неподалеку от трейлера Рикардо подходил только подземный зал. Мы поели и легли спать. Вот и всё.

Митараи внимательно слушал, однако заметок почти не делал.

– Если есть какие-то вопросы, задавай.

– Значит, в мечети четыре коридора? Два из них проходят на первом этаже, другие два – на втором, и они ведут в четыре пристройки, так?

– Верно.

– Той ночью вы закрывали засовы на четырех главных дверях?

– В ту ночь нет.

– А еще за ужином Эрвин показывал нам фотографии. Впрочем, ничего особенного в них не было, – добавила Леона. Вместе с Перри Боно они рисовали схему мечети.

– Да, точно! – хлопнул Тофлер себя по колену. – Могу потом показать, нашел их в своей прикроватной тумбочке. На них изображены этапы строительства мечети. Мне показалось любопытным, что закладки фундамента они не делали. И я подумал, что среди людей, запечатленных на фоне стройки, мог быть наш тайный хозяин, поэтому решил показать их всем за едой.

– Тайный хозяин, говоришь?

– Кстати, его письмо до сих пор приклеено у входа в мечеть. В нем сказано, чтобы мы располагались как дома. Однако сам он ни разу нас не навещал.

– Когда появилось это письмо?

– Оно уже было здесь, когда я, Оливер, Джойс, Ллойд, Джон и Рикардо прибыли сюда двадцатого июля.

– Но когда мы с Эрвином приезжали сюда в июне, его еще не было, – вставила Леона.

– Леона, когда ты приехала?

– Двадцать второго июля.

– Одна?

– Вместе с Кэрол.

– Хорошо. Чуть позже взгляну на письмо. Еще раз: в ночь на двадцать пятое число ни одну из четырех дверей вы не запирали?

Все покачали головами.

– Понятно… Затем наступает утро двадцать пятого. Что происходило тогда?

– В тот день должны были снимать с раннего утра, так что мы с помощниками Эрвина встали пораньше и еще до актеров отправились на съемочную площадку, чтобы все подготовить, – принялся объяснить Оливер, и Митараи повернулся к нему. – Мы не завтракали, но я попросил Рикардо сделать нам сэндвичи. В тот день все прибыли на площадку с едой в коробочках. И поскольку общего сбора не было, то никто не заметил отсутствия Джерома Мирандо.

– И мы не заметили, что двери в зал внизу закрылись. А когда увидели столы и стулья, то просто решили, что кто-то отнес их наверх, – сказал Тофлер.

– Как раз здесь Джим с Бертом делали нам утром прически и грим, но наличие столов и стульев не показалось нам странным. Мы тоже подумали, что кто-то перенес их наверх, – добавила Леона.

– Дальше мы начали снимать сцены, где голова поднимается наверх и Леона забавляется с ней. Наверное, не стоит говорить такое в присутствии Леоны, но за двадцать лет моей режиссерской карьеры я не видел настолько великолепной игры.

– Спасибо, Эрвин… – Руки Леоны замерли над схемой. Ее глаза заблестели. – Сейчас для меня нет лучшего утешения, чем такие слова.

– Это я должен тебя благодарить, – моментально ответил Тофлер и поспешил вернуться к прежней теме, чтобы не разыгралось слезливой сцены: – Однако коллеги поняли, что голова настоящая, и подняли шум.

– Леона, когда ты поняла, что голова была настоящей? – сурово спросил Митараи.

– Многим уже давно хотелось задать тебе этот вопрос. Особенно стоящему позади тебя Уокиншоу, – сказал Оливер.

– Мне и без него все понятно, – отозвался оператор-постановщик.

– Да, это важный вопрос…

– Верно, Леона, он весьма важен, – согласился Тофлер.

– Но мне очень сложно ответить на него.

– Понимаю. Но даже если ты с самого начала все знала, лучше так и скажи. Мы на твоей стороне. По крайней мере, Оливер и я.

– Спасибо, Эрвин, – тихо сказала Леона. Уокиншоу, стоявший на отдалении, внимательно слушал их разговор. – Что ж, тогда вот мой честный ответ: я не знаю. Надеюсь, вы мне верите.

– В смысле? – спросил Берт, округлив глаза.

– Я как будто ничего не помню.

– Леона, послушай! – заговорил Оливер. – Этот вопрос тебе задали ради твоего же блага.

Митараи и Тофлер синхронно приподняли руку, пытаясь его утихомирить.

– Мистер Баррет, оставьте. Это похоже на амнезию от наркотиков. И в том, что ее вот-вот арестуют, тоже виноваты они. Из-за своей зависимости она и попала в такую ситуацию, – сказал Митараи. Тофлер был солидарен с ним.

– Ну а про то, как голова Мирандо появилась перед всеми, я тебе уже подробно рассказывал.

– Значит, в промежутке с ночи двадцать четвертого до утра двадцать пятого числа бутафорскую голову тайно заменили на настоящую. И бутафорию до сих пор не нашли, так? – спросил Митараи. Все кивнули.

– Затем мы вернулись на берег, где Ларри сообщил, что двери в подземный зал закрыты, а столы и стулья загадочно переместились наверх. Как уже было сказано, это произошло ночью, мы просто ничего не заметили. Но никто из нас этого не делал.

– Ясно. Что было дальше, Эрвин?

– Я взял пару человек, и мы пошли в комнату Мирандо. Подозревали, что его тело лежит там, и со страхом шли посмотреть. Однако, на наше счастье или же нет, трупа там не было. Сейчас-то нам уже известно, что он лежал в башне над комнатой Леоны…

– Я ничего об этом не знала! – воскликнула Леона. Однако ее слова никому не показались убедительными.

– Затем я вернулся сюда и перед обедом зафиксировал, кто где разместился. Держи список; думаю, он может тебе пригодиться. – Тофлер протянул Митараи листок, на котором было записано распределение комнат с именами членов съемочной группы.

Митараи внимательно разглядывал его несколько секунд, а затем сложил и отправил в карман пиджака.

– Дальше я без особого успеха попытался выяснить, что делал Мирандо прошлой ночью. Он со всеми поужинал, затем они с Винсом сходили в туалет, вернулись в Красный флигель и разошлись в прихожей перед дверями.

– Когда они расстались?

– Было уже темно, так что времени на часах я не разглядел, – ответил Винсент Монтгомери.

– Но, полагаю, в десять или около того, поскольку к ужину мы приступили в девять сорок, – сказал Тофлер.

– Леона, ты принимала наркотики после десяти той ночью? – спросил Митараи.

Карандаш в руке Леоны замер. Помолчав, она перевела взгляд на Митараи и дрожащим голосом ответила:

– Я не помню.

– Что ж, если хочешь вдохнуть синильной кислоты в Сан-Квентине, то можешь не отвечать. Обвинения против тебя настолько серьезные, что даже убежденные противники смертной казни дадут задний ход. Возможно, момент, когда ты вдохнешь газ и твое лицо обезобразится в предсмертных муках, снимут на камеру и будут использовать в дискуссии о легитимности смертной казни.

– Надеюсь, сейчас никто не записывает весь этот разговор на диктофон… Ладно, принимала.

Митараи презрительно фыркнул:

– И, естественно, что было потом, ты не помнишь?.. Да уж, если принять вещества в этой пещере, то у любого проснется желание выйти на ночную прогулку. К тому же входная дверь в ту ночь не была заперта. О’кей, Эрвин, забыли про эту наркоманку и двигаемся дальше.

– После гибели Мирандо мы решили надежно запирать двери. Но утром двадцать шестого числа обнаружили труп Ларри в крайне необычном положении. За завтраком мы заметили, что его нет среди нас. Стоило мне спросить, где он, как к нам подошел мой помощник Джон Трэвис – он вон там, копает яму – и сообщил, что они обнаружили нечто странное. Все вместе мы отправились на берег и действительно увидели на верхушке дворца какой-то необычный объект. Тогда мы отправились на катере к декорации и увидели тело Ларри на высоте в шестьдесят футов.

Признаться, у меня промелькнула в голове мысль, что такое мог сделать только Бог. И, думаю, не только у меня. Мы потратили целый день, чтобы спустить труп Ларри, и с удивлением обнаружили на нем одну-единственную рану. И потом, декорация представляет собой крутую гору из пластика, так что подняться по ней совершенно невозможно. Лесов снаружи тоже не было.

Я восхищаюсь твоим талантом, Киёси, но, боюсь, даже с твоими способностями раскрыть эту загадку не выйдет. Это же не обыкновенное убийство, устроенное психом. Оно настолько поразительно, что тут и впрямь как будто действовали высшие силы.

– Что ж, сцена преступления действительно подходит под такое описание. Это же земля Господа. Возможно, Он явит простым смертным, приехавшим так далеко, еще одно чудо… – пустился в рассуждения Митараи, однако тут же добавил: – Но эту трактовку оставим на тот случай, если больше никаких идей у нас не будет. Как подсказывает мне мой скромный опыт, если Бог и вампиры тут ни при чем, то это происшествие – зацепка, которая выведет нас к истине… Еще какие-нибудь примечательные моменты?

– Дай-ка подумать… – Тофлер призадумался.

– Съемочную площадку разгромили, – вспомнил Оливер.

– Точно.

– Все выглядело так, словно взвод израильской армии, потерявший командира, с перепоя устроил здесь погром. Кто-то сломал стол, перевернул диваны… Привести их в порядок было целой историей, – поведал Оливер.

Глаза Митараи сверкнули – казалось, он учуял важную подсказку. Уставившись себе под ноги, какое-то время размышлял, но наконец поднял голову и спросил:

– А был ли какой-то особенный почерк в том, как именно громили площадку? Например, иногда объекты расстреливают по одному из пистолета. Или крушат всё вокруг битой…

Оливер помотал головой:

– Да нет. Кое-какие предметы разбились, но не до такой степени, чтобы их нельзя было больше использовать. Мы относительно быстро починили их.

– Человек может ломать предметы с разной целью. Наверняка и в этом случае была какая-то особенность, – объяснил Митараи.

– Вы намерены ее определить?

– Но ведь вы всё уже привели в порядок?

– Да, мы уже прибрались и всё починили.

– Как бы сказать… Было такое чувство, что все эти вещи – диван, стол, камеру, штатив – хватали и швыряли по одной. У абсолютно всех вещей поменялось положение, – сказал Тофлер.

– Поменялось положение?.. – Митараи уставился в пустоту и принялся постукивать кулаком по зубам. Наконец он раздраженно взмахнул рукой: – А других заметных деталей не было? Может, вещи бросили кучей в углу? Или, скажем, нагромоздили друг на друга?

Оливер задумчиво сложил руки перед собой.

– Я ничего особенного не заметил. На первый взгляд все выглядело так, будто вокруг разыгрался страшный шторм. Но механизмы, например, не повредились так сильно, как нам показалось вначале.

– Верно. Погром был не настолько большой, чтобы мы прервали съемки. Если уж кто-то хотел помешать нашей работе, то я на его месте сломал бы камеру. Для меня до сих пор загадка, зачем кому-то нужно было все это делать, – сказал Тофлер.

– Понял. Выходит, то, что было прикручено болтами, не сломалось… Больше ничего странного не было? – спросил Митараи.

– В тот день?

– Да.

– Что-то связанное с трагической гибелью Ларри?

– Неважно. Я сам решу, связаны эти вещи или нет. Любые странности, произошедшие двадцать шестого числа.

– Да их было слишком много… – Тофлер снова задумался. – Вот еще что – не знаю, правда, насколько это подходит под понятие странного… И я не уверен, было ли это двадцать шестого…

– Как интересно. Ты тоже, что ли, курил крэк?

– Да нет. Думаю, это было вечером двадцать пятого числа, то есть перед тем, как мы обнаружили тело Ларри; но, возможно, тогда уже перевалило за полночь… В комнате было темно, так что я не мог проверить время. Так вот, я проснулся от землетрясения. Вообще-то сплю я крепко. Поэтому рассудил, что раз уж даже я проснулся, то трясло, скорее всего, сильно. Но когда я упомянул об этом за завтраком, все сказали, что никакого землетрясения не почувствовали. В итоге я посчитал, что все это мне приснилось.

– Значит, сильно трясло?

– Насчет первого раза я уже плохо помню. Я ведь ощутил его спросонья…

– То есть был и второй раз?

– Да, я почувствовал землетрясение дважды. После второго раза я спросил Оливера, но он сказал, что ничего не заметил.

– Когда случилось второе землетрясение?

– Прошлой ночью. Его я помню хорошо, и тряска была очень сильной. А еще тишину прорезал странный звук. Я вскочил на кровати и тут же вызвал Оливера по рации. Но он преспокойно спал и ничего не заметил.

– Ни тряски, ни звука, похожего на женский крик, я не помню, – подтвердил Оливер.

– Джойс – он тоже сейчас копает яму – спал в комнате прямо подо мной, но и он не проснулся. Так что я решил, что у меня паранойя.

Митараи достал из кармана листок с распределением комнат.

– Мистер Джек Дэвис!

– Да, – откликнулся тот.

– Вы ощутили землетрясения ночью двадцать пятого числа и прошлой ночью?

– Да.

– А вы, Пол?

– Я тоже.

– А вы, Винс?

– Я нет.

– Ну слава богу, не один я тут невротик! – воскликнул Тофлер. – Надо было мне с ними завести разговор.

– А меня не хотите спросить? – поинтересовалась Леона.

– Показаниям наркоманки доверять нельзя, – отрезал Митараи и уже собрался было расспросить других, как она сказала:

– Я не почувствовала землетрясения в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое. Эту ночь я отчетливо помню, поскольку ничего не употребляла и никак не могла заснуть.

– Ты уверена? Этот вопрос крайне важный.

– Да. Поверьте, я говорю правду.

– Хорошо. Тогда запиши даты вашего пребывания сбоку от схемы. Если в ту ночь ты была трезва, ставь напротив даты крестик, если употребляла – кружочек. Потом покажешь мне. Перри, что насчет вас?

– Я не почувствовал.

– Мистер Эстин?

– Почувствовал. И смутно помню, что в оба дня был странный звук.

Лицо Митараи становилось все радостнее. Кажется, в его мозгу вырисовывался ответ.

– Мистер Фарлоу? – окликнул он помощника режиссера, копавшего яму. – Вы почувствовали землетрясения в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое и прошлой ночью? – В его голосе чувствовалась большая уверенность.

– Да! – гаркнул тот.

– Мистер Ходжес? – Митараи повернулся к здоровяку.

– Помню такое. Я почувствовал легкую тряску.

– А вы, мистер Мейер?

Адольф Мейер тоже кивнул.

Вскочив со стула, Митараи сложил лист с заметками и положил его обратно в карман. Пару раз постучав ногой по полу, он сложил руки перед лицом и беспокойно принялся ходить взад-вперед.

– А как ты понял, кого спрашивать? – обратился к нему режиссер. Однако сейчас Митараи занимали только собственные мысли.

– Мистер Тофлер! – раздался крик Джойса. Все повернулись в сторону помощника режиссера, застывшего с лопатой в руках. – Тут что-то вроде трубы…

Ллойд и Джон также прекратили работать и посмотрели в его сторону. Митараи, а за ним и остальные, сорвались с места и направились к ним. Внутри вытянутой ямы глубиной в пять футов виднелась серая цементная труба. Диаметром она была в районе десяти дюймов.

– Так неглубоко?.. – удивился было Митараи, но затем радостно воскликнул: – Хотя да, есть же перепад высот! О’кей, всем спасибо, можете закапывать обратно. Благодаря вам у нас теперь есть значительные подвижки. Эрвин, а в северной стене подземного зала было круглое отверстие диаметром где-то в десять дюймов?

– Не помню, чтобы видел его… Лучше объясни: как ты понял, кто из нас ощутил землетрясение, а кто нет?

Однако Митараи задумчиво уперся указательным пальцем в висок и лишь немного погодя рассеянно спросил:

– А?.. Что ты сказал, Эрвин?

Тофлеру пришлось повторить свой вопрос.

– А-а, ты об этом? Ну так обитатели Желтого и Зеленого флигелей должны были почувствовать его, в отличие от тех, кто поселился в Красном и Голубом, – сказал Митараи таким тоном, будто его вынудили говорить совершенно очевидные вещи. Однако для Тофлера его слова оказались полной неожиданностью.

– Как это?..

– Не уверен, насколько мое объяснение будет понятно, но условно все четыре пристройки можно разделить на две группы – по две пристройки, стоящие друг напротив друга. Люди в Красном флигеле и расположенном напротив него Голубом флигеле не почувствовали землетрясения. А вот в Желтом и Зеленом – наоборот. Вопрос лишь в том, что все это значит… – Митараи скрестил руки. – Но теперь, когда мы нашли трубу, картинка начинает складываться. Итак, мы имеем множество пропеллеров на крыше, подземелье с кучей свинцовых панелей, двери, которые закрываются ночью двадцать четвертого числа, подземную трубу у северной стены подземелья… Если я из этого ничего не пойму, то я имбецил… Хотя постойте. Землетрясения почувствовала всего половина людей. Плюс они происходят уже после того, как захлопнулись двери в зал внизу… Точно! Эрвин, ты ночевал в мечети начиная с двадцатого числа. Были ли землетрясения в промежутке с двадцатого по двадцать четвертое число?

– Нет.

– А что насчет дверей в подземелье? Они закрывались? – нетерпеливо спросил Митараи.

– Все это время они были открыты.

Митараи уставился куда-то вдаль пронзительным взглядом.

– Так я и думал. Землетрясения случились уже после того, как двери в подземный зал закрылись. Весьма вероятно, что в противном случае никакой тряски не было бы. Конечно, утверждать я это не могу, но пока что все указывает на это. Закрытие дверей и землетрясения связаны так же тесно, как политика и коррупция: где одно, там и другое, и оба не могут существовать друг без друга, – говорил Митараи, словно пытаясь убедить себя. – Готов биться об заклад, господа, что к странной гибели Ларри Говарда – Ларри, но не Джерома Мирандо – причастна эта непонятная комната у нас под ногами. Ведь Мирандо погиб до того, как двери закрылись, а Говард – уже после этого. Так что именно подземный зал убил Ларри и поднял его тело высоко вверх, – провозгласил Митараи.

– Подземный зал?..

– Да. Никакой не Бог… Ладно, давайте разбираться дальше. Что было после?

– Минувшей ночью погибла Кэрол, – сказал Оливер.

– Но сначала произошло землетрясение, – поправил Тофлер. – То самое, которое я хорошо помню. Была не только тряска, но и женский крик. Я вскочил с постели, добрался до окна в потолке и взглянул на часы. Было ровно два ночи. Затем я спустился по лестнице и позвал Джойса. «Эй, Джойс!» – вот примерно таким голосом. Однако он громко храпел, так что я не стал его донимать и вернулся в кровать.

– Поднимите руку те, кто почувствовал землетрясение, – обратился Митараи ко всем. Руки подняли обитатели Зеленого и Желтого флигелей.

– Джек, Пол, Эрвин, Джон, Ллойд, Берт, Сэм и Адольф. Все? Как видим, это большинство тех, кто разместился в Желтом и Зеленом флигелях. Не все их обитатели заметили тряску, зато ни один из жильцов Красного и Голубого флигелей руку не поднял… Благодарю вас, джентльмены, можно опускать. Итак, Леона, значит, в тот вечер ты приняла вещества?

– Да.

– Ну, с тобой и так все понятно. Единственные, кто спал, ни о чем не зная, – Джойс Изнер и мистер Уокиншоу. Правильно я понимаю, что никто из обитателей Красного и Голубого флигелей ничего не почувствовал?

Все дружно закивали.

– Что же, вот и подтвердилась моя гипотеза про закономерность с землетрясениями. Идем дальше, Эрвин.

– Теперь ясно, почему за завтраком меня никто не поддержал – я ведь рассказал про землетрясение только коллегам из Красного и Голубого флигелей. Что касается дальнейших событий, то где-то в полтретьего ожила рация возле моей кровати. Когда я вышел на связь, то послышался женский крик, а затем вопль: «Это Леона!»

– Кто бы сомневался! – послышался голос Уокиншоу. – А ты все это время молчал.

– Надо же, землетрясение вы не чувствуете, а негромкий голос режиссера так хорошо слышите, – сказал Митараи.

– Дальше рация резко умолкла. Я звал и кричал, но ответа не было.

– Мы нашли Кэрол посреди коридора, – вмешался Оливер. – Думаю, она звала на помощь через рацию непосредственно перед смертью. В таком случае в тот момент Кэрол находилась в коридоре. Но зачем она вообще вышла туда?

– Возможно, ее туда позвала Леона.

Разумеется, эти слова произнес Уокиншоу. Устало закатив глаза, Леона сказала:

– Вряд ли вы мне поверите, но перед отходом ко сну я пододвигаю кровать на первом этаже к двери, чтобы ту было невозможно открыть снаружи. Вы можете себе представить, чтобы я, находясь в спутанном сознании, специально толкала тяжелую кровать в сторону, чтобы выйти из комнаты и куда-то позвать Кэрол?

– Но в конечном счете ты оказалась снаружи.

– Полагаю, я услышала шум в коридоре и пошла наружу.

– Как это «полагаю»?

– Вероятно – хотя сама я такого и не помню, – я услышала крик и заподозрила, что в коридоре происходит что-то серьезное. Я ведь все это время не спала. Думаю, я передвинула кровать и вышла наружу. Но я не стала бы рваться из комнаты просто так, чтобы прогуляться. Должно было случиться что-то действительно серьезное.

– Одни «думаю» и «полагаю»! Ты будто говоришь не о себе, а о ком-то другом… Какие-то не очень убедительные показания.

– Кровать на первом этаже в комнате Леоны действительно двигали. Как и в комнате Кэрол, – сказал Оливер. – Но Кэрол ведь тоже не стала бы выходить из комнаты по пустякам?

На некоторое время воцарилось молчание. Нарушил его Винсент Монтгомери:

– Конечно, Леона это отрицает, но что, если, находясь под кайфом, она неосознанно доплелась до главного входа и собственными руками открыла дверь? В таком случае Красный флигель и ведущий в него коридор – это уже не герметично закрытое пространство. Следовательно, кто-то другой вполне мог войти к нам и убить Кэрол. Видя, что это точно не я, Кэрол могла ошибочно принять убийцу за Леону.

– Если верить словам самой Леоны, то такой вариант исключен, – отрезал Уокиншоу, привстав со стула. – Она ведь сказала, что не стала бы мучиться с дверью на первом этаже, разве что услышала бы крики или что-то вроде того. Значит, просто так ходить к главному входу она не стала бы. Никто чужой к ним проникнуть не мог.

– Коллеги! – вмешался Берт. До того момента он почти не говорил, поэтому все резко повернулись в его сторону. – Кажется, пришло время для большого объявления. Вся эта серия странных происшествий не на шутку взволновала меня, так что прошлой ночью я закрепил на двери Красного флигеля одно приспособление…

– Приспособление? – воскликнули Тофлер и Оливер в один голос.

– Да. Маленькую печать, если можно так выразиться. До сих пор я об этом не говорил, поскольку навлек бы на себя подозрения, пусть и беспочвенные. И потом, все, что сейчас обсуждалось, по большому счету не имело ко мне никакого отношения. Но раз уж зашел спор о том, открывались двери в Красный коридор или нет, то позвольте и я кое-что расскажу. Вчерашним вечером, перед тем как ложиться спать, я приладил скотч к двери Красного коридора с внешней стороны и протянул его между колоннами по бокам. Если б он открепился, то это значило бы, что кто-то выходил из мечети до утра. Как вы знаете, друзья, старики встают рано, так что я планировал проснуться раньше всех и осмотреть дверь. Вообще говоря, хотелось проверить все три двери, но когда я вышел наружу, то увидел Эрвина, Оливера, Ричарда и Джойса в Парфеноне и бросил эту затею.

– А на дверь Зеленого флигеля ты скотч не приклеивал? – спросил Тофлер.

– Так я же сам в нем живу, как бы я приклеил его снаружи?

– Ясно. Ну и?..

Все выжидающе склонились в сторону Берта. Даже сидевший позади Уокиншоу пригнулся и обратился в слух. Слегка обескураженный столь сильным вниманием, Берт сказал:

– Ничего не изменилось. Скотч не отклеивали и не перерезали. Так что дверь не открывалась.

После такого вердикта все погрузились в размышления, пытаясь встроить этот факт в свои собственные теории.

Уокиншоу расслабленно рассмеялся.

– Дверь не открывалась… Вот Леона и в тупике.

– Подождите-ка, – сказал Оливер. – Здесь ночами темно. Прошлым вечером мы и впрямь беседовали в Парфеноне после возвращения Эрвина и Джойса. А что, если в это время кто-то заранее проник в коридор и спрятался там?..

– Сложно такое представить, Оливер… – сказал Тофлер. – Да, в теории кто-то мог проникнуть в один из коридоров – но только не в Красный. Тогда все обитатели Красного флигеля уже отправилась на покой, и тот, кто зашел последним, закрыл дверь на засов. К тому же мы все это время были здесь, и если б у входной двери приключилось что-то необычное, наверняка заметили бы, на таком-то расстоянии. Ну и потом, на двери была «печать» Берта.

– Ну да… – Оливер закусил губы. – Ну, тогда он мог пробраться туда в дневное время.

– Конечно, провернуть такое можно, но очень сложно. У каждой из четырех групп было по рации. Перед сном мы обследовали каждый флигель и сообщали друг другу, нет ли вокруг чего странного. Минувшим вечером Винс отчитался мне от лица всех своих соседей, что в Красном флигеле полный порядок.

– Ага. Я с фонариком обследовал комнату Мирандо на обоих этажах, – заявил Винсент Монтгомери. – Никто там не прятался. Кровати слишком низкие, другой мебели, за которой можно затаиться, тоже нет. В моей комнате и коридоре ничего необычного не было. Леона и Кэрол также доложили мне, что в их комнатах все спокойно. После того как я переговорил с Эрвином, Кэрол попросила одолжить ей рацию на ночь. Думаю, она что-то предчувствовала… Конечно, была еще и злополучная башня над комнатой Леоны, но люк туда не открывался.

– О’кей, мы поняли. Мистер Уокиншоу прав: чем больше у нас сведений, тем хуже положение Леоны. Надеюсь, она осознаёт, что виной всему ее пагубное пристрастие, – сказал Митараи. – Теперь переходим к телам Стива Ханта, Дэнни Джексона и Джерома Мирандо. Про то, в каком ужасающем состоянии были трупы, я уже узнал. А теперь вопрос к тебе, Леона.

– Да?

– Ты выбрала себе комнату в Красном флигеле, потому что в его коридоре было освещенное место. Верно?

– Да.

– А в нем специально взяла себе комнату с доступом в башню. Так?

– Так.

– Но, поскольку люк туда не открывался, подняться в башню ты не могла.

– Прежде он открывался.

– «Прежде» – это когда?

– Когда я была здесь полтора месяца назад, в начале июня.

– И тогда здесь не было трупов Ханта и Джексона?

– Ну конечно! Как вообще можно задавать такой вопрос? – Леона чуть не плакала.

– О’кей. По правде говоря, я думал, что сложнее всего будет раскрыть дело с «вампиром». В некотором смысле оно еще запутаннее, нежели загадочная гибель Ларри Говарда. Но теперь, когда мы разобрались с таинственным подземным залом, я уже вижу, что никаких неразрешимых головоломок не осталось. С ним загадка вампира тоже непременно решится. Даже не так – я твердо намерен ее решить.

– Да что же такое с этим залом?

– Это волшебный сундучок, который делает все невозможное возможным.

Тофлер рассмеялся.

– Старая ведьма пялится в нем в хрустальный шар и читает заклинания?

– Ты весьма недалек от истины, Эрвин.

– Ну что, пошли взламывать дверь, Оливер? Хочется познакомиться с ней.

– Ни в коем случае! – испуганно воскликнул Митараи. – Иначе можно будет прощаться с жизнью. Если откроете дверь, то наша кожа воспалится и покроется кровью. Будь у меня возможность, я вообще не стоял бы над такой опасной коробкой. Потом вы поймете, что я имел в виду… Леона, что там со схемой?

Актриса протянула Митараи два листа бумаги.

– Хм, неплохо получилось… Пойду сравню ее с самой мечетью.

– Уже время бранча подошло… – сказал Тофлер.

– Начинайте без меня. А я пока займусь расследованием в одиночку. Но потом я хочу увидеть декорацию в море. Так что, как закончу, позову вас.

– Не будешь есть?

– У меня нет времени прохлаждаться за едой. Всё ради «Саломеи».

– Мы-таки сможем продолжить съемки! – радостно воскликнул Тофлер.

– Но для этого придется покорпеть. Так что готовься, Эрвин.

– Ты не возражаешь, если мы сядем за стол без тебя?

– Конечно. Но обеденный перерыв будет очень недолгим.

– Я буду следить за Леоной в оба глаза! – прокричал сзади Уокиншоу. – На ее арест выдан ордер, а виновна она во всем или нет, вопрос другой.

– Какой у тебя ответственный друг, – восхищенно сказал Митараи. – Образцовый гражданин.

– Собрался опять меня связать? – спросила Леона.

– В этом нет необходимости. Я не намерен ложиться спать до прибытия полиции. Не забывайте, коллеги: после того как мы ее связали, у нас впервые не было трупов наутро.

– Трупов не было, зато я видела людей из Содома.

– Что?..

– Не собиралась говорить про это, но я своими глазами увидела толпу мужчин с кровавыми лицами. На них не было ничего, кроме сандалий и ткани, обмотанной вокруг тела. Они спустились из башни и смотрели на меня.

– Да она снова бредит от веществ! – расхохотался Уокиншоу.

– Я знала, что ты это скажешь, поэтому и молчала.

– Так что же они с тобой сделали? – спросил Митараи.

– Ничего. Но я мало что помню, поскольку дальше потеряла сознание. А когда пришла в себя, веревка была развязана.

– Хорошо. Больше на побережье не было никаких происшествий? – спросил Митараи у Тофлера. Слова Леоны как будто не особо заинтересовали его.

– Нет. А затем прибыл ты, верхом на лошади.

– Понял… Ну что же, увидимся позже, – сказал Митараи, торопливо сложив схему мечети.

Глава 21

Митараи вернулся, когда все уже доели бранч. Сообщив, что он внес некоторые поправки и теперь схема точно соответствует мечети, детектив положил ее на стол. Все попытались взглянуть на нее.

– Ну что, мистер Холмс, нашли потайные двери или окошки? – окликнул его Уокиншоу издалека.

– Увы, ничего подобного не было. Просто бетонные стены.

– А я что говорил! – победно воскликнул оператор-постановщик.

Однако Митараи пропустил его слова мимо ушей и обратился к собравшимся вокруг:

– Обнаружил кое-что интересное. Коридоры на первом этаже не имеют никаких развилок, а вот один из коридоров на втором этаже правильнее назвать лабиринтом. – Митараи указал точку на схеме. – Вот здесь у Желтого коридора есть ответвление, ведущее в тупик.

– И впрямь, – согласился Тофлер. – Когда все только прибыли, я неосознанно назвал его лабиринтом, но Леона меня поправила. А больше развилок нигде нет?

– Нет. Это очень и очень странно. Если прокладывать коридоры внутри такого пространства, где-то обязательно появится тупиковый проход. На втором этаже он расположен в точке, которую я показал. Значит, он должен иметься и на первом этаже. Но ни в Зеленом, ни в Голубом коридорах ответвлений нет.

– Верно… – Оливер покачал головой.

– Догадываетесь, в чем дело? – Митараи обвел всех взглядом. – Это значит, что где-то на первом этаже есть изолированное пространство вроде острова. Все указывает на то, что оно скрыто за стенами Зеленого и Голубого коридоров. Такая же недоступная зона, как зал под землей. Было бы неплохо ее отыскать.

– Так где же она находится? – спросил Тофлер, склонившись над столом.

– Вот здесь. – Митараи ткнул пальцем в точку неподалеку от Голубого флигеля. – Два коридора огибают это место.

– Надо же, а я даже не замечал, – заинтересованно произнес Оливер. – Что это вообще такое?

– Пока что невозможно определить, какого рода это место. Но на ум приходит несколько вариантов.

– И какие же?

– Пока что я не готов их огласить, – без обиняков заявил Митараи и принялся складывать схему. – Но к вечеру я это выясню.

– Мы тоже будем думать, – сказал Тофлер. – Но дай нам хотя бы подсказку.

Митараи снова развернул схему.

– Эрвин, у нас уже целый ворох подсказок. Взгляни, как на самом деле выглядят два этажа.

Он положил два листа бумаги друг на друга и поднял их на уровень глаз против яркого восточного солнца.

– Вот она, эта потайная комната на первом этаже. Никто даже не подозревал о ее существовании. Каждый день все ходили мимо нее – так же беззаботно, как сейчас ели над этой страшной коробкой. Итак, какой же из двух коридоров на втором этаже проходит над ней? Если наложить одну схему на другую, становится понятно, что это Красный коридор.

– Опять он! – недовольно воскликнул Тофлер.

– Ага. Вот и вам подсказка, – сказал Митараи и положил схему в карман. – Дам еще одну. Я обследовал Красный коридор и обнаружил, что пол над скрытой зоной почему-то проложен на пять дюймов ниже. Это единственный такой участок в Красном коридоре. В других трех коридорах таких тоже нет. Вот и все, что я могу сказать. Зацепок уже достаточно: это и волшебный сундук у нас под ногами, и странная гибель Ларри, и то, что землетрясение ощутили только в Желтом и Зеленом флигелях. Но, думаю, мы можем собрать еще кое-какие улики. Мистер Баррет, я хочу взглянуть на съемочную площадку. Не могли бы вы меня туда сопроводить?

– Разумеется.

– Прямо сейчас отправитесь? Не будешь есть? – спросил Тофлер.

– Сегодня вечером я спокойно сяду за стол и наслажусь вкусным ужином, – сказал Митараи напоследок и двинулся в сторону моря.

– Какой он самоотверженный, – прошептал Уокиншоу Леоне. Они вдвоем сидели чуть поодаль от Тофлера и остальных. – Не ест, не пьет, сражается за тебя, не жалея сил… Как трогательно.

– Но он старается не ради меня. Ему нравится Эрвин, и он хочет помочь ему с фильмом. А я его не интересую.

– Да? Но он весьма деятельный. Интересно, сможет ли рыцарь из Японии спасти тебя за то немногое время, что осталось?

* * *

Катер с Митараи и Оливером остановился возле декорации в Мертвом море. В районе заостренной верхушки виднелись оголенный стальной каркас и черные механизмы, прежде скрытые под обшивкой.

– Вон там было тело Ларри. Он торчал на мече лицом вверх. Чтобы спустить его, нам пришлось забраться наверх и открепить обшивку. При этом никаких внешних признаков, что кто-то снимал ее до нас. Лесов, как видите, нет. Негде даже закрепить веревку, чтобы вскарабкаться по ней.

– Но ведь можно было бы набросить ее на меч?

– В принципе, да. Но для этого преступник должен был сначала залезть на верхушку снаружи, а это уже что-то из разряда фантастики. Ну или веревку закинул снизу кто-то вроде Геракла. Но там ей негде зацепиться, и она просто начала бы сползать вниз, потому что соляная гора представляет собой как бы копье. Сделать узел тоже не вариант – во-первых, потому что для этого нужна какая-то магия, а во-вторых, в этом случае поднять Ларри наверх не вышло бы. И, наконец, сначала нужно было снять меч и проткнуть им Ларри, а для этого, в свою очередь, требовалось предварительно снять обшивку и разрядник внутри. Но я уверен, что никто этого не делал. Самая настоящая мистика, Митараи-сан.

– Да уж, задачка не из простых… А можете сделать круг?

– Конечно. – Оливер снова завел мотор и медленно направил катер к задней части декорации.

– Где сброшены якоря?

– Справа и слева от площадки. Если посмотреть на нее с высоты птичьего полета, то вы заметите, что у нее овальная форма. Это из-за прямоугольной сцены, на которой танцует Саломея. Софиты вмонтированы внутри углубления в соляной горе, для съемок общего плана их можно прикрыть пластиковыми панелями. Якоря можно сбросить из боковых проходов у задней стороны сцены.

– Якорей два?

– Да.

– И сейчас они сброшены?

– Да, пока декорация здесь, мы не можем их поднять. Здесь не так уж ветрено, но сила выталкивания настолько велика, что на Мертвом море дворец может сильнее уплыть в сторону, чем на обычном озере.

В этот момент глаза Митараи заблестели. Среди слов художника-постановщика он выловил какой-то важный элемент.

– Оливер, этот плавучий остров ведь был прикреплен к берегу?

– Да.

– Веревкой?

– Верно, мы привязали его к мечети. Но сейчас веревки уже нет.

– Почему?

– Она развязалась. Однако, поскольку есть якоря, мы не стали закреплять ее обратно. Все равно съемки приостановлены.

– А где вы привязали веревку к декорации?

– Вон там. – Оливер указал пальцем на кольцо, вмонтированное в склон сзади дворца. – В него мы и продели веревку. Хотя изначально установили его на тот случай, если понадобится забраться наверх.

– Надо же, оно вмонтировано так высоко… А вдруг им можно было воспользоваться, чтобы поднять тело Ларри?

– Разумеется, я об этом думал. Но такое невозможно. Это только кажется, что кольцо находится высоко. В лучшем случае оно на высоте двадцати футов. А до верхушки более шестидесяти… Так что никакого толку от него нет.

– Ну что, тогда выйдем на площадку?

– Конечно, – ответил Оливер и направил катер к причалу.

* * *

– Колдунья в подземелье читает темное заклинание, от которого содрогается земля и даже может разрушиться весь мир. Однако воздействует оно только на Желтый и Зеленый флигели. Как вам такая теория? – фантазировал Винсент Монтгомери, сидя на первом этаже Парфенона.

– Интересно, что за окровавленные лица Леона якобы видела у себя в комнате, – задумался Сэм Ходжес.

– Да ясное дело, что это галлюцинации.

– Нет, – тут же вклинился Джим Бейнс. – Именно так мои сыновья и описали существо, похитившее нашего ребенка. Так что это не галлюцинации.

– Что, если кровь на лице у этих парней тоже наколдовала ведьма? – снова сказал Винсент.

– Очень сомневаюсь, – устало пробормотал Тофлер. – Мы насмотрелись хорроров. Вот и проиграли японцам в автомобилестроении… Но уж в киноиндустрии победа точно будет за нами.

* * *

Катер вернулся обратно. Ступив на берег, Митараи быстро направился к восточной стене мечети, возле которой стояла палатка с тремя трупами. Предполагая, что сыщик захочет их увидеть, Оливер уже взялся за молнию палатки, как вдруг Митараи сказал:

– Трупы меня не интересуют. Это не то преступление, где осмотр тел приблизит нас к истине.

– Тогда что же вы хотите увидеть?

– Кольцо для привязывания верблюдов, в которое вы продели веревку от декорации.

– Понял. Сначала мы думали, что якорей будет вполне достаточно. Но неожиданно выяснилось, что дворец порядочно относит ветром в сторону даже при спущенных якорях. Мы думали, что с этим сделать, и тут на глаза нам попалось кольцо на заднем склоне горы. Затем мы стали искать на берегу место, куда можно было бы привязать веревку. Повезло, что на стене Желтого флигеля обнаружилось идеально подходящее кольцо. С помощью веревки нам удалось развернуть декорацию так, что сцена оказалась обращена на юго-восток, откуда на нее хорошо падает свет. Сейчас покажу кольцо… Стоп, куда оно делось?

Оливер застыл на месте с широко вытаращенными глазами.

– Оно пропало! Кто вообще мог такое сделать? – Рассмеявшись, он присел на корточки: – Смотрите, вот здесь оно было. Но кто-то выдернул его. Не могло же оно отвалиться от ветра…

Митараи тоже сел на корточки возле Оливера. В стене невысоко над землей выдавался на два дюйма металлический колышек, на конце которого имелось круглое отверстие диаметром чуть менее дюйма.

– Вот сюда было вставлено кольцо. Размер у него был почти такой же, как у кольца на склоне горы, так что я без раздумий использовал его.

– И допустили тем самым чудовищную ошибку.

– В смысле?..

– Это вы отправили Ларри в небо.

Оливер озадаченно смотрел на Митараи.

– Не понимаю, о чем вы.

– Никакое это не кольцо для верблюдов. Теперь я окончательно понял, что за история здесь произошла.

Склонив голову, Митараи принялся расхаживать, размышляя на ходу:

– К сожалению, это не решает всех проблем. Страшно представить, какие трудности ждут нас впереди…

– Но мы пока ничего не поняли.

Тогда Митараи безжалостно сказал:

– Уж простите, но вы и ваши коллеги ничего не знаете. То, что произошло здесь за эти три дня, составляет меньше половины от всей загадки. Тем более что вам известно лишь то, что лежит на поверхности. Но ничего не поделаешь, не стал Господь являть вам все подсказки в этом деле… Что со временем?

– Час дня.

Митараи взглянул на небосвод, посреди которого висело жгучее солнце. С его висков струился пот.

– С ума сойти! Быстро же время течет у Мертвого моря, надо торопиться… Я вернусь к вечеру. Как будет смеркаться, ждите меня на первом этаже Парфенона. Все равно пока светло, у меня ничего не выйдет. И передайте Эрвину: даже если прибудут полицейские и наденут на Леону наручники, он любыми средствами должен помешать им увезти ее. Иначе с «Саломеей» будет покончено, и я сомневаюсь, что фильм будет когда-либо выпущен. Это все, что от него требуется, – даже если потом Леона пойдет под суд, в Лос-Анджелесе найдется немало первоклассных адвокатов. Итак, Оливер, до заката!

Прибывший с Востока сыщик стал быстро удаляться в сторону пустыни.

– Киёси, куда вы направитесь?

– К вершине той горы. – Митараи не спеша оседлал привязанную к близлежащему камню лошадь.

– Постойте, один вопрос!

Сидя верхом на лошади, Митараи обернулся.

– Вы ведь и сами понимаете, что нам с Эрвином будет очень сложно помешать следователям…

– Понимаю. Но ради великих произведений, о которых будут помнить последующие поколения, всегда приходится идти на риск.

– Неужели вы имеете в виду, что в случае чего мы должны преступить закон?

Митараи молчал.

– Вы приказываете нам удержать Леону, даже если мы сами станем преступниками? Отвечайте же!

После недолгой паузы Митараи ответил:

– Да.

Дернув за поводья, он развернул лошадь к рыжеватой горе и галопом помчался к ней.

* * *

На первом этаже Парфенона остались только Леона и Уокиншоу. Проводив Митараи взглядом, оператор-постановщик развернулся к Леоне:

– Рыцарь бросил тебя и возвращается в Токио.

– Нет. Он не бросает дело на полпути.

– Вы с Эрвином, похоже, доверяете ему… Кто он вообще для вас?

Леона не сразу ответила. Она тоже глядела на фигурку Митараи, взлетевшую на гору верхом. Ласковый ветерок трепал ее волосы.

Сейчас пропеллеров на крышах мечети было почти не слышно.

– Я не знаю, что думает о нем Эрвин.

– А что насчет тебя? – спросил Уокиншоу, глядя на профиль Леоны. Та вновь не сразу нашлась.

– Себя я понимаю еще меньше.

Они оба ненадолго замолчали.

– Но я знаю, что на той горе он обязательно найдет правду и принесет ее нам.

– Веришь в него?

– Не верю. Я знаю его. Если он велит мне ударить тебя ножом, я послушаюсь его. Раз он так просит, значит, это нужно для раскрытия дела.

– Ты бы сделала это и без чьего-либо приказа… Но, выходит, ты любишь его.

Леона внимательно посмотрела на Уокиншоу.

– Эти времена уже позади. Но ты прав. Вера – вот какое чувство он вызывает во мне. Я верю в него точно так же, как ты веришь в фильм, снятый в идеальном освещении. И не сомневаюсь в нем.

Уокиншоу ухмыльнулся:

– Только ты могла сказать такое.

– Знаю, многие считают, будто я поехала головой. Что ж, возможно, для тебя это не более чем слова сумасшедшей…

– Я не это имел в виду. Но, конечно, я слышал много разных сплетен о тебе.

– На целую книгу хватит.

– Значит, ты и сама все осознаёшь.

– Можно и пару любопытных фильмов снять, и телешоу запустить.

– Да, что о тебе только не говорят… Есть, например, слух, будто тебе нравится подчиняться.

Леона взглянула на Уокиншоу с несколько удивленным видом.

– Вот я и подумал, что только ты могла сказать такое. Ты хулиганка в Голливуде. Хищница среди изящных дам и кавалеров на вечеринках. Но вот что интересно – многие приходят к выводу, что твое поведение проистекает из желания, чтобы кто-нибудь схватил тебя и посадил в клетку. По мне, такие суждения возникли не на пустом месте. Похоже, ты таки убедила в этом какого-то плейбоя – а может, даже и женщину.

Леона резко отвернулась.

– Может, ты женская версия Лоуренса Аравийского?[59] Тогда тебе, наверное, понравилось, что я связал тебя минувшей ночью.

Вспыхнув, Леона вновь перевела взгляд на Уокиншоу. Ее плечи затряслись от гнева.

– Оставь свои грязные фантазии! Ты не понимаешь женщин! Думаешь, все они мазохистки, мечтающие об изнасиловании? Что ж, признаюсь: я не из тех женщин, кто категорически не выносит грубого обращения. А что ты скажешь насчет мужчин? Разве все они мечтают, чтобы женщины увидели их в таком униженном состоянии? То, что ты сказал, вполне могло прозвучать из уст насильника, не находишь? Но даже если некоторые женщины втайне желают, чтобы их подчинили себе – а я точно не из их числа, – у них должен быть выбор, кому это позволить. Мужчины смутно понимают это, но боятся, что если слишком глубоко копать, то женщинам они будут неинтересны. Вот и притворяются, что ничего не знают, и перекладывают вину на женскую похоть. Так что знай: мне ничуть не понравилось, что ты меня связал!

Глава 22

Солнечные лучи потускнели. Члены съемочной команды, бродившие кто где по округе, начали стекаться небольшими группами обратно в Парфенон. Все это время Леона и Уокиншоу сидели на стульях и распивали «Перье». Для Леоны минувшие часы были не самыми приятными, но она понимала, что стоит ей куда-то пойти, как оператор-постановщик последует за ней.

Ветер стал холоднее, закатное солнце повисло прямо над рыжеватыми горами. Между колоннами собрались все, кроме Киёси Митараи.

И вот показался роковой автомобиль. Свернув с шоссе и увязая в песках, к Парфенону медленно подъехал «Мицубиси Паджеро» с эмблемой израильской полиции. Все уже приготовились, что сейчас к ним выскочит отряд полицейских, однако на мощеную дорожку вышли лишь два человека в галстуках и летних костюмах – по виду американцы.

– Мистер Эрвин Тофлер? – сказал тот, что выглядел старше. Без тени улыбки на лице режиссер приподнял руку. Подойдя к стулу, на котором сидел Тофлер, следователь обменялся с ним рукопожатием: – Тимоти Райан, полиция Лос-Анджелеса. Понимаю, что вы сейчас чувствуете…

– Привет, милая! – послышался голос его напарника, в руке которого поблескивали наручники. Конечно же, эти слова были адресованы Леоне. Та слабо поздоровалась в ответ.

– Давно не виделись. Надеюсь, ты не забыла, как я выгляжу… – Порывистым шагом Льюис подошел к Леоне и взял ее за плечо. – Давай поднимайся и клади руки на стол.

Леоне пришлось повиноваться. Встав сзади, полицейский обыскал ее на предмет оружия.

– Приятно все-таки брать тебя под арест. Раны, которые ты нанесла, все еще болят по ночам.

Льюис грубо скрутил ей руки за спиной и заковал их в наручники. Леона вздернула подбородок и так сильно изогнулась, что казалось, она нарочно разыгрывает сцену ареста.

– Энтони Льюис, полиция Лос-Анджелеса. Прошу прощения, что лишаю вас ведущей актрисы, но уж такова моя работа.

– У нее правда нашли дома мертвых детей? – спросил Оливер.

– Правда. Мы получили ордер и обыскали дом.

– Не может такого быть! Ты ведь и сам все видел!

– Свои права вы знаете, мисс Мацудзаки. Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть и будет использовано против вас в суде.

– Ну же, не стесняйтесь! Все это грязная фабрикация!

– Тогда я еще не видел твоей спальни. Только кукол, которым ты исколола и разукрасила лица.

– Что?! И это было в ее доме? – Уокиншоу ошеломленно вскочил с места.

– Как же я устала… – тихо пробормотала Леона.

– Не меньше двадцати штук, самых разных размеров.

– То же самое она сделала с Кэрол! Кукол ей было мало, и она перешла на людей!

– О чем вы?

– С радостью объясним вам, господа следователи. Я Ричард Уокиншоу, оператор-постановщик. Видите мечеть? Здесь эта ведьма, желая воплотить в жизнь свои больные фантазии, устроила свой дьявольский театр. У нас пять трупов – часть лежит в палатке у стены, остальные в башне над ее комнатой. Прошу вас, садитесь. Похищение младенцев и убийство Баркли были всего лишь прелюдией. Сейчас я вам все расскажу о зверствах этой женщины…

– У нас не так много времени. Давайте покороче.

Уокиншоу толкнул блестящую речь. Приехавшие издалека следователи молча слушали эту невероятную историю.

– Поразительно. – Льюис повернулся к Леоне. – Я и не думал, что ты настолько изощренная садистка. Ты и впрямь порождение дьявола.

– Ладно, едем.

Тут послышался чей-то смех. Райан застыл на месте. Льюис, взявший Леону за локоть, тоже остановился.

Смеялся Эрвин Тофлер.

– Иоанн и Иродиада убиты, хореограф тоже мертв, а в довершение всего арестована сама Саломея. Остались только Ирод с палачами и солдатами… Пожалуй, в истории Голливуда еще не было такого злополучного режиссера. И как же теперь снимать фильм?

– Увы, вам придется искать другую Саломею. Но Голливуд – кладезь талантов. Проведете пробы, и наверняка сразу же будет с десяток кандидатур. Всего доброго.

– Стойте! – Тофлер перегородил им путь, выставив руки перед собой. – К чему такая спешка? Неужели мы должны провести с трупами еще одну ночь?

– Мы направим к вам местных инспекторов и сотрудников морга.

– Может, хотя бы передохнете, выпьете воды? Я скажу повару, чтобы он приготовил нам что-нибудь вкусное. Спокойно поужинаете с нами.

– Мы не хотим пить.

– Обезвоживание в этих краях может стать фатальным… А что насчет ужина?

– Спасибо за приглашение, но мы не голодны.

– Как же так? А место преступления и трупы вы не будете осматривать?

– У нас нет здесь следственных полномочий. Так что этим может заниматься только местная полиция. Позже мы ознакомимся с их отчетом.

– Вы так спокойно об этом говорите… А вдруг трупов станет еще больше?

– И откуда же они возьмутся, если мы увозим преступницу?

– А где железные доказательства, что убийца – Леона?

– Их предостаточно. Что еще вам нужно?

– А точку зрения Леоны вы не хотите услышать?

– У нее есть право хранить молчание.

– Да не нужно оно мне! Просто допросите меня. Ничего плохого я не делала.

– Ваши показания мы запишем в участке. У нас на этот вечер самолет. Здесь мы иностранцы, и продлевать свой визит нам ни к чему. Так что, господин режиссер, извольте уйти с дороги… Эй! Вы что делаете?

После недолгой борьбы Тофлер отпрянул от Райана. В его руке появился черный револьвер, который он вытащил из кобуры под костюмом следователя.

– Руки вверх!

Однако Райан продолжал неподвижно стоять.

– Ты что, рехнулся?!

– И вы, Льюис! Вы что, не слышали? Живо руки вверх!

Льюис медленно поднял руки.

– Оливер, забери у него пушку.

Мгновение казалось, будто Оливер хотел что-то сказать. Но все же он cмолчал и оперативно вытащил из кобуры у Льюиса револьвер.

– Если я выстрелю, вам придется несладко. Нормальной больницы здесь нет, так что не вынуждайте меня… Руки, Райан!

Второй детектив тоже поднял руки.

– Эх, всегда мечтал произнести «Руки вверх!» и «Ни с места!». А то я только актеров заставляю говорить эти фразы…

– Ты величайший идиот в мире, Эрвин! – прокричал Уокиншоу издалека. – Собрался украсить собой обложки таблоидов? У нас уже есть первая в Голливуде актриса-маньячка, а ты, видно, хочешь стать первым режиссером, убившим полицейских?

– Я обдумывал, что буду делать, весь день. Так что заткни свою пасть и не лезь!

– Наша актриса так очаровала тебя, что ты мешаешь ее аресту с револьвером в руках? Ты что, правда думаешь, что сможешь продолжить съемки, вырвав ее из рук полиции? И что же ты намерен делать дальше? У тебя план-то есть?

– По-твоему, я бы ввязался в такое без него? Все, замолчи!

– Я немного слышал про режиссера по имени Эрвин Тофлер. Думал, он серьезный человек, а он, оказывается, гангстер… Ты сам-то понимаешь, что творишь? – сказал Райан.

– Сейчас я вам все объясню. Садитесь туда. Оливер, подвинь им стулья. Коллеги, располагайтесь вокруг.

С поднятыми руками детективы сели на стулья, поставленные в середине Парфенона. Все остальные устроились вокруг них.

– Можно нам уже опустить руки?

– Можно. Я джентльмен, причем самый большой в Голливуде. Все, о чем я вас прошу, – смирно посидеть здесь час-два.

– Ну посидим мы здесь пару часов – а дальше что? Ты будешь очень жалеть об этом.

– Я уже жалею. Не надо было мне браться за «Саломею»… Каждый день одни потрясения.

– После того как ты наставил револьвер на следователей, с твоей режиссерской карьерой покончено.

– Я не прошу вас понять меня сейчас. Но знайте: я намерен защитить справедливость и истину.

– Какую справедливость? Какую истину?! А дальше ты потребуешь ключ от наручников? Я не отдам их даже ценой жизни. Стреляй, если хочешь.

– Он мне не нужен. Вам просто надо побыть здесь до заката. Если б сегодня вы отправились не на самолет, а в участок в Иерусалиме, я не применял бы к вам такие жесткие меры. Но если вы отвезете Леону обратно в Лос-Анджелес, где репортеры набросятся на нее, как гиены, то уже ничего нельзя будет поправить.

– Ты сделал очень высокую ставку. В любом случае для тебя все уже кончено.

– Может, и так. Но знаете ли вы, что самый видный режиссер порой едва держится на плаву? Даже если фильм становится хитом и приносит ему какие-никакие деньги, ему нужно содержать жену и детей и платить кредит на небольшие излишества вроде яхты. Все, что останется после этого, он вкладывает в производство следующего фильма. Если ему везет и фильм собирает кассу, то он опять забирает себе лишь деньги на жизнь и приступает к новому фильму. Самому мне не впервой пересекать этот опасный мост… Если не сниму этот фильм, я покойник. Я и сам подозреваю, что совершаю глупость, но выбора у меня нет. Если вы мне сочувствуете, то умоляю вас, просто посидите здесь следующие два часа. После этого я послушно верну вам револьверы. Если захотите надеть на меня наручники, то я готов сдаться. Но сейчас надо немного подождать.

– Чего мы ждем-то?

Тофлер не нашелся, что ответить.

– Истину! – сказала Леона, сидевшая позади в наручниках.

– Верно. Истину и одного нашего товарища. Я не уверен, кто он – спаситель, прибывший с Востока, или же демон, заманивший робкого и добропорядочного человека на путь преступника. Однако я решил вверить ему свою карьеру и всю дальнейшую жизнь. Если он не вернется, то я пропал.

Повисло жуткое молчание. Слова Тофлера не были преувеличением.

Отчетливо слышалось, как легкий ветер гуляет между колоннами Парфенона и за медными горами вдалеке. Все так же глухо жужжали пропеллеры. У ступней лениво кружились песчинки. Небо стремительно гасло, словно освещение в киностудии, и приобретало темно-голубой цвет. Лишь на западе оно краснело позади гор, окутанных мраком. Солнце в середине этого багрового экрана горело, как расплавленный металл, однако и оно скрывалось за горами, словно медленно катясь по пологому склону.

Конечно, на самом деле двигалось не оно, а огромный шар, именуемый Землей. На берегу Мертвого моря, где рукотворных объектов было немного, эта научная истина ощущалась особенно хорошо. Если не сводить глаз с вечернего солнца, то можно было и впрямь почувствовать, что оно висит на месте, тогда как горы и сухая земля медленно и бесконечно движутся, словно часовой механизм.

Все погрузились в некое подобие медитации. Каждый размышлял о своей жизни и о том, что значило быть здесь, на пустынных землях, где родился Господь. И усердней всех об этом думал Тофлер, дальнейшая судьба которого зависела от последующих нескольких минут.

Ни на секунду не теряя бдительности, он продолжал держать револьвер напротив следователей. Револьвер Льюиса режиссер положил себе на колени. Если б из-за его невнимательности у него сейчас выхватили оружие, игра подошла бы к концу, а он превратился бы в обычного преступника. Продолжая исполнять это тяжкое задание, Тофлер прошептал Леоне голосом, совсем ослабшим после часа молчания:

– Возможно, сейчас Бог явится нам?

Про себя он подмечал, что родина Бога действительно имела особую атмосферу. Тофлер попытался представить, как будет выглядеть через неделю или в следующем году. Однако перед глазами никак не всплывали картины, как он посещает церемонию вручения «Оскара» в смокинге или говорит в мегафон на съемках другого фильма.

– Наверное, я веду себя как идиот, – пробормотал он. – Как будто это не я, а кто-то другой… Сам поверить не могу.

Когда Оливер передал ему наказ Митараи, он и представить себе не мог, что действительно сделает все это.

– Если он не смог разгадать загадку, то вряд ли вернется.

– Он не вернется, пока не разгадает ее, – ответила Леона.

– Возможно, для меня уже все кончено. В любом случае спасибо тебе за все. Если выберешься из тюрьмы, давай вместе откроем гамбургерную или что-то в таком духе, – полушутя-полусерьезно предложил режиссер. – Я принял дурацкое решение. Все-таки никому не под силу за пару часов раскрыть и смерть Ларри, и загадку с трупом Стива. Подумай я немного, понял бы это. Но сейчас уже никакого толку сокрушаться.

– Он вернется, – тихо заверила его Леона, глядя на запад.

Алое солнце наконец соприкоснулось с верхушкой горы. На их глазах оно начало тонуть, и уже скоро на небе остался лишь маленький его кусочек.

За горами разлилось багряное свечение, окрашивая их плавный, местами рваный силуэт в угольно-черный цвет. Однако этот свет должен был погаснуть всего спустя пару минут. Разглядывая закат, Тофлер одновременно созерцал и собственную судьбу. Луч надежды, длящийся несколько минут, – а затем беспросветная тьма, пропитанная отчаянием…

Режиссер взглянул наверх. Посреди неба молчаливо повисла луна, словно актриса, ждущая своего выхода на сцену из-за кулисы. Небо все еще было голубоватым, поэтому она не слишком выделялась на его фоне. Митараи обещал вернуться к ночи, но та уже вот-вот вступит в свои права.

Наконец исчез последний осколок горящего солнца. Закат на западе тоже быстро тускнел. Ветер стал холоднее.

И тут на фоне красного неба на вершине горы показалась фигура на лошади.

– Он здесь! – сказала Леона.

Члены съемочной группы и следователи перевели взгляд на запад. Лошадь галопом спустилась к подножию горы и, поднимая за собой пыль, помчалась к Парфенону. Наконец вблизи зазвенели ее подковы, и она остановилась возле на мощеной дорожке.

В Парфеноне внезапно стало светло – это Оливер запустил генератор. Звук подков стих, и теперь на смену ему пришел машинный гул. Митараи не стал привязывать лошадь к колонне, а хлопнул ее по крупу и отпустил на волю в темноту. Та вновь сорвалась с места и помчалась обратно в родную конюшню. При ярком освещении было видно, что одежда Митараи, его волосы и лицо покрыты белой пылью.

– Больше лошадь не понадобится, – хрипло сказал он. Сейчас Митараи выглядел совсем не как утром. – И подозреваемая по имени Леона нам тоже не нужна. Есть здесь вода? Я умираю от жажды.

– Дайте ему «Перье»! – крикнула Леона. Сама она из-за наручников ничего не могла сделать.

Сэм Ходжес протянул Митараи маленькую бутылочку, и, плюхнувшись на стул, тот залпом осушил ее. При каждом его движении вокруг него поднималось немного белой пыли.

Не отворачиваясь от следователей, Тофлер прокричал:

– Видишь, что со мной стало, Киёси? Я больше не режиссер, а бандит. Только не говори, что не сумел раскрыть дело. Иначе мне крышка, в Голливуде я стану посмешищем. Моя дочка не сможет даже ходить в школу.

– Ты отлично справился, Эрвин. Это ты здесь настоящая звезда.

Без лишних слов он забрал у него револьверы и положил их детективам на колени. Вскочив со стула, Райан сердито бросился к Тофлеру. В одной руке он сжимал револьвер, другой ощупывал карман в поисках еще одной пары наручников. Но тут Митараи ловко втиснулся между следователем и режиссером и с силой выхватил ладонь Райана из кармана.

– Рад знакомству, детектив! Мои поздравления.

От возмущения Райан застыл на месте со свирепым выражением лица. Он уже почти дошел до точки кипения, однако слова незнакомца привели его в замешательство.

– На следующей неделе полицейские по всей Америке будут завидовать вам. Только что вы выиграли на тотализаторе пять миллионов долларов!

– Это как понимать? Вы кто такой?

– Даже если я назовусь, вы не запомните. И потом, я не такая знаменитость, как Леона. Просто знайте, что я проделал весь этот путь из Японии, чтобы принести вам удачу. Готовьтесь узнать правду о самом громком скандале в истории Голливуда. Смело можете рассказывать, что раскрыли его вдвоем, – ведь о захватывающем сериале, который сейчас начнет здесь разворачиваться, будут знать лишь пара киношников да Мертвое море.

– Вы что, тоже один из них? Да уж, в кинобизнесе много чокнутых… Но нам ваши объяснения ни к чему, мы и так все уже знаем, в том числе имя убийцы. А благодаря еще одному безумцу мы опоздали на самолет. Мне все равно, что вы собрались нам поведать, я не намерен слушать вас. Сейчас мы отвезем преступницу в полицейский участок в Иерусалиме, а завтра утром вернемся в Лос-Анджелес на первом же самолете. Идем, Льюис. С режиссером, решившим поиграть в гангстера, мы разберемся позже! – гневно выпалил Райан, запихивая револьвер обратно в кобуру.

– То есть, по-вашему, убийца – вот эта актриса?

– Ну а кто еще?! Все, отойдите с дороги, мы не намерены оставаться здесь ни секунды.

– Сейчас вы рискуете опозориться на весь мир.

– Что?

– Над вами будет потешаться вся Америка. Ваши фотографии будут три недели показывать по телевидению, а вашим детям точно придется сменить школу.

– Неужели у вас есть основания так считать?

– Разумеется. Теперь мне все предельно ясно.

– Хотите сказать, что убийца – не Леона Мацудзаки?

– Да.

– Глупости! В ее доме нашли сосуды с четырьмя младенцами!

– Но это потому, что их подложил Пол Дрисдейл.

Уже готовые сорваться с места следователи остановились как вкопанные. Послышалось тяжелое дыхание Леоны. Она неподвижно стояла с остекленевшим взглядом.

– Пол?..

– Вы уже нашли нож для колки льда, которым убили Баркли? Его он тоже должен был подбросить к ней в дом. Вы ведь знакомы с Полом Дрисдейлом? Психиатр, который выслушивал откровения Леоны и знал все ее темные стороны.

– Признайтесь, вы ведь это выдумали…

– Скоро вы всё сами поймете. Правда в разы грандиознее, чем все, что сейчас мелькает у вас в голове. Гарантирую: через час вы будете от всей души благодарить Бога, правящего на этой земле, что упустили самолет и вместо этого смогли увидеть мое шоу.

Оба следователя не двигались с места. По крайней мере, они уже оставили мысль о том, чтобы поскорее убраться отсюда.

– Полагаю, вы тоже слышали о целой серии странных эпизодов, приключившихся здесь. Неужели вам не интересно услышать правду о них? Неужели вы так рветесь обратно в Штаты, где над вами будут хохотать все двести пятьдесят миллионов американцев? Это ваш последний шанс – дальше я уже не буду вас удерживать.

Глава 23

Митараи стоял у палатки возле восточной стороны мечети. Было немного ветрено, под ногами шелестел песок. На темном небе заблестела полная луна. Вдалеке, посреди бескрайних вод Мертвого моря, угадывались призрачные очертания голливудской декорации.

Митараи еще не осмотрел три тела в палатке. С раннего утра он крутился как белка в колесе, и времени на это у него попросту не было. Но неужели ему действительно удалось докопаться до правды в этой загадочной истории? Тофлеру и остальным членам съемочной команды как-то слабо в это верилось.

– Киёси, у тебя ведь было так мало времени! – едва ли не прокричал Тофлер. – Но я и не рассчитывал, что ты разгадаешь все головоломки. Смерть Ларри можно отложить на потом. Уж со своими способностями ты все равно когда-нибудь во всем разберешься. Сейчас достаточно решить вопрос с Леоной. Если ее и впрямь несправедливо обвинили, то дай нам доказательства, что она не убивала всех этих людей – Майкла Баркли, Шэрон Мур, Стива, Дэнни, Джерома, Кэрол и пятерых младенцев.

– Время – не проблема, Эрвин. На свете нет ничего быстрее, чем мыслительный процесс. Но сам подумай: убиты одиннадцать человек. Если считать с Ларри Говардом – двенадцать. Прямо по числу апостолов на Тайной вечере. И вину за все эти смерти возлагают на Леону. Это дело вышло необычным во всех отношениях, но верить, что одна-единственная женщина убила столько людей за такой короткий срок, еще страннее, чем считать знаменитую голливудскую звезду изощренной маньячкой… Что ж, хочу заверить в первую очередь двоих господ из полиции: Леона непричастна к убийствам. И сейчас я это докажу.

Митараи ненадолго прервался и, сложив руки за спиной, начал задумчиво расхаживать по песку. В моменты, когда никто не говорил, были хорошо слышны завывания ветра над горами.

– Однако выполнить просьбу Эрвина для меня весьма затруднительно. Невозможно пролить свет лишь на тайну гибели одиннадцати человек и при этом оставить в стороне смерть Ларри. Все это – длинная цепь, от которой нельзя отсоединить хоть одно звено. И все же просьба Эрвина чрезвычайно разумна. Я и сам хотел бы рассказать вам о случившемся именно в таком ключе. Только как это лучше сделать?..

– Мы ведь сказали вам, что заняты? Если вы намерены пуститься в болтовню, то мы уезжаем, – сказал Райан.

– Ну хорошо. – Митараи развел руками. Луна и огни в Парфеноне освещали его улыбающееся лицо. – Будь что будет. Пусть все решит Всевышний. Словно по воле злого рока, на долю порочной актрисы выпала целая серия злоключений. Боюсь, если б мы задержались хоть на день, то Леона была бы так сломлена, что уже не смогла бы подняться на ноги. Хочется надеяться, что она вынесет из этой ситуации урок.

А теперь, господа, я хочу вам кое-кого представить. Не буду уходить в излишне подробные объяснения, а то вгоню наших гостей из Лос-Анджелеса в скуку.

– Ну и кого же? А главное, где он находится? – воскликнул Уокиншоу. – Мы посреди пустыни. Неужели он прячется в волшебном подземелье?

– Нет, не там. Под мечетью.

Уокиншоу рассмеялся.

– Мечеть стоит на цельном камне, и никаких подземных помещений у нее нет. Вы что, не видели фотографии? Или хотите сказать, что этот таинственный незнакомец выкопал где-то яму и спрятался в ней?.. Что ж, пойдемте, познакомите нас с ним.

Услышав эти слова, Митараи застыл с раскрытым ртом. Со стороны это выглядело так, будто он попал под гипноз. Остальные удивленно разглядывали его.

– Ого…

Это было единственным, что он вымолвил, прежде чем завалиться назад и рухнуть на землю. Все взволнованно столпились возле него. Приподнявшись, Митараи прислонился к стене Желтого флигеля. Некоторое время он тяжело дышал с открытым ртом.

– Митараи-сан, вы устали… – громко сказала Леона. – Вам бы немного отдохнуть.

– Ого, да тут снова появилось кольцо для верблюдов, – послышался голос сыщика. Пошатываясь, он встал на ноги и восхищенно прошептал: – Хорошая мысль, мистер Уокиншоу, до чего же хорошая… А я даже не додумался до такого. Отступите-ка назад, господа, здесь слишком опасно. Сейчас я немного подвину мечеть…

Митараи уперся плечом и руками в стену Желтого флигеля и, пыхтя, изо всех сил начал на нее надавливать. Кто-то разинул рот, кто-то расхохотался. Тофлер был из тех, кто уставился на него с открытым ртом.

– Киёси, ты что делаешь?..

– Сейчас она сдвинется…

– Ты шутишь?

Полицейским не было смешно. Переглянувшись, они шепотом переговорили.

– Ну что, уходим? Он просто псих.

Уокиншоу широко ухмылялся.

– Митараи-сан!.. – закричала Леона сквозь слезы. – Хватит разыгрывать нас! Или вы правда сошли с ума?

Митараи продолжал обливаться по́том, но уже никто не смотрел в его сторону. И тут раздался протяжный скрип, настолько громкий, что он перекрыл вой ветра и ударил по барабанным перепонкам. Все прекратили смеяться и перешептываться, а следователи, уже готовые держать путь в Лос-Анджелес, остановились на месте. На их глазах разворачивалось самое удивительное действо в их жизни.

Башни, упиравшиеся в небо, и гигантская каменная постройка под ними заскользили под нажимом всего одного человека. Под изумленным взглядом толпы громадина медленно, но верно сдвигалась с места.

Все оцепенело стояли на песке, пытаясь понять, что происходит. Ясно было одно: человек, которого они уже записали в клоуны, совершал у них на глазах самое настоящее чудо. Примечательнее всего было лицо Уокиншоу, широкая улыбка которого сменилась на ошалелое выражение.

– Фух, ну и работенка! – выдохнул Митараи и отошел от стены, отряхивая пыль с ладоней. Мечеть сдвинулась с прежнего места примерно на пять футов.

Все стояли в замешательстве, не зная, что сказать

– Кто вы такой?.. – воскликнул Сэм Ходжес. – Уж не Геракл ли вы? Что вы только что сделали?

– Леона, я что, сплю? Ущипни-ка меня.

– Я бы с радостью, Эрвин, но на мне наручники…

– Идите сюда, друзья. Хочу вам представить кое-кого. – Митараи направился к главному входу, размашистым жестом поманив остальных за собой.

– Куда мы идем? С кем вы хотите нас познакомить? – спросил Оливер.

– К главному входу. Сейчас вы переживете близкий контакт третьей степени[60]. Познакомитесь с иным, еще не известным вам видом человека из будущего.

Съемочная команда «Саломеи», закованная в наручники главная актриса и два детектива последовали за Митараи и выстроились внизу перед главным входом. Уже никто не противился его командам, поскольку все предчувствовали, что сейчас действительно увидят нечто невообразимое. Теперь они целиком вверились этому странному азиату.

От лица всех собравшихся Тофлер недоверчиво спросил:

– Киёси, почему мы стоим здесь? Шоссе в ту сторону, горы там…

Сощурившись, Митараи поднял указательный палец:

– Очень скоро ты сам все поймешь, Эрвин.

Не успел он это договорить, как раздался негромкий скрип, и одна из четырех дверей медленно отворилась. Все вновь разинули рты.

Из Красного коридора неторопливо вышел человек в одеянии как у древнего римлянина – вокруг его тела была обернута черная ткань, подвязанная поясом. Только он дошел до правого края платформы, как в дверях показался еще один человек в похожем облачении. Он также прошел по платформе и встал возле первого незнакомца. Вслед за ним в темном проеме появился третий человек, а за ним еще и еще… Напротив съемочной команды и следователей стояли в ряд уже шестеро – нет, семеро – странных людей, возникших из темноты.

В голове не укладывалось. Откуда вообще взялись эти люди? В мечети никого не было, затаиться в Красном флигеле негде – так где же пряталось столько людей? Волшебство какое-то…

Голливудские киноделы уже перестали считать людей, выходивших под лунный свет. Сейчас их было с два десятка. Поначалу казалось, что это были сплошь мужчины, однако среди них затесались и женщины. И все же различить их пол было крайне сложно, поскольку у большинства из них не было волос на голове. Кое у кого свисали волосы у висков, однако были среди них и совершенно лысые люди.

Как на подбор, они были одеты в черные древнеримские тоги, задрапированные вокруг тела. Свет из Парфенона был не слишком ярким, однако все равно можно было различить, что у всех людей красные лица.

В темноте, под свист ветра две группы людей молча глядели друг на друга. Те, что пришли сюда за Митараи, все время спрашивали себя, действительно ли глаза их не обманывают. Может, это какой-то мираж, сотворенный водами Мертвого моря?

– Дамы и господа, – вырвал всех из ступора голос Митараи. Похоже, то, что открылось их взору, было все-таки явью… – Позвольте представить вам мистера Эндрю Уайла, замдекана факультета социальной медицины из Аризонского университета.

Толпа расступилась, пропуская вперед бородатого человека крепкого телосложения

– Рад встрече с вами, друзья. До чего же странно встретить здесь цвет американской нации! Очень странно… Что же, позвольте, я все вам объясню. Перед вами стоят люди с очень тяжким недугом. В то же время они самые важные из моих пациентов.

Все больше и больше людей в мире страдают от нового заболевания под названием «стрендж» – от английского слова «странный». Полагаю, вы уже и сами догадываетесь, насколько неприятно и тревожно при нем появляться на публике. Многие пациенты и окружающие их люди считают, что такая болезнь обрекает человека на скорый и крайне тяжелый уход из жизни, однако это в корне неверно. Увы, появлению новых заболеваний всегда сопутствуют и предрассудки, проистекающие из невежества.

В некотором смысле их можно назвать жертвами современной науки, а их недуг – порожденным искусственно. Но хотя мои пациенты тяжело больны, все они твердо верят, что однажды вновь станут абсолютно здоровыми. Однако до тех пор выходить на люди не хотят. Они пожелали пройти терапию в тишине и покое где-нибудь подальше от шумного города, и именно поэтому я решил создать здесь лечебный центр. По какой-то причине среди американских пациентов немало весьма состоятельных людей, от которых я и получил финансирование.

Уайл ненадолго прервался. Все слушали его, затаив дыхание. Вокруг шумели пропеллеры и посвистывал ветер.

– Буквально только что я узнал, что здесь развернулись ужасающие события. К моему большому сожалению, они связаны с нашим заболеванием. Еще мне сообщили, что в них несправедливо обвинили человека, которого вот-вот арестуют. Кое-кто попросил нас предстать перед вами, чтобы спасти его и донести правду до тех, от кого зависит его судьба.

Уайл снова взял паузу и окинул взглядом застывших перед ним людей. Его голос был ровным и бесстрастным.

– Как я уже сказал, мои пациенты скорее предпочли бы умереть, чем показаться на глаза другим людям. Среди них ведь много и женщин. Но один из вас целых несколько часов убеждал меня, что сделать это крайне необходимо. Мы долго советовались друг с другом и наконец сошлись на том, что спасти человеческую жизнь гораздо важнее. Поверьте, я знаю, насколько им тяжело, – и именно поэтому был так растроган, когда все они сказали, что готовы на это. Мы дали свое согласие при условии, что выйдем на поверхность после заката. И вот мы стоим прямо перед вами. Дай бог, чтобы их мужество привело к наилучшему исходу событий.

Речь Уайла закончилась, однако пока что его рассказ так и не прояснил картину. Люди, выстроившиеся у подножия каменной платформы, продолжали молчать. Их по-прежнему не покидало чувство, что происходящее вокруг – какая-то иллюзия.

– Ну все, я сдаюсь, – честно признался Тофлер. – То есть у этих людей какое-то новое заболевание?

– Да.

– До чего же оно странное… Я даже ничего о нем не слышал.

– Оно крайне распространено, Эрвин, – произнес Митараи. – Вообще говоря, оно уже давно не новое. Просто люди скрывали его. Но в последние годы число заболевших многократно растет.

– Это что-то вроде современного аналога проказы? Раз при нем выпадают волосы, гноится и кровоточит кожа на лице…

– Не совсем. У проказы другие симптомы. Хотя в том смысле, что и то и другое заболевание лечилось на этой земле, между ними действительно можно провести параллель. Строго говоря, все эти явления – выпадение волос, гной, воспаления и кровотечения на лице – не столько симптомы стренджа, сколько вредный продукт современной науки, о котором сейчас упомянул мистер Уайл. Существует один мощный способ лечения стренджа, который на самом деле только ухудшает его течение.

– Верно, – вновь вклинился в разговор Уайл. – И это не что иное, как стероиды.

– А точнее, кортикостероиды – то есть стероидные гормоны, вырабатываемые корой надпочечников, – добавил Митараи. – Если не брать в расчет мозг, то гормоны и ДНК – это последняя загадка в мире биологии. Гормоны порождают в человеческом теле самые разные таинственные явления. Именно благодаря им плод в организме женщины поразительно вырастает за короткие сроки. В определенном возрасте у девочек проявляются вторичные половые признаки, а у мальчиков растет борода и ломается голос – и все это также из-за гормонов. На настоящий момент в человеческом организме обнаружено свыше тридцати их видов.

Поразительно, но сегодня почти все гормоны можно выделить из живых организмов либо же синтезировать химическим путем. Однако в этом кроется и опасность современной науки. Например, неэтичные производители мяса в погоне за коммерческой выгодой могут стимулировать быстрый рост массы тела у коров и свиней и таким образом сокращать издержки на труд. А если добавить к гормонам манипуляции с ДНК, то теоретически можно будет выращивать куриц с шестью ножками для потребностей общепита. Хотим мы того или нет, ситуация развивается именно в таком направлении – особенно в Японии и Америке.

Кроме того, сегодня в женский организм в большом количестве попадают лишние гормоны и антибиотики, из-за чего резко выросла распространенность эндометриоза и миомы матки. Так что кортикостероиды тоже можно считать фактором риска.

Уайл перенял эстафету:

– За секрецию кортикостероидов в организме отвечает гипоталамус. Эта же область мозга управляет вегетативной нервной системой. Однако в современном мире гипоталамус испытывает огромный стресс, и когда он достигает патологического уровня, то происходят сбои в работе вегетативных нервов и выработке гормонов. Лично я предполагаю, что в этом и кроется причина стренджа.

Симптомы варьируются от человека к человеку, но, как правило, болезнь начинается с экзем по всему телу и зуда в области бровей. На ранней стадии стрендж проявляется как обыкновенный дерматит, который может либо обостриться, либо пройти – в зависимости от того, насколько потенциал заболевания превышает защитные силы организма. Из-за этих особенностей долгое время было непонятно, как лечить это состояние.

Дальше кожа начинает кровоточить при расчесывании и гноиться. Но это не обычный зуд, который можно перетерпеть. Многие больные корчатся в адских муках и не могут спать по ночам. Стресс разрушает их внутренние органы и бьет по психике, что, в свою очередь, вызывает новый виток стресса. Из-за воспаления кожи пациенты не могут сгибать суставы. У них опухают лица, трескается кожа и начинают выпадать волосы, так что больше они уже не могут бывать на людях. Я знаю несколько молодых людей со стренджем, которые живут под одной крышей с родителями, но годами не выходят из своей комнаты и не встречаются с ними.

И все же есть лекарство, которое существенно облегчает эти симптомы; как уже было сказано, это стероиды. Для этих целей применяют синтетические кортикостероиды в форме таблеток, мазей или в инъекционной форме. Уже после первого приема пациенту становится лучше, и он радуется, думая, что полное выздоровление не за горами.

Однако такая терапия крайне опасна. Стрендж действительно можно вылечить, если вводить стероиды в умеренных дозах, так, чтобы параллельно с лечением восстанавливалась функция надпочечников. Но часто оно заканчивается неудачей. Если в организм поступает слишком много стероидов, то в конечном счете он начинает зависеть от них, поскольку и без того истощенные надпочечники уже не могут продуцировать гормон.

Если такая неестественная ситуация сохраняется в течение длительного времени, то последствия могут быть необратимыми. Баланс в организме будет нарушен, что приведет к болезням внутренних органов, психическим расстройствам, а иногда даже потере зрения. В некоторых случаях наступает летальный исход.

Как только стероиды наконец отменяют, стрендж снова настигает пациента – только на этот раз он в сто раз хуже, чем прежде. Теперь гной и кровь выделяются уже повсюду, невыносимая боль и воспаления распространяются по всему телу. В таком состоянии больной просто не может не чесаться, отчего его тело – и в особенности лицо – еще больше сочится кровью. Постепенно выпадают все волосы. Меняется не только внешность человека, но его личность. Из-за неспособности организма вырабатывать гормоны самостоятельно пациент превращается в стероидного наркомана и проваливается в яму, из которой ему уже не выбраться. Таким образом, вещества, призванные стать мощным оружием в борьбе с этим странным заболеванием, на самом деле превращают человека в беспомощного пленника.

Друзья, перед вами стоят добросердечные, ранимые люди. Наверняка вы ощущаете специфический запах – это мазь без стероидов, которой они пользуются. Должен вам сознаться: до сих пор у меня не было ни одной пациентки, которая не задумывалась бы о самоубийстве. При таком заболевании суицидальные мысли много кого навещают, но женщинам оно причиняет особо тяжелые страдания, худшие, нежели сама смерть.

Наступило молчание. Наконец слово взял Оливер:

– В целом я понял, но картина еще не полностью ясна. То есть у этих людей болезнь под названием «стрендж», которым стало только хуже от лечения стероидами?

– Наверное, даже правильнее сказать, что их заболевание вызвано стероидами.

– Это мы поняли. Новая болезнь, возникшая на исходе двадцатого века… Но как вообще она связана с этим местом? Почему вы здесь?

– Тот же вопрос к вам. Почему вы здесь, а не в Голливуде?

– Мистер Уайл, наверное, стоит рассказать им про синдром отмены, – сказал Митараи.

– Пожалуй. Тяжелобольным пациентам необходимо очищать организм от накопившихся стероидов. Если совсем по-простому, то человек прекращает принимать препарат, и тогда стероиды выводятся из организма через телесные жидкости вместе с продуктами жизнедеятельности и болезнетворными веществами. Но, как я и говорил, пациент испытывает при этом чудовищные мучения. К тому же гной и кровь, выделяемые организмом, лишают его человеческого облика. В медицине такое явление называется синдромом отмены. Это битва не на жизнь, а на смерть, в которой человек обязательно должен выстоять, чтобы дело не дошло до худшего – потери зрения.

Однако на Востоке обнаружили способ, позволяющий быстро, а главное, эффективно преодолеть этот период. Хотя слово «обнаружили» здесь не вполне подходит, поскольку в Азии и особенно в Японии этот метод известен с давних времен и уже не считается каким-то революционным. Я говорю о бальнеотерапии – лечении минеральными водами.

Чтобы синдром отмены прошел быстрее, нужно, во-первых, наладить кровообращение и обмен веществ. Западная медицина также признает, что принятие целебных ванн по несколько раз в день может иметь благотворный эффект. К тому же некоторые горячие источники специально предназначены для лечения кожных заболеваний. Пока что мы не вывели идеальный состав, но считаем эффективными сероводородные ванны с минеральной водой.

Я задумался об открытии лечебного центра в Японии, тем более что там у меня были знакомые, изучающие лечение стренджа. Несколько раз я посещал онсэны – японские горячие источники. Но дело в том, что не всякий онсэн подойдет для лечения кожных заболеваний. Даже если от его воды есть польза, могут быть составы, которые лучше подойдут для того или иного состояния кожи. Также может понадобиться скорректировать состав в зависимости от того, ранняя это или поздняя стадия лечения. С учетом этого я тщательно исследовал состав воды в онсэнах по всей Японии.

Но благодаря докладу одного из коллег я узнал еще об одном месте, где вода идеально подходит для пациентов со стренджем и ничуть не уступает по эффективности японским онсэнам. Конечно же, я говорю о побережье Мертвого моря. Его воды как будто специально созданы для лечения кожных заболеваний. Именно тут я и решил устроить свой санаторий. К счастью, населенных пунктов поблизости нет, поэтому здесь у пациентов гораздо меньше шансов попасться людям на глаза и стать объектом для сплетен, чем в Америке. Даже меньше, чем в японских онсэнах.

– Ясно, – наконец подал голос Тофлер. – Выходит, мы столкнулись здесь по чистой случайности?

– Да.

– И у нас, и у вас были свои причины находиться в этих краях… Но что вообще это за здание? И главный вопрос: где вы находились?

– Под землей.

– Под землей? В зале под Парфеноном?

– Нет. Здесь есть своего рода подземный город. Под этим камнем, глубоко под песком, находились руины поселения, что-то вроде древнего Содома. Мы случайно обнаружили его во время экспедиции, и его вполне можно было использовать в первозданном виде, разве что немного привести в порядок. В камнях даже были вытесаны резервуары, как в общественных банях, куда можно было заливать лечебную воду. Поэтому мы попросили разрешения обустроиться на этом месте. Как бы далеко мы ни находились от городов, рано или поздно пошли бы слухи, если б мы собирались наверху. Так что тайно лечиться под землей было не самой плохой затеей. У меня не было намерения выставлять своих пациентов на всеобщее обозрение, пока о болезни не станет широко известно и их перестанут считать чудовищами, наказанными небесами. Разве что произошло бы нечто из ряда вон выходящее, как в этом случае.

– То есть мечеть – это декорация, за которой скрывается ваша лечебница? – сказал Оливер.

– На данный момент – да. Первый этаж у мечети неподвижен, а вот второй может поворачиваться на тридцать семь градусов. Если сдвинуть его на пятнадцать градусов, то в полу коридора с красными узорами откроется проход на каменную лестницу, которая ведет к нам в лечебницу. Если же вернуть второй этаж в нормальное положение, при котором расстояние между четырьмя пристройками почти одинаковое, то проход под землю скроется.

– Вы что, соорудили такой громадный механизм просто для того, чтобы скрывать лечебницу от посторонних глаз?

Уайл улыбнулся:

– Не совсем. Моя программа лечения стренджа рассчитана на десять – двадцать лет вперед. Сейчас невозможно дать точный прогноз, но в будущем число больных может увеличиться в несколько раз. Однако при нынешней системе здравоохранения лечение стероидами, этим якобы чудо-лекарством, никуда не денется. Да и пациенты, скорее всего, будут по-прежнему тратиться именно на них, считая их самым надежным средством. А коль скоро стрендж станет более распространенным, то и общество начнет о нем узнавать. Человек, как известно, существо эгоистичное, так что пренебрежение сменится на терпимое отношение, только когда с непосредственным риском столкнется он или его близкие. Тогда-то мы сможем выйти на поверхность. Сейчас у меня двадцать один подопечный, однако в будущем их может стать нескольких сотен. С учетом этого и спроектировано это здание.

– Как это, «с учетом»?

– У меня есть как пациенты, прекратившие применять препарат, так и пациенты с легкой формой стренджа. Одним показан солнечный свет, другим, напротив, приходится его избегать. Когда мечеть-лечебница заработает в полную силу, то во всех четырех пристройках будут проделаны окна, с тем чтобы в них можно было организовать палаты. Все бетонные стены в коридорах будут разрушены, а на их месте мы также устроим палаты и лечебные отделения. Поскольку второй этаж вращается на тридцать семь градусов, то можно сделать так, что одни палаты будут всегда освещены, а в другие никогда не будут проникать прямые солнечные лучи.

– Ясно.

– В настоящее время из всех четырех пристроек можно сдвинуть с места только желтую и зеленую, расположенные друг напротив друга. Так нужно для поддержания баланса. Сейчас мы лишь изредка делаем это, чтобы открывать и закрывать проход под землю.

– Так вот в чем дело! Поразительно… – воскликнул Тофлер. – Выходит, Киёси, мечеть ты не сдвигал! Ты просто обхитрил нас, устроил нам эффектный розыгрыш… Неужели ты хотел, чтобы кто-то из нас, добропорядочных людей, стал жертвой сердечного приступа?

– Ну ты загнул, Эрвин! Не думал, что услышу от режиссера претензии, что я слишком хорошо играл.

Тофлер вскинул руки:

– Игра на съемочной площадке начинается только по команде режиссера.

– Но, мистер Уайл, – заговорил Оливер, – что за механизм приводит башни в движение? Насколько я могу судить по фотографиям со стройки, под мечетью нет ни генераторной станции, ни моторов, ни двигателя.

– Вибрационный мотор. В данном случае можно провести аналогию с однообъективными зеркальными фотоаппаратами с автофокусом, которые недавно разработали японцы. Внутри таких камер нет двигателя.

– Признаюсь без всякой утайки, такие камеры показались мне настоящим чудом. Как и японские видеокамеры с автофокусом. Снимаешь объектив – а за ним сразу зеркало и пленка… И никакого мотора, – сказал Тофлер.

– Ну, если совсем по-простому… – Митараи пустился в объяснения несколько раздраженным тоном. Видимо, он чувствовал, что так они не скоро дойдут до сути дела. – Кольцо сменного объектива и есть мотор.

– Как это?

– Темно тут, доски для рисования тоже нет… Не самая подходящая аудитория, но попробую как-нибудь объяснить. Предположим, у меня в руке есть два кольца, наложенные друг на друга. А теперь представьте, что нижнее кольцо начинает вибрировать. Это очень мелкие вертикальные колебания, из-за которых между двумя кольцами образуется микроскопический зазор. Понятно?

– Ну да, более-менее.

– А теперь добавим к ним горизонтальные колебания. Представим, что циклы двух этих вибраций совпадают. В момент, когда нижнее кольцо достигнет верхней мертвой точки, оно одновременно совершит горизонтальное колебание в одном из двух направлений – например, вправо, – и тогда в нижней мертвой точке колебание произойдет уже в противоположном направлении – в данном случае влево. Логика такая.

Митараи окинул взглядом толпу, как бы спрашивая, все ли всё поняли. Но, не желая терять времени попусту, он решил продолжить в любом случае:

– Теперь предположим, что нижнее кольцо зафиксировано, а верхнее может свободно вращаться. В таком случае верхнее кольцо будет вращаться в том же направлении, куда произошло горизонтальное колебание в верхней мертвой точке. Это и есть принцип работы вибромотора. Он идеально подходит для вращения цилиндрических объектов вроде объектива. Мотора как такового нет, потому что им становится сам корпус объектива. Этот принцип вывели вы, американцы, но воплотили на практике японцы.

– Понятно. Термин «вибромотор» я слышал, но про его устройство не знал, – сказал Оливер. Кто-то восхищенно молчал, другие же молчали, потому что едва ли что-то поняли. – Только вот что из этого следует?

– Первый и второй этаж мечети представляют из себя именно такой механизм. Вращается у нее только второй этаж. А точнее, только Желтый и Зеленый флигели, соединенные со вторым этажом мечети. Соответственно, Красный и Голубой флигели не двигаются, поскольку сообщаются с первым этажом. Поэтому…

– …в них землетрясение и не ощущалось!

– Верно. Услышав, что одни его ощутили, а другие нет, я предположил, что вращается только верхняя половина здания. Чтобы не сломать механизм вибрационного мотора, два флигеля как бы «подвешены» ко второму этажу друг напротив друга, наподобие детских качелей. С этим ключиком шкатулки с секретами на берегу Мертвого моря начали открываться одна за другой.

– Но тебе было этого мало, и ты решил нас разыграть! Не припомню, чтобы когда-либо в жизни был так ошеломлен, – сказал Тофлер.

– Не хотелось просто стоять и объяснять тайны, созданные чужими руками.

– Погодите-ка, коллеги, есть у меня одно очень большое сомнение. – Оливер схватился рукой за лоб. – Раз мечеть – это большой вибрационный мотор, то она должна вращаться от электричества. Так?

– Ну разумеется.

– И где же тут электричество? Откуда его взять в такой глуши? Будь оно здесь, мы бы так не страдали.

– Электросети здесь, конечно, нет. Поэтому мистер Уайл прибег к такому же средству, что и вы: электрогенератор.

– Ну и где генератор?!

– Ш-ш! Слышите? Это тихо вращается целая армия генераторов. – Митараи указал пальцем верх.

– Ах, так вот что это такое!

В толпе вновь поднялась суматоха.

– Энергия ветра, значит! Теперь ясно, зачем были нужны все эти пропеллеры…

– Каждый из них оснащен мотором. По сути, они и представляют собой генераторы. Если подать к пропеллерам электричество, то они будут вращаться. И наоборот, если они вращаются под какой-либо внешней силой, то генерируют электричество.

– С их помощью вы и вращаете здание?

– Изначально нам хотелось использовать солнечные батареи. Но даже для минимального электроснабжения нам понадобилась бы такая установка, что всем стало бы ясно: под землей что-то потребляет огромное количество энергии. Рано или поздно наше учреждение перестанет быть секретом, и тогда мы уже установим солнечные батареи на поверхности. А пока что нам достаточно пропеллеров. Вероятно, очень немногие подозревают, что с их помощью мы генерируем энергию.

– Вы и под землей используете электричество? – спросил Оливер.

– Отверстия, через которые поступает свет, очень маленькие, так что нам хотя бы нужны лампы. Но мало кому из пациентов сейчас требуется солнце. Для большинства из них темнота – это настоящий рай… Ну что, давайте я покажу вам нашу лечебницу?

– То есть с помощью ветра вы генерируете энергию для вращения здания и освещения подземной лечебницы? Но ведь бывают и безветренные дни. У вас всегда стабильная подача электричества? – спросил Тофлер.

– С батареями можно не волноваться, – быстро ответил Митараи. – Давайте не будем заставлять пациентов ждать и поскорее спустимся в подземелье, а уже на месте мистер Уайл объяснит все остальное. Какими бы неправдоподобными ни казались доказательства, они станут фактами, если все увидят их собственными глазами. И чтобы вы убедились, что мистер Уайл не разыгрывает сцену перед вами по моей просьбе, предлагаю уже спуститься в подземелье. Он и его пациенты делают это из искренних побуждений.

– Подождите, но что же за батареи аккумулируют такое огромное количество энергии? Я их нигде не заметил.

– Так вы их уже видели. Почти каждый день они были у вас прямо перед глазами.

– Вы видели? – Оливер обернулся к своим коллегам. Все покачали головами. Митараи удивленно всплеснул руками:

– Ну вы чего! Соберитесь! Они же вон там. – Он указал им за спину.

– Где?..

Все тут же развернулись и принялись недоуменно оглядываться по сторонам. За спиной у них стоял Парфенон, однако никаких батарей поблизости не было.

– Эрвин, Леона! Напрягите мозги. Ну конечно, в подземном зале Парфенона!

– А-а!

– Они такие большие, что вы и не догадывались об их истинном предназначении. Хотя вы даже ели возле них.

У всех снова была каша в голове.

– Это ж надо, какие они громадные!

– Электричество вырабатывается пропеллерами на крыше мечети, поступает в подземный зал и накапливается там. Так что этот зал и был той самой волшебной шкатулкой, из-за которой произошли все эти сверхъестественные явления.

– С ума сойти… – только и пробормотал Тофлер.

– Естественно, пока батареи не работают, мечеть не может вращаться – электричество-то не поступает. А вот когда они работают и мечеть возможно повернуть, то двери в подземный зал закрыты.

– Так вот в чем дело…

– Пока двери открыты, нет ни землетрясений, ни металлического шума. Только они захлопываются, как начинаются землетрясения. Как мы уже установили, трясет только Желтый и Зеленый флигели. На самом деле Красный и Голубой флигели тоже потряхивало, но практически незаметно. Так что землетрясения и двери в подземный зал тесно связаны. Если двери открыты, значит, батареи не работают и землетрясений, вызванных вращением мечети, не происходит. И напротив.

– А когда они закрываются, то батареи оживают?

– Если точнее, при этом создается условие для возобновления работы батарей. Недостаточно просто закрыть двери – они должны быть герметично закрыты.

– Герметично? Значит, там что-то накапливается?

– Волшебная водица.

– Волшебная водица?.. Неужели серная кислота? – догадался Оливер.

– Она самая.

– Ну конечно! Электролит для свинцовой батареи. Но откуда здесь взяться серной кислоте, Киёси? Мы же посреди пустыни! Чтобы заполнить такой огромный зал, потребуется несколько автоцистерн… Хотя стоп, я все понял!

– Верно, Оливер, серной кислоты здесь выше крыши. К северу отсюда находится урановый завод. Для извлечения урана из руды используют резервуары с серной кислотой. Часть жидких отходов доставляется сюда – по той самой трубе, закопанной в земле… Что же, господа, если больше никаких вопросов нет, выдвигаемся!

Митараи запрыгнул на каменную платформу у главного входа. Остальные все еще молча стояли внизу.

– Еле держусь на ногах. Такое чувство, будто я отупел, – проворчал Тофлер Оливеру.

Глава 24

У входа в Красный коридор образовалась длинная очередь. Впереди шли пациенты, позади них – Эндрю Уайл с Митараи, а уже за ними – голливудская съемочная группа. Часть пациентов, Уайл, Тофлер и Оливер держали фонарики, освещая путь всем остальным.

На первый взгляд, внутри коридора ничего не изменилось. Однако пациенты, молча шагавшие впереди, начали исчезать по одному всего в нескольких шагах от места, где лежала окровавленная Кэрол Дарнелл. Наконец все они скрылись из виду, и настала очередь Митараи и Тофлера спускаться под землю. Дойдя до точки, где исчезли шедшие впереди люди, они увидели лаз шириной в три фута и глубиной в пять. Внутри него виднелись каменные ступени, уходившие далеко вниз.

Тайный проход в полу открылся после того, как мечеть повернулась на пятнадцать градусов вправо. Там, где все столпились, было темно как в аду, зато внизу лестницы маячил свет. Был все еще виден силуэт последнего пациента – замыкая процессию, тот медленно спускался по ступеням в направлении света.

Обернувшись, Митараи подождал, пока Берт Эстин и помогавший ему Сэм Ходжес нагонят остальных. Старик, как всегда, ковылял в хвосте. Леона, по-прежнему закованная в наручники, встала позади Митараи. Медленно окинув взглядом собравшихся, сыщик взял слово:

– Недаром говорится, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Как видите, проход под вашими ногами – это никакая не фантазия. Именно по этой лестнице убийца Кэрол и попал в наглухо запертый коридор… Если б обитатели Желтого и Зеленого флигелей находились в своих кроватях, пока я вращал мечеть, то ощутили бы легкую тряску, периодически разбавляемую громким скрипом. Землетрясение, о котором рассказывал Эрвин, было на самом деле связано с тем, что открылся этот проход. Ну что, друзья, готовы направиться в подземный город?

С этими словами Митараи зашагал вниз по ступеням так проворно, словно делал это регулярно.

Для Берта и Леоны прогулка по длинной лестнице оказалась настоящим испытанием. Оба аккуратно передвигались с помощью друзей и следователей. Когда спустя несколько минут все они наконец дошли до ее конца, их глазам предстала чудная картина.

Далеко вперед тянулась прямая мощеная дорожка. Судя по округлой форме и стертым уголкам булыжников, по ней прошло немало ног. Вдоль дорожки выстроились каменные домики, на стенах которых были закреплены миниатюрные желтые лампочки. Их свет отражался от влажной поверхности булыжников, отчего те поблескивали.

Это место и впрямь можно было назвать подземным городом. Здесь стояла гробовая тишина и не было ветра, поэтому звуки шагов по камням громким эхом разносились по замкнутому пространству. Воздух был слегка прохладным и застоялым.

Дорожка упиралась в площадь с колодцем. Вокруг него расположились скамьи, на которых непринужденно беседовало несколько человек. Похоже, вместе с Уайлом наружу вышли не все пациенты.

Домики вдоль дорожки действительно выглядели так, будто их построили в глубокой древности. Все они имели деревянные двери и незастекленные оконца, за которыми виднелся тусклый желтый свет.

Городскому жителю это место показалось бы настоящим царством тьмы. Но они, уже давно ходившие по земле среди ночи и по длинным темным коридорам, ощущали себя так, будто в очередной раз видели необыкновенное чудо. Раскинувшийся под землей светящийся город казался каким-то миражом.

– Добро пожаловать в нашу обитель. – Уайл с мягкой улыбкой развернулся к гостям. – Перед вами часть древнего поселения. Все эти годы она была погребена под песком и оставалась в полной неприкосновенности. Возможно, потому ее до тех пор и не обнаружили.

Он посветил лампой над головой. Желтый кружочек остановился в центре высокого свода из темно-коричневой грубой породы.

– Там нарисованы созвездия. Мы с вами находимся под гигантским камнем, внутри огромной пещеры естественного происхождения. Предназначение этого места нам неизвестно, однако, судя по внешнему виду зданий, оно было построено примерно в ту же эпоху, что и Кумран. Для лечебницы оно подходило просто идеально, поэтому мы ничего не стали здесь менять. Тут полно горячих источников, повсюду сделаны ванны для целебной воды. Не исключено, что здесь располагался древний курорт, – объяснял Уайл на ходу, ведя остальных за собой.

Окутанные белым паром ванны навевали ассоциации с древнеримскими термами Каракаллы. Некоторые пациенты уже по подбородок устроились в воде, источавшей легкий запах серы.

Одна из ванн была пристроена к голой скале. Всеобщее любопытство было вызвано тем, что у скалы в ней стояла женская статуя с азиатскими чертами. Из ее ладони обильно струилась горячая вода.

– Это Амитабха[61], символ единственной мировой религии, которая никогда не развязывала войн из-за веры, – сказал Уайл. Удивительно, но под землей, на которой скрестили мечи иудаизм, христианство и ислам, стояла статуя буддийского божества.

– Приехавшие на лечение люди принимают ванны десятки раз в день, поэтому носят одежду, которую легко снять. Поскольку сюда все время поступает свежая вода, в ваннах всегда чисто. Но, конечно, пациенты, которые уже близки к излечению, и те, у кого стрендж еще на пике, купаются по отдельности.

Вот так, в пределах возможного, мы способствуем выведению препаратов из организма. В трудные периоды пациенты подбадривают друг друга. Легче всего им будет не от моего присутствия рядом, а от слов поддержки их старших товарищей, которые несколькими неделями ранее испытывали и преодолели такую же мучительную боль.

Вон там, в тупике, есть и песчаная ванна, о которой я узнал на горячих источниках в Японии. Пациенты, которым требуются прямые солнечные лучи, могут добраться до нее по тропинке до противоположной стороны пещеры. Там же находится и второй выход наружу. Мы пользуемся им, когда батареи не работают, поскольку в такие моменты выбраться через тайный проход в мечети невозможно. Именно этим путем к нам сегодня попал господин Митараи. Через него же мы вышли наружу, чтобы перенести наверх ваши столы и стулья и залить серную кислоту в подземный зал. Но я уже подумываю заблокировать этот выход.

– Думаю, так будет лучше, мистер Уайл, – сказал Митараи. – Злоумышленникам не составит труда проникнуть к вам со стороны гор. В Штатах вы уже слишком известны. Ваши заявления о том, что в катастрофе со стероидами виновата нынешняя система здравоохранения, вызвали шквал критики и прославили вас среди дерматологов по всей Америке. Про вас узнали даже японские специалисты. При желании можно легко раздобыть информацию, что вы экспериментируете с лечением стренджа в горячих источниках где-то на Ближнем Востоке. Если поборники лечения стероидами и те, кто зарабатывает на их продаже, захотят навредить вашему санаторию, то крутящаяся мечеть вас не защитит. Я, например, смог добраться до вас всего за два дня. А понадобились мне для этого лишь три наводки: странные происшествия на берегу Мертвого моря, человек с окровавленным лицом в Беверли-Хиллз и слухи об Эндрю Уайле. То, что о вашей лечебнице до сих пор никто не знает, – большая удача. Но какие гарантии, что к вам не нагрянет куча людей? На вашем месте я бы поскорее закрыл этот проход.

Уайл кивнул в знак согласия.

– Мистер Митараи, – окликнул его молчавший до сих пор Льюис. Митараи обернулся к следователю, который по-прежнему придерживал за плечо Леону в наручниках. – По поводу человека из Беверли-Хиллз: сразу несколько свидетелей описали его как существо с окровавленным лицом и лысой головой. Я и сам видел, как он выходил из дома Леоны. Так что же, это была не она?

– Разумеется, нет. Как видите, стренджем она не болеет.

– Тогда кто же это был?

– Сейчас мы уже готовы серьезно выслушать вас, мистер Митараи, – присоединился Райан. – Выходит, это не Леона Мацудзаки похитила и убила младенцев?

– Нет, конечно. У нее не было необходимости делать это. – Митараи слегка улыбнулся.

– Тогда у кого же она была?

Тут к Уайлу подбежал пациент и тихо сообщил ему что-то на ухо. Высокому Уайлу пришлось слегка наклониться вперед. Его лицо вмиг помрачнело.

– Пропала? Нигде нет?.. – Выпрямившись, Уайл озадаченно взглянул на Митараи. – Она исчезла. И бутафорской головы тоже нигде не видно. Неужели сбежала…

Засунув руки в карманы, Митараи задумчиво уставился себе под ноги.

– Я все поняла… – произнесла Леона. – Она на съемочной площадке в море.

Глава 25

Как только катер вышел в море, на черных водах которого покачивалось отражение луны, Митараи пустился в объяснения:

– Жила-была одна суперзвезда. Она была самой известной актрисой в Голливуде и находилась на пике своей популярности. Но однажды совершенно внезапно заболела стренджем. Как публичная фигура, она была вынуждена прибегнуть к стероидной терапии. И, сидя на препаратах, продолжала появляться перед прессой и на съемках. Неудивительно, что когда внешность начала меняться, ее психика также надломилась.

– В ее случае болезнь прогрессировала крайне быстро. Прошло меньше года, – добавил Уайл.

– Проблема стероидов начала активно обсуждаться среди американских врачей, – продолжил Митараи. – Был и человек, который взглянул на нее под религиозным углом. Им был священник Гордон Баркли, отец писателя Майкла Баркли. Исходя из собственных убеждений, он однозначно высказался против применения стероидов. Баркли часто выступал с лекциями и устраивал диспуты с врачами. Свое бескомпромиссное мнение он изложил и Фрэнку Циммерману, самому авторитетному дерматологу в Калифорнии, который лечил ту актрису. После этого врач стал назначать ей стероидов гораздо меньше. Но дело было не в том, что он послушался священника. Он сам посчитал, что в конечном счете это только усугубит ее состояние.

Естественно, состояние актрисы резко ухудшилось. Кожа воспалилась и начала сочиться гноем, волосы выпадали со страшной силой. Красивейшая женщина современности так сильно изменилась, что уже не напоминала человека. Разумеется, она умоляла доктора продолжать лечение, но тот был непреклонен. Тогда она стала безрассудно охотиться за стероидами, не выбирая средств. Ради нее и стирал себя в порошок психиатр Пол Дрисдейл.

Конечно, их связывали и интимные отношения, но, кроме того, она спонсировала его клинику и направляла к нему множество богачей из Беверли-Хиллз. Можно сказать, она была самой важной покровительницей Дрисдейла, поэтому он был просто обязан прийти ей на помощь.

Ценой огромных усилий психиатр раздобыл немного стероидов, но они были уже как капля в море. Актриса и так и этак их принимала, но коже это никак не помогало. Ее организм уже полностью зависел от препаратов и разучился вырабатывать гормоны самостоятельно. Потенциал стероидной терапии был полностью исчерпан – поэтому доктор и настаивал на ее прекращении.

Актриса сошла с ума. Она уверовала, что Циммерман отказался лечить ее по настоянию Гордона Баркли. Тогда она отправилась в дом Баркли в Гриффите, чтобы отомстить ему. Непонятно, на что она рассчитывала. Раз оружие она с собой не взяла, то изначально, скорее всего, не планировала его убивать. Однако в сарае она нашла топор, а в домашнем баре – нож для колки льда. К несчастью, домой вернулся не Гордон Баркли, а другой член семьи. Его-то она и убила, поверив, что совершила акт мести… Вместо ненавистного священника она отправила на тот свет писателя, с которым должна была ужинать в конце той недели. Хотя их встреча вряд ли бы уже состоялась – актриса была не в своем уме и плохо видела. Но вот вопрос: зачем ей рубить ему голову?.. Оливер, не выключите мотор?

Их окутала всепоглощающая тишина, царившая над морем со времен, когда здесь жил и ходил вдоль берега Христос.

– Есть весла? Передайте их тем, кто сидит у борта. Давайте догребем до причала.

Катер с толпой пассажиров тихо подплыл к сказочному дворцу в Мертвом море. У причала они заметили незнакомую лодку без мотора.

– У нас гости. Это ваша лодка, мистер Уайл?

– Да, она была припрятана.

– Интуиция не подвела Леону… Ну что, давайте проберемся к сцене с двух сторон. Оливер, где включается освещение на площадке? – спросил Митараи у архитектора дворца.

– Вон там. Но прежде нужно завести генератор.

– Хорошо. Тогда, как высадимся, повернем выключатель. Джойс, Ллойд, как только я свистну, тут же включайте генератор.

Катер медленно подошел к причалу.

– Оливер, Джойс, идите туда. Эрвин, мистер Райан, мистер Льюис, следуйте за мной.

Ступая тихо, как кошка, Митараи вышел на берег. Вместе с ним наружу выбралась и Леона, которую следователи придерживали за руки.

– Так почему актриса не просто убила Баркли, но отрубила ему голову? Да еще и положила ее на серебряное блюдо? – прошептал Митараи, обходя соляную скалу, внутри которой скрывался лифт. – Если догадка Леоны верна, то сейчас мы получим ответ на этот вопрос…

Пригнувшись, он зашел за кулису и встал на колено. Из-за его спины следователи разглядывали темную сцену, залитую лунным светом. Посреди нее стояла изящная фигура, державшая над головой серебряное блюдо. Судя по стройным ногам, видневшимся сквозь тонкое одеяние, это была женщина. Фигура плавно опустила блюдо и, нагнувшись, поставила его на пол. Сев на колени, взяла голову обеими руками, приподняла ее и медленно поцеловала в губы.

Внезапно она вскочила, прижала голову к груди и закружилась на сцене, вскидывая ноги и поочередно поднимая руки. Постепенно ее движения замедлились, и она вновь прижалась губами к голове – но затем вновь пустилась в пляску на террасе соляного дворца. Наконец мягко опустилась на корточки, положила голову рядом с собой и, рвано дыша, склонилась вниз.

Митараи свистнул. Заревел генератор, и на террасе вмиг стало еще светлее, чем днем. Женщина испуганно вскочила и прикрыла глаза ладонями, пытаясь укрыться от яркого света.

Митараи медленно встал и, аплодируя, ступил на освещенную сцену. За ним вышел Эрвин Тофлер. У противоположной кулисы спустились по лестнице сбоку от осветительной аппаратуры Оливер Баррет, Джек Дэвис и Майкл Бэрри. Из пещеры вышли Джим Бейнс, Берт Эстин и Эндрю Уайл. Вторя Митараи, они также хлопали в ладоши.

– Браво! – сказал Митараи. – Дамы и господа, наконец-то я имею честь представить вам главное действующее лицо в трагедии на Мертвом море. Встречайте знаменитую голливудскую актрису Шэрон Мур!

Зрители зааплодировали еще громче. Не хлопали только следователи и Леона. Последняя вряд ли присоединилась бы к овациям, даже если б ей сняли наручники.

Шэрон резко опустила руки. Хотя ее потемневшая кожа была покрыта струпьями и свежими ранами, она уже явно начала восстанавливаться. Высокий нос, впалые щеки, пухлые губы и большие горящие глаза – это было то самое лицо, что частенько мелькало на обложках журналов. Даже ее волосы уже отросли до обычной длины.

– Шэрон! – закричал Тофлер.

– Эрвин?.. – отозвалась она низким хриплым голосом, совсем не похожим на тот, что звучал с экранов. – Ты что, наблюдал оттуда за мной? Не думала, что ты так жесток…

Внезапно улыбнувшись, Шэрон повернулась к зрителям с обеих сторон, взмахнула руками и грациозно поклонилась. Звуки аплодисментов стихли, словно их затянуло на дно моря.

– Как вам моя игра? Не очень?

– Ты была великолепна, – сказал режиссер.

– Спасибо! Мне очень приятно слышать от тебя такую похвалу.

Затем она перевела взгляд на Леону.

– Эй, да это же ты, Леона! Что молчишь?

– Я не знала, что у тебя стрендж, – холодно ответила та.

– Я не могу публично объявить об этом. А почему ты в наручниках? Хотя тебе идет! – Шэрон усмехнулась. – Наконец-то вскрылось все, что ты творила…

– То же самое можно сказать и о вас, мисс Мур, – сказал Митараи. – Позвольте представить вам следователей полиции Лос-Анджелеса – Тимоти Райана и Энтони Льюиса.

Двое полицейских неприветливо вышли вперед. Внезапно Шэрон залилась звонким смехом. Словно купаясь в ослепительном свете, она широко развела руками и громко произнесла:

– «Я в твои волосы влюблена, Иоанн. Как же они черны и блестящи. Словно черное покрывало ночной тьмы. Твои волосы похожи на гроздья черного винограда, что висят в виноградниках Эдома в стране эдомитов. Твои волосы как кедры ливанские, что дают тень львам и разбойникам, которые хотят днем скрыться. Длинные черные ночи, когда луна не показывается, когда звезды боятся, не так черны. Молчание, живущее в лесах, не так черно. Эта чернота поглотит мою душу, и посреди нее она собьется с пути. Нет ничего на свете чернее твоих волос… Дай мне коснуться твоих волос!»

В руке у Шэрон откуда-то появился кинжал. Прежде чем все успели его заметить, она со страшной силой воткнула его себе в грудь с левой стороны.

Над Мертвым морем прокатился страшный крик. Казалось, он долетел даже до Галилейского моря далеко на севере.

– Шэрон! – закричал Тофлер. Одновременно с его криком тело актрисы медленно осело вниз рядом с головой Иоанна. Все бросились к ней.

Шэрон сдавленно стонала. Повернувшись на бок, она согнулась пополам и некоторое время лежала без движения. Наконец забилась в предсмертных судорогах, интервал между которыми постепенно сокращался. Подбородок Шэрон дрожал, губы вмиг побелели. Тяжело дыша ртом, она резко откинула голову назад. Нож глубоко вонзился ей в грудь, и легкая ткань, покрывавшая ее тело, медленно окрашивалась в красный цвет. Но все же крови было не так много, как они ожидали. Митараи прикоснулся к месту, откуда торчала рукоятка.

– Это конец. – Он покачал головой. – Попала точно в сердце.

Протолкнувшись сквозь толпу, Тофлер опустился на колени возле Шэрон и бережно положил ее голову к себе на колени.

– Леона… – позвала Шэрон бледными, дрожащими губами свою соперницу. – Ты здесь?

– Да.

– Смотри на меня.

– Хорошо.

– Я только что услышала звук крыльев ангела смерти… Не видно его еще? – хрипло пробормотала Шэрон и зашлась в приступе кашля. Она снова повернулась на бок, и ее немного стошнило.

– Теперь я понял, Шэрон, – сказал Тофлер. – Понял смысл слов, которые ты сказала мне по рации. «Актеров нужно лучше выбирать…» Я не должен был снимать тебя с роли.

Однако уже было непонятно, слышит ли Шэрон голос режиссера. Все ее тело охватила дрожь, а из горла начали вырываться странные клокочущие звуки. Ее подбородок и губы сотрясались от предсмертных вздохов.

– Как же жаль, – с горечью произнес Эндрю Уайл. – Она ведь уже пошла на поправку…

Все застыли как вкопанные, наблюдая за агонией Шэрон. Многие были в таком шоке, что не могли произнести ни слова. Возможно, это зрелище даже превосходило дубль, который Леона сыграла с настоящей головой Мирандо. Вряд ли на свете существовала более талантливая актриса, чем та, что блестяще отыграла сцену в обмен на собственную жизнь.

Ветер улегся, и море снова успокоилось. Посреди звенящей ночной тишины конвульсии Шэрон стихли, словно отступающий прилив, и ее душа отправилась куда-то на небеса. Шоу завершилось.

Тофлер перекрестился. Все молча глядели на неподвижное тело Шэрон Мур. Уже в третий раз на голливудской плавучей сцене в море смерти разыгралась трагедия со смертельным исходом.

– Уже холодеет, – кратко сказал Тофлер. – Про Леону она не забывала до последнего вздоха.

– Она потеряла рассудок, но моментами приходила в себя. В такие часы она содрогалась от осознания своих грехов, на которые ее толкнуло безумие. Она знала, что лишила жизни многих людей и пути назад у нее нет. Леону она тоже намеревалась убить. К счастью, она потерпела неудачу, но в любом случае у нее не было иллюзий, что после такого она будет жить долго и счастливо, – сказал Митараи.

– А Кэрол-то за что? – спросил Оливер.

Митараи с улыбкой покачал головой:

– На нее Шэрон не охотилась. Но, случайно наткнувшись на нее в коридоре, она ощутила злобу и зависть – оттого что ее роль забрала актриса такого калибра, да еще и со здоровой, прекрасной кожей. Кэрол попросту не повезло. Шэрон собиралась убить кое-кого другого.

– Меня, – сказала Леона.

– Да. Все мысли Шэрон занимала Леона. Возможно, ты была единственной, кого она действительно хотела отправить на тот свет.

– Значит, Кэрол спасла мне жизнь?

– Без сомнения. Убить тебя, пока ты под кайфом, было еще проще, чем похитить младенцев. Однако Кэрол связалась со всеми по рации, а затем Шэрон начали разыскивать другие пациенты. Так что в тот вечер она не стала убивать Леону и вернулась под землю.

Она не в первый раз пыталась добраться до нее. Шэрон сошла с ума еще в Беверли-Хиллз. Узнав, что съемки, в которых она так хотела принять участие, будут проходить прямо у нее под носом, рядом с лечебницей, она попыталась убить Леону еще до ее отъезда в Израиль. Шэрон тайком пробралась в ее дом, однако так и не нашла ее и была вынуждена вернуться к себе. Тогда-то ее и заметил у ворот мистер Льюис.

– Так вот в чем дело… – пробормотал Льюис. – Выходит, ты несколько раз чудом избежала гибели.

– А что насчет людей, которые спустились из башни, пока я была связана?

– Это и были другие пациенты, которые пришли следом за Шэрон.

– Мисс Мур была в нашем сообществе проблемным звеном. В своей комнате она украдкой прикладывала к своему лицу часть человеческого тела. Всем было очевидно, что она кого-то убила. Мы знали, что она была большой звездой в Америке, но все постепенно двигалось к точке, когда мы просто не могли оставлять это в стороне. Сговорившись, мы решили аккуратно присматривать за ней, – объяснил Уайл. – Она явно знала, что мисс Мацудзаки проживает в Красном флигеле, и вознамерилась убить ее. Похоже, она без нашего ведома открывала выход и пыталась пробраться к ней в комнату.

– А кто повесил письмо на входе в мечеть? – спросил Тофлер.

– Не припомню, чтобы я такое писал, – сказал Уайл.

– Значит, это была Шэрон?

– Видимо, да.

– Когда прошлой ночью Шэрон прокралась наверх, некоторые из пациентов выбрались в Красный коридор, чтобы поймать ее. Но после убийства Кэрол она, вероятно, укрылась от своих преследователей в комнате Мирандо, а затем вернулась под землю и закрыла за собой выход. Внутри здания не было рычага, позволяющего его развернуть, так что пациенты пропустили мимо себя Леону, блуждающую в забытьи, а затем спрятались в месте, которое показалось им наиболее безопасным – в башне над комнатой Леоны.

Оставшиеся под землей пациенты также не могли повернуть мечеть, пока люди наверху не спали – как и в светлое время суток. Так что преследователям Шэрон пришлось смирно ждать, пока суматоха внизу уляжется. Когда все снова разошлись по своим комнатам, они спустились вниз из башни, вышли из мечети и через проход на горе вернулись под землю, – пояснил Митараи.

– Услышав от пациентов о случившемся, я решил взять мисс Мур под охрану. Она уже окончательно помутилась рассудком… И все же ей удалось сбежать.

– А когда закрылся выход? – спросил Тофлер.

– Полагаю, вскоре после убийства Кэрол. Нанося ей удары в лицо, Шэрон услышала шаги на лестнице за спиной, сбежала с места преступления и укрылась в комнате Кэрол либо Мирандо. Пациенты, вероятно, зашли в другую, пустую комнату. Тем временем она выскочила обратно в коридор и, вернувшись под землю, нажала на рычаг, закрывающий выход. Думаю, это произошло минут через десять после убийства. В тот момент ты был на связи с коллегами по рации и направлялся по коридору наружу.

– Я ничего не заметил.

– Тогда вы были слишком заняты. И потом, в мечети нет окон, так что ничего бы вы не разглядели.

– Те пациенты разглядывали меня… – сказала Леона.

– Ты ведь звезда, им было любопытно на тебя посмотреть.

– Да уж, нечасто увидишь такую картину. А когда я очнулась, веревка была развязана.

– Они ведь знали, что ты не преступница. Ну что, господа следователи, может, пора уже снять с нее наручники? – сказал Митараи.

Райан было начал что-то бубнить, но все же извлек из внутреннего кармана ключ, подошел к Леоне и послушно освободил ее. Леона вытянула руки перед собой и принялась растирать запястья.

– Еще один момент: что за часть тела Шэрон клала себе на лицо? – На лице Тофлера читалось отвращение.

– Я и сам толком не понял. Похоже, она верила в какие-то альтернативные методы лечения, помимо моих, – сказал Уайл.

– Коллаген, – ответил Митараи.

– Что это вообще такое? – спросил Тофлер. – Часто слышу выражение «коллагеновая косметика».

– Это такой белок в клетках. Считается, что он омолаживает кожу и способствует регенерации тканей, – усмехнулся Митараи. – Америка – самая продвинутая в плане косметологии страна. Нигде в мире нет столько женщин, готовых платить врачам деньги, оттого что они кажутся себе слишком полными либо слишком худыми. Многие из них готовы тратить огромные суммы на любые косметические процедуры – в том числе на мошеннические. На рынке в вашей стране представлена самая разная косметика с коллагеном, взятым у мертвых коров и свиней.

– Да ладно!..

– Не удивляйтесь, но в Америке и Франции также продается куча косметики на основе коллагена, извлеченного из тканей младенцев и утробных плодов.

– Леона, неужели это правда? – спросил Оливер. Актриса медленно кивнула.

– Недавно выяснилось, что на черном рынке в Европе продают и покупают множество плодов, погибших в результате аборта, – сказал Митараи. – В восемьдесят пятом году венская поликлиника продала партию плодов во французскую косметическую компанию по триста австрийских шиллингов за штуку. В восемьдесят втором частная косметологическая клиника в Санта-Монике не заплатила по счетам, и в ходе конфискации имущества в клинике было обнаружено свыше пятисот плодов в формалине. А в Мэриленде базируется синдикат по торговле плодами с сетью в ста двадцати странах. По некоторым сведениям, они ежегодно транспортируют к себе из Южной Кореи и Юго-Восточной Азии несколько тысяч замороженных почек, извлеченных из плодов. В основном этот синдикат зарабатывает на поставках органов для операций, но определенная их доля идет в индустрию красоты. Так что эта ситуация уже давно не секрет.

У всех в очередной раз голова пошла кругом.

– Поверить невозможно! – воскликнул Джим Бейнс. – Но почему у детей были вырваны ткани сзади шеи?

– Производители косметики разъясняют потребителям, что коллаген извлекают у коров из желатина в костях с задней стороны шеи и спины. Шэрон решила сделать то же самое. Впав в безумие, она принялась похищать и убивать младенцев, желая как можно скорее восстановить свою кожу. Считается, что больше всего коллагена содержится в теле младенца – гораздо больше, чем у коровы. Потому-то у детей в этот период кожа такая бархатистая. А еще больше его содержится у плода в утробе накануне рождения. Страшно подумать, что Шэрон могла выбрать себе в жертвы беременную женщину.

– Поверить не могу, что она такое сделала… – сказал Тофлер. – Конечно, любая актриса, заболевшая стренджем…

– …задумалась бы о таком, – закончил Митараи. – Вон, спросите Леону.

– Леона, что бы ты сделала, окажись ты на месте Шэрон?

Помолчав, та тихо произнесла:

– Думаю, я поступила бы точно так же.

Услышав ее ответ, мужчины вновь замолчали.

– Ну все, я сдаюсь… – Эрвин всплеснул руками. – Неужели она клала вырванное мясо себе прямо на лицо?!

– Похоже на то, – сказал Уайл.

– И взяла она его у Мирандо, – сказала Леона. – Убила его, отрубила ему голову, положила ее на съемочной площадке вместо бутафорской головы, а тело оттащила в башню над моей комнатой. Затем срезала плоть с его шеи, вернулась под землю и там клала ее на лицо.

– Чтобы свалить вину на тебя? – спросил Тофлер.

– Да.

– Неужели женщине под силу провернуть все это в одиночку?

– Она занималась силовыми тренировками. В отчаянной ситуации даже я смогу сделать такое.

– Есть еще такая штука, как плацентарная косметология, – снова заговорил Митараи. – Говорят, что если к ожогу приложить плаценту коровы, исторгнутую при родах, то он заживет с поразительной скоростью. В индустрии красоты считается, что экстракт плаценты осветляет кожу и делает ее нежнее. Наибольшей эффективностью обладает плацента, полученная при родах у человека. Многие производители косметики тайно добавляют ее экстракт в самые разные средства. Я даже слышал про косметическую процедуру, при которой плаценту якобы кладут прямо на лицо. Наверняка Шэрон, с ее-то познаниями в области косметологии, тоже слышала о ней.

– Мир ужасен, – вздохнул Тофлер. – Даже в среде режиссеров, готовых перегрызть друг другу глотки, нет таких жестокостей.

– Да у вас по сравнению с ними идиллия. В мире женской косметологии с легкостью переступают границы морали, а мы об этом и не знаем, – сказал Митараи.

Тофлер хотел было что-то возразить, но так и не смог подобрать подходящих слов.

– То есть она прикончила не только Мирандо, но и пятерых младенцев в Лос-Анджелесе, выпустила у них кровь, соскоблила у них мясо с шеи и клала его себе на лицо?

– Все указывает именно на это.

– А трупы куда девала?

– Один выбросила на дороге; остальные четыре Пол Дрисдейл тайно пронес в дом Леоны, чтобы повесить вину на нее.

– А кровь зачем выпускала?

– Этого я не знаю. Возможно, хотела ее для чего-то использовать…

– Я знаю, в чем тут дело, – сказала Леона. – И я, и Шэрон интересовались фигурой Эржебет Батори. Когда-то мы вместе изучали ее биографию. Наверняка Шэрон, как и графиня Батори, считала, что с помощью крови младенцев можно улучшить внешность.

– Неужели ею и впрямь можно добиться какого-то косметического эффекта? – спросил Тофлер, уже порядком уставший.

– Это загадка, – прямо ответил Митараи. – Однако, как видите, Шэрон довольно неплохо шла на поправку.

– Ого! – воскликнул Тофлер. – А кожа-то у нее стала светлее!

– Это она так после смерти побелела, – сказал Джим.

– И волосы у нее отросли…

– Это парик, – сказала Леона.

– Но ведь его нельзя носить, пока кожа не восстановилась.

– На самом деле все покрыто туманом. Никто не знает наверняка, насколько эффективна косметология. Да и не так важно, есть ли научные доказательства ее пользы. Важно, чтобы в нее верил сам человек, – сказал Митараи. – Непонятно и то, почему Шэрон заболела стренджем. Есть самые разные мнения, откуда взялась эта болезнь. В Японии ее называют атопией – от греческого слова «атопос».

– А какое у него значение?

– Нечто за гранью понимания, не поддающееся логике.

– Не поддающееся логике… – вновь вздохнул Тофлер.

– А на английский язык его можно перевести как strange – «странный».

– Ясно… Все эти происшествия повергли меня в шок. Одно можно сказать точно: за секунды до собственной смерти Шэрон Мур произвела на нас незабываемое впечатление. В лучах софитов она продемонстрировала лучшую в своей жизни актерскую игру… Ну что же, занавес сброшен. Думаю, нам пора возвращаться на берег. Вряд можно ожидать новых смертей, – заключил Тофлер и попросил Оливера погасить освещение. Тот подмигнул Джойсу и Ллойду, и они вдвоем поспешили к генератору.

– Эрвин, – окликнула Леона режиссера из-за спины.

– Что? – обернулся Тофлер.

С серьезным выражением лица она сказала:

– Из меня актриса получше.

Глава 26

– Мистер Митараи, объясните-ка нам вот что… – заговорил Райан. После того как Эндрю Уайл отправился под землю, все снова собрались в Парфеноне. Митараи выжидающе смотрел на следователей.

– Только что мы убедились, что Шэрон Мур была жива. Тогда кому же принадлежал разложившийся труп в пиджаке, который засняли в океане?

– Доказательств у меня нет, так что я не могу что-либо утверждать. Могу лишь спрогнозировать, чем закончится ваше расследование. Раз труп был в одежде Шэрон, то, вероятно, эта несчастная как-то пересекалась с актрисой, что и привело к ее гибели. Думаю, именно Шэрон и надела на нее свой пиджак. Это начальные рамки, которые мы можем задать.

Возможно, эту женщину следует искать среди звезд или работников Голливуда? А может, она не имела никакого отношения к кино, и причиной ее гибели стало нечто иное – например, конфликт на почве романтических отношений или финансовые неурядицы? Но после исчезновения человека его семья или супруг обычно поднимают тревогу. Тем более если найден труп. Газеты же по-прежнему твердят, что тело принадлежало Шэрон, и никто не пытается им возразить. А это наводит на мысль, что у той женщины нет родственников в Америке. Вот и мы нашли ниточку, за которую можно ухватиться. Возможно, она приехала из-за границы – скажем, из Мексики. Иностранка, мужа в Америке нет, предположительно напала на Шэрон, но вместо этого была убита сама – в нашем деле есть лишь одна женщина, подходящая под это описание.

Следователи изо всех сил ломали голову, пытаясь догадаться, о ком речь.

– Мария Диего. Работала в доме именитого оператора-постановщика, который сидит в углу и молчит как рыба. Возможно, она была единственной, кто докопался до истины. Предположу, как все было: Мария проникла в дом Шэрон, однако попала под ответный огонь. С мужем она уже развелась, так что ни он, ни другие родственники ее не искали. Семья Марии в Мексике очень бедна – не исключаю, что у них нет даже телевизора, там это не редкость. К тому же они не знали про развод, поэтому даже не подозревают, что их дочери уже нет в живых.

– Понятно, – сказал Райан после недолгого молчания.

– Значит, Шэрон убила и Марию… – пробормотал Оливер. – Тринадцать человек – ровно по числу участников Тайной вечери.

– Мария лучше, чем кто-либо другой, соответствует всем этим условиям. Но вам нужно допросить и Пола Дрисдейла.

– Шэрон надела на нее пиджак, чтобы сымитировать собственную смерть? – спросил Тофлер.

– Если она появлялась в этом пиджаке в каком-то известном фильме, то это вполне возможно. Труп, долго пролежавший в морской воде, очень трудно идентифицировать, тем более если от него остался один скелет. Болезнь довела Шэрон до отчаяния, из-за чего она закатила истерику и принялась крушить все подряд в своем доме. На зеркале она писала лихорадочные мысли, приходившие ей в голову. В ходе осмотра ее дома действительно могло показаться, что там побывало чудовище. А когда к этому добавился труп, все выглядело так, будто это чудовище похитило Шэрон, убило ее и сбросило в море. Однако я так не думаю. Почему? Да потому что Шэрон надеялась вылечиться от стренджа и как можно скорее вернуться на экраны. Так что инсценировать свою смерть ей было ни к чему.

– Тогда кто же это сделал?

– Думаю, эта идея пришла в голову Полу Дрисдейлу.

– Так что же, он собственными руками убил Марию? – Похоже, аргументы Митараи показались Тофлеру вполне убедительными.

– Больше я ничего говорить не хочу. Ждите результатов расследования.

– А что насчет Стива Ханта? – спросила Леона.

– Точно, про него мы совсем забыли… Неужели это Шэрон выпила у него кровь? – Тофлер изнывал от нетерпения.

– Как раз-таки труп Стива стал для меня большой подсказкой. Кровь у него выпил Дэнни Джексон.

– Что?! – воскликнули все в унисон. Митараи аж перепугался.

– Ну так у рта Дэнни была засохшая кровь? – сказал он таким тоном, будто объяснял элементарные и очевидные вещи. – Стив имел крупное телосложение, а превратился в мумию. Как и Дэнни Джексон. Ты ведь так описал мне их, Эрвин? Надеюсь, вы и без меня уже поняли, что это типичный случай голодной смерти.

– И как мы только не додумались до таких простых вещей!.. Кучка болванов – вот кто мы.

– Голод – это, конечно, страшно. Но перед ним приходит другая напасть, отчего человека в этих краях охватит еще большая паника. Догадываетесь, о чем я?.. Ну разумеется, это жажда. – Митараи сделал небольшую паузу, чтобы все переварили информацию. – Первым от страшной жажды и голода скончался Стив Хант. Тогда у оставшегося в живых Дэнни Джексона появилось то, чем можно было хотя бы ненадолго утолить ее, – кровь из сердца Стива. Тем более что рядом были подходящие для этой операции инструменты. Обезумевший Джексон вырезал дыру в груди своего хорошего друга, достал сердце, разрезал его ножом и отхлебнул крови… Таково единственное рациональное объяснение, откуда взялась эта жуткая сцена.

Митараи поднялся и начал расхаживать с руками в карманах.

– И, конечно же, самый главный вопрос: если моя гипотеза верна, то почему те двое встретили такой ужасный конец? Как могло получиться, что они умерли от жажды и голода? Ответ один: выход из Красного флигеля в коридор исчез.

– Исчез?!

– Да. Они вышли из комнаты в прихожую, открыли дверь в Красный коридор – и, к своему удивлению, наткнулись на стену. Наверняка они и давили на нее, и пинали ногами, но что толку, если это камень? Совершенно необъяснимым образом они оказались заперты в ящике без окон. Вот вам и голодная смерть. Естественный исход событий… Так почему же за дверью их встретила стена? Здесь тоже есть только один ответ: повернулся цилиндрический корпус центральной части мечети.

Все восхищенно загалдели.

– Как мы знаем, Красный флигель не двигается. Такой механизм есть лишь у Желтого и Зеленого флигелей, подвешенных ко второму этажу мечети.

– А почему они погибли в башне?

– Потому что это единственное место, откуда просматривается окружающая местность. С высокой точки можно заметить людей и позвать их на помощь – если они, конечно, будут проходить мимо.

Все снова замолчали. Конечно, они были под впечатлением от интеллекта Митараи, однако первой их эмоцией был шок. Все они представили себя на месте Стива и Дэнни, погибших чудовищной смертью.

– Господи, они же так долго там пробыли…

– Мистер Уайл сказал, что тайный проход неделями оставался открытым, когда незваных гостей вокруг не было. Например, на тот случай, если им было нужно менять серную кислоту в подземном зале. В такие периоды Красный и Голубой флигели превращались в замкнутое пространство. Единственным способом выглянуть наружу было забраться на верх башни. Но поскольку ее верхушка находится слишком высоко от земли, то подать сигнал людям внизу не так-то просто.

– Хотя бы потому, что люди не ходят мимо этого места, – сказал Сэм Ходжес.

– Однако вины на мистере Уайле нет. Он и понятия не имел, что внутри Красного флигеля кто-то есть, – заверил Митараи.

– А Стив с Дэнни не могли знать, что здание вращается. Мы ведь и сами выяснили это только что. Страшно представить, что они почувствовали, увидев каменную стену за дверью… – печально сказал Тоф-лер. – Наверное, ужас, от которого можно поседеть за минуту.

– Наверняка они подумали, что наступил конец света, – предположил Оливер. Слушая это, все cникли.

– Это здание было построено из-за наших предрассудков по поводу стренджа. А затем оно убило двух человек, – сказал Тофлер. – Но осталась последняя загадка, Киёси. Кто все-таки убил Ларри Говарда и отправил его высоко в небо?

Митараи скрестил руки на груди.

– Это была не Шэрон, – сказал он после недолгого молчания.

– Тогда кто?

– Сейчас ты сказал, что Стива и Дэнни убили наши предрассудки. Возможно, то же самое можно сказать и про Ларри. Косвенным образом его убили мы и это удивительное море смерти.

– А если конкретнее?

– Это единственное, в чем я не разобрался.

На секунду Тофлер растерялся.

– Ты шутишь?

– Нет, я правда не понял. А мы не можем квалифицировать это убийство как преступление Бога?

– Ну, раз ты так говоришь, значит, все-таки понял, в чем дело?

– И сеять семена, и собирать урожай нужно по сезону. Есть на свете вещи, о которых следует говорить только в определенные моменты. Мы всегда должны сохранять трезвость рассудка и смотреть глубже.

Все замолчали, обдумывая смысл загадочных слов Митараи.

– Неужели ты хочешь сказать, что такой момент наступит после того, как мы вернемся в Лос-Анджелес?.. – спросил Тофлер.

– Возможно.

– Но эти события произошли здесь, на берегу Мертвого моря! Где, если не здесь?

– Эрвин… – негромко сказала Леона. – Он имеет в виду полицейский участок в Лос-Анджелесе.

Тофлер задумчиво склонил голову. А затем сказал:

– Возможно, ты не хочешь, чтобы произошла еще одна трагедия?

Молчание Митараи намекало, что он согласен со словами режиссера.

– Как-то жестоко с твоей стороны рассказать нам все это, а разгадку главной тайны так и не поведать.

– Ты и впрямь так считаешь? – рассмеялся Митараи. – Эрвин, ты никогда в жизни не замышлял убийства. Гнев, доводящий человека до того, что он готов кого-то убить, всегда переплетается с глубокой печалью. Понять, что чувствует такой человек, сможет лишь тот, кто тоже предавался таким мыслям. Разве все негодяи в нашем мире передаются в руки правосудия? Уж простите, но я не верю в добродетель тех, кто уполномочен судить и наказывать других.

– Хочешь сказать, что случай с Ларри именно такой?

– Ну, возможно, не совсем… Для меня не проблема все рассказать. Просто я не считаю, что все секреты в этом деле должны быть раскрыты без утайки.

– Тогда предлагаю поступить как Ричард. Поднимите руку те, кто желает знать правду.

Большинство людей подняли руки.

– Неужели кто-то не хочет знать? Леона?

– Сейчас я не хочу ее слышать. Никто даже не сомневался, что виновата я. Но таковы уж люди… Что до меня, то я тоже не верю в право человека судить других.

– А ты, Ричард?

Уокиншоу лишь молча махнул рукой.

– Берт? Господа полицейские?.. А я вот хочу все знать. Думаю, и ты тоже, Оливер.

– Соблазн весьма сильный.

– Киёси, молю тебя. Если мы ничего не узнаем, то перестанем спать по ночам!

– И что с того? – возмутилась Леона. – На карту поставлена чья-то жизнь!

– Ну пожалуйста, Киёси! – не отставал от него Тофлер, не обращая внимания на Леону.

– Что ж, тогда я все расскажу, – послышался чей-то голос. От неожиданности все вздрогнули. У Тофлера, который раньше остальных понял, кому он принадлежал, глаза полезли на лоб.

– Берт?.. Ты что, шутишь? Если это так, то шутка не из лучших!

– Неужели похоже, что я шучу? – спокойно сказал Берт. – О том, что я вам сейчас расскажу, я думал пятьдесят лет. Не хочется утомлять вас долгой историей моей жизни, но без этого никак не обойтись. Попробую рассказать вам самую суть.

Я родился и вырос в поселке Гаоцяо на задворках Пудуна[62]. У нас был глинобитный дом с разрушенными стенами и протекающей крышей – внутри было практически так же, как снаружи. Кроме родителей, с нами жили тетя и дядя. Мать была прачкой; чем занимался отец, я не знаю. У меня было много братьев и сестер, и когда у матери не было работы, она брала нас с собой и отправлялась на улицу попрошайничать.

Возвращаясь домой, мы всякий раз ощущали запах опиума. Нам с братьями и сестрами никогда не хватало еды. Наши соседи тоже страшно голодали – бывало, кто-то из них подбирал на улице гнилое мясо и, съев его, умирал. Вы даже представить себе не можете, какая нищета царила в Китае во времена, когда мне было десять лет.

Если б мы продолжали так жить, то нас ждала бы голодная смерть. Поэтому мать забрала нас из дома, и вместе с другими людьми, спасавшимися от голода, мы отправились в Яншупу[63]. Я умирал от недоедания, и когда сидел на обочине вместе с матерью и просил милостыню, то не мог распрямить спину.

То ли от опиума, то ли от бедности мать совсем сошла с ума. Нацепив нам на шеи ценники, она выставила нас, своих собственных детей, на продажу. Но ребенка со скрюченной спиной вряд ли кто-то купил бы, поэтому сзади ко мне все время была привязана палка… Как вам? Всего каких-то пять-шесть десятилетий назад жизнь в Китае и впрямь была такой.

Спустя несколько недель меня купил американец, который жил в Китае вместе с сыном примерно моего возраста. Меня отвезли в белоснежный замок, каких я отроду не видел. Позже я узнал, что это был «Хун Юаньшэн» – крупнейший в Шанхае бордель.

Сына американца звали Ральф. Поначалу мне казалось, что он был добр ко мне. В ту пору мне было четырнадцать лет, а Ральфу – семнадцать. Каждый день меня кормили до отвала. Я думал, что меня купили, чтобы Ральфу было с кем играть. Однако этот мальчик оказался настоящим дьяволом. Как-то раз я подслушал в саду его разговор с отцом. Ральф сказал, что было бы забавно отрезать ноги Юйлиню – так меня звали – и превратить его в русалку.

Три дня спустя меня прижала к полу толпа китайцев. Сначала мне отрезали ноги до бедра, а затем оскопили традиционным китайским способом.

Невозможно описать словами, какие мучения я испытал. Я потерял много крови и пережил клиническую смерть. В домике, куда меня положили, поочередно дежурили несколько врачей.

Целый месяц я стоял на перекрестке между жизнью и смертью. При каждом приеме пищи меня рвало. Меня даже закапывали в землю в углу сада, так что снаружи была одна лишь голова. Мне казалось, что я уже умер и меня хоронят, но оказывается, это был один из способов лечения человека, пережившего кастрацию.

Я и сейчас считаю, что лучше б я тогда умер. Но, к счастью или несчастью, я выжил. После того как я выздоровел, мне сделали на бедрах татуировку в виде рыбьей чешуи. Так я превратился в русалку.

В те годы Шанхай был очень странным городом. Люди, чей мозг поражен опиумом, придумывали всяческие извращенные представления. Купив человека, они могли распоряжаться его судьбой как угодно – как и в случае со мной. Меня поместили в аквариум в секретном подземном театре и каждый вечер показывали самым важным гостям. Некоторым из них меня отдавали на потеху.

В сорок первом в Шанхае высадилась японская армия. «Хун Юаньшэн» был захвачен, а Ральф и его отец исчезли. Своим детским умом я думал, что их постигла небесная кара и сам Бог пожелал уничтожить эту обитель разврата. Однако мое положение не слишком изменилось. Гостей-китайцев сменили японские офицеры, только и всего.

Передвигаться я мог лишь на инвалидной коляске. Я был по-настоящему счастлив, когда у меня появилась коляска, которой я мог управлять самостоятельно. Но пользоваться лестницей я в ней не мог.

Однажды утром я увидел, как небо на востоке ярко озарилось. «Лежала мертвая тишина, как будто на несколько секунд солнце померкло», – кажется, так это описывал Баллард в своей книге. Я тоже наблюдал эту картину, только из сада «Хун Юаньшэна».

То был взрыв атомной бомбы в Нагасаки, предвещавший скорый конец войны. После капитуляции японцы покинули «Хун Юаньшэн». Дух декадентства в Шанхае бесследно пропал – остались лишь страшный хаос, нищета и разруха. Теперь «Хун Юаньшэн» взяла под контроль американская армия, однако проституток в нем уже не было. Ральф с отцом так и не вернулись.

Я попросил знакомого американского офицера помочь мне перебраться в Лос-Анджелес. Там, благодаря его хлопотам, я заполучил протезы новейшей модели. Однако они были совсем не такими удобными, как сегодня, и ходить в них было попросту невозможно. Единственное, что в них можно было делать, – это стоять, опираясь на палку. Они скорее предназначались для тех, кто потерял одну ногу, поэтому я продолжал жить в коляске.

Как инвалид, я не мог устроиться в Лос-Анджелесе на постоянную работу, так что был готов заниматься чем угодно. Не хочу вспоминать об этих эпизодах и тем более досаждать вам слезливыми историями.

Однако во второй половине восьмидесятых медицинские технологии в Америке развились настолько, что появились протезы с микропроцессором, позволяющие ходить. С пятидесятых до начала восьмидесятых я сидел в инвалидном кресле и только в пожилом возрасте наконец-то снова почувствовал себя человеком.

Дело было весной пятьдесят пятого года, которая никогда не сотрется из моей памяти. Совершенно случайно я снова встретил Ральфа в «Метро-Голдвин-Майер». В первый раз это произошло на выездных съемках мюзикла «Высшее общество». В те годы танцевальные фильмы были все еще популярны, а Ральф с его репутацией лучшего в Шанхае танцора стал ведущим хореографом Голливуда.

Последний раз я видел его в сорок первом году, когда ему было около двадцати. Стройный светловолосый юноша превратился в чуть полноватого мужчину, однако мне хватило секунды, чтобы его узнать. В ту пору его глаза временами загорались все тем же безжалостным блеском, что и в подростковые годы. Лишь сейчас, когда он состарился, я перестал замечать это за ним.

Я аккуратно поспрашивал окружающих о его прошлом и убедился в том, что это действительно был Ральф. Только вот он сменил имя и теперь звался Ларри Говардом.

Как ни странно, Ларри не узнал во мне Юйлиня. Он так и не понял, что я был тем самым китайским мальчиком, которому он отрезал ноги и половой орган, заставив испытать чудовищные страдания и стыд. Именно это поразило меня больше всего. «Неужели у меня настолько изменилась внешность?» – размышлял я. Возможно, на моем лице отпечатались все невзгоды, выпавшие на мою долю, – в совокупности их хватило бы на жизнь нескольких человек. Однако больше всего на мне сказались не они, а кастрация. За минувшие четырнадцать лет я превратился в совершенно бесполое существо, в облике которого уже не угадывался прежний китайский мальчишка.

Интерес к Китаю пробудился у американских киношников еще до «Шанхайской девушки» и фильма «Любовь – самая великолепная вещь на свете»[64]. По иронии судьбы мы с Ларри частенько работали вместе. Как-то раз он подошел ко мне и сказал: «Ты ведь китаец, да? Я родился и вырос в Шанхае, так что много знаю про Китай. А ты откуда родом?» «Из Гонконга», – ответил я, даже не подумав. С тех пор я стал выдавать себя за гонконгского гримера. Но если так подумать, то для моей карьеры это было даже неплохо, поскольку Гонконг славился своими фильмами о боевых искусствах[65].

Думаю, окружающие считали нас с Ларри успешными людьми. В те годы если тебя привлекали к съемкам голливудских фильмов, то, значит, дела у тебя шли очень и очень неплохо. Мы оба обзавелись домами в Беверли-Хиллз. Из-за происхождения мне было сложно купить там дом, но Ларри сделал все возможное, чтобы подсобить мне. В тот момент я заподозрил, что он догадался, кто я такой, и теперь пытается искупить вину. Но нет, Ларри совершенно забыл обо мне. Возможно, то, что тогда он сделал со мной, было для него каким-то обыденным эпизодом, как если б он оторвал лапки кузнечику или выдернул крылышки у цикады.

Я сам больше, чем кто-либо другой, хотел забыть о случившемся и избавиться от ненависти к Ларри. Он и впрямь был добр ко мне, и мы на самом деле стали близки. Я всей душой хотел довериться ему. Если б только не наше прошлое…

Однако то, что он сделал с моим телом, определило всю мою дальнейшую жизнь. Помимо того, что я потерял ноги, я не мог жениться и завести детей. От этого мне было особенно тяжело, ведь я их очень люблю. Ларри познакомился с прекрасной женщиной и создал с ней крепкую семью. Я же, за неимением другого варианта, усыновил ребенка.

Но тяжелее всего были походы в туалет. Всякий раз, справляя нужду, я с ненавистью думаю о Ларри. Не хочется об этом говорить, но в Китае есть выражение «вонять как евнух». Все дело в том, что у мужчин лишение гениталий влечет за собой такую проблему, как недержание мочи. Люди даже не подозревают, что я постоянно нервничаю… Каждый день был для меня испытанием. Сколько раз я роптал на небо и спрашивал Бога, за что он назначил мне такую ужасную судьбу. Мне правда хотелось убить Ларри, тем более что телу становилось все тяжелее. Боли, мучившие меня изо дня в день, не давали мне забыть о нашем общем прошлом.

Но вот что странно: хотя не проходило ни дня, чтобы я не задумывался об убийстве Ларри, он в то же время вызывал во мне симпатию. Наверное, те парадоксальные чувства, которые я к нему испытывал, способны понять только евнухи. Они ведь и сами создания, полные противоречий.

Но убить его я не мог. С таким здоровьем я вряд ли смог бы благополучно скрыться с места преступления. Так и прошли эти несколько десятков лет жизни в нескольких ярдах от моего близкого друга и одновременно заклятого врага.

На пороге старости мы оба отошли от дел. Все эти годы я ждал возможности убить Ларри. Но в конце концов такого шанса не представилось, и я уже смирился, что покину этот мир, так и не отомстив ему. «Такова воля Всевышнего», – уверял я себя.

И тут к нам внезапно пожаловала звезда с Востока. Интерес к киномюзиклам вновь оживился. Двух пенсионеров, сидящих дома без дела, приглашают на съемки у Мертвого моря.

Я долго раздумывал. Просто лишить Ларри жизни не имело никакого смысла. Нет, он обязательно должен был знать, за что я его убиваю. И лучше всего для этого подходила вода, ведь он сам хотел превратить меня в русалку… Почему, вы думаете, я предложил Леоне снимать фильм здесь? Да потому что в Израиле существует единственное море во всем огромном мире, где я мог бы плавать без ног. Забавно, да? Из меня сделали морское существо, но я утонул бы в любом море, кроме Мертвого.

В ту ночь мы вместе с Ларри покачивались на воде позади дворца. Было полнолуние, поэтому мы хорошо видели друг друга даже без фонарей. В руке я крепко сжимал пластиковый пакет с пистолетом. Внезапно я сказал:

– Ларри, знаешь, как по-китайски будет «русалка»?

Ларри не знал. Точнее, не знать он не мог, но язык уже совсем забыл.

– Нет, – сказал он каким-то не своим и оттого нелепым голосом.

– «Жэньюй», – ответил я. – Помнишь, как когда-то давно, в Шанхае, ты содержал у себя русалку?

Ларри все еще ничего не вспомнил и лишь удивленно посмотрел на меня.

– Подземелье «Хун Юаньшэна», тайный театр. Там был гигантский аквариум.

Я приподнял над водой закругленные обрубки ног, а затем перевернулся и показал ему татуировку сзади – она у меня до сих пор не сошла.

– У той русалки была чешуя, помнишь?

Видели бы вы выражение лица Ларри… Он наконец-то все вспомнил. В его глазах читалось отвращение. Он лишь разевал рот, ничего не говоря.

– Моя жизнь была настоящей пыткой.

Произнеся эти слова, я поверил, что смогу спокойно убить его. Но только я попытался открыть мокрый пакет с пистолетом, как мои руки так затряслись, что я сам испугался. Удивительно, но я никак не мог открыть его. Старческий тремор.

Казалось, прошла целая вечность. У меня ничего не получалось. Но даже самый благородный человек не будет смирно ждать, пока его убьют. Прежде чем я успел что-то предпринять, мы с Ларри сцепились, и он с легкостью вырвал у меня пакет. Немного подержав его в руках, молча швырнул его вдаль. Пистолет, впитавший в себя пятьдесят лет злобы, ушел на дно Мертвого моря.

Я горько развел руками и рассмеялся, чувствуя какое-то странное облегчение. Вышел какой-то фарс. Быстро же Всевышний решил опустить занавес в этой трагедии мести…

Я думал, что Ларри извинится. Что он скажет что-то вроде: «Мне нет никакого оправдания». Что мы оставим всё в прошлом и больше не будем вспоминать о случившемся. Он ведь действительно сделал для меня немало хорошего. Однако Ларри ничего не говорил и лишь пристально глядел на меня. Его глаза сверкнули тем же жестоким блеском, что и пятьдесят лет назад.

Я впал в ступор. В тот момент я понял: сейчас Ларри мысленно цеплялся за свое происхождение, пытаясь убедить себя, что ничего плохого он не сделал. В секунду мной овладел дикий гнев. С новой силой вспыхнула злоба, таившаяся во мне все эти пятьдесят лет. «Кем же я был для тебя все это время?! Выходит, внешне ты относился ко мне как к близкому другу, а в душе считал каким-то там азиатом, неполноценным человеком?»

И тут произошло невероятное. Высоченный дворец со странным скрипом накренился в нашу сторону и начал заваливаться на бок!

Я не понимал, что происходит. В голове промелькнула мысль, что это конец света. С оглушительным грохотом верхушка соляной горы рухнула прямо за спиной Ларри, подняв фонтан воды.

От страха Ларри совершенно потерял контроль над собой. Барахтаясь, он попытался плыть обратно к берегу. Его тело приблизилось к мечу, лежавшему на поверхности воды. Я отчаянно бросился за ним и схватил его за плечи. Его глаза наполнились ужасом, впервые в жизни я видел его таким испуганным. Однако виной этому, конечно, был не я, а огромный соляной остров, который по необъяснимой причине упал вниз. Мне и самому было страшно, и, если б не безумный гнев, я, наверное, в панике поплыл бы на берег.

Я уже совершенно не понимал, что творю. Как сумасшедший, я начал с силой толкать Ларри вперед. Позже я все размышлял, что со мной произошло. Не думаю, что я сознательно толкал его к мечу. Было такое чувство, словно мною двигал кто-то другой. В момент, когда меч пронзил тело Ларри, в моей голове была совершеннейшая пустота. Мне лишь стало очень грустно и тягостно.

Придя в себя, я понял, что Ларри вопит во все горло. Под грудиной, в области солнечного сплетения, у него торчал окровавленный меч. А в следующий миг я увидел, как его тело взмывает в небо.

Грохот был таким ужасным, что казалось, мир раскалывается на части. Повсюду летели брызги. Не помня себя от страха, я судорожно поплыл обратно к берегу. В глазах ужасно щипало. Выбравшись на сушу, я тайком принял душ и промыл глаза. Изо всех сил я старался не смотреть в сторону моря.

Одевшись, я уселся на песке под луной. Отчего-то у меня ручьями текли слезы. Не от грусти, не от ужаса и тем более не от радости. Мне было лишь горестно оттого, что я ненавидел себя всем своим существом.

Я долго сидел снаружи. А затем заметил в пустыне процессию странных людей. Сейчас мы уже знаем, что это были пациенты, вышедшие из подземной лечебницы. Немного погодя раздался звук, как при землетрясении, и какой-то странный скрип… Затем я вернулся к себе в комнату и попытался уснуть. Конечно же, у меня ничего не вышло. Утром я вышел наружу и увидел, что декорация стоит в своем обычном положении, а на ее верхушку нанизано тело Ларри. Каким-то образом дворец опрокинулся лишь на несколько секунд… Что ж, это все, что я хотел поведать.

Повисло молчание, столь же долгое, как и сам рассказ. Первым его нарушил Митараи:

– Пока вы сидели в пустыне, пациенты развязали веревку, чтобы мечеть можно было развернуть в исходное положение. Что касается дворца в море, то он временно потерял баланс из-за того, что мечеть повернулась и подтянула его за собой. Однако благодаря низкому центру тяжести он быстро поднялся обратно.

– Я так и подумал, что это как-то связано с мечетью… Но я так растерялся, что никак не мог понять, в чем именно дело. Когда я решил установить на двери печать, то надеялся в том числе выяснить, что вызвало падение декорации. Как вы знаете, у меня ничего не вышло, поэтому прошу вас нам все объяснить, – сказал Берт.

– Хорошо. На самом деле все просто. В том, что мечеть вращается, меня убедили не столько жертвы «вампира», сколько Ларри Говард. Чтобы его тело оказалось в таком положении, дворец должен был опрокинуться – это единственно возможный вариант. А единственный способ заставить эту громадину завалиться вбок – повернуть мечеть. Это всего лишь логическое умозаключение, вполне очевидное.

Дальше я попытался определить местоположение рычагов, приводящих в движение огромную мечеть. Один находился в пещере – в этом сомнений не было. Но еще один непременно должен был располагаться над землей. Иначе если тайный выход окажется закрыт, то у людей, находящихся снаружи, не будет способа попасть внутрь.

Когда я разыграл шутку с толканием мечети, то на самом деле очень быстро сдвинул рычаг. В противном случае она не стала бы вращаться. Догадались, что было рычагом? Кольцо для привязывания верблюдов. Помните, я притворился, будто от удивления упал на землю? На самом деле тогда я быстро потянул за него.

– Теперь понятно, почему вы сказали, что я совершил страшную ошибку… – сказал Оливер.

– Ага. Вы связали веревкой декорацию и рычаг. Во время штиля ничего не происходит. Однако если плавучий остров отнесет ветром по воде, то рычаг сдвинется. И тогда, если никто не переключит его назад, мечеть развернется уже не на пятнадцать градусов, а до упора, на все тридцать семь. Из-за якорей, которыми плавучий остров зафиксирован по бокам, баланс нарушится, и декорация опрокинется. Как вы помните, когда Берт с Ларри плавали в море, меч на верхушке оказался совсем рядом с ними. Но поскольку дворец сделан из плавучего материала, то даже с якорями его основание быстро сместится. Так что баланс мгновенно будет восстановлен, и декорация снова примет вертикальное положение. В лучшем случае на боку он пролежит несколько секунд.

После произошедшего пациенты в суматохе выбрались из-под земли, чтобы отвязать веревку от рычага. Именно их Берт и видел в пустыне. Они спешно выбрались из выхода на горе, развязали веревку и повернули мечеть обратно. Но чтобы такое не повторилось, они сняли кольцо с рычага.

– Так вот почему внутри декорации был такой страшный беспорядок, – сказал Тофлер. – Не было там никакой армии.

– И никакого торнадо, – добавил Оливер.

– Поразительно… Казалось, мы столкнулись с какими-то сверхъестественными вещами, а они, оказывается, имеют вполне разумное объяснение.

– В таком случае, полагаю, моя работа окончена. Я весь день ничего не ел. Если я правильно помню, Эрвин, ты приглашал меня на ужин…

– Конечно-конечно! Джойс, скажи Рикардо, чтобы занялся ужином. И пусть приготовит нам что-нибудь отменное!

Джойс поднялся и направился к трейлеру.

– Ох, наконец-то я с наслаждением поем! – воскликнул Митараи.

Подумав, Тофлер ответил:

– Наверное, сегодняшний ужин я запомню на всю жизнь. По правде говоря, я еще нескоро привыкну снова есть за столами с белой скатертью… Знаете, друзья, я пытаюсь хорошенько запомнить свое состояние в этот момент. Даю вам слово: в какие бы ужасные края я ни поехал снимать фильм, какую ужасную еду нам бы ни подавали, я никогда больше не буду жаловаться. Оливер, если однажды я нечаянно забуду эту клятву и стану ругаться, что мне подали собачий корм вместо нормальной еды, то просто скажи: «Эрвин, вспомни ужин на берегу Мертвого моря двадцать седьмого июля».

– Я тоже хочу кое-что сказать, – едва не перебила его Леона. Она замялась, думая, как лучше начать, но наконец махнула рукой: – Ладно, черт с ним! Не умею я говорить так же красиво, как Эрвин. Я просто хочу сказать, что благодарна всему и всем на свете. Даже тем, кто попытался отправить меня в нокаут. Я чувствую, что теперь мне будет по силам даже самая тяжелая работа. Я смогу выстоять перед любыми неприятностями и простить самых жестоких людей.

– Уверен, некоторые ощутят спокойствие от таких слов, – сказал Митараи. – В конечном счете главное, чему может научить нас любая религия, – это терпимость.

– Пожалуй, эта земля преподает важные уроки таким слабым созданиям, как мы, – воодушевленно сказал Эрвин Тофлер.

Эпилог

На следующее утро Леона провожала Митараи, возвращавшегося в Лос-Анджелес. Время было раннее, поэтому члены съемочной группы еще спали. За руль внедорожника села Леона.

– Думаю, теперь мы сможем возобновить съемки «Саломеи». Спасибо за вашу помощь, – сказала она, когда Мертвое море уже начало исчезать в окне сбоку от Митараи. В этот час на шоссе еще не было машин. – И снова вы спасли меня… Надеюсь, когда-нибудь я смогу отблагодарить вас в ответ.

– Ерунда, – быстро ответил Митараи. – Хорошая вышла разминка для ума.

Какое-то время Леона молча вела машину, но наконец заговорила:

– Мне правда жаль и Кэрол, и Джерома, и Шэрон. И Стива с Дэнни. Все они были важными людьми для американского кино. И Ларри с Бертом. Голливуд теряет таланты…

– Но ты-то осталась, – сказал Митараи, глядя вперед.

– Считаете меня ценным кадром для Голливуда? – Леона повернулась к пассажирскому сиденью.

– Почему ты спрашиваешь меня об этом?

– Хочу, чтобы вы ответили.

– Вряд ли я смогу это сделать. Я ничего не знаю о киноиндустрии в Америке. Так что степень твоей важности я не могу определить, – сухо ответил Митараи.

На некоторое время повисло молчание. Наконец он продолжил:

– Насчет Голливуда не знаю, но японские киноманы высоко отзываются о тебе. Многие мои знакомые того же мнения.

– Очень рада это слышать! Можно тогда один вопрос?

– Нет, – нахмурившись, сказал Митараи.

– Что у вас за дело в Лос-Анджелесе? Вы так торопитесь.

Митараи уперся подбородком в оконное стекло, всем своим видом показывая, как ему все надоело.

– Слушай, ты ведь не из тех, кто лжет? – наконец спросил он.

– Верно.

– И ты сказала, что благодарна мне. Это правда так?

– Ну конечно.

– Тогда вот моя скромная просьба: не засыпай меня вопросами.

– Почему?

– Я таков, каким ты меня видишь. Смысл мне на них отвечать, если ты видишь только то, что лежит на поверхности? «Почему вы ненавидите женщин?» «Вы предпочитаете мужчин?» «Почему вы не женитесь?» «Какие пирожные вам нравятся?» «Почему вы не пьете кофе?» Хватит уже. Ясно?

Леона грустно посмотрела на Митараи, но затем расхохоталась.

– Бедный Митараи-сан! У вас на уме одна работа… Знаете, в Голливуде часто говорят: «Не можешь терпеть жар – выходи с кухни»[66]. Подозреваю, что мы сталкиваемся с подобным неудобством в десятки раз чаще, чем вы.

– Такова ваша работа. Я не один из вас.

– Мои вопросы похожи на те, что задают вам девушки в Японии?

– В том смысле, что я пожалею, что ответил на них, – да.

– Думаете, я собираюсь спросить вас о том же, что и ваши поклонницы в письмах?

– А ты не хочешь?

Немного помолчав, Леона сказала:

– Хочу.

Закатив глаза, Митараи откинулся на сиденье.

– Каким образом моя ориентация помогла доказать, что настоящая преступница – Шэрон Мур?

Леона рассмеялась.

– Какое тебе дело, пью я чай или молоко? Они оба в рамках закона. В отличие от тебя я не принимаю наркотики со всех концов света.

– Но от того, нравятся вам женщины или же вы их ненавидите…

– Я совершенно не понимаю, почему ты и остальные пытаетесь найти скрытый смысл в таких тривиальностях. Что ж, тогда позволь и мне один вопрос. Тебе нравятся женщины?

– Ну… Конечно, среди них есть и приятные люди… Но, как правило, они меня раздражают.

– То же самое и у меня.

Леона призадумалась, но наконец кивнула.

– Я не женоненавистник. Напротив, я желаю, чтобы у женщин все было хорошо. В этом и кроется спасение нашего дурацкого мира.

Леона бросила взгляд на Митараи.

– А женщин, употребляющих вещества, вы ненавидите?

Митараи ехидно усмехнулся.

– А самой-то тебе нравятся они?

– На этот путь их толкают жизненные трудности.

– А у кого их нет? – резко ответил Митараи.

– Но разве наркотики – абсолютное зло? Вдруг лет через пятьдесят они станут чем-то вроде виски во времена «сухого закона»? Не исключено, что удовольствие, которое испытывал от них человек, служило двигателем прогресса. Пока что никто не знает, какова природа гениальности или озарений… Слышали о такой точке зрения?

– Слышал, конечно. А еще – что пять великих цивилизаций мира зародились в местах произрастания конопли, мака и коки.

– Ну вот!

– Это любопытная теория. Однако даже если в ней есть доля правды, ты слишком легко на нее клюнула. Если развивать мысль в этом направлении, то во всех центрах цивилизации есть бордели, трущобы и насилие. Так недолго и прийти к абсурдному выводу, что движущей силой развития городов и цивилизаций были проституция и насилие. Да, цивилизации рождались из аморальности, но в ходе своей истории сами порождали ее в десятки раз больше.

Леона молча слушала Митараи. Наконец она ответила:

– Я живу в Америке уже десять лет. И там я привыкла к тому, что мораль – это фантом. В Японии она ощущается как нечто реальное, что можно потрогать рукой. А в Америке, да и в остальном мире, какой-то определенной морали нет. Настоящая мораль – это сила.

– Значит, ты тоже заблудилась в этом лабиринте, – сказал Митараи. – Как и большинство обывателей, ты мыслишь в краткосрочной перспективе. Твоим выводам не хватает концепции времени.

– То есть?

– Сила всегда была моралью. Сейчас она в руках Америки, до этого была у Рима, а еще прежде – у Содома и Древнего Китая. Но все это преходящие вещи. Не стоит сокрушаться. Ты просто мыслишь в пределах отрезка собственной жизни.

– Как-то я не очень поняла…

– Тогда скажу так. Ты совершаешь ошибку, употребляя наркотики. Как бы тяжело тебе ни было, я настоятельно рекомендую тебе завязать с ними. Но этот совет я даю тебе не по той причине, о которой ты думаешь.

– Не потому, что это аморально, и не потому, что у меня могут быть проблемы с законом?

– Нет.

– Тогда почему?

Митараи слегка усмехнулся.

– Просто сейчас тебе этого не понять. Чтобы объяснить школьникам, как головастик превращается в лягушку, лучше отправиться на рисовое поле, а не в класс.

– Я все равно не поняла. В любом случае вам ведь не нравятся наркоманки?

– Слушай, мы словно разыгрываем слезливую мыльную оперу. Поверь мне, жизнь тех, кто не способен завязать, превращается в еще более скучный и банальный сериал. Все время начинает уходить на общение с полицейскими и адвокатами.

– Теперь поняла.

– Сейчас ты вытянула счастливый билет. Если не слезешь с наркотиков, то второго шанса у тебя не будет.

– Нельзя даже в крайних случаях?

– Нельзя.

Леона замолчала и сосредоточилась на дороге в аэропорт.

– Вы спешите в Лос-Анджелес кому-то на помощь?

Митараи словно воды в рот набрал.

– Вы так хотите побыстрее доехать до аэропорта? Я бы лучше сбавила скорость…

Снова ноль реакции.

– Знаете, я часто думаю: если б где-то на Земле жила еще одна я, смогла бы я с ней подружиться?

Митараи украдкой взглянул на Леону.

– Вопрос интересный. Так каков же ответ?

– Я не очень понимаю. Иногда мне кажется, что смогла бы, а иногда – что ничего бы не вышло.

Митараи рассмеялся.

– Вы правы, женщины – создания непростые. Конечно, они могут отвлекать мужчин от каких-нибудь важных дел. Я и сама такая. Но даже мне нужна подруга.

Леона кратко взглянула на пассажирское сиденье. Потеряв стимул к размышлению после раскрытого дела, Митараи сонно прикрыл глаза.

– Вас ждет в Лос-Анджелесе женщина?

Прыснув, Митараи наконец все выложил:

– Ладно, рассказываю! На кону мои водительские права. Я несколько раз превысил скорость, и если не заплачу штраф и не пойду в школу для нарушителей[67], то плакало мое удостоверение в Калифорнии.

Леона гневно посмотрела в его сторону.

– И все из-за прав?! Меня могли убить или отправить на казнь!

– Но ведь ни то ни другое не случилось.

С несколько возмущенным выражением лица Леона вновь замолчала. С пустынного шоссе они заехали в городские кварталы. Машин вокруг стало больше, и Леона стала вести внедорожник аккуратнее. К ней вернулось хорошее настроение, она с улыбкой посмотрела на Митараи. После того как они проехали через город, на дороге вновь стало свободно.

– Извините, Митараи-сан, – дружелюбно сказала Леона. – Будьте снисходительнее к женщине.

Митараи как-то настороженно молчал.

– Не так уж мы и плохи… Слышали песню «Ветер под моими крыльями»?

– Нет.

– Очень красивая песня. Сейчас она мне невероятно нравится, ее исполняет Бетт Мидлер.

Сначала Леона с улыбкой начала напевать мелодию, а затем и слова:

Ты счастлив был, когда сияла я,

Всегда держался ты на шаг назад,

Одна купалась я в софитах славы,

Но сильным среди нас двоих был ты.

Ты был прекрасен, но стоял в тени,

А за улыбкою твоей скрывалась боль.

Всегда был ты моим героем,

Всегда хотела быть такой, как ты,

С тобой могу лететь я выше облаков,

Ведь под моими крыльями есть ветер – это ты.

Напевая, Леона с улыбкой украдкой поглядывала на Митараи.

Кто знает, может, ты и не заметил,

Но все храню я в сердце глубоко,

Хочу я, чтобы ты не забывал:

Не будь тебя – не было бы меня.

Всегда был ты моим героем,

Всегда хотела быть такой, как ты,

С тобой могу лететь я выше облаков,

Ведь под моими крыльями есть ветер – это ты.

Набрав в легкие побольше воздуха, Леона продолжила:

Всегда был ты моим героем,

Всегда хотела быть такой, как ты,

С тобой могу парить я в небесах,

Ведь под моими крыльями есть ветер – это ты.

Так высоко, так высоко лечу с тобой я,

Что я могу потрогать край небес.

Спасибо тебе, спасибо тебе,

Спасибо Богу за тебя…

– Ах ты, черт! Ничего не вижу!

Леона затормозила и остановила автомобиль у обочины. Потянув за ручник, стиснула зубы и уткнулась лбом в руль.

– Все хорошо, все хорошо… Сейчас я успокоюсь… – почти закричала она и разрыдалась.

Наконец проговорила, словно вырываясь из пучины боли:

– Я люблю вас. Вы нужны мне, как дождь цветам. Как лекарство умирающему человеку. Если б я только могла забыть эти чувства!..

За лобовым стеклом уже виднелся аэропорт Тель-Авива.

– Простите меня… – наконец сказала Леона. – Всё в порядке, не волнуйтесь. Я не наброшусь на вас и не буду умолять вас поцеловать меня.

– Подменить тебя?

– Вы же говорили, что транспорт с четырьмя колесами не по вашей части?.. Ничего, я уж доведу дело до конца. Хотя бы что-то сделаю для вас взамен…

Достав из сумочки носовой платок, Леона вытерла слезы, подправила макияж и с новыми силами взялась за руль.

* * *

В аэропорту Тель-Авива пахло пустыней и солью. В оставшееся до вылета время они позавтракали хот-догами. Заплатила Леона.

– Обидно, что это все, чем я могу вас отблагодарить.

Держа в руках небольшую сумку – свой единственный багаж, – Митараи быстро прошел через выход на посадку.

Стоя перед выходом, Леона долго махала рукой. В вестибюле было тихо, провожающих почти не было.

– Митараи-сан, мы еще встретимся? – громко спросила она.

– Наверное! – Митараи помахал рукой в ответ. – А пока – до встречи!

Он уже было собрался уйти, но вдруг остановился и обернулся к Леоне. Та все еще махала ему вслед.

– Леона!

– Да?

– Честь японского народа лежит на твоих плечах. Так что не сдавайся!

– Ни за что! – крикнула она в ответ. Ее улыбка вновь излучала уверенность.

Notes

1

Ин. 6:55.

2

Весьма условная дата; согласно иным источникам, Бин жил позже, в XV или XVI в.

3

По другим данным, в 25 лет.

4

На самом деле свекровь Эржебет Батори скончалась еще в возрасте около 50 лет, примерно за 30 лет до смерти своего сына.

5

Палатин – высшая после короля государственная должность в Венгрии в описываемую эпоху.

6

Морячок Попай – вымышленный персонаж американских комиксов и мультфильмов, Блуто – его соперник.

7

Речь идет об американском враче и популяризаторе эвтаназии Джеке Кеворкяне (1928–2011).

8

Анахайм – город в Калифорнии, расположенный в сорока пяти километрах южнее Лос-Анджелеса.

9

Рок Хадсон (1925–1985) – один из наиболее заметных актеров золотого века Голливуда.

10

Символ «Метро-Голдвин-Майер» – лев, рычащая голова которого появляется в заставке перед фильмами киностудии.

11

Джакомо Казанова (1725–1798) – итальянский авантюрист, известный многочисленными любовными похождениями. Значительную часть жизни провел в странствиях по Европе, перебираясь из одного города в другой после очередного скандала или аферы.

12

См. роман С. Симады «Хрустальная пирамида».

13

Инглвуд – город на юго-западе округа Лос-Анджелес.

14

Здесь имеется в виду город на тихоокеанском побережье, расположенный к западу от центра Лос-Анджелеса.

15

«Ангельская пыль» – сленговое название фенциклидина, наркотического средства, изначально применявшегося в медицине для внутривенного наркоза.

16

Анэнцефалия – полное или частичное отсутствие полушарий головного мозга, черепного свода и соответствующих мягких тканей.

17

Рэймонд Чандлер (1888–1959) – американский писатель, автор детективов. Здесь приводится цитата из его романа «Долгое прощание».

18

Эдом, или Идумея – древнее царство к югу от Иудеи.

19

Здесь и в последующих эпизодах перевод реплик из описываемого в книге фильма «Саломея» основан на пьесе О. Уайльда «Саломея» в переводе К. Д. Бальмонта.

20

Основное место событий в кинотриллере А. Хичкока «Психо» (1960).

21

Somewhere Over the Rainbow – баллада, получившая огромную популярность, прозвучав в фильме «Волшебник страны Оз» (1939) в исполнении Дж. Гарленд.

22

Натали Вуд (1938–1981) – американская актриса русского происхождения, утонувшая при невыясненных обстоятельствах во время плавания на яхте.

23

Имеется в виду инсулиношоковая терапия – один из методов лечения шизофрении, при котором пациенту вводят большие дозы инсулина, тем самым искусственно вводя его в кому. В настоящее время в западной медицине не практикуется.

24

Впервые Шанхай нарек таким прозвищем японский писатель Сёфу Муромацу (1889–1961), проживший в этом городе несколько лет в 1920-е гг. В одноименном романе Муромацу выводит образ Шанхая как города с двойственной натурой, где сосуществуют свет и тьма, яркий, роскошный фасад и страшные человеческие пороки. Любопытно, что из-за многозначности первого иероглифа это прозвище может быть переведено на русский язык различными способами: «волшебный город», «зачарованный город», «дьявольский город», «город демонов». В настоящее время шанхайцы отдают предпочтение варианту «волшебный город» (Magic City).

25

Этим европейцем был британский писатель Джеймс Грэм Баллард (1930–2009), родившийся и выросший в Шанхае. Свои детские воспоминания о жизни в этом городе во время японской оккупации в годы Второй мировой войны он описал в автобиографическом романе «Империя солнца».

26

Метафорическое обозначение Китая как страны с великой силой, которую она не использует в полной мере. Получило распространение в европейских языках в XIX веке и часто, хотя и без достаточных на то оснований, приписывается Наполеону Бонапарту.

27

Период в истории Древнего Китая, соответствующий правлению императорской династии Тан (618–907).

28

«Джардин Мэтисон» (Jardine Matheson) – многопрофильная компания, базирующаяся в Гонконге. Основана в 1832 г. шотландцами У. Джардином и Дж. Мэтисоном и на начальном этапе своего существования занималась главным образом торговлей опиумом.

29

Пиджин – смешанный язык, развившийся как средство общения между двумя или более этническими группами. Как правило, имеет ограниченный набор лексики и упрощенную грамматику. Здесь речь идет об англо-китайском пиджине.

30

Тетрарх – титул правителя области или страны в составе Римской империи, утверждавшегося римским императором и находившегося в его подчинении.

31

Халдеи – древний семитский народ, обитавший на юге Месопотамии вблизи Персидского залива.

32

Фразеологизм восходит к Библии и описывает ритуал выражения скорби у древних евреев.

33

Метафорическое описание красоты, восходящее к библейской книге «Песнь песней».

34

Имеется в виду эпизод, известный в исламе как Исра и Мирадж, когда пророк Мухаммед совершил ночное путешествие из Мекки в Иерусалим и вознесся на небеса.

35

Тивериадское озеро, в Евангелии известное как Галилейское море, – пресноводное озеро на северо-востоке Израиля. Расположено к северу от Мертвого моря.

36

Свитки Мертвого моря, или Кумранские рукописи – манускрипты, впервые обнаруженные в 1947 г. в пещерах Иудейской пустыни и датируемые периодом с III в. до н. э. по I в. н. э. Считаются важнейшим историческим материалом, проливающим свет на формирование текста Священного Писания в до– и раннехристианскую эпоху. Кумран – местность на северо-западном берегу Мертвого моря, где располагалось древнее укрепленное поселение.

37

«Флаг родины» – научно-фантастический роман Ж. Верна (1896), «Новые времена» – комедия Ч. Чаплина (1936), сюжет которой разворачивается на фоне Великой депрессии в США.

38

«Метрополис» – немой немецкий фильм-антиутопия (1927), «Облик грядущего» – английский фантастический фильм по сценарию Г. Уэллса (1936).

39

Фред Астер (1899–1987) и Джин Келли (1912–1996) – голливудские киноактеры, снимавшиеся во многих танцевальных фильмах.

40

Имеется в виду Арабо-израильская война 1947–1949 гг. как составная часть арабо-израильского конфликта, продолжающегося по сей день.

41

«Вот это развлечение!» – документальный фильм-компиляция в трех частях, включающий сцены из киномюзиклов компании «Метро-Голдвин-Майер».

42

Стопа атлета, или дермофития стопы – грибковая инфекция кожи стоп.

43

«Лаки» и «Ральфс» – американские сети супермаркетов.

44

В рамках арабо-израильского конфликта термин «интифада» используется для обозначения вооруженной борьбы палестинцев против Израиля. Здесь имеется в виду Первая палестинская интифада в период с 1987 по 1993 г.

45

Артур Шлезингер (1917–2007) – американский историк, лауреат Пулитцеровской премии.

46

«Хоум депо» – крупнейшая американская сеть по продаже стройматериалов.

47

Бостонский душитель – американский серийный убийца, действовавший в Бостоне, штат Массачусетс, в начале 1960-х гг.

48

Белый супремасизм – идея о естественном превосходстве «белой расы» над всеми другими.

49

Обо всем этом подробно рассказывается в романе С. Симады «Дерево-людоед с Темного холма».

50

Сан-Квентин – тюрьма, расположенная на одноименном мысе в штате Калифорния.

51

Дуглас Макартур (1880–1964) – видный американский полководец Второй мировой войны, главнокомандующий союзными оккупационными войсками в Японии (1945–1951), командующий войсками ООН в Корейской войне (1950–1953) на ее начальном этапе. Из-за конфликта с администрацией президента Г. Трумэна и разногласий во взглядах на ведение военных действий в Корее был отправлен в отставку в 1951 г.

52

Пер. Вс. Рождественского.

53

Торранс – город в штате Калифорния, занимающий второе место в США по доле населения японского происхождения. Там расположены офисы многих японских корпораций, включая компанию «Хонда».

54

Речь идет о бое у Куантана, состоявшемся 10 декабря 1941 г. у берегов Британской Малайи, в ходе которого японская военная авиация уничтожила британское соединение в составе линкора «Принц Уэльский», крейсера «Рипалс» и четырех эсминцев. Сражение закончилось полной победой японцев.

55

Название американских горок, расположенных в парках развлечений «Диснейленд».

56

Об этих событиях подробно рассказывается в романе С. Симады «Хрустальная пирамида».

57

См. роман С. Симады «Дерево-людоед с Темного холма».

58

Описываемый сюжет был изложен американским психологом Генри Гербертом Годдардом (1866–1957) в книге «Семья Калликак: Учение о наследственности слабоумия» (1912). В настоящее время это исследование считается фальсификацией, разработанной в качестве аргумента в пользу евгеники, то есть учения об улучшении человеческой породы. Так, мужчина, обозначенный псевдонимом «Мартин Калликак», не был настоящим предком девочки, генеалогию которой анализировал Годдард, а сама она, скорее всего, не была слабоумной.

59

Томас Эдвард Лоуренс, также известный как Лоуренс Аравийский (1888–1935) – британский офицер, путешественник, разведчик. Принимал активное участие в антитурецком восстании на Ближнем Востоке (1916–1918), которое привело к образованию независимых арабских государств. По мнению некоторых биографов, имел мазохистские наклонности.

60

Отсылка на научно-фантастический фильм С. Спилберга «Близкие контакты третьей степени» (1977). В уфологии термином «близкий контакт» обозначается событие, при котором человек становится свидетелем НЛО. Согласно классификации, разработанной американским астрономом и уфологом Дж. А. Хайнеком, близкий контакт третьей степени подразумевает наблюдение человека за пришельцами внутри НЛО или возле него.

61

Здесь автор, скорее всего, путает Амитабху и бодхисаттву милосердия Гуаньинь (или Каннон в японской традиции). Амитабха имеет вполне мужские черты, а вот Гуаньинь как раз таки чаще всего изображают в женском облике.

62

Пудун – ранее местность к востоку от Шанхая, ныне один из его новых районов.

63

Яншупу – район на северо-западе Шанхая, в 1950 г. переименован в Янпу.

64

«Шанхайская девушка» (Shanghai Lil) – популярная песня 1930-х гг., прозвучавшая в музыкальном фильме «Парад в огнях рампы» (1933); «Любовь – самая великолепная вещь на свете» – мелодрама 1955 г., действие которой разворачивается в Гонконге.

65

Имеется в виду киножанр уся, получивший развитие в Гонконге.

66

Афоризм, получивший распространение благодаря тридцать третьему президенту США Г. Трумэну (англ. “If you can’t stand the heat, get out of the kitchen”).

67

В Калифорнии водители, незначительно нарушившие правила дорожного движения, имеют возможность пройти восьмичасовые курсы вождения, после которых информация о наказании за нарушение не будет внесена в их личное дело.

Content

Содзи Симада
Голова на серебряном блюде

Первый пролог

Долгая прелюдия

A

B

C

D

E

F

G

H

I

J

K

1

L

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Второй пролог

Убийство в Мертвом море Дьявольский город

Сценарий

Сцена 125: Городская площадь Содома

Сцена 131: Терраса царского дворца, нависающая над Мертвым морем

Сцена 132: Темница

Сцена 137: Терраса дворца, нависающая над Мертвым морем

Сцена 138: Танец Саломеи

Сцена 139: Терраса, освещенная чашами с огнем

Сцена 140: Терраса дворца над Мертвым морем

Съемочная группа «Саломеи» в Израиле

В ролях

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Эпилог

Notes