Анри Волохонский

Собрание произведений в 3 томах

Том 2. Проза

Новое литературное обозрение

Москва

2024

Составление, предисловие и примечания Ильи Кукуя

© А. Волохонский, наследники, 2024

© И. Кукуй, составление, предисловие, примечания, 2012, 2024

© С. Есаян, рисунок на контртитуле, 2012

© OOO «Новое литературное обозрение», 2012, 2024

* * *

I

425. РОМАН-ПОКОЙНИЧЕК

(Роман)

На свалку труп пусть свой волочит труп

И падаль пусть свою хоронит падаль.

Леви «Благая весть»

(Перевод А. Бавли)

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ВЫСТУПЛЕНИЕ

Эта последующая глава

Была продолжением предыдущей

Которая была правнучкой начала

А. Хвостенко «Вершина реки»

Хоронили Романа Владимировича Рыжова.

… мая 19.. года по улицам провинциального города Л., Петербурга, двигалась странная процессия. Большей своей толщей проходя вдоль центральной магистрали, она кое-где вдруг разветвлялась и, огибая протоками и рукавами старинные дворцы и высокие храмы бывшей Пальмиры, продолжала разъединяться вплоть до одночеловеческих ручейков по лестницам домов и коридорам общих квартир и по комнатам, достигала самых тайных дорог воображения и души, а там нежданно вновь обнаруживалась в таком-то географическом месте, например на крутой улочке азиатского города вдоль стены в виде осла с человеком на нем верхом, в чалме и парой верблюдов, следующих за ним караваном с провисшими недоуздками, груженным четырьмя вьюками, судя по их неосязаемой огромности набитыми ничем. Затем все это опять сливалось в текущую колонну толпы. Идущая туча продолжала переноситься вперед, а во главе ее стоял движущийся гроб, в котором и был покойник Роман (Владимирович Рыжов), его труп, мертвое тело, бренные останки.

Всем распоряжался некто Сивый. Это он, товарищ Сивый, пекся о внешней стороне ритуала. Пряча на груди под серым плащом что-то похожее на длинный согнутый пополам батон, мелькал товарищ Сивый то тут, то там среди наиболее скученных групп толпы, повсюду наводя порядок немногословно, одним своим появлением, и лишь иногда поправляя надвинутую на самые брови шляпу, из-под полей которой смотрели довольно жесткие требовательные глаза желтовато-стального цвета со зрачками, сведенными в иглу. Выше виднелся вертикальный шрам, прямо посередине, изобличавший в его владельце малого бывалого. С людьми управляться учить его было ни к чему. Это сразу ощущалось. Чуть замешкается какая-нибудь часть, как можно было видеть его рядом, обходящего легкой походкой — шепнет два слова, не наклоняясь, — и они уже двинулись как прежде, а Сивый, приплясывая на прямых ногах, снова где-нибудь у своих дел.

Те, кто имел к нему отношение, выделялись полнейшей нехарактерностью. Но чтобы они были вовсе безлики — такого не скажешь. Некоторые, конечно, — да, внешний вид имели неброский и стертый, зато другие, словно присвоив утраченные лица тех, шли, гримасничая ими во все стороны, размахивая многими руками, ногами, иные же шли лишенные таковых, то тучные сверх меры, то тощие, как легкая кость. Но вся эта лишь при пристальном смотрении различимая пестрота на небольшом расстоянии бледнела и терялась в чем-то общем и неуловимом, в какой-то расплывчатой черте, клеймившей их — тех, кто до Сивого имел касательство.

Близость заключалась в обслуживании, но и не только.

Из обслуживавших многие шли впереди и несли перед собой на протянутых ладонях подушечки. На подушечках были выложены предметы Романа Владимировича, интимных немного, больше официальные. Первым был круглый бюстик из бисквита, чтобы держать на столе при жизни, а сейчас его несли за гробом, и он качался и прыгал, ибо нес его хромой. Хромой нес его, а другой поддерживал под локоть первого, и случалось, что они припадали разом, а случалось — по очереди, и их движения, соединившись, могли бы создать регулярную волну, кабы тот, кто помогал несущему, сам время от времени от него не отцеплялся, и этот шел тогда свободно, движимый только собственным телесным ущербом.

За сим наблюдалось несколько в партикулярном, но на вид переодетые, тоже в пиджаках, плащи через предплечье, семеро их было, шестеро несли каждый свою часть, а целое нес седьмой. Это было так. Сперва несли хлебных два пука, свернутых, как рога, и к ним по семь диадим на каждый рог с именами народов на каждой повязке — отличные ленты, — блестящие, шелковые, пламенеющие на свету. Потом шел один со звездой, с большой пентаграммой, улыбаясь, как кинозвезда, но только ртом — глаза оставались как были. Следом — еще пара. Ретиарий-пролетарий с сетью, какую образуют пересекающиеся меридианы и параллели, а вместо трезубца — с молотом, которым он словно бы собирался оглушить женоподобного колхозника-мирмиллона, вооруженного коротким, мощным, как ятаган, серпом и щитом, покрытым с гомерическим реализмом выколоченными царствами восточного полушария. Ими, то есть щитом и серпом, он вяло отмахивался против молота и сети предшествующего майора. Все эти символы соединялись на подушечке седьмого. Земля оказывалась промежду рогов, перевитых диадимами, вся охваченная измерительной сетью и припечатанная обольщающим символом рабочего класса с крестьянством, звезда повисала повыше, меж самых окончаний рогообразных хлебов над восточным полушарием, солнце же располагалось прямо под землей, упершись лучами в пустой ледяной материк. За ними следовала небольшая пауза.

Потом шли уже штучки попроще. Пресс-папье с изображением Капитолийской волчицы из прозрачной пластмассы вместо ручки — сувенир делегации сапожников; ажурная башня — ручная работа, щетина и клей; модель исторического судна в виде зажигалки с монограммой; и много другого барахла, всего не упомнишь.

Несли звезды. Алюминиевые, жестяные, латунные, картонные, розового пластика, по одной, по нескольку; на иной подушечке располагалось не менее чем целое созвездие. Часть из них были морские звезды — засушенные и в банках. Два раза по ошибке спруты. Затем Млечный Путь, кометы, маленькие ракеты, спутники, противоположная сторона Луны, Земли, Венеры, Сатурн с кольцами — вся воздушная колышущаяся и приплясывающая тварь, флаги великих и малых союзных государств, дрессированные кошечки, коллекция этикеток от спичечных коробков и прочее.

А следом шествовала более или менее цивильная толпа без особых приношений, вся в сером, с невидными лицами, тусклыми веками глаз и аспидными цветами в руках и петлицах.

Впереди же качался скрытый под полотнищами катафалк, а на катафалке стоял, качаясь, простой дощатый гроб, а в том самом гробу пребывал герой нашего романа.

Я вышел на улицу и смешался с теми, кто были поближе. Толпа разъединилась под взором и предстала в виде отдельных лиц. Замелькала фигура Сивого, все тронулись шагать. Все же рядом со мной оказался кто-то, кто проговорил тихо:

— Зауряднейшая история.

— О чем вы?

— Как о чем? Вас ничего не удивляет?

— Немного странно, конечно, но что такого?

— Вот видите, ничего такого, а странно.

— Так это всегда так, — сказал я, теряя нить мысли.

— Вот я и говорю: история зауряднейшая, — вернулся на круги своя невольный мой сосед.

— История — верно — незамысловатая, но нечто странное в ней есть, — отозвался я, вынырнув на поверхность.

— Конечно, иначе какой смысл акцентировать ее обыкновенность?

— Вот вы и объясните тогда, почему вы именно так и поступаете, — продолжал я с захваченного плацдарма, но вместо ответа услышал фамилию собеседника:

— Ведекин.

Фамилия была чья-то знакомая, интеллигентная, из литературоведческих кругов, с репутацией лица хоть и служащего, но порядочного. Конечно, такой разговор велся больше для проверки надежности, но и с содержательной стороны в нем был интерес.

— Послушайте, Ведекин, я согласен с вами. Мне понятно, что смерть для вас, человека мыслящего, — явление заурядное, оттого и похороны видятся вам в обычном свете. Но вряд ли бы стали вы затевать спор, если бы это было все, что вы хотите сказать.

— Вы — насмешник, — заявил Ведекин. — Очень невежливо, по-моему, вместо того, чтобы отвечать собеседнику, выяснять причины, заставляющие его говорить то или это. Конечно, меня интересует не мое, а ваше мнение. Я и сам знаю, что тут что-то не то. Но что? Ведь событие — проще пареной репы. Ну, умер. Умер — и все. Он умер — мы хороним. Что такого?

Роман Владимирович при жизни хотя и входил в областную номенклатуру, но из общей массы не выделялся, оставался редко выше чем в третьем звене. Делали его и секретарем, но ненадолго. Переходил из сектора в сектор, повсюду спокойно преуспевая. Жену — уже вдову — имел тихую. За границей тоже бывал дважды: в прибалтийских странах. Одевался как все, а галстук носил непонятного цвета с широким узлом. Подпись у Романа Владимировича была, конечно, характерная: большое, крупное «Р», а за ним сразу — второе «Р» от фамилии, а потом все уменьшающиеся буквочки вплоть до последнего маленького, как насекомое, «в», от которого немного неестественно шел вниз налево хвост до самого первоначального «Р». Рост у него был средний, пищу любил, чтобы было поесть, пил, как другие, толку особого не разбирая. Дочь тоже была у него. Две девочки. Все три замужние: семья, хоть и небольшая, понемногу росла. Лишнего Рыжов никогда не говорил, а волновался редко. Почти никогда. С тем и умер. И это был он же — тот, кто сейчас лежал там, впереди. И его именно прекращение жизни было тем событием, о которое днесь оттачивали скальпели непочтительного остроумия мы с Ведекиным. Была моя очередь:

— Итак, вы хотите сказать, что за видимой заурядностью нашего героя скрывается глубокий смысл?

— Звонкая пышность, — откликнулся филолог.

— Перестаньте, это пустые слова.

— Ах, «пустые слова»! Предположим, что так. Но прежде всего вы сами подтвердили, что ощущаете несоответствие, а затем и они, — он сделал жест полукругом и вниз, — вы видите, как они идут?

— Напрасно вы пытаетесь говорить обо всех сразу. Даже если дать им высказаться, одно и то же услышишь далеко не от каждого.

— Я и не надеюсь, и не хочу слышать одно и то же, — резонно отмахнулся Ведекин. — Я довольно этого слышу и без обращения к толпе. Я только хочу, чтобы каждый сказал, зачем он здесь и что он чувствует в связи с происходящим событием. Хотя бы некоторые.

Ведекин лгал, но не сутью, а стилем. Ему не были интересны ни чувства посторонних, ни степень их подчиненности ходу вещей, но он предпочитал высказываться. Поэтому я промолчал. Он понял и продолжил вместо меня:

— Я знаю, что моя речь звучит подозрительно. Но я готов ограничить круг касаемых идей чисто литературными ассоциациями, говорить в пределах дозволенного и потому совершенно открыто. К тому же сопроводители знают меня как внештатного лектора и придираться не будут, вообразив, что все и без того упорядочено, я им тоже часто читаю, когда попросят. Повсюду есть человеческая природа. Просят — читаю.

Возразить было нечего, и я сказал:

— Хорошо.

— Идите все сюда, — обратился тогда оратор к толпе.

Кольцо человек в тридцать отвернулось и окружило нас. Большинство было с чем-то там на физиономиях, но потом возникли другие — обычные люди. Сивый издали сделал Ведекину ручкой и отошел. Тот сухо поклонился вслед: знакомство не льстило. Затем, увидев, что ждут, начал примерно так:

— За кажущейся заурядностью нашего героя скрывается глубокий смысл. Это мне сказал недавно один… — тут он посмотрел мне в глаза, улыбнулся совсем профессионально и неизвестным способом дал понять, кто именно сказал, то есть что я.

— …и я с ним полностью согласен, — если не со способом выражения, в котором мне видится пышная звонкость, не вполне соответствующая духу обстоятельств, — то с мыслью, заключенной… — он сделал нежеланную паузу и окончил фразу упавшим голосом, особенно к концу:

— …заключенной в его словах.

Это было очень интересно. Все, кто в толпе еще сохранял человеческий образ, немедленно ощутили, что происходит нечто не вполне официальное. Но поскольку позиция оратора выглядела по привычке казенной и отвратительной, слушатели, заметив по тому, как он споткнулся на слове, значение которого до них даже и не дошло, что она у него и непрочная, уразумели свое. Итак, она была непрочная и отвратительная. Поэтому над Ведекиным стали потихоньку смеяться, не вникая в тонкости его суждений по существу. Сначала, когда он заявил, что в лице Романа (Рыжова) мы все в этот самый момент хороним роман как литературный жанр, — никто на его остроумие даже и внимания не обратил, по обычаю пропуская мимо ушей государственную словесность. Однако едва он углубился и дал слабину, призывая аудиторию в соучастники и судьи, как сразу потерялся, стал неоснователен сам по себе, — независимо от пронизывавшей его речь иронии слегка на потребу публике, вызывая ее смех.

— Не дурной ли это каламбур? — спросил Ведекин, имея в виду свой же каламбур о двух «романах». — Предупреждая неизбежный вопрос, насмешки и критику, сознаюсь, что каламбур это чрезвычайно скверный. Но важно ведь не то, хорош ли каламбур, а то важно — правдив ли насмешник.

Тут он разгладил ладонями рукава и полы своего пальто и брюк, посмотрел перед собой голубыми серыми глазами слегка навыкате и внятно продолжил:

— А вообще, возможно ли, чтобы каламбур был хорош? Не скверен ли весь жанр словесных совпадений? Тут два вопроса сразу: существует ли вообще какой-то жанр — скажем вновь, «роман», — чтобы его можно непременно назвать жанром хорошим; и — второе — если да, то относится ли к таковым хорошим жанрам самый каламбур. Вот ведь — остановившись на словечке «совпадение» — меня недавно уверяли, что оно происходит от такого события, как одновременное падение где-то в лесу огромного количества сов[1].

— Псов, — поправил кто-то в толпе.

— Не псов, а сов, — нарочито равнодушно ответил Ведекин. — Псы на ветках не растут. Так вот, огромное пространство сов опустилось на мягкую землю. В народной памяти это событие, будучи совпадением, как по причине одновременности большого количества мелких…

— Событий, — послышалось снаружи.

— Падений, — раздалось в ответ, — так и по сходству обозначающих слов, запечатлелось…

— Неправильно, — возразили из массы.

— Почему?

— По-вашему получается, что птицы еще летали, а совпадение уже было налицо.

— Не налицо, а в умысле. Я говорю в другом смысле.

— Откуда же — в умысле, — продолжали донимать вокруг, — если народная память была к тому времени, по вашему же собственному докладу, совершенно пуста от совпадений, а вы теперь говорите, что они попадали все сразу, и это произвело такую глубокую рану в сознании народа?

— Хорошо, я объясню, — согласился Ведекин. — Припомните все известные вам слова, имеющие слог «сов» в своем составе.

Толпа зашевелилась и стала быстро бледнеть вокруг того места. Не обращая внимания на то, что рядом остались одни заведомые служители, да и те на вид пьяноватые, а кроме них еще также такие бесстрашные лица, которым и объяснять ничего не надо было, Ведекин продолжал:

— Вот, теперь вы сами видите, что совпадения не только существуют в воображении, но и действуют как сила, хотя, конечно же, и этот каламбур с ночными птицами был отменно нехорош. Но, повторяю, не в этом дело. История человеческой мысли знает гораздо более скверные каламбуры, которые, однако же, преуспели играть свою историческую роль. Все здесь, конечно, помнят, как кто-то из начальных основоположников отозвался о возрождении античных манер в Центральной и Южной Европе, что это было время, которое нуждалось в титанах и которое породило их.

Пьяные сопроводители хором зевнули ввиду охватившей их сухой скуки. Но слова Ведекина продолжали почти самопроизвольно возникать среди сырого дыхания и пара. Я встал в сторонке и отвернулся, чувствуя, что не напрасно застрял и не зря торчу и что сейчас узнаю нечто, чего не знал ранее. Я-то всегда думал, что основоположники, когда говорили «возрождение», подразумевали девятнадцатый век, а под титанами — самих себя. Я также замечал, что они единственно для украшения речи говорят, что время породило титанов. Было ясно, что не время их породило, а нужда. Это совпадало с общим взглядом на порождающую способность нужды. У меня же были сомнения насчет таковой, и, положа руку на сердце, признаюсь, что нужду я склонен был отнести к совершенно другой сфере функций, нежели к породительной. Как бы то ни было, титаны меня с детства интересовали.

— …породившее их, — продолжалось в воздухе. — В первой половине столетия в нашей стране шло физическое перемещение огромного числа людей. Требовалось чрезвычайное напряжение, чтобы придать организованную форму всеобщей миграции, главным образом в ненаселенных ландшафтах, там, где царит холод. Нужна была горячая вода, особенно силам обеспечения. Возникла нужда в простом удобном титане для нагревания воды, с тем чтобы охрана, когда надо, могла спокойно побаловаться чайком.

Охрана вокруг стала радостно потирать руки в предвкушении такого же человеколюбия.

— Не заставлять же было людей мерзнуть на холоду, как собак, — опять воскликнул филолог. — Титаны были нужны — и они появились!

Ведекин был человек коммерческий, но с головой. Его речь будила мысль, однако тут, единожды проговорившись, он потерял меру удерживаться и понесся, не пытаясь сохранить даже тени обычно прикровенного рассудительства. Была, видно, какая-то сила не только в каламбуре, но и в самом слове «титаны». Пошел слабый дождь. Остаток речи проистекал из-под зонтика.

— Титаны, — звучало оттуда, — были издревле чудовищными образами материальной мощи темного космоса. Небо, земля, даже самое время — все они были титанами. Титанами также были их очевидные дети. Они рождали титанов и рождаемы были титанами, и титанами рождались. Ничто не могло остановить этот феерический процесс. Но позднее, когда людям уже не нужно было изображать свой страх перед силами природы под видом непонятных существ, имена титанов стали даваться площадям, музеям, кинотеатрам и баллистическим ракетам «земля-воздух»: Сатурн, Аполлон и прочее.

Он открыл рот и перевел дух. Все разбежались и присоединились к колеблющейся толпе. Мы остались вдвоем. Я повернулся лицом к высокому профессионалу, так легко наполнившему вселенную кучей никелированных кипятильников, и сам сказал легко:

— Сверните зонт. Уже солнце.

Но в это время сбоку и снизу послышалось:

— А ведь народ — он что? Тоже титан? — Эти слова произнес прикрепленный к тележке по пояс человек, которого сперва никто не видел и не слышал. Но тут он уперся колодками на руках в асфальт и завертел шарикоподшипниками, приближаясь к нам вплотную. Нечто в брюках свисало сзади.

— Народ ведь — титан, не правда ли? — повторил он между нами, но глядя больше на Ведекина. Тот попробовал ответить, но не смог: он не любил, когда тонкую мысль делали вульгарной. А спросить, при чем тут народ, не хотел — боялся обидеть. Тогда с земли опять прозвучало:

— Ведь это так: народ — титан?

На это было уже не отмолчаться, и мы, невольно переглянувшись, ответили сообща, что да, если смотреть целокупно, в предположении исторической роли, не преувеличивая и не преуменьшая, как воплощение хозяйственного, культурного и внутреннего мира, да, можно сказать. И тут вопреки ожиданию широкий малютка вскричал:

— А раз так, то он и бес, — и замахал руками, весь задвигался, захохотал.

Я только оторопел, но Ведекин смутился безвозвратно и оттого принялся бормотать в полусамооправдательном тоне, бесцветно и долго, хотя солнце уже было высоко и процессия наша понемногу уходила из виду.

— Да, я понимаю, конечно, вы хотите сказать…

— Он бес! Бес, — гоготал тот, — и имя у него есть: имя, имя — Народиил, который всех народил!

— …Вы имеете в виду эту раннесредневековую, да, точку, точку зрения, что языческие прежние боги под влиянием новых взглядов приобрели черты злобных стихийных…

— Слава великому Народиилу! — орал он вновь. — Да здравствует Единый Народиил! Наш знаменитый Народиил еще раз одержал отчаянную победу!

Мне стало понятно, что кощунствует этот малый не всерьез, а, скорее, издевается над общепринятым кощунством жизни и имеет на уме все постороннее. Но Ведекин, полотна белее, продолжал отвечать:

— Подождите, я снова постараюсь объяснить. Когда я поднимал разговор о титанах…

— Скажи-ка, а почему ты на тележке ездишь, а ноги у тебя есть? — перебил я, обращаясь к мнимому калеке, поскольку, присмотревшись, обнаружил в нем ту самую странность.

— Так быстрее, — почти не уронив фиоритуру, ответил прохвост. — Потом так я все же похож на гиганта с Пергамского алтаря.

И правда: тяжкая борода, плотный нос, мощная с сединой голова на коренастом торсе и отличные кулаки напоминали о неудавшейся революции змееногих. Однако заугольный акцент выдавал человека образованного в непривычном стиле и больше самого по себе — без учителей, если не считать таковыми жизненные обстоятельства.

ГЛАВА ВТОРАЯ. УЧИТЕЛЬ ЖИЗНИ

— Учи меня, Ахметка, — учи!

М. Е. Салтыков-Щедрин

Его рассказы о себе отличались неправдоподобием. Безнаказанно пересечь границу с нейтральной державой в районе Кавказа с тем, чтобы терроризировать жителей мелкими карманными кражами, — этого бы ему никто не позволил. Преувеличена картина отчаяния разоряемых турок, безобразна сцена сбора золота в шапку на подарок шаху (иранскому — что особенно нелепо: республиканское правительство страны с преобладающе суннитским населением ни в коем случае не допустило бы привлекать в подобном деликатном дельце монарха-шиита). Совет шаха глупым туркам — «запирать карманы на висячие замки» — достоверен психологически, но вряд ли мог прозвучать из уст административного лица столь высокого ранга. Дальнейшая криминальная тактика может быть объяснена только предположениями еще более бессмысленными, чем факт, который они сами призваны объяснить.

Ведекин справедливо сомневался и немного мстил нашему новому собеседнику за неудачную лекцию о двух смыслах обряда похорон. Однако тот был не из уязвимых, аргументов серьезно не брал, о словах не спорил, на своем не стоял, без нужды не улыбался, хохотал, когда хотел, а логические резоны ласково парировал тем, что, мол, не о том стараешься, призывая искать тайное значение в своей пустоватой болтовне, но и самое это тайное значение приглашая не особенно высоко ставить. Среди прочего он уверял, что Пергамский Алтарь, который величал также «Престолом Сатаны», видел он не где-нибудь, а в Турции — в самом, значит, Пергаме.

Вообще, в его рассказах звучали ориентальные мотивы:

— Сам я почти что перс. Сын шведа и мадьярской женщины.

А немного спустя мы видим его снова на Кавказе, опять-таки вблизи турецкой границы, и наблюдаем его глазами за идущей к северу великаншей, рядом с которой бывшая местная женщина обычного роста казалась ребенком.

Следует остановиться еще на одном рассказе ввиду его полной анахроничности. Я передаю его сейчас, хотя услышал значительно позже, следуя общей манере источника, признать который за автора мешает мне одно лишь неверие в человеческую способность к вымыслу. Поэтому я склонен полагать, что все было так, как он говорил, хоть и говорил он, конечно, глупости.

— Когда последние белые бежали из Крыма, часть их осела в Константинополе, притом много казаков. И как раз между казаками распространился тогда слух, что если они перейдут в католичество, то иезуиты купят для них у голландцев остров Яву, там поселят, дадут свой иезуитский флот, и с помощью этого флота можно будет высадить на Дальнем Востоке огромный десант на предмет реконкисты. Толпами повалили в костелы. Умнейшие головы Конгрегации терялись в догадках, какие такие достоинства западного толка веры увлекли мужественные сердца простых суровых воинов. Скоро вышел страшный скандал. Узнали, что остров Ява густо заселен малайцами, а иезуитский флот все еще крейсирует во внутренних водах Гондваны в поисках выхода в открытый океан. История, однако ж, поддержала репутацию последователей св. Игнатия Лойолы, готовых оправдать любые средства, если только цель, кажется им, — увеличивает славу Божию.

— Вот так вот! — нажимал наш друг. — Ведь верили во флот и в Яву и уже знали: иезуит — заведомый плут. Потому и верили. А как вышло не так, обвинили опять же хитрое иезуитство. После этого — верь людям. А ты говоришь — роман, литература. Ты ж жизни не знаешь. Жизнь, если хочешь знать, — над любым романом всегда она превозобладает.

Со словом «жизнь» он вытягивал руку в направлении к гробу Романа Владимировича. Когда это случилось в последний раз, мы с Ведекиным наконец посмотрели туда и увидели, что, согласно ходячему тропу, «отстаем от жизни»: процессия исчезала за мостом.

Возник вопрос, как идти. Если по-старому, шум шарикоподшипников об асфальт извел бы меня и филолога. Но расстаться с тележкой наш Вятич ни за что не хотел. Он было предложил:

— Давайте я и вам по тележке сколочу — шарикоподшипники у меня есть. Пока доедем до места — привыкнете.

Однако, разглядев нашу конституцию, тут же заявил, что сам готов везти всех на буксире. Мы в ответ уговаривали его все-таки слезть и идти пешими ногами. Охочий бурлак возражал и отнекивался, Ведекин то спорил, то ему поддакивал, и переплетающаяся их полемика звучала вроде нижеследующего:

— Говорите: мешает беседовать. Мало побеседовали. Не наговорились. Все надеетесь услышать что-то новое. Новенькое. Или, скорее, — сказать новенькое. Новое. Или, еще скорее, услышать, как о вас говорят: «Он сказал что-то новое-новенькое». Но вы же взрослые ученые люди и должны понимать — обязаны понять, что в ситуации, когда все одержимы подобными желаниями, в подобной ситуации возможны два решения. Две возможности. Или все говорят друг другу одно и то же. И тогда это не то новенькое — новейшее. Или все молчат. В обоих случаях это не то, ради чего стоило бы стараться беседовать. Высшая форма общения — монолог глухих. Диалог под музыку сфер шарикоподшипников — жалкий микрокосмический суррогат той высочайшей беседы.

Пока наш малый друг «гнал пену», я расстался со всеми суетными намерениями и стал вслушиваться в звон самых верхних струй его излияний — там, где, сообщаясь аурой речи с сиянием вечности, они приобретали смысл, сравнимый с тяжестью сурьмы, блестящей на изломе слитка.

— И вам приятно, и мне хорошо. Скажем, включают эфир. Радио орет во всю глотку. Вот — я делаю несколько шагов (он сделал несколько шагов руками) — и — видите — я ничего не слышу. Более того — никто ничего не слышит — не надо других глушилок. Или, скажем, произносят речь. Подъедешь так хорошо, со взвизгом. Вопросы задавать только через записки в президиум собрания. Но не на брюхе же ползти в президиум! Много, если велят смазать шарикоподшипники. Совершенно не помогает. То есть против визга оси. А против тех, которые велят смазать, — против тех очень хорошо влияет. Мажу непосредственно у них на глазах. Щедро поливаю ржавчину через горло. Они в душе сами рады, что визжит: ни разу еще не выкинули меня из заседаний. И вот какого полуторного авантажа вы хотите меня лишить — и ради чего?

С этими словами он встал с тележки, взял ее в руки, внимательно осмотрел со всех сторон, извлек четыре чеки, снял шарикоподшипники с осей, положил в карман, вытащил сколько мог гвоздей из деревянного основания, вывернул оси из муфт, выбил кольца, пользуясь осью как направляющей, а самим подшипником как телом молота, собрал досочки одну к другой в небольшую стопку, стянул в двух местах проволокой, концы которой перекрутил семикратно взаимным винтом, сказал: «Сборка производится в обратном порядке», — и посмотрел на меня, словно чего выжидая.

И правда, у меня на языке уже некоторое время висел скользкий вопрос:

— Скажи-ка, братец, а как это пришло тебе в голову?

— В голову? Я же говорю — ты жизни не понимаешь. Я раз двигаюсь — вот тоже так, со взвизгом, — по Мурманскому вокзалу. Пол там грязный, правда, но кафель — разогнаться можно. Езжу туда-сюда. Вижу, у буфета пустая стойка, а на нее облокотился человек, нога за ногу стоит. Один. Я к нему, поближе, — а он вдруг на меня посмотрел и говорит: «Ах ты — таракан!» — «Почему таракан?» — «Так ведь ног у тебя — много». Вот видишь: по-моему — ни одной, а ему — «много». От мнения зависит. Сказать по правде, — если уж говорить о голове, — то в голову мне мысль о ногах пришла через чтение. Но тот роман я читал не как вы, а жизненно. Я оттого и заслушался, когда твоя похоронная дошла до романа. Ведь и среди романов есть поучительные, нужно только видеть в них соль.

Ведекина всего стало кривить:

— Где же? Где же? Что же это был за роман? При чем тут ноги?

— Очень обычный роман. Жизненная история. Называется «Повесть о настоящем человеке». Там про летчика — как он зимою упал в лес, ноги отморозил, а потом натренировался летать без ног. И вот я подумал: если такое летучее существо проходит за настоящего человека, то мне — здоровому мужику — ходить просто как все, — глупость какая-то. Летать я не могу — буду ездить. И ездил до тех пор, пока вы меня не уговорили, что этот роман умер. Вы ж жизни не понимаете — думаете, поболтали и все тут?

Ведекин понемногу оправлялся от изумления подобным жизненным следствием своих необязательных мыслей. Он повернулся ко мне:

— Послушайте! Тут что-то есть! Обратите внимание! Летающий герой нашего времени имеет свою литературную родословную. Не будем заваливаться на муромскую печь былинного прошлого. Вспомним кого-нибудь поближе — скажем, гоголевского капитана Копейкина, ветерана без руки и без ноги, эффектная фигура которого была принята в провинциальной губернии за Бонапарта. Нужно понять, что такое Бонапарт для нашей провинции. Бонапарт! Шутите — Бонапарт! Это в те-то времена. Во всех романах того времени — греза о Бонапарте. Любой герой там — маленький капрал… Тулон, Вандом, Аустерлиц… Мюрат, Бернадотт, Даву… И Федор Михайлович, заметьте, блестяще поддержал преемственность идеи. Его ветеран вернулся с оторванной ногой в руках, принес ее в Москву, похоронил на Ваганьковском кладбище и сделал надпись в стихах. А уж если зашло о стихах, то нельзя, конечно, пропустить «единственную простреленную ногу», продекламированную Маяковским, и из Заболоцкого:

…его костыль,

как деревянная бутыль.

Выпуклый образ, очень такой индивидуалистически заостренный, единственный и простреленный. Всюду прослеживается эта опасная связь персонализма, бонапартизма, романтизма и телесного повреждения.

— Я знаю более того, — сказал я, ничего не соображая. — Группа московских школьников уже совсем не так давно сочинила продолжение романа о настоящем человеке. Как он снова был сбит над зимним лесом. Но тут ему отмораживать было нечего, и летчик обратился к протезам. Получились отличные лыжи. Герой прошел на них сто дней и благополучно вернулся в расположение своей части.

— Понял теперь, как это пришло мне на ум?

Я был лицом к Ведекину и не заметил, что владелец разобранной тележки поднял ее доски сколько мог выше и, одновременно справляясь, понял ли я, как это пришло, с размаху опустил мне на голову.

— А раз понял — то не забывай!

…………………………………………………………………………………………………………………………………….

— Никогда!

Треск раздался в третий раз.

«Не обидеться ли мне на подобную телесную вольность?» — подумал я, но тот увидел и добавил:

— Не обижайся. Это педагогический прием из школы дзен. Так лучше запомнишь.

Действительно. То ли под влиянием последних слов, то ли от удара тележкой в голове у меня что-то быстро завертелось, и я стал вспоминать.

Мне вообразился американский президент, как он выкатывался на своих колесах побеседовать с правителем России, у которого одна рука была, говорят, на ладонь короче другой. Я заподозрил, не быть бы опять большому кровопролитию.

В это время Ведекин решил заступиться за потерпевшего брата по классу.

— Скажите, — он протянул руку к одежде обидчика, — зачем вы здесь? И потом, собственно говоря, кто вы такой?

Тот как мог приосанился и отчеканил в лоб:

— Артемий Бенедиктович! Мы называемся Местный Переселенец. Потому что, оставаясь на месте, мы все время переселяемся. А имя мое — Тит, потому что его можно читать в любом направлении. Мы здесь затем же, зачем и вы. Пойдемте.

И сам зашагал первый, следом — обескураженный Ведекин, а я отставал на полшага за ними, так как не успел еще оправиться от жизненного и трезвого урока тележкой, полученного по педагогической системе дзен.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. КРАСНЫЙ ТРЕУГОЛЬНИК

Всех своих рабов скифы ослепляют.

Геродот «История»

Среди нечуждых им гробов…

А. Блок «Скифы»

Процессия кружила по Петербургу невероятным путем. Вместо того чтобы приближаться к новооткрываемому месту захоронения на северо-восток от Финляндского вокзала, она, вдруг перейдя мост через Обводной канал, свернула не направо, а налево, вернулась следующим вниз по течению мостом на левый берег — тот, на котором уже была, — и шла в направлении, противоположном ранее избранному, едва не пересекши собственный хвост. Тут-то мы ее и нагнали. Это было недалеко от завода «Красный Треугольник», где вечно гниет брошенный каучук. Здание длинное низкое кирпичное, в проходных — охрана. Торчат высокие трубы — и здесь, и на той стороне. Товарищ Сивый заскочил ненадолго в одну из дверей и вышел вскоре, а за ним тянулось цепочкой — где потоньше, где потолще — пополнение. Последним в пополнении, одетый в полувоенную темно-синего с сединой цвета шинель платного охранника и вознеся высоко вверх рыжую голову с бледным лицом одаренного человека, шествовал поэт, щеголявший под псевдонимом Аполлон Бавли. Ведекин его еще издали заприметил:

— Смотрите, на кого он похож. Он изменил Музе и затеял звонкий флирт с вооруженной Минервой. Он охраняет «Красный Треугольник»! Вероятно, это должно символизировать нечто. Рыжий Аполлон, Рыжая Минерва… еще кто-нибудь рыжая…

— Перестань, Артемий, — говорил Аполлон, приближаясь, чьи-то чужие слова. — Я ведь все-таки не просто страж. Я страж по Платону…

Мы молчали. Он ждал, что кто-нибудь из нас спросит, что это значит — что он страж не просто, а по Платону, — но к тому времени шутка о «стражах по Платону» обошла все образованное сословие — неловко было переспрашивать. Однако неудобный перерыв в речах не должен был более длиться.

— Ты хочешь сказать, — начал Ведекин, — что твой роман, наконец, принял платонические очертания?

Педаль вульгарного каламбура еще раз взвизгнула при повороте вверх.

— Стоило снимать шарикоподшипники, — отозвался Местный Переселенец.

— …и, кроме того, — продолжал Аполлон, — Евтерпе я по-прежнему нетребовательный друг. Вот, послушайте.

Он ненадолго забылся и произнес, обволакивая нас мглою вымышленного тела маловразумительного стиха:

Упырь в устах чернеющих столиц

Гоняет в поле сладких кобылиц

И падает в объятья их со свистом

Лишь меркнет месяц под крылом нечистым

На небе негодяев есть птенец

А друг сосет свинцовый леденец

Бездонной наготы сухие струи

Там ткут и вьют и гривы их и сбруи

Большая власть — хозяева ночей

Чей это свист? — скорее их ничей

— Немного темно, — сказал Ведекин.

— Зато каков рисунок гласных! Но как тебе все-таки нравится, что я теперь страж не просто, а по Платону?

Я поспешил на помощь растерявшемуся филологу:

— Аполлон хочет сказать, что он второй человек в государстве. У нас же платоновское государство: предводительствуют философы, а заведуют всем — стражники. Вот он и есть такой страж. Не просто, а по Платону.

— Может, второй, а — если брать в расчет тех, кто еще не умер, — то, может, и первый. Потому что первый — вон он где первый, — там, впереди — Роман Владимирович звать. Платон, правда, не предвидел, что поэт может оказаться исключительно преданным сторожем. Платон не мог предугадать роли мертвых философов в устройстве государственного единения. Вот так мы его объехали.

— Значит, ты честно провожаешь в последний путь иерархическое начальство? — спросил Местный Переселенец, глянув на Аполлона не без симпатии.

— Да, но и не только. Я, кроме того, прозреваю здесь некий символ, — важно отвечал Аполлон, и солнце радостно заиграло в его бороде и кудрях золотых.

Роман Владимирович Рыжов при жизни занимал разные не слишком высокие посты, но до райисполкомов не опускался, малую привилегию воспринимал не как экзотическое блюдо, а как факт естества. Оттого шею держал, руки имел гладкие, глаза чуть-чуть, цвет кожи никакой. Умер спокойно, без мук, замену ему подобрали быстро, и все говорило об обыденности случившегося. Так вот интересно было теперь узнать, что за символ прозревал Аполлон в столь заурядном течении вещей.

Этот вопрос я рискнул ему поднести, обнажив, словно в палестре. Аполлон начал так:

— Все думают, что символично только непременно необыкновенное, между тем как в обыденной заурядности символов гораздо больше, и чем зауряднее обыденность, тем больше в ней символического смысла. Необыкновенность освобождает смысл единичного случая. Если имя этого случая не подобрано заранее, — символическое значение лишь с трудом может быть обнаружено. Не то — обыденность. Здесь имена известны прежде событий. Поэтому можно определить символический смысл событий, которые вообще еще и не думали происходить. Лишь было бы расположение имен — историю придумать нетрудно.

— Что ты говоришь, Аполлон?! — вскричал Ведекин.

— Я говорю: придумать историю ничего не стоит. Не стоит даже придумывать. Символ — уже история.

— Ну, нет!

— Почему?

— Потому что история оборачивается наподобие колеса, а символ — он символ. Лежит, как бревно.

— Потому что он пень! — воскликнул поэт. — Он пень несрубленного дерева истории.

— Может, не пень, а корень? — осведомился Тит, чему-то ухмыляясь.

— Скорее — желудь, — вставил и я свое веселое словцо.

— Ну, да.

Он хрен на желуде несрубленного пня

Он ананас на тыквах мандарина

— Непристойны мне эти глумливые речи на похоронах столь видного мандарина, — обрадовался, наконец, и Ведекин. — Но что же все-таки ты можешь сказать про символ? Ты уже сказал про имена…

— Да ничего я еще не рассказал, — возмутился Аполлон. — Ты меня прервал. Между тем влияние имен на историю чрезвычайно и никем справедливо не взвешивалось. А что это так, я докажу на простом примере. Сравните Россию и Францию. Вернее — сравните имена первых князей, создавших в них национальную государственность. Хлодвиг — по-русски было бы Владовек, Владыка. И Владимир — по-французски Хлодомер. Клодвик означает, скорее всего, хозяин или устроитель дома — Кладовек, сравните греческое «екос» — дом. Хлодомир же — тождественный нашему Владимиру — означает не «владение миром», как в России, а «полагание меры». Кладомер, кладущий меру. Поэтому, несмотря на сокращение до лепетоподобного «Луи», смысл исходящей от Меровингов монархической идеи был в течение всех времен лишь в том, чтобы полагать меру народным страстям. Когда же весь народ проникся этой мерой — процесс, шедший параллельно устранению лишних букв из имени короля, — а страсти улеглись в мелкую рябь, идея монархии сама себя сделала излишней, опустошила и прекратилась. Поэтому сейчас все галлы — рационалисты, и жизнь их конченая. Только и знают, что кукарекают за ужином, подвязавши под бороду мятый фригийский колпак:

Там вольность дамская

Под скальпом петуха

Тут… вечность омская

Что впрочем — чепуха

«Тут» — это «здесь». У нас «Владимир» было понято не как «кладущий меру», а как «управляющий миром». Поэтому во Франции власть понемногу упраздняла сама себя, а в России все росла, росла, распространялась… Религия тут вовсе ни при чем. Один Владимир Русь окрестил, другой Владимир ее же и раскрестил. Ибо у нас Мировая Вселенская Цель. Поэтому мы и называемся Третий Рим.

Во время замысловатой речи А. Бавли лицо Ведекина приобретало выражение как у полупроснувшегося человека, из-под которого тянут простыню. Литературоведческую шутку про Романа он хотел эксплуатировать перед нами как единоличный пионер на прииске, — и вот у него на глазах некрупные самородки вылетали из кварцевой жилы отчества нашего героя, и новый штрек углублялся в направлении бог знает куда. Однако упоминание о французских королях разбудило орла эрудиции Артемия Бенедиктовича, а Местный Переселенец, перебивая Аполлонову речь, невольно помогал ему собраться с духом.

— Ты что же — хочешь сказать, что князь Красное Солнышко единственно ради всемирно-имперского интереса объявился православным?

— Именно так. А тезоименное ему Солнце Нашей Эпохи ради того же интереса сделало все напротив. Я сужу по конечным целям. Любой на моем месте судил бы точно, как я. Потому-то и наша Цель, наша Конечная Цель (Аполлон показал в голову шествия) имеет отчество или, если хотите, — отечество, страну Отцов, Землю Предков, — Владимирович. Вот: это — имя, это — отчество, это — символ.

— А как же тогда быть со свободой? — спросил Тит.

— При чем тут свобода? — безразлично осведомился поэт.

Орел Ведекина приготовился к полету.

— А при том, — отвечал Тит, — что если бы твой Хладомер или Владимир искали бы себе воли, — к чему тогда был им груз чужеземной веры?

— При чем тут свобода? — снова поинтересовался Аполлон.

Орел Ведекина взвился над нашими головами.

— Так, — сказал Ведекин. — Уж это объяснить позвольте мне. Свобода — всегда чужестранка. Я убежден в том, что в начале века образ этой Незнакомки, этой Прекрасной Дамы, появился в российском обществе одетый в платье из эпохи последних французских королей, в особенности Луи Четырнадцатого, при котором величественно процветал придворный театр. В подражание этому солнечному королю русское образованное сословие начало обзаводиться домашними — как бы придворными — малыми театрами еще лет за сто пятьдесят до переворота. Третье и четвертое сословия как умели подражали второму, и тем питались идеалы. Свободу воображали себе как преобразование общества в форме большого количества домашних театров, где можно было бы смотреть и показывать все что душе угодно. Замечателен был их небывалый расцвет после революции. Многие так представляют вольность и по сию пору — все хотят быть актерами, режиссерами, драматургами. Если бы мы сейчас хоронили небольшую компанию, я мог бы обоснованно утверждать, что мы провожаем в последний путь не что иное, как театр, но поскольку здесь отдельная фигура, я, делая уступку здравому смыслу, вновь говорю, что мы прощаемся с романом. Ибо что такое роман как не своеобразный театр — театр для одного человека, театр одного актера, театр, куда не надо ходить.

Аполлон довольно равнодушно взирал, как расклевывается его историософская часть, однако при упоминании Романа мгновенно встрепенулся:

— Твой орел, однако ж, — изрядная гарпия. Но я-то не слепец и не позволю гадить в ту пищу, которую сам же намерен сейчас разделить со мною. Ты, Артемий, только что сказал, будто образ русской свободы возник из подражания нравам французских королей. Тогда просвети нас — откуда возник образ свободы французской? Неужто из быта Романовых?

Ведекина так и повело от не им сочиненной нелепости. Мы думали — он промолчит и все кончится, но нет. Орел медленно сложил крылья и вдруг камнем ринулся вниз, словно бы различив уроненную соперником еще живую мышь.

— Ты обернул страны света, но забыл пустить вспять дневное светило. Французская свобода вышивала свой наряд не по прошлым, а по будущим контурам царственных обычаев нашей восточной державы. Не кто иной как русский царь осуществил известную западную фабулу: «Аристократов — на фонарь!»

— Чего бы это вдруг прямо так на фонарь? Что они — лампы, что ли? — спросил задумчиво Тит.

— Да, лампы! — храбро клекотал Ведекин. — Казнь декабристов — вы думаете, это просто бытовая деталь? Вот они — повешенные — лампы, они лампы, освещающие будущую каторгу!

— А я слышал, что Жерар де Нерваль повесился на фонаре по той же причине, — промямлил я.

— Не по причине, а с целью, — кувыркался Артемий. — Поэтам свойственно прозревать будущее. Он этим намекал, что французская свобода имеет свой высший предел в российской каторге, окруженной со всех сторон лампами, чтобы было виднее.

Поменявшись ролями с филологом, наш поэт стал призывать к трезвой сдержанности:

— Будь по-твоему. У нас в России ныне Век Просвещения. Но все же Французская революция питалась более римскими образцами, чем отвлеченными идеалами эпигонов Руссо, развернувшимися во всю ширь на просторах сибирской тайги ради — чтобы не сказать худого слова — воспитания новых чувств у Элоизы. Все, что я могу произнести по этому поводу:

Не ради юных уст

Лиловых цветом сизым

И воспитанья чувств

У Новой Элоизы

В мечтательный Элизиум тайги

Услышишь звон — куда глаза беги.

И еще:

Собаку за правое взяв колесо

Стоит перед нами полковник Руссо

Другую собаку совсем уж хитро

Словил — не в ведро ли? — полковник Дидро

Командует ими, чтоб кто не поме́р

Раньше времени — сам Даламбер

Парад вольнодумцев. Но это — всего лишь эффектная декламация. Я продолжаю. Ее вдохновляли примеры тираноубийц, как то: Брута, Кассия…

— Кого «ее»? Элоизу? — не по делу придрался Артемий Бенедиктович.

— Не Элоизу, а Свободу Галльскую, — ответствовал Аполлон.

— Ну да, Свободу Галльскую — Элоизу Елисеевну, — откликнулся Ведекин.

Но Аполлон, в противность ожиданию, не натянулся нисколечки, а все гнул свое:

— Ее питали образы римских тираноубийц, а первыми тираноубийцами были, конечно, не Брут и Кассий, а те господа-сенаторы, которые, навалившись толпой на Ромула, закололи его авторучками.

Мы с Титом даже крякнули от наслаждения и переспросили, перебивая друг друга:

— Чем, чем?

— Римский греческий стиль, стилос, стилет — не что иное, как вечное перо. Перо Вечности. Пусть Артемий мне не рассказывает, что это аллегория, что у Ромула были будто бы прекрасный слог и вкус, а у господ-сенаторов — прескверный, и он умер от огорчения их дурным стилем. Нет, они его именно и просто закололи. И Цезаря — Владыку Мира закололи орудиями письма. Так что — буде Россия есть Рим, Ромул — Роман, — это предвещает ей гибель в имперском мировладельческом качестве от усердия сочинителей. А с французами ты почти прав: они не вдохновлялись, но пророчили. Теперь нужно быть ограниченным фанатиком, чтобы отрицать, что, хороня нашего Романа Владимировича, мы тем самым хороним Римскую Империю.

Анкета у Рыжова была как небесное облако, а личное дело — прозрачней хрусталя. Их не замутняла несостоявшаяся история со сводным братом из испанских детей, которого хотели усыновить его родители, уже будучи в возрасте, но которого не усыновили, а попал он в другое семейство, и там ему вместо испанского имени дали, как имели обыкновение — современное, из начальных букв многоупотребимых слов: Революция, Электрификация, Механизация. Рэм — звали его небывшего брата. Немного после войны стали его вызывать и предлагали отречься, а он отрекся, но не сразу и потому исчез. Роман Владимирович, бывало, радовался, что тот так и не стал его братом, и что вся история не отразилась на его жизненном пути, а чаще вообще о нем не думал: они и знакомы-то при жизни почти не были.

Итак, брата звали Рэм, по-испански Рамиро, хотя испанским именем его никто именовать не умел. Но друг той бездетной семьи, приезжавший с Кавказа, никакого Рэма не признавал, а называл, по-местному каркая, — Арамес, наш маленький Арамес. Оттого неумные соседи в свою очередь вообразили, что имя его Рэм — чистый камуфляж, и это было недалеко от истины, но другой истины, чем та, которую воображали себе соседи, что не помешало им стукнуть куда заведено, но тщетно: брат исчез по другой причине. Так что общественный образ Романа Владимировича был, что называется, наличное бытие и прямая данность, ничто не мешало ему быть таким, каков он был, ничто не побуждало хоть сколько-нибудь меняться.

Зная все это, я глубоко задумался. Бледный цветок моих воспоминаний, опыленный пчелами услышанных речей, дал завязь, позеленел, вырос в округлый плод и стал быстро желтеть. Но покраснеть его боку не дал Местный Переселенец, рассуждения которого перенесли наше маленькое общество в героические времена. Я полагаю, что наиболее подходящее название для них было бы «Список Кораблей», подобный тому, который приводит Гомер во второй главе поэмы об осаде Пергама.

— Вы тут всё правильно сказали об именах. В суть вникать долго и вредно. Какова, к примеру, суть корабля? — Чтобы он плавал. Вот его суть. Я сам плавал на многих кораблях и знаю доподлинно. Но судьба корабля становится интересной не тогда, когда он просто плавает, ничем не отличаясь от других кораблей, а когда он тонет. Ибо плавают корабли все одинаково, тонут же — своеобычно. Точно как люди. И тут я, да и все моряки — все мы знаем, что тонут они сообразно с тем, как названы. Имя неодолимо влияет на их гибельную судьбу. Возьмите знаменитый линкор «Марат». Сам знаменитый агитатор Марат не вылезал из ванны и был убит кинжалом в том же сосуде. На всем известной картине он изображен вяло перекинувшимся через край, торс в воде, лишь верхняя часть виднеется над поверхностью. Соименное ему судно не выходило из Маркизовой Лужи, что подле Кронштадта. В первые дни войны в него попала бомба и пустила беднягу ко дну. Но дно было мелкое, и «Марат» всю войну проторчал там, высунувшись точно как на картине. Второй случай. Большой морозильный траулер «Маяковский», порт приписки Мурманск, утонул невдалеке от Канады. У него прохудился маслопровод как раз над электрическим щитом в машинном отделении. Капли масла, падая на щит, произвели огромные голубые искры, пожар и, наконец, самоубийственный взрыв уничтожил самое сердце корабля. Пояснений не требуется, читайте биографию поэта. Броненосец «Потемкин» направился в Турцию, вероятно, штурмовать Измаил, для чего и выбросился на берег где-то поблизости. А вот «Севастополь» — сгорел прямо у причала, но не окончательно: его отстроили, а он опять сгорел — и снова был отстроен наподобие города-порта того же имени после каждой из бывших тут войн. Крейсер «Октябрьская Революция» перевернулся вверх дном со всеми кадетами, скопившимися по неопытности на одном борту — там же, где был уложен в неверном порядке груз. Давать имена кораблям нужно только после длительных размышлений. Вот французы — не могу им простить — назвали подводную лодку, — нет, вы только подумайте — подводную лодку! — «Эвридика», — а теперь поют, как новый Орфей: «Потерял я Эвридику». До чего пошлость доводит.

Но судьба Первого Атомохода — нечто глубоко специальное. Начать с того, что еще на слипе у него покривился килевой брус. Замысленную скорость он развивать не смог. Неладно было с защитой от вредных лучей из котла. Команды болели и мерли одна за другой. Не было никакой возможности это выносить. Ни в один порядочный порт не желали пускать. Проплававши полсрока, был он поставлен на мертвый якорь, все внутренности из него извлекли и заменили какой-то дрянью, так и лежит, как и его именитый эпоним. Сказал бы я вам пару слов про крейсер «Аврора».

— Не надо! — взмолился Аполлон Бавли. — Не надо про крейсер «Аврора». Пусть про Аврору расскажет нам пьяный Вукуб.

Тит на это удивился и смолк.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ЕГИПЕТСКАЯ НОЧЬ

Умер мой любимый кот.

Н. Бердяев «Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого»

(глава «О бессмертии»)

Около этого времени я заметил за собой способность проваливаться куда-то внутренне, телом оставаясь на общем пути. Процессия жила своей особенной жизнью, ноги шли сами по себе, а глаза ума смотрели на другие территории. Сивый такого — казалось мне — не предвидел. Он словно руководствовался формальным принципом: идет человек — и ладно, пусть идет. Позднее выяснилось, что это не так и что у него был свой план отбить охоту, но этот план ему удалось исполнить только частично.

Так вот, я нырнул в умозрения и обнаружил себя на берегу моря Галилейского. Сейчас я могу только вспомнить общий вид дымного легкого куба, на дне которого лежала натянутая неблестящая вода. Под холмом спускалась вниз Тивериада. С краев слабо отражались высокие берега противоположных возвышенностей. Поверхность озера воссоздавала немного темнее голубоватое небо.

От созерцания меня пробудил знакомый голос архитектора Константина Холмского, вышедшего вместе с боковым потоком от Сенной площади, где на месте взорванной постройки стоит станция метрополитена. Он явился оттуда, неся на лице отпечаток преисподней осведомленности, обычный у людей, вынесенных на свет Божий эскалатором. На зов Ведекина присоединиться к нашему малому стаду Холмский отрешенно приблизился. Его сухое усталое лицо долго еще выражало задумчивость, но Артемий упорно терзал его, спрашивал, разузнавал, и вот, наконец, мы услышали слабый голос.

— Не было бы смерти — не было бы строительства, и никто ничего бы не строил. Это древняя логика. Отделившийся от трупа дух нуждался в новом жилище, которое следовало построить. Глупость и недоразумение состояли в том, что, слабо соображая, что такое дух, дом строили для тела. То есть в доме хоронили тело, а не дух, хотя тело и было тем домом для души, который требовалось бы заменить посмертной новозданной постройкой. И гроб был гораздо более важным сооружением, чем дом живых, он и изобретен был раньше. Если бы не гроб, не склеп, покойник всегда мог бы посягнуть на плоть еще не умершей родни, поскольку эта родственная плоть была для него естественным домом после того, как его собственное тело подверглось общей судьбе. Это была большая победа ума — догадаться, что духу предка нужен дом. Но еще большая уступка глупости — хоронить в этом доме труп. Хотя, может быть, я и ошибаюсь: это была дурная попытка обмануть душу умершего. Родня как бы говорила ему: «Вот твое тело. Оно твой бывший дом — и вот твой новый дом — вокруг бывшего тела. Иди туда, тебе нечего делать среди нас». Пирамиды фараонов для мумий не идут ни в какое сравнение с их жалкими дворцами при жизни, превосходя последние как размерами, так и материалом, его толщиною и качеством. Только исходя из гроба, возможно понять, что такое наш дом. Дом — это наше новое тело, новая плоть, полученная взамен той, которая была разрушена временем. Таково определение Здания.

Люди обнаружили живую действенную связь между сооружением и трупом. Следующий шаг — это когда мы осознали неодносторонность этой связи. Что не только сооружение нужно для трупа, но и труп для сооружения. Кое-где практиковался жестокий нечестный обычай убивать члена семьи, чтобы общий дом на его костях стоял крепче. Но чаще просто клали под порог наличного мертвеца. Египтяне зашли слишком далеко в своем зодчестве — их нелюбовь к трупам и загробные страхи не давали им двигаться вперед. Следующий шаг, о котором я уже говорил, был сделан поэтому не в Египте, а в соседней Передней Азии, где подвижное сообразительное население использовало покойников для охраны границ. Границ полей. Межевой камень служил и камнем могильным, — памятником умершему и одновременно — воплощением субстанции обладания полем. А схороненный мертвец из-под камня споспешествовал произрастанию злаков. Даже сам некоторым образом присутствовал в злаках, а поскольку зерна поедались живущими членами рода, — то и в них, в своей родне и потомках. Он постоянно проникал в них через пищу. Важно было, чтобы эта пища не досталась чужому. Поэтому следовало отгонять налетающих птиц, что достигалось поставлением различного рода пугал, которых роль играли изображения предка. Это было началом скульптуры. Птицы подозревались как носители чужеродных душ, и прогнать их могла только властная душа настоящего хранителя места.

С развитием торговли, когда большая часть зерна стала уходить на сторону, — оставшаяся малая собрала в себе все прежние энергии и начала высеваться исключительно на могилах. Позднее сеяли больше цветы, а когда все население ушло в города, неотчуждаемая земля осталась только на кладбищах.

Но вернемся к дому. Дом понимали как некое малое поле. Порог — это был межевой камень. Он отделял малое поле от большого. Под порогом лежали предки, кости предков. Не стоило поэтому попирать пороги ногами, «стоять на пороге». Но, перешагнув через порог, гость оказывался в потустороннем мире, — где вместе с живыми хозяевами дома обитали их небрезгливые мертвецы. Вернее, живые догадливо селились в обители мертвых. Это было, конечно, большое бесстрашие, полное безрассудство с египетской точки зрения, но так возникало и образовывалось представление о теле рода — о доме, объединяющем весь род, — живых вместе с покойниками. Последним — я говорю о предках — в римских хороших фамилиях отводился специальный сундучок с ларами и пенатами, и я думаю, что не ошибусь, если предположу, что русское слово «ларь» имеет с этим сундучком некую связь. Ларь с пенатами. Впрочем, я не филолог.

Теперь вы видите глубокое сопряжение трупа со строительством, и мое присутствие здесь не должно более казаться вам странным. Ведь и в Европе с тех пор и до недавнего времени, когда хотели сказать «род», часто говорили просто «дом». И меня как творца домов смерть, конечно, очень занимает. В особенности кончина такого необычайного человека, каков наш Роман Владимирович.

Холмский посмотрел вверх, пошевелил губами, но ничего больше не произнес. Мы слушали как зачарованные.

— Да что же в нем необычайного? — крикнул, наконец, Местный Переселенец.

— Как что? — удивился архитектор. — Необычайна его смерть. Безвременная кончина.

— Да что же в ней-то необычайного?

— Как что? — опять удивился архитектор. — Факт необычайный.

— Да факт же! Что необычайного в факте вам видится? Умер же. Зауряднейший же факт, — сказал я.

— Зауряднейший — это что умер человек, но судя по всему, что здесь происходит, наш покойник был существом бессмертным и даже вовсе не человеком. Вернее, — не только человеком.

— Чего?.. — затянул Тит. — Да я же их с детства знаю. С Волги они. В Саратове вместе жили.

— Я не о Саратове. Саратов — город как город.

— Там еще песни поют красивые… Страдания, — вспомнил Аполлон.

* * *

Город Саратов, раскинувшийся на всех шести берегах Волги, там, где она имеет свой наибольший размер, действительно представляет из других наших населенных пунктов слабейшую примечательность. Из великих людей тут провели часть своей жизни только Лобачевский, Чернышевский и Куйбышев, но Куйбышев потом уехал в Куйбышев, немного вниз по течению и здорово на восток. Салтыков-Щедрин изволили здесь губернаторствовать и наложить сардонический отпечаток на общественные институции преувеличенно и несправедливо. Зато природа тут хороша. Зимой белеют вершины недальних Жигулей, летом плоты деревьев тянутся вверх и вниз по течению. Цветут травы, поют птицы.

В этом поистине райском уголке прошло детство Романа Владимировича. Местный Переселенец говорил правду: это была пастораль, совершенно бы вслед Феокриту, если бы роль античных коз не играли в ней изобильные по саратовским пустырям собаки. Юный Ромка, бывало, припадал даже к ласковому вымени какой-нибудь кормящей суки вместе с другими ее щенками. Жизнь была простая, ничем не омраченная. Смерч войны обогнул город стороной. До семнадцати лет мальчика воспитывала любящая тетя, а там — его судьба и вовсе пошла заведенным порядком. Уже в возрасте Рыжов посетил раз родные места и поразился, как все изменилось вокруг.

* * *

— И все же он был не только человеком. Не просто человеком и, преимущественно, — не человеком, — обдумав рассказ, спокойно ответил Холмский. — Хотя каждый из признаков, о которых Вы говорили, и все они вместе действительно могли бы принадлежать человеку, хотя Саратов — и правда — город как город, это еще не означает, что комбинация перечисленных признаков, проведшая детские годы в городе-как-городе Саратове, непременно должна быть человеком. Я все же продолжаю считать, что Роман Владимирович Рыжов был и пока жив существом иной, чем мы, природы, тем более в эту минуту.

Мы притихли. Молчал и Константин. Одно дело было слушать веселые номиналистические экзерсисы поэта с филологом, другое дело — страшноватое покушение на сущность, исходившее от субъекта, в силу самой его профессии основательного и серьезного.

— Конечно, можно спросить, нельзя ли узнать о ком-то заранее — человек он или нет, еще до погребения. Но когда мы видим подобное многоногое шествие — тут спорить не о чем.

Холмский снова смолк. Тит немного подумал и забеспокоился:

— Расскажи-ка, расскажи-ка, что ты имеешь про нашу процессию?

Константину Холмскому не очень хотелось говорить. Его самого подавляли тяжкие замогильные мнения. Оттого он только и изрек печально:

— Змей. Мы теперь Змей.

Снова воцарилась тишина. Манихейское безмолвие длилось долго. Солнце успело несколько раз скрыться за облаками, посветить в просветы меж разбегавшихся туч, уронить золотые квитанции на пуговицы солдатиков, снова спрятаться за их серые спины, а мы по-прежнему молча перебирали ногами, осознавая каждый последующий шаг знамением тягостной вовлеченности.

— Значит — Змей, — сказал, наконец, Ведекин.

— Змей, — вздохнул Аполлон.

— Змей, змей, — закивал головой и я.

— Змей так змей, — вдруг решил Тит Вятич голосом, в котором звучало подобие надежды. — А откуда, собственно, ты взял эту идею со змеем? Тоже из какой-нибудь пирамиды?

— Верно, из пирамиды, — прозвенело в ответ.

— Так, может, это несерьезно, если из пирамиды?

— Нет, увы, это серьезно. Там нарисован длинный мерзкий Змей с ногами. Такой синий…

— Так ты, Константин, зря на нас этого змея вешаешь. Это тот змей — противочеловеческий, а мы не человека хороним. Сам же только что доказывал.

— Почему вы уверены, что Змей в пирамиде направлен именно против человечества? — спросил архитектор, немного оживляясь.

— По той очевидности, что умерший фараон терялся в посмертном змее. Как наш саратовский.

— Вы ничего не поняли, — возразил Холмский разочарованно. — Фараон — это менее всего человек. Реальность народного бытия в Египте, точно так же, как и в Саратове, концентрировалась, конечно, вокруг фараона, но он оттого человеком не становился. Он только воплощал физическую подвижность своих подданных, которая собиралась после его смерти в том самом мерзком Змее. Он являл видимому миру тайное лицо пресмыкающегося. Он был Личный Представитель Змея на поверхности земли, а вовсе не человеком. Его смерть вызывала Змея к жизни, что и мы теперь изображаем нашим погребальным шествием. Вот что я говорю. Потому я и полагаю, что за смертью Романа Владимировича последует небывало огромное строительство, и мне как архитектору работы будет предостаточно. Но как грустно чувствовать себя в составе похоронной змеи!

Слезы едва ли не показались на глазах Константина Холмского.

— Змеи хранят в голове драгоценные камни, — процитировал Аполлон некий индийский источник.

Пятнадцать лет за ним хожу я,

Но все не падают они, —

поддержал его Ведекин на этот раз из неприличной басни того же народа.

Но мне жаль было бросать Холмского одного в Нирване:

— Вы говорите, что после смерти Главы Народа тело народа…

— Народиила… — пробормотал Местный Переселенец.

— …тело народа, повинуясь формообразующей идее, строилось в изображение туловища рептилии. Но я-то сам думаю, что Ваша версия ошибочна.

— Какая именно? — спросил Холмский.

— Ну та, что народ хоронит правителя.

— Что же тут неверного?

— Неверен сам факт.

— Какой факт, — механически и без вопросительной интонации сказал архитектор.

— Это факт, не имеющий места. Здесь не народ. Он, строго говоря, никого не хоронит. И, главное, Роман Владимирович — не правитель, не фараон. Вы, Холмский, хотите, чтобы все было слишком просто. Но попробуйте с Вашей точки зрения объяснить все царящее безобразие, все что было, есть и предстоит. Если Вам так проще, Вы, конечно, можете считать наше присутствие здесь всего лишь обидным, ущемляющим и варварским ритуалом. Но даже самое архаическое обрядоверие не может быть причиной того, что одержимая благими намерениями просвещенная держава вдруг накидывается на собственное население, избивает насмерть каждого третьего, а половину остальных держит в рабстве, половину — в крепостном составе, а мы — сливочная прослойка — глупейше топчемся вослед пустому гробу и истребляем время в пустых словесных фантазиях пустых речей, а вне наших территорий недоумевающие умы блистательно таращатся и хлопают просто так ушами — зачем, почему все это? Откуда? Вот вопрос. Согласитесь — в Египте такой вопрос не мог бы даже возникнуть.

Мой пафос только рассмешил Ведекина.

— Вот вопрос. Быть — или не быть! Вот в чем вопрос. Вопрос давно решенный: ясно, что «быть». На смену фантазеру и пустомеле Гамлету приходит стоящий обеими ногами на земле и упирающийся головой в собственную шляпу трезвый прагматик Фортинбрас. И сразу ясно, что «быть», а не «не быть». Но есть и другой вопрос. Если все-таки «быть», — что делать с трупом? Давайте поразмыслим.

У меня был знакомый, которому очень не нравился обычай закапывать тела в землю. Его смущала не судьба плоти, а ее взаимодействие с тайными потоками вод и, в результате, материальное влияние на наши желудки. «Мы вынуждены пить настой из покойников», — так он частенько мне жаловался. Человек вполне интеллигентный, любил Ибсена. Был у него и проект, как это обставить. Он предлагал использовать небольшие двухступенчатые ракеты и запускать гробы в ближний космос. Они бы там так и болтались. Вечно.

Мы засмеялись негромко. Воображению представилась планета, окруженная миллиардами гробов, летящих по взаимнопересекающимся орбитам во всех направлениях. К тому же назойливый вопрос о гнусно фундаментальной тайне всех нас волновал, несмотря на дешевые артемиевы глумления.

Вопрос все-таки стоял, и стоял он примерно так:

Жили тихие пчелы в отдаленные дни

медвяные игры любили они

жевали цветы и трезво питались

и их дети медведями быть не пытались.

Но кондорсе

еремея бентам

пили кофе-гляссе

и трубили в там-там!

Но утопотомор и тердамский ерасим —

две химеры в упор, что их шкуры не красим —

сен-кабе — мон-бланки — фурфурьер каравелл

прямо к солнцу взлетели под звон кампанелл.

— Сколько верст к небесам?

— Пруд-пруди динь-дон лесом.

(Проехался б сам, да «служу интересам») —

… на ика́рийского́ да птеро́дактиля́

они сели, сломав сразу три дактиля́, —

— и кентавр кувырком: жан-поль-жак из засады,

ох-и-ах в кружевах покатились из сада:

мы гуляем в полях троеполым козлом

бородатых нерях полномочным послом.

Ну а пчелы в кудрях волосатых акаций

Пропадали впотьмах мистифортификаций:

шопербах фейербауер бохфюх кагельгент

скукототошнотворен как татайный агент.

Нынче здесь — завтра там по морям до бразилий

С неба зимнего падают стены бастилий

По европе скелет пробегает стуча

А бежит он туда, где растет чесуча

Срам не стыд — дым не выест, и дело за малым

Мыло в море и реки вскипают крахмалом

Пчел косил иван-гусь, их окуривал брех

Стала совесть их лезть на глаза из прорех

Не рыдать по нужде — лучше плакать по долгу

Не животная проседь — едет совесть за волгу

То не дым под сюртук — грохот слез в барабан

Ну а мед так и тек прямо в зоб через кран

Словно деготь по лапам мохнатого дяди

Не для пользы — о нет! — жить продления ради…

Так погибло сожительство меда и пчел.

Веселись кто умен, холодей кто прочел!

— Где же здесь вопрос, когда тут одни сплошные утверждения? — спросил, подходя, некто в неизвестном.

ГЛАВА ПЯТАЯ. БОРМОТУХА

Лафит с цимлянским.

Пушкин

Со всех сторон покатились бочки. В бочках было упадочного цвета пойло. Свекольный сок с типографской краской. Вино, говорили, заморское — везли из Алжира обратным рейсом в нефтяных цистернах. По-молдавски напиток назывался «Солнцедар», значит «дар солнца», по-русски — «бормотуха». Русское название происходило не от возникновения, а от действия. Выпив бормотухи, человек начинает бормотать. Что-то свое высказывать, только невнятно. Горе, радость, забубенную печаль, огорчение от жизни — все вынесет наружу бормотуха в обыденных словах, у всех одинаково, тихо, без битья, в четверть голоса — очень демократическое вино. Разливали какие-то неприятные молодцы, темновато уже было, лиц не видать. Тетки тоже. Ковшами молочными по граненым стаканам, почти бесплатно. Смотрели, чтобы на землю не плескалось: «Пей до конца». Толпа покривилась к бочкам. Возникли рыхлые очереди. Иные брали по второму — хлопнут и тянутся назад, были такие, что и по третьему. Нас смешало, потом раскидало. Спереди слышалось уханье и еканье: это майорам — которые с подушечками — руки заняты — подносили в стаканчиках поменьше да ломоть лимону заесть. Через полчаса сказалось действие. Все забубнило, забормотало. Каждый нес свое, а все получалось как у всех.

— Опять, сволочи, да когда же, да где же, да что же, ты ведь, говорю, я ведь как говорю, опять…

Часто слышались проникновенные «конечно» и «значит»: все были устремлены к конечным вопросам. Скверный Вакх непобедимо влиял, подтверждая тем версию, что божество оно простецкое, не для элиты. Все мечты сбылись. Сбылись даже мечты философов символического направления — дионисийское единство всенародно торжествовало.

В тот самый миг, как мое сознание обременила мысль о Соловьеве и Иванове, лицо Ведекина, освещенное фонарем, бледно изошло из моросящей тьмы. Он смотрел сквозь, вверх, двигались губы, проговаривались и вяло плюхались заветные слова проклятых вопросов:

— Не может быть, чтобы тайна где-нибудь да не обнаруживалась. Сокрытие ее огромных размеров не могло не возникнуть в психике власти как комплекс вины, Эдипов комплекс, комплекс неполноценности. Отсюда страхи, жестокость, медлительность и оговорки. Из-за того, что пришлось выработать два языка — для внутреннего употребления и для наружного, как латынь. Получилось, что целая власть ведет себя как один неврастеник, непрерывно себя ощупывающий, почесывающийся, виновато поглядывающий, трусливый и нехороший. Чтобы успокоить нечистую совесть, он пытается что-то напевать, но в песнях-то более всего и пролетает. Песня как жанр — в отличие от романа, драмы, масляной живописи, научной статьи, круглой скульптуры и киносценария — требует хоть малой распущенности. Ее ведь петь приходится. Петь. Произносить горлом под музыку. Сейчас я спою популярнейшую песню тридцатых годов «Москва Майская» и дам ее разбор как проявления подсознательного в сфере песни. Ладья скользит над бездной. Внимание. Москва Майская. Лики чудищ таращат небывалые очи из чернеющего мрака. Слышатся первые трели нежнейшей мелодии:

Утро красит нежным светом

Стены древнего Кремля

Вот мы и проболтались. Сами знаете, чем в наши годы стены красят.

Холодок бежит за ворот.

Далее:

Из открытых окон школы

Слышны крики октябрят

Опять упущение. Окна надо всегда закрывать как можно плотнее. Тогда никто никаких криков не услышит — а то что это такое, и что скажут иностранные корреспонденты.

Наконец — в третьем куплете:

Чтоб до вышки Мавзолея

Тоже оговорочка на славу. Умри — лучше не скажешь. Перл и яхонт.

Могу спеть другую песню:

Лучами красит солнышко

Стальное полотно

Видите — аналогичная гамма.

А я стою, прикованный

К вагонному окну —

та же подсознательная структура — любимая, знакомая.

Пою сельскохозяйственную песню:

Посчитали — порешили

Всем бригадам дали срок

и, чтобы сделать еле заметный акцент, лирически добавляю:

Прости, что не вышла в назначенный срок

потому что

Ведь любовь не меряется сроками

— что хорошо знают даже мои самые юные сограждане, от имени которых объявляю:

До чего же хорошо кругом —

Мы друзей веселых в лагере найдем.

Люди молодые — конечно, найдут. Ищущие обрящут. А вот с военным поколением хуже. Они всё спрашивают, спрашивают:

Где же вы теперь,

Друзья-однополчане???

А чего спрашивать? Ищите ответа у песни. Или у девушки…

На закате ходит парень

Возле дома моего

Он некоторое время ходит, моргает глазами, а ты потом ищи-свищи друзей-однополчан-боевых-спутников.

А вот прекрасное инфернальное пророчество:

Сколько угля в глубине хранит Донбасс,

Столько будет в жизни радости у нас.

А вот еще одно — не лучше и не хуже:

Для себя ж пожелаем

Мы лишь самую малость,

Чтобы жить нам на свете

Лет по двести досталось —

тогда максимальный срок составит ровно шестьдесят лет. Шотландская застольная…

Ведекин явно перебирал и хватал лишнего. До чего, однако, служба довела человека.

Еще более удивило меня, когда из-под могущественного носа Вукуба Кахишева — того мистика, на котором был оборван «Список Кораблей» в третьей главе, — тоже донеслось комментирующее бормотание на предмет «Москвы Майской». Но здесь все было глубоко, таинственно, благопристойно. Никакого схизиса, никаких трещин в интеллекте. Выручала штейнерианская психотехника, хотя бы под влияниeм крупных доз насильственно выпитого. Но никакая медитационная тренировка не могла сдержать давления лексической банальности, которая со всей энергией винного пара лезла понемногу сквозь мягкоязычный клапан Вукубова клюва:

— Утро красит нежным светом… Красит. Аврора, то есть Утренняя Заря, в восхождении ее заставляет вспомнить изначально зрелое Красное Солнышко, действие имени которого пропитывает десять последующих веков. Ибо нынешняя новая эра началась движением вспять к заре от полудня, к заре, утвердившейся именем на борту трехтрубного корабля, противопоставившего себя Зимнему — то есть уже потустороннему Дворцу истекавшей кровью династии. Аврора — Утренняя Заря в восхождении ея. Если прочитать имя Ея Духа в семитическом направлении, получится его истинное имя Нин-Эль, имя Бога Зари, знаменитого мужа Семирамиды, сулившего настроить висячих садов новоизбранному народу. И прежняя Северная — ныне потусторонняя — Столица приняла его имя — имя, тождественное имени Ниневии, городу Львов северных ассирийских владык. Это раскрывает собственное имя днесь южной столицы единое южному имени Ассиро-Вавилонской державы. Москва — это Вавилон. Столп цивилизации и вершина пяти морей.

Встала с постели младая с перстами пурпурными Эос

Напрасно жаловались декаденты, будто пустуют алтари. Авроре было где обагрить лик, и стыдно, что поэты Серебряного века не разглядели в ней Эринию.

Заспорили некогда жены Владыки Тварей:

— Какого цвета хвост Коня Утренней Зари Уччайхшраваса?

— Черный, — сказала Кадру.

— Белый, — сказала Винату.

С тех пор сын Винату Аруна, тот, кого мы видим перед зарей на востоке, всегда рождается недоношенным. Революции — это окровавленные недоноски.

«Вукуб пьяный говорит, как непьяный. Что-то услышим мы от него, когда протрезвеем?» — была моя следующая мысль.

Архитектора Константина Холмского несло от стены к стене. Плечами мял водосточные трубы. С одной из них свалился прямо к нему на шею по ошибке туда забравшийся как был в служебной шинели Аполлон Бавли на плечи опершегося о ту самую только что покоробленную им трубу Константина. Того отшатнуло к третьей трубе. Константин ничего не заметил, и Аполлон ничего не заметил. Пошел туда же как ни в чем не бывало.

Местный Переселенец переставлял ноги счастливый, как Гиацинт, и объявлял свое светлое простодушие, вольно декламируя пророческие стихи Пушкина все на тот же сюжет из «Царя Салтана»:

А теперь нам вышел срок

Едем прямо на восток

И… по новой:

А теперь нам вышел срок

Едем прямо на восток

И… и… еще раз:

А теперь нам вышел срок

Едем прямо на восток

Три раза подряд. Точно как у Пушкина.

Тут и Холмский забормотал что-то простенькое:

— Чтобы освободить труд от капитала, целесообразно воспользоваться процессом перегонки или дистилляции. Смесь обоих компонентов помещается в подогреваемый сосуд, и пары труда через охлаждаемую трубу понемногу капают в капитал. Пары капитала испаряются через с трудом проделанные поры трубы и накапливаются в Капитолии. В банке или в четвертинке. Поближе к Венере. Пора! Вина! Вина? Вино облегчило мою чистосердечную участь.

— Кто ж виноват?

— Но кто же в этом виноват — а?

— Саами виноваты?

— При чем тут ни в чем не повинный малый народ?

— Сами с усами?

— Ой, лучше не надо!

— Сусанна и старцы! Оно!

Сусанна сидела за дверцей,

А старцы хватались за сердце

Сусанна лежала на блюдце,

А старцы краснели, как перцы

— Нет. Не то.

— Сани виноваты?

— Опять не то. Но вот оно, вот оно! ОНО!

Сами виноваты,

Что много есть невест вокруг,

А мы с тобою неженаты.

Удивительно неинтересное подсознание было у Константина Холмского — впрочем, прекрасного архитектора.

Зато у Аполлона — о-о! Привычка внутренне ослабевать ради надобностей сочинительства действовала в нем всегда, и сила бормотухи просто налагалась на этот его обычай как споспешествующая и преждевременно разрешающая компонента. Мысли рождались по словесному оформлению этак семимесячные, однако вполне жизнеспособные и потому достойные помещения в инкубатор.

В истории эллинов первым узником был Прометей,

В библейской истории — Иосиф Прекрасный.

До исполнения времен провисел на цепях Прометей,

Иосиф же вышел в министры.

Два рода узников мы знаем с тех пор:

Одни сидят просто,

Потому что их посадили,

Другие сидят лишь по внешности,

Будучи сами в мечтах о блестящей карьере.

— Не стать ли и нам министрами?

— Но какой из меня министр?

И плохонького не выйдет,

Даже если насильно посадят.

И из Артемия тоже ничего не получится —

Вон как раскачивается.

А какая ответственность!

Наверное, только преувеличенное чувство ответственности мешает мне стать министром.

Вот если бы я был этого чувства лишен — тогда другое дело.

Тогда я мог бы стать не одним министром,

А сразу двумя,

С четырьмя портфелями каждый —

Целое министерство!

Больной человек в Европе и Проливы будут наши.

Только Константинополь прошу не трогать.

А четвертому — не бывать!

В тюрьме же люди теряют чувство ответственности, и из них выходят отличные министры.

Подавляющее большинство министров вышло из тюрем.

Иосиф Прекрасный тоже там приобрел жизненный опыт, которого ему на воле недоставало.

Познакомился с нуждами египетского народа,

Встретился с интересными людьми —

С виночерпием, с царским хлебодаром, которого потом повесили за то, что птицы у него с головы хлеб клевали.

Он многое обдумал, понял, взвесил.

И всех нас должны были бы сделать такими Иосифами.

Это и есть социальная революция:

Тощие коровы съели толстых коров —

И все осталось как было,

Как ни в чем не бывало.

Надо же так неправильно разгадать в свою пользу прозрачный, как воздух, сон!

А Прометей пусть себе висит, сколько хочет.

И висит он, прикованный к телу Кавказа,

А все нет амнистии — нету указа.

Но с орлом-то он, верно, не в шашки играл.

А может, это был вовсе и не орел?

Кто же тогда, если не орел?

Тем более — Прометея очень любили, кому положено.

Ну — закурил, где не положено, но вешать — за что? Но сажать — за что? Жалко…

— Кого тебе жалко?

— Мне жалко орла. Потому что мы его отменили. Не ложился в схему. Лучше бы мы его тоже посадили. Посидел бы, набрался бы жизненного опыта, конкретно познакомился бы с простыми египетскими потребностями, с виночерпием тоже, взвесил бы насчет коров с царственным директором столовой, пошел бы все выше, все выше и выше стремить полет наших птиц, как у моего дорогого друга Артемия Бенедиктовича Ведекина — Будыкина — Видокина в заугольный киндергартен рефлексирующего подсознания.

Манеры бы у него хорошие появились; к примеру, питался бы одними фениксами, вещими птицами средневековья, или по-нынешенему — попугаями собственных инкарнаций, попросту — седыми попугаями, а клювы бы вешал на веревочку и бусы на шею надевал выходить на приемы. Вот, говорили бы, — что за министр у нас! Орел! Горный!

А то — это что? Это разве люди? Это разве лица? Упыри несуществующие, а не лица. А так — был бы у нас орел. Или зяблик. Тоже — малая птичка, а полезная. Это она ведь царскому хлебодару зернышки на голове клевала — верно, думала, ну — там, под ребрами. Ошиблась, маленькая. Ишь, прощелыга!

Ах ты дятел мой, птица весенняя.

Тук-тук-тук — первомайская!

Сердце мое — тук-тук-тук,

Креолка!

* * *

Я совершенно не убежден, что добрая доля пробормотанного и отчасти пропетого моими друзьями не есть мое собственное бормотание, но услышанное мною как бы от их лица. Даже если это и так — не столь важно. В следующий раз все может выйти противоположным образом. Но своя небольшая идея у меня все же была. Меня изводил в связи с этим трагический персонаж мосье Трике из оперы «Евгений Онегин». Мне, наверное, хотелось что-то кому-то доказать, убедить, предостеречь, — но тут возникал французик из Бордо, аристократическое происхождение которого обеспечило ему после бегства на ловлю счастья и чинов из терроризируемой Франции высокое социальное положение гувернера с правами друга семьи в московском интеллигентном доме, и едва он там, натягивая грудь, разевал рот, чтобы — доказать, убедить, предостеречь — как врывался путешествующий «только что оттуда» Чацкий и выписывал ему билет — танцмейстер! можно ли-с? — в сельскую местность, где он вместо бель-Нина́ поставил бель-Татияна́ и на обломках самовластья напишут наши имена.

Невозможно было сказать эти самые имена. Не попросить ли теперь их нынешних ко всенародному покаянию?

Но не этим пером будь писанная картина шестисот шестидесяти с чем-то водянистых харь, биющих себя в перси согласно особенному постановлению, вызвала в моем душевно телесном составе такое кружение, тошноту и муть, что сила духа не в состоянии была более его поддерживать, и оно рухнуло куда-то, провалилось и совсем исчезло.

Эвое! Иакх!

Слава прозрачному Дионису Пролетарскому!

Хвала Мутному Бахусу Сельскому!

Привет белому Бромию Беспартийному!

Горячий привет благоуханному желтому Нисийскому Богу Генеральскому и Адмиральскому!

Навеки славься знаменитый розовый Либер Запада и Востока!

Да здравствует ежегодный международный пузыристый Вакх Всенародный!

Пусть живет и крепнет нерушимый и пенный Союз Похмелья и Бормотухи!

Утро застало нас у пивного ларька. Процессия являла жалкое зрелище. Только майоры прилично топали, однако тоже неискренне. Сивый мелькал кругом как в стекле. Все временно распадалось, и представился хороший случай где-нибудь отсидеться. Стоило бы затеять разговор, но кости головы трещали так, что не пошевельнуть. Перед глазами висела подлинная надпись: «Красноярский Пивзавод Красноярского Завода Безалкогольных Напитков». Надпись была на высокой плоской пустой арке над ларьком, а дальше шел прозрачный забор. Я вспомнил рассказ про одну старуху-переводчицу, которую посадили на восемнадцать лет, обвинив в шпионаже в пользу, кажется, Земли Королевы Мод. Отсидевши свое, она уже глухая вернулась на наши берега. Дряхлые подруги водили ее гулять через Дворцовый мост.

— Это что за река? — говорила она, видя воду. — Енисей?

— Нет, это Нева… — отвечали подруги. И тут она снова спрашивала резко и требовательно:

— Нева? Что вдруг?

«Что вдруг?» — подумал я.

Видение арки торжественно исчезло. Вместо нее продефилировали пятьдесят женщин в масках с гитарами в ружье. Гитары были полны слез, и Данаиды несли их поближе к переду. За ними торопливо летел транспарант со слезами на глазах.

Потом я увидел, как, медленно вращаясь, желтое облако сползло с возвышенных берегов всей земли Гадаринской и встало над синим, сизым, черным озером вод. В воздухе был песок, мелкая пыль. Солнце уже снизу из-за холма освещало высокое огненное небо других облаков над Галилеей. На самом западе, где облаков не было, небо обнажилось внезапно, как истинно голубой светлый твердый камень. Это продолжалось около часа.

После чего снова появился пивной ларек, но уже без арки и без надписи. Очередь редела. Рыжий Аполлон допивал кружку, Местный Переселенец сидел верхом на ближайшей бочке, гладил ее по спине и называл по имени. Вукуб Кахишев сунул нос в пену и застыл в таком виде, словно у него там Афродита плавала. А Ведекин приставал к Константину, чтобы тот отгадал лженародную загадку: что такое — беззубый, а бреется. Отгадка была не так далеко: пиво.

— Почему? — спрашивал Холмский.

— А вот и отгадай — почему, — смеялся Артемий Бенедиктович. Засим сцена повторялась.

Все же Холмский первый стал обретать чувство собственного достоинства. Настроение вокруг и простоватый внутренний мир никак у него не сочетались, и он стал призывать к порядку, жаловаться, что опять попусту время уходит, а так ничего и не создано, не понято, не сделано, не выяснено, и все это останется в таком виде наследникам и потомкам, которые с чистой совестью гражданина-судьи презрительно оскорбят наш прах последним приговором в стихах. Это и был последний всплеск бормотухи.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. РОМАН ОБ ОСЛЕ

На востоке все ездят на ослах

Буйе

Здесь нужно объяснить, для чего была Сивому затея с бормотухой. Если понимать его цель только как вовлечение в шествие, то дезорганизующие возлияния, по-видимому, ей противоречили. Однако, ежели вдуматься, не будь бормотухи — Сивому все равно пришлось бы что-то изобрести. Идея перманентного захоронения нуждалась в перманентной актуализации. Не могло все идти как по маслу — иначе каждый улизнул бы в свой внутренний состав и его было бы не докопаться. Поэтому, хоть Сивый и делал вид, что держит порядок, — на самом деле подстраивал так, чтобы время от времени давалась воля также и нарушавшим заведенное устройство силам. Либер, античный дух свободы со своим периодическим умиранием и воскресением, очень для него подошел по причине дешевки. Цена озирических оргий вышла бы несравненно дороже, так как за зерно платили валютой. К тому же Озирис призывал к молчанию, а Вакх развязывал языки, и получалась информация о недовольстве. По большей части недовольство относилось непосредственно к качеству бормотухи, однако за этим стояло еще сверхчувственное недовольство как таковое, которое давало Сивому возможность прихватывать кого-то там наверху и свои дела обделывать. Выходило, что без него не обойтись — порядка не будет. А ему было потому не обойтись без бормотухи и сопряженного с ней относительного разложения. Кроме того, и наверху понимали, что замешанный с красноватым Либером режим на международных подмостках издали выглядит на дурака либеральным, но на дурака ведь все и строилось. Оттого-то и социальная мораль, с одной стороны, осуждала пьянство как причину убыточного обалдения на службе и развала семейственности, деловито клеймила либеральное отношение к Бахусу и протестовала против употребления свободы вовнутрь во зло не себе принадлежащему телу, а с другой стороны, не было лучшего способа заявить о приверженности властям как своевременно надраться. Намеренное трезвение подозревалось и привлекало отягощающее внимание. Однако для нас пьяная болтовня возымела тот результат, что мы вовсе перестали трепетать друг друга. Мосты были сожжены, бормотуха нас сплотила. Впрочем, мы и раньше не очень опасались стукачей. Больше по традиции предшествующего поколения. Во-первых — стукача легко узнать по блеску глаз. Во-вторых — стиль речей выдавал. Их там когда уговаривали, то пользовались всем известными одинаковыми приемами, а ребятушки поначалу не могли скрыть, что они не просто как мы, а в отдельной протекции — ну и пробалтывались. С ними даже отношений не порывали — все равно нового пришлют, а притерпевшийся стукач — он лучше, потому что ему же тоже удобнее быть в своей тарелке — вот он и стучит без усердия, лишь бы там отвязались. На таких-то негласных конвенциях все и происходило, рыхло и тухло, без яростной свирепости былых времен. Тихая дипломатия.

— Нет, я не шутил и не шучу, — продолжал Ведекин, — то, что говорил Аполлон, что мы сейчас участвуем в погребении Римской империи, нисколько не противоречит моей точке зрения. Похороны Романа Владимировича Рыжова знаменуют конец того статуса мысленного соотнесения фактов воображения и реальности, при котором еще возможно сочинять человеческие истории в романическом роде.

— Это почему же? Что — на нынешний статус воображения недостает? — спросил Аполлон.

— А разве нельзя придумывать романы о минералах, которые продолжают жить своей растительной жизнью в любом обществе? — спросил Вукуб Кахишев.

— Так мы далеко не уедем! — воспротивился Константин Холмский.

— А чего тебе ехать? Торчи где есть, — банально буркнул ему красавец Аполлон.

— Вот ты — точно, торчишь, как платоновская идея, ни туда ни сюда, недаром — страж, — обиделся Константин.

— Все же, как видишь, на мне аристотелева форма, — засмеялся Аполлон, поправляя седую с синевой декорацию платного охранника и проверяя двумя пальцами, пуста ли кобура.

— Вот с нее-то мы и начнем! — решительно заявил Ведекин. — С аристотелевой формы и ее пустой кобуры.

— Слушайте, мужики, покорибантствовали — и будет. Пора в дорогу, — сказал Тит, перебивая, но не от своего имени, а указав на строящуюся вновь колонну.

Похмельная толпа тоже медленно входила в свою аристотелеву форму. Солнце косо заиграло на майорских регалиях, звезды на подушечках звякнули, поддакнули и тронулись. Бывшие вечерние молодцы утерлись фартуками и установились по бокам, сероликое подчиненное население повело спинами, сжалось и поползло куда надо. Надо было на что-то решиться.

В это время мимо как раз проносили лысый бюстик основателя. Тогда от сопровождающих отделился один и обратил внимание на наружность А. Бавли — принял за своего. У них там вышла какая-то накладка — сбегать, что ли, за чем — да и руки тряслись со вчерашнего, — и четверка хромых повернула к нам с покачивающейся мемориально-идеологической ношей: чтоб пока присмотрели — присмотрите, ребята, — а сами они нырнули куда-то поперек основному движению. Мы остались наедине с доверенным предметом.

Его близость наводила на размышления. Невольно всматриваясь в родные черты, я осознавал постепенно, до какой степени они изменились за последние годы. С изображения лица исчезло выражение. Если раньше на нем ваяли мудрую задумчивость, участливую проницательность, озабоченное одобрение, а то и твердую готовность на все, — то теперь ничего подобного не было, а был, начиная с предполагаемого затылка и до нижнего края, где брови лба, — сплошной белый шар. А от бровей сферическая поверхность закономерно стягивалась немного внутрь ради пары глазных впадин, коих давление на упругую внутренность сферы уравновешивалось чуть выпяченным коническим сегментом носа с мягко скругленным переходом к новой, тоже в высшей степени правильной, продолговатой кривизне подбородка, бородки и рта. Чувствовалась наполненность, свойственная поздним изображениям Будды, что-то было в нем такое монофизитское — абстрактное совершенство, нечеловеческая духовность. Вблизи он оказался больше, чем был виден издали. И материал был уже не бисквит и не фарфор, а то ли гипс, то ли алебастр с крупными порами, почти как ячеистый пенопласт, очень неплотный, похожий на взбитые сливки или на яичный белок.

Мы продолжали наблюдать ход проистекавших изменений.

— Постойте, посмотрите, ребята, — добавил вдруг Сивый, не повернув головы, исчезая быстро где-то совсем близко.

Значит, можно было не двигаться. Мы поглядели еще немного, а потом, спокойно расположившись в изрядно увеличенной тени изображения, попросили Ведекина последовательно посвятить нас в «тайну романа», подразумевая, чтобы он объяснил, почему судьбы Римской Империи настолько переплетены с этим способом сочинительства, что гибель одной стороны непременно влечет за собой похороны другой.

* * *

В пятый — что ли — раз, набравши в легкие побольше облачного неба, Ведекин, наконец, начал.

— Чтобы честные граждане могли невозмутимо наслаждаться благами словесных искусств, необходимо спокойствие на границах и крепкая сила правления. Это мой первый тезис. Он очень важный — и поэтому я здесь стою и не могу с него сойти.

— Это очень хороший тезис! — подтвердили мы честным гражданственным хором. — Говори, говори, Артемий Бенедиктович! Вразуми нас насчет хорошей литературы и надежной администрации.

— Когда нет спокойствия внутри или снаружи, честные граждане, вместо того чтобы создавать и потреблять произведения художественной мысли, растрачивают свои творческие силы в бессодержательной смене пустых обстоятельств. Это мой второй тезис. Собственно, это тот же самый мой первый тезис, но причина и следствие в нем переставлены с места на место.

— Это порядок что надо! — снова проговорили мы хором.

— Теперь придаю обоим тезисам подвижный смысл. Чем больше в государстве произрастает порядок, тем лучше в нем становится словесность, а ее улучшение, в свою очередь, споспешествует совершенствующемуся устроению, которое опять-таки влияет на сочинителей в лучшую сторону — и так до бесконечности. Вернее, до того лишь воображаемого конечного состояния, при котором государственное устройство обретает правильную прозрачную легкость осуществленного вымысла, а книга — напротив — становится фактом, не отличимым от изображаемой в ней нормальной реальности, которая, как выше обрисовано, совпадает с умственной конструкцией, положенной в ее основание сочинителями, и изображается в их тщании без какого бы то ни было затруднения ввиду почти полной тождественности. Фактически, разумеется, ничего подобного никогда не бывало в истории ни в каком ином виде, кроме как в форме прообраза. Однако идея такой возможности постоянно побуждала сочинителей придумывать мерзкие государственные устройства, а государственных мужей — сочинять сентиментальные гадости. Виной тому малограмотность обеих сторон. На самом деле может существовать только один государственный строй и в нем один-единственный литературный жанр, которые способны, не ущемляя и не повреждая друг друга, формировать гражданственную личностность — каждый со своей стороны: изнутри и снаружи — и это их взаимодействие способно довести доверенное лицо до легчайшей радужной тонкости, до изысканнейшего изощрения, до невесомости. Эти двое — строй жизни и жанр письма — по справедливости носят одно и то же имя. Как вы уже догадались, имя это — Роман, или Рим.

Мы молча зааплодировали. Ведекин проехался перед строем ощетинившихся манипул, потрепал по плечу префекта когорты, распек пару зазевавшихся военных трибунов, отвесил поклон невидимому орлу и повернулся к обозу, то есть к нам, грешным. Затем он слез с коня и открыл вторую серию своего цезаро-папистского болеро. Для этого он вынул несколько брошюр о влиянии сельского населения на торф, о станках, о молодежи, о роли доилок, против косоглазия в Венгрии и Польше, о хурритских заимствованиях из хеттского языка, перешедших в лулубейский, о спорте в Корее, об инвариантах в физиологии зрительного невосприятия, список дат рождения великих людей и их мыслей по этому поводу, много другого такого же гутенбергова барахла — шелухи лобноумственной чепухи, сложил все в кучу, поджег и, словно древле Аарон, задрав полы пальто и подвернув штанины, стал обходить костер, приплясывая и глумливо выкликая:

Явись! Явись! О явись!

В пламени факела полыханьем перевоплощений

Покинь пергамского обличья сухую кирасу

Откуда строки бабочкам шерсть букв опаляет кокон

Оставшихся от умственности словесного века

Безумствующих заик запятых опереточной злобы

Клюки ошалелой для вешних болот лихорадок

На шесте суеверий кривых и прочих подобных кикимор

Явись о явись в этот дым-мухомор эфемерный

Увы ненадолго

Генералом на свадебном танце у моли и у снежинки

Давно потускнел ископаемый лед-нафталин

Верно ведь филин подмышкой не зря собирал землероек на зимнего предок запаса

Но сам оказался к великому сожалению печатный обманщик

Зачем вдруг вывел на радость проезжей берлоге публичных малюток?

Потому опасайтесь похожих фальшивок и домыслов крыс историософии факта

Он костями снаружи оброс в черепаховом ватнике

Зря покороблен волчицей троянских баранов

Фразеологии новой потрепанный парус со свистом

Всеми ветрами надутая кряква в вороньем гнездовье

В трубу капитана пусть носит кукушечьи яйца из шляпы

Когда-то златой молодежи

А ныне из тех кто седобород раскошелиться навзничь

И даже туда же удода —

И все же

Явись! Явись! О явись!

В ответ на умелое заклинание сердцевина дыма над костром в тени головы приобрела вид свитка. Впрочем, и у свитка была невыразительная голова и ноги с копытами. На боку висела библиотечная наклейка: «Золотой Осел, сочинение Апулея». Летящие искры растекались позолотой по его нетвердой поверхности. Ведекин еще больше обрадовался, подбавил в огонь газет и затеял самую настоящую корриду против им же вызванного нерогатого безобидного существа:

— Вопреки всему, очевидное скотоподобие этого романа на самом деле мнимое. Вы, разумеется, знатоки и, конечно, понимаете, что не об осле написан роман, но о содержащемся в нем человеке. А правильнее даже — о человеческой душе, под влиянием страстей попадающей в личину осла. Глядя на все глазами животного, профаны прельщаются милетскими пикантностями, но возвышенный смысл ускользает от них. Ведь непристойные истории — это не более как образы страстей, покрывающих тонкую суть жизни от очей помещенной в ослиную плоть Психеи. Вспомните начало повествования. Будущий осел въезжает в роман верхом на белом коне.

Красавец в кудрях с большими глазами скачет по дорогам заколдованной Фессалии. Он слышит таинственные россказни об искусствах здешних старух, и его Психея невольно увлекается желанием проникнуть сквозь блестящую оболочку вещей, дабы постичь их невидимый оборот. Ей предстоит для этого покинуть свою собственную изнанку и продолжить путешествие в чужой шкуре. Судьба благоприятствует Луцию. Вот он в гостях, принят в доме знаменитой колдуньи, радостно развлекается там со служанкой… Однажды, возвращаясь ночью навеселе с пира в объятья подруги, он увидел, что в дверь дома ломятся трое. Напал с мечом и убил. Наутро — суд за убийство. Однако вскоре выяснилось, что наш герой с пьяных глаз принял за разбойников бурдюки с тогдашней бормотухой — их и продырявил мечом. Сам винный бурдюк — выпустил виноградную кровь из козьих мехов. Процесс, значит, был шутовской, дело — высосано из пальца. Бронзовый памятник ставят ему веселые граждане города в награду за потеху. Так здесь развлекаются.

Но как же оказались на крыльце бурдюки? Почему ломились в двери?

Ведекин ненадолго перевел дух и посмотрел на каждого из нас по очереди.

— Когда судишь о таком мыслителе, как маг из Мадавры, нужно смотреть в четыре глаза. Любой другой на его месте повел бы дело, будто бурдюки подкинули шутники из ночной молодежи, а прочее объяснилось бы пьянством автора. Свел бы на дионисовы жертвы — благо тут и пьянство, и хохот, и смертный ужас. Но Апулей месит круче.

Оказывается, бурдюки приобрели новую жизнь чарами Луциевой хозяйки. Влюбленная в одного рыжего юнца, она велела служанке украсть в цырульне его свежеостриженных волос, но бдительность брадобрея не позволила стащить требуемый клок, и в отчаяньи, страшась гнева госпожи, она остригла немного похожую шерсть на каких-то бурдюках. И вот хозяйка эту-то самую шерсть сожгла с призывными страстными заклинаниями, и это-то именно привлекло три обуреваемых желанием бурдюка к ее полуночным дверям, прямо под меч. Похоть ведьмы вдохнула дух в винные бурдюки — любовь пьяного Луция подвигла издохнуть. Любовная неудача заставляет старуху прибегнуть к крайнему средству: превратившись в сову, она летит на свидание. Луций видит, как это происходит, — и — и это важно! — решается последовать ее примеру, но — и на это опять-таки следует обратить внимание, — если для старой ведьмы полет — всего лишь средство насытить нечистую страсть, то для более успешливого Луция полет имеет смысл сам по себе, как полет как таковой.

Далее. Здесь разница не только между Луцием и старухой, но также и между Фрейдом и Луцием. Когда венский профессор высказывался, будто полет сублимирует переживания любви, он явственно на точке зрения той фессалийской колдуньи. Напротив, у Луция как раз чувственная страсть была водоизмещением другого желания — внутренней нужды в волшебном освобождении души, каком-то таком вот полете. Одни летают, чтобы любить, другие любят, чтобы летать, на этом стоит мир, и тут ничего не поделаешь. Бедный Луций!

Ведекин остановился, но затем лишь, чтобы вновь перевести дух, собрать бандерильи и снова броситься в атаку. Процессия шла несколькими параллельными улицами сразу. Стальные колонны людей шагали одновременно, вытянувшись в упругие цепи. Струны звенели, был слышен яркий слепящий шум. Шествие весело отдавалось на гранитных плитах набережных.

— Как вы прекрасно понимаете, Апулей ставит центральный вопрос, вопрос вопросов, — вопрос о пределах свободы личности в границах имперского гражданства. Старая карга — такой же римский гражданин, как и юный Луций, не лучше и не хуже, по крайней мере, теоретически. Империя обеспечила обоим полную личную безопасность, — я подразумеваю — с телесной стороны, — душа, таким образом, возымела прелесть резвиться, как ей заблагорассудится. А поскольку душа по природе своей — крылатое создание, немудрено, что оба римских гражданина устремились в полет, хотя внешне и по различным побуждениям. Политическая структура, отстраняющая тело от участия в существенной жизни, — вот что погнало в воздух эту во всем прочем разнородную пару!

Я вынужден еще раз повторить: Империя есть наилучший строй для мистических упражнений, высший итог которых приводит к преобладанию души над телом до такой степени, что последнее, преодолев природную тяжесть, воспаряет вслед за своей окрыленной обитательницей, толкаемое одной ее лишь волей. Граждане Империи должны хотеть летать — у них просто нет другого выхода. Поэтому имперская утопия всегда бывает населена крылатыми или летучими существами, свободно порхающими с места на место в просторах светозарных пределов границ идеальной Тучекукуйщины.

Однако идеал — это одно, а суровая реальность — это другое. Мы не должны задаваться вопросом, почему Луций превратился в осла. Это неверная постановка. Лучше спросим себя: зачем и во имя чего, ибо именно здесь зарыто то, что принято называть «тайной души» или «психологической загадкой».

Подумайте сами: что стало бы с государством, если бы все его граждане, внезапно и своевольно окрыляясь на лету, ринулись переселяться в воздух? Кто бы тогда обеспечивал самую возможность подобного роения? Империя бы погибла, и набежавшие варвары скоро переловили бы неосторожных граждан как мух! Значит, кто-то заведомо должен отказаться от своей личной частной сладкой жизни свободного крылатого человека ради всеобщего блага, воплощающегося в благе государства. Старая ведьма с головой ушла в безнадежно приватную жизнь — поэтому в романе она летает безнаказанно. Она — конченый человек. Но от молодого образованного Луция Империя вправе кое-чего требовать, и этому соответствует мнимая ошибка перевоплощения, смысл которой — в необходимом преобразовании души распущенного красавца-бездельника в будущего государственного мужа.

Давайте теперь вместе с его ослом прослушаем историю про Психею — как она от чрезмерной любознательности в любви к летучему мужу, — хоть и имела образ прекрасной богини, — попала к той же богине в жалкое рабство. Образ в рабстве у сущности. Вроде как интеллигенция у пролетариата. А все из-за того, что пыталась лицезреть образ сущности! И даже схождением в подземные темные области — туда, где ни видимое не видимо, ни невидимого не видать, — искупала она нечаянный грешок, пока, усовершенствовавшись душой с одобрения высших властей, вновь Психея в брак не вступила. Судьба самого Луция имела примерно такое же устройство.

Любопытно следующее. Пока Луций был человек-человеком, все вокруг него было окутано волшебством таинственных чудес, но стоило ему стать ослом, как мир оказался мучительно простым — составленным из разбоя и разврата. Разбойники уже разбойники, а не бурдюки. А почему? А потому, что Психея будущего имперского функционера должна питаться натуральными соками земли, а не эфирными вымыслами. И самое первое его приключение в одежде осла было именно с разбойниками — наиболее явными нарушителями правильного строения Империи. Идет беспощадное отрезвление. Вот он затеял романтическое бегство из плена с девицей на спине, но вновь изловлен, едва не вышел с девицей в брюхе — так хотели мятежные негодяи обоих наказать за побег: ослу брюхо вспороть — девицу, как новую Психею, к нему в брюхо зашить. Так вот — с Психеей в брюхе. А сам, значит, как бурдюк — отозвались ведь ведьмины мехи! — или живой гроб Психеи Умирающей. Что он еще делал? Вертел жернова, носил дрова, чуть не сгорел, ложно уподобившись Прометею, и соперничал в любви с жеребцами, быв ими наказан укусами и копытами. Едва было не был оскоплен по несостоятельному обвинению. Тут его, не ставшего все же скопцом, самого продают во власть скопцов, возить истукан сирийской богини Атаргатис. Здесь Луций, чтобы избежать по некоторому случаю потери бедра, симулирует оргию в честь Атаргатис в виде припадка бешенства.

В этом процессе преобразования души замечательно, что осел пользуется человеческим разумом, не имея умной возможности его обнародовать, а когда обнаруживает — наказывается как злоумышляющий злодей. Таковы правила: чтобы стать государственным мужем, нужно быть животным не только наружною шкурой, но и всем образом действий подтверждать собственное скотоподобие. Однако позднее, когда он научился, как бы подражая людям, жрать не стесняясь и без разбора не свои завтраки, пить ведрами напоказ и с дамами проделывать необыкновенные штучки, — тут его быстро понесло вверх, плоды просвещения упали к его копытам, жизнь вошла в надежное лоно и — едва не увенчавшись гладиаторским сражением с голой преступницей (что было бы истинно государственным актом! — но Апулей не преступает меры естественного) — достигла своего розового венца, то есть обратной метаморфозы в прежнего Луция.

Однако его ждет разочарование во всей частной человеческой жизни и, в первую очередь, в женской любви, ибо последняя его привязанность — подобно большинству читателей романа — не человека любила в нем, но осла. Да, она любила осла, как и тот неумный критик, который утверждал, будто последняя глава о трех посвящениях Луция приставлена к книге позднее, и не Апулеем, а кем-то еще. Между тем без этой последней главы роман был бы похож на сочинения романизирующих эпигонов, может, и знающих, как начать, но не умеющих как следует кончить. Ведь наш кудрявый красавец в ослиной шкуре изведывал страсти нынешнего эона именно ради посвящения в суть истинной власти через сопровождающиеся остриганием головы тройственные таинства подземных божеств. И сам посвященный этому предмету лысый роман прекрасно увенчивается последней фразой:

— Теперь я хожу, ничем не осеняя своей плешивости, и радостно смотрю в лица встречных.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ГЛАВА ИЗ РОМАНА

— А это что же?

— Трость лакедемонская!

— Тогда и это — трость лакедемонская!

Аристофан «Лисистрата»

Костер догорал.

Ведекин был в таком состоянии, что можно было подумать, будто он справил свой собственный апофеоз. В кои-то веки дали человеку высказаться. Он смотрел в небеса прямо с восхищеньем.

Как вдруг, словно ветром огромную тучу, нанесло с высей сероватые хлопья. Кружась, они медленно падали повсюду невдалеке, и по мере того как они покачивались все ниже и ниже, становилось видно, что это широкое пространство сов мягко опускается на темную землю. Частью живые, частью остекленевшие округлые птицы прикасались к мостовой в самых разных положениях тела — иные скреблись ногами о неподатливый смолистый грунт, иные ложились на бок, не переставая смотреть разумно вперед параллельными зрачками, а третьи, тоже не теряя осмысленного взора, поднимались на темя головы и так стояли, чуть покачиваясь, оперенными ваньками-встаньками.

— Наш город — словно другие Афины, — сказал Вукуб Кахишев.

— Речь Артемия пригласила с небес этих мудрых птиц, — сказал я.

— Если только это не атмосферное явление, — брякнул, не подумав, Константин.

А Тит, не в силах преодолеть слабость узнать, не есть ли это какая-нибудь неожиданная комиссия, пошел разглядывать новоприбывших с более близкого расстояния. В его поведении была своя логика: не так давно показывали детективный фильм про то, как американские шпионы пересекли границу Афганистана с Таджикистаном, переодевшись филинами, и где останавливаются тактические приемы разведки, никак нельзя было предугадать. Птицы мудрости крайне вяло реагировали на досмотр. Только у одной из них удалось Местному Переселенцу что-то извлечь из-под крыла, да и то она сама, как видно, хотела отдать, для чего и прилетела, особенно когда увидела вдали внешность поэта. Отряхнувшись и отлежавшись, легальный десант поглядел на нас вскользь и строем двинулся соединяться с общим шествием, причем многие из птиц продолжали подпрыгивать на головах, ничуть не отставая от прочих.

Свиток «Золотого осла» растаял при появлении мягкого воинства. Нас это уже не задело, так как объяснения по Ведекину временно исчерпывали вопрос о силах и о фантазиях. В обратной перспективе виднелось некое стройное устройство, где легионы стоят на безопасных границах, процветающее население упивается «Романом об Осле» и только упрямые иудейские секты старого и нового толка все еще поклоняются ослиной голове в своих никому не нужных храмах. Впрочем, это скоро должно было пройти. Некоторая сухость картины восполнялась таинствами с обриванием собственной головы, дабы всей ее кожей ощущать потустороннюю прохладу государственной структуры.

Вот в таком подтрунивании проводили мы время, пока исчезали совы, а когда их безгласный пируэт совсем пропал, я попросил обнародовать рукопись, которая была конфискована у птицы. Говоря «ночная птица», я здесь подразумеваю ее внешнее обличие, потому что в позднейшем искривлении видимостей у этой разлапистой совушки обнаружится отождествляющая связь с честным врачом-психиатром Гурией Аркадиевной Бесстыдных, каковая (связь) и объясняет материалистическим путем происхождение тетрадки, читать же ее меня же и заставили. Я открыл и начал прямо с заголовка: «О значении одного слова». Затем шел эпиграф по латыни из Вергилия: «Vexilla regis prоdeunt», к которому Данте в 34-й главе первой части Комедии добавил слово «inferni», так что вся строка эпиграфа была та же самая, что и первая строка его 34-й главы и тоже по-латыни: «Vexilla regis prоdeunt inferni», а ниже помещался дословный русский перевод: «Грядут царя исподние знамена».

Далее был написан сам текст, и я привожу его без искажений и комментариев.

О значении одного слова

«Vexilla regis prоdeunt inferni»

(«Грядут царя исподние знамена»)

Данте «Ад», Песнь 34

Служи слово «дурак» действительно наименованием человека глупого, тупого и ни на что не способного, было бы непонятно, почему произнесение его сопровождается нарочитым похохатыванием. Ведь несовершенство человеческой природы — повод скорее для скорби, чем для радости, и если о ком-то, лишенном деятельного органа или страдающем постоянной болезнью, мы говорим, напуская на лицо сочувственную унылость, — так почему же о важнейшем недостатке ума — злорадно и смеясь? Это было бы, повторяю, непонятно, когда бы речь шла только о неполноценности. С другой стороны, нельзя сказать, чтобы хихиканье, сопутствующее диагнозу, служило выражением чистого удовлетворения — как по случаю победы в беге или на кулаках. Обнаруживаемые чувства, видимо, двусмысленны. Говорят словно бы даже не о дефекте, а о неквалифицированной симуляции. Назвать кого-либо дураком в глаза — все равно что обидно упрекнуть в притворстве, в валянии дурака. Откуда следует, что наше словоупотребление основано на переносном смысле и что «дурак» означает не человека.

Кого же это слово обозначает? Каков его собственный смысл? Что за реальность соответствует термину?

Чтобы лучше ответить на эти вопросы, сопоставим некоторые слова близкого значения, но лучше сохранившие генеалогические связи, — такие как болван, чурбан, бревно и другие. Нас поразит полнейшее единообразие материалов. Во всех случаях — это древесина. Однако не древесность же вызывает насмешки. Нет, тут дело в претензии, которая при внешнем намеке на возможность не способна осуществиться. Форма, в которую облечен материал, служит иллюзиям, а сам материал их развеивает. Предмет ста́тью своей изображает творящее начало, сутью же — бездеятелен и туп. Такими признаками обладает один-единственный предмет, который и есть, собственно говоря, «дурак».

Не следует думать, что тут скрывается метафора или синекдоха. Дурака прежде видели в любом огороде. И не только видели — его самым непосредственным образом валяли по грядкам из соображений, относящихся к магии плодородия. Валяли с визгом, хохотом, всем обществом вступая по ходу дела в профанированные отношения между собой и с явлениями окружающего мира, пьяные и сквернословя. Это вакханствование должно было, по замыслу, сообщать огородным растениям дополнительную мощь и кормящие соки.

Итак, дурак представляет собой намеренно воздвигнутый столб с несколько расширенной и округлой верхней частью, напоминающей лысую человеческую голову.

Примитивная скульптура совершенствуется. На голове возникают черты лица. Приапический идол может поэтому осознаваться не только как покровитель плодородия вообще, но и как предок владельцев огорода — в особенности. По очевидной ассоциации идей, приобретая глаза, рот, даже бороду, он не теряет лысины — своего прародительского знамения. Изначальный нерасчлененный образ теперь состоит при нем как устремленный ввысь атрибут. В описанном здесь единении понятий «дурак» и «предок» чувствуется та всемогущая предбытийная глупость, та глумливая непосредственность, та оживленная визгливая бессмыслица, которая связана с произведением на свет себе подобных. Потомство не зря зовет предка старым лысым дураком — именно таким стоит он перед глазами наследников.

В трактате «Брахот» рассказывается о некоем Седекии, имевшем обыкновение носить на плечах по пятницам в синагогу двух своих сыновей — Рабдака и Манассию. Однажды, когда он их нес вот так в синагогу, Рабдак сказал:

— На лысине отца хорошо колоть орехи.

— Жарить рыбу, — возразил Манассия.

Этот старинный анекдот прекрасен. Все вещи названы своими именами. Пусть комментаторы потом морализируют, намекая, что Седекия был наказан непочтительными детьми за то самое непочтение, которое он питал к Господу Богу, — их версии не могут ничего изменить в суровой достоверности и жестокой естественности рассказа.

Логика отношений здесь первобытна и проста. Для того чтобы стать предком, отцом личности, нужно самому, забыв о собственной персоне, смело пустить в дело то общее, что есть у нас независимо от расы и вероисповедания, выступить в единообразящей всех наготе и полнейшей — можно сказать — лысой обезличенности.

«Человеческая воля сильнее, нежели интеллект», — говорит Спиноза.

Но чтобы нечто утратить, хотя бы и столь забавным способом, нужно сперва этим обладать. Так объясняется известный расцвет индивидуальных дарований у юношей. Увы, бедная молодежь! Если бы она могла знать, что ее ждет впереди! За светлым и радостным мифом о смене поколений неразличим для нее тошнотворный образ непрерывно вращающегося идиотства. И претенциозная выходка Хама, который хотел разрешить проблему отцов и детей в свою пользу, свидетельствует только о непонимании данного деликатного обстоятельства. Проклятием на голову его навеки осклабившегося потомства легла неспособность понять это когда-либо в будущем.

Однако требования нравственного закона об уважении к старшим сами по себе могут набросить лишь легкую полупрозрачную вуаль на эту выпирающую непристойность. Гораздо эффективнее присоединить сюда еще и заповедь, которая возбраняла бы кумиротворчество, хотя вообще стремление каким бы то ни было способом объективировать несоответствие между манящим таинством цели, пылким творчеством при ее достижении и достойной смеха обыденностью итога можно было бы даже оправдать. Но люди не могут ограничиться только водружением кумира, они стараются выдать своего дурака за нечто существенное, возвышенное, важное. Символ утраты личной природы становится объектом поклонения для коллектива. Все перечисленные ранее неприятные странности оказываются в метафизической плоскости: неподвижность оборачивается величием, никчемность — постоянством, бессмысленность — могуществом. Так возникает культ. Утраченные человеком временные дары приписываются истукану навеки, и наше относительное знание становится у него всеведением, что можно обнаружить хотя бы в басне Крылова «Оракул».

События, изложенные в этом поучительном произведении, достаточно хорошо известны, и их можно не пересказывать в подробностях. Кратко же они таковы. В некотором городе или селении имелся предвещающий кумир, действовавший в высшей степени удачно. Внезапно качество пророчеств ухудшилось. Далее влагаю в свои уста перо гениального баснописца:

А дело было в том,

Что идол был пустой

И саживались в нем жрецы вещать мирянам.

Доколь сидел там умный жрец — кумир не путал врак,

А как засел в него дурак,

Так идол стал болван болваном.

Замечателен набор синонимов в последних строках. Одушевленный дурак внутри безжизненного болвана — поистине самый монументальный образ во всей мировой литературе. Здесь достигнуто то единство формы и содержания, о котором потом мечтали десять поколений литературных критиков.

Понятным становится пафос ветхих пророков по отношению к таким конструкциям. Эти одухотворенные личности приходили в крайнее омерзение, видя, как племена и колена соединяются полным составом ради пустопорожней глупости и свального греха. И нас не должно теперь удивлять, что Илья в раздражении заколол однажды 450 пророков Вааловых и, как добавляет Перевод Семидесяти, — 400 пророков дубравных. Добавка важна. Илья был человек проницательный, настоящий пророк. Экзекуцию он не ограничил прямыми прагматиками, безобразно выплясывавшими перед своими Ваалами, но прихватил, сколько мог, и дубравных лицемеров, которые творили, в сущности, то же, но поворачивали дело так, будто поклоняются не идолам, а непосредственно «силам природы». Илья очень хорошо понимал, что это за такие «силы», и справедливо не различал в лесных забавах тех пантеистов ничего, кроме одного непотребства.

Здесь можно добавить несколько слов об Иванушке-дурачке. Что это за персонаж — понятно из вышеизложенного. Смущение вызывает только имя — библейское Иоханаан, узурпированное языческим Ванькой-Встанькой. Проблема «почему» в таком виде неразрешима, а, значит, неверны посылки. И если вторую из них — что дурак есть понятие и предмет, предлежащий миросозерцанию производительной сферы в качестве сокровенного гнома идолопоклоннических зачатий, несомненно следует принять, то первая — о христианском происхождении имени Ваня — должна быть упразднена как заблуждение. Под пристойным передником имеющего европейских кузенов в виде различных Гансов, Янов, Джонов и Жанов Иоанна-Ивана сидит все тот же древний, как плоть, разухабистый наездник на своем подозрительном горбунке, влетающий в нижние печи Бабы-Яги и выскакивающий из трубы зловонным Перуном-Громовержцем, отцом и бессмертных и смертных, согласно Гомеру. Ваня намного старше и Владимира Красное Солнышко, и самого Иоанна Крестителя. Ваня уже был в те времена, когда древляне, как сказано, дурака валяли, и сидела по пуп во мху югра. Югра помянута не зря. На финских языках югры имя Вене или Вейне значит «старый», древний, то есть «предок», то же, что и дурак в сакральном смысле. Ваня, значит, и есть «дурак», а Иванушка-дурачок — тавтология. Загадка разрешена, и, как это бывает при обнаружении истины, — с нею ворох других загадок. Поскольку сам Ваня древнее Библии (стадиально — во всяком случае), постольку его естественная пара Маня старше любой Мириам. На тех же финских языках имя Мене или Мейне означает «древняя». Так что героя Вейнемейнена следует представлять себе архаическим андрогином, чудовищем, сексуально нерасчлененным вселенским Адамом Кадмоном. Имя его — старый и древняя — вводит нас в круг воззрений, связанных с предсуществованием миру космической пары прародителей, — именно не двух, а неразделенной пары, предвечных Деда и Бабы. И зачин сказки: «Жили-были Дед да Баба» — нужно понимать как утверждение бытия в неопределенно-временном состоянии монолитной, постоянно совокупляющейся двоицы, Урана и Геи наших широт. Особенно хорошо это видно, когда зачин произносится в форме: «Жили-были Старик со Старухой». Предлог «со» донельзя уместен для выражения всех этих пикантных идей.

Кстати сказать, такая концепция позволяет разъяснить непонятное место у Гесиода, где говорится о том, что порождения Неба и Земли никак не могли покинуть материнское лоно вследствие деспотического произвола отца. Теперь оказывается, что дурное обращение с неродившимся потомством было выражением не капризов или старческих прихотей, но бессмысленно деятельной вневременной мощи, орудовавшей там, где вдох есть выдох, а смерть — одно с зачатием. Так что кощунственная мелиорация, произведенная Сатурном, была вполне естественным способом проделать хоть небольшую светлую дыру в преисподней родительского кипения. Находясь внутри лона, сын этим лишен был возможности изобрести другой. Его простор был мал. Пространства не было. Оно возникло, когда отпрянул ввысь воющий от ужаса и боли Уран, оставляя в новом море белопенную волну любви — уже бессильной. И ныне пауком перебирающийся по окраине неба в серповидном венце Сатурн напоминает о том, какого рода блудящая живость послужила явлению на свет Афродиты и всего, что связано с ее замечательным культом.

Однако не один Сатурн исправляет подобную мемориальную надобность. Этой же цели служит любая скульптура. Пусть рационалисты, видящие во всем пользу, пусть эстеты и мистики говорят что угодно. Мы должны отчетливо сознавать, что изготовление человекообразной фигуры, да и вообще любой фигуры, есть по большей части попытка предъявить миру того самого дурака, которого нам в нашем цивилизованном лицемерии следовало бы прятать подальше.

Мне хотелось бы заключить эти рассуждения забавной историей о том, как бездушное кумиротворчество было наказано и в наше время, когда общий глас твердит об иссякновении чудес и возмездий.

Два скульптора-профессионала — дело было незадолго до начала Второй мировой войны — раздобыли по случаю насос-распылитель масляной краски и отправились путешествовать по провинции. Являясь в районные центры и глядя прозрачно в глаза местной власти, они говорили в том смысле, что плохо в городе с изобразительной пропагандой. Власть отводила глаза вбок и оправдывалась отсутствием людей, средств, материалов.

— А что цемент? — спрашивали тогда художники.

Словом, они брали цемент и, замесив его, вливали в бывшую у них еще портативную форму, затвердевший вскоре монументец опыляли из насоса блестящим составом — и наутро уже можно было разрезать ленточки. Статуи сверкали и лоснились. Все были счастливы, а наши рачители хоть и брали недорого, даже разбогатели, потому что, действуя проворно, успели за короткий срок обставить своими изделиями половину уездной России.

Богатство их и погубило. Первый умер, выпив однажды невероятное количество водки. Другой, работая в одиночку, стал небрежен. Его нашли как-то на площади маленького городка, где он выполнял заказ, погребенным под осевшей кучей цемента, над которой высились крестообразно скрепленные прутья железной арматуры. Рядом лежал еще стучавший насос, изрыгая под ноги толпе последние порции белой краски.

* * *

Яркое дневное светило светило сверху прямо на нас, и мы представлялись постороннему взгляду праздной кучкой — так, толпящейся неизвестно зачем вокруг маленького памятничка. Процессия тоже шла по городу рассыпным строем. Ничто не наводило на мысль, скажем, иностранца, что вообще происходят похороны. Часть толпы ползла вдоль Мойки. Встречаясь друг с другом, люди небрежно смотрели сквозь или просто мимо и следовали далее, кто-то сворачивал по мостам, кто-то двигался все вдоль и вдоль мимо кирпичной арки на четвереньках задами к Калинкину мосту, оттуда — по Садовой, через проулки, построенные согласно проектам Достоевского, в какой-нибудь окрестный садик за решеткой.

После явления сов форма мысли о трех Романах совсем одичала. Она протягивалась в преисподнюю и передней и задней частью, а три ее головы выступили из мрака в змеекудрых речах почти осязаемо — как головы стража царства смерти Цербера-Кербера. Эти инициалы потустороннего мира самоопределялись, начиная от горла единого имени в трех едва прозрачных серых ликах. Голова первого была всеимперский сферический истукан, воплощавший неземное совершенство бескорыстной и ни в чем ином не заинтересованной власти. Голова номер два была выдуманная голова копытной Психеи кандидата в члены бутербродной иерархии, чина государственного, но за неизвестным нумером. Впрочем, жуя медовую лепешку краденого хозяйского завтрака из приношений душ усопших сослуживцев, она успевала проронить следующие слова в духе исследуемого жанра:

— Сергей Николаевич ласково подошел к Нине и посмотрел на нее.

Это было, однако, далеко не безрезультатно. Оттого, что слова переставали соотноситься с вещами, из тех и из других исчезал вес, и смысл сочинительства испарялся вместе со смыслом труда:

Не смотря на эту вещь

И ее туда влача

Труд полезен словно лещ

На смычке у скрипача —

весело декламировал Аполлон Бавли. Оно как-то невысоко летало. Гроб Романа Владимировича Рыжова вовсе не покоился прямодушно на дощатой платформе разубранного торжественными лентами и соцветиями грузовичка, но парил в трех пальцах от поддерживавших его деревяшек. Из вещей постоянно выветривался сыпучий материал, труха лезла в глаза слезливой толпе. Все замедленно сходило на нет…

Третья голова носила некоторые индивидуальные черты.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. КОРАБЛЬ ДУРАКОВ

Гению приличествует мягкая полуулыбка.

Гегель «Феноменология духа»

Листопад сменился инеем, а мы всё шли на том же месте. Чугунные стволы деревьев помахивали за оградами над зеленоватыми скамейками и песочницами детей слабозвенящими тенями из ветхой фольги. На пустынных балюстрадах поднимали по одной лапе грифоны, роняя из другой гранатовые цветочки, зерна поэзии, желуди меланхолии, орехи коллаборационизма, — страстного, но не удовлетворенного.

Не так оно само по себе было тяжко, если бы не сознание, что подлые хромые нас просто надули — скинули служилую повинность, а сами пошли, увечные, уединяться. Поскольку, однако, дальнейших распоряжений не поступало, что было делать оставалось неясным — разумеется, ясно было, что ничего не надо делать, но привычка — та, которая приписывается слепым клячам на мельницах, — не давала нам успокоиться, и хоть и хватало у нас разума не вертеться и не маячить, но недоставало крепости души чувствовать себя временно не обязанными.

Зато бюстик повел себя невиданно независимо. Он начал с того, что спустил ногу, немного приспустил другую и вновь застыл, расправив плащ в женском па, как бог ветров Зефир у начала Московского проспекта, как ехать из Киева, или носовая фигура с перепончатыми крылышками, которая торчит на Ростральной колонне близ Дворцового моста. Конечно, то был симптом. Длительное пребывание в одном и том же общении придало нашей компании свойства замкнутого мужского коллектива, скажем — команды корабля. Мы могли бы даже договориться о чем-то, но успели до того друг другу надоесть, что нас тошнило от одной мысли услышать или сказать то новое-новенькое-самоновейшее, и оставалось тупо жевать прежнюю жвачку.

Выходила неловкость. Светлое, как полдень, положение с романом позволяло Вукубу Кахишеву дерзнуть сформулировать его основной закон, его конституирующую базу. Он брался за дело не голословно, не с пустыми руками. Поглаживая баюкаемого в ладонях давешнего тряпичного Цербера-Кербера, Вукуб объяснял — но, как всегда, не тот предмет, о котором шла речь, а самый свой сувенир. Он объяснял так, что вот все дело в том, чтобы заменить жизнь на жизнеописание, по возможности точное, верное в деталях, повторяющее в своем течении моменты течения изображаемой жизни по той побудительной причине, что даже самые храбрые граждане Империи не могут жить в сознании скорого исчезновения, что суверенитет этого безотрадного факта должен быть ограничен во что бы то ни стало, и поэтому «легионы стоят на безопасных границах, процветающее население упивается романом об осле» и тому подобное. Что сам святой апостол Павел не брезговал в затруднительных обстоятельствах предъявить начальству свой римский паспорт, что пророк Иона в некотором смысле может быть прописан в качестве «гражданина китового чрева», которое его заключило в себе на известный срок ради спасения от чего-то намного худшего. Особенно с привлечением Левиафана все становилось вроде понятно. Но именно в силу ясного и понятного у нас возникало неловкое чувство. Строение Вукубовой или Артемиевой, или Аполлоновой мысли ведь опиралось больше на звук, на звук имени, а не на действо похорон. Все, что мы слышали до сих пор, лучше объясняло бы пляски по случаю дня рождения, но не вопли плакальщиц и не траурные марши. И все же, вопреки отвлеченно-рассудочным изъяснениям и обоснованиям, мы топали вслед катафалку, хотя взять это в откровенный разум нам было еще не по плечу.

Мы только все прозревали, предчувствовали, испытывали неловкость, бредили упущенными возможностями, тешились утраченными иллюзиями прошлого века, когда причины еще доверяли своим следствиям обнаруживать их истину на честном суде событий. Между тем именно этого нам и не следовало забывать: нынешняя принудительная структура ведь вовсе не была на самом деле Римской Империей, хотя очень хотела бы ею быть или прикинуться, поэтому так многого ждали от творцов, от мыслителей, от «нас». Тем не менее мы продолжали беседовать, словно бы сами еще верили в грядущее торжество разума, в том смысле, что «разумнее жить, чем быть мертвым», и что все, что совершенствует разум, тем самым противоречит смерти, но, фактически, мыслить надо было бы значительно шире. Вукуб менее чем кто бы то ни было из нас заслуживал подобный упрек, об этом говорили его последние слова:

— Изображение и вещь — далеко не одно и то же. Образ вещи может существовать как бы помимо жизни, и срок годности зависит по преимуществу лишь от материала. Самая же вещь имеет образ соответственно сроку качества.

— Вукуб имеет в виду материал, из которого сделан наш образ, — произнес Тит. — Вот говорят: «Все течет». А ведь в рассказах про ослов да про болванов самое время заметно меняет свое течение — не так тянется. Скажи-ка поэтому, Артемий Бенедиктович, — вдруг вся твоя Римская Империя есть тоже в некотором роде роман или исторический вымысел?

— Да это так и есть, — отозвался вместо него Холмский. — Империя — это изначальный бред человеческой души перед серым ликом Преисподней. Это ее вымысел ради примирения с грядущим исчезновением и сокращения времени до Страшного суда, а имперская словесность — явление страдательное, повторное по самому своему существу. Мы сочиняем себе «роман» в форме общественного здания, а потом, разумеется, что же нам еще остается, как не вступать с этим сооружением в общественный договор. Читайте «Конституцию» — чем не «роман души»?

— Роман! Души!!! За Константина и Конституцию! — заорал Местный Переселенец, подкидывая высоко вверх и ловя обратно свою тележку. Но Холмский продолжал зудеть:

— …Чтобы построить роман — этот дом для мертвой имперской души, нужно верить в живую Империю. А когда такой веры нет, получается все как у Гоголя. Ведь его Орфей спустился в губернский ад якобы ради того, чтобы выкупить плененную там коллективную Эвридику. Только якобы. На самом же деле — цель визита была получить там высшее образование, своего рода тайное посвящение и стать честным гражданином в ряду таких же, как он сам, преображенных знанием душ. Но вера у автора «Мертвых душ» была слабенькая, он уже сам не соображал, что пишет — то ли роман души, то ли критику чистого разума, и потому довести дело до счастливого конца так и не смог. Доделывать пришлось другим, на много лет позже, лет на сто. Ведь недописанные романы — главный симптом того, что Империи приходит конец.

Толпа тем временем вся проходила по бывшему Санкт-Петербургу, ныне — провинциальной столице, прекрасному рисунку города, повапленному толстым слоем штукатурки перед ликами призрачных изображений в итальянском, французском и стиле бидермайер домов. Роман Владимирович Рыжов по-прежнему лежал в этом гробу, распространяя вокруг себя ужасающее спокойствие. Оно распространялось вокруг со страшной быстротой. Все быстро успокаивалось вокруг и позади него. Сам он лежал далеко впереди, будучи истинным сердцем событий. Изображение реки текло взад и вперед обратно в Финский залив, сталкиваясь само с собой под арками дугообразных мостов, иногда распахивающих свои беззубые рогоносные пасти навстречу бледнеющим небесам.

— Тит был прав. Империя есть вымысел образованных людей, и я докажу это на примере Священной Римской Империи Германской Нации, — важно провозгласил Вукуб Кахишев. — Слушайте.

Во времена распрей, заполнявших правление первых императоров Саксонской династии, особую роль играл некий граф Одо или Удо. Император Оттон враждовал тогда со своим дядей Генрихом, герцогом Баварским. То становясь на сторону короля, то заступаясь за герцога, мудрый граф достиг того, что вся политика страны вертелась вокруг его особы. Он ссорил, он мирил, от него зависели войны и союзы, и неудивительно, что репутация тонкого дипломата, хитреца и умнейшего человека прочно за ним утвердилась. Он ввязывался во все мыслимые интриги и из каждой умел извлечь пользу как для себя, так и для своего союзника, которого менял, когда хотел, и успевал притом выиграть прибыль от самой, казалось бы, несвоевременной перемены. Случилось однажды так, что племянник и дядя, раздраженные постоянным присутствием чужого им графа Удо или Одо в семейных несуразицах, решили его как следует проучить и соединились в этом намерении. Армии императора Оттона и герцога Генриха вместе двинулись к замку, где мудрый граф пережидал, чем кончится дело. Скакала конница, шла пехота, лучники, арбалетчики, вспомогательные войска. Разбили лагерь и назавтра назначили общий штурм. Утром тяжеловооруженный конный корпус, цвет имперского рыцарства, неудержимо понесся к воротам. Казалось, сейчас хитрому графу вот-вот придет конец. Однако Одо оправдал свою славу мудрейшего человека эпохи. В тот самый момент, когда неприятель был уже близко, ворота замка внезапно распахнулись, и лавина свиней, понукаемых людьми графа, высыпала навстречу войскам Оттона и Генриха, совершенно их смяв. Из-за этой неудачи пришлось герцогу и императору помириться с графом Удо, который окончил свои седые годы, будучи у обоих в чести и славе.

История эта выясняет роль грамотных монахов в создании Священной Римской Империи.

— Так, по-вашему, во всем виноваты монахи? — вежливо осведомился Местный Переселенец.

— Не более виноваты, чем драматург, когда его пьесу играют не на котурнах, а на карачках. Если у графа Удо свиней было больше, чем у императора Отто — людей, то при чем…

Подлый похмельный озноб подбирался к сердцевине костей, и бюстик с ногами белел как ледяная отливка. Будто назло, по проспекту везли замороженную еду — можно было догадаться, что киносъемки. Ведекин даже знал название: документальный фильм «Эволюция бутерброда», научно-популярное творчество. Холмский неофициально консультировал. Вначале показывали одномерный нитевидный хлеб с масляной изоляцией. Он непрактичен, так как приходится долго и часто глотать, а состояния сытости не наступает. Двухмерный классический немецкий бутерброд квадратной формы, будучи изготовлен из непрочного материала, при определенном значении площади дает резкий провал по центру. Различные блиновидные варианты столь же малоэффективны. Трехмерный компактный сэндвич нетранспортабелен и неудобен в выедании. Решение проблемы достигается путем топологического преобразования: бутерброду придается форма трехмерного тела, но с пустотой внутри, куда и помещается потребитель. В таком случае армированная структура может достигнуть размеров сельского домика. В последних кадрах актер изображал очень похоже Романа Владимировича, глядящего из окошка. Вся эта раблезианская сценка тоже катила по направлению вперед…

— …чем у императора Оттона людей, — продолжал Вукуб, — то при чем тут монахи? А если это не так, то есть если монахи всегда ошибаются, то извольте придумать теперь же сами название той структуры, которую вы видите вокруг!

— Вам желателен, разумеется, греческий термин? — спросил Вукуба Аполлон.

— Да, чтобы кончалось на «-кратия».

— А латинский вам не подойдет? Чтобы на «-тура»?

— Меня интересует не способ осуществления, а вид власти. Точнее — субъект власти. Кто она — Власть?

Как вы сами понимаете, на этот счет имеется больше мнений, чем истин. Поэтому лучше всего давайте устроим вокруг этого жантильное игрище, старомодное буриме, интеллектуальный аукцион! — Аполлон даже приподнялся на носках. — Мы назовем по очереди все рифмы назначенного окончания, мы их перечислим и взвесим. Поскольку я уже начал, я и начинаю. Я начинаю и говорю: демократия. А вы отвечаете мне — подойдет или не подойдет. Итак, я начинаю и повторяю: демократия. Я изображаю всем известную точку зрения, я воспроизвожу словами общепризнанный взгляд, я утверждаю то, что уже излагал выше и буду говорить ниже того, что вновь повторяю сейчас — что это демократия!

— Простая демократия? — спросила мышка.

— Нет, не простая, а такая, что в ней все всегда стремится слиться воедино. Согласно стихотворному пророчеству олонецкого губернатора:

Владетель — коль собой владею.

Она владеет сама собой. Ну, каково?

— Слишком общо. Не ожидал от тебя, — сказал Ведекин. — Да и вообще — пресная затея. Ну, что — вот я скажу: «бюрократия» — тебе станет ли легче?

— Бюрократия — раз! Бюро-кратия — два! Кто больше? Продается французский дромадер, аллегория гордыни, на второе — союзный автономный рабочий стол (стакан чая — бесплатно), на третье — опять-таки — верблюд под бедуином!

— Ваш термин запятнан отношением страдающей стороны. Поэтому я отвергаю, — сказал Вукуб.

— Ладно, пусть будет «партократия», — снова вышел Артемий.

— Продается латинская «часть», задняя часть, римская власть латинской части над византийской целокупной тушей, — забубнил Аполлон.

— Отрицаю по той причине, что плоская, — сказал Вукуб.

— Партийная бюрократия, — серьезно взвесил Константин.

— Гибрид верблюда с его горбом! Гоните его строить магометанский рай в пустыне, над смоляными ямами, Вукуб Мусейлиманович!

— Vetо! — сказал Вукуб.

— Охлократия!

— Чушь, не буду и выставлять!

— Порнократия!

— Этого никогда не пропустят. Как не стыдно. Должна же быть мало-мальская внутренняя цензура…

— Педократия!

— Не знаю, что это такое. В жизни не слышал. На всякий случай — заберите обратно и положите, откуда взяли.

— Плутократия!

— Что?! На здешних-то привилегиях! Один кто-то раз в жизни проворовался, — а злопыхатели уже тут как тут. Не годится!

— Геронтократия маразматиков! — выкрикнул я с места.

— Предлагается гладчайшая из антиномий! — подхватил Аполлон. — Взываю к логикам, математикам, воздухоплавателям и прочим алгебраистам невинной отвлеченности! А также к посетителям летних и вечерних школ! Парадокс без абразива! Точило мысли для желающих отличать определение от дополнения… как вы сказали? — ах, да — ментократия мундироиерархиков! — …сказуемое от подлежащего, субъект от объекта, суккуба от инкуба, наконец, черт побери!

— Заткни инкубатор, — сказал Вукуб.

— Астерократия, сидерократия, нефелократия, арафелократия!

— Бери южнее!

— Омфалократия!

— Еще южнее!

— Копрократия!

— Хватит, хватит!

— Клипократия, клопократия, кинократия, коракократия! — неслось со всех сторон.

— Инфляция! — отбивался затейник. — Немедленно сокращайте производство и потребление!

— Хеирократия, хаониократия, хеиреониократия!

— Прошу больше не предлагать безделок и побрякушек! Ищите истинные ценности!

— Сыщикократия! — выдавил Тит — Местный Переселенец.

— Вот это — прекрасно! Внимание! Сыщико-кратия: от русского «сикофант», по-гречески — «стукач». Пепел стучит прямо в сердце. И мне, и вам, и каждому из нас. Я помню заветы отца. Сыщикократия — раз! Сыщикократия — два! Сыщикократия — два с половиной!..

Ведекин усмехнулся:

— Сыщикократия! Вы хотите судить о целом по части. Но если власть стучит, то это еще не значит, что то, что стучит, и есть непременно власть. Логическая ошибка. Кто не верит — пусть справится в книге Аристотеля «Аналитики», параграф про лебедя: «Не все белое есть лебедь», в тексте короче, или у поэта Ершова:

Постучали ендовой

И отправились домой.

Будь она и впрямь сыщикократия, стук шел бы не ендовой, а по другому предмету, и отправились бы они не домой, а куда-нибудь совсем в противоположное место.

— Ах, какие мы целомудренные! В подобных обстоятельствах я сам вынужден перетряхнуть сундуки с забытым барахлом. Приготовьтесь, я провозглашаю: ТАНАТОКРАТИЯ.

— Послушайте, — возразил Вукуб, — одно дело Смерть вообще, другое дело смерть Романа Владимировича Рыжова. Зачем вы так? То — космическое явление и след первородного греха, это — ну, это — сами понимаете. У меня тоже есть нечто в подобном роде по сходству претензий. Это — Абсолютный Дух, или Идея, состоящая на службе у власти. Что это значит? Теоретически, что на власть из безмерных пространств Вечности веет Абсолютный Дух, а властители нашего пограничного бытия на него отсюда молотят. Практически же — наоборот, — это они веют, а Абсолютный Дух — вот он-то как раз молотит на правящую категорию. Государственно-спиритуалистический комбайн, а выражаясь языком политической теории — Абсолютная Идеократия[2].

Порыв свежего ветра с треском расправил поднятый парус. Мы плыли по каналу Волго-Балт. Югорское колдовство реки Шексны прорыло его узкий фарватер с болотистыми плесами не более полуметра глубиной, забитыми пнями, разложившимися ветками, утопленниками. Лес стоял мертвый, в черной воде по щиколотку. Яркие бакены с лозунгами, характеризующими планируемое поголовье уток и яиц в области (сроду не бывало тут ни уток, ни яиц), приходилось часто переставлять, но корабль все равно то и дело задевали поднявшиеся ото дна сгнившие руки обитателей леса, о киль постукивали опустошенные головешки — здесь их покоилось несколько десятков тысяч.

— Как видите, Абсолютный Дух молотит довольно чисто и способен выставить сто очков вперед любому материальному Тамерлану.

— Мне не нравятся эти слова, — сказал Тит, — «демократия», «идеократия»… Они правильные, они круглые, они нас не задевают. Они серьезны, чего совсем нет в структуре — система наша скорее забавна, чем умственна, а твоя идеократия повисает в моем бедном рассудке, как непереваренная гиря в желудке — прошу вас, сочините что-нибудь не такое аскетическое.

— Мы жалуемся на недостаток душевной выразительности, — отозвался Вукуб Кахишев.

— Вы променяли Золотого Осла на Абсолютный Дух, а теперь вам же и не весело. Психологии недостает вам. Термин вас не веселит. Но: где жизнь души — там все случайно. Смешное — по Гегелю — момент случайного… А вы посмотрите-ка лучше вперед! Что это плывет нам навстречу?

С этими словами Ведекин указал по направлению к ближайшим волнам полумертвой толпы реки, обтекавшим невысокий островок нашего плавучего монастыря.

Первым заметил бутылку Местный Переселенец. Он смело сунул руку в трупную воду и извлек ее на поверхность. Константин как раз переваривал гирю смысла слова «термин»:

— … камень для разграничения полей, чучело, пугало, вышка, терминал — и только нынешняя опустошающая культура взялась выхолащивать из терминов их натуральную суть, а раньше ими обмолачивали более влажные сельскохозяйственные продукты, чем нынешние листопадные словопрения. За каждым термином скрывается личность. Вот, например, Роман Владимирович — непонятно, совсем еще непонятно, зачем он — Рыжов, а мы тут возимся с какой-то бутылкой, которая наверняка просто пол-литра, плавающая в канале Волго-Балт, и ничего она не прояснит в теоретико-политическом вопросе по причине мутности недоброкачественного стекла… — это говорил Константин.

Пока он говорил, бутылка выскользнула из державшей ее руки Тита и плюхнулась обратно в канал.

Мы проплывали мимо пристани парома, пониже Белозерска. На берегу фотографировали опять-таки кинофильм «Красная ягода» — из забортной жизни. По ходу сюжета перевоспитанный вор должен был налететь грузовиком на скрывающееся от него такси с четырьмя муляжами преступников и столкнуть их в канал, а сам — удачно выброситься из машины на булыжный берег, для смягчения прикрытый сенцом. Эпизод уже отсняли, но поднанятый герой, пока летел, разбил себе колено, и его увезли. Паромы дрейфовали поблизости. Они ловили автомобили со дна. Легковая была уже наполовину на берегу. Муляжи вытащили. Стояла страшная жара. У двоих отвалились носы, и какая-то библиотекарша, задумчивая немолодая женщина, смиренно стаскивала с тел голубенькие рубашки, чтобы постирать тут же около. Раздетые актеры и режиссеры столпились вокруг другого грузовика и по команде трясли его для натуральности. Это снимали эпизод погони перед падением в канал. Девица с бедрами до плеч отбивала кадры, а потная толпа хлопотливых развратников держала под локти оператора, который откинулся назад от тяжести оборудования, чтобы помочь ему направить глаз камеры прямо в кабину.

Тит выловил бутылку во второй раз, и мы вынуждены были сосредоточить на ней внимание. Оказалось, что Константин прав: это была самая настоящая пол-литра, темно-зеленая, грязноватая, что́ внутри — снаружи не разглядеть. Но жидкости в ней было не более чем наполовину, — как бы иначе могла она плавать, а не тонуть? Местный Переселенец сильно потряс ее возле уха. Там плескалось. Тогда он обратился к затычке.

Затычка снаружи была обвязана клочком полиэтилена, перехваченным аптечной резинкой, под нею — слой лейкопластыря, в свою очередь обволакивавший бинты, пропитанные застывшей гипсовой пастой, какую употребляют при переломах. Но медицинские изощрения лишь прикрывали отменный старинный кляп, который, собственно, и был затычкой. Тит осторожно вынул кляп, заглянул сверху внутрь, а затем поднес горло к носу.

— Хлороформ.

Решено было вылить хлороформ за борт. Булькая, жидкость с неприятным запахом лилась в тело канала. Но что-то внутри скоро помешало ей течь. Тит встряхнул бутылку и едва успел подхватить выпадавшие бумажонки, свернутые между собой в тесную трубочку размером с пробирку.

— … Su….ted by the Grant enti…d… — с трудом разбирал он полусмытую хлороформом фразу на внешнем листке.

— Можно сказать — дети капитана Гранта…

Тут он расхохотался и отдал нам распакованный текст.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ИСТОРИЯ ОДНОЙ ПТИЦЫ

Удод:         Вот сова.

Эвельпид: Сова? Пустое! Сов

возить в Афины — вздор!

Аристофан «Птицы»

Позднее, когда, проделав длинный кружной путь по каналу Волго-Балт через Кубенское озеро с заходом на остров Спас-Каменный, мы вернулись в бывший северный центр и, пришвартовавшись между сфинксами у Академии Художеств и химерами у Пединститута, вновь ощутили под ногами забытую твердую почву, приключение с бутылкой почти полностью стерлось из моей памяти. Кое-что пришлось собирать по личным свидетельствам родни, кое-что могли бы рассказать сами участники, то есть Холмский, Кахишев и другие, но налетевшая ватага неведомо откуда взявшихся хромых затеяла отбирать у нас форштевень с носовым брусом и шуметь, что зачем мы использовали скульптуру наподобие ростр, чтобы произносить с нее неправедные речи, тогда как задача наша, по их мнению, была, чтобы ее только сторожить, а не плавать с нею по каналу Волго-Балт с заходом на остров Спас-Каменный, расположенный вдали от нужной трассы. Мы оправдывались наперебой, что, во-первых, он сам спустил ногу, во-вторых, что Спас-Каменный — тоже поучительное место. Мы даже рассказали им про то, какие мы видели на этом острове развалины монастыря и про старикашку с коллекцией корней причудливой формы, который в недалекие годы руководил саперными работами по расчистке острова от обезображивающих культовых сооружений, а теперь демонстрирует учащейся молодежи эффектную игру природы. У него там были корни, похожие на медведя, льва, змею, на белку, на самого старикашку и многие другие. Некоторые он только слегка чуть тронул ножичком, но большинство показывал в том виде, в котором находил поблизости. Так мы заговаривали зубы хромым. Не переставая ворчать, они взяли назад вверенный бюстик и удалились. Потом один вернулся и, не глядя на меня, сунул в руку повестку. В повестке стояло, что надо прийти по такому-то адресу, и часы — когда. Поскольку меня это взволновало, я стал быстро забывать многое из того, что я последнее время видел, слышал и читал, — и оттого-то историю Гурии Аркадьевны Бесстыдных, изложенную на добытых из бутылки листочках, мне пришлось восстанавливать опросным путем. Ныне она рисуется мне примерно так.

Превращение Гурии Аркадьевны в сову началось еще в далеком детстве. Рыхловатая девочка-подросток прочитала случайно научную книгу одного немецкого автора в переводе, трактующую вещи общего интереса. Однако, хотя она и пересказывала прочитанное, довольно верно следуя тексту, сверстники не заинтересовались ни сюжетом, ни вставными новеллами. Задетая за живое, Гурия обнаружила, что у нее остается масса свободного времени, и поступила в кружок для изучения условных рефлексов на курах. Тут ей стало ясно, что куры реагируют не столько на факты, сколько на символы. Стоило зажечь привычную лампочку — и заблаговременно натасканные петухи уже скликали наседок на несуществующее зерно. Гурия попробовала провести подобный эксперимент на одном знакомом старшекласснике, но, сколько она ни щелкала выключателем, тот так и не закукарекал. Гурия сделала вывод, что у приятеля отсутствуют нормальные рефлексы, и с этого момента спина ее стала покрываться сероватым пушком. Убеждение в том, что неподверженность примитивным символическим провокациям равнозначна болезненному отклонению от нормы ума, крепло в ее бедном уме по мере углубления образования. В частности, исследования, основанные на работах покойного Шулятикова, объяснившие особенности биографии и стиля писателя Льва Толстого исходя из гипотезы о заболевании эпилепсией в редкой форме, ей очень понравились. Вязкий слог, назойливое резонерство, неумение кратко выразить мысль, внезапные исчезновения из дому, терзания совести, засвидетельствованные очевидцами и в переписке, — все очень хорошо сводилось на эпилепсию. Были и другие примеры: Магомет, Достоевский, шизофрения у математиков и маниакальный психоз у художников… — птенец решения закономерно вылупился из яйца насиженного намерения, и юная совица поступила в медицинский институт, имея невысказанный умысел объяснять так называемых великих людей. Поскольку свободного времени оставалось по-прежнему много, занятия с курами не прекращались ни на неделю. Теперь тут шел гипноз. Перед носом проводили черту — курица цепенела. Черту удаляли — кура вновь оживала. Кое-что получалось и на людях. Члены кружка мужского пола лелеяли честолюбивые мечты попасть в самые высокие сферы и влиять на тех, кто там обращается, нечувствительными силами воли.

То было время оживленных надежд во всем ученом мире. Физики, сочинившие недавно потрясающую артиллерию и за то получавшие глазурованную галету еженедельно и пару лыж с палками для альпинизма раз в году, были уверены, что наверху наконец-то осознают, насколько их одаренность к вычислениям превосходит средний бездарный ум, и вот-вот призовут их сперва в советники, а там и всю политику сдадут им с рук на руки. Не столь привилегированные профессии не заносились так уж чтобы до власти, а смиренно прикидывали, на сколько звеньев отпустят цепочку и не дадут ли пощипать немного лопухи в соседнем палисаднике, скажем, в Северной Фракии или в Южной Дакии. Психиатрические мечтания приятелей Гурии были, конечно, дерзость, но дерзость, объяснимая подражанием. Это было время дерзаний. Ведь даже оскорбленные и униженные генетики наскоро соскоблили с кафельных университетских полов контуры жертв прошедшего лет пятнадцать назад парового катка, повесили их для памяти на стены лабораторий, достали из-за кордона фруктовых мух и вприпрыжку обогнали западных коллег скорыми ногами по теоретической части.

Дерзания и мечты отдельных наук приобретали яркое оперение племенных мифов, более того — иногда даже общечеловеческих религий. Я сам слышал, как подвыпившие студентки фармацевтического факультета пели хором: «Фармацевты — несгибаемый народ!», перевирая текст себе на радость. И если даже эта малопочтенная в наши дни ветвь не то химии, не то врачевания претендовала быть вроде всем известного жестковыйного богоизбранного племени, то любая отрасль посущественней теперь обзаводилась даже собственной эсхатологией.

Физики пророчили конец света от невидимых лучей и взрывов, биологи — от разрушающей жизнь грязи, генетики — от вредных отклонений при смене поколений, медики — от собственных лекарств. Против этих придуманных зол предлагались средства сообразно компетенции. Профессиональный мессианизм укреплял самосознание в цехах и давал силу служить за совесть.

Гурия Аркадьевна сочиняла прекрасную диссертацию по хромосомной причинности склада души у однояйцевых близнецов разного пола, но, не удовлетворяясь узкими рамками довольно специального вопроса о складе, параллельно работала над большой статьей, обобщающей результаты процеживания моря отечественной и зарубежной информации сквозь сито собственного ее авторского разумения по поводу того, что она называла «психопатологией интенционального интуитивизма». Не делая секрета из своих увлечений, она обратила на себя некоторое внимание, и вот к ней на отзыв стали поступать откуда-то машинописные листки разных — как говорилось в сопроводительных записках — графоманов с просьбой: поставить диагноз. К тому времени и отчасти под влиянием этой деятельности Гурия Аркадьевна Бесстыдных сформировалась в настоящую зрелую неясыть. Кружок, правда, распадался. Некоторые наиболее сильные гипнотизеры осуществили свои дерзкие мечты и вправду проникли в высокие сферы, но немного не в той роли, на которую рассчитывали. Начальству просто нравилось стравливать парочку между собой и наблюдать борьбу их взоров, как смотрят петушиные бои или там балет. Потом о них ничего уже нельзя было узнать. Но Гурию эта Фортуна облетела стороной. Диссертацию она успешно написала и ту большую обобщающую статью про ненормальных гениев культуры тоже вскоре закончила. Было в ней одно замечательное место, как Ван-Гог отрезал себе ухо и пересадил на нос Сальвадору Дали, а этот Нос, в свою очередь, бросил все и женился на татуированной филиппинке — той самой, которой Эйнштейн подарил вместо юбки лишний галстук, самолично вышитый по эскизам Дали Ван-Гогом, так как имел, по рассеянности, обыкновение навязывать на шею по два гоголя сразу. Но факты были не одни пошлые анекдоты. Описывалась женщина, в прошлом — творческий работник, которая сутками молча сидела многие часы на стуле и только при виде персонала время от времени повторяла все ту же фразу «Все вы бегунки-егунки», которую Гурия Аркадьевна приводила как пример претенциозной бессмыслицы, характерной для поэтического строя мышления.

— Почему «егунки»? — задавалась она риторическим вопросом и сама же отвечала, что нелепое слово есть точно такой же симптом расстройства ассоциативных связей, как, скажем, «юдо» в стихотворной конструкции «чудо-юдо».

Выводы делались самые всеобщие. На алтарь Аты в первую голову возлагаемы были поэты и художники. Тут ее концепцию подпирали ходячие теории о таланте артиста как о периодической одержимости. Благодаря таким способностям художник не есть просто человек, но отличное от него существо более высокого или низкого порядка. Миф поддерживался сообразным ему ритуалом: официальные живописцы, скульпторы и сочинители просто напивались, как свиньи, лица из субкультуры пользовали еще мухоморы и травку. С этой публикой Гурия расправлялась в два счета. Актеры и музыканты шли по той же статье с отягощающим пунктом в половом вопросе. Представителям точных наук подвешивался параноидальный синдром, специально математикам, разумеется, — шизофрения и симптом хоботка. Глубоко обосновывалась мысль, что нормальных людей, собственно говоря, — нет, что понятия о норме и об отклонении от нормы должны строиться на таком критерии душевного баланса, как притертость к окружению и хождение в должность. Само собой выходило, что лицо, душой не приемлющее обыденности, а телом сидящее на дому, нездорово по определению.

Казалось бы, Сивый и прочие должны были бы это немедля продвинуть, и так казалось и самой Гурии, однако печатать статью не брался ни один журнал. Гурия отсылала раз двадцать — и раз за разом отклоняли под любыми предлогами. То недоработана статистика, то нет ссылок на бывшие публикации, то формула написана задом наперед — изощрялись анонимные референты. Поскольку Гурия брала замечания всерьез и дорабатывала и статистику, и ссылки, статья разрасталась в объеме. Редакция, конечно, отвечала, что ее необходимо сократить втрое. А тут подворачивался какой-нибудь новый интересный случай — вроде того социофилософа, который вывел и развил до малейших подробностей форму общественного устройства, чтобы власть там принадлежала «никому», то есть по замыслу — никому, а на деле «совокупности самых отпетых ничтожеств», и придумал название строю — «зерократия», от латинского «зеро», по-русски — «нуль». Как же было не привести такой откровенный пример одержимости сверхценной идеей?

С каждой переработкой труд был все глубже и проникновеннее, но это ничему не служило: работа так и оставалась малочитаемым манускриптом. Проглядывали ее только в редакциях да коллеги по близнецам. Почему не печатают — никто не мог понять, редакторы руководствовались словно бы не логикой, но откровением. А на диагноз врачу Бесстыдных все продолжали поступать левые листочки — то параноический стишок, то рассуждение о природе вещей с назойливым резонерством не по специальности — из тех, что до времени ходят по рукам, а потом идут куда положено. Их авторы иногда пользовались известной репутацией среди людей с образованием — значит, и в кругу коллег Гурии. Распространяли их между собой, делая машинописные копии, — точно такие же копии, какие многократно изготавливала сама Гурия Аркадьевна, когда переоформляла, расширяла, сокращала, доводила, украшала, меняла и лелеяла то, что отвергали журнальные обскуранты. Вот обилие копий как раз и ввело ее в соблазн. Обидно было, что столько информации лежит без движения. Будучи особой совершенно непрактичной, Гурия разослала несколько экземпляров письмами знакомым в столицу. Те в ответ прислали несколько адресов крупных провинциальных институтов. Послала туда, но оставалось еще много копий, которые были розданы на днях рождения, отправлены голубиной и бутылочной почтой (одну такую бутылку мы случайно изловили из вод канала Волго-Балт), с гонцами из рук в руки, ямщиками, с нарочными, из уст в уста, посредством человеческого перемещения и прочее, и прочее… О статье заговорили, владельцы экземпляров сами начали производить копии, и дело пришло к тому, что в один прекрасный день Гурия Аркадьевна получила конверт со статьей и просьбой поставить автору необходимый диагноз. По логике вещей ей следовало бы теперь стать собственной пациенткой и начать бубнить при виде персонала «Все вы бегунки-егунки», — но кто бы взялся ее лечить, воспитывать и описывать? — Она этого не сделала. Она поступила иначе. Она сама пошла и виновато рассказала все, как было. Все рассказала: как она работала над статьей, и как ее не принимали к печати, и как она формулы писала задом наперед, и про интересный случай мании сверхценных идей о зерократии, и как коллеги просили копии ее обобщающих факты гипотез, и как они делали копии с копий и еще новые серии совсем неразборчивых копий даже на ротапринтах, — все сама рассказала как есть — и, улыбаясь криво, рассчитывая вызвать сочувствие, проронила смешком:

— Оху-ху…

С тех пор все ее речи начинались и кончались одним и тем же междометием.

* * *

Роман Владимирович Рыжов лежал у себя взаимозаменяемый как никто, а я шел по повестке. Я шел мимо перелицованных дворцов и выпотрошенных храмов умирающего прекрасного города, и в сердце моем звучали медные строки Аполлона Бавли:

На хладной территории Пальмиры

Еще стоят последние кумиры.

Усатая Зиновия Петра

Простерла к ветру метра полтора

Одной руки, наполнив воздух дланью.

Там Николай над рыцарственной ланью

Воссел скача на трех ее ногах —

Исаакий в медной каске в двух шагах

Почтительный как добрый губернатор

Глядит вослед как скачет император

(Но новый идол — маятник Фуко

Сам низок — хоть подвешен высоко

Бахвалится в нем плоскостью увечной

И сепетит качаньем бессердечный).

Поставленный от Павла Петр другой

Идет вперед намереньем благой —

Другое их намеренье благое

Примерно удалилось в Бологое…

Там полководцы медною четой

Охвачены мечтательной тщетой

Вперили взоры в суетны высоты

Что вместо Бога им сулят пустоты

Затем, что сбит за спинами их крест

С соборных башен одаль и окрест.

Их хрупкий брат того же интереса

Стоит во всеоружии Ареса

Направя очи поперек Невы

Из-подо лба прекрасной головы,

Которую венчают лавры славы, —

Пред ним мечети мнительные главы,

И львами огражденная река

Не в силах обогнуть Броневика

На истукан глядит его с волненьем

Суля подмыть столетним наводненьем.

Я шел, оставляя позади кинотеатры Титан, Гигант, Великан, Колизей и Колосс, и Аврора, мимо самого судна «Аврора», что близ Невы, мимо десятиэтажного бюро пропусков, где невинно пропускали на разные этажи, мимо прочих названий, наименований, кличек и прозвищ, по улице Петра Лаврова мимо дворца «Малютка», названного так в честь закадычного товарища царя Иоанна Васильевича по правому делу, своеручного его Малюты Скуратова, мимо начертанных на верху домов электрическими, деревянными и парусиновыми буквами неверных клятв и несбывшихся пророчеств, мимо досок с портретами лжесвидетелей, мимо изнемогающей от жары толпы, мимо проносившихся во мне видений живого озера; я шел, шел, шел по этому лесу, полю, лугу, болоту, манускрипту пустыни, грандиозному кодексу ледяного плато, карабкался вверх по облачному мосту и, спустившись, наконец, по правому рогу радуги, оказался как раз там, где было предписано, согласно адресу, обозначенному в повестке, что вручена была мне давеча увечными на ногу фаллофорами.

У самых дверей я почувствовал, что иду в хвосте еще одной процессии по базару святого города в восточной части. Это был Крестный Путь, Via Dоlоrоsa. Печальные люди в приличных одеждах один за другим протискивались между лотками с фруктами, овощами, сухими и вареными в меду липкими лакомствами из теста, орехами, земляными орехами, семенами, семечками, между другими лотками со звенящей металлической шелухой — с цепочками, звездочками, рыбками, крестиками, семисвечниками, горшочками и кувшинчиками, разноцветными стекляшками, бутылочками с иорданской водой и коробочками со здешней почвой. Полиция — еще с прежних времен все та же — быстро переставляла железные загородки против боковых улиц, где лавки сосудов, и тканей, и платий, и шкур, и плодов, и гигантских плодов, и все новых лавок, и албанская стража Патриарха с латунными палками выше роста остриями вниз торжественно попадались навстречу. Хелефеи его и фелефеи его. А процессия прилично одетых печальных проходила мимо, иногда сворачивая то в кустодию, то на крышу бокового строения (где эфиопы), мимо арабов, евреев, греков, кафров, мимо армян, друзов, курдов, японцев, белокожих и краснокожих людей, в чьих жилах еще текла куда-то германская кровь, рыжих ирландцев и кельтов, покупавших орехи, сласти, цепочки, сердечки, семисвечники, гигантские плоды, коробочки со здешней почвой, рыбок, фотографировавших патриарховых хелефеев и фелефеев и самое процессию приличных лиц, шествовавших по рядам продажной суеты к Храму Гроба. А впереди несли две сколоченные поперек тяжелые деревянные балки.

Эту вещь нес всегда кто-то один по очереди. Грустные люди помогали, остановившись, переложить на плечи следующему. Когда начальная часть процессии приблизилась ко двору Храма, нести досталось женщине. Это была особа средних лет. Голову под легким платочком завершала корона волос; круглые щеки, веки и губы, обычно, видно, покрытые красками и притираниями, на сегодня были стерты, бледны, и она тоже смотрела печально. Вошли в каменный двор, приблизились к входу. Двое помогли женщине поставить на землю вещь из плоских балок и повернуться лицом к тем, кто еще подходил. И вот, у самых дверей в Гроб, обняв рукою пустой крест и прижав его к выпукло отставленному бедру, как атлет копье, она подняла вдруг вновь обретший прежние краски лик и улыбнулась нам всем, обнажив зубы победоносно.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ДУХ ВРЕМЕНИ

Любите будущее, стремитесь к нему, работайте для него, приближайте его.

Н. Чернышевский. Из отрывного календаря 1920 г. 13 января, н. ст.

Я прошел над могилой короля Годфри и оказался у дверей в точно предписанный повесткой час. Это было в помещении станции метро «Чернышевская», сбоку. В комнате, куда я попал, полусидела особа с высокой прической и щеками, а верхняя часть ее тела лежала на пишущей машинке. Она на меня глянула и велела без улыбки:

— Вы к Ян Янычу? Пройдите.

К Ян Янычу вел глухой косой коридор. Ход свернул вниз, несколько ступенек вглубь, еще один наклонный канал, вход с табличкой, и вот, постучавшись и услышав незначащий звук «Да-да», я был в кабинете.

Обстановка не составляла из ряда вон выходящего — разве сумеречный несгораемый шкаф, где полагалось бы быть окну, — неровно поставленный поперек угла стол да пара сидений — одно для меня — вот и вся обстановка. Стены очень аккуратные, в серебристом облачении. Графин, стакан на столе, пепельница — это прозрачное. Хозяин кабинета — в углу за столом, тоже обыденный, бесцветный, время от времени в очках перед серыми глазами, с редкими прямыми линиями по черепу назад, едва заметно пухлый, одетый, как все, в платье под цвет стен без блеска. И единственная здесь примечательная была черта, что весь кабинет давал крен, как каюта при качке, градусов на девять от меня к Ян Яновичу, по диагонали от двери к столу — постоянный крен. Как и следовало ожидать, мне следовало сесть на стул, и от наклона меня все тянуло лечь на стол, а хозяину стола, напротив, требовалось усилие, чтобы не откидываться, когда приходила нужда говорить интимнее.

Как и следовало ожидать, дело было в романе, в моем сочинении. Из-за него меня позвал к себе Ян Янович, как он мне сам объявил после обычных формальностей, вполне дружелюбных, законных и неприятных. Роман лежал в папке у него на столе, неоконченный, недописанный — девять глав, а от главы десятой было одно название: «Дух времени». Ян Янович некоторое время молча перебирал мои листы, размышлял, обдумывал, а потом глубокомысленно произнес:

— …Империи приходит конец… По-вашему так… И вы полагаете, что ваше свидетельство будет с энтузиазмом воспринято населением? А… известно ли вам?.. Да я сейчас вам просто продемонстрирую некоторые документы.

Ян Янович наклонился под стол, достал портфель и вывалил передо мной ворох газетной бумаги, вырезок, писем, магнитофонных лент с голосами и гибких пластинок, записанных нарочно для этого случая.

— Вот, ознакомьтесь. Весь народ вас осуждает.

То, что я читал и слушал, производило неразличимое впечатление достоверного и небывалого. Названия статей были стандартные: «Гневное осуждение», «Клеймим позором», «К столбу!». Я знал все эти приемы еще по старому делу начальника всей безопасности. Тогда в университете на собрании химического факультета после официальной вялой эхолалии выскочил вдруг некто в военном ремне, но без погон и заорал, что он, сидя в окопах, завоевал себе право на высшее образование, а тот — во всем виноватый — его хотел лишить! — смерть предателю, врагу химического обучения окопных сидельцев. Стали искать заранее заготовленную резолюцию, чтобы «зачитать», — оказалось, забыли в канцелярии. Немного даже посмеялись над недоразумением. Ну, то — большой чин. Потом пошли разбираться с пишущей братией — всюду одно и то же: «Я не читал… но кто позволил?.. и т. д.», — говорил шахтер свиноводческого комбайна. Примерно такое содержимое и выложил мне Ян Яныч, но тут черта, отделявшая мыслимое от бреда, была отнесена на несколько ступеней ближе к небытию. У меня возник интерес поймать Яна на самом явном вранье, так что, внимая и пробегая взором, я делал как можно больше скидок в его пользу. Смесь была густая, крутозаваренная, и задача моя оказалась потруднее, чем я сперва предполагал.

Меня клеймили позором служащие секретного завода «Ящик № 997» Чинарев и Хабаров. Я и сам там работал когда-то. Правда, был там Хабаров, а вот был ли Чинарев? Не помню.

Объединенный совет начальников отделов кадров спецпредприятий города-героя выражал презрение за подписями Ус, Шлык и Шпак. Все трое, действительно, некогда существовали, но живы ли? — Ладно.

Помощник бригадира бригады ЛЕМУР шахты № 8 тов. Жук не мог сдержать негодования. — Это еще что такое? Это зачем им понадобилось? А, может, это профессиональное сокращение? — Плохо, когда не знаешь точно технологию. Ладно, пропустим.

Подруги Элла Кокон и Анема Порханьина из молодежного коллектива парфюмерного объединения «Эльф» обижались на допущенную клевету. Фамилии звучали чуть-чуть подозрительно, особенно в сочетании с названием фабрики. Я помнил завод духов «Северное Сияние» и глянул на Яна.

— Есть, есть такое объединение. «Эльф». Как же вы не припоминаете?

Проехало.

Товарищ Куроедов из Отдела Вероисповеданий и Культов выражал суровую озабоченность. — Был. Точно. Есть такой товарищ Куроедов.

Начальник Ползункового отделения беспартийный Антип Змеесухов проходил по инерции. Но вот Вовк Бельмо и Лев Клеймо из Приднепровья, приславшие экстракт своих чувств на двух листках в клеточку из ученической тетради старших классов, глядели ненатурально. — Эх, скинем.

Добровольный союз охотников «Наша Свора» сообщал, что я действую по чьей-то указке. Сорок три подписи. — Кто проверит?

Двухсотпятидесятишестилетний долгожитель Хакраб Омарович Ибнабуев из горного аула Шайтанское от имени маленького народа, входящего в большую братскую семью, не одобрял меня так невинно и лапидарно («Покойник — нехорошо»), что я не стал тревожить его седин: все равно памяти у старика никакой.

Тренер-испытатель кентавроводческой фермы Лось еще не имел возможности лично ознакомиться и требовал сурово покарать. — Вот! Это нужно не забыть. Лось. Очень хорошо.

После Лося я спокойно пропустил фантастическую «дочь четырех матерей и самое мать двоих детей», которая от имени всего созидательного труда властно требовала, а заодно — опять же ничего не читавших, но все знавших — нерожденных младенцев Зою Витальевну Семихвостную и Свету Пупчакову, присоединивших свой неслышный, но гневный голос к призывам той матери. Сюжет был больно противный. Потом Ян сказал бы, что их мнение узнали через энцефалограмму как-нибудь.

Честный врач-психиатр кандидат медицинских наук Гурия Бесстыдных компетентно сомневалась в моей умственной полноценности. Это было как раз в порядке вещей.

Жильцы одной и той же коммунальной квартиры Полиповы и Коральские вытащили свои слежавшиеся тела из общих ожиревших алюминиевых кастрюль, чтобы через радиостудию во всеуслышание указать мне мое подлинное место. С пленки доносились негодующие звуки Полиповых и вздохи Коральских.

Академик Хелицер Гермогенович Троемощенко нашел возможным уделить несколько минут драгоценного времени, чтобы укорить меня в отсутствии лжи и исторической правды и поставить воспроизведенную офсетной печатью кривенькую подпись. — Не придерешься.

Пенитенциарная система выступила списком: прокурор — Удушьев, следователь — Заушьев, адвокат — действительный член коллегии адвокатов адвокат Щипзагер, народные заседатели — Пырина, Филина и Сипова, народный судья — Голорезов, исполнитель — Самсон Палач. Все они добивались ответа, на каком основании я позволил себе, а счетно-выборная комиссия по выбору народных судей и народных заседателей в лице своего председателя товарища Фальшивчик — та, напротив, очень хотела бы знать, кто позволил мне. — Это была явная липа, но — где ты их подловишь? Сами переоденутся и в судей, и в кого угодно. Все же я спросил:

— Какая там фамилия была у палача?

— Какого палача? Ошибаетесь! Не было там палача. И быть не могло: палачей не существует, — сказал Ян. — Но это несущественно. Важно, что вас осуждают.

— Разумеется. Только почему там написано: «Исполнитель — Самсон Палач»?

Ян Янович засмеялся и потер ручки.

— Ах, исполнитель… Исполнитель — это исполнитель эстрадных песен. Чешская фамилия. Только не Пала́ч, а Па́лач. У чехов это бывает. Помните — не Свобо́да, а Сво́бода, президент там такой был. А вы испугались? Вот видите — не нужно, не нужно на нас клеветать.

Я разозлился и сунул-таки ему под нос бессмысленную дочь пяти матерей:

— Что это еще за чепуха, Ян Янович? Такого быть не может.

Ян поморщился и не отвечал. Я развертывал дальше:

— У вас плохо работает аппарат, ваши делают ошибки. Дочь пяти матерей — кто в это поверит?

Ян еще подумал и вывернулся, хотя и с некоторым напряжением:

— Там имела место филиация. Она хочет сказать, что ей знакомы чувства привязанности к близким. В отличие от вас. Простая женщина, говорит как умеет. Заметьте, при этом и она тоже нашла для вас слова осуждения. Да. Вы не извращайте. Вот тут еще… матрос с баржи «Захребетное», порт приписки Тюва-Губа, скажете — нет такой баржи? Нет такой губы? Или рядовой И. Н. Кубенко с погранпоста Подлежалово Енского участка, он тоже негодует. Против вас! Смотрите!

Я посмотрел. Работники гематогенового цеха Сосонко, Прозрачная и Упыревич в борьбе за сосуществование не находили слов, что немудрено, по причине их явной стилизованности под ультразвук. Но отрицать присутствие в мире материальных предметов товарищей Ядова и Чертихина из редакции «Наука и религия» не было решительно никакой возможности. Никак мне было не проверить и Никколса Гноума Коболда, осудившего меня от имени Левого конгресса левых сил за рубежом за то, что я нахожусь во власти. И оторвавшегося от домино пенсионера Пахорукова, давшего достойную отповедь, я не мог ведь честно отринуть. Также и литературоведов-критиков Гебовского и Чековского, патетически вопрошавших, как это я смею использовать прекрасный правдивый наш русский язык для враждебного злопыхательства. Я начал выходить из себя и вышел бы, и упал бы в собственных глазах, если бы не простая легкая мысль, которая внезапно осенила мою замороченную неистовой работой голову. Мысль взвилась стрекозой, села на графин, и я залюбовался, как она крылышками причудливо перебирает, поворачиваясь на стекле. Хотел уже стряхнуть обличительную продукцию обратно Ян Янычу в портфель, но мои тихие игры со стрекозой не остались невидимыми ему.

— Вот, это еще. Познакомьтесь, — он указал на конверт с «говорящим письмом». На конверте машинописью значилось: «Дочь геолога Наташа Скулоскальская, поселок Усть-Харибда».

— Усть-Харибда… Где это?

— Отсюда не видно. Вы послушайте, послушайте.

Я включил. Минуты полторы ничего не было. Потом раздался мерный нарастающий гул многих стихий.

— Они там трудятся в исключительно тяжелых условиях, — вздохнул Ян Яныч.

Сквозь продолжавшийся гул пробился вдруг лай не менее чем дюжины ездовых собак, что-то похожее на высокий пронзительный голос с неразделившимися жуткими словами — долгое, стонущее, жалобное, тоскливое, грозное…

— Хотите поехать в Усть-Харибду?.. Хотите лично встретиться с… Наташей? С Наташей Скулоскальской?.. Кстати… Вы уж извините — ах — бывает — сами понимаете — опечаточка тут на конверте. Не Скулоскальская, а Скилоскульская. Два «л» в первом слоге: Скилла Скульская. Хотите съездить?

Он смотрел на меня ледяными глазами, весь откинувшись внутрь.

— Почему же она Скульская? — спросил я, сам немного похолодев. Ян глянул на меня, как на дурака.

— Скулит потому что. Вот и Скульская. Все время скулит.

— Позвольте, Ян Янович. А как отчество Наташи?

— Ах, какой Вы дотошный. Скажу, скажу. Есть у ней и отечество, и отчество. Э-э-сс-тф-пф-…-ановна… Наталья Епифановна Скилла-Скульская. Да. Наталья Степановна, если угодно. (Оба отчества Наташи он произнес как-то шепеляво: послышалось не то Пифоновна, не то Тифоновна, не то вовсе — Титановна)…Удовлетворены? Надеюсь, ваш интерес к именам ныне вполне насыщен?

Я взял себя в руки.

— Но тут же написано: «Дочь геолога». Это как — тоже опечатка?

— Нет, почему опечатка? Наташин папа — геолог. Кто же еще? Специалист по недрам. Точнее — по магме. Работает в необычайно трудных условиях. Большую часть времени — там. (Ян показал пальцем вниз). И Вы, предупреждаю, на нас не…

Тут я его перебил.

— И что же — он вам, Ян Янович, отчеты шлет?

— Личные письма, — последовал сухой ответ. — Я, конечно, знал заранее, что гнев народа не произведет на вас впечатления. Я, собственно, хотел только продемонстрировать наши возможности.

Ян сам сгребал все в портфель. Он еще раз глянул на меня исподлобья. Первый круг был окончен, это было ясно, но ложное чувство подтолкнуло меня на неверный шаг.

— Подождите, подождите. Вы говорите: гнев народа, но, судя по последнему письмецу, а также по лемурам из шахты номер восемь, бригадир тов. Жук и еще эти — как их — «лярвы Привокзального района города» — речь идет ведь не совсем о народе, скорее, о Народииле, так ведь?

Ян заулыбался совсем как бы ласково.

— Что же вы, дорогой, придираетесь? Или философию не учили? Это же ведь как подлежащее и сказуемое. Народиил, конечно, Народиил. Он — наше подлежащее. Первоисточник гнева народа. Не так ли, а? Вроде как энтелехия и экзистенция. Ну — что еще? Что-нибудь тревожит?

— Да вот то еще, что кентавры ваши меня беспокоят.

— Что за кентавры? — Ян сделал вид, будто не понимает. — Где кентавры?

— Ну, Лось. Была тут заметка. Тренер-испытатель кентавроводческой фермы Лось. Который требовал сурово покарать.

Ян порылся в портфеле, опять делая вид. Потом поднял на меня глаза, посмотрел прямо и сказал раздельно и четко:

— Вы ошиблись. Никакого Лося не было. Не-бы-ло.

Очевидная нарочитая ложь заставила меня разгорячиться.

— Как так не было?! Вы прямо на глазах передергивате! Вот тут лежала заметка! Дайте портфель!

— Портфель? Пожалуйста, держите, — усмехнулся Ян Янович и протянул мне портфель, любезнейше даже его передо мной распахнув. Я стал нервно перебирать клочки бумаги, свертки, «говорящие письма».

— Вот. Вот оно. Лось. Тренер-испытатель… «Хотя наш коллектив еще не имел возможности лично ознакомиться…» А вы — не было!

Ян опустил глаза под стол, едва не хохоча.

— На дату, на дату гляньте, дорогой мой! Там же написано: «Еще не имел возможности». Читать надо, читать. Что же вы не читаете? Я же сказал: не было. И правду сказал: не-бы-ло. Но бу-дут!

Я посмотрел на дату. Дата стояла несуразнейшая: пятизначное число, тринадцать тысяч триста с чем-то год, октябрь.

— Кентавры — дело Будущего, — сказал, отдышавшись, Ян немного резонерским голосом. — Нужно смотреть в Будущее, а не обливать нас грязью! Вот все уладится, построим — окончательно! — новое общество и с новыми силами станем разводить кентавров.

— Зачем вам кентавры?

— Как — зачем? Образованный на вид человек — и спрашиваете. А кинокефалы, по-вашему, — зачем? Эти… Псоглавцы — зачем они, по-вашему?

— Не знаю… — Я входил в какую-то робость. Ян меня четко окружал.

— Не знаете. Вижу, что не знаете. Вот для вас специально припас и про псоглавцев. Познакомьтесь. Да отдохните немного за чтением, а то вижу, что вы притомились. — Он протянул мне рукопись явно подпольного изготовления. — А там и поговорим. Отдыхайте.

Пришлось мне читать.

Кто такие псоглавцы

Они были впервые упомянуты в древнем сочинении среди прочих обитателей Киммерийской Тьмы, и в их существование долго не верили. Между тем они жили всегда и именно в тех местах, на которые указывает античный писатель, что еще раз подтверждает его оспариваемую иными добросовестность. Однако сообщение об отдельном народе с глазами на животе как о соседнем племени — совершенная чепуха. Наш автор плохо понял своего информатора. Тот говорил только, что «у псоглавцев глаза — на животе». Он говорил это в аллегорическом смысле. «Глаза на животе» означает, что потребности чрева являются средоточием их жизненных интересов, что на мир они глядят глазами утробы.

Непонятый перифраз — частый источник подобных недоразумений. Случись, например, кому-либо постороннему услышать известное присловье, что «у нас в Рязани грибы с глазами, их едят, а они — глядят», он описал бы это в том духе, будто «южнее (псоглавцев) обитает еще племя зрячих грибов, имеющих обыкновение смущать своих пожирателей укоризненными взорами во время трапезы». А речь идет просто о бесстыжих рязанских бабах, которые, по мнению более сентиментальных, чем эти бабы, сочинителей присловья, пялятся на своих любовников в те самые моменты, когда стоило бы им глаза скромно потуплять. Вообще тот, кто знаком со стихией русских пословиц, может легко вообразить, чего только не намерещилось иноязычному любознательному путешественнику, особенно если над ним немного подтрунивали.

Итак, существует единый народ: псоглавцы с глазами на животе. Но на самом деле называть их в полном смысле слова народом в значении «этнос» нельзя. Они еще никогда не выступали в качестве языкового, культурного, территориального и прочего единства и, конечно, отличаются от человека как вида. При этом биологически они настолько близки людям, что способны вступать в браки и производить на свет потомство с чертами иногда людскими, иногда — нет. Внимательные исследователи всегда отмечали также ряд переходных форм, однако критика последних лет твердо установила, что если такие формы и существуют, то недолго. В подобном промежуточном создании кто-нибудь быстро исчезает — либо человек, либо псоглавец, и сколь это ни прискорбно, чистый кинокефал чаще выходит победителем во внутренней драме. Если бы не определенно собачьи головы и повадки, можно было бы признать псоглавость категорией духа, а не плоти, но живой опыт и прямая очевидность препятствуют подобному докетическому фантазерству. Не лишенным смысла выглядит на первый случай предположение, что псоглавцы — те же преадамиты, существование которых подразумевается в первой книге Бытия при описании брака Каина с «женщиной из земли Нод». Получалось бы, что Каин женился на даме с собачьим личиком. Однако картина эта, хоть и льстит пошлому вкусу моралиста, не может утолить голод требовательного разума: в Писании ничего не говорится о сотворении псоглавцев как таковых, а стало быть, они или животные, или люди, и скорее люди, коль скоро способны заключать с людьми сказанные браки и даже иногда — очень редко — превращаться в людей под влиянием каких-то особенных обстоятельств. Оставалось бы думать, хоть это и противно, что кинокефалы являются морфологической разновидностью человеческого рода, возникшей в результате деградации, но против этого говорит чрезвычайная устойчивость формы, простая же деградация дала бы — и фактически дает — веер признаков, из которых псоглавость могла бы быть лишь одним, без какого бы то ни было преобладания. Однако, коль скоро это не так, вопрос остается открытым: мы не знаем, КТО они. Зато мы хорошо знаем, КАКОВЫ они.

Дальше было еще что-то, но замедленное и скучное, такое, что я задремал и увидел во сне, как Ян Яныч на манер Вергилия показывает мне свое будущее идеальное государство.

— Человек — существо, ограниченное как сроком жизни, так и размерами имеющегося в его распоряжении грунта, — говорил Ян. — Поэтому нам пришлось решить сперва материально-энергетическую проблему. Почва быстро пришла бы к концу, солнце рано или поздно погасло бы, увеличить размер Земли нельзя из-за усиления гравитации, делать новую планету дорого и не из чего. Мы начали с того, что устранили самый главный фактор общих бедствий, именно — рост населения. Вычислили, сколько биологических единиц может одновременно продержаться, и сколько вычислили — столько и держим. Размножаться даем только по числу родителей. Но смерть продолжала еще многих огорчать, и мы ее превзошли. Как же? — Вот как. Мы заметили, что не потеря тела человеку дорога, а исчезновение ума. И вот мы записываем каждый ум на специальную биологическую нить и прививаем ее новорожденному, который потом вырастает точно таким же умницей. Иногда даем не второму поколению, а третьему — тогда все чередуется через деда к внуку. Социальная специализация пошла проще. По нашим данным оказалось, что сословия, нации и профессии не суть высшие достижения человечества, а звероподобные состояния, которые все же человеку необходимы — это с одной стороны — и которым, хотя и отчасти, тоже необходим человек. Отдаленное спаривание на хромосомном уровне, если хотите — планируемое генное сватовство, а затем молекулярная хирургия решили вопрос.

Мы проходили мимо стада овец с человечьими лицами, которых гоняли с места на место малые группы псоглавцев. В отдельной загородке резвились кентавры. Командовал некто с огромными раскидистыми рогами.

— А вон ваш старый друг — чемпион Лось. Он больше не сердится. Не беспокойтесь… Всеобщее питание, таким образом, производится по замкнутому циклу.

— Что — друг друга? — спросил я.

— Зачем же? Не друг друга, а один другого. По очереди. Да и много ли нужно пищи? Разговоры одни. Вот ублажать себе взоры — это любит каждый. И тут приходится, действительно, много, много показывать. На помощь пришла голография. Показываем все, что можно себе вообразить. Совершенно натуральные предметы, и разница только та, что весу в них нет. А все остальное — успешнейше моделируется. Народ очень много смотрит. Конечно, вас интересует, как обстоит у нас вопрос с любовью.

— Я хочу видеть Анему Порханьину, — сказал я.

— Это очень кстати.

Ян распахнул белый научно-исследовательский халат и посмотрел на занимавший всю его грудь и живот циферблат, для удобства повернутый вниз цифрой 12.

— Впрочем… А Элла Кокон вас временно не устроит?.. Ну, ладно, пойдемте.

Мы миновали дверь, за которой была другая дверь с табличкой «Э. Кокон. Не беспокойте». Мы все же вошли. Ян сказал, что «нам» можно.

Посреди неприбранной дамской комнаты прямо на полу лежал в небольшой человеческий рост размером предмет — по форме яйцо, но поуже и мягкошелковистый на взгляд. Ян еще раз глянул на циферблат и сказал, что «уже скоро». Спустя некоторое время предмет лопнул, и из него в чем мать родила выскочила вполне готовенькая бледная девица лет восемнадцати, похватала вокруг быстро тряпье, накрасила губки, нос напудрила и бросилась с улыбкой к телефону.

— Анема Порханьина. Да-да. Сейчас бегу.

Минут через двадцать она возвратилась какая-то не такая, влетела в комнату, подбежала к ящику, схватила в зубы конец длиннейшей жевательной резинки и стала делать ножкой пируэты, не выпуская нити из зубов и постепенно исчезая в белом вихре. Еще через пару минут Элла Кокон снова лежала на полу.

— Что, партеногенез? — спросил я.

— Нет, профессия. Получаются хорошие прокладки.

Мы поднялись и вышли, причем Ян не забыл прихватить старую оболочку хозяйки дома.

— Что еще вас интересует?

— Где буду здесь я?

— В отделе монументальной пропаганды вообще-то искали человека, но с вами не все ясно, не ясно, в частности, с нами ли вы. Но можете посмотреть.

Ян подвел меня к изображению человеческой фигуры на постаменте. У фигуры еще не было лица, однако была под ногами цитата, как будто из Достоевского: «Покаянному Заблужденцу». Я смотрел.

— Что, подпись не нравится? Голография — все можно мгновенно изменить.

Он махнул коконом Анемы. Надпись сама собой стерлась, и вместо нее возникла другая: «Заблужденному Покаянцу».

— Так лучше?.. Впрочем, я не несу никакой ответственности за ваше поведение, — сказал Ян Янович.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. ПРОРВАЛО

— Да, я не несу ни малейшей ответственности за ваши сновидения, — сказал Ян Яныч уже наяву. — Отдохнули? Все поняли? Ну, что ж. Может быть, вы теперь объясните, почему вы поливаете нас грязью?

«Ох, надоел», — подумал я и ответил иронически:

— Извините, прорвало.

Тут Ян Яныч прямо весь расцвел.

— Прорвало, говорите? Понимаю. Прорвало. А не желаете ли, я вам анекдот расскажу? Про «прорвало»? Хотите? Ну, я расскажу. Это было году в двадцать четвертом, что ли, — зимою. Только что Его туда положили — рядом со стеною — и как раз мороз, трубы лопнули, кремлевская канализация отказала. Как вы говорите, — «прорвало». Его и залило. Так высшее духовенство веселилось, дескать: «По мощам и миро». Ну, каков анекдотец?

Анекдот был забавен, не нов, и слышать его от Яна Яновича было совсем невесело. Мы знали, что «там» развлекаются тем же, что и «здесь», даже сочиняют кой-чего специально как бы для «нас», однако чтобы так прямо рассказывать нам в лицо — это была новейшая ступень откровения. А Ян, не таясь, лепил мораль к басне.

— Вот видите. Мы теперь другие. Вы зря нас инфернализируете. Вообще, давайте и говорить теперь по-другому. Открыто. Я уничтожаю этот материал прямо на ваших глазах.

Словно десерт анахорета, на столе в третий раз появились бумаги с народным гневом, которые Ян Янович аккуратно порвал и честно бросил в проволочную корзину под столом.

— Забудем прошлое. Будем смотреть в будущее. И запомните: в четвертый раз вам повторяю — вы нас инфернализировать перестаньте! Я не Кронос и не Сатурн, пожирающий своих детей. Того менее.

— Кто же вы? — не успел сказать я.

— Я — цензор второго ранга Ян Осинов, Ян Янович, такой же человек, как и вы. И вы прекратите весь этот ваш инфернационал по нашему адресу: сейчас мы другие. Поймите вы это. Поскольку вы человек с фантазиями, поясню вам свою мысль наглядным примером, из ваших же сфер — через меня проходило, так пришлось запомнить. В индийской мифологии бог неба известен под именем Варуна — наподобие греческого Урана. В обоих именах корень слова один и тот же. Индоевропейская языковая семья, к которой принадлежит и русский. И в нашем русском языке существует этот же корень, более того — это же слово, но здесь оно является названием птицы. Да. Обыкновенной вороны. Там — Варуна, тут — ворона. Я надеюсь, вы хорошо поняли, что я хотел пояснить вам этим примером? У них — невероятное мифологическое существо, у нас — простая ворона. И давайте встанем вот сейчас мы с вами вместе на одну и ту же простую реальную почву. Трезво, без мифологии.

— Попробуем, — пробормотал я, внутренне пытаясь прозреть предел разверзающейся бездны.

Ян продолжал, все более воодушевляясь по мере удлинения речей.

— Мифы — дело прошлое, а от прошлого мы раз навсегда отреклись. Мы будем смотреть только в будущее. Что, в конце концов, нужно людям? — Не так много. Хлеб, крыша над головой и — что особенно важно — уверенность, что завтра тоже будет хлеб и крыша над головой. Это общая основа: хлеб, мир, безопасность. Это соединяет людей, а мифы только разъединяют людей. Не все это понимают, но рано или поздно все это поймут. И вы — вы, я уверен, вы это уже прекрасно понимаете. Поэтому отбросьте все мифы. Они не нужны ни вам, ни нам. Поэтому я прямо говорю: отбросьте ваши для вас же опасные иллюзии, живите просто. Пишете? — Пишете. Так пишите. Только раз пишете, — пишите просто. А мы будем вас поощрять. Я вам это обещаю. Но над вашим романом надо будет хорошо поработать. Кое-что выбросим. Это я сразу говорю. Что «кое-что»? Кое-что из мифологии. Не все, я понимаю, с романом без этого трудно, но вот покойника мы выбросим. Выбрасываем. Так что название придется немного изменить. Как это у вас там? — «Покойничек»? Покойничка выбрасываем — остается «Роман». Но, я бы советовал, лучше — «Повесть». «Роман». Повесть — пониже мелким шрифтом. Это будет жизнеописание. Потом увидите — получится хорошо. Вас поддержат, только покойника выкиньте. Это мой вам личный совет, более того — просьба. Зачем он вам?

— А вы своего покойника тоже выкинете? — спросил я.

— Какого покойника? — спросил, в свою очередь, Ян Янович совсем простым голосом.

— Того, который где «прорвало».

— А, это. Когда-нибудь непременно выкинем. Но сейчас нельзя. Преждевременно.

— Почему?

— Как «почему»? — Преждевременно. Но вы — вы смотрите в будущее.

— Ну тогда и я своего покойника не выкину, — решительно рассудил я, — он мне тоже нужен.

— Вам-то, вам-то он зачем?

— Так. Дорог как память.

— О чем — «память»? Что за злопамятство? Мы же смотрим в будущее — какая, при чем тут память?

— О настоящем вашем покойнике, — ответил я, и слова мои чрезвычайно расстроили Ян Яныча.

— О настоящем! Дался вам ваш покойник! Вам всю истину подавай — немедленно и в полном объеме. А ведь так не бывает. Сами-то вы, сами-то вы — что делаете? Вот — что вы там пишете, это что — правда? Это что — в полном объеме? Истина, да? Карикатура какая-то! Неправдоподобное злопыхательство, вот что! Вы сами-то хоть раз слышали, что вы о нас написали? Вот слушайте! У нас тоже уши есть! Мы что, по-вашему, ничего не понимаем? Слушайте!

«Хоронили Рыжова, Романа Владимировича. Повсеместно распоряжался некто Сивый. Шаг за шагом похоронная процессия сделалась его знаменитой свитой, и он плясал на несгибающихся ногах вокруг и над нею, улыбаясь сардонически, даже хохотал, вовсе не стараясь прятать на груди под плащом свою огромную согнутую пополам волосатую руку. Вертикальный глаз, рассекавший его лоб от полей шляпы до переносицы, медленно смежал и разымал мокрые морщинистые веки не в ритм пляске. Между веками сквозь кость в мозг уходила кошмарная дыра, встретиться взором с которой было свыше человеческой воли. При этом он был, конечно, смешон. Те, кто на него поглядывали, сами принимались подергиваться в танцевальном веселье и скалить неровные клыки. Если у них был рот. У многих же на месте пасти были совсем другие органы — ладонь, ухо, локоть, гладкое место. Были и такие, у которых гладкое место занимало все безглазое лицо, даже все тело, которое, тем не менее, успевало пульсировать в такт или не в такт подмигиванью предводителя. Избыточные у других руки-ноги, языки или желудки, висящие снаружи обезьян, тоже вздрагивали и пошевеливались».

Вот. И еще: «Пена текла прямо на подушечки с волчьих морд вышагивающих прилично майоров».

И еще: «Ретиарий-пролетарий с серпом в костюме Сатурна изображал вселенскую мистерию кастрации собственного отца — небесного бога Урана, которая имела место при сотворении мира, тогда как более органичный колхозник-мирмиллон прикидывался просто-напросто Мировым Змеем-Левиафаном, в которого роль входило этот сотворенный мир в конце времен поглотить. Он выступал в натуралистическом образе акулы-молот».

Вот что вы из нас делаете!

— Я… этого не писал, — медленно прошептал я.

— Но именно это у вас написано. Так вы обдумайте мое предложение. Советую обдумать. Ведь чего стоило бы — просто замените центральный символ, и все станет на свои места. Ну, попробуем.

«Поигрывая свадебной хризантемой в зубах, товарищ Сивый шел через Дворцовый мост. Взгляд его задержался на миг на циферблате часов, и тут, обнаружив, что опаздывает на церемонию, Сивый все же не прибавил шагу, а, напротив, запрокинул голову к небу. Солнце, давно клонившееся к западу, к кранам недалекого порта, освещало всеми красками розоватые облака над заливом. „Не обидится же Роман, если я задержусь попозднее“, — пронеслось у него в голове. Однако он тут же спохватился: „Все-таки женятся раз в жизни. Надо спешить“. Удачное такси мигом домчало его до всем известного места. Расплатившись с шофером, Сивый вышел из автомобиля и направился к высоким красивым дверям. В просторном зале было пусто».

Это сквернословие Ян Янович читал мне почти искренне, серьезно так, даже добродетельно, по-отечески, только где-то высоко-высоко чуть дребезжала укоризна, что вот приходится вас тут всяких учить, а все так просто, и чего сами люди понять не могут? Но еще выше над этой укоризной и фальшивыми соболезнованиями исчезал обертон полувнятного издевательства. Я почувствовал, как все флегмы во мне закипают.

— Да что вы, Ян Янович! Менять — так менять! — и тут я выпалил, не переводя дыхания:

«Воскрешали Родриго Романовича Владимирцева. Над телом пациента, укрытым белыми пуховыми простынями, склонились седые, как лунь, головы десятка врачей, чужая синтетическая кровь мерно булькала в аппарате, готовая влиться в исправленные вены нашего героя, тулово которого неузнаваемо переменилось под ножами тренированных патологоанатомов. Все лишнее было начисто удалено, все нужное — где можно, — возобновлено, где нельзя — заменено ловкими суррогатами. Прежде всего, желваки союзных республик были раскиданы по самостоятельным банкам со специальными питательными средами, поддерживавшими культуры этих полезных только самим себе, но вредных общему организму тканей. Сибирская пельмень печени плавала в ледовитом тазу в мутном соку собственных выделений. Вместо нее в спину ответчика была встроена и со всех сторон обложена импортной ватой керосиновая воронка. Северное плечо было запаковано для отправки в дружественную Финляндию, южное — в нейтральную Турцию. Заметно было, что распоряжается некто весьма рассудительный. То, что еще оставалось от больного, было перекроено с основательной тщательностью по всем уложениям истины, справедливости и красоты. В его законченных пропорциях преобладало золотое сечение, спокойные черты светлобородого лица изображали честность и прямой добрый нрав. Пограничные знаки — подарок американских общин — были из литого нафталина, вообще же строительными материалами теперь служило пропитанное дерево, недорогой естественного цвета бетон и малиновый пластик в ярких сочетаниях со вкусом. Сам Владимирцев сидел на высоком стуле или столе резного дуба и благодушно взирал на толпящееся у крыльца полноправное население. С заднего двора доносился пронзительный визг: там резали правду-матку. Визг, правда, шел не от нее, а от плохо направленной пилы».

— В вашей идиллии недостает международного восторга, — вдруг сказал Ян Янович. — Разрешите добавить:

«Обособившиеся нации рассылали по всей планете темпераментные ансамбли песни и пляски, однако связи не ограничивались обменом впечатлениями от нарядов, вышивок, плетений и расписных ложек. Был создан интернациональный умственный центр…»

«Но, — подхватил я, — это был центр лишь по названию, а фактически то была целая сеть, охватывающая примерно треть планеты, сеть, состоящая из научно-исследовательских организмов, где бок о бок трудились над животрепещущими проблемами…»

«Дети разных народов и рас…» — пробормотал Ян.

«…и даже конфессий… — пробормотал я, — которые перестали отныне служить шовинистическому превозношению этно-социальных групп, а сделались простыми отличительными значками…»

«…наподобие римских орлов…»

«…и входили в виде архаизированных декоративных деталей в национально-государственные гербы…»

«…замкнувшихся в своем узкоплеменном альтруизме…»

«…и распахнувшихся во всечеловеческом эгоцентризме…»

«…великих и малых, и белых, и желтых, и черных народов…»

«…и розовых просвещенных сословий… посылавших своих наиболее талантливых представителей в научно-исследовательские центры, целая сеть которых, раскинувшаяся на добрую треть планеты, снабжала остальные две трети плодотворными идеями…»

«… воплощение которых поддерживало экологическое равновесие на земле, в небесах и на море…»

«…что позволяло наиболее одаренным представителям проводить там воскресные дни, окончания недель и месячные отпуска для восстановления умственных сил ради продолжения их общеполезного растрачивания».

— Ну как? Пойдет? — выкрикнул Ян Янович и навалился на меня внутренним взором.

Холодная щемящая мгла перла из его зениц, она чернела, давила, исчезала и поглощала. За бледными плоскими зеркалами его кружков простиралась ель ритмической безграничности, мглистая мохнатая бездна. Там стояло Ничто. Бескачественное, бесцветное, бессловесное, уходящее туда, где со звоном, рыча, оборачивалось его последнее имя: Варуна — Ворона — Нирвана. Редко-редко его пересекали неразличимые точки звезд, слабые комки туманностей, медлительные звезды планет, комет, спутников — вся редкопляшущая воздушная самопроизвольная тварь нерасторопно отщелкивала какие-то огромные неподвижные промежутки опустошения. Липкая тьма засасывала и, обволакивая, целовала. Я почувствовал себя космонавтом.

— Ну что — пойдет?

Тварь задвигалась резче и чаще. Я думал, что это я иронизирую, а пели-то мы — дуэтом. Ян был положительно неуязвим. А теперь вот он многозначительно пялит на меня пустые бельма, и изволь ему, пожалуйста, отвечать — пойдет или не пойдет.

Эх, оседлать бы мне Ян Яновича немедля верхом да в шенкеля, да рысистым галопом, да в крылышки, в суставы ему, в шарикоподшипники керосинчику бы — чтобы не скрипели на поворотах, чтоб паря хлябь туч, чтоб с овчинку, как честному, наконец, гражданину на лояльнейшем транспортном средстве! Засупонить бы мне Яна Яныча! Ух! Мы бы с ним! Залетали б! Какие засверкали бы нам увлекательные сюжеты! Какие распахнулись бы горизонты! Лети, лети, куда пожелаешь. И не нужен мне ваш берег турецкий, а проливы и так будут наши!

Вот уже стоит Ян Янович оседлан и взнуздан, и осло-пегас, и ворон, и гнед, и блед, и копытом роет облак седой, и крылья на перепончатых пальцах гигантских фаланг растопырил пошире ставших зеркальными стен своего кабинета — кабинета уха-горла-носа: мы сегодня травим рыжих летучих лисиц, гражданин Упыревич! Бока ходуном заходили, пена капает прямо на подушечки майорам, в свернутые кульком листы тетрадей массовых ученических лап Льва Клеймо да дружка его Вовка Бельмо, и спины, выгнутые в хребтах, устремившихся переливчатых легавого литера муравьедов — левого литера, этих — легавого адюльтера Габовского и Чаковского, только розги хвостов задраны вверх, махают прутьями приветливо. Ай да охота герцога Лотарингского — Отоларингского — Ото-лото — Потса-Лотса…

— Ну, что? Летим, Ян Янович? Выдержит ли твой широченный, твой буланый, твой круп? Не сбросишь ли ты меня, о Психеохимера, в Стикс Кастальский?

— Смотрите в будущее.

— Вас поддержат.

…………………………………………………………………………………

— Пойдет? — Тварь совсем застыла, замерла в черноте.

А что, собственно, могло «пойти»? Умей я владеть на месте пера кием, я разыграл бы, пожалуй, такой простенький биллиярд, что технократия — щелк! — хочет откатить от бюрократии — бряк! — лапкой в лузу! — лакомый ком, бриош — там! — кому крошки мести, кому сковородки лизать на пороге швейцарской в пирамиду. Вышла бы драма. В гулких диалогах между сосудом и крышкой произносились бы недосмысленные идеалы слабейшей и — увы! — честнейшей стороны, — пойдет — не пойдет — опилки посыпались на пародию оболочки деревянного жанра, в котором лежал мой собственный Роман.

Итак, я молчал и молчал, пока Ян не ожил и не стал опять вроде обычным человеком — искусителем на государственной службе.

— Понимаю. И не может пойти. Вы думаете, я вас не понимаю? Я вас понимаю прекрасно. Мелкая тема. Это вы справедливо подумали.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. БУБНОВЫЙ КОЛЕР

Вспоминая о нем

Мы делаем его счастливым

Мы устраиваем его карьер

В солянке русской литературы

А. Хвостенко «Нерпа оберточной мысли»

— Это вы своевременно поддакнули.

Хозяин помещения поднялся из-за стола и подошел к вещи обстановки, похожей на сейф с выдающейся навстречу ручкой в форме буквы «Т». Он повернул ее под прямым углом, распахнул дверцу и стал, по-видимому, рыться, вероятно в делах своих — в наших папках. Он углубился туда, однако в спине мелькало нечто провоцирующее — дескать, дело не твое, но тебе же любопытно сунуть нос, так вот ты его и сунешь. И я сдерживал себя некоторое время, пока он рылся, а потом все-таки постепенно скосил глаза за спину Яна, в середину того, что поначалу числил за сейф. Никакие там были не папки.

Куб внутреннего пространства серого ящика был преисполнен мелких, крошечных, миниатюрных, микроскопических всяких разноцветных и блестящих кусочков, трубочек, палочек, маленьких скляночек, цилиндриков из алюминия, каучуковых змеек, протоплазматических кишочек, брезжущих газовым огоньком сосудиков, дрожащих светлячков и глазочков. Биомеханический сей агрегат мало-помалу повиновался воле Ян Яныча, которая осуществлялась путем поворотов ручечек, нажатиями кнопок и посыпанием порошочками. Ян ушел в дрызготню с головой, а ко мне изображал предельное равнодушие. Он сосредоточился теперь на плоской серой коробочке с извилинами и следил, как блестящая точка бегает по ней изнутри, руководимая щелчками и импульсами от пальцев. Что-то там ладилось, чего-то — не ладилось. Точка вдруг сделала совершенно натуралистический рисунок, почти фотографию: товарищ Куроедов сидел в углу и застенчиво сосал лисью лапку. Но Ян остался недоволен. Он удалил Куроедова и взялся за жидкости. Приоткрыл ничтожный краник. Точка отозвалась, начертив характерный контур действительного члена коллегии адвокатов адвоката Щипзагера, который бросал гневные упреки прямо в лицо силуэту гражданки Прозрачной за то, что она злоупотребила доверием сослуживца Сосонко в производственном вопросе. Высокочастотный писк их препирательств вызывал одно неразборчивое беспокойство — это, видимо, и не удовлетворяло требовательного Яна. Он кинул щепоть пыльцы на шарик контакта. Там вспыхнуло, искра раздвоилась и изобразила — ей-ей, даже и сказать грешно, что она такое изобразила, — изобразила она взаимно-семейную любовь жильцов Полиповых к коммунальным соседям Коральским, — и весьма критически реалистическим передвижническим методом: там керосинчик в суп, дуст в солонку, словом, чистый девятнадцатый век. Я не выдержал.

— Чего смеетесь? — бросил мне через плечо Ян, не отрываясь от пуналуального зрелища. — Лучше помогли бы. Держите плоскогубцы.

Я взял… На экране резвилось теперь несколько точек, которые рисовали разные поучительные случаи необыкновенной любви из литературы и жизненные примеры.

Сперва показывали зал суда, и там немощный бритый по голове подсудимый вдруг заявлял:

— Я отказываюсь от всего, что говорил на следствии. Это была ложь, вызванная шестимесячным переутомлением.

Следователь, услышав это, бледнел, хватался за сердце и падал в обморок — так потрясла его неверность и низкое предательство, не говоря уже о шестимесячном переутомлении.

Потом была сцена из Набокова — как его умозаключенный за гносеологическую гнусность Цинциннат Ц. кружился с надзирателем по камере в вальсе. Хорошая выдумка.

Но ей было куда как далеко до следующего жизненного образца сотрудничества из Солженицына, где не вымышленный, а вправду приговоренный к смерти преподаватель математики решал офицеру надсмотрщиков задачки для вечернего факультета от нечего делать в ожидании, когда приведут в исполнение.

Трилогия трагедий разрешалась сатировской драмой. Под конец серии зайчики изобразили черепообразную внутренность мнимого сейфа, склонившегося над схемой Яна и позади него благоумного пентюха с плоскогубцами в руках.

— Хотите посмотреть на ваших друзей? — пробурчал Ян и щелкнул еще раз.

Густой туман покрыл извилистую плоскость. Понемногу лицо Ведекина, бледно освещенное фонарем, изошло из моросящей тьмы. Двигались губы, вяло проговаривались и плюхались проклятые слова…

— Минуточку, — немного вновь пощелкал Ян. — Можете любоваться.

И было чем. Видимость толпы имела цвет, словно над ней погулял алюминиевый ураган. С пудрой, с краской этой сухой из распыленного металла. Тусклые серые статуи неоднородно маршировали вперед к месту захоронения. Лица были как литые, твердые, с бликами на выступах и краях прочеканенных плоскостей. Глаз прибора скользнул по общей панораме и приник к почти не выделявшейся кучке, в которой я узнал своих. Ораторствовал теперь Вукуб Кахишев. Звук его собственного голоса можно было различить как еле слышный фон, но рядом существовал еще один звук — от биологической части Янова приспособления, — оно аккуратно, кроме наивысочайших тонкостей, передавало каждую его фразу из ближайшей телефонной будки.

— А почему вы решили, что именно вылеплен? В тексте сказано: «образовал» и «вдунул», а про то, были ли приемы, с помощью которых Бог его образовал, от ремесла гончарного или какого другого, — о том Писание молчит. Но я думаю, что это была металлургия. Меня убеждает весь символический контекст. Прежде всего, самое имя — Адам. Оно означает красный цвет земли, который ей придают окислы железа, и земля тоже называется «адама» — красная. Ведь окислы металлов издавна именовались «землями», в любом алхимическом трактате такое можно найти. Когда блестящее пламя проникает в землю, оно отдает ей свой блеск, и земля восстанавливается огнем в блестящие капли металла. Это сияние, благодаря которому металл становится пригодным для изготовления зеркал, есть отражение в металле свойств того самого пламени, которое извело его из земли. И творение приобретает способность изображать Творца и внешностью, и способностью к сходным деяниям, что и уподобляется словами: «образ и подобие». Блеск зеркала в человеке — это принцип личности. Смерть представляет обратный процесс окисления металла, превращение его в прах — часто цветной, а в случае железа — рыжий — порошок. Напротив, деторождение движением материальных видимостей подобно восстановлению руды, рыжей земли. Ибо тепло женского естества изводит из естества мужского блестящее подобие мелких сфер расплавленного металла, возникающего от красной земли при особенном нагреве. Каждая такая малая сфера в своем блеске носит образ Создателя, дутье же — необходимый момент черной металлургии, отчего в тексте сказано: «вдунул».

— Но чем же мы в таком случае отличаемся от животных, у которых все происходит очень похоже?..

— К Рыжову подбираются. К фамилии. К семье его. К роду человеческому, — печально прокомментировал Ян.

Раздался новый щелчок, картина перескочила, но, судя по развитию речей, тема рода человеческого не очень продвинулась.

— Объяснение дарвинизма бессмысленно искать в нем самом, потому что если бы в нем самом заключалась его причина, его, с точки зрения Спинозы, следовало бы назвать самопричиной, а поскольку самопричина или субстанция необходимо одна, то пришлось бы признать за таковую дарвинизм и думать, что весь мир сотворен дарвинизмом из дарвинизма и что все, что есть, суть только модусы дарвинизма, что нелепо. Это так — с точки зрения Спинозы. Мы привлекаем посторонний критерий. Но это несправедливо лишь на первый взгляд, ведь с точки зрения Дарвина — Спиноза произошел от обезьяны. Поэтому привлечение мыслей Спинозы для уяснения отсутствия самообоснованности дарвинизма нисколько не шовинистично, но лишь сохраняет равновесие в вещах. По мнению Спинозы, дарвинизм не произошел от самого себя. Спиноза намного осторожней Дарвина. Дарвин говорит: «Спиноза имеет своим предком кого-то похожего на обезьяну». Спиноза вежливо возражает: «А Дарвин имеет своим предком кого угодно, но только не самого себя. То есть непохожего на обезьяну! Да вы посмотрите на его портрет! Особенно где в профиль!»

Глупо резонерствовать, что возникло раньше — сходство с обезьяной или мысль о том, что это сходство есть результат происхождения от общего предка как самого ученого, так и современной ему обезьяны, а что — позже. Нельзя исключить и того, что мысль ученого заставляла его искать сходства в отражении за туалетным столиком, которое постепенно, через телодвижения мягких тканей лица, а затем и костей довело его образ до полного обезьяноподобия. Во всяком случае, это сходство как в телесном, так и в умственном повороте не взошло само из себя. Разумно было бы найти некую метатеорию, которая объясняла бы возникновение подобных частных теорий, однако у нас нет в распоряжении такой кардинальной теории. У нас есть, правда, психоанализ и этнография. Отсюда можно думать, что Дарвином двигало некое чувство к отцу или, скорее, к деду, которого он хотел поэтому заменить в своем воображении обезьяной. Отец его был человек мало чем примечательный, зато дед зоолога сам был и ученый, и поэт одновременно. Все в семье находились под его властным обаянием. Ребенком Чарльз постоянно слышал звучные дифирамбы знаменитому прародителю, но не мог сочетать в уме образ чего-то большого, страшного и волосатого, какими обыкновенно видят своих дедов маленькие мальчики, с этими восхвалениями. У него выросло желание объединить достохвальное, но абстрактное величие общего превозносимого предка с конкретным впечатлением от эмпирического деда. Сюда нужно прибавить еще и желание на этого деда походить. Желание, сознательно направленное на сферы общедоступных успехов в приобретении знаний и сочинительстве, но бессознательно оно двигалось в область телесного подражания, совершенствования мимических дарований. Огромной удачей Дарвина как личности нужно признать то, что он натолкнулся именно на обезьяну — существо, которое воплощает в себе необходимое единство предмета и метода. Цель — подражание, обезьянничанье — здесь является вместе и средством, поскольку достигается тем же обезьянничаньем. Чтоб научиться походить на обезьяну, нужно всего лишь действительно на нее походить. Поэтому достаточно было первой же успешной гримасы перед зеркалом, чтобы лик волосатого пращура вынырнул из бездны забвения и утвердил себя в неокрепшей памяти юного натуралиста, который таким образом решил собственные психологические проблемы, но снабдил изжитыми комплексами все остальное человечество: ведь не у каждого был такой дед, как у маленького Чарли.

Здесь полное равновесие. Тело Фрейда образуется по форме личности Дарвина — личность Дарвина формируется по модели Фрейда. Можно только пожелать, чтобы все другие научные теории были столь же совершенны и так же мало теряли от соединения одной с другой. И особенно жалко, что некоторые щепетильные соображения мешают мне объявить психоанализ этнографическим фактом. Хотя сам его учредитель щедро обращался к народной памяти, здесь все так зыбко, что решительно не на что опереться. Но вот дарвинизм, конечно, — простое обобщение чисто этнографической категории тотемизма. В те времена, когда сознание человечества было раздроблено на части, каждое племя бытовало в единении с каким-либо животным или растительным «тотемом». Когда мысль о равноценности народов стала пронизывать лучшие умы в девятнадцатом веке, — серьезнейшие изменения в кругу тотемических образов должны были тому соответствовать, — все тотемы, кроме одного, обезьяны, исчезли, и человечество вновь объединилось под этим единственным идеологическим реликтом. Ничего нет легче, как проповедовать дарвинизм отсталым племенам. Они такие вещи схватывают прямо на лету.

— Вот так вы все выглядите. Ваши глумления над великими… мертвецами. Очень красиво… Но мы терпим, мы ждем. До поры до времени… Многие ваши исследования имеют определенную ценность.

«Что бы это могло значить?» — подумал я.

— Ничего не может быть проще. Как бы то ни было, сейчас, по крайней мере, дело обстоит так. Вот так вот. Именно так. То есть до сих пор так было.

«Чего он мелет?» — и я перестал следить за серым веществом в сейфе.

— Мы мелем. Мы мелем зерно, мы мелем муку, мы мелем хлеб, мы месим тесто. Мы терпим до поры до времени. В отличие от вас. Вы нетерпеливы. Но вы тоже мелете. А нам мило молоть в одном умилении с вами. Все, что вы мелете, моментально попадает в нашу пекарню. Поэтому мы терпим. Вот и все.

Этого не было! Небывальщина! Я решил возразить:

— А чего бы вы мололи, если бы вообще не мы? Для чего тогда были бы вы?

— Глупейший вопрос! У вас предрассудок самоценности, каковой мог бы быть и у нас. Но это — чистая наивность! Ценность — запомните это! — ценность имеет не сторона — ваша или наша, — а структура. Структурой же распоряжаемся мы, она в наших руках, и те небольшие колебания, которые вы вносите в нее раздуванием своих амбиций, только увеличивают ее устойчивость. Кесарево, как говорится, так или иначе идет кесарю. Кто не работает, тот не ест. Воздайте кесарю кесарево и можете быть свободны.

— Хорошо, — сказал я радостно. — Пусть так. Только знаете, Ян Янович, ведь речь тогда шла о монете. А монету — ее в рот клали покойнику, чтоб было чем заплатить Харону за переезд на тот свет. Так что я правильно воздаю: кесарю — кесарево, под язык да и в гроб. Прощай, дорогой Роман Владимирович, он же — литературный жанр.

Ян так посерел от злости, что едва не исчез, слившись с алюминиевым фоном. Глаза его засверкали бело, совсем нездешне, палец зашевелился каждый самостоятельно. Однако, сдержавшись, он вновь отвернулся и покрутил сейф. Наше хоровое пение его больше не удовлетворяло, и что в руках у меня по собственной глупости вертелись плоскогубцы — тоже его не веселило, и что мои друзья продолжали толочься в пыльной процессии, переодетые лояльно — кто в кого — даже это его более не успокаивало. Чего-то он никак не мог добиться, грань оставалась, как в сказочном том круге, невидимая, однако в ней-то и была самая суть, а вся эта процессия, верчение с разговорами, мелкий шантаж — это все было попусту, дым без огня.

И вот он сидел, обернувшись ко мне своей заурядной спиной и редким затылком над стриженой шеей, и разочарованно прокручивал руками сменяющиеся будущие странички нашей-вашей, но одинаково безразличной болтовни.

* * *

— Кришна на санскрите — «темный», а по-русски будет «красный», «коричневый» — цвет чугунной болванки, свежевыплавленной «крицы». Кто мог бы различить в имени шаловливого пастушка контуры будущего конфликта Иудеи и Рима? Но если мы обратимся к именам «Израиль» и «Эдом», а «Эдом» как раз значит «рыжий», волосатый враждебный брат, и посмотрим на фамильное имя римских императоров, осадивших и разрушивших столицу Израиля, и когда мы увидим, что имя это — «Флавий» — означает вновь «Рыжий», «Рыжов», и убедимся, что это значит римский Рыжов — как выяснилось выше — Роман Рыжов уничтожил Святой Город и сжег храм, — вот тогда мы, может быть, еще раз задумаемся…

* * *

— Тувал-Каин, предтеча кузнецов и сам первый пролетарий, ковал все подряд из железа, плавил рыжую ржавчину…

* * *

— Лорд Бертран Рассел в книге о человеческом познании пишет, что он нисколько не сомневается в реальном существовании такого населенного пункта, как Семипалатинск, хотя ему этот пункт и не дан перцептуально, как факт чувственного восприятия. Я — со своей стороны — нисколько не сомневаюсь, что, будь населенный пункт Семипалатинск хоть ненадолго дан лорду Бертрану Расселу перцептуально как факт чувственного восприятия, этот факт навсегда отбил бы у него охоту делать столь легковесные утверждения.

* * *

— …фригийский колпак провел в лагере пятьсот лет, питаясь муравьиной кислотой и бурундуками… ели кислый виноград… роман души — не есть ли это истинный смысл конфликта Иудеи и Рима?..

* * *

— Что такое «цезура»?

— Цезура — это пауза среди стихотворной строки. Она служит ритмическим порогом, на котором чтец успевает перевести дыхание, прежде чем войти в дом, где вместе с живыми обитателями постройки хозяйничают их небрезгливые мертвецы.

— Правильно. Теперь приведите пример цезуры.

— Пример цезуры:

Атлантика — уже Москва-река

И Средиземное водохранилище

Глядит, как уплывают облака

В свое бурят-монгольское узилище.

Цезура располагается здесь между словами «бурят» и «монгольское», там, где сейчас стоит знак черточка-дефис.

* * *

— А сейчас прослушайте интервью нашего корреспондента с известным долгожителем Хакрабом Сартановичем Ибнабуевым из горного аула Шайтанское. Пожалуйста, Хакраб Омарович, не могли бы Вы рассказать нашим слушателям, в чем секрет Вашего изумительного долголетия? Правильно ли я Вас понял — дело ведь не только в сухом прохладном воздухе и растительной пище козлов?.. И Вам действительно удается так быстро все забывать?.. Хакраб Спартакович, не могли бы Вы тогда поделиться с нашими слушателями секретом Вашей необыкновенной способности? Дело ведь не только в горном климате и растительной диете яков? Ведь я правильно Вас понимаю — это не возникло сразу, это пришло к Вам с годами? Не правда ли, Хакраб Амбарович?.. И как давно?.. Уже не помните?.. И, значит, с тех пор Вы, если можно так выразиться, «человек без возраста»?.. А что бы Вы хотели пожелать нашим слушателям? Счастливого завтра? Ваши слушатели благодарят Вас, дорогой Краб Омарович! Позвольте и мне от имени всех наших слушателей пожелать товарищу Ибнабуеву «счастливого завтра»! Счастливого завтра, Сартан Карманович!

* * *

— К нам часто приходят письма от слушателей. Они делятся мыслями, предложениями, поднимают вопросы. С одним из таких предложений мы познакомим вас сегодня. Его автор — начальник ползункового участка беспартийный Антип Евдокимович Змеесухов.

«Почему, — спрашивает в своем письме Антип Евдокимович, — у нас часто говорят, что мы строим счастливое будущее, счастье для потомков, прекрасное завтра? Так ли это? Почему — только для потомков? Только „завтра“? Ведь мы строим также прекрасное „вчера“, подлинную радость всем предкам. Потому, — продолжает беспартийный Змеесухов, — что любой из предков, когда бы удалось ему увидеть теперешнюю нашу жизнь, ликовал бы от всей души».

— Интересный вопрос, не правда ли? Мы обсудили вопрос, поставленный нашим слушателем, но не смогли прийти ни к какому решению. Тогда мы обратились к действительному члену Академии наук Хелицеру Гермогеновичу Троемощенко с просьбой о консультации. Хелицер Гермогенович — специалист с мировым именем, физик по специальности, автор двух с лишним десятков монографий, посвященных проблеме времени, несмотря на постоянную занятость сумел оторвать несколько драгоценных минут и любезно согласился высказать свое мнение о предложении товарища Змеесухова. Пожалуйста, Хелицер Гермогенович.

— Вопрос, поставленный Вашим корреспондентом — интересный вопрос, — говорит академик Троемощенко. — С одной стороны, действительно, если предположить, что наши с Вами предки вплоть до древнейших времен могли бы собственными глазами воочию убедиться в том, на что так правильно указывает Ваш корреспондент, конечно, их радости не было бы никаких границ, и мы тогда могли бы с полным правом говорить о построении их счастья. Однако те предки, которых имеет в виду автор письма, к сожалению, — пусть слушатели простят мне это специальное выражение, — к сожалению, они находятся за пределами «светового конуса» и видеть наши успехи не в состоянии. Если же говорить о современных нам «предках» — предках в узкобиологическом смысле — об орангутангах, гиббонах, павианах, гориллах, шимпанзе, всевозможных макаках, бабуинах, гамадрилах, горных гориллах, разных мартышках, да, дриллах, мандриллах, наконец, также о наших прапредках, о полуобезьянах, этих лемурах и долгопятах… простите, я, кажется, увлекся перечислением, — но ведь эти существа, эти приматы — они же не осознают себя нашими предками, они же не понимают, что мы — их потомки, и радоваться нашим достижениям субъективно не способны. Поэтому, с научной точки зрения, правильный ответ на вопрос автора письма должен быть отрицательным.

— Это мнение специалиста. Но мы с вами, дорогие слушатели, можем немного помечтать. Может быть, придет время, и та же наука, та же физика, поможет нам вырваться за пределы светового конуса и сообщить всем нашим предкам о том, чего сейчас они, увы, еще не могут понять.

* * *

— Вот видите, какая чепуха! — сказал Ян Янович очень грустно. — Слушать тошно. И вам тошно… А что это мы с вами все спорим, препираемся?.. Конечно, в споре иногда что-то рождается, как говорится, но не все же нам спорить. Давайте поговорим о чем-нибудь безразличном…

Он опустил глаза, а когда он их вновь поднял, видно было, что он и вправду намерен изложить нечто окончательное.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. ДОДО

Из птички выросший укроп

А. Хвостенко «Эпиталама Г. С.»

— Додо! — вдруг объявил Ян Янович с дидактическим пафосом.

— ?!

— Слыхали ль Вы о до-до?

— Как?

— Приходилось ли Вам слышать что-либо о несчастной судьбе додо?

— Одо? — изумленно переспросил я.

— Не Удо и не Одо, но додо, — ответил Ян ровным перебором. — Додо, называемая также птица-Дронт.

— Та, что вымерла?

— Полностью исчезла. Но разве она вымерла? — Не уверен. Скорее, с ней дурно обошлись. Скорее, так. Съедена человеком в исторические времена — вот что! Прямо на наших глазах — раз навсегда. И, хотя ее исчезновение происходило в нашем присутствии, мы все равно не знаем о ней ничего достоверного. Между тем это не какое-то фантастическое сказочное создание. Знаете, ведь раньше любили рассказывать о невероятных птицах. О птице Рух — что она питается слонами и приносит алмазы. О птице сирин — а сейчас выясняется, что это мужского пола сирена — животное вроде тюленя, но вся в перьях, с приятным таким голосом. О птице феникс, которая в огне не горит. Или вот еще о василиске… — Вы, конечно, знаете, как вывести на свет василиска? Это очень просто. Нужно взять яйцо петуха и чтобы дура и жаба насиживали его по очереди сто двадцать восемь лет. Получается василиск.

Но додо — не василиск. Просто птица. Птица как птица. Вот только летать она действительно не умела. Впрочем, ничего более достоверного о ней сейчас уже неизвестно. Например, я вам почитаю то, что можно было прочитать о дронтах в старинной энциклопедии — лет сто тому назад, том на «Д», страницы 747–748.

Ян Янович достал фотокопию пожелтевшей странички и впрямь взялся по ней читать. Он только изредка посматривал на меня, чтобы я не забывался.

— Дронт, или додо, Дидус Линнеев — род птиц из отряда голубиных (мирная, стало быть, миролюбивая птица)…из семейства дронтов (дидиды — дронтовые, целое семейство!) — Дронт, додо — Дидус инептус Линнеев («инептус» значит «беспомощный», видимо, по причине того, что бескрылый, неокрыленный) — единственный хорошо известный вид этого рода жил на острове святого Маврикия, известен лишь по остаткам черепа, клюва и костей, по описанию, данному голландскими моряками, будто бы видавшими в конце шестнадцатого века тысячи дронтов на означенном острове, и, наконец, по имеющемуся изображению масляными красками в Британском музее и по рисунку Савери в Берлине. Из этих данных видно, что дронт был неуклюжей птицей, несколько напоминающей лебедя, значительных размеров, с серыми, а на недоразвитых крыльях желтоватыми расчесанными перьями, крепкими широкопалыми приспособленными к рытью ногами и большим клювом. Васко да Гама нашел в тысяча четыреста девяносто седьмом году такое множество додо на острове Маврикия, что этому последнему дали прозвание Лебединого острова. В тысяча шестьсот восемнадцатом году Бонтеку нашел на острове Бурбоне тех же самых птиц, настолько ожиревших, что они едва были в состоянии ходить. (Эту деталь я настоятельнейше прошу Вас запомнить!) Наконец, в тысяча шестьсот двадцать седьмом году Якоб Бонтий, пробывший несколько лет врачом в Батавии (хотелось бы надеяться, что не в тамошнем доме для умалишенных) дал описание и изображение додо. С тех пор на названных островах не находили и следов дронтов, почему полагают, что эти птицы были истреблены пристававшими там мореплавателями и поселенцами. Голландские моряки (информаторы Якоба Бонтия в Батавии) убивавшие дронтов в громадном количестве, прозвали их «вальгсфогельс», то есть отвратительными птицами, потому что их мясо имело дурной вкус; французы же дали им по той же причине название «уазо де нозе» — «тошнотворные».

Есть, однако, одно противоположное известие:

«…Другой тоже вымерший вид водился на острове Бурбоне, откуда Kappe привез два экземпляра во Францию, где они, однако, вскоре погибли. Они были величиной с гуся с перьями белого цвета, а на концах крыльев и хвоста — черного и не были в состоянии летать. Мясо их было очень вкусно».

Вот видите — «погибли» и «очень вкусно».

Ян встал из-за стола и стал гулять из угла в угол. Кабинет оказался очень маленьким, три шага туда — три обратно. Тяжело было, когда голова Яна останавливалась над моей, душно.

Он продолжал:

— Не думаю, чтобы за столетие, прошедшее с тех пор, как эти печальные известия были доведены до сведения читающего общества Российской Империи, наука успела раскопать что-то новое по части додо. Тем не менее американская энциклопедия Британника издания тысяча девятьсот семьдесят пятого года печатает о дронте маловразумительную заметку. Сперва можно вообразить, что это совсем о другой птице. Название додо теперь уже не Дидус Линнеев, а Рафус кукулатус. Указывается на целых три вида додо, обитавших на островах Маврикий, Реюньон и Родригес, так что уже можно что-то заподозрить, и общее развитие судьбы несчастного существа убеждает в том, что это то же самое создание. Очень деловито сообщается, что додо был больше индюка. Не гуся и не лебедя, а индюка — сразу видно: американец писал. Он весил пятьдесят фунтов, то есть двадцать три килограмма, и имел клюв длиной двадцать три сантиметра, по сантиметру клюва на килограмм веса. Перечисляется все, что осталось от додо: голова и нога в Оксфорде, нога в Лондоне, голова в Копенгагене, несколько более или менее полных скелетов в шести европейских и одном американском музеях. Автор статьи из Британники делает осторожную попытку свалить вину в исчезновении додо с матросов на «завезенных ими животных». А лицо, написавшее книгу «Птицы всего мира», — оно на странице 931 прямо утверждает, что «дронта уничтожили пришлые свиньи и обезьяны, которые воровали у неокрыленных аборигенов острова их единственное яйцо, насиживаемое самцом и самкой по очереди». Видите — совсем и не матросы, а обезьяны и свиньи. О вкусе мяса, разумеется, ни слова.

Первые изображения додо не напоминают, конечно, ни гуся, ни лебедя, ни голубя. Старинная статуя или, скорее, цветная темно-коричневая пластилиновая модель, та, что в Зоологическом институте на Васильевском острове, восходит в общих чертах к голландским изображениям и представляет большое яйцеобразное туловище с высоким сплющенным по бокам клювом, начинающимся прямо от глаза. Но уже чучело из фальшивых перьев, созданное недавно под эгидой Йельского университета, могло бы сойти за сильно ощипанного сзади и со стороны крыльев, действительно, — индюка. Не лишено вероятия, что, если так оно пойдет дальше и лондонская нога вместе с копенгагенской головой в ходе политических потрясений будут утрачены, а развинченные вкусы и местный национализм всплывших на культурную арену народов освобожденных колоний будут продолжать влиять на способ вылепливания фигур додо в том же духе, в каком они подействовали на йельскую профессуру, мы — лет этак через полтораста — будем под видом дронта с изумлением рассматривать скульптуру коротконогого страуса где-нибудь в Мозамбике или ожиревшего до неподвижности гигантского колибри — в Бразилии, или даже бесхвостого утконоса с приспособленными к рытью лапами — в Австралии. Уже сделан ход, чтобы отдалить додо от голубей и сблизить с коростелями. Образ исчезнувшего существа расплывается и меняет очертания…

Расхваставшийся Ян встал прямо надо мной:

— В моем распоряжении имеются три рисунка современных художников, о двух из которых их творцы утверждают, что это дронт. Третий — почти несомненно дронт, но тощий, с зубастым клювом, маленькими рожками, недобрым глазом и вызывающе окруженный со всех сторон пятиконечными звездами. Рисунок сделан разноцветными шариковыми авторучками. Гравюра А. П. предлагает нам комковатое, как куль, вертикальное темное тело с двусмысленного вида головой. Рисунок карандашом работы С. Е. изображает нечто настолько невероятное, что оно с трудом поддается описанию. Сам художник утверждает, будто это дронт в полете. Голенастые лодыжки, похожие на человечьи лопатки, подняты выше крыльев с утиными лапами, а четырехрогая голова, вооруженная бородавчатым лопатовидным носом — тоже зубастым, как и на гравюре А. П., — изумленно смотрит с облаков прямо на зрителя. От пуза вниз идет местами волосатая непотребная кишка. До самой земли. Ну — это ваши друзья…

Пока Ян, снова усевшись к себе, пил воду из графина от длинной речи, я с изнурительной картинной отчетливостью увидел, куда он клонит.

Ян Янович Осинов был, вообще-то, личность странная. В цензоры нашего сословия он поступил в незапамятные времена — так давно, что успел проникнуться нашими привычками — той же склонностью к многозначительному кривлянью, к двусмысленному передразниванию, но не по принуждению, а как власть имущий. В любом отношении — и в технических средствах полемики, и в числе положительных сведений, и в самом определении судеб — он превосходил любого из нас. Если высокому профессионалу, например, иногда удавалось под видом «раннего материализма» издать свой перевод мистического трактата, то Ян Янычу ничего не стоило бы выдать за мистический трактат какое хочешь паскудство, а это намного труднее. Тем более что Ян Янович никакой выгоды с этого не имел, одно удовольствие. Поэтому он нас «прекрасно понимал». С той маленькой разницей, что ему ничто ничем не грозило. А нам грозило — ну, на первый случай, общение с ним — с Яном Яновичем. Самое странное, что тут-то и обнаруживалось его уязвимое место. Его, видимо, задевала наша неприязнь к нему — умному, тонкому, ироничному, образованному и всепонимающему. Странно любя нас, он вовсе не искал нашей любви. Он вожделел признания.

Чего стоила одна эта история додо. Ведь он, понятно, намекал на наше сходство с исчезнувшим видом. А затем и на бессилие истории установить истину — о додо ли, о нас ли — все едино. Оба — и мы, и дронт — были бескрылые, односторонне развитые и оттого беспомощные птицы. Все, что у нас было, — это огромный клюв. Как и додо, мы только тем и занимались, что по очереди насиживали наше уникальное яйцо — каждый свое. Ясное дело — нам грозила повседневная гибель от пристававших кронштадтских матросов. Ян воспитательно внушал, что история тоже будет с нами безжалостна. Потомки станут звать нас «вальгсфогельс» — мерзкие, тошнотворные птицы. И никто не найдет виноватых — свалят на свиней, на обезьян, на неизвестно кого. Никогда не найдут, не будут даже искать. Спишут на микроорганизмы. На неведомую ничтожную плесень. На грибы. Это было в духе истории — все сводить на невидимый простым глазом так называемый фактор. Объяснялось, что восточные империи в степях между Китаем и Византией возникли через поощрение шелковой торговли. А шелк был необходим кочевникам, которые там императорствовали, так как в шелке якобы не заводились вши. По мнению историка.

И кочевники от покровительства шелковой торговле имели следующие преимущества: у них появлялся шелк, у них исчезали вши, и у них оставалось еще полно свободного времени — ведь им уже не надо было ловить вшей, — которое они могли употреблять для расширения завоеваний. А вот Америку открыли из-за гнилостных бактерий. Картофель в Европе тогда еще не произрастал, народы питались телами убитых зверей и застреленных птиц, а мясо всегда было тухлое, гнилое, особенно к весне. Чтобы заглушить привкус, образованному европейцу не обойтись было без перца, и все драгоценные металлы постепенно перекочевали из Европы в Азию в уплату за перец и имбирь, в шелковые шатры кочевников со своими понятиями о гигиене. Крестоносцы бросились вдогонку, но Саладин остановил их невдалеке от Моря Галилейского. День был жаркий, рыцари и кони изнывали в латах. К тому же Саладин отрезал им путь к воде и все изнывали от жажды. Многие были также больны животом от тухлого мяса птицы дронт, не удобренного восточными пряностями по европейской привычке, и это решило дело. Разразился монетный кризис, который привел к исчезновению Византии и всплытию Америки в поисках горчицы, картошки и звонкой монеты. А все — благодаря тухлым яйцам. Конечно, ведь кронштадтские моряки уже охотно злоупотребляли специями против высокообразованной птицы дронт с недоразвитыми перьями в хвостовой части клюва, и — по Яну — всем нам грозила ее тошнотворная судьба. Ведь Азия все еще передвигала скрипучие юрты своей истории во вшивой упряжи раздутых шелковых лошадок, а история Европы почти по-прежнему взмывала ввысь наполненным тухлым духом шаром-монгольфье. Мы же, ожиревшие до такой степени, что едва не лишились способности мыслить, должны были бы подвергнуться действию вышеперечисленных невидимых простым глазом голландских причин и монгольских результатов и исчезнуть бесследно… И только лысый череп в Оксфорде, хромая нога в Копенгагене да пара разрозненных позвонков в шести американских колледжах восточного побережья — вот все, что могло бы еще напоминать пережившему исчезновение человечеству о прошлом существовании нашего неокрыленного сословия.

Единственный, кто мог бы спасти нас от забвения, — это Ян Янович. Благодарение Ян Янычу — ни одно наше слово не пропадало на ветер. А кто охранял нас от жестоких соседей? От пристававшей к нашему берегу едва не потерявшей способности ползать похожей на стадо одиноких лебедей, как белый символ разлуки, от пьянства палубной братии, неспособной ни на йоту оценить изысканности того единственного ископаемого яйца, от которого отгонял их укоризненной бранью какой-нибудь защитник природы по личному поручению Ян Яновича? Вот он — кто нас консервирует, кто нам гарантирует не только невидимую простым глазом жизнь, но и на весь мир знаменитость.

В ноги бы нам пасть Ян Янычу за такую благотворительность!

А Ян Янович допивал третий графин. Как пленный конь Саладина, объевшийся пряностей против единичного яйца своей постоянной клиентуры, особенно в такой жаркий день, какой выпал тогда на долю закованных в броню воинов армии сверкающего Лузиньяна, что так и не достигли сладких вод моря Киннерет и рассыпались жемчугом, павшие в панцырях, покатились по камням невдали от Магдалы, посмертным ожерельем здешней Марии.

— Да, — заговорило во мне Яном Янычем, — вы можете идти.

Я машинально выпрямился, переставил ноги к двери с табличкой, толкнул ее, она сделала четверть круга, еще немного развернулась, стала вровень со стеною, изнутри вновь раздался дадаистский возглас «Да-да», я толкнул дверь еще раз и оказался в кабинете.

Ничего не изменилось там с тех пор, как я покинул помещение. Все тот же мнимый сейф на месте несуществующего окна, проволочная корзина с бельем между деревянных ножек под столешницей, раскрашенная в цвета, дополнительные к оригиналу репродукции с картины Гойи «Сатурн, пожирающий свое дитя» на стене напротив. Хозяин кабинета — такой же одинокий и несчастный, как все, — сидел в углу, едва не сливаясь с серебристым покрытием стен, и одна была здесь примечательная черта, что весь закуток давал крен от Яна к двери, как каюта при хорошей волне, градусов на пятнадцать — постоянный крен, и мне надо было цепляться обеими руками за края стола, когда хотел бы я поговорить откровеннее, тогда как Ян примотал сам себя к батарейной трубе мокрыми полотенцами, чтобы не лечь грудью на недописанный перед ним печальный исторический симптом.

— Идите, идите, — повторил Ян Янович.

Я бросился назад к двери. Она подалась и сразу сделала разворот в полукруг.

— До-до, — послышался знакомый голос из-за двери. Я пополз на четвереньках по кренящемуся от стола к порогу полу в направлении к ногам жалкого обитателя сейфа с извилинами.

— Вы свободны.

Дверь сделала полный оборот. Пол сильно качнуло.

— Ду-ду, — донеслось из угла.

Я ринулся к выходу. Дверь повернулась еще и еще и поворачивалась все быстрее, и вращение ее с каждым разом усиливалось благодаря сменяющемуся от качки направлению пола подземного ковчега. Я уже не делал попыток подойти или подкарабкаться к столу и выяснить, где можно взять бумагу на выход. Я только что было сил держался за обе дверные ручки, прилип к двери всем существом и ловил своими глазами сразу триста шестьдесят пар малопеременчивых взоров окружившего меня цензора второго ранга Яна Яновича Осинова. А тот, что твой Аргус, лишь неопределенно моргал в такт карусели да бормотал под нос разное: «Бу-бу, до-до, пу-и, у-ну, да-да, вод-ду, ду-ду», пока набор этих постепенно лишавшихся смысла созвучий не слился с белым визгом оси, на которой ураганом вращалась дверь к его кабинету — будь она проклята!

Тут начал я понимать, куда девается энергия великих рек Сибири и почему цензура в одном помещении с метро, а глаза Яна Яновича объединились в непрерывную полосу — черную и четкую проволоку, где был зрачок, — немного расплывчатую и мутную повыше и ниже срединной черты. Серые, серебристые и прозрачные предметы слились с отделкой стен, что производило впечатление бесконечного бега прочь от центра, которым наконец-то теперь был вынужден служить я сам. Теперь можно было думать с равным успехом, что пределы вселенной находятся или неопределенно далеко, или под самым моим носом. Положение, в которое я так глупо попал, давало мне, правда, бесценную возможность попытаться решить основной вопрос бытия, — но как именно воспользоваться этой возможностью, что с ней делать вот сию минуту — я чего-то не соображал. Все варианты страдали обманчивой недостаточностью, неисполнимостью, нерешительностью, неразрешенностью и безусловной запрещенностью.

А в карусели моей головы, как поочередные куклы, всплывали образы мыслей о воспоминаниях продолговатых рассуждений, топавших в одном ритме с толпой вслед пустому гробу Романа Владимировича Рыжова, и исчезали, всплывая и вновь возникая, то как безглазое нехарактерное лицо одного из свиты Сивого, то фуражкой майора с целокупным гербом в рогообразных хлебах, перехваченных пламенеющими диадимами с именами народов, то как звук Аполлонова стишка или девственная сентенция Артемия. Серый воздух сплющился до шероховатой фактуры газетной бумаги, и куклы лиц и сменяющихся речей прочерчивались на этом нечистом фоне, съеживались вплоть до того, что становились символами, пустыми значками, наподобие римских орлов или чаек, как их рисуют дети над морем, просто буквами, сочетавшимися в полубессмысленные группы, которые нужно было назвать словами и расположить поочередно в уме в ритме шествия толпы, чтобы самим расположением вновь вернуть воспоминанию образ этого неприкаянного шествия, и пария мысли, ее брезгливо-неприкасаемый образ, едва возникнув, сам уплотнялся до формы куклы, начерченной на газетной бумаге видимости фразы процессии, а фразы, в свою очередь, не могли избежать судеб предшествующих слов и возвращались в рассудок независимыми марионетками хоровода периодов и абзацев, пока не складывались, наконец, в самую большую газетную куклу нижеследующего научно-популярного сообщения.

Странная соль

Существуют заболевания, когда больной не выносит вкуса соли. Это не значит, что его организм перестает нуждаться в соли, — напротив, установлено, что потребности тканей в ионах натрия и хлора при таком заболевании значительно возрастают. Но вкус соли вызывает у больного отвращение, он начинает бессознательно избегать соленой пищи, так что болезнь быстро прогрессирует, чем дальше — тем хуже.

Ученые нашли способ бороться с заболеванием. Вместо обычной соли пациенту дают смесь нескольких веществ, содержащих те же компоненты, что и наша поваренная соль, но не вместе, а по отдельности. Смесь совершенно безвкусна, а ткани больного получают нужные им ионы в достаточном количестве. Врачи советуют употреблять этот состав даже здоровым людям в целях профилактики.

П. Нелающий

* * *

А бабочка текста, сама пережив в обратной метаморфозе стадию ослино-карусельного окукливания, вставала в нужный ей порядковый номер и, протягивая одну лапку соседней картонной горгоне, ждала, пока за другую схватит ее вырезанный из фольги, пойманной в сетку фантазии, какой-нибудь полноумственный сильфид, с тем чтобы вместе с ними образовать дышащий холодным паром образ титанического романа, вертящийся ныне в ян-янычевой преисподней моего приникшего к дверям черепа, запертый в нем на ключ, заключенный в нем, согласно справедливым законам государственной целесообразности.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. МАЛЫЕ ОБОРОТЫ

Слава отважному летчику Галецкому

Сумевшему вылететь

В точно назначенный срок

А. Хвостенко

Говоря о дверной ручке, отпустить было равносильно самоубийству. Скорость была достаточной, чтобы врезаться в серебристый туман стены, распластаться по ней, распылиться, как новый слой бумаги обоев, приложиться к судьбам родной коллегии. Все во мне восставало против подобного заурядного своеволия. Однако и продолжать висеть казалось страшновато. Ничего, кроме вращения, ведь не происходило, даже вообще ничего не происходило, верно, и вращения уже могло не быть — поскольку картина кругом не сменялась, но оставалась одна и та же — откуда мне было знать, вращаюсь ли я на деле или это иллюзия чувств? И потому время тоже утратило различимость, а попытка прибегнуть к карманным часам кончилась плачевно: вследствие непонятных резонансов с осью двери часовая стрелка пошла против направления минутной, уставив кривое острие немного вбок от периферии. Что было мне делать? Я все висел, но вневременной и внеместный путь моего висения наполнял сердце страхом. Что как это она и есть — фальшивая вечность, безрадостный парадиз пустоты, серая преисподняя муть, перед которой бессильно даже чаепитие, — та, что ждет, говорят, самоубийц, — чего я как раз хотел избежать тем, что отказывался отпустить дверь, но тем не менее уходил в эту необходимую возможность тем глубже, чем упрямее от нее воздерживался. Я заметно терял в весе.

А дверная ось постепенно сообщила своему визгу некоторую ритмичность с правильными повышениями и чередующимися понижениями звука, похожими на миксолидийский лад. Впоследствии, в более спокойных обстоятельствах перечитывая Платона, я узнал в тимеевой гармонии все те музыкальные интервалы, которые выводила дверь кабинета. Всего проще описать строение струн этой своеобразной тридцатичетырехголосой арфы можно было бы так.

Вся государственная материя, бывшая у Ян Яныча под рукой, была им сперва растерта в однороднейший состав. Затем она была им смята, смешана, смочена, подсушена, раскатана и разрублена ровно на сто сорок три тысячи восемьсот одиннадцать частей, в свою очередь вытянутых в длинные пряди и свитых наподобие струн. Струн было три серии — по одиннадцать в каждой, и на первую серию он отвел девять тысяч девятьсот девяносто девять частей, на вторую — втрое больше и на третью — опять-таки втрое больше, чем на вторую. Последняя, отдельная тридцать четвертая струна была в двадцать семь раз длиннее первой, первая же была длиной в пятьсот двенадцать единиц. Вторая струна была длинней первой на одну восьмую, третья отличалась от второй на ту же часть, равно как и четвертая от третьей, что составляло каждый раз отличие в один музыкальный тон. Пятая струна была длиннее предыдущей на 13/243, то есть на полутон, шестая и седьмая отличались от предшествующих — на тон, восьмая — на полутон, а девятая, десятая и одиннадцатая снова, поочередно, на тон. На всю эту первую серию пошло, как ранее сказано, в общей сложности девять тысяч девятьсот девяносто девять изначальных частей. Первая струна следующей серии отличалась от одиннадцатой струны серии предыдущей на полутон, будучи втрое длиннее первой струны первой серии, а все прочие тона шли в той же последовательности, равно как и одиннадцать тонов последнего большого интервала. Тридцать четвертый звук стоял особо и замыкал гармонию уместным полутоном. При этом от государственного теста ничего не осталось: оно было истрачено полностью.

Отдаю должное Яну Янычу. По крайней мере, некоторое время система гудела с космическим благородством, возвышенно и мерно. В голову стала закрадываться мысль — не сбежать ли мне в Фермопилы или — лучше — на Каталунские поля, но тут я к полному своему отчаянию понял, что слышимая теперь музыка сфер есть верный знак того, что я превращаюсь в элементарную частицу. Случись оно — я лишился бы даже той жалкой свободы выбора, которая еще мне была оставлена силой тяжести: хотя бы и выпустив ручку, я не смог бы никуда лететь по своей воле. Впрочем, физическая несообразность тут все же была. Я знал, что если вес исчезает, то это должно сопровождаться испусканием каких-то лучей, а я слышал одно переливающееся гудение двери и не видел ничего похожего на свет. Значит, энергия или подводилась или отводилась, следовательно, можно было спокойно переждать. Но облегчение пугало. Тогда я принялся размышлять о запасах электричества для раскручивания. Выходило, что за счет течения вод с высоких гор. Это было уже немного надежнее. Теперь надо было найти основное упущение, из-за которого я попал, вероятно, в заколдованный круг нравственных осложнений и неосуществимых прав, когда противоположные на вид выходы вели в один и тот же глухой тупик. Тут я припомнил, как посочувствовал Ян Янычу в его страдании от нашей необъективности. Мое-то перелистываемое положение было — куда ни возьми — самое что ни на есть объективное. Я-то был чистейшим объектом без хоть малого призрака собственных личных достоинств в смотревших на меня отовсюду глазах владельца комнатушки. Я был полностью объективирован.

«Аra, — догадался я, — значит, разница все-таки есть! Если я оторвусь, то погибну не один, а унесу на тот свет, по крайней мере, моего последнего друга, массового читателя, — только бы не промахнуться! Но это маловероятно, ведь он повсюду, хоть я его и не вижу».

Призрак воли придал мне сил вцепиться сильнее прежнего и продолжать размышлять.

«Почему же нас крутят, если это так просто? Неужели весь расчет на то, что мы поверим доводам рассудка и будем вечно висеть на ногтях, словно ухнутые нетопыри? Какая же в том польза? Разве что гироскопический эффект? Значит ли это, что мы своим весом — тем весом, которого сами уже не ощущаем, — держим ось под необходимым постоянным углом? И каждый из нас — своего рода Общественный Атлант и Государственная Кариатида? И на нас все держится? На наших плечах?»

Перед взором моего воображения предстала вертящаяся крепкая фигура Местного Переселенца, вокруг которого легкими облаками неслись поэт Аполлон Бавли и филолог Артемий Ведекин. Между ними шел постоянный обмен мнениями по вопросу общего интереса. Однородного членения звуки передвигались из уст одного в уши другого туда и обратно, так что никогда не имело бы смысла сказать: вот, точно, — Аполлон, или: вот — это Артемий, нельзя было даже определить, где у кого из них рот, а где — барабанные перепонки. Они освещали друг друга взаимоотраженным светом изнурительного обращения словес, и все это здорово напоминало бы атом благороднейшего из газов — жидкого гелия, космически инертного и самовлюбленного, если бы они вместе с другими, такими же сферическими, как воскресшая по Оригенову заблуждению душа, образованиями, не вступали в обнимавший их разнообразие хоровод, который, пропустив через себя с десяток таких же рукобоких и ухоротых сплясавшихся говоруний, восходил иерархически через все более утрясавшееся единение в зарешеченное кристаллическое общежитие болтливых монад.

«Нас крутят. Мы поддерживаем. Но чем? Не может быть, чтобы тяжестью. Вес — сила инертная, каждое лицо весит одну и ту же единицу при любом государстве. Достаточно отпустить ось — и тот же вес из силы охранительной и созидательной превратится в разрушительную: разобьется графин, повалится со стены картина „Сатурн, производящий на свет недоношенное дитя“, мусор высыпется объедками конопли из проволочной клетки для шестиглавой канарейки, процветающей в поселке Усть-Харибда под столом между ногами цензора, исчезнет ощущение мира и безопасности, заглохнет музыка вечности, гурии перестанут бесстыдно извиваться ей в такт, а лярвам привокзального района города придется предъявить перронный билет для проезда в оба конца».

Пределы идиллии растворялись в ее мутных границах, обозначенных гербами рептилий из старой притчи и сообразными девизами:

«Одна лягушка упала в сметану, отчаялась и утонула.

Вторая лягушка тоже упала в сметану и решила бороться. Она шевелила лапками до тех пор, пока сметана не сбилась в небольшой масляный континент. Лягушка нашла там полезные растенья, ископаемые, построила хлев, купила корову, надоила молока, сделала из него сметану и случайно опять в нее попала, когда оступилась сослепу в ночное корыто».

Душа моя возвышенно устремлялась к жертвенно-недеятельному благородству первого земноводного, в то время как разум невольно пребывал в суетливо-практическом инакомыслии другой жабы. Порожний ведродух равномерно взирал на обеих. Но тело — тело, по-видимому, сохраняло свой подлый вес и все так же гнало ветры из труб эоловой арфы, выстроенной, согласно античным проектам ранних учеников Пифагора, в форме дверей к властям предержащим нынешнего эона с прилипшими к ним сотрудниками творческого толка.

Любой бы спятил на моем месте. Связи вещей, и так уже разболтанные от толчеи за гробом, вовсе ослабели и превратились в какие-то вопросительные ниточки, сходящиеся в скользкие узелки, маленькие петли, туманные сетчатые каракули прописей разных нелепейших предположений. Наиболее стройные из их числа касались электроэнергии.

«Нет ли тут какого-нибудь секретного преобразования природы? Не может ли выйти так, что это не нас они оборачивают, но, наоборот, мы сами собственными усилиями двигаем роторы исполинских турбин, невероятных колоссальных насосов, грандиозных титанических агрегатов, накачивающих влагу морей через реки вверх к вершинам гор, где она, испаряясь, оставляет на пиках блестящие соленые шапки? Не есть ли наша судьба — просто необходимая часть великой космической программы по опреснению морей и самого Мирового океана? А вдруг все это нужно только для того, чтобы потомки развели по берегам изобильные огурцы? Мало им парников? И что это за серый пар клубится вокруг? — подхватил я, теряя нить мысли. — Кого же мы в конце концов хороним? Поддельную империю? Обманчивый жанр? Или лже-самих-себя? Невинного функционера родом с саратовского пустыря, где я сам его устами припадал в юности к ласковому вымени какой-нибудь кормящей суки? Зачем только я вышел из дому, если можно было просто отсидеться? Конечно, ничего никуда не пропадает, но так ли это? Может быть, настанет время, и Константин Холмский еще расскажет своим огурцам преизбыточных деток про вольные разговорчики под третьим оком бдительного Сивого всю правду, ничего не скрывая и не приукрашивая. Или — недалек тот день, когда Сивый, сам выйдя на пенсию по отсутствию нужды в даже таком должностном лице, напишет против него опровергающий мемуар. И здесь выяснится, что охрана памятников выбрала своим предметом нечто ужасно фальшивое, поэтому нужна самая резкая переориентация».

Но что это? Почему туман из серого становится влажным и ржавым?.. Вновь мелькнула на секунду безобразнейшая сцена: Ян Янович, все так же сидя в углу за столом, застенчиво переписывал в мои листки протокол беседы — главы с десятой по четырнадцатую включительно. Правота Местного Переселенца о превосхождении жизни над искусством неоспоримо подтвердилась самым отвратительным образом… И вновь скрыли его рыжие клочья. Ржавый Волго-Балт вовсю гулял над процессией, сбивал предметы Романа Владимировича с подушечек майоров, вытягивал грязноватую пену, капавшую с их волчьих морд в длинные красные нити, которые опутывали им хромые конечности, мешали двигаться, не давали переступать. Мокрое холодное пламя трепетало над катафалком. Черноватые углы его коптящих языков рисовали в воздухе стихи Аполлонова издыхания:

Не Габсбургский Нос с Лотарингской Губой —

Завладела Психея зеркальной избой

Холодная Золушка — мышка-норушка

В дверь, было, тук-тук, но — шалишь завирушка!

И нет ей уже бы чего ощущать

И принц за стеклом не возник верещать

Что «он тоже чувствует вкус соли вопроса» —

От Габсбургских Губ с Лотарингского Носа!

Качаются птицы в клейме родовом

Та — лилии держит, та — смотрит орлом

Зуб Вилльгардуэнов и норов Тюдоров

И бело-кровавая роза раздоров.

В синем лесочке глухих тетере́й

Летала раз дочь пятерых матерей

Говорила чего не желала и пела

Безмолвно чего говорить не умела.

Психея нема и не ведает слов

Летает она в совпаденьях основ

Которых возвышенное неприличье

Блестит на просвет в пустоватом величьи

За стеклышком плавает ее дядя-кумир

Стол яств словно гроб уплывает на пир:

Холодный как доктор и белый как пастор

Сопит на весь дом обалделый Аластор.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Роману моему пришел конец. Хотя с его героем Романом Владимировичем Рыжовым на протяжении действия случилось мало чего особенного, у читателя не должно возникать чувств, будто автор его надул, подсунул не то, что обещал раньше, поиздевался и бросил на полдороге. Покойникам вообще не свойственно сильно меняться. Каббалисты, правда, находят в человеке четыре отличных одна от другой души, которые будто бы последовательно покидают тело. Сперва уходит душа разумная и совестливая. Беру на себя смелость утверждать, что этого вида души у нашего положительного героя не было никогда, чему доказательством служит история с его непонятным братом Авелем-Рэмом, — ведь у кого нет брата, у того нет и души, и в этом смысле Роман Владимирович был мертв уже начиная с конца сороковых — начала пятидесятых годов, с того возраста, когда еще довольно глупости в мозгах, чтобы ставить и отвечать на всечеловеческий вопрос. У Романа Владимировича с глупостью было все очень ясно: он был далеко не глуп и решил вопрос вышеописанным положительно-отрицательным образом. Поэтому выспренная теория каббалистов, будто бы животная душа отлетает после смерти почти сразу же вслед за душой разумной, в данном конкретном случае подтверждения не находит. Оба события были разделены промежутком длиной в продолжительную жизнь взрослого человека.

Что касается третьей души — души растительной, в силу которой у покойников иногда еще довольно долго растут ногти на пальцах рук и ног, — то что тут можно сказать? — растут, конечно, растут, и ногти, и когти, даже зубы — ничего сверхобычного здесь нет.

Последним отделяется «дух костей». Иногда думают, что это тот самый дух, который фосфоресцирует на кладбищах, — в таком случае то, что сейчас фосфоресцирует от нашего героя — оно и есть «дух костей», что занятно как натурфилософский факт, но не представляет сколько-нибудь интересных возможностей для сюжетных узлов и междоузлий. Однако дело обстоит сложнее, чем думают. Каббалисты ведь именно костяк считают носителем субстанции личности, «самости» погребаемого лица. Это дает возможность, — призрачную, как дух костей, надежду на последующий катарсис. Надежду, правда, вряд ли более осязаемую, чем та, которая желает видеть потомство от семени висельника, но дело сочинителя — не взвешивать надежды, а творить образы. Поэтому сцена окончательных похорон тоже описана здесь в одном из семи будущих эпилогов. Пусть убедится читатель, что автор не шарлатан и честно довел своего героя до конца, в литературном смысле слова — конца логического.

Прочие, о ком здесь говорилось, не заслуживают названия героев. Это, скорее, персонажи, — хотя судьба того из них, кого мы постоянно выдаем за автора, возможно, представляет известный интерес, который удовлетворить обыденными жанровыми приемами было бы затруднительно. Автор всего-навсего вышел из дома и впал в безысходность. В более благополучные времена мы достигали карьеристических пиков, отъезжали в дальние страны, садились в тюрьму или учиняли свадьбу с обожаемой девицей. Ныне же мы, то есть наш персонаж, просто висим на дверях. Я, однако, убежден, что эти так называемые «развязки» — не что иное как иносказания того же самого смысла, единственного, несмотря на разницу обличий. Все они — и брак, и тюрьма, и успех — суть не более чем маски безысходного вращения на дверях повседневности. Смерть, правда, стоит некоторым особняком, но стоит вникнуть — и выяснится, что она всегда играет роль вообще не свою, а символа чего-то иного. Не слышал, чтобы кому-то удалось описать смерть как таковую. Не хватает ни знаний, приобретаемых обучением, ни личного опыта. Поэтому смерть в романах есть просто личина бессмысленного холодноватого бытия, на которое окончательно обрекает нас жестокосердый автор, предварительно провозившись с ним три сотни страниц разумного времени. И вот, ввиду отсутствия прямой возможности удовлетворить любопытство читателя насчет того, «что будет дальше», мы предлагаем его вниманию несколько фантастических картин, к которым автор имеет более или менее косвенное отношение. На картинах изображены, во-первых, географические мечты автора («Море Галилеи») — ведь он родился на острове, вырос на берегу широкой реки и не может отказать себе в удовольствии описать столь знаменитый водоем. О политических и футурологических взглядах автора можно получить представление, внимательно прочитавши эпилоги четвертый и третий. Судьбам современной культуры посвящена коротенькая заметка под названием «Ворота Газы», а некоторые странные видения о естестве вещей можно обнаружить в самом конце. Я надеюсь, что читатель, даже если он и разочарован отсутствием сведений о том, «что же было дальше», будет слегка вознагражден кое-какими живыми чертами личности сочинителя.

Об остальных персонажах мало что можно сказать. Тит снова вернулся на родину. Он уже почти не пользуется тележкой, стал скромнее, скучает.

Вукуб Кахишев занялся живописью. Заносится больше, чем прежде.

Ведекин преподает в высшей школе, где ходит у девиц в обожаемых через легкость речи.

Константин Холмский составил преоригинальный проект целого города глубоко под землей. С магазинами, домами, театрами, банями, стадионом, административно-хозяйственным центром — все это на глубине метров сорока-пятидесяти, и только кладбище вынесено на поверхность. Проект недавно был утвержден, начались строительные работы. Дел у Холмского теперь по горло, хотя настроение вообще-то неважное.

Аполлон Бавли сочинил поэму «Падение Иерихона» — вольным стихом на полуисторическом материале. Там есть интереснейшее образное утверждение, что в правильно устроенном городе шлюха будет единственным порядочным человеком, — мысль довольно свежая, хоть и слишком назойливая. Поэма целиком помещена в шестой эпилог, и читателю стоит не обойти ее вниманием, если он хочет лучше понять непростую душу певца.

Ян Янович, Сивый и прочие пока на тех же позициях, и конца тому не видать.

КОНЕЦ РОМАНА

ЭПИЛОГ ПЕРВЫЙ. МОРЕ ГАЛИЛЕИ

От пролива Баб-эль-Мандеб через Красное море до самых Ливанских гор проходит огромная трещина. Это место образовалось в конце сотворения мира, и его северная область от Мертвого моря до подножия Хермона лежит ниже уровня Океана. Ей следовало бы находиться под водой, но вода занимает только часть узкой впадины — там, где она расширяется в округлую котловину, давая разлиться текущим с ледяной Васанской вершины талым потокам и подземным источникам, — разлиться и образовать новое тело воды, которое носит название Йам а-Галиль, то есть моря Галилейского. Другое название его — море Киннерет. Происхождение этого имени загадочно. Иные думают, что форма озера, при взгляде с горы напоминающая ладонь или скрипку древнего строения («кинор»), послужила причиной, но так ли это в точности — неизвестно. Третье имя озера — Тивериадское, от города Тивериада, в свою очередь названного по имени Тиберия Кесаря, ради которого сам город и был выстроен. Но имя кесаря — Тиберий — берет начало от протекающей через Рим реки Тибр.

— Тиберия — в Тибр! — кричала радостная толпа римских граждан по случаю смерти своего великого правителя. А на берегах Тивериадского озера, в городе Тивериада так и не удалось ему побывать, и в истекающих из-под ближнего холма горячих целебных струях тоже не пришлось искупаться.

Южный конец озера служит истоком реки Иордан, которая спускается вниз на двести метров извилистым узким руслом к самому Мертвому морю, а в южной части Мертвого моря на дне лежат погибшие города — Содом и Гоморра, и вся земля здесь по сию пору стоит вверх дном.

Иордан, когда он вытекает из озера, еще довольно широк, красивая река, вся в огромных деревьях, соединяющихся над ней ветвями. От истока Иордана на север идут зеленые весной холмы, там бьют горячие ключи, и был там город Хамат — древняя Тивериада. Нынешний город расположен еще чуть севернее. Между ним и Хаматом можно видеть небольшое возвышение, где был дворец царя Агриппы — четвертовластника. А за Тивериадой на север вдоль озера холмы превращаются в высокие отвесные скалы. У их подножий кое-где текут холодные ключи, а рядом под деревьями — маленький русский монастырь и каменная купальня. Считают, что это — источник, из которого черпала Мария Магдалина, но город Мигдал или Магдала еще довольно далеко.

Скалы становятся все выше, и стена их внезапно обрывается поворотом в отрог той огромной трещины, называемой долиной Арбель, что означает Гора Ваалова. Если углубиться туда, на запад, скоро увидишь слева крепость — вертикальный и неприступный замок, выгравированный прямо в скале, с природными и прорытыми людьми пещерами, примерно до половины ее высоты. Замыкает долину отдельная плоская гора с как бы срезанной вершиной, куда живущий вокруг народ друзов собирается на ежегодный праздник у могилы своего родоначальника Иофора (Итро), первосвященника мадиамского, тестя пророка Моисея.

Вообще знаменитых могил в округе немало. Над Хаматом — могила рабби Меира-Чудотворца, пониже Верхней Тивериады, тоже на склоне холма, — могила рабби Акибы, мученика за веру, в самом городе — могила рабби Моисея Маймонида, называемого также Рамбам, философа великого, но суховатого. За городом есть общая могила, в которой лежат вместе праматерь шести колен Израилевых Лия, служанка ее Зелфа, мать Моисея и жена Аарона. Но наиболее поражающая своей древностью могила находится в долине Арбель, это могила Сифа — третьего сына Адама и Евы. Поэтому думают, что Мессия, когда явится в последние времена, непременно проследует долиной Арбель. А по дороге в Магдалу видишь полно́ вывернутых из земли саркофагов и огромный камень с углублениями для могил в виде щелей в нем.

Пересекши долину и двигаясь дальше вдоль озера мимо вновь сгладившихся холмов, приходишь в место, называемое Гептапегон или Табха, то есть «Семь струй». С горы над ними Иисус Христос произнес проповедь. А вокруг — прекрасные высокие сады, и девушки, когда ходят под деревьями, лицами похожи на Богоматерь.

Здесь берег озера поворачивает к востоку. Рыбаки из Капернаума ловили в этом углу помногу рыбы, и не раз. Повыше — церковь, очень древняя, но сохранился от нее один только мозаичный пол. Церковь стоит на том самом месте, где Иисус накормил пятью хлебами и двумя рыбами пять тысяч верующих. Она посвящена этому чуду. За недавним, на месте разрушенного старого, алтарем на полу — грубоватое изображение стопки из пяти плоских хлебов, а по бокам ее — двух рыб местной породы, только спинные плавники у них нарисованы неправильно: на мозаике их два, в то время как у настоящей рыбы — это один сплошной плавник от головы до хвоста. Остальной пол разукрашен удивительными птицами — утками, сидящими иногда по две сразу в цветках лотоса с извивающимися стеблями, ручной палестинский кролик-шофан в ошейнике, на которого нападает ибис, разные цапли, гуси, павлины, нильский тростник. Это река Нил. Справа от алтаря сохранилась часть изображения ниломера — башни с конической крышей, а на крыше — аист. Башня разделена по высоте десятью чертами, и у каждой черты стоит греческая буква, — остались только буквы от дзеты и выше — до десятой буквы йоты. То высший предел, которого может достигнуть Нил при разливе, граница наибольшего изобилия египетской земли. В Египте ведь не бывает дождей, и плодородие зависит только от реки. Чем выше поднимается Нил при разливе, тем изобильнее будет земля. И вот, хочет сказать художник, Нил — единственный, кто давал пищу народу земли, — отныне упразднен. Его заменил Иисус Христос, давший хлеб чудесный в изобилии, превосходящем «йоту», наивысшую ступень ниломера. И легкий иронический намек — йота, первая буква имени Иисуса и последняя на ниломере, указывает на этот радостный смысл, поддерживаемый необыкновенно веселым рисунком прочих изображений.

От Табхи до Капернаума полчаса ходьбы. Здесь дом апостола Петра и развалины тех дней синагоги, немного перестроенной в III веке. А за Капернаумом в Море Галилеи впадает Верхний Иордан.

Поразительной чертой воды озера является ее разнообразный и переменчивый цвет. Иногда она кажется совершенно белой — это когда над морем ровные светлые облака. Часто по утрам озеро бывает розовым, постепенно желтея с восточного края, чтобы стать голубым и синим — днем, и темно-синим — если поднимается ветер, иногда с ярко-зелеными или фиолетовыми полосами. Фиолетовый цвет воде придают живущие в ней, и часто во множестве, полурастения-полуживотные, красивые твари в шаровидных золотистых шлемах с невидимым и быстро оборачивающимся хвостом. Они относятся к так называемым «вертлявым биченосцам» — довольно известный ученым тип жизни. Вечером вода вновь светлеет, становясь бледно-пурпурной, и цвет этот сливается с серым пурпуром окрестных скал и закатного неба на востоке, а затем постепенно чернеет вместе с ночным воздухом и вновь блестит уже откровенным серебром в черно-синем окружении гладкой поверхности, когда восходит луна.

Другое удивительное свойство здешней воды то, что большую часть года жизнь рыб возможна только в ее верхних слоях. Глубже — начиная метров с двадцати и до самого дна — вода Галилейского моря мертва.

ЭПИЛОГ ВТОРОЙ. КОНЕЦ ДЕЙСТВИЯ

…октября 19… года жалкие остатки процессии докатились до кладбища. Гроб установили над ямой, вокруг неровной дугой собирались сопровождающие: поседевшие майоры с багровыми лицами и истлевшими подушечками в скрюченных дрожащих пальцах, вялые полупарализованные стукачи, двугорбое подчиненное население. Если кого-то вдруг схватывало словно пляской святого Витта, можно было догадываться, что «из наших». Явился оркестрик — небольшой, пьяненький, — пожилые белоглазые бесенята с веселой медью через плечо. Все это переминалось с ноги на ногу, медлило, оглядывалось, пробовало губами металл под смыкающимся наверху сырым небом. Пауза следовала за паузой, и ничего не происходило, подползали самые последние, но вот и они уже кончились, и тогда все замерло перед вырытой недлинной траншеей, лишь кое-где время от времени нечто принималось трястись.

Так продолжалось неопределенный срок, после чего вновь возникло движение в среде предстоящих. Они повернулись один к другому, что-то пробормотали, приблизились, затем — расступились. Стало припахивать суеверным обрядом. Появилась широкая платформа на невидимых низких колесах. На платформе было сооружение — подобие ступенчатой пирамиды или галикарнасского надгробия. Отсюда казалось, что оно выделано из камня, но поближе проступал крашеный холст, тряпье, ветошь, которыми были затенены сходящиеся в углах места, и пахло хлорной известью. Внутри были, наверное, короткие стремянки, потому что головы то появлялись над верхней перекладиной, то ныряли в глубину, поочередно — как кухтыли. Вот одна из них взмыла повыше, задержалась на миг и вновь екнула обратно, пустив стоячую волну по ряду прочих вздутий. Новая, щекой к нам, встала сбоку. Раздались слова речи.

— Сегодня мы с вами провожаем Романа Владимировича. Всю свою сознательную жизнь товарищ Рыжов посвятил тому, что связывает здесь всех нас. Мы всегда будем помнить ту неустанную энергию, с которой товарищ Рыжов отдавал себя любимому делу. Он без устали отдавал ему все силы без остатка. Мы никогда не забудем, каким самоотверженным, каким, я бы сказал, самозабвенным трудом отмечены все его заслуги.

Потянулся бензиновый дым. Из боковой улицы вынесли железные трубы на треножниках с веревками и флажками. Сивый быстро прошел от трибуны к краю толпы, повернулся случайно плечом к свету, и лоб его лица вдруг тускло засверкал как ртуть, как вогнутое тяжелое зеркало.

— …и, как правильно указывал еще Ангел-с, — ведь это труп создал человека. Да, согласно их учению «труп и речь» заложили самые глубокие основы человеческого общества. Настанет время, и человек победит смерть. А пока — вышеуказанные факторы составляют неотъемлемую черту, собственно — они суть те стороны нашей природы, которые позволяют нам отдать должное заслуженной памяти дорогого нашего Романа Владимировича, нашего дорогого. Уймите компрессор.

Это было к Сивому.

Компрессор, действительно, затарахтел так, словно его побочное назначение было на самом деле тем, ради чего его изобрели. Я стал вспоминать фамилию того — на возвышении. Она была какая-то математическая, вроде того, как когда говорят про комплексные числа, что к ним не применимы понятия «больше и меньше» — так и тут в голову лезли разные «Боньше», «Ельше», «Мобьше» — под стать половинной мнимости происходившего. Тем временем голова исчезла, и на ее место встала другая.

— Прощай, Роман Владимирович, дорогой друг, товарищ и брат, — говорила голова. — Прощай. От всего сердца — прощай! Мы тебя никогда не забудем. Память о тебе навсегда останется в наших сердцах!

Компрессор не переставал. Сивый несколько раз сбегал наверх, затем снова к отбойным молоткам, которые работали от шлангов компрессора и долбили дыры вокруг могилы по четырем углам.

— Нет слов, — говорила верхняя часть женщины, — нет слов, чтобы выразить то, что чувствует здесь каждый из нас. Роман Владимирович! Ну что же ты — Роман Владимирович? Ах, Роман Владимирович! Увы! Роман Владимирович!

Щеки женщины с высокой прической и стертыми на сегодня бледными притираниями заблестели, она опустила лицо в белый платочек и сошла. В готовые дыры, вырытые отбойными молотками, устанавливали обращенную вверх конструкцию из прочных ферм. Грянули медные бесы на мотив «Умер наш дядя» и «Камень на камень». Люди пошли вокруг ямы кольцом, чтобы «взглянуть в последний раз», откинули крышку. Виден был сперва только серый провалившийся лоб, прочее было укрыто кумачовыми полотнищами, но тут повеяло ветром, и под сбившейся вверх тканью удалось разглядеть мельком нечто подоткнутое скомканными газетами и листами машинописной бумаги. Большой самодельный сверток служил затычкой для невидимого из-за него рта.

Скоро это тоже кончилось, и толпа встала на место. Ящик заколотили. Тем временем обозначились черты сооружения над ямой. То был копер с литой бабой.

— Растение будут сажать.

Принесли растение — старую осину, специально добытую в пригородном парке. Гроб спустили вниз, как-то наскоро, наспех.

— Осторожно, товарищи, не переверните. — Кажется, все же перевернули, но уже посыпалась земля и скоро достигла горла могилы, а затем легла невысоким пригорком. Взвилась в воздух баба копра.

— Прощай, Роман Владимирович!

Баба опустилась на осиновый ствол и снова взлетела вверх.

— Хлюп! Плюх! Уф!

Баба била по дереву, которое уходило все ниже, углублялось вслед за гробом в неплотную почву холма над ямой.

— Прощай, Роман Владимирович!

На стволе возникли ржавые буквы. Видно, кто-то из парковой молодежи мечтательно вырезал ножичком в коре южно-ханаанскую надпись:

САША + ШУРА = ЛЮБОВЬ

— Хлюп! Уф!

Надпись приближалась к почве могильного холмика, и когда она почти дошла до черты, земля перестала содрогаться. Орел так и не вылетел. Баба застыла.

— Прощай, Роман Владимирович!

Собрание понемногу рассасывалось.

ЭПИЛОГ ТРЕТИЙ. ТАЙНАЯ ОБЛАСТЬ

Все, что здесь будет сообщено о так называемой «Тайной области» или Шамбале, рассказал мне в свое время Тит — Местный Переселенец. «Не столь важно, — говорил он, — где именно находится в нее дверь, точных указаний нет, а другие — туманны. Впечатление такое, что даже имея подробно описанный путь или карту, воспользоваться ими нелегко, ходишь как бы по кругу, по дуге, — вот-вот, кажется, твоя цель за следующим камнем, — но нет, лишь открывается новая тропинка, то вверх на скалу, то вдоль — к ущелью, то через бурный ручей, а то и в обход к перевалу». Сам Тит держался во всем, что касалось его собственного посещения Шамбалы, крайне двусмысленно. Строение его речи было такое, будто бы он передавал чьи-то чужие известия, но вдруг проскальзывала подробность настолько живая, почти телесно осязаемая, что невольно приходилось смотреть на него как на лицо загадочное. А может, это плоть слова влекла его речь за собой и превращала помимо воли в духовое орудие Шамбалы, в которое принимались дуть ее обитатели, в то время как он сам еще продолжал думать, что болтает как ему заблагорассудится. Кто его знает. Очень забавно было видеть, как толокся чуть ли не полгода возле этих мест Джавахарлал Неру, искал, усердствовал, не ел долгое время, но — тщетно, не нашел, не пустили, не открылся ему тот поворот — влево за угол, где, говорят, вход в пещеру с хрустальной свисающей призмой из дымчатого кварца, прозрачной и темноватой.

А вот живописец Рерих — тот был удачливее. Он пошел и вернулся, и был в Шамбале, а когда вернулся, держался таинственно, словно внутрь себя завернув карие треугольные глазки. Это засвидетельствовано его спутниками, товарищами по экспедиции. Они шли с юга, из Индии, и поднялись куда-то на Восточный Памир, и вдруг там Рерих исчезает. Сопоставили с бывшими разговорами о Шамбале и решили ждать. Недели через две — о, радость! — глава экспедиции возвращается цел-невредим и весьма довольный. Был, разумеется, действительно в Шамбале, без особых подробностей, но ясно, что все очень непросто. Через три с половиной десятилетия появилось известие о том, будто ездил тогда Рерих просто в Москву за инструкциями, а никак не в Шамбалу. Что можно на это возразить? Если уж очень углубляться, то ведь и монгольский Сухэ-Батор тоже обещал устроить в Монголии Шамбалу и написал «Шамбала» на своих алых знаменах, и протягивал руку в направлении Москвы, когда восклицал: «Северная Шамбала». Так что и в скользком случае с инструкциями наш художник был все-таки в Шамбале, а не где-то в другом месте. А если так, стоило бы подумать о реабилитации Джавахарлала Неру. Не так уж он виноват, просто инструкции завалялись в неизвестном ящике. Но кто в наше время думает о чужих репутациях? Оставим это. Имена других посетителей Тайной Области из моей памяти прочно изгладились, остались одни полуневнятные картины занятий ее необыкновенного населения.

Населяют ее не люди, но духи. Плоти у них нет, однако есть рассудок и некая расплывчатая видимость образа. Они проводят время в исследованиях законов мироздания.

— Вы бы поразились, — передает Тит слова одного из ученых мужей Тайной Области, — как много в наших лабораториях приборов, похожих на ваши.

Это сообщение заставило меня долго размышлять. Что бы оно могло значить? «Похожих на ваши…» Неужели речь идет о трясучих стрелочках и пипетках? Какая тогда им выгода в бесплотно-духовном составе мнимых тел экспериментаторов? Или их приборы похожи на наши лишь образом намерения — то есть если здешний нелепый синхрофазотрон напряженно меряет, что произойдет, если два пучка резко налетят друг на друга, то в Шамбале ветреный ученый просто задает сам себе этот вопрос, и непосредственно движение его мысли принимает завихренную форму нашего синхрофазотрона и тут же отправляет ответ прямо в его парообразные мозги? Думаю, что скорее так. И становится понятным следующее известие из Шамбалы:

— Мы посылаем в мир очень много идей и удаляем много боли.

Видимо, мысль или чувство обитателя Тайной Области отделяется от породившей его особы и катается в самостоятельном виде по нашей сфере, пока не натолкнется на достойную голову или подходящее сердце. Именно так объясняют они «случайные» научные открытия непрофессионалов. Это не случайность. Это мысль подземного специалиста, посланная внешнему коллеге по той же проблеме, ненароком залетела в череп праздного балбеса, который теперь и снимает всю пенку. Однако, как правило, идея летит именно туда, куда ей предназначено: в уединенный кабинет теоретика, в светлую лабораторию изобретателя или в конструкторское бюро, где ложится легким наброском под чертежную принадлежность, или — если это не идея, а жалостливое сострадание, — то куда-нибудь в грудь огорченному жизнью грустецу, как раз нуждающемуся в подобной наружной анестезии.

При столь возвышенном времяпрепровождении вдвойне странным показалось мне известие, будто у обывателей Шамбалы существует религия и даже храм. «Какая, — думал я, — может быть у них почва для религии, если все их бытие — само по себе сплошное служение истине и добру и нестяжательное жертвование посторонним? Неужто и им свойственно сознание собственного несовершенства, вопреки тому, что они — как сами о том говорят — с Мировым Духом запанибрата? Во что же они верят? Какие писания могут удовлетворить и превзойти их требовательный рассудок? Если не басни о сотворении мира из вавилонского детства, если не египетские отроческие версии, если не военные — против титанов — рассказы античной юности, но — если они как люди сверхзрелые единственно разум чтят, — откуда тут место для культа? Как — и они ставят свечечки? Кладут цветочки? Бьют поклоны? А не то — страшно подумать о таких прозрачных существах — может, когда-нибудь и с бараном балуются? А может, нет-нет — да?..»

Но разум гнал из себя особенно эту последнюю мысль, ибо в разум она никак не ложилась. Будь это так, Шамбала была бы ни более ни менее как скопищем упырей, а вся их душеполезная и умопросветительная предприимчивость — одно сплошное паучье завлеканье — нет, нет и нет, не может существовать зло в подобной ясной внятности.

Однако известия о Храме в Тайной Области продолжали назойливо тревожить мое любопытство. Я готов был сам отправиться в Шамбалу, но вспомнил о деле с инструкциями, о подозрительности тибетских властей, о расходах на дальнюю дорогу и не поехал, но продолжал строить догадки. «Если нравственное совершенство и абсолютный рассудок не оставляют места для действенной веры, — подумал я, — то может все же существовать страх потерять и то, и другое». Под влиянием этой мысли сумрак моего неведения стал приобретать иные очертания. Мне показалось, что бестелесный разум обитателя Шамбалы должен резко противиться вовлечению его в безрассудную плоть, которая своей тяжестью затемнила бы мощь проникновения и вынудила бы строить синхрофазотроны из обычных материалов: алюминия, меди, бетона и пластических масс, что резко замедлило бы скорость уяснения себе законов мироздания. Сострадательная жалость, со своей стороны, тоже не желала бы, чтобы ее жалели и ей сострадали. И благо должно было бы пониматься подобной душой в чисто отрицательном виде: как то, что ложится поперек пути плодородия и препятствует вовеществлению в тело. Культ такого блага, естественно, принимает черты, во всем противоположные знаменитым эротическим ритуалам. Это должен быть Культ Бесплодия.

Я думаю поэтому, что Храм Бесплодия в Шамбале, несмотря на чисто умственный характер сооружения и происходящих здесь действ, построен по тому же плану, что и любой другой храм. Может быть, только потолки чуть пониже. Зато много стекла, серебристого металла простенки, легкий свет неизвестно откуда и алтарь. На алтаре прозрачный колпак, а под колпаком — культовый предмет, тот самый, который эффектами своих свойств дает верующему из Шамбалы полную гарантию того, что он никогда не станет несчастным плотским созданием, не лишится достоинств, привилегий и прав свободного мыслителя и сострадальца. Этот символ свободы формой, размерами, цветом и всеми прочими качествами как две капли воды напоминает особый медицинский препарат и является им.

Я думаю еще, что морально-образовательная деятельность духовных лиц из Тайной Области должна вскоре помочь и здешнему человечеству избавиться от многих природных социальных явлений, мешающих произвольному развитию умов и нравов, или, по крайней мере, свести их результаты до равновесия малых значений.

ЭПИЛОГ ЧЕТВЕРТЫЙ. ДЕСАНТ В МЕГИДДО

Сейчас трудно разобраться, каковы внешние корни решения о вмешательстве объединенных сил наций путем высадки в горячую точку, которой всеми по традиции считается долина от юго-восточной оконечности хребта Кармель к центру страны, примерно средняя часть долины у развалин Мегиддо, там, где царь Соломон содержал кобылиц. Скорей всего, корней этих не существует, а вместо них имеются одни только привходящие обстоятельства.

Например, если бы ветром сдуло тот кабак, где позавчера обронила платок троюродная родня референта высокого гостя, — то даже столь ничтожное сочетание событий сдвигает равновесие вещей — хотя бы то был вовсе и не чайный домик, и никакая свояченица не только что носового платка там не роняла, но и носа туда не показывала, пита́я — дура — отвращение к наркотикам и пристрастие к ловле раков на спиннинг. Не в тетке ведь дело, не в свояченице, менее всего — референте. Скажем, взорвали бы тайные силы баллон с газированной водой — или не взорвали бы, и не они, а сам взорвался бы от негодования или от обидного безразличия — все равно по скудости впечатлений это не растворилось бы в суете, но вошло бы в ее причинно-следственные паутины — даже если бы и не взорвался такой титан, а просто стоял бы и грелся на солнышке или проветривался на холодке. Куда ни возьми — а событие произошло, и никуда его не деть, не вынуть из уравновешенного состава, не выбросить его вселенского значения на фоне всесторонней сбалансированной одинаковости, с таким трудом, наконец, добытой. Скука равномерного бытия только тем бы и оживлялась, — а тут вышло бы не одно обстоятельство, а слитное их стечение, завязанная совокупность с миром без войн, без попраний прав и прочих государственных пренебрежений на заднем плане. Только выиграл бы Китай у Либерии интернациональный матч в «пьяницу», а олимпийская комиссия возьми да и опротестуй результаты на том основании, что карт в колоде недоставало трех с половиной штук, — неужели это могло бы остаться без последствий? Положим, это — одно. А к тому же в тот самый момент на неких особых переговорах руководитель делегации вдруг закаркал, что занесли в стенограмму и попало в прессу, — а другая высокая переговаривающаяся сторона не могла же оставить без внимания оскорбительное звукооформление государственного значения конвенций в обстоятельствах, их сопровождающих. Хорошо. Если этого мало, то пусть оказались нарушены территориальные права на отлов морского паука в центральной Пацифике, да и самая норма была сильно превышена: разрешалась поимка до пятнадцати экземпляров на траловое усилие, а на борту их оказалось сорок семь, из них девять — из особо охраняемых видов, — и по варварскому повреждению домостроения океанской жизни тоже пошел в общее дело раздраженный протокол. А еще вышло естественное бедствие. Заработала огромная вулканическая гора, которую давно считали потухшей, и из дыма ее появилась мелкая, вроде металлическая дрязга — сама как насекомое, но пальцами не раздавишь. Кое-кто был ею сильно покусан. Ученые жаловались, что слышат глухие звуки — предвестники новых дымных толчков. Неладно было и с климатом. В местах, никогда прежде не знавших, что такое снег, вдруг поднимались бураны, продолжительностью неделю и более, сугробы начинали громоздиться между банановых и финиковых пальм. Эти известия, конечно, омрачали души, и без того печальные по причине траура об известном важном лице, и усиливали напряженность тревоги. Все чувствовали необходимость что-нибудь предпринять, но как его предпринять, чтобы еще более ничего не нарушить?

Мысль о десанте поэтому обратилась в сторону археологически демонстративную. Что маловесомые и недальновидные члены сообщества народов всеми руками ухватились за идею — более или менее внятно по причинам, которые выше были описаны под видом стечения обстоятельств и потому удивления не вызывают. Чего не скажешь о великих государствах, державах, на чьих плечах покоилась ответственность как за самое равновесие сил, так и за оное страшноватое чувство. Конечно, символическое свойство имеющей быть предпринятой акции могло бы свести это чувство на нет, но в то же время факт акции все равно не подлежал бы сомненью, и это, разумеется, не замедлило бы сказаться на заботливо выпестованном балансе, с таким трудом сохраняемом. Так что, когда опухший от недоедания представитель одной из держав тупо пробезмолвствовал в свою очередь, его сухопарый коллега, словно вобрав в себя то чувство ответственности, которого — он хотел показать — был лишен его вечный оппонент, все же попытался произнести запрещающую древнеримскую формулу. Но из-за преизбытка эмоций его схватила судорога, мышцы органов рта отказались ему повиноваться, и он, без перерыва издавая один только ее начальный звук «в-в-в-в-в», вскоре исчерпал регламент, а за ним и повестку дня. Возможно, будь тут на месте посланец наиболее заинтересованной стороны, он изворотливо сочинил бы какой-нибудь рецепт истолковать или изменить поведение последнего оратора, например, путем быстрой инъекции расслабляющего вещества или разбрызгиванием нюхательной соли — и ничего бы тогда не состоялось. Но он, к несчастью, отсутствовал для объяснений в суде по жалобе не то о покушении дать, не то об отвержении взять взятку у налогового инспектора размером в сорок две денежных единицы мелкой монетой с тем, чтобы не платить тридцать шесть — пустяковое дельце.

Основной контингент объединенных сил составляли гренландцы и маорийцы. Между этими антиподами сновали представители «третьего мира». Уважающие устав цивилизованные нации в качестве разумного компромисса ограничились ролью полубеспристрастных наблюдающих участников. Однако и ими удалось набить полтора вертолета, которые один за другим сейчас садились на зеленые холмы невдалеке от места, называемого Эль-Йаким. Вряд ли кто-то тогда обращал внимание на то, что небо — всегда синее в это время года, но сегодня белесое — медленно приобретало все более новый оттенок, словно бы изменяясь от приближающегося извне необычайного тела.

ЭПИЛОГ ПЯТЫЙ. ВОРОТА ГАЗЫ

Не ради только чтоб силу показать, унес ночью Самсон ворота города Газы. Конечно, ворота ладно справляли свое дело — они запирались на ночь, и по одному этому стоило их унести, чтобы не заносились горожане. Чтобы не думали: «Ворота наши железные и медные, задвинуты на добрый засов, двери к нам не открыть, ляжем пораньше — встанем, когда придется».

Проснулись они в должный срок — чуть попозже обыкновения, а ворот-то и нет. Вечером — помнят — заперли их с необходимыми церемониями, с отданием чести, вручением важных бумаг, размахиванием светильниками, с танцами по случаю запирания ворот, с водяным представлением «Затыкание Клепсидры», с криками «караул», пением городского гимна о запертости ворот, бряцанием вооруженных сил и выкликиванием слов пропаганды «Да будет земля им пухом, а небо — овчинкой», — словом, хорошо так заперли, задвинули щеколду толщиной с человеческую ногу, вставили ее куда полагается, чтобы если дернуть — не поддавалась, — засов-то толстый, крепкий, особый. А две петли там было, так в те петли продевали еще висячий амбарный замок, тяжелый, огромный, вшестером его подвешивали, а снимать — взвод солдат пригоняли каждое утро вместо побудки ворота отпирать. Вот какой был у них замок. А ключ к этому замку даже на ключ был мало похож. Размеров неподобающих. Четыре «кайсара» цугом его едва ли с места могли сдвинуть — это так слонов тогда называли, по-местному, на соседнем наречии. Так вот, двенадцать таких животных были приставлены к этому делу, да сверху еще стенобитная машина им помогала, когда надо было попадать в отверстие. А поворачивать… Его же еще и повернуть надо было. На это действо сбегался уже весь город от мала до велика. Впереди, по-нашему сказать, бургомистр, но титул был у него поважнее: «Царь-Ключарь», «Владыка-Привратник», «Монарх Запирающий» — в таком роде. Весь в желтом, как китайский император, сапоги в виде ключей, руки кренделем, и в каждой руке — по два-три ключа. Идет, а сам ключами вертит, молчит — позвякивает. Но те маленькие были ключи, сравнительно небольшие, в полпуда каждый — для ритуального употребления — народу показывать. На каждом ключе — пословицы, скороговорки, загадочные выражения. Например, такие:

Вертись моя шаечка — у ворот попрошаечка.

Куль-изба не с дыму выросла.

Крупою да солью сеяли, квакали да подскакивали.

Всё-то ведь у нас дерьмым-дерьмо, зато ворота — что надо.

Веришь — не веришь.

Кубышечка она следующая: три — не три, три и выйдет.

Все вы бегунки-егунки.

Тын да Мартын — что такое?

Рюшечки мои рюшечки.

Иному угодие — а кому и вляпаться не дадут.

Совесть не позволяет.

Читали их по полухориям. Мужской хор, женский хор, отроки и девицы. Скажем, девицы поют: «Рюшечки мои рюшечки», а старцы им задним голосом вторят: «Всего не перескажешь».

На каждый день года был свой порядок — кому что петь. Какому полухорию — какой стих, большое своеобразие. Иной раз ведь и старцам доставалось «Рюшечки мои рюшечки», так смысл выходил, конечно, совсем другой против ежели девицам. Они так и время исчисляли — по песнопениям.

— Помнишь, — говорил один газянин другому, — это когда было? — Да тогда, когда нашим бабам про тын да Мартын досталось петь.

И так — обо всем. Не прямо, а вроде как под прямым углом.

Ничего удивительного поэтому нет в том, что, когда поутру ворота исчезли, культура города немедленно же захирела вплоть до полнейшего отсутствия.

ЭПИЛОГ ШЕСТОЙ. ПАДЕНИЕ ИЕРИХОНА

1) Багряная вервь явилась в окне Раав

Проклятый город стоял неприступнее черепа

И воинство, которое пересекло внезапно пересохший хребет реки

В ужасе стояло теперь перед городом неприступнее черепа

В палящей долине

Где багряное вервие сверкало в окне Раав.

2) Это было время Пасхи

Самое время жатвы пшеницы

Бледный хлеб пламенел у подножия скал

В палящей долине

И молча стоял народ в ужасе перед стенами семиглавого города

На равнине

У подножия песчаных светлых скал.

3) Червленное вервие в окне Раав

Там воды, текшие в мертвую соль, внезапно окаменели

Войско перешло сухой хребет дна

Река стояла до самой Адамовой Переправы

Стена реки ревела, но не двигалась вниз

К мертвым водам

И соленые стены проклятого города

Им сверкали издалека.

4) Новое воинство вышло из хребта пересохшей реки

Семь башен стены проклятого города

Вздымались на юге невысоко в небе

Неприступные как черепа

С ужасом глядело на них обновленное войско

Как они сверкали в соленой дымке юга.

5) А кровавая ткань зияла в окне Раав

В ужасе войско не двигалось при виде проклятых стен

Которых основания врат покоились на сыновних костях

А башни опирались на их хребты

Белея неприступные как черепа

В ужасе войско было в безмолвии

И кровавая вервь трепетала в окне Раав.

6) В безмолвии вождь шел у подножия скал

И некто перед ним с оружием в руках

Сверкая возник в палящем безмолвии

Белой окрестности города-черепа

А ужаснувшаяся толпа стояла молча

Только сверкая словно неподвижные огни

На пламенеющей хлебом равнине.

7) — С кем ты?

Эти слова начертал предводитель на черепе своего безмолвия

При виде встречного с оружием в руках.

8) — Я с небес

С войском пришел сюда.

И вождь вновь увидал

Как новая рать

Застыла вокруг черепа словно венец неподвижных сверканий

На пламенеющей бледным златом равнине

И как алый знак блеснул в глазнице Раав.

9) Он вдруг увидел как корни стен семиглавого черепа

Сплелись корнями костей в основаниях башен и врат

И как они переплелись бедрами и ребрами в белом хороводе

В отчаяньи воздвигнув челюсть неприступной ограды

В образе хребта неодолимой стены.

10) Алое пламя сверкало в окне Раав

Молча шествовало войско небес

Ни звука голоса

Ни звона оружия

Только полупрозрачный рог

Возносило оно к неподвижному дымному небу

И крик рога

Одиноко понесся к соленым берегам

Над пламенеющей равниной

Туда

Где багряный огонь мерцал в стене Раав.

11) Багряное пламя в окне единственной души

Слилось

Над безмолвием белых внемлющих черепов сыновей

В основаниях башен

С одиноким биением дыхания живого воинства

Над соленым безмолвием

У подножия скал

И шесть дней стояло трубное это безмолвие.

12) На седьмой день трубы выли семикратно.

И так протрубив раздался всеобщий голос дыхания

И кровавое вервие полыхало в окне Раав

В этот день рев труб горла небес

Достигает тех черепов перворожденных

И они ревут в ответ

Полны чернотой внутренности пустоты своего небытия

Они встают на зов рева труб горла небес

Расплетая стремительный хоровод костей бедер и ребер

Под черепами возведенных над ними тел и глав проклятого города

И лицо Раав пламенеет над ними.

ЭПИЛОГ СЕДЬМОЙ. СТРОЕНИЕ РАДУГИ

Это было на холме Гева, к востоку от Сафеда в середине первого зимнего месяца, при закате дня. Стена влажной тучи прошла над долиной верхнего Иордана и встала перед Хермоном высокой преградой. Тогда на ней возникла радуга, которая левым рогом опиралась в землю долины, а правым — в мост дочерей Иакова. Сперва мутная, она сверкала все ярче по мере того, как туча перед Хермоном становилась плотнее и опускалось солнце. Это было видно с вершины холма, и солнце обходило лучами его склоны, поэтому радуга была более чем в полукруг, а основания ее рогов сближались оттого, что солнце уходило все ниже к застывшим в легком тумане волнам возвышений Галилеи, скрывавшим море на западе. Чем ближе радуга строилась в круг, тем напряженнее сияли струны ее оперенья, и вот уже слышно было строение звуков ее сияния. Звучала квинта красного и синего, разделенная между ними желтым на две терции. В это трезвучие был вплетен другой аккорд: фиолетово-оранжевая квинта с зеленым источником терций посередине. Непередаваемый легкий звон усилился, когда возникли две новые радуги — внутри и вне первой. Они сближались и рождали новые оттенки в трезвучии темно-синего, желто-зеленого, светло-красного. Между радугами темнел исчезающий интервал — тем чернее, чем больше являлось на небе новорожденных сестер той первой, второй и третьей радуги, которые заполняли небесное пространство ввысь и вниз к Иордану, вовлекая море Киннерет в радужное плескание звуков и вновь рождая еще новые оттенки трезвучий — от желтого через голубой к пурпурному, ставшему видимым и звонким в тот миг, когда сомкнулись окончания радуги в полный круг, медленно всплывающий в направлении зенита над прозрачной лучам нырнувшего в соленые воды солнца землей, — радужный круг, который охватывал светящуюся жемчужную мглу, — и из звуков ее складывались небывалые, неслыханные прежде голоса и лица. Похоже, что происходило последнее преображение вещей.

426. ПОВЕСТЬ О ЛАНЕ И ТАРБАГАНЕ О ВЕЛИКОЙ ЛЮБВИ И ПРОИСХОЖДЕНИИ ДУШ

(Повесть)

ЗОВ СЛОВА

Если когда-либо удастся свести все жанры письменной словесности к единому первообразу, таковым, несомненно, окажется донос. Речь идет не о развлекающей обывателя болтовне, а о серьезном чтении, о нынешней нашей прозе. Поэтам тоже случается поделиться особым знанием, но то — вспышками, по увлечению. Ведь поэзия — род легкий, старинный, незрелый, а хороший донос должен быть существенным, глубоким и весомым. Там вся скрытая истина жизни должна быть высказана как есть, и еще очень важно, чтобы сочинитель не ограничил себя внешней стороною вещей, но углубился в ее невидимое строение. Нужно сообщать не только о действительных поступках, но и о внутренних толчках, которые объяснят, как душевные только вначале движения претворятся однажды в живые виды. Внешние обстоятельства ведь нечасто выходят из ряда вон, но именно скрытые душевные вихри составляют тот мутный воздух, в котором зарождаются разные редкостные исключения. Их-то и следует обнажать, срывая пустую туманную оболочку. Заурядное бытие, жизнь даже вовсе без событий станет тогда чудовищно любопытной. Основное требование здесь — искренность. Сообщения, сделанные неестественным голосом, никогда не заставят себе верить. Описываемые лица должны думать, говорить, поступать так, чтобы при чтении не исчезало убеждение, что вот именно так оно все и происходит. Частные подробности также важны, но лучше, если их достоверность душевной природы, а не следует за тупыми видимостями. Искреннему тону должен отвечать пафос пользы и правды. Начинающие часто выбирают не самый верный путь: берутся описывать жизнь с неизвестной точки. Выходит: «город глазами собаки», «лошадь ногами телеги». Глаза и ноги, однако, подводят. Не зрение и не грациозная походка нужны истинному писателю, но совершенный слух. Понятно, не слух музыканта, который различает звучные ноты, нет, слух писателя должен быть гораздо более изощренным, а главное — направлен к восприятию такого нестойкого пения, которого никогда не разберет наилучший умелец-скрипач. Трепет души — вот что обязан уловить наш развинченный флейтист. Штучки с глазами — чистое ребячество. Все равно ведь ясно, что писала-то не собака и не телега.

Бывает — и это, разумеется, шаг к творческой зрелости, — изображают нечто глазами очевидца. Но и тут есть некая искусственная неполнота: чтобы найти движущую силу, очевидец сам вынужден встать в положение вроде собачьего — иначе что, собственно, нового мы от него услышим? А свежесть просто необходима. Обыденные известия те, кому надо, сами сочинят и без помощи пишущей братии. Вместо простенького лепета: «Я видел» — в подлинном творении должно трубно греметь убежденное: «Я знаю!» Пусть истина проистекает из недр сочиняющего «я» естественно, как река, и исповедь — наиболее подходящий сосуд для подобного излияния.

«Доносчику — первый кнут», — заповедали нам народные нравы. В словесническом повороте это нужно понять как требовательный совет прежде обнажить собственную душу, вынести на свет Божий все, что в ней затаилось, и лишь потом тянуть руки к одеждам друзей и родных или метлу с дегтем к воротам соседей. Эра маньеризма, который когда-то сковывал писателя не имеющими отношения к делу понятиями вроде стыдливости и чести, давно отошла. Ее могильщики научили нас говорить обо всем откровенно и прямо. Зато мы теперь знаем такое, о чем и не помышляли наши надутые прадеды. Но дело сочинителя оттого не стало легче, напротив, намного труднее. Каждый из нас обязан превзойти предшественника полнотой наготы и пронзительной правдой всего своего голого естества. Это с самого начала исключает подражание или ученичество. Мы обязаны донести до читающего внутренний строй нашей души во всем его неизрекаемом своеобразии. Это требует напряженного самоуглубления — тем полнее будет последующее саморазоблачение, а раз обнажившись, еще как смелее будем мы раздевать все вокруг, ибо на нашей стороне теперь право раскаявшегося по отношению к тем, кто, затаив все пороки внутри, не дерзает их честно явить свету. Такая опора неуязвима. Кто станет защищать приятную ложь против горькой правды? Кто не усовестится предпочесть искусную безделку слову сокрушительной истины, задевающей самые устои всеобщего? Жрец и жертва в одном лице, исповедник-сочинитель — всегда на все готовый победитель.

Подобные размышления водили мною, когда я брался за это дело. Цель моя не была вначале отлична от тех, какие ставят другие. Я хотел раскрыться, рассказать все и примером увлечь пишущий народ в новый смерч головокружительного самоочищения. Но стоило мне заглянуть к себе внутрь, как я там ничего не обнаружил. Рассматривая, я видел, разумеется, кое-что, но это было уже известно, выложено кем-то другим, а не мною. Личного же, особенного, моего собственного, чтобы оповестить мир, — такого не находилось. «Неужели моя душа состоит из всем известных мыслей?» — подумал я, и это повергло меня в глубокую ипохондрию.

Я попробовал описать ее в незамысловатых стихах:

Тот весел чья мысль и светла и мудра

Меня ж ипохондрия, злая хандра

Сильней кузнеца, холодней коновала

К устоям души естеством приковала

Перечитал и воскликнул:

— Силы небесные! Тоска-то какая! Где они — устои души?

Пораскинув, однако, умом, я понял, в чем суть нехватки. Мне следовало прежде получить самое душу в чистом виде, а уж потом пытаться описывать ее тонкие ущербы. И вот тут-то темная неясность встала передо мною во весь свой огромный рост.

У нее была еще одна сторона, чисто внешняя. Вряд ли мимо читателя прошло маленькое сообщение о космонавте Сытине. На всякий случай я его здесь все же приведу, сократив за счет извилин говорения и частностей, которые легко домыслить.

Отчего оглох космонавт Сытин

Он вернулся в таком виде с Деревянной Планеты. Она не всегда была деревянная. Раньше она была из ваты. Но после этой революции все сразу бросились хватать стукачей, те побежали к ракетам и улетели с перепугу в космос. Летели сперва куда глаза глядят, потом стало их затягивать. Думали — черная дыра, смотрят — нет, впереди что-то белеет. «Снег, снег!» — кричат. А топливо кончилось. Падают один за другим в этот снег. Оказывается, вата. Целая планета — сплошной ком ваты. Стукачи тут же принялись за дело: стучать по вате. Десять лет стучали. Планета уменьшилась раз в сто, плотная сделалась. Те всё стучат. Грохот жуткий, уже не вата — дерево, и не трухлявая какая-нибудь ольха, а мореный дуб. А жрать нечего, кругом одна вата, опилки, щепки и бесплодная деревянная почва. Нашелся, правда, среди них биохимик, вывел фермент, чтобы переваривать кору, как в термитнике. Стало полегче: гадят дегтем, мочатся метиловым спиртом и стучат. Еще через сколько-то лет залетел к ним космонавт Сытин. Рассказывает — слушать страшно. У них все слова на «стук». Древнейший способ передачи информации: «точка-тире». Не планета, а какой-то там-там.

Они его спрашивают:

— Стукотовы ли вы стукти на уступки?

А повыше лозунг висит: «Гнить или стучать?» Столица, кстати, называется Стуква — тоска по родине.

Сытин им в ответ:

— А чего это вы стучите, а не булькаете?

— Где булькать? Воды-то нет… — А потом разозлились. — Ты, — орут, — гнилой стуктелестукал, подозрительный убиквист!

«Ну, — думает Сытин, — проститься с теплою постелью, пойти сразиться с инфиделью, тут дело такое, что только ноги — и обратно в космос».

А любви между ними никакой нет, только пилят друг друга и трахаются.

Вернулся глухой как пень.

Не стоит объяснять, это злая насмешка. Под «Деревянной Планетой» разумеется все та же наша словесность, и что такое «вата» знают все, кто имел с ней дело. Злобная некрасивая выходка, но огорчила меня не она, а ее полная правота. Наблюдаем, действительно, однообразие, наилучшие намерения при полной неспособности их осуществить. Неужели мои собратья тоже не нашли в себе ничего нового? Что будет, если я сообщу им о собственных разысканиях, а разоблаченье на время отложу? Да и как можно писать о душе, когда в наше время не знают даже, откуда она взялась?

Теперь мое предприятие стало напоминать воскрешение Лазаря. Я должен поймать душу, блуждающую около своих первых истоков, и вдунуть ее назад, в тронутое тлением тело словесности. Тут-то я, наконец, приступил и вышел на поиски — в книгах, в обозримом мироздании, путем расспросов ближайших знакомых.

Книги мне мало помогли. О душе никто и не помышляет: века холодных умствований сделали свое. Между тем для наших предков бытие души было вполне отчетливо, ибо основывалось на различии между трупом и живым телом. Они, конечно, путались в заблуждениях о ее последующих судьбах, но тут совсем другой вопрос, хотя больше высказывались как раз об этом: бессмертна ли, что ждет ее за гробом, вернется ли назад в иное тело, останется ли такой как есть или уйдет в небытие и т. п. Меня это не просветило. Я стал понимать, что всё здесь — надежды душ довольно зрелых, и опасно из них заключать о происхождении: слишком уж явственна печать посюсторонних выгод. Определения душ тоже были туманные, места пребывания указаны на основе зыбких догадок. Душа-де живет в крови, в груди, в голове, в животе. Существуют сознательные, чувствительные, разумные души, растительные и животные. А с другой стороны — души песков, камней, глин и вод — словом, какой-то хаос. Сколько-нибудь внятные утверждения попались мне только в двух местах. В энциклопедии против слова «душа» значилось: «Единица обложенья, учрежденная Петром Великим». Иную версию я смог извлечь из «Текстов Кипарисовой Трухи», выпавших из брюха медного будды, в той их части, которая называется «Некоторые мысли господина Ту», но об этом потом.

Я обращался с тем же вопросом и к живым людям.

— А, происхождение душ… Это вопрос для священника, — сказал мой друг Авель.

Отец Б. в изумлении оторвал руки от руля (мы поднимались в гору в его автомобиле. Смеркалось) и воздел их к небу:

— Я тридцать лет в сане, и вы первый спрашиваете меня об этом. Сказать по правде, я думаю, их создает Бог.

Последние слова он произнес на трех языках сразу.

«Вот, — подумал я, — энциклопедия валит на царя, а монах — на Бога…»

Отец В. пересказал мне книгу доктора Муди о переживаниях после смерти, когда ее установят врачи, порассуждал, а под конец откровенно признался, что ничего не слышал о происхождении душ и никакого мнения по этому поводу не имеет.

Мои собственные размышления оказались донельзя просты. Я решил сначала узнать: кого больше — живых или мертвых.

Люди, если их не пугать, размножаются, как и кролики, согласно простой пропорции. В трех поколениях число внуков равно числу отцов и дедов, вместе взятых. Значит, число всех мертвых предков равно количеству детей в живом поколении. То есть живых всегда и намного больше: ведь есть еще внуки и отцы. Из чего вытекает, что по крайней мере часть душ должна возникать заново. И тут для меня мгновенно прояснилась живая связь между происхождением душ и образованием тел. Все уперлось в любовь, наготу, в ее генеалогию, биологию и физиологию, в демографию рождений, смертей и браков, а в конечном счете — в самое хромосому, тонкое цветное тело, которое является как бы невидимой душой нашего зримого тела — плотного, бесцветного, темного.

О ПРЕДКАХ ЛАНЫ И ТАРБАГАНА

Что, если я сообщу, например: «Отец Ланы, Кронид Евлогиевич Остов, был совершенно лыс»?

Или такое: «Дедушка Тарбагана мухоморы ел как мух»?

В наши дни мы не видим династий: дети королей редко остаются королями. И в профессиях нет прежнего преемства: дочь торгаша — музыкант, физик — сынок портнихи. Кем станет в свою очередь их чадо? И разве не звук поправляемых зубов в ушах деда с ловкими руками влиял на умственное продвижение внука-структуралиста? Или передаются одни нравственные свойства? Некоторые древние так и думали. И нам нет нужды сочинять зыбкие догадки об отдаленных предках Ланы и Тарбагана, о том было кому позаботиться, а на нашу долю остались одни толкования. К ним мы и обратимся.

«Тексты Кипарисовой Трухи» выпали из брюха краденой медной фигурки. Оказалось, будда набит сухой хвоей кипариса. В трухе лежали три свитка, обернутые редким цветным шелком. Один имел начертания тибетским письмом дбу-чан. Свиток был исследован знатоками, которые выяснили, что текст содержит два уровня: эпический и магико-философский. Эпические части передают легенды, известные из других источников, и заключают не много своеобразия. Зато высказывания, приписываемые господину Ту, имеют лишь единичные параллели.

Ниже идет сокращенный перевод эпической части свитка.

История Мотыги

У человека по имени Кынь, что значит «Мотыга», был брат, господин Хэ. Этот Мотыга возделывал огородное поле. В бороздах произрастали живые ростки, которые втягивали ветер, воду и свет, и их корни достигали больших размеров. Иные выбрасывали вверх стебли, на их вершинах развевались листья, цветы и возвращали небу заимствованный у него цвет и воздух.

Господин Хэ гонял овец с места на место. Старший брат был внутренне недоволен:

— Растения неподвижны. Они цветут и толстеют. Пустой человек господин Хэ.

А Хэ гонял овец против ветра высоко на холмах.

Мотыга изредка наблюдал за ним. Вот он увидел, как Хэ положил поверх деревьев барана и стал жечь.

Рыжее огненное дерево высоко простиралось над бараном господина Хэ. Мотыга подложил к пламени вздутые корни, но рыжее дерево не росло. Тогда он взял в руки мотыгу и убил господина Хэ. Пошло много крови. Земля вокруг растрескалась и стала впитывать кровь. Кынь снова попробовал копать землю. Тогда кровь стала кричать. Мотыга испугался и убежал.

Он ушел, махая копьем, в направлении солнечного огня на ту сторону земли, где кровь более не кричала.

История Плуга

Седьмой потомок Мотыги был существом, наделенным дарованиями. Возможно, он был драконом. Так думали, потому что его жены носили странные имена. Сам же он звался Лямка или Лемех. Последнее означает «лезвие плуга», Плугом его и звали.

Он любил своих жен и сочинил им следующие стихи:

Старого — за пощечину

Малого за зуботычину… —

в таком роде.

(От повествователя:

Это было очень давно, во времена

Великого Царя Двух Рек

И Царя Страны, где отдыхает Бог

И велеречивого Царя Земли Вершин

И так называемого Царя Народов —

как раз когда Самоедский Бардак шел походом на Воню Нарымского, году этак в 1453-м, по иной хронологии.

Мы же вернемся и продолжим Текст из Трухи.)

Плуговы дети носили имена: Господин И, Господин Ю и Господин Ту. Последний пошел по ремеслу отца — по меди и по железу. Господин Ю поселился между Желтой и Красной рекой и завел у себя нежные нравы. Он научил вещи подражать звукам голоса и наслаждался их голосами, когда вызывал их губами и пальцами рук. Господин И, старший брат, откочевал на север.

Это очень важное известие, потому что Тарбаган происходил, кажется, из рода И. Говорят, Тарбаган увидел свет в юрте, в чуме, в кибитке, в домике на колесах или, наконец, в фанзе.

История Сита

Некто Сито родился уже после того, как убили господина Хэ. Думали, что он для того и родился, чтобы жить вместо мертвого: земля еще пустовала.

Сито редко радовался и выражал досаду и страх. Он боялся, что его тоже убьют. На небо он смотрел с напряженным ожиданьем то счастья, то несчастья, робел и наглел. Со временем он вообразил, что рожденье и смерть происходят от одной причины. Такими рассуждениями он привел небо в смущенье. Но слов тогда было немного.

Постепенно все стало другим. Потомки Сита были первыми, кто начал различать движения и вещи, так как это уменьшало страх. Но в глубине души они не изменились.

ВСЁ ЕЩЕ О ПРЕДКАХ

Прервем речь Кипарисовых Игл. Напрасно думают, что прошлое содержит все любопытное. Прошлое подобно изнанке вещей. Оно тошнотворно.

Встанем лицом к морю: Лана была из числа потомков Сита. Ее отец был совершенно лыс.

А теперь — передом к лесу: дед Тарбагана мухоморы ел как мух. Сын той земли, он привык питаться произведениями почвы, на которой вырос. Нужда превратилась у него в добродетель, добродетель в наслаждение, наслаждение в привычку. Привычка вновь рождала нужду. Зубов давно не было, был стар, поэтому ел всласть и помалкивал. Потом сидел и летал, уставивши глаза как от спиленных суков, а дела делала бабка. Собирала трын-траву, белену и череду. Рвала иван-чай с молочаем, брала также рис-схизис, который сушила. Папавер перетирала и с мятою жгла, а крапиву мяла. Немного копала. Находила, бывало, перья, крылышки, а то и всю тушку. Особенно радовалась, когда попадался ей сычик. Схватит и трясется: «Сычик, сычик ты мой…»

Обратимся опять к закату.

О том, кто там что ест, можно рассуждать до бесконечности. Ева, например, обожала яблоки. За яблоко она готова была отдать даже вечную жизнь. Конечно, Змей подкатился к ней, когда она была беременна.

— Вообще-то, — она говорит, — нам нельзя. Плоды эти чистая отрава.

— Нет, — говорит Змей, — если понемногу, то можно. Даже просвещает и просветляет. Как, знаешь, лекарство — залпом оно и правда, пожалуй, вредное. А одно на двоих — немыслимое счастье, я сам пробовал.

Раньше причины и следствия часто менялись местами. То и дело читаешь такое: «Ей вдруг захотелось ягод, она поела и родила (сына)». Словно бы от ягод. Возможно, в этих прихотях что-то есть. Иногда ей хотелось какую-нибудь зверюшку, насекомое. Нет ли и здесь таинственной связи? «Она вдруг изловила паука и родила…» Будет ли тот, кого она родила и вскормила, помнить о том, кого она изловила и съела? Пойдет ли он во флот тралмейстером? Или будет бить мух, словно Домициан, римский кесарь? Или соберет живых пауков, чтобы наблюдать их схватки в банке, как это делал философ Спиноза?

Если же даму принималось после этого рвать, то оттого лишь, что живет она уже давно не в раю.

Хотите знать, чем питалась Ланина мама, когда была ею на сносях? Извольте. Она ничем не питалась. Ее тошнило от пищи. Или — извольте… Она питалась сентенциями будущего отца, от которых ее мутило.

Внешняя сторона хоть и малосущественна, но такова. Отец Ланы был профессор в одном из университетов столицы, жена — его ученицей. Не питая страсти к учению, она питала другие страсти, и вот она на сносях. А ела она мутные порошки в коробках, истребляла жидкую воду, втирала в себя ртуть, нефть, земляное и бамбуковое масло, сурьму, хурму и сулему. Изредка пощипывала рыбу ногтями, лакомилась разваренной желатиной, подкрашенной под гуттаперчу, и после этого ее рвало в театре. Добывала морских ракообразных из их убежищ, но для этого ей не приходилось нырять, а также все то, на что можно было обменять грязные деньги в кафе на углу их улицы и той, что проходила неподалеку. Тут история растягивалась до полуночи. Шум падающей воды поднимал на ноги всю окрестность. На головы нижних сыпалось от топота верхних, обнажались плетеные перекрытия, вздувались шары на обоях, качались живые золотые ирисы, стекла потели и цвели пернатыми папоротниками, чтобы оттаять к утру — а ее воротило от капель на окнах. Тогда она лизала их и чувствовала вкус пара и твердого стекла, но стоило ей исполнить прихоть, как вставал призрак вчерашнего каменеющего крахмала из-за дверцы через дорогу напротив, и она извергала в конце концов чистейшую желчь, сверкающую, как электрон, и горькую, как ярь-медянка.

Бедная женщина оставалась одна в разоренной комнате, когда Кронид Евлогиевич уходил работать. От одного слова «университет» с Софьей Павловной делалось совсем плохо. Бледная, покрытая бурыми пятнами, словно она была рысь, жена сидела на постели в сорочке и глядела сквозь тающее окно в серое небо над уходящими вдаль бесконечными постыдными частями столицы. Университет… Прилетало высокое, прозрачное, желтое. В этом желтоватом среди бегущих вверх извилистых линий двигались студенистые люди, и сквозь одежды можно было разглядеть их текучие тела. Одно из них был ее муж — прозрачная кожа с бумагами держалась под мышкой. Тут он открывал рот и оттуда вытягивалась длинная речь, а череп еще поблескивал. Софья Павловна уже без сознанья трогала размокшее ожерелье из костяных черепков на туалетном столе, стискивала зубы, звенело в ушах, диафрагма, собравшись в кулак, поднималась выше гортани, университет бледнел, наливался кровью, речь глохла, и спасительный сон: видение того же здания, распластанного по ковру и скатанного в трубу, — а в трубе сидела она сама и ела маковки лесного торта с мухоморами — спасительный сон ее на время выручал.

Мы хотели знать, что она ела.

Но почему Лана так рано принялась отрицать все, что предлагала ей изголодавшаяся мать?

Об этом здешняя серая муза помалкивает.

ВОПЛОЩЕНИЕ

Роды были вроде кувады. Остов снес два яйца величиной с портфель. В скорлупе одного, разбитого прежде срока, оказалось полно бумаги, всё какие-то предположения. Но многое было невразумительно: период начинался с «ясно, что..», а следовало совсем другое. Общее впечатление было как от оркестра с хором, когда собираются исполнить огромную ораторию, и вот первые скрипки берут первые такты, деревянные духовые прилаживаются выдуть знакомые части фраз, шелестит нотная бумага, из угла вдруг доносится удар в гонг: кто-то уронил валторну, порхают листики вокальных партий, а сам рукоплескающий творец еще не встал с палочкой на возвышение, но вот-вот выйдет. Однако и эта благородная композиция показалась бы слишком вещественна и груба рядом с той воздушной пляской мысли, которая именно нестойкой хрупкостью побудила Остова облечь ее в скорлупу и которая затем в силу случайностей внутреннего произвола скаталась в белую неверную сферу и приняла двусмысленный вид яйца.

Второе яйцо Кронид Евлогиевич куда-то спрятал. Его поступок породил сплетни. Судачили, что Остов второго яйца вообще не сносил, что он Лану (как раз тогда Софья Павловна благополучно разрешилась девочкой) нашел в книге и употреблял было вместо закладки, а потом надул, как, знаете, «резиновую Зину». Подвергали сомнению роль отца, отрицали участие матери. Завидовали.

Тем временем Удей Атаев катался один по полу в домике на колесах. Жена ушла на охоту. Отважная женщина на девятом месяце била медведя колодой. Когда она с младенцем в объятьях вернулась в кибитку, нашла его мертвым, с кровью у губ. Она поставила голову у изголовья и молча вышла. Белая мохнатая морда не шевельнулась. Стеклянные глаза были закрыты до половины, синий рот. Тело осталось далеко. Реки и ели пели славу птице охотника. Перьями покрытые руки протягивались к ветвям и высоким гранитным скалам над водой. Пищал редкий цветок в каменной расселине. Луна тоже стала птицей — бледная на голубом небе, одна ее половина, прозрачная и белая. Прошел короткий ливень, и грибы взбесились подо мхом. Мутная листва сосен покрылась певчими каплями и запылала, зазвенела кора стволов. Она поднималась все выше и выше, покинув у корня молчащее дитя. Потом его подобрали старики.

Раннее детство Тарбаган провел в деревянном корыте. Он лежал и смотрел в потолок фанзы, куда улетали искры и дым от сложенного внизу очага, а когда корыто с ребенком выносили наружу, глядел не мигая в синее небо, где качали вершинами бесконечные медные сосны. А по небу двигался мягкий белый огонь округлый. Когда спускался, он желтел и приобретал очертания, а потом он краснел и, сделавшись жестким багровым шаром, касался вершин черных сосен своей внешней чертой, и сосновые ветки вновь загорались на полу очага, когда корыто уволакивали внутрь юрты. Это бабка бросала огню серые ветки на середину пола, они краснели от воздуха, от них отлетали рыжие искры, улетая, белея, в трубу чума вверх, выше сходящегося потолка.

— Там из них составляется новое солнце, — так говорило себе дитя и продолжало молчать.

Послушаем шорох Трухи Кипариса.

Некоторые мысли господина Ту

Скажем, ветер — это дракон, а огонь — это рыжий дракон. Если построить ему дом и дать рыжей земли, он обернется своей землею в виде меча: это будет серая земля, железная молния, жало дракона. Если дать ему зеленой земли, травянистого горного мозга, он изольется рыжей медью. Зеленое он делает рыжим, рыжее белым. Его сила в сверканье: он уничтожает черное.

Тело земли состоит из прозрачного каменистого воздуха, похожего на лед, и белого мягкого глинистого воздуха, похожего на снег, в ней есть также белая, как иней, горечь, однако то, что считают силой земли, содержится в ее красных и зеленых соках. Огонь этих соков застыл, они на вид неподвижны. Все черное в составе земли относится не к земле, а к теням верхнего и нижнего неба, к внедряющимся в тело земли чуждым ей мертвым телам. Ведь сама земля не рождается и не умирает.

Верхнее небо огненное, нижнее небо железное. Возможно, соки земли тоже небесного происхождения: земля стоит у неба в тесном повиновении, ее жилы и нервы оплетены драконом воздуха, ее огонь почти невидим. Воздух влечет к себе зеленую мысль земли, свет — ее красную кровь, но рабство земли невыносимо.

Только рыжий дракон способен освободить родственную сущность, другие драконы ему враждебны.

Зеленый дракон говорит:

— О, если бы я был белым.

Верхние крылья у него голубые, а нижние — желтые. Это желтобрюхий дракон, Зеленый Ветер. От желтого до голубого ему принадлежит шестая доля, поэтому он никогда не бывает холодным и теплым. Его сковывает тьма, хотя прямого доступа к нему она не имеет. Он и стал бы белым, если бы тьма раздвинулась, но тогда ему пришлось бы иметь перья среди мерзлых и пылких. Быть белым — пустая мечта: границы видимого могли бы настолько разойтись, что мы увидели бы течение, но утратили бы способность различать отдельные жесты. Я думаю, зеленому дракону предпочтительно оставаться зеленым. Так он запечатлевается в зеленой листве, и, — говорил мне брат Ю, — это он завывает в тростях и в бамбуке. Будь оно так, я понял бы суть отверстий и значение тьмы, которая в них.

Желтоватая древесина тянется в воздух вслед за листвой. Но как можно так заблуждаться? Не будь небесный огонь рыжим и красным, у ветра не нашлось бы в дереве должной опоры, он потерял бы свои основания, а без светлого змея мысль дерева оставалась бы бесплодной мечтой. Если рыжий дракон прячется в зеленом одеянии, это всего лишь разумно.

Иногда говорят: вода и зеленый воздух уходят из дерева, оно чернеет. Но смысл тут другой: это рыжий дракон оделся в уголь, не более. Он не исчез, он только отступил во тьму. И если Дуй-дракон, Зеленый Ветер повелит Рыжему раскалить чешую, свой серый синий металл, родится его железо — серый феникс красной земли. Это ее кровь блестит в синих перьях.

Те, кто думают, что труп света черен, касаются неглубокой поверхности… Я знаю, что трупов не существует.

СОФИЯ

А отец Ланы ведь был профессор по профессии. Преподавая, проповедовал он философию, от которой он, философствуя, профессорствовал, и его коллекция книг была собранием черепов. В них жили мертвые мысли, но это не говорит, что те, кто эти мысли измыслил, вечно были мертвецы. Мысли умирали от двоящихся взглядов, когда их повторяли вслух. И их бледный владетель все шуршал черепами в картоне, тянул их за нижние челюсти, заставляя распахивать рты, и тогда вылетали мертвые летучие мыши — мыслей мертвые души. Остов был сказочно богат этой черной монетой, и не успела его дочь появиться на свет, как уже один Продвинутый Студент добыл из архива и пустил по рукам письмо Фихте к возлюбленной им Софье. В письме стояло:

«Ты моя Софья, София ты моя премудрая! Люблю я Софью, тебя, Премудрую. Любя Премудрость, Софию люблю, и любомудрствуя, тобою только, Софья, философствую, я — философ софиоуфиленный!»

Так вот, этот Продвинутый Студент подразумевал не Фихтину сосновую невесту, полено, а Софью Павловну Остову, откуда и пошла сплетня про Лану-закладку. Вся кафедра хохотала: Девочка-инкунабула!

В свете подобного слуха уместен нижеследующий манерный диалог.

Пролог

— Поведай нам повесть о никогда не бывших.

— Я расскажу вам о Великой Любви Ланы и Тарбагана.

— Что ж, скажи нам об этом.

— Как могу я повествовать о том, чего не было?

— А когда это было?

— Начало было положено, когда перестали появляться новые души.

— Из чего ты это заключаешь?

— Я иду от изобилия тонких образов.

— Неужто такое может стать известным?

— Неизвестно, однако я вижу.

— Так расскажи нам о неизвестном, небывшем.

— Я уже рассказал.

ПОЧЕМУ СУЖДЕНО

Основательнейший из наших историков пытается объяснить непомерное распространение отечественной державы по плоскости при помощи нижеследующего рассуждения.

Длинные пути сообщения, долгота дальних дорог и отдаленность многих мест — говорит наш историк — вели к тому, что веления власти высшей приводились в действие не вовремя. Высочайшая ведь власть, озабоченная лишь совершенным устроением вещей, изобретала для этой цели всевозможные полезные уставы. Но по мере того, как ее благодетельные уложенья продвигались туда, где их надлежало бы целесообразно прилагать, они не успевали обнаружить там ничего того, ради чего были намечаемы: население, устрашенное неуставными привычками ближайших начальствующих, в омерзении и ужасе с обозначенных мест разбегалось. Новые же уставы заставали в точке употребления одно лишь здешнее правительство, и верховные порывы становились без плода. Однако и местная власть сама собой под лежачий камень водою не текла, но изливалась туда же, куда исчезал простейший народ, — и вот так-то и росла, росла наша держава, а вечно возобновляющиеся волны справедливых законоуложений всё устремлялись, катились вдаль, почти не задевая редеющего в полупустынях начальства, но пропуская себя как бы сквозь него.

Конец этому буколическому течению истории положил телеграф. До той поры извещения о местных безобразиях, которые, собственно, и приводили в действие описанный центробежный механизм, шли по назначению через прямое посредство человеческого лица. Донос нужно было «донести». Отсюда то героическое, что в нем сохранилось даже доныне. Шутка ли — всплески народного разбега успели перехлестнуть пролив Беринга, Амур и Аму-Дарью, уйти в Персию и за Кавказ, смешаться с вепсами и айнами, со жмудью и с чудью, с ойротами, бурятами, кетами, якутами, алеутами и застынуть на оледенелых валунах меж луораветланов и нганасан. Какой верой в силу истины нужно обладать, чтобы проделывать столь длинные пути одной только правды ради!

И вот, новый вид связи все свел на нет. И тонкий идеализм высших начал, и патриархальную простоту местных положений, и самоотверженную отвагу искателей истины. Их героизм потерял всякую цену, когда преследующая администрация однажды приволокла к последним естественным рубежам столбы с проволоками и остановилась рядом. Теперь правительство получило способ все узнавать мгновенно, а смысл жизни из опосредствованного доносительства перешел в область прямого стука.

Ключ, выколачивающий длинные и краткие знаки мерзкой азбуки Морзе, телеграфическое, в полном смысле слова «дальнопишущее» орудие труда — этот самый ключ стал подлинным приводным ремнем к мотору истории.

Как это часто бывает, изобретенный орган поначалу служил отжившим целям: стучали на местную власть. Но уже очень скоро всем стало видно, какая сила в нем таится. И только на самом верху пирамиды не сообразили, чего наделали, а когда очнулись, было поздно: по всей стране шел оглушительный стук. Со всех сторон приходили прерывистые заикающиеся извещения о неустройстве, нестроении и о всякой неправде. Попробовали издать два-три теперь уже сверхразумных эдикта, но куда там, от этого только громче затарахтело. Судороги отчаянья охватили правительство. Держава сама собой перешла в руки телеграфистам.

Вот поэтому, хоть Лане и суждено было увидеть свет в столице, а Тарбагану в дальней глуши, сердца их могли биться совсем рядом. Случилось же это через шесть-семь десятилетий после того, как всем овладели секретари, незадолго до будущего переворота. А покуда, словно опутанная известиями, сообщениями, разоблаченьями, донесеньями, доведеньями до сведенья, рапортами с мест и отчетами об имевшем место, валялась младенец Лана в детской кроватке из бука и била себя по голове погремушкой.

Это Архит Тарентский ее изобрел.

Погремушка

Архит, пифагореец и математик, был в Таренте выбран в тираны.

Входит Архит прямо в Тарент —

Белые руки за пазухой

А вместо лица у него пергамент

С неурожаем и засухой

Мрачный, значит, вид имеет. Тарентинцы его спрашивают.

Сограждане — отвечает Архит

Друг в друга слова сливая —

Как некогда Гераклит

Приберегу слова я

Изумленные его молчанием, тарентинцы вновь пристают к нему с теми же пустыми вопросами. И что же они слышат?!

Хотя бы наставник мой Пифагор

Высокая терапия

С рогатых гор андрогин мандрагор

Настои химии пия

У тарентинцев глаза на лоб полезли, челюсть отвисла, а тиран не унимается:

И если право и пуст и прост

Чреват словно дождик тучкой

Принес ваших дочек под хвост Прокруст

Под куст — вот с этой штучкой!

И он показал тарентинцам погремушку.

Гражданам, когда они увидели у правящего философа такую глупость, стало нехорошо. Но куда им было деваться? На всех узловых точках уже стояли Архитовы люди с готовыми погремушками, которые с тех пор широко распространились.

Вот из них-то одна и висела у Ланы: отец полагал, что так отгоняют злых духов. Кроме того, в кровати рядом лежал медведь.

ДВА СЛОВА О СЕСТРАХ

Я как будто уже говорил, что из всех теорий души мне по душе более всего та, которая утверждает, что душа — это хромосома, окрашенное тело. Сейчас я напоминаю о ней в связи с медведем. Зачем, собственно, валялось в постели рядом с девушкой-младенцем существо, хромосомы которого нам чужды?

Мой друг Авель полагает, что тут дело в педагогике: ребенку показывают медведя, козу, красный гремучий шарик. Последний предмет — философский, тарентинский — заставляет малое дитя призадуматься:

— А что это там стучит?

— Девицы, что за стук я слышу?

Другие звери приучают к логическим рассуждениям в духе классификаций из букваря: «Это коза. А это — медведь. Что это — коза или медведь? Это и медведь, и коза. Нельзя быть козой и медведем».

Не думаю, чтобы Авель был прав. Виды, в которых существа могут оказаться на общем ложе, нельзя считать строго познавательными. Не верю, что в миги первых восторгов в голове нашей белокурой невесты проносилось: «Это медведь. Это не медведь. Экой медведь!»

Так пусть судят о том, кто умнее меня, мы же вернемся к хромосоме.

Хромосома — это разноцветная нить. Длиною она в рост человека, а толщины исчезающе малой. Свернутые в мотки, нити приобретают внешность гусеничного червя невидимого размера, и человеку принадлежат двадцать два таких червя, да еще по штуке отдельных, от иных отличных, для дам и для кавалеров по особому моточку.

Одна любовь может заставить эти мотки развернуться и обнажить свою длину. Тогда, всем естеством сплетаясь друг с другом, они принимаются страстно обменивать между собой обрывки, куски и части, пока не потеряют самого подобия или намека на мысль о прежнем себе. Обновленная этими взаимопронизывающими перемещениями хромосома будет действовать в качестве души потомка. Нужно только, чтобы обе были человеческие.

И вот, несмотря на нежность, на почти совершенную бестелесность, хотя они уязвимы и беззащитны, но в те миги, когда они любят, любят беззаветно и всей своей тончайшей сутью, когда они сливаются и переплетаются частыми узлами, страстно разрывают взаимные петли, отнимают и возвращают иному «себе» части бывшего «я» — именно тогда обнаруживается их небесный нравственный характер — железный, алмазный, поистине сидерический. Ни волк, ни коза, ни медведь, ни конь и ни петух никого из них не обманет. Звездная мораль цветного тела повелевает ему погибнуть в объятьях другого, но не изменить себе: любовь радужной нити не выведет на свет Божий химеру. Ее браки заключены на небесах. Хромосома любит или гибнет, но не лжет никогда. За нею последнее слово, которое изрекает ее сотворивший жестокий прозрачный разум.

Жаль, что мы не всегда умеем узнать о решении хромосомы заблаговременно. Внешний вид бывает обманчив, на инстинкты не стоит полагаться. Моряки заблуждаются относительно «морских женщин», принимая за них кто Стеллерову корову, кто дюгоня или манту, а кто родню моржа. Коровы с тех пор исчезли, а моржи бдительно охраняют своих самок, но можно ли во всех случаях жизни поручиться за истосковавшегося путешественника?

— Так неужели только длительный опыт живой любви может надежно убедить нас и рассеять сомнения насчет природы той или того, кто пребывал с нами в тесный миг помрачающей страсти? — спрашивает мой друг Авель.

Он пытается ответить:

— Я думаю, что пристальное внимание к генеалогиям позволило бы соблюсти необходимые предосторожности в этом тупике. Горожанам, разумеется, не грозит прямая опасность, но жители горные, сельские, болотные, речные, лесные и полевые пусть смотрят в оба! Ибо тут кроется еще одна опасность, едва ли не страшнейшая: если мы кому-то откажем в любви, то тем самым позволим себе питаться его мясом. Лекарство не вышло бы хуже болезни!

Чтобы формула Авеля звучала чуть менее туманно, я поясню ее следующим частным примером. Что лучше, или, вернее, что хуже — съесть сестру или переспать с козой?

Вопрос очевидно оскорбительный. Я слышу иронические вопли, издевательские возгласы, звуки протеста:

— Кто говорил о сестре? При чем тут сестра?

— Наверное, сестра медицинская…

— Они набиты наркотиками!

— Торчат на траве. Как все травоядные.

— Коровы в особенности, они жуют и торчат.

— Посмотрите, какие у них глаза!

— Какие губы!

— Ленивцы без этого дня прожить не в состоянии.

— А коз, вообще, едят? Едят ведь трупы коз…

— Да люди жрут друг друга на каждом шагу!

— А сестру он подразумевает античную: «У вашей козы есть сестра»… Значит, ваша сестра — кто?

— Кузина, разумеется…

— А случалось ли ему бывать в казино?

— А знает ли оно о свойствах казеина?

— А по какой оказии была битва при Азенкуре?..

Читатели-киргизы! Прекратите ваше оглушительное козлодранье! Послушайте неженку-хромосому: так — меньше одной душой, этак — меньше одной сестрой. Простейшее решение. Поэтому успокойтесь. Теперь предположите, что вы этого не слышали. Далее. Вы не джайн, который может прожить, не причиняя особого вреда ничему живому, и не тощающий вегетарианец. Оглядитесь вокруг глазами человека, который никогда прежде козы не видал.

…Вы проделали долгий утомительный путь в одиночестве, умираете с голоду, оказались в пустынном месте…

Вдруг встречаете… козу?..

— А откуда вы знаете, что «козу», а не, скажем, «женшину из кочевого неизвестного племени»?.. Как… «подоить»? — Вопрос стоит совершенно серьезно. Забудьте накопленную тысячелетиями блажь, пакостные журнальчики, советы кухарке. Не городите чепухи.

— Обломать рога!..

— Из-за необычайного головного убора? Напасть с рогами на женщину!

— С бородой…

— А бабушка ваша — не бородатая?

— Волосатая…

— Ах, знаете…

— Голая ходит!

— Если «голая ходит», и это все, пойдите поищите в земле съедобных кореньев. Животная пища вам не по зубам.

— Разговаривать не умеет…

— Разговаривать. А с кем ей, собственно, разговаривать? С голодным голодранцем, который тут неизвестно зачем шляется в каменистых дебрях, и только одно у него на уме: как бы умыкнуть честную бородатую девушку в обуви, удобной для скаканья по скалам, да в народной рогатой шапке.

А вот пример противоположного заблужденья.

В полном одиночестве вы проделали долгий изнурительный путь по совершенно пустынной местности. И вдруг в самом конце дороги наблюдаете какое-то подозрительное движение между редкой листвою куста. Вы приближаетесь. Ужасное зрелище! Основатель Венской школы с самыми недвусмысленными намерениями напал на первого романиста Земли Московской. Тот вяло отмахивается. Мираж. Оба медленно растворяются в легкой дымке. Их больше нет. Из легкой дымки возникает Она, прекрасная, в полупрозрачном одеянии, с призывным взглядом золотистых глаз — настоящая Астарта Рогоносная. Что же — вы? Сразу и руки вперед? Опять за старое? Ничего не забыли и ничему не научились?

— Да что вы тычетесь в нее, как слепой утконос?!

— Лопочет не по-нашему…

— Вот именно. Поройтесь в словарях, переведите, чего она вам там наблеяла.

— И стоит на четвереньках.

— А что ноги в копытах — это как? Ничего?

— И легкий пух ее ланит…

— Так что же вы давеча врали, что бородатая?

— В обоих случаях это была коза.

В обоих случаях вы Буриданов Осел. Вы подохнете с голоду, вы лишитесь рассудка от нечистых страстей — и поделом вам, а заодно и мне, ибо вот, мечу бисер и раздаю псам.

Откуда же явились к нам эти псы, ослы, свиньи, собаки? Почему животные не образуют с нами единого влюбленного сообщества, а служат для издевательской брани? Ведь у всех у нас был общий предок, похожий на среднюю крысу.

ТОСТ ОСТОВА

Вот собрались гости у Остовых.

— Покажите нам девочку-инкунабулу!

— Прошу садиться выпить чаю.

— Мы принесли вам утку и зайца.

А дело было к Рождеству, и в углу стояла елка. Кронид Евлогиевич взял в руки подарки и пошел к дереву.

О, какая смолистая мгла явилась ему меж ветвями! Он взялся за ствол, поставил ногу на нижнюю ветвь. Ель оказалась высокой. Вот и листья ее вверху расцвели, вот и желуди золоченые. Змея, обвивая корень, внизу зашипела. Голубая рыба из пасти ее ускользнула и прыгнула в струи. Узкой серебряной речкой потекли понемногу и мед и вино, молоко и вода. Остов же множество ног на третью ветвь перекинул. Змея у корня снова в реку улеглась. Раскрылись, белея, миндальные чаши весны. Поскакали кабарги и косули, бобры. Тут пустил он в гущу дерева зайца. Ворон закаркал на самой вершине, утка тотчас выскочила из рук, крякнула, извернулась всем телом, крякнула и нырнула, была такова.

— Ах, наше будущее, о наше прошлое, жизнь и смерть, — приговаривали гости.

В белом дыму весенних яблонь вошла и вышла Софья Павловна, лицом полыхая, как спелая вишня.

— Ей все как с гуся вода, — пробулькала утка в ведре с елкой.

— Выньте на сушу неосторожное животное.

А Остову открывались с вершины совсем иные виды. Хорош, высок тот был еловый стоерос, дубина! Не зря исчезли в нем и утка плоская, и вслед мореный заяц, не зря змея в корнях его шипела и на вершине ворон токовал! А там, где верхнею маковкой ствол распускался сучьями в корень, там ныне волосатая лысина Остова воссияла, словно сладчайший каштановый фрукт. И вот что несла оттуда эта засахаренная ягода.

— Нездешним возвышенным медом текут к вам речи моей медовые реки. Медведем ведомые мыслей моих медоносные пчелы стелепали себе на дубе том улей аляповатый. Что же вы, гости мои, думаете — торт, лесное полено, торф в сиропе — так уже и губки сложили причмокнуть?

Софья Павловна густо покраснела в ответ на эту глумливую выходку. А заяц в пурпуре тут же поддакнул, да синяя утка, та тоже из чрева дерева внезапный голос антифоном подала:

— Не будь, о шея селезня моего, краснее ты переливчатой радуги, прокрякала бы я будущее свое с первым встречным ракообразным!

Выручил Софью Павловну Продвинутый Студент:

— Слезай, Кронид Евлогиевич, слезайте с елки!

— Унесите эту девочку-инкунабулу!

— Тост, скажите тост, профессор!

— Я, — говорил он, — поднимаю этот фиал за то, чтобы жизнь продолжалась!

И тихо-тихо стало за столом.

— Рождается ли девочка-дитя и будущая мать, отец ли ласковый ее покинуть бренный свет стремится, но жизнь сама от этого не прекращается никак.

Словно перламутровый червь, обитатель трухлявого пня, который, догрызши стены своей древесной темницы до самого света Божия, теперь одевается во внешний скелет усатого жука-древоточца и лишь затем выволакивает под голубые небеса, в смолистые запахи леса свою ожесточенную крылатую покрышку,

словно ихневмон, проедающий бок крокодилу, когда тот сглотнет его по алчному обыкновению неосторожного хищника, и вот, является из мокрого нутра опустошенного панциря речного гада гибкая мохнатая тварь с окровавленной мордой,

подобно, наконец, насекомым из черепа дохлого льва, как нам повествует о том Священная Книга Судей,

подобно, значит, пчеле, фараоновой мыши и скрипучему дрянному жуку, вот так одно поколение сменяет другое, прозрачно отождествляемое мною с гнилым пнем, недальновидным ящером и разложившимся трупом царя зверей.

Итак, я поднимаю этот стакан вина за его жизнь, расцвет, процветание и за нашу скорейшую гибель!

ТРОНОС

Кафедра, главой которой был Остов, с известной стороны показалась бы самым обыкновенным паукарием, когда бы не следующие дела предыстории.

После недавней этой «дохлой» революции власти хотели вообще философию отменить. Слишком было у нее дурное лицо при прежних порядках. Молодые люди (молодежь всегда увлекается) запели хором переиначенные французские стишки:

Последний дух философ испускает

Кишкой последней стукача удушен —

и отправились громить факультеты. Однако музыки не получилось. Стукачи улизнули в космос, а со стороны философской кандидатов оказалось значительно больше, чем можно было совершить казней. Да и вид мыслителей едва не до слез разжалобил юношей: от потрясения вся их диалектика выступила наружу в виде черных и белых полос. Печальное зрелище являли собой эти разоблачившиеся обманщики. Иной почтенный старец — весь в благородных сединах, на лице выражение значительного глубокомыслия — и вдруг точно официальный общественный черт, полосатый, просто какой-то шут гороховый. Новая власть всем своим естеством ощущала неловкость. Летучие молодежные отряды были распущены, но много еще чего перепробовали с философами в те первые горячие годы.

Велели им охранять границу: через каждые пятьдесят метров — лоснящийся диалектик. Но опять ничего из этого не вышло. Быстро, за несколько суток, они обучили своему языку пограничников с той стороны, а затем усыпили их вздорным доктринерством, сделав ненужным и свое новое поприще. Испытывали их еще в качестве дорожных знаков на манер античных миль и для шлагбаумов. Однако и тут дело не двинулось. Живые шлагбаумы заговаривали с водителями, столбы и указатели морочили всем подряд головы неуместными рассказами, какими-то устными мемуарами: «Мои встречи с генералом Качеевым» или «О личных качествах лейтенантов Тамского и Кудатова». А то сойдутся «Резкий Поворот», «Песок» и «Дорожные Работы», сойдутся и затеют ученый спор, скучный и вечный, как эти самые дорожные работы.

Короче говоря, ни к чему полезному оказались они не пригодны, и даже опасны, что выяснилось после того, как грандиозным скандалом закончился один действительно остроумный и широко задуманный социальный эксперимент. Философов выдали передовым живописцам в качестве строительного материала для одушевленных монументов. Это была страшная месть. Артистический мир еще далеко не забыл, кто подло попирал его древние свободы, и вот теперь, когда настал возмездья час, богема собралась на великий совет, дабы ничего не упустить из открывшейся ныне неповторимой возможности. Стали произносить речи, читать стихи, развивать идейную сторону вопроса. Мнения скоро разделились и измельчали. Основных, впрочем, осталось два. Сторонники первого держались убеждения, что материал должен как можно больше двигаться, меняться, возникать, исчезать, пластически воплощаться и подвергаться преобразующему воздействию активно мыслящего и чувствующего творческого гения. Этому креационистскому взгляду противостояли своеобразные квиетисты и абсентисты от художества, уверявшие, что материал нужно как можно реже и меньше трогать, а там «форма сама во что-нибудь выльется». Креационисты потерпели решительное поражение, когда в прах разбились их усилия что-то изменить в наружности своих жертв. Полосы светились сквозь любые пигменты, словно икс-лучи. Тогда несчастных принялись гонять по кругу в надежде получить какую-то особую интерференцию, но не все даже из числа сторонников активного подхода поддержали подобную ограниченную идею оп-арта. Им стали мешать, хватать за руки собственные единомышленники. Это вызвало протесты со стороны партии созерцателей:

— Бегут — пусть бегут, форма сама во что-нибудь выльется! — снова и снова выкрикивали они лозунг школы.

Дело понемногу шло к рукопашной. Кто-то из демиургов мазнул представителя вялых кистью с краской, тот, дабы не отступить от убеждений, ухватился прямо за ведро. Положение становилось угрожающим: уже и живой материал, чуя близкую смуту, принялся что-то такое непонятное вдруг бубнить.

Чтобы пресечь богемный бунт в самом зародыше, режиму пришлось пойти на крайнюю меру: послать войска. Наварили варева из съедобных бобовых, главным образом из чечевицы, и отправили с полевой кухней в котлах на поле брани, навстречу бушующим вольным дарованиям. Отдадим должное командиру, капитану Гдеичу. Он не стал попусту разговоры разговаривать: права, справедливость, живая очередь. Он велел лить похлебку прямо на утоптанный грунт, в грязь, себе под ноги. Художники, едва учуяв знакомый по Библии запах, толпой бросаются навстречу. Проходит лишь несколько мгновений, и весь артистический мир лежит ничком. Так было прекращено восстание.

И вот тут, пользуясь замешательством, над полем, устланным трепещущими телами живописцев, и сам весь окутанный парами бобового варева, выступает вперед умнейший из философов и говорит примерно нижеследующее:

— Родные мои братья по разуму! Как низко пало наше древнее достоинство! Так низко, что даже подумать скорбно. Некогда одно имя любомудра-философа приводило в почтительный трепет деспота или тирана, заграждало уста лживым пророкам, внушало суеверное уважение толпе. Мы имели преимущественное право на мысль. Никакие житейские дуновения не дерзали осквернить своим воздухом наших софийных ветрил. Ничто не могло поставить в тупик мыслителя, загнать его в угол, везде был у него запасной выход. А сейчас? Былой собеседник короля — игрушка в руках жалкого артизана. Вольные из вольных, свободнее самой свободы, сделались мы рабами рабов и подонков! Отбросы общества помыкают былыми его столпами словно штакетником! Мы стали серыми и невзрачными, если не хуже: уподобившись неталантливым хамелеонам, не можем принять даже цвета окрестных обстоятельств, чтобы исчезнуть на их фоне и как бы раствориться. «Полосы не дают», — возразит мне, я слышу, любой из вас. Но почему обыденная масть, которая покровительствует иной неразумной твари, вдруг стала в нашем случае предательской и отпугивающей? Отчего не такова она для скунса, для панды или окапи? Я снова слышу голоса, слышу, как обвиняют предрассудок правящей черни. Но неужто не развеет его обитающий в нас светлый стихийный Логос? Разве нельзя обратить малый этот вред в великое благо? Вот был бы исход, поистине достойный того славного имени, которое мы себе присвоили, дерзко назвавшись «влюбленными в мудрость»! Так давайте оставим жалкое пресмыкательство перед силами событий, прекратим трусливо подражать природе — пусть лучше она подражает нам, а мы поможем ей добиться своего всей мощью кованого рассудка!

— О том, что в жарких странах Африки, — продолжал Остов, а это был он, — водится полосатая лошадь, знают все, знают даже нынешние наши калифы от живописи. Однако, как и во многом другом, так и в этом предмете ве́дение их касается лишь самой поверхности вещей. Знатоки всего, что относится до внешних видов, одну подробность они проглядели сквозь пальцы. Думают: если уж зебра, так непременно полосатая, «не переменит полосатая полос своих», Иеремия, глава и стих не важно какие. Но слова вдохновенного верны лишь применительно к зебре, да и то не ко всякой зебре. Если же мы порвем фатальный круг животной шкуры и вернемся к нашему случаю, то заметим, что человеку как раз свойственно менять окраску: от стыда краснеть, белеть от ужаса и бледнеть от гнева, зеленеть от омерзенья, синеть от мороза. Человек может даже пожелтеть, например, от разочарования или стать фиолетовым от каких-то совсем особых движений души. Известно, что негры рождаются с белоснежной атласною кожей и лишь по прошествии времени становятся такими, какими мы привыкли их видеть. А у людей нашей северной расы то же самое красящее вещество хранится в частицах кожного покрова, будучи незримо и скрыто. И лишь у нас, у философов, у любомудров, у кого постоянно упражняемая силой мысли душа дотянулась щупальцами до тончайших нервических окончаний в наружной дерме —… вот мы, к несчастью, когда-то чернеем, а где-то белеем, друзья мои… Но нет причин отчаиваться. Не все безнадежно и с зеброй.

Тем временем солдаты, кашевары, похоронная команда, оставшиеся в невредимых артисты и власти, во главе с капитаном Гдеичем, присоединились к аудитории. Всем хотелось послушать про зебру.

Остов возвысил голос:

— С зеброй далеко не так просто!

— Где, где? — переспросил капитан Гдеич.

— В Африке, капитан, — ответил Остов.

— Продолжайте, профессор, — сказал Гдеич.

— Существует семь видов зебры…

— Отлично! — рявкнул Гдеич. — Дайте людям имена животного!

— Греви и Гранта, мой капитан. Капская горная, Гартмана и Чапмена, далее Бурчела и, наконец…

Поднимая тяжелые рыжие брызги и пыль, прискакал вестовой из штаба отзывать силы порядка. Нехотя снималась с места пехота — младшие офицеры, сержанты, за ними, всё оборачиваясь на Остова, ушли солдатики, потянулись санитары и врачи, кухня, орлы из похоронной. Понуро удалились и посрамленные живописцы. Философы остались наедине с собой.

— Подобно тому как семи планетам у древних находят соответствие семь добродетелей и семь смертных грехов, — говорил Кронид Евлогиевич, — каждому из семи видов зебры свойственна особая система цвета и область окраски. Возьмем зебру Греви. Это высокий стройный конь в ярких узких и частых черных и белых ремнях. Куда менее изящна зебра Гранта — коренастая лошадь с квадратным телом. Соответственно и полосы ее шире. У Чапмена они широки уже настолько, что способны пропустить между черными зонами основного рисунка мутные темно-серые пятна, бегущие посередине белых. У Гартмана — совершенно белые ноги и уши, длинные, как у мула; а у Бурчела белым оказывается лунное брюхо, тогда как полосы чепраком свисают с хребта; репица Капской напоминает шахматную доску. Но нет замечательнее седьмого, последнего вида зебры, которая вообще без полос. Это квагга.

Тут Остов стал подбираться к сердцевинной сути смысла.

— Словно суббота между Днями Творения, хотя ничего в этот день сотворено и не было, считается Днем Седьмым, квагга, не имея полос, — зебра! Вот как обстоит дело с расцветкою зебр, и если нам удастся на простом примере убедить верхи, что отсутствие полос есть лишь специфический и частный модус их присутствия, вроде, скажем, числа «нуль» в математике, это сильно поправит наши дела. Общество по крайней мере оставит нас в покое. Все теперь за кваггой.

Как он говорил, так и вышло. Капитан Гдеич успел уже доложить, что живописцы сыты, накормлены, а философы рассказывают населению про Африку. Поэтому предложение послать экспедицию за редкостной вымирающей зеброй не было неожиданностью. Отправились трое, а прочих пустили пастись за старые кафедры.

Единственно, власти поинтересовались предметом их будущих занятий. Пожелали его узнать.

— Философия! — звонко сказали любомудры, беря мигом прежний пышный тон.

— Знаем, что философия, — сурово возразили власти. — А вот о чем теперь будет эта философия?

— О мироздании… О космосе…

— Ах, о космосе… — и прикомандировали к каждой кафедре по космонавту, чтобы философов не больно-то заносило и чтобы всяких глупостей про мироздание они впредь не изобретали. Но те и без того сидели у своих мест тихонько, как мыши.

Конкретные специалисты по космосу, как правило, не обращали на них ни малейшего внимания, и лишь космонавт Сытин, приставленный к той самой кафедре, где оказался и Остов, был занятным исключением.

Через несколько лет услышали, как Сытин спрашивает:

— Известно ли вам что-нибудь, Кронид Евлогиевич, о судьбе искателей квагги?

— Мне ничего не известно, — отвечал Остов.

ЗА КВАГГОЙ

Итак, мало кто из былых гонимых думал о тех, кто ушел за кваггой. К числу немногих принадлежал Иван Иванович Доржиев. Имя и отчество Ивана Ивановича никого не должны вводить в заблуждение: его звали Онг Удержи, и происходил он из старинного рода, который имел дело с погодой. Уже дед Онга это оставил, а сыну внушил отправить внука в западные училища. Так Онг Удержи постепенно сделался кандидатом Доржиевым в городе на величайшей из рек Сибири, а от искусства предков унаследовал только пару драконов на китайском халате. Достигнув поздней зрелости, он полюбил сидеть, облачив себя изгибами радужных туловищ с шелковыми плавниками. Одним из помыслов, которые увлекали его в такие мгновения, стала судьба полосатых людей, исчезнувших в поисках за прозрачною зеброй. Мысль Онга упорно ползла за ними, словно ручная змея.

С приземлением в столице Капской колонии все обошлось. Администрация просто вышибла прибывших подобру-поздорову, чтобы скорее убирались в глушь и не будили нечистых страстей.

«Звери какие-то, четвертичные приматы», — подумали участники и тронулись с места.

Седой, как полярный сыч, негр-привратник летного поля посмотрел им вслед и заухал чуть слышно, чтобы не разбудить начальство:

Хоть шкура и черна-то

Да не со шкурой жить…

Доржиев потерял их из виду.

С недавних пор в его цементной фанзе стал появляться отрок, дальний родственник, сирота. Молчаливый, он не мешал полетам потомка заклинателей инея. Когда тускнели далекие картины, глаза Доржиева поворачивались к пришельцу. Драконы опускали головы, иньские чешуи разглаживались. Тарбаган слушал шуршащее пенье змеи огромной реки, шорох прибрежной пены, редкие всплески.

Искатели проделали дневной путь. Они остановились на невысоком холме в маленькой сухой впадине возле извилистого ручья. Деревья с плоскими вершинами отбрасывали вечерние тени на склонах. Там они и разбили убогое походное жилище.

Уже под утро, в тот час, когда безлунная ночь особенно черна, тяжкий вздох огласил мглу палатки.

— Кто это? Что это? — прошептал один из спящих.

Нелепое пыхтенье было ему ответом. Он потянулся к одежде у изголовья, ощутил теплый воздух, отдернул в ужасе руки и опять пополз вперед, но тут почувствовал под ладонью что-то живое, твердое, гладкое, неровное, похожее на огромный нечеловеческий ноготь.

— Квагга! — заорал спящий не своим голосом.

— Квагга! — вопль наполнил полотняный шатер.

— Квагга, квагга, — покатилось по сухой степи, и до жабьих болот за Оранжевой рекой докатилось: — Квагга!

— Квагга! — откликнулась эхом стена лесов на севере. — Квагга, — квакнули драконьи головы на рукавах Доржиева.

— Где квагга? — спрашивали другие спящие, хватая впотьмах что попало.

Один наткнулся на круглый бок, другой на оскаленную морду. Здоровенные зубы чуть не отхватили ему полруки. Первый философ хотел удержать пойманное копыто, но тут же последовал удар по пальцам от одной из свободных ног ночного гостя. Укушенный натягивал рубаху на голову добычи, третий обнимал бок снизу, пытаясь сомкнуть на спине пальцы с пальцами, чтобы никогда уже не выпустить из объятий желанное существо. Наконец невидимая тварь выскочила задом из-под тканей, проволокла на себе последнего ловца, стряхнула его судорожным движеньем тела, нечаянно пнула, брыкнула, лягнула и исчезла, оставшись столь же загадочной, сколь и была, когда появилась.

Преследовать было безумием. В неверных сумерках рассвета нашли только разлитую воду, да что-то прилипло к рукам. Вся земля вокруг была истоптана следами копыт, поменьше, чем ноги онагра. Светало.

Доржиев сделал несколько крепких глотков отменной лесной заварки и вновь погрузился в созерцание.

Солнце раннего утра осветило философов, покидавших злополучный лагерь. Легкая стайка людей-гиен, которых привлекли ночные вопли и запах свежей крови, двинулась следом. Старались держаться в отдалении, оставаясь незамеченными. Скакали от тени к тени короткими перебежками. Прятались за деревья, за выступы скал, за отдельные камни. Подавали друг другу неясные знаки: «ко мне», «вперед», «ложись». Шли бесшумно, след в след, ползли ползком на брюхе, падали в травянистые выемки мордами вниз, прижавши уши, или вскакивали с коротким внезапным хохотом, задрав голову к небу, эти люди-гиены. Останавливались, только чтобы задавить мышь, лизнуть дикого меду да подобрать брошенное яйцо струфокамила.

Кто это был

Полосатые люди известны с глубокой древности. Лукиан Самосатский сообщает нам о черно-белом эфиопе, который был представлен ко двору Птолемея Эвергета вместе с трехгорбым верблюдом и парой индийских фениксов. Царь не нашел в учении этого софиста ничего особенного и вскоре о нем забыл. Верблюд же издох без присмотра.

Полосатые лошади выступили на историческую сцену позднее, в эпоху Антонинов. Мир науки долго колебался, причислить их к роду Equus, то есть собственно к лошадям, или к роду Asinus, то есть к ослам. Одно время зебр выделяли в отдельный род Hyppоtigris. Памятником этому заблуждению осталась поэма о событиях, непосредственно предшествовавших знаменитому эдикту Каракаллы от 212 г. н. э. с реформой принципов римского гражданства.

Сейчас зебр, лошадей и ослов зачисляют в один и тот же род.

ЛЕТО ТАРБАГАНА

Если бы Тарбаган был кулан, вольно пасся бы он под крылами бурого бородатого беркута. А будь он холм, поросший саксаулом, мы нашли бы следы сайгака в его тенистом прибежище. Окажись он неведомо кем, ветер тень бы его унес ввысь, под дождевые облака. Но Тарбаган возник среди людей, и мы застаем его у Доржиева, отроду лет семи — двенадцати, у ног учителя, у которого он учился молчанию. А дождь пронесся выше, чем тень его, смыв отпечатки сайгачьих копыт у орлиного гнезда под саксаулом, где суровый птичий царь и поныне пялит неподвижное око вслед блеску солнечных точек на исчезающей вдали шкуре кулана.

Если бы Доржиев был вулкан… Впрочем, дело пока о Тарбагане.

Санями с шестеркой бурундуков Тарбаган пересек высокую Обь. Пурга скрипела стволами протяжно поющих сосен. Во тьме сиял город. Возле двухэтажного бревенчатого дома без крыши ползучая квадрига остановилась. Исчезли полосатые белки. Тут жил Доржиев, верхняя родня по отцу. Тарбаган взошел по лестнице вверх и увидел человека в халате. Струями шелковой чешуи узкие перистые тела уходили в белые петли свивающихся в хвост чресел. Ткань сыпала снег и иней: иньская чешуя блестела шелком на белоснежном переливе в кошачьих изгибах змеиного туловища. Дверь захлопнулась, и струящийся лесной иней мгновенно погас. Ему дали горячей воды. А за дверью и за окном иней тек длинными струями из-под звезд: с черного неба высочайшей из рек Сибири падала, летая, тая рано над домом Тарбагана, пурга, кристаллический порох бурного снега, ветреная инея инь и янь непогоды.

А мальчик пил горячие воды, и так прошло семь лет.

Будь Доржиев просто вулкан, нам довелось бы увидеть однажды, как дым и пепел высыпаются в небо черным столбом сквозь полярную шапку. Но если Доржиев и был вулкан, то вулкан этот был потухший. Лишь изредка в воздухе над испепеляющей влагу чашкой проносился перед ним вихрь с криком:

— Пурх! Хурх! Я последний спившийся шаман Онг Удержи-Ветер! — и вялые тела драконов схватывала невидимая судорога. Но головы спали, прошло семь лет, а Доржиев все пил пламенеющую воду и думал о тех, кто ушел за кваггой.

— Живая падаль идет! — ликовали в селении людей-гиен.

Продолжались праздничные приготовления. Самки в возрасте столпились около круглой скалы. Щенки с детенышами таскали сухие обломки кустарника для костра, украшали себя шиповатыми соцветиями. Кое-кто уже пробовал приплясывать, не касаясь мордою почвы: лапы помогали удерживать равновесие. Понемногу составились хороводы из молодежи. Украшенные мохнатыми татуировками и стянув в два округлых пучка натертую глиной шерсть головы, ковыляли девицы. Блестели всеми оттенками масла повидавшие виды осклабившиеся самцы. Тряслись ожерелья из магических жучек. Хороводы сближались и удалялись, распадались на пары, падали все разом, скользя мохнатыми телами меж рук, бедер, локтей, вскакивали, визжали и снова бежали:

— Живая! Живая! Живая! — дружелюбным воем встретила философов деревенская церемония. Их окружили и стали подталкивать поближе к костру.

Картина перед глазами Доржиева поехала полосами. В сухой степи вдруг возникли просеки влажной травки. Между пней восстали счастливые семейства нежных рыжих грибов с белыми точками на крышах. Заблестела роса. Полосы расползлись, но лишь с тем, чтобы вновь сплестись в рассветный перелесок. Вот-вот солнце взойдет — и Доржиев увидел лысую рыжую голову воскресающего западного предка в белых туманных пятнах. Доржиев расправил перья и понесся лицом к закату. Багряный шар теперь грел ему брюхо, кругом катались змеиные вихри. Там белое пламя пропрыгало между мрачными кучевыми громадинами, раскаленный дождь стал струиться из драконова чрева в Тарбаганову чашу. А Доржиев еще немного выше воспарил и увидел, как медленно ползет к нему навстречу русый волокнистый атмосферический гриб. Это был демо-графический гриб, дитя заката. Словно копна вселенского сена, дышала скошенная, постепенно распухающая масса, поглощая все, чего ни касалась, — и не видать уже ни третьих небес, ни четвертых. Драконы Онга попятились, приспустили крылья.

— Угли, угли, — вскипел шаман.

Тарбаган протянул ему горсть. Дракон рыгнул эти угли в грибную копну, края травинок зарделись, и стало видно, что корни стога уходят вглубь, в самую середину галактического Стрельца. А копна все пухла.

— Угли!

Вновь Тарбаган дал горсть, и тут ему сжало ладонь вокруг каленой пригоршни, взвило ввысь и с новым криком: «Угли!» — яркой вспышкой метнуло в наползающее соломенное чрево.

На архаической огнедышащей угольной колеснице, перебирая копытами внутрь масляными ступицами с шатунами, сверкая всасывающими воздух потоками спиц в шипящих вихрях отработанного пара, мимо столбов с кипятком и гейзеров праздного трудолюбия несло Тарбагана на отдаленную западную стоянку. И Доржиев протягивал грозовую ладонь и сухо кричал:

— Огня!

Вдали виднелись огни Москвы. Сверкали зарницы.

СРЕДИ ГИЕН

В неверном пламени костров поимщики квагги не сразу разглядели, как резко выделяются ритуальные наряды руководителей церемонии. У простых участников голова, лапы и хвост — все пребывало на местах, какие им определила природа. Между тем главари скалились мордами, прилаженными к самому низу спины, в то время как окончания хвостов развевались высоко в воздухе у них над макушкой. Из-под хвоста, на месте носа, торчал сальный губчатый выступ багрового цвета, длиною в хороший аршин. Глаза прятались в грязно-белой шерсти, сплошной бородой окаймлявшей отверстие щелевидного рта, с усов которого свисали мохнатые овальные придатки.

— Все известное о нравах здешних народов говорит, что мы присутствуем на каком-то важном и таинственном обрядовом действе, — обратился укушенный любомудр к одному из жрецов на ломаном кафрском наречии.

— О, не преувеличивайте, — качнул тот влажным хоботом, — это самая обыкновенная сельская гулянка.

Услышав такой ответ, Укушенный засомневался:

— Ваш язык великолепен…

— Несколько университетов, что ж тут такого?

— Так вы расскажите нам, пожалуйста, что тут происходит.

Последовали разъяснения из самых первых уст.

— Обычного европейца, так называемого «белого человека», часто потрясает уже то́ одно, что мой народ отождествляет себя с гиеной. Лет сорок тому назад один миссионер увидел как-то reсtum моего папаши, а был он вдвое внушительнее вот этого, — сынок пошевелил мясистой трубою, — и, хотите верьте, хотите нет, это правда смешно, не мог притронуться к пище, отощал, отрекся от всех намерений и покинул страну.

— Позвольте, — перебил его член экспедиции, — вы, кажется, сказали, что rоstrum вашего почтенного батюшки…

— Я сказал не rоstrum, а intestinum reсtum, — сухо возразил его горделивый обладатель. — Разве вам ничего не известно об общественных привычках дикой гиены? И вы не осведомлены о том, что выпускание этого органа служит у нас знаком высшего доверия и сердечного расположения? — тем более глубокого, чем далее наружу он выпущен. В нем и только в нем обитает чувствительная стихия нашего геральдического зверя, на нем отражаются даже мельчайшие движения наших душ.

И правда, омерзительный отросток побледнел, съежился и стал втягиваться в глубину между сверкающих глаз говорившего. Видно было, что хозяиин сердится. Тут философы принялись его наперебой уговаривать, что они-де ничего в виду не имели, что это недоразумение, что эту вещь они назвали «рострум» по ошибке, опираясь на ее расположение среди частей скелета, а не в смысле какого-то осуждения или брезгливой оценки. Тот понемногу опять смягчился и продолжал:

— Древнейшие предания моего народа говорят, что все существующие обитатели Земли происходят от некоего Гиены-Андрогина, который жил неподалеку отсюда, на Песчаных Холмах, в полном уединении. Это совершенное состояние ему или ей вскоре наскучило, и тогда она выпустила свой…

— Понятно… — вставил Укушенный.

— … и совокупилась с ним. От этого брака родились все последующие поколения животных, людей, рыб, птиц и растений, причем только гиены сохранили благородное и откровенное прямодушие своего предвечного родоначальника, которому и мы изо всех сил стремимся подражать. Воспоминанию о Гиене-Андрогине посвящена сегодняшняя гулянка: рассмотрите мой наряд как можно внимательнее. Подобно истым гиенам, мы наших душ не скрываем, мы их всецело обнажаем. Да и что там, в сущности, скрывать? Я слышал, что новейшие течения вашей изящной словесности лишь недавно достигли того уровня душевной искренности, на котором испокон веков зиждется мораль моего народа. Я слышал также, что новейшие течения не пользуются у вас поддержкой ни общества, ни правительства, писатели бедствуют, и это глубоко прискорбно.

Последнее язвительное замечание носителя высших основ морали заставило наших соотечественников переменить предмет разговора.

— Чем питается ваш народ?

— Падалью, разумеется, — невозмутимо отвечал предводитель таинств.

— И только?

— Это не такая уж ограниченная диета, — усмехнулся Хобот. — Должен сказать, мы, вообще-то, все, что видим и слышим, мыслим и ощущаем, все это мы делим на два отряда вещей. Первый называется «еще-не-падаль» и обнимает вечное, абстрактное, невоплощенное. Второй же состоит из вещей, существующих во времени, текучем и переменчивом, а потому близких к совершенной падали — и на языке наших мудрецов именуется «уже-падаль» или просто падаль. Все съедобное есть, попросту говоря, падаль.

— А как же небо, земля?

— Небо относится к классу «уже-падаль».

— Нет ли здесь противоречия?

— Скорее парадокс. От земли мы всегда чего-то ожидаем, поэтому она «еще-не-падаль». А небо «уже» свершилось и относится ко второму разряду. Или вот человек высшей культуры — по-нашему падаль, а какой-нибудь самонадеянный дикарь — еще нет. Но увы, я должен покинуть вас. Меня призывают мои общественные обязанности.

С этими словами выпускник трех университетов исчез в толпе танцующих.

Критическая оценка

— Никто не поверит, что мишенью твоих ядовитых выпадов является новая литература, — сказал мне Авель, когда прочитал предшествующие страницы. — Твой космический миф просто гнусен, помимо любых аллегорий. Тебя обвинят в белом чванстве, в европеоцентрическом шовинизме. Готовься.

— Я готов. Я готов рассказать в оправданье, как наша музыка возникла из похождений ощипанной индейской вороны. Или об излиянии реки Енисей из-под щелкнувшей вши. Кишка Гиены-Андрогина, видишь ли, тоже была не простая, а психическая и пневматическая. Когда-нибудь я и ее переложу на музыку.

— Пусть так. Но что можешь ты противопоставить подобным теориям? Разве наша космогония лучше, или полнее, или состоятельнее?

Я хотел уйти от Авелева ехидного вопроса и вернуться к проблеме пола в истории первичной Гиены — кто из них был муж, а кто жена, но тут в дверь решительно постучали.

БОЛЬШОЙ ТОЛЧОК

Вошедший звался физик Феофан. Не берусь его описывать с помощью общеизвестных начал телесной или костюмной физиогномики. Скажу только, что лицо его — в противоположность большинству тех, кто относит себя к сословию физиков и о которых говорят «он физик», что вносит большую путаницу, ибо наводит на мысль о невероятно высоком и премудром, вроде Эйнштейна, — так вот, лицо физика Феофана вовсе не обещало с возрастом приобрести то непоколебимое мрачновато-серьезное значительное выражение, которое дает своему носителю верное право именоваться старым обормотом.

Феофан, хоть и был он физик, принадлежал к новому поколению. Он был живой, любознательный. Прагматический принцип «работает формула — и ладно» он всем сердцем отрицал, по справедливости усматривая в нем чистый сервилизм, интеллектуальное лакейство. А ведь эти слова были крупными буквами выписаны на знаменах целой формации людей нашей науки. Феофан же во всем хотел достичь глубинной сути. Что он полагал за «глубинную суть», это уже другой вопрос. Например, он скептически относился к подходу Гиббса, развитому в конце прошлого века и ныне общепринятому, но отдавал предпочтение некоторым забытым впоследствии направлениям, содержавшимся в работах Гамильтона, следуя которым, можно было надеяться получить картину законов движения, воспользовавшись так называемыми «числами Гамильтона» или «кватернионами». Личность Гамильтона его глубоко восхищала. По его словам, тот половину жизни провел за бутылкой бренди, а когда умер, в ворохе бумаг оказалось полно обглоданных бараньих костей. Разумеется, при всех крайних воззрениях, Феофану и в голову не пришло бы усмотреть в этих костях останки космического Агнца. Ведь он был заражен предрассудками своего сословия: думал, что космологию и космогонию нужно выводить из физической науки, что эта последняя достигнет совершенства, если воспользуется правильной математикой, считал также, что биология есть род особо сложной химии, которая, в свою очередь, выводима из физики, — словом, принимал весь набор благоглупостей, дающих физику право поглядывать сверху вниз на остальное человечество. Но сам по себе он был довольно честен и не лишен воображения. Более того, он отличался любовью к истине. Поэтому в конце концов он умерил свое ученое чванство и стал со вниманием относиться к сторонам бытия, находящим отражение в гуманитарных усилиях. С одним из плодов своего неофитского рвения он и явился к нам в эту самую минуту.

— Хочу вам кое-что показать. Думаю, вы полюбопытствуете послушать.

— В чем дело? — спросил Авель.

— Вы оба, помнится, сокрушались, что физика и эстетика в наше время разошлись, что космология нынешних дней не освоена искусством, что поэзия не поспевает за точным знанием. Было такое?

— Ну, и что?

— Хочу показать вам, что это не так.

— Каким же образом?

— Вполне конкретным. Сейчас увидите.

Феофан зашевелился, достал пару листочков. Я заподозрил самое худшее. Авель тоже пришел в ужас.

— Неужели и вы теперь пишете стихи?

— Как правило, нет, — пробормотал Феофан, — однако ваши разговоры довели меня и до этого.

— Но… — начал было Авель.

— Никаких «но»! Нужно послушать. Потом будем разговаривать.

— О чем же ваша поэма? — спросил я.

Феофан приосанился.

— Да. Поэма. Сейчас. — Он все пытался найти третий машинописный листочек. — Вы, конечно, знаете, что такое Биг Банг?

Мы с Авелем переглянулись.

— Насколько мне известно, это на англо-санскрите, — медленно заговорил мой друг. — «Банг» — это такие сигары из свернутых листьев экзотического кустарника. А дальше все о кобыле какого-то офицера. Так что про Огромный Банг мы кое-что слыхали.

— Тут что-то не то. — Феофан не обратил ни малейшего внимания на наши заигрыванья с колониальной лирикой. — Ничего вы не знаете. Нет там никакого санскрита. Биг Банг значит «Большой Толчок».

— В сельской местности я видел несколько, но среди них не было ни одного большого.

— Не знаю никакой сельской местности. Биг Банг — это теория Большого Толчка, о происхождении Вселенной из точки посредством изначального взрыва. Я изложил ее в стихах. Полагаю, что мне удалось сделать шаг в направлении к искомому синтезу. А если я сделал этот шаг, можно будет сделать и следующий.

— Велика ли поэма? — спросил Авель.

— Каким размером написана? — спросил я.

— Строк шестьдесят. Не так много для космологической поэмы. А размер — я начал верлибром, но скоро понял, что новшеств будет и с содержательной стороны более чем достаточно. Переделал в четырехстопный амфибрахий.

— О, амфибрахий. Но мы же все равно ничего не поймем.

— А вы послушайте.

Феофан уже готов был начать, но вдруг сам одумался:

— Тут, конечно, терминология. Читайте вы. Потом прочитаем еще раз. Вслух, громко. Читайте!

Вступление оказалось в оссиановском роде:

Старинная песня, былые дела —

Одна только Точка вначале была

Феофан комментировал:

— «Былые дела» — девять миллиардов лет тому назад. Или пятнадцать. О Точке мы уже говорили.

И сила такая была в этой Точке

— «Сила». Все, что мы сейчас видим в космосе, в те времена было свернуто в многомерном пространстве, словно упругая нить, если скатать ее в ничтожных размеров шарик.

Что не умещается в строчке

— «Что… не» — этой паузой я даю понять, что существуют вещи, пока наукой не объясненные.

Стопы не хватает, а я не Шекспир —

Была кривизна ее в семьдесят пи.

— «Стопы» — собственно, если быть точным, не хватает двух третей стопы, но там ударенье. Будем считать, что стопы. «Шекспир» — он тоже много писал о космологии, светилах, стихиях. «Семьдесят пи» — это, впрочем, недоказуемо. Но наверняка больше, чем кривизна трехмерной сферы, равная четырем пи.

………………………………………………

А кварк очарованный громко икал

— «Кварки» — все знают, их заимствовали из джойсова «Финнегана»: три кварка для короля Марка, а считая с антикварками, их шесть, еще три для Тристана. «Икал, кашлял, чихал» — так я изображаю их сложные резонансные взаимоотношения:

… и чихал антикварком

— Дальше все пока просто:

Поэзии Дублина пышным подарком

Науке обязан наш нынешний век —

Биг Банг начинается! Финнеган, вэйк!

— Я отдаю должное поэзии, которая подарила физике три кварка, признаю высокую роль Поэта — Творца Имен.

В таких выражениях Феофан прославлял поэтов-островитян. Авель был глубоко тронут. Позже он признался мне, что сразу вспомнил строку из последнего монолога Отелло:

Where a malignant and a turban’d Turk…

Впервые к этому стиху привлек его внимание один из героев Борхеса, который нашел там «любопытное сочетание эпитетов, выражающих физические и моральные качества». Авеля же приводили в восторг сочетания звуков:

Когда зловредный и тюрбанный Тюрк…

Ему оставалось непонятным, зачем этот красочный персонаж появился там, где мы его находим, и как сочетать этот перевод, почти безупречный, если смотреть на одну только строку, с общим смыслом сцены.

Когда Авель попробовал перевести весь конец монолога, он убедился, что «тюрбанный» если и выражает «физические качества», то лишь внешне, по существу же стоит в одном ряду с такими выражениями, как «скотская рожа в сапогах» или «задница в папахе», что и диктует интонацию всей сцене. Вот его перевод:

…когда в Алеппо

Какой-то вредный Турок, мразь в тюрбане,

Венецианца бил и хаял нашу

Республику, я взял его за глотку:

— А, пес обрезанный!

И нож ему — вот так!

Актер, изображавший Мавра, мог с этим текстом разыграть его самоубийство в виде действа «Драка с невидимым Турком» — зрелище должно было быть варварское, но не лишенное своеобразного великолепия.

Что же касается недостающей стопы Феофана, которая и напомнила Авелю о Турке, то он утверждал, что «…сised» в забавном словосочетании «сirсumсised dоg», «пес обрезанный», во времена Шекспира произносилось на два слога, и стоп там ровно столько, сколько требуется.

Тем временем мы продолжали читать поэму о «Большом Толчке». Феофан приговаривал разные занятные вещи. Недурен, в частности, был намек на «дефект массы»:

Свет — светский повеса,

Чем более светит, тем менее веса.

А описание второй стадии Толчка, на которой создавались ядра атомов углерода и железа:

… и уголь сварился в чугунные ядра

Да чуть водорода, да плюс эмцеквадра —

заставило Авеля одобрительно улыбнуться:

— Неологизм! — Однако, прочитав, что фотоны «алели вдали», он поморщился. Тут Феофан произнес довольно длинную апологию о том, что спектры весьма удаленных тел смещены в сторону красных расцветок. Когда-то синие, они были ближе, но с тех пор все время алеют.

Авель попросил прощенья, и мы изучали «парад светил» в полном благодушии.

Там черные дыры сжимались и гасли

Иные в туманностях тухли и вязли

Иные раскисли в гигант голубой

И тянутся по полю сами собой

За шлейфом галактик в спиральных ливреях

Как красные карлики в белых пигмеях.

Вон, смотришь, кружит розоватый титан

Весь в протуберанцах косматых сутан,

Светил патриархи проходят базаром

Квазаром с надутым султаном пульсаром,

А Солнце из шелка расшитых штанин

Глядит как одетый в шафран мещанин,

Который нажил ослепительных сует

И светом в орбиты планетные дует…

Заключительные строки поэмы:

Космической пылью засыпан туман,

И мир — сотворен… Засыпай, Финнеган! —

тоже не вызвали особых дискуссий.

Все было ясно.

Феофан ждал, что мы скажем, однако сказать что бы то ни было было не так-то просто.

Разумеется, Феофан в поэзии понимал не больше, чем бегемот. Чего-то в нем этакого не хватало. Уяснить более глубокую причину мог бы Авель, но он мечтательно уставился в угол комнаты, обращенный к скоплению внутри созвездия Стрельца.

Я же вовсе не знал, что сказать, а потому смотрел то себе в ноги, то на Феофана.

МЕЖДОМЕТИЕ

— Ах, Феофан, — произнес, наконец, Авель.

— Ох, Феофан, — вздохнул я.

— Что — Феофан? — спросил Феофан.

— Увы, Феофан, — затянули мы оба.

— Ну — и…? — повторил Феофан.

— Феофан, Феофан! — воскликнул я.

— Да, Феофан, — подхватил мой лучший друг.

— Нет, Феофан, — я поддакнул ему.

— Феофан так Феофан, — согласился Феофан и направился к двери. — Спешу к Луизе. Благодарю вас.

Дверь захлопнулась. Послышался звук удаляющихся шагов.

В СТРАНЕ ЧУДЕС

— К которой это Луизе пошел Феофан? — спросил я.

— Как? Ты не знаешь Алисы? А в «Стране Чудес» ты тоже никогда не бывал?

Я знал, что для физиков устроили недавно отдельный бордель. Он помещался в забавном домишке с заячьими ушами в трубе и мещанскими занавесочками по подоконникам. Хотя бывать мне там и не случалось, я обратил внимание на намалеванную детским почерком жестяную вывеску «Страна Чудес» над резным крылечком.

— Неужели Феофан туда таскается?

— А что ему остается? Куда все, туда и он.

— А эта Алиса — хоть ничего баба?

— Баба — как тебе сказать, она у них там одна-единственная, — отозвался Авель. — Очередь. Я раз заглянул из любопытства. Обстановка как полагается: зеркала, зеркала… Столики, журнальчики, шахматы. Все маленькое, как в детском саду. Вокруг навалом игрушек — атмосфера невинности и фантазии. Чайник кипит. И полно физиков. Сидят тихо, все трезвые. Спрашиваю одного:

— Вы последний?

— Это зависит от системы отсчета.

Я ему в тон:

— Скажем, если принять хозяйку этого очаровательного уголка за начало координат.

Он мне:

— Ха-ха-ха. Что-то я вас здесь раньше не встречал. Вы не из обсерватории? У кого кончали?

— Нет, — говорю, — не из обсерватории. Но вы мне все-таки, пожалуйста, ответьте, кто тут последний при условии, что множество упорядочено относительно вектора ожиданий.

— А как вы насчет нелокальной конгруенции?

Я призадумался. Даже стало на секунду стыдно за человечество. Или шутит? Отвечаю как можно осторожнее, чтобы и его зря не обидеть, и самому не вляпаться:

— Когда речь заходит о пространстве простейших событий, я становлюсь сторонником чисто сингулярного подхода.

— Ах, сингулярного… Придется вам тогда посидеть, подождать…

— Хорошо, но за кем я?

— О, за кем угодно.

— А за вами можно?

— За мной? В каком смысле?

Снова покрываюсь горячей краской, но тут является из объятий Алисы клиент и громко делится впечатлениями:

— О, как она растет!

Оказывается у нее манера — в известные моменты она выкрикивает «Ой, я вытягиваюсь!» или «Ой, я опять сокращаюсь!». А эти болваны довольны: девушка, а реагирует как математическая функция, хоть в ряд Фурье разлагай.

Выходит Луиза — ростом она лет на одиннадцать, ножки циркулем, сухие ручонки, платьице до колен, челка, бантик, косичка, носик, веснушки. Выходит и объявляет нараспев, словно былых времен поэтесса:

— Как я росла… Как монотонно и мучительно росла я…

Ей отвечает всеобщее сюсюканье, поцелуи в воздух. Клиенты кричат:

— Алиса, ты просто обязана, обязана почитать нам про Ваньку-встаньку!

Та долго ломаться не обучена, возносится обеими ножками на детский стул и декламирует:

ВАНЬКА-ВСТАНЬКА

Встанька видит Ваньку

— Вставай-ка — говорит.

Ванька отвечает:

— Голова болит.

— Что за уголовщина! —

Давай дивиться Встанька,

— Проще быть не может,

На голову встань-ка!

Ваньке удивиться

Очередь подходит:

Смотрит, удивляется,

Стоит и не уходит.

Читает истово, с выраженьем, чистым и звонким ребячьим голосом. Слышны крики:

— Гоголь-моголь! Гоголя-моголя!

Читает «Гоголя-моголя»:

Полез Гоголь-моголь в бутылку

Хвать пробку об дно кирпичом.

Его не подцепишь на вилку,

И штопор ему нипочем!

Умиление переходит в высший градус, олухи орут:

— Какая пронзительная иррациональность!

— Какое тонкое смещение подсознательных планов и ракурсов!

— Какой смелый отказ от обыденных средств выражения! — и подобную пошлятину.

Требуют пенья. Алиса распевает на мотив «Долговечного гнезда»:

Невеличка-недотрога,

За каки-таки грехи

Из дупла у носорога

Декламируешь стихи?

Наконец, общее напряжение чувств разрешается в «нелокальную конгруентность». Первооткрыватели континентов неведомого мажут друг друга и Алису вареньем, трут мармеладом, обсыпают сахарной пудрой, суют пастилу под мышки, пускают слюни, облизывают… Я же упрямо держусь сингулярной гипотезы и отсел в сторонку. И вот из этой груды человеческих тел выкарабкивается Алиса, вспархивает ко мне на колени, толкает в усы марципан и пищит:

— Вы новенький, да? Так скоро остепенились? Хотите, я буду с вами как Трубочист Ужонок Тэд?

— Это который сам себе велосипед? Благодарю вас, не надо. И как лягушечка Люис Жаб — тоже спасибо.

— А как же мне с вами быть? — надувает губки Алиса.

— Давайте, это я лучше буду с вами как Зайчик Квантик, — возразил я, выпил остывшего сахаринового чайку и швырнул хозяйку дома обратно к ее сластолюбцам, после чего стал скоропостижно удаляться. Уже на улице слышу мне вслед женский визг. Оборачиваюсь.

— Эй, ты, из обсерватории! — орет мне правительница Страны Чудес с резного крылечка. — В другой раз приходи со своим телескопом!

СЕАНС ГИПНОЗА

— А что бы и нам сейчас не сбегать к этой Луизе? — сказал вдруг я. — Мне сдается, за Феофаном осталось нечто невысказанное.

— Что ж. Но я буду ждать снаружи.

По дороге Авель вел себя беспокойно. Когда в небе обозначились прозрачные контуры ослиных ушей над трубою, он бережно взялся за мой локоть.

— Я опасаюсь за тебя. Это же физики, их будет много. Давай свяжем себя одной веревкой, которую ты будешь время от времени подергивать. Если долго не будет сигнала, я тебя выволоку.

— Ты всегда носишь с собой веревку?

— Прошу тебя как можно меньше говорить об этом предмете.

Я поднялся на ступеньки и проник в полуоткрытую дверь, но дальше в маленьком помещении уже теснилась густая толпа. Там были не только носители высших званий, но также дамы, студенты и просто знакомые. Вечер только начинался. Луиза, казавшаяся на расстоянии еще более трогательной малюткой, чем описывал ее Авель, взошла на стульчик и заявила:

Сел зануда-Осьминог

Полоскать Медузу —

Голова не выше ног,

Зад спиною к пузу…

— У нас сегодня «Морская Кадриль»!

Ей похлопали. Луиза моргнула и продолжала:

Китовый Ус и Зуб Моржовый!

Концерт для устриц на мели!

Кому другому подошло бы,

Однако устриц — подмели…

Смех и новые хлопки проводили очаровательного конферансье. Алиса опустилась и уступила возвышенье парочке морских затейников. Ус Китовый был лощеный молодой человек, подтянутый, как мичман. Зуб Моржовый, напротив, имел облик отставного капитана дальнего плаванья. Между ними развивалась следующая драматическая ситуация. Капитан быстро скинул брюки, китель и остался в дамском купальнике-тельняшке. Эта метаморфоза вызвала осуждение со стороны его юного и неиспорченного напарника:

Ус Китовый:

Стареешь, тетя Катя,

А ходишь на бровях!

Не тот сезон да платье —

Ни пугова ни блях!

Пожилой за словом в карман не полез.

Зуб Моржовый:

Была и я как дети

Голу́ба-простота:

Угрятину как в сети

Хватала в оба рта!

Он встал на руки и прошелся, как обещано было, «на бровях». Однако молодой человек продолжал свою конструктивную критику.

Ус Китовый:

Ах, тетушка, чрезмерен

Ваш буйный аппетит,

Вперед несовременен —

Назад не воротит.

В куплете содержался политический намек. Присутствующие загоготали.

Зуб Моржовый:

Ах, девушка, дашь дубу

Под ним и желуди́,

А дашь соседу в зубы —

На полку не клади.

Стихи сопровождались телодвижениями и завершились престранным мимическим па.

Ус Китовый:

Нет, теть-Екатерина,

Как можно так всю ночь,

Чтоб вы как балерина

Из кожи лезли прочь?!

Зуб Моржовый:

Тебе такую оперу

На память покажу,

Что хватит на день по перу

Год вламывать ежу!

С этими словами Зуб пустился в совершенно разнузданную пляску и под конец действительно «показал» не только своему дружочку Киту, но и всем зрителям.

Снова вышла Луиза, на этот раз с наигранным недоумением:

— Что же тут морского?

— Еж. Морской! — отвечал Катерина, похлопывая себя по седовласому седалищу.

Реплику покрыл взрыв звонкого хохота. Я воспользовался паузой, чтобы дать Авелю знать о моем полном благополучии. Луиза объявляла следующий номер.

— А сейчас — «Морское Перо»… Наши лирики.

Лириками оказался наш Феофан. Я ожидал снова чего-нибудь космологического, вроде уже цитированного:

………………………… ужасный Толчок

И хаос завыл как дырявый волчок —

но Феофан следовал точным определениям жанров. Он прочитал нечто весьма чувствительное.

Смотрю на оператор Гамильтона

И вижу в нем большой огромный смысл —

Как океан у берега бездонный,

Где чайный клипер огибает мыс.

Он словно теорема Луивилля

Плывет, виляя медленной кормой,

А на носу химеры лоб кобылий

Да Медным Змием интеграл смурной.

Пусть где-то в луже щука жрет тритона

И треплет зайца трепетная рысь,

А я — на оператор Гамильтона

Лишь посмотрю — и испаряюсь ввысь.

Феофан, как и многие, полагал, что если что в стихе написано, так то́ самое оно и означает. Поэтому его творения оставляли по себе впечатление некоторого слабоумия. На стульях перешептывались, говорили «он талантливый физик», выслушали с сочувствием, но без восторга.

— Знаете, он и правда работает над числами Гамильтона, — обратился ко мне кто-то по соседству.

Я кивнул. Луиза стала разносить какао и кусочки липких лакомств на коротеньких шпильках, приговаривая в поэтическом роде инфантильно-интеллектуального сюсюканья, окрашенного на сей раз приличным объявленному на вечер стилю морским колоритом.

Крохотули-кексики

Для высшей математики:

Улексю от лексики —

Прилетю к грамматике,

Наужу предлоги я

Рыбке-барабульке

Лёльку филологии

Полялькаю в люльке.

Но какао и тортики пришли к концу, и хозяйка должна была вернуться к конферансу.

— А сейчас перед нами выступит гость из мира высокого искусства! Стихи прочитает… поэт… Валериан… Веронский!!!

Поднялся человек с бледным лицом, гвоздь вечеринки. В комнате и передней прошел ропот:

— Его стихи очень сильно действуют…

Валериан, как известно, ни физиком, ни кем таким не был, но был в их кругу невероятно популярен. Как действовали его стихи на физиков, я никогда прежде понять не мог, ибо на меня они не действовали никак. Меня слегка раздражала претенциозность: уж очень он валял из себя этакого «Поэта». Здесь мне предстояло услышать его чтение впервые. Однако Валериан покамест молчал.

Настала полнейшая тишина. Я дернул за веревку три раза: пусть Авель еще потерпит. Валериан продолжал молчать. Он устремил взор поверх публики и задышал глубоко и размеренно.

— Я прочитаю вам мою последнюю поэму длиною в триста пятьдесят три строки, — серьезно изрек Валериан и снова умолк, не переставая отчетливо дышать. Постепенно между ним и аудиторией установился должный душевный контакт: дамочки тоже задышали полной грудью. Наконец Валериан произнес первую полустроку:

Уснул Поэт…

Слово «Поэт» прозвучало столь многозначительно и объемно, словно Валериан проглотил дирижабль. Он продолжал:

Уснул Поэт… И с ним уснули вещи…

В конце строки голос поэта издал легкое завывание.

Уснули гвозди, проволоки, клещи,

Отвертки, молотки, рубанки, пилы,

Лопаты, грабли, заступы и вилы…

Завывание теперь точно следовало ритму. Глаза мои невольно закрылись, а Валериан продолжал, примешивая к четверостишиям что-то от трагической горечи:

Уснула мебель: спят шкафы, комоды,

Торшеры, абажуры-обормоты,

Столы и стулья спят. Суча ногами,

Сопит диван протертыми углами…

Слова поэмы были простые, мысли самые незамысловатые, но, произнесенные этим чугунным голосом, с емкими паузами, как бы намекающими на особый смысл, они приобретали пустую силу, которая должна была влиять на неопытные уши. Мне все чудилось какое-то шарлатанство, что было не вполне справедливо: я засыпал уже на второй строфе. Остальное, наверное, представляет собой плод смешения доподлинных стихов Валериана с моими сонными грезами.

Подобны женам сладкого вертепа,

Безмолвны Музы. Сиплый зев Евтерпы

Струит сироп под веки Мельпомены:

Спит улей, еле ползают Камены.

И так глубок был мой сон, что от следующей строфы осталось лишь смутное воспоминание, что-то о гомерическом храпе античных богов-олимпийцев, про Афродиту, которая

Чуть-чуть дыша: Любовь не продается!

Уж неспеша Морфею отдается, —

и больше ничего.

Сколько времени я отдавался Морфею, сказать не могу. В минуту пробуждения от ударов тела о ступени крыльца и лица о голову человека, крепко в меня вцепившегося и спавшего еще крепче, — а бедный мой друг, соскучившийся, взволнованный и продрогший Авель все тащил нас на тросе, словно донный трал с уловом гигантских омаров, — в ту минуту в памяти моей всплыло еще несколько строчек. Их-то я и пробормотал Авелю с наслаждением, не поднимаясь, однако, со ступенчатого уличного ложа:

Сметав меж стоп ночные рифм рубахи,

Храпит хорей, хрипит под амфибрахий,

Как в ступе кислый ямб, надетый на пест,

Долбит сквозь сон мак дактиля анапест.

Ямбу искушающе вторил через дверь голос, витавший над оцепенелым собранием:

Сознанье усыпило подсознанье,

Спит следователь, дело и дознанье,

Спит прокурор над бредом адвоката,

Спит подсудимый, спит невиноватый!

Валериану удалось вложить в слово «невиноватый» такое глубокое, такое искреннее чувство, что голос его не выдержал, дрогнул, ушел вверх пронзительно и резко и там рассыпался. Громкий негармоничный звук окончательно привел меня в ясную трезвость и заставил на миг приоткрыть глаза нашего незнакомца — того, тело которого нечаянно выволок заодно со мною Авель из внутренних помещений Луизы. Это был молодой человек тяжелого телосложения, в кубическом пиджаке синего цвета, с шафранным лицом и скулами, заставляющими вспомнить о минеральном царстве.

СОН

А снилось Тарбагану, что идет он по далекому снежному городу. И что на голове у него шапка, и в нее падают сухие кристаллы воды. А рядом спешит, немного отставая, Иван Иванович Доржиев. И вот садится Тарбаган в поезд. А в очереди перед ними стоял человек, и другой, и еще один, и четвертый в военном ремне, пятая была женщина, шестой — вторая женщина, восьмая — третья женщина, старуха-мать с морщинистым лицом, над лбом которого, словно дверь в шатер, уходил вверх под стеклянные своды вокзала черный выступ головного платка. Девятой же стояла четвертая женщина, влипшая в покрытый грязью скользкий квадрат под черноватым решетчатым двойным стеклом зала ожиданий провинциального железнодорожного палаццо. Там на деревянных лавках сидела, ела, лежала, спала и пила великая кочевая Русь. Цыганка кормила маленького цыгана. Ойротка оделяла влагой жизни небольшого ойрота. Бурятка не шевелилась и глядела вперед, потом поворачивалась лицом и смотрела в другую стену.

Закинув за спину узлы, человечество ехало на запад и на восток, раскатывая землистые лица слепых и безногих.

И когда Тарбаган сам покатился, а равнодушное лицо Доржиева осталось на уплывающем вспять истоптанном снежном перроне (кто-то попросил у него прикурить, а спичек не оказалось: «Нет огня», — сказал Доржиев, и поезд поехал), одна только мысль тревожно удивила Тарбагана.

Вот едет Тарбаган в главный город державы. В том городе стоит восемь вокзалов. В каждый из них вкатывается по восемь поездов в сутки. В каждом поезде восемь вагонов. В каждом вагоне по восемь купе и в них по восемь тарбаганов: два на средних полках, четыре на нижних да еще по одному тарбагану валяется среди узлов под угорелыми кровлями вагонов. Итого более миллиона тарбаганов в год заезжает в Москву. Однако те поезда — не праздно же они там скапливаются. Точно такие же вагоны восемь раз в сутки с восьми вокзалов катятся по направлениям розы ветров и увозят с собою миллион в год точно таких же тарбаганов. Смогу ли я уверенно сказать, слыша по радио в синем вагоне: «Прибывает в Москву» — и шипенье, что это именно я прибываю в Москву под шипенье и сиплый безрадостный возглас? Ведь в то же мгновенье поезд увозит меня из Москвы. Зачем же мне ехать в Москву?

— Мы пересекли часовой пояс, — сказал человек и стрелку часов отогнул за Тюменью.

Та же сцена повторилась в Свердловске.

— Мы всё ближе к Москве.

И единственный выход — снилось Тарбагану — это, пока я с перрона бегу на перрон, изучить географию, физику, тайные знанья науки читать и считать — и вот я уже бегу на вокзал в направлении розы ветров, глава семейства, а за мной поспешает жена и семь тарбаганов.

Тут он очнулся и увидел комнату Авеля.

ПРОБУЖДЕНИЕ

Авель указал на сонное тело Тарбагана:

— И, кроме того, я полагаю, его следует научить говорить.

Сейчас он, правда, спит. Но рано или поздно он проснется, захочет что-нибудь сказать. Как быть? Я сам не знаю, но надо что-то делать — будить, учить его, учить. Будить и говорить. Когда он встанет, разбуженный, поговорить с ним и поучить. Чтоб научился разговаривать. Не все же спать ему иль бодрствовать молча. Ведь это ж человек, душа живая. Не дерево, не пень, чтобы молчать. Не бессловесная ж скотина. Но даже бессловесная скотина, когда разбужена, и та, бывает, начинает бормотать какие-то невнятные слова движеньем ног иль помаваньем морды. Но даже пень — и тот одним своим присутствием нам что-то сообщает. По крайней мере он говорит:

— Я пень.

Не меньше. По крайней мере, он не говорит:

— Нет, я не пень.

Нет. Именно он говорит:

— Я пень, а не «не-пень». Пень — я.

Возьмем за образец хоть эту пеню пня.

Теперь положим: «Пень порос грибами». О чем нам это говорит? — Что это «старый пень». Грибы о многих летах пня отъявленно красноречиво говорят нам, что это старый, престарелый, трухлявый, полусгнивший пень. Вот ход к уразуменью языка грибов. Гриб не встает с простейшим пневым, пниным заявленьем типа: «Я — пень» — или, по сходству: «Вот. Я — гриб». Нет, гриб членораздельно повествует:

— Я гриб. И пусть я — гриб, но это — старый пень. Не просто «пень», а «старый пень в опятах».

Сравни теперь, насколько глубже, ярче, художественней, самоотреченней исповеданье скромного гриба, чем те тупые лаконизмы, которые нам глухо диктовал эгоцентрически в себе укорененный, односторонний или однобокий болван, бесчувственный обрубок, словом, сущий пень:

— Вот, это я. Я — пень. Я пень — и все тут.

Не то: «Я гриб…»

Уже в самом начале простейшего отрывка этой фразы содержится избыток бытия. Помимо пня, грибов не существует. За полным недостатком хлорофилла, гриба природа требует состарившихся пней. Ветшающие пни дают опору бытийствованью пешему грибов. За это речь гриба, того желая или не желая, но самым фактом скромного шептанья достойно превозносит те же пни в их добром качестве для тел грибных опоры, для их цветенья, благопроцветанья, явленья, проявленья и удачи. Да, речь гриба — огромная удача для эволюции суждения о речи. Теперь давай, учи-ка Тарбагана.

Дело было уже в комнате Авеля, куда мы дотащились с высокого порога в Луизину дверь. Тарбаган уже приоткрыл свои сонные вежды и внимательно слушал рассуждения о грибах и опятах. Однако стоило Авелю на него посмотреть, как он опять их сомкнул крепче прежнего.

ДАЛЬНЕЙШЕЕ ПРОБУЖДЕНИЕ

И я сказал:

— О, Авель! Прошу тебя, раскрой глаза пошире и просто поразмысли, что это означает «спать»?

Вот, вижу, ты их раскрываешь.

Им видится теперь голубоватый мутный шар, кружащий по неверной загогулине, то один, то другой подставляя бок под косматое пламя. Освещенная сторона его спит, оттененная — дремлет, и взирают на него расчеканенные светочи ночи. Спят также запавшие от основания дней ему в недра минералы. Не ощущают они ни смены периода суток, ни сезонов весны и лета. Большие части Вселенной окрашены в нежную дрему. Чем же пробудить спящий простор неосвещенной вечности? Или хладный горный кристалл, дико растущий во мраке? Окинь любые пейзажи. Спят равнины с васильками и одуванчиками, спят влажные места, полные ландышей и незабудок. Члены трав медлительно копят в себе отравы — травяные сонные яды для поедающих их травоядных, таких как водяной козел или речная лошадь.

Вон разлеглась, развалилась она, объевшаяся корнями лотоса матерь всех скотов, библейская «бегемот». Наружу из вод извлекла два уха, два глаза да две ноздри на мускулистых телескопических выступах и грезит, погрузившись мордою в жидкую грязь.

И ты, о Авель, рассуди всесторонне, стоит ли нам спешить и будить Тарбагана? Покуда Тарбаган спит, мир бодрствует в нем. Но стоит ему пробудиться, и мир уснет. А мы должны будем водить его, словно крота, в балет, посвящать в симфонию гласных, зазывать во внутренности созвучий и, вложив ему в уста нашу речь, излагать, как слагается вид образа из веского слога или показывать пути уловления тонкого дыма над телом строки для возбуждения вкуса к звуку. Мы застынем на второй странице.

— Давай приступим к первым определениям, — сказал Авель.

— Изволь. Всякая речь есть речь поэтическая, поскольку она поэтами сотворена и изречена. С другой стороны, будучи в употреблении у людей заурядных, она речь не поэтическая, а самая обыкновенная. Теперь нужно узнать, кто такие поэты. Их нельзя отличить по роду употребляемой речи. Их отличает мера достоинства, и эта мера абсолютна. Когда говорит поэт, цель заключена внутри того, что он говорит. В прочих речах предмет вынесен за пределы. Поэтому я свободно повторяю: все звуки однажды произнесены поэтами и суть поэзия.

— Мы застываем, — сказал Авель. — Пожалуй, и впрямь пускай он спит.

— Пусть так. Но если поэзия есть мера пробужденья, то почему, скажи, стихи иных из наших стихотворцев так скоро и так плотно усыпляют?

— Вот по этой вот самой причине, — ответил Авель.

С этими словами Тарбаган поднялся на собственные ноги.

ОБЛАВА

— Вы бледны, — сказал Старший Гиена, обращаясь наутро к Укушенному. — А между тем будет облава. В округе появилось нечто, ни на что не похожее.

Не прошло и часа, как цепь местных жителей уже смыкала кольцо вокруг широкого поля. Поджигали траву, и видно было, как дымный круг собирается к центру. Гиены следовали за огненной каймой, готовые в известный миг разъять окружение, дать жертве выскочить из живой ограды, а там — навалиться все разом и схватить.

Молодой Кчсвами стоял в цепи вместе с другими своими сверстниками. О чем же думал Кчсвами, глядя на мечущихся в сизом кольце обитателей лесистых холмов саванны? Он видел похожих на дымные тучи голубых гну и облака белых ориксов, огненных жирафов, напоминавших в беге пятнистые молнии, и страусов, подобных раскатам грома. Он наблюдал за перемещениями каждого отдельного зверя и стай, сплоченных, словно единое существо, а также малые группы — по два и по три экземпляра: самцов, самок с детенышами, больных, бесплодных, вымирающих и последних представителей видов, озабоченно занесенных в сохранные книги. Все это видел Кчсвами. О чем же он думал, глядя на ожившую в бушующем огне равнину с пригорками?

— С каждым годом в наших краях все меньше дичи. Рассеялись орды слонов, редеют табуны носорогов. Когда я был ребенком, белые панды бродили по улицам родной деревни, младенцев няньчили горные гориллы, питоны доили коров. А сейчас…

Вдруг внимание Кчсвами привлекло создание, вырвавшееся, скача, из зачумленного дымом средоточия облавы. Оно, по-видимому, так часто меняло положения своих конечностей, что глаз не успевал следить за каждой, и все существо казалось поэтому каким-то бесцветным, полупрозрачным, почти нереальным. Кчсвами напрягся всем телом, подался вперед, отступил на два шага, бросил в сторону копье и услышал из-за спины громкий, торжествующий крик вчерашних гостей, «живой падали»:

— Квагга — Квагга!..

Создание летело прямо к нему, гонимое дымом. Миг — и оно уже трепетало у самых ребер Кчсвами. Передавшаяся охотнику дрожь жертвы заставила его потерять равновесие, они сцепились и покатились по склону вниз, подминая карликовые баобабы. В травянистой низине их вращение замедлилось и остановилось. Теперь Кчсвами и философы смогли более или менее рассмотреть, кого же они изловили.

Это была не квагга. Перед отупевшими ловцами стоял, отчасти растворяясь в воздухе, прелюбопытнейший пример человеческой породы. Начиная уже с одной головы, он был донельзя странен. Он весь то появлялся, то исчезал. Иногда сквозь его тело можно было увидеть черты окружающей природы. Более того, это же самое происходило с каждой его отдельной частью и не всегда одновременно. Его ступни в те миги, когда их можно было рассмотреть, казались обутыми в черные просторные мокроступы, из которых выступали вверх самые ноги в виде тонких трубок, обтянутых в туго облегающие белые чулки. С теми же оговорками чулки уходили в направлении ног. На голове, бывало, покоилась плоская матерчатая сковорода размером с колесо кареты, отороченная по окружности мехом из гривы черного муравьеда. Кчсвами, хоть никогда и не заглядывал в небесную трубу, сразу признал в той фигуре почвенное изображение планеты Сатурн с кольцами. Фигура волновалась. Она переступала с ноги на ногу, вглядывалась то назад, то вверх и всеми своими движениями показывала волю уйти, откуда прикатилась.

— Пустите меня, пустите! Я почти поймал! Наконец-то я увидал! Я уже взял, казалось бы, за рога. Да пустите же вы меня, о бессмысленные язычники!

Его, собственно, никто и не держал. Философы, услышав, как их обозвали, обиделись и опустили руки, а Кчсвами простерся к ногам посланца.

— Мы не бессмысленные язычники, — сказали любомудры, — мы сознательные безбожники.

— Если вы такие сознательные, что заставило вас покрыть себя этой глупой живописью? — спросило чучело.

— Это наша беда, а не вина, — возразили полосатые.

— Кто же это вас так разукрасил? Они? — Небесное тело указало на гиену, простертую перед его сверкающей обувью.

— Увы, — отвечали искатели квагги, — гиены не виноваты. Мы сами окрасились.

Странный человек еще раз вгляделся в своих собеседников и твердо произнес:

— Вы должны просидеть семь недель взаперти.

— Да мы и так уже все средства перепробовали!

— Да-да. Вы должны просидеть семь недель взаперти. Просто просидеть семь недель взаперти.

— А потом?

— Потом еще семь недель. Так здесь написано, — он указал на книгу, которую держал в руках.

— Это в вашей книге так говорится? Что же это за книга? — спросили философы.

— Книга! Книга! — просиял вестник. — Это древняя старая Книга. Она была начертана прежде, чем был сотворен мир, и с тех пор ее тщательно переписывают буква в букву.

— Но если ваша книга такая древняя, не могло ли случиться, что и сведения, которые в ней содержатся, тоже несколько устарели?

— Нет. Не может быть. Вовсе не так. Все обстоит прямо противоположным образом. В этой Книге ничто не может устареть никогда. Напротив, нынешняя книга, чем она новее, тем мгновеннее устаревает. Поэтому вы должны сидеть семь недель. Если же урок пройдет вам даром и вы останетесь безбожниками, вам придется убраться в шесть углов бытия и там безумствовать жалкий остаток отпущенных дней в свойственной вам естественной, природой предписанной однородной масти. Аминь. Кстати, а позвольте услышать ваши имена, господа афеи.

Любомудры пробормотали в ответ свои невыразительные фамилии, вроде Ослов, Козлов, Калганов.

— Ослов… Очень хорошо. А сейчас я должен вас покинуть.

С этими словами Жертва Поимки затрусил вверх по склону низины. Перед ним лежало обгорелое поле, испещренное следами людей-гиен. Кой-где там искрились курящиеся пучочки трав, однако полыхающих рыжих пятен огонь более не развертывал. В большом разочаровании он повернул обратно.

— Он ушел. Она ушла. Придется подождать.

— Кого это вы рассчитывали там изловить? — спросили Ослов, Козлов и Калганов, понадеявшись, что тот тоже ищет кваггу.

— Как — кого? Неужто вы ничего не поняли? Как же без белого осла? Как же без красной коровы? Да, сейчас мне необходима красная корова! Или лучше сразу белый осел!

Положение стало проясняться.

— Красные коровы… — протянул Ослов. — Разве это такая уж редкость? Знаете, мы ведь тоже охотники. Давайте поможем друг другу.

— Согласен. Но вы должны понять. Я говорю о красной корове. О совершенно красной. А нет красной коровы — откуда взяться белому ослу? Кстати, вы кроме меня кого-нибудь поймали?

— Мы-то ищем бесцветную зебру, — сказал Калганов, — и мы ее, к сожалению, упустили.

— О! Бесцветную зебру! — восхитился пойманный. — С такими харями только и искать, что бесцветную зебру. А зачем?

— Показать начальству.

— Какое суетное побужденье! Неужели вы не можете просто доказать, что такая зебра существует — и дело с концом? Земное начальство верит в логику. Докажите — и все тут. Зачем показывать?

— Прекрасный совет, — отозвался философ Козлов. — Только почему бы вам самому им не воспользоваться? Почему бы вам не пояснить своему начальству то самое, что вы предлагаете доказать нашему?

— Вы, сударь, прямой баран, — отвечал Козлову Жертва Поимки, — если не видите разницы. Мое начальство пальцами не потрогаешь. Ему подавай как бы плотную действительную вещь. А ваши плоские охламоны вполне удовольствуются дутым домыслом. Ладно. Продолжим поиски. Проводником будет вот этот праведный иноверец.

Кчсвами встал, и они тронулись в путь.

— Куда же мы теперь пойдем? — спросил Калганов, едва отступив от горелого поля.

— Я думаю, нам, пожалуй, нужно к сведущим людям, — отвечал Жертва Поимки. — К гимнософистам.

ИЗ ДНЕВНИКА

Вот запись, которую сделал Ослов в селении людей-гиен.

Жили под дубом семь бабирус. Там издох старый жираф. Тело его превратилось в белый скелет. Бабирусы увидали, и первая говорит:

— На чем шея держалась? — На семи позвонках!

Вторая ей вторит:

— Хватило бы одного на шесть шей, таких, как наша.

Третья поддакивает:

— Бесполезная роскошь.

Четвертая туда же:

— Вот распределить бы поровну это явно избыточное украшение.

Пятая видит по-своему:

— Шею длинную имел, оттого и околел.

Шестая:

— Голод не тетка!

А седьмая смотрит, слушает и обдумывает.

— В чем смысл сказки? — спросил я (так пишет Ослов) у информатора.

— Она показывает глупость бабирус, — объяснил староста.

— А в чем их глупость?

— Так свиньи же.

ПО ГОЛЫМ МУДРЕЦАМ

На пути к стране гимнософистов Кчсвами разволновался. Однажды вечером, когда другие члены экспедиции мирно вкушали пресные хлебы, дикарь устроил им сцену.

Сначала он сделал вид, будто никого не замечает. Закрыл глаза и придал лицу образ вдохновенной мечты. Повернулся к небу, вытянул шею и затрепетал ладонями рук, имея прижатыми к бокам локти. Совсем запрокинулся и издал звук булькающей мелодии. Изобразил пальцами маленький трясущийся хвостик и снова заулюлюкал.

— Что за пляс? — спросил Ослов у Козлова.

— Подождите.

А Кчсвами повторял движения горлом, крыльями и хвостом, выпевая все более высокую трель и закидывая дальше назад головку. Вот он выгнулся уже настолько, что хохолок встал ниже лапок, а звон глотки излился в точку зенита.

— Я догадываюсь, — сказал Жертва Поимки. — Наш проводник исполняет «Танец Калахарского Соловья».

Тут Кчсвами резко оборвал трель, рухнул на землю и притворился мертвым, швырнув ногою в пламя костра дюжину пригоршней дикого алоэ. Курево задымилось. Кчсвами лежал как труп. Потом он отделился от своего мертвого контура и заиграл новую пантомиму: выдвинул мощный хвост широким веером, показал короткие когтистые лапы, расставил и сложил крылья, смазал маслом лысину темени на змеиной голой, опушенной лишь у ключиц шее, вооружился сокрушительным клювом и стал уверенно подбираться к соловьиной тушке.

Точно рассчитанным ударом он вскрыл птахе брюхо от паха до солнечного сплетенья и, сунув голову по во́рот вниз от соловьиного пупка, принялся с алчным клекотом пожирать лакомые части. Скоро от бедного соловьишки остались только хрупкие косточки. Но балет продолжался. Лысая голова долбила скелет, пока не измельчила обломки в крупу, которая легким холмом завалила чудом еще оставшийся невредимым клювик. Тогда послышалось удовлетворенное урчанье танцора, хриплый взрыд и хлопанье перами.

— Тропический Сип, — пояснил вполголоса Жертва Поимки. — Наш язычник изобразил нравы народа, в землю которого мы вступаем.

— Что же теперь будет? — в ужасе спросил Калганов. — Неужели и нам может угрожать такая судьба? Не лучше ли свернуть на другую дорогу?

Козлов и в особенности укушенный Ослов, синяк которого еще давал о себе знать, согласно закивали.

— Зачем? — удивился Жертва Поимки. — Вы же не какие-нибудь дрозды. И потом вы не трупы. Они тут по всей округе питаются, знаете, падалью. Вот люди-гиены, например. А уж гимнософисты — те в особенности: они пожирают тела мертвых птиц, поэтов. Такая специализация. А вы же не поэты.

— Нет, что вы, какие поэты, — брезгливо сказали философы.

— Да будь вы и поэты, пока вы живы, гимнософистам до вас дела нет. А вот труп поэта — это для них, можно сказать, третье блюдо.

— Что же они едят на второе и на первое?

— Так, клюют малость. Галдят. Воруют друг у друга тухлые яйца. В общем, живут как все.

— А откуда у них это пристрастие?

— От суеверия.

— А сами они откуда? И почему их зовут «гимнософистами»? Ведь «софист» — это мудрец, любомудр, философ…

— Гимнософисты — голые мудрецы. Они повсюду ищут «голой мудрости», откуда и название. Раньше в Европе было сыро. Когда узнали о дикарях из тропических мест, то подивились их здоровью. Вот и переняли у дикарей разные сумасшедшие правила. Как бы то ни было, местную фауну они понимают неплохо, и наш путь лежит через их владенья. Кстати, а вот и пограничный знак.

Действительно, на невысоком деревянном столбике красовался повернутый в обе стороны голый череп носорога. На его костяном лбу виднелись отметины от крепкого тупого орудия.

— За что же они его так? — спросил Калганов.

— Птица-носорог несомненно самая большая из певчих.

— Какой у ней низкий, должно быть, голос!

— Теперь не сезон. А вот когда приходит пора птенцов, самец-носорог сажает свою возлюбленную в дупло, замазывает отверстие глиной, чтобы торчал один клюв, и она там сидит-распевает, декламирует стихи, пока не высидит потомства. В такие периоды ее бывает занятно послушать. Она очень выразительно заливает про одиночество, что всеми-то она покинута, что самец у ней сволочь, что как она хотела бы быть как все, что у ней каждое перышко трепещет, что мир устроен подло, ужасно — кощунства так и льются из заделанной дырки. Проглотит змейку или хамелеона, которых отловит ей заботливый супруг, и снова — поет, поет. В высшей степени неискренняя птица. Правильно вы сказали: низкий, подлый у нее голос. Вылезет из дупла уже с готовыми цыплятами — грязная, скользкая, вонючая. Чего-то еще недовольно чирикнет — и на охоту: эмансипировалась, теперь уж ей не до песен.

По мере того, как путешественники углублялись в страну голых мыслителей, все чаще попадались остатки их трапез. То тут, то там пейзаж оживляли скелеты и кости на всевозможных стадиях изучения. Скоро под ногами путников заскрипела сплошная костяная труха с окрошкою писаных текстов. Фауна и флора редели прямо на глазах. Синий тропический лес и зеленая саванна уступили место бесцветной полупустыне. Вдали вздымалась уходящая ввысь башня. По пути там и сям группы насельников возились с очередной стервой.

— Почему их все же называют не «философы», а «софисты»? — настаивал Козлов.

— Наверное, потому, что настоящие философы за уроки денег не берут, — отозвался Калганов.

— А эти, что ли — берут?

— А кто их знает… Наверное, берут…

— Вон какой дворец себе отгрохали, — позавидовал Ослов.

Они подошли к воротам. Неприступные стены города-дворца были из носорожьих роговых выступов, искусно уложенных правильными рядами. Два привратника у входа развлекались игрою в кости. Из-за стены доносился шум многих речей.

Отряд прошел ворота. Каково же было их изумление, когда там не оказалось ни зданий, ни площадей, ни домов, ни базаров, ни фонтанов. Насколько хватало глаз, впереди простиралась серая бумажная почва. Кой-где поодиночке и небольшими группами заседали гимнософисты, хрустя костями дохлых сочинителей.

— Пир на костях. В этом есть что-то татарское, — сказал Калганов.

Философы обернулись и увидели все те же уходящие ввысь контуры замка, сложенного из носорожьих клювов. У ворот два гвардейца баловались метанием жребиев. Из-за стены раздавались звуки речи.

— Согласно местным учениям, — догадался Ослов, — между внешним и внутренним миром нет, наверное, никакой разницы. Поэтому применяется такая своеобразная архитектура.

Они вошли в ворота.

— Вошли как не вошли, — печально прокомментировал Козлов.

Опять все та же пустыня гимнософистов, а за спиною охранники мечутся в двадцать одно.

— Нам нужен Левый Страус, — сказал Жертва Поимки.

Они вышли из ворот в поисках кого бы спросить.

Тут Козлов быстро заприметил одного хиленького гимнософистишку, который сидел и что-то жевал.

— Как пройти к Левому Страусу? — говорит Козлов.

Молчание. Козлов вновь обращается к нему с тем же вопросом. Тот все смотрит мимо пустыми глазами и молчит как маленький. Козлов ему:

— Ты меня слышишь? Тебя спрашивают.

Шевелит мокрыми щеками и — ни словечка. Козлов похлопывает по плечу, по голове, по ушам. Ответа нет. Закрывает глаза ладонью. А он — жует. И вот Козлов в порыве бессилия дает младенцу легкий подзатыльник. Тот дрогнул, глотнул, икнул, подавился и ну орать:

— Где она? Куда она? Что с ней?

— Кто — она? — спрашивает напуганный Козлов.

— Косточка…

— Ах косточка… Да вот же она…

— Нет, это не та…

Не нашли косточку.

— Чье ж ты такое сосал?

— Мизинец Г…

Прочие зрелые гимнософисты, хоть и слышали они вопли бедного коллеги, ничем не обнаружили ни жалости, ни сочувствия. Напротив, они злорадствовали. Парочка даже подбежала поближе и стала нарочито разгребать землю у самых ног пострадавшего, словно и вправду думая поживиться оброненным мизинцем.

— Так можно тут все-таки узнать дорогу к Левому Страусу? — с отвращеньем спросил Калганов.

— Идите туда. Только он не в духе. Сами видите: у нас разложение.

Только наша экспедиция сделала шаг за Носорожьи Врата, как со стороны Козлова раздался писк:

— Не туда!

— Куда — «не туда»? — спросил Ослов.

— Я ничего не сказал.

Снова писк:

— Не туда! Не туда! Не туда!

Все обошли Козлова коротким кругом и никого не увидели. Посмотрели на Кчсвами — ищи. Ведомый трезвым инстинктом дикаря, тот запустил пальцы любомудру за ворот, затем в складки укороченных брюк, вернулся в карман и извлек оттуда то, что пищало «не туда». Сейчас оно лежало на розовой ладони Кчсвами и пошевеливалось.

— Это что ж такое? — удивились философы.

— Вы даже представить себе не можете, как я рад, слыша родную речь! — пискнуло с руки человека-гиены. — Ведь я и есть тот самый Мизинец Г, которого вы избавили из мокрой пасти гимнософиста. Вы идете не туда. Вас обманули. Вам дали неверное направление.

— А ты откуда знаешь? — строго спросил Калганов.

— Вам нужно за ворота налево!

— А что у вас тут за нестроение? — спросил Жертва Поимки, проникшийся сочувствием к говорящему пальцу.

— Да все у нас тут из-за Закона Ираклия, — отвечал Мизинец.

— Закон Ираклия? Я никогда и не слыхивал про такой закон…

— Не слыхали про Ираклия… Ну, идите налево.

И Мизинец Г поведал им нижеследующее.

Закон Ираклия

В старое доброе время жили на свете два царственных поэта, и были они двоюродные братья по имени Зеус и Промитий.

Был Зеус поэт благородный, возвышенный, складный, а Промитий — горячий, вспыльчивый и вредный. Эти свойства поэтических характеров преобладали даже в пейзажах управляемых ими территорий. Зеус правил Фессалией с ее полукруглыми горками и плавными текучими реками, между тем как с зазубренных вершин Кавказа, где владычествовал Промитий, самые ничтожные ручейки низвергались опаснейшими водопадами.

Однажды Зеус сочинил длинную поэму. В красивых выражениях он воспел в ней весь мир: круг Земли и реку Океан, опоясывающую ее своими мглистыми солеными струями, купол небес и воронку Тартара, черты и силы созвездий, морские чудеса и прочую гармонию жизни, над которой сам он, Зеус, высоко парит в прозрачном эфире, изредка сверкая яркими безвредными зарницами. Написал он эту замечательную поэму многостопными метрами с правильными чередованиями созвучий и пауз, издал в виде роскошной книги и сидит, листает ее, довольный.

Вдруг влетает к нему в мраморный покой ласточка с приветом от братца-Промития и прямо на золоченый шрифт, на пурпурную страницу роняет полоску рогожи, а там нацарапана кремневым гвоздем краткая надпись:

Широко пускает ветры, кто эфиром благоух.

Зеус несказанно огорчился. Все удовольствие от собственной поэмы у него пропало, сидит и думает — как бы отомстить Промитию.

А как ему отомстишь? Сочинить длинную еще одну поэму-инвективу, что вот Промитий, жалкий провинциал, сидит в своей кавказской дыре и злобствует против цивилизованного владыки, каким ему самому в жизни не стать? Долгое предприятие, а Промитий опять отделается скверными стишками. Или послать ему с лебедем-гонцом кусок мрамора, а на нем высечь крутым рельефом: «Сам ты благоух»? Долго думал Зеус и ни к чему не приходил. Наконец явилась ему одна чистая идея.

Зовет он старого гимнософиста по кличке Коршун и шепчет на ухо.

— Ничего нет проще, — отвечает Коршун и исчезает.

А Промитий сидит на Кавказской Скале в прекрасном расположении духа, повторяет вполголоса: «Кто эфиром благоух» — и хохочет, как Терек.

Является к нему Коршун.

— Позвольте проанализировать ваше последнее поэтическое произведение! — и сует клюв прямо в печень Промитию. — Да, налицо, конечно, очевиднейший комплекс.

Тот, услышав гадкую речь, берет Коршуна за загривок и швыряет об отвесную стену. Гимнософист как ни в чем не бывало собирает перья и улетает.

Назавтра опять является.

— Продолжим анализ, — и снова клювом в брюшную полость. — Итак, вы говорите: «эфиром». Да-да, прозрачный симплекс.

Промитий его снова об скалу. Но Коршун упрямо является каждое утро:

— Новенького ничего не написали? Ясно. У нас творческая пауза… Продолжим анализ, — и клювом куда пониже. — Значит, вы говорите: «пускает»… В высшей степени эротично.

Через пару лет коршуновых домогательств Промитий окончательно вышел из себя. О стихах уже и речи нет. Какие стихи, когда только и вертится в голове: «сложнейший симплекс — простейший комплекс» да разные похабные слова на ученом фригийском наречии. Решил он пуститься на хитрость.

Только явился Коршун, Промитий хвать его за клюв и орет:

— Продолжим наш анализ!

Коршун оторопел. Тогда Промитий, пользуясь его замешательством, задает следующий вопрос: «Как у нас с этим делом?» — а сам бежит к вершине горы Эльбрус, где у него располагалось отхожее место, и швыряет терапевта в кратер, успевши крикнуть вслед:

— Живописью не увлекались?

Сидит Коршун весь в дерьме и кукует.

Шел мимо Ираклий.

А этот Ираклий был грозою тогдашних творческих сил. Еще в пеленках придушил он парочку ядовитых критиков. Когда его стали учить играть на скрипке, юному Ираклию так не понравился этот противоестественный инструмент, что он засадил его грифом в зад педагогу, и тот волей-неволей вынужден был выйти в виртуозы. Достигнув зрелых лет, он сумел разоблачить одетого в каменную шкуру Льва, от гордыни разбухшего до таких невероятных размеров, что никто к нему не мог даже приблизиться. Потом Ираклий разгромил редакцию болотной газетенки «Лернейская Гидра», победил в стихотворном соревновании безостановочную поэтессу Кирену Ланскую, расчистил ломовой архив, ввел в употребление металлические орудия письма и сумел выцарапать гонорар с атлантического издательства «Вечерняя Заря», чего ни до, ни после никому никогда не удавалось.

Так вот этот самый Ираклий шел теперь мимо кратера горы Эльбрус и услышал звуки бедствующего Коршуна.

— Эй, Коршун, что ты там делаешь?

— Беру урок живописи по указу местных властей. Да вот немного увяз в материале.

— Что ж это Промитий послал тебя в такую грязную академию?

— Каприз деспота…

— Так ты вылезти желаешь или намерен продолжить штудии?

— Пожалуй, хватит, — отвечает гимнософист. — Брось мне какое-нибудь плавучее средство, а к берегу я уж сам подгребу.

— Плавучее… — задумался Ираклий. — Колесо Фортуны — так ведь оно тут сразу потонет, хотя и из пробки… Надо что-то совсем полое… Эй, лови! — и бросил ему Рог Изобилия.

Коршун вцепился клювом и, кой-как работая крыльями, успел добраться до берега. Хочет вернуть Рог Ираклию.

— Клянусь Тартаром, такой вони я даже на том свете не слыхал! Оставь. Оставь у себя.

Так и остался Рог Изобилия в пользовании у гимнософистов.

А Ираклий, разузнав, как все было, объявил Закон, чтобы впредь гимнософисты к поэтам не приближались.

Случился вскоре пир у Зеуса, и пришли туда Промитий с Ираклием. Вспомнили они эту историю, и все трое гомерически хохотали над злополучным Коршуном. А потом Зеус говорит:

— Знаешь, Промитий, я ведь и сам хотел от него избавиться. До чего же он мне надоел своими исследованиями! А что ты с ним управишься, так в этом я не сомневался.

И все трое опять долго хохотали.

Хохотали они, хохотали, пока не услышали из выносного нужника протестующий коршунов голос:

— Вам веселье, а честному ученому изучать нечего!

Зеус тогда ему в ответ:

— Мертвых, мертвых иди изучай!

С тех пор гимнософисты всё возятся с трупами сочинителей, и писания их льются как из Рога Изобилия.

А еще Зеус сказал напоследок:

— Вот теперь у меня тут действительно царит полная гармония.

ПРЕНИЕ ПО ИРАКЛИЕВУ ЗАКОНУ

— Как вы могли заметить, — продолжал Мизинец Г, — в противоположность платоновской собаке, которая разгрызает кость, дабы добыть мозг, гимнософисты, можно сказать, грызут мозг с тем, чтобы извлечь из него кости. За это их и называют не как платоновскую собаку — любомудрами или философами, но софистами, а чтоб было еще понятнее — гимнософистами. Закон Ираклия к тому и был направлен, чтобы оградить поэтов от тлетворной порчи прижизненного осмотра и сопутствующего разложения.

Пока поэтов было всего ничего — Зеус, Промитий, Кирена Ланская и еще два-три меж варваров, Закон был тверд и действовал четко. Однако по мере удаления от точки, где он возник, очертания его стали расплываться, и вина тут лежит уж никак не на софистах. Вначале ведь костей было еще меньше, чем поэтов, и с делами легко управлялся Коршун и пара его помощников, которые неукоснительно следовали высшему установлению. При крайней умеренности состава пищи и дряблости иных страстей их жизнь надолго растянулась. Сменилось уже шесть поколений поэтов, а Коршун только старел, но не умирал. С каждым десятилетием его лицо, изрытое потоками времени, становилось значительнее и высокомернее. Изредка он, закатив потухшие глаза, изрекал что-нибудь вроде:

— Трагедия, которую я пережил на Эльбрусе… — и кругом воцарялось почтительное молчание.

Расстояние между ним и живыми поэтами не только не сокращалось, но даже делалось шире. Чуть завидев вдали разболтанную фигурку двоякодышащего творца имен, Коршун воздевал повыше клюв с косточкой и хрипло клекотал:

— Вот он, восьмой шейный позвонок поэта Промития, создателя образа эфирного благоуха в образцово компактном классическом однострочии. Я знал гения лично и могу засвидетельствовать.

Но постепенно среди поэтов сложилось заблуждение, что Закон Ираклия не про них писан. Они полезли пресмыкаться поближе к гимнософистам в надежде обрести высокий статус гения путями личных знакомств. Гимнософисты, руководствуясь отчасти правилом, отчасти здоровым социальным инстинктом, старались избегать подобных сближений. Тем не менее то тут, то там возникали взаимные неудовольствия, скандалы и драки. Тогда-то и было предложено дополнить Закон Ираклия следующим положением: «… также и поэтам к ним не ходить».

Поправка могла бы помочь, но ненадолго. Поэты постоянно нарушали Закон, унижались, теряли достоинство. Иные из зависти сами принимались долбить в голову своих мертвых товарищей по ремеслу, а там накидывались и на живых современников. Когда их пытались унять законническим доводом, они вдруг вздымались на задние ноги:

— Я же поэт, черт побери!

К счастью, ни работоспособностью, ни знаниями подлинных софистов они не обладали и до костей не добирались. Однако то были дурные примеры. Ленивые гимнософисты помоложе тоже взялись за стихоплетство. Владея волшебным Рогом Изобилия, они скоро наполнили ойкумену посредственной рифмованной дрянью, а так как сила профессиональных связей давала этим мнимым величинам заведомое преимущество, поэтам оставалось только цепляться за Колесо Фортуны, которое исправно возносило тех, кому поистине везло.

Учащались случаи мимикрии и двигались процессы смешения. Количество дел о нарушении Закона Ираклия росло стремительно: суды были завалены жалобами до крыш. Иной поэт успевал трижды откинуть лапти, прежде чем решался его случай, и нарушитель-гимнософист выходил сухим из воды, продолжая рыться в паху пострадавшей стороны уже на прочном легальном основании.

Страдали, однако, не одни поэты. По мере того как гимнософисты размножались, их пища теряла в добром качестве: костная ткань распадалась при первом касании клюва. В ученом сословии роптали, и так шли дела, пока на горизонте не возник Левый Страус.

Он начал с простой и трезвой оценки.

— У нас, — говорил Левый Страус, — имеются следующие явные оппозиции: «живое — труп» и «петь — клевать». По букве и по духу Закона Ираклия «живое» должно́ «петь», а «труп» до́лжно «клевать». Из чего непосредственно вытекают две функциональные дефиниции: «поэт» есть «живое, поющее» и (вторая) «софист» есть «труп клюющее». Наши беды и смуты происходят от чисто функционального (несубстанциального) характера этих дефиниций. Формально их можно было бы просто замкнуть, сказав: «Поэт есть живое поющее (то есть воспевающее) труп клюющее», и велеть им воспевать софистов. Но мы, гимнософисты, так и остаемся «труп клюющее», потому что добавка «живого поющего труп — клюющее» ничего не добавляет. Отчего ж такая асимметрия? Оттого, что в одном случае принимается вектор питания, а в другом — выделения: не зря же засунул Промитий Коршуна в нашу эмблему. Поэты пожирают чистый эфир, подобно растениям, вбирающим в себя свет и воздух. И также подобно древам, травам и кустам, выделяющим плоды в виде косточек, зерен и орехов, поэты постоянно отделяют от себя свой ритмический труп в окостенелом виде. Мы же, как высшие типы живого, составляем в данной схеме ее верхний питающийся этаж и творчески потребляем то, что бездумно скопили они. Нельзя поэтому чего-либо желать от поэтов, нельзя от них требовать. Это нам, а не им предстоит измениться и найти пути расширить сферу потребления.

Так говорил Левый Страус, обосновывая необходимость пересмотреть все самые общие положения. Он ставил на вид, что под «трупами поэтов» следует разуметь их ежедневные цементные отправления, которые должно́ стать можно теперь клевать хоть завтра, сохраняя верность Ираклию, но существенно изменив смысл его установки.

«Мы должны забыть о поэте ради поэзии, изучать не узкие конкретные кости, а широко обобщенный ритмический продукт» — таков был вывод Левого Страуса.

— Община голых мыслителей океанской волной хлынула в широко распахнутые ворота шлюза. Возникла буря и смятенье. Клочья пены взлетели до небес. Опоры земли поколебались, но, когда взошло Солнце, новый вид оказался каким-то водянистым и жидким, — все продолжал Мизинец Г. — Отсюда нестроенье, отсюда недовольство. А вот перед вами и Левый Страус.

Тут левый дракон Доржиева дунул в череп его печенежской пиалы, и пленка влаги подернулась легким дымом.

ВОРОНА

Дымок разогнали вороны.

Когда поверхность чаши вновь стала прозрачной, Онг Удержи Ветер, а с ним и наши охотники убедились, что то, что они принимали за Левого Страуса, был столп, пыльный смерч. Сам Страус находился значительно ниже, внутри осыпающейся искусственной воронки, которую он сам для себя вырыл усилиями рук, ног, крыл, хвоста и пера.

— Пропп, пропп, — доносилось из воронки. — Пропп! Я ничего не пропповедую! Все это проппаганда! Да проппадите вы проппадом!

— Чего это он все «пропп» да «пропп»? — спросил шепотом простодушный Козлов.

— Я ему все расскажу! — каркнула одна из ворон.

— А ты кто такая? — спросил Жертва Поимки, обративший внимание на неестественно белую окраску левого крыла вещей птицы.

— Я Ворона Виденнега из Страны Ощипевеев, — отвечал Ворона эпическим слогом.

— А тут в какой должности?

— Для вас я Контрапункт! — каркнул Виденнега.

— Разве это профессия — «контрапункт»? — каркнул Жертва Поимки.

— Не передразнивать! Страусу передам!

— Наверное, ты секретарь…

— Секретарь?! Сам ты змееглот! Кукебурре! Марабутовый ибис! — ругался Ворона. — Щелкопер проклятый! Говори, ты с проблемой? Все равно все передам! Каркать сюда пришел! Я тебе покажу, какая я секретарь!

Увидев, что Ворона и их спутник вот-вот «войдут в проблему», Калганов решил вмешаться:

— Товарищ Контрапункт, у нас тут две проблемы. Нельзя ли проппустить к Ливийскому Страусу?

— Сппрошу, — смягчилась Виденнега и улетел в воронку.

А оттуда все скрипело: «пропп», «пропп»…

— Ничего не понимаю, — признался Жертва Поимки. — Секретарь и секретарь. Чего оно раскаркалось?

— Нечасто вы признаетесь, — сказал Калганов. — Обидели такую редкостную особь. Он же Ворона, а не Секретарь. Секретари едят живых змей и выступают в чисто мужском змееборческом качестве. А этот Ворона — гермафродит. Нужно было ему-ей под хвост заглянуть, а потом спрашивать.

— Из чего вы сумели это заключить?

— Из того, что он обозвал вас змееглотом. А змееглот — это и есть самый настоящий секретарь. У нас на родине, когда ввели народный язык, всех секретарей переименовали в змееглотов. Так и говорили — «заглавный змееглот». Но вы не обижайтесь: брань на вороту не виснет.

— Я не обижаюсь, — обиделся Жертва Поимки. — В моей Книге ничего не сказано про эту секретарь. Может, она и ест змей. Во-вторых, я полагал, что она женского рода, как «тварь» — «секретарь». И вообще я имел в виду не птицу-секретарь, а профессию, то умение, которое по-испански называется «эскрибано», с пером и чернильницей. Отсюда, я полагаю, происходит поговорка «скребет пером» или «скрипит», в значении «пишет».

— Пропп, пропп… — скрипело тем временем из воронки.

— И если я начну заглядывать, как вы выразились, «под хвост» каждой секретари, меня очень скоро перестанут пускать в животноводческие учреждения, где я мог бы навести известные справки, а это пагубным образом отразится на эффективности моих поисков, не говоря уже об общественном положении. Так что никому я под хвост заглядывать не намерен! Гермафродит — не такое уж распространенное явление, чтобы я стал отступать из-за него от выверенных веками правил.

— Что же вы будете делать, когда вернется Ворона?

Жертва Поимки задумался. С одной стороны, неврастеническое поведение Виденнеги Ощипевейской указывало на жертву несчастного случая. Тому, однако, противоречила невозможность вообразить, какого рода несчастье могло бы послужить причиной столь изысканного увечья у птицы. С другой стороны, Жертва Поимки был все же человеком нового времени, и ему закралась в голову мысль о добровольной пластической операции. Поэтому он все соразмерял в уме своем и взвешивал, спуститься же в область низшей эмпирии и заглянуть Контрапункту под хвост, к чему и призывал своим вопросом российский философ, наш стыдливый искатель всего такого отказывался заранее и наотрез.

По всем этим причинам, когда в небе вновь появился подобный древней Гиене-Андрогину белокрылый гермафродит Ворона, Жертва Поимки хранил полное молчание.

СЫТИН И АВЕЛЬ

— Видите, — комментировал Авель, — Жертва Поимки не знает, что делать. Он молчит. Вы спросите: а как я поступил бы на его месте? Постараюсь ответить. На месте этого праведника я приложил бы все силы, чтобы избежать трения с секретарью. Секретарша, шофер и водитель судна…

Тут вошел космонавт Сытин и молча уселся.

— … водитель, секретарь и пилот корабля, — продолжал Авель, — священные особы общества. Только самые закоренелые неудачники ссорятся с ними — с теми, от кого все зависит. Эти ссоры и суть причины их вечных неудач: судно не плавает, автомобиль не едет никуда, нужные бумаги лежат под сукном. На его месте я даже не произнес бы слова «секретарь». Всегда может статься, что она желает, чтобы ее именовали «референт» или вот как оно и было — «контрапункт». Прежде всего нужно было узнать у Вороны…

На этом месте Авель сообразил, что космонавту ничего не известно о приключениях искателей квагги, и сделал паузу, которую Сытин нарушил следующим сообщением:

— Я к вам с вопросом.

— Я вас слушаю, космонавт.

— В отношении стихов. — Сытин призадумался, чтобы поумнее сформулировать вопрос, а потом вдруг сказал: — Вы тут про ворону рассуждали.

— Да.

— А вот ответьте мне тогда, все ли на свете имеет смысл?

— Я думаю, что все, в том смысле, что, если отнять от всего нечто, в остатке будет ощущаться недостача отнятого, которая и выявляет его смысл. Но почему вы не спросили товарищей по кафедре?

— Спрашивал. Они посоветовали взять семинар по проблеме значений. Потом изучать смыслы. А у меня простой вопрос.

— Что за вопрос?

— Откуда берутся бессмысленные стишки?

— Откуда вы знаете, что бессмысленные?

— Ну как вам сказать… — Сытин поскучнел. — Знаете, это же само собой… Идешь, бывает, на астрожабле…

— В чем же дело?

— Идешь себе на астрожабле…

— Идешь?

— Да, у нас так принято. Идешь себе…

— На чем?

— На астрожабле…

НОВЫЙ ЕНОХ

— Что такое астрожабль? — спросил Авель космонавта Сытина.

— Тип корабля.

— На каком принципе?

— Активный вакуум. Оболочка из халалита заполняется пространством, в котором не содержится ничего, кроме виртуальных квантов. Сзади пара скотопеллеров, но это только для поворотов. Летит со скоростью световой год в год. Чуть меньше. На нем ходят к ближайшим звездам.

— А как летают в другие галактики?

— На небулоптерах.

— А как выглядит спейсдрилл?

Космонавт Сытин заметно оживился.

— Это их потом так стали называть. А я-то ведь совершил тогда, еще до революции, полет на самой первой модели. Первый секретный вылет. Проект Октавия.

— Что это был за проект?

Сытин помолчал, что-то обдумал и ответил после недолгих колебаний:

— Да, уже можно рассказать. Срок секретности вышел. Будете слушать?

— Естественно.

— Это было, — начал свой рассказ космонавт Сытин, — в 19.. году. Вызывает меня генерал. «Особое задание». У нас других не бывает. Ничего не думаю, иду к генералу. Вижу: генерал, да не тот, не обычный мой генерал, а новый, неизвестный, на две звезды выше.

— Сытин, — говорит, — особое поручение, испытательный полет и секретная миссия. Операция опасная, требует некоторых… качеств. Главное — строго следуйте инструкции и не фантазируйте. Вы поняли, космонавт? Не фантазируйте. Не думайте ни о чем постороннем, только о корабле и о задании. Имеются веские основания полагать, что ваш предшественник не вернулся из-за разыгравшегося воображения. Мы учли ошибку, и теперь выбор пал на вас. Итак, вы поняли? — Ничего лишнего в голове. Идите и получите технические инструкции. Пакет вам вручат перед стартом.

Иду на технический инструктаж. Объясняет специалист. В очках, в белом халате, лоб, лицо с синевой.

— Я главный конструктор. Имя у корабля необычное, взято из английского языка, обусловлено характером задания: Man Drill, означает «человек-сверло». Вы будете сверлить космос насквозь. Скорость практически неограниченная.

«О, — думаю, — перешли световой порог!»

— Да-да. Световой порог. Мы воспользовались тем, что трехмерное пространство свернуто в пятилепестные розетки. Вы будете пересекать границы в точках контакта, а не обходить их по гравитационным траекториям, иначе ваше путешествие растянулось бы на миллионы лет. Вот двухмерная карта. Войдете в черный коридор, линейный аналог черной дыры, и следуйте по маршруту. Вы видите, розетки уложены по граням куба, всех кубов двенадцать. Они ориентированы по зодиакальным секторам эклиптики. Каждый из них, в силу свойств четырехмерного континуума, в свою очередь, соединен с одним из пяти лепестков розетки второго порядка. Итак, ваш кратчайший маршрут — 365 особых точек. В этих точках могут действовать нетривиальные типы сознания, вы должны быть внимательны и сосредоточенны. Думайте только о корабле и о задании. Вот положения рычагов для каждой точки. Когда пройдете эту часть пути, окажетесь в области, которую мы называем Небо Септимии. Отсюда — свободный полет. Ни к чему не прикасайтесь. На Небе Октавии — автоматическая посадка. Затем — строжайше следуйте инструкции, касающейся вашей особой миссии, и немедленно возвращайтесь. Помните: вы должны вернуться во что бы то ни стало. Что бы ни случилось, вы не должны там оставаться. Возвращайтесь.

Сухо так они меня инструктировали. Но — у нас вопросов не задают. Пошел, получил секретный пакет, и надо вылетать. Являюсь в Центр. Тот же главный конструктор сажает меня в небольшой аппарат, в свой Ман Дрилл. А кораблик прозрачный, такой прозрачный, что самого себя в нем не видишь. Объясняет:

— Вещество не должно отражать квантов, иначе вам не перейти особую точку.

Пробую рычаги.

— Почему форма такая? — и слышу в ответ странные слова:

— Строго говоря, ни у чего тут вообще нет формы…

Я обернулся и смотрю на него: как понять? А он:

— Это несущественно, Сытин. Ваше дело — следовать по маршруту. Вы помните: в начале — черный коридор. Старт!!!

— Старт! — отвечаю. В начале — черный коридор, в конце — красный помидор… — а мой губошлеп взволнован, перепуган, чего-то машет руками, но поздно, я уже дернул пусковую оттяжку и въезжаю в черную щель.

Лечу. Прошел все петли, перепорхнул, как мотылек, с розочки на розетку. Никаких особых форм сознания, только хорошо, легко. Дошел по кубам до розетки второго порядка… И чувствую, что я все-все знаю, ну вот буквально все, все понимаю, все помню… Вспомнил даже родные места, озеро на пригорке, первую учительницу старенькую мою… Но нет, надо думать о корабле: Ман-Дрилл, Ман-Дрилл… О задании: За-да-ние, зад-ани-е… Сосредотачиваюсь по правилам психотехники. И лечу, лечу…

Пролетаю Небо Септимии и вижу под собой Октавию, изумрудную равнину. Ниже, ниже, и вот уже скачу мягким лугом по направлению к недалекой деревушке и сижу при этом верхом на большой обезьяне. А у обезьяны собачья морда, только вся синяя, и задница пунцовая, голая, облезлая, как у верхоянского алкаша. Однако пакет — в руках.

Читаю снаружи надпись: «Выполняйте задание. Сорвите конверт». Срываю. Там другой конверт с такой же надписью. Срываю. Новая надпись: «Выполняйте задание. Прочитать содержимое первому мыслящему обитателю Неба Октавии». Ну да. Мыслящему. Не этому же павиану.

Скачка продолжается. Но мы уже у деревни. Перед избой сидит старушка в белом платочке и разговаривает сама с собой:

— Смотри, Наумовна, человек на мандриле скачет.

И сама же себе отвечает:

— Верно, Василидовна, и дело у них к нам не иначе как мандрилье. Стой же! Стой! Куда несешься!

Синерылый мой встал как вкопанный.

— Здравствуйте, — говорю, — бабушка… — а сам сдираю очередной конверт и читаю:… «Валентина Васильевна Пистис! Что это за селение?»

— А Огдоады, — отвечает бабуся. — Да ты слезай-то с мандрила. Пусть погуляет.

Я опять краем глаза в инструкцию: «Выполняйте задание» и спешиваюсь. Животное, почуяв свободу, задирает хвост и лезет на соседнее дерево, сплошь в хурме.

— Лакомка, — смеется Валентина Васильевна. — Только я не Васильевна, а Василидовна. Ну, зови как хочешь. Хоть Софьей Наумовной. Ты с каким делом?

Читаю ей вслух все по заданию, сам ничего не понимаю.

«Согласно действующему постановлению демиурга Гептемера, плодились, размножались и наполняли. Наполнив, однако, размножаться уже не можем. Плодимся. Просим отменить постановление как устарелое. Связи не осуществляем из-за отсутствия специалистов. Ждем дальнейших указаний.

Подпись: Архонты Обратной Шестерки.

Приложение: Демографические таблицы и диаграммы.

(Вручить)».

Вручаю таблицы и диаграммы. Бабушка их отложила в сторону и говорит:

— Ишь, бабуины! Плодиться хотят, размножаться не могут. Знала ведь, что дело у тебя мандрилье. Который давеча прилетал, так все за чертей заступался: химия, промышленность, живая природа, синие звезды. Вот и доразмножались. Звезды-то — они ж тоже тварь, а не плодятся, висят вниз головой как ангелы, наполняют небеса… Ладно, я им напишу. А ты покличь пока мандрила.

Иду за мандрилом. Тот увидел меня, засел повыше и там чавкает.

— Слезай, мандрил, домой пора!

А он зубы скалит, клыками щелкает, повизгивает, хрюкает и давай швырять в меня этой — не хурмой, издали показалось, что хурма, — помидорами. Метко, собака, бросает, ни разу не промахнулся, пару раз в голову закатал. Я ему:

— Мандрил! Мандрилушка! Мандрюша! Кончай, хватит, поехали, — долго орал.

Слышу, бабуся сзади:

— Ты что — американец?

Я даже вздрогнул.

— Какой американец?! Русский…

— Чего ж ты его по-американски? Ты его по-русски зови.

Думаю — старая, а неловко при ней-то по-русски.

— Да ничего, не стесняйся, он пойдет, зови, зови по-русски. Эк он тебя разукрасил. Зови!

Пока я с ней — новый помидор мне прямо с размаху и по губам. Не до церемоний.

— Ах ты сука — морда твоя собачья — слезай, ржавое сверло!

И — чудо — Мандрил скатывается с верхушки к моим ногам и преобразуется в прежний аппарат. Вижу знакомые рычаги и усаживаюсь.

— Вот письмо, — говорит старушка. — Жить вам с крапленым, с меченым. Вспоминать Архангела Иерихонского… А то, может, останешься?

— Не могу, Софья Наумовна.

— Тогда передай там на словах своим обормотам, чтоб пили поменьше. А теперь дуй отсюда.

Лечу назад сквозь космическую резеду. Не заметил, как вот она, Земля. С грохотом, с каким-то хлюпаньем и плеском вламываюсь в точку завершения полета, в Центр, в зал заседаний.

— Задание… выполнено, — и оглядываюсь по сторонам.

Сидят. Мой генерал, рядом двойной или тройной генерал, ученые, конструктор в белом халате. А посередине — эти хрычи, чучела с сифонами, капельницами и электропроводкой. Самые архонты.

Вручаю письмо шестерке. Читают, задают вопросы.

— Не приходилось ли вам сталкиваться с непредвиденными ситуациями? — и только теперь замечаю, что все они обрызганы томатной пастой: у кого пара пятен, у кого струйка через лысину, а я, космонавт Сытин, так просто с ног до головы: помидоры-то он там жрал… История не для начальства. Но нужно что-то отвечать. Не хотелось мне, конечно, подводить и конструктора.

— В течение полета корабля Ман Дрилл все системы работали безукоризненно. И лишь в завершающей стадии, уже на местной почве Октавии… — губошлеп вздохнул с облегчением —… космический аппарат без видимых причин преобразовался в дикую собакоголовую обезьяну породы «мандрил».

Конструктор схватился за голову:

— Это то, чего я пытался избежать! Я для того и дал иностранное название, чтобы у летчика не возникало косвенных ассоциаций! Там же все мысли мгновенно оформляются! Пилот ни при чем. Кто мог подозревать, что существуют подобные твари?!

Теперь и я понял, почему генерал не хотел посылать на задание фантазера.

— А это? — спрашивает один с трубкой и тянет палец к моему опозоренному скафандру.

— Это помидоры, — (ловлю насмешливый взгляд белого халата, который тоже вспомнил, как видно, левый стишок про коридоры и помидоры при старте), — это помидоры, которые ел мандрил, срывая их с дерева, растущего у дома сельской учительницы-пенсионерки Валентины Василидовны Пистис Софии Наумовны, жительницы деревни Огдоады…

Отчитался.

Вот так они и выглядят, эти корабли. Только мандрилами их уже не называют.

— А про обормотов вы тоже доложили архонтам? — спросил весело Авель.

— Я своих ребят, конечно, предупредил, чтобы не очень закладывали, — возразил космонавт Сытин, глянув на Авеля исподлобья.

Мысли Ту о полетах во сне

Существует птица с семью ногами, способная летать при помощи бороды.

Чтобы не упасть, ей приходится сильно поджимать лапы, иначе она может задеть вершины. На земле эта птица стоит, опираясь на хвост, но спит только в воздухе.

Когда пробуждается гора, в небо летят раскаленные камни. Гора ведет себя иначе, чем птица, которая спит, когда летает. Гора спит, когда над ней не летают. Если бы гора была птицей, мы говорили бы, следя за полетом раскаленных камней: «Она уснула».

У бородатой птицы есть причина бодрствовать на земле: ее могут застать врасплох. А кто может что сделать горе? Поэтому она спит внизу и бодрствует, когда извергается.

Гора отлична от птицы.

Небо вечно спит.

Иногда там появляются бородатые звезды. Мы думаем: «В этом году умрет князь». Таковы сонные виденья неба: ему снится, что умрет князь, и князь умирает. На наше счастье, этот сон глубок, бородатые прилетают лишь изредка. Проснись небо, и погибнет в огне земля.

Небо гораздо дальше от совершенства, чем земля. Его обычные звезды крайне медленно меняют рисунок. Оно вдыхает и выдыхает раз в году, спит и старится.

Неподвижность не является совершенством. Также и правильные движения не носят в себе черт возвышенного: движение по кругу, квадрату или треугольнику. Еще менее — ход прямой черты или топтанье на месте.

Высочайшая из северных звезд внутри себя — самая низкая, но прочие — значительно хуже. Некоторые звезды из числа блуждающих, возможно, имеют признаки жизни, но вряд ли и им свойственны внутреннее строение и толщина. Правящие ими драконы удручающе просты в силу простой необходимости.

К луне это не относится.

Звезды правят всем, но только не самими собой. Полагаю, что они тупы. Даже если думать, что они что-то собой представляют помимо точек рисунка, их собственное и рисунок никак между собой не вяжутся. Говорить и думать о звездном полете поэтому бессмысленно. Как и о полете к звездам. Это все равно, что лететь к точкам на бумаге.

Иное дело — летучие рыбы или птицы.

Съешь летучую рыбу — избавишься от слабоумия.

СЛУЧАЙНАЯ ВСТРЕЧА

Космонавт Сытин столкнулся нос к носу с Тарбаганом в силу совершенно случайного стеченья обстоятельств.

Тарбаган, как во сне, вылез из вагона на одном из восьми вокзальных строений столицы и двинулся искать справочное бюро.

Между тем космонавт Сытин ходил на вокзал вовсе не с тем, чтобы кого-нибудь там встретить. Мы уже знаем, что приставленные надзирать за философами-любомудрами ветераны космоса относились к своим обязанностям с оскорбительным пренебрежением. Бывало, иной доктор наук бегает за цензором-практиком как собачонка:

— Сергей Иванович, будьте так любезны, просмотрите же вы, наконец, мои тезисы.

А тот и в ус не дует. Мало ли какую чепуху можно нагородить про космос в тезисах. Вроде, например: «Искривляя луч современности, мы приблизимся из будущего вперед к точке собственного рожденья со стороны времени отцов и пересечем траекторию». Откуда следует второй тезис: «Если эту операцию повторить многократно, не встанет ли вопрос о ее влиянии на самое траекторию?» Ну какой уважающий себя космонавт, который, можно сказать, пуп себе стер о всевозможные траектории, станет в это вникать? Вот он и молчит. Под конец плюнет, надуется, как индюк, и подмахнет, не читая.

Но космонавт Сытин был из другого теста. Он читал все подряд про траектории с огромным вниманием. Будучи сам лишен фантазии, он умел ценить ее в других. Поэтому в голове у Сытина вечно вертелось какое-нибудь двустишие, которое он иногда изрыгал в виде резолюции на запрашиваемый тезис. Передавали со слов Продвинутого Студента, что на траекторию про «точку дальнего возврата» он наложил что-то вроде: «От ворот поворот за порог и обратно».

В издательстве потом две недели ломали голову, как этот эдикт понимать: как отвергающий или напротив, а это был просто лаконический реферат, вроде эпиграфа.

Утомленный умственным свершением космонавт Сытин шел на вокзал пить пиво.

Вот и в то утро, когда прибывший в столицу Тарбаган искал в вокзальном зале окошечко для справок, космонавт Сытин явился сюда же со своим делом.

Дальнейший ход событий имеет экономическую подкладку.

Когда после дохлого обновления власти осознали необходимость внедрения информации в быт, первым делом решили обеспечить транспортные узлы. Поэтому, среди прочих мигалок, наша делегация закупила за океаном огромный электронный ларек. У себя на родине ларек действовал лет двадцать назад на праздничной ярмарке, и теперь его продавали по бросовой цене. Прельстясь дешевизной, отжившее чудо техники привезли в Москву и установили в центре вокзала. Это было внушительное цилиндрическое сооружение, все в кнопках, светящихся окошечках, разноцветных списках чего там есть и металлических патрубках для выделения браг и брашен.

Взбесившееся от гнилых изобилий постиндустриальное общество потребления предлагало одного только сока из морошки семь видов, да еще пару пюре из той же ягоды: брашна давали полужидкие. Изнутри всем правил электронный мозг, запроектированный с заморским размахом. Оперативной памяти там хватило бы на университет.

Разумеется, наше сельское хозяйство, которого собирательская отрасль переживала экологический упадок, могло предоставить вокзальной братии значительно более узкие ассортименты. В частном случае морошки, видов сока было только три. Значит, память компьютера у нас бездейственно пустовала, цветные кнопки стояли потухшие, хобота выдачи несуществующих благ обрастали паутиной.

Тогда придумали превратить бездействующую часть ларька в адресный стол. Этому препятствовали два обстоятельства. Во-первых, ларек не умел обращаться с бумажными справками, и первые опыты давали адреса в виде целлюлозной пульпы. Вторую проблему представляла встроенная ему в мозг программа лотереи. Вопрос о бумаге был решен просто. К справочному бюро приделали разбрызгивающий автомат, который по указанию электронных команд наносил нужные цифры и факты на внутреннюю поверхность прозрачного стаканчика из пластмассы. В таких же стаканчиках ларек выделял желающим напитки и съедобные пасты. Получив стаканчик, клиент должен был глядеть в него на просвет и узнавать адрес. Но с лотереей дело пошло сложнее. В техническом описании она никак не фигурировала, на нее натолкнулись случайно, у ней был отчетливый ярмарочный привкус.

Это была принудительная лотерея. Каждый акт выдачи фиксировался памятью мозга и приобретал действующий номер. Затем ларек проделывал что-то такое с номерами, и счастливец получал шестикратное кормление. Об этой программе сначала не знали. Просто заметили недостачу, последили за клиентурой и нашли, что посетитель, например, вместо порции бульона из воблы получает шесть арбузных напитков. На праздничном гулянье это, наверное, было бы забавно, но в наших суровых условиях выглядело как пустое баловство. Шестикратные выдачи упразднили. В исполнительные агенты мозга впаяли петлю, которая меняла полдюжины на единицу. А поскольку выигрыш падал сравнительно редко, не было большой беды в том, что потребитель, мечтавший о тертой рябине, получал взамен сырковый кисель или березовый сбитень.

Так и работал этот прекрасный ларек, и никто не подозревал о затаившемся в нем новом коварстве.

Это было уже, конечно, событие со сверхредкой вероятностью. Система случайностей, заложенная в полупроводниковый рассудок агрегата, имела еще один этаж, и когда выигрывали двое сразу, выигрыш также удваивался, и никакая петля тут не могла воспрепятствовать выдаче по дюжине наград обоим потребителям.

Сытин и Тарбаган подошли к ларьку с двух сторон, вынули по двадцать копеек и опустили их в щель. Тарбаган просил адрес университета, Сытин — свое ячменное шампанское. Оба выиграли. Мозг ларька дал их запросам числа, сложил их, перемножил, подверг вероятностному разбросу, собрал назад, перевернул и с приказом, который в переводе с машинного языка на русский звучит: «Обоим по дюжине!» — направил все вместе сервоагентам. Исполнительные органы задвигались. Они отсчитали дюжину стаканчиков для адресов. На пиво стаканов не было. Из-за петли с шестеркой критический запас прозрачной пищетары упал в ларьке с шестидесяти двух как раз до двенадцати штук.

Космонавт Сытин не успел даже ничего подумать о тех двенадцати стаканах с местонахождением университета, которые посыпались ему в подол, как услыхал вой сирены и рокот пенной струи. Ларек весь замигал, защелкал, громыхающими своими огнями давая знать обслуге, что пора добавить посуду. А пена била Тарбагану в лицо из пивного хобота.

Вокзал всегда чем-то напоминал космонавту Сытину космодром. Теперь же — в особенности, когда разъяренная торговая точка лютовала как небулоптер при запуске. Сытин сунулся в донца полученных инструкций. Там промелькнуло: «Университет», — а затем появилась мокрая от пены таежная физиономия нашего главного действующего лица.

— Вам в Университет, — сказал Сытин по инструкции. — Пойдемте. Впрочем, вам нужно сначала раздеться. Тут недалеко.

Так, по воле чистого случая, попал Тарбаган на поэтическую вечеринку в «Стране Чудес». Пока шли, пока сушили синий пиджак, пока Сытин трезво чаевничал в задних комнатах Луизы, гости уже успели собраться, а университет пришлось отложить.

ЛУИЗА И СЫТИН

Теперь насчет решения Сытина завести Тарбагана в Луизины двери.

Что, казалось бы, могло связывать этих двух во всем несходных лиц? А он привычным движением распахивает створки и ничуть не удивляет хозяйку. При этом космонавт был натура монолитная, в забавах Алисиной клиентуры он себя не разменивал, в очереди не торчал и вышибалой тоже не подрабатывал, довольствуясь жалованьем кафедрального надзирателя-консультанта да единовременными выплатами за нечастые теперь уже вылеты в черные дыры. Жизнь вышибалы полна неожиданностей. Сытин мог бы помнить старинную петербургскую басню:

С мужиком профессор раз подрался.

Кто ж победил?

Профессор.

Он физически сильнее оказался.

И не то чтобы тренированный космонавт, чей организм, способный выносить чудовищные перегрузки, ставил его неизмеримо выше любого физика, сомневался из-за тщедушной игры слов. Нет, просто сама возможность подраться с физиком, независимо от исхода этой драмы, была для него совершенно неприемлема. Да и не нужен там был никакой вышибала. Нечего там было делить, а если нечего делить — зачем вышибала? Обходились без вышибалы.

Так зачем же ходил к Луизе космонавт Сытин?

Наука молчала: ученые мужи столь тесно развлекались в домишке, что им было решительно безразлично, кто там еще трется по задним комнатам и в каких видах. Спрашивать об этом самого космонавта было бы и тщетно и неумно. Продвинутый Студент подъехал однажды с этим делом к Луизе.

— Да-да, еще по Орловщине, — сказала Алиса, и был ее ответ такая явная ложь, что этих слов Продвинутый даже никому не передавал: всем известно, Луиза приехала, скажем, из Минска, а Сытин из Уфы.

Студент сам потом домыслил, будто Сытин видел существо, похожее на Луизу, на каком-то спутнике Дзеты Жирафа — первой из покоренных им планет. Версия Продвинутого в ее психологическом очертании была, конечно, тем же Луизиным враньем. Что же касается космонавта Сытина, то он ходил к Алисе за сущей химерой.

Как мы уже знаем, подавляющую обстановку «Страны Чудес» составляли зеркала. В одной задней комнате их было сразу два на параллельных стенах. Сытин попал туда по какому-то недоразумению, еще во время строительства. Вошел и встал как вкопанный, посмотрел в стену и ахнул: из стекла глядел его собственный затылок. Сытин быстро сориентировался, проанализировал обстановку и пришел к верному выводу. Он шагнул вперед. Лицо, отчасти заслонявшее завершение шеи, повторило движение к переднему стеклу, а тыл головы отступил на шаг в глубину помещения. Сытин хотел повторить опыт, но загремели дверью, и дело пришлось отложить.

С тех пор космонавта так и тянуло вернуться и вновь пережить то первичное изумление, с которым он столкнулся, увидав свой живой череп, повернутый задом в направлении лба и носа.

ТЕПЕРЬ О ЛАНЕ

Что ищут в том поросшем лесом поле философы, ушедшие в бега в поисках за бесцветною выдрой?

С какою заманчивой целью ринулся в земляное небо последний спившийся шаман?

Куда сквозь черную бурю сверкающей как снег Вселенной рвется ввысь космонавт Сытин на буйном своем астрожабле?

Где найдет покой взметающий до величественных вершин пустую с блестками мысль Кронид Остов?

Отчего это тянет руки в окне подрастающая девушка Лана?

Неужто к ней Тарбагана несет?

Пусть вспомнит читатель вопрос из соломоновой Песни Песней:

«Что же сделаем мы с молодою сестрой?»

Он там же найдет и ответ:

«Будь дверь она, мы обшили б ее досками кедра».

Вопрос, правда, в том, дверь ли она? А если она дверь, то куда эта дверь ведет?

А девочка-девушка-дева-Лана-девица-дверь сидит и смотрит в окно.

Из этого можно, пожалуй, заключить, что она пока что не дверь, но окно. Она окно в стене, она стена с окном, а раз это так, царь Соломон советует воздвигнуть над ней серебристый дворец.

Посмотрим теперь, куда она нас приводит.

ЕЕ ВНЕШНОСТЬ

Если бы я решился описывать Лану, я изобразил бы, разумеется, нечто привлекательное.

То опускаясь ниже, а там вздымаясь выше, я все повторял бы: плечи, предплечья, кисти рук, суставы каждого пальца. Я запел бы: О, лебединая кожа! О, тридакновы раковины ее ногтей! Углубившись в ее наружность, я легко нашел бы тоже, о чем там почесать язык: вон — сочная груша желудка, там — балтийская смола желчного пузыря, одаль — радиосхема кишечника, и повсюду — мышечные, скажем, строматолиты. Не более чем на одну секунду задержала бы мое внимание влажная пемза ее дыхательных мешков, словно волынка облегающих бронхиальный кларнет гортани. Расположившись далее внутрь от пояса, я ощутил бы перекаты четырех алых драгоценных камней: печени, селезенки и почек, смятых, как те раскаленные шары, которые вывалились из недр персидской горы, когда она лопнула и развалилась, а было то, когда серендибский гранат ходил еще по динару за дирхем, невзирая на размеры зерен. Чувствительное сердце Ланы не затруднило бы меня, оставаясь на той же почве, сравнить то ли с поющей розой, то ли с розовеющим соловьем. Продвигаясь далее от запада к востоку, я прозреваю тот символический предмет, который снаружи выглядит как установленный в Дельфах мраморный пуп. Но у меня он сидит в углублении пологой воронки и, охваченный изнутри витою мускулатурой, несуетно устремляется к нарваловой кости хребту наподобие винта от мясорубок. Чуть ниже плавает желтая грозовая туча, за ней — избушка на курьих ножках, а там недалеко и выход — истекающий вязким сиропом надтреснутый тутовый финик, инжирная фига, винная ягода устья ее этрусских ножен, причина причины бессмертия тел, услада бессмертных богов. Отодвинув папирус, я мог бы некоторое время любоваться этим писательским достижением.

Однако волнение — сродни тому беспокойству, которое мы испытываем, всматриваясь в центральную часть босхова триптиха «Сад Земных Услад», а нарисовано там, что было бы, если бы не было грехопаденья, — охватило бы меня от слишком длительного любованья внешним видом Ланы Кронидовны. Резиновая Зина — вот кто меня тут продолжает беспокоить.

Конечно, мрамор не обязательно добывать в каменоломнях. И за бивнями нарвала не стоит спускаться морем под звезды юга. Эти путешествия уже совершил за нас технологический синтез. Пластические массы стали общедоступны в мешках с упакованной крошкой, а пресс-автомат легко оттиснет из нее и грушу, и любую другую форму. Существуют пленки, в которые не побрезговала бы обрядиться и лебедь. Наши живые красавицы покрывают себя таким слоем полиуретановой пемзы, что вопрос о бархатной коже навеки отпал вместе с кожей. Глаза можно выполнить из акрилата. Спрятав под свисающие с забранных вверх от затылка кудрей локоны микроскопический термоэлемент, мы заставим розоветь плечи героини от бесстыдных вздохов наездника любого полка. А можно обойтись и без электроники, одною химией: подыщем бесцветную краску, чтобы алела под влиянием молекул конского пота. В том, что касается «курьих ножек», то хотя наука здесь еще не превзошла природы, но с помощью волосистых шлангов она и сейчас уже умеет переселить гомункула из любой избушки в другой сельский сруб. Надтреснутый тутовый финик ничего не стоит купить за деньги в любой аптеке.

Исследователи родословия Резиновой Зины утверждают, что первая из них явилась в начале двадцатого века в виде архаической полой скульптуры размером в ладонь из желтовато-серого каучука с дырою в спине, вздернутым носом, голубыми глазами, розовыми щеками и ногами, сомкнутыми доверху от самых ступней. Поэтесса воспела ее в стихах:

Резиновую Зину

Купили в магазине —

и так далее.

С тех пор она стала взрослая девушка и выходит замуж. Покупают ее по-прежнему в магазине, однако на Зин, с которыми имело бы смысл вступить в доброкачественный брак, цена установлена высокая. У нас в отчизне эти своеобразные шедевры уже много лет ваяет завод «Вибратор».

Моралисты, осуждая подобные союзы, винят во всем характерное для последних времен паденье нравов. Моралисты неправы, а с ними заблуждаются и искатели зинских генеалогий. Сатирик Лукиан описывает одного — он называет его «безумцем», — который влюбился в истукан Венеры и провел с ним ночь. Это произошло задолго до нас. Но и в наши дни некий потомок филистимлян — изнасиловал же он ватную статую Иры Р., укрывшись в тень на выставке великой художницы, и порвал ей капроновый зад. Зад был сработан из чулочины. Тем не менее, ущерб оценили во сколько-то тысяч американских рублей, в то время как венерин жених — лукианов страдалец — тот просто покончил с собой. Конечно, видеть здесь паденье нравов естественно для моралиста. Жизнь стоит дороже любых денег. Я, положим, соглашусь с этим утвержденьем. Но только пока оно остается отвлеченным. В действительности же людям случалось обменивать и жизнь, и честь, и истину, и веру, и любовь как друг на друга, так и на деньги, а заполучить Резиновую Зину в свою полную власть мы мечтаем от сотворения мира.

Идеал Резиновой Зины той же породы, что и другие вечные мечты человечества: такие, как о способности летать, предвидеть будущее, о переселении на звезды или о всеобщем равенстве. И если верно, что поэты первыми среди всех умеют выразить дух общих желаний, Зину-родоначальницу нужно искать не в списках изделий завода «Вибратор», а в старинных поэмах.

У древнего Гомера герои летают довольно часто. Иные — те, кого слепой певец именовал «богами», — не только обитают на звездах, но часто просто ими являются. Арес живет на планете Марс, а Меркурий на Меркурии. Золотой век — благодатная эра свободы, равенства и братства — тоже измыслен Гомером. Поищем у Гомера и промышленную женщину.

Разумеется, если я назову две зининых ипостаси Еленой и Пенелопой, мне посоветуют не вытесывать деревянных парадоксов. Вижу перед собой разъяренное волосатое чрево встающих на дыбы противников и умолкаю. Пусть Елена — не Зина, и Пенелопа тоже не Зина, хоть их деянья и дела, которые вели их мужи, красноречиво гласят об обратном. Обе они, как и Зина, безмолвны, обе они — предмет всеобщих вожделений, ни одна из них не стареет… Налицо вечная доступность воображению первого встречного, что и делает Зину Зиной. Впрочем, я обещал и уступаю. Не прекраснейшая из жен и не вернейшая из супруг — обе они не Зины. Узнала ведь Пенелопа своего Улисса. Узнала — после того, как он перебил всех вокруг других женихов. Зина бы тоже узнала… Но не буду спорить, обещал, уступаю. Вспомню сочинение Диона Златоустого, который доказал, что ни Трою никто не брал, ни Елены там не было, а был один призрак. Призрак можно и уступить.

Да Бог с ним, с Гомером. Женские тела — не его область. Высокая поэзия всегда береглась неподлинности своих созданий и потому избегала чувствительных описаний красот прекрасного пола. Любой поэт знал, что в красивую лярву искусственной речи рано или поздно придет внедриться действительный суккуб. И сколько бы ни полоскались в дерьме наши современники, пеленка в руках Наташи Ростовой куда омерзительнее: дерьмо нашего времени — не более как пластический суррогат, а та пеленка одухотворена.

Всего изложенного здесь и выше довольно, чтобы читатель понял, что писавши: «Лана лицом бела, синяя глазами и кудрями светла», цель моя вовсе не щекотать чье-то поникшее воображение, но разъяснить, что невеста Тарбагана, исполнившись должных лет, покрылась отличительными знаками.

— Что скажешь, Авель?

— Я полагаю, что души имеют пол.

— Какого же они пола?

— У женщин — мужского, у мужчин — женского, а у зверей — ангельского.

Ангельский пол

Известно, что, когда Бог поделился с ангелами намереньем сотворить человека, они возражали, в особенности те двое, которых звали Узз и Азаз.

Дело шло к закату Шестого дня.

— Не понимаю — говорил Узз.

— Где логика? — спрашивал Азаз.

Всевышний: В наличном творении, как бы Я его ни разнообразил, все мне чего-то не хватает.

Узз: Разве мы, ангелы, не творим Твою волю исправно и в должные сроки?

Всевышний: Творите.

Азаз: А если Твоя воля постоянно водворяется, чем Ты можешь быть не удовлетворен?

Всевышний: Я мог бы иметь и другую волю.

Узз: Позволь. Свет — от тьмы, день — от ночи, суша — от моря, все отделено и разделено. Здесь Твоя воля обеспечена. Однако звери всё же делают, что хотят.

Всевышний: Они просто не знают другой воли. Все, что бы они ни делали, для них естественно, а это и есть Моя воля.

Азаз: Когда множество твари, крупной и мелкой, действует, хотя бы и по естеству, но разнообразно, мир неизбежно меняется, а с ним и Твои твари. Их изменение создает формы, вид которых трудно предвидеть. Разве эта творческая сила естественного закона не творит как бы уже не Твою, а свою волю? И разве это не то, чего Ты добиваешься?

Всевышний: Так. Но это не все. У этой твари нет Моего образа и подобия. Все вы лишь продолжаете Меня вовне. А Мне нужно иное.

Узз: Что это значит?

Всевышний: Точно то́, что Я сказал. Я намерен сотворить творящую тварь.

Азаз: По чьей воле — творящую?

Всевышний: По Моей воле человек будет способен творить.

Азаз: А по чьей воле он будет творить?

Всевышний: По своей, разумеется. Как Я, который творит по Своей воле.

Азаз: А не получится ли, что его воля будет отлична от Твоей?

Всевышний: Вполне возможно.

Азаз: И может статься, это будет злая воля?

Всевышний: Да.

Азаз: Нет, нет и нет! Ты создаешь существо своевольное и неблагодарное, при этом сознательное и с воображением, способным обращать пути естества вплоть до того, чтобы отрицать Твое же бытие, и имеющее силу ума, довольную для неопровержимых доводов. Еще и еще раз нет!

Узз: Внемли зову рассудка!

Всевышний: Говори.

Узз: Ты создаешь нечто между зверем и ангелом. Размножаясь во главе природы, Твой образ победит всех и останется на земле одиноким. Его множеству недостанет плодов и трав, будет голод, его дети станут гибнуть, даже еще не увидав света. Тогда он проклянет час, в который был создан, — вот этот час. Он скажет: или Тебя нет, а если Ты есть, это значит, что Ты творишь зло. И будет прав.

На такие печальные слова Всевышний сказал в ответ:

— И вы, и Я — мы будем действовать в точности как говорили.

И Он отправился на берег реки, где в пыли кувыркалась стая лемуров.

А Узз и Азаз с того времени всячески вредят человечеству: Азаз сбивает с дороги женщин и мужчин, а Узз губит нерожденных младенцев.

МОСКОВСКИЕ ДРЕВНОСТИ

Говорят, Москву основали на семи холмах.

С тех пор город резко разросся и немного сместился. Когда только еще начинали копать, один холм был тут же действительно обнаружен под уравнивающим слоем человеческих отбросов. Быть может, именно на этом холме подобрал некогда Юрий Долгорукий ту первую тлеющую историческую головешку. Но вещество холма оказалось все каким-то неосновательным, рыхлым. Слишком уж легко стало им копать, и они остановились, чтобы не срыть невзначай самый холм, а тогда — прощай, Москва! Все же Остов велел им еще немного поработать, как вдруг саблезубая кирка археолога застучала по неизвестной породе. Оказалось, холм представляет собой огромный окаменелый пень, слегка лишь припудренный цивильным и технологическим аллювием.

Ежели такой пень — каково же древо? — невольно пронеслось в голове у каждого. — Рядом с подобным целлюлозным титаном даже гигантская, как мамонт, секвойя показалась бы хрупкой березкой.

(Кстати, о мамонтах. Мамонта видели несколько лет назад в дебрях Уссурийского края, в гуще чащи: раздавался треск сокрушаемого мускулистой громадой бурелома, мелькнул ржавый бок. Наверное, это был медведь.)

А поперечник пня был едва ли не шире целого леса. И окаменел он совсем недавно. Тому каких-то чуток столетий кору еще можно было сдирать голыми руками. А ведь жил, краснел, зеленел. Листву на прозрачной вершине овевал прохладный ветер неба, коренья в глубинах почвы орошали хрустальные воды каменеющих недр. Что рядом с ним знаменитый Мамврийский Дуб, так называемый Теревинф Палестинский, Падуб Святой Земли, мелколиственный, узкий и малорослый.

«А не назывался ли здешний народ, — рассуждал Остов, — „древлянами“ как раз по имени этого древнего пня, который я сейчас пытаюсь безуспешно измерить?»

Находка взволновала весь круг науки. Высказывались, что, может, и остальные шесть холмов суть не что иное, как запорошенные пеплами жизни пни. Судили о высшей целесообразности свайных построек на суше, о «долгих руках» Долгорукого князя, о том, на каких основаниях новая столица собираемых от Орды северных княжеств так часто горела. В конце концов мыслящий и пишущий слой сошелся на том, что рост небывалого явления, во всяком случае, соответствует величию разыгравшихся на его верхней плоскости исторических трагедий. И этот легкий чертеж с простонародным привкусом завершал теперь любой ученый спор по поводу пня, привлекавшего нестойкие мысли глубоких умов, словно ивановых червей — мерцающая ночная гнилушка.

Такова была московская воздушная толща, когда вкатывался в нее одержимый сном Тарбаган на своем вымазанном сажей масляном и ухающем бронепоезде. Авель как раз выступил тогда с глумливым соображением, будто пень вовсе не принадлежит стволу из породы хвойных или цветковых, но отщепился от иной ветви растительного царства, а именно — от грибной. Яд Авелевой насмешки не замедлил произвести исторические видения. В ход пошли пророческие тексты. Толковали стих: «Вот Я на тебя, Гог — князь Роша, Мешеха и Тувала!» С Рошем особых сложностей не возникло. Все были согласны, что «Рош» — это произнесенный шепелявым голосом «Росс». Относительно Мешеха нашли, что в разброде после Троянской войны некто Мопс увлек за собой часть ахейского войска на юго-восток Малой Азии и здесь с ним поселился. В египетских собраниях писем, в годовых записях хеттских царей, на глиняных кирпичах из сожженного Угарита имя того же лица прочитывается более точно — как Мосх или Моск, вождь народа того же имени, то есть Мешех. В хрониках Аккада народ этот назван «мушки». Гог оказался лидийским правителем Гигом, известным даже из Геродота, Тувал — не кто иной, как наш старый знакомый — господин Ту, автор «Текстов из Кипарисовой Трухи», и лишь с Магогом дело не достигло подобной хрустальной ясности.

Таким вот образом, посредством дружных телепаний вокруг здешнего народного улья, наша рожденная из пепла красавица-столица обрела наконец вполне почтенного древнего имядавца: Москва или Мосхва, через Мопскву — от Мопса.

Какой изящный комментарий —

Сказал руссинию татарий —

рыдали в голос высокие умы.

Однако и на этом не остановились. Когда на исседонском городище за Уралом раскопали берестяную грамоту с парой строк из недошедшей части Ригведы, пришла нужда в чем-то куда более всеобъемлющем, чем прежние, пусть остроумные, но по природе своей весьма отрывочные топонимические и ономастические обнаружения. Вакуум заполнила следующая ниже статья.

Из ранней предыстории первобытных арью

Арктическая прародина ариев простиралась по самому северу Евразийского материка вдоль берегов Ледовитого океана. Они появились там в теплом промежутке между двумя оледенениями. Судя по немногочисленным находкам, это были высокие люди правильного телосложения, с черепами скорее длинными, чем широкими. Оружием ариям служили топоры, которыми они умело пользовались в сражениях, на охоте и для домашних хозяйственных нужд. Хотя археология вечной мерзлоты пока еще в пеленках, удалось найти два таких топора. Рядом с топорами в одном случае обнаружены останки крупного животного. Им мог быть белый медведь. Видимо, полярное чудовище промышляли охотой, как правило — облавной, но какой-нибудь смельчак решался иной раз выйти даже один на один против опасного зверя.

Черты несложного быта древних ариев могут быть определены как полуоседлые. Скорее всего, они умели сооружать из шкур временные жилища и начинали пользоваться огнем. Об этом свидетельствуют следы копоти на остатках медведя. Сало хищника применялось для простейших светилен, разгонявших тьму бесконечной полярной ночи. Большие костры загорались только летом и осенью, когда топлива бывало вдоволь. Этих чисто внешних обстоятельств довольно для того, чтобы уяснить религиозное значение огня, общее всем народам арийского корня. Сезонные миграции ариев происходили в светлое время года. Вначале то были лишь ограниченные блуждания в поисках средств поддержать священное пламя. Одно из таких путешествий привело ариев на юг, в тайгу с ее неисчерпаемыми запасами древесины. Отсюда они уже не возвращались на свою ледяную прародину.

Немыми свидетелями древнейших странствий наших предков являются факты языка: топоним Анадра (совр. Анадырь) и название реки Индигирка (Горная речка). Сюда же относится полузабытое слово «бабр». По-видимому, эта близкая к исконной форма имени крупного хищника обозначала белого медведя.

СТУКНАБРАТА

Не успел широкоскулый покоритель столицы расседлать своего чубарого, как вихрь неизведанных впечатлений схватил его, закружил и понес.

В эти же дни состоялся приезд в наш обожаемый город индийского гостя по имени Стукнабрата. Появление Тарбагана почти совпало по времени с торжественной встречей знаменитого «муни». На посадочной полосе выстроили целую академию наук. Там перешептывались о его сверхъестественных способностях: мудрец из дружественного народа берет в рот голову ядовитой змеи, спит, обернувшись колючей проволокой, может пить чем попало, почти как слон. С гостем намеревались проводить исследования о неочевидных родах знания, в особенности уясняя лежащую под ними мысль. Все это с намереньем чего-нибудь сообразить из лысых лохмотьев необычайного, ибо старое наше любомудрие сошло на стук, а вместо новой философии по всей Европе бормотали пошлые стишки в вольной манере и с вредной моралью, которая ничего не склеивала и для наших просторов вовсе не годилась. Поэтому сам Остов тоже торчал тут во вторых рядах.

Дул резкий, пронизывающий ветер, падал дождь пополам с мокрым снегом, опасались, что перенесут посадку. Но вот, разрывая рыхлые клочья туч, вынырнул сверху черноватый летучий гигант, сделал прямой поворот, развернулся боком, и на вершину лестницы под крылом, замотанный до глаз в белую полосу, будто живая влажная гусеница, встал Стукнабрата и начал спускаться. Тотчас же ветер надул пузырем ледяной парус. Самолет резко оторвался от трапа и отполз в полночь. Скользкие ступени теперь едва освещались тусклым сиянием фонарей из-под ног знаменитого учителя. Шаг за шагом, миг за мигом, все ниже, все ближе вставал и двигался спутанный в белый моток блестящий червь его фигуры. Вот он протянул вперед длинные руки ладонями вниз, под нами — и трап откатился вслед за исчезнувшим во мраке аэропланом. Еще один шаг вниз, хриплые приветствия, прикосновения к слезящимся щекам и неловкие рукопожатия…

Немедленно состоялась беседа-прием на кафедре Кронида Евлогиевича. Гость говорил с возвышения.

— Дорогие друзья моей мгновенной судьбы! Я приехал к вам в эту гостеприимную область, я пересек снежные горы, бездонные моря, реки, пески, травянистые равнины и воздух, я взлетел там и опустился здесь, чтобы донести до вас искру с полыхающего кострища мудрости моего древнего народа. Тысячелетняя преемственность усилий в самоуглублении и оковании нрава заронила в сердца людей из долин Инда и Ганга, рассевающих рис по скалам Гималаев и пасущих стада круторогих буйволов на плоской вершине Декана — она заронила в их невидимые сердца священное пламя испепеленного «ничто». Ваш Запад простирает вовне лучи воображаемой цели. Наш Восток собирает те же лучи в линзу неосуществленных средств. Без этого вечно обратного хода предметов мысли и духа область людских устремлений стала бы темной и плоской. Вот видите: ее ткань иссыхает, она сжимается, морщится и жухнет. Но подчас бывает довольно крошечного огонька, чтобы пустая оболочка, ярко вспыхнув, обернулась золой и исчезла с первым же дуновеньем, подобно тому как сгорает опадающий пух, когда пылкий змей, извиваясь, бежит меж корней тополей по зеленым канавам.

Ваша закатная мудрость разыскивает «ничто» снаружи. Вы устремляетесь в межзвездную черную пустоту, вы изыскиваете ее признаки в первичных началах, руководивших некогда созданием светил и обращающихся вокруг них застывших шаровых масс. Затем вы углубляетесь в их незримое строение и там находите все ту же беспочвенность. Но мы — на востоке — от века знаем, что то самое «ничто», которое вы пытаетесь раскопать в стремительных блестящих видимостях, изначально содержится уже в одной человеческой способности быть. Потому-то придание образа этому мнимому бытию почти не требует причин и усилий. Его именно потому так легко сотворить, что в сущности его нет вовсе. Нет существа в мире более слабого, чем его создатель, и лишь привычка раболепствовать перед видимостями заставляет как их, так и нас принимать на себя эти туго натянутые положения, рыть черным железом норы вглубь несущегося по кругу глухого ядра, возноситься на серебряных крылах, дабы еще раз обозреть его широкую расплывчатую окрестность.

Итак, давайте, наконец, встанем на ноги, заглянем в себя и уразумеем, что не вещь порождает вещь, ибо вещей — нет, но образ производит образ, ибо только образы и существуют. Здесь даже вовсе не нужно особого усердия. Пусть я не могу сразу ответить на все вопросы «что» и «откуда», но зато я расскажу вам о неощутимой силе пронзительных влияний, о таких тонких печатях избытых мыслей и давно исчезнувших обольщений, какие привыкла небрежно с себя отряхивать ваша блестящая закатная чесуча.

Иные истории должны бы вас удивить. Кто-нибудь говорит, что он старше своих родителей. Или этот пес говорит по-английски. Вы бы, наверное, удивились. Их привозят в Калькутту, в старую Калькутту, они теперь уже сами ведут по перекошенным улочкам, останавливаются и говорят: «Здесь!»

Куда там! Слышится громкий лай, из-под дверей и притолок высовываются хвосты и морды, шерсть залетала клочьями, зубы сверкают, глаза горят, раздался ужасающий хриплый вой, все повскакали с мест и бросились к выходу, а торжествующий Стукнабрата застрял один, махая с возвышения длинным широким полотнищем тюрбана-сари.

Мы с Авелем тоже бросились обратно по перекошенным от боли улочкам старой Калькутты. Остановились возле дома, который, нам показалось, где-то уже видели. «Здесь!» — сказал Авель. Действительно, в окне можно было разглядеть знакомое лицо индийского гостя, а он все махал тканью чалмы внутри опустелого помещения, пока не развеялись мохнатые морды и не потухли сверканья оскаленных зубов.

— Духовные предания моего древнего народа, — продолжал Стукнабрата, — переживают вечное возобновление. Любой человек, каждый из нас — это не только присутствующее лицо, это частая, почти сплошная сеть из бывших и следующих за ними существ, живых ли, мертвых ли, хотя мертвых почти никогда не встречается, умерших рано или поздно — другое дело, плотных, духовных, мнимых, воображаемых, а также их мыслей, чувств, мнений, желаний и страхов и, наконец, их судеб, как осуществленных, так и бытующих в мечтах. Вот что такое — человек. Все мы пожираем горькие корни былых рождений, гложем кору целебного кустарника избытых страстей, обсасываем пресные ягоды самоограничения. И имя этому — «плоды дхармы».

— Скажите, — произнесла дамочка-Луиза на деревянном санскрите, — а может так быть: вот мне приснилось, что я гелиотроп.

— Конечно, — прошептал Стукнабрата, — ваша философия на это не может ответить.

И тут все обратили внимание, что крашеные желтые локоны маленькой женщины выпрямляются и встают по краям темени дыбом. А вон и зеленое платьице вдруг кокетливо облегло подсыхающие с концов ручки.

Авель уже сделал со своего места к ней движение, словно собрался поливать, но его властно остановил Стукнабрата:

— Чтоб не гнили семена!

Меж прядей девы мелькнула темная серая плешь, круглое донце выросло в небольшую тарелку и почернело. Но та не отчаивалась. Остатком сморщенной ручки она распахнула свою кожаную торбу и добыла оттуда зеркало. Поглядела, побледнела, позеленела. Вздохнула, делать нечего, и снова полезла в мешочек. Появился сосудец с маслом, благоухающий всеми запахами пастбищ. Она же принялась пальцем потирать край лба, где еще оставалось место для узенького виска.

— Готово, — сказал голос гостя.

И тут же она этим последним пальцем расшатала и вынула из головы зрелое зерно.

— Вот они, «плоды дхармы».

Некоторые мысли господина Ту

Есть маленькое племя «мышь» и огромное племя «боров».

Когда я думаю «мышь», мне кажется, это быстро пробегает кузнечик, а о борове я вообще стараюсь не думать. Хотя ведь этот боров заслоняет собой значительно больше тени, чем как кузнечик, так и мышь или две-три-четыре мыши. Даже тысяча мышей не составят одной свиньи, а о борове и говорить нечего. Боров может убить человека.

У оленя, если он размером с зайца, кости тонкие, зато вырастают клыки. Народ таких клыкастых оленей когда-то пасся поблизости. Они брали себе жен по ту сторону рек и очень редко умирали. Никто никогда не видел их трупов.

Раньше трупов не было. Их не существует и сейчас, иногда лишь находят нечто похожее: лежит как живой и не дышит. Потом начинает менять форму, цвет, запах. Особенно по этой причине их, казалось бы, не едят. Их едят насекомые. А мы едим трупы мышей и клыкастых оленей.

Когда сажают в почву корень такого зверька, например, зерно или череп, очень быстро появляется ствол с листвой, новый росток. Я хотел бы успеть полюбить этот ствол, но он сразу твердеет, желтеет, на нем расцветают цветы. На запах редких смол слетаются насекомые. Цветы их проглатывают, потом выпускают обратно. Почему цветы не съедают мух, как это сделали бы мы с вами?

Мышь скребется, а боров словно не замечает. Но мышь скребется настойчиво. Тот вскакивает, бежит прямо, бежит назад. Прислушивается. Садится обедать. Но нет, мышь продолжает свое. Боров проламывает загородку, задирает к небу косенький хряк, визжит, у него дурное расположение духа. Зверь стал задумчив. Взор его затуманился, глаза покраснели. Вот он прикидывает на пальцах (их у него всего два):

— А правильно ли я поступил в том и в этом случае? А что могло бы произойти, если бы я сначала побежал назад? Зачем я так долго обедал? Не лучше ли было то и не то?

Ему становится невыносимо.

— Кто же, наконец, создал эту чертову мышь? — додумывается животное.

Боров проводит время, размышляя о том, кто создал эту чертову мышь, а племя клыкастых оленей уходит вплавь на ту сторону любимой реки.

НАПАДЕНИЕ

Продвинутый Школяр стал выворачивать перед Индийским Гостем извилистые бездны местного инакомыслия. Так продолжалось обсуждение на кафедре. Он говорил:

— Когда держава достигает пределов необозримого и не видит уже собственных границ, она устремляет взор в прошлое или в будущее. Здесь ей приходит на помощь державная наука. Прежде ведь государства были плоские. Объем страны уходил вверх или вниз не более чем на глубину шахты или на высоту башни. Выше и ниже царили боги. Видимые божества свисали сверху, руководя кругами времен своим окрестным перемещением и цепляясь за звезды, словно летучие мыши. О подземных богах никто ничего не знал: они внушали страх.

Физика — это пугало последних столетий — разъяснила, однако, что государства бытийствуют на трехмерном шаре, выпуклость которого хотя и мешает обзору рубежей, но не стирает их вовсе. А светила небес располагаются не вовне, а в том же пространстве, что и держава, продолженном во все стороны сразу. Следуя новейшему откровению, высшие боги упрощаются до знаков месяцеслова, правление временем они из своих когтей упускают, нижние — погружаются куда-то в магму.

Затем наука заявила, что время нужно считать еще одной мерой — после тех двух и трех мер: вперед, вбок и вверх, всеми которыми теперь владеет держава. Империя получила новую ось, еще одну степень свободы для захвата. Каждый трехмерный миг расположился в стопке множества дней минувших и столь же трехмерных. История улеглась перед лицом державы в четырехмерном виде, готовая стерпеть все, что ей выпадет, а держава принялась действовать в ее поле силами прежних привычек.

Положив, что века прошлого — это как бы соседние страны, Империя высылает их покорять казачьи отряды историков. Спускаясь в былые эпохи на парашютах, вымуштрованные воины отчизны немедленно наводят там державные порядки: строят острог, натягивают государственное знамя, сколачивают дощатый палисадник, вскапывают грядку настурций. Пока они этим заняты, у нас уже стоит новая историческая эпоха. Следует новая высадка, которая находит в точке приземления старомодное служебное здание, неопределенного цвета тряпье на полосатой мачте, унылую клумбу. Пора менять обстановку: одна эпоха предпочитает настурциям георгины, другая — петуньи. Постепенно в прошлом образуются наслоения из будущего, археология задом наперед. Начинаем осваивать уже наши сроки с точки зрения времен, более отдаленных. Современность становится складом гробовых плит.

Всем известны печальные тому итоги: время застывает, народ нищает до последней нитки, отрешенные от дарований сочинители простирают руки в замогильную тень с одним и тем же вопросом: где причина загвоздки?

Как это ни странно прозвучит, первую вину несут изобретатели четвертой меры. Ведь изображения трехмерного мира не имеют самодеятельного бытия на четвертой оси. Пусть они, эти исторические описания, строятся из точечных букв в линейные строки на плоских листах, которые, в свою очередь, выкладываются в стопки, и в самом деле трехмерные. Но эти книги суть обрывки нашего, нынешнего мира, того, который стекленеет в нынешнем «ныне», а не в бывшем прошлом. Создавать из описаний живые миры мы не умеем. Они ложатся к нам в мир во весь рост, как в гроб, отмеченный тем же временем «ныне». Оттого-то и улучшения, вносимые в историю перьями Империи, не причиняют бытию тех безудержных роковых совершенств, которые имеет в виду держава, приступая к своему наступательному созиданию. Власть над прошлым и над будущим остается делом развратного имперского воображения. В каждый миг своей истории Империя может существовать только как мир, полный исторических извращений, в чем и состоит ее культурообразующая функция. Культура Империи — это огромный музей домыслов о небылом. Держава на деле держит в руках «четвертую ось», но все величины на этой оси — мнимые, как, впрочем, того и требует физическая теория. То же и об утопиях.

— Позвольте, — возразил Стукнабрата, — зачем вы пытаетесь рассуждать о том, о чем имеете столь смутные понятия? Не приходило ли вам в голову, что порядок истории вообще безразличен? Души, знаете ли, переселяются в обе стороны…

— Как?! — воскликнул Продвинутый.

— Как с турком. С заколотым впервые в 1602 году на сцене елизаветинского театра «Глобус». Хотите, покажу вам личные записи?

— Мразь в тюрбане, драка с невидимым турком, — подтвердил Авель. — Но как же удалось это записать после самоубийства на подмостках?

Следует рассказ очевидца событий из последнего монолога Отелло, освещающий их ход с восточной точки зрения.

ЗНОЙ В АЛЕППО

Меня звали Ваил ас Саби, и я жил в Халебе.

«Ас Саби» значит «из сабиев». Моя семья была родом из Харрана, где поселился некогда язычник Терах, отец Ибрагима и всех верных. Народ тех мест поклонялся небесным светочам, а сабии, мои предки, были в Харране жрецами лунного идола. В течение тридцати веков мы наблюдали изменчивые положения звезд, знания точных наук передавались у нас от отца к сыну. И хотя впоследствии вера в Аллаха, Единственного и Всемогущего, восторжествовала над суетными заблуждениями о власти сил небосвода, однако тысячелетние записи, которые мы вели из рода в род, и поныне не утратили своего значения, равно как и хитроумные приспособления, измысленные для тонких измерений хода светил и вещей, подверженных их влиянию. Сюда относятся в первую очередь металлы и драгоценные камни.

Отец оставил мне в наследство так называемые «Весы Мудрости» с пятью подвижными и неподвижными чашами для измерений в воде и в воздухе. С их помощью определяют состав сплава, не прибегая к разрушению предмета, и отличают подлинные яхонты от поддельных. В сокровищницах и на монетных дворах от таких весов большая польза. Обладание Весами Мудрости доставило мне должность при базаре в Халебе: меня избрали Надзирателем Истинных Мер. Дело было несложное и требовало лишь честности да уменья владеть весами. По ничтожным поводам ко мне обращались редко. Если торговец видит динар, прошедший многие руки, динар стриженый, пиленый или битый — ибо многообразны ухищрения, на которые пускается алчная низость, чтобы завладеть золотом, хотя бы пылью, опилками или тончайшей стружкой, — он может проверить сомнительную монету на простых весах. Они имеются в каждой лавке. Крупные расчеты в золоте старой чеканки всегда ведут весом, а не числом монет. Но хорошее золото в наши дни ходит редко, со времен Михаила, царя Римлян, его почти не видно. Поэтому стоимость динаров равного веса может отличаться, и когда производят расчет монетами, относительно ценности которых между сторонами нет согласия, идут к Ваилу ас Саби.

В тот жаркий день является ко мне Али, торговец шелком.

— Здесь один франк из Анконы. Нужно взвесить его цехины.

Подходит франк, с ним мавр-наемник:

— Вот цехины.

Передает мне образец, десять монет. Вижу: деньги блестят, только что отчеканены, светлое золото, на обороте крылатый лев. Начинаю делать необходимые измерения на Весах Мудрости, а Али тем временем рассказывает:

— Он хотел, чтобы я взял его цехины за динары, потому что так, будто бы, рассчиталось с наемниками венецианское казначейство. Но монета новая, а султан сильно теснит неверных. Дела у них все хуже. По слухам, двадцать кораблей пошло ко дну, ясно, что рука порчи может коснуться цехинов. Однако и мы терпим убытки: вчера прибыл шелк с тремя караванами, и все три сложили груз, ибо на побережье торговать не с кем. А у нас цены сразу упали чуть не вдвое. Пусть платит в гератских динарах по курсу.

Завершаю вычисления, делаю запись в памятной книге, даю копии Али и франку и читаю вслух для этого неверного:

— Десять венецианских цехинов такой-то чеканки, согласно определению Надзирателя Истинных Мер на Весах Мудрости, произведенному сего дня, в Алеппо… и так далее, весь расчет… соответствуют семи гератским динарам с четвертью.

А уже в гератском динаре, как всем известно, на восемнадцать единиц чистого золота — шесть серебра, то есть порчи на четверть. Прикинув, что в его цехинах порчи будет более половины, франк сам белеет как серебро и приходит в ярость.

Я уже говорил: это был ужасный день. Воздух остановился, кругом все побелело, пот мгновенно высыхал, и лица стали похожи на пыльные сосуды из тусклой глины. Люди, словно утратив способность к обычному плавному движению, только мгновенно меняли одни на другие свои нарочитые позы. Я взглянул на мавра. Его серое лицо ничего не выражало. А франк орал:

— Этого не может быть! Это ложь!

Меня прямо в сердце уязвили его слова. Я увидел вдруг сразу всех моих благородных и мудрых предков, веками обращавших взор туда, где нет никакой неправды, взвешивавших самое Истину, — и вот завершение их усилий к познанию меры вещей: жалкий варвар, невежда, разодетая белая обезьяна обзывает их внука и праправнука базарным плутом! Какая скорбь!

Не знаю, о чем думал в это время Али. Может быть, ему представилась картина огромных убытков, возьми он в уплату дутые цехины, и последующий вид полного разоренья. А может быть, он принял в свою душу ту боль, которую ощутил я, — не знаю, однако он ответил франку спокойно и тихо, и в речи его был яд:

— Чужеземец, Весы Мудрости не умеют лгать. А вот этот зверь, — он указал на крылатого льва на монете, — как видно, умеет.

Разумеется, таких слов произносить не следовало. Есть три вещи, которые не надо осквернять насмешливой базарной перебранкой: это вера, государство и родословие. А о крылатом льве мне было известно от некоторых иудеев, что, когда у них еще был Храм, в дыму огня там появлялся огромный ангел львиного облика и пожирал жертвы. Его звали Арьел, Лев Аллаха. Христиане уверены, что этот Арьел продиктовал Марку, столь чтимому в Венеции, его Инджил, Евангелие о деяниях Исы, сына Мирьям, пророка, которого они славят, словно то сам Аллах. Потому-то Лев Аллаха и оказался на обороте цехина. Но где все это было помнить Али, простому торговцу шелком!

Франк взбесился. Когда государство в отчаянье, это в первую очередь сказывается на деньгах. Наемникам надо было платить, пришлось чеканить дурную монету. Пока ее раздавали понемногу и людям без опыта, венецианская казна, казалось бы, выигрывала, но с течением времени фальшь сделалась очевидной, уважение и страх перед морской республикой рассеялись, и вот уже на базарах начинают хулить золотого ангела — крылатого льва, ибо золото его гнилое.

Обезумев от зноя и злости, франк протянул руку к бороде оскорбителя. Дело могло плохо кончиться: за простую драку у нас отведывали палок, за драку с ножом — лишались руки, а за тяжелую рану виновника, случалось, оскопляли. Мне стало жаль глупца. Я попытался остановить его, но напрасно. Зря я его пожалел. В то же мгновенье я увидел, как уходит вверх рука застывшего, словно статуя, наемника-мавра, и в ладони у него треугольный кинжал, острием обращенный ко мне. И тут же я увидел себя глазами этого мавра: будто бы я поражен его рукой — кинжалом сверху в грудь. И льется скверная рыжая краска, а я выкрикиваю какие-то безобразные варварские слова, напыщенную ругань, проклятья и делаю вид, что падаю на лежащую на досках куклу, но это не кукла, а труп женщины, от лица ее пахнет собачьим салом, и я понимаю, что это не труп, а живая женщина, и сам теряю сознание.

МЕСТЬ САБИЯ

— Как видите, для сотворения души довольно бывает звукового усилия, — подвел итог Стукнабрата, намекая на рассуждения о пышном звучании шекспировской строчки. — Это был сабий, не турок. Но для поэта-варвара — в головной повязке, так уже и турок.

— Играем на кундалини, — глухо отозвался Авель, охваченный самыми мрачными предчувствиями.

Словно в подтверждение его мыслей, Продвинутый, учуяв мгновенно куда ветер дует, с места поддакнул Индийскому Гостю:

— Когда родился ваш мнимый турок?

— Отнимите общеизвестный промежуток между двумя перевоплощениями, то есть 216 лет, от года первой постановки «Отелло». Получите 1386 год. Прибавив к 1602 году дважды по 216, приходим уже в наше время.

— А в кого он воплотился в 1818-м?

— Очевидно, в эфемериду, — ответил Стукнабрата без малейшего колебания.

Продвинутый взялся за перо.

В первой же статье он даровито разработал вопрос хронологии. Книга Джиральди Чинтио с историей Венецианского Мавра была сдана в печать в 1564 году, и тогда же родился Шекспир. Опершись об этот срок, Студент отодвинул позднейшую черту событий еще на 42 года, когда рыцари-госпитальеры уступили Родос туркам. Узнав, что Венеция держала гарнизон на Кипре с 1477 года, он вычислил, что Отелло мог здесь совершить самоубийство не ранее этого времени, но и не позднее 1522 года, так как Родос в его дни оставался в руках воинствующих христиан. Сорокадевятилетний срок с 1477 по 1522 год был, однако, слишком растянут. Другим опорным числом для Продвинутого стал 1516 год покорения Алеппо правительством Блистательной Порты. С этой поры любой житель Алеппо мог бы обоснованно именоваться подданным турецкого султана или просто турком. Заблуждение о турке, о том, что Ваил ас Саби — турок, а не сабий, должно было длиться столько же лет, сколько прожил Шекспир до постановки трагедии. Вычитая эти тридцать восемь лет из 1516, получаем 1478 год, дату, почти совпадающую с 77 годом, установленным как нижний предел возможного нахождения на Кипре Мавра. Отсюда следует, что Отелло покончил с собой скорее всего в начале 78 года, а прибыл он на остров в конце предыдущего лета: из-за весенних, осенних и зимних бурь турецкий флот не осмелился бы высунуть нос в открытое море, и разметала его внезапная летняя непогода.

Доживи Ваил ас Саби до этого несчастья, ему было бы 92 года. Таков общий срок жизни его и Мавра, и поделив 92 для справедливости пополам — ведь оба они в сущности «одно лицо», — мы нашли бы, что каждый прожил по сорок шесть лет, при условии, что сабия убил младенец в пеленках. Этого, разумеется, быть не могло: со слов самого Мавра известно, что свои военные достижения он начал в семилетнем возрасте. Теперь все зависит от того, сколько ему тогда было лет в действительности. Пока мы знаем, что не менее семи. Но если остановиться на более чем вероятном предположении, что он совершил свое первое убийство в 14 лет, прибавить эти годы к 92 и что получится опять-таки поделить пополам, мы можем вывести, что Отелло родился в 1425-м, а сабий был заколот около 1439 года, будучи от роду лет пятидесяти трех.

Так рассуждал Продвинутый Студент и успех его окрылил. Он затеял книжечку в виде тетрадки. Ограничусь здесь основными положениями.

Все беды Мавра начались после базарного злосчастья и в нем коренились. Набежала стража, учинили суд скорый и неправый, франк дал взятку, Отелло отделался отсечением буйных частей и с тем отпущен подобру-поздорову. Итак, — заключал автор брошюры, — трагедия любви Мавра к Дездемоне состояла в том, что это была любовь кастрата.

Наука взвыла.

Стукнабрата, который ожидал от своей просветительной миссии в гостеприимной и дружелюбной стране каких угодно результатов, но только не прямого переселения мстительной души потомка жрецов лунного идола Ваила ас Саби в тело Продвинутого Студента, смолк и сидя отмалчивался. Остов осторожно заглядывал в свежие кипы журналов. Лана все чаще смотрела в окно, а один раз даже вышла на улицу.

Авель же принялся мне объяснять, почему Нил давно не разливается.

Нильские басни

Говаривал Магомет:

Нил в Раю струится медом

Вином — Евфрат.

Об этом мы узнаем из книги Абдуррахмана ибн Абдалхакама, из записанного в ней рассказа Абдаллаха ибн Юсуфа, который стал ему известен от Абдаллаха ибн Умара, со слов Хубайда ибн Абдаррахмана, в свою очередь следовавшего сообщению сына Асимова Хафса, услышанному этим последним из уст Абу Хурайры.

А вот история, которую передает тот же ибн Абдалхакам, опираясь на Усмана ибн Салиха, который получил ее — через ибн Лахми — от Кайса ибн ал Хаджаджа, а этот из первоисточника.

В год, когда Амрабналас Египет завоевал, в первых числах месяца бауна, ему говорят:

— О предводитель! Есть тут у нашего Нила обычай…

— Что за обычай?

— В двенадцатый день текущей луны мы дарим Нилу чистую деву, в запястьях руки, а шея в бусах, и река выходит из черт прибрежных, на три луны заливая теснину. И с тем мы спокойно проводим год, вкушая плоды нильских избытков. Итак, в двенадцатый день бауна…

— Какое суеверие! — вскричал Амрабналас.

Деву не утопили. Нил не разлился.

Закатилась луна бауна, истек месяц мисра, настал абиб, а Нил застыл, не прибывая и не убывая.

Чистая соль выступила из сельской почвы. В затхлых излучинах завелись злые черви. Люди начали гибнуть. Размножились крысы.

Так прошел еще месяц.

Все находилось в прежнем положении, и Амрабналас решил дать знать повелителю правоверных Омару ибн ал Хаттабу:

«Нил не разливается от здешнего суеверия, которое я уничтожил».

Вскоре пришел ответ Омара:

«Амрабналасу.

Отмену суеверия одобряю. Дальнейшее спусти в Нил».

А тем временем в неувлажненную теснину двинулись пустынные пески, и море стало пожирать землю в устье. Ведь Египет покоится на нильских наносах. Раньше здесь был соленый залив с пустыней по побережью. Увидев, что пески и море готовы отнять у правоверных землю, военачальник поспешил к воде с письмом халифа и кинул в реку.

В послании стояло:

«От Омара. Нилу египтян.

Ты был суеверен и разливался. С отменой суеверия не разливаешься.

Повелеваю разлиться».

На другой день река бурлила выше верхушек всех ниломеров. Так упразднилось нильское суеверие.

— Мне только жаль, — продолжал Авель, — что нет указания на точное место потопления куклы. Наверное, у Слонового Острова, где когда-то стоял иудейский Храм Супруги Господней.

— Почему именно там?

— Из суеверия. Полвека назад там воздвигли самую высокую в мире плотину. С тех пор Нил не разливается со всеми последствиями в отношении людей, крыс, червей, для земли, для воды и для устья.

— Жаль, что нет между нами такого Омара. Кругом одни скопцы.

— Если послушать, что говорит Амрабналас о его подвиге, право, стоит пожалеть, что Омар не с нами. Смотри, как хвалит заместителя Пророка его честный военачальник:

По воле Омара, сына Хасамы и ал Хаттаба,

Учинил Нил в горах самоедство —

Рассек брюхо и вырвал потрох,

Вытряхнул мозг и взбил его с салом,

Истек мочою обильней ливней

В русло потока до губ дельты.

Но Омар лишь глотнет — и нет Нила,

Опустеет пучина, обнажит лоно,

И, словно омар, сухими ногами

Сучит Омар уж на мелком месте.

Не так ли это, о народ Аллаха?

— Воистину так, и Аллах — свидетель!

ПЫЛЬ В ГЛАЗА

Происшедшие события обострили многие грезы, бывшие до того в состоянии умеренного подогрева. Например, космонавт Сытин еще не узнал, откуда берутся бессмысленные стихи, а это был вопрос далеко не праздный. Когда на деле подтвердилась глубокая нелепость иноязычного словоупотребления, мыслящим кругам пришлось высоко задрать полы кафтанов. Спор, конечно, возник раньше, задолго до того, как Продвинутый вывел на подмостки литературной теории свою фалангу кастратов. В чемпионах борьбы тут значились имена великанов, как Хлебников и Ломоносов, не говоря о туче ничтожеств середины столетия, которые воинствовали против романских и германских корней не из убеждений, а за деньги. Однако даже такая мелочь, как деньги, выглядела важной космической сущностью по сравненью с ничтожным стишком, из-за которого пришли в волнение текущих дней высокие умы.

Но расскажем все по порядку.

Когда полосатые любомудры летели на охоту за кваггой, их самолет сел ненадолго в одном из главных городов на севере Египта. До нового вылета оставалось несколько пустых часов, и Козлов отпросился у Калганова пройтись по торговым рядам, которые тянулись от взлетной полосы через пустыню до самой окраины, где уступали место более основательным лавкам. Делать закупки Козлов намерения не имел, а хотел только потешиться зрелищем изобильной восточной роскоши. Но тут порыв ветра поднял волну раскаленного песка и бросил ему в лицо. Козлов зажмурился, протер глаза и обнаружил, что не он один пострадал от шалостей стихии. Маленький слепой копт, сидевший с плоской корзинкой у самых ног прохожих, лишился всего своего достояния. Вихрь вынес в воздух какие-то клочки, которые их хозяин, видимо, выдавал за образцы местной письменности, и разметал где попало. Копт ползал на коленях, пытаясь на ощупь собрать то, что еще можно было спасти. Козлов, из сочувствия к несчастному, тоже пополз за обрывками, брал один за другим, возвращал владельцу. Потом достал старую монету и вложил бедняге в ладонь. Нищий поднял лицо к небу, пошарил в корзине и дал Козлову что-то скомканное и помятое. Чтобы не обременять себя лишним грузом в дороге, Козлов сунул нечаянную покупку в упаковку, отправил в Москву, тут же забыл обо всем и улетел на юг с Ословым и Калгановым.

Отрывок попал в нужные руки. Опытный глаз козловского получателя различил на нем несколько знакомых значков. Остальное довершили современные способы: незримые лучи, химия, углеродный анализ, выявив на бумажонке строку греческого стихотворца из круга Гиппонакта. Речь там шла об одном незамысловатом человеке, который прибегнул к помощи врача-хирурга в обстоятельствах, требовавших лишь его личной находчивости.

Язык ямбов был прост, груб и прям. Переводчик встал перед задачей передать его далеко не александрийское содержание. Как перевести греческое слово «хирург»? Ему предлагали так и перевести: хирург. Но переводчик (им оказался, на счастье, Авель) это немедля отверг:

— Я должен перевести на русский язык, а не переписывать русскими буквами.

Вникнув в первичное строение, Авель вскоре нашел блестящий выход: хирург — это рукосуй. Готовая строка выглядела точно как в подлиннике:

Пал он в ноги к рукосую

……………………………………

Издатели трудов Гиппонакта с восторгом приняли стишок к себе в новый том приложений.

Первый удар пришел с неожиданной стороны — от ревнителей чистоты словаря:

— Хирург — это не рукосуй, а костоправ. А рукосуй звучит непристойно.

— Где ж там кости? — недоумевал Авель.

Но кто окончательно испортил дело, так это цензура. Сухой неумный чиновник, цензор Когдай, в последний момент выкинул все буквы, стоявшие на месте многоточия. Возмущенное общество вскипело. Пошли доносы властям в том духе, что вообще иностранные слова звучат гнусно и скверно, вот как — тут подоспела история с Продвинутым — «кастрат». Авель теперь тоже занялся переводами с латыни:

Кто ни кинь метает кости

В ножны к неженке-жене.

Звон проник в газеты, и через неделю вся страна бубнила наизусть дребедень, предназначенную лишь для самого узкого круга знатоков.

Власти расшевелились. Цензора Когдая, самодура и невежду, погнали в шею. Создали комиссию по очищению от всего непристойного, куда должны были входить представители крупных профессиональных групп. Сытин, разумеется, отвечал за космическую терминологию.

— И ничего не могу, — говорил он нам. — Ничего не выходит. Покажите хотя бы, как подойти.

— А вы уже пытались? — спросил я. — Что именно?

— Космос. Хаос… Посмотрел в словарь. Там по-английски написано: хаос — дизордёр. А про космос — что-то такое общее, пустые слова. Ладно, думаю. Разберусь хотя бы с хаосом. Дизордёр ведь неплохо. Звучит по-русски как мародёр. Несу им дизордёр. Они говорят: похоже на живодёр, однако не по-русски. Я им аргументирую: хаос — это же мародёр жизни!

— Нет, нет, нет у нас такого слова «дизор». Это, скорее, марка заграничного ликера. И вы не огорчайтесь, космонавт. Нам недавно социопсихологи «невермор» принесли на место фатализма. И звучит, и по значению совпадает, а все равно пришлось им уйти.

— Почему? — спрашиваю.

— Напоминает о Беломоре.

— А удачных примеров вам не показывали? — спросил Авель.

— Ваш пример определили как очень удачный. О рукосуе. И все приговаривали: «Космонавт, смотрите в корень!» А я и сам пытаюсь в корень, только где здесь корень, не вижу, как ни стараюсь. Вот, астрожабль — где тут корень?

— Погодите с астрожаблем. Начнем с простого. Как у них теперь называется автомобиль?

— Вроде самоед.

— А мотор?

— Задвизь. Заставляет двигаться.

— А бензин?

— Представляете — пых. Объяснили, что вспыхивает.

— Задвизь он пыхом залил у своего самоеда, — просмаковал Авель действо на самоедской стоянке. — Они хотят, чтобы вы работали с корнем словесной части.

— Это-то я понимаю, — нахмурился Сытин. — Только что же я, мой астрожабль звездодуем должен звать?

— Не вижу ничего ужасного. Выкидываем все лишнее, получаем вполне приемлемый «звездуй». А спейсдрилл (бывший мандрилл) мы переименуем, конечно, в широсквоз. Скотопеллер — в черногон, вакуум — в «пусть»: он же пустой — вакуум.

Пусть сквозь пусть на широсквозе

К нам плывет устоеплав —

хороводом поют девушки в Огдоадах.

— Что такое «устоеплав»?

— «Космос» мы переводим в «устой», а устоеплав — это вы, космонавт. Вы же в нем плаваете…

— И все-таки я предпочел бы по-прежнему считать себя космонавтом! — заявил Сытин.

— Будем терпеть. Кондитерам еще и не такого досталось. Про слахарь не слыхивали? — посочувствовал Авель.

О кондитерах слыхал и я. Там началось с «комментария» — термина не кулинарного, а философского, — когда взамен нашлось природное слово «объясень» с древовидным корнем породы «ясень». Отсюда вырастили целый куст флористических аналогий: одуб, оклен, обук, обольха, обива, объель — и стали думать, как поступить с этим богатством.

Обук приняли вместо университета. Потом позвали слахарей и указали им, что объель — это аппетит. Те, в поисках за десертом, уже сами набрели на обсосенку. И тут, по неисследимым и вольным законам речи, из бездн ее стали всплывать новые разболтанные буи. В ученом мире, населенном людьми без слуха, но не без вкуса, давно пытались — опершись на поверхностную омонимию и прозрачную функциональную семантику — переименовать в «десерт» диссертацию. Словцо не прививалось и бытовало больше по курилкам. Но, отведав в буфете обсосенку, обездыхи (аспиранты) сразу догадались, что их чаяния наконец-то обретают убедительную художественную оболочку.

Как там с обсосенкой у вас?

Обдуб?! Оклен или обвяз?

Ограб… Готова ли обива

В облип? И скоро ль окрапива?

— То есть «банкет по случаю», — привел Авель объясень на окрапиву.

— Так можно сказать и «обоб», — возразил Сытин. — Смысл-то должен быть хоть мало-мальский.

— Смысл всегда найдется или возникнет. Но давайте обратимся вспять, к устоям. Вернемся в космос. Какие у вас еще там термины?

— Термины… Вот видите: «термины». Да взять хоть «вакуум-контейнер».

— С термином трудно. Иногда пишут «поп», «поставить на попа» или «дурак» — «валять дурака». Но и поп у нас от греков и дурак от римлян. Плохо, плохо с термином.

— А с контейнером?

— Лучше. Здесь намного лучше. Лучше всего — содержан. Тогда вакуум-контейнер назовем «содержан без содержания», как-нибудь так. Или нет. Громоздко. У нас ведь вакуум это «пусть». Ну так пусть так и говорят: «содержан пусти». Стишок для примера:

Содержан пусти

Не дает взлететь —

Ты не ставь, дурак,

На валять попа —

если он перегружен избытком вакуума. Это, стало быть, о контейнере. Остаются еще небесные тела: планета — плавея и комета — гривея. А со звездой ничего делать не надо: звезда и есть звезда.

— Лучше мне было бы лишний раз слетать на Деревянную Плавею, — скупо улыбнулся устоеплав Сытин.

— Не ворчите. У вас довольно вещественных доказательств на первое время. Ну а потом видно будет.

Отзвук в Октавии

А там, где все мысли мгновенно воплощаются, там седьмого неба выше, на изумрудной равнине Огдоад водят хоровод простые девушки в белом.

Руки — гуси, ноги — лебеди.

Посередине дерево с золотыми яблоками, с листвою зелени зеленей, с золотыми яблоками.

И не птицы так поют, поют девушки.

Строгими глазами смотрит на них София Пистис, тоже вся в белом.

А те по кругу блуждают, плавают и не улетают.

И поют. Кругом поют.

Пенье их рисует рябь на синей озера воде, что плещет выше над холмом-пригорком.

Песня чертит кружево, распугивает рыб, и рыбы девушкам от страха подпевают, рыбы белые поют.

А неба нет над ними, выше неба они.

И поют выше.

Мы тканым воздухом порхаем

Трясем гусиный лик руки

И песней ветреною таем

Над синим озером реки

И пенье кружево круженья

Плетя по зелени виёт

И древа карусель движенья

Сливает в золотистый плод

Пусть ноги лебедя убози

Пусть нету рыбам птичьих прав

И пусть сквозь пусть на широсквозе

К нам приплывет устоеплав

— Ой, — говорит одна из девушек, — голова закружилась… Неужто скоро космонавты?

БУРЯ

Бывает, в решительные мгновенья человека охватывают совершенно посторонние мысли. Это случилось с Козловым перед входом в Левого Страуса.

Почему, — думал Козлов, — считают, что небесные тела подчиняются закону обратных квадратов? Разве кто-нибудь видел хоть одно тело, которое выписало бы в небе квадрат?

Почему, — думал далее Козлов, — говорят, что у каждой твари на суше имеется такая же тварь среди звезд и в глубинах моря? Бывает морская звезда, встречаются звезды и в небе, а вот о сухопутной звезде мне что-то слышать не приходилось. С другой стороны, еж может быть и морской, а вот небесных ежей не бывает.

Правда ли, что, — продолжал он размышлять, — черные дыры достаточно черны, чтобы оправдывать свое прозвище?

Остальные члены отряда с нетерпением ждали Ворону, и она появилась. Но отчего потускнел воздух и порывисто затряслась почва? Ворона летела неровно. Она хромала, припадая серым крылом, ибо ветер дул вверх, из недр в небо. Кругом быстро смеркалось. Пыль встала столбом, и путники оказались у него внутри, в окружении терявшей вид стоячей массы. Вскоре она расплылась в лишенный очертаний ком, в котором направления вверх или вбок уже едва ли можно было установить по тому, куда свисали головастые члены и обувь. Конец света! Верхний слой, возделанный столетними трудами гимнософистов, изъезженная, изъеденная, многократно переваренная труха из костей певцов, волокон бумаги, молекул типографских пигментов, атомов графита — вся обработанная земля взмыла ввысь и смешалась с ветром и небом.

Казалось, ощущающие силы могли засвидетельствовать одну беспорядочную смесь, но то было лишь первое впечатление. Время от времени среди органов чувств различалось мельканье кое-каких оформленных видов: ухо, горло, нос, каденция фразы, часть речи, обрывок суждения. Случалось, им удавалось сцепиться на один застывающий миг, и возникала химерическая муть: расцветающее на сгибе ног ухо, глаз, присосавшийся к концу предложения, совесть в квадратных скобках, желудок мелодии… Вон голос, ноги и право совокупились и родили право голосовать ногами. Там ухо, распустившись на колене, успевало, перед тем как увянуть, произнести нечто в неустоявшемся роде и размере:

Залил Кузнечику суставы ножек воском

Естествоиспытатель, и неколебим Кузнечик сей

Допустим словно новый Одиссей

Уплыл Сирен на сладострастный остров.

Но цел и невредим вернулась Саранча.

А Педагог отсюда заключа

Что вывод налицо, злорадствует, орет: Клянусь богами!

Членистоног-то слушает ногами!

А там уже плывет новая фигура памяти: воплощенная грамматическая категория совершенного прошедшего, а на вид — исторический идеал, краеугольный камень утопии.

Кроме этих незримых слияний и вялых распадов, нутром пыльной бури правили более общие закономерности. Где-то столпилась чуть плотнейшая муть, положив начало росту рыхлого сгустка. Вокруг потянулись рваные кольцевидные слои. Эти полосы вскоре рассыпались в крупные капли, причем внутренняя темень стала понемногу светиться, а окружающая — стынуть и охладевать. С течением времени срединное пламя приняло вид желтой карликовой звезды с черной дырой в невидимой сердцевине. Холодных шаров насчитывалось штук шесть-семь. Они плыли по кругам, сообразуясь с законом обратных квадратов.

Однако и силы чистого случая — наряду с правилами небесного биллиарда — продолжали действовать в этой обновляющейся Вселенной. Само собою сложилось так, что срединный огонь пристыл к никем пока не занятому имени Левого Страуса. В наибольшем от него отдалении, восседая на планете Сатурн, величаво покачивался Жертва Поимки. Между ними суетливо метался Виденнега Ощипевейский, который — в согласии со своей двусмысленной природой — близ воинственного Человека-Гиены принимал образ Вороны-Венеры, а чуть отлетев, смотрел Меркурием.

— Законы Природы лишний раз обнаруживают свою полную неизменность, — сказал Юпитер-Калганов.

— Ждем Ворону.

Венера взошла прямо у них над головами.

— Да какая же это Венера, если ясно видно, что он Меркурий, — задумался Жертва Поимки.

— Вот мы и заглянули Контрапункту под хвост… — меланхолически отозвался один из спутников Юпитера.

— О, Господи…

— … и несмотря на это, пришли к выводу, верному лишь наполовину.

— Я имел в виду сходство, которое земные тела обнаруживают с небесными, — сказал Сатурн.

— Так кто же из нас будет первым?

Выделывая в небе спиральные круги, планеты устремились к центру тяжести. Уже виднелось белоснежное нижнее оперение с рисунками жуткого инея.

— Хорошо бы попасть с первого раза! — с этими словами Козлов нагнул голову и ринулся в средоточие плотного свечения.

— Пропп! — его вышибло оттуда, как пробку. Следом вылетело облако пылающей пыли серым клубящимся протуберанцем.

— А где у него голова? — воскликнул Ослов.

— В дорогу! В дорогу! — закаркал Ворона.

— Может быть, вы, товарищ Контрапункт, и покажете? — спросил осторожный Калганов.

— Проходите! — хрипел Меркурий. Его воронья морда вдруг сделалась удивительно похожей на собачью. — Я проппускаю!

Калганов взглянул на Ослова. Тот последовал путем своего неудачливого сотрудника и с тем же успехом. Перья хлопнули так, что Ослов кубарем катился до самого неба Сатурна.

— Не проппускайте! — издевательски хохотала Венера.

Жертва Поимки внимательно обдумывал происходившее в неприступном свете на входе в черную дыру.

— Мы ломимся в открытую дверь.

— Хотите попп-ппробовать?

— Да нет же! Здесь нужен «естественный человек».

Калганов обернулся к Марсианской Гиене, который только и мог претендовать на роль главного героя времен Просвещения. Дитя Природы изготовилось.

Едва рассеялась туча пламенеющего пуха после очередного выхлопа, Кчсвами нырнул в разверзавшуюся страусову воронку. За ним, цепляясь за хвост, гуськом устремились Калганов со спутниками, Сатурн, Мизинец Г и Венера, замкнувшая устремленную к роковой доминанте мелодию сфер хриплым гортанным контрапунктом.

Свет в их глазах распластался на миг в беспредельную белизну, которая тотчас сменилась кромешным мраком.

НАШ ШАМАН

Предшествующая и дальнейшая роль Онга, перед самым носом которого захлопнулись перья страусиной воронки, так и осталась бы неясна, не попади на глаза читателю нижеследующий текст.

Жаба

Жаба о десяти ладонях в поперечнике водится у нас в Васюганье.

Летом она ходит по болотам, а на зиму замерзает. Питается Жаба Гнусом. Язык у нее как олений сапог.

Между Рифеем и Обью лежит Васюганье. Две тысячи верст вокруг, вдоль и поперек — одни гнилые болота, с севера — ледяной Океан, к югу — камень пустыни.

Жаба обитает ближе к середине пониженной местности.

Когда она захочет поесть Гнуса, то открывает только пошире ртище, выкатывает язык и ждет, пока налипнет. А там — глотает.

Привычки у Жабы медлительные, как и подобает созданию, которое проводит бо́льшую часть года во сне. В эту пору в болотах открывается навигация: одетые в валяный мех люди катятся по водной глади в санях или на лыжах под парусом.

Но приходит весна, а с нею — пора царить Жабе.

Люди теперь все сидят по домам. Оттает Жаба и выходит наружу. Тут она размножается: кладет головастиков. Они кишмя кишат по болотам, под каждой маленькой кочкой — множество будущих Жаб. Тем временем вылетает Гнус. Люди еще теснее запираются в своих жилищах, вся заболоченная тайга звенит как симфонический оркестр. Гнус свирепеет, а молодым Жабам — раздолье: вылезут на край воды, разинут липкие рты и ждут осени.

Осенью чернеет вода болот, Гнус исчезает, люди отпирают двери и судят:

— Экая, право, Жаба.

Вот наступает зима и в Васюганье.

ПОСТАВЛЕННАЯ ЦЕЛЬ

Предложенного вполне достаточно. Любому ясно: Онг Удержи Ветер мечтал о восстановлении власти своих духовных предков над Васюганьем. Эта область, однако, находилась под управлением Москвы, а у Доржиева не было ни одного тюменя, чтобы направить на Москву и сжечь. Выход, который пришел ему в голову, оказался поэтому в плоскости династической символики: его воспитанник должен был лично прибыть в столицу и заключить выгодный брак. Те, кому покажется диким способ рассуждений честолюбивого азиата, пусть примут во внимание, что он был шаманский, а не гражданский.

С гражданской точки зрения брак Тарбагана, женись он хоть на племяннице самого — как говорили сроком ранее — Заглавного Змееглота, ничего не прибавил бы к политическому весу шаманской породы на пространствах между Рифеем и Обью. Но Онг и не хлопотал о праве разводить постовых милиционеров в Тюмени. Не этого он добивался. А никаких других признаков политической власти Москвы над Васюганьем не существовало вообще никогда. Действительная власть, по крайней мере в те промежутки, когда обнажалась почва и вода становилась жидкой, здесь принадлежала Жабе и Гнусу, сменявшим друг друга подобно римским консулам. Катанья зимою на лыжах под парусом имели поверхностное значение, земли не касались и в счет не шли. Поэтому в рассуждении о той очевидной парообразности, которая есть власть над Васюганьем, единственным неживым предметом, задевавшим интересы Онга, был только полосатый пограничный столб между Европой и Азией, воздвигнутый в незапамятные времена на самой вершине Урала.

БУБНЫ

Будь квагга обнаружена, под сомнением оказалась бы вся наша история и география. Чего стоит бесцветный пограничный столб, если его невозможно различить среди окружающей природы? В определении границ можно, конечно, руководствоваться чувствами иными, чем зрение, например, осязанием. Но столб на ощупь не отличим от высокого пня. Можно изготовить соляной столп, какой был водружен некогда ангелами на рубеже между Землею Обетованной и Политией Содомитов. Тогда гражданам пришлось бы, путешествуя, постоянно лизать все выступающие из почвы зубцы и выпуклости, дабы случайно не пересечь запретной черты. А если принять во внимание устремленность обывателей нашей волости к заграничным проторям и корыстям, легко увидеть, что такой столп вскоре был бы слизан без остатка. Возвращаясь к зрению и осязанию, скажем, что надежнее всего проводить границы по соленым морям. И действительно, определив Европу как «выдающийся далеко к Западу полуостров Азиатского Материка, отделенный от Африки узким проливом», мы, уткнувшись в воды Гибралтара, получаем надежный признак, чтобы не спутать, по крайней мере, Европу и Африку. Канал, прорытый к Западу от Синайской Горы, служит той же цели в отношении Африки и Азии. Иное дело Дарданеллы: наиболее спорной остается и доныне граница между Азией и Европой.

Где же кончается Азиатский Материк и откуда начинается Европейский его полуостров?

Древние пытались провести искомую черту по водам рек. Но реки, в отличие от морей, часто меняют русла. Какой-нибудь тиран всегда может изменить течение реки в свою пользу. Потоки пресной воды не прорезают сушу сплошь и насквозь, но имеют исток, часто не один. Водораздел поэтому должен быть отмечен чем-то иным, нежели простая влага. И полосатый, как шкура зебры-не-квагги, столп, прямой потомок столбов Каракаллы, воздвигнутый на верхушке Уральского Рифея, служил своему назначению до самых последних дней верой и правдой. Обнаружение живой воплощенной квагги могло бы обесчестить весь его род, самого же решительно обесценить, а с тем — лишить всякого значения и подвиг дальновидного принцепса.

Поэтому неудачная попытка Онга проникнуть в Левого Страуса вслед за другими членами экспедиции была не просто гносеологическим эпизодом. Шаману следовало бы теперь подумать, какую избрать новую тактику. Будь он твердо уверен, что граница Европы и Азии стерта и смыта, одного юридического присутствия Тарбагана в Москве было бы довольно для того, чтобы не только подвергнуть сомнению власть имперской столицы над Васюганьем, но и решить сомнение в пользу Васюганья. Однако столп на Урале еще продолжал стоять как был полосатый, и многое по-прежнему зависело от квагги и от философов. Последних шаман считал своими ближайшими коллегами.

Ослом укушен был Ослов

Козлов — козлом бодаем

Баранов был прямой баран,

А должное воздай им!

Третья фамилия была, как известно, не Баранов, а Калганов. Велика власть мысли над душами человека! Ослов был укушен на ночной стоянке, когда на них упала палатка. «Прямым бараном» обозвал Козлова Жертва Поимки. Боданья когда-нибудь еще будут.

Остов тоже обругал языковые нововведения Авеля: «самоед» значит не то, что «само едет», а происходит от слова «едят» и значит «людоед». Это было бранное прозвище коренных насельников Васюганья, которые якобы друг друга или «самих себя» употребляют в пищу. (Себя) «сами едят», поэтому «самоеды». Но зачем еще нужна людям власть? Ответ: чтобы не забыть о собственном существовании. Власть в этом отношении противостоит любви, которая нужна, чтобы забыть.

В течение минувшего столетия власть в Московском Государстве принадлежала философам-любомудрам. И они употребляли ее во зло. Не мысль рождает вещь, а вещь рождает мысль — так говорили московские любомудры, и эта их мысль была сущее самоедство, ибо не могла родить уже никакой вещи, например, власти: власть приходилось воспроизводить вне зависимости от мысли, путем насилия над другими вещами. Всех граждан, даже коренных жителей Васюганья, заставили твердить любомудрёную схему, сурово карая пытавшихся уклониться. Но Доржиев в воспитательных мерах не нуждался. Он по личному опыту был прекрасно знаком с той вещью, которая рождает мысль. Эта вещь называется шаманский бубен.

Исследователей и классификаторов шаманских бубнов всегда поражало их крайнее разнообразие. Из чего только не делают бубнов! Из кожи нерпы в медвежьих клыках и из шкуры медведя в рогах из моржового зуба, из беличьего меха с копытами сохатого, из бляшек калуги, из желудей, шишек и пней, из орехов, из чего угодно. Чуть ниже я приведу описание изящного небольшого бубна, все части которого были отделаны резным покровом майского жука. Им владела некая Мава с Оловянного Острова, получившая литературную известность под пером Шекспира. Он звал ее Королевой Маб как раз по причине роскошной коляски. Но роспись или прорезь вовсе не представляют непременной принадлежности бубнов. Попадаются совсем простые, на вид не отличимые от заурядных предметов быта. Об одном шамане сообщалось, что он умел кататься по трем мирам на «сулее стеклом зеленой», то есть на обыкновенной бутылке. Бабушка Тарбагана бегала к верховьям Енисея в драных резиновых галошах. Невозможно назвать вещи, которая не стала бы бубном в руках шамана.

Присоединимся поэтому к ученому суждению, основанному на живом опыте работы с подручными образцами: шаманским бубном может быть любой предмет. Этот вывод, на первый взгляд холодный и невинный, ведет, однако, к роковым заключениям.

Даже если принять более чем двусмысленное любомудрственное положение «не мысль рождает вещь, но вещь рождает мысль», невозможно отделаться от вопроса: «Какая вещь какую мысль?» Ответа требует простая любознательность. Московские мыслители, не мудрствуя лукаво, принимали как истину, что вещь рождает ту самую мысль, которой она вещь. Будь иначе — как осуществлять управление державой? А буде оно так — достаточно показывать людям вещи, и они тут же начинают их мыслить. Но чего требовать от обычных любомудров, если даже такой высокий ум среди них, как Остов, сам недалеко ушел от достойного разве пещерного жителя предвидения: «Увидят зебру и поймут».

Впрочем, Шекспир описывает полет Мавы Оловянной с немного иным прозрением.

ИЗ «РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТЫ»

Ромео: Я видел сон.

Меркуцио: Я тоже.

Ромео: Ты — о чем?

Меркуцио: О том, что врут все те, кто занят сном.

Ромео: Но истина при них, покуда спят.

Меркуцио:

Так это ж все от королевы Маб!

Чуть призракам рожать — она уж тут

Как тут: сама величиной с агат

В дешевом перстне — акушерка фей,

В ее упряжке тварей мелкий рой —

Кишат и спящим нагло в ноздри прут…

Ее возок сверчка крылами крыт

В ободьях спицы из паучьих лап

Шлея и вожжи — все паучья ткань

Из лунных струй слезливых свит хомут

На хлыст берется тараканий ус

И крепится к колену саранчи

А кучером — в ливрее серой гнус

В пол-роста гниды, что из-под ногтя

У праздной девы достают иглой

Сам экипаж — изгрызенный орех

Точила белка или дряхлый жук

У этих фей и мастера под стать!

Когда ж несет ее ночной галоп

Сквозь мозг влюбленных — грезят о любви

Вдоль ног придворных — грезят о дарах

По пальцам стряпчих, эти — о делах

У дам меж губ — тем снится поцелуй

А то из мести россыпью прыщей

Карает их разгневанная Маб

Чтоб изо рта не пахло от сластей.

Вон — интригану въехала в ноздрю,

Тот смотрит сон, чего б еще сплести

То сунет в нос духовному лицу

От дани паствы поросячий хвост

А этот видит выгодный приход.

Коль воину вдоль шеи пробежит

Он режет глотки иль крушит зубцы

Он грезит об испанских о клинках

Да чашах по пять ведер. Вдруг трубят

И барабанят в ухо. Он вскочил,

Перекрестился в страхе раз-другой

И снова в сон.

Еще умеет Маб

Запутать гриву конскую да так

Волосья заплести в узлы, что их

Не расплести, беды не накликав.

Вот ведьма! Сядет девице на грудь

И давит, давит: бремя учит несть,

Выносливых воспитывает баб…

Да это ж все она!

Ромео:

Постой, постой,

Меркуцио, — ну, полно о пустом.

Меркуцио: Да, о пустом… Я говорю о снах…

НЕНУЖНЫЕ БУБНЫ

По Шекспиру, призрак или душа человека рождает мысль, вид которой предполагается формой души, беременной этой мыслью, а Мава со своим жуковато-поверхностным бубном лишь помогает при родах. Обогащенный знанием Онг Удержи Ветер вникнул теперь в то положение, будто бы бубном для пробуждаемой мысли может стать все равно какая вещь.

Философам издревле свойственно привлекать собак для подтверждения своих догадок. Вспомним хотя бы платоновскую собаку, грызущую кость ради заключенного в ней мозга, или собаку гимнософистов, сосущую мозг, чтобы извлечь оттуда кости. Даже самый жалкий мыслитель-логик легко опроверг бы умозаключение Доржиева: «Если с помощью любой вещи можно мыслить любую другую вещь, нельзя ли обойтись вообще без бубна?» Так подумал наш шаман, и его мысль оказалась тем самым бубном, который хотя и мог бы пробудить любую другую мысль, но пробудил именно эту. Логик опроверг бы его на живом примере одной из таких собак. Действительно, «любой» предмет и «никакой» предмет — не одно и то же. У собаки можно отнять ту или иную кость, но попробуйте оставить ее без единой кости. Собака подохнет.

Онг хорошо понимал всю эту ложную, но на вид справедливую мысль, этот софизм, не говоря о лежащей пониже мысли мнимой очевидности. Из плоских псовых рассуждений следовало бы, что камлающий без бубна шаман состоит в той же пропорции к шаману с бубном, что дохлая собака к живому животному с костями в зубах. С этой стороны сомнений не было. Но Онг вовсе не стоял на том, что «живая собака лучше мертвого льва». Тем менее был он вынуждаем считаться с подобным оценочным суждением в отношении к шаманам с бубном и без него. Так ли оно очевидно, что «лучше с бубном, чем без»? И в каком смысле лучше? И ту ли мысль, какую мы ему бездумно приписываем, вкладывал в свои печальные стихи о всемогуществе смерти автор Вечной Книги? Останки льва по отделении его жизненного духа действительно не представляют ни пищи любопытству, ни особой ценности. Не труп ведь носит добрые качества знаменитого зверя. Но лишь лишив живого льва всяких костей и мяса, сможем мы провести возгонку его наиболее драгоценных зверских качеств: мужества, величия, царственной лени. Оставляя в стороне кости, мы возгоняем его достоинства в чистом виде, свободном от всего постороннего — от гривы, когтей или клыков, которые можно в изобилии раскопать на любом львином кладбище.

Из рассуждения по аналогии шаман без бубна тоже выходил самый лучший. Поэтому Онг Удержи Ветер камлал без бубна, и не без успеха, который сопутствовал ему до самого Левого Страуса.

Как это часто бывает, Онговы достижения имели с постигшей его неудачей один и тот же корень. Из сбивчивого и отрывочного рассказа Мизинца Г читатель, возможно, не составил ясного представления, что за птица был этот Левый Страус. Он ведь тоже смотрел на мир чужими глазами, но с позиции, вывернутой наизнанку, в сравнении с той точкой, на которую опирался Доржиев в своем взгляде на бубны, мысли, слова и на прочие вещи. У Левого Страуса был свой собственный чистый образец. Он полагал, что мысль — это такая же вещь, а потому «шаман без бубна» — будучи частным случаем «мысли без вещи» — для него вообще не существовал, был невозможен и полностью исключен. В мире Левого Страуса привилегию «быть» имели одни бубны, а шаманов к ним он считал просто суеверными придатками. Каждая созданная человеком вещь была для него судном без команды, этаким носящимся по воле господствующих ветров призрачным Летучим Голландцем. Своим освобожденным от суеверий слухом он проникал сквозь всю нашу цивилизацию, словно в гигантский «бубен без шамана», он внимал культуре как огромному симфоническому оркестру из бубнов, смотрел на нее как на исполинскую коллекцию инструментов, коих мундштуки, однако, торчат не из губ рта, но из обезличенных задниц. И не просто так, не зря именно по этой причине присвоил он ощипанной Индейской Вороне-Виденнеге пышный титул Контрапункта, того Пункта, в котором воедино сливаются все партии Розы господствующих в мире Ветров. Он охотно принял в себя в качестве братьев по разуму Жертву Поимки, а следом — троицу московских философов, покрытых скотской, словно от руки Каракаллы, раскраской. Он, можно сказать, распахнул в сладострастном порыве объятья перед Кчсвами. Но Онга пустить он не мог. Это привело бы к двустороннему поглощению, к взаимному уничтожению, к так называемой аннигиляции: не стало бы ни бубна без шамана, ни шамана без бубна, ни бубна, ни шамана — словом, опять-таки, шаман с бубном. Себя ведь Левый Страус тоже числил между бубновой мастью, в то время как наш шаман явно ходил по червям. При полной полярности, Левый Страус и Онг Удержи Ветер были, в сущности, лицами тождественного лада.

И вот, как мы уже слышали, кольцо сомкнулось у Онга под самым носом, и Левый Страус так и остался для него загадочной и, возможно, пустой костью, которая — выражаясь платонически — обмозговывает собачью грыжу, то есть эффектным, но малопоучительным фруктом с древа формальной комбинаторики.

Господин Ту размышляет о наружности привлекательного пола

В каждом существе есть нечто выдающееся, а выдающееся у женщины — это ее язык. Те, у которых он покороче, но также и толще, как правило, этот язык, он намного способней. А длинные языки, они же и узкие.

Самый длинный язык находится в земле западных варваров. Там все тела волосатые, особенно у голых. Это не сообщает им выдающейся привлекательности. Тем не менее и они несут потомство. Их влечение не зависит от привлекательности, иначе как можно такое понять?

Глаза вытаращены, язык вьется на расстоянии отставленной руки, щеки как сырые грибы в масле, груди словно две ободранных нерпы: жирные, сверкают салом. А в животе притаился свернувшийся вниз головой барабанщик.

Говорили, будто они несут от медведей или прямо от ветров, но это маловероятно. Ветры существуют лишь благодаря избытку движения земли против воздуха — что им до этих баб? А медведи их разве только облизывают. Мало им своих мохнатых? А тут у иных густые волосы откидываются с макушки вперед так, что закрывают глаза, шею, плечи и рот. Затем они бреют затылок и рисуют новое лицо: губы, нос — как в природе. И вот они ходят вывернутыми пятками, идут на свидание, навстречу с выдающимися из мужей. И те не отказываются от наслаждений с такими уродами! Они им дарят на время свое выдающееся, а эти опять рожают. Как мало здесь нужно ума! И как легко привлечь дарование!

На вершине Сырой Горы растет гриб по прозванию Вялый. Он всегда свежий и умеет перемещаться. Свою грибуху он ищет среди поганок, таких же уродливых, как и он сам. И можете себе представить, ни Вялый, ни эта последняя не испытывают друг к другу ни малейшего отвращения! Кто другой давно бы захотел новшества в породе супружества, но Вялый волнуется всегда по сходному поводу. А у самых мелких грибов — четыре вида мужчин и женщин. Вследствие их любви в мире существует пиво. Это хорошая вещь, хотя и происходит от отвратительной. Кто пьет много пива, сам станет как тот Вялый.

У толстой женщины внутри всегда должно быть пусто, иначе она задохнется. Одну такую съели неумные существа из Долины Объедков и все передохли. Долина стоит необитаемая.

Пол имеют также камни. У них три пола, причем два как у слизней.

Все синие камни — особого пола.

Одни камни зачинают от огня, другие — нет.

Есть еще камни, порождаемые водой. У них бывает свой вкус: у того соленый, у другого горький. Огонь — не камень, поэтому нельзя выразить, горький он или соленый. Он таков, каков он есть, и камни рожают от огня не по влечению, а в силу случайности или удачи. В огне камень может стать текучим.

Грибы не горят.

Однако и грибам случается испытывать влечение к иному полу, но, подобно как и у слизней, любой пол для них противный. Грибы едят только слизни и люди, а больше никто. Да еще свиньи. Сами грибы едят трупы.

Между влечением к пище и иными влечениями нет особой разницы, хотя в первом случае приходится звать водяного дракона. Он и подводит нас к вещи, которую надлежит затем принять в себя. Но прежде ее нужно прокипятить, а здесь не обойтись без пламени. На солнце вода не кипит: дракону огня нужна отдельная пища. Все подарки женщинам: камни, цветы и домики съеденных слизней — имеют огненное основание. Они суть пища дракона огня в этом деле. Нужно, чтобы женщина разварилась, распарилась. Ее надо подогревать, а на простом свету она не закипит ни при каких обстоятельствах.

Стыдная часть у женщин наружу не выставляется и имеет вид камбалы с перекошенным ртом, не как у мужчин, которые ими пользуются вместо женского языка.

ПТИЧИЙ ЭРОС

— Почему пишешь ты Повесть о любви, а сообразных описаний в ней нет? — осведомился Авель.

— Да потому, — ответил я, — что все это один только глумливый обман. Насколько возвышенны наши чувства при взгляде от себя, настолько же сомнительны и уродливы они для постороннего. Или смешны. Рассмотри внимательно сцену в известной драме, которую все считают за любовную, даже за некую вершину. Разговор на рассвете в потемках касается голосов птичьей породы, звучащих из окна с балкона:

— Я думаю, что это воробей…

— Скорее дрозд…

— Нет, все же воробей!

— Какие воробьи в такую пору?

— Кто кроме воробьев в такую пору

поет? — Дрозды!

— Да нет же, воробьи! —

и так далее. Можно не продолжать?

— Нет, нет, продолжай!

— Да полно, Авель. Поговорим лучше о проскинесисе.

КОРЕНЬ НИЗКОПОКЛОНСТВА

Когда Александр Великий покорял Персию, его свободолюбивые македонцы едва не взбунтовались из-за введенного при дворе нового обычая воздавать царю честь земным поклоном. Почтительный персидский этот жест по-гречески называется «проскинесис», что можно перевести двояко: «простирание» или «пресмыкание», смотря по тому, подчеркивать исходную позицию, как в первом случае, или способ дальнейшего продвижения, как во втором. Правильный проскинесис состоит в том, что лицо, возымевшее свое намерение, изгибается передом к полу, падает на колени, простирается грудью и животом так, чтобы упереться внизу ладонями и локтями, и кладет опущенную голову на тыльные стороны рук. Затем, с глазами по-прежнему вниз и попеременно переставляя то левые, то правые передние и задние конечности, оно иноходью приближается к стопам намеченного лица и здесь выжидает, пока ему вымолвят какую-нибудь милость.

Насмешники сообщали, будто обычай восточных дворов требовал от героев проскинесиса, чтобы они еще лизали ковер по пути от дверей к ступеням трона. Один даже донес, что дорогу иногда посыпали толченым ядом для подпавших под неудовольствие ответственных деятелей или лакомыми пудрами для произвольно обожаемых избранников. Все это, разумеется, сплетни постороннего взгляда, злые преувеличения. Если случаи удобрения пути и имели место в действительности, то лишь в качестве отдельных исключений. Смысл обряда не в этом. Речь у нас не о нарочитом местном правиле, а об одном из коренных и всеобщих установлений.

Ученые, исследовавшие общественное строение павианьего стада, давно заметили, что отношения «верх — низ» выявляются здесь путем точно такого же проскинесиса. Младшая обезьяна подползает к владычествующему самцу, задравши зад и отставляя хвост. И, независимо от пола члена общины, ее пастырь может воспользоваться предложенной позой покорности в себялюбивых видах. Телодвижения любви совершаются ради иерархического самоутверждения, а не в интересах продолжения рода уже у павианов, на примере которых мы видим, как эрос и статус могут совпадать в своей зримой двуязычной кинетике. Указание на такую возможность несомненно имеется и в человеческом проскинесисе. Подверженное лицо говорит этим жестом:

— Возлюбленный Владыка! Делай, Обожаемый, со мною все, что только душе Твоей заблагорассудится.

О ЗАБЫВЧИВОСТИ БОККАЧЧО

На мысль о проскинесисе навели меня, однако, не отчеты зоопсихологов и не опыты журнальных эссеистов, у которых в обычае бить поклоны перед вожатыми самцами из своих кучек и скалить павианьи бивни при виде чужаков. Нет, я вспомнил об этом телодвижении, читая раз про Боккаччо, будто он ничем потусторонним не интересовался, а живописал забавные нравы, передавал житейские слухи да истории из былых времен — и только. Такому мнению, казалось бы, противоречит фон «Декамерона» — картина страшной чумы, ужас перед которой загнал рассказчиков в тесные кельи любовных сюжетов. Однако тон новелл, в свою очередь, противоречит противоречию, ибо в нем отсутствует потусторонняя замогильная серьезность, испускаемая робкими из нас навстречу всему, что может считаться вечным и окончательным, как то: смерть, мир иной и особое знание. И вот, перебирая между фоном и тоном, я все сомневался, кто же такой Боккаччо — легкий забавник или глубинный мудрец, выплясывающий под маской комедианта.

Тут я вспомнил про девушку Алибек, которую учили загонять дьявола в ад. Игривая история в десятой новелле Второго Дня и в наше время служит молодым людям вместо руководства по движению тел и приоткрывает им дверцу в Храм Любви. Забудут девяносто девять новелл из ста, и с ними картину заразы, но о том, как загоняли отца Гордыни в отведенное ему место, — не забывают. Неудивительно, что и я припомнил эту Алибек. Но если в юности все в ней казалось мне прозрачным и ясным, то сейчас вопросы вставали один за другим.

Прежде всего, почему девушку зовут не по-девичьи? Али-бек ведь имя мужское, тюркское. Женское было бы «-бегичи», «Али-бегичи», да и вряд ли «Али», уж скорее «Фатьма». Дело было в Капсе, южней Карфагена, в ту пору, когда в Тунисе не слыхивали не только о турках, но и об арабах. Там жили только христиане с язычниками. Итак, ни то ни другое не подходит под обстоятельства: ни девушка, ни Алибек.

Далее.

Как ни смехотворна наивность невинности, но теория Рустико о том, что его пест есть дьявол, а ее ступка — предназначенный дьяволу ад, глубока и основательна. В ней слышится отзвук «Изумрудной Скрижали»: что вверху, то и внизу. Этот пустынный наставник Рустико — Мужик, Невежда, Темный — был даже слишком начитан.

Кто бы ни была наша мнимая Алибек, некое особое знание в келье Темного она все же приобрела. Но она искала в пустыне спасения. И тут оказывается, что спасение зависит — как это обычно у гностиков, людей «знающих», — от посвящения в знание. Вспомним поэтому ход посвящения:

«И тут Темный разделся догола, и его примеру последовала девушка. Потом он встал на колени, словно хотел помолиться…»

Итак, он совершил проскинесис. Перед нами обрядовое действие, совершенно не имеющее смысла, если принять, что Темным двигала простая похоть. Нагота не должна толковаться здесь грубо или произвольно, но как полная готовность принять откровение от высших начал. Любовь между учеником и преподавателем завершила и увенчала событие обретения спасительного ведения и вхождения в новый свет.

Тот, кто давно не перечитывал эту историю, вряд ли помнит имя супруга просвещенной Алибек. Это был Неербал, «Владыка Светозарный» в переводе с пунийского, или «Люцифер» по-латыни. Как и Темный, имя «Светозарный» стоит в сплетении с кругом гностических идей, указывая на свет как на сущность знания. Совершив проскинесис, Алибек получила от Темного посвящение и вошла во свет истины и любви в союзе со Светозарным.

Вообще, все имена здесь когда-то были пунийские. Рустико звали Бор или Бур, с которым в пунийском, как и в латыни, соединены идеи сельской жизни, темноты и невежества. Что же до имени Алибек, которое теперь уже невозможно изображать как соединение четвертого халифа (Али) с турецким титулом «бек», то ему следует вернуть исходный вид. Это Элубэк — «Бог мой знает». Оно плотно примыкает к Темному и к Светозарному.

К тому же кругу мысли относится описанное в новелле совпадение. Пока Элубэк совершал подвиги в пустыне — простирался, пресмыкался и клал земные поклоны, — пожар в родном доме сделал его наследником неисчислимых богатств. Вспомним, как Сатана, искушая Христа — также в пустыне, — предлагал Ему все царства земные в обмен на простой проскинесис. Отныне сторонникам взгляда на нашего автора как на забавного рассказчика, если они пожелают сохранить свои теории в неприкосновенности, остается только исключить историю Элубэка из корпуса.

Чтобы заполнить пустое место, я предложил бы им другую новеллу. Она попроще, а говорится в ней и про ад, и про любовь, и даже проскинесис подразумевается.

Вставная новелла

Жили в каталанском городе, в славной Барселоне, дон Хиндиньо и донья Веруха, он родом из Феррары, она же из Пизы или из Пистойи — не так важно.

На родине дон Хиндиньо звался, по правде говоря, Джиндини и в Каталонии слыл ломбардом, ибо занят был тем, чем знамениты ломбарды за пределами долины речки По, а именно — он ссужал деньги в рост под залог. А отец доньи Верухи был лекарь, эскулапова отрасль, от той ее ветви, которая следует учению о равновесии жидких токов и тщится искоренить любой недуг, добавляя к стихиям в теле больного побольше воды или, напротив, отводя ее избытки.

Особенно привержен был наш гидропат к промываниям. Он пользовался для этой процедуры особым сосудом вроде небольшого меха с гладким костяным наконечником и извилистой кишкой, изобретенным в Ионийской Клисме и названным по имени местности, где был придуман, Клисмийской Клепсидрой или, попросту, клизмой. Клисма же эта расположена на взморье Азиатского материка прямо напротив острова Кос, родины великого Гиппократа.

Так вот, все болезни отец доньи Верухи лечил при помощи своего водяного насоса.

— Клизма, дочь моя — если бы не она, что стало бы с нами? — говаривал врачеватель, к услугам которого вынужден был частенько прибегать дон Хиндиньо, страдавший болезнью скупердяев — возвратным запором.

Ибо, по свидетельству авторитетов, все наши недомоганья коренятся в порочном составе души. Потому-то расточители мучаются недержанием мочи, а скряги — недугом дона Хиндиньо. Ведь подобные души руководят телом во имя всяческого удержания своего добра, отсюда и случай.

По прошествии нескольких лет самого лекаря схватило трясение рук, как это бывает со старыми шарлатанами, и удерживать пальцами свой гидравлический инструмент он уже был более не в состоянии. А тут как раз зовут его к дону Хиндиньо.

— Бери, дочка, Клисмийский Фонтан и пошли. Дело не девичье, да иначе не вывернемся.

И вот, преодолевая по первости стыд, оказала она дону Хиндиньо отцовскую любезность, и было так не раз и не два. Со временем донья Веруха не только утратила свойственную ее нежному возрасту и слабому полу застенчивость, но даже привязалась к скопидому всем сердцем, с нетерпением ждала следующего раза и бегала туда, подчас вовсе без надобности. В конце концов она в него влюбилась, размечталась, как выйдет за богатого замуж и заживет с ним по-своему. Но не тут-то было.

У доньи Верухи умирает ее отец, дон Веруха.

Отходив положенный траур, является осиротевшая дочь врача к дверям возлюбленного со своим сифоном, а оттуда выходит молодой красавец медик-марран дон Фернандо Изабель де Крузадо-и-Тринидад, имея в руках точно такой же меандр. Та преисполняется ревностью, неистовым бешенством оскорбленного влечения, рухнувших мечтаний и планов. Она бежит в Святой Трибунал и доносит, что дон Хиндиньо еретик, якшается с марранами, берет лихву, алхимик, содомит, некромант, фальшивомонетчик, растлевает младенцев, живет со старой монахиней и не принадлежит к истинной вере.

Трибунал берется за дона Хиндиньо.

— Веришь ли ты, Хиндиньо, что только покаяние может спасти твою погрязшую душу из сетей золотого тельца?

— Всем сердцем стараюсь…

— И не лицемеришь?

— Как могу, пытаюсь…

— Хорошо сказано! А готов ли ты покаяться?

— Каюсь… — с готовностью отвечает дон Хиндиньо.

— А понимаешь ли ты, что слова твоего покаянья должны быть также зримы, весомы и ощутимы?

Любой поймет…

Короче говоря, не ушел он из Трибунала, пока не раскаялся во всех своих прегрешениях вплоть до последней неправедно нажитой монеты. А как денег другой породы у него и не водилось, то выкарабкался он из допросных комнат словно из материнского лона — такой же богатый. По этой причине душа его, отторгнутая от источника подвижной силы и возмущенная лишением того питательного блеска, который исходит из сердца благородных металлов, как бы сжалась и наотрез отказалась сообщаться с кишечным трактом. Тут его совсем затормозило, и злосчастный Хиндиньо в быстрых муках скончался.

Является душа дона Хиндиньо в ад, перед грозные очи судьи Миноса с полным и хорошо обоснованным неудовольствием.

— Да ты же лихоимец! — грозит ему Минос. — Сядешь до скончания времен в собственном золоте по глотку.

— У меня этого добра и так по глотку, — по справедливости возражает дон Хиндиньо, — меж тем как я живьем вернул им все, что имел нажитого.

— А ведь верно. Ну, подожди.

Ждать дону Хиндиньо пришлось лет тридцать, пока не умерла естественной смертью донья Веруха, и душа ее, конечно, направилась прямо в преисподнюю. Едва завидев робко приближающуюся донью Веруху, Минос накидывается на нее с бранью.

— Доносчица, оговорщица, душегубица, человеконенавистница, лжица, поклепщица, разведчица, наветчица, наводчица, грязная стукачиха!

Она рыдает и объясняется:

— Я же так его любила!

— Любила?! — ревет Минос, и глаза у него на лоб лезут. — Ах ты Иуда Искариотская! Идешь по особому параграфу: «с любимым навеки вместе».

Потрясенная донья Веруха падает замертво, а очнувшись обнаруживает себя клизмой в заднице дона Хиндиньо, отчего ему-то вышло, наконец, обещанное облегчение, чего о ней не скажешь.

С тем вышел и урок любому, кто думает исправить нравы путем доносов, а не посредством кротких увещеваний.

От этого примера возникла на земле поговорка:

Кого любовь соединила,

Того не разлучит и ад.

А Минос, чуть услышит, ухмыляется:

— Что верно, то верно. Тут у меня обручальные кольца своего закала. Разводов не признаем.

Если же кто хочет знать, чем заняты в аду молодцы из Святого Трибунала, пусть возьмет в соображение, что у гидропатов и в преисподней вода — обычное средство, а наши ребята растворяются в ней почище каустической соды. То же и на таможнях.

ИНЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ

Последующие рассуждения и поступки Феофана были столь тесно связаны с фактами чистой теории, что мы не можем избежать их углубленного и поневоле сухого изложения.

Из опытов нашего физика на примере поэмы «Большой Толчок» и нежного стихотворения об операторе Гамильтона видно было, что Феофана существование науки в своей области, а искусства — тоже в своей, особой, не удовлетворяло. Авель успел ему разъяснить, что лобовые приемы — например, выражение чувств оператору Гамильтона — имеют не более связи с искомым синтезом, чем сам этот оператор с кинофильмом «Леди Гамильтон», и что точное знание, каких умилений ты ни выписывай по поводу его глубины и тонкого смысла, остается одноглазым, как адмирал Нельсон.

— Поэтический образ имеет звук, вкус, цвет и запах, — излагал Авель азбуку стихосложения. — Ваши же тензоры суть только умственные подтяжки.

— Неверно, что подтяжки, — возразил Феофан. — Электроны можно видеть простым глазом. Они блестят.

Так прозвучало это очевидное новшество. Феофан принялся его обосновывать.

— Пусть в солях или во многих камнях электроны привержены особым положениям, но в металлах они на свободе, образуя особый электронный воздух, который мы видим как металлический блеск. Его природа та же, что и у блеска пламени, когда электроны срываются от высокого жара и формируют тот же самый блестящий воздух, который мы наблюдаем у металлов на холоду. Металлы нужно считать застывшим огнем. Поэтому они пригодны для изготовления зеркал, позволяющих видеть точный образ того, что помещено перед ними. Скажем, собственное лицо.

Отсюда вело непосредственно в Луизины апартаменты, где зеркала висели в самых неподходящих местах. Вдохновленный тем, как ему удалось увязать это дело с электронами, Феофан ринулся в Заячий Домик.

На углу он догнал крепкую фигуру космонавта Сытина, которая двигалась в том же направлении, но с иными целями: Сытин употреблял зеркала ради первичного созерцания.

— И вы понимаете, космонавт, — говорил ему Феофан, — если в строгих кристаллах, жидкостях, стеклах точное расположение электронов и ничтожный размер ядер дают свету место для глубокого проникновения в вещество, то в металлах и жарких токах электроны размазаны (Феофан именно так и говорил — «размазаны») повсеместно, оставляя свету лишь малую возможность проникнуть в толщу, а прочее отбрасывается назад, к источнику.

— Почему же зеркала не делают из огня? — спросил Сытин, думая о том, сколько полезного предмета пропадает понапрасну, вырываясь из дышла его астрожабля.

— Потому что огонь нелегко разгладить. А в принципе, огненное зеркало — вполне возможная вещь: достаточно запереть пламя в плоское гладкое магнитное поле. В водяных же зеркалах почти весь свет теряется в глубине — они тусклые… Но когда мы смотрим в огонь или в металл, мы видим свободные электроны прямо и непосредственно. Огненный блеск — это признак свободы мельчайшей электрочастицы, которая является нам уже не в виде малого тела, но сияющей пространственной мазью.

Не успел Феофан это произнести, как в окрестном пространстве возникло небольшое сияние. Оно двигалось навстречу, раздуваясь до размеров блестящего тела, и проследовало мимо, синим взором окинув собеседников. Только обернувшись в спину сиянию, они сумели установить, что центром ему служила Лана Остова, окутанная лоскутьями цвета всех оттенков янтаря и вполне взрослая. Феофан и Сытин смотрели ей вслед, движимые различными поводами.

ТРУДЫ ТАРБАГАНА

Покуда двигались эти события, отвергнутый Доржиев вил гнездо на вершине Урала. Он был отстранен от судеб путешествующих мыслителей, ничего о них более не знал и не сообщал. А Тарбаган блуждал по учебному поприщу. Ждали, что он станет бывать в Университете, слушать там разные рассказы, а потом их рассказывать тем, у кого ходил слушать. Обещали несколько таких лет, и Тарбаган особенно полюбил географию.

Из учебы вытекало, что все острова и материки делятся на один, два или три геополитических пояса. Так, Азия бывает Средняя и Передняя, Америка — Северная и Латинская, а Антарктида, Африка и Австралия ни на какие части не делятся. Зато у Европы было целых три-четыре, а у Империи — две части: Европейская и Азиатская. Все эти большие зоны жили каждая по-своему. Так, Азию тяготило от множества причин, и виною был рост населения. Еды не хватало. Приходилось подумать о великом переселении голодающего народа на Запад.

Более глубокую причину нужно было различить уже не студенческими мозгами, которые у Тарбагана, однако, имелись. Отсюда проистекал дальнейший ход его мысли.

В начале четвертичного периода, при оледенении, человек произошел от обезьяны и лемура. Крупные млекопитающие вымирали в ту пору массами, и Адам бродил следом, пожирая их трупы вместе со стаями гиен или собак и отличаясь лишь огромной головой и двумя ногами, которых у тех было по четыре. В межледниковую эпоху человек стал жить по всей земле, а в последующее оледенение, когда звери вымерли, вымерла и большая часть людей, причем те, которые оставались, изменили своим правилам. Они образовали особые племена — например, Мотыгины. Каждый род ждал, чтобы сделаться независимым видом зверя, просуществуй он достаточно долго в морозном панцыре, но такому течению препятствовали всё новые теплые паузы, во время которых женщин похищали инородцы, а значит, личные связи могли сохраняться поперек человечества, которое оставалось одной семьей.

Иную картину дают любые моржи: морской лев, морской слон, морской кит, морской котик, морской ветер, морской енот, морской бобер, морской волк, морской вол, то есть бык морской коровы, и другие.

ЛЮДСКИЕ ИКОНЫ

Попытки сотворить умного общественного человека осуществлялись природой с невероятной древности.

Еще кишечнополостные, которых наука из многоклеточных признает простейшими, проявили усердие в эту сторону, стараясь построить коллективный организм в открытом море. Плод их усердия принял образ так называемого «португальского корабля», военного суденышка. На вид кораблик — обычное животное: фиолетовый пузырь с гребнем, а с него свисают на тридцатиметровую глубину вниз жидкие ноги, сам же пузырь, если смотреть по поперечнику, — раз в сто поменьше. Но вглядимся пристальнее, и мы увидим, что это судно представляет собою прочное собрание отдельных живых медуз. Между индивидуальными медузами существует разделение труда в меру их жизненных нужд и функций. Самая большая медуза и есть тот плавучий пузырь с гребнем. Окрашенная в пурпур, в волнах по пояс, она тянет за собою по ветру остальной хлипкий коллектив, погруженный целиком в соленую морскую толщу. Среди составляющих его других отдельных корабликовых выделяются любвеобильные полипы. Эти заняты размножением. На каждом корабле их встретишь обоего пола. Есть еще медузы отпугивающие, стрекательницы ядом, убийцы врагов и жертв, которые следуют в пищу. Но пережевыванием и перевариванием еды заняты уже не они, а другие и третьи. Четвертые обеспечивают выделение. Так устроен португальский кораблик: как бы индивидуум на вид, но сложная община по сути. Удивительной чертой корабля служит ему верхний малиновый гребень. Это настоящий парус. Поставленный отроду направо или налево, он ведет свое судно к югу или к северу с восточным пассатом. Так и кружится он в океане вечно, не зная зим, не помня лет, и ничто не может выкинуть на американский берег наш плавучий муравейник. А роль муравьев в плакучем государстве играют медузы.

Теперь идут сами муравьи. Об этих членистоногих довольно сказать, что им знакомо скотоводство и земледелие. Разводят живых тлей различных пород, доят их, пьют молоко, а сыр выделывают из плесени, которую выращивают в подземельях. Знакомо им и рабство.

Человеческой чертой у семейных насекомых — не только у муравьев, но и у ос, и у термитов — нужно признать способность к бессмысленным поступкам. Часто они уносят то, в чем не нуждаются вовсе. Оса кормит, собственно, дырку, в которую отложила яйцо, а собственное дитя даже не узнаёт, если извлечь из норы. Человечество же до последних веков только и мучилось, что скотоводством и земледелием, во всем подобное муравьям. Но у муравья мозгу — единственный ганглий, а у человека — целый килограмм. Что же обмозговывал этот избыточный килограмм в течение тысячелетий? Чем был обременен и одолжен? Для чего вообще нужен? Я тут не о художниках и не о металлургах, но о пастухах и хлебопашцах. Для этих дел, как видно, довольно было бы и ганглия.

Из моллюсков остановлюсь на береговых спрутах. Эти умеют строить каменные укрепления: дома, двери, окна, крыши, шкафы. Когда едят, пища проходит у них прямо через мозг с огромными умными глазами. Любовь у спрутов — яркое личное чувство. Когда подходит пора, самец обнаруживает у себя лишнюю ногу, которая должна стать чем-то вроде любовного послания. Вот он и шлет его своей возлюбленной. Отрывает ногу, а та плывет, руководствуясь вкусом и запахом влаги, а затем углубляется под мантию. Избранница разворачивает, читает, проникается ответным чувством и тяжелеет. За это их и зовут «головоногими».

Пример первого человека среди позвоночных дает хамелеон. Глубокий и беззащитный индивидуалист, он — настоящий художник, холстом которому служит собственная шкура. Любой рисунок, какой угодно натюрморт, пейзаж или орнамент ему доступен. Знай хамелеон грамоту, он мог бы делать на себе даже краткие надписи: какие-нибудь верные мысли, отборные изречения. Вид у хамелеона сосредоточенный, как и подобает создателю эфемерных чудес. Под шлемовидным черепом высшего пресмыкающегося сосредоточен огромный мозг, который управляет восемью сдвоенными или строенными пальцами четырех лап, длиннейшим языком на всем его протяжении, любым позвонком хвоста, каждой точкой кожи своего цвета и парой самостоятельных глаз на конических выступах. Ноги у хамелеона тонкие, высокие, хрупкие. Когда идет по земле, шагает широко, головою вперед, оттянув хвост, и похож на ящерицу, играющую роль Дон-Кихота в театре. При этом он никогда не убегает, а только шипит. Язык и хвост у него одинакового размера с туловищем. Иногда хамелеон сидит, задумавшись. Если застать его за этим делом, можно подсмотреть, как он рисует: то линию на камне, то лист в клетку — совершенно бесполезные легкие пустые картины, которые ни ему, ни кому другому невозможно пустить в толк.

Я видел однажды, как хамелеон снес полдюжины яиц, трижды покрылся радугой и вскоре скончался, оставив по себе труп, серый, как пепел.

427. ИНДИЙСКИЙ СВЯТОЙ

(Рассказ)

Кажется, с конца прошлого столетия слухи об одном необыкновенном человеке распространяются в Европе и в Северной Америке.

То замолкая, то вновь объявляясь, поддерживаемые изустными рассказами, а иногда даже разбрасываемыми кем-то листовками, известия о нем продолжают циркулировать в обиходе нынешнего человечества и по сию пору. Его зовут Баба Джи.

«Джи» — это индийская частица, выражающая почтение, так что «Баба Джи» можно перевести как «почтенный» или «досточтимый Баба». Самое же слово «Баба» на многих языках означает «старик», часто в значении «отец» или «предок». Л. Гумилев, описывая монгольские нравы в эпоху Батыя, говорит, ссылаясь на «Сокровенное сказание», что сына Батыя Сартака, заподозренного его соплеменниками в исповедании несторианского толка, кто-то из ортодоксальных татар будто бы упрекнул в таких выражениях:

— Вы, христиане, говорите «Абай — бабай». Это соответствует нашему «Авва, Отче!». «Бабай» означает несомненно то же, что и «Баба».

То же самое можно встретить и в арабских сказках, где упоминается, например, Али Баба и сорок разбойников. Так что «Баба Джи» должно бы переводиться как «почтенный старик».

Однако такое толкование имени или прозвища этой таинственной личности вряд ли верно и несомненно не является единственно возможным. Дело в том, что даже по-арабски слово «Баб» означает также «Ворота» или торжественно — «Врата». Пролив, отделяющий Африку от Аравии и соединяющий Индийский океан с Красным морем, именуется Баб-эль-Мандеб, то есть Врата Ужаса, так как в этих местах летом стоит ужасная жара, а лето там продолжается круглый год.

В таком значении «Баб» или «Баба» может приобретать и мистический смысл. Подобно суфийскому «Пути», «Врата» могут символизировать Дверь, открывающуюся в особое возвышенное состояние. Тогда некто, именуемый «Баб», должен представлять собой осуществленную Дверь, и духовное слияние и единение с ним равносильно проникновению через эту Дверь в высшие сферы.

В учебнике истории можно прочитать, как одно из таких лиц, по имени Баб[3], произвело в Персии лет сто назад чрезвычайное движение народа — бабизм, — которое удалось подавить только с помощью вооруженных войск. Причины возмущения описываются в учебнике как социальные и экономические, чтобы не сбивать школьников с толку, но это не должно мешать нам уразуметь ту явную истину, что, не зовись он Баб, вряд ли удалось бы ему вызвать такое отчаянное кровопролитие. Поскольку же «баба» в значении «старик» и «баба» в значении «дверь» вряд ли связаны общим происхождением — хотя и эту возможность не стоит вот так просто отбрасывать, — следует предпочесть, я думаю, второй вариант перевода, и тогда имя должно толковаться как «Досточтимая Дверь».

И тем не менее мы не можем останавливаться даже на этом.

Как бы ни переводилось, что бы ни означало его имя — Почтенный ли Старец, Досточтимые ли Врата, — ведь, может быть, и нет ничего невозможного в том, что имеются еще какие-то значения, и смыслы, и оттенки значений и смыслов, которые просто неизвестны или не приходят в голову рассказчику этой чудной истории — как бы оно, повторяю, ни толковалось, — в самом своем языковом инобытии при новом словесном воплощении имя Его несомненно теряет многое. Даже самый точный ученейший перевод с изобильнейшими комментариями, конечно же, не способен передать ту ступень, тот шаг, тот порог, который преодолевало сознание, скажу даже по старомодной традиции — дух преодолевал ступень, ту ступень, на которую возносился дух героя нашей истории — этого янки, одержимого героя, — когда в нем звучало имя Баба Джи.

Нельзя передать, что значило это имя. И сам он об этом нам уже наверное не расскажет.

История, которую я хочу здесь поведать, произошла в середине пятидесятых годов. В это время возникла и распространилась новая волна слухов об удивительном Баба Джи. Говорили всякое, но из различных сплетений выплывал наконец примерно такой возвышенный образ: Баба Джи обитает в Индии. Несмотря на то что ему более тысячи лет от роду, он, владея секретом вечной жизни, имеет вид человека в расцвете сил молодости, то есть примерно тридцатилетнего. Он пребывает в уединенных местах, гуляя там в окружении ближайших учеников, и лишь чрезвычайно редко допускает узреть себя прочим людям. Его лицо сияет, и он может творить чудеса…

Один американец, собственно «янки», наслушавшись этих и подобных рассказов, решил во что бы то ни стало познакомиться с Бабой Джи. Узнав, что тот живет в Индии, он раздал имущество друзьям и купил билет на пароход. Индия (по прибытии) вначале его разочаровала. Огромные жаркие города цивилизованного побережья, казалось, не обещали ничего чудесного. Но янки принялся расспрашивать всех и каждого, не пропуская ни одного. Отвечали по-разному. Многие просто не понимали, что хочет от них этот странный турист, и отмахивались, другие смеялись, некоторые только улыбались и показывали руками в непонятных направлениях. Хуже всего было то, что янки не знал ни слова ни на одном из наречий, на которых говорит в Индии ее разноплеменный народ, ни слова, кроме имени Баба Джи, и это имя он повторял направо и налево, не стесняясь ни полом, ни возрастом своих случайных собеседников, ни их общественным положением, равно тревожа почтенную многодетную мать и вертопраха, озабоченного парламентария и праздного метельщика улиц.

— Баб Джи? Где Баба Джи?

Прошло довольно много времени, прежде чем он понял, что следы ведут на север. Он отправился туда, все продолжая спрашивать по дороге. По мере приближения к горной стране улыбки становились все реже, а следы — определеннее. Люди показывали руками к вершинам и говорили: «Там». Но реже становилось и население. Уже неделю янки бродил по совершенно пустой дикой местности, не встречая никакого жилья. Последний, кого он видел, был глубокий старик, который тоже сказал: «Там», — и показал вверх. Американец взял у старика сыру и полез на скалу.

От острых камней и колючек его платье совершенно изорвалось, а конечности покрылись ссадинами и кровоподтеками. Несколько раз он едва не срывался с опасных откосов, но все продолжал карабкаться. Три дня он ничего не ел и уже был близок к отчаянию. Лохмотья не защищали от ветра, а вернуться было невозможно. Так блуждал он по царству льда и камней почти уже без всякой надежды, как вдруг, с трудом взобравшись на один особенно высокий утес, увидел перед глазами красивую долину, всю покрытую цветами и травами.

По краю долины шла группа людей в блестящих белых одеждах. Они о чем-то беседовали. Один особенно выделялся стройной осанкой и словно исходившим от него сиянием. Янки сразу понял, что это Баба Джи. Он устремился к нему, но под ногами была пропасть.

— Баба Джи! О Баба Джи! — закричал янки.

Люди стали медленно удаляться.

— О Баба Джи! Я хочу стать твоим учеником! — завопил янки громче прежнего.

Учитель обернулся на ходу, и все последовали за ним, становясь все меньше по мере удаления.

— Баба Джи! Баба Джи! Если ты не возьмешь меня, я брошусь за тобой с этого утеса! — кричал янки.

Ему показалось, что Баба Джи сделал призывный жест, но белые люди уже слились в одну сверкающую точку в самом конце долины.

С диким воплем кинулся янки прямо в пропасть и разбился об острые камни, которые торчали внизу. Тело его совершенно распалось. Он погиб.

Но Баба Джи сжалился над американцем, велел собрать все части трупа воедино и воскресил его с помощью заклинаний и трав, а позднее даже принял в общину.

Его там прозвали Упадика, что в переводе с санскрита означает Рухнувший.

II

428. ПРИХОТИ САМОДЕРЖЦА

Передают, будто император Николай Павлович имел мариниста Айвазовского в интимных фаворитах. У этого художника было много странных привычек: свои картины он писал, макая швабру в ведро с краской, а живопись потом разрезал и выставлял по частям. Виртуозность и темперамент в нем были таковы, что Николай произвел его в адмиралы и подарил часть Ялты.

Видели, например, такие сцены:

Плывет по морю Айвазовский в шверботе, а по берегу скачет верхом на коне монарх и кричит в восторге:

— Ты, Айвазян, царь морей, а я царь земель!

Этот союз земли и воды был прочен и просуществовал до самой смерти обоих.

429. О КАЛИДАСЕ

Раджа Бходжа управлял государством мудро и справедливо. Он выстроил крепости на границах, обнес города неприступной стеною, на башнях расставил дозорных в тюрбанах. Он призвал в свое войско множество раджпутов и сикхов, обеспечил наилучшим вооружением, дал им боевых коней, колесницы, верблюдов и мощные отряды слонов. Он украсил их доспехи золотом, серебром и дорогими камнями, он повелел им стеречь границы и водворять спокойствие на проезжих дорогах. Благодаря принятым раджой Бходжею мерам держава его процветала: в столицу стекалось лучшее, что только есть во Вселенной. Каждый вечер в царском дворце пировали, и души раджи и друзей услаждались там стихами поэтов. Первым из них был великий поэт Калидаса. Раджа всякий раз давал Калидасе большие подарки — так что благодаря щедрости Бходжи росла слава поэта, тот же, в свою очередь, не уставал прославлять неоскудевающее великодушие раджи, своего повелителя. А городская молва доносила слухи о том до самых отдаленных селений.

Однажды брамины в дальней глуши собрались потолковать.

— Хотя мы не можем жаловаться на свое положение, будучи под властью столь мудрого и просвещенного самодержца, оно как-никак оставляет желать лучшего, — сказал один.

— Все вокруг нас — какая-то тупая деревенщина, — сказал другой. — Священные обряды в пренебрежении, редко кто хочет тут слушать возвышенные гимны Ригведы, приносить богам жертвы молоком и сливочным маслом. Только и знают, что роются в земле, не помышляя о высоком, а нам с ними хоть пропадай.

Посовещавшись, брамины решили, что нет у них лучшего выхода, кроме как отправиться в столицу и там просить у раджи.

— Раджа чтит поэзию. Говорят, он дает Калидасе золотую монету за каждую строчку.

— А за четыре строки добавляет немалый рубин.

— А за поэму дает ожерелье.

— А за большую поэму — слона.

— А за драму, которая шла всего лишь вечер, подарил ему город со всеми доходами и таможнями на три дня пути по торговому тракту.

Подобными разговорами брамины скоротали дорогу к столице. В тени городской стены путники остановились поразмыслить.

— Мы должны обратиться к радже с разумным стихотворением.

— Я полагаю, раджа не потерпит никакой лжи, пусть даже возвышенной.

— Поэзии приличествует полная прямота.

— Скажем ему просто и недвусмысленно.

— Что нам надо, о том и попросим.

— Итак, начинаем.

Один из браминов тут же сорвал лист священного фикуса и принялся чертить на нем острой палочкой:

О, поддержи, раджа, браминов даровитых…

— Нехорошо, — сказал другой.

— Чем же? — спросил тот, который сочинил поэтическую строчку.

— По двум причинам. Прежде всего, вместо «поддержи» раджа, конечно, услышит «подержи», задумается и не обратит внимания на последующее и более для нас важное. Нужно, чтобы мысль государя как бы скользнула по самой поверхности стиха до того места, которое представляется нам решительным, а именно там запнулась, углубилась и остановилась. Может быть, тогда он все сделает по нашей просьбе.

— Каков же второй недостаток? — спросил третий брамин.

— Второй заключается в слове «даровитых». Это ведь мы ожидаем даров от раджи, а не он от нас. Не к лицу нам именовать себя в таком положении даровитыми.

— Тогда попробуем иначе:

О, даровитый раджа…

— Нет, нет. Мы не знаем, окажется ли раджа в нашем случае даровитым или бездарным…

— Бездарными будем тогда мы, а не раджа.

— Раз так, давайте постараемся обойти этот скользкий вопрос. Заявим радже прямо, как есть:

О, одари, раджа…

— Звучит прекрасно. Но о каком даре пойдет у нас речь далее? Вдруг радже придет в голову одарить нас боевым слоном? Хороши же мы будем — кормить такое огромное животное, когда у самих во рту уже день ни крошки.

— Слона-то можно, пожалуй, продать.

— Продать? В неизвестные руки? А там он вернется в царское стойло — и не видать нам более государственной милости. Стоит позаботиться о нашей будущей судьбе, а не только о внешних достоинствах стихотворения. Продать — да что мы, слоновые торговцы? Мы не получим, конечно, хорошей цены, да к тому ж запрещает и каста.

В спорах о слоне наступил вечер, а с ним и ночь. К утру брамины все же немного продвинулись в своем деле: постановили, что начать стихотворную мольбу нужно кратким и выразительным «дай»:

О дай, раджа… —

и на том согласились. Теперь пришел черед решить, чего бы им такого у раджи попросить, чтобы он им дал.

— Золота мы у Бходжи просить не будем, о серебре умолять не станем — пусть идет серебро мастерам, а желтый металл — торгашам худородным. Ни мечей с рукоятками в изумрудах, ни копий стальных с перламутровым древком мы не желаем, а с ними щиты в бирюзовых гвоздях пускай повелитель оставит себе, чтоб одаривать воинов. Скажем лучше:

О дай, раджа… —

чего-нибудь нам малого, да верного, а там положимся на его несомненную щедрость.

Еще через пару часов пререканий получилось у них нечто в таком роде:

О дай, раджа, поесть,

Дай каши с жирною подливкой… —

а дальше — ни с места.

Шел мимо Калидаса.

— Вот у кого надо спросить.

Калидаса приблизился.

— Калидаса, — обратились к нему брамины и вкратце объяснили суть своих затруднений.

— Дайте посмотреть, — сказал Калидаса. — Ганеша! — воскликнул он и прочитал вполголоса:

О дай, раджа, поесть…

— Какая непосредственность выражений! Какая точность мысли и верность речи!

Дай каши с жирною подливкой…

— Да я словно сам наяву вижу это замечательное кушанье! Сладостный пар ласкает лицо мне, и зерна риса сверкают, как влажный кварц на речной отмели! Это ли не верх совершенства! Такое произведение невероятно трудно создать и почти невозможно закончить! Все же я попытаюсь.

С этими словами он быстро набросал на листе третью строчку и тут же удалился.

Брамины двинулись ко дворцу раджи. У ворот они услышали глашатая, который громко орал:

— Великая милость! Сегодня раджа Бходжа не встанет с трона, пока не исполнит сокровенных желаний своих преданных подданных! Никто да не пренебрежет щедрым великодушием государя!

«Мы пришли в самое время», — подумали брамины.

Дворец был переполнен. Раджа сидел на высоком троне, украшенном райскими птицами. Вокруг стояла блестящая стража в шелку и в кольчугах. Присутствующие объявляли желания, а царь все исполнял.

— Хочу стать фельдмаршалом, — говорил седой генерал.

— Да будет по твоему желанию, — отвечал Бходжа с милостивой улыбкой.

— Прошу дозволения торговать в столице дарами моря, — просил купец.

— Хочешь — торгуй, — отвечал государь.

— Мне нужна древнейшая книга Лилавати для роковых вычислений, — клянчил астролог.

— Иди в нашу царскую библиотеку, там возьми.

Звездочет шел в книгохранилище.

Женщины, которым давали жемчуга, кораллы, а кому — запястья в карбункулах, получали свое и, веселясь, удалялись. Постепенно становилось пусто. Взор царя медленно обводил стены в поисках кого-то и лишь мельком скользнул по трем браминам, которые теперь были совсем одни в ожидании, когда же наступит их очередь.

Вдруг в дверях раздался шум и звон, возникло тихое смятенье, и два воина в пышном вооружении ввели Калидасу. Царь посмотрел в лицо поэту. Тот нетвердо стоял на ногах.

— Калидаса, — сказал Бходжа с мягким укором, — мне всегда было известно, что нрав твой строптив и скверен. Несмотря на мое неизменное благоволение, ты ведешь себя так, словно вечно чем-то недоволен. Невзирая на даримые мною дары, ты подчас употребляешь свое немалое дарование не впрок и распускаешь обо мне в народе насмешливые стишки. Но я не гневаюсь. Я понимаю природу поэта: она требует воли в речах. Пойми же и ты, поэт, природу государя: она требует воли в дарах. Итак, выскажи свое желание и немедля дай мне его исполнить, ибо я не встану с этого места, пока все мои подданные не будут удовлетворены.

Калидаса не отвечал.

— Почему ты молчишь? — спросил раджа во второй и в третий раз. — Неужто ты уподобился тем святым подвижникам, которые постоянным воздержанием довели себя до того, что у них последние чувства иссякли? Но ты на них вовсе не похож, ибо, сдается мне, совершенно пьян! Или ты молчишь оттого, что у тебя язык заплетается?

— О раджа, — отвечал ему Калидаса, — я молчу потому, что моего желания ты не исполнишь.

— Негоднейший из подданных! — воскликнул Бходжа. — Во что ты ставишь наше могущество и царские клятвы! Немедленно говори!

— Тогда выслушай сначала тех бедных браминов, которые вон притаились в углу и трясутся от страха. Ты и на их-то жалкую просьбу вряд ли найдешь, что ответить!

В гневе царь взглянул на браминов и велел начинать. Те вышли на середину все трое и загнусавили хором:

О дай, раджа, поесть.

Дай каши с жирною подливкой…

Услыша это, раджа вскочил с трона, глаза его засверкали, он готов был дать знак страже, а стража уже обнажала мечи, когда зазвучала третья строка:

И простоквашу белую, как лунное сиянье.

«Где же я достану им такую простоквашу? — пронеслось в голове у раджи. — Я могу завалить кашей Кашмир и Кашгар, я могу вылить в Малабарское море океан похлебки, но где — да будет мне Шива свидетель! — где добыть им такой простокваши?» — и он опустился на прежнее место.

— О великий раджа, — сказал ему тогда Калидаса. — Ты уже исполнил свою клятву, когда согласился выслушать стихи этих обездоленных певцов по моей просьбе. А их желание удовлетворить нетрудно: ведь третья строка — моя.

— Будь по-твоему, — тихо ответил Бходжа.

И царь повелел всегда давать тем браминам риса и фиников.

А Калидаса прямо из дворца отправился к своей потаскухе. Он звал ее Деви, то есть Богиня.

430. СКЕПТИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ О ПРОИСХОЖДЕНИИ ДУШ И О ДРУГИХ ЧАСТЯХ

* * *

У поэта Высоцкого в песне Говорящего Попугая —

Я Индию видел, Иран и Ирак,

Я индиивид, а не попка-дурак… —

замечательная народная этимология: индивид оттого, что Индию видел. Подразумевается формирование личности и рост души в прямой связи с впечатлениями от зарубежных поездок.

* * *

Л. Г., сына двух поэтов, однажды застали: сидел на ковре на четвереньках и пил с полу чай с заезжим монголом.

* * *

Все говорят из Паскаля: «Не философов Бог, а патриархов».

Не всякий Бог нам подходит. Который Бог — не личность, он уже и не Бог. Может быть, нужно поставить в начале всего — Личность? Но какие виды мы припишем личности, чтоб сделать ее Божеством? Придется нам опереться только на Библию, а это вывод и правда совсем не философский.

Можно ли, однако, лишить Божество общего значения в сфере чистой мысли? Верно ли, что Божественное философов — на самом деле пустой вымысел? Если вымысел, то есть «плод мысли», то чего стоит догматическое богословие?

Но чем мысль хуже пищеварения? Или зрения и слуха? Или осязания? Что за шовинистический экзистенциализм? И что за апартеид интеллекта?

* * *

Мнение Платона о лучшем качестве бытия, когда оно вечное, основано на наблюдениях за небесным сводом. Неподвижные звезды выглядят бессмертными. Они сияют.

* * *

Возможно, истинное бытие приходится на грань исчезновения.

То, что существует, имея силу, вес и толщину, скорее всего живет в неверном правиле.

А Платон, понимая, что вещество не вечно, придал вечность невещественному и тем невидимому сообщил много силы.

* * *

Однако древняя глубокая интуиция говорит о достоинстве постоянства. На ней основано пристрастие к золоту.

Золото вечное, оно блестит, оно имеет толстое бытие. Его можно зарыть в землю, а потом взять «с той стороны». Золотая броня защищает душу от духа тьмы. На небесах всё из золота.

Может быть, мы переносим на Бога качества сакрального царя, вождя, обвешанного блестящими амулетами?

Все, что из известного списка прекрасно по существу — улыбка ребенка, плеск малой волны, легкое дуновение, — все это исчезает и возникает. Оно не в бытии, а на границе небытия. Согласимся ли мы вместо Вечного Бога на шаткий призрак? Заставим ли мы Его вникать в наши невесомые забавы?

* * *

Платонический взгляд: истина есть нечто неподвижное. Существует лишь то, что существует вечно. Вывод: Бог существует вечно,

Тут можно сомневаться. Выражения «Бог существует» и «Бог не существует» в равной мере бессмысленны. Когда их произносят, то не имеют в виду логическую формулу. Например: «Жив Господь!» — воскликнул К. и шумно перекрестился.

Но верен ли сам платонический взгляд?

* * *

Да не заподозрят меня в принадлежности к какому-нибудь тайному клану. Сама мысль об этом внушает ужас: принадлежать, играть роль, войти в историю. Бессмертие человеческой памяти, слава в отдаленном потомстве, честь стояния при больших делах. Ах.

* * *

Бога следовало бы поставить выше Бытия и единства.

Следовательно, логически рассуждая, Бог может не существовать и не быть единым. Поэтому утверждения «Бог един», «Бог существует» должны рассматриваться не как тезисы, а как выкрики.

* * *

Библейская космогония подразумевала, что течение времени началось с Четвертого Дня, когда были созданы светила. Все, что появилось до того, в том числе и Слово, времени не причастно. Поэтому нельзя сказать, что было время, когда Сын не существовал. Это значило бы подчинить Логос времени, а не наоборот.

Мы привыкли думать, что для реализации времени достаточно перемены отношений. Это не так, если говорить о предвечных сущностях. Например, «Аминь» явился прежде мира, и ангелы могли отвечать «Аминь!» всякий раз, как Бог произносил «Да будет». В Откровении Иоанна этот Аминь отождествляется со Христом, то есть с Логосом. Христос есть Истина (Аминь) прежде всего в таком вот смысле.

* * *

Удивительна история с омо- и омиусианством. Первое считают истиной, второе — ересью. Но если довольно сложная система взглядов радикально меняет смысл из-за одной буквы, это может означать только, что она неустойчиво сформулирована. Хорошо построенная мысль должна восстанавливаться при искажениях. С другой стороны, даже сильно заблуждаясь разумом, тела людей ведь не перестают существовать. Почему должны гибнуть души?

* * *

А святой Феофил говорил так:

— Человек ни смертен, ни бессмертен, но свободен. К чему склонится, тем и удовольствуется.

Вот мнение, которое приходится считать тонким.

Примерно то же говорил Еврипид, но в тоне не столь оптимистическом:

А жить

Не то же ли, что мертвым быть?

А философ Демонакт на вопрос, бессмертна ли душа, отвечал: «Бессмертна. Но не более, чем все остальное».

* * *

Некто Ш., родом из Москвы, крестился в православную веру и отправился в Израиль, имея широкие планы. Здесь из них ничего, кроме суеты, не получилось, и Ш. уехал в Париж.

Не Христос на осле в Иерусалим въезжает,

А осел на Христе из Иерусалима съезжает —

говорил по этому поводу мой друг Авель.

* * *

Ш. уверял меня, что в смерти Сократа виноват Аристофан. Подоплека та, что «поэт убил философа». Ссылался на слова Сократа из Апологии: «Меня убивает комедия».

Ш. не понимает, что Сократ говорил нарочитую чепуху. Вот Платон — тот и правда хотел изгнать поэтов из Государства. Но кто будет столь скучен и глуп, чтобы вменить мечту в вину мечтателю?

* * *

Когда в аристофановых «Облаках» разочаровавшийся в философии Стрепсиад поджигает сократову мыслильню, пафос его действенной апологетики чрезвычайно смешон. Он кричит: «Они богов бесчестили!» — вспомнил о богах.

Известно, что, пока шло представление, Сократ все время стоял. Вокруг были еще мраморные силены из свиты Диониса, лицами похожие на Сократа: лысые, бородатые, курносые. Итак, Сократ на сцене, Сократ в рядах, и эти силены. Несколько силенов до сих пор там валяются за орхестрой.

* * *

В дословном переводе Премудрость — это вторая сефира, Хохма, а Логос — третья, Бина. Как могли иудеохристиане тех лет вникать в тринитарные споры?

* * *

Литератор П. сообщил нам, чем занимаются три Божественные Ипостаси в свободное время. Они играют. Во что же они играют? В какую игру? Мой друг Авель думает, что в «пьяницу». Я был уверен, что в «носы».

* * *

Литератор П. пишет: «Религия жива, пока в ней есть ереси».

Мне показалось, что у него короткие ноги. Спросил. Действительно, короткие.

* * *

Профессор П. пишет, что он спросил одного индуса о змеях.

— В нашей деревне… — ответил индус.

Дальнейшая речь этой деревенщины передана примерно так. Жители деревни делятся на два класса: «знающие змей», то есть понимающие космическую символику безногой рептилии, и «не знающие». Представителей первого класса змеи не жалят.

А про профессора И. мне насплетничали, что он верит в «пришельцев».

Какие у нас суеверные светочи!

* * *

Свет определяется отличием от местного тепла. Любое тело излучает сообразно своей температуре. Но если кванты излучения чужды температуре тела, то это уже не тепло, а свет. Источник света (как Солнце) сам для себя источник всего лишь тепла, а для Земли его тепло есть свет, так как Земля в двадцать раз холоднее.

В среднем один квант тепла света Солнца распадается на двадцать квантов земного тепла. Это мера формообразующей способности солнечного света. Когда квант света входит в область земной жизни, он может просто распасться, и тогда его формообразующая потенция исчезнет бесследно. Но он также может, распадаясь, передать эту потенцию в систему пигментов растения или глаза животного, и тогда рассеется лишь часть ее, а остальное создаст форму, информацию, усложнит структуру. Речь здесь о структуре, о форме, а не об энергии. Энергия может оставаться постоянной: сколько пришло как свет, столько ушло как тепло. Поэтому свет — обычный видимый свет — первая форма.

Существенно также, что форма может исчезать бесследно. Это противоречит оптимистической интуиции, будто бы «ничто в мире не пропадает».

* * *

В отличие от того, что думали об этом прежде, вечной оказывается материя, а форма гибнет. И мы не можем выводить бессмертия души из естественных наук: у нас нет для этого ни фактов, ни вынуждающей логики. Ясно только, что бессмертная душа не может быть формой, а если она форма, то не бессмертна.

Придется считать душу за нечто совсем особое.

* * *

Можно верить, будто бы существует особый потусторонний мир, где продолжают свое бытие тени рассеявшегося света, образы распавшихся частиц, лишенных энергии и массы. И там они ожидают всеобщего восстановления. Так же и человеческие души.

* * *

Стараются различить «видимый свет» и «свет Божества». Однако и видимый, физический свет имеет творящую природу.

Хотят заставить Бога творить все сразу.

Но с точки зрения вечности нет никакой разницы, сотворен ли мир мгновенно или имеет историю. Выражение «Да будет свет» можно рассматривать просто как удачную интуицию, а дальнейшую космогонию изображать по науке. Ведь свет есть первая форма.

* * *

Физик Л. сказал:

— Нравятся мне эти ваши полунауки: экономика, экология, социология.

На чем же основано мнение, что физика является «полной наукой»?

Мой друг Авель утверждает, что на ее происхождении от астрологии. Верили, что боги обитают в небесах, на звездах, и что звезды — это боги. Будущее зависит поэтому от богов-светил, управляющих нижним миром. Это верно, во всяком случае, относительно Солнца и весьма вероятно — насчет Луны. В прочих влияниях можно теперь сомневаться. Но раньше верили, конечно, что, зная точные правила перемещения светил, можно предвидеть будущее. Подобный взгляд руководил Кеплером и Ньютоном. Механически небесные системы довольно просты, и математика также оказалась проста. Только в последние годы выяснили, что поведение сколько-нибудь занятных систем в принципе непредсказуемо. Так что репутация физики стоит на суевериях и обманутых надеждах. Законы физики формулируются строго, но будущего из них мы все равно не узнаем.

На это можно возразить о внутренней красоте правил высокой науки. Но и на это можно что-нибудь возразить: что-то ведь нравилось физику Л. и в наших полунауках.

* * *

Академик О. сказал:

— Если бы я верил в Бога, я верил бы в Солнце. Оно светит и греет.

* * *

Стукач Ю. говорил:

— Я не хочу в рай. Там скучно, все одинаковые.

В доникейское время иные богословы думали, что воплощение твари произошло из-за того, что умы наскучили чистым созерцанием истины.

В сущности, и тот, и эти сомневаются в ценности платонического неподвижного совершенства. Вечность скучна. Звезды жалки. Все, что имеет толстое бытие, не представляет ничего интересного. Третьего Храма не будет.

* * *

Говорят: «Страна должна знать своих стукачей». Так ли это? Может быть, мы хотим чего-то слишком хорошего? Чего мы вовсе недостойны?

Может быть, лучше их не знать?

* * *

Нашу свободу обеспечивает отсутствие точных доводов в пользу бытия Божия и бессмертия души.

Говорят о нравственном атеисте: он не боится посмертных казней и не имеет надежд на награду. Его нравственность выше и чище.

Но и деист, и теист в наше время ничем к вере не принужден.

Можно, конечно, утверждать, что нравственность атеиста нравственнее безнравственности деиста или теиста.

* * *

Нет омерзительнее зрелища толпы, подвывающей харизматическому вождю. Здесь же уместно распространиться о природе лжи и о жабах.

О лжи. Лгать человеку не свойственно. Есть, конечно, счастливцы, наделенные таким живым и поверхностным воображением, что ложь проникает в их тело почти мгновенно, и оно не сопротивляется, выдавая себя лишь блеском бегущих глаз. Большинство же вынуждено насиловать голосовые связки и память. Поэтому голос лжеца двоится и дребезжит. А вечно теснимая память понемногу рассасывается и перестает быть.

Когда же они говорят перед народом, приходится особенно напрягать мускулы под нижней челюстью, выставлять ее вперед, а углы рта при этом уходят книзу. Возникает образ жабы.

Так выглядели герои первой половины двадцатого века — о ком говорят: «Ах, какой это был оратор!»

* * *

Некто Терапиано описал в воспоминаниях.

Заспорили однажды Адамович и Ходасевич, можно ли употреблять слово «матерний» наподобие «дочерний», как прилагательное. А речь шла, конечно, о поэте, который написал что-то про «матернее чувство» или «душа» — что-то такое. Спорили они и ни к чему не приходили. Ходасевич говорит — можно, Адамович — нельзя. Позвали Георгия Иванова. Тот решил, что ведь было у Баратынского:

За матернею сестрою

Долго замужем была

и т. п.

Сюда нужно добавить: «отцерня дочь» и «матерновый падчер».

Да и сам Пушкин писал:

На царевне обвенчался.

* * *

И Набоков пишет о каком-то своем дяде: «Путешествовал, знал страсти». Тоже, значит, «индиивид».

* * *

Выражение Иисуса «Пять мужей было, и кто сейчас — не муж» — пословица. Дама из Самарии рассуждала сама с собою:

— Разве это муж?! — и так всякий раз, как ей случалось обзавестись спутником жизни. Она и воскликнула поэтому:

— Он (т. е. Иисус) мне всю мою жизнь рассказал!

Она так всю жизнь и говорила: «Разве это муж?!»

Нужно помнить, что разговор Христа с самаритянкой происходил в большую жару у колодца, и оба они, конечно, шутили.

* * *

Мертвые хоронят своих мертвых.

— Я думаю, — говорил мой друг Авель, — что отец молодого человека был жив. Он не хотел огорчать отца и поэтому сказал Иисусу: «Дай похороню его, а потом пойду за Тобою».

* * *

Владыка Н. скончался в библиотеке Ватикана.

— Поступок даже слишком экуменический, — отозвался один из отцов американской автокефалии.

О Н. говорили разное. Мой друг А. П. на личной аудиенции нарочно обращался к нему «монсиньор».

— Дерзок, дерзок, — посмеивался Н.

* * *

Отец Александр Мень говорил: «Теологи злые».

И верно: они любят свою мысль. Вот Бердяев — он ведь тоже жалел свою прошлую социалистическую мысль, даже когда увлекся христианством. «Вот так зарождаются ереси!» — шепнул католический богослов другому на умственной вечеринке у Бердяева, послушав речи хозяина дома. Действительно, теологи злые.

* * *

Отец Гавриил и я сильно напились в Вене.

Наутро я застал его сидящим на краешке перед огромными недопитыми пузырями. Он проснулся и произнес проповедь.

— За что мы так любим. Богоматерь? За то, что именно Она побудила Спасителя совершить Его первое чудо.

Еще вечером я спросил, как его фамилия.

— Бультман.

Мы были уже пьяны.

— Тот самый Бультман?

— Тот самый.

— Неужели тот самый?

Я все не мог поверить, что радикал-теолог-протестант преобразовался вдруг в православного попа.

— Ну конечно, тот самый. Кто же еще?

Оказалось, племянник. Вот оно — первое чудо.

А отец Даниил, когда справлял двадцатилетие монашеской жизни, решил попотчевать соотечественников польскою водкой. Собрались. Стали распечатывать бутылку «из Польши». Попробовали, а там вода. Чудо произошло на таможне.

* * *

По слухам, архимандрит А. целомудрием не отличался. Неофит М. толкался однажды у них на приеме. Там была еще безумная мать с мальчиком-дегенератом. М. хотел куда-то пройти. Мать его двинула сзади, дитя вцепилось слева. М., человек с прошлым, не выдержал:

— Да что тут за бардак!

Отец-архимандрит принял на свой счет и обиделся ужасно.

* * *

Католические миссионеры вошли в проблему: как перевести для китайцев «Отче наш», где про хлеб насущный — они-то ведь хлеба не едят. Вышли из положения весьма прямолинейным путем: «Рис наш насущный даждь нам днесь».

С японцами было еще проще. Перевели — «пын» наш насущный.

«Пын» означает по-японски «простая пища». Слово происходит от латинского «панис», хлеб. Его занесли в Японию испанские монахи в шестнадцатом веке.

* * *

В Париже все люди, близкие к церкви, глубоко уважали престарелую мать Бландину. Она скончалась. На панихиду явилось много народу, среди прочих по случаю оказался С., наездом из Штатов.

Газета писала: «Как, должно быть, радовалась душа покойной, видя среди провожающих ее в последний путь великого писателя земли Русской!»

* * *

О «пришельцах» много говорят в России и ничего не слышно в Израиле. Наверное, неподходящая почва. Космонавт Сытин считает, что пришельцы сами не уверены в собственном существовании. Тут что-то есть: в шатком колеблющемся воздухе нашей последней Империи им легче угнездиться.

* * *

Пришельцы взяли к себе в летающее судно американского гражданина Адамского, увезли в космос и показали обратную сторону Луны. Нечто очень похожее случилось с автором «Книги Еноха». Архангел Уриил возил его по всем планетам, объясняя правила движений ночного светила. Поэтому фамилия Адамский наводит на подозрения. Не имеем ли мы дело с репликой на «Книгу Адама»?

Вскоре затем пришельцы похитили супружескую пару Джинс. Они задержали их автомобиль в пустынном месте, определили рост, взвесили, еще что-то измерили, сфотографировали и отпустили. Супруги Джинс лишились памяти, и чтобы вернуть ее, потребовался сеанс гипноза.

* * *

Над Петрозаводском, кажется, в 1974 году долго висела огромная светящаяся тарелка. В стеклах многих домов образовались небольшие оплавленные пробоины. Их вынули и куда-то увезли.

Верят, что пришельцы настроены антимилитаристски. Они часто суетятся над войсками при маневрах, могут заставить заглохнуть моторы танков. Самолеты при приближении к тарелкам рассыпаются в сверкающую пыль.

Интересно, кто взорвал зимой 1984 года военные склады в Североморске?

* * *

Нужно ли душе вечное бытие?

Не может ли она обойтись только трепетом, собственным своим «дзинь-дзен»?

Тогда мы возымели бы умственную радость думать, что душа — это легкая невесомая форма, в которую облекла себя вечная, тяжкая, косная материя.

* * *

Может быть, Бердяев это предчувствовал и поэтому ставил свободу выше Бога. Но если логически Бог может не существовать, вопрос о свободе устраняется. Логика в отношении начал вещей не лучше простых заклинаний и неотличима от суеверий.

* * *

Много говорили о драконе в озере Лох-Несс.

Один человек купил надувных детских крокодилов, черепах, змей, составил из них поезд и стал нырять с аквалангом в каком-то озере в Грузии. Чудовище вскоре было замечено, снято на пленку. Послали одну экспедицию, потом вторую. Стали писать статьи: почему именно в этом озере до сих пор водятся мозозавры. Шутник любил ходить на заседания ученых комиссий.

* * *

Примерно третья часть евреев — левиты. Их можно отличить по более тонким лицам, рукам. Они часто светлые.

Левиты — особый народ. Псалом 132 — один из самых древних. В нем описывается помазание Великого Первосвященника, главы племени. Церемония происходила на горе. «Братья» в псалме — это и есть левиты.

Псалом 132

(по синодальному счету)

Как приятно братьям

И как хорошо быть вместе —

Словно лучшее масло

Когда с головы стекает,

Стекает на бороду — браду Ааронову

Да по каймам его одеяний,

Словно роса Хермона

Стекает на Сионские выси,

Ибо там изрек Яхве,

Благословляя жизнь вовеки.

* * *

Современный богослов иронизирует:

— Бога (Отца) представляют себе в виде бородатого старика.

А как Его еще можно себе представить? В виде бритого горожанина?

* * *

Приходится слышать. Иногда падение единственной капли наполняет душу волшебным звоном. Между тем, вечное капанье — ужасная пытка. А как же вечный Бог? И как быть?

Вся написанная музыка скучна, еще скучнее, чем хаос. Но бывает, в момент ее рожденья мы слышим как бы другую музыку. Ради другой музыки играют эту.

Так можно оправдать богословие.

* * *

Во время недавней революции толпа стала свергать статую Дзержинского. Она весила семь тонн. Пришлось звать два крана, когда свергли.

Иные думают, что скульптуру следовало сохранить. Ведь в Италии, говорят, стоит для памяти Муссолини. На это возражают, что в Италии изображения служат памятником, а у нас идолом. Поэтому нужно свергнуть.

* * *

Фамилию «Кчсвами» следует произносить с южноафриканским акцентом. Первые согласные звучат в ней как нависающий щелчок.

* * *

Речь проповедника о Законе:

— Мы повсюду видим Закон. У природы — законы природы. У воров — воровской закон.

Если не ошибаюсь, это был субботник или пятидесятник.

* * *

Табга (Табха) — от «Гептапегон».

Немия — от «ихневмон».

Далманут — от «Магдала». Гимл прочтен как Нун и Хе — как Тав.

Генисарет — метатеза от «Кинерет».

В современном иврите есть два слова «варвар». Одно так и означает «варвар». Второе — «болтун». Соответствующий глагол «лебарбер», дословно — «варварствовать», значит «говорить попусту».

III

431. ОБАДЬЯ УСТЫШЕК. «ДОСТОЕВСКИЙ В НОВОЙ КОЛОДЕ»

(Сочинение в эссеистическом роде)

От переводчика:

В архиве дальнего родственника, пионера «второго восхождения», отыскал я это плохо обработанное рассуждение о Достоевском, написанное в оригиналe по-русски только отчасти, а больше — немного на идиш, немного на новом иврите с примесями из нескольких языков Европы и Азии. Я перевел все, что смог, сохранив лишь русскую часть в том виде, в каком она мне досталась. Заметка тем любопытна, что в ней поблескивают звездочки гениальности и здравого смысла, которые у других писателей этого времени и места вовсе и не мерцали. Но следующий ниже текст как будто свидетельствует, что небесный огонь не угасал и тогда, когда музы Ханаана отдали все земледелию.

Жаль, что личность автора удалось восстановить лишь предположительно из-за дурного eго почерка и нетвердой руки.

А. Волохонский

Когда говорят «Пушкин», любой руссоист вначале вообразит мортиру и, только зрело взвесив, распишет живого стихотворца в упор из огнедышащего жерла. Поэтому, заслышав о Достоевском, я не в состоянии понять ничего, кроме колоды — не той, которой он был игрок, а чем в него играют. Этот кодекс[4] старинной транскрипции прежде теснился за запятыми[5] в мантиях, теперь же ничто ему не препятствует раскрыться и расцвесть, благо второе сырье намного дороже тех нитей, какие выделывает нам сама природа, — нам, своим случайным потомкам, единственным проходимцам. Итак, стоит ли мне нырять ногами в прорубь, как лбом в кокос? — дескать, «достоял» до наших последних дней топор Раскольникова[6], который так напрасно раскололся перед порфирородным Порфирием об византийский символ.

О том не позабыл бы напомнить своему Дерсу Узала ближневосточный Лазо:

Ауру Элоизы-Луары о Лауры Эзопову уазо.

Унылая пора клепать смотровые щели для гаубиц.

Но все же при слове «Мышкин» изображать, как три ипостаси в последней бездне режутся и пьяницу[7], пожалуй, чрезмерно. Если не так — то как же они, три лица, — в носы, что ли, дуются? И вот, одинокий, Тамара, чувствуя, что они питают к нему — носатому, рогатому и поганому — только презрение, должен укрыться там, где в один голос покряхтывают смоляные полки[8] — за то, что играть не берут, а куры не клюют. Он-то бы и рад оставить в покое младенцев и держать взрослых красивых особ да все ту же старуху, но из-под маринованных козлят с укором смотрит на него пасхальная закваска[9].

— Невзгодами прежних рождений не трудись очертить новую пошлость, — сказал paскаявшемуся якше великий Вискаша, — и я думаю, что Уши[10] был прав, хотя и пьян. Нет ничего глупее текущего переселения душ[11], разве тереть валета треф о розовый коврик[12]. Пусть бы себе личико блестело и глазки бегали, но обе ручонки ведь уже ухватились за орудие письменной речи, облокотясь о разутые плечи Настасьи Филипповны: лучше бы она сама так и засыпалась чучелом в сухую солому первой лошадки, а то: «Овса, — кричат, — овса!» — а как дойдет до насущного, так солнечная ванна из затей в три бусины по хлипкой зыби за ускользающим вечным студентом[13].

Вот туда-то мы и разъехались. Кодекс похрустывает, как хворост:

— Я думаю, что римский папа — прямой антихрист[14].

— А я, — говорит, — нет, я думаю иначе, у меня тут особое мнение, в корне отличное от любой латинской блудницы. Я думаю так: что александрийский папа, вот он — антиохийский дьякон[15], а народ-рогоносец — удод-бородоносец, уродец, броненосец и бабирусса!

Сейчас самое время учинить страшный суд над Колобком-болобком:

— Чем оправдаешься, о податливая сфера? Вот я смотрю тебе прямо в печатный пряник — есть у тебя совесть, — спрашиваю, — клёцка ты этакая?! Да у тебя и шеи-то нет, а туда же — в Швейцарию[16]…

Придержать бы, конечно, курочку рябу[17], а то с инквизицией нам еще долго предстоит разбираться. Нельзя утверждать, что он, как и все они, ударил по лазарю[18], однако где-то в глубине души и в нем таилась эта самая рябая образина. Нет, вы только подумайте! Бить хвостом по золотым яйцам![19] Это не здесь, это из прошлых жизней…

Гиена за истреблением падали переползла на слизней: вот басня:

Национальная специальность

(Басня)

Есть множество вещей, нелепых по природе.

Одна из них есть узник на свободе.

(Из цикла «Народы и ремесла»)

Или вот, из высокого источника:

Шесть дней подряд не лги

и не прелюбодействуй

И, знаешь, — не кради…

В седьмой совсем бездействуй

и не смей парить серенького

под бородой престарелой молочницы[20].

Тут о Достоевском стоит остановиться — чего-то и было в нем, как верлибра в четырехстопном ямбе. Все же лучшая строка в девятнадцатом веке принадлежит его перу:

…и интересней вдвое стала…

Но для этого требуется подлинная работа ума, ушами же можно пользоваться как руководством: не обойтись ведь телеге интеллекта без хоть маленькой такой пони.

1928

432. НАБОКОВ И МИФ ЛИЧНОСТИ

Того не принято в нашем братстве, чтобы прикасаться к инструментам в пустой мастерской, когда хозяин отсутствует. Поэтому я не намерен описывать его мастерские приемы и вообще разбираться в его блистательном мастерстве. Я не буду выставлять из рам зеркала в опустелом доме отца «Лолиты», не стану выметать из углов мелкий маргарит марфинькиных садов, звенеть инкрустированными ножнами от фамилии Тальбот в знаменитой поэме «Список учеников ее класса»[21].

Как можно чужими словами говорить, например, об отдувающемся откровении «уотерпруф» на берегу дна Ланселотова озера — могилы и колыбели, где лежит, покачиваясь, та — бронзовая седая красотуля, которую задавил почтовый вертолет? И осталось от ее любовного отчаянного движенья одно лишь средство или механизм для полета любви на крылатых колесах по глянцевой карте преисподних штатов и по их примечательным местам.

Разве намекнуть, что бесформенный Лужин ушел в квадрат? — И не много, и предерзко. Ведь квадратные окна — это всего лишь избитые клавиши клавесина нынешней нашей серо-чувствительной лирики с ее обидой на жизнь и безвкусными опасениями. И я боюсь обмануть зрителя аналогиями слишком очевидными, чтобы быть подлинными, — как иные говорят о сходстве стиля с Буниным или с Белым.

В самом деле — кто из них позволил бы веселенькой старой Гейз так прозрачно сыграть в ящик для писем?

Проще называть вещи, чем пытаться объяснить необъяснимое.

Вот — нагоняющий сон, самое сонную болезнь, убийственную нагану, брат прославленной мухи це-це, ползущий по цветным стеклам на тонких ножках летучий живой изумруд Цинциннат Ц. Смертный сон под красным цилиндром. В нашей коллекции оружия все равно нет барабана, который мог бы его разбудить. Так не лучше ли и нам с тобою, читатель, тоже уснуть и общим храпом изобличить гносеологическую гнусность критической дозы право-левого литературного снотворного? Вряд ли ты серьезно надеешься найти здесь малый трактат «Химия яхонтов». Есть какая-то злорадная низость в подобных объяснительных записках.

Набоков потому так весело смеется над Фрейдом, что ему знакома истинная высокая тайна человеческого лица. Раз так — что ему ползучие грезы души или плоского извилистого тела.

…Пусть осторожный задумчивый мальчик, недовоплощенный Зигфрид, победитель чудовищ и друг королей, валетов и дам, Сигизмунд девяток и пешек, в лучшем тесноватом квартале самой блестящей из всех балканских столиц действительно подвергал себя сонной мечте, наблюдая папашино самолюбование толстым Сфинксом на окраине стриженого Бельведера. Это — его собственность, это его частное дело. Набоков справедлив, когда говорит, что мы не обязаны грезить так уж совсем по-фивански. Беотия всегда была славна грубыми нравами, прочными стенами и простоватым бытом мысли. Мальчугану, ставшему профессионалом, нетрудно было заставить тамошнее развесившее уши население легко забыть конец эдиповой драмы — самоослепление отгадчика.

— Вон идет сновидец…

Что же нам шевелить пальцами в золоченом мозгу свободного человека? Зачем искать в сундуке с драгоценностями ответа на Панургово вопрошание? Ныне в мире стеклянных стен — кто способен еще принять полноватую мамочку за худенькую новобрачную?

— Тринк! — это сказала Бутылка, а не холодный белый дядя. Пусть, однако, привередливость не отвлекает нас от сновидений значительно более пышного невольничьего рынка. Если мы захотим найти тайное прибежище в нашем тонкостенном мире, построенном или сотворенном по образу раннегуманистической пифии Бакбук, нас могут позвать нырнуть туда, где — все помнят — гнуснейший Гумберт Гумберт вожделел осязать виноград ее легких. Расположиться за решеткой собственных ребер. Пусть это легкое заключение неловко называется предварительным — предваряющим казнь. Здесь мы сразу же встретим все того же тонконогого Ц. Ц., к которому входящая навестить родня приносит заодно с собою и мебель. Попробуем поразвлечься — сплясать венский вальс с надзирающим рассудком, станем лобызаться с ведущим подкоп палачом — совестью. — Но мне сразу же становится неловко. Набоков угадал: мы пришли к нему с собственной мебелью.

Стало быть, наше мнимое, как философ на троне, уединение с самим собою может натурализоваться, лишь если водрузить на верх тела упомянутый головной убор — красный цилиндр. Только оттуда — с этой кафедры — мы будем способны издавать голоса «похожих на нас людей» или хотя бы их различать. Так мы оказались в обществе частичного самоубийцы — анаграмматического Клэра Квинсли, долго не умирающего от пуль борца Г. Г. за свободу личной жизни стихии Ку-Ку. Здесь стоит, право, предупредить созерцателя, что грязномыслие о Скорбящей Лолите помещает себя в раствор черной лжи. А кроме того — оно ничего не поймет в лучшем романе Набокова.

Сам Набоков упоминает в своей книге Лилит — первую любовь человека. Я отважусь напомнить древнюю легенду чуть подробнее.

Первой любовью Адама была будто бы не Ева, а сотканная из света Лилит. Ее золотые волосы обладали волшебной силой, кто касался их — не мог потом забыть. Собственно, это были лучи, облекавшие тело стихийного духа — олицетворения первой из стихий. Любовь к свету в человеческом детстве была древнее любви к человеку. После изгнания из Рая Адам еще помнил Лилит, но она стала демоном бесплотной страсти, злым духом, искушавшим любить не «ребро», не «жену», не «мать всех живущих», но — самое стихию любви. Это ночной демон, покушающийся на души детей. В Вавилоне ее называли соперницей Иштар — Астарты, богини плодородия и планеты Венеры.

Этот миф о происхождении любви и страстей лежит в основании удивительного романа о Скорбной Гейз, о Радостной Долорес, о Лолите-Лилит — о превращении испорченной девочки в беременное человеческое существо, просящее денег на переезд, о преображении осуществимых чувствований в невозможную любовь у последних границ, где еще можно различить собственное лицо и где самосжигается феникс-похоть. Подивимся же дикой теодицее, которая явилась нам в жанровом наряде многократно краденной виновницы испепеления загородных вилл с их населением и замысловатыми нравами.

Вспомни, о зритель, еще раз-другой все три короба замечательных подарков, что сулил зеркальный К. К. своему двойнику Г. Г. в обмен на отмену застрявшей в ковре его памяти очереди из пистолета с надеждами, что пуля еще вылетит из него назад — тебе прямо в руки. Есть прямой риск, что мы получим всю эту пузырящуюся череду, когда не станем сами себе честным свинцовым зеркалом.

* * *

Взор Набокова прям, и мир с ним прекрасен. Его книги возвращают достоинство слову. Они свидетельствуют о нашей внутренней свободе, о том, что личность — это ее слово.

Его люди не стремятся взлететь на мыльных шарах чего-то большего, чем они сами.

Не являются как прообразы автора на пробковых ходулях.

Не выпячивают вверх узкую грудь на фотографических автопортретах в профиль.

Не подносят нам слизней в героическом салате.

Не работают рупорами липких слоев и жидких сословий.

Не выражают идей, пресмыкаясь под разноцветными флагами.

Не изображают прописанных противными буквами лозунгов. Не произносят ни квадратных слов, ни треугольных трюизмов.

В его книгах нет ничего, что превращает человеческую речь в трухлявое душевное месиво. Ибо Набоков один из немногих понимал, что пошлость укореняется прежде всего в испорченном слове. Цитирую из его книги «Дар» некоторые «перлы дельной мысли»:

Белинский: «В природе все прекрасно, исключая только те уродливые явления, которые сама природа оставила незаконченными и спрятала во мраке земли и воды»[22].

Михайловский о Достоевском: «…бился как рыба об лед, попадая временами в унизительнейшие положения».

Стеклов: «…разночинец, ютившийся в порах русской жизни, тараном своей мысли клеймил рутинные взгляды».

Ленин: «…здесь нет фигового листочка… и идеалист прямо протягивает руку агностику».

Эта протянутая рука — не менее выдающийся автограф эпохи, чем правдивейший отчет о любой баталии. Если взять в соображение теоретические взгляды сторон на природу ощущений и восприятий, эффект получается гомерический — как на олимпийском философском пиру, когда пара подсушенных ганимедов заиграется в жмурки.

Так чувствует историю Владимир Набоков. Он не пойдет заседать с Клио в Генштаб, но постарается услышать ее приватное перешептывание. Мне кажется, что это довольно надежно, ибо прошлое не замирает в переплете, как в жестком мундире, но вечно пляшет в живых словах, в звуках памяти.

433. ПОСЛЕДНИЙ БЛЕСК

С литературным течением, которому его основатели присвоили имя «символизм», произошли любопытные исторические недоразумения. Оно было одним из выражений декаданса, кризиса классического языка во всех родах искусств. В конце прошлого века классические формы, изрядно истертые во всеобщем обращении, стали обыденным языком культуры, а стало быть, для искусства уже мало годились. В поэзии это был вульгаризированный пушкинский стих с сентиментально-демократическим нытьем от общественных движений последнего времени. Первые символисты были нервные, одаренные, начитанные юноши, чуть выше третьего сословия, которые просто не могли изъясняться как толпа, как «Чтец-декламатор». А между тем тогда говорить по-своему умели не они одни. Петь готовы были начать и Голядкин, и Соня Мармеладова, и Лебедев, а капитан Лебядкин даже уже стихотворствовал, и неплохо. Нижняя речь была готова к рождению, юноши это слышали. Они, однако, не поняли, что кризис языка имеет не социальные, а онтологические перспективы. Поскольку же сами они были владетелями языка культуры, их деятельность стала более охранительной, нежели творческой.

Работа символистов сосредоточилась вокруг внешнего оперения слова. Они действительно актуализировали некоторые аспекты языка древних символов, занимались фонетикой и ритмами, умели воздействовать на чувства — но во внутреннее сло́ва если проникали, то вследствие личной гениальности и вопреки принципам школы.

Тем не менее их роль в создании языка ХХ века оказалась огромна. Они начали то движение, которое к середине века придало России вид мировой империи культуры. Все они были великолепные переводчики. Сам символизм ведь был, по сути дела, переводом, привлечением забытого языка ради спасения того, который вот-вот готовы забыть. Их значение в собственно поэзии намного более ограниченно и проблематично. Но российский «Миф о Поэте» создали именно они.

Стиль их жизни был комически напыщен и, в сущности, пошл, даже у великих. Второе поколение символистов (1910–1920) не достигло достоинств первого. Эффект, произведенный вначале, привлек подражателей менее даровитых, повторявших мимику старших, но не владевших их дыханием. Но в позерстве, в низком соперничании они их далеко превзошли. «Миф о Поэте» эксплуатировали как дыру с нефтью. Символисты стали смешны. (См. в мемуарах Н. Мандельштам о том, как акмеисты боялись, что их будут путать с символистами, — хотя поэтически разницы между ними нет. Также в «Даре» Набокова о «вредоносной школе». Наконец, в «Козлиной песне» Вагинова о вдове поэта Заэвфратского.)

Не произойди здесь кровопролитий, над ними еще смеялись бы в тридцатые годы, а в сороковые можно было бы трезво взвесить, кто был из них гениальный, кто талантливый, а кто чужие ризы примерял да не на свои котурны взлазил. Так течет в культурах, более благополучных. У нас же те, кто в двадцатые годы полагал символизм за непристойность, в тридцатые годы исчезли. Символисты тоже исчезли вместе с поэтами более новых направлений. Видимую словесность населил Смердяков, «народный слуга», как наивно объяснял Маяковский. «Служить народу» (каленый идеал интеллигенции последних лет ста) уместнее всего в роли полового в трактире. «Слуга народа» — по определению холуй. Он-то и сделался вместо поэта. Поэтика же последнего сословия гнездится в языковых нормах культуры конца прошлого века, в самых ее дурных разновидностях. От реальной поэзии поколению после войны оставались лишь старые книги и «Миф о Поэте». Но это были владения как раз символистов, смутное воспоминание о торжестве которых в начале века дошло до тех темных дней. Поэтому отношения нормативной поэтики конца прошлого века и поэтики символизма вновь сделались серьезной проблемой, но в ситуации социально прямо противоположной той, с которой начиналось движение, и первым поэтом северной столицы стал Роальд Мандельштам — последний символист.

Роальд Чарльзович Мандельштам родился в 1932 году. Шестнадцати лет заболел костным туберкулезом, астмой болел с четырех. Последние годы передвигался с трудом, больше лежал. Всю жизнь голодал — в самом точном значении слова: только за три года до смерти ему выхлопотали воспомоществование от еврейской общины города суммою в двести старых рублей (около четырех долларов в месяц), а пенсии он не получал, так как прежде не работал. От голода иногда, опираясь на палки, спускался в соседнюю булочную и брал хлеб, который, случалось, у него отнимали, а бывало — позволяли унести по добросердечию. Я его видел трижды, за несколько месяцев до смерти. Он выглядел как узники концентрационных лагерей на фотографиях, больше в профиль, и огромные зеленые глаза. Руки были не толще ручки от швабры. Он уже почти не вставал.

Он жил на Садовой улице, за перекрестком с проспектом Майорова, с правой стороны, как идти от Невского, на третьем этаже, если мне не изменяет память, узкая комната окном на двор. В комнате — у окна — диван, на котором лежал, под черным пальто. Напротив — стена с фреской «Лучник» (Ш. Шварц), несколько картин (А. Арефьев, Р. Васми), отличная скульптура, изображающая юную голову (Л. Титов). Кроме того, кажется, маленький стол, и больше ничего. Только соседи, чувствуя, что он ослабел, занесли ненужный хлам — огромные гипсовые часы с крылатыми амурами, крытые масляной краской под слоновую кость. Мы их разбили — один бы он не справился — и с наслаждением выбросили.

Александр Арефьев (Арех), Шалом Шварц (Шаля), Рихард Васми (Рика), Владимир Шагин, Леонард Титов (Лера) и еще два-три человека были друзья Роальда и вместе с ним составляли первую после войны группу независимых художников. Он был среди них единственным поэтом. Леонард Титов — скульптор, остальные — живописцы. Их судьбу рисует следующая характеристика: тюремных заключений — четыре, психиатрических — два, ссылка на 101-й километр — одна, самоубийство — одно, голодная смерть — одна. По событию на человека. Шаля Шварц всю жизнь работал кем-то вроде дворника, и это самое высокое социальное положение, которого достиг кто-либо из группы.

Роальд Мандельштам начал сочинять, когда ему было пятнадцать лет, и продолжал до самой смерти. Как сообщает К. Кузьминский в своей Антологии у Голубой Лагуны, сохранилось около четырехсот текстов стихотворений, из которых две трети — варианты. Все переписано от руки, машинки не было. О публикациях в Союзе — и говорить нечего. Стихи учили наизусть друзья, потом понемногу перепечатывали. В конце шестидесятых годов подборка стихотворений в двадцать ходила среди университетской публики, но вообще его мало кто помнил.

Как поэт, он начал с пустого места — с мифа. Ведь охранять высокий язык и начать говорить на нем заново при торжестве языка низкого — далеко не одно и то же. Никаких личных связей с живыми символистами или их преемниками, которые могли бы как-то влиять, помогать, мешать, склонять к позерству и эпигонству и т. п., у него не было. Он сам прошел весь путь от мифа к поэзии удивительно достойно и чисто — намного достойнее тех, кто начал поэзией и кончил мифом. Именно в нем символизм как поэтическое течение нашел свое завершение и оправдание. Я запомнил, как Роальд твердил слово «орифламма» (рыцарское знамя).

О стихах его уже пишут и несомненно будут еще писать. Я же здесь хочу коснуться одного частного момента в восприятии его творчества читателем определенного типа. К. Кузьминский, сравнивая Р. Мандельштама и А. Блока, замечает: «Поговаривают, что Мандельштам — Роальд, разумеется, — был наркоманом. Алкоголику Блоку такие образы и не снились». Все правильно. Поговаривают и осуждают.

Я не сторонник химических методов в литературоведении, хотя сам способен телом ощутить последствия плотного обеда в стихотворении В. Я. Брюсова «Я царь Ассаргадон». Они ничего не объясняют. Чудесные свойства травы под названием Пантагрюэлион были известны не одному только медонскому кюре — чего же тут особенно морализировать. Но относительно Роальда совершенно ясно, что, не пропиши ему врачи морфий, он не прожил бы и тех своих кратких лет, а умер бы от боли. Когда распадаются кости, это серьезнее, чем неудовольствия тонкой души. И если временное притупление боли — единственное, в чем человечество Роальду не отказало, пусть не смеют его попрекать этим те, кто предпочел всем усыпляющим злакам великую чечевицу.

434. СЛОВАРЬ О РАЗИНЕ

(Отрывок)

Поэма Велимира Хлебникова «Разин» напечатана в первом томе Собрания произведений под редакцией Н. Степанова, стр. 202–215. Рукопись была в неподготовленном состоянии, и хотя А. Крученых располагал лучшим вариантом, изменений внести не удалось. В изданной версии знаки препинания не сообразуются ни с ритмом, ни со смыслом, особенно точки, которыми Хлебников размечал перевертни, а не синтаксические единицы. Примечания редактора позволяют думать, что он вряд ли сознательно что-либо менял в тексте, за исключением старой орфографии. Тем не менее вкрались искажения, недоразумения и опечатки, которые я постарался в одном отрывке исправить. Словарь к фрагменту составлен с целью помочь читателю понять хотя бы первую часть (глава «Путь») удивительного творения. Тому же призван послужить уточненный текст, в котором строки, ясности ради, расположены как в обычных стихотворениях, а не по хлебниковским перевертням. Переписала его рука летчика Полева.

РАЗИН

Я Разин со знаменем Лобачевского логов.

Во головах свеча, боль; мене ман, засни, заря.

А ГОР РОГА. — Должно быть: А ГОР РОГЪ. В трех перевертнях В. Х. отождествляет гласную А и конечный ЕРЪ, Ъ.

БАР — от «барин», баре — господа.

БЕЛЯ́НА — молодой каспийский тюлень. Должно быть: БЕЛЯНЫ. Беляны плывут, держа головы над водой. При виде челна они ныряют.

БУРИ РУБАКАМ. — Рубаки бури — сподвижники Разина.

ВАЛОВ. — Валы — волны, идущие навстречу челнам «лавой». См. ЛАВ.

ВЕ́ТЕЛ. — Ветла — род ивы.

ВИД УГЛОВ. — См. УГЛОВ

ВОЛГУ С УРА — призыв к бою, вроде: «Бери Волгу на „ура!“ Даешь Волгу!»

ВОЛ ЛАВ. — Должно быть: ВОЛЬ ЛАВ.

ВО́НА — вон, указательное местоимение.

ВОРОГ — враг. ВОРОГ ОСОК КОСОГОРОВ — челн Разина, как его видят с ладьи противника. См. ЖИТЕЛЬ ОСОК.

ГОР РОГ — должно быть: А ГОР РОГЪ (см.). Рог гор — Утес или Камень Разина

ДИВ — божество реки Волги

ЖИТЕЛЬ, ЖИТЕЛЬ ОСОК — лебедь. Образ разинского челна под парусом.

ЗАРЕЖУТ — читается как ЗАРИЖУТ или даже ЗАРIЖУТЬ. Южное произношение использовано В. Х. для передачи живой речи на панском судне: «Зарiжуть… Тужи, раз холоп — сполох».

ИДЕ́ — где. Простонародное произношение.

КОСО — наискосок, вверх из-за поворота навстречу течению.

КРОВИ — см. У КРОВИ.

КУМАЧЕМ. — Кумач — алая ткань. Разин одет в кумачевую рубаху.

КУПАВЫ. — Купава — кувшинка.

ЛАВ. — Лава — растянутый строй волн.

ЛАП ПАН — хозяин лап, зверь. ЛАП ПАН НАПАЛ изображает панический страх на судне панов.

ЛЕБЕДИ — челны Разина под парусами.

ЛОБАЧЕВСКОГО — в перевертне произносится «ЛОБАЧЕВСХАВО».

ЛО́ГОВ — Лог Лобачевского — ложбина между уходящими вверх, в бесконечность, крыльями поверхности Лобачевского. Некоторое представление дает гиперболоид.

МА́КА. — Мак — алый цветок, образ свежей крови.

МАН — греза. Корневое слово от глагола «манить».

МАНЁЖ — относится к действию приманивания.

МЕДЬ ИДЕМ! — Бряцание топора, звукопись.

МЕНЕ — мне. Южное произношение.

МЕЧАМ. — Мечи — оружие воинов. Топор Разина — предводитель мечей.

МЕ́ЧЕМ — от глагола «метать».

МУЖА КУМАЧЕМ. — Муж в кумачевой рубахе — Разин.

НИ́ЗАРИ — от корня «низ»: низы общества; от выражения «низовья реки» — например, низовые казаки или низовой промысел, то есть разбой; от глаголов «низать», «нанизывать», «низаться» — садиться рядом подобно бусинам на нитке, гребцам в челне или числам на оси. См. РАЗИН.

НЫ́НЯ — ныне. В рукописи стояла «ять».

НОРОВ ТЕНЬ — черный вороний нрав.

ОЛЕНИ — должно быть ОЛЬНИ — «даже», старинное слово. У В. Х. было написано: ОЛЬНИ СИНҌЛ / ОНЪ. В обоих перевертнях конечные Ъ отождествлялись с гласной О; ЯТЬ в слове СИНҌЛ отождествлялась с Ь.

ОНО — должно быть ОНЪ — он. Относится к «виду углов» — излучин реки Волги.

ПАН — господин. ПАНОВ — подразумевается судно, принадлежащее панам, барам. ПАНОВЕ — господа, обращение как на разинском челне, так и на панском.

ПАРУС УГЛОВ — челн Разина, когда он идет по излучине.

ПРЕСЕН, ПРЕСЕНЪ. — Пресный — бледный, белый.

РАЗ — если, коль.

РАЗИН. — В. Х. давал своей поэме название «Разин I», то есть «Разин Первый», и «Разин в обоюдотолкуемом смысле». Первый смысл — очевиден, от слова «разить», «наносить удары». Второй смысл выясняется из представлений В. Х. о связи человеческого Я с математическим образом квадратного корня из отрицательной единицы, первого из «мнимых чисел»:

РАЗИН = РАЗ + ИН,

где РАЗ означает первое число, единицу, начало счета: «раз, два, три…», а ИН — краткая форма от «иной», то есть «мнимый». РАЗИН — Мнимая Единица, Личность. Мнимость достигается отражением реальных предметов в зеркале при обратном движении световых лучей. Этому соответствует форма перевертня, позволяющая читать строку слева направо и справа налево, что и выражает пластически «обоюдотолкуемый смысл» фрагментов текста. РАЗ-ИН, в качестве предводителя, сообщает свою «ИНОСТЬ» следующим за ним числам — «низаря́м».

РОГ — см. ГОР РОГ и УТЕС.

СВЕЧА — свечу ставят во головах у покойника.

СЕРП — парус ладьи Разина, похожий на бледный серп убывающей луны в рассветном небе.

СЕТУЙ — смысл приблизительно как в выражении: «Ну, сетуйте — мы уходим».

СПОЛО́Х — зарница, образ повстанца в алой рубахе.

ТУЖЕ — должно быть ТУЖИ́, от глагола «тужить». См. ЗАРЕЖУТ.

ТЕСЕН — тесный. На углах реки, там, где русло сужается, течение становится более быстрым, меняется цвет воды.

УГЛОВ. — Углы — резкие повороты руля.

У КРОВИ — должно быть В УКРОВЕ, в ящике, где хранилось оружие. Южное произношение У УКРОВЕ дает в начале перевертня долгий дифтонг, который В. Х. отождествляет с кратким дифтонгом — УЙ в ВОРКУЙ. Топор ропщет в укрове, предчувствуя скорую встречу с врагами.

УТЕС — знаменитый Камень Разина, действующее лицо поэмы.

ЧОРТУ — подразумевается «К чорту!» Возможно, В. Х. имел в виду простонародное выразительное «Ч-чорту!»

ШАРА́ШЬ — свежий осенний лед, сходящий по Волге, когда она еще не встала. Крик Утеса предупреждает о приближении судов панов. Звукопись изображает шум рассыпающейся волны.

Э́ВОНА — ну, вон, вот так — восклицание.

ЯЗВ. — Язвы — раны. Мак язв — кровь.

435. РАССУЖДЕНИЯ О ПОЭМЕ НИКОЛАЯ ЗАБОЛОЦКОГО «РУБРУК В МОНГОЛИИ»

Некая студентка захотела однажды изучить поэзию Заболоцкого. Пришла она к своей профессорше и говорит:

— Так и так.

А та ей отвечает:

— Ах, такой неинтересный поэт…

Вот о нем я и хочу здесь поговорить, а точнее даже не о нем, а о его последней поэме, о которой доныне если и было что сказано, то очень немного.

В 1957 году вышла книга «Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука», в которой содержатся старые переводы отчетов этих лиц об их поездках к монгольским ханам в тринадцатом веке. Заболоцкий, конечно, книгу прочитал и сочинил поэму. Он ведь и сам бывал где-то неподалеку, так что можно понять. Его поэма носит название «Рубрук в Монголии». Здесь присутствует некий парадокс: латинизированное имя и одновременно варварская волость. Странно. Если вглядываться, таких видимых противоречий и противопоставлений в поэме бесчисленное множество. Однако своего именования они в литературоведении еще не получили, а потому знатоки проходят мимо них. Что ж, начнем.

Начало путешествия

Мне вспоминается доныне,

Как с небольшой командой слуг,

Блуждая в северной пустыне,

Въезжал в Монголию Рубрук.

Вот самое первое и весьма интересное выражение: «…вспоминается доныне». Прошлое как будто объединено с настоящим. Так же как и «команда слуг», где сочетаются высокое и низкое общественные положения. А «блуждая» — «въезжал»? В одном случае действие неопределенного направления, в другом — совершенно точно говорится, что «въезжал». Подобные противоречивые сочетания будут повторяться на протяжении всей поэмы.

Во втором четверостишии обращают на себя внимание нижеследующие образы:

Слепил мороз твои ресницы,

Сковала бороду метель.

Ведь если слепленные морозом ресницы действительно мешают видеть, то в скованной метелью бороде никаких препятствий для дальнейшей поездки не содержится. Однако сама метель метет, она в этом отношении напоминает бороду. Тем не менее «сковала». И сама оказалась скованной, застыла в бороде, не продолжая движения, так сказать «сковала борода метель».

Затем говорится: «По непроложенным путям». Что это за «путь», который «не проложен»?

Несколько далее следует:

А он сквозь Русь спешил упрямо,

Через пожарища и тьму,

И перед ним вставала драма

Народа, чуждого ему.

Слово «пожарище» означает место, где ранее был пожар. Там все выгорело. И в этом смысле Рубрук «спешил упрямо» (!) через тьму и пустоту выгоревших мест. Это первое видимое значение стиха. Однако слово может намекать также на большой пылающий костер, на огромный пожар, на «пожарище», который в этом случае будет противоположен следующей за ним «тьме». В каком же смысле употребляет это выражение Заболоцкий? — В обоих. Поэтому и сам образ двоится, как бы утолщается, становится все более осязаемым.

Здесь же нужно еще обратить внимание на «драму», которая «вставала». Он «спешил» — она «вставала». Снова незаметное с первого взгляда противоположение.

В те дни по милости Батыев,

Ладони выев до костей,

Еще дымился древний Киев

У ног непрошеных гостей.

Начинаются текстологические проблемы. Известно, что Заболоцкий, отсидевши в лагере, был чрезвычайно осторожен в выражениях и уступчив по отношению к назойливым редакторам. Мне кажется, что в оригинальном тексте Киев дымился не «у ног», а «в руках». Тогда оправдываются упомянутые чуть ранее выеденные до костей «ладони». К тому же Киев, дымящийся «в руках непрошеных гостей», представляет собой еще один внутренне противоречивый, самому себе противоположный и распадающийся образ, наподобие уже указанных: гости без приглашения пришли в Киев, а он у них в руках дымится.

В дальнейшем я буду без особых оговорок указывать на похожие события, когда текст представляется измененным то ли при предварительной собственной цензуре, то ли под давлением извне.

Не стало больше песен дивных,

Лежал в гробнице Ярослав,

И замолчали девы в гривнах,

Последний танец отплясав.

Как известно, гривна — это надеваемое на шею, на гриву, кольцо. Однако текст бывает, как в старом издании 1965 года, снабжен следующим примечанием: «Гривны — мелкие монеты, из которых иногда делались монисты». Стало быть, гривны представлены тут вроде гривенников, которые, кажется, и на самом деле изготовлялись из гривен, а «девы в гривнах» имеют надетыми звенящие монисты из этих самых гривенников. Со всем тем «девы в гривнах» могут обозначать и дев, находящихся внутри — гривен или гривенников, — в которых они сначала танцуют и поют, а потом, завершив «последний танец», умолкают: «замолчали — отплясав», или даже дев, ценою в гривну или в гривенник.

А он, минуя все берлоги,

Уже скакал через Итиль

Туда, где Гоги и Магоги

Стада упрятали в ковыль.

Здесь явное изменение первоначального текста. Слово «ковыль» представляет недостаточную рифму к названию Волги — «Итиль». Есть слово «утиль», то есть хлам, вторичное сырье, которое, наверное, стояло в первоначальном варианте, а теперь лишь подразумевается по причине точнейшей рифмы. Остается только догадаться, кого «упрятали в утиль» Гоги и Магоги. Может быть, детей? Сбор утиля и металлолома в те годы мог быть детским занятием. Я имею в виду середину прошлого века.

Да, кстати, «все берлоги», по-видимому, находились тоже в самой реке Итиль, коль скоро Рубрук переправлялся, их «минуя», когда через эту Итиль «скакал». Непонятно только, как он мог скакать через такую широкую реку?

Дорога Чингисхана

Он гнал коня от яма к яму,

И жизнь от яма к яму шла

И раскрывала панораму

Земель, обугленных дотла.

Здесь явная опечатка или сознательное искажение. Ям — это почтовая станция. Если коня он гнал «от яма к яму», до следующей почтовой станции, то «жизнь» шла не «от яма к яму», а «от ямы к яме». Bо втором стихе «яма» принимает вид женского рода от «яма» в первой строке. Можно только предполагать, кому такое изменение понадобилось. Скорее всего, это просто опечатка, за которой последовала невнимательность корректора. Хотя, с другой стороны, казенному оптимизму как-то не соответствует ход жизни «от ямы к яме», однако речь ведь идет не о наших временах, так что кто его знает…

А выражение «обугленных дотла» требует особого внимания. Говорят: «сгоревшие дотла», а вот «обугленные» — отчетливое новшество.

В глуши восточных территорий,

Где ветер бил в лицо и грудь,

Как первобытный крематорий,

Еще пылал Чингисов путь.

Дикая «глушь» неприметно противопоставляется цивилизованным «территориям», и это подчеркивается действием ветра: «бил в лицо и грудь». А как это: «бил»? Кажется, что дул. Но нет, стоит «бил». В конце поэмы мы еще раз встретимся с этими сочетаниями. А здесь образ раздваивается, появляется «первобытный крематорий», внутренне противоречивое выражение: слово «первобытный» по внешности несопоставимо с «крематорием», но так как за ними следует пылающий «Чингисов путь», все приходит на вид в обыденную рацею. И тут обращаешь внимание на до идиотичности точную рифмовку: «грудь» — «путь» и «территорий» — «крематорий». С одной стороны «лицо и грудь», в которые бьет ветер, а, с другой, такие, казалось бы, инфантильные рифмы. Странно.

Далее необходимо обратить внимание на нижеследующее двустрочие:

Еще раскачивали ели

Останки вывешенных тел.

Мертвые «тела», трупы повешенных на елях, это уже останки. Однако употребляемые Заболоцким выражения таковы, что в этих «останках» слышатся еще и «остатки вывешенных тел», и картина приобретает на заднем смысловом плане комичную чудовищность.

Рубрук слезал с коня и часто

Рассматривал издалека,

Как, скрючив пальцы, из-под наста

Торчала мертвая рука.

«Рассматривал издалека» — это что-то новенькое, особенно если «часто». И если занятное такое предстает зрелище: «мертвая рука» торчит, скрючивая пальцы.

Попарно связанные лыком,

Под караулом, там и тут

До сей поры в смятенье диком

Они в Монголию бредут.

Тут, конечно, отразились собственные впечатления поэта о заключении его в лагерь. Мы знаем, что этот лагерь находился еще дальше к востоку, за Монголией, где-то на Амуре. Но чем объяснить, что бредут эти люди в «смятенье диком»? Не тем ли, что взяты под караул они были внезапно и беспочвенно, как и сам Заболоцкий? А выражение «связанные лыком» напоминает слова не лыком шит, относимые к лицам хитрым и опытным. Тех же, кто не таков, легко привести в дикое смятенье. Однако есть в русском языке еще одно выражение с лыком: лыка не вяжет, и употребляется оно по отношению к ничего уже не соображающим пропойцам. А в тексте так и стоит: «Попарно связанные лыком». Так что можно поразбираться, кого же, собственно, подразумевал поэт.

Движущиеся повозки монголов

Оставим в стороне описание «наброска шестой симфонии чертей», исполняемого монгольским экспедитором на бычьей шкуре при помощи бича, каковой набросок, словно «ржанье лошадей», врывается «в жужжанье втулок и повозок». Рассмотрим лучше следующий чуть далее портрет этого самого монгола:

Сегодня возчик, завтра воин,

А послезавтра божий дух,

Монгол и вправду был достоин

И жить, и пить, и есть за двух.

В начале тут идет ироническая параллель догмату о триединстве: возчик, воин и божий дух. А чуть далее следует уразуметь явное ослабление художественного рисунка по цензурным соображениям. В оригинале стояло, скорее всего: «И жить, и жрать, и срать за двух». С последним глаголом аллитерирует начало следующей строфы:

Сражаться, драться и жениться

На двух, на трех, на четырех —

Всю жизнь и воин и возница,

А не лентяй и пустобрех.

Троичность монгола преобразуется как бы в двоичность (жить, жрать и т. п. за двух), затем размножается до учетверенности (жениться… на четырех) и, наконец, возвращается в прежнюю двойственность: «и воин и возница», подкрепленную противопоставлением: «А не лентяй и пустобрех».

Последующие иронические восхваления поэтому выглядят вполне естественно:

Глядишь — и Русь пощады просит,

Глядишь — и Венгрия горит,

Китай шелка ему подносит,

Париж баллады говорит.

Это монголу — «Париж баллады говорит».

И даже вымершие гунны

Из погребенья своего,

Как закатившиеся луны,

С испугом смотрят на него!

Испуг вымерших гуннов особенно примечателен.

В дополнение к вышеизложенному могу указать, что выражение «божий дух», написанное с маленькой буквы и в неинверсированном порядке, то есть не как Дух Божий, тоже звучит весьма двусмысленно, состоя в связи с тройственными способностями — «жить, жрать и срать» — этого самого монгола. Впрочем, о его божественных свойствах говорится еще несколько ранее:

И сам он в позе эксцентричной

Сидел в повозке, словно бог.

Боги, даже языческие, в повозках сидят редко, разве вот бог солнца Гелиос, да и он стоит, а не сидит, или великая вселенская мать Рея-Кибела, которая, впрочем, тоже стоит. А что здесь может значить «в позе эксцентричной»?

Но богом был он в высшем смысле,

В том смысле, видимо, в каком

Скрипач свои выводит мысли

Смычком, попав на ипподром…

Монгольские женщины

Начинается эта глава замечательной фразой:

Здесь у повозок выли волки…

То есть живая природа соприкасалась с повозками самым непосредственным образом. Дальше читаем:

И у бесчисленных станиц

Пасли скуластые монголки

Своих могучих кобылиц.

Станицы — бесчисленные, монголки — скуластые, кобылицы — могучие. При этом монголки скачут «на бешеных кобылах», а монголы, очевидно, на жеребцах. Все распределено весьма стройно и систематически.

Они из пыли, словно пули,

Летели в стойбище свое

И, став ли боком, на скаку ли,

Метали дротик и копье.

Здесь, как видим, положение меняется. Описываемая траектория полета пули отчетливо противостоит здравому смыслу.

Далее рассуждение ведется уже о других женских обычаях:

Они в простой таскали сумке

Поклажу дамскую свою.

Но средь бесформенных иголок

Здесь можно было отыскать

Искусства древнего осколок

Такой, что моднице под стать.

Прежде всего, «бесформенные иголки». Что это такое? Как они вообще могут существовать — бесформенные иголки? Но дальше — пожалуй, не хуже:

Литые серьги из Дамаска,

Запястья хеттских мастеров,

И то, чем красилась кавказка,

И то, чем славился Ростов.

Откуда могли взяться «запястья хеттских мастеров»? Хетты жили в Передней Азии веков за двадцать до появления монголов. Другое дело — Дамаск. Этот город существует и сейчас. Но отливали ли там в средние века «литые серьги»? И почему серьги — литые? Кто знает. Затем — кавказка. Что это значит: «то, чем красилась кавказка»? В каком смысле «красилась»? Красила себе части лица или гордилась украшениями? И то и другое. А само слово «кавказка» означает женщину с Кавказа. Подобный мужчина должен называться кавказец, и в этом нет ничего необычного, но слово кавказка все же какое-то странное. И наконец, «то, чем славился Ростов». А славился Ростов, конечно, не серьгами и не браслетами (у Заболоцкого — «запястьями», что означает, кроме прочего, часть руки хеттского мастера, когда-то изготовившего браслет), но отмычками. Так вот, в сумке у кокетливой монгольской женщины мог пребывать набор отмычек. С этим предметом мы еще столкнемся.

Чем жил Каракорум

С начала этой главы Николай Алексеевич Заболоцкий недвусмысленно дает понять одну из важных политических целей своей поэмы. Это изображение Сталина:

В те дни состав народов мира

Был перепутан и измят,

И был ему за командира

Незримый миру азиат.

В следующем четверостишии вновь обнаруживаются черты глумления:

От Танаида до Итили

Коман, хазар и печенег

Таких могил нагородили,

Каких не видел человек.

Танаид — это река Дон, Итиль — Волга. Расстояние между ними не так уж велико. А как звучит! «От Танаида до Итили…». Замечательно выражение «могил нагородили». Дело в том, что могилы кочевников, например казахов, которых считают потомками команов, то есть половцев, часто расположены на небольших огороженных участках. Рядом бывает укреплен флажок на длинном пруте. Такие могилы Заболоцкому, конечно же, приходилось видеть.

Далее, опуская этнографические и иные картины, возвращаемся к политической теме:

Наполнив грузную утробу

И сбросив тяжесть портупей,

Смотрел здесь волком на Европу

Генералиссимус степей.

Отметим «грузную утробу» как еще один знак глумления и «тяжесть портупей» как удачное противополагающее дополнение. Утробу он наполняет, а портупеи скидывает, причем оба эти предмета обладают качеством тяжести: утроба грузная, портупеи тяжелые. Воинское звание генералиссимуса в комментариях не нуждается.

Его бесчисленные орды

Сновали, выдвинув полки,

И были к западу простерты,

Как пятерня его руки.

«Орды» здесь выглядят как дивизии, которые выдвигают вперед «полки», но при этом «снуют». Что же касается до простертой к западу пятерни, то у Чингисхана она была протянута скорее к востоку, в Китай, а вот у Сталина уж точно к западу.

Весь мир дышал его гортанью,

И власти подлинный секрет

Он получил по предсказанью

На восемнадцать долгих лет.

На словах «весь мир дышал его гортанью» можно особенно не задерживаться, отметив лишь великолепие этого опять-таки странного образа.

Вернувшись по тексту немного вспять, к описанию Каракорума, можно указать на трудолюбивого «крылатого трубача»:

Где перед каменной палатой

Был вылит дуб из серебра

И наверху трубач крылатый

Трубил, работая с утра!

Из описания в книге «Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука» узнаем, что под «крылатым трубачом» Заболоцкий подразумевает ангела, составлявшего часть устройства, в которое входил и предшествующий дуб. Отметим, что этот «дуб из серебра» был вылит «перед каменной палатой». Обратим также внимание на довольно, на наш взгляд, нелепое сооружение из четырех тигров, изрыгающих, заметьте, «в бассейн кобылье молоко». Говорится, что они делали это — вопреки природе — «буйно и легко».

Как трудно было разговаривать с монголами

Еще не клеились беседы,

И с переводчиком пока

Сопровождала их обеды

Игра на гранях языка.

Надо, стало быть, полагать, что за обедами Рубрук обменивался с этим переводчиком какими-то особо тонкими намеками. Это, собственно, должно означать выражение «игра на гранях языка». Хотя ведь эта игра шла на обедах. Может быть, дело обстояло немного иначе?

Трепать язык умеет всякий,

Но надо так трепать язык,

Чтоб щи не путать с кулебякой

И с запятыми закавык.

То есть язык здесь не тот, о котором говорилось выше, не тот, на котором говорят, но которым говорят. В этом смысл выражения «трепать язык». Однако смысл стиха тем не исчерпывается: оказывается, «надо так трепать язык», чтобы не путать щи с кулебякой. Язык вдруг приобретает физическую плотность и становится сам чем-то вроде одного из съедобных блюд. Но Заболоцкий на этом не останавливается:

Однако этот переводчик,

Определившись толмачом,

По сути дела был наводчик

С железной фомкой и ключом.

Оказывается, наш «толмач» — а кстати, переводчик ведь и есть толмач — на самом деле наводчик, то есть вор по профессии. Но почему он «с фомкой и ключом»? Ведь реальный наводчик эти предметы иметь как будто не обязан. Да и фомка не нужна, если есть ключ, равно и ключ, когда есть фомка. Вспомним, однако, «чем славился Ростов» в главе «Монгольские женщины», припомним обнаруженный тогда набор отмычек:

Своей коллекцией отмычек

Он колдовал и вкривь и вкось

И в силу действия привычек

Плел то, что под руку пришлось.

Вот вам и «игра на гранях языка».

Прищурив умные гляделки,

Сидели воины в тени,

И, явно не в своей тарелке,

Рубрука слушали они.

Обычно «гляделки» не щурят, а таращат. При этом они не могут быть слишком «умными». Ну и, конечно, пребывать за обедом «не в своей тарелке» любому неловко.

Несколько далее обращает на себя внимание местный мальчик:

Как прототип башибузука

Любой монгольский мальчуган

Всю казуистику Рубрука,

Смеясь, засовывал в карман.

Греческий термин «прототип», прообраз и тюркский головорез-«башибузук» соединяются и производят «монгольского мальчугана». Любопытно, что доводы Рубрука обзываются, как это было принято в советское время, «казуистикой».

Он до последней капли мозга

Был практик, он просил еды…

Заметим, что раньше, до Заболоцкого, употреблялось стандартное выражение «капля крови», а не «капля мозга».

…Хотя, по сути дела, розга

Ему б не сделала беды.

Что правда, то правда. Только вот розга должна была бы сделать свое дело по сути дела.

Рубрук наблюдает небесные светила

Светила сообщают Рубруку богословские истины, относящиеся к его поручению и намерению, — например, такую:

Твой бог пригоден здесь постольку,

Поскольку может он помочь

Схватить венгерку или польку

И в глушь Сибири уволочь.

Отметим, что «венгерка и полька» — это, кроме всего прочего, названия популярных танцев.

Идут небесные Бараны,

Плывут астральные Ковши,

Мелькают реки, горы, страны,

Дворцы, кибитки, шалаши,

Ревет медведь в своей берлоге,

Кричит стервятница-лиса,

Приходят боги, гибнут боги,

Но вечно светят небеса!

Укажем еще на ревущего в своей берлоге медведя. Обычно реальный медведь в берлоге спит, а вовсе не ревет. Но наша поэма, разумеется, не учебник зоологии. Далее, стервятник — это название хищной птицы. Почему же Заболоцкий называет лису стервятником женского рода, «стервятницей»? Слово стерва имеет первоначальное значение падаль. А лисицы упомянуты поэтом в начале сочинения именно как промышляющие падалью:

И только волки да лисицы

На диком празднестве своем

Весь день бродили по столице

И тяжелели с каждым днем.

(Глава «Начало путешествия»)

Вот поэтому лиса — «стервятница».

Удивительны первые строки нашей главы:

С началом зимнего сезона

В гигантский вытянувшись рост,

Предстал Рубруку с небосклона

Амфитеатр восточных звезд.

Амфитеатр — полукруглое сооружение — предстает, вытянувшись во весь свой «гигантский рост». При этом он состоит из «восточных звезд», как будто они существенно отличаются от тех, что на западе, на той же широте.

Заболоцкий продолжает:

В садах Прованса и Луары

Едва ли видели когда,

Какие звездные отары

Вращает в небе Кол-звезда.

Кол-звезда — это наша Полярная. Сама она неподвижна. Вокруг нее вращаются все прочие звезды северной части небесной сферы, причем для объективного наблюдателя картина везде одинакова. Однако в поэме все не так:

Она горит на всю округу,

Как скотоводом вбитый кол,

И водит медленно по кругу

Созвездий пестрый ореол.

То есть ореол созвездий — сам по себе уже круг — усилиями Кол-звезды медленно несется по кругу. Вот отсюда и проистекали Рубруку небесные откровения.

Как Рубрук простился с Монголией

Писать о другом сочинителе очень трудно и скучно. Поэт придумывал, а ты что-то бормочешь по поводу его вымыслов. Чем он талантливее, тем писать труднее. Тем не менее я решил порассуждать о поэме Заболоцкого, ибо обратил внимание на какую-то странную глухоту по отношению именно к этим его стихам, к поэме «Рубрук в Монголии». Хотя они изданы миллионным тиражом, но по-настоящему обоснованные оценки встретишь едва ли. У меня впечатление, что его стихи потому ускользают от уразумения, что в них нет привычного для нашего интеллигента образа стиха, того самого, который изображает стих или который стих и есть. А раз так, какое может быть понимание? Приходится разжевывать.

Впервые я познакомился с этой поэмой году в 1959-м. Она тогда была еще не издана и ходила по рукам в списках. Однако лишь пару лет назад я вдруг понял, что употребляемое в этой главе выражение «Живали муллы тут и ламы» можно прочитать и с одним «л» в слове «муллы», то есть как «мулы» и «ламы», два вида копытных. И более того. Слово «живали» легко заменяется на «жевали», что весьма уместно в отношении этих четвероногих.

Срывалось дело минорита,

И вскоре выяснил Рубрук,

Что мало толку от визита,

Коль дело валится из рук.

Очевидны трудности выяснения этого сложного обстоятельства. На все аргументы хан отвечает Рубруку:

… Ведь вы, Писанье получив,

Не обошлись без зуботычин

И не сплотились в коллектив.

Вы рады бить друг друга в морды,

Кресты имея на груди…

Мы встретились снова с «лицом и грудью» из главы «Дорога Чингисхана». Здесь, однако, бьют только «в морды», а грудь освящена крестом у обоих противников. «Выходит», — продолжает хан, —

… ваша писанина

Не та, чтоб выгоду извлечь!

Христианское Священное Писание, упоминаемое в одном из предшествующих четверостиший, обозвано здесь «писаниной», в рифму с «дисциплиной». А сказано так потому, что выяснена его полная неэффективность: на груди кресты, а морды бьют. Ведь в начале «лицо и грудь» совокупно противостояли бьющему в них ветру, а здесь они сами ополчаются друг против друга. Крест против морды. Следует решение:

Тут дали страннику кумысу

И, по законам этих мест,

Безотлагательную визу

Сфабриковали на отъезд.

Примерно за год до того, как поэма была написана, Заболоцкому самому сфабриковали визу для поездки в Италию. Так что с этим процессом он был хорошо знаком, я имею в виду процесс фабрикации виз в тоталитарных государствах. Где же и когда происходит действие? В тринадцатом веке или в двадцатом? В Монголии или в Москве? — И здесь и там.

Тут даже диспуты бывали, —

со сдержанным удивлением отмечает поэт, —

И хан, присутствуя на них,

Любил смотреть, как те канальи

Кумыс хлестали за двоих.

Вот это настоящая картина местных нравов. Особенно метко названы участники дискуссии: «канальи». Пишут, будто Заболоцкий однажды заметил, что об эффективности социализма в отношении организации экономики он сказать ничего не может, но касательно поэзии убежден, что влияние у него скверное. «Канальи» служат к этим словам иллюстрацией. Они свидетельствуют о том, что дурное влияние этого общественного строя, по мнению Заболоцкого, поэзией не ограничивалось.

Монаха здесь, по крайней мере,

Могли позвать на арбитраж,

Но музыкант ему у двери

Уже играл прощальный марш.

На арбитраж монаха могли позвать в двух смыслах: пригласить как арбитра в дискуссии между канальями и (в нынешнем значении) призвать для некоего туманного «арбитража», юридического действия, относящегося к его присутствию в Монголии. Как и в других случаях, следует учитывать оба эти значения.

Он в ящик бил четырехструнный,

Он пел и вглядывался в даль,

Где серп прорезывался лунный,

Литой, как выгнутая сталь.

Обратите внимание на этот серп — «литой, как выгнутая сталь». Оба качества в реальном смысле вовсе друг из друга не вытекают. И, конечно, струнный музыкальный инструмент, называемый «ящиком», употребляется здесь как ударный.

Таковы мои незамысловатые наблюдения. Они не претендуют ни на полноту, ни на особенную глубину. Цель моя была лишь дать понять читателю, критику и педагогу, что поэма «Рубрук в Монголии» заслуживает внимания и тщательного изучения. Читать же эту статью я посоветовал бы, имея рядом текст поэмы.

IV

436. ВОСПОМИНАНИЯ О ДАВНО ПОЗАБЫТОМ

Живи пока и дышишь и живешь

Дышать и жить и жать не ложно можно

Одной ехидной дикобразу в еж

Но избежать пожалуй невозможно

Так жди и не надейся переждать

Плыви плыви пока умеешь плавать

Хотя конечно жать не пережать

Живей лепить лупить и лапать в лапоть

Былая красота и ее следы

1.

Как исчезающий в пыли отпечаток велосипедной покрышки, стирается память о том, что было и чего не было

2.

Чтобы знать будущее и прошлое, нужно, говорят, собственными руками сжечь живьем тридцать кошек

3.

Тонкие чувства и воспоминания об этом — совсем не одно и то же

4.

Черные лебеди уступают размерами своим белым собратьям, но храбрее их и превосходят изяществом

5.

Как и Венеция, Санкт-Петербург постепенно погружается на дно окрестных болот

6.

В Японии есть немало больших водопадов

7.

Нога Арнольфини на картине Ван Эйка стояла прежде на другом месте, а выяснилось это лишь недавно

8.

Политический деятель из древних Афин Алкивиад, сын Клиния, отрубил как-то хвост своей красивой собаке

9.

Крыса — это неумолимое время

10.

Стирая прочь следы укуса крысы

На расстоянье следуем большое

Струею вниз свисая с крыши

Широкою и длинною лапшою

11.

Солнце раньше заходит за холмы, а потом уже садится в море

12.

Зеленоватый ледник на юго-востоке Исландии называется Брейдамеркурдьокль, рядом расположена морская впадина Брейдамеркурдьюп

13.

Меня благословил первосвященник знаменитых самарян

14.

В семьдесят седьмом году моя голова каталась в джипе меж круглых колен девушек из военной полиции

15.

Говоря «эта женщина мне нравится», нужно всегда указывать, на каком расстояньи

16.

Левиафан интересовал меня с детства

17.

Девушкам — вспоминала одна из них — подали на тарелках лягушачью икру, а вокруг лежали отдельные лапки

18.

Звуки этой книги дрожат и переливаются в каждом сужденьи

19.

Одна тропинка ведет к низкому входу, другая — мимо плодоносной раскидистой яблони прямо в сельскую уборную

20.

Возможно, основным занятьем человека должно быть не искусство, но только что?

21.

Девушка в кафе — ее зовут Клавка — похожа на ботичеллиев портрет Джулиано Медичи, ее брат за стойкой бара напоминает воинов Леонардо

22.

В амфитеатре Диониса в Афинах до сих пор стоят мраморные кресла, на которых указаны занятия владельцев, например, жрец Гефеста, еще какой-то жрец

23.

Снег, лежавший по окраинам улиц, уже растаял, и из-под него показался блестящий мокрый асфальт

24.

По городу ходит человек, обликом сущий Сократ, вроде лешего, лысый, нос курносый и так же болтлив

25.

Дамам с черной кожей следует использовать зеленую или хотя бы желтую губную помаду, но уж никак не красную

26.

Отвратительный сиреневый цвет, который так любят бедные женщины Южной Германии, является, в сущности, оттенком пурпура

27.

Не всякий урод скрывает фальшивые увечья под гипсовыми повязками

28.

До постройки плотины город Красноярск среди холмов на берегу Енисея над островом представлял необыкновенное зрелище

29.

Кошка в черных и белых пятнах пытается поймать усевшуюся на шлагбаум сороку

30.

Прекрасное лицо исказилось гримасой

31.

Актриса Софи Лорен еще совсем недавно выглядела так же, да не так же

32.

Над могилой Рамбама громко гудят гигантские полосатые шершни

33.

Я видел, как у пустынного кладбища в земле обетованной собрались последние рыцари Храма

34.

Французский парк представляет собой укрепление, все позиции которого простреливаются от дворца, а в английском можно укрыться за каждым деревом

35.

Мы улеглись спать под виноградные грозди, сквозь которые просвечивало лунное сиянье

36.

После убийства императора Павла его сын Александр повторял в растерянности: «Все будет как при бабушке»

37.

Мы сидели на высоком берегу невероятно большой реки, спасаясь от наступавшей армии

38.

Идеал мужской красоты воплощен в ребятах из тайной полиции (проверено на трех полициях разных стран: Германии, России и Израиля)

39.

Нынешняя культура является культурой в том же смысле, в каком культурами являются известные огородные культуры

40.

Вика Иерихонова, с серым лицом, белая и сгорбленная, сидела на горе Скопус, освещенная солнцем, и пила светлый кофе с бледными лакомствами

41.

Доктор З. вывез из Алжира архаическую ступку, выдавая ее за найденный в пустыне обыкновенный кусок горной породы

42.

Я видел человека, который говорил, что он бывший повар маршала Конева

43.

В пьяном виде одноглазый молодой полуякут толково разъяснил, почему у ездовых собак нужно срезать верхний коготь сзади над лапой

44.

«Моя мама давно умерла», — сказал покойный А., когда я попросил передать ей привет

45.

Дом стоит на вершине горы

46.

Стадо овец и длинные облака двигались черными тенями в Средней Азии на фоне багряного заката

47.

Сияло солнце

48.

По утрам Д. орал как осел

49.

Куда ни бродит эта крыса та

А только вечно пачкает посуду

Ах там была былая красота

Ее следы оставлены повсюду

Предваряющие рассуждения

Многие говорили мне: «Напиши воспоминания. Так же, как это делают другие». Но кто такие эти «другие»? Вероятно, подразумеваются тоже поэты, что-то такое вдруг вспомнившие. Но меня останавливало то обстоятельство, что один из них уже схлопотал по морде пощечину именно в связи со своими воспоминаниями, которые кому-то не понравились. Там, наверное, было то, что мне самому в этом жанре не по нраву, а именно — донос. А доносов мне сочинять не хотелось. Я начну поэтому не с моего появления на свет, как это принято в жанре мемуаров с доносами, — вот, появился на свет, посмотрел и увидел, и можете себе представить… ну и дальше там имярек и все такое, — а с события, случившегося несколько ранее, с появления этого самого «света». Одновременно сообщаю будущему моему читателю, что того чужого мемуара я не читал и читать не собираюсь.

Космос

По мнению апостола Павла, Бог создал мир из ничего. Это мнение сейчас общепринято в мыслящем сословии, даже есть физическая теория, которая производит мир из точки, которая вдруг появилась и взорвалась, произведши то, что носит имя Большой Толчок. Ссылаются даже на каббалу, где тоже есть о происхождении мира из точки. Правда, если почитать каббалу, то там подразумевается диакритический знак над буквой «О», или перед «У», или еще где-нибудь. Но это не так важно. Суть в другом. Некоторые до сих пор считают, что хаос, так называемый «тоху ва-воху», существовал прежде сотворения мира. И что Бог упорядочил этот хаос и произвел на свет свет. «В начале создал Бог небо и землю. Земля же оставалась тоху ва-воху» — так следует примерно переводить эти строки. А далее Он сказал: «Да будет свет». Это я к тому, что хаос существовал и тогда, как и теперь, и, отразившись в плоскости границы света и тьмы, возник дух хаоса, и имя его — Рахаб. А про точку пусть рассказывают друг другу басни обнищавшие в литературоненасыщенности супруги третьестепенных физиков.

Вот ко мне приближается женщина

Со следами былой красоты

Пролегает глубокая трещина

Между сном и улыбкой мечты

Нам нигде ничего не осталося

Что болтать — жизнь и так коротка

В вольных дырах болтом разболталася

И летит словно лодка легка

Отцветает тюльпанное дерево

Плодоносит ракитовый куст

Бесполезно ни в щель и ни в дверь его

Невозможно без искренних чувств

Появление на свет

Появление на свет было 19 марта 1936 года. Незадолго до этого события в нашем доме произошел пожар. Будущая мать включила утюг и отправилась на прогулку, пройтись по летним или уже осенним, а может быть, даже зимним улицам. Пришла она, когда огонь успел истребить значительную часть семейного имущества, которое было не слишком, правда, велико, но все же утрата была обидна, да и зрелище кошмарное. И так впервые проявилась, насколько я могу вспомнить, эта самая Рахаб.

По появлении на свет я стал жить в той самой квартире, которая раньше сгорела. На Разъезжей, 17, квартира 22, второй этаж во втором шестиэтажном флигеле, вход из подворотни. Но следов пожара я не помню. Нужно сообщить, что раньше вся эта квартира принадлежала моей бабушке, маминой маме и ее мужу, деду, которого звали Давид Рутгайзер. А бабушку звали Берта Самойловна. Но за пару лет до моего рождения их обвинили и сослали — бабушку в Сыктывкар, а дедушку сначала отправили в лагерь на Дальнем Востоке, по отбытии же срока он поселился там же, где и бабушка. Статью им припаяли крутую: 58–12 через 17, что означало экономическую контрреволюцию. Контрреволюция состояла во владении каким-то барахлом, которое конфисковали. А «жилую площадь» «уплотнили» и поселили на ней еще три семьи. И это было еще одним действием того же стихийного духа. Может быть, его следует называть Рахабой?

Меня родили и уложили спать в никелированную кроватку с белой веревочной сеткой. Я был мал размером и часто исчезал куда-то в кровати, заваливался в щель между сеткой и матрацем, но узнал об этом позже, собственных впечатлений пока не было.

Коснусь немного естественного вопроса о моем имени. Первые три месяца имени у меня вообще не было. Мать «хотела девочку», и называла меня «моя доченька». Но все-таки потом возникла необходимость, и имя начали выбирать. Однако после трех месяцев это оказалось делом трудным, если не невозможным. Ни одно имя не подходило. Помогла нам в этом деле тетка, сестра отца Берта Яковлевна. Она была артистка Театра Юных Зрителей. Больших ролей ей не поручали, но с «мальчиками» она как-то справлялась, визжала, подпрыгивала. Все же высокая мечта в ней жила, и она пыталась осуществить ее на семейной сцене. И вот она пришла в гости и спрашивает, как меня зовут. Ей отвечают, что «уже три месяца назвать не можем», хотя пора бы, да все имена какие-то не такие. И тут она риторическим голосом провозглашает:

— Назовите его «Анри»!

Как раз тогда к нам приехал французский писатель Анри Барбюс. Так что имя было принято, меня же с тех пор преследуют шуткой про князь-Андрея Болконского, хоть я и не виноват. А имя это оказалось и впрямь недурным: оно не склоняется, от него нельзя образовать регулярного отчества, и, кроме всего прочего, оно, в сущности, имеет форму множественного числа. Именно оно воспитало во мне черты крайнего индивидуализма.

Вскоре я, лежа в своей кроватке, научился различать близких, которых по большей части не любил. Помню, или это мне тоже потом припомнили, как кричал:

— Дядька Люська, ты плохой!

Он меня дразнил, передразнивал мою детскую речь. А звали его Илья, Люся это была семейная ласкательная кличка. Он работал в газете «Смена». Я же в ту пору большинства букв не произносил, страдая вечным насморком, который назывался «хроническим». Помню, раз отвели меня к профессору Коробочкину для лечения. Профессор был в белом халате и с огромным блестящим сверкающим нимбом на лбу. Впечатление было потрясающее.

Еще помню, как понесли меня однажды куда-то на берег моря, дело было на даче. С нами была вроде бы знакомая дама и ее сын по кличке Мопс, который был меня на два года старше. Это мой самый старый знакомый, Лева Поляков. Сейчас он живет в Нью-Йорке, прекрасный фотограф. И вот тогда я вдруг увидел огромное красное, без лучей, закатывающееся над редкими длинными поперечными черными облаками светило.

— Что это? — спросил я в восхищении.

— Это солнце…

Мне было тогда, я думаю, года два. Но я это зрелище хорошо запомнил. Еще и сейчас я вижу иногда огромное солнце без лучей. Но в ту пору слышать, что «это — солнце», казалось мне странным: обычно солнце бывало значительно меньшего размера и совсем другого цвета.

Чтобы распроститься с рождением и ранним детством, нужно сообщить, что мать моя бегала на сеансы гипноза и незадолго до моего появления на свет прониклась вдруг презрением и отвращением к тому самому гипнотизеру.

Был еще семейный анекдот, как на даче, когда началась Финская война, все бросились бежать в город, который тогда называли Ленинградом, а жили мы в сельской местности где-то в Белоруссии. Подбежали к поезду, мать возилась с багажом, а Няня-Маня держала меня на руках.

— Посмотри, Анрюшенька, какой паровоз-то! — причитала Няня-Маня.

А паровоз издал гудок, и поезд уехал. Не помню, как удалось уехать и нам.

Няня моя заслуживает отдельного описания. Ее фамилия была Румянцева, но со знаменитым полководцем Румянцевым, который был, говорят, родным незаконнорожденным сыном Петра Великого, имела мало общего. Она страдала глухотой от последствий скарлатины и некоторой глуповатостью от той же болезни. Тогда она казалась мне красивой женщиной. Происходила из крестьян Новгородской области. После войны к нам приезжала из деревни ее мать Дарья. Та была старуха величественная, но о ней когда-нибудь не там.

У меня была не только няня, но и гувернантка. Собственно гувернанткой ее называть не следовало, так как она всего лишь занималась немецким с группой маленьких детей человека в три. Это называлось «немецкая группа». Помню, как она ходила с нами по улицам — по Загородному, по Разъезжей, по Владимирскому, по Боровой — и декламировала:

Гоп! Гоп!

Пфердхен гейт галоп! —

что в переводе означало что-то вроде:

Гоп! Гоп!

Лошадка йдет в галоп!

Звали ее Амалия Мартыновна. Впоследствии она погибла во время блокады нашего города, по слухам от бомбы, изготовленной ее же соотечественниками. А со мною в этой группе учились немецкому, кажется, какая-то девочка, Кирилл Головкин и Николай Рубахин. Последний из них был по национальности грек, сын Каллисты Георгиевны, у которого отца арестовали и вскоре убили. А Кирилл принадлежал к знатному роду Головкиных и приходился композитору Римскому-Корсакову внучатым племянником. Впоследствии я увидел как-то в Эрмитаже портрет графини Головкиной французской кисти и поразился семейному сходству. Мать его звали Ирина Владимировна, и, как я узнал недавно, была она писательница. Но писала «в стол», не для публикации. Скончалась она вроде бы не очень давно, сын же ее умер молодым, не достигши и сорока. Отца его в те тридцатые годы в живых уже не было. Книгу Ирины Владимировны напечатали всего лишь несколько лет назад.

Сюда же я вставлю историю трех моих теток по отцу. Об одной из них, о младшей, о Берте Яковлевне, я уже упоминал чуть ранее. Она принадлежала к артистическому сословию и дала мне имя. Старшую звали Фаина. Она была «главбух». Мужем ей был Абрам Резников, инженер. Его послали работать в Магнитогорск, руководить прокладкою труб. Ввиду тамошних зимних морозов он распорядился проложить трубы на полметра глубже, нежели стояло в стандартах. Его обвинили в разбазаривании народных средств и расстреляли. Трубы вроде бы до сих пор исправно служат. Средняя же моя тетка была Элла Яковлевна, живописец-оформитель, и жила она в Москве. Ее муж отправился в ополчение оборонять Москву от нашествия и был убит. В семье ее звали тетя Люся, так что у меня был дядя Люся и была тетя Люся. Забавно, не правда ли? Младшая же моя тетка была одно время замужем за человеком по имени Герман Эрасмус, дядя Гера. Он тоже был актер, а происходил от прибалтийских немцев. Вскоре они вступили в ссору, ибо был он горазд выпивать, и разошлись.

— Он у меня в ногах валялся… — провозглашала тетя Берта у нас в гостях, сопровождая речь свою смертоносными жестами и намекая, что она осталась непоколебима.

И вот три судьбы трех женщин: у одной муж расстрелян внутренними органами, у другой убит внешним противником, а у третьей он алкоголик. Символично. Задом наперед можно сказать: эфир, вода и огонь. Эфир — это который алкоголик, вода — это смерть от внешней причины, а расстрел — это огонь. Не знаю, чему все это и приписать иначе как действию Рахаб. Или, может быть, ее все-таки следует называть Рахаба?

Тех времен забытые песни

Политическое положение тех лет довольно известно. Песни известны менее, вернее, на песни не обращают внимания, а в них-то и бывает видна самая суть, в особенности в забытых песнях.

Здесь я немного отвлекусь и сообщу, что думаю об этих самых забытых песнях.

Первая из них, здесь приводимая, относится ко «времени первых стиляг», то есть к годам 1949–1952. Вообще-то, я хотел приурочить это рассуждение к началу войны, так называемой Великой Отечественной Войны или Второй Мировой Войны, оба названия в равной мере изображают ее чудовищное величие. Велась она за политическое преобладание между двумя ветвями главным образом нордической расы — германской против англо-саксонской, но ввязаны и вмазаны в нее оказались и другие народы, как то: Россия в виде СССР и Япония вместе с Манчжоу-Го, а также Китай, Франция и еще некоторые. По причинам, которые я здесь же и изложу чуть ниже, Гитлер ту войну проиграл именно в России. Дело в том, что он руководствовался картами. А на Западе карты очень похожи на те, которые делают на Востоке. Он и подумал, что если на Западе дорога начинается, то на Востоке она таким же образом продолжается, а это было вовсе не так. Ту же ошибку допустил в свое время Наполеон. Но, несмотря на все это, я привожу нижеследующую песню, ибо она как бы вовсе нейтральна и изображает лишь юношеские целеустремления ее главного героя. Внутренние различия последуют ниже.

По дороге в Бидл-добл

Где растет тенистый тополь

Шел веселый паренек

Не жалел своих сапог

И махал ему ветвями тополь

Веткой вслед ему махал

Тополь

Значит он дорогу знал

Тополь

Шел он шел он шел он шел

И любовь свою нашел

И сказал ей: Бидл Бадл Барадл

Бидл значит я люблю

Добл — счастье я найду

А Барадл — крик души и вопль.

Так вот, здесь описаны преимущественно впечатления от полузабытых или почти забытых песен. От иных осталась лишь пара строк, которые я приведу, чтобы они не исчезли вовсе. Ведь многие песни исполняют не с возвышения и без музыкального сопровождения. Знатоки утверждают даже, что лучшие песни — это те, которые произносятся сами собой, не слишком членораздельно. Их не поют громко, а напевают именно по две-три строчки, прочее забывается. Эти же две строки, или одна строка, или даже полустрока иногда становятся речением, истоки которого утрачены.

Мать рассказывала мне, как во время Гражданской войны в их городок приехали уличные певцы. Исполнив несколько песен, они протягивали руки за платой, которая в те времена была натуральной, в виде продуктов питания, а получив ее, продолжали:

Мы бы спели вам опять

Дайте сахару фунтов пять

Лапотяпотя!

Лапотяпотя!

Просимая цена была фантастически высокой, но припев «лапотяпотя» звучал завораживающе.

Часть песенного материала занесена детскими чернилами в тетрадки юных школьниц. Преимущественная доля этих стихов прочно забыта по причине дурного качества. Но я недавно поймал себя на бормотании чего-то вроде «Джон-Грей красавец…» как раз из этих тетрадок. Привожу то, что помню.

В стране далекой юга

Там где не свищет вьюга

Жил-был испанец

Джон-Грей красавец…

Испанец, красавец. «Свищет вьюга» тоже как будто довольно талантливо. Был там и припев:

У Джон-Грея денег хватит

Джон-Грей за все заплатит

Джон-Грей на все готов!

Или:

Джон-Грей всегда таков!

А вот что пела маленькому Бобу Акселю сосланная в Мончегорск дочь графа Шувалова:

Да, я скажу вам не робея:

Даме нельзя без чичисбея

Бродят по улицам фашисты

К дамам они пристают…

Стихи были сочинены году в 26-м для какой-то театральной постановки, по-видимому, в Петербурге. На вопрос об этой песне моя мать засмеялась и вспомнила еще пару строк:

Как мы по улицам гуляли

Как нас фашисты обокрали…

Дочь Шувалова напевала во время той самой Второй мировой войны. В Мончегорск ее сослали еще в тридцатые годы. А пела она, наверное, слыша по радио слово «фашисты», которое использовалось в те времена совсем в другом значении. Но вот слово «чичисбей» тогда уже совершенно вышло из употребления.

Моя институтская приятельница, которую звали Керкира или Кирена — собственно, я ее так прозвал, опираясь на строку из Аристофана:

Кряжистой бойся Киллены, —

была особа грубоватая, но не лишена обаяния. Своим низким приятным голосом она пела нижеследующие песни: о швейной машинке и про альбом.

Помню я модисткой модною была

А теперь артисткой стала, господа

Часто вспоминаю я про жизнь мою

Про швейную машинку я вам песенку спою

Машинка швейная моя

Одна ты радость у меня

Системы модной мон-плезир

Ты мое счастье, ты мой кумир!

Раз мою машинку взяли напрокат

Старичок богатый был ей очень рад

Деньги аккуратно хотя он мне платил

Но моей машинке он изрядно повредил

Машинка швейная моя

Одна ты радость у меня

Системы модной мон-плезир

Ты мое счастье, ты мой кумир!

Мужчин красивых я страсть люблю

И француже́нкам не уступлю

Все говорят что я мила

И все хотят чтоб я дала

Ну поцелуй — хотя б один.

По непонятной причине Кирена утверждала, что слова «у меня» в припеве и «хотя» в третьем куплете нужно петь с украинским — так она выражалась — акцентом:

Одна ты радость у мене… —

и

Ну поцелуй — хоша б один.

Вторая песня:

Мне мамаша в день рожденья

Пополам с отцом

Принесла для развлеченья

Маленький альбом

Альбом был мил

Он всех пленил

Ах если б показала вам альбом

Пришли бы в восхищенье все кругом

Да право я не лгу

Желанием горю

Но показать альбом никак вам не могу

Сначала не давала

Писать в нем никому

Потом решила дать

Кузену своему

А он нахал

Листок порвал

Ах если б показала вам альбом

Пришли бы в восхищенье все кругом

Да право я не лгу

Желанием горю

Но показать альбом никак вам не могу

Сначала я рыдала

Решила не давать

Потом мне грустно стало

Я стала всем давать

Хотите вам

Я тоже дам

Ах если б показала вам альбом

Пришли бы в восхищенье все кругом

Да право я не лгу

Желанием горю

Но показать альбом никак вам не могу

Песни эти были составлены когда-то в конце позапрошлого века. Откуда знала их Керкира, мне неизвестно.

Таким-то образом все это и развивалось: вначале прочувствованный «Альбом», затем тетрадки юных школьниц, в конце — «Бидл Бадл Барадл».

Перейдем теперь к более серьезной тематике.

В изданной в 1932 году книжечке «30 песен пионеров» напечатан текст под названием «Железными резервами» на музыку Б. Шехтера:

В темпе марша

Железными резервами

Мы выросли везде,

Клянемся будем первыми

В бою, в строю, в труде.

Мы молодая гвардия

Непобедимый стан

Мы молодая гвардия

Рабочих и крестьян

Слова припева выглядят знакомыми. Не стоит обойти вниманием конец третьего четверостишия:

Ведем мы за собою

Всемирный молодняк.

Автор текста — поэт-футурист Сергей Третьяков (1892–1939). Его стихи к 1 Мая напечатал Маяковский в журнале ЛЕФ (№ 2, 1923, стр. 18–19):

Май! Май! Май!

Солнце, кипяти площадей майдан!..

А также:

Руру Москва: Держись родной!

Рур Москве: Течет кровь.

Руру Москва: С тобой заодно!

Рур Москве: Точу клюв.

В 1937 году автор строк «молодая гвардия рабочих и крестьян» был арестован и в 39-м погиб. Но выражение осталось во всеобщей памяти.

В те времена на сочинителей было особое гонение: расстреляли Олейникова, посадили Заболоцкого, прикончили Хармса и Введенского… Да что там…

На следующей странице той же книжечки — песня: текст И. Френкеля, муз. Ганса Эйслер, так там напечатано.

Коминтерн

Заводы вставайте! Шеренги смыкайте!

На битву шагайте, шагайте, шагайте!

Проверьте прицел, заряжайте ружье,

На бой, пролетарий, за дело свое! (2 раза)

Затем следуют еще три четверостишия. Начало, собственно первую строку, любил петь мой отец в воскресенье по утрам. Относительно второй строки у него уже не было полной уверенности. Он говорил:

— По-моему, там «шагайте», — а больше ничего не говорил и не пел.

Он напевал иногда нижеследующее четверостишие:

Моя липуточка,

Приди ко мне!

Побудь минуточку

Наедине…

О происхождении текста мне рассказал совсем недавно Лев Шаев. В тридцатые годы решили поставить в кукольном театре Джонатана Свифта — «Гулливера в стране лилипутов». Страна лилипутов в том представлении воплощала буржуазные территории, поэтому пародировался эмигрант Вертинский. Актер, вернее кукла с его манерами пела про липуточку. Постановка долго не продержалась, но песенка осталась в памяти.

В молодости отец плавал по морям и помнил несколько морских песен. Все по тем же воскресеньям он любил начинать день какой-нибудь песней вроде «Пролив Донегал». Вообще-то, Донегал не пролив, а залив на северо-западе Ирландии, но тогда я не знал этой подробности, а отец пел вроде бы о проливе в каких-то романтических широтах. Есть, правда, Донегал в Южной Африке, но он расположен на суше, к востоку от пустыни Калахари. А тут — морская стихия.

Бурно плещут волны — страшен Донегал

Много рифов в море и подводных скал

Моряки там знают что придет черед

Кто-нибудь из них на дно пойдет

Там море полно угроз

Там ветер многих унес

Там жил когда-то матрос

С женой — продавщицей роз

Бежит волна за волной

Спит тихо берег пустой

Лишь кто-то плачет о том

Что в море Том…

Имеется в виду матрос по имени Том, о котором плачет его торгующая розами жена. Между прочим, эта рифма (матрос — продавщицей роз) свидетельствует о незаурядном поэтическом опыте автора текста, что позволяет поставить вопрос, кто же он такой. Я думаю, не Вера ли Инбер? Ее называют сочинителем песни о драке в Кейптаунском порту, где

С какао на борту

«Жаннета» тировала такелаж…

Слово «тировать» означает «смолить». «Тировала такелаж» (бегучий) значит «смолила снасти». На борту у «Жаннеты» вполне мог быть груз бобов какаового дерева. Другие существующие варианты (например, «с пробоиной в борту» и «поправляла такелаж») следует считать порчей текста. С такими знаниями о практике морского дела Вера Инбер вполне могла быть автором и песни про Донегал.

Есть еще морская песня попроще. Тут та же рифма:

Чайный домик словно бонбоньерка

С палисадником японских роз

С английской военной канонерки

Как-то раз забрел туда матрос…

История кончается немного грустно:

Канонерка выбросила флаг

На прощанье плакала японка

Но чему-то рад был наш моряк

Другая морская песня касается города Ревель, ныне Таллин:

В далеком Ревеле погасли фонари

А в шумном баре зажглись огни

Играет джаз-банд, поет цыганка

И все танцуют модный шимми и фокстрот

Один лишь мальчик в углу сидит

Его Жаннета с другим кутит

Она приветлива и с ним кокетлива

А он сидит один в углу и все молчит

Зовет Жаннету он на фокстрот

Жаннета ручку ему дает…

Мой милый мальчик…

Ведь в шумном баре нельзя любить

Ведь там где женщины и где вино

Любовь забыта уж давно!

Неужели опять Вера Инбер?

У отца был голос, баритон. У его матери, моей бабушки, тоже была склонность к пению. «Она была загубленный талант» — так он говорил и воспроизводил частицы ее репертуара:

Лелечка цветик сорвет

Нежно головку наклонит

…

Он поплывет, не утонет…

Дитя я на руки брал

В глазки смотрел голубые

И целовал, целовал

Бледные щечки худые…

Оказалось, что это взято из стихотворения А. Н. Апухтина «Сумасшедший», которое я обнаружил в книге «Песни и романсы русских поэтов» (1963, стр. 729). Только там не Лелечка, а Олечка. Теряющий рассудок герой вспоминает, как он брал свою дочь на руки:

Олечка бросит цветок

В реку, головку наклонит…

«Папа, — кричит, — василек

Мой поплывет, не утонет?!»

Я ее на руки брал,

В глазки смотрел голубые,

Ножки ее целовал,

Бледные ножки, худые.

Но довольно забавным оказался вариант, который переписал для меня Лев Шаев:

Он ее на руки брал,

В глазки смотрел голубые

И без конца целовал

В бледные щечки худые.

Оля, ты любишь меня?

Оля смеясь отвечала:

Нет, не люблю я тебя,

Быть я твоей не мечтала.

Милый тут вынул кинжал,

Низко над Олей склонился… —

и так далее. Таким вот образом изыск высокой поэзии преобразовался в нечто довольно обыкновенное.

Весьма извращенная и ранее, к середине тридцатых годов песенная традиция стала выделывать совершенно невероятные зигзаги. В покое сохранилась только линия детских песен, которые по-прежнему переписывались движениями руки из тетрадки в тетрадку, и очень вялая и часто терроризируемая преемственность романсов. С другими песнями происходили разные странные случаи. Так, перевод М. Светлова немецкой революционной песни «Маленький барабанщик» превратился в авторское сочинение. И понятно: отношения с Германией были достаточно сложные, но все же при чем тут революционная песня?

Или вот вопрос: почему слова в песне

Нам разум дал стальные руки — крылья

А вместо сердца пламенный мотор… —

(перепечатано в книге «Милые сердцу песни России», 1996, стр. 399) поются на мотив германского гимна военно-воздушных сил? Или, напротив, нацистский гимн заимствовал в наших краях свою мелодию?

А в песне «В далекий край товарищ улетает…» (там же, стр. 422, или в брошюре «Широка страна моя родная», 1952, стр. 55) — в третьей строке скрыт дозволенный секрет:

Любимый город в синей дымке тает…

Слова «дымке тает» следовало вроде бы прочитать, но не вслух, а про себя, как «дым Китая», потому что товарищ улетал именно туда, в Китай, но громко сообщать об этом не стоило. Кажется, автор текста вменял это достижение себе в особую заслугу.

Или в песне про озеро Хасан, где про бой с японцами говорится:

В эту ночь решили самураи

Перейти границу у реки, —

хотя пойди теперь разберись, кто там на самом деле перешел границу у реки. Но зато когда тоже уже давно вышло противоречие с Китаем, самураи не годились, и стали петь:

В эту ночь решила вражья стая, —

что дает замечательную рифму к первой строке:

На границе ночь и тьма густая, —

а это заставляет задуматься, не была ли «вражья стая» исходным вариантом, который потом заменили на «самураев». И если оно так и было, то ведь, значит, она все время существовала в удвоенном виде, эта песня «Три танкиста, три веселых друга», воспроизведенная в той же книге «Милые сердцу песни России» на стр. 470? Короче говоря:

Пусть ярость благородная

Вскипает как волна, —

о чем пела колонна солдат, отбивая ритм сапогами по синему диабазу на Разъезжей улице в сторону Ямского рынка, а один маленький солдатик все немного от них отставал. Так начиналась война.

Война начиналась так. Мы с мамой вышли на другую сторону Разъезжей, на четную, шли от Загородного в сторону нашего дома. И вдруг раздался голос из черного рупора четырехугольного репродуктора, который торчал из пятого угла на углу Загородного проспекта, из дома с башней на Пяти Углах:

— Война!

Светило то самое солнце, на мне был красный берет.

— Война… — сказала мне мать.

Мы перешли Разъезжую по направлению к дому. Вот тут-то и появилась колонна солдат, отбивая по синему диабазу.

Но вернемся к песням.

Благородная ярость стала вскипать в России в июне 1941 года. Однако кипение это продолжалось и в пятидесятые, и в шестидесятые годы, и еще два десятилетия спустя. А там снова началась война, а теперь идет еще одна. По окончании той главной войны появилась всего лишь одна всем известная пародия — песня о батальонном разведчике с несколько деревянной иронией. Фактически же о войне продолжали писать и петь барды и менестрели, баяны и трубадуры. Не будем вспоминать их фамилий. Мне хочется привести лишь одну песню «На безымянной высоте», как ее исполнял на гитаре Слава Чевычелов, а пел некто Пепс. Соль заключалась в интонировании. Пепс — тогда, в конце шестидесятых, молодой аккуратно одетый человек — пел, приплясывая с погремушкой, и слегка менял смысловые ударения, а это создавало эффект, словно между участниками боя были особые взаимоотношения — «бескорыстная дружба мужская», пользуясь словами еще одной песни, уже не военной тематики.

Горела роща над рекою

И вместе с ней горел закат

Нас оставалось только двое

Из восемнадцати ребят

Как много их, друзей хороших

Лежать осталось в темноте

У незнакомого поселка

На безымянной высоте.

Светилась падая ракета

Как догоревшая звезда

Кто хоть однажды видел это

Тот не забудет никогда

Тот не забудет, не забудет

Атаки яростные те

У незнакомого поселка

На безымянной высоте.

Мне часто снятся те ребята

Друзья моих военных дней

Землянка наша в три наката

Сосна сгоревшая над ней

Как будто снова вместе с вами

Лежу на огненной черте

У незнакомого поселка

На безымянной высоте.

Пепс артистически нажимал на такие слова, как «ребята», «друзья», на различные формы глагола «лежать» и т. п. Манера исполнения придавала песне должную двусмысленность и высшую прелесть, которой она была изначально лишена. Очень смешная была песня.

Реальность была немного не столь забавна: Рахаба орудовала со всей очевидностью. Меня послали в эвакуацию с детским садом. Мы двигались куда-то на восток. Помню, как у меня отобрали «мое» полотенце, предложив вытираться другим, это меня глубоко оскорбило, но мы стремительно беднели, и обида быстро забылась. Скоро я уже сам собирал осенние ягоды с кустов, а ведь раньше я питался исключительно тщательно протертой пищей и соком тех самых ягод, которые теперь собирал и клал себе в рот. Помню еще, как сидели мы на высоком берегу какой-то огромной реки — Оки или Волги, — и я напевал сам себе песню:

Пароходик-пароход

Мимо пристани плывет…

Там и правда плыл какой-то пароходик. Но вскоре откуда-то появилась моя мать, которая увезла меня из детского сада прямо к бабушке в Сыктывкар.

Здесь уместно рассказать о моих дедах с бабками.

Дед мой по отцу звался Иче Янкив или Исаак Иаков. Он раньше был аптекарем в местечке Ильино близ Невеля, а в нашем городе был уже на покое, лежал в кровати. Жену его, которая была тот самый «загубленный талант», звали бабушка Полина. Была у них квартира на Лиговке, темная и закопченная. В той комнате, где был стол, выше лампы под абажуром висела картина Марка Шагала, которую маэстро подарил деду еще в Ильине, он тогда, кажется, ухаживал за кем-то из моих отдаленных родственниц или даже был ей мужем. Картина тоже была темная, вроде бы какой-то домик. Впоследствии я увидел яркую картину того же мастера в виде огромных размеров эмали на стене в Нью-Йорке и подивился небрежности исполнения. А наша картина исчезла во время войны. Может быть, она была получше. По той же квартире бродили иногда те самые мои три тетки.

В блокаду дед скончался. Бабушка моя пошла в магазин за хлебом. У нее вырвали из рук карточки. Она вернулась домой и тоже умерла.

Другой мой дед, Давид, был авантюрного склада. Он служил в царской армии и был взят в плен австрийцами, но бежал из плена и был пойман и опять бежал, но пойман уже не был, так как повсюду начались революции. Он оказался на границе России и Польши и, по семейному преданию, произнес на языке идиш:

— Только не туда, где эти свиньи…

Все же чуть позже мы застаем его именно в этой стране, а что произошло впоследствии, мы уже знаем. Но мы не знаем, что было бы, если бы он последовал своему намерению и оказался в Польше или в Германии. Скончался он в конце войны, в Сыктывкаре, от желудочной болезни. Я помню его высокий кожаный сапог под столом в этом Сыктывкаре. Я колотил по нему кулаком, а дед не обращал внимания.

А бабушка моя — Бэла или Берта, — прибыв в ссылку, отнюдь не впала в пессимизм, а принялась за работу. Она стала членом артели «Красный чистильщик» и начала чистить сапоги на улице. Это в пятьдесят почти что лет и после довольно обеспеченного существования в той нашей квартире. На Разъезжей. Дед позднее тоже к ней присоединился. Впоследствии она рассказывала на варварской смеси трех или четырех языков:

— Мы приехали, так было хотя бы место, где жить. А потом стали приезжать эти наши враги. (Подразумевались сотрудники правоохранительных органов, которых тоже ссылали туда же.) И им пришлось жить там, где если ты выкидывал за окно платок, так он не падал. Из-за мошкары. И они приходили к нам и просили денег — три рубля или пять. И мы давали.

Это был один из первых уроков гуманного обращения. (Другой я получил позже от матери, которая дала мне хлеба отнести пленным немцам, которые работали за нашим двором на Разъезжей.)

Отцом бабушки был владелец ювелирной фабрики на Украине. В семье было одиннадцать детей. Бабушка была умна и обладала даром слова, только что языками не владела… И сто́ит подумать: если бы бабушку не сослали на десять лет в Сыктывкар, куда бы мы поехали?

В Сыктывкаре мне запомнилось только плачевное состояние осенних или весенних улиц с деревянными тротуарами, сугробы зимой да совушка перед окошком. Я заболел корью и едва не отдал Богу душу. Но в том бессознательном состоянии, причиной коего была тяжелая болезнь, мне все мерещились какие-то раскрашенные пейзажи, а тяжести я не ощущал. Когда я выздоровел, пора было собираться в Уфу. Из Уфы же мы поехали в Кашин, а из Кашина — на север, в родную северную в прошлом столицу.

Но мы должны вернуться к ходу забытых песен. Впрочем, перед тем можно вспомнить и о д’Артаньяне де Тарасюке.

Блеск стали

Хотелось бы вспомнить, конечно, о Тарасюке, но прежде нужно рассказать о времени первых стиляг.

До той поры ведь уличная толпа в Санкт-Петербурге была грязна и весьма темно-сера. Питались молодые люди полуболотной мифологией, какими-то мутными полурассказами-полулегендами о Даге и о Кенто́. Дага был будто бы человек отважный, но вскоре во всем разочаровался. А Кенто, наверное, был известный «верный Кент» из трагедии Шекспира «Король Лир». Говорили и про Мустафу. Все помнят:

Мы не работаем, по фене ботаем

И держим мазу мы за Мустафу…

Мустафа был оригинального телосложения: поперек себя шире.

И вот — свет в окошке: появились какие-то «стиляги». Согласно обывательским представлениям, стиляги одевались «стильно», то есть в яркие, чистые, интенсивные окраски: зеленые брюки, желтые рубашки, носили фиолетовые галстуки и огромные «коки», хохлом вперед с зачесом назад. В песне о них пелось:

У него пиджак зеленый

Галстук — яблоневый цвет

Голубые панталоны

Желтый в крапинку жилет —

и о прекрасных дамах:

Голубая видна строчка

На сиреневом заду.

Тогда же стали рассказывать миф о Тарасюке. Он — этот миф — и был той самой «голубой строчкой». Что в нем правда, что нет, не так уж важно.

Звали нашего героя д’Артаньян де Тарасюк. С буквой «Q» на конце. Он обладал несметным количеством холодного оружия Средних Веков и Раннего Возрождения. Туринская Академия Наук избрала его своим почетным членом. Но этого не стерпели наши вонючие органы, которые посадили его, невинного благородного человека, в лагерь, где и держали долгое время — все то время, пока я наслаждался рассказами о нем, как о д’Артаньяне де Тарасюке.

Рассказывал некто граф Жебори. Это был человек гигантского роста и огромной физической силы. Он накачивал себе фигуру по системе культуризма. Вкусы у него по тем временам были феодальные: когда я пришел к нему впервые, то увидел стену в комнате, расписанную желтыми королевскими лилиями по темно-синему фону, и разноцветный стеклянный шестиугольный фонарь вверху. Он сидел в этой комнате в резном епископском кресле. Ноги на квадратной подставке с подушечкой, а одет был в рубаху с широкими красными и белыми полосами. Рядом был продетый в красный свитер и поверх него в серый в клеточку пиджак широкоплечий «старина Федж». В профанном мире Федж работал тренером по фехтованию, а специализировался на обучении прелестных и отважных молодых особ женского пола. Он же за ними часто ухаживал и читал им вслух стихотворение Николая (приходится писать имя, ибо семья талантливая) Гумилева «Жираф»:

Сегодня особенно грустен твой взгляд…

Дама немедленно испускала особенно грустный взгляд. Затем следовало «…колени обняв». Ну и дальше там очевидный комплимент, что «бродит жираф», изысканный. А потом шло что-то такое вроде «страсть молодого вождя», и ни одна из юных фехтовальщиц устоять, конечно, не могла. Но — и на это я указываю с полной убежденностью — Федж был человек глубоко порядочный. Он женился на каждой из своих избранниц. Дальнейший рассказ про него последует чуть позже. А я вернусь к новеллам графа Жебори о нашем герое.

Сам граф Жебори был лицо с фантазиями. Так, например, он любил, посадив меня на плечо на своей же ладони, орать, бродя по городским улицам:

— Мы актеры Императорского театра…

Но смрадные органы и его, конечно, повредили. Его допрашивали по делу о Тарасюке (а может быть, и не только) на площади Урицкого, пытая светом лампы. С той поры, а было это за несколько лет до нашего знакомства, стал он слегка боязлив и осторожен, разговаривал тихо, вполголоса, включая воду в ванной, чтобы еще кто не услышал. Потом он окончательно рехнулся и окончил свои дни в больнице на Пряжке, выбросившись из окна на четвертом этаже. Но величия своего он (граф Жебори) не утратил и в предсмертные мгновения, что-то крича. А старый Федж в тот первый вечер тоже читал стихи Гумилева о жирафе, хотя даму я не запомнил. Он был смешной. С каждым браком он терял по одному зубу. Но в те старинные времена у него их еще было много. Так вот, женившись или выйдя замуж, молодая, естественно, сталкивалась с житейскими вопросами быта, а об этом Гумилев ничего не написал. Поэтому Федж ей читал другие стихи — Маршака, из поэмы «Мистер Твистер»:

Ты не в Чикаго, моя дорогая…

Я встретил его перед самым отбытием в Обетованную. В автобусе. Он был, как всегда, гладко выбрит, свеж, красив, элегантен и моден. Во рту у него оставался лишь один зуб, но юную красавицу он держал под ручку:

— Моя жена… — так представил он мне эту лет семнадцати юницу.

Вскоре он тоже отбыл и сейчас проживает в Чикаго.

Но я отвлекся от прекрасного Тарасюка, которого воображал себе высоким, стройным, тощим, со впалыми щеками и черными длинными усами, которых концы смотрели вверх. На боку у него висели ножны, а на другом боку был спрятан кинжал без лезвия, одна рукоять. И вот, лет через восемнадцать, танцор Валерий Панов, направлявшийся, как и я, в Израиль и намеревавшийся там станцевать написанный мною в виде либретто трагически сентиментальный балет об Исходе, сказал вдруг:

— Придет Тарасюк…

Каково же было мое удивление, когда вместо элегантного дуэлянта предо мною предстал вполне положительный и огрузневший человек среднего роста с приятным лицом, которое, однако, не выражало ничего фантастического. Он тоже ехал туда же.

Здесь естественен вопрос, был ли он евреем. Прямо говорю: в этом я не уверен. Может быть, был. Может быть, был наполовину. Может быть, на четверть. Возможно, даже на одну восьмую. Все это возможно, ничего нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть. Но ехал он в Израиль.

И приехал. Его назначили не то директором, не то заместителем директора морского музея в Хайфе, но это не вполне совпадало с его основной специальностью, со средневековым оружием. Поэтому вскоре он отбыл в США, где о нем ходят и доходят самые разные слухи. Вот все, что мне известно о знаменитом Леонкавалло Тарасюке[23].

Песни стиляг

Те годы называются «временем первых стиляг», и с тех лет я помню несколько песен, которые напевал Геннадий Иванович Пустошкин. Тогда мы учились вместе в институте, это было чуть позднее.

Впрочем, сначала лучше рассказать случай с Мучей. Пылкая песня на испанском языке появилась, наверное, откуда-то из Южной Америки. В припеве звучало томленье и муки страсти:

Бэса мэ, бэса мэ мучо… —

что в переводе означает «целуй меня, целуй меня крепко». Текст подвергся неквалифицированному переложению, в котором «мучо» было понято не как наречие «крепко» (словарные значения — много, очень), а как имя девушки Муча. В итоге пели, например, нижеследующее:

Вот тень промелькнула

Муча бежит, по походке ее не узнать

Ты счастье вернула

Как хорошо нам с тобой вместе опять.

О как горят твои очи прекрасные…

Это я к тому, что потребность в чистой лирике была сильна, а петь было нечего. Недавно по радио сообщили о кончине дамы, сочинившей испанские слова песни про Мучу.

Теперь о песнях первых стиляг. Например, такая:

Светят над нами звезды чужие

Далекий мотив доносит нам джаз

Где вы теперь, барухи кирные,

Где вы теперь, вспоминаете ль нас?

С маленьким кольтом я в Сан-Франциско

Буду ночами людей убивать

Буду я пить коньяки и виски

Буду тебя вспоминать…

Или вот такая:

Лежу с чувою смачной

Который день подряд

Над нами дым табачный

И ходики стучат…

Музыка, кажется, чаплинская. Незамысловато, но трогательно.

В те годы можно было хорошо провести время в ресторане гостиницы «Астория». Автор одной из песен вспоминал, как он там «попал в историю» — его хотели поколотить:

А рядом алкоголики

С кастетами в руках

Меня прижали к столику

Под дружный рук размах, —

а строки припева звучали так:

Танцы, танцы и гостиницы зал

…

Там я попал в скандал.

Тому же ресторану была посвящена еще одна песня:

Отбивает фокстрот

В четком ритме ударник

Завывая, мотив подхватил саксофон

Я люблю вас, друзья

Из «Астории» парни

Дорогие мои комм-иль-фо

Я люблю этот зал

Эти дивные звуки

И хотел бы услышать не раз и не два

Облетевшие мир

Эллингтоновы буги

И бредущий в песках «Караван».

Таким путем удовлетворялась потребность в чистой лирике. О, Геннадий Иванович! Помнишь ли ты те времена?..

Нужно обратить внимание, что песни первых стиляг сочинялись на знакомую, можно даже сказать, на навязшую в зубах мелодию. В скором времени этим приемом стал широко пользоваться Алексей Хвостенко, а следом и автор этих строк. Как правило, мелодии были иностранного происхождения. Но бывали и исключения. Так, песня «Симпозион» (про стакан-достекан) написана на добытый Хвостенко таежный мотив из репертуара раскольников — семейских Забайкалья:

Мы в лесу бываяли

Мы лисиц стреляяли…

Но такие песни должны стать предметом особого рассуждения.

Маленькая, суетливая, сутулая была наша учительница пения классе в третьем-четвертом. Прозывали ее Раиса-крыса, которую она внешностью и правда напоминала. Мой сосед по парте написал прямо на парте внятным почерком:

Раиса — крыса —

а потом застеснялся и переправил: «Ротко — крыса». Кажется, это Ротко и был.

Чему она нас учила, я не помню, помню только, что музыке. Но учила, наверное, не напрасно. Так пусть написанное здесь останется ей скромным памятником.

Судороги

Далее речь у нас должна пойти о судорогах Рахабы.

Это было в 1953 году, на заседании химического факультета университета по случаю «дела Берия». Пропагандировалось, что тот еще и раньше уже был английским шпионом. Все уселись в амфитеатре, президиум внизу, где кафедра. И стали все вяло выступать, что-то вялое говорить, с падающей интонацией вранья. И вдруг выскочил неведомо откуда некто в форме, без погон, но в военном ремне, и громко заорал:

— Я в окопах защищал свое право учиться на химическом факультете университета! А он хотел это право отнять?! Смерть предателю!

Пожилые персонажи одобрительно заулыбались. После такого выступления можно было уже зачитывать «резолюцию». Где же резолюция? Оказалось — забыли в деканате, посмеялись, сбегали, принесли, зачитали — и вдруг я с полной ясностью понял, что все вокруг — сверху и донизу — бандиты.

После этого случая обмануть меня уже было невозможно. Я видел, что раздоры власть имущих — это бандитские раздоры. Я понял, что все так называемые государственные действия — это поступки преступников. Я знал, что из этой страны необходимо удирать любым способом. И никакие реформы, никакая критика сверху и никакие тонкие суждения инакомыслящих снизу с толку сбить меня уже не могли. Равно и ни культурный прогресс в журнале «Юность».

Мне хотелось бы дополнить эту часть воспоминаний одной историей, которая внешне напоминает литературную, по существу же имеет определенно выраженное и яркое общественное звучание.

Будучи поэтом, Маяковский произнес однажды внятное пророчество. В будущей коммуне, так он сказал, будет

… очень много стихов и песен.

Их и правда было много. Пришлось создать даже оплачиваемый аппарат для проверки их благонадежности, а иных сочинителей попросту укокошить. Тем не менее оставалось все же много поэтов, из которых некоторые занялись переводческой деятельностью. К ним принадлежал Михаил Лозинский, прекрасно переведший «Божественную Комедию» Данте. В песне 21-й раздела «Ад» этой Комедии он приводит имена чертей, работавших в Злых Щелях. Клички забавны: Хвостач, Косокрыл, Борода, Боров, Собачий Зуд и некоторые другие, например, Тормошило. На нем следует остановиться.

Нагнув багор, бес бесу говорил:

«Что, если бы его пощупать с тыла?»

Тот отвечал: «Вот, вот, да так чтоб взвыл!»

Но демон, тот, который вышел было,

Чтоб разговор с вождем моим вести,

Его окликнул: «Тише, Тормошило!»

Согласно примечанию, подобные имена могли быть воровскими кличками или «иными народными прозвищами». Что же это за кличка: «Тормошило»? Кого он тормошит? Может быть, не тормошит, а ворошит? Имя тогда будет «Ворошило».

И вот идет переводчик к редактору, тот читает и делает замечание:

— Ворошило заменить!

— Почему? — осведомляется переводчик.

— Потому что прибавив одну лишь букву, мы получаем прозвание высокого государственного лица.

Переводчик, конечно, сам все это знал, о государственном лице, но отвечать-то редактору. А кличка обнаруживается в великом множестве стихов и песен той поры:

Товарищ Ворошило, народный комиссар!

И с нами Ворошило, первый красный офицер

Красный маршал Ворошило, погляди

Ворошило был твоим отцом

И стал еще родимей нам Ворошило Клим

Мы готовы к бою, товарищ Ворошило

В бой нас веди, товарищ Ворошило

Нас в бой поведет Ворошило

Нас к победе ведет Ворошило

Эх, да зорко смотрит Ворошило

«Тише, Ворошило…» — эта полустрока из Данте, пророческое дарование которого, если судить по предыдущим строкам, конечно, более пронзительное, чем у Маяковского.

Не следует, однако, думать, будто клички чертей на Ворошиле иссякли. Есть они и в наши дни. Например, Грызло. Пуская пыль в глаза, можно и к ней, разумеется, приделать букву, чтобы напоминала фамилию, можно даже произносить эту якобы фамилию с ударением на последнем слоге, все равно она никогда не расстанется со своим бесовским прошлым.

А фамилия «Берия», будь сказано кстати, означает, если я не ошибаюсь, просто «Волк».

Идет охота на волков… (словами Высоцкого).

Имя ведьмы

Следующая ниже история должна рассматриваться не более как курьез на ту же тему.

«Бурю» Шекспира, на языке подлинника, я нашел в его однотомном полном собрании, в самом начале. Но сперва стоит сказать, зачем я искал эту «Бурю».

До того я читал «Бурю» в переводе Михаила Кузмина, изданную в 1990 году «Московским рабочим». Согласно примечанию кандидата филологических наук М. В. Толмачева, здесь она впервые была напечатана по автографу 1930 года, хранившемуся в Центральном Государственном архиве литературы и искусства в Москве. Читал я поэтому с особым вниманием. И обнаружил в речи Ариэля, светлого духа, находившегося в услужении у герцога Миланского Просперо, в сцене второй 1-го акта, что его посылали собирать «росу Бермудов страшных». Припомнив о Бермудском треугольнике, где до наших дней исчезают самолеты и пароходы, я продолжал чтение и вскоре столкнулся с еще одним именем. Это была мать Калибана, островного аборигена. И звали ее — здесь я процитирую:

Просперо:

Забыл

Ты грозную колдунью Сикораксу,

От лет и злобы скрюченную?

Так вот, имя ее было — Сикоракса.

Будь то перевод Пастернака или Щепкиной-Куперник, я бы, конечно, не обратил на ведьму внимания. Но Кузмин — ведь совсем другая история. И Сикоракса до того напоминает нашу полудетскую приятельницу — Сикараху, что я чуть не весь вечер расхаживал и бормотал:

… грозную колдунью Сикараху… —

а звук «КС» по-английски выписывается как «Х», так что «Сикараха» получается, можно сказать, без всяких усилий. Естественно, что и Кузмина, ее изобретшего, я тоже внутренне всячески хвалил и одобрял.

Дальнейший ход событий нетрудно предугадать. Я заглянул в подлинник и нашел там все ту же Сикораксу (Syсоrax). То есть не Кузмин придумал Сикараху, а Уильям Шекспир. Это и есть то явление, которое мы называем истинной гениальностью. Ведь с тех пор прошло почти четыреста лет — надо же обладать такой силой предвидения! Впрочем, и переводы Кузмина заслуживают внимания.

Что касается происхождения этого имени, то скорее всего его можно вести от названия города Сикурий. Жительница Сикурия — сикуракса или сикараха. Сикурий — Сикуриум по-латыни, Сикурион по-гречески — находился у горы Оссы, в Фессалии, а фессалийские колдуньи издревле пользовались особой славой. Упоминается Сикурий в сочинении Тита Ливия, в книге 42, где описана начальная стадия войны с царем Македонии Персеем. Кроме того, в письме Цицерона брату Квинту (номер 158, раздел 8, в переводе на русский, том 1, 1949) оратор говорит о рабе по имени Сикура, тоже, стало быть, родом из Сикурия.

В наше время Сикораксой называется индокитайская порода бабочек. Они водятся в Таиланде, Малайзии и на острове Суматра.

Именами Сикораксы и Калибана недавно (в начале сентября 1997 года) воспользовались астрономы, давшие их новооткрытым спутникам Урана. Диаметр Сикарахи оценивается в 100–120 километров.

Особую тему представляло бы изучение вопроса о том, не является ли также известная Кукарача искаженным именем шекспировой ведьмы. Самое слово по-испански означает, как все знают, таракана, но происходить оно может и от названия фессалийского города, если только греческое «С» заменить на «К» по соображениям исторической фонетики.

Стены нашего института

Это выражение употребила сотрудница Института экспериментальной медицины (ИЭМ), рассказывая нам, учившимся в другом институте, о своем учреждении, где так зверски мучили павловских собак. Она выступала перед нашими студентками, студенты держались немного на отшибе и позади. Среди них были довольно разбитные молодые люди. И вот она говорит:

— По трем буквам, которые написаны на стенах нашего института, вы легко догадаетесь, чем мы здесь занимаемся.

Ее слова покрыл взрыв звонкого хохота. И так мы прохохотали все пять лет обучения.

То были веселые времена. Разоблачили Самого Главного. Оказалось, что он при царе работал в охранке, а своих же сотрудников позднейших лет заставлял плясать вприсядку. Моя бабушка, стоя у огромной коммунальной плиты и на нее облокотившись, рассуждала сама с собой:

— Теперь он его грязнит. Однако мясо стоит два рубля килограмм. Посмотрим…

Читали перепечатанную от руки пьесу «Дракон», комментировали детские стихи про Тараканище и его усы. Обзывались Гуталинщиком, Гуталином, Сапогами и все теми же Усами. А мы гуляли по городу и как могли веселились.

Библия

Теперь стуит рассказать о Библии. Я познакомился с этой книгой впервые в городе Кашине, по дороге домой из Уфы.

У нас там жили свойственники по супруге дяди Самуила — Антонине Иосифовне, урожденной Крюковой. Всего со стороны матери у меня было два дяди. Со стороны отца три тетки, со стороны матери два дяди — младший Илья, или дядя Люся, был убит под Сталинградом шальною пулей, а старший, Самуил, был мужем Антонины Иосифовны. Он прошел от Москвы до Берлина, остался жив и после войны, на некоторое время застрявши в армии, был в германской столице комендантом моста. Вот мы и заехали к Крюковым.

Я помню бревенчатый дом, стол у окна и на столе — книга. В книге было записано:

«Змей был хитрее всех зверей полевых…»

Хотя мне было всего восемь лет, книга меня крайне заинтересовала, поэтому вскоре по возвращении мать моя пошла на барахолку и купила великолепно изданную Библию в футляре, с расписным обрезом и золотым тиснением, украшенную многочисленными иллюстрациями Гюстава Доре. Впоследствии у меня было много разных Библий и на разных языках, в том числе — на доподлинном. С него-то я и перевел главу 14 из Книги Бытия.

И было во дни

Амрафела, царя Шинара,

Ариоха, царя Эласара,

Кедарлаомера, царя Элама

И Тидала, царя Гоима.

Вели войну они

С Берой, царем Содома

И с Биршей, царем Гоморы,

Шинавом, царем Адмы

И Шемевером, царем Цвоима

И царем Белы, она же Цоар.

Все они соединились в Долине Сидим,

Где Море Соленое.

Двенадцать лет служили Кедарлаомеру,

В тринадцатое лето восстали.

В четырнадцатое лето пошел Кедарлаомер

И цари, которые с ним, поражая

Рефаимов в Аштерот Карнаиме

И зузимов в Хаме

И емимов в Шаве Кирьятаиме

И хориев на горе их Сеире

До Эль Парана, при пустыне.

И свернули и пошли к Эйн Мишпат, то есть к Кадешу

И поразили все поле амалекитян и амореев,

Сидевших в Хацацон Тамаре.

И вышел царь Содома,

И царь Гоморы,

И царь Адмы,

И царь Цвоима,

И царь Белы, она же Цоар,

И сошлись с ними войною в Долине Сидим.

С Кедарлаомером, царем Элама

И Тидалом, царем Гоима,

И Амрафелом, царем Шинара,

И Ариохом, царем Эласара —

Четыре царя с пятью.

А в Долине Сидим — скважины,

Скважины земляной смолы,

И бежав,

Цари Содома с Гоморой туда свалились,

А остальные бежали на гору.

И взяли все имущество Содома с Гоморой

И все их продовольствие

И ушли.

И взяли Лота, сына брата Аврамова,

И все имущество его

И ушли,

Ибо он сидел в Содоме.

И пришел беглец и сказал Авраму Еврею,

Который обитал у дубов Мамре Аморея,

Брата Эшколя и брата Анера,

Бывших в союзе с Аврамом.

И услыхал Аврам о плене племянника своего,

И созвал взращенных, рожденных в доме его

Восемнадцать и триста

И гнался до Дана.

И разделился против них ночью —

Он и слуги его,

И поразили их и гнали до Ховы,

Что левей Дамаска.

И вернул все имущество,

А также Лота-племянника

И имущество его вернул,

А также народ, и женщин.

И вышел царь Содома навстречу ему

По возвращении с поражения Кедарлаомера

И царей, которые с ним

В Долине Шаве,

Она же Долина Царская.

И Мелкицедек, царь Салема

Вынес хлеб и вино

(Он иерей Бога Вышнего)

И благословил его и сказал:

«Благословен Аврам Богу Вышнему,

Обретшему небо и землю,

И благословен Бог Вышний,

Который предал врагов в твои руки!»

И ему он дал десятину всего.

И говорил царь Содома Авраму:

«Дай мне души живые,

А имущество себе бери!»

И говорил Аврам царю Содома:

«Поднимаю руку мою к Яхве, Богу Вышнему,

Обретшему небо и землю!

Нитки и завязки от обуви

Не возьму из всего твоего,

Чтоб не говорил ты:

— Я обогатил Аврама.

Кроме того, что съели молодцы

И доли людей, что шли со мной —

Анер, Эшколь и Мамре —

Они возьмут свою долю».

Сюда же относится известное рассуждение о нефти. Часто говорят, будто нет где-нибудь нефти и никогда не было. И это обидно, ибо у соседей ее очень много. Они просто купаются в нефти. Поэтому они богаты, а будь нефть у их соседей, они были бы, как и они, богаты и, конечно, процветали бы. Предлагают даже сделать косую трубу с соседской территории, чтобы кончалась там, где нефть, и ее перекачивать.

Рассуждение это не слишком верное, ибо самые богатые государства как раз бедны природными запасами. Например, Швейцария или Нидерланды. Но есть именно у нефти еще одно качество, которое указывает, что иметь ее нехорошо. Изложено это в Библии, в Книге Бытия, в главе 14, перевод которой сделан выше.

«Скважины земляной смолы», о которых идет там речь в стихе о Долине Сидим, это и суть нефтяные источники того времени. Из них добывали битум, то есть асфальт, густейшую нефть. Характерно, что цари Содома и Гоморы свалились в эти скважины. Легко себе представить, в каком виде они оттуда вылезли. И, конечно, нужно учитывать обыденные нравы этих городов, Содома и Гоморы. Когда в конце излагаемой здесь истории Аврам отказался взять себе отбитое у внешнего врага имущество Содома, он, разумеется, учитывал, что там живет его племянник Лот. Но память у жителей этого города была коротка. Когда вскоре в Содом пришли ангелы и остановились у Лота, жители собрались вокруг с требованиями вывести к ним гостей, говоря: «Мы познаем их». Это и есть содомское поведение. За это вроде бы и был сожжен город.

Так что присутствие нефти — черта небезобидная. Ведь цари-то провалились не куда-нибудь, а в собственные свои задницы. Так что в обращении с нефтью требуется осторожность. Необходимость призвать к ней, напоминая об известных правилах личной гигиены, и побудила меня дать этот новый перевод четырнадцатой главы Книги Бытия.

Мудизм

Остановимся теперь на движении, или течении, под названием «мудизм». Оно процветало, распространялось и было прихлопнуто мерами свыше.

Собранные Константином Констеблем Кузьминским тексты вынуждают меня со всей силой решительности выступить против приводимого им мнения, будто бы мудизм был всего лишь «молодежной тусовкой». Эта обывательская точка зрения, кем бы она ни высказывалась, не может ничего объяснить в рассматриваемом явлении. Откуда их гимн, откуда эпическая поэма? Откуда весь этот весьма разработанный жаргон? Откуда, наконец, также приводимая ККК (со ссылкой на Эрля) драма Леонида Аронзона? Были и другие общего характера явления — такие как «дом мудака», например, упоминающийся ниже, в допросе. И самый допрос — это не выяснение непонятных обстоятельств, а тщательно осуществляемая попытка воспрепятствовать любым проявлениям человеческого усилия к самодеятельному проявлению. Мне представляется уместной аналогия с на полтораста лет ранее существовавшим движением нестарых людей в Лондоне, которое называлось «дендизм». Эти денди, например, протирали себе почти до дыр новые фраки по сгибам бритвами. Главный из них, Джордж Браммел, позволял себе указывать место будущему королю Великобритании, за что и был впоследствии отправлен консулом в Бельгию. История сохранила его диалог с лордом Скроупом:

— Дорогой Скроуп, одолжите мне сотню. Банк закрыт, а все мои деньги в трехпроцентных бумагах.

— Дорогой Браммел, все мои деньги в трехпроцентных бумагах.

К этим денди принадлежал и поэт Байрон. Итак: мудизм — это не простое обыденное явление. Государственная безопасность его разрушила, принизила и исказила. Пусть так. Но это и была цель. Не нам преследовать подобные цели.

А теперь сам расскажу кой-чего о мудистах.

Это было движение или течение. Главою его стоял Главмуда, звавшийся также Понтила, а светское имя его было Валерий, по фамилии Шедов. В мое время он часто вспоминал об этом течении, выступая женихом дочери некоего генерала, которую именовал, невзирая на крупный размер, Мышкой. Это был большой человек огромного роста и небывалой неслабой физической силы. Когда мы с ним шли по улицам, со всех сторон был слышен скрип глаз в орбитах прекрасных дам. О самом движении же, то есть о мудизме, Понтила рассказывал так.

Это было движение или течение. Оно оформилось и распространилось, а распространившись, увлекло за собой некую особу женского пола. Эта особа пошла как-то в публичное место с заезжими представителями либеральных наций. В публичном месте она столкнулась с пренебрежительным отношением этих наций к нашей реальности:

— Нет у вас тут ни движений, ни течений…

— Как это «нет движений»? — сказала она. — Есть и движение и течение. Это мудизм. Наше движение и течение.

Но того не ведала эта бедная девушка, что в лампу за столиком в публичном месте был вмонтирован микрофон, по которому все-все можно было записать и услышать. И вот вяжут Понтилу. Дальше сообщаю вопросы и ответы:

В. Что такое этот ваш мудизм?

О. Это движение или течение.

В. В чем оно состоит?

О. В каком-то таком отношении.

В. Что такое «зверушка Ры»?

О. Любое дикое млекопитающее.

В. Что такое «змеюшка Ши»?

О. Любое пресмыкающееся.

В. Что такое «птичка мудистическая мудушка Кря»?

О. Это утка. А «мудушка Кар» — ворона.

В. Что такое «Дом Мудака»?

О. Это столовая при одной другой мудистической организации.

В. Вы упомянули о другой мудистической организации. Кто там у вас был руководителем?

О. Главмуда.

В. Кто этот главмуда?

О. Это я.

В. Так Вы — «Главмуда»?

О. Да.

В. Значит, Главмуда — это Вы?

О. Да. Я — Главмуда.

В. Так чем же все вы все-таки занимаетесь?

О. Мы собираемся за кировым столом…

В. Так, так, я понимаю… Вы собираетесь…

О. Мы собираемся и мудим.

В. Да, я понимаю. Вы мудите. Но как, именно как вы мудите?

О. Да примерно так, как мы с Вами.

Были обыски и привлечения к делу других участников движения. Затем все кончилось нижеследующим образом: Понтиле объявили после визита следователя к генералу:

— Генерал сказал: «Вы прощены».

Был у них и гимн:

Мудушка Главный

Мудушка славный…

Была у них и поэма:

В коляске, лебедем влекомой,

Сам ехал однажды в Страну Пирамид…

Далее сообщалось о приключениях Самого, то есть Главмуды, в Стране Пирамид.

Ниже следуют воспоминания Александра Славина о тех временах, о годах 1956–1958. Лет всем им было 18–20.

Понтила дружил тогда с Робертом Ф. Паузером, который был трубачом в диксиленде, а также шил брюки на глаз любому заказчику. С Понтилою они назывались «братцы», а в движении Роберт носил прозвание «муда-капитан». Были еще другие титулы, такие как «обермуда», просто «муда» и «главмуда», которым именовался самый Понтила. К движению примыкали три Лариски: Лариска Гриб, Лариска Жопа и Лариска Курица, прозванная так за заботы о Роберте, которому приходилась женою.

Беседы мудистов шли в важной, торжественной тональности. Грубых слов они не употребляли.

— Скажи-ка, братец, а какие слоны были у Александра Македонского? — спрашивает муда-капитан у Понтилы. — Индийские или африканские?

— Македонские… — отвечает Понтила.

Или вот еще:

Муда-капитан (мечтательно): Хорошо бы завести маленького небольшого такого ихтиозаврика…

Понтила: Да, типа имитации…

Роберт купил яхту. Старую яхту красного дерева, которая прежним владельцем была выкрашена в белый цвет масляной краской. Возник вопрос о названии. Саша Славин предложил «Моби Дик», полагая, что сюжет знаком. Но оказалось, что незнаком. Ответ последовал:

— Очень уж мудистично…

Тогда Славин подарил муде-капитану книгу Мелвилла «Моби Дик или Белый кит». Тот прочитал и пришел в восторг. Хотя белую краску и содрали, название осталось все тем же — «Моби Дик». И вот они вышли в море. Муда-капитан правит, в одной руке кормило, в другой бутылка водки, напротив сидит Лариска Курица, которую сильно качает. Она укачивается и клохчет:

— Выпусти меня! Высади меня! Куда-нибудь…

Роберт очень спокойно отвечает:

— Куда же я тебя высажу. Кругом вода.

Понтила устроился на работу в какую-то хозяйственную контору. Сидит за столом, перед ним расчерченная тетрадь. Входит обывательница: кран сломался. Понтила заполняет графы и произносит:

— Три рубля.

Получает три рубля, и довольная обывательница удаляется. Входит другая: батареи не греют. Опять:

— Три рубля.

Подходит время обеда. Денег достаточно. Такой работы было на неделю. Потом служил массовиком-затейником в ЦПКиО. Здесь ставил абсурдистские спектакли:

— Встаньте в круг. Возьмите в руки стулья. Двигайтесь по кругу, не выпуская стульев из рук… — и далее в таком же роде.

Случай на улице. Идут по Невскому человек пять в кепках-лондонках. Среди них Понтила. Он поворачивает кепку задом наперед и спрашивает:

— Хотите, я на вас напончу?

Затем он подходит к вставшему перед светофором троллейбусу сзади, подкидывает вверх веревки и отъединяет троллы от проводов. Потом обращается к прохожему:

— Друг, подержи.

Тот, принимая его за водителя, берет веревку в руки. Понтила отходит, поворачивает лондонку козырьком вперед и произносит:

— Смотрите, что сейчас будет…

Понтила был одно время женат на Черепахе, дочери знаменитого переводчика с исландского. Жили они в его квартире. Понтила, конечно, выпивал, чем приводил супругу в ярость. Однажды она пырнула его столовым ножом в плечо со спины и пробилась в полость, где легкие. Понтила сказал:

— Смотри. Я курю, а отсюда дым идет, — и указал в сторону нанесенного увечья.

Их дочь малым ребенком усвоила некоторые начала мудизма. Она сочинила сказку:

— Жил-был царь. У него было два друга: Мудила и Понтила. Мудила все время понтил. А Понтила все время мудил.

Однажды она высказалась о Пушкине:

— Пушкин умер молодым, а бабы его все состарились.

Саша Славин полагает, что, сочиняя свои «Прогулки с Пушкиным», Андрей Донатович Синявский опирался во многом на мудистический опыт этой четырехлетней Мариночки.

Здесь кончаются воспоминания Александра Славина.

К мудистам принадлежал еще Юра Сорокин, который звался Муда-Путешественник. Он все время путешествовал. Был там и некто Каракула да кто-то из джазменов. И вот эти пять человек создали атмосферу эпохи. Я разгуливал по улицам в черном свитере и кружевном воротнике, а иногда весь в белом и с большим белым бантом. Давно это было, когда колеса еще были — по выражению Понтилы — квадратные.

За сим следует история, для тех времен весьма характерная.

Теория театра

Моя теория театра… Эти слова любил повторять Борис Понизовский в те времена, когда мы с ним познакомились, то есть году в пятьдесят восьмом.

Меня туда кто-то привел. Я вошел и увидел живого титана, с бородой, коротким мощным носом, голубыми глазами и руками, вооруженными палками. Титан рассуждал:

— Моя теория театра такова, что дает возможность…

Дальше не помню. Однако после этого было еще несколько случаев познакомиться с его теорией. Так он предлагал устроить висячий зрительный зал в середине, вернее, в центре пространства, а сам театр чтобы летал вокруг, или другой театр, который бы начинался с «театра одного актера», роль коего исполнял бы гардеробщик, или третий театр для тактильных чувств в виде кишки со сменяющимися внутри фактурами, чтобы зритель проползал, а его эти фактуры то гладили, то щекотали бы, то чесали и царапали. Все это называлось «Моя теория театра». Там были и другие театральные явления: он тогда выпиливал из полиуретановой твердой пемзы небольшие изображения, которые навешивал, пораскрасивши, на свою жену чрезвычайно оригинальной наружности. Он же наряжал ее в платье из мешковины и обувал в туфли на каблуке с приставным носом, а маленькие картины к этому вполне подходили. Те, которые он делал из полиуретановой пемзы.

Ну там, конечно, вид был словно в академии неистовых знаний. Он меня спрашивает:

— Стихи?

— Да, стишки, — говорю.

— Читайте.

Я стал читать.

— У Вас слаба глагольная форма…

Так сказал мне Понизовский, и он был прав.

Жена его работала где-то и кем-то, но, вернувшись домой, считала своим долгом готовить на всех салату. Приходили, конечно, художники, скульпторы, писатели. Иной споет, иной картину посмотреть покажет-даст. Так это шло, вертелось и длилось, пока он не поехал в Москву, между прочим, посмотреть собрание коллекционера Костаки.

Приезжает он из Москвы. Он, впрочем, из Москвы, кажется, еще куда-то поехал, но я уж не помню, давно это было. Я его спрашиваю:

— А Костаки видели?

— Представляете, Анри, — так он мне отвечает, — я сижу, и вдруг входит такой жук…

— Грек?

— Не грек, а именно жук…

Что тут будешь делать? Жук так жук.

Так вот оно все длилось, пока не произошел нижеследующий казус. Основой происшедшего была любовь. Некий мой приятель встретил как-то очаровательную девушку. Маленькая, тоненькая, с чубчиком вверх, как у Бе-Бе, у Брижит то есть Бардо. Он тоже маленький был. Погулял с ней, походил по улицам, а потом привел к Понизовскому показать биение интеллектуальной мысли. Она, кстати, сама в студии у Акимова обучалась. Приводит, а Понизовский прямо с ходу:

— Моя теория театра…

Девушка заслушалась.

— И, — говорит Понизовский, — я сам буду Вас обучать. Бросьте Вы эту студию Акимова.

А приятель мой не затем ее туда привел, чтобы тот ее обучал, а хотел показать строение нынешних высоких мозгов, чтобы самому с ней предаваться ласкам. Он обиделся.

Между тем Понизовский живет как князь: жена ему готовит салаты, ученица слушает, разинув рот. Но удовольствия уже никто не имеет, потому что какое ж тут другому удовольствие. Все и разбежались, сидят по домам. Это я о художниках, композиторах. Или, вернее, писателях. Не было там композиторов. И тогда у приятеля моего созрел злой план.

Это был план мести. Приходит он ко мне и говорит:

— Давай Понизовского свергнем!

Я ему отвечаю:

— Можешь, так свергай.

— Давай вместе.

— Сам свергай, а я посмотрю, как ты его свергать будешь.

Тому делать нечего, взял он с собой Алексея Георгиевича Сорокина, человека хрупкого, изысканных привычек, и пошел под окнами Понизовского горланить:

— На Валаам! На Валаам!

Погорланив, поднялись они к нему в квартиру, на второй этаж, и стали читать фирман. А в фирмане написано, в общем, то же самое: На Валаам! Они читают фирман вслух, а сами держатся на расстоянии вытянутой руки с палкой. Свергли.

Приходит этот приятель опять ко мне. Говорит:

— Свергли!

— Ну… — говорю.

— Тебя тоже можем, — это у него так воинственный дух разгорячился.

Но меня свергать они не стали, а успокоились. А у Понизовского много с тех пор было разных приключений. Человек-то он был весьма талантливый.

Море

Моему отбытию в моря предшествовали длительные поиски места в жизни. Я работал, наверное, в десятке предприятий и учреждений города, бывал и в других городах и все искал места, чтобы без убийств. Но мне не везло, я попадал туда, где чем дальше, тем было секретнее и таинственнее. Впрочем, иные знакомства были не лишены занимательности. Так, в п/я 997 (рядом с Финляндским вокзалом) существовал некто, недавно уволенный из Большого Дома на Литейном. Он сидел в отдельном кабинетике и читал газеты. Увидев меня через раскрытую дверь, он вставал заинтересованный и вскрикивал:

— Газетку почитать не хотите?

Я отвечал, что не хочу. Тогда он вновь спрашивал, причем на лице его явственно обозначался профессиональный интерес:

— Не хотите? А почему не хотите?

— Неинтересно…

Тут он приходил во внутренний восторг, к сожалению или к счастью в те годы уже чисто платонический:

— Так, значит, «неинтересно»…

Иногда мы беседовали, стоя у окна и глядя через Неву на Большой Дом.

— А правда, что там подвалы глубиною в пять этажей? — легкомысленно спрашивал я.

— Хе-хе-хе… Подвалы… Самые обыкновенные подвалы…

Словом, надо было смываться. Я подумал и решил, что пойду на «Красный Треугольник» делать галоши.

Завод «Красный Треугольник» располагается в длинном кирпичном здании на Обводном канале. Внутри там некая пародия на адское царство. В одном помещении стоят маленькие дребезжащие машинки 1908 или 1913 года немецкого изготовления. На них что-то происходит с резиной. В другом вальцы побольше, там прокатывают резиновую массу, в третьем — огромные, гигантские, окутанные сажей не вальцы, а валы. Они могут вмешать в резину человека, только голова не влезет. Ходят слухи, что в ночную смену это иногда происходит, тогда получается резина и ободранный череп без кожи. Это потому, что уходят с контроля за водкой, а один человек — зазевался, и все тут, руку втянуло, вальцы остановить некому… Так рассказывают. И все это шумит, гремит, грохочет. За помещениями — двор, где драгоценный привозной каучук валяется в кучах. А у входа — почище, лестница на второй этаж, направо и налево служебные помещения, а прямо — столовая. Перед ней висит плакат собственноручного изготовления: Доморощенная Поганка. На плакате изображено семейство поганок, одна из которых, самая большая, приближается к образу девицы. Пониже стихи:

Где стыд, где совесть человека?

Кого хотите обмануть?

Ведь мы вас видим наизнанку —

Доморощенную поганку!

Рядом прикреплено описание события, вызвавшего этот лозунг. Некая юная дама в автобусной давке оказалась без билета ценою в пятак и была ущучена контролером. Ну это все декорации.

Я прошел мимо плаката, углубился во двор, свернул направо и оказался перед грязной железной дверью лаборатории № 4. Вошел. Там сидели с десяток женщин среднего возраста и размешивали в белых фарфоровых чашках какую-то черную мазь. Мазь эта называлась Герметик-34. Я к ним присоединился. Вскоре явился кто-то из начальства:

— Наше изделие опять…

— Что за изделие? — полюбопытствовал я.

— Ну, изделие… — отвечала начальствующая дама.

Я подумал, что, может быть, какое-то не совсем приличное изделие и не повторил вопроса. Продолжал размешивать Герметик-34, радуясь отмене смертоубийства. И так прошло три месяца. Тут вызывают меня к начальству и говорят:

— Ваша секретность получена… (у меня получились мурашки)…и мы можем вам сказать, что за изделие. Это ракета твердого топлива малой дальности…

Вот тем-то и занималась лаборатория № 4. В недолгом времени собирают нас всех к директору, который только что вернулся из Москвы. Обычно он был красного цвета, а тут приехал серый, и верхняя губа дергается.

— Ребята, — говорит, — выручайте!

Я удивился. Почему «ребята» и откуда «выручать»? Оказалось, это неожиданное следствие известного ученым по политике «Карибского кризиса», так же как серый цвет лица и неопределенно подрагивающая губа. Самый Главный (а это был тогда Хрущев) собрал разных лиц, чтобы начать войну с Соединенными Штатами, и стал спрашивать, все ли готово. Ну и выяснилось, что «наши изделия опять…». В общем, надо было снова сваливать.

И вот я решил податься в моря.

Итак, я решил отправиться в моря.

Для этого нужно было сначала переехать в Мурманск. Это оказалось делом нетрудным. Я оказался там в декабре 1964 года. Было совсем темно. На вокзале я спросил кого-то, как пройти. Он ответил мне тише, чем я ожидал: север.

Первые четыре месяца я занимался лишь сочинением поэмы «Фома», валяясь в кровати в комнате на двоих, чем немного раздражал соседа. Он как-то высказал мне насмешливое суждение. Я вскочил, как был голый, побежал на двор и натерся снегом. Тогда он меня, конечно, зауважал, но особой любви не испытывал. На пятом месяце пришла наконец «виза-два». Визы бывали там «раз» и «два». «Визу-раз» давали людям проверенным, с заходами в иностранные порты. А наша «виза-два» давала лишь право выйти за морские границы, а в случае шторма поворачивай «носом на́ волну» и иди себе в открытое море, и ни-ни чтобы в порт. Мы погрузились на судно и выходим за рубеж. Судно называлось «Профессор Месяцев».

Порт Мурманска расположен в глубоко вдающемся в сушу узком заливе — Кольской губе. Вход охраняется. (Но есть люди, которые живут там неофициально и вечно. Говорят, во время переписей населения их иногда обнаруживают. Они занимаются вот чем. Когда приходит корабль из дальнего рейса, все, естественно, спешат к дому, но уйти кое-кому нельзя, на судне следует быть. Вот тут-то и является неофициальный поселенец. Он сторожит, а все, кто должны были сторожить, идут домой. Это так, к слову.) А на выходе из этого залива есть залив поменьше, называемый Тюва-губа. Это по-следняя стоянка перед уходом в океан. Тут проверяют документы и покупают водку в ларьке близ большого катящегося по камням с высоты потока ручья. Весь берег холма усеян валунами, на которых белой краской выведены номера судов, покидающих Тюва-губу. Похоже на кладбище. Печальное место.

Всего в рейсах я бывал трижды. В море я написал поэму «Ветеринар бегущий». Она должна была составить большое сочинение с «Дебютом ветеринара» Алексея Хвостенко и третьей совместной частью, где ветеринар преобразовывался в небесное тело. Но эти две части были потеряны, остался только «Бегущий». Кроме того, там я видел удивительный пейзаж, воплощенный позднее в поэме «Последняя видимость».

Это было так. Во второй половине июня мы шли на север к кромке льдов, ее, однако, не достигая. Солнце исчезло из виду, и небо покрыла светлая сероватая мгла. Установился полный штиль. Размытый горизонт сжался до неопределенно малых размеров. В недвижимой воде отражалось без блеска небо того же неясного цвета, и так прошло дней десять.

Когда мы обратились к югу, мгла рассеялась, небо оказалось голубым, и на нем незаходящее солнце. Вдали у горизонта на востоке сверкал кристалл. То был Шпицберген. Он рос, и мы в конце концов оказались невдали берега перед снежными горами. Погода была прекрасна, и на мостик нашей грязной посудины вышел капитан. Мимо плыла стая красивых тюленей.

— Эй, там, — распорядился капитан, — заведи там музыку какую, что ли…

Он поднял ружье малого калибра и стал целиться. Заиграла музыка, которая должна была привлечь тюленей — «Риорита», известный фокстрот. Тюлени разом нырнули и исчезли. И на всю жизнь осталась в моей памяти эта картина: солнце, небо, горы под снегом, тюлени и звуки «Риориты» по хриплому радио с нашего нечистоплотного парохода.

Впрочем, это был, конечно, не пароход, а средний рыболовный траулер, которого машина действовала на соляровом масле. И я опишу здесь случай с механиком этой машины. Но сначала два слова о московских нравах.

Сказал однажды Лев Николаевич Гумилев:

— В России много турковатых лиц.

Одно такое лицо брило как-то меня в Москве. Окончив процедуру, оно спросило, заглядывая с левого плеча:

— Одеколончику не желаете?

А у меня с этим составом свои чувства: не выношу ни вида, ни вкуса, ни запаха. Но знаю, что для брадобреев здесь основной доход. Я поэтому отвечаю:

— Вы в счет поставьте, только, пожалуйста, не брызгайте, не люблю.

И тут он заглядывает уже с другой стороны:

— А вы хорошим пользуйтесь.

Это правило я запомнил на всю жизнь. И вот стучится ко мне в каюту наш второй механик. А я как раз читаю «Мокшадхарму», из «Махабхараты», главу «Охотник», скука невероятная, но и хорошо, ибо море. Заходит. Присел. Повертел другой том, ее тогда издали в двух томах:

— А, мокша… — так, словно всю жизнь читал эту самую «мокшу», и чего-то мнется.

Я спрашиваю. А он лезет в карман и достает две фигурные бутылочки с зеленой жидкостью.

— Цвет, — говорит. — Очистить… А то я взял, а пить не могу: противно…

Тот самый одеколон. Пришлось обесцвечивать и чистить.

В море были и другие забавные случаи, но о том, как я переправлялся на другой траулер в самом центре Северной Атлантики на плотике, как меня вытащил за шиворот и поставил на палубу бравый матрос Василий Петрович Репка, прочитав стих из «Одиссеи» с украинским акцентом (он позднее пошел в ученики к Дандарону), о беседах на мостике про добычу золота, о том, как старший помощник капитана на четвереньках ходил мыться в баню и из бани, и о многом другом я здесь рассказывать не буду. Скажу только, что места в жизни я не нашел и там.

Вид старой памяти

Лемур боится грызуна.

Не так ли женщина иная визжит, взвиясь обеими ногами, атавистически рыдая при виде мыши. Так дрожит, визжит она, что даже, кажется, она в тот миг припоминает достойные чувства лемура-матери, вытесняемой крысой из экологической мыши, то есть я хотел сказать, «экологической ниши», где-то в средней срединной части Третичного периода, как будто это происходит сейчас, а не десятки миллионов лет тому назад. Она визжит, она дрожит, вскакивает на табурет, бледнеет, краснея, и теряет сознание, пока ее не прогонят или не уничтожат. «Ее» — это мышь, а не крысу, которая вытесняла женщину из экологической мыши или ниши в самом центре Третичной эпохи.

Такова природная таксономическая память некоторых женщин.

И не так ли же малый подросток силится рассуждать о Змее, скажем, Горыныче или Змиулане Антипыче, а вернее, о Пальцекрыл-Птеродактилевиче, Тиранозаурусе Рексе и Трикератопсии Третьем, а также о Кератопсе Первом и о игуанозубастой застегнутой и застигнутой не вовремя ящерице. И о круглых мерзких морских гадах задолго до того Третьего Третичного времени, судя по костям оседлавших планету.

Не все ли эти образы, оседавшие, оседлавшие еще тогда в недоразвитом мозге отдаленного лемурова насекомоядного предшественника, выразились ныне в суждениях о драконах и василисках? И эти впечатления варились миллионы лет в не окрепших еще тогда мозгах, пока, сварившись, не вылились теперь в словесную полулегендарную форму и не затвердели в ней уже окончательно.

И не может ли так случиться, чтобы нам вдруг вспомнилось то, что было, еще когда наше генетическое строение только слагалось?

Я остановлюсь поэтому на воспоминаниях чисто литературного свойства, а события пусть происходят теперь где и когда угодно. Мы же поговорим о поэзии и о поэтах.

Запятая у Хлебникова

Существует мнение, будто передовые поэты всегда пишут нечто близкое бессмыслице, а издатели вставляют к ним в стихи свои знаки препинания ради уменьшения нелепости. Примером тому служат строки Велимира Хлебникова:

Так хотела бы водица

Убегать и расходиться,

Чтоб, ценой работы добыты,

Зеленее стали чоботы,

Черноглазые, ея.

В одном из новых изданий («Творения», 1986, стр. 78) слово «чоботы» напечатано через «е» по новым правилам и снабжено примечанием:

«Чеботы — гуцульское название одного из видов орхидей» (стр. 663).

Какого цвета взор у этих гуцульских орхидей, я не знаю, но что две последние запятые стоят по произволу — уверен. Если же их убрать и учесть правила дореволюционного начертания (стихотворение появилось в 1912 г., в «Пощечине общественному вкусу»), окажется, что «черноглазая» — «она», появляющаяся чуть ниже, а вовсе не чоботы:

………..чоботы

Черноглазыя ея.

С тем обнаруживается и смысл стиха.

Могут спросить: почему в конце слова напечатано «е», а я ставлю «я»? Отвечаю: здесь рассуждение велось о знаках препинания, а не об ошибках грамматики, опечатках или о чем прочем. Для того ведь запятые и ставились, чтобы исправить бессмысленное искажение. При печатании рукописи подумали, наверное, что «черноглазыя», вопреки грамматическому роду, относится к «чоботам», поразмыслили и изменили окончание. Или просто перепутали: хотели изменить «ея», а переделали «черноглазыя».

Кстати, в новейшем собрании сочинений Хлебникова исправлено «черноглазыя», но «ея» вместе с запятой стоят как прежде.

Старик

Был Иван Алексеевич, по прозванью Старик Лихачев, человек с блеском. В молодости он дружил с Иваном Ивановичем Соллертинским и не очень дружил с Михаилом Ивановичем Стеблиным-Каменским, который позднее переводил исландские саги, «Эдду» и «Круг земной». Это общество описано в книге Вагинова «Козлиная песнь». Говорят, Костя Ротиков там изображает Ивана Алексеевича, хотя сам Старик о сочинителе отзывался крайне сдержанно. Однако в книге преподан глубокий и быстрый поклон Кости Ротикова, так он кланялся вот точно так. Собою Иван Алексеевич был длинный, тощий, изящный. Держался стройно и прямо.

Дед Старика основал в Петербурге медицинский институт. В семье дружили с врачами. Сам Старик рассказывал, как однажды поделился с отцом странным чувством, которое возникало у него при виде культи. Культей тогда было много — война, на улицах их видели часто. Отец расхохотался и посоветовал потолковать с доктором, другом дома. Врач был передовой, фрейдист. Он разъяснил, что впечатления юноши навеяны воспоминаниями о материнской груди, которая по форме очень похожа на культю. А ввиду того, что ребенку объясняли, будто «титю унесли вороны», он, увидев ее вновь, приходил в восторг. С тех пор Иван Алексеевич был навсегда увлечен этим предметом. Иногда у него за столом на всю компанию было по три ноги да нескольких рук тоже не хватало.

В тридцать седьмом году Старика посадили. Обвиняли в покушении на вождя и шпионаже в пользу Бразилии — он ведь умел говорить по-португальски. Покушение он отверг, а шпионаж признал и получил десять лет лагерей. «Нельзя было все отрицать, — объяснял Иван Алексеевич. — Впрочем, можно было и просчитаться. Тогда — расстрел». По завершении срока ему намотали еще четыре года за какую-то полнейшую чушь. Из его историй о заключении заслуживает внимания та, где трупами умерших обкладывали снаружи стены барака в морозное время.

В пятьдесят шестом году Ивану Алексеевичу позволили вернуться в Петербург. Он занялся переводами, участвовал в постановке оперы Монтеверди «Поппея» в Эрмитажном театре. Литературный вкус его был изыскан и безупречен, но любил он больше всего сцены ампутации, как то в «Белом бушлате» Мелвилла.

В свой день рожденья, когда ему стукнуло шестьдесят, Иван Алексеевич надел на голову скверный венок из бумажных цветов неопределенно пунцовой окраски и выглядел в нем с омерзительной прелестью.

Об Ираклии

К лицам, описанным Вагиновым в «Козлиной песни», принадлежал, между прочим, Ираклий Андроников. Его имя иногда упоминается в стихах обэриутов, например, у Заболоцкого (поэма «Время»):

Ираклий был лесной солдат,

Имел ружья огромную тетерю…

и

Ираклий говорил, изображая

Собой могучую фигуру:

«Я женщин с детства обожаю…»

После войны его иногда выпускали говорить по радио с манерными интонациями в подражанье Соллертинскому и другим выдающимся личностям. Сохранилось стихотворение о нем:

Послышался голос Ираклия:

«Скажите, друзья, не дурак ли я?»

И ответили хором друзья:

«Этот факт отрицать нельзя!»

Не помню, читал я его или слышал. Думаю, что Татьяна Никольская должна знать об этом и больше, и лучше.

Удушающий дух

В Вене, в парке Бельведер, есть аллея сфинксов. Наружность их описана в сонете Алексея Хвостенко:

О лев! Твой взор был темен и глубок

Как скрип крыла по воздуху ночному

Девичья грудь вздымалась по-иному

Когда смотрел я в глаз твоих поток

Зачем остыл и не бурлит восток

Какому умыслу он уподоблен злому?

Зверь-камень мертв, но дева-лев живому

Подвластна времени. Я слышать его мог

Оно лилось и наполняло глину

Души моей твоим, о лев, огнем

Крылатой влагой дева пела в нем

Гимн радости прохлады бедуину

Движения, а тела водоем

Изображал пленительную спину

Конечно, Зигмунд Фрейд, мальчиком гуляя по улицам Вены, должен был видеть этих полногрудых чудищ. Так не между ли их лап скрыты корни учения о Эдипе, раскрывшем суть загадки, которую Сфинкс ему задала?

Три поэтических сосуда

КУВШИН

У Айги

Две ноги —

сказал поэт Всеволод Некрасов.

Геннадий Айги, кстати тоже поэт, кроме всего прочего, перевел на родной чувашский язык стихи Бодлера.

Это было в Москве, в конце шестидесятых годов. Олег Прокофьев, сын композитора и сам художник и поэт, и жена его искусствоведша Камилла Грэй принимали большое общество, в том числе Айги. К ночи все разошлись, остались лишь близкие друзья. И тут, откинувшись в кресле и слегка прикрыв лоб рукою, усталая Камилла произносит:

— А он милый… Этот ГАИ…

— Что за ГАИ? — спрашивает кто-то в ужасе: мало ли, сошла с ума чужеземная женщина.

— Ну, ГАИ… Который по национальности кувшин…

ГРАФИН

В послании Алеше в Салехард среди иных, стремящихся в сторону юга, упомянут Гарик Суперфин:

И даже тот, кто более чем финн,

Туда влачит судьбы своей графин.

Как раз тогда Гарика сажали за инакомыслие. Графин же в нашем словоупотреблении близок к кувшину или к арабо-тюркскому «зиндану», то есть опять-таки к затыкаемому сосуду или к каталажке. Об этом, собственно, здесь и говорится.

Иное дело графин в известном рецепте:

Возьми:

Урины семь галлонов,

Талант дерьма, графин лимонов…

Тут графин выступает как мужской род от графини.

ЗИНДАН

Свою «Эпиталаму Геннадию Снегиреву» Алеша Хвостенко сочинил, будучи посажен в зиндан города Джамбай. Они приехали туда с Иваном Тимашевым, по прозвищу Ванька Бог, и вступили в противоречия с местной властью. А Снегирев действительно собирался жениться на какой-то невинной девице. Всем обитателям зиндана песня очень понравилась.

Я послал Алеше несколько строк о Ефиме Славинском, о его судьбе:

А ты беги пустыни прочь

И не ходи в Харран Хивинский:

На Вавилонской Башне ночь

В Семипалатинске Славинский

Как раз тогда его приговорили к лишению свободы. Алеша отвечал мне:

По твоему совету прочь

Бежал Хивинского Харрана

Но проведя в Джамбае ночь

Достиг ментовского зиндана

Труды поэта

Не могу забыть рассказа Алексея Хвостенко о трудовой деятельности:

«К нам подошел человек, назвавшийся начальником ватного цеха. Посидели. Потом он пригласил к себе в цех осмотреть помещение. Пришли к оврагу, на склоне которого этот цех был. Кругом летали, висели на суках и камнях и просто валялись клочья ваты. Внизу, на самом дне оврага текли в противоположных направлениях два полные ватой арыка».

Другой его рассказ описывает случай на работе.

Алеша устроился делать мыльный раствор. Прачечная помещалась во дворе, в кирпичном строении. Часа в четыре ночи нужно было нарезать мыла, бросить в воду и включить острый пар. Через час выключить и идти домой. Однажды Алеша пришел домой и лег спать. Утром будят. «Иди, — говорят, — Хвостенко, на работу». Явился. Все здание прачечной полно пены. Люди делали в ней ходы, словно земляные черви, чтобы попасть внутрь. Оказалось, он, покидая рабочее место, не выключил острого пара.

О возможном воздаянии за труд Алеша сочинил как-то ироническое четверостишие:

Какой кошмар — жена сказала Бекет —

Когда поэта премируют лепет,

А я скажу: поэт — не вечный мобиль

И пусть ему воздаст живущий Нобель

Вот мы наконец-то и добрались до истинной меры вещей:

Алеша, сходим за полбанкой

Напиться б надо перед пьянкой

А то все графин, кувшин, зиндан… Сплошная мифология.

Ближайшее место

Алеша Хвостенко приехал в Тивериаду, и мы отправились погулять туда, где из озера вытекает река Иордан. Прохаживаясь под огромными тенистыми эвкалиптами, мы заметили отца Юстина, который крестил средних лет даму. Он сделал нам знак подождать, а потом догнал на автомобиле и повез к себе в монастырь. Этот грек-священник был в монастыре (где, по преданию, написаны «Деяния апостолов») настоятелем и единственным монахом. Вошли, поднялись на галерею и стали пить кофе, взирая на озеро. И вот Юстин спрашивает:

— Вы в Париже живете?

— Да, в Париже.

— И в какую церковь ходите?

— В ближайшую, — отвечал Алеша после недолгого раздумья.

Для того чтобы показать всю глубину этого выражения, необходимо немного отвлечься. Еще в России мы сочинили куплет для песни про анашу:

К нам пригнали плану плот

Даже поп словил приход

Хохотал, хохотал

Десять суток схлопотал

Позднее отец Михаил Меерсон-Аксенов словил приход в Нью-Йорке и позвал Алешу спеть в его церковном зале. Тот пел про Олега Соханевича, о том, как он прыгнул с корабля в воду, надул лодку и через девять дней приплыл к туркам — всю правду. Соханевич тоже присутствовал в этой ближайшей церкви. Вспоминая, отец Михаил говорил, что ощущение было как при постановке «Гамлета» перед датским принцем. Народ хлопал в ладоши то герою, то, обернувшись к сцене, исполнителю.

Всех поэтов должно звать одним и тем же именем — Авель. По-древнееврейски оно означает дым, пар, туман, вздор и всяческую чепуху.

Мои переводы

Орангутанг две пары рук имеет

О..! Как он онанировать умеет!

Стихотворение появилось впервые на немецком языке в журнале «Друг» («Der Freund»), который выходил в Берлине в двадцатые годы.

Der Оrang Utan hat vier Hände

О..! Wie er оnanieren könnte!

Сообщил мне его Иван Алексеевич Лихачев. Он рассказывал, что фашисты этот журнал очень не любили и разгромили редакцию, как только пришли к власти.

— Не так скверные привычки человекообразной обезьяны хорошо здесь описаны, как это «О..!» — говорил Иван Алексеевич.

Мне же, чтобы передать это «О..!», понадобилось чуть не тридцать лет.

Иван Алексеевич скончался в 1972 году. В конце шестидесятых он попросил меня перевести «Сравненья» Джона Донна (Элегия восьмая) и сам сделал для меня подстрочник. Плод моей первой попытки был не очень хорош. Впоследствии я его улучшил. Вот эти стихи:

Сколь сладок пот томленных в колбах роз

Сколь ароматен дух мускатных рос

Или восточный царственный бальзам,

Благоуханный столь сверкает нам

Возлюбленной моей прекрасный лик,

Чей лоб как перламутра влажный блик.

А у твоей — не лоб, сплошной нарыв

И менструален и спермоточив:

Как жир ботфорт, подметок и ремней

Что варивал в Сансерре, заперт в ней

Войною беззаконной, тощий люд

Иль сыпь-зараза или гнойный зуд —

Такой на этом лбу нечистый сплав

Вскипает в чирьях скверен и кровав.

Глава моей — космически кругла

Как Иды плод, что Зависть поднесла

Иль тот, к покраже коего ревнив,

Судил нас Бог, бессмертия лишив…

Гагатовый болван — глава твоей:

Ни уст, ни ок, ни носа, ни бровей

Лишь вечный хаос — точно как Луна

Когда в земную тень погружена.

Дар Прозерпины в той благой груди —

Она — фиал, коим владеет Дий.

Моржовая — твоя и вся в червях

Иль гроб, где гниль внутри, а сверху прах.

Как жимолость дрожащая юна

Так кожа юных рук ее нежна

Твоя же — как вареная живьем

Иль битая кнутом иль батожьем

Она как герб давно уже ничей

Облупленный от солнечных лучей,

Морщинистых морковок жалкий пук

Свисает завершеньем красных рук.

Сколь ласковы те тайные огни

Что душу злата вдунув в прах земли

Свой блеск вдруг явят в бренном веществе,

Столь сладостно в любимом естестве.

А у твоей — как отрыгнувший зев

Мортиры, что дымится онемев

Иль медный горн излившийся сполна

Иль Этны пасть где зелень спалена.

Сравнить ли то, что длите вы таясь

С червем, сосущим яд из черных язв?

Трепещешь весь не потому ли ты,

Что на змеином луге рвешь цветы?

А ваш разврат — бездушный и сухой,

Вы словно щебень пашете сохой!

Я ж с милой — пара нежных голубков

Сам пастырь с дароносицей таков,

Так нежен зонд влагающий хирург

Больному в рану…

А теперь, мой друг,

Конец Сравненьям. Ты ж покончи с ней:

Гнусны Сравненья, но она — гнусней!

Иван Алексеевич был лицо, достойное восхищения. В его доме, случалось, подавали к столу салат, изготовленный ногами безрукого эфиопа.

А вот еще один перевод — солдатской песенки о Цезаре в галльском триумфе:

Прячьтесь, галлицы и галлки!

Лысый ебарь к вам идет

Сыпет римскою валютой

На галлушек и галлух

Ведь пели ее солдаты. Другие переводы передают умственное намеренье, а не прямую речь.

О стихах на русском языке и в переводах сказано достаточно.

А впрочем, скорее нет. Рассуждали же мы о Хлебникове, постараемся и о Пушкине, ведь речь мы ведем о поэзии.

Немного нового о пушкинской белке

Хотя литература о нашем главном поэте измеряется уже библиотеками, кое-что в его творчестве до сих пор остается не исследованным. Здесь я хочу осветить отношения Пушкина с белкой. Основной текст «Сказки о царе Салтане» предполагается с детства известным читателю.

Белка, грызущая золотые орехи с изумрудными ядрами, — первый из волшебных даров, который получает Гвидон на острове Буяне. Другие два: морская (= подземная) стража и царевна-Лебедь — иноземная или небесная невеста. Известно, что в лебедей умели воплощаться германские валькирии и что эта же птица служила тотемом у тюркских народов.

На первый взгляд, приобретение белки имело для Буяна чисто экономическое значение (ср. «Из скорлупок льют монету / Да пускают в ход по свету»). Действительно, белка — пушной зверь, и ее шкура служила монетарной единицей в примитивном хозяйстве древней и средневековой Руси. Конечно, и сам Пушкин, неравнодушный к деньгам, которых у него никогда не было, пытался добывать их волшебными путями, например, карточной игрой. Однако сводить белку лишь к ее экономической пользе было бы неправильно. Белка еще и пела. Что же это были за белкины песни?

Что автором «Повестей Белкина» является именно Пушкин, сомнений не вызывает. И что фамилия Белкин представляет собой каламбурное замещение имени «Пушкин», тоже ясно. Семантическое тождество БЕЛ (то есть белки) в БЕЛкине и ПУШ (то есть ПУШнины, БЕЛичьего меха) в ПУШкине избавляет меня от необходимости твердить очевидное.

Отождествление поэта с белкой имеет глубокие корни в русской культуре. Автор «Слова о полку Игореве» сообщает о своем предшественнике поэте Бояне, что тот «растекался мыслию по древу». Филологи поправили ошибку переписчика «Слова». Нужно читать не «мыслию», а «мысию». Мысь — древнее название белки. И Боян, который «растекался <…> волком по земли» (то есть по нижнему слою мироздания в его трехчленном делении) и «шизым орлом под облакы», следовал также поступкам реальной белки, имеющей привычку скакать вверх и вниз по стволу и ветвям Мирового Древа, из верхнего в нижнее царство, донося до обитателей среднего слоя истины, почерпнутые ею внизу или вверху.

Вспомним, что и гвидонова белка обитала в лесу «под елью». А ведь ель с ее ежегодными ритмическими мутовками особенно пригодна для счета времени и служит поэтому древнейшей моделью именно Мирового Древа. Вспомним еще, что по-варяжски именем «Ель» (Хель) называется потусторонний мир.

Не лишено примечательности также совпадение названия сказочного острова (Буян) с именем пращура всех русских поэтов (Боян). Оба слова — тюркского корня и имеют в славянских языках значение «чудесный». В «Слове» Бояна называют «Велесовым внуком». Велес, или «скотий бог» древнерусских летописей, был, как полагают, богом скота, причем словом «скот» в те времена называли не только скотов, как сейчас, но и имущество вообще. Со всем тем белка, высокая поэзия и материальное благосостояние смыкаются в единую идейно-знаковую цепь.

Итак, Пушкин, отождествляя себя с буяновой или бояновой белкой, представал в собственных глазах — в ироническом идеале, разумеется — как обеспеченный и всеми почитаемый поэт, который сидит себе и грызет беззаботно золотые орехи, поигрывает изумрудными ядрышками, а те ссыпаются потом в сокровищницу национальной культуры и приносят родному Буяну всемирную известность (ср. «Князю прибыль — белке честь»). Нетрудно разъяснить, что под «хрустальным домом», который выстроил для белки князь Гвидон, можно понимать академию, библиотеку, архив или башню из слоновой кости, а под «чудным островом Буяном» — любимый Пушкиным сказочный Петербург. (Ср. описание постройки «града Петрова» в «Медном Всаднике» с мгновенным возникновением архитектурных сооружений на диком пустом острове.)

Сделав еще один шаг, легко покажем, что оппозиция «наружу — внутрь» в золотом орешке имеет четкий аналог в видимом (золотом) и невидимом (сапфировом-изумрудном) небе откровений библейского пророка Иезекииля. А опершись на это достижение и приняв во внимание общую веру в поэта как носителя пророческого дара (ср. стихотворение «Пророк»), завершим наш маленький опыт следующей метафорой.

Белка — это не только сам Пушкин, но и последующее знание о нем. Помещенное в хрустальные дворцы университетов, оно вышелушивает там из золотых творений поэта изумрудные ядра высших и секретнейших тайн.

Ширванская амазонка

Следующее рассуждение ведет свое начало с израильской почвы. Речь будет о Дадоне.

Дани Дадон — так звали моего знакомого скульптора. Дело было в Тивериаде. Он сидел в середине зеленой лужайки перед развалинами замка и тяжело работал по камню. Огромные камни он превращал в человеческие изображения ударами молота по зубилу. Весною там открывалось летнее кафе под названием «На травке». Приходили юные существа, пользовались травкой, а Дадон приносил им кофе и продолжал выбивать.

— Я тяжко тружусь над камнем, — так говорил он.

Сам Дадон родом был с Атласских гор и выглядел соответственно: гигантский рост, бородища, сверкающие глаза, могучие пятки. Гулял босиком. Но я хотел вспомнить не об этом Дадоне. В голове у меня все время оборачивается словосочетание из Пушкина: «Жил-был славный царь Дадон». Разберем же миф, из которого происходит «Сказка о Золотом Петушке».

Конечно, мысль, что царя когда-то звали не Дадон, а Давид, сама собой напрашивается. На первоначальном языке, по-еврейски, имя пишется Далет-Вав-Далет, а Вав — это полугласная, которую произносят как «У» или «О», по-арабски «АУ» — Дауд, а по-нашему будет Дод или Дуд, то есть Додо или Дуду. Раньше водилась даже птица Додо, она жила на острове Святого Маврикия. Можно спросить, а откуда у Дадона взялась в конце буква «н»? Тут надо обратиться к Нерону и к Цицерону. Ведь родная латинская речь знает их как Неро и Цицеро, и лишь основа косвенного падежа добавляет «н», что и воспроизводится в русском Нероне и Цицероне. Так же, например, и Гвидо дает «Гвидон», хотя в подлиннике имя это имеет «н» в конце с самого начала: Гидъон или Гидеон, а вовсе не «Гидо». Но это о князь-Гвидоне. Мы же ведем речь о царе Дадоне.

А Дани Дадон обитал частным порядком в селении Мигдаль. Слово «мигдаль» — иногда оно произносится как Магдала — означает «башня». Там действительно некогда стояла башня, на ней бодрствовали римские солдаты, а вокруг гуляла Мария Магдалина и — как говаривал один покойный ныне монах — «занималась своим ремеслом». У Дадона там был дом и десять детей. В доме стоял телевизор и множество малых скульптур. Вечерами он валялся без штанов на полу перед телевизором, а кругом дети, дети… Но я все не о нем. Прирожденное дарование.

Так вот, подходило к нему с востока, казалось бы, войско во главе с Шамаханской Царицей. Но сперва расскажем о Золотом Петушке.

Механическая птица дана была царю Додо сабейским астрологом. Не савейским, а сабейским. Она отзывалась на отдаленный топот приближавшихся враждебных сил, начинала кукарекать, топорщить крылья, звенеть гребнем и поворачивалась в ту сторону. Звездочет когда-то в экстазе лишил себя мужественных причин и стал жрецом Великой Матери Богов. Сабий превратился в галла. Он составил механическую птицу, отковал из золота, тяжко трудясь над наковальней, немного, конечно, поколдовал и преподнес царю Давиду.

Однажды петух забеспокоился.

Здесь придется отвлечься и уяснить смысл предлагаемых пространственных отношений. Приведу пушкинские строки:

Ждут, бывало, с юга — глядь,

Ан с востока лезет рать,

Справят здесь — лихие гости

Идут от моря…

К северу от Магдалы простирается неширокая Геннисаретская равнина. Она достигает возвышенностей у оконечности озера, и здесь, прямо под горою, был расположен город под названием Киннерет. Было, собственно, два города: Киннерет и чуть к югу от него предместье Вифсаида, то есть Бет-Цайд, Цайдан или Сидон, откуда принимались за рыбную ловлю. На это и указывает название города. Ханаанский же город Киннерет состоял в благополучном замужестве за своим богом или царем по имени Кинор, Ха-Кинор или Агенор. Потому и говорят: «Сидонский царь Агенор, отец Кадма и Европы», Восточного Края и Закатной Стороны, которые называются «кадм» и «эреб». То был Бог Небес, а сам он жил тут же, в управляемом им городе Киннерете или рядом, в Сидоне.

Все это можно описать и поподробнее.

Жену Кадма — имя которого, как уже говорилось, означает «восток» — звали Гармония или Армония, а гора Ермон или Хермон тоже господствует тут над дальним углом с северо-востока. Дочь Кадма носила имя Семела, а жар горящих углей именуется «хашмаль», и сгорела она, когда явился к ней Бог Небес, отец Диониса, в своем истинном, природой предначертанном виде.

Итак, мнимое войско шло к Золотому Петуху прямо с востока.

С востока, из кадмовой волости, где будто бы находится город Шемаха, около сорок первого градуса северной широты и сорок девятого градуса восточной долготы — оттуда-то как бы двигалась та самая Шамаханская Царица. Второй город с тем же наименованием располагается неподалеку от Екатеринбурга, на западном склоне Урала. (А городов под названием Сидон ведь тоже много. Мне известно четыре. И три из них к нашему делу не относятся.) Главная же Шемаха лежит к югу от Железных Ворот, в Ширванском Ханстве. То был богатый город, в нем изготовляли шелк. А потому выражение «Шамаханская Царица» может означать не царицу Шемахи, как оно кажется с первого взгляда, но вообще восточную Царицу, лишь бы ее окружали шелка:

И промеж высоких гор

Видит шелковый шатер.

(А. П.)

Будь она царица Шемахи, Дадоново государство располагалось бы высоко в горах, где-то близ Карса. Он шел на встречу с ней восемь дней, километров, стало быть, не менее трехсот, а она тоже туда откуда-то пришла. Кстати, слова «идут от моря» означают «с запада», и это вновь указывает на Ханаан как на то место, где на западе расположено море.

Значит, установлено: Дадона звали Давидом, а могущественная Царица двигалась одна, без войска, с востока.

Дальнейшие рассуждения будут весьма просты. Когда очарованный Дадон привез в столицу Царицу, его встретил скопец-астролог «в сарацинской шапке белой», то есть в так называемой кафии из снежного цвета шелковой ткани. Царица-девица была ему необходима для религиозных надобностей, о чем он и заявил. Но Давид нанес ему удар по лбу, оттуда вылетела душа астролога и стала виться вокруг, пока не вселилась в механического петуха. Петух ожил и полетел к темени Дадона. Может быть, это даже был не петух, а некая другая птица, скажем, дронт, птица Додо со свинцовыми позолоченными крыльями. Впрочем, тому препятствуют некоторые хронологические затруднения. Царица же, захохотав, исчезла.

А каких прекрасных рыб выделывал Дани Дадон — когда из дерева, а когда и из камня!

Воскрешение суфиев

Обратимся теперь к иному способу сочинительства.

В книге Стивена Рансимана о Крестовых походах рассказан такой случай. Саладин завоевал Египет и намеревался отбыть в Сирию. Приветствовать его на проводах собралось множество народа. И вдруг выскочил некто, выкрикнул малопонятные слова и исчез. Но Саладин сразу уразумел, что в Каир он более не вернется.

В примечании к отрывку сообщается английский перевод стихов, которые были услышаны Саладином. В моем переводе с английского они звучат так:

Наслаждайся взором волоокой Нежд,

Наутро не увидишь волоокой.

Поразительно, что почти бессмысленные слова могли быть истолкованы как пророчество. Впоследствии я написал об этом поэму «Взоры Нежд», и то был мой первый опыт воссоздания поэта-суфия.

Второй подобный случай изложен в «Путешествии» ибн-Джубайра. В начале 1183 года ибн-Джубайр отправился из Андалузии, где проживал, в Мекку. В дороге с ним произошло много занятного. Так, на обратном пути ему пришлось пересечь территорию франкского королевства в Палестине. «Король там Хинзир, — пишет ибн-Джубайр, — а королеву зовут Хинзира». Арабское слово «хинзир» означает свинью.

Во время пребывания в Мекке ибн-Джубайр проводил ночь близ Каабы. Он и его друг лежали на каменных скамьях, пытаясь заснуть, а невдалеке кто-то очень красиво читал стихи из Корана. Вдруг голос смолк, а потом произнес:

Когда оскверню злодеянием день,

Да возвысит меня красота моих снов…

Друзья поднялись, чтобы посмотреть на удивительного поэта, но тот лежал без чувств. Подошла женщина и пристыдила обоих, дескать, взрослые люди, а что делать, не знаете. Тогда они принесли воды из источника и брызнули в лицо лежавшему. Тот очнулся, встал и исчез во тьме, не сказав ни слова.

Удивительно здесь, что поэт падал в обморок от собственных стихов. Конечно, этот неизвестный тоже был суфий. Я воссоздал и его, написав стихотворение «У Каабы»:

Если буду унижен и сам виноват

Меня в небо счастливая мысль унесет

Даже словом иль делом пускай согрешу

Благородством мечты я оправдан навек

А когда оскверню злодеянием день

Да возвысит меня красота моих снов.

Собственно суфию принадлежат здесь лишь последние две строки, но для нынешнего стиха пришлось придумать еще четыре.

Поэзия на этой прежней почве

Редактором израильского журнала «Сабра», выходившего на русском языке для сионистской пропаганды среди несовершеннолетних москвичей, был в восьмидесятые годы некто из Литвы. Говорили, что он перевел всю литовскую литературу на русский (или наоборот, я точно не помню). Так этот журнал заказал одному поэту стихи о празднике «ханука», когда зажигают свечи: две, три, четыре и так далее, в течение семи дней до восьми свечек. Поэт недавно вернулся к вере, носил пейсы. Через неделю приходит с работой:

У нас сегодня ханука

Свою свечу достану-ка

В издательстве хохочут, а почему — поэт не понимает. Ему объясняют: в русском языке слово «свеча», видите ли, как бы несколько двусмысленно, особенно в соединении с притяжательным местоимением. Поэт кивает и уходит. Через несколько дней является с исправленной версией:

У нас сегодня ханука

Две свечи достану-ка…

Жестокий издатель отказал ему в публикации ввиду недостаточной высокохудожественности.

Рассказывали, что тот же поэт о празднике Пасхи (по-еврейски «пейсах») написал:

В пейсах грустно сидеть у моря…

Не о судьбе ли поглощенного морской пучиной фараонова войска грустил поэт?

Другой поэт в своей книге на первой странице начертал типографским шрифтом посвящение:

МОЕЙ ЖЕНЕ ЕЛЕНЕ

Надо было, разумеется:

НАШЕЙ ЖОПЕ ЕЛОПЕ

Галилейские ваалы

В 1975 году меня призвали в израильскую армию и поставили сторожить гору чуть восточнее Цфата. На вершине этой горы — называлась она «Гева», что и означает «гора» — росло кривоватое дерево с широкой и низкой кроной, а под деревом холмик. «Могила шейха», так мне сказали, но имени шейха не сообщили. Впоследствии я часто размышлял об этом дереве и могиле. Подобных знаков внимания ведь довольно много в Галилее, и я полагаю, что, если бы удалось перевести имена «шейхов» с арабского на иврит или на латынь, мы получили бы целый пантеон древнего Ханаана. Не зря же сказал пророк: «Галилея языческая». «Шейх» передает местное древнее «Ваал». Так вот все это имена «Ваалов», то есть «хозяев».

Немного южнее Тивериады имеется могила учителя Меира Чудотворца, того Меира, который именуется «Баал ха-Нес», в буквальном переводе «Хозяин Чуда». Над могилой молитвенные дома, даже два таких дома — сефардский и ашкеназийский. Шутят, что в одном из них ноги, а в другом голова. Мы как-то пошли туда на праздник с лордом Филимором. Он был тощ и очень длинен. Когда дети хотели его стукнуть, пользуясь праздничными вольностями, сзади по голове пустой колотушкой, им приходилось высоко подпрыгивать. Атмосфера была языческая. Веселье, много еды на продажу, восточные звуки, ночная жара и эти дети с колотушками: день рождения учителя Меира. И я подумал: а что, если все происходящее лишь прикрывает древнее празднество в честь Владыки Жара, хозяина-ваала по имени Баал Хамат, божества, управлявшего горячими источниками, которые истекают тут же в озеро из-под молитвенных домов, построенных в воспоминание о чудотворце по имени Баал ха-Нес? Ведь заменить «Хамат» на «ха-Нес» нетрудно. А старинный город Хамат существовал здесь с незапамятных времен, еще до появления Израиля. Его развалины сейчас изучают археологи.

В дальнейшем я все думал об этих и иных памятных местах: о могиле учителя Шимона и сына его Элиезера, о могиле учителя Акибы, о могиле Матерей. Есть и такая, там лежат Лия, Дина и Циппора, все в одной могиле. «Был у нас тут один министр религии, он велел сделать все эти надписи», — объяснял мне кто-то из знакомых.

А сейчас самое время рассказать об учителе Ицхаке Лурии Ашкенази. Он был сыном некоего Лурье родом из Польши или Германии, мать принадлежала к сефардской семье Франк. Жил он сперва в Египте, а году в 1570-м переехал в Цфат, будучи тридцати шести лет от роду. Здесь он преподавал в школе каббалистов и развил устное учение о том, что Бог, то есть Беспредельный, которого называют Эйн Соф, сперва сократился и лишь потом создал мир. Еще ранее Луриа стал известен как поэт. В Цфате он любил гулять по окрестностям со своими учениками, указывая им доселе не известные могилы святых, о которых узнавал посредством духовной проницательности или откровения. Скончался Ицхак Луриа в июле 1572 года. Он-то, я полагаю, и был тот «министр религии», который создал все эти могилы на прежних местах Ваалова культа.

Евангельская история

Ниже следует история нашего шкипера Мусы Хатаба, который передавал рассказы своего племянника, ставшего учеником некоего знаменитого рабби в тель-авивском квартале «Сынов Молнии», то есть в Бней Браке.

Разговор происходил на кухне лабораторного строения на берегу моря Галилейского, за чашкой кофе после пяти часов плавания в жаркий понедельник 1984 года, в августе или сентябре, где-то пополудни, когда уже дул сильный западный ветер.

Муса Хатаб сам себя считает неверующим. Грузный и загорелый, лет пятидесяти шести, он не гнушается даже дикой свинины.

— Знаешь, — говорил он, — я курю по субботам, я и в Судный день не пощусь, но на свете существуют необъяснимые вещи. Например, мой племянник раньше был простым тивериадским рыбаком.

Муса и сам раньше был простым тивериадским рыбаком. Рыбаком был также его отец, вся их семья когда-то рыбачила. Но рыбный промысел тут занятие вовсе не идиллическое. У тивериадских рыбаков дурная репутация. Я помню, дама из Риги, всплескивая руками, говорила о другой особе помоложе:

— Она совершенно опустилась, курит какую-то дрянь, связалась с подонками общества, с этими тивериадскими рыбаками…

Говорят, наши рыбаки не брезгуют контрабандными благовониями, а иные льют яды в воду, чтобы погнать рыбу себе в сети. А много ли поймает честный рыбак? Два-три ящика за ночь. И на это он должен содержать семью… Но честные люди встречаются и среди тивериадских рыбаков. Таким был Муса, таков был его отец, вся семья, все они были достойные люди, в том числе и племянник.

— Года полтора тому назад, — говорил Муса Хатаб, — мой племянник вернулся к вере. И вот, он теперь рассказывает о своем учителе, этом знаменитом рабби. Тот говорит ему в Бней Браке: «Поедем к тебе, наловим рыбы». Племянник — он ведь рыбак — отвечает: «Конечно, поедем». Приехали. Взяли его лодку, плывут вдоль северного берега. Проходят Капернаум. Учитель отвернулся, чтобы не смотреть на греческие кресты, там их церковь, белая, ты знаешь, — потом вдруг говорит: «Бросай!» — «Рабби, тут сроду не было рыбы! Рыба дальше, туда, ближе к Иордану». — «Говорят тебе — бросай!» И что же? Бросил и тут же вынул полную сеть. Через двадцать минут. Что ты на это скажешь?

В другой раз рабби говорит моему племяннику: «Набери полный ящик пустых бутылок, мне надо воды из источника Мирьям». Ты знаешь, где источник Мирьям. Так он ему велел набрать пластмассовых бутылок из-под кока-колы два ящика. Считается, что там хорошая вода.

По древней легенде источник Мирьям был создан еще до сотворения мира вместе с другими необыкновенными вещами, как то: Огненный куст, Жезл Ааронов и Червь Шамир. Когда сыны Израиля проходили пустыней Син, источник шествовал перед ними вслед за Облачным Столбом, по вечерам они поили из него верблюдов. По окончании странствий источник Мирьям скрылся близ западного берега моря Галилейского или озера Киннерет, севернее Ваал-Хамата, в самом озере, напротив холма, где теперь руины дворца царя Агриппы и Береники, сестры его.

Муса продолжал:

— Ученик нагрузил в лодку пустых бутылок, и они отправились. «Здесь», — сказал рабби. Мой племянник взял одну из бутылок и сунул в глубину: «Подожди, я должен помолиться».

И представляешь себе, по мере того как он молился, источник начал подниматься к поверхности, затем встал над водой небольшим фонтаном, и ученику оставалось только подставлять горлышки под чистую струю. «Скорее, скорее, — торопил рабби, — я задержал дождь!» И действительно, сильнейший ливень разразился, едва они пристали к берегу. А источник Мирьям тем временем опустился понемногу и ушел на дно.

Сам не знаю, нужно ли верить всему этому, но племянник мой честный малый, с чего бы ему вдруг врать, — так окончил свой рассказ Муса Хатаб.

Сам я могу добавить к этим рассказам только сообщение о том, как объяснили сотрудники все той же лаборатории факт неожиданно крупных уловов рыбы, которые принято считать чудесными. Оказывается, летом, то есть с мая по октябрь, вода в нашем озере расслаивается. Та, что вверху, тепла и богата кислородом, нижняя — напротив, холодна и вместо кислорода содержит сероводород с дурным запахом. Когда дует ветер с запада, а это бывает почти каждый день, он сгоняет верхнюю воду на юго-восток. Чтобы скомпенсировать это явление, нижняя вода должна подняться на северо-западе почти к самой поверхности. Но рыба такой воды не выносит, она не может в ней жить и потому собирается в большие плотные стаи на малых участках, там, где кислорода еще достаточно. Это и может привести к чудесным уловам.

Однажды начальница нашей лаборатории — Колетта Сарруйа, женщина блестящая — ораторствовала на данную тему перед группой иностранных посетителей.

— Мы, — говорила она, — объяснили многие евангельские чудеса, вот эти самые уловы. Единственное, чего мы пока не объяснили, это факт хождения по водам. Мы пробовали заняться изменением удельного веса воды, но ничего пока не добились.

Она, конечно, так шутила.

— Колетта, — сказал я, когда иностранцы удалились, — для этого нужно бы поменять свой удельный вес.

Но она меня не поняла.

Раз уж речь зашла о Колетте, передам разговор, который состоялся у нее с одной из коллег из Южной Африки. То была особа умная, почтенная, в летах, с чуть тяжеловатой осадкой, Колетта же — легкая, тощая, длинная. И вот они разговаривают. Колетта сообщает о случаях холеры, с которыми ей приходилось сталкиваться. Дама из ЮАР выслушивает, кивает и отвечает:

— Знаете, холеры у нас не бывает. У нас довольно часто случается чума.

А между прочим, крабы, те тоже не любят сероводорода и, спасаясь от глубинной воды, забираются по стволам пальм у нашего берега на высоту метров пятнадцать.

Видение павлина

Ехал я как-то в такси из Тивериады на запад. Водитель был вульгарно болтлив, все время молол непристойности.

— А ты откуда? — вдруг спрашивает он меня.

— Из России, — отвечаю. — А ты откуда?

И тут же пожалел, что не промолчал.

— Угадай, — говорит шофер.

Пришлось мне гадать. Называю подряд несколько областей и государств Восточной Европы. Все неверно. Наконец приходит в голову:

— Из Турции…

— Будь я из Турции, ты бы сзади у меня не сидел, — ответствует мне этот остроумец.

Так я впервые услыхал молву об особой репутации турок.

Мне пришлось вспомнить об этой беседе значительно позже и совсем при других обстоятельствах. Но прежде нужно сказать немного о язидах.

Говорят, они поклоняются дьяволу. Пушкин (мы часто возвращаемся к этому поэтическому имени), когда путешествовал в Арзрум, видел и беседовал с ними. Он хотел разузнать правду об их вере. Глава местной общины язидов, уродливый (так, по словам поэта) человек в красном плаще отвечал, что веруют они во единого Бога, но ругать дьявола считают неприличным, ведь тот уже пострадал и будет прощен. Пушкина такой ответ удовлетворил.

В другом месте мне удалось прочитать о язидах подробнее. Оказывается, дьявол, по их мнению, уже прощен и восстановлен в достоинстве главы ангелов. Он покаялся. В рай же дьявол проник в одеянье павлина. Поэтому его зовут Малак Таус или Мелик Тавас, то есть Царь Павлин или Ангел Павлин. Одетый в перья, он соблазнил наших прародителей, а теперь является главой ангельской иерархии о шести ступенях, сам представляя высшую, седьмую, и правит вселенной, а Богу до созданного им мира никакого дела нет. Нет, по их мнению, ни греха, ни ада. Проступки человека искупаются в последовательных перерождениях.

Всего язидов примерно сто тысяч. Считают, что среди них много курдов. Но курдов семь миллионов, в семьдесят раз больше, чем язидов, так что не эта странная вера есть причина неприязни к курдам и их неполных прав в Иране, Ираке и в Турции.

Курды жили всегда в этих местах. О них рассказывает Ксенофонт, излагая историю десяти тысяч эллинских воинов, отступивших на север к истокам Тигра после победоносной битвы с персами. Там кардухи, то есть курды, катили на них с высоких гор огромные камни. Позднее курдом был знаменитый Саладин.

Надо, однако, вернуться к павлину. Эта птица на Ближнем Востоке не редкость. Изображение павлина можно найти среди мозаик Гептапегона, на месте кормления пяти тысяч верующих. Бронзовые павлины во множестве стоят в саду веры бахай близ храма в Хайфе. Его золоченый купол на склоне немало содействует украшению города. Но в надписях у входа в сад говорится лишь о красоте павлина, а не о том, что он Царь или Ангел. Само слово «таус» греческое. Оно почти так же звучит и на арабском, и на арамейском, и на древнееврейском. На латыни павлин называется «паво». Как же будет он по-турецки?

Я усиленно размышлял обо всех этих предметах, будучи уже в Мюнхене, в конце декабря после полуночи, когда завершил вторую смену рабочего времени и собирался домой. В одно из последующих мгновений я услышал голос Рустама:

— Подвезти?

Рустам у нас присматривал за копировальной машиной. Он был из Азербайджана, древней Атропатены, недалеко от тех мест, где язиды. Во время войны попал в плен и остался в Германии. По-русски знал плоховато.

— Подвези, — отвечал я.

Идти до дому было недалеко, но погода прескверная: холод, ветер, дождь со снегом. Мы вышли во двор и сели в огромный автомобиль. Улица была с односторонним движением, поэтому нужно было свернуть под резким углом назад, проехать среди деревьев по трамвайной линии и дальше между садом и рекой, а там уже выйти на открытую дорогу. Старый Рустам с трудом поворачивал руль, мокрый снег залепил окна, почти ничего не видно, ни одного фонаря. Я спросил:

— Скажи мне, пожалуйста, Рустам, — ведь азербайджанский язык к турецкому близок, — как будет по-турецки павлин, эта птица, по-немецки фогель, знаешь, с большим синим хвостом, а на нем глаза?

— Пидарас-фогель? — отвечал Рустам.

Я похолодел. В неверном тусклом свете воображенью представилась картина гностического космоса, над которым парит, вздымая и разворачивая свой многоцветный сверкающий хвост, знаменитая многоокая Птица Педераст, чудесная и причудливая.

Все это длилось лишь несколько мигов. Затем я сообразил, что Рустам имел в виду, собственно, райскую птицу, «парадиз-фогель», но сказал он то, что сказал.

Так-то вот о прозваниях врага рода человеческого.

Некоторые картины из моей комнаты

Дом, в котором я обитаю, — так писал я несколько лет тому назад, — стоит на склоне холма. К северу внизу проходит железная дорога, а с юга течет речка, и к ней обращено окно моей комнаты. Речка маленькая, узкая, шириной метра два. Называется Аммер, что означает Овсянка, не каша, а птица. Собственно, Аммер проходит севернее, за путями, а моя река называется Аммер-канал, там вроде бы монахи веке в двенадцатом проложили этот канал, который и следует поэтому вдоль холма, по склону, параллельно возвышенной части, а не внизу, как бы полагалось. Тем не менее чуть выйдешь на террасу через восточную дверь слева от окна, в паре шагов видна вода реки. Немного ниже по течению речка делает маленький порог, затем уходит под здания и появляется далее рядом с большим старым водяным колесом, которое ныне бездействует. А еще дальше она течет уже по городу, и по ее набережным при желании можно прогуливаться.

Внизу у двери на террасу лежит базальтовая голова. Она изображает китайца с косой в созерцании дзен. Сделал ее скульптор Дани Дадон, а мне передал в знак признательности за собаку. То был красивейший светло-шоколадного цвета пес породы доберман. Только голубые глаза его были чуть неумны. Но едва Дани его увидел, он задрожал от восхищения. Пришлось дарить. Через несколько месяцев Дани пришел ко мне с головою под мышкой, а она довольно тяжелая. С тех пор так и лежит у меня на полу. Вообще у Дани Дадона было много скульптур: из базальта, известняка, а также из дерева: головы или собрания голов, рыбы и многое прочее. Один гигантский булыжник с изображением фантастического автопортрета какое-то время украшал подход к его мастерской, потом к ресторану неподалеку. Все это было давно, еще в Тивериаде. Жил Дани в Мигдале, не в древней Магдале у самого озера, а в нынешнем поселке чуть вглубь долины Арбель. Там этот пес передушил всех окрестных кошек, но и сам через несколько лет погиб под колесами военного джипа.

Выше и левее головы висит маленькая картина Сережи Есаяна в широкой гладкой золоченой раме. Это левкас с изображением двух ангелов, которые раскрывают в небе занавес, а за ним — пустыня.

Под картиной старинный шкаф. Говорят, что стиль его — александровский ампир. Приволокли его в Израиль откуда-то из Средней Азии. Он почти весь сломан: в нижних ящиках двигается дно, малиновая ткань секретера истлела полностью, внутренний замок одной из полукруглых с черными колоннами дверец не работает. Однако немногое прочее пока цело и служит исправно.

На шкафу множество предметов по большей части вполне бессмысленных. Замечательны из них, пожалуй, только трубные роги да старый барабанчик. Лежит ветвь засохших лавров, а свежие лавры растут на террасе. Ну, дудка, кусок мамонтова бивня, ударный деревянный музыкальный инструмент в форме зеленой жабы. Другой музыкальный инструмент, умеющий издавать одну-единственную ноту, но очень чисто, почти как камертон, лежит внутри. Есть еще Есаянова скульптура из выкрашенных в алюминиевый цвет резиновых пробок, изображающая сову. Две фотографии.

Да, фотографии. На одной из них изображен мой внук, который очень на меня похож. На второй — мой прадед, который тоже меня напоминает. Это фотография, на которой сфотографирована фотография, а уже на той фотографии сам прадед. Прадеда звали Израиль-Нохум. Его нашел некий офеня в семье белорусского крестьянина.

— А что это у вас семь детей беленькие, а один черненький? — спрашивает офеня. Тот отвечает, что младенца он принял трех лет от роду после того, как все прочие жители селения вымерли от чумы. Офеня (то есть коробейник, торговец вразнос, как там и тогда было принято) взял мальчика обратно в общину. Ему было уже лет семь. Он вырос и стал красильщиком шкур. Но при этом отличался мистическим отношением к внешним событиям. Рассказывают, что он нарисовал у себя на печи черный круг, и когда его спрашивали: «Дедушка, зачем тебе это?», отвечал, что «это» должно напоминать о гибели Храма. Вот то немногое, что я смог разузнать о моем прадеде. С фотографии смотрит бородатый, с седеющей бородой, человек в черной шапочке лет пятидесяти пяти.

Далее на стене укреплены две вертикальные штанги, а к ним двенадцать кронштейнов, на которых уложены книжные полки. Сами кронштейны слегка выступают за края полок, а на выступах висят кое-какие предметы. Среди них два деревянных шара, вроде тех, что можно вешать на елку. На одном из шаров написана картина Мондриана, прямоугольники разных цветов, на другом — две картины Малевича: спереди на шаре крестьянин, сзади три крестьянки. Сделала эти копии Марина Микова, которая приезжает из Петрозаводска продавать елочные игрушки и разрисованные пасхальные яйца. Она продает еще и Кандинского, Миро, Шагала и других деятелей авангарда. От оригиналов отличить почти невозможно, только размер поменьше и основа сфероидная. Феномен.

С другого конца полок висит, прежде всего, луженая медная тарелка, изображающая мифологическую сцену борьбы с силами хаоса. Силы хаоса представлены в виде крылатой коровы, а борется с ними увенчанный старик, нанося удары ножом в лоб и в пуп. Корова сопротивляется, бьет его по ноге и по руке. Исход сражения неясен, но художник, по-моему, выступает на стороне старика. Работа персидская, сделана во второй половине двадцатого века. Приобретена в Тивериаде. Я долго ломал голову, кому могло понадобиться в нынешнем Иране делать эту выколотку с изображением Рахабы. Ответ был получен совсем недавно, после приобретения книги, в которой собраны основные схематические сюжеты старинных мифов. Там изображена та же сцена, только корова или Рахаба не слева, а справа. Под картинкою подпись: «Мифическая битва. Дворец Дария в Персеполисе. Первая половина пятого века до н. э.». Стало быть, выколочено было при местном музее, не слишком искусно, видно, что в оригинале лев, а не корова.

Пониже висит кусок картона, к которому прикреплены угаритская табличка с клинописными изображениями первого в мире алфавита и круглая печать хеттского царя Мурсилиса. Это слепки музейных экспонатов из Сирии. Ко мне попали случайно.

Под ними доска. Изображено на ней то, что можно принять за свинью, прыгающую возле японского дерева. На самом деле это Вишну и Будда, принявший в одном из своих воплощений образ вепря в соответствии с положениями шинтоистской веры. Приобрел я дощечку близ храма в горах Японии. В самом храме на потолке изображен змей, и когда проходишь под ним, нужно что-то выкрикнуть. Тогда будет удача.

На правом краю верхней полки, немного под углом, стоит икона. Она из сгоревшей в Мурманске церкви. Принес ее мне один молодой человек, из тех, что навещали в ту пору наше общежитие. А было это в 1965 году, зимою.

На полке под нею — складень, Богоматерь Всех Скорбящих Радость, кажется, такое у него название. А подарил мне его отец Всеволод Рошко, католический монах. Сам он большой карьеры не сделал, но брат у него, кажется, и по сию пору во Франции кардинал. Был отец Всеволод человек замечательный. Он раньше служил на Аляске, у алеутов, своими руками построил деревянную церковь. Рассказывает, как однажды вызывают его к эскимосам. У них был отдельный священник, но простудился, заболел и вынужден был уехать, а тут как раз прибыли несколько монахинь, и надо бы им освятить иглу, в котором они намеревались жить. Раньше иглу принадлежало местному шаману, поэтому требовалось освящение. А Всеволод и сам был простужен. Сунулся он в шкафчик к уехавшему священнику, взял бутылочку и кропит, кропит. Смотрит — монахини что-то морщатся. В чем дело? «Отче, пахнет», — отвечают монахини. Посмотрели, а в бутылке-то керосин. У отца Всеволода была еще коллекция эфиопских икон, да он все раздарил перед смертью.

На той же полке лежит каменная рыбка, изделие Дани Дадона. Подарили мне ее владельцы ювелирной лавки. Но им не нравилось, что рыбка серая, прилепили зеленые глаза и поставили на подставку. С подставки она потом отвалилась, а глаза все на ней.

Под нею на следующей полке маленькая гравюра. Изображает карету в виде рыбы с верхним плавником и с хвостом, с колесами и открытой на боку дверцей, в которой виден сидящий там человек. Рыбу везут три собаки, две черные лайки, одна светлая. На заднем плане деревья и облака. Гравюру сделал Женя Измайлов, тот, что иллюстрировал полное собрание Франсуа Вийона на французском языке и русские его переводы.

Упомяну еще о некоторых книгах, которые стоят полкою ниже. Это многочисленные бестиарии: средневековый, славянский, мифологический, бестиарий любви, бестиарий художника по имени Алоис Цетл, Физиолог, Лексикон динозавров — чем не бестиарий? — книга «Единорог и Соловей» и список чудовищ, употребляемых в компьютерных играх. Рядом с ними: персидская книга «Чудеса мира», китайский «Каталог гор и морей», книга о драконах, «Сказочные звери», «Волшебные камни», «Магические драгоценные камни», «Молот ведьм» (скучнейшая книга), труды Агриппы Неттесгеймского и многие другие. В жизнеописании Агриппы, которого Рабле в своем сочинении обзывает Гер Триппа, замечательна история о том, как назначили его однажды комендантом замка. А тут восстали крестьяне. Так Агриппа всех их схватил и повесил. А профессия у него была другая: врач, маг, философ. Тут же и книга «От рисунка к алфавиту». В ней имеется изображение арамейской надписи, помещенное вверх ногами.

Далее у восточной стены стоит еще один шкаф. На его крыше лежит небольшая арфа. Она сделана из деревянного набора молодым американцем в Тивериаде. Он собирал такие арфы, а потом продавал. Жена его говорила, что это арфа Давида, и даже играла на одной из них, подпевая псалмы. Но все это была неправда. Простая кельтская арфа, вроде той, что служит гербом Ирландии. Когда я вез арфу в самолете, надо было ослабить струны. Я стал вертеть колки, начиная с самых низких струн, и тут вдруг все остальные со стоном лопнули. Так она и лежит с порванными струнами. А мастер-изготовитель вместе с женой примкнули к группе, ставящей за правило телесную наготу и супружескую неразборчивость, и отбыли жить в этом обществе в пустыню Негев.

На боковой стенке шкафа висит картина Есаяна, изображающая Вольтера, который пишет письмо Екатерине Второй. Вольтер одет в короткий красный плащ веером, костлявой рукой подпирает подбородок. На голове у него волосы завязаны узлом над макушкой, а избыток свешивается двумя волнами по краям головы. Столик перед ним узкий, тонкий, видны еще две ноги, похожие на ножки столика и так же перекошенные. Справа от него трехэтажная книжная полка, под которой ночной горшок. Эта картина послужила образцом для работы, которую нарисовал ребенком мой старший сын. Там я изображен в берете, тоже за столом и со всем прочим. Но ноги у меня поставлены не как у Вольтера.

Здесь, за шкафом, кончается восточная стена и начинается северная. Главная подробность в ней — это дверь из комнаты в остальную часть квартиры. Самая дверь представляет собой мало замечательного, равно как и стоящий левее еще один шкаф. Однако между этим вторым или третьим шкафом и стеллажом при западной стене висит японская ксилография. Ее подарил мне муж моей кузины, а с нею еще две и третью, китайскую вышивку. Вышивка стояла у меня несколько лет лицом к стене. Потом я глянул и обнаружил, что изображает она Хозяйку Запада, богиню Си Ванму в двух возрастах — в виде маленькой девицы и средних лет дамы. Конечно, у нее нет ни клыков, ни хвоста, как на старинных изображениях, однако это Си Ванму, если судить по свисающим куницам или соболям с одежды, трем раскачивающимся фигуркам над головой и не слишком доброму выражению лица. Я потом подарил ее своему старшему сыну. Вокруг нее кузнечик, обезьяна и бабочка.

На одной из японских ксилографий изображено сражение между самураем в зеленой одежде, на которого нападают трое в пестром. Дело происходит в доме, из которого видна река и другие дома. Вдали лежит снег, бегут люди. Там тоже идет битва. Один из персонажей спрятался под крышу и лежит, никем не видимый. Сзади написано, что нарисовал картину художник Фусатане, а изображена на ней сцена из пьесы «Чушингура». В середине плоскость ксилографии еле заметно продрана. Позднее у меня появилась изданная в России книга «Самураи Восточной Столицы или Сорок семь преданных вассалов» с полным описанием событий, положенных в основу сюжета этой пьесы, но о картине там ни слова, хотя о пьесе кое-что и говорится.

На обороте другого изображения написано, что автор его Хокусай, хотя сюжет там малоизвестный: сцена вроде как в бане. Полуголые люди энергичными движениями черпают воду, льют, орут, хватаются за голову, просто сидят и млеют.

Третья картина висит у меня в комнате. На ней Дух Ветра с татуировкой на плече расстилает ковер над волнами бушующего моря. Здесь начинается западная стена.

На стеллаже у этой стены лежит свернутый пополам Вестник Велемира Хлебникова, номер 1, Москва, февраль 1922. Это, конечно, ксерокопия. Оригинал хранится в Норвегии. На обороте латинскими буквами написан адрес: Норвегия, Христиания, Фритиофу Нансену. Наклеены две пропечатанные марки. На одной из них можно разобрать дату: 20.4.22. Русскими буквами начертано: «Дозволено цензурой 3.4.22» и стоит номер 592. По-видимому, это дозволение относится к содержанию Вестника, а не к факту отправки его в Христианию, ныне Осло. В заглавии имя Хлебникова написано через «е», однако внутри, в самом тексте, рукой поэта поставлена подпись: «Верно: Велимир Первый». Наверху над текстом Вестника надпись по-русски: «Председателю Земного Шара Фритиофу Нансену. Русские председатели онаго П. Митурич, В. Хлебников». Стоит дата выхода в свет: 30.1.1922. Содержание Вестника довольно известно, отмечу лишь, что Третий Приказ с формулами обращения планет называется не Приказ, а Криказ.

Там же второй номер журнала ЛЕФ, который издавал Владимир Маяковский в 1923 году. В нем напечатана поэма Хлебникова «Ладомир» и стихи многих поэтов того времени к Первому Мая. В разделе «Теория» есть любопытная статья Б. Арватова «Речетворчество» и рассуждение Осипа Брика о профессоре А. А. Сидорове под названием «Услужливый эстет». Ну и другие статьи тоже не лишены любопытства. В рецензии на книгу Владислава Ходасевича «Тяжелая лира» написано, например: «Нет смысла доказывать, что дурно-рифмованным недомоганиям г. Ходасевича не помогут никакие мягкие припарки».

На другой полке стоит под стеклом пригласительный билет на прощальный вечер Алеши Хвостенко, который проходил несколько лет назад в Санкт-Петербурге, работы Васи Аземши. На левой стороне надпись: «Хвост выставляет прощальный чайник вина». Буква «о» в первом слове оформлена как верхушка крышечки чайника, буква «ч» как носик, буква «к» как ручка все того же чайника. Так что вся надпись выглядит как чайник. На правой стороне сидит сам Хвост в виде черного контура, нога на ногу, и курит. Рядом его гитара.

На торце стеллажа висит латунное распятие в форме ромба с просверленными по углам дырами для прикрепления к могильному кресту. В 1972 году я шел как-то летом по городу Владимиру и встретил мальчика лет восьми, который неистово тер мелом это распятие, стараясь счистить патину. «Осторожней, а то испортишь», — сказал я и проследовал своей дорогой. Через какое-то время мальчик догнал меня и отдал изделие.

Пониже располагается тарелка с синей птицей. Думали, что это птица дронт. Рисунков дронта у меня много: гравюра из энциклопедии Брокгауза и Ефрона, открытка с известной картиной Савери, яркое изображение в бестиарии Алоиса Цетла, две фотографии — в профиль и в фас — модели дронта из коричневатого пуха страусихи, которая была выставлена в местной аптеке, в ее окне. Я считаю дронта геральдической птицей российской интеллигенции, поэтому при случае собираю изображения. Но на тарелке не дронт, а птица феникс.

Рядом возвышается тонкий табурет, а на табурете прозрачный ящик величиною в локоть. В нем скульптура голой толстой красавицы с поднятыми вверх руками, которую сделала Ира Рейхваргер из ваты и капронового чулка. Она в свое время изготовила много таких и похожих статуй. Иные из них групповые, есть даже целая свадьба: жених, невеста, родители жениха и невесты, их родители, младшие братья и сестры и прочие. Всю эту группу — двадцать фигур — взяли в Иерусалимский музей. А сама Ира недавно скончалась.

Рядом с моим ложем, ближе к углу, стоит бамбуковый стакан для карандашей. На нем изображен куст бамбука. Хотя он и треснутый, я им дорожу, ибо подарил мне его от всей души Леонид Ентин.

В замке Тю

На слиянии Роны и Мозеля

В самом том благородном строении Тю

На краю

Да по краю глубокого озера

Там задам — там задумчиво правил Тю-тю

Там топор

Там топорщился розами пышный розариум

В среднем роде бы было не браться за ум

Средь ветвей

Меж цветами там уж проползает в террариум

Уж не знаю зачем там медлительно зреет изюм

А на бан

А на банке высокого острова

Околев не бродила зеленая тля

Одолев

На один провожая бесхвостого

Мак алел и высоко цвела конопля

В дымке фью

Что же ты мне такое насвистывал?

Только пью незаметно поя и тая

Тоже мне

Мне бы тоже чего-нибудь истинного

В замке Тю твоя мамочка поятая

ПРИМЕЧАНИЯ

УСЛОВНЫЕ СОКРАЩЕНИЯ, ПРИНЯТЫЕ В ПРИМЕЧАНИЯХ

[22] — 22: Общественно-политический и литературный журнал еврейской интеллигенции из СССР в Израиле. Тель-Авив.

АВ — Анри Волохонский

АГн — Gnоsis Anthоlоgy / Антология Гнозиса / Ed. by Arkady Rоvner, Viсtоria Andreyeva, E. Daniel Riсhie, Stephen Sartarelli. — New Yоrk, 1982. Vоl. 2.

АГн-2 — Антология Гнозиса / Под ред. А. Ровнера, В. Андреевой, Ю. Д. Ричи и С. Сартарелли. — СПб.: Медуза, 1994. Т. 2.

МЖ— Митин журнал. СПб.

Рук. — Рукоделие. — «С 1987 года АВ выпускал маленькие книжки на копировальной машине. Размер — от четырех до двадцати четырех страниц. Тираж — от десяти до шестидесяти экземпляров (приблизительно). Даты не обозначаются» (http://mitin.соm/peоple/vоlоhоn/).

Синт. — Синтаксис. <Журнал>. Париж.

УГЛ. — Антология новейшей русской поэзии у Голубой Лагуны: В 5 т. / Сост. К. Кузьминского и Г. Ковалева. — Т. 2А. — Ньютонвилл, Мэсс., 1983.

Ч. — Часы. Л.

NB. — Nоta bene. 2004. № 1. Иерусалим.

425. Роман-покойничек. Роман (1970-е). — Роман‑покойничек: Роман. Нью‑Йорк: Гнозис Пресс, 1982

— Роман об осле // АГн. С. 66–72; АГн.-2. С. 13–18

— О значении одного слова (1969?). — Ч. № 31 (1981). С. 244–249; [22]. № 10 (1979). С. 85–90

— Падение Иерихона // Анютины грядки. Пермь, 1994. С. 42–46; Тивериадские поэмы. М., 2001. С. 8–13

— The Fall оf Jeriсhо / Trans. by Riсhard Pevear and Larissa Vоlоkhоnsky // Pоetry. The Translatiоn issue. April 2006. Vоl. 188, Number 1. P. 21–24

426. Повесть о Лане и Тарбагане. Повесть (1985–1989, перераб. 1998, 2007). — Повесть о великой любви Ланы и Тарбагатая. Париж: Синтаксис, 1991

— Зов слова; Отчего оглох космонавт Сытин. — Слог. Иерусалимский вестник культуры. 1993. № 1. С. 26–30

— Наш шаман. — Отрывок из повести [о великой любви Ланы и Тарбагатая]. Мюнхен: М. А. [1991]. [С. 5–6].

— Жаба. — Там же. [С. 7–9]

— Корень низкопоклонства. — Синт. № 21 (1988). С. 184–185

— О забывчивости Боккаччо. — Там же. С.185–187

— Вставная новелла. — Там же. С. 187–190

После первопубликации в изд-ве «Синтаксис» «Повесть…» неоднократно переделывалась. При подготовке настоящего издания автором в тексте был произведен ряд купюр, указанных далее с отсылкой к соответствующему тексту Собрания.

Поэма о событиях, непосредственно предшествовавших знаменитому эдикту Каракаллы. — См. № 241.

Пожалуй, и впрямь пускай он спит. — После этих слов следовало стихотворение «Ай, или Портрет Поэта в Перезрелых Летах» (cм. № 240) и следующий комментарий:

— Ай, — спросил я. — Кто же сочинил эту поразительную сатиру на творческий разум?

— Обрати внимание на высокую точность обрисованных отправлений. Ленивец Ай, певец тропического сыр-бора, вечно пребывает на той воображаемой грани между бодрствованьем и сном, которая и есть его творческая позиция. Телом — поскольку оно потребляет листву — Ай висит на суку. Однако духом — ибо в траве листвы содержится известная отрава — он парит высоко над лесом. Силой наркотического зелья душа ленивца плавает в мире его ленивых фантазий.

— Однако начертать знаки своих грез на листьях коки Аю не удается, — заметил я. — Позиция у него есть, а творчества не видно…

— Верно. Кока обеспечивает лишь равновесие, но не синтез. В ней сила сна, а энергию бодрствования приходится черпать в иных источниках, которые Аю не отпущены. Все же, как видишь, мы сумели вывести корни поэзии из царства снов. Но только корни. Плоды мы увидим, когда Ай начнет вырабатывать яд сам в себе за счет подвигов воображения, питаясь при этом чем попало. Тогда он станет наконец созданием свободным, истинным бардом, рапсодом незримых миров, баяном музыки сфер.

Не попади на глаза читателю нижеследующи<е> текст<ы>. — После «Жабы» следовала «Песнь о Хасаре» (cм. № 261).

427. Индийский святой (1970?). — [22]. № 1 (1978). С. 188–191

428. Прихоти самодержца (1971). — Черная курица. Журнал-хрестоматия для зимнего чтения и рассматривания. Иерусалим: Малер, 1984–85. С. 66–67

429. О Калидасе (1990). — Синт. № 29 (1990). С. 133–138

430. Скептические заметки о происхождении душ и о других частях (1992) — Синт. № 32 (1992). С. 124–137; Двоеточие. Иерусалим, 1995. № 3. С. 35–41

431. Обадья Устышек. Достоевский в новой колоде. Сочинение в эссеистическом роде (1991). — Обитаемый остров. Вестник Иерусалимского литературного клуба. 1991. № 3. С. 53–55

— Национальная специальность. Басня. — А. Х. В. Басни. Париж, 1984. [Без пагинации]. Репринт: <М., 2007>.

432. Набоков и миф личности. — Эхо. Париж, 1978. № 1. С. 112–115; Набоков prо et соntra. СПб., 2001. Т. 2. С. 355–359

433. Последний блеск (1980?). — Послесловие в книге Р. Мандельштама «Избранное» (Иерусалим, 1982). С. 52–58

Александр Дмитриевич Арефьев (1931–1978) — лидер группы художников, изгнанных в конце 1940-х годов из ленинградской Средней художественной школы (СХШ) при Академии художеств: Рихард Рудольфович Васми (1929–1998), Валентин Владимирович Громов (р. 1930), Владимир Николаевич Шагин (1932–1999), Шолом Аронович Шварц (1929–1995), единственный из всех закончивший СХШ в 1951 году, и др. Близок к группе был также скульптор Леонард Леонидович Титов (1934–1997): скульптура «Голова мальчика», стоявшая у Р. Мандельштама, — одна их трех сохранившихся на сегодняшний день работ Титова. Самоубийством покончил жизнь Вадим Преловский, ему посвящен ряд стихотворений Р. Мандельштама, в т. ч. «Дом повешенного». Об арефьевцах см.: Гуревич Л. (сост.). Арефьевский круг. СПб., 2002.

434. Словарь о Разине (1985). — Мулета ХОО: Семейный альбом [3]. Париж, 1985. С. 39–49

435. Рассуждения о поэме Николая Заболоцкого «Рубрук в Монголии» (2003). — МЖ. № 61 (2003). С. 437–452; Николай Заболоцкий: Prо et соntra. СПб., 2010. С.833–849

436. Воспоминания о давно позабытом (2000–2003). — М.: НЛО, 2007.

Ранняя редакция — МЖ. № 56 (1998). С. 231–243

— «Живи пока и дышишь и живешь…» [под загл. «Посмертное»] — Дети Ра. Литературно-художественный журнал. 2004. № 4. С. 8

— Былая красота и ее следы. — Стетоскоп. Париж, 2001. № 29. С. 16–18; Солнечное сплетение. Литературный журнал. Иерусалим, 2001. № 16–17. С. 17–20. В авторском исполнении на СD «Волохонский, Федоров, Озерский, Волошин: Горы и реки» (Ulitka Reсоrds 2004).

— «Вот ко мне приближается женщина…». — Рук.; МЖ. № 59 (2001). С. 561. В авторском исполнении под загл. «Запоздалое» на СD «Горы и реки» (см. выше).

— Тех времен забытые песни (под загл. «Забытые песни»). — МЖ. № 59 (2001). С. 546–561

— Библия (отрывок, под загл. «О нефти»). — NB. С. 59–62

— «Возьми: / Урины семь галлонов…» (под загл. «Рецепт». — 1984). — Рук.; изначально входило в цикл «Настенные надписи. Двадцать эпиграмм». См.: <Эл. ресурс: http://www.mitin.соm/peоple/vоlоhоn/nadpisi.shtml. — Просм. 7.11.2010>

— Имя ведьмы. — NB. С. 62–63

— Д. Донн. Сравнения (Элегия восьмая). — УГЛ. С. 258–259; Ч. № 13. 1978. С. 148–149; МЖ. № 56. С. 241–242; Рук.

— Немного нового о пушкинской белке. — Синт. № 20 (1987). С.173–175

— Видение павлина. — МЖ. № 58. С. 149–150

— «В замке Тю…». — Рук. В авторском исполнении на СD «Горы и реки» (см. выше).

Выходные данные

Анри Волохонский

СОБРАНИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЙ В 3 ТОМАХ

Том II. Проза

Дизайнер C. Тихонов

Редактор И. Кукуй

Корректор Э. Корчагина

Верстка М. Терещенко

Адрес издательства:

123104, Москва, Тверской бульвар, 13, стр. 1

тел./факс: (495) 229–91–03

e-mail: real@nlobooks.ru

сайт: nlobooks.ru

Присоединяйтесь к нам в социальных сетях:

Телеграм

VK

Яндекс. Дзен

Youtube

Новое литературное обозрение

Примечания

1

Эта благородная мысль принадлежит А. И. С-ну. — Здесь и далее примеч. автора.

2

Изложено вслед Нелидову.

3

Храм его последователей и почитаемую могилу легко видеть, будучи в Хайфе.

4

Кодекс — бревно или пень (лат.), по-русски — книга. — Здесь и далее — примеч. переводчика.

5

Запятая — излюбленная ценителями литературы в ХХ веке буква. Продольная черта вскоре ее заменит.

6

Вымышленная старушка тревожит совесть интеллигенции уже сто лет. Для вторичной словесности было бы сущим несчастьем, если бы она вдруг воскресла. Но такое вряд ли произойдет, и мы можем спать спокойно. Она ведь, в строгом смысле слова, и не умирала. Теоретическая сторона вопроса разработана в сочинении А. Хвостенко «Опыт постороннего творческого процесса» (Эхо. 1979. № 1. С. 151–152).

7

Пьяница — название простейшей из карточных забав. Проблема, чем заняты три ипостаси, волнует наших либералов, вероятно, в связи с изобилием досуга, который иначе как такою игрой заполнить нечем.

8

Описание вечности с любимым котом дал Н. Бердяев, а Царствие небесное с Мышкиным сочинил Г. Померанц. Оба эсхатологиста сообщили нам и другие любопытные подробности.

9

Закваска — которую полагается сжигать, а не хранить. Здесь и далее автор сравнивает известные труды с десятой заповедью «Не вари» и т. д.

10

Вискаша, якша, Уши — южноазиатские живые существа.

11

Под переселением душ подразумевается перемещение тел. Характерный прием пропаганды того периода.

12

Шулерская уловка, имеющая целью переменить масть. Обычно практикуется червями и пиками, но не трефами и бубнами.

13

Этот прискорбный случай произошел в Швейцарии. Педагог погнался за ним вплавь и утонул.

14

В России подобного мнения всегда придерживались так называемые «субботники». Предрассудок довольно распространен и на Западе в малокультурных слоях реформатских общин. В книгу Достоевского и через него в новую религиозную философию он попал, надо думать, также из Швейцарии, где мог быть подслушан в трактире.

15

Невероятная чепуха, стоящая в полном противоречии с каноническим правом.

16

Гражданин мира у Достоевского укатил в Швейцарию и там повесил себя за шею. Событие связано с отменой крепостного права.

17

Но это под силу только одному-двум московским структуралистам. <Истинность этого наблюдения подтверждает книга В. Руднева «Тайна Курочки Рябы. Безумие и успех в культуре» (2003). — Примеч. сост.>

18

Непонятное место, передаю общий смысл.

19

«Простится ли древней мышке этот проступок в конце времен?» — так ставит вопрос Обадья У.

20

Прозрачный намек на эпизод, когда старичок Кармазинов сам котлетку съел, а Достоевскому не оставил.

21

Набоков В. Лолита // Набоков В. Собрание сочинений американского периода: В 5 т. СПб., 1997. Т. 2. С. 67–68.

22

Здесь и далее: Набоков В. Собрание сочинений русского периода: В 5 т. СПб., 2004. Т. 4. С. 380 и след.

23

Леонид Ильич Тарасюк погиб в автокатастрофе во Франции 11 сентября 1990 г. — Примеч. ред.

Content

Анри Волохонский
Собрание произведений в 3 томах
Том 2. Проза

I

425. РОМАН-ПОКОЙНИЧЕК (Роман)

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ВЫСТУПЛЕНИЕ

ГЛАВА ВТОРАЯ. УЧИТЕЛЬ ЖИЗНИ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. КРАСНЫЙ ТРЕУГОЛЬНИК

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ЕГИПЕТСКАЯ НОЧЬ

ГЛАВА ПЯТАЯ. БОРМОТУХА

ГЛАВА ШЕСТАЯ. РОМАН ОБ ОСЛЕ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ГЛАВА ИЗ РОМАНА

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. КОРАБЛЬ ДУРАКОВ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ИСТОРИЯ ОДНОЙ ПТИЦЫ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ДУХ ВРЕМЕНИ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. ПРОРВАЛО

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. БУБНОВЫЙ КОЛЕР

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. ДОДО

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. МАЛЫЕ ОБОРОТЫ

ПОСЛЕСЛОВИЕ

ЭПИЛОГ ПЕРВЫЙ. МОРЕ ГАЛИЛЕИ

ЭПИЛОГ ВТОРОЙ. КОНЕЦ ДЕЙСТВИЯ

ЭПИЛОГ ТРЕТИЙ. ТАЙНАЯ ОБЛАСТЬ

ЭПИЛОГ ЧЕТВЕРТЫЙ. ДЕСАНТ В МЕГИДДО

ЭПИЛОГ ПЯТЫЙ. ВОРОТА ГАЗЫ

ЭПИЛОГ ШЕСТОЙ. ПАДЕНИЕ ИЕРИХОНА

ЭПИЛОГ СЕДЬМОЙ. СТРОЕНИЕ РАДУГИ

426. ПОВЕСТЬ О ЛАНЕ И ТАРБАГАНЕ О ВЕЛИКОЙ ЛЮБВИ И ПРОИСХОЖДЕНИИ ДУШ (Повесть)

ЗОВ СЛОВА

О ПРЕДКАХ ЛАНЫ И ТАРБАГАНА

ВСЁ ЕЩЕ О ПРЕДКАХ

ВОПЛОЩЕНИЕ

СОФИЯ

ПОЧЕМУ СУЖДЕНО

ДВА СЛОВА О СЕСТРАХ

ТОСТ ОСТОВА

ТРОНОС

ЗА КВАГГОЙ

ЛЕТО ТАРБАГАНА

СРЕДИ ГИЕН

БОЛЬШОЙ ТОЛЧОК

МЕЖДОМЕТИЕ

В СТРАНЕ ЧУДЕС

ВАНЬКА-ВСТАНЬКА

СЕАНС ГИПНОЗА

СОН

ПРОБУЖДЕНИЕ

ДАЛЬНЕЙШЕЕ ПРОБУЖДЕНИЕ

ОБЛАВА

ИЗ ДНЕВНИКА

ПО ГОЛЫМ МУДРЕЦАМ

ПРЕНИЕ ПО ИРАКЛИЕВУ ЗАКОНУ

ВОРОНА

СЫТИН И АВЕЛЬ

НОВЫЙ ЕНОХ

СЛУЧАЙНАЯ ВСТРЕЧА

ЛУИЗА И СЫТИН

ТЕПЕРЬ О ЛАНЕ

ЕЕ ВНЕШНОСТЬ

МОСКОВСКИЕ ДРЕВНОСТИ

СТУКНАБРАТА

НАПАДЕНИЕ

ЗНОЙ В АЛЕППО

МЕСТЬ САБИЯ

ПЫЛЬ В ГЛАЗА

БУРЯ

НАШ ШАМАН

ПОСТАВЛЕННАЯ ЦЕЛЬ

БУБНЫ

ИЗ «РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТЫ»

НЕНУЖНЫЕ БУБНЫ

ПТИЧИЙ ЭРОС

КОРЕНЬ НИЗКОПОКЛОНСТВА

О ЗАБЫВЧИВОСТИ БОККАЧЧО

ИНЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ

ТРУДЫ ТАРБАГАНА

ЛЮДСКИЕ ИКОНЫ

427. ИНДИЙСКИЙ СВЯТОЙ (Рассказ)

II

428. ПРИХОТИ САМОДЕРЖЦА

429. О КАЛИДАСЕ

430. СКЕПТИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ О ПРОИСХОЖДЕНИИ ДУШ И О ДРУГИХ ЧАСТЯХ

III

431. ОБАДЬЯ УСТЫШЕК. «ДОСТОЕВСКИЙ В НОВОЙ КОЛОДЕ» (Сочинение в эссеистическом роде)

432. НАБОКОВ И МИФ ЛИЧНОСТИ

433. ПОСЛЕДНИЙ БЛЕСК

434. СЛОВАРЬ О РАЗИНЕ

435. РАССУЖДЕНИЯ О ПОЭМЕ НИКОЛАЯ ЗАБОЛОЦКОГО «РУБРУК В МОНГОЛИИ»

IV

436. ВОСПОМИНАНИЯ О ДАВНО ПОЗАБЫТОМ

Былая красота и ее следы

Предваряющие рассуждения

Космос

Появление на свет

Тех времен забытые песни

Блеск стали

Песни стиляг

Судороги

Имя ведьмы

Стены нашего института

Библия

Мудизм

Теория театра

Море

Вид старой памяти

Запятая у Хлебникова

Старик

Об Ираклии

Удушающий дух

Три поэтических сосуда

Труды поэта

Ближайшее место

Мои переводы

Немного нового о пушкинской белке

Ширванская амазонка

Воскрешение суфиев

Поэзия на этой прежней почве

Галилейские ваалы

Евангельская история

Видение павлина

Некоторые картины из моей комнаты

ПРИМЕЧАНИЯ

Выходные данные

Примечания