Александр Добровинский

Шедевры и преступления. Детективные истории из жизни известного адвоката

«Из участников тех событий осталось несколько свидетелей. Но они никогда ничего не расскажут, – говорит Добровинский. – Они шедевры живописи и обязаны молчать. Вместо них все расскажу я».

«Адвокат Александр Добровинский сочинил историю, которую вы начнете читать – и не остановитесь. Самые дотошные из вас будут думать: ну и где же тут заканчивается биография самого Александра Добровинского и начинается чистое безыскусное сочинительство? Везде и нигде».

АНДРЕЙ КОЛЕСНИКОВ,

заместитель гендиректора ИД Коммерсант

Коллекция портретов

Из участников тех событий осталось несколько свидетелей. Но они никогда ничего не расскажут. И не потому, что они не видели тех страшных преступлений, предательств и расследования. Не потому, что они чего-то боятся или не имеют права говорить. Они все видели, все знают, и им уже ничего не страшно. Просто они – шедевры живописи и обязаны молчать. Вместо них все расскажу я.

– Привет, студент! Тебе деньги нужны?

Вопрос двадцатилетнему парню, полгода назад приехавшему из Москвы в Париж, звучал издевательски. Это была самая середина семидесятых, и я каждый день наслаждался старой доброй Европой в городе света. Мой дядя жил в Париже с двадцатых годов, знал несметное количество народа, и моя просьба по поводу работы не осталась без внимания. Конечно, после такого вопроса где-то под рубашкой теплилась надежда, что любимый родственник даст тысячи две франков на гулянку. Дядя меня очень любил, говорил, что я на него похож немного внешне и много внутренне, но на этот раз я подарка не дождался.

– Мне позвонили знакомые. Они ищут смышленого молодого человека, который прилично владеет русским, французским и английским языками.

– А что надо делать?

– Понятия не имею. Впрочем, какая тебе разница. Они хорошо платят: никогда не слышал, чтобы работнику в антикварной лавке платили столько денег. Честно говоря, мне за тебя боязно слегка… Не факт, правда, что тебя возьмут. Но попробовать стоит. Или у тебя другие планы на жизнь?

Гениально и нереально одновременно. Не спугнуть бы шанс. В те годы русское искусство было безумно интересно и модно по всему Западу. Особое место занимал пласт под названием «Вокруг Дягилева[1]». Даже не просто «Русские сезоны», а именно все, что имело (и все, кто имел) хоть какое-то, пусть косвенное, отношение к великому продюсеру из Перми. От шедевров давно ушедшего в лучший мир Леона Бакста[2] до живого и здорового на тот момент Сержа Лифаря[3].

Надо сказать, что сам Париж был наводнен антикварными магазинами, специализировавшимися на нашем искусстве. На левом и правом берегу Сены главенствовали в городе две галереи современного искусства легендарной Кати Гранофф[4]. Одна из ее галерей находилась на площади Бове, в ста метрах от президентского дворца, а рядом, в великолепном старинном особняке, располагались сменяющие друг друга министры внутренних дел и их подчиненные. Традиционно каждый вновь назначенный министр должен был в первые же дни засвидетельствовать свое почтение великой соседке. Не менее легендарная Дина Верни[5], хозяйка потрясающей галереи и пантеона великого скульптора Аристида Майоля[6], находилась недалеко от площади Сен-Жермен.

Прямо напротив президентского дворца на улице Фобур Сент-Оноре возвышался над всеми коллегами, может быть, самый известный русский антикварный магазин господина Попова. Известен он был шедеврами живописи и фарфора, и ни один турист, захотевший посмотреть на президентский кортеж и почетный караул, не мог не заметить витрины с картинами Рокотова[7], Айвазовского[8], Боровиковского[9], а также царскими сервизами Николая I и всех трех Александров.

Еще через сто метров по направлению к магазину Hermes во дворе располагалось небольшое гнездо антикварщиков. Шесть или семь магазинов. Среди них милейшая лавочка Нины Кутузовой, специализировавшейся на поповских, гарднеровских и кузнецовских фигурках, а также на ювелирных украшениях XIX века. Чуть дальше, если пересечь рю Руаяль со знаменитым рестораном Maxim’s, мельком взглянув направо (здание Национальной ассамблеи) и налево (церковь Святой Мадлен), можно было заглянуть к старику Джанчеву, который, посапывая, сидел в своем уютном удобном кресле, но все видел и слышал. Продажами занимался его сын, феноменальный знаток русской эмали и серебра. Видя хорошего клиента, папа Джанчев отодвигал пятидесятилетнего сынишку и приносил откуда-то из своих дебрей шедевры Фаберже. Если сделка происходила удачно, папа Джанчев возвращался в любимое кресло, и сон наступал с улыбкой на лице хозяина, а в случае, если сделка не срасталась, это был просто сон. Полчаса пешком по этой же улице – и мы натыкались на магазин «Санкт-Петербург». Владелец был из эмиграции начала семидесятых, и невзрачность обстановки компенсировалась всегда хорошим подбором книг, изысканными редкостями и двумя красивыми дочками.

Напротив главного православного собора Парижа находились два пользовавшихся популярностью заведения: ресторан «Петроград» с вкуснейшими пирожками и антикварная лавка господина Сияльского. Хозяин занимался книгами и военными артефактами: погоны, нагрудные полковые знаки, ордена, униформы, оружие и так далее. Все, что связано с оружием и военными штуками, предлагали и в галерее Горчакова на втором этаже антикварного центра Лувр.

На бульваре Монпарнас находился чудный и какой-то интеллигентный, что ли, антикварный салон Брюллова. Около бульвара Сен-Жермен – букинистический магазин «Каплан и сыновья». А подальше – знаменитая ИМКА-Пресс, книжное издательство, возглавляемое Никитой Струве[10]. Но там же можно было найти раритеты. Даже на блошином рынке была пара магазинов, тонущих в страстях русского искусства. Один назывался «Гори, гори!», с очаровательной хозяйкой Еленой Задорной. Она время от времени брала гитару и очень приятным голосом напевала: «Гори, гори, моя звезда…» Вторая лавочка с вновь прибывшей из Москвы девушкой по прозвищу Чита была маленькой, но бойкой. Кроме всего вышеперечисленного, существовали в Париже еще несколько галерей с иконами и штук пять магазинов, особого внимания не заслуживающих.

Дядя протянул мне бумажку с номером телефона и именами: Виктор и Виолетта Пахомовы.

Оставалось только позвонить и назначить встречу.

Это была не беседа с помощником, желающим подработать у скучающих старичков пару дней в неделю. Нет… Это был самый настоящий допрос человека, который хочет устроиться шифровальщиком в КГБ, Моссад, МИ-6 или, на худой конец, в ЦРУ.

Огромный двухэтажный магазин представлял собой невероятное сборище всего того, что можно было себе вообразить у дилера антиквариата с тягой к старьевщику. Здесь было все: книги, рукописи, картины, ковры, гобелены, фарфор, бронза, художественное стекло, мебель и даже кружева.

Я с удивлением смотрел по сторонам, мало обращая внимание на то, что допрос довольно быстро набирал обороты:

Где я родился?

Как хорошо я знаю языки? А почему я не знаю немецкий?

Почему я разбираюсь в антиквариате?

Кто мои родители?

Зачем мне работа?

Что я делал в Москве ровно год назад?

Кем я хочу стать?

И еще штук сто идиотских вопросов. Потом все то же самое на английском. Чашка кофе, и еще разок на французском. Мне стало уже интересно. Я заметил, что хозяин, который на вид был ровесником фараона (хотя дядя мне сказал, что его друзьям нет еще и шестидесяти), говорил на прекрасном и очень чистом (что вообще у эмигрантов редко встречается) русском языке, а Виолетта, которая внешне казалась немного старше своего мужа, с каким-то явным акцентом. И еще Виктор едва заметно хромал. Что же касается госпожи Пахомовой, то, несмотря на возраст, ее фигура могла вызвать зависть даже у двадцатилетних красавиц.

Когда допрос был закончен, пара попросила меня посидеть внизу, а сама отправилась на антресоль, где началось пятнадцатиминутное шептание. Я напряг слух, как только мог, но сверху долетали лишь жалкие обрывки фраз:

«Мы знаем его дядю с…», «Это разные…», «Если он умный, то по вопр… все понял», «Как хочешь, можем еще поиск…», «Мы уже не справимся…», «Ты уверена…»

Становилось понятно, что по каким-то параметрам я этим психам не подхожу.

Погрустневший дядин протеже допил свой кофе, доел печенье и встал навстречу шаркающим сверху шагам. Спустилась только Виолетта, Виктор остался наверху писать что-то.

– Мы берем тебя на работу с испытательным сроком в месяц. Однако надо запомнить следующие вещи: никогда не вступать в разговор с клиентом или с кем-либо, кто сюда зашел, без нашего обращения к тебе или разрешения. Никогда не реагировать на то, что здесь происходит, что бы это ни было. Если нас будут грабить, вот здесь тревожная кнопка в полицию. Но лучше ее не нажимать: ничего хорошего от легавых ждать нельзя. Тебя интересует, что у меня за акцент. Не ври, я вижу, что интересует. Я родилась в Эльзасе, мой родной язык немецкий. В тридцать первом я переехала в Париж и познакомилась с Виктором. У него уже был этот магазин, и в основном все клиенты были из России. Мне действовало на нервы, что я ничего не понимаю, и я пошла учить язык в институт восточных языков. Через год мы поженились. А вообще, чем меньше ты будешь задавать вопросов, не связанных с работой, тем лучше. В первую очередь для тебя. Теперь о том, что надо делать. Твоя задача – каждое рабочее утро покупать нам две газеты. Мужу – Le Figaro, мне – L’Humanité. И три круассана с маслом. Два нам, один тебе. Также тебе придется классифицировать и описывать вещи. Но работа бывает разная. В подвале находится библиотека. Когда дойдут руки и время, там надо тоже разобраться. Мы поставили туда стол и стул. Туалет здесь и в подвале. Кофе здесь. Теперь к делу. Недавно вышло постановление, по которому все предметы из драгоценных металлов, продающиеся в антикварных магазинах, должны иметь французскую пробу, чтоб они там все сгорели. Я имею в виду не вещи, конечно, а чиновников. Приходится описывать каждый предмет и указывать этим идиотам, где ставить пробу. Иначе они могут поставить ее на эмали, посередине портсигара и тому подобное. Думаю, что делают это нарочно. Портят, и все. Вредители. Тебе нужно описывать предмет и точно указывать расположение будущей пробы. Так мы сможем избежать французского вредительства. Понятно? И еще: то, что ты здесь увидишь и услышишь, должно оставаться здесь. Работать начнешь прямо сейчас. Если что-то не устраивает – вот дверь.

«Точно психи», –  решил я. Но деньги были нужны кровь из носа, и я согласился.

Единственное, меня смущало полное отсутствие в обозримом пространстве любых предметов, хотя бы издали напоминающих драгоценные металлы. Но, в конце концов, психи есть психи. Тем не менее день был полон сюрпризов. Виолетта поднялась наверх, долго ковырялась в какой-то каморке и, наконец, спустившись, положила передо мной на стол четыре невероятной красоты золотых портсигара. Два – Фаберже и два – просто непонятного ювелирного, но явно русского дома. Потом постояла надо мной, забрала изделия Фаберже, положила их в карманы жуткого синего передника и, буркнув: «Начни вот с этих», удалилась в глубь первого этажа.

Через час зашла пара людей. Я перестал печатать, поймал на себе одобрительный взгляд госпожи Пахомовой, заметил, что Виктор наверху даже не шелохнулся и уткнулся в свою рукопись. Разговор шел по-французски:

– Пожалуйста, входите. Вы ищете что-то конкретное? Если да, скажите, и я в этих дебрях попробую найти вам шедевр.

– Добрый день, мадам. Нет, ничего такого определенного мы не ищем. Нам нужен подарок для друзей на свадьбу.

Слева над моей головой свисал типично французский небольшой пейзаж с желтеньким коровником или сараем на фоне живописной лужайки. На мой взгляд, полный отстой. Между тем Виолетта, поймав взгляд мужчины, абсолютно неожиданно для меня сказала:

– О, не обращайте внимания на молодого человека. Это дальний родственник моего мужа. Мальчик только что приехал из России: ни одного слова по-французски. Но мы же должны помогать эмигрантам, не правда ли?

– Да, несомненно. Скажите, а сколько стоит эта картина?

Гнусный пейзаж над моей головой имел успех.

– Простите, я плохо слышу. Возраст. Что вы сказали?

– Сколько стоит эта картина, мадам? –  К двум октавам выше предыдущей беседы прибавился еще «перст указующий».

– Ой, я не знаю. Всеми ценами владеет мой муж. Сейчас спрошу.

И дальше также на французском:

– Дорогой, скажи, сколько стоит эта желтая картина в углу над столом?

Громкий голос сверху:

– Какая корзина?

– Извините, он ничего не слышит. Оторвись уже от своих бумаг. Картина желтая, в углу над Александром! Сарай или свинарник.

– А… подожди. Мы ее купили в шестьдесят втором за восемь тысяч. Десять – крайняя цена, дорогая. Не отвлекай, я весь в бухгалтерии.

И вот тут, обернувшись к покупателям, сморщив лицо до неузнаваемости, Виолетта внезапно для дальнего родственника из России спросила:

– Простите, я не расслышала, что муж сказал. Четыре тысячи?

Я сидел каменный, как Наполеон на лошади в противоположном углу магазина.

В красивом венецианском зеркале отражались лица покупателей.

У мужчины слегка дрогнул глаз. Что же касается дамы, то она, едва одернув своего спутника, быстро сказала:

– Да, мадам. Франсуа, отсчитай четыре тысячи. Заворачивать не надо, мы очень торопимся.

Когда колокольчик на двери обозначил, что пара исчезла с глаз, Виолетта, показывая «родственнику из России» оттопыренный большой палец, крикнула мужу наверх:

– Запиши! Рухлядь с блошиного рынка, которую ты купил месяц назад за пятьсот франков, продана за четыре тысячи!

– Что ты орешь? Я все слышал. Александр подумает, что я действительно глухой. Пойдем съедим по салату в кафе за углом. Саша, ты с нами?

…За неделю я переписал все изделия, и мы с Виктором отправились в Пробирную палату на его стареньком, но по-прежнему элегантном CX. Я работал через день, иногда чаще, и быстро освоился с терминологией поручений, а также необычным поведением хозяев. Эта пещера Али-Бабы пользовалась у парижан большим успехом. Я был поражен, но не было ни одного дня, чтобы супруги не продали бы пять-шесть вещей разным клиентам, причем большей частью вполне приличного качества. Надо отметить, что то ли у Пахомовых был отличный вкус, то ли они хорошо знали и чувствовали конъюнктуру рынка, но факт остается фактом.

Торговля шла просто семимильными шагами. Время от времени к Виктору и Виолетте заходили какие-то странные люди. Все вместе они удалялись на антресоль и о чем-то подолгу шептались. Я решил, что речь наверняка идет о торговле краденым, но совать нос в чужие дела совершенно не хотелось, тем более что мне достаточно хорошо платили, и я занимался интересной и познавательной для себя работой. Так, после того как я закончил с золотыми изделиями, мне поручили классификацию русских книг и раритетных изданий XVIII века. Это было уже занятие, требующее знаний и навыков. Иногда Виктор проверял работу, едва поправляя молодого и, скажем откровенно, самонадеянного служащего. Было увлекательно разговаривать, периодически вступая в спор с хозяином. Пахомов удивлялся, откуда я набрался всех этих знаний, очевидно, считая, что в Советском Союзе мы читаем и собираем только труды Ленина. Я мысленно благодарил дедушку за московские семейные уроки и за чудесную библиотеку, которую тот собрал за многие годы.

Так прошло почти несколько недель. Помимо книг, я получал еще массу разных заданий и даже удосужился в отсутствие хозяев совершить пару удачных продаж.

Итак, покончив с внушительным книжным шкафом, я обратился к Виктору за новой работой. Минут через двадцать мне выдали папку с черно-белыми фотографиями картин, и Виолетта, не отрываясь от чтения какого-то научного журнала, даже не объяснила, а как-то продиктовала задание:

– Нас интересует все, что связано с этой коллекцией. Надо определить всех художников, происхождение работ, что известно об их судьбе в настоящий момент, все несостыковки и загадки вокруг этих полотен. Кто собрал эту коллекцию? Кому продал? Или она была больше и разошлась по рукам. Считай, что в наличии есть только эта папка. Действуй, Александр. Походи по городу. Узнай, что можешь. Мужу предлагают купить эту коллекцию какие-то подозрительные люди. Поспрашивай. Не надо говорить, где ты взял эту папку. Понятно? Иначе или цены взлетят, или покупка сорвется. Как только что-нибудь раскопаешь, сразу расскажи или мне, или Виктору. И не стесняйся обращаться за помощью. Когда понадобится. Но не морочь нам голову по пустякам. Ясно?

Тоненькая папка, которая легла на мой рабочий стол, была старой и основательно потертой. В верхнем правом углу выцветшими чернилами была обозначена совсем непонятная надпись, состоявшая из букв и цифр.

Настоящий шифр, хотя, скорее всего, простая кодификация. Внутри находились тринадцать черно-белых фотографий каких-то картин и в конверте еще одна фотография… фотографии. На обороте каждого снимка, включая тот самый конверт, были аналогичные надписи с добавлением в конце римских цифр. От одного до четырнадцати. Собственно, с этого и начинались секреты старой папки. Дело в том, что еще до изучения криминалистики я более-менее разбирался в характерах почерка. И в данном случае я практически уверенно мог предположить, что на папке, равно как и на всех листах внутри, почерк хозяина нашего магазина – старика Виктора. Дело в том, что и тут, и там валялись страницы, исписанные, по его собственным словам, им самим. Это были давние почеркушки с описанием предметов, заметки для аукционных домов, черновики переписки с какими-то официальными организациями и тому подобная ерунда. Все это создавало у покупателей очень нужное ощущение легкого беспорядка, столь необходимое для успешной пахомовской торговли.

Некоторые цифры и буквы были весьма характерны, и тут не нужно было быть Шерлоком Холмсом. Тихонько сравнив почерк и убедившись в своей правоте, в юной голове возник каскад, казалось бы, незначимых, но для меня тревожных вопросов. Если это Виктор классифицировал каким-то образом всю эту муть, то почему никто мне об этом не сказал? И другой вопрос, не менее сложный. Все надписи явно нанесены его рукой много-много лет назад. Просто чернила давно поблекли. Чтобы понять это, не надо быть семи пядей во лбу. Тогда почему именно сейчас папка заинтересовала Виолетту и ее мужа? Что-то случилось в последнее время с этой коллекцией? А не взяли ли случайно меня на работу из-за нее? Дальше становилось совсем все странно. Все работы на фотографиях, принадлежавшие разным авторам (это просто бросалось в глаза), изображали одну и ту же девушку. Узнаваемость черт героини была поразительна, неважно, в каком стиле был написан портрет: в манере кубизма, сюрреализма или наива. Везде была она. Одна из работ уж очень сильно смахивала на творчество Пикассо[11], другая – на Хаима Сутина[12]. Два дорогих и всемирно известных имени бульвара Монпарнас начала века.

История, как мне показалось, попахивала гнильцой. Мне что-то не договаривали или, говоря по-русски, водили за нос. Зачем? Или, вернее, для чего? Я хорошо понимал, что ничего не понимал. Что здесь происходит? Скупка краденого? Я в центре какой-то банды или на ее периферии? Пройдясь глазами по всем стенам и полкам, я точно был уверен в одном: ни одной из этих картин здесь нет. Тогда где же они? Время шло к семи вечера, и я тихонько сворачивал свои бумаги, успокаивая дребезжащие в голове мысли. Завтра свободный день. С улыбкой вспоминалась школьная привычка: не очень хорошо выучил урок – положи тетрадку или учебник на ночь под подушку.

Встав из-за стола и попрощавшись с тухнущим на антресоли Виктором, я пожелал доброго вечера Виолетте и уже собирался достать любимые сигареты «Житан» с зажигалкой, как вдруг… Она просто неуклюже повернулась ко мне. Такое приходит с возрастом, когда твои движения перестают быть кошачьими, когда суставы больше не подчиняются музыке Шопена, а докучают тебе, как тяжелый рок, когда нелепость движения становится сродни оставшемуся малюсенькому желанию где-нибудь нашалить. Ты неуклюж и больше не спортивен. Но ведь ты еще жив, и это самое главное. Короче говоря, Виолетта повернулась ко мне всем телом и случайно смахнула своей большой шалью некий предмет, до поры до времени мирно лежавший на столе. В процессе падения на пол с мирным предметом происходила быстрая и довольно неприятная трансформация: во-первых, он резко переставал быть мирным, а во-вторых, из-за этого все мое тело мгновенно покрылось липкой испариной. Я не разбираюсь в оружии и не люблю его, но, благодаря шедевру Татьяны Лиозновой[13], я точно понимал, что на полу лежит немецкий пистолет системы «Вальтер». Самый настоящий. Страх подсказывал мне, что реагировать надо спокойно и чуть глуповато. Иначе все может пойти решительно не в том направлении, как мне хотелось бы в жизни. В долгой и счастливой. Я начинал серьезно побаиваться этих людей:

– У вас упал пистолет, Виолетта. Не поцарапайте. Вы же сами говорили, что клиент всегда ищет трещину, царапинку, чтобы снизить цену. Вам помочь? Нет? Доброго вам вечера. До послезавтра.

Теперь надо спокойно постоять перед входом. Закурить, небрежно потянуться, всем видом показывая: «Я не знаю, что произошло, вы о чем? Ах да, какая-то штука упала со стола».

«Что же происходит в этом доме и когда мне лучше делать отсюда ноги?» Я ехал в метро на свидание к своей Даниэль, но мысли были далеко не романтические. На ночь я даже не стал класть под подушку эту дурацкую папку: надо было постараться сообразить и проанализировать, куда я вообще попал. Проще всего было посоветоваться с дядей, но он гарантированно запретил бы мне приближаться к этой парочке на километр. Генетический набор гнал меня куда-нибудь подальше от Виктора и Виолетты, тогда как мальчишество и страсть к приключениям заставляли немного притормозить побег. Сна не было ни в одном глазу. Дядя, похрюкивающий в своей кровати, не подозревающий, что я о нем думаю, отпал в качестве источника информации. Можно, вооружившись пачкой фотографий с этой страхолюдной теткой, пойти по другим галереям. Кто-то наверняка рано или поздно откроет мне тайну черно-белой героини. Однако если картины ворованные, то вся гадость со мной может произойти скорее рано, чем поздно, и как поведут себя в такой ситуации Пахомовы, одному Богу известно. Могут на меня все и повесить. Подожди, подожди… Повесить что?

Тупик. Надо зайти с другой стороны. Я работаю почти два месяца. Кроме клиентов, кого я там видел? Начнем по порядку. Вчера был некий старичок с внуком (с внуком?), пришел вечером перед закрытием. Они все (кроме внука) долго обнимались, даже всхлипывали, и потом произошел кое-какой обмен.

Пахомовы отдали внуку увесистый сверток с картинами. Старичок достал из портфеля пухлую пачку денег и передал ее Виктору. Именно Виктору. Имеет ли это значение? Если в свертке хорошие картины, то пачка маленькая. А если плохие? Если плохие, зачем там все распускали нюни на полчаса?! А потом еще в красивой бронзовой вазе ар-нуво долго что-то жгли.

Точно жгли все вчетвером. Стоп. А откуда взялся этот дурацкий пакет? Правильно, в четыре часа дня Виктор остановил свой автомобиль около магазина, под бесконечные гудки беснующихся сзади машин занес пакет и еще один поменьше в галерею, поставил около Виолетты и поехал искать место для парковки. Знать бы еще, где он их взял, эти пакеты, было бы очень неплохо. Когда меня попросят залить бензин в «Ситроен», надо будет как следует обшмонать машину. Любопытно, Виолетта в курсе, что такое «обшмонать тачку»?

А что они еще говорили? Слышно было плохо. Нет, помню одну фразу: «Девочка, конечно, ваша по праву». Скупаем ворованное, так еще и у нас детский труд в почете? А не педофилия ли тут налицо? Надо делать ноги. Сто процентов.

Также несколько раз приезжали какие-то уж очень странные типы. Причем их появлению предшествует целая долгая церемония. Сначала прямо у магазина останавливается машина. Оттуда появляются два человека, со всеми здороваются, осматривают каждый уголок магазина, затем один исчезает, а второй остается. Им лет по тридцать или меньше, не знаю. Худые, спортивные, подтянутые и неулыбчивые. Через двадцать – тридцать минут подъезжает другая машина. В галерею заходят двое пожилых, хорошо одетых месье. Меня знакомили с ними. Месье Паранки́ и месье Фабиани́. Эти двое всегда улыбаются, шутят, приносят с собой разные вкусные штучки. В основном сыры, глазированные фрукты и пирожные. И обязательно пару бутылок чего-нибудь. Анисовая водка и кальвадос, анисовая водка и коньяк, анисовая водка и просто хорошее вино. В любом наборе неукоснительно присутствует анисовая водка. Они очень изысканно одеты, можно сказать, с иголочки. Несмотря на возраст, в хорошей форме. Магазин закрывается. Хозяева и гости садятся за стол и о чем-то разговаривают. Часа полтора-два. Я сижу в своем углу и никому не мешаю. Что смешно, каждый раз к их приходу Виолетта надевает на себя что-то фиолетовое. Так, чтобы играло с именем. То шарфик, то маленькую шляпку, то платье или туфли. Вообще-то ей этот цвет идет. Тоже мне, кокетка в шестьдесят…

Кто они, я не знаю. Но очень смахивают на мафиози. Регулярно передают моему дяде привет. Я регулярно забываю вовремя ему об этом сказать.

Еще пару раз приходили какие-то люди, чего-то требовали, говорили на повышенных тонах. Виолетта не вмешивалась. Виктор был очень спокоен и все время рассказывал про какие-то документы и доказательства. Больше ничего выдающегося и интересного я не помню. Как всю эту белиберду сложить в целую картину, понятия не имею. Пора валить.

Следующий день выдался больше автомобильный, чем антикварный.

Сначала Виолетта попросила меня отвезти машину на мойку и заправить.

Это был шанс. Пока меня со всех сторон утюжили щетки, мыли с мылом и поливали водой, я залез в бардачок и во все карманы дверей. Любопытство было удовлетворено частично. Я нашел то, что ожидал, и обнаружил то, что не ожидал никак.

В левом кармане рядом с сиденьем водителя валялось несколько скомканных бумажек. Чеки с заправок на дороге Париж – Женева. Последний чек швейцарской заправки был датирован утром того дня, когда тяжелый сверток передавали внуку, а другой, не разворачивая, поставили отдыхать в углу. Заправка находилась в кантоне Женева.

Но самое неожиданное я обнаружил в бардачке. Это была колодка фрачников, состоящая из пяти предметов: двух орденов и трех медалей.

В этом я уже отлично разбирался. Ношение фрачников в России до революции было распространенной практикой. Происходит название от миниатюрных копий наград, надевавшихся на фрак вместо громоздких и увесистых оригиналов. Потом их стали цеплять на костюмы и платья, но название прижилось. В Советском Союзе фрачники исчезли и были заменены на колодки. А вот в странах Западной Европы традиция осталась. Набор из бардачка был впечатляющий: Орден Освобождения, Медаль Сопротивления, Крест добровольцев Сопротивления и что-то еще, чего я не знал. Удивительная находка.

Если предположить, что владелец еще жив, а после окончания Второй мировой войны прошло «всего лишь» тридцать лет, то тогда для чего он отдал Пахомову свои ордена? Если он умер, и ордена продали нерадивые наследники, то почему они продали только не очень нужные фрачники, а не настоящие с документами? И почему они здесь, а не в магазине? И зачем их вообще покупать? Это же не антиквариат, им лет двадцать – двадцать пять от силы. Носить не свои ордена, насколько я знаю, уголовно наказуемое деяние.

С другой стороны, а что делать в Швейцарии обыкновенному антик-дилеру? Он же не на лыжах ездил кататься: утром уехал, днем покатался, вечером вернулся. На лыжном костюме фрачники тоже не смотрятся. Так для чего нужны эти поездки? Отмывать деньги? Прятать ворованное? Тогда и ордена понятны: надевал на пиджак при переезде пограничного пункта все эти штуки, чтобы у него не обыскивали машину. А ведь кто-то кровью зарабатывал награды. Противно.

Тем временем я привез заправленный и блестящий «Ситроен» под самые окна магазина. Оказывается, без меня уже позвонил дядя и попросил отпустить меня на полдня. По его личным делам. Спорить с родственником никто не стал.

Виктор попросил меня завтра утром купить новый справочник – план Парижа.

Очень удобная книжка. Все улицы города в списке по алфавиту по номерам домов от пересечения до пересечения. Все подробно и доходчиво.

Магазинный довоенный план города давно надо было выбросить в помойку. Он весь истрепался, потерял много страниц, а также появились новые названия. Площадь Stalingrad до войны в Париже не существовала. Это как пример.

– Два сандвича с сыром, два бокала божоле, один кофе! – Наш заказ голосом официанта перекрыл на мгновение шум кафе.

– Дядя Саша, мы, кажется, посмотрели все варианты. Что ты решил?

– «Пежо» – очень хорошая машина, но мне не нравится внешне. Потом, эти детские игры с нумерологией: 505, 304, 408 с вечными нулями посередине мне действуют на нервы. «Матра» – классный автомобиль, но, по-моему, скоро перестанет существовать. Японки стали сейчас модными, но они пока не слишком престижные. Остались «Альфа Ромео» и «Ягуар».

– Тогда уж БМВ? Или тебе не нравится?

– Нравится. Но не куплю.

– Не понял. Если нравится, почему не купить?

– Не хочу. Меня на БМВ везли в гестапо.

– Ничего себе. Мне мама говорила, что ты был в маки. А как ты туда попал?

– Если б я не ушел в партизаны, меня бы увезли как еврейского парня в концлагерь. Это были самые страшные пять лет в моей жизни… Но без этих пяти лет жизни вообще бы не было.

– Дядя Саша, да ты просто герой! Расскажи.

– Нет. Не буду. То, что я помню, я хотел бы забыть. И уж точно многое вспоминать не хочется.

– А гестапо? У вас был предатель?

– Был. Хотя ошибка и предательство – это практически одно и то же. Но мне удалось бежать от немцев. Чудом.

– А вы нашли предателя? Вы его судили?

– Нет, не судили. Он умер. Саш, дорогой, что ты хочешь от меня? Я не люблю говорить обо всем об этом. В маки было полно коммунистов, это были настоящие бойцы и патриоты. Ты приехал из СССР, это коммунистическая страна, не знаю, такие же там живут ребята, с которыми я провел военные годы, но, если такие, ты должен ими гордиться. Все. Я не люблю говорить на эти темы. Хочешь пирог с яблоками?

Надо было срочно сменить направленность разговора. Ругаться с родным человеком из-за истории Второй мировой войны мне не хотелось.

– Скажи, пожалуйста, а ты случайно не можешь предположить, кого из известных девушек Парижа где-то в первой половине двадцатых годов могли рисовать разные великие и не очень великие художники?

– Может быть только один вариант. Другого нет. Зато могу рассказать тебе все. Мы даже были знакомы и часто перебрасывались шутками в кафе «Ротонда». Ты уже знаешь эту «пристань» на углу бульваров Распай и Монпарнас? Там делают дивное горячее вино с корицей. Обязательно сходи. А теперь о твоей выдающейся барышне. Странно, что в Москве о ней не говорят. Иначе ты со своей светлой головой таких вопросов не задавал бы.

Алиса Эрнестина Прен[14] была очень необычной девушкой. Начнем с того, что она никогда не была пожилой и никогда не старела. В ее жизни намного больше загадок, чем простых и понятных явлений. Родилась в провинции в начале XX века у матери, которая была или служанкой в дешевом отеле, или официанткой в привокзальном кафе. Отец? Явно, что отец был, но кто он и каким путем появился, а потом исчез из жизни матери, никто не знает. Поговаривали, что это был очень известный и состоятельный человек, совративший буквально на пару ночей скромную провинциальную девушку. В маленьком городке о таких событиях судачат даже коты, и мать Алисы вскоре уехала на заработки в Париж. Девочку оставила на попечении бабушки и крестного отца, но ребенку вдали от большого города было грустно, и в двенадцать лет она переезжает к матери в Париж. Школа? Школа через год забыла о ней, как и девочка о школе. Кто стал ее первым любовником (обувщик, пекарь?), доподлинно неизвестно, но, бросив занятия в школе, она недолго проработала на тяжелых работах в обувной мастерской, а затем в булочной и… устроилась в одну из многочисленных на тот момент мастерских Монпарнаса. Моделью. Позировать надо было ню (обнаженной), и, я бы сказал, судя по позам на рисунках, которые я в свое время видел, даже очень обнаженной. Так и родилась в неполных четырнадцать лет, может, самая известная модель первой половины XX века – Kiki de Montparnasse, или по-русски – Кики с бульвара Монпарнас. Женщина феерической притягательности и магнетизма. Узнав, чем занялась в столице Алиса, мать от нее отреклась, что никак не помешало Кики прожить яркую жизнь и навсегда войти в историю. Один из центров мировой живописи довоенной эпохи, район этого самого бульвара, увлекся Кики так, как не увлекался никогда и никем.

Говорят, что у нее был чрезвычайно бурный темперамент. Все возможно, но именно ей, музе «всех художников», приписывают знаменитую фразу: «Вы не сможете ни писать, ни понять меня как модель, не переспав со мной». Каково? Хаим Сутин, Модильяни[15], Фернан Леже[16], Моисей Кислинг[17], Фудзита[18], Пер Крог[19], Игорь Стравинский[20], Иван Мозжухин[21], фотограф Брассай[22], Пабло Гаргальо[23], Пабло Пикассо, Хемингуэй и еще десятки других. Она влюбляла в себя всех и со всеми переспала. Ее фотографировали, рисовали, ваяли в бронзе, стекле, дереве и писали, писали, писали портреты уникальной Кики с Монпарнаса. Книгу ее воспоминаний сразу запретила цензура. Просто безоговорочно запретили, и все. Первое издание, кстати, с предисловием все тех же Хемингуэя и Фудзиты, вышло лишь в семидесятом году. Книга тут же была мной приобретена и даже сорок лет спустя после своего написания заставляла меня краснеть и мечтательно хихикать во время чтения.

Она пробовала петь (так себе), открыла свое кафе на Монпарнасе (не очень пошло) и в конечном итоге ушла из этого мира всего лишь в пятьдесят один год. Что случилось и почему так рано, я не знаю до сегодняшнего дня, но наркотики всех видов, болезни, алкоголь не могли ее перебороть лет двадцать. А потом сразу взяли верх. Везде и на всех фронтах. Особое место среди ее любовников занял великий Ман Рей[24]. Жаль, он умер несколько месяцев назад, я бы вас познакомил. Уникальная личность. Гений. Неповторимый выдумщик, творец и еще раз гений. На самом деле, как ты понимаешь, его звали Эммануэль Мейлахович Радницкий, род его из Ковенской губернии Российской империи. Местечко не помню, он что-то говорил, но я забыл.

Он познакомился в Нью-Йорке с Дюшаном[25] (писсуар Марселя Дюшана помнишь?) и Стиглицем[26] (наверное, лучшим фотографом своего времени), затем они основали дадаизм – литературно-художественное течение. Ничего особенного, но в историю вошли. Потом он загорелся авангардизмом, начал экспериментировать с фотографиями и коллажами и в тридцать лет, в 1921 году, бросил США, переехав в Париж. Ман Рей открывает здесь свое ателье, быстро зарабатывая грандиозный успех и… влюбляется в Кики. По уши. В течение следующих семи лет он делит ее со всеми, нет, это они все делят Кики с ним. Париж сходит с ума от этого треугольника: Ман Рей, Кики и весь бульвар Монпарнас. Ты будешь смеяться, но они по-настоящему любили друг друга. Нежно, страстно, открыто, не стесняясь, до одури. Это в припадке любви Кики водила его к девчонкам, а Ман Рей подкладывал ее под своих друзей на вечеринках. Они горели, как горит свеча с двух сторон, ярко, ослепляя собой все вокруг. Им завидовали и ими восхищались все, включая полицейских, официантов, таксистов, булочников и стекольщиков. А потом… потом закончились лучшие в их жизни семь лет, и любовь умерла. Как-то сразу и совсем. Как будто ее расстреляли за предательство. Осталось одно творчество. Потому что любовь творит сама, не спросив ни у кого разрешения, а художник лишь кисточка в ее руках. Фотографируя Кики, он очень преуспел. Его главный шедевр знаешь? Нет? Я скажу тебе. Это небольшая работа 1924 года (по моим меркам, тридцать на двадцать пять сантиметров), на которой, как ты уже догадался, его любовь. Она сидит к нам спиной, обнаженная до самой попы, чуть повернув голову в чалме влево. На ее талии прикреплены эфки. Хорошо, что ты знаешь, что это. Да, верно – это вырезы в верхних деках струнных инструментов. По форме вырезы напоминают латинскую букву f, отсюда и такое забавное название. Работа называется «Скрипка Энгра».

Реально, женская фигура Кики с этими штуками очень похожа по форме на скрипку. Когда фото опубликовал один из парижских журналов, разразился дикий скандал. Большей пошлятины не лилось на берегах Сены никогда. Там фигурировали и смычки, и сама игра на скрипке, и звуки, который женский «духовой» инструмент должен издавать. Все вертелось вокруг секса, как ты понимаешь. Это было ужасно. Но все читали, спорили, возмущались, читали и спорили снова. Сходились только в одном: создана главная фотография сюрреализма, его изнанка, его гимн. Вот так любовь двух человек вошла в историю искусств. А почему ты спросил?

– Просто так, что-то слышал и хотел побольше узнать. Прости, мне еще надо по делам в мэрию. Не добросишь?

Все мэрии в Париже очень величественны. Главенствует над всеми Hotel de Ville de Paris – мэрия Парижа, но остальные двадцать (по числу округов) тоже ничего. Здание, в которое я вошел, было прекрасно снаружи и загажено бюрократами изнутри. Ничего нет в мире хуже французского чиновника, хотя неправда, есть еще итальянский. Меня посылали подальше из кабинета в кабинет с моим мизерным, никого не обязывающим маленьким вопросом. Они убили во мне полтора часа времени и веру в людей.

Обессиленный, я присел на деревянную скамейку рядом с парой очень пожилых людей. Он был в костюме, синем баскском берете и с палочкой. Она без берета и палочки, но с болезнью Паркинсона. Пара сидела в очереди к мэру с жалобой на кого-то, кто назначил свадьбу их внучки на дату через восемь месяцев от сегодняшней. Милые старички боялись, что до наступления долгожданного дня они умрут, внучка родит, а жених уйдет. Не знаю, что меня кольнуло, но я задал вопрос старичку. Самое удивительное, что я немедленно получил точный и очень подробный ответ. Ну еще и пару советов.

Пожелав месье и мадам отвести правнуков в школу, тщательно записав всю информацию, я отложил свое расследование до завтра. Сегодня вечером по плану было кино и Даниэль.

На следующий день, кроме клиентов, опять приходили те, с кем Виктор ругался в прошлый раз. Сегодня все было спокойнее и тише. Гости принесли какие-то бумаги, и все вместе они обсуждали что-то вполголоса. До меня долетали обрывки фраз. «Уже лучше», «Но это невозможно», «Поймите правильно, мне надо быть уверенным». Ушли озабоченные, но без скандала.

Днем Пахомовы поехали давать какие-то объяснения в налоговую. Я ничего не спрашивал, они ничего не говорили. Но в три часа должен был прийти важный клиент, и хозяева решили, что я вполне освоился и справлюсь в магазине один. Они вернулись часа через три, и за это время я продал шашку в серебре, ковш, инкрустированный перегородчатой эмалью Грачева[27] и шесть красивых бокалов для белого вина. Торговля в этой галерее продолжала идти довольно бойко.

Вернувшись, хозяева получили мой полный финансовый отчет, похвалили меня, выдали премию, и тогда нежданно-негаданно Виолетта, бросив взгляд на лежащую папку с картинами, как бы невзначай задала вопрос:

– Как там продвигаются дела с Кики?

«Конченые свиньи», –  подумал я о Пахомовых, но вслух говорить этого не стал.

– А почему вы сразу мне этого не сказали, когда давали папку в работу?

– Разве не сказали? Не может быть… Надо полагать, мы считали, что такой умный мальчик, как ты, должен знать, кто такая Kiki de Montparnasse.

Детская игра «Веришь – не веришь» в самом разгаре. Свиньи. Французские свиньи. С русским акцентом.

В награду за хорошую работу я получил свободных полдня и помчался в библиотеку.

То, что я искал, нашлось быстро.

Обожаю название этой улицы: «Ищи полдень» – rue du Cherche-Midi. Изумительно. Надо будет поинтересоваться происхождением названия. В доме номер пять по этой улице в галерее Au Sacre du Printemps с 25 марта по 9 апреля 1927 года проходила выставка работ самой Кики. «Вернисаж начинается в пять часов вечера 25 марта и закачивается в 12 ночи». Все хорошо, но зачем на афише «Черный квадрат» Малевича[28]? Непонятно. Ладно, не мое дело.

Занятное название галереи Au Sacre du Printemps – «Весна священная». У Стравинского есть такое произведение. Дядя говорил, что Кики была его любовницей тоже. Великий композитор был ходок! Кики, Шанель… А вот и каталог. Посмотрим. Это не то, это не то, это не… Стоп. Автопортрет самой Кики. На минуточку, фотография этого автопортрета у меня в папке. Это уже кое-что. Вывод достаточно прост. Коллекция картин из папки почти стопроцентно собрана из разных мест. По крайней мере, из двух. Что делать с этой информацией? Ничего. Пока ничего. Просто отложить в памяти. Просто отложить в памяти. Хотя там и так много чего лежит для моих двадцати…

Теперь надо бежать по адресу, который дал милый старичок в мэрии. Главное – не опоздать.

Опоздал. Посидеть, что ли, в «Ротонде» на бульваре Монпарнас и выпить там чашку кофе? Вдруг атмосфера что-нибудь подскажет. Посидел. Три кофе, салат, пирог с яблоками. И ни одной дельной мысли.

Утром я все-таки попал по адресу, выданному мне старичком. Лучше б не ходил. Теперь окончательно все запуталось. Снова вернулась куда-то отложенная на время мысль: пора делать ноги.

Месье Пахомофф Виктор Андре никогда не награждался ни орденом, ни медалью.

Около двенадцати мы поехали с дядей получать его «Альфа Ромео». Красивая машина. Красного цвета. Кабриолет. Не иначе как у дяди новая девушка. Седина в бороду, бес в ребро. Интересно, у меня будет красная машина в его возрасте?

Решено было покататься за городом и там же пообедать. Возражения не принимались, но, в целом, их и не было.

Прелестный ресторанчик с видом на лес и речку еще более приподнял хорошее настроение. Мне нужна была кое-какая информация, и хорошим настроением надо было воспользоваться.

– Скажи, а чем занялись все эти ребята, подпольщики и партизаны, после войны?

– Хочу, чтобы ты понимал, это совершенно разные по характеру люди с весьма отличным психологическим состоянием. Маки – партизаны, практически военное соединение. Только прячутся в горах, лесах, заброшенных замках и фермах. Их задача – стрелять, взрывать, вредить. С ментальной точки зрения, это, как ни странно, более спокойное существование. Ты в своем мире, на фронте. Пусть хоть на маленьком, но на фронте. Ну, кроме связных, естественно, которым приходилось иногда выходить с подпольщиками на связь. А вот подпольщики – это другая история. Ты живешь среди одних врагов, ты опасаешься ареста каждый день, каждую минуту. Ты просыпаешься от любого шороха. Ты умираешь от страха, когда тебе стучат в дверь. А внешне ты живешь обыденной ежедневной, все той же, как обычно, судьбой инженера, учителя, адвоката, почтальона. Тебя кто интересует?

– Все интересуют. Только продолжай говорить.

– Те из подпольщиков, кто выжил, особой карьеры не сделали. Подполье было стратегически разделено на небольшие группы – ячейки. Технически так было легче выжить. Уничтожат немцы одну группу, где завелся предатель, и на этом все обрывается. Выжившие даже особо орденов и наград не удостоились. Да и связей во властных структурах у них не было. Даже наоборот – после окончания оккупации они страдали из-за своих подвигов. Работает, скажем, уборщицей или машинисткой некая девушка в каком-нибудь подразделении у немцев и тихонько сообщает информацию связному подпольщику: в ближайшую среду произойдет дислокация мотострелкового взвода немцев из деревни Ашер-ла-Форе под Фонтенбло куда-то на фронт. Что маки сделают с этой информацией, кто знает. То ли нападут на взвод, то ли пропустят. Не ее дело. Ушли немцы, единственный человек, который мог бы свидетельствовать о том, что она помогла Сопротивлению, или убит, или пропал. А ее судят – работала на нацистов. Если заподозрят, что спала с оккупантами, побреют налысо и выкинут на улицу. Многие кончали жизнь самоубийством. Ужасно несправедливо. Но это война. У бывших партизан все легче. Они всегда группой, и жизнь за пять лет научила их держаться вместе, иначе не выжить. Поэтому из них часто выходили известные политики, предприниматели, да мало ли кто. Мой приятель Алекс Москович[29], шалопай из Киева, когда наступил мир, сделал блестящую карьеру в политике. Даже был префектом Парижа одно время. А Шабану[30] вообще дали пост премьер-министра на три года. Классный парень, кстати. Зря ушел с премьерства. Он сейчас мэр Бордо. Тоже мило. Я занялся производством и торговлей, как ты знаешь. Многие мало-помалу устроились. Но это те, у кого были мозги.

– А у кого не было?

– Послушай, нам всем в среднем было от двадцати до тридцати пяти. Тем, кто младше или старше, прожить столько времени в лесу очень сложно. Ребята в основном провели свои самые лучшие годы с автоматом в руке. Ни образования, ни полезного опыта. Все, что мы умели – это стрелять из-за угла. В немца или в полицейского. Когда закончилась война, выяснилось, что они никому не нужны и толком делать ничего не умеют. Так и остались на улице.

– То есть?

– Что то есть? Бандитами стали. Гангстерами. Кого-то потом убили. Кто-то жив-здоров и вырос в иерархии. Кто сидит. У всех по-разному. C’est la vie. Мороженое и домой?

На следующий день на работе я занимался классификацией гравюр, но тут приехали Паранки́ с Фабиани́. Оба выглядели как-то встревоженно. Меня отправили погулять до завтра. Очень кстати. В Париже в тот год были две женщины, способные мне помочь, и мне надо было подготовиться к встрече с каждой из них.

Моей первой и главной ставкой была Катя Гранофф – владелица главных галерей современного искусства во Франции и уж точно в Париже. Одесситка, из зажиточной еврейской семьи, они с сестрой Розой рано потеряли родителей. Опекуны отправили их в Швейцарию, но в 1924 году Катя перебралась в Париж. Уже в 1926 году Катя Гранофф создает свою первую галерею современного искусства и открывает французскому миру художника Марка Шагала. Ни много ни мало. Это был грандиозный и мгновенный успех. Успех, который никогда больше не покидал одесситку с трудным характером.

В самом начале оккупации Катя, ее сестра Роза, племянник и любимый художник (или просто любимый?) Жорж Буш бежали из Парижа. Туда, на юг, в провинцию Ардеш. Они поселились в заброшенном средневековом замке и сами стали крестьянами на несколько лет. Ардеш – центральная часть юга Франции, столетиями гонимого и ненавидимого Парижем из-за протестантов, населявших район, представляла из себя одну из самых бедных провинций страны. Катя считала, что немцы не придут в Ардеш. Они там просто умрут от голода и скуки. Эстет и художник Жорж Буш не выдержал жизни в изгнании и скончался в 1941 году. А что же холеная одесская барышня Катя Гранофф? Она закусила губу и выдержала все до дня победы. Выдержала для того, чтобы после войны окончательно завоевать Францию. Она сделала это, познакомив мир с десятками новых художников, которым ее галереи давали шанс, а чаще всего и билет в большую жизнь. В 1961 году она выпустила сборник стихов русских поэтов в своем переводе. До нынешнего дня этот сборник, за который Катя была удостоена безумно престижной литературной премии, считается венцом русско-французского перевода. Она знала всех, и все знали ее. Она любила Россию, а ее обожала Франция. И именно к Кате Гранофф я решил пойти со своей папкой «Кики Монпарнаса».

Колокольчик заставил даму в кресле взглянуть исподлобья на входящего в легендарную галерею юнца. Под мышкой у меня была папка с работами, в руке я держал большую охапку душистых чайных роз. Мы поздоровались, и дама снова ушла в свою книгу. Я начал осмотр картин в галерее, медленно передвигаясь от полотна к полотну.

Недалеко от стола, где сидела мадам Гранофф, я притормозил в созерцании абсолютно депрессивной картины художника Бернара Бюффе[31].

– Месье что-то ищет или просто интересуется живописью? –  разговор начался по-французски.

– У вас есть ваза? –  Это была домашняя заготовка. На русском должно быть полегче. –  Этот букет для вас.

– Ваза есть. Но для тебя нет. Не стоило тратить деньги, мой мальчик. Ты художник? Покажи свои работы, и я скажу тебе, есть ли у тебя будущее или есть шанс записаться в профсоюз маляров. Между прочим, востребованная профессия. Дай сюда папку! Это же мое призвание – торговать картинами и выводить в мир таких стеснительных недоделков, как ты. У тебя есть девушка?

– Есть.

– Отдай ей цветы и скажи, что ты придурок. От моего имени. Не забудь. Я проверю. Дай сюда папку с работами. И не вздумай говорить, что ты с Одессы. Здесь этот номер не пройдет. У тебя московский акцент.

Я положил папку на стол. В животе заурчало от страха.

– Ты сошел с ума, мой мальчик? Как тебя зовут? Это же не твои работы. Так ты художник или сбоку припека? Ничего не понимаю. Что тебе нужно?

– Вы знаете эти работы? Я ищу человека, которому они принадлежали или принадлежат. Помогите, пожалуйста, речь идет о наследстве.

– Поняла. С этого надо было начать и не морочить мне и всей галерее голову. Дай посмотрю еще раз. Да. Три или четыре работы продала я. Но это было давно, в начале тридцатых. Здесь есть хорошие вещи. Сутин, Кислинг, если это Модильяни – здорово. Пикассо. Удачная работа. Я точно продала Хаима Сутина и Кислинга. По-моему, еще и эту. Это все, что ты хотел знать?

– Я не говорил, что я с Одессы. Просто лицо такое… А кому вы продавали работы, вы не помните случайно?

– Почему я должна что-то не помнить? Помню. Его звали Иосиф. Вот он был настоящий одессит, не то что ты. Он покупал у меня картины раз в год, не чаще. Милый парень.

– А фамилию помните?

– Зачем мне нужна была его фамилия? Иосиф, и все. Но я помню, что его прислала эта девочка из Кишинева. Дина Айбиндер. Теперь она grande dame – Дина Верни, Муза великого Майоля. Ей было четырнадцать, ему – семьдесят три. Каков поворот, да? Но она молодец. Я ее очень люблю. Сходи к ней от моего имени. Она помогает таким придуркам, как ты. Сейчас у нее в галерее выставка советских художников-нонконформистов. Я была. Очень познавательно. Скоро у нее еще один вернисаж. И приходи ко мне иногда поболтать. Но без цветов. Все, иди. Я занята. Стой, я кому сказала. Возьми журнал. Здесь целая статья о Дине. Придешь к ней в галерею, хоть будешь знать, с кем разговариваешь. Пока. Я занята. Хочешь, приходи в следующий четверг – попьем чаю. А теперь я должна закончить одну статью. Будь здоров. Как тебя зовут?

Надо было возвращаться на работу. По плану занятости: составление описи новой партии старого фарфора. Целый большой ящик. Но сначала чашка кофе и звонок.

В обмен на франковую монетку бармен выдал мне жетон и отправил в телефонную кабину в подвале кафе. В телефонном справочнике все было четко и ясно указано. Оставалось набрать номер.

– Мадам Верни? Добрый день. Меня зовут Александр, и я звоню вам от госпожи…

– Добрый день, дорогой. Катя мне уже позвонила. Ты занимаешься наследством Иосифа? Ты помощник адвоката? Похоже, я смогу тебе помочь. Приходи в галерею после восьми. Мы тут все сегодня до поздней ночи. Завтра вернисаж новой выставки. Но минут сорок для тебя я найду.

На работе было очень тихо. Виктор сидел на антресоли и что-то писал, Виолетта внизу разгадывала кроссворд, который в белой эмиграции назывался «Крестословица». Я поздоровался, приподнял неподъемную коробку с фарфором и начал раскладывать содержимое на своем письменном столе. Где-то на уровне солнечного сплетения я чувствовал, что до решения шарады и до развязки всей истории буквально считанные дни. Самое смешное заключалось в том, что я понятия не имел, что ищу, и почему во мне уже несколько дней живет состояние какой-то гнетущей атмосферы. В голове было страшно неуютно. Точнее, страшно и неуютно.

Магазин закрыли рано. Хозяева шли на концерт на Больших бульварах. Захватив с собой Катин журнал, я устроился с чашкой кофе и открыл прекрасный Paris Match.

Я думал, я знаю о ней все. Ничего подобного…

Дина Яковлевна Айбиндер родилась в Кишиневе в еврейской семье, поглощенной музыкой в прямом смысле слова. Ее отец был пианистом, мама – концертмейстером, тетя – оперной певицей. В 1925 году через Одессу, Варшаву и Берлин семья перебралась в Париж. В четырнадцать лет Дина познакомилась с великим скульптором целой эпохи – Аристидом Майолем и чуть ли не в один момент стала его музой. Ему было всего лишь семьдесят три, и, влюбившись в свою модель, он больше никого и ничего не видел и видеть не хотел. Дина была умной девочкой и сделала умопомрачительную карьеру. Она позировала Матиссу[32], Боннару[33], Дюфи[34]. Подружилась с Бретоном[35], Дюшаном, Поляковым[36], с Жаном-Луи Барро[37] (великим актером, сыгравшим главную роль, вероятно, в лучшем французском фильме XX века «Дети райка»), с Бертраном Блие[38]. Выступала в эстрадном коллективе «Октябрь», которым руководил знаменитый Жак Превер[39]. А в конце тридцатых вышла замуж за будущую звезду французского кинематографа, начинающего оператора, и вполне логично, выходца из России Сашу Верни[40]. Но все это блекнет по сравнению с тем, что ждало ее впереди.

Когда немцы вошли в Париж, ее отца депортировали в концлагерь. Он скончался в Освенциме, как и тысячи других несчастных, в 1943 году. Дина успела исчезнуть из Парижа и спряталась в замке все того же Майоля в городке Баньоле (юг Франции, Восточные Пиренеи), где в тайне от своего мэтра организовала очень эффективную и сильную ячейку Сопротивления и навела связь с марсельским подпольем. Одной из ее главных задач была переброска беженцев через горы в Испанию. Дину в скором времени арестовала французская полиция. Ей грозил концлагерь со всеми вытекающими последствиями. Вмешивается Майоль, освобождает обожаемую модель и подругу и от греха и границы подальше отсылает ее в Ниццу к своему другу Анри Матиссу. Но разве могла эта девочка спокойно завтракать, когда ее две любимые страны (Россия и Франция) в опасности? Она нелегально отправляется в Париж, чтобы создать там целую разветвленную сеть подпольщиков. Одним недобрым днем находится предатель, и в начале 1943 года снова арест. На этот раз все значительно страшнее. Дину Верни задерживает гестапо. Шесть месяцев тюрьмы, истязаний, пыток. И опять вмешивается Майоль. Он идет на беспрецедентную авантюру и едет в Берлин к коллеге, суперталантливому человеку Арно Брекеру[41] – любимому скульптору Гитлера. Каково?

Но сюжет закручен еще больше. В 1937 году, получив звание профессора прямо из рук фюрера, автор скульптур «Прометей», «Партия», «Вермахт» и сотен других женился на обаятельной гречанке Деметре Мессале. Предыдущей (до знакомства с Диной) главной моделью и музой… Майоля! Старик убеждает бывшую любовницу повлиять на мужа. Чудо, но Брекер попадает на прием к фюреру и уговаривает его освободить Дину из застенков гестапо. О том, что она еврейка, Брекер умалчивает. Полумертвую Дину выносят из тюрьмы и передают Майолю. 25 августа 1944 года освобождают от немцев Париж. Великий скульптор счастлив, он может больше не бояться за жизнь своей Дины. И через месяц, 27 сентября, пьяный от счастья, свободы и красного вина, старый каталонец погибает в автокатастрофе.

Согласно завещанию восьмидесятидвухлетнего скульптора, все свое состояние, как и все свои коллекции, он оставляет Дине Верни. Дина становится хозяйкой очень престижной галереи на улице Жакоб в шестом округе Парижа. Недалеко от бульвара Сен-Жермен. Однако Дина никогда не забывает о своих корнях. Побывав в Москве в конце пятидесятых, Верни увлеклась современным русским искусством. Она поддерживает и постоянно выставляет Кабакова[42], Булатова[43], Янкилевского[44], Шемякина[45], Мастеркову[46].

И еще один штрих характера женщины, с которой мне предстоит увидеться сегодня вечером, в конце статьи.

Тот самый скульптор Арно Брекер, который ходатайствовал перед Гитлером об освобождении Верни из рук гестапо, обратился к Дине с просьбой помочь ему организовать собственную выставку в Париже. И… Дина Верни Арно Брекеру отказала.

Никто так и не узнал, пожалел ли он о том, что когда-то для нее сделал?

Я закрыл журнал, допил кофе и подумал, что есть два варианта развития событий: или мне удастся ее разговорить, и я узнаю все или почти все, или она меня выкинет вон через пять минут. Хотя она сказала, что найдет для меня сорок минут.

Это время растянулось на три часа. Я влюбился в эту уже далеко не молодую женщину даже не через пять минут после начала разговора, а сразу, наповал и уже навсегда. Эти искрящиеся молодостью и озорством шоколадные глаза, эта восхитительная шкодная улыбка, голос, чувство юмора, проникновенная манера слушать и смотреть. О, как я понимал Аристида Майоля! За час она рассказала мне все об Иосифе Гольденберге, о его семье, о коллекции, о судьбе. Потом мы развешивали картины, дурачились, смеялись, отбивая себе пальцы. Мы были знакомы несколько часов? Никогда в жизни. Я знал Дину всю жизнь, а она меня.

В час ночи открылась дверь и вошел человек, чью биографию я учил в институте.

Для одного вечера это было слишком… Я обмяк, и пока Дина целовалась с вновь пришедшим, я пытался прийти в себя. Это был ее первый муж – один из лучших операторов мира. Это ему доверял камеру на своих шедеврах Ален Рене[47] («Хиросима, любовь моя», «В прошлом году в Мариенбаде» и еще вроде штук пять фильмов), это его выбрал Луис Бунюэль[48] для того, чтобы одевать и раздевать Катрин Денев в своей роскошной «Дневной красавице». В жизни Саша Верни оказался простым и симпатичным дядькой. Он принес своей бывшей какую-то книгу, и мы втроем весело болтали о всякой всячине. Оба рассказывали мне наперебой, почему развелись. Когда немцы вошли в Париж, Дина уехала на пока более-менее свободный юг, а Саша остался в Париже и спрятался у друзей в подвале какого-то театра. Давясь от смеха, Дина сказала, что только ее муж мог в подвале театра влюбиться в актрису, которая носила ему туда еду. И впрямь смешно. Но Саша тут же парировал, заявив, что выбор был весьма ограничен. Между живым человеком с сиськами и местной худощавой театральной крысой.

Мне не хотелось уходить, но картины были развешаны, все вино выпито, а усталость наваливалась.

Идея идти домой пешком была правильной. Надо было проветрить голову и хорошенько обо всем подумать. Да, я узнал судьбу Иосифа Гольденберга, человека, который покупал интересующие меня и Виктора Пахомова картины. Но последняя информация о нем и его коллекции датируется сороковым годом, и что с этим делать, было неясно.

На следующий день на работе я решил обнаглеть и перейти в контратаку:

– Виктор, вы не дадите мне посмотреть договор купли-продажи коллекции картин Кики? Я имею в виду договор сорокового года.

Да, согласен, я выбрал гнусный момент. Но и со мной, как мне кажется, играли в подкидного дурачка не совсем честно. Пахомов поднимался по лестнице на антресоль, как всегда, чуть приволакивая левую ногу. В ту минуту, когда я закончил говорить, Виктор остановился, молча кивнул головой и продолжил свое поступательное движение наверх. Даже его спина выражала удивление. Мне показалось, но руки его едва заметно дрожали. Через пару минут я услышал привычный звук от поворота ключа хозяйского сейфа.

– Александр, поднимись. Вот договор. Но я не знаю, насколько он тебе будет интересен. Там только список тех работ, фотографии которых есть в папке. Договор тоже там лежал, просто я его вынул, чтобы он не потерялся. Положи его к фотографиям потом. Это все-таки документ.

Через полчаса вернулась Виолетта. Они о чем-то пошушукались с мужем и ушли в ближайшее кафе съесть салат. Во всяком случае, такую легенду преподнесли единственному служащему.

Впрочем, мне было абсолютно все равно, о чем они будут шептаться за моей спиной. Я сидел кислый, как лимонный уксус из того же кафе.

Факты оказались таковы, что договор был действительно датирован декабрем сорокового года. Но ужас для меня заключался в том, что он был сделан между покупателем Виктором Пахомовым и продавцом Клодом Делоне, вообще мне не известным. Пока хозяев в магазине не было, я бросился звонить Дине. Она сразу и очень по-дружески взяла трубку, поблагодарила за вчерашний вечер, но после небольшой паузы сообщила мне, что имя Клод Делоне ей ни о чем не говорит. Но все-таки я могу забежать к ней через пару дней, она поищет в записных книжках и подумает. А вообще, не забыл ли я, что сегодня в галерее вернисаж и она меня будет ждать?

Вся система, которую я выстраивал за последние несколько дней относительно происхождения этих картин, рухнула. В одночасье. Придется начинать все сначала. Правда, у меня и в магазине дел хватает. Сегодня надо разобраться в залежах столового серебра. Две огромные корзины. Зато буду знать все европейские пробы.

Приехали Паранки́ и Фабиани́. С той же церемонией. Сначала молодые люди осматривают помещение, затем один остается, второй исчезает, потом появляются еще два парня и все осматривают снова. Кому-то они не доверяют: то ли парню, которого оставляют сидеть с нами, то ли моим работодателям. Хотя вроде они дружат?

Наконец я узнал, как кого зовут. Рене Паранки́ и Доминик Фабиани́. Оба корсиканцы. Ну да, я по акценту мог сразу определить. Не задумывался. Рене похвалил меня, что я все время тружусь. Спасибо, конечно. Но мне платят, я и вкалываю. Доминик и Рене пошутили, рассказав мне анекдот. Оказывается, во Франции корсиканцы считаются самыми ленивыми людьми в стране. И вот один бедный деревенский парень из-под Аяччо спрашивает горожанина, легко ли заработать деньги в Париже. Тот решил пошутить над деревенщиной и отвечает: «Легче легкого. Деньги просто валяются на земле. Ходи, собирай». Услышав про такую нетрудную наживу, Доминик сложил вещи и приехал в Париж. Вышел он из вагона на Лионском вокзале, идет к выходу и вдруг видит на земле крупную купюру в пятьсот франков. Кто-то обронил. Молодой корсиканец останавливается над банкнотой, собирается наклониться, чтобы поднять, а потом неожиданно говорит сам себе: «Да ладно. Не стоит так сразу утруждаться. Начну работать завтра, когда высплюсь».

Все посмеялись, гости сели за стол с обычным набором подарков и начали о чем-то шушукаться. Я все засекал краем глаза, благо со стороны понять, куда смотрит очкарик (это я), не так просто. Затем произошло что-то маловразумительное. Виктор встал, подошел к полке с книгами, поискал то, что ему было нужно, взял искомое и вернулся к своим друзьям. «Какая-то ерунда происходит за столом», –  решил я. Такого раньше никогда не было. Все четверо склонились над книгой и внимательно там что-то рассматривали. Было видно, как Рене кладет какую-то закладку между страницами. Затем все встали из-за стола. Теперь уже Виолетта положила книгу на полку. Все, что я увидел, это где приблизительно должна находиться книженция. Но что это? Сегодня день мистики. В дверях Паранки́ и Фабиани́ долго обнимались с Виолеттой. Та опять к их приходу надела что-то фиолетовое. Сегодня это была шаль. Похоже, что кругом одни психи. «Завтра в одиннадцать из Орли мы все улетаем в Марокко. Я отзвонюсь сразу по прилете. Если все будет хорошо, через два месяца увидимся. Александр, чао, дорогой».

«Чао сто процентов! Летите куда хотите. Завтра среда, у меня выходной», –  подумал труженик серебряных корзин, помахав корсиканцам рукой.

Бывают дни, когда с самого начала ничего не получается – и так до самой ночи. А бывает все наоборот. Как раз этот день оказался классным. С утра я отправился в ближайшее кафе выпить горячего шоколада и съесть круассан. Все газетные киоски города были обклеены сенсационной информацией. Президент Жискар д’Эстен провел через обе палаты закон, по которому теперь можно голосовать не в двадцать один год, а в восемнадцать. Тупики они здесь все-таки. Вся молодежь во Франции левая. Социалисты и коммунисты. Есть еще и ультралевые: троцкисты и анархисты. Все вместе они его и прокатят на ближайших президентских выборах в 1980 году.

Что у меня сегодня по плану? Проверить еще раз наградные списки. Потеряю час или два, но поставлю хоть одну точку в этом деле.

Однако через час сорок точки в истории не было, зато все перевернулось уже в который раз с ног на голову. Хотя теперь я догадывался, почему Виолетта так любит определенную гамму цветов. Ну хоть с этим разобрался. Но от решения фиолетовой загадки легче не стало. «Скоро я сойду с ума от этого калейдоскопа сумасшедших событий», –  сказал я сам себе и поехал в читальный зал Национальной библиотеки.

Телефонная книга была чей-то гениальной идеей по вытряхиванию из простого и непростого народа денег. Она, эта книга, была устроена следующим образом. Фамилия имя абонента, номер телефона, домашний адрес. Не хочешь фигурировать в телефонной книге? Плати – и тебя оттуда уберут через год.

Обложившись телефонными справочниками с тридцать пятого по сороковой год, я был уверен, что что-то найду. Все нормальные люди обернулись посмотреть на ненормального парня, который ни с того ни с сего выкрикнул таинственное словосочетание явно на славянском языке, обозначающее венец всех поисков. Адрес Иосифа Гольденберга установлен точно. Авеню Анри-Мартен, 14. Шикарный район. Окрыленный этим открытием, я не помнил, шел ли я пешком или ехал на метро, но в конце пути я таки оказался в дверях галереи на улице Жакоб.

– Что с тобой? На тебе лица нет. Ну-ка быстро выпей чашку кофе и рюмку кальвадоса. Немедленно сядь и рассказывай. Я сама собиралась тебе звонить, потому что ты меня сбил с толку своим Клодом. А теперь я все вспомнила про Делоне. Но сначала ты. Что случилось?

– Я узнал адрес, где жили Гольденберги. И я знал, что вы мне скажете про Делоне. Я был уверен. Можно еще чашку кофе? Без кальвадоса…

Мы проболтали еще часа два о всякой всячине, и я отправился домой в очень хорошем настроении. Все постепенно складывалось в логическую цепочку.

Четверг утром начался с того, что я зря купил круассаны. Виолетты в магазине не было, Виктор сидел наверху, дымил своим желтым «Житаном» и, по обыкновению, нервно тряс хромой ногой. Круассан он есть не захотел. Пришлось съесть все три, выпить свою первую чашку кофе и отправиться в подвал на поиски каталогов проб серебра XVIII века. Что-то мне подсказывало нахождение в одной из корзин с серебром целого состояния.

В подвале произошли едва заметные изменения. По свойственной мне привычке с детства видеть то, что не надо или уже поздно видеть, я на тридцать секунд закрыл глаза, сосредоточился на картине библиотечного подвала в обычном виде, а потом, резко «прозрев», оглянулся вокруг. Есть! В углу стоял велосипед, а сейчас там ничего нет. Продать его не могли, дарить его некому. Остается один вариант: чокнутая Виолетта уехала кататься по городу на велике. Вполне в стиле этой ненормальной.

Работа с серебром, явно купленным на вес пару недель назад на блошином рынке, была в самом разгаре, когда открылась дверь и зашла сама мадам Пахомова в сиреневых вязаных перчатках и немыслимой (такого же цвета) шляпке. Так и есть, сумасшедшая ездила куда-то на велосипеде. Виктор живенько спустился по лестнице, супруги обнялись, как будто не виделись вечность, я получил задание спустить велик в подвал, а Пахомовы отправились в их излюбленное кафе съесть по салату. У меня было менее часа свободы.

Первое, что надо было сделать после возврата велосипеда на место, – это изучить полки с книгами, куда третьего дня Виктор сунул томик, который они так усиленно рассматривали вчетвером с Рене и Домиником. Книги без картинок я отмел сразу, каталоги китайских гравюр тоже: они были большего формата, чем то, что я видел во вторник. Оставался план Парижа, купленный мной недавно. Я пролистал страницы, посмотрел на место, где была ленточная закладка, и ничего интересного не обнаружил. С большой долей вероятности закладка оказалась на этой странице случайно.

У меня было еще минут пятнадцать свободы. В сотый раз я достал папку с фотографиями картин Кики и начал тупо перелистывать содержимое, а потом инстинктивно для себя принял решение разложить все фотографии у себя на столе. Просто в один ряд. Просто для того, чтобы сравнить не знаю что и не знаю с чем. Может быть, от отчаяния. Стоя перед столом, положил последнюю фотографию в ряд с другими и… вот тут это случилось. Мне показалось, что меня разорвало, растерзало от собственной тупости, от того, что я множество раз рассматривал содержимое этой папки и ни разу не понял бросающееся в глаза решение загадки. Надо экстренно перечитать договор. Так и есть. Все точно. Слепой идиот, дебил, придурок.

Теперь надо поймать хозяев врасплох. Я был уверен в своей правоте. Не было никаких сомнений. Завтра последний день моей работы здесь. Попрошу дядю зайти за мной к вечеру, поговорим все вместе и попрощаемся. Нет, завтра пятница, и Пахомовы будут в форме. А вот в субботу они к пяти утра едут на блошиный рынок, где что-то можно купить оптом. Как эти две корзины с серебром. К вечеру субботы они уже будут без сил. Тут я и нанесу удар! Страшно, но это надо сделать. Но кое-чего я не понимаю все равно. К примеру, играют ли какую-нибудь роль в этой истории два корсиканца – Рене и Доминик? Слишком много они шептались в последнее время, слишком тревожные лица были у всех четверых. Все очень туманно.

Пришлось убрать фотографии в папку и вернуться к серебру.

В семь часов Виолетта спросила меня, долго ли мне еще работать. Я ответил, что через час я полностью закончу первую корзину. Хозяйка не успела ничего сказать, как задребезжал колокольчик на входной двери. Виолетта почему-то вздрогнула, будто ее что-то напугало. У меня у самого такое бывает сплошь и рядом от неожиданности. Зашел пожилой мужчина в поисках эротических рисунков художника Икара[49]. По-моему, он других сюжетов и не рисовал. В магазине было штук десять его работ, и потенциальный покупатель увлекся рассматриванием красоты. К слову, очень изысканные вещи.

Я закончил чуть раньше срока, распрощался со всеми и отправился домой пешком. Был чудный, сносный по температуре вечер, которым хотелось насладиться.

Со всех газетных киосков Парижа пропали афиши с подарком восемнадцатилетней молодежи от президента Жискара д’Эстена. Вместо этого появились новые заголовки: Massacre d’impasse des Épinettes. Все-таки самые феноменальные названия улиц – в Париже. Обожаю. «Расправа в тупике Ёлок». Тупик Ёлок! Сказочно. Надо съесть где-нибудь салат нисуаз и отправиться спать. Завтра пятница, и мне нужно будет закончить вторую корзину.

Утром, раздав круассаны, кофе и газеты, я спустился в подвал, в смысле в библиотеку. В деревянном ящике, куда складывались старые (прочитанные) газеты для упаковки всякой антикварной всячины, прямо сверху лежал вчерашний поздний выпуск France Soir. По шкале желтизны от нуля до десяти газета «Вечерняя Франция» смело добиралась до цифры семь. Мои хозяева ее никогда не покупали и всячески брезгливо о ней высказывались. Конечно, ее мог кто-то забыть, но последний вчерашний клиент пришел с пустыми руками, и вряд ли после него еще кто-то был в магазине. Время шло к ужину, и улица опустела. Любопытно, как она сюда попала? Я достал чуть смятую газету и сел за свой письменный подвальный стол. Так как мне в этом доме по необъяснимым причинам уже давно морочили голову, я имел полное право не доверять хозяевам. Совсем не доверять. Как и они мне. Разница между нами была только в одном. Пахомовы были смертельно опасны. А я – нет. Или пока нет. До той поры, пока не начну говорить.

Первые три страницы подробно описывали убийство в тупике Ёлок.

«В семнадцатом округе Парижа еще много небольших особнячков с малюсенькими садиками, спрятанных от посторонних глаз. Таким был двухэтажный приют для бандитов во главе с Франсуа Симоном по прозвищу Сумасшедший. В доме находятся три тесные комнаты и кухня. Идеальное убежище для трех бандитов в розыске и недавно вышедшего на свободу Симона. Сын консьержки и неизвестного отца, он с детства промышлял по карманам на многолюдных рынках Парижа и даже в таких больших универмагах, как Printemps. Его мамаша навела его на квартиру пожилых жильцов состоятельного дома, когда другие постояльцы уехали на пасхальные выходные и в доме больше никого не было. Негодяи убили пожилую пару, а потом ограбили еще три квартиры. В четвертой сработала сигнализация, и бандиты срочно удрали из злополучного дома. Несмотря на то что мамаша Симон была связана крепкой веревкой и якобы ничего не видела, криминальной полиции удалось быстро напасть на след и арестовать сначала Симона, а затем и его мать. Остальные подельники при задержании, отстреливаясь, убили двух полицейских и ранили одного. Арестовать их не удалось. Через два года после суда Николь Симон скончалась в тюремной больнице от туберкулеза. Ее сын отсидел полный срок и освободился буквально несколько дней назад.

Поговорим о самой утренней бойне. Бандиты безмятежно завтракали в крохотном садике, спокойно впустив к себе убийцу. У полиции нет никаких сомнений, что они были знакомы с вновь пришедшим. Нет ни взлома входной двери, ни повреждений окон. Мало того, Карло Заватини, открывший дверь гостю, держал в руке чашку кофе, когда первым из присутствующих получил пулю в лоб. По словам инспектора Петижана, орудовал профессиональный киллер высокого класса. Все трое бандитов, сидящих за столом, были застрелены одним выстрелом в голову на каждого. Четыре трупа – четыре израсходованные пули. Специалисты в криминальной полиции утверждают следующее:

«Действовал профессионал.

Налицо скорострельность. Бандиты даже не успели выскочить из-за стола, или, по еще одной версии молодого инспектора Петижана, от чего-то увиденного все они, включая самого Симона, застыли и не смогли даже пошевелиться. Но опытные сотрудники криминальной полиции утверждают, что так как для инспектора Петижана это первое самостоятельное большое дело, то версия застывших в страхе кровавых бандитов, увидевших кого-то типа привидения или инопланетянина, всерьез принята быть не может.

Все сходятся только в одном: убийства четырех оголтелых бандитов в тупике Ёлок есть не что иное, как раздел сфер влияния между бандами.

Следствие обещает найти убийцу в кратчайшие сроки.

Скажем честно, такие обещания мы часто слышим с набережной Орфевр. А вот сбываются обещания крайне редко».

Подпись журналиста и множество фотографий. Все эти фотографии из уголовных дел, трупов и полицейских, обыскивающих дом, были мне неинтересны. Крупное же фото дома и адрес, где работала покойная Николь Симон консьержкой, ввели меня в состояние комы. Положив аккуратно газету на место, я поднялся наверх и занялся обычной работой.

Клиенты в этот день шли без остановки. Виктор и Виолетта пару раз разыгрывали свой маленький спектакль с глухими персонажами, но целостное впечатление от происходящего было вполне благообразным.

Около шести вечера я стал собираться домой, и в это время ко мне обратился с антресоли Виктор. Было видно, что он доволен сегодняшним днем и находится в хорошем настроении.

– Александр, если до конца следующей недели ты не найдешь ничего интересного, связанного с той папкой, которую я тебе дал, можешь больше этим не заниматься. Надобность отпала.

– Вы знаете, я кое-что нашел. На мой взгляд, не очень полезная и не очень значительная информация, но все же вполне возможно, что вы заинтересуетесь.

Мне показалось, что за моей спиной Виолетта презрительно ухмыльнулась. Впрочем, Франция – свободная страна, любой может презрительно ухмыляться, глядя на молодого дурачка-иностранца. Pourquoi pas? Действительно, почему нет?

– Если вы не будете возражать, за мной завтра зайдет дядя Саша. Он помогал мне в поиске некой информации. Я бы хотел ему тоже рассказать про мои скромные результаты. К тому же я не думаю, что еще что-то найду, так что, к сожалению, но папку завтра вам верну. Хорошо? Доброго вам вечера и успешной охоты на блошином рынке.

Выйдя из магазина, я позвонил с уличного автомата дяде, попросил его завтра приехать в антикварный магазин к пяти и ничего не планировать на вечер: я приглашаю его на ужин. Где-нибудь на бульваре Монпарнас. La Coupole подойдет?

…Они уютно расселись на широком диване около стеллажей, а я – в вольтеровском кресле напротив. У всех было хорошее настроение. То ли от анисовой водки, то ли просто от приятного субботнего дня. Я налил себе чаю и достал уже знаменитую папку. У меня не было хорошего настроения. Это было другое. Меня будоражила победа, кровь на зубах хищника, сцена, публика, удача… не знаю, как сказать, как выразить все эмоции того вечера. Короче, адреналин захлестывал.

– Ты хотел нам что-то рассказать, –  с улыбкой процедил сквозь недопитую рюмку Виктор.

– Да, спасибо. Если вы позволите, я начну. Я очень благодарен и вам, Виолетта, и вам, Виктор, за подаренную мне возможность работать у вас и заниматься интереснейшим делом папки с фотографиями работ Кики. В этой папке не все вещи являются портретами знаменитой натурщицы, но это несущественно для нашей истории. Назовем это собрание коллекцией – и все. Удивительно другое. Все, кто хотел в той или иной степени разгадать загадку этого собрания, шли по ложному следу. Вы оба, я, еще один человек, о котором я расскажу позже: все повторяли одну и ту же ошибку. Хочу заметить, что, идя абсолютно неправильным путем, своим для каждого, мы все приходили к предельно элементарной возможности решения загадки и… ее не видели. Вам мешал страх, мне – то, что вы меня обманывали, еще одному человеку – примитивная глупость, дурацкое чувство мести и характер дебила. Да, да. Только не обижайтесь, пожалуйста. Сегодня вечер откровений. Со своей стороны я гарантирую. Предполагаю, что и вам будет что мне рассказать, но вряд ли вы захотите. Итак, я напомню, как все начиналось. Вы дали мне папку и сказали: «Мужу предлагают купить эту коллекцию какие-то странные люди». Это раз. «Надо определить художников, происхождение работ, что известно об их судьбе в настоящий момент и загадки вокруг этих полотен». Это два. И посоветовали походить в поисках ответов на все вопросы по городу. Это три. Только у меня что-то не клеилось в сознании с самого начала.

Фотографии всех работ старые. Шифрованная надпись, нанесенная на каждую фотографию, старая. Она представляет кодификацию, видно, для какой-то картотеки. Ну а почерк, дорогой Виктор, явно ваш. Из этого следует, что данное собрание вам никто не предлагает, оно ваше, и по каким-то причинам вы им никогда не занимались. А тут неожиданно приспичило. Я задавал себе эти вопросы, но ответов на них не было. Пока. Ясно было одно. Двадцатилетний мальчик из Советского Союза проглотит любую версию. Правда ему не нужна. Или правда опасна? Это и предстояло мне выяснить.

Дядя закурил сигарету и кивнул мне в знак одобрения. Похоже, в эту минуту он гордился своим тезкой и родственником. Пахомовы сидели не шелохнувшись. Большой симпатии ко мне не чувствовалось. Если серьезно, то мне было уже все равно. Я сделал глоток чая и продолжил.

– Дядя Саша рассказал мне о Кики и так точно описал фотографию Мана Рея «Скрипка Энгра», что я сразу понял, о ком идет речь. Как вы знаете, в последнем конверте злополучной папки лежит фото фотографии, и это как раз та самая «Скрипка», которую ты мне описывал в тот вечер. Сомнений, что это она, у меня не было. Следовательно, кто-то собирал портреты Кики. С какой-то целью. Это предстояло выяснить. После дяди Катя Гранофф тоже дала мне очень нужную информацию. Это она продавала часть картин человеку, которого звали Иосиф. Он был откуда-то из России, кажется, с Одессы, и дружил с Диной Верни. Именно тогда я и решил, что вы эти картины украли или купили краденое. Тем более что ваши друзья Рене и Доминик – самые настоящие криминальные личности. В этом нет ничего страшного. Это же ваши друзья, а не мои. Только честные люди с такой охраной в гости не приезжают. А еще я видел у Виолетты пистолет. И это не был экземпляр для продажи. Это было что-то другое. Еще раз, знаете, почему я так думал? Потому что с начала всей этой истории вы меня обманывали. Но позвольте, я продолжу. Прежде всего мне надо было разобраться с коллекционером Иосифом. И тут без знаний Дины Верни ничего бы не получилось. Ее приятель, с которым музу Майоля свела эмиграция, бежал из России от погромов и страшной бедности. По его рассказам, еще его дед, а затем и отец были мелкими ювелирами где-то в местечках Украины. Сам Иосиф Гольденберг унаследовал и навык, и усидчивость талантливого мастера, должно быть, от предков. Вместе с супругой они через Румынию добрались до вожделенного Парижа, где жизнь молодых людей потихоньку налаживалась. Иосиф быстро стал хорошо зарабатывать, Софа рожала, нянчила детей и вела дом. Одним словом, традиционная еврейская семья. Однако было одно но. Внушительное и не очень приятное. Гольденберги так хотели войти во французское общество, что просто сходили от этого с ума. Этому мешали некоторые обстоятельства. Так как Иосиф работал сам в своем кабинете-мастерской, а супруга сидела с детьми, которых уже было трое, особого общения с местной публикой не намечалось. Кроме того, они оба говорили по-французски с ужасным акцентом (про ошибки я вообще молчу) и здорово по этому поводу комплексовали. Дети, родившиеся в Париже, разумеется, знали французский безупречно, а родителям язык Дидро и Флобера никак не удавался. Да и неинтересны были два иностранца местным жителям.

Гольденберги купили шикарную квартиру в дорогом районе, где жили с тремя очаровательными детьми (двумя девочками и младшим сыном) и обожающей детей француженкой, немой няней Жаклин. Вся надежда на то, чтобы хоть как-то забыть прошлое, попасть в светское общество, возлагалась на подругу – Дину Верни. Что та могла посоветовать? Только искусство, столь почитаемое ее окружением. Гольденбергам нравились старые мастера эпохи Возрождения, но это было слишком дорого. И тогда по совету Дины Иосиф начинает покупать современное искусство. Идея очень проста: создать коллекцию портретов Кики, о которой говорил уже пару десятилетий Париж, и выставить ее в какой-нибудь престижной галерее. Очень мудрая и неординарная мысль. Так и сложилась коллекция работ, фотографии которых вы мне дали. Все это мне рассказывала замечательная госпожа Верни, помогавшая Гольденбергу составить полноценное собрание, но, к сожалению, с годами отдельные детали этой истории забывались и ею. Они казались и ей, и мне неважными, и только спустя какое-то время, когда я начал складывать мозаичную картину, стало проясняться, что чего-то не хватает.

Между тем приближалась катастрофа. В Париж вошли немцы и объявили, что все евреи должны пришить к верхней одежде желтые шестиконечные звезды. Как клеймо. Раз Софа, выйдя из дома, была остановлена консьержем со словами: «Звездочку забыли пришить, мадам? Я буду вынужден сообщить о вас куда следует». В этой информации была серьезная неточность, которую далее пришлось исправлять.

Вернемся к Гольденбергам. Видя, как разворачиваются события в оккупированном городе, Иосиф и Софа решают бежать из Парижа. Что они делают? Они отправляют на юг Франции первую и главную часть своей семьи – верную няню Жаклин и троих детей. Старшей шестнадцать лет. Перед поездкой всем делаются фальшивые документы на французские имена. Фамилия Гольденберг – уже приговор на тот период времени. Почему без родителей? Очень просто – впереди переход границы. Французы, говорящие на языке с диким акцентом и с ошибками, сразу вызовут подозрение с последующим задержанием. Дети прекрасно говорят по-французски, их нельзя отличить от местных, Жаклин немая, есть все шансы спасти малышей. Это превыше всего. Еще пара дней в Париже – и родители поедут следом за детьми. А там – Пиренеи, Испания, корабль, Нью-Йорк, свобода. А когда все закончится (ведь должно же все закончиться!), можно будет вернуться в любимый Париж.

Пока что у Жаклин с детьми адрес Дины Верни (на юге Франции она поможет с переходом границы) и координаты знакомых в Барселоне, где дети будут дожидаться маму и папу. Но на юге все пошло не так, как планировалось. Дина Верни была арестована как раз за помощь в организации перехода беженцев через границу. Старшая девочка Гольденберг находит кого-то, кто помогает ей подыскать проводника. Бедные дети и Жаклин не знали, что их проводник через границу и горы – предатель. Где-то на подъеме в горы негодяй исчез, а вместо него появились полицейские. Разницы между полицейскими и бандитами в ту пору было не очень много. Сначала они отняли у всех сумки, но денег там было кот наплакал. Тогда эти нелюди начали срывать с детей одежду, будучи уверенными, что деньги, какое-нибудь золото и что-то в этом роде зашиты у несчастных в куртках или платьях. Жаклин, понимая, что дети умрут в горах от холода, бросается на полицейских. Ее первую и убили. Детей добивали прикладами. Один из полицейских сотрудничал с ячейкой Сопротивления Дины Верни и все ей рассказал, когда та вышла на свободу. Он же передал ей документы, которые полицейские из предосторожности не хотели оставлять на месте преступления. По фотографиям детей в документах Дина сразу все поняла. Она же хорошо знала семью.

Но вернемся в Париж. Иосиф, у которого есть два дня в запасе отставания от детей, естественно, ничего не знает ни об аресте Дины, ни о судьбе детей и Жаклин. Он берет самое ценное, что у него есть, а именно свою коллекцию картин и фотографию Мана Рея и отвозит этот пакет вам, Виктор, в антикварный магазин, который ему посоветовали. Только он коллекцию не продает, а, скорее, платит вам деньги за хранение. Вы составляете с ним договор, обходя вопрос получения денег. Фраза «Продавец имеет право получить деньги в размере… в любое время по своему усмотрению или забрать работы (согласно представленным фотографиям) себе обратно». Когда я попросил вас передать мне договор купли-продажи, вы нехотя мне его показали. Я был совершенно обескуражен. Дело в том, что коллекцию оставлял вам не Иосиф Гольденберг, а некто Клод Делоне! Все на какое-то время покрылось мглой. Я позвонил Дине и спросил ее про Клода Делоне, попутавшего мне все карты. Сначала она ничем не смогла мне помочь, и я подумал, что мое расследование зашло в тупик. Однако через короткое время Дина вспомнила, как звали детей в фальшивых документах. Они значились в паспортах как раз как Делоне. Кто-то из друзей Гольденбергов, работавших в префектуре, сделал всей семье бумаги на одну фамилию, что вполне естественно. Просто Верни не знала, что Иосиф стал Клодом. Это и сбило ее вначале.

После освобождения Парижа Дина попыталась разыскать Иосифа и его жену или хотя бы понять, что с ними стало.

Выяснилось, что сразу после исчезновения детей и няни из Парижа некто написал немецким властям донос на исчезающую семью, в которой еще евреи не хотят носить на груди пришитые желтые звезды. Их арестовали в день отъезда. В дальнейшем Дина узнала, что оба погибли менее чем через год в Освенциме. Всю эту историю она мне и рассказала, за исключением того, что ей было неизвестно до знакомства со мной. А именно – что стало с коллекцией Иосифа. И знаете почему? Расскажу.

Расследование, проведенное после войны, показало, что квартиру Гольденбергов обчистили до нитки прямо в день ареста. Подозрение и о доносе, и об ограблении падало на консьержа. Но доказательств не было.

Теперь к вам, Виктор, и к вам, Виолетта. Я был уверен, что все работы Иосифа-Клода находятся у вас. В противном случае для чего вы передали мне папку и попросили навести кое-какие справки? И тут возникли два вопроса. Первый. Где картины? В галерее я их не видел, а смотрел я везде и пристально. Значит, вы должны их где-то прятать. Когда вы попросили меня налить бензин в ваш «Ситроен» и заодно его помыть, я обнаружил много доказательств ваших поездок в Женеву. Картины должны были быть там. Тогда, присмотревшись, я увидел, что на антресоли недавно появился пакет в коричневой бумаге, перевязанный старой бечевкой. Интуитивно я понимал, что это те самые картины. Отсюда следует вопрос номер два. Если все так, то зачем вы привезли картины из вашего швейцарского хранилища в Париж? Только для того, чтобы кому-нибудь отдать или показать. Или что-то понять. Надо было быть совсем тупым, чтобы не обратить внимание на людей, время от времени появлявшихся в магазине. Именно им и был передан схожий пакет. На мысль о том, что вы брали деньги за хранение вещей, что абсолютно нормально, натолкнула меня пачка купюр, которую вам передали все те же господа в обмен за пакет. Для продажи этого было мало. А как плата за хранение? Вполне возможно. И еще, кто-то в похожей ситуации вам сказал: «Девочка теперь ваша». После этого на стене появилась прелестная картина художника Харламова. Это был аналогичный расчет за услуги, по каким-то причинам не приобретший финансовую форму.

Следовательно, понять, что во время оккупации вы брали антиквариат на хранение у евреев, да и у других людей, не желавших жить под немцами, было несложно. Непонятно было другое. И это был для меня основной вопрос. На какой след, на какое решение загадки я должен был вывести вас моим расследованием. Вы сами наверняка пытались разыскать Клода Делоне. Безрезультатно. По адресу, указанному в договоре, Клод Делоне никогда не проживал. Спустя очень короткое время я уже знал намного больше, чем вы. Мне было достаточно проверить в старой телефонной книге адрес Гольденбергов и сравнить его с адресом в договоре между вами и Клодом Делоне. Это были идентичные данные. Тупиковая ситуация с этим Делоне должна была вас озадачить, и вы стали нервничать. В магазине это здорово чувствовалось. Вы чего-то боялись и поэтому выпустили в город меня, привезли картины из Швейцарии и начали о чем-то ломать голову. Так и возникла мысль, что я, ничего не зная и не понимая, могу вывести вас на след владельцев или хотя бы их наследников.

Хорошая идея пустить меня втемную искать нужную вам информацию. Правда, у меня была еще одна версия, для чего я вам понадобился: вам хотелось на какое-то время затуманить кому-то мозги и отвести от себя самих удар. Если захотите, расскажете правду. Если нет, мне все равно. Все карты неожиданно мне опять спутала моя следующая находка. Дело в том, что в вашей машине я нашел ордена. Это были награды за серьезные боевые заслуги. И, простите, вы, Виктор, на эту роль никак не подходили. Поначалу я решил, что вы надеваете на пиджак фрачники, чтобы спокойно пересекать границу. На всякий случай я сделал запрос на ваше имя – это же официальная информация. Вдруг я ошибся и ордена все-таки ваши. Все вместе: ваша манера торговать, друзья бандиты, ордена, не имеющие к вам никакого отношения, и эта странная история с коллекцией картин – убеждало меня, что я имею дело с аферистами. В этот момент, сам того не ведая, в происходящее вмешался мой дядя.

– Ты шутишь? –  с ухмылкой произнес родственник, потом встал, налил всем по рюмке кальвадоса и сел обратно. Виолетта, сохраняя молчаливую, немного презрительную гримасу, откинулась на подушки; Виктор тоже был немногословен. Пахомов потер больную ногу, поблагодарил дядю за согревающий напиток и, ничего не комментируя, приготовился слушать. Создавалось такое впечатление, что речь шла вообще не о них, а о каких-то неизвестных людишках.

– Я продолжу? Болтая о том о сем, ты рассказал мне, что многие молодые и, надо сказать, отчаянные ребята провели свои лучшие годы в маки – в партизанах. Пять самых интересных и продуктивных лет жизни. После войны некоторые пошли в политику, как твои друзья: Алекс Москович, Шабан-Дельмас, Симона Вейль[50] и другие, а некоторые, умея только стрелять из-за угла и орудовать ножами, так и остались на улице. И знаете, на кого пало мое подозрение? На ваших лучших друзей – Рене Паранки́ и Доминика Фабиани́. Они подходили и по возрасту, и по «профессии». Только за прошедшие тридцать лет они выросли, так сказать, в табели о рангах и стали явно руководителями чего-то мафиозного. Я в этом плохо разбираюсь – вам виднее.

Виолетта чуть подалась вперед и ледяным голосом сказала:

– Ты играешь с огнем, Александр. Остановись.

И уже обращаясь к остальным, добавила:

– Мальчики, скажите же ему.

«Мальчики» молчали. Лишь дядя слегка кивнул мне в знак одобрения.

– Уважаемая госпожа Пахомова, я удивлю вас, но я добрался только до середины вашей же загадки. Все самое захватывающее впереди, и, что примечательно, дорогая Виолетта, главная партия во втором акте принадлежит именно вам. А там посмотрим, кто из нас играет с огнем.

Неожиданно Виктор, сидевший до этого довольно тихо, как-то нервно заерзал на диване и вдруг попросил меня продолжать. Виолетта отвернулась к окну. Я же, иногда посматривая на антресоли, продолжал.

– Чтобы понять связь между вами и вашими корсиканским друзьями, пришлось вернуться к моим официальным запросам и к посещениям Национальной библиотеки. Удивительно, но ответы меня совсем не потрясли. Я каким-то образом уже морально был к ним готов. Так вот, боевые и очень почетные ордена в вашем автомобиле были совсем не Виктора, они были вашими, Виолетта. И у ваших корсиканцев полно разных боевых наград. Практически тот же набор, что и у вас. Хотя в библиотеке я нашел, что Рене и Доминик, бывает, проходят по делам ограблений банков, о торговле всякой дурью и так далее. Просто полиция никогда не могла найти никаких доказательств, чтобы арестовать красавцев. Ниточки обрывались задолго до приближения к бывшим партизанам. Но была еще одна очень важная информация. И вот тут был зарыт настоящий сюрприз. В документах о наградах вы значитесь как мадам Пахомофф, но совсем не Виолетта. Как пишется в официальных французских документах, вы – супруга Пахомова, урожденная Дорит Стемлер, эльзасская еврейка, задолго до войны переехавшая в Париж. Вы сами мне об этом когда-то сказали. Похоже, вам тоже пришлось слегка изменить имя, когда началась оккупация. Все логически вставало на свои места, включая придуманный кем-то псевдоним «Виолетта». По-французски это еще и название цвета. Фиалковый, фиолетовый. Это было удобно – выходить на связь, надевая что-то цвета своего имени? Игра псевдонима и сиреневого платка, например. Не подкопаешься. Гениально! Если за вами следят, вы снимаете платок и убираете его в сумку. Если надо перенести встречу в условленное место – на вас две вещи. Шляпка и перчатки. Все это я домыслил сам. Когда к вам в гости приходили ваши любимые Рене и Доминик, они больше разговаривали с вами, чем с Виктором, а вы всегда к ним на встречу надевали что-то фиолетовое. Это последний знак, что все чисто? Я угадал?

Единственный раз, когда вы ничего не надели на встречу с коллегами, это был день, когда я с ними познакомился. Я мучился, вспоминая, как вы были одеты в тот раз. И вспомнил! Вы просто держали фиолетовый платок в руках. Это обозначало «вроде свой, но надо быть осторожным» или «все хорошо, это молодой дурачок, но лучше его проверить»? Так? Похоже на правду?

– Твой племянник далеко пойдет, –  обращаясь к дяде, но глядя на меня, пробурчала Виолетта. –  А ты совсем не такой милый и добродушный, как кажешься, дорогой Саша.

– Вы тоже, мадам Стемлер. Добродушной со мной вы бывали редко. В вас или у вас сидели какие-то подозрения на мой счет? Эта привычка еще со времен войны – всех подозревать? Или это только по отношению ко мне? Но пора возвращаться к коллекции несчастного Иосифа. Кусками мне все было ясно. А связать все воедино никак не получалось. Помог случай: несколько дней назад я нашел в корзине для старых и прочитанных газет столь не любимую вами France Soir. «Вечернюю Францию». Я правильно перевел на русский? Вы, Виолетта, будучи коммунисткой, читаете свою партийную газету, ваш муж – свою правую. И вдруг такая желтизна… А все очень просто. Три страницы там посвящены страшной бойне в d’impasse des Épinettes.

В моем мозгу сразу все сложилось в целостную картину. Догадаться о том, что произошло, и почему вы так нервничали в начале истории и так успокоились потом, было несложно. Деталей не знаю, но в общих чертах все выглядит следующим образом. Сын консьержки, кстати, а не консьержа, как все были уверены изначально, убийца и садист Франсуа Симон мотал свой срок в заключении, где, как и другие постояльцы тюрем и лагерей, от нечего делать рассказывают про свою жизнь. Он и рассказал соседям по камере, что его мама уверяла его в том, что какой-то негодяй Пахомофф их ограбил. Вы киваете головой, Виктор? Или мне показалось? Когда мадам Симон, чтоб она горела в аду, сдала «грязных жидов» немцам, то, после того как забрали Гольденбергов, мамаша со своим любовником обчистили квартиру ювелира. И… ничего там не нашли. Ни одного бриллианта. Ни одного грамма золотишка. Ничего. Кроме… договора купли-продажи на чужую фамилию, но с известным адресом, с одной стороны, и вами, Виктор, с другой. Вот из-за этого мамаша Симон и ее дебиловатый сынок страдали в нищете всю жизнь, уверяла мать сына. Эти твари искренне считали, что вы их ограбили. Франсуа Симон, не уточняя детали о мамаше, доносе нацистам, ограблении еврейского ювелира, поведал сокамерникам, что он, сын несчастной консьержки, выйдя на свободу, заберет свое, а потом пристрелит месье Пахомофф, как собаку, за то, что его с мамой когда-то подло ограбили. Мамаша к тому времени, как мы знаем из газет, уже подохла. О существовании Виолетты Симон и не подозревал. Кто-то из сидельцев или сопровождал Рене и Доминика когда-то к вам, и ли слышал о вашей дружбе и передал сообщение (у нас в Союзе говорят – «маляву») на волю шефам. На следующий же день вас обоих Доминик и Рене поставили в известность. В камере дурачка Симона разговорили умельцы, и адрес работы его мамаши консьержкой был получен. Зная и банду, и методы Симона, корсиканцы пришли к выводу, что дальнейшие расспросы опасны. По адресу вы быстро нашли в вашей картотеке авеню Анри-Мартен в шестнадцатом округе Парижа. Только ничего не клеилось. Дебила Франсуа Симона не могли интересовать картины. Мамаша же, со слов Франсуа Симона, считала, что наверняка был передан еще и пакет с драгоценными камнями на сохранение. Она настолько была уверена в своих фантазиях, что эта уверенность передалась и сынишке. Симон должен был скоро выйти на волю, и ситуация могла стать неуправляемой. На всякий случай, чтобы разобраться, что же от вас хочет этот дегенерат, вы, Виктор, съездили в Женеву и привезли всю коллекцию в магазин. Только это ничего не дало. Но это уже было после того, как вам подвернулся несмышленыш, то есть я. В мою задачу входило попытаться выяснить происхождение этой коллекции или что-то, что с ней связано, и отвести удар от магазина и его хозяев, если понадобится. Сами вы ходить по Парижу и собирать информацию побаивались. Мало ли что там за секреты в этих картинах… Зачем вам быть замешанными в эти расспросы. Есть же молодой парень из Москвы. Железный занавес… мальчика все будут расспрашивать об СССР, а за разговорами что-то и узнает. Но не может быть такого, чтобы этого кретина Симона интересовали картины. Самое смешное, я убежден, что его картины действительно не интересовали. Он просто хотел отомстить за маму и испорченное, бедное детство. Заодно и ограбить магазин.

– Преклоняюсь перед сообразительностью твоего маленького гения, Саша. Но хочу тебе сказать одну вещь. Он еще и безумно хитер. Я все думала, зачем он тебя к нам позвал? А все просто: ты, старый дурачок, сыграл роль свидетеля. Малыш знал заранее, куда приведет этот разговор. И захотел обезопасить себя. А я-то считала…

– Я не знаю, что вы считали, Виолетта, но вы совсем не знаете, куда фактически привело меня мое расследование. Вы даже представить себе не можете. Вы думаете, что все закончится на вашем преступлении? Нет, всего лишь чуточку терпения. А в том, зачем я привел сюда дядю, вы правы. Мне нужен был свидетель. Но не потому, что я имею дело с профессиональным убийцей, нет. Все, до чего я додумался, увидел, сопоставил и проанализировал, я изложил на бумаге и спрятал. Так что убивать меня нет смысла, Дорит. На чем я остановился? Да, точно. Симон выходит из тюрьмы. Рене и Доминик не могут его ликвидировать: слишком опасно, начнется война кланов («все против всех»), и ее не удержать. Вместо этого они договариваются с Симоном якобы объединиться бандами и таким способом узнают условный сигнал (стук или звонок, не знаю) в домике, где засел Франсуа с компанией, и адрес того самого особнячка. А кто же их должен ликвидировать? Нужен профессиональный киллер, на которого никто не подумает. И знаете, кто это? Это вы, мадам Пахомофф-Стемлер. Да, да. Это вы. Я хорошо помню тот день, когда Паранки́ и Фабиани́ пришли сюда в последний раз. Вы долго шептались и рассматривали какую-то книгу. Я не без труда нашел ее на той полке. Это был детальный план Парижа. Просто дурацкий тупик Елей или Ёлок никто не знает. Слишком маленькая, неприметная и забытая всеми улочка. Когда я прочел статью в France Soir, я заглянул в ту книжку. Закладка лежала на странице семнадцатого округа, в котором находится этот тупик… Вы взяли велосипед, надели перчатки и шляпку любимого цвета, положили пистолет в сумку и спокойно поехали убивать. Кто же может подумать на старушку в шляпке, что она профессиональный киллер? Да никто. Вам открывают дверь на условный сигнал и… Сколько вам понадобилось минут, чтобы ликвидировать четверых, очумевших от вида чучела в фиолетовой шляпке с пистолетом? Минута? Две? Четыре выстрела – и все четыре в голову. Каково? Правильно пишет журналист. Работал профессионал высочайшего класса. Скольких вы убили во время войны? Ладно, мне все равно, я…

– Ты ничего не докажешь! Это все твои домыслы! –  закричал Виктор.

Виолетта сидела тихо, сжавшись в маленький живой комок.

– Оставь, ты же знаешь, что он прав. Не кричи, я тебя прошу, –  негромко и спокойно заговорила с мужем по-французски Виолетта. –  Мы сами все сделали. Своими руками. Прекрати. Пожалуйста.

– Не знаю, вас удивит это или нет, но я не хочу никому ничего доказывать. Вы сделали то, что вы сделали. Я не полиция и не прокурор. Я рассказал вам свое видение того, во что вы меня втянули. Но и это еще не конец.

– Что?! Ты издеваешься?

– Подождите немного. Вы же поручили мне узнать загадку коллекции. Мне кажется, я ее узнал. Хотя могу и ошибаться. Сейчас выясним. Пять минут. Смотрите, я раскладываю перед вами все фотографии картин, которые находятся, как я понимаю, в пакете на антресоли. Вам ничего не бросается в глаза?

Они стояли перед столом, наклонив головы, все трое. Виктор, дядя Саша и Виолетта. Прошла минута, другая.

– Ничего не вижу, –  наконец откликнулся Виктор, –  мы видели эти работы сто раз. Что в них такого?

– Вы не видите, и я тоже долго ничего не видел. Но тут все наглядно. Принесите, пожалуйста, пакет с картинами вниз. Или хотите, я схожу?

Через минуту я разрезал бечевку. Наконец-то я держал все то, вокруг чего последние месяцы жило, думало, умирало просто и умирало от страха столько человек, включая и меня.

– Отложим фотографию «Скрипки Энгра» в сторону. Видите, все картины не очень большие. Все без рамок. За исключением этих двух.

– Да, я помню. Этот человек, Делоне… или как там его звали, объяснил мне, что он оставил специально две работы в рамках, между которыми и положил все картины на картоне или холсте, а в отдельной папке – фотографию. Но тоже посередине. Чтобы они не помялись. А в договоре он записал: «Согласно фотографиям в приложении». Он еще говорил, что или он сам, или кто-то из родственников за ними придет, и очень хотел бы, чтобы коллекция не испортилась и ничто не погнулось.

– Это, конечно, Гольденберг сделал заранее все фотографии и принес их вместе со всей коллекцией?

– Да. Мы не придавали этому никакого значения. Многие так делали. Люди доверяли мне, но все равно боялись или путаницы, или случайной подмены.

Я положил две картины на стол живописью вниз и, вооружившись ножичком, попытался ковыряться в торце толстых рамок. Рамка портрета Кики, написанная Сутиным, ничего мне не сказала. Она была цельной и просто широкой. Сердце выпрыгивало из груди, мне показалось, что я все проиграл, все старания, страхи, бессонные ночи – все зря, все, до чего я додумался – все впустую. Мне были уже малоинтересны разборки и жизнь Пахомовых, далеко была и Кики со своими многочисленными любовниками, все ушло даже не на второй план, а куда-то вглубь, вдаль, в вечность. А сейчас – проигрыш и тоска. Тоска и проигрыш. Больше ничего.

Это произошло случайно. От боковой части рамки, с ее правой стороны, откололся маленький кусочек гипса. Очень маленький. В образовавшейся щелочке я увидел саму широкую деревянную раму, идущую в сторону живописи, и тонкую, миллиметра три-четыре толщиной, фанерную накладку сверху. Дядя держал рамку, а я усиленно отковыривал гипс по всему периметру прямоугольника. У меня совершенно вылетело из головы, что мы имеем дело с ювелиром. И точно, это была ювелирная и тонкая работа. На широкой рамке была сверху наложена та самая фанерная накладка, идеально повторяющая размер самой картины и обрамления. Я поддел накладку, маленькие старые гвозди стали вылезать из своих гнезд, и через минуты полторы дядя Саша аккуратно разделил конструкцию на две части.

Нижняя часть рамки была полой. Мы медленно вынимали содержимое, будто бы обнаружили не тридцатипятилетний тайник, а реликвию Мертвого моря I века нашей эры. В шелковистую тоненькую ткань были завернуты двадцать два средней величины граненых бриллианта, два изумруда, крупный сапфир, три золотые шестиконечные звездочки, несколько золотых монет, два обручальных кольца и… письмо. Виолетта очень бережно развернула письмо и начала читать вслух.

«Наши обожаемые Руфь, Сара и Эфраим! Прежде всего простите ваших бедных родителей, которые пишут вам по-русски. Просто французский мы не очень хорошо знаем, идиш уже не ваш язык, поэтому осталась только одна возможность. И еще, мы пишем очень просто. Писателей из ваших родителей не получается. Вы же не обиделись? Конечно, нет, это Папа и Мама шутят. А теперь – главное. Если вы нашли и читаете это письмо, значит, Б. г смилостивился над нами, и вы все живы и здоровы. Руфь, какая же ты молодец, все запомнила, добралась до наших картин, и вы все нашли. Наши любимые зверята и котята, мы не знаем, сколько вам сейчас лет, но мы уверены, что вы совершеннейшие умнички и красавцы. То, что мы вам здесь оставили – это все, что у нас было. Не так-то легко в чужой стране заработать и дать образование детям. Но мы делали что могли, чтобы вас вырастить. Наверное, этого всего должно вам хватить на учебу, или на свадьбу Руфи, или на свадьбу Саре. У нас нет сомнений, что вы правильно все сделаете. Руфь, ты старшая, ты всем распоряжаешься. Эфраим, ты мальчик, ты должен всегда нести ответственность за сестер. Сара, ты самая рассудительная и спокойная из всех. Следи за тем, чтобы твоя сестра и брат не забывали Всевышнего и чтили субботу. Б.г послал нам испытания, через которые мы все должны с честью пройти. Если нас сейчас, когда вы читаете это письмо, нет на этом свете, будьте уверены, что мы смотрим на вас сверху и гордимся вами. Вы должны знать, что мы всегда вас любили. Даже не так. Мы всегда вас обожали. Помните, как мы все вместе ползали на ковре в гостиной, и Папа целовал вас по очереди бессчетное количество раз, а Мама в обмен на поцелуй кормила вас штруделем? Мы мечтали посвятить вам жизнь. Оно так и вышло. Только она у нас получилась короткая. Но вы же все наверстаете за нас? Мы так хотим, чтобы вы жили долго и счастливо, мы хотим много-много внуков, даже если мы их никогда не увидим. И еще одна важная вещь. В Одессе на Старом кладбище похоронены ваши дедушки и бабушки. Наши родители. Если у вас не получится положить им камешек на могилу, не забывайте молиться за них и за нас тоже на Кипур…»

Виолетта положила письмо на стол и разрыдалась. Дядя закрыл лицо руками и ничего не мог сказать. Виктор осторожно поднял записку и продолжал читать вслух.

«…Главное в жизни каждого из нас – это любовь. Мы все любим друг друга, и поэтому нам ничего-ничего не страшно. Правда, наши обожаемые Руфь, Сара и Эфраим?

Если мы на какое-то время потеряемся и останемся без адреса (всякое может быть), приходите в наше любимое кафе на площади Трокадеро, где подается мороженое, которое мы все так любим. И там мы обязательно встретимся. Когда-нибудь. Мы уверены. Когда закончится война. А она точно скоро закончится.

Обожающие вас Мама и Папа»

Мы все молчали. Сколько минут – не знаю. Никто не смотрел на часы. Первой заговорила Виолетта.

– Ты во многом прав и почти все угадал, мой мальчик. Кое-что хочу тебе рассказать. Не в оправдание, совсем нет. Никогда в жизни. Просто для тебя. Для обшей картины, как говорят по-русски. Мои родители, евреи и коммунисты, были расстреляны одними из первых. В Страсбурге. Французские газеты с упоением смаковали детали. Когда немцы вошли в Париж, у меня не было другого пути, чем тот, который я выбрала. Да, я убивала и ни о чем не жалею. Ну или почти ни о чем. У меня нет детей. Все, что у меня есть, – это Виктор. Единственный мужчина в моей жизни. Когда над ним повисла угроза, я должна была сделать все, чтобы ее отвести. Именно я и никто другой. Я устала за него бояться. Я устала держать на столе оружие, накрытое газетой. Понимаешь? Да, ты опять прав, нам несли много разных вещей уезжающие из Парижа люди. Часть до сих пор лежит в хранилище в Женеве. Часть мы с радостью вернули или самим выжившим людям, или уже их наследникам. Но многое еще там. Когда нас не станет, швейцарское адвокатское бюро будет продолжать разыскивать хозяев вещей. Невостребованное продадут через семьдесят пять лет после окончания войны. Чтобы все это содержать, мы с Виктором и работаем. Это очень помогает выживать, ты знаешь… А вообще, я горжусь знакомством с тобой. Если так пойдет и дальше, ты покоришь мир. Или его часть. И последнее. Ты хочешь остаться у нас работать? Думаю, что не хочешь. К сожалению. Но я обязана спросить.

– Простите, но нет, не останусь. Катя Гранофф познакомила меня с господином Кугелем[51]. Это владелец одной из лучших антикварных галерей Франции, насколько я понимаю. Мне очень хочется поработать и поучиться у легенды.

– Я это чувствовала. Завтра Виктор передаст тебе от нас подарок. От мертвых и от живых. Я думаю, ты его заслужил. Теперь уходи. Удачи тебе, малыш.

Мы обнялись с худенькой старушкой. Долго и крепко. Как тогда она обнимала Рене и Доминика. На глазах у нас обоих были слезы. Жизнь переворачивала еще одну страницу. У нее – одну из последних. У меня – одну из первых. Виктор проводил нас с дядей до двери, над которой колокольчик ответил нам своим собственным прощанием. Морозный парижский свежий воздух сам предлагал нам пройти сквозь него пешком. Сзади осталось прокуренное помещение и истории людей, о которых еще недавно я ничего не знал…

Сидя в знаменитом La Coupole на бульваре Монпарнас, я слушал почти исповедь, нет, тайну, которую мне бы никогда рассказывать не стали, если б не сегодняшний вечер. И теперь постепенно я понимал почему.

– Нас арестовали здесь, прямо напротив столика, где мы сидим, только через дорогу, в кафе Le Select. Красивое название – кафе «Избранное», ты не находишь? Мы сидели втроем и пили пастис – анисовую водку, чуть разбавляя ее водой. Все бригады Сопротивления начинали готовиться к восстанию. После Сталинграда немцы трещали по всем швам на востоке. Было ясно, что русских уже не остановить. Американцы открыли второй фронт. Руководство Сопротивления и де Голль приняли решение начать через несколько дней восстание. Надо было, в силу наших возможностей, помочь союзникам и освободить Париж. Это был наш долг, наша цель, наш шанс отомстить. Всех троих схватили прямо за тем столиком коллаборационисты в штатском и полицейские. Потом подоспели и немцы. Нас отвезли в гестапо. Били по очереди, чтобы мы слышали крики других. Особенно Виолетты. Охота шла в основном за ней. Мы были пешками. На улице Бломе, около мэрии пятнадцатого округа, из небольшого отеля была сделана тайная тюрьма. Вот туда нас и бросили. Несмотря на все секреты, нашим очень быстро сообщили, где мы находимся. Было решено попытаться отбить нас с Виолеттой и Полем. Виолетта была беременна, и к тому же она слишком много знала.

Это было опасно для подполья и предстоящего восстания. Их было десять, включая совершенно не приспособленного к таким операциям Виктора. Питерский интеллигент, он и винтовку как следует не умел держать. Но он захотел идти. Это же его жена! Минут через тридцать после начала штурма их осталось в живых трое: Рене, Доминик и раненный в ногу Виктор. Но случилось то, что случилось. Один полицейский открыл нам камеры. Виолетта лежала вся в крови на полу без сознания. Он успел мне шепнуть, что Поль Пелисье – предатель, и вывел нас на задний двор, где расстреливали наших товарищей. Я не стал и не мог реагировать на Поля. Дотащить Виолетту одному было невозможно. Для чего тот легавый это сделал? Мне кажется, он понимал, что все кончено, и хотел получить козыри на будущее. Он убежал от нас куда-то вперед и быстро пропал из виду. Мы же недалеко ушли по соседней улице, нас спрятал у себя в магазине какой-то сердобольный старик. А очень скоро немцам стало не до нас…

– Это отсюда у Дорит такая ненависть к французским полицейским?

– А ты как думаешь? У нас у всех такое же чувство. Ничего с этим не поделаешь. Виолетту мы смогли спасти. В подполье были все профессии. Включая врачей. Я рассказал товарищам информацию про Поля. То, что предатель был – это неоспоримо. Кто-то думал на Поля, кто-то сомневался. Но через два месяца его нашли с пулей в голове. Все понимали, чья это работа, но никто не сказал ни слова. А потом, месяцев через пять-шесть, арестовали того самого полицейского. Он пытался как-то оправдаться. Рассказывал про наш побег, про то, какой он хороший, но на нем было слишком много крови, и его приговорили. Перед казнью он сказал, что тогда в тюрьме он все придумал про Пелисье, чтобы выглядеть лучше: и бежать помог, так еще и предателя сдал. Никто никогда не узнал правды. Он издевался над нами перед смертью, или все было так на самом деле? Виолетта с тех пор никогда не улыбается. Ты заметил?

– Виктор хромает с лета сорок четвертого?

– Да. Кстати. Тебя удивило, что ее ордена лежали в автомобиле? Виолетта прикалывает их к платью и носит исключительно в официальные учреждения: налоговую, мэрию… Для малоприятных бесед с ненавистными бюрократами. Вообще говоря, я хочу попросить у тебя прощения. Я не знал, в какую историю тебя втягиваю. Она мне ничего не рассказывала. После того что произошло с Полем, Виолетта перестала доверять всем. Кроме Рене и Доминика. И Виктора, конечно. Так что прости старика. По бокалу?

За соседним столом нежно держались за руки. Слева кучерявый толстяк рассказывал какую-то забавную историю, вызывая громкий смех у компании друзей. Чуть дальше сидела группа молодых людей с малышом, которому надо было давно спать. Двое мужчин сзади нас обсуждали выбор вина к только что заказанным устрицам. Когда-то здесь сидели Кики, Пабло Пикассо, Кислинг, Шагал[52], Луи Арагон[53], Эльза Триоле[54], Эдит Пиаф, Эрнест Хемингуэй, Марлен Дитрих, Александр Вертинский… Но самым главным является то, что на протяжении уже более тридцати лет в зеркале напротив меня не мелькнул ни один человек в нацистской форме…

Преступление, наделавшее столько шума в семнадцатом округе столицы Франции, так и не было раскрыто. Время от времени в сводках полиции или в ретроспективных очерках журналистов всплывает ставший уже нарицательным термин «Загадка d’impasse des Épinettes».

Рене Паранки́ и Доминик Фабиани́ продолжали жить между Марракешем и Парижем.

Мы иногда ужинали все вместе. Они нашли замечательного и очень внимательного слушателя в моем лице. Мне можно было рассказывать разные истории из прошлого, будучи уверенными, что все останется в этом же ресторане и за этим же столом. Просто людям часто присуще вспоминать и делиться воспоминаниями. Так легче и веселее нести груз бурной и навсегда ушедшей молодости.

Виолетты, Виктора и дяди Саши не стало в течение полутора лет в начале восьмидесятых.

Мама как-то в разговоре обронила, что все имущество из магазина Pakhomoff ушло с торгов парижского аукциона. Вырученные средства пошли в какой-то благотворительный фонд.

Катя Гранофф удостоилась высшей французской награды, стала кавалером ордена Почетного легиона. Она написала умопомрачительные мемуары и ушла из этого мира в возрасте девяноста двух лет в 1989 году. Ее последняя книга вызвала много споров, но тем любопытнее ее читать.

Дина Верни до конца своих дней помогала художникам из России. И ей удалось все, о чем она мечтала. В 1995 году «Фонд Дины Верни» открыл музей на очень престижной улице Гренель. Кроме работ Аристида Майоля, там можно найти дивную коллекцию наивных художников и весьма представительное собрание советских нонконформистов. А еще Дина Верни умудрилась сделать нереальное: восемнадцать скульптур Майоля были ею переданы в дар Франции, но с условием их размещения, может быть, в главном комплексе садов страны – в садах Тюильри. Это между Лувром и улицей Риволи, на которой, кстати, в одном из самых фешенебельных отелей города, отеле Le Meurice, во время оккупации располагался немецкий комендант Парижа и его штаб. В 1995 году наша замечательная Ольга Свиблова сняла о Дине Верни документальный фильм. После установки статуй на столь почетном месте в Париже злые языки задавались вопросом: кого увековечила Верни в садах Тюильри – Аристида Майоля или всем известную «девушку из бронзы»? В ответ на это Дина поставила в Тюильри еще две «свои скульптуры» Майоля. Как и Катя Гранофф, она тоже стала кавалером ордена Почетного легиона. Маленькой девочки с самыми живыми глазами в мире не стало в 2009 году. Ей было восемьдесят девять лет.

У меня на даче висит небольшая картина в широкой раме. Это портрет Kiki de Montparnasse 1918 года кисти Моисея Кислинга. Шедевр живописи недавно выставлялся в Париже, Берлине, Флоренции и в Москве в галерее Егора Альтмана. Картина фигурировала на афише выставки и на обложке каталога. Никому и невдомек, что в полой рамке находится маленькая записка на фиолетовой бумаге: «Подарок Александру Добровинскому от Виолетты-Дорит Пахомовой, урожденной Стемлер, и ее супруга Виктора Пахомова. С очевидного согласия семьи Гольденбергов. Декабрь, 1976 год».

Через семьдесят семь лет после окончания Второй мировой войны фоторабота «Скрипка Энгра» Мана Рея, навсегда запечатлевшая обнаженную натурщицу Кики, была продана на аукционе Christie’s 14 мая 2022 года за двенадцать миллионов четыреста тысяч долларов. На сегодняшний день это самая дорогая фотография в мире.

Тайна письменного стола

Понятно было одно – что-то случилось. Это могла быть нелепость, мелкая или большая неприятность, авария, трагедия – что угодно. Но то, что произошло НЕЧТО, в этом не было никаких сомнений.

Я прокрутил в голове еще раз весь разговор от самого начала до странного конца:

– Саша, дорогой, добрый день. Мне срочно, очень срочно нужна твоя помощь. Я же знала, что такой день реально настанет. Прямо чувствовала. Только ты можешь мне помочь. Я уже позвонила Пилар и попросила ее усадить тебя за мой письменный стол в кабинете. Когда ты приедешь ко мне домой и сядешь в кресло, сразу наберешь меня. Я скажу тебе, что ты должен там найти и привезти сюда в Швейцарию прямо завтра утром. Поезжай, мой мальчик. Ты меня сильно выручишь. Возьми себе первый класс, я, естественного, все оплачу. Я буду ждать твоего звонка часа через два-три.

Отказать в такой просьбе и такой даме невозможно. Нина слишком много значила для меня. И, в конце концов, съездить на фешенебельный курорт на пару дней тоже не так плохо. Курорт, правда, зимний, а сейчас самое начало сентября, но это не так уж и важно. В поезде я как раз спокойно дочитаю книгу, которую начал вчера. «Улица темных лавок». Автор Патрик Модиано[55]. Гонкуровская премия 1978 года. Так себе. Но, может быть, я еще не вчитался. Вся надежда на поезд. Хотя в Швейцарии, насколько я помню, будет куча пересадок, но у меня же почти нет вещей.

Спокойно доделав все свои дела, я неспешно поехал по хорошо известному мне адресу в самое фешенебельное предместье Парижа.

Редко улыбающаяся Пилар открыла мне дверь через два часа тридцать пять минут после нашего телефонного разговора с ее хозяйкой. Все тот же шикарный дом, все та же светлая и уютная огромная квартира на шестом этаже с прекрасным видом и все под тем же надзором бессменной испанской горничной. Она пришла в эту семью еще до войны. Как и многие другие, ее родители – коммунисты бежали от Франко. Нина как-то говорила, что Пилар работает у нее больше сорока лет почти без выходных. Отпуск она берет лишь время от времени. Даже в Москву ездила к родственникам. А, собственно, куда ей ходить на выходные? Семьи нет, но есть комната для прислуги на восьмом этаже, без лифта, живет на всем готовом, еще в банке Société Générale копится жалование. Никаких амбиций старой деве и эмигрантке иметь не положено. Но думаю, что в мечтах Пилар Фернандес видела маленький домик с садом где-нибудь в Андалусии, с шикарным видом, под вечным солнцем любимой и теплой страны. Белый двухэтажный дом, утопающий в зелени. Почему бы и нет? Хотя, кажется, она родом из Кастилии. Впрочем, это не имеет значения.

Геополитические перипетии Европы были всегда интересны иллюстрацией смены национальных предпочтений института горничных во Франции. Вплоть до сороковых годов XX века это были в основном сами француженки. В большинстве своем выходцы из довольно сурового региона под названием Бретань. Жены, дочери, сестры, вдовы рыбаков и других детей моря были в течение веков трудолюбивы и чистоплотны. К тому же скалистая Бретань была бедна и на редкость промозгла девять месяцев в году, это и гнало женщин в большие города на заработки. Надежда на то, что в двадцатых годах в богатых домах столицы Франции бретонок немного сменит русская эмиграция из большевистской России, никаким образом себя не оправдала. Наши дамы прислуживать не могли и не хотели. Причем совсем не хотели. А если по-честному, то и не очень-то и умели. Noblesse oblige. Или по-русски – «благородное происхождение обязывает» ничего не уметь делать руками. А так как благородными себя считали абсолютно все и даже совсем не благородные, то горничных из наших женщин не получилось… Ну и хорошо.

Потом, начиная с сороковых-пятидесятых годов, власть над пылесосами, тряпками и ведрами захватили выходцы из-за Пиренеев. Испания была нищей страной, а жизнь народа унылой. К середине шестидесятых их начали (по тем же самым причинам) вытеснять со всех фронтов соседки по полуострову. Без уборщицы, консьержки и горничной из Португалии не обходился ни один приличный дом. Ни в Париже, ни на Лазурном берегу. А уже в семидесятых – восьмидесятых пришла лавина девушек из Польши. А что же наши? А то же самое, что и в двадцатых. Те, которые работать хотели, но не были хороши внешне, до Парижа не доезжали, а те, которые доезжали, работать горничными не хотели. Говоря тем же французским языком, все «просто как здрасьте» или simple comme bonjour!

Однако возвращаясь к Пилар. Для своей хозяйки она была одновременно и горничной, и сторожем, и, в силу умственных способностей, мелким доверенным лицом. Когда я появился в доме, испанская прислуга смотрела на меня с вызовом и чуть с опаской. Но серебряные пепельницы я не воровал, мелочь не тырил и на швабру, кухню и кастрюли Пилар совершенно не претендовал. В итоге кастильская девица успокоилась и даже угощала меня отличным кофе с пампушками.

Да, действительно, мадам разговаривала с ней днем. Письменный стол в моем распоряжении. Мадам сказала, что ты сам разберешься. Если нужен чай-кофе или что-то еще, не надо стесняться. Я пообещал, что не буду, и присел в антикварное кресло. Мы позвонили в Швейцарию. Никто не ответил. Мадам пошла погулять? Вполне возможно.

От нечего делать, сидя за столом, захотелось выдвинуть, а затем тупо задвинуть центральный ящик. Увлекательное занятие.

О столе следует рассказать особо. Массивный, громоздкий предмет в стиле ар-деко выглядел на редкость легким и очень элегантным, несмотря на то что у него не было даже подобия ножек, зато была масса острых углов. Верхняя часть частично была покрыта светлой кожей, фризы облицованы шпоном темно-красного хорошо залакированного дерева, что в сочетании контрастов давало удивительное ощущение какого-то праздничного настроения. Пластины замков были серебряные, с элементами костяной отделки. К столу полагалось полукруглое кресло той же кожи, а из левого внешнего угла изваяния вырастал небольшой диван. Конец двадцатых или самое начало тридцатых годов XX века. Дизайнер Жак-Эмиль Рульманн[56]. Короче говоря, шедевр.

На полках библиотеки стояло штук тридцать-сорок пластинок. Чтобы скоротать время, я поставил Гершвина и раскрыл старый Paris Match. «Позвоню еще через час», –  решил я про себя. А пока надо выпить чашку чая, съесть вкусный сэндвич с паштетом и расслабиться. Merci, mademoiselle Fernandes. По-вашему, грациас, сеньорита. В девять вечера в очередной раз спустилась из своей кельи Пилар и мы опять набрали знакомый номер. Ти-ши-на. Если так можно сказать о гудках в телефонной трубке. Это уже было подозрительно. Если Нина пошла гулять, то уже должна была вернуться домой и ответить. В швейцарских горах в девять часов вечера спят все, включая земляных червей и тараканов. Могла зайти к кому-то в гости? Могла. К сожалению, ни горничной, ни мне ни один телефонный номер друзей мадам в этой шикарной дыре неизвестен. По ее словам, в том, что надо срочно найти, есть какая-то необходимость. Иначе к чему такая поспешность? Кстати, домой можно позвонить и от друзей, когда ты в гостях. Конечно, при условии важности звонка. Насколько я понимаю, то, что от меня требовалось сделать, было для нее важно. Пришлось перевернуть пластинку и подождать еще. В половине одиннадцатого мы посмотрели с Пилар друг на друга и кое-как приступили к анализу происходящего.

Будем исходить из худшего. Я до завтра не дозвонюсь. Не позднее тринадцати тридцати я должен запрыгнуть в вагон поезда до Женевы на Лионском вокзале. Это значит, что «последний» телефонный звонок я смогу сделать часа за полтора до этого из ее же квартиры. Ответит ли она до указанного времени, я не знаю. Если что-то случилось, то до утра завтрашнего дня контакта с внешним миром у Нины нет. Шале мадам в горах прекрасно, но стоит на отшибе. Первым (по ее собственным словам) в восемь утра около дверей появляется молочник. Он оставляет на крыльце все, что было заказано накануне (молоко, сливки, масло, творог, сыры), и вряд ли стучит в такую рань в дверь. В девять утра привезут хлеб. Булочник может и постучать. Если никто не откроет дверь – это местное ЧП. В этом случае он сначала развезет всем свежий товар, потом приедет домой, переоденется во все праздничное и поедет в полицию. Для него это серьезное событие (поход в полицию), о котором будут рассказывать еще его внуки. В полиции он появится не раньше трех и не позже пяти часов. Дело в том, что активная жизнь в Альпах шевелится швейцарским «темпом» до шести вечера. В половине седьмого, как я уже знал, все начинают готовиться ко сну, включая коров и собак. Есть еще приходящая несколько раз в неделю местная горничная. Нина Николаевна говорила, что та посещает шале с девяти утра до трех дня. Но по каким дням?

Так. Стоп. Прежде всего следует понять для себя: если что-то случилось, нужно ли найти в столе что-то такое, что может Нине помочь? Скорее всего, да. Лучше взять больше, чтобы попасть в цель. Больше? Да здесь сотни бумаг и всякой всячины! В нашей школе бытовала шутка: «Спокойно, Дункель. Наши взяли водокачку». Так вот, спокойно, Саша. Еще ничего не произошло. Включаем логику и не волнуемся. А разве кто-то волнуется? Никто. Просто надо заняться любимым делом: включить мозги. Что-то я должен ей привезти. Что-то важное, срочное, что не может ждать. Предположим, Нина упала и лежит в больнице. Сердце, шейка бедра, инсульт, обморок, давление? Ей все-таки не двадцать лет. И не тридцать. И вот Нина в больнице открывает глаза, а тут я прямо с тем самым, что она хотела, чтобы я привез, но о чем не успела сказать. В ее глазах счастье. В моих – ощущение премии.

Это же здорово.

Но как это «что-то» определить и затем еще найти?

Французы говорят: «Чтобы понять человека, надо влезть в его ботинки». Мудро.

Для начала надо вообще проанализировать, для чего я ей понадобился в конце прошлого года. До сегодняшнего дня это было иногда туманно, иногда более-менее ясно, но, честно говоря, до конца не всегда логично. Или я утрирую? Я же реально работал для нее и много чего сделал. Хотя… Надо все тщательно вспомнить и проанализировать. Время есть. Время есть? Не уверен. Точнее, времени мало. Или почти нет.

Тогда начинаем с самого первого дня. Со дня нашего телефонного разговора и знакомства.

– Саша, сколько раз я тебе говорила, не ешь всухомятку. Налей себе чаю. Нет, давай лучше я налью, а то ты ошпаришься. Ну и что, что тебе двадцать пять? А если ты ошпаришься в тридцать, мне что, будет легче? Кстати. Тебе звонила какая-то пожилая (по голосу) дама. Оставила телефон и попросила перезвонить. Нина Николаевна. Тебе о чем-то это говорит? Я, конечно, как твоя мама, поинтересовалась, почему она звонит мне, а не напрямую моему сыну. Ответ был вполне доходчивый. Ей дали твой телефон в старую квартиру. А ты вот уже два месяца назад оттуда съехал. А почему ты не перевел старый номер по новому адресу? А, да, вспомнила. Чтобы эта дура рыжая тебе больше не звонила. Теперь понятно, почему эта Нина не могла до тебя дозвониться. Но бабуля оказалась настырной и нашла меня. При случае узнай, каким образом. Просто любопытно. Съешь немедленно круассан, иначе его съем я. Меня будет мучить совесть, и я буду страдать. Ты же не хочешь, чтобы твоя еврейская мама страдала? У тебя красивый костюм. С шейным платком я бы чуть-чуть поспорила, но днем сойдет.

Два раза в неделю мы завтракали в разных парижских кафе, но в последнее время полюбили «Гаргантюа» на Rue du Faubourg Saint-Honoré. Русские люди называли эту улицу с шикарными магазинами «Фобург (предместье) святого Гонорея». Пошловато, но смешно. Вообще-то это был один из известнейших магазинов кулинарии в Париже. В углу стояло несколько столиков для дегустации, а по утрам подавали, может, лучшие круассаны в городе. Маленькие шедеврики не длиннее пяти-шести сантиметров таяли во рту, и истребить их хотелось несметное количество. Опасное увлечение. «Такую фигуру надо беречь», –  говорила мама про себя со смехом и про меня с нежностью.

Вечером, вернувшись домой, я набрал переданный мне мамой номер телефона и впервые услышал ее голос. Русский язык был чистый и какой-то по-эмигрантски глубокий. Не засоренный, что ли, инородными словами с территории обитания.

– Александр, да, это я. Спасибо, что откликнулись. Ваш телефон мне дали мои друзья Пахомовы. Вы работали у них в антикварном магазине. Они очень высокого мнения о вас. Первый раз такое от них слышу. Говорят, вы способный мальчик с аналитическим умом. Не хотите у меня поработать с архивом и с документами? Но, конечно, для начала мне бы хотелось с вами познакомиться. Подходим мы друг другу или нет. Я очень чувствительна к этому. Никогда не могла общаться с людьми, с которыми нет взаимопонимания. Вы согласны со мной? Хорошо. Тогда я предлагаю вам попить чудного чаю или горячего шоколада в милом заведении Angelina. Рядом с отелем Le Meurice. Знаете? Завтра в четыре после полудня. Чудно. Тогда до завтра.

Кроме кальки с французского «после полудня», все было хорошо. По-русски давно так не говорят. По крайней мере, не в повседневной речи. Пойти в «Анжелину»? Да с удовольствием!

О, какое это прекрасное место, хотя в шестидесятых – семидесятых годах посещать его было еще неким вызовом. Салон в Париже открыл известный и очень талантливый австрийский кондитер Антон Румпельмайер[57] еще в 1903 году. Надо сказать, что французы честно признают (редкий случай) происхождение круассанов, бриошей и прочих булочек с изюмом, яблоками и шоколадом из австрийской столицы. По-французски корзинка с этими вкусняшками, которые подают, например, в гостиницах, так и называется «viennoiserie». «Венская корзинка». Не понимаю, как тут все эти галлы еще не умерли со стыда? Салон процветал и был одним из самых знаковых мест столицы. Рецепт, наверное, лучшего в мире горячего шоколада, привезенного кондитером из Вены, всегда держался в тайне. Тягучий, сладкий и сладостный напиток можно и нужно дегустировать в трех вариантах.

Первый. Шоколад без ничего. Голый. Из серебряных кувшинчиков наливается в чашку и… сойти с ума. Увертюра.

Второй. К шоколаду подаются потрясающие по легкости взбитые сливки. Чайную ложку с горкой сливок чуть окунуть в шоколад и… человек улетает.

И, наконец, третий вариант. Банально слегка размешать взбитые сливки в чашечке с горячим шоколадом и спокойно закрыть глаза. Кома.

А ведь есть еще фирменное пирожное «Монблан». Воздушное безе с обволакивающим кремом из сладких каштанов. Все. Плюс полтора кило. С другой стороны, ну и что?

В двадцатых годах, если мне не изменяет память, вдова сына Антона, Анжелина Румпельмайер, принимала весь парижский бомонд в своем салоне. Шанель, Пруст[58], Дали[59], Кокто[60], русская знать во главе с Феликсом Юсуповым[61] – завсегдатаи на улице Риволи. Прямо напротив самого знакового каскада садов Тюильри. Ну и Лувра, соответственно. Это нормально, что на полу заведения, сохранившего и никогда не поменявшего стиль «Прекрасной эпохи», появилась надпись нового названия салона. «Анжелинá» с ударением на последней гласной. Теперь салон имел два названия, две надписи на полу и два гордых имени у парижан. Rumpelmayer’s и Angelina.

Шли годы. Иногда немного не туда, но что поделаешь. Все равно шли.

В 1940 году город света оккупировали немцы. Фюрер лично приехал посмотреть на падшую Францию и пройтись по площади Трокадеро с видом на Эйфелеву башню.

Самые удобные здания для оккупантов, где можно расположить штабы, гестапо, комендатуру и прочую всячину – это гостиницы. Соседняя дверь от «Анжелины» – знаменитый отель Le Meurice. Один из лучших в Европе. Именно там и расположился генеральный штаб военного гарнизона немецких оккупационных сил во Франции, а заодно и резиденция сменяющихся по техническим причинам военных комендантов Парижа. Естественно, во время своего визита фюрер побывал в своем штабе. Вполне логично, что соседний венский салон был счастлив приветствовать бесноватого и шоколадом, и «Монбланом».

Моментально заведение стало любимым местом соседей. Австрия же «своя», родная аннексированная вотчина. Как немцам в венское кафе не ходить? Кормят вкусно. Для господ офицеров скидка десять процентов. Для гестаповцев – пятнадцать…

Я видел ошеломительный по глубине пережитой трагедии сделанный неизвестным автором фотографический коллаж. Очень простой. Две приклеенные рядом друг с другом фотографии с датами на каждой. Первая – 1938 года, полка на вешалке того самого чайного салона. Шляпы, кепи, котелки и даже пара шикарных кожаных автомобильных шлемов. И та же полка 1941 года. Одни немецкие фуражки разных цветов. И больше ни одного цивильного убора. Коллаж был сделан в память о русской девушке-эмигрантке, помогавшей все годы оккупации ребятам из подполья и Сопротивления. Она работала в той самой гардеробной Румпельмайера и принимала на временное хранение шинели и портфели посетителей. Помощь храброй Татьяны была бесценна. Расстреляна за два месяца до освобождения Парижа…

В конце августа 1944 года все было кончено. План Гитлера взорвать, сжечь и уничтожить Париж по тем или иным причинам не сработал. В отличие от парижан и всего мира, фюрер расстроился.

Немецкий контингент и соединения коллаборационистов под управлением из Виши сдались.

Однако все ужасы войны имеют свои последствия и в мирное время. «Анжелина» опустела и довольно надолго. В памяти у всех были живы еще воспоминания о любимом заведении фашистов. Редкие посетители оправдывались перед знакомыми и журналистами, говоря о том, что мир снова вернулся в знаменитый салон, и надо его поддержать. Семья, во владении которой оставалась «Анжелина», пыжилась изо всех сил. Им удалось то ли сдать на пятьдесят лет, то ли продать антресоли салона странному объединению под названием «Maison d’Afrique». Таким образом, в заведении до нынешнего дня существуют три надписи: «Румпельмайер», «Анжелина» и «Дом Африки». Но улучшению финансовых дел семьи владельцев сделка не помогла, и в середине шестидесятых салон перешел в новые, «незапачканные руки». Это сегодня в «Анжелину» стоит дикая очередь из туристов и парижан. Все страшное постепенно выветривается из памяти. Новые поколения и не подозревают, что творилось здесь и в соседнем здании всего несколько десятилетий назад. Память народа бывает очень коротка. Или ее заставляют такой быть. К счастью? К сожалению?

Время покажет. Но если вы когда-то попадете в столицу Франции, вспомните горячий шоколад и пирожное «Монблан». Ну и не смотрите после этого пару недель на весы в вашей ванной комнате.

С удовольствием отметив, что, согласно фотографиям легендарного салона, в нем ничего не изменилось за без малого сто лет, оставив за собой стеклянные двери, я неожиданно осознал, что не знаю, как выглядит дама, с которой назначена встреча. Мало того, я не знаю, на чье имя заказан стол (если заказан), и поэтому мне непонятно, как подать о себе позывные. Запеть «Вдоль по улице метелица метет»? Сумасшедших же видно издалека.

Между тем зал «Анжелины» был полупустым. Парижане еще пренебрегали заведением с плохой аурой. Одиноких пожилых дам было три. Одна читала журнал и не обращала на меня никакого внимания, вторая на мою улыбку подняла удивленно-презрительную бровь, и еще одна грузная дама в упор на меня смотрела. Но мало ли кто в ее возрасте разглядывает двадцатипятилетнего мальчика. Как раз в тот момент, когда я начал приглядывать себе свободный столик, я и услышал сбоку от себя: «Александр? Bonjour». Все-таки это была она.

– Нина Николаевна, это я.

– Присаживайтесь. Что же вы стоите? Мне было очень интересно смотреть, как вы оглядываетесь по сторонам. Что будете пить? Здесь подают вкуснейший на свете горячий шоколад. Но чай тоже весьма изысканный. Спасибо, что пришли вовремя. По нынешним временам точность у людей – большая редкость. Все стали опаздывать. Вы не находите? У французов есть замечательная пословица: «До назначенного срока – рано, после назначенного срока – поздно». По-моему, лучше и не скажешь.

Эту пословицу я знал, но из уважения к возрасту пришлось улыбнуться.

– А Пахомовы были правы. Вы непростой мальчик. Или это всего лишь врожденная тактичность? Не имеет значения. Перейдем к делу. Человек, которого я ищу, должен нести на себе две функции. Я составляю каталог-резоне картин своего супруга. И мне нужен помощник. Еще мне немного скучно. Вы знаете, что такое каталог-резоне?

Ну это уже вызов. Даже обидно. Каталог-резоне (от французского слова raisonné) – научное исследование всех известных произведений художника. Это сборник наиболее полной информации о каждой работе исследуемых шедевров автора. В подобных каталогах есть практически все сведения: название работы, размер, дата создания, обладатель произведения на текущий момент, провенанс (история владения), выставки, на которых побывал шедевр, литература, упоминания и тому подобная информация. Кроме того, он несет на себе полезнейшую функцию: каталог сильно усложняет продажу подделок. Нет такой картины в издании резоне – большая вероятность, что рынок ее отвергнет. Истоком для таких исследований можно считать книгу Джорджо Вазари[62], художника, писателя конца XVI века. В ней он подробно описал местонахождения шедевров Микеланджело и Боттичелли. Само слово raisonné переводится на русский язык как нечто связанное с мыслительным процессом или рассуждением. Что для искусства не всегда правда. Каждый критик и исследователь может увидеть в любой картине от революционного вызова до порнографии. Все зависит от фантазии исследователя. Критики шедевра Репина «Бурлаки на Волге» с надрывом заявляли, что малюсенький пароходик на заднем фоне реки – это явный призыв к индустриальному будущему России. Хотя кто-то, ссылаясь на слова художника, говорил, что Илье Ефимовичу просто пришлось закрасить случайно поставленное пятно на полотне. Возвращаясь к каталогам, надо сказать, что, неся на себе огромные положительные функции, как неприемлемость появления на рынке подделок и фальсификатов, исследование отрезает возможность нахождения новых шедевров, не вошедших в каталог. Рынок ссылается на то, что до сегодняшнего момента работа в каталог не вошла. И все. Стоимость холста равна нулю. Будь он хоть трижды оригинал.

Все это я выпалил почти залпом, глядя в умные и вкрадчиво-пытливые глаза собеседницы напротив моей чашки с горячим шоколадом и самого меня. Любопытно, что она не кивала в знак согласия, хотя не согласиться со мной было невозможно, а просто внимательно слушала.

– Вы все правильно сказали. Хочу только добавить, что каталог-резоне произведений моего покойного мужа будет первым в своем роде. Ничего подобного еще никто не делал. Я сейчас пишу отдельную главу про подделки. Супруга начали копировать уже как несколько лет. И я хочу положить этому конец.

– Прошу прощения. Но за долгую историю нашего знакомства, а мы здесь уже почти сорок минут, я еще не знаю о вас ничего. А кто ваш муж?

– Василий Кандинский[63].

В отличие от меня, дама улыбнулась. Похоже, что моя реакция, подчеркнутая открытым ртом, была такой натуральной, что показалась смешной и глупо-дурацкой.

– Вы шутите?

– Вовсе нет. Зачем? Все увидите сами. Так вот, я продолжу. Если для составления полного каталога у меня есть исчерпывающая информация, то для последней главы мне нужен помощник. Я уже не в том возрасте, когда могу бегать с фотоаппаратом по аукционам, антикварным лавкам и негодяям-художникам. Такой мальчик, как вы, мне и нужен. И еще один момент. Мне скучно сидеть в моей квартире, хоть там и находится весь архив и все очень красиво. Но, кроме горничной Пилар, которая, говоря между нами, дура дурой, поговорить не с кем. Понятное дело, что мы будем работать и у меня дома, но я бы хотела, чтобы мы встречались где-нибудь в симпатичных местах, таких, как это, и вы бы мне докладывали о том, как идут поиски. Прекрасно понимаю, что проводить время с такой старушенцией, как я, скучно и захочется повеситься на второй день, но я делаю хорошее предложение. И по деньгам тоже. Если вы, конечно, согласитесь.

У меня была в это время работа, которая мне нравилась и подходила. Но как отказаться от такого предложения? Мы договорились для начала попробовать из расчета два раза в неделю. А потом? Потом посмотрим. Не все должно быть так просто, как представляется на первой встрече. В двадцать пять лет уже что-то начинаешь понимать.

– Расскажите мне, что вы знаете о моем муже. Не стесняйтесь. Я буду вас поправлять, если что. Или вы хотите, чтобы для начала я кое-что поведала сама? А то вдруг вы засмущаетесь.

– Согласен, поправляйте, но я все-таки попробую начать. Василия Кандинского москвичи считают своим. Он там родился, много жил и работал, преподавал, был увлечен общественной деятельностью и творил!

Одесситы утверждают, что он одессит. Кандинский там вырос, учился в гимназии и, мне кажется, первую свою выставку ему организовали тоже в моем любимом городе.

Для России он русский художник, теоретик, тем более москвич и основатель абстракционизма.

Для немцев Василий Васильевич – немецкий художник. И вроде самые насыщенные творческие годы он провел в Германии. Он же преподавал в Баухаусе? Лучшая школа дизайна в довоенном мире.

Французы уверены, что Кандинский француз. Сбежал после прихода Гитлера к власти во Францию. Получил местное гражданство вдобавок к немецкому, гражданству Российской империи и советскому и скончался в конце Второй мировой войны в Париже. Все верно? Отлично.

Был женат на вас вторым браком. Супруг был старше вас лет на сорок? Многие считают (и правильно делают) Кандинского главным абстракционистом в мире и основателем этого направления. Особую популярность его картины получили после войны, в пятидесятые годы, когда мир хотел не только видеть, но и чувствовать живопись как музыку. Почти слышать полотно, если хотите. Как раз в пятидесятых стали популярны произведения Марка Ротко[64], Джексона Поллока[65], Хуана Миро[66], Бриджет Райли[67] и других. Его зашкаливающей популярности и ценовому взлету способствовали именно вы. За глаза вас называют «профессиональной вдовой»…

– Иногда в глаза говорят то же самое или еще хуже того.

– О вашем браке я ничего не знаю. При всей моей патологической увлеченности искусством XX века, до вас, простите, не доходили руки.

– Ну теперь у вас будут все шансы услышать детали из первоисточника. Который час? Меня немного коробит от вашего советизма «сколько времени». Это же неправильная постановка вопроса. Времени может быть мало или много. А вот спросить «который час?» – это намного точнее. Боже, почти семь вечера. Как мы заболтались. Вы меня проводите до остановки такси? Предлагаю поужинать в четверг у моего приятеля Доминика. В восемь вечера. Знаете, на маленькой Rue Bréa на углу бульваров Монпарнас и Распай. Я принесу вам кое-что просмотреть для начала. Спросите у нашей барышни, сколько мы должны. Плачу, разумеется, я, но мужчина всегда должен просить счет. Меня так учили с детства. В Советском Союзе не так?

– Не знаю, Нина Николаевна[68]. Я не проводил опрос всей страны. У нас в семье учили по-другому. Мужчина встает из-за стола, выходит с официантом из зала и где-то там расплачивается. Дама не должна видеть деньги и стоимость ужина. У вас не так? Mademoiselle, l’addition, je vous prie.

– А вы колкий. Хорошо говорите по-французски. Мои комплименты. Английский тоже приличный? Мне говорили. Это поможет в работе. Ваша матушка в телефонном разговоре сказала мне, что вы очень талантливый и летом на три месяца уезжали в Тюбинген учить немецкий. Можете говорить? Читать? Пойдемте. Вы без головного убора? На улице холодно. Декабрь все-таки. Последний месяц семидесятых. Странные десять лет были. Не находите?

В четверг вечером я думал, что приду первым. Нет, меня уже ожидали. Парижский гастрономический ресторан Dominique был одним из старейших русских заведений в Париже. От большинства своих многочисленных отечественных собратьев французской столицы он отличался тем, что слыл своей великолепной кухней и абсолютно не претендовал на звание кабаре. Там не было ни одного музыканта, и он закрывался в районе двенадцати часов ночи, давая возможность подвыпившим посетителям перебраться в другое место. В 1924 году его открыл коллекционер и меценат, будущий учредитель большой театральной премии, а когда-то молодой одесский адвокат, пробившийся по квоте через черту оседлости в Петербург, очаровательный старичок Лев Адольфович Арансон. Ресторан был очень знаменит как своими звездными европейскими посетителями (принцесса Елизавета – будущая королева Англии, Пикассо, Шанель, Софи Лорен и Брижит Бардо, Трюффо и Бельмондо, Марлен Дитрих и Жан Габен, а также генерал Кутепов[69], Добужинский[70], Маяковский, Бунин, Вертинский, Шагал, Поляков, Григорьев[71], Анненков[72] и десятки других известных личностей), так и паломниками из Советского Союза. Я лично видел там Никиту Михалкова и Андрона Кончаловского, ужинающих с Симоной Синьоре, Товстоногова, Сергея Бондарчука, Моисеева[73], Плисецкую и многих других. Часть интерьера была разрисована фресками Малявина[74], на стенах картины, рисунки и акварели Юрия Анненкова и Александра Бенуа[75], официанты и метрдотели говорили по-русски и даже на кухне звучно и проникновенно ругались на том же языке. Иногда, правда, с сербским акцентом. Ресторан располагался на Rue Bréa, а на параллельной улице находилась знаменитая на весь Париж школа танцев сестер Гржебиных[76]. Чуть дальше по бульвару Монпарнас – антикварный магазин Брюлова, через триста метров от магазина – знаменитое кафе La Croserie des Lilas, где на одном из столиков была прибита бронзовая табличка, сообщающая посетителям о том, что за этим столиком любил посидеть Ленин. В общем, наш отечественный район.

– Я заказала нам по киевской котлете и графинчик водки.

– Спасибо. Но я не пью. Полрюмки для меня – месячная норма.

– Да? Вы точно из России приехали? Я шучу. Неважно, выпьем сколько захотим. Я принесла вам папку газетных вырезок. Полистайте, пока я поболтаю с Львом Адольфовичем. Он хотел мне рассказать о последней постановке Робера Оссейна[77]. Знаете такого? Он играл главную роль в саге об «Анжелике». Говорит по-русски, как мы с вами. Кстати, был женат на Марине Влади. Знаете таких? Ах да. Она же вышла замуж за какого-то вашего барда, если мне не изменяет память. Ну листайте. Я скоро приду.

Статей было достаточно много. Более-менее одного типа. Все сводилось к тому, что Кандинский гений, теоретик и философ. Его наследие стоит нереальных денег. Но «профессиональная вдова» мадам Нина Кандинская смогла за сороковые – пятидесятые годы сделать так, что ни одно произведение художника не продается без ее одобрения. Если Нина Кандинская говорит «нет», вещь не признается оригинальной. В связи с тем что большинство работ великого абстракциониста находятся у нее, мадам умело манипулирует рынком и ценами. Хотя часть работ она уже подарила и продолжает дарить музеям. Это тоже парой журналистов ставилось ей в пику. Музейный автор котируется на арт-рынке на порядок больше, чем тот, который не выставлен. А Кандинского выставляют все. В смысле, все, у кого он есть. И мечтают выставить все остальные. Надо отдать должное, что все-таки негативных статей было не больше процентов двадцати. Остальные пели панегирик вдове за то, что сохранила, делала выставки, изучала, дарила и т. д, и т. п. Несколько статей рассказывали о судах с Ниной Николаевной. Дескать, приобрели когда-то у самого автора, а эта стерва не признает. Мадам же заняла очень умную и, как пишут журналисты, хитрую позицию, чтобы самой удержать рынок. На судах она говорила, что ничего не отрицает, просто высказывает свое мнение. Мол, хотите продавать – продавайте, но без ее личного агремана. То есть согласия на подлинник. Кто же ее может заставить это сделать? Да никто. Она просто этой работы не помнит. C’est tout. Это все. Так и были выиграны госпожой Кандинской все суды, где она выступала ответчиком. А сумев спозиционировать себя в качестве единственной на свете имеющей «право на правду», без росчерка пера «…данная картина принадлежит кисти моего мужа Василия Кандинского», продать вообще ни одной работы нельзя. Никто не купит. «Железная леди», –  подумал я, издали поглядывая на двух старичков, болтающих о театре или о чем-то еще.

– Прочли все гадости обо мне? Пока я жива, я должна доделать каталог и не допустить, чтобы мерзкие негодяи наводнили рынок своими подделками. Я хочу отрезать всем такую возможность. И последняя глава со списком и фотографиями подделок будет убийственной. Я вам говорила, что вот тут мне и нужна ваша помощь. А где же наши котлеты, Витенька?

Maître d’hôtel Виктор Сергеевич засуетился и, объясняя по дороге, что никак не мог прервать беседу мадам с хозяином, поставил котлетки на пятиминутную готовность. «Немножко перцовки плюс маленький блинчик с икрой от Петросяна исправит нелепую ошибку?» Пришлось и мне не обижать Виктора Сергеевича и выпить ледяной тягучей «Терсы». Была тогда такая водка в Париже. Просто фамилия хозяина была Терсесян. Кстати, с такой закуской оказалось довольно вкусно.

– Теперь немного истории. Может быть, вам пригодится. Я вышла замуж за Васика в феврале 1917 совсем молоденькой девочкой.

Да, точно. В одной из статей было написано, что вдова Кандинского всегда скрывала свой возраст.

– Хотя обо мне часто пишут, что я скрываю свой возраст. А что скрывать? Я вам скажу. Вы же не собираетесь за мной ухаживать. Я родилась за несколько месяцев до начала XX века. В семнадцатом я была молода и, как все вокруг говорили, очень хороша собой. А он был гением, и я растаяла. И с того самого февраля мы ни разу с мужем не расстались. Мы уехали от большевиков в двадцать первом, хотя Васю обожал всесильный Луначарский[78], потом бежали из Германии в Париж от нацистов, потом от оккупантов из Парижа в Пиренеи. А через четыре месяца после того, как освободили Париж, мой бедный Вася умер. Но я все равно посвятила свою жизнь ему. Даже после того как его не стало. Слишком любила, слишком жила им всю жизнь. Ешьте, а то котлеты остынут. Нет ничего противнее остывших киевских котлет. О чем я говорила? Ах да. Жить рядом с гением совсем не просто. А жить рядом с гением в XX веке непросто совсем. Здесь есть чудный десерт. Гурьевская каша. Но надо заказывать за полчаса. Хотите попробовать? В следующий раз увидимся у меня дома. Тогда уже и начнем работать по-настоящему. Попросите счет, пожалуйста. Или посидим еще? Ой, Маша! Это Маша Мериль[79] – великая актриса. А вообще, она княжна Гагарина. Вы проводите меня до такси?

Через два дня я попал в дом, до краев насыщенный невероятными шедеврами, и первый раз сел за тот самый стол.

– Вот список всех аукционных домов Европы и Америки, которые я смогла найти. Большие и средние. Вам предстоит пополнять этот список. Малышами. Как вы сказали? «Живопырками»? Не знала такого слова. Как же наш язык прекрасен! Иногда мне кажется, что Василий Васильевич писал поэмы на холсте. Не будете спорить? Или будете? Галочкой отмечены те аукционы, которые способны принять работы без моего согласия с подлинностью авторства мужа. Впрочем, это я так думаю. Возможно, способны все. Для начала спишитесь с ними и сообщите, что вы ищете произведения Василия Кандинского. Есть у них что-то на примете? Продавали ли они его полотна в последние десять – двадцать лет? Сохранились ли каталоги? Можно ли их приобрести? Есть ли фотографии? Можно ли их получить? Пилар сейчас принесет вам пишущую машинку. Она не самая новая, но прекрасно работает. Я про машинку, а не про горничную. Текст можете не менять. Марки и конверты у Пилар. За несколько дней должны справиться. На Новый год я уеду к себе в Швейцарию. Там есть курортное место – Гштад. Слышали? В Санкт-Морице более насыщенная светская жизнь, но мне нравится Гштад. На рождественские каникулы там чрезвычайно мило. Мы все съезжаемся на Saint-Sylvestre в отель Palace и веселимся до утра. Вы уже знаете, что День святого Сильвестра – тридцать первого декабря? Сразу после двенадцати в ресторан выносят маленького поросенка с табличкой цифры нового года, и по традиции его надо ущипнуть. Бедный малыш, он и так напуган, а тут его все еще щиплют. А вот и пишущая машинка. Приступайте, Александр. Покажите мне черновик письма, а я пока отдохну в соседней комнате. Пилар сделает вам кофе и бутерброды. Бокал вина? А, да, вы же не пьете. Что за человек…

На составление двух писем ушло полтора часа. Надо было хорошенько взвесить каждое слово. Пришлось писать и по-французски, и по-английски. И не то чтобы тексты были уж очень разные, просто из-за разницы в культуре стилистика варьируется, иногда сильно отличаясь даже структурно. Все это и диктует свои особенности эпистолярного жанра делового письма.

Нина Николаевна полулежала на кушетке, которую называла совершенно забытым, но очаровательным словом «оттоманка», перелистывая какую-то книгу. Кандинская бегло ознакомилась с текстом, нашла одну ошибку, исправила карандашом и, сказав, что немецкий вариант составит сама, отправила меня обратно в кресло письменного стола печатать письма, меняя на них адресата. К моей радости, Пилар принесла откуда-то из загашников огромной квартиры конверты с окошечками, что сразу избавило меня от печатания еще и конвертов. Более нудной работы мне трудно было себе представить. Я перепечатывал пять писем на машинке, которая была чуть старше покойного художника, и делал себе перерыв. Отдых заключался в том, что я с необычайным интересом разглядывал картины, висевшие повсюду, и листал книги в шикарной библиотеке, занимающей две большие стены в кабинете. Наряду с русскими книгами, большинство из которых я знал и видел, особый интерес для меня представляли две полки с набором разнообразнейшей печатной и другой продукции, посвященной тому самому Баухаусу. Причем в основном это были двадцатые – тридцатые годы. Редкость огромная. Там были и каталоги, и альбомы с фотографиями, и разработки концептов преподавания, и неимоверное количество рисунков. Чего там только не было. Историю школы я знал не очень хорошо. Несмотря на нацистские гонения, которым подвергалась школа еще до 1933 года, несмотря на ее всемирное признание, она была для советского понимания не совсем такой, как нужно. Слишком свободная, слишком левая, слишком не реалистичная. И это все правда. Только ни до, ни после мир такого учебного заведения так и не увидел. Даже близко. Сама философия школы была изначально столь новаторской, что насмерть отпугивала одних, магнитом притягивала других, но никого не оставляла равнодушным. «Мастер не может быть духовно связан исключительно своей работой. Он творец и должен видеть все: от зачатия идеи до ее становления, только так можно победить застывшее и найти свободу созидания». Иными словами, формовщик кирпичей не может не знать проекта здания. Мало того что не может не знать, так и не может не участвовать в его становлении на всех этапах. Утрировано, но такова была философия Баухауса. «Ощущать и чувствовать, а только потом творить». Совсем не случайно в школе преподавали гимнастику и танцы. Действительно, если вдуматься, можно представить себе дом как некий живой организм в застывшем движении. Парадоксально, но это так. И, безусловно, одному из первых абстракционистов в мире, нашему гениальному Василию Васильевичу Кандинскому, художнику и теоретику, место преподавателя было только там. А в 1933 году (после прихода Гитлера к власти) по понятным причинам школы в одночасье не стало. Перефразируя известное магическое выражение, можно сказать, что на клейме была нанесена гравировка: «Сумбур вместо архитектуры». Зато вскоре появился «дивный» термин «дегенеративное искусство», и это уже касалось самого Кандинского и его работ.

Надо отметить, что выходцы из уничтоженной школы гордо несли накопленный в альма-матер опыт и творчество. К примеру, сбежавшие из Германии неоперившиеся выпускники школы возвели в Тель-Авиве целый уникальный город в городе. Возможно, лучшей на тот период почвой для творения молодых ребят из Баухауса была атмосфера духа социализма, главенствующая в Палестине того времени. Открытость миру, доступность, функциональность – все это отвечало требованию города. Основная характеристика строений – железобетонный каркас. В тридцатых годах армированный бетон – строительная новинка. Благодаря ему можно было создавать широкие фасады и открытые просторные балконы. К тому же никаких архитектурных излишеств. Пересеченные строгие линии должны играть в пространстве и петь в душе людей. Финтифлюшки не должны тревожить глаз. Но есть еще один принцип – важнейший из уроков школы. Архитектура должна быть исключительно функциональной. Тель-Авив и его климат – коктейль лежащих вокруг пустынь и волн Средиземного моря. Тогда надо вовсю использовать белый цвет: он отражает палящие лучи. Толстые стены сдерживают прохладу, а когда нужно, удерживают тепло. Длинные балконы, нависающие друг над другом, дают тень и дарят людям возможность наслаждаться морским бризом. Покатые крыши? Нет, ни за что. Ведь в каменном городе вечером можно подняться на крышу, поставить кресла и болтать всем вместе о политике и об искусстве. А еще можно возводить здания на колоннах. Тогда ветер будет дуть под строение и охлаждать помещение. А маленькие дети могут играть в прятки или во что угодно под домом между колоннами. Так и сложился неповторимый ансамбль, можно даже сказать, самый большой памятник великой немецкой школе Баухаус из четырех тысяч зданий Тель-Авива. И не случайно семьдесят лет спустя, после «смерти» Веймарской школы, ЮНЕСКО провозгласило Белый город всемирным культурным наследием выдающегося строительства и архитектуры. Лучше поздно, чем никогда.

В той самой школе создавали еще и прикладные шедевры. Мебель и люстры, сделанные за годы мастерами Баухауса, сегодня идут нарасхват. От их стоимости банкиры, осуществляющие переводы в аукционные дома, слегка съеживаются. А что делать?

Нина вошла в кабинет почти незаметно. Я сидел на ковре около стеллажей библиотеки и с упоением зачитывался самыми что ни на есть аутентичными рукописями и записками из Баухауса.

– Интересно? Только не говори, что ты закончил с письмами. Ты можешь смотреть здесь все что угодно. Мне даже будет удобно, если ты постепенно начнешь приводить переписку в хронологический порядок. Только прошу тебя, будь очень аккуратен.

Как-то незаметно Нина Николаевна перешла со мной на ты. Мне это не мешало точно. А если ей так удобно, то почему нет?

– Интересно не то слово. Вы не против, если я время от времени буду листать еще ваши книги и альбомы? Прекрасная библиотека. Есть вещи, которые я никогда не видел, да что там не видел, я не представлял, что они существуют.

– Даже приятно, что такой смышленый молодой человек увлекся тем, что мне очень дорого. Ты же смотришь Баухаус? Мы с Васенькой провели там, может быть, наши лучшие десять с небольшим лет. Какое это было прекрасное время! Вася преподавал, философствовал и писал, писал… К сожалению, всему хорошему наступает конец. Но ты подал мне отличную идею. Будем разбирать архив Баухауса для каталога-резоне. Сегодня уже поздно, ты можешь идти, но в следующий раз давай начнем с того, что ты из всей этой копны бумаг будешь составлять список Васиных учеников. Потом попробуем узнать и составить их биографии. Договорились? Теперь иди, я устала что-то сегодня. Хочу лечь спать пораньше…

…Итак, попробуем сосредоточиться. Телефон по-прежнему не отвечает. Что же Нине так срочно потребовалось из этого стола? Есть вариант сложить все, что здесь лежит, в один или два чемодана, и с таким багажом приехать к ней в горы, но это может быть опасно уже для меня. Предположим, что что-то случилось нехорошее, и Нины Николаевны больше нет с нами. Мало ли кому придет в голову обвинить «молодого и смышленого», по ее собственным словам, мальчика в том, что он вывез из квартиры покойной «все самое ценное», и теперь это мистическое «самое ценное» просто исчезло. Найдется сто пятьдесят человек, которые покажут, что видели меня с двумя чемоданами, пытающегося по-быстрому смыться из страны. Пилар – в первую очередь. Нет, так делать нельзя. Открываю верхний центральный ящик еще раз.

Вот это да… В правой стороне аккуратная стопка паспортов. Два паспорта молодой Советской России. 1921 год. С визами и печатями. Супруги Кандинские. Теперь понятен и возраст Нины Николаевны. А бабуля все-таки кокетка. Еще два немецких паспорта. Тоже старенькие. И наконец французский – самого Василия Васильевича. Точно не вижу никакой необходимости в Швейцарии. Коробочки. Три штуки. Что там? Ерунда. Это какой-то отдел с канцелярскими принадлежностями. И старые почтовые марки. Хорошая маленькая коллекция. Пять пачек визитных карточек, бережно перевязанных ленточками. Их не развязывали вечность. Раз так – чао, белла. Десяток карточек лежит отдельно. Могут понадобиться? Все возможно. Отложим. Пошли дальше. Таблетки? Забыли. Как-то все распределено очень структурировано. Это я давно заметил в характере Нины. Хотя иногда она явно придуривалась, что все забывает и теряет, что здоровье отказывает и тому подобное. Полная чушь. Память у госпожи Кандинской феноменальная.

Пачка писем. В скрупулезно разрезанных конвертах. В папке. Папка сама старая, а письма от разных людей и организаций датируются не более чем годовой давности. Читать чужие письма плохо. А что делать? У меня меньше суток для раскрытия этой тайны. Дай Бог, чтобы с Ниной ничего не случилось, может, просто телефон накрылся. Но опять та же мысль: приехать к ней в Гштад к завтрашнему вечеру и привезти именно то, о чем она не успела сказать. Придется читать письма. Или хотя бы просмотреть.

Пилар принесла сэндвичи с сыром и паштетом, кусок яблочного пирога и кофе. У нее заняло какое-то время понять, что я не ем ветчину и не очень люблю алкоголь. Молодец.

– Ты не замечала ничего странного в поведении мадам в последнее время?

– Вроде нет. Как и все люди, она бывает расстроенной, но когда мадам говорит на своем языке, то я ничего не понимаю. Она имела привычку после неприятного телефонного разговора сильно кидать телефонную трубку и уходить к себе в кабинет в каком-то агрессивном состоянии. Просила всегда принести Куантро со льдом и пару печений.

– А за последнее время она выглядела расстроенной или взбудораженной после таких разговоров?

– Да, было. Была не в своей тарелке и очень нервничала. Я заметила, как у нее дрожали руки, и она умудрилась разлить свой чай. Вот здесь, на ковер. Видишь, еще маленькое пятно осталось. Никак не отмою. Но я же тебе объясняю, о чем и с кем она говорила, не знаю. Да и не мое это дело.

С кем же она могла так ругаться по-русски? Непонятно.

Ну хорошо, до писем еще дойдем. Что же еще находится в верхнем ящике? Сувениры, безделушки не в счет. Рулетка. Лупа. Градусник. Портсигар из России. Еще одна лупа. Ложечка. Фотографии на паспорт разных лет. Записная книжка в дорогой кожаной обложке. Так и знал. Hermès. Это надо отложить. Может быть важно. Посмотрим.

Так, занимательная информация. Во-первых, почти все записано по-русски. Уверен, что для предосторожности. Пилар любопытна? Не знаю. Не мое дело. Во-вторых, это своего рода бухгалтерия. Продажи картин и акварелей с 1950 года. Всего продано за тридцать лет сорок две работы. Очень точно указано, кому и когда. Если продано с аукциона, значится первоначальная цена и цена продажи. Загляденье, а не записная книжка. А почерк какой! Смотрим дальше. А здесь расходы. Как ни странно, расходы начинаются с подаренных картин музеям. Почему нет? Это тоже своего рода расходы. Дальше идут выставки. В среднем по две в год?! Нина Николаевна просто ударник капиталистического труда. Выставки организованы в разных странах. И тут расходы просто колоссальные. Транспорт, страховка, аренда галерей, организаторы, охрана, кураторы, реклама, пригласительные, фотографы, приемы, вечера, ужины. Захватывающий раздел: оплата «разным вымогателям» за посещения экспозиций известными людьми. Немало. Но какие имена… Когда выставки идут в музеях, то расходов поменьше. Гуггенхайм в Нью-Йорке сам оплатил часть страховки. Час от часу не легче. В пятидесятые – шестидесятые годы она оплачивала рецензии журналистов. Около двух цифр в столбике «Журналисты» написано: «Написал плохо. Надо потребовать вернуть хотя бы половину». Грубо, но, по моим беглым подсчетам, до пятидесяти процентов средств, вырученных от продаж полотен покойного мужа, реинвестировались в кампанию по становлению Кандинского главным абстракционистом современности. Сложная, затратная, методологически выверенная работа великолепного менеджера. А эти три странички? Понятно. Налоги.

На все это надо посмотреть более детально, но, честно говоря, я не думаю, что Нина Николаевна хотела бы, чтобы я привез ей именно сию записную книжку.

Эта бухгалтерия уже в прошлом. Пойдем дальше.

Пара визитных карточек. Ни о чем. И все.

Положив на столешницу две находки, требующие более пристального изучения: записную книжку и пачку писем, я закрыл верхний центральный ящик стола и открыл правую дверцу. С левой стороны стола дверцы не было по понятным причинам: из той части шедевра дизайна конца двадцатых – начала тридцатых годов вырастал с внешней стороны небольшой диванчик для собеседника хозяина кабинета. Гламур и торжество ар-деко в отдельно взятом письменном столе.

Ящик номер раз. Верхний. Довольно узкий по сравнению с другими.

Боже мой! Все его содержимое состояло из сорока пяти коробочек, в среднем по двадцать цветных слайдов в каждой. Кроме шести штук, все остальные были пронумерованы от одного до семисот восьмидесяти шести. На каждой из шести коробочек сверху было записано все тем же почерком, что и в записной книжке: «Х. П.». Так как буква «П» была явно заимствована из кириллицы, я пришел к выводу, что надпись сделана рукой хозяйки дома.

Догадаться, что это были за слайды, на моем месте мог любой. Для очистки совести и для порядка я открыл пару коробок. Так я и думал. Рисунки, акварели и картины Василия Кандинского. А что же это еще могло быть?

Ящик номер два сверху. В два с половиной раза толще верхнего.

Одна единственная вещь. Подготовленная к печати толстенькая папка книги «Каталог-резоне Василия Кандинского» на французском языке. Сверху скотчем прикреплена короткая записка по-русски: «Вариант номер один». Все. Больше ничего нет. На всякий случай достал и положил на стол.

Ящик номер три. Точно такая же папка, но почти на сто десять страниц больше. Сверху под скотчем: «Вариант номер два». Возникают вопросы, но времени остается слишком мало. Остаток вечера и ночь. А пока вообще ничего не понятно, нет ни одной зацепки. На стол.

Ящик номер четыре. Клава, я валяюсь. Такая же книга, столько же страниц, что и в варианте номер два. Надпись на листочке со скотчем слегка отличается: «Вариант номер три. H. P.» На стол.

Ящик номер пять Самый нижний. Аптечка. Портативный диктофон Sony, шесть нераскрытых кассет к диктофону и одна, вставленная в Sony. Ну и что это за запись? Вот эта кнопка. Включаю. Песня Брассенса[80]. Это как бы местный Владимир Высоцкий. Явно записано с концерта. Хороший бард. Я сам его люблю. А дальше что? Опять Жорж Брассенс. Смешно. Вся мадам Кандинская в этом. Записывала концерт своего любимого певца и не туда тыкала пальцем. В самом начале песни идет затык. Всегда жаловалась на то, что современные вещи, даже минимально связанные с техникой, ей малодоступны для управления. Так, обратно в ящик. Не трачу усилия.

Ну вот как-то так. Все, что может представлять интерес, – на столе. Уберем пока все три толстенные версии каталога и займемся письмами.

Я начал класть обратно все тома по ящикам письменного стола, и тут-то все и началось.

Первый том свободно лег на свое место. Второй, толще на сто с чем-то страниц и быстро осмотренный мной полчаса назад, – тоже. А вот третий, который по объему повторял почему-то второй, надо было слегка прижать сверху, иначе первые страницы могли не дать ему возможности войти туда, куда нужно. Я посмотрел на внешнюю толщину ящиков стола, и на глаз они показались мне одинаковыми. Не доверяя глазомеру, пришлось достать рулетку из верхнего центрального ящика и смерить то, чему не доверял глаз. Один к одному. Пришлось вытащить обратно фолианты и пощупать рукой пустые отсеки. Ничего сомнительного. Гладкая поверхность. Значит, по логике и по каким-то причинам внутренняя толщина одного ящика меньше остальных?! А что показывает рулетка? Так и есть. Полтора сантиметра. Что же получается? Поверхность нижней деки расположена на высоте в полтора сантиметра выше аналогичных собратьев в этом же письменном столе. Я выдвинул пустой ящик до упора и начал прощупывать каждый миллиметр поверхности. Ничего. Просто ничего. Постучал. Глухой деревянный звук. А что я хотел услышать? Музыку Моцарта? Но ведь почему-то великий дизайнер Рульманн сделал это. Попробовал вытащить все ящики наружу. Не вынимаются. Из меня рукодельник, как из йоркширского терьера гепард, но тут точно достать ящики невозможно никак. Не ломать же чужой письменный стол? Но толщина отделений стопроцентно разная. Что там может быть, кроме второго дна? Убрать немедленно внутрь все ящики. Так, это я сделал. Оставил торчать только тот, который интересует. Теперь надо прощупать дно с нижней внешней стороны. С той, которая нависает над собратом номер четыре. Дно как бы окантовано тщательно сделанными планками с трех сторон. По бокам и одна (внутренняя) в торце. Та, которая упирается в дальний край тумбы. Ничего. Я попытался приподнять дно ножницами. Глухо. И вот уже практически поняв, что ничего не понятно, как часто бывает в жизни, – произошла случайность. Заглянуть и посмотреть, не написано ли что-нибудь на внешней поверхности дна, было невозможно. Ящик расположен низко, и подлезть под него очень трудно. Не понимая, зачем я это делаю, прислушиваясь только к своей интуиции, я начал для чего-то тыкать линейкой в те самые планки дна. Неожиданно торцевая планочка поддалась, и линейка ушла мягко вглубь. Раздался скрежет пружины, и верхняя дека ящика поехала вверх. Дрожа от неясно чего, я подцепил ее теми же ножницами и вытащил из ящика на свет. Так и есть. Это было второе дно, но точно не разгадка задачи. Я ахнул, кажется, вслух и оглянулся по сторонам. Пилар в квартире не было. Я был один на один с тайной госпожи Кандинской. Тайной ненужной и опасной для меня. Оставалось понять, что с этим делать и как избавиться от кучи ожидающих меня на ровном месте неприятностей…

…На этот раз мы сидели в Les Deux Magots. «Два китайских болванчика» – удивительное кафе в одном из центров Парижа. На площади Сен-Жермен, на углу бульвара, а углы улиц – это основное пристанище парижских кафе, там и находится это заведение, которое невозможно не заметить, гуляя по Парижу.

– Франсуаза Саган[81] как-то бросила: «Я люблю бродить одна. Как прекрасно, что можно открывать для себя каждый раз новую атмосферу старого города, когда снова влюблена». Вон она сидит. Познакомить тебя с ней? Когда-то это было самое знаменитое литературное кафе. Теперь здесь в основном кутюрье и барышни с подиума. Как сюда попала Саган? Боже, это не она.

Необычная прихоть у Нины Николаевны. Когда хочет о чем-то поговорить, она выбирает самые людные места. Вот сегодня – Les Deux Magots. Говорят, что, когда самая красивая женщина в мире заходит в это кафе, болванчики должны кивнуть головой. Сколько бы раз я сюда ни заходил, смотрю внимательно на свою спутницу. Смешно, но все, как одна, заходят внутрь с легкой надеждой и какой-то опаской. В этот раз мы сидим на улице, на знаменитой террасе. Вот уж поистине – «Других увидеть и себя показать». В Париже стоят солнечные дни. Но холодно… конец января. Никогда так не мерз в Москве, как в столице Франции. У нас сухой климат, а здесь влажно. Море совсем рядом. Ехать на машине до Ла-Манша два часа. Однако во всем есть своя прелесть. Мы, например, заказали горячее красное вино с долькой апельсина и корицей. Ничего нет вкуснее, когда ты на легком морозе тепло одет и пьешь горячее красное вино. Хотел бы еще закурить свой «Житан», но Нина не любит, когда я курю. Что поделать. Поберегу здоровье. Оказывается, ее знает уйма народа. Вот почему мы сюда пришли. Может быть…

– Если ты сам захотел, то занимайся нашим немецким житьем-бытьем как следует. Ты уже знаешь, когда мы уехали из Германии. Глава в каталоге-резоне будет очень большой, все-таки мы провели там почти одиннадцать лет. Но я хочу оттолкнуться от того события, которое, к счастью для нас, произошло после переезда в Париж. Почти через пять лет. Уж слишком оно было знаковым для эпохи. Знаковым, трагичным и печальным. А потом пойдем вглубь проведенных годов. В великий Баухаус. Ты когда-нибудь слышал этот ужасный термин «дегенеративное искусство»?

Опять начинается. Ну почему, если я приехал четыре года назад из Советского Союза, и мне всего двадцать пять, я не должен ничего знать? Почему?!

– Слышал краем уха. В 1937 году в Мюнхене открылась выставка «Дегенеративное искусство». Идея нацистов была понятна. Высмеять современное искусство, не отвечающее задачам и идеологии Третьего рейха. Другая задача: показать моральное падение и низменную суть художников-евреев и большевиков. Хотя и тех, и других на выставке было ничтожно мало. К страшной атаке на свободный немецкий дух и нравственность настоящих арийцев отнесли еще до кучи очень «опасных для чистоты арийской души» Ван Гога[82], Ренуара[83], Пикассо, Мунка[84], Сезанна[85] и Гогена[86]. Ну и вашего супруга. Правда, он попал туда через Баухаус. Но какая разница? Забавные истории этой выставки, если можно назвать их забавными: перед входом на экспозицию висел предупреждающий плакат: «Беременным и несовершеннолетним вход воспрещен», а из ста двенадцати художников, чьи работы экспонировали на выставке, только шесть авторов были евреями. Включая Шагала. Одновременно в музеях идет чистка. Так, директора какого-то собрания, приобретшего шедевр Шагала 1912 года «Понюшка табаку», уволили и, по-моему, сослали, а картину выставили в витрине магазина с надписью: «Налогоплательщик, на этот ужас ушли твои деньги». Гитлер точно расставлял акценты: «Кубизм, дадаизм, футуризм, импрессионизм и тому подобное не имеет ничего общего с немецким народом». В ходе конфискации из музеев было вытащено около двадцати тысяч работ. Германия навсегда потеряла фонд искусства первой половины XX века, да и импрессионистов с модернистами тоже. В 1939 году в Берлине во дворе главной пожарной охраны сожгли, по самым скромным подсчетам, пять тысяч картин. Навсегда для мира исчезли шедевры Кокошки[87], того же Шагала, Кандинского, Явленского[88], Лисицкого[89] и других. Это кратко. Я закажу еще кофе. Или мы должны идти?

Это был странный взгляд. Нина посмотрела на меня, как будто прожигала насквозь. Было не очень понятно – мои знания одобрены или совсем наоборот. Немного чересчур для юного помощника. Не comme il faut…

– Да, к сожалению, почти все Васины работы погибли в этом водовороте ужаса. А там были безусловные, неповторимые шедевры… да… жаль до слез. Кое-что немцы продали за копейки на аукционе в Швейцарии. Но наших полотен там, похоже, не было. В целом, они продавали импрессионистов. Местные музеи Цюриха и Женевы не хотели связываться с нацистами. Так и разошлись картины по частным коллекциям. Я бы хотела, чтобы ты подготовил мне всю информацию о судьбах Васиных студентов Баухауса. Там не так много фамилий. Начни работать завтра прямо с утра, если не трудно. Я подготовлю тебе первый список. Надо отправить запросы в Германию. Кое-кто жив-здоров. Я дам тебе телефоны. Вполне возможно, что они поддерживают связь друг с другом. Я уверена, что им будет приятно фигурировать в каталоге-резоне. В той или иной степени они же боролись с Гитлером… хотя бы одним своим участием в Баухаусе. Ты думаешь, я права? А зачем мы будем откладывать работу на завтра? Вон стоянка такси. Поедем сейчас. Ты же не занят? Позвони Пилар, пусть приготовит нам что-нибудь. Свой испанский плов, например. Ты любишь паэлью?

Традиционно на кассе в парижских кафе и ресторанах того времени продавались жетоны для телефонов. Ты покупал жетон, бросал его в автомат и дальше в телефонной кабинке наслаждался разговором. От горничной я выслушал недовольную тираду по поводу приготовления паэльи в срочном порядке. Ей надо одеться, так как на улице холодно, спуститься вниз, пойти в рыбный магазин, купить все необходимое, если там это еще есть, и начать готовить. Минимум два-три часа. И почему это мадам взбрела паэлья в голову именно сегодня? Она хорошо знает, как это сложно готовить. Безобразие.

Поднявшись из подвала, я нашел любительницу испанских блюд за милой беседой с каким-то мужчиной. Нина познакомила нас друг с другом. В представлении я, к своему удивлению, стал лучшим специалистом по структурированию каталогов-резоне. Не знал до этого момента. Теперь буду. Как и «известный журналист» Эрберг, который только что от нас отошел.

– Присядь еще на пять минут. Здесь так симпатично. Я заказала нам еще по стаканчику горячего вина. Скажи мне, тот господин около киоска с газетами тебе не знаком?

Я взглянул на киоск. Слева от него находился худощавый пожилой человек выше среднего роста и внимательно смотрел в нашу сторону. Хотя реально понять, куда смотрит человек, с такого расстояния трудно.

– Нет. Первый раз вижу.

– А мне кажется, что я его уже видела несколько раз. Такое впечатление, что он за мной наблюдает. Только не говори, что он воздыхатель. Ты знаешь, сколько мне лет?

Мужчина постоял еще несколько минут и потом медленно удалился в сторону площади Согласия. «Паранойя», –  решил я и принялся за горячий источник обогрева. С корицей и долькой апельсина.

Пилар тихонько бурчала что-то по-испански, забирая у нас пальто. «Я накрою в гостиной, но вам придется ждать. И долго. Нельзя придумывать блюда на ходу! Хорошая паэлья – это почти сакрально. Вы же не хотите недоделанное испанское блюдо? Хватит того, что, когда я не смогла как следует что-то сделать для месье в сорок третьем, он сказал, что мне лавры Гауди не дают покоя. Я тридцать лет мучилась, не зная, что он имел в виду. А потом, когда вы меня отпустили на Рождество в Барселону, я узнала про недостроенный собор. И стало еще обиднее…»

Слушать испанские причитания никому не хотелось, и я отправился в кабинет вслед за Ниной Николаевной.

– Какие новости по поводу этих мерзавцев? Я про аукционы и галереи, выставляющие Васины подделки?

– Скорее, подделки под Василия Васильевича…

– Да, конечно. А я как сказала? Ну ладно. Есть ответы на твои запросы?

– Да, кое-что пришло. Большие аукционные дома ответили, что уже некоторое время не выставляют работы Кандинского без вашей атрибуции. Последние продажи были восемь и девять месяцев назад. Одну работу сняли с торгов из-за отсутствия как раз вашего подтверждения. Christie’s. Что же касается Sotheby’s, то они написали, что сожалеют, но извещение об отсутствии вашего одобрения было ими получено поздно, и одна работа попала в каталог ближайших продаж. Но дополнительно будет объявлено, что данное полотно Василия Кандинского не имеет подтверждения ни его вдовы, ни фонда художника. Это из нью-йоркского отделения. Наверняка врут: они прекрасно все получили, просто не хотят снимать картину из каталога продаж…

– Врут, я уверена!

– Остальные дома больше напуганы чем-то и открещиваются невнятными ответами. Но во всех письмах есть одно общее начало: все ждут вашего каталога-резоне как манны небесной.

– Отлично. Это то, что я хотела услышать. Я скоро уеду к себе в шале в Гштад месяца на два. Там волшебная обстановка зимой, масса знакомых, чисто – не в пример Парижу. Но до этого я хочу дать тебе задание на период моего отсутствия. Я все приготовила. Вот чего мне там не хватает – это русской церкви. Поэтому вернусь на Пасху и пойду на крестный ход. Ты постишься?

– Да. На Кипур. Осенью.

– Ой, извини, я забыла. Так где эта тетрадка? Так тяжело все разбирать после мужа. Вместо того чтобы из Германии вывезти свои полотна, он отправил в Париж по почте тонны каких-то бумажек и записок. Говорил, что он, как теоретик, интереснее для себя, чем как художник. Бедный наивный Вася. Его теории сегодня никому не нужны… в отличие от картин. А, вот она. Я приготовила тебе список из шести имен лучших и любимых учеников в Баухаусе. Мне для нашей главы о немецком периоде надо знать, что с ними стало. Пока меня нет, начни работать. Если понадобится, а, скорее всего, понадобится съездить в Германию, я переведу тебе деньги. Ты знаешь, что Вася слушал музыку и переносил ее на полотна? Его шедевры – это музыка в живописи.

– У меня другое мнение, когда я смотрю на его картины. Но не думаю, что оно кого-то может заинтересовать.

– Да?

Саркастическая улыбка Нины подчеркнула всю низость каких-либо других предположений.

– Какое же? Скажи.

– Картины Кандинского – это взрыв эмоций. Разовый. Одновременный. Музыка же (тот же Вагнер, о котором он говорил) дается в продолжение, эмоция протянута во времени. Нет, для меня разбросанные пятна, ломаные линии, чрезмерная яркость тонов, фонтан выброса чувств – есть что-то разовое, мгновенное, моментальное, захватывающее.

– И что же это, по-твоему?

– Ммм… Я стесняюсь сказать. Вы можете как-то не так отреагировать, а мне бы не хотелось, чтобы вы на меня из-за какой-то глупости обиделись. Мне так нравится, чем я у вас занимаюсь.

– Ерунда. Мне же все хочется знать. Ты такой же зритель, как и все остальные люди, если это пришло в голову тебе, то может прийти и другим. А это уже может быть занимательно. Кроме всего прочего, ты неординарно подкован в анализе произведений искусства, что мне всегда импонировало. Короче, говори. И не стесняйся. Уж и не знаю, что ты там придумал, мой юный друг.

– Ну хорошо. Мне кажется, ваш муж писал совсем не музыку. Я уже говорил вам, что я этого не чувствую. Для меня эти взрывы чудовищной эмоциональной силы представляют оргазм. В естественно сменяющиеся временные отрезки жизни наши воспоминания толкают нас на очень разные ощущения одного и того же прожитого эмоционального воздействия. Вот их Кандинский и переносил на полотно. Безумно талантливо и очень, очень органично. Объяснить же обществу все это он был не в состоянии. Не та эпоха была. Заклевали бы. И так несладко приходилось. Вот отсюда и появилась теория музыки на холсте. Только не обижайтесь, пожалуйста.

Тишина. Нина закрыла глаза и скрестила под грудью пальцы рук в кольцах. Все. Сейчас меня выгонят. Вот зачем надо было все это рассказывать? Идиот. Кретин. Болван. Такая работа была интересная. Придурок. Чмо трепливое.

– Ты даже не представляешь, как удачно и вовремя это было сказано. Совершенно не по поводу Васиных картин. Твоей теории никто не поверит, и у тебя пока еще нет имени, чтобы ее продать, хотя я больше чем уверена, что ты в чем-то прав, если не во всем. Но тут другое, абсолютно другое… Ты мне напомнил одну вещь, сам того не подозревая. Я должна разобраться. Я должна разобраться. Я должна разобраться…

– Паэлья готова, мадам.

«Чтоб ты провалилась со своей паэльей, старая дура. На самом любопытном месте прервала!» – это была единственная мысль, которая гуляла в мозгу в данную секунду.

Нина Николаевна была молчалива почти весь вечер. Перед тем, как распрощаться, я получил «жалование» (слово «зарплата» в доме не воспринималось) за два месяца и маленькие бриллиантовые запонки в виде внезапной премии. Мой «оргазм» по загадочным причинам оказался удачным.

Прошло не так уж и много времени, прежде чем я пришел в себя. Нет, содержимое тайного ящика меня не удивило. Скорее, не на шутку испугало. Вот только я совсем не знал, что с этим найденным добром делать. И как теперь избавиться от неприятностей?

«Отдых есть смена труда». Так когда-то говорили коммунисты. Но, по-моему, эту идею они украли в иудаизме. Все равно. Мысль-то здравая и правильная. Особенно сейчас. Надо развеяться и все осмыслить. Ситуация, честно скажем, некомфортная.

Только сейчас обратил внимание, что в комнате дико душно. Я открыл окно и подошел к книжным полкам. Надо найти что-то такое, чтобы отвлечься и одновременно остаться в теме. Запутанный случай. Альбом Лемпики[90] мне не нужен. Русский авангард? Обожаю. Но не сегодня. А вот на это стоит взглянуть. Хорошая идея. Тем более там торчит закладка. Кстати, книга на уровне глаз. Я всегда обращал внимание, что любимые книги ставят на уровень головы. Думаю, что так их легче искать и еще их чаще достают.

«Musée des Années Trente». «Музей тридцатых годов». Обожаемое ар-деко. Я так, к большому сожалению, и не доехал еще до этого музея. А зря. Человеку, которому идея открытия музея пришла в голову до Второй мировой войны, надо поставить памятник. Иначе многое бы сгорело и пропало. Боже, какие шедевры. А что за страница заложена хозяйкой? Посмотрим… На правой странице фотография кресла. Точно такого же, как у почти уже родного письменного стола. На левой? Так и есть. Биография. Рульманн Жак-Эмиль. Один из самых знаменитых французских дизайнеров. Можно сказать, главный представитель направления ар-деко в Королевстве Ар-Деко, то есть во Франции. Я хорошо помню, как, восхищаясь столом и диванчиком, улыбающаяся, довольная произведенным эффектом ослепления молодого человека из СССР, Н. Н. рассказала мне поразительную историю их отношений с великим дизайнером.

Понятно, что в Баухаусе следили за всеми новинками дизайна и архитектуры в мире. Ведущий педагог Василий Кандинский, получавший в своей школе все журналы мира, не мог не влюбиться в то, что творил в Париже скромный человек в круглых очках – Рульманн. Когда в 1926 году немецкий архитектор и дизайнер венгерского происхождения Марсель Лайош Брёйер[91] сделал и подарил свое гениальное кресло из никелированных труб и кожи своему легендарному коллеге по Баухаусу Василию Кандинскому, то выбора у автора шедевра, как назвать кресло, не осталось. Кстати, Брёйер уверял, что прототип кресла создал из собственного велосипеда. Так и вошло в историю дизайна удивительное по гармоничности, функциональности и удобству кресло под названием «Василий». Кандинский же был настолько влюблен в шедевры Рульманна, что незамедлительно послал ему в Париж фотографию подарка. Рульманн тут же ответил, что это, мол, не его стиль, но он в неописуемом восторге. «Ар-деко как стиль рано или поздно выдохнется. А это кресло для отдыха “Василий” останется навсегда». Так состоялось знакомство, а потом и дружба по переписке двух выдающихся людей. Между прочим, насчет судьбы ар-деко и «Василия» великий дизайнер оказался прав.

Собираясь переезжать из Германии, Кандинские заказали для новой квартиры письменный стол и кресло к нему у их французского друга, которые доставили по адресу уже после смерти блистательного француза в 1933 году. Что же касается дружбы Кандинских и вдовы Рульманна, то она продолжалась еще много лет. Рассказ закончился тем, что меня строго попросили ничего типа чашек, тарелок и стаканов на стол не ставить. Можно было и не говорить. Это, скорее всего, я с виду тупой. А так-то я кое-что соображаю.

Надо все-таки для очистки совести и приобретения знаний прочесть биографию Жака-Эмиля и затем вернуться к придуманному им самим потайному ящику. Это гораздо важнее.

Хотя Рульманн родился в Париже, но весь его характер идет от эльзасских корней. Именно там его родители организовали строительную фирму в 1827 году. В 1910 году в его жизни произошли два события. В возрасте тридцати лет он женился и сделал для семейного дома первый мебельный гарнитур. В 1913 году он выставил свои работы на так называемом Осеннем салоне и успешно продал все, что выставил. Произошедшее удивило многих и привлекло к Рульманну огромный интерес. Дело заключается в том, что свою мебель он продал признанному парижскому кутюрье Жаку Дусе[92], а другую часть приобрел аж сам президентский дворец. Успех подчеркивался еще и тем, что у Рульманна не было никакого художественного образования. Только чувство вкуса и нестандартное мышление.

В 1917 году он открывает в шикарном восьмом районе Парижа собственное ателье, офис и некое подобие выставочного пространства. Особняк тут же окрестили «Дворцом Рульманна». Модный дизайнер приглашает на работу около четырех десятков лучших краснодеревщиков страны. Расцвет его творчества совпадает с захватившим весь мир стилем ар-деко. Жак-Эмиль использует в своих творениях все самое лучшее. Экзотические сорта дерева, слоновую кость, серебро и т. д. В 1933 году на пике популярности Рульманн умирает от болезни. Его вдова, ссылаясь на завещание, которое никто не видел, доделывает заказы и навсегда закрывает мастерскую. Все, что осталось после смерти дизайнера, она неспешно продает в течение многих лет. Работы Рульманна хранятся в ведущих музеях мира: Лувр, Метрополитен, Музей Виктории и Альберта, а также в музее, выпустившем данное иллюстрированное издание – Музее тридцатых годов.

Как же увлекательно! Но как я ни оттягивал процесс возвращения к детищу Рульманна, настало время пересесть с мягких подушек дивана в кресло у стола.

Итак, рассмотрим все по порядку.

Копия завещания. Ничего интересного. Все музеям. Сто тысяч франков – Пилар. Все движимое и недвижимое продадут трасти. Деньги в банках, а также деньги, вырученные от продажи всего, что есть, идут в фонд Кандинского.

Двадцать семь мешочков и коробочек с драгоценностями. Главным образом Van Cleef и Cartier. Пара салатовых мешочков Tiffany. Ко всем сертификаты. Здесь целое состояние. Причем достаточно большое. Ничего интересного.

Шестьсот тысяч французских франков в крепко связанных пачках, купюрами по пятьсот. Странно. А почему не в сейфе банка? Интересно, но не очень.

Открытка с видом Берлина. На печати 20 декабря 1942 года. Марка с изображением Гитлера. Получатель V. Kandinsky. Отправитель из Берлина. Обратный адрес. Все каллиграфическим почерком. Herr Klaus Hager. Поздравление с Новым годом и Рождеством. Моего немецкого на это хватает. Дальше по тексту белиберда. Точнее, ничего не понял. Не просто интересно. А очень и очень интересно. И почему-то страшновато. Так, возьмем себя в руки.

Все. Успокоимся. Что с этим делать?

Здесь нельзя трогать ничего, чтобы потом никто не сказал, что что-то пропало. С маниакальностью Н. Н. к порядку наверняка существует опись этих белых, зеленых, красных и синих булыжников. И лучше не оставлять своих отпечатков. «Хорошая мысля приходит опосля». Я тут уже все перетрогал. Можно огрести на ровном месте серьезные проблемы. Но самое примечательное из всего обнаруженного – это, конечно, открытка. Дело в том, что Клаус Хагер фигурировал в списке любимых учеников, розыском которых меня просила заняться Нина Николаевна в замечательный вечер имени паэльи. Перед тем своим отъездом в Швейцарию. Требование как раз понятно и объяснимо. Каталог-резоне, глава «Баухаус»… Почему новогодняя открытка от этого Клауса в тайнике?! Тут, что ни говори, находятся ценные личные вещи, включая завещание. Не для посторонних глаз. Не вяжется одно с другим. Надо перевести текст. В одиннадцать вечера? Кто мне переведет… Маразм. Хотя… Есть! Кто, как не она? Но сначала надо еще раз попробовать дозвониться до домика в горах…

Дохлый номер. Телефон не отвечает. Возвращаюсь к открытке.

– Мама, добрый вечер. Прости, если я тебя разбудил. Мне нужен твой немецкий язык. Поможешь?

– Ты меня не разбудил. А вот почему ты не спишь в одиннадцать вечера? Сколько раз я тебе говорила: человек должен ложиться сегодня, а вставать завтра. Где ты шлендраешься по ночам?

– Мама, я на работе. Извини, но я потом тебе объясню.

– На какой работе в двенадцать ночи? Ты издеваешься надо мной? Господи, что я сделала Создателю, что мой единственный сын, на которого я положила всю свою жизнь, издевается над своей матерью. Какая такая может быть работа в час ночи? Хорошо, что ты еще не придумал, что играешь в теннис в два часа утра на «Ролан Гаррос».

– Мамочка, у тебя очень быстро идут часы. Сейчас еще нет одиннадцати. Помоги мне, пожалуйста, перевести одну фразу с немецкого, я буду читать по складам.

– Я переведи… Я переведу. А ты вспомни, как прошлым летом я подарила тебе на три месяца учебу в Тюбингене с приятной комнатой в кампусе университета, чтобы ты погрузился в немецкий и как следует выучил язык. И что произошло? Нет, ты помнишь, что произошло за три месяца в Германии?

– Я немного выучил немецкий. Немного. Но выучил. Мог лучше.

– Нет, Саша. За три месяца в этом прелестном студенческом городке ты прекрасно выучил итальянский с этой сисястой крашеной дурой из Милана, которую ты еще нагло привез с собой потом на две недели в Париж. Она тоже туда приехала учить язык. Это животное выучило только, как и что надо делать с моим сыном. Больше ничего. Курва. А что твой немецкий? Два слова, от которых я краснею, а дедушка стонет на том свете. Поедешь летом в Рим, там хорошая школа и такое же общежитие. На три месяца. И не спорь с мамой. По твоей системе там, в Италии, ты выучишь наконец немецкий. Зная тебя, я в этом уверена. Боже, за что мне это? Читай уже, что там тебе надо перевести.

Были слова, которые я отлично понимал, но общий контекст фразы мне был непонятен. Я начал читать по складам, благо фраза была не такой уж и длинной.

– Это какая-то мерзкая пошлятина. Даже неприятно. Что это?

– Мамочка, это художник пишет другому художнику. У них вульгарность может быть в почете. Переведи, пожалуйста.

– Не груби маме. «Я получил в наследство дом в Грюнвальде в Берлине. Адрес указал здесь. К моей радости, там идеальный «келлер», где мне удалось в сохранности «побумсаться» семьдесят один раз. У вас все хорошо? Берегите себя». Фу, гадость.

– Что гадость?

– Все гадость. Этот кретин пишет, что в доме, который он получил в наследство, он зачем-то «бумсался» в подвале семьдесят один раз. Он сексуальный маньяк? «Бумсаться» – это натуральная вульгарщина. Ты знаешь, что это такое? И вообще, Саша, где ты? Чем ты занимаешься? Скажи мне правду. Что происходит? Где ты, мой мальчик? Я сейчас приеду.

В двух словах я объяснил, где я и чем занимаюсь. Мама знала, что я работаю у Кандинской и слегка успокоилась. Я даже получил разрешение звонить в любое время, и мы разъединились. Обещал поужинать и не всухомятку.

Постепенно все вставало на свои места, и я начинал понимать происходящее. Или хотя бы начал приближаться к решению загадки. В части открытки и ее предназначения уж точно. Теперь нужно понять, почему эту штуку надо было прятать. Если бы не драгоценности и завещание, можно было подумать, что открытку с маркой спрятал сам Василий Васильевич. Но ее явно туда положила вдова художника. Весь архив на полках в кабинете. А эта открытка в потайном ящике письменного стола. Почему? Зачем? Вот это было совсем не понятно. Так же как пока было совершенно непонятно наличие двух утолщенных каталогов и одного худенького. Хотя шестьсот с чем-то страниц и не такая уж худоба.

Хорошо. Настало время писем.

Письмо из налоговой и счет за что-то. Не буду ни читать, ни вникать. Благодарность из русского дома для престарелых. Вы нам очень помогли, дайте еще. Понятно. Стоп. Это интересно. Письмо из Калифорнии. Гневное и не очень приятное. Смысл следующий: «Мы покупали работу Кандинского в сороковом году в Париже у вас дома. Она висела на стене в вашей гостиной. В момент сделки вы, мадам, находились дома, так же, как и ваш муж. Мы уезжали навсегда из Европы в Америку и даже не думали попросить у автора расписку. Все и так было явно. Картина выставлялась нами несколько раз на различных выставках в США. Теперь, когда на Кандинского зашкаливают цены, мы захотели ее продать через один из главных аукционных домов мира, но представители последнего заявили нам, что для того, чтобы выставить картину на торги, требуется ваше подтверждение подлинности. Мы были уверены, что вы, мадам Кандинская, подлинность картины сразу подтвердите. Вместо этого вы прислали нам письмо, в котором говорится о том, что вы не помните (!) этой работы. Как вам не стыдно писать такое людям, бережно хранящим все эти годы шедевр вашего покойного супруга? Ужасающая ложь с вашей стороны заставит нас обратиться к адвокатам. Прощайте». Подписи.

Еще одно похожее письмо, но уже из Лондона.

На этот раз смысл напечатанного на машинке гнева сводится к тому, что миссис Кандинская познакомилась с автором письма на фестивале в Каннах в 1959 году. Автор письма показал ей картину, выставленную в антикварном магазине на набережной Croisette. Вдова великого художника тогда сказала ему, что этот шедевр точно принадлежит кисти Василия Кандинского парижского довоенного периода. Но теперь, когда готовится самый объемный и полный каталог-резоне, на мадам напала амнезия… и она ничего не помнит? Таким образом, принадлежащая ему картина размером… под названием… после отказа включить ее в каталог превращается в кусок испорченного полотна. Дальше шли все выражения, соответствующие настроению владельца на период написания письма.

Занимательные письма. Вполне возможно, что таких писем еще много, просто эти два последние. Похоже на то, что те журналисты, которые писали о том, что Нина Николаевна признает только те работы, которые находятся в ее владении или были ею самой проданы, правы.

Что еще? Целая подшивка писем, адресованных Н. Н. К. Это разрешения на публикацию произведений Кандинского в том самом каталоге. Музеи со словами благодарности за предоставленную возможность. Но есть и коллекционеры. И тоже с благодарностью. И то, и другое безынтересно.

Еще отдельная подшивка переписки с издательством. Почему мадам отложила выпуск каталога-резоне? В издательстве существует план выпуска книг, а также есть вероятность, что типография поднимет цены. Просьба определиться как можно быстрее. С уважением.

– Ты не находишь, что весной всегда какой-то тревожный и разреженный воздух. Даже в Париже. Конечно, не такой чарующий, как в России, но все же. Я хотела позвать тебя с собой сегодня вечером. Просто если я не познакомлю тебя с моими друзьями, ты никогда не узнаешь легендарных и самых главных людей балета. Вечер может быть немного грустным, но мы идем в кабаре «Распутин», это около Елисейских полей. Ты бывал там? Тем более тебе необходимо на все это посмотреть. Такого нигде больше нет. И я уверена, что больше не будет.

– А кто ваши друзья, если не секрет? И почему вечер может быть грустным? Ведь вы встречаетесь с близкими людьми, если я правильно понял.

– Сейчас расскажу. Ты уже все доделал на сегодня? Где папка с Васиными черновиками? Дай посмотреть. Ты даже оглавление сделал? Молодец. Почему может быть грустно? Потому что жизнь бывает очень грустной. Особенно к ее концу. Из Нью-Йорка прилетел мой старинный приятель, человек, который создал для Америки балет. Сделал, если можно так сказать, своими руками, своей гениальной головой. Георгий Баланчин[93]. Слышал? Он болен. Впрочем, это могут быть и кавказские хитрости. Он же грузин. Баланчивадзе. Хотя я не думаю, что он все придумал. По-видимому, действительно болен. Бедняга. Две недели назад он позвонил мне и Лифарю и сказал, что прилетает специально в Париж попрощаться с нами. Хочет обязательно пойти в «Распутин» и послушать Димитриевичей[94]. Валю и Алешу. Что-то по твоему лицу я вижу, что ты об этих людях ничего толком не знаешь.

– Ну почему? Кое-что знаю. Серж Лифарь был любимым танцовщиком у Дягилева.

– Не мучайся, мой мальчик. Сейчас придет Франсуаза из Carita делать мне прическу на вечер, и я тебе все расскажу…

– Серж, бесспорно, легенда! Все последние годы Дягилева он был рядом с ним. Дягилев и умер у него на руках. Прирожденный премьер. Танцор от Бога и абсолютный красавец. Совершенство. Жаль, ты не мог увидеть его «Икара». Он там превзошел все, что было создано на сцене до этого. Танцевал несколько балетов Баланчина. «Кошка», «Аполлон» и третий не помню. Гений, одним словом. Но есть одно большое но. Ложка дегтя в бочке меда. Во время оккупации его лично пригласил Геббельс в Берлин. Как думаешь, для чего? Обсуждать от имени французского искусства будущее балета или чего-то там еще. Он же руководил балетной труппой парижской Оперы. Рассказывают, что, когда Гитлер приехал в Париж, Серж лично встречал его на парадной лестнице и водил, показывая знаменитое здание, по дороге рассказывая о своем любимом Киеве и о любви украинцев к немцам. Подтверждения этому то ли есть, то ли нет, но Движение Сопротивления обвинило его в коллаборации с нацистами и приговорило к смертной казни. После войны он бежал в Монако. В конце концов его простили и снова взяли на десять лет в Оперу. Все-таки гений. И мне пришлось его простить. Хотя я не забыла. Нацистов ненавижу, а немцев боюсь. Даже через тридцать пять лет после войны. Вот ничего не сделаешь. Боюсь, и все. Особенно пожилых.

– А Баланчин?

– О… Это совсем другое дело. Жорж – тбилисский интеллигент. Сын известного композитора и русской красавицы. Он с двадцать четвертого года и до смерти Дягилева был у него главным хореографом. Там он и подружился с Лифарем, по сравнению с которым Баланчин был (а может, и есть) страстным озорником и женским угодником. Женат уже не помню сколько раз, любовниц уйма. Даже ко мне приставал. Не получилось. Но то, что он создал американский балет с нуля – это бесспорно. Он в Нью-Йорке и вообще в Америке национальный герой. А Лифарь и Дягилев… сам понимаешь… Хочу отметить, Баланчин учился в вашем знаменитом балетном училище в Ленинграде, забыла, как называется теперь…

– Имени Вагановой?

– Да, да. Кажется, так. А вообще, мне с Сержем надо поговорить. Поедем пораньше. Как раз он съест свой любимый карский шашлык. Он все жалуется, что у него денег нет. Пенсия маленькая. Накормлю мальчика, что делать.

Работая у Нины Николаевны уже довольно долго, я догадывался, что мадам ничего не делает просто так. И я ей для чего-то тоже нужен был в этот вечер.

Все было, как она и предполагала. Серж Лифарь бабахнул пару рюмок водки, съел несколько блинов с икрой, шашлык и начал удивляться тому, что я из Москвы, но не пью. Старая история.

– Милый друг, –  начала наконец Нина Николаевна, –  мне нужна твоя помощь. Можешь меня выслушать?

Лифарь кивнул, взглянул на Нину Николаевну, графин замороженной водки, кусок шашлыка и продолжал есть.

– У тебя остались связи в Германии с тех времен. Это не вопрос. Я знаю, что остались. Можешь не отвечать. Ты стесняешься Александра? Перестань. Он очень правильный молодой человек. Слышит только тогда, когда ему разрешают слышать.

Это было что-то новое в моей биографии. Но чтобы не противоречить, я скрупулезно начал изучать орнамент скатерти за соседним столом.

– Однако сейчас он как раз нас хорошо слышит…

Пришлось с улыбкой поднять глаза.

– Александр мне помогает найти некоторых учеников Васи из Баухауса. Для моего каталога-резоне – это просто must. Там ничего такого сверхъестественного. Почти всех рано или поздно призвали в армию. Вот я и ищу, кто из них уцелел. Мне же надо дать биографии этих ребят. Особенно мне интересен Клаус Хагер. Он обожал Васю. А Василий Васильевич считал его очень талантливым.

– А что ты от меня хочешь?

– Я знаю, что ты знаешь, что я знаю о том, что тебе помогают с деньгами бывшие… как это сказать… военные. Немцы.

– Откуда ты знаешь?

– Ты сам два года назад у меня дома выпил и просил меня помочь написать письмо на немецком в Мюнхен. Тогда и рассказал. Да я все знала еще во время оккупации. Как и с кем ты дружил. Как поздравлял их со взятием Киева…

– Точно. Я и забыл. Но я просил тебя никому не говорить. Ты помнишь, как я помог вам с Васей вернуться в Париж?

– А я и не говорила. Помню, как ты помог. И того эсэсовца, который нам сказал, что лучше Васины работы не выставлять в галереях, тоже помню. У тебя были с ним отношения? Прости, не мое дело. Так ты поможешь? Мне хотелось бы знать, что стало с Клаусом фон Хагером.

– Если бы не Жорж, я бы сейчас ушел. Хорошо, помогу чем смогу. Et voilà! Monsieur Баланчин собственной персоной.

Сухонький пожилой человек показался мне сначала угрюмым. Великий хореограф, вдоволь пообнимавшись со всеми, устало присел в торце стола, попросив у официанта пирожок с капустой и рюмку перцовки.

А дальше, затаив дыхание, я слушал воспоминания двух легенд главной балетной антрепризы XX века. Хотелось закрыть глаза и представить себе труппу Дягилева, его самого, Нижинского[95] в роли Фавна, феноменального Петрушку, Стравинского и «Весну Священную», занавес Рериха, Коко Шанель, «Кошку», Мясина[96] и Жана Кокто. Краем глаза я заметил, что очарование воспоминаний заворожило и Нину Николаевну. Она сидела, не говоря ни слова, боясь обокрасть долгожданные мемуары вопросами, и наверняка внутренне молилась, чтобы вечер никогда не заканчивался.

Ближе к десяти в зале появились еще два уникальных персонажа. Брат и сестра Димитриевичи, Валя и Алеша. Это о них писал Вертинский в своих воспоминаниях, это они были последними цыганами той белой, настоящей и какой-то гордо-своенравной эмиграции из большевистской России. И грузная, большая, немного уставшая Валя, и ее сухопарый брат, тот самый, который когда-то записал диск с самим Юлом Бриннером[97], скорее, вынесли публике «Распутина» свое имя, вернее, свои имена, нежели всем известный цыганский надрыв. Но через пять – десять минут шарм от этих пожилых людей заполнил зал и каким-то невероятным образом заставил всех присутствующих петь вместе с ними, плакать, почти захлебываясь, и пить русскую ледяную водку, необъяснимо страдая о чем-то навсегда потерянном, ушедшем и от этого страстно любимым.

К двум часам утра началось братание уже всех присутствующих за всеми столами. Более-менее трезвыми оставались несколько официантов и метрдотелей, которых до конца не успел споить Баланчин, ну и малопьющий я. Вообще, ночная жизнь любого кабаре – это отдельно взятый мир. Напротив нашего столика сидел толстенький американец, который, как мне показалось, впервые переживал тайфун русской души. Видя некий ажиотаж вокруг нас и нашего столика, прихватив с собой бутылку водки, Билл, вроде так его звали, подсел к нам и завел не очень связную беседу об удобрениях, которыми он торговал. Жорж пытался объяснить ему, что он хореограф из Нью-Йорка, на что Билл, кивая, сообщил, что брат его покойной жены тоже врач. Когда парень нам как следует надоел, Лифарь попросил по-русски знакомого метрдотеля принести Биллу счет в надежде, что тот после этого уйдет. Принесли счет. Билл мельком взглянул, расплатился наличными, но не двинулся с места. Ему было очень хорошо и с нами, и с водкой, и с блинами, и с цыганами. Лифарь умоляюще посмотрел на официанта. Николай (он оказался вполне смышленым человеком) куда-то ушел на несколько минут. Затем, вернувшись, поставил серебряный поднос с тем же уже один раз оплаченным американцем счетом на стол Билла и объявил, что тому пора расплатиться. Билл нехотя поднялся, дошел до своего стола, бегло взглянул на счет и опять рассчитался наличными. После этого специалист по удобрениям попытался привстать, чтобы вернуться к нам и продолжить беседу. Но тут в дело вступили цыгане и запели гражданину США «Очи черные». В переходе от последнего куплета к романсу «Бубенцы» Билл сладко заснул, промахнувшись лицом мимо хрустальной лодочки с икрой. Директор понял, что надо что-то предпринять, и Биллу принесли снова все тот же счет. Слегка покачав за плечо гостя, его все-таки разбудили. Американец рассчитался снова и попытался заговорить с Ниной Николаевной через оркестр скрипачей. Ситуацию надо было спасать, и Биллу принесли новый счет за кофе и десерт со словами, что за остальное рассчитался господин Баланчин со стола напротив, а то такси, которое господин просил вызвать час назад, ждет его наверху. Разумеется, никакого такси никто вызвать не просил. Билл кивнул и, невнятно пожелав всем чего-то непонятного, но определенно хорошего, отправился наверх. По дороге его выловила очаровательная Танюша, торговавшая сигарами, сигаретами и, по слухам, своей сомнительной красотой, и пара навсегда растворилась в ночной лестнице, ведущей вверх на улицу и Елисейские поля.

К утру, когда мы расходились, стало ясно, что Билл каждый раз платил за наш стол тоже. Официант понял просьбу Лифаря по-своему.

Я отвез Нину Николаевну домой, и последнее, что я услышал в эту ночь, было: «Ты все понял? Ехать в Германию пока не придется. Но это, как ты понимаешь, пока. Серж все организует. Как только получим какие-то сведения, я скажу тебе, что нужно делать. Интересно, тот красавец-офицер с железным крестом на воротнике, который так нежно ухаживал за Лифарем, еще жив?»

Перед тем как выйти из такси, чуть заплетающимся языком как бы от выпитого и съеденного, мадам тихо обронила:

– Лифаря придется дергать несколько раз. Он очень стал ленив. Сделаем так. Я дам тебе денег. Ты встретишься с ним и скажешь, что это твой бюджет на поездку. Но ты готов ему его отдать, лишь бы не ехать. Не знаю, придумай что-нибудь. Занят, любовь… Что хочешь… Не хочу сама давать ему деньги. Bonne nuit, mon petit.

Ехать в Германию на поиски неизвестно чего действительно не хотелось. Сиреневое утро Парижа, только что открывшееся кафе на углу, горячий шоколад с молоком, круассан и воспоминания о дивном вечере были великолепны. Чуть-чуть клонило в сон.

Утром захотелось похвалиться маме.

– Ты знаешь, с кем я вчера ужинал? С Баланчиным и Лифарем. Представляешь?

Пауза. Любая мамина пауза не предвещала ничего хорошего.

– Лифарь для меня омерзительнейший персонаж. Лебезил перед Гитлером. Сидел с ним в ложе в Опере. Фу, гадость. Зря его не казнили. К тому же клоун и фанфарон.

– Почему?

– А ты разве не знаешь историю с дуэлью? Нет? Уверена, ты единственный в Париже. Или в Европе. Расскажу. Боже, какая я старая… Чего я только не помню! Ты думаешь, что на дуэлях дрались только мушкетеры и гвардейцы? Нееет. Были еще два идиота в XX веке. В пятьдесят восьмом году я как раз была в Париже. Какой-то маркиз де Куэвас[98], не очень молодой человек, точно больше семидесяти, кажется, или балетмейстер, или импресарио, поставил в Балете Монте-Карло, не получив разрешения от автора, произведение Лифаря 1943 года «Сюита в белом». Серж Лифарь ворвался в театр и начал откровенно хамить старику. Так не делается, а говорить мерзейшие вещи человеку старше тебя на двадцать лет – вообще нонсенс. Самые мирные слова были: «мерзавец», «бездарь», «плагиатчик», «урод», «ублюдок». Маркиз спокойно подошел к Сержу и молча отвесил ему звонкую оплеуху. А? Жест? Лифарь в лучших традициях бросил в лицо Куэвасу перчатку. Дуэль! Хоть они и запрещены еще Людовиком XIV. Выбор оружия остался за старшим. Как полагается маркизу, тот выбрал шпаги. Смешно? Но мальчики были своеобразными, и через час вся французская и европейская пресса знала о дуэли. Не осталось таблоида, который не написал бы о дуэлянтах и не смаковал бы историю. Подливало масла в огонь и веселило общественность еще и то, что вроде как оба были гомо. Представляешь, кто был секундантом у Сержа? Ультраправый Жан-Мари Ле Пен. Тот, который уверяет, что печей в концлагерях не было и евреев не уничтожали. На дуэль собралось полно журналистов, и приехала даже кинохроника. Старичок-маркиз оказался не хухры-мухры и ранил Лифаря в руку. После чего расплакался, и они обнялись, простив друг друга. Когда через несколько лет маркиз умер, его гроб, обливаясь слезами, нес Серж Лифарь. Чтобы твоя мама была счастлива от того, что ты познакомился с этим клоуном – таки нет. Ты завтракал? А что ты ел? Только не ври маме, что ты ел овсянку.

Час ночи. Посмотрим три каталога-резоне. В чем там разница? Она точно должна быть. Нереально, чтобы было иначе. На второй странице каждого фолианта написано же рукой Кандинской: «Вариант один», «Вариант два», «Вариант три». Ну не просто так она писала такие слова!

Надо проверить оглавления. Так, смотрим. Ничего себе. Вот это номер!

Первый и третий варианты имеют абсолютно идентичные оглавления, но третий на сто с чем-то страниц больше. Второй вариант отличается от своих собратьев тем, что имеет дополнительную главу «Копии и Подделки», но приблизительно с тем же количеством страниц, что и третий.

Логика говорит, что глава из ста страниц «Копии и Подделки» растворилась где-то в третьем томе. Теперь надо сверить по оглавлению, какой из существующих во всех вариантах разделов получил «прибавку». А потом разберемся почему.

Как же я устал. Надо пойти на кухню, сделать себе чай и посидеть на диване полчаса, чтобы отвлечься.

Очень удобный диван. Чтобы отвлечься полностью, пришлось поискать какую-нибудь приятную пластинку. Первая слева – это как раз любимый здешней хозяйкой Жорж Брассенс. Концерт из зала Olympia. Восхитительно. Ставим на старенький, но приличный Philips. Он, конечно, прекрасен, этот французский Высоцкий. Бард с большой буквы. Смешно, но и тут Нина Николаевна во всей красе. Пластинка зацарапана иглой. Все-таки техника не ее стихия. Пока удобно сидится на диване, надо посмотреть и сравнить два оглавления второго и третьего варианта. Количество страниц в одной из глав должно прибавиться на знакомую величину.

Есть! Глава «Баухаус» разбухла на сто страниц. А вот это жутко интересно: третья версия оказалась просто детективной историей. Теперь для точности скрупулезного анализа надо сверить фотографии из второй версии каталога, а именно из исчезнувшего раздела «Копии и Подделки», а далее сравнить их с иллюстрациями потолстевшей главы в версии номер три. Открываем главу. Стоп. Здесь закладка. Закладка не закладка, но письмо и фотография в наличии. Маленькое пожелтевшее фото. На фоне городского пейзажа стоит группа из четверых мужчин. Двое в штатском, два других в немецкой военной форме, той самой, 1939–1945-х годов. Один в форме, похожей на SS. Второй в военной форме, более светлой. Очевидно, серой. Знаков отличия не видно из-за малого размера фотографии. Хотя я небольшой специалист в немецких униформах. Ничего себе. А что за письмо? Час от часу не легче! Прямо мурашки по коже. Письмо-то написано по-русски. Сильно.

Бланк Hotel Bayerischer Hof. Знаю эту гостиницу. Роскошный исторический отель. Что дальше? Читаем чужое письмо. Без зазрения совести.

«Ниночка, дорогая и любимая! Езжу по твоим делам и застрял тут, похоже, на целый месяц. Как ты знаешь, пенсия от нашей Opéra просто издевательская. Но друзья, зная о моей бедности, сделали по-настоящему королевский подарок и поселили меня в роскошном отеле. Радуюсь счастью. Теперь по твоей просьбе.

Klaus держался до конца не очень модных на тот момент мыслей и течений, и лишь когда все стало совсем опасно, переехал в Берлин в начале сороковых, в дом своих состоятельных родителей. Еще с тридцатых годов старший брат-погодок Hans Peter опекал Klaus и помогал ему. Hans Peter занимал высокий и влиятельный пост и в партии, и в определенной службе (сама понимаешь где). Кстати, у моих друзей есть сомнения, почему Klaus никак не могли призвать на фронт. В его деле фигурировала некая справка о болезни. Мнимая болезнь или нет, никто теперь не скажет. Насколько я знаю, это чахотка, хотя умер он не от этого. Похоже, что в начале 1945 года он погиб во время авиационного налета то ли советских, то ли американских ВВС на одной из улиц Берлина, разбирая завалы, как и большинство оставшихся жителей города, по приказу бургомистра. Невозможно сейчас себе представить, какая тогда была неразбериха. На фото, которое ты так просила тебе найти, Klaus второй справа, рядом с братом в центре группы. Просто для информации: в 1946 году Klaus был арестован как нацистский преступник и получил приговор. Десять лет заключения. По логике, освободился он в 1955 году. Трое детей. Тебе нужен его адрес и телефон?

Если у тебя есть какие-то вопросы, я буду в Мюнхене еще две недели. Звони в гостиницу. Телефон на бланке. Да, совсем забыл. Переспросили всех еще живых. Цифры 159 плюс 300 и 259 никому ни о чем не говорят. Хотя разные слухи ходят.

Любящий тебя. Серж Л.

P. S. Передай привет своему помощнику Александру. Он совершенно очарователен и очень мил. Скажу тебе по секрету, мальчик отдал мне все деньги, которые ты ему ассигновала на поездку сюда. Ну не прекрасно ли это? В общем, он меня здорово выручил. Не ругай его.

Обнимаю. Серж Л.»

Все понятно, но ничего не ясно. Или наоборот: все ясно, но ничего не понятно. Особенно цифры. Какая-то мутнейшая муть. Два часа ночи. Надо прилечь и поспать немного. А Нина Николаевна так и не подходит к телефону. Будем ждать утра. Как раз ночью по каким-то неведомым причинам мне в голову приходят решения разных задач. Главное – в этот момент проснуться и запомнить, что приснилось или привиделось в дреме.

…Без пятнадцати пять неимоверным усилием воли я разлепил нижние и верхние веки. Надо полагать, до этого я проснулся. Все-таки спать в одежде на чужом диване, хоть и под пледом, не очень комфортно. Что-то сильно тревожило сознание во сне. Бурлила разгадка чего-то важного, но что это было, пока не вырисовывалось. Я промокнул в ванной лицо влажным полотенцем, безуспешно набрал в очередной раз шале и лег снова на диван. Теперь, хоть я и закрыл глаза, спать не хотелось. Надо поставить пластинку Рахманинова, я ее вчера видел в той же стопке, где был Брассенс. Откинув плед, я свесил ноги на ковер, с трудом привстал и вот тут вспомнил, что меня тревожило во сне.

Да, Нина Николаевна время от времени просила Пилар упаковывать ей с собой портативный магнитофон и несколько кассет, чтобы слушать музыку где-то в очередных путешествиях. Будь то Швейцарские Альпы или Лазурный берег – неважно. Музыка ее и будоражила, и успокаивала. Ей виделись новые картины мужа, написанные под не услышанные им мелодии. Наверняка на кассете записан концерт знаменитого шансонье, переписанный ею же с пластинки. Кассета не была заводским изделием с информацией о записи. Просто была куплена, чтобы записывать всякую всячину. Но вон там, в библиотеке, целый ящик с такими же кассетами. А эта лежит отдельно в столе. Почему? Не могу сказать, что Жорж Брассенс меня расслабит, но для очистки совести надо послушать именно эту запись. От исцарапанной пластинки.

Через две минуты я уже в который раз накрыл ноги пледом, включил магнитофон и попытался закрыть глаза. Ни гитара, ни голос певца не действовали убаюкивающе. Вот заезженный момент, вот лирика незамысловатых аккордов гитары, вот раскатистое характерное «ррр» исполнителя и вдруг…

…Это была запись телефонного разговора. Не с самого начала, но, кажется, не так много пропущено секунд от приветствий. Один голос точно принадлежит Нине Николаевне, второй – мужской, чуть дребезжащий, и я его не знаю. Никогда не слышал. Оба говорят по-немецки. Явно для мужчины немецкий – родной язык. У Кандинской прослеживается акцент, впрочем, как и на французском. Нина Николаевна спокойна, а мужчина заметно раздражен. Говорят быстро, и понять мне довольно сложно. Эх, вот бы вернуть три месяца в школе имени товарища Гете! Как мне бы сейчас пропущенные уроки пригодились… Но кое-что я все-таки понимаю. «Майн ман» – мой муж, «криг» – война, «кунст» – искусство, «тут мир ляйд» – со всеми моими сожалениями, «цурюк», «гешефт», «бух» и Берлин – вообще не вопрос. Голос мужчины становится все более нервным и одновременно холодным. Прощальное «ауфидерзейн» вместо обиходного «чус», к которому я привык в Германии, совсем неприятно и даже немного леденит. Любопытно, что Нина Николаевна и вовсе не попрощалась с собеседником. Шесть утра. Будить маму? Не стоит. Во-первых, перевод может не получиться, во-вторых, мне до этого надо еще кое-что проверить. Вот Пилар встает рано, в семь утра. Ее как раз можно и потревожить на восьмом этаже.

Мои извинения пролетели мимо ушей и бигуди старой испанки со скоростью ракеты.

– Я через пятнадцать минут могу спуститься вниз и сделать тебе кофе. Мадам не отвечает? Хорошо, иди, я скоро буду.

Пятнадцать не пятнадцать, но через тридцать минут горничная вошла в кабинет с подносом. Кофе, тосты, масло и варенье – что еще нужно для счастья в шесть тридцать утра в чужой квартире?

– Пилар, помнишь, ты мне говорила, что мадам была очень раздражена и обеспокоена после одного телефонного разговора? Ты мне еще рассказала, что она разговаривала на языке, который ты не понимаешь… или что-то в этом духе. Она разговаривала по-русски?

– Нет, ни в коем случае. Я много раз бывала в Москве. Там живут моя сестра и двоюродный брат. Они бежали в тридцатых от Франко. Знаешь эту историю?

– Да, знаю, конечно.

– Так вот, я хорошо могу различить русскую речь после стольких лет работы в этом доме и всех своих путешествий в Россию. Нет, в тот раз она не говорила по-русски, она говорила по-немецки. Я уверена. А зачем это тебе?

На мне не было бигуди, но это была моя очередь пропустить вопрос мимо ушей.

Придется все-таки будить маму.

– Если ты не спишь по ночам, это не значит, что я должна не спать вместе с тобой.

– Мамочка, прости. Просто очень важно то, что я сейчас тебе поставлю послушать. И я обещаю тебе поехать в Италию учить немецкий.

Суть разговора была мне уже понятна, но требовались кое-какие детали:

«Мужчина был крайне удивлен и раздосадован, что фрау Кандински не хочет ставить принадлежащие ему семьдесят одну работу, изображения которых он ей прислал, в какую-то книгу, под предлогом того, что она их не помнит. Не для того, чтобы услышать этот неподобающий порядочному человеку ответ, он хранил их все это время после войны. Нина Николаевна настаивала на своем и говорила, что изображение получила, но принять их, как стопроцентные работы ее покойного мужа, не может и не хочет. Со всеми сожалениями. Мужчина предложил Нине Николаевне что-то вроде бизнеса: она признает работы, он отдает ей с продажи двадцать процентов. Ответ отрицательный. Хорошо, тридцать. “Именем покойного мужа я не торгую”. Ответ: “Нет”. Она спрашивает, кто он и откуда эти полотна? Ответ: “Вам не все ли равно, кто я и где взял картины, если вы имеете наглость не признавать их настоящими?” Дальше все довольно агрессивно, и некое обещание еще вернуться. Со стороны мужчины».

– Все? Дай поспать раз в жизни. Ты завтракал? А что ты ел? Только не обманывай маму.

Мне срочно нужен каталог-резоне. Первая версия. Та, которая самая худенькая.

Я снова сел за письменный стол и начал читать интересующую меня главу.

Спать уже не хотелось никоим образом. Строчки завораживали разрывающей мозг двусмысленностью. Передо мной открывалась целая, утопленная в общих предложениях, хорошо спрятанная, зарытая годами и хитросплетениями человеческих характеров и судеб, невероятная история. История того, что совершенно не подвластно ни знаниям обывателя, ни даже искусствоведов, и известная только двум, ну хорошо, теперь уже трем людям на свете. И один из них я. Можно просто сойти с ума. Она будет все отрицать, она немедленно меня уволит, она станет врагом, но как говорил мой дедушка: «Вы можете лечить пациента как хотите, вы можете определить диагноз. Но мы-то знаем, что пульса нет…»

А вот и цифры. Есть! Все сходится. Точно, как в письме Лифаря: 159, 300, 259. Конечно, никто в мире их не подтвердит. Это просто невозможно по определению. Даже у точнейших арийцев.

Осталась еще одна последняя вещь. Хотя ответ я знаю почти наверняка:

– Мама? Прости еще раз. А в разговоре они называли друг друга по имени? Или дать тебе послушать текст еще раз?

– Да, по-моему, называли. Подожди, дай вспомнить. Они так быстро говорили и спорили. Она фрау Кандински, а он…

Мама вспомнила. Вспомнила то, что я и так уже знал.

Теперь остается просто решить, что делать дальше.

Можно позвонить в парижскую полицию. Затаскают и ничего не сделают. Нет, неправда, сделают массу неприятностей: работал, не будучи оформленным, свидетельские показания, почти наверняка обыски. И все. Позвонить в швейцарскую полицию? Сочтут за психа. Приеду туда – могут еще и посадить. За что? А какая разница? Сначала посадят, потом будут выяснять. И потом, с чем звонить? Что произошло? Да, Нина Николаевна может быть привлечена по уголовной статье. Выкрутится – сто процентов. Она занимает в свои восемьдесят очень умную, я бы даже сказал, продуманную позицию. Нет, идти в полицию не с чем.

Я попросил Пилар дать мне поспать еще немного и не тревожить. В груди образовался неприятный нервный комок. И страшная усталость.

Где-то около девяти тридцати зазвонил телефон. Пилар ответила из гостиной.

Через пару минут горничная с тряпкой в руках вошла в кабинет. Разбуженный телефонной серенадой, я уже сидел на диване в ожидании плохих новостей. Ждал, но все-таки надеялся на чудо.

– Звонил какой-то журналист из Paris Match. Говорил какую-то ерунду и спрашивал, когда в последний раз я разговаривала с мадам. Сказал, что ее нашли утром без сознания или что-то вроде этого. Что нам делать?

Без сознания? Значит, она жива? Это уже хорошо. Но откуда журналисты что-то пронюхали? Очень странная история. Мы не знаем, а они в курсе.

– Пилар, брось эту тряпку и немедленно включи France Info. Единственное радио, которое дает постоянно все новости.

Сколько лет живу во Франции, а никак не могу привыкнуть, что школа начинается не первого сентября. По радио шли рассказы о пробках на дорогах, о возвращении людей после августовских каникул, о грядущих забастовках и о последнем сентябре семилетия президентства Жискара.

И вот тут срочная новость.

«Сегодня в восемь тридцать утра приходящей горничной было найдено тело вдовы знаменитого художника-абстракциониста Василия Кандинского. Вчера горничная Элизабет Мюллер была выходная и не знает, кто посещал мадам Кандинскую в ее шале шикарного горнолыжного курорта города Гштад в швейцарских горах. Прибывшая немедленно на место кантональная полиция констатировала насильственную смерть от удушья. Однако следует ожидать более подробной информации после вскрытия тела. Покойной было немногим больше восьмидесяти лет, она родилась в Российской империи и имела гражданство Франции с конца тридцатых годов. На первый взгляд госпожи Мюллер, в доме ничего не пропало. Картины кисти знаменитого абстракциониста висят на своих местах. Мэтр Градо, нотариус и душеприказчик покойной, огласит в скором времени завещание госпожи Кандинской и сделает его публичным в части наследства шедевров ее мужа. Такова была воля покойной. Следует отметить, что на последнем аукционе Sotheby’s в Лондоне шедевр Василия Кандинского был продан за рекордные двадцать два миллиона франков. France Info будет следить за поступающей информацией от наших коллег из Швейцарии. Теперь о погоде на сегодня…».

Вот и вся информация. Я попросил Пилар на время отключить телефон. Часа через два здесь начнется паломничество друзей, знакомых, любопытных, журналистов и еще Бог знает кого.

У меня есть два часа. Два часа. Не больше. Впрочем, и этого вполне достаточно. Просто надо снова сесть за стол и еще раз сосредоточиться.

Что мне надо срочно сделать? Сначала достать свою записную книжку. Как же хорошо, что она у меня с собой. Только бы мой товарищ был дома. Он же никогда мне не откажет. Гудки, гудки… Есть. Теперь этот проклятый ящик.

– Привет, дорогой. Выслушай меня, не перебивая. Долго объяснять. Прости. Правда, поверь, что это очень, просто очень важно. Потом, может быть, когда-нибудь расскажу. Прошу тебя немедленно сесть в машину и сделать то, что я тебе сейчас скажу. И ничего у меня не спрашивай. Просто сделай, и все. Я наберу тебе через час. Это где-то рядом с твоим домом. Удачи тебе.

То, что мне через час расскажет Иосиф, определит все мои действия на ближайшие годы. Если я прав, то придется идти в полицию со всеми документами и доказывать им все с самого начала. Они не будут верить, понимать, слушать. Но если мне попадется кто-нибудь дотошный, мы накажем зло. Что будет со мной после этого? Я не знаю. Как в фильме «Унесенные ветром»: «А вот об этом я подумаю завтра». Хотя это, разумеется, несусветная глупость. О завтрашнем дне надо думать сегодня. Завтрашний день может быть для меня очень опасен. Эти люди умеют и знают, как мстить.

А пока что у меня уже не так много времени. Пилар рыдала за стеной и что-то причитала на своем языке. Я заглянул в спальню Нины Николаевны. Старая испанка молилась на русские иконы.

Так, быстро за стол. Где эта коробочка? Две загадочные буквы теперь понятны. Осталось сверить слайды…

Прошло больше сорока лет. И теперь уже нет никакого смысла держать всю историю в тайне. Почти никого из участников тех событий не осталось. И я должен, просто обязан все рассказать. В память о Нине Николаевне и Василии Васильевиче Кандинских. И вынуть эту занозу из своей памяти.

Великий русский художник Василий Кандинский и его жена бежали из нацистской Германии в 1933 году в Париж. В Германии наступали черные времена. Жить и творить становилось опасно. Смертельно опасно.

Кандинский всегда много писал. Если бы он еще не измышлял свои теории живописи, не тратил время на преподавание, он бы написал еще больше. Но мир знает около тысячи шедевров первооткрывателя абстракционизма. Ну или одного из первых. Эмигрируя из Германии в Париж, Кандинский с супругой спасали, как ни странно, в первую очередь свой архив. Этому есть объяснение. Теоретические рукописные работы на бумаге поглощали намного больше времени, чем живопись, и казались Кандинскому еще важнее, чем его то, другое творчество. Кто бросит в художника за это камень? Никто. Такова была его воля. Ему так хотелось.

За время своей жизни и преподавательской деятельности в Баухаусе Кандинский написал почти пятьсот работ. Точнее, 459. Масло/холст и акварели. Удалось вывезти 259. Очень много. Хорошо, а где еще двести? Пока отложим эту информацию и этот вопрос в сторону.

Тридцатые годы. Германия. Начинаются гонения властей предержащих (как и следовало ожидать) на знаменитую школу архитектуры и дизайна. Ученики Кандинского разбегаются в разные страны. Они правы: впереди концлагеря, лишения всяческой работы, забвение и смерть.

Кто бежит на Землю обетованную, кто в Америку, кто во Францию. Главное – вовремя спастись.

Нацистами изъяты все шедевры Кандинского, оставшиеся после его отъезда. Часть из них попадает на выставку «Дегенеративное искусство» и подлежит дальнейшему уничтожению, остальные шедевры должны быть просто сожжены на территории одной пожарной части Берлина. Вот и все. Вот и нет произведений Василия Кандинского в Германии. Важная и сокрушительная победа Третьего рейха.

Но все ли картины из конфискованных двухсот действительно были уничтожены? Нет, не все.

Нашелся ученик Кандинского, который, обладая серьезными возможностями, спас каким-то непонятным образом большое количество шедевров. Как он мог это сделать? Мог. Безусловно мог. Дело в том, что его родной брат, который души в нем не чаял, занимал очень важный пост как в партии, так и в структуре SS. Он-то и помог любимому брату спасти и сохранить семьдесят одну работу Учителя.

Но есть одна вещь, о которой и всесильный брат не догадывался.

Клаус Хагер (один из любимых учеников в той самой школе) поддерживал отношения и переписывался с Кандинским до конца своих дней. Именно он попросил своего брата Ханса Петера (Hans Peter) спасти работы учителя. Что тот каким-то образом и сделал. Серж Лифарь в своем письме из мюнхенской гостиницы, ничего на зная о происходящем и произошедшем, дает довольно точную информацию о случившемся. На коробке со слайдами, которые старый фашист переслал Нине Николаевне, вдова художника поставила инициалы Hans Peter, но только по-русски – Х. П. Что меня вначале и сбило с толку. Вторая вещь, которая меня «работала», – это то, что, конечно, случайно, но именно я в первый же день работы на квартире у Кандинских, сам, без спроса, начал рассматривать папки из Баухауса. Нина Николаевна, не дрогнув, не отчитав меня за самодеятельность, просто предложила работать для начала именно в этом направлении. Ни в каком другом. Только сидя один на один с письменным столом в ту ночь, я понял, что Кандинская неожиданно для себя сэкономила слова и время для объяснения наивному помощнику, почему надо заняться этим периодом. Просто ей повезло: несмышленыш удачно попал пальцем в цель. Все оказалось очень легко.

Когда я рассуждал с Ниной о том, что ее муж писал не только музыку на холсте, но и другие человеческие чувства, такие как, например, взрыв эмоций, сердечный приступ, хохот, оргазм (собственно, почему и нет?), я никак не ожидал, что такие фантазии могли прийти в голову не мне одному. Похоже, что и сам художник не всегда отрицал найденный мной подход к некоторым его работам. По крайней мере, Клаус (Klaus) в своей открытке из потайного ящика четко об этом пишет. В открытке точно обозначен адрес хранения спасенных шедевров учителя. А в письме Лифаря говорится о том, что сам герой погиб под бомбежкой в Берлине в конце войны. Но ведь кто-то же унаследовал эти работы? Отложим и эту информацию до поры до времени.

Теперь к Нине Николаевне.

Очень своеобразная и сильная женщина. Профессиональная вдова гения? Можно сказать и так. Но она больше чем вдова. Она вершительница судьбы наследства великого художника. Не больше и не меньше.

Из тысячи работ, написанных Кандинским за годы жизни, к концу сороковых – началу пятидесятых годов у вдовы Василия Васильевича сосредоточено в руках около четырехсот. Практически лучших или, если можно так сказать, эталонных.

В начале пятидесятых в мире начинается бум, взрыв моды на абстракционизм. Ротко, Поллок и другие захватывают рынок живописи. Но никто не претендует на пальму первенства великого русского художника. Никто. И Нина Николаевна начинает методически превращать наследство, оставленное ей супругом, в главное творение этого стиля в мире.

Она делает выставки в бессчетном количестве стран с высокой покупательной способностью. От США до Японии. От Канады до Австралии. Она умело дарит картины главным музеям мира с условием их постоянной экспозиции. Она пытается создать моду на Кандинского и блестяще создает ее. К концу пятидесятых годов имя ее мужа у искусствоведов, журналистов и коллекционеров в каком-то аспекте канонизируется. Эта победа стоила Нине Николаевне около ста работ из ее сокровищницы. Остается около трехсот. Она страхует их на нереальные суммы денег, делая тем самым потрясающую рекламу страховым компаниям и картинам. Она работает с транспортными компаниями и освещает в прессе весь путь прохождения картин от точки А до точки Б, как в сериале, как в комиксе. «Сегодня четыре шедевра Василия Кандинского (дальше идут названия) прибыли в Токио. Выставка открывается там-то и там-то такого-то числа». Опубликовать такую информацию стоит денег. Не жалко. Игра стоит свеч. Она становится единственным экспертом в мире, определяющим подлинность работ Кандинского. Она диктует цены на рынке художественных произведений, и это главное. Без ее согласия на аутентичность подписи не продается ни одна работа. Еще раз: их, тех безоговорочных, «самых настоящих», у нее немного менее трехсот штук. Огромное, нереальное состояние. Если продавать их по-умному. Постепенно и постоянно повышая стоимость. Про все остальные она не помнит. Не помнит и не хочет вспоминать. И это понятно. Только она одна имеет право на установление цен. Иначе хаос и неразбериха. А вдруг кому-то понадобятся деньги, поэтому этот негодяй продаст что-то Васино ниже той цены, которая способна держать высокую планку. Нельзя. И ей все равно, будет скандал или нет, напишут ей гневное письмо владельцы работ или нет, пожурят журналисты или очередной скандал тихонько замнется сам по себе. Кандинский должен быть очень известным художником и очень дорогим. Она так решила, и так будет. Да, она совершает преступления. Не одно, не два, а целую событийную цепь преступлений. Она не признает настоящие полотна, которые не находятся или не находились в ее власти. Она лишает «мир Кандинского» шедевров Кандинского. Вполне возможно, что ночами она молит небеса и Васю простить ее, ведь она совершает преступления во благо его святого Имени.

А для чего Нине Николаевне столько денег? Увидев расходы в записной книжке из верхнего ящика стола, я этот вопрос снял. Вся баталия, которую вела и, надо сказать, в конечном итоге выиграла вдова Кандинского, требовала больших, даже очень больших средств и усилий.

А еще надо поддерживать высокий уровень жизни. Вдова гения, вдова дорогого художника не может жить по-другому. Она должна обеспечить Василию Васильевичу бессмертие и после того как ее самой не станет.

Теперь попробуем воссоединить всю отложенную информацию.

Некто Ханс Петер (Hans Peter), брат покойного Клауса (Klaus), сообщает ей, что в его собственности находится семьдесят одна работа ее покойного мужа. Где и как он их приобрел, не имеет значения на сегодняшний день. Когда-нибудь, когда они договорятся, он ей расскажет. А пока даже неважно, где они находятся. «Вот, получите слайды, там работы вашего мужа. Вы же их узнаете? Вы не можете их не узнать. Я-то точно знаю, что они писались при вас».

Мало того, что он знает, Нина тоже хорошо знает, что они настоящие. Просто она-то считала до этого дня, что все то, что осталось в Германии, пропало, было сожжено, короче говоря, исчезло. Тут какой-то мальчик из Москвы выдвигает теорию «взрыва эмоций» на холсте вместо привычной музыки, переданной и прожитой абстракционистом. Рассуждения Александра можно не принимать в расчет, если бы не феноменальная память Нины Николаевны. А ведь и правда! В огромном архиве ее супруга есть какое-то упоминание чего-то подобного. Причем это связано с Германией, и есть смутное подозрение, что там цифра напоминает количество картин у этого появившегося неизвестно откуда негодяя. Сейчас помощник уйдет, а затем начнется поиск. Когда Нина Николаевна нашла открытку, я не знаю. Но она ее нашла и все сопоставила. Таким путем открытка оказалась в тайнике. Дело в том, что она не знала до определенного момента, кто такой Ханс Петер.

Иначе не просила бы Лифаря найти Клауса или узнать его судьбу. Это только потом, через какое-то время, Лифарь поведал в своем письме, что у Клауса (Klaus) был старший брат. И только тогда стало ясно, что важный эсэсовец со своими связями сумел (по просьбе брата) спасти для него столько полотен его учителя, сколько смог. И еще от армии наверняка избавил. Но кто такой этот Х. П., было вообще не известно. Это станет известно Нине Николаевне только летом. За несколько недель до убийства. А пока… Пока открытка могла понадобиться на случай, если нужно будет отобрать работы у нынешнего владельца. Вполне возможно, что он их украл или у Клауса, или еще у кого-то. Ясно одно, что он просто так их Нине никогда не отдаст. Ни за что.

В результате что же получается? Какой-то там Ханс Петер может «выбросить» на рынок семьдесят одну работу Кандинского? Семьдесят одну! Катастрофа. Это по объему почти четверть того, что у нее у самой есть. Рынок рухнет, и восстановить его будет очень трудно. На это уйдут долгие годы. Все, что она делала за эти десятки лет, насмарку? Нет, так дело не пойдет. Их нельзя признавать по определению. Просто нельзя, и точка. На них надо положить печать Каина. И дальше жить спокойно. Как это сделать? Изощренный ум госпожи Кандинской с годами не стареет. Он только шлифуется. В каталоге-резоне надо ввести главу «Копии и подделки». Туда втиснуть слайды этого негодяя, а также отвергнутые ей самой другие работы – и вся история сделана. Для этого надо искать продажи по всему миру. В галереях, на аукционах, среди коллекционеров. Сизифов труд, скажем честно. Одной с такой работой не справиться. Давние друзья Нины Николаевны, владельцы парижской галереи антиквариата Пахомовы, рассказали о сообразительном молодом человеке из Москвы, прилично разбирающемся в искусстве. После короткого собеседования Александр становится помощником в сложной комбинации по уничтожению немецкой коллекции. О настоящей цели его работы мальчику знать не положено. Зачем? Сойдет и так. Пока что надо остановить издание каталога-резоне. На некоторое время. Это легко, так как все зависит только от нее. Это же она сама платит издательству за печать и распространение книги. Будут делать так, как мадам считает нужным. Вообще не обсуждается. Подумаешь, написали письмо, что скоро будет стоить дороже. Никого не волнует. А чтобы не было особого шума, издательству предлагается версия, максимально приближенная к правде. К ее правде.

Есть еще одна мысль, не лишенная смысла. Вдове Василия Кандинского кажется (и правильно кажется), что за ней следят. Появление в общественных местах, на глазах у парижан, которые ее знают, madame Kandinsky в сопровождении постоянного помощника может напугать непонятного, но, скорее всего, понятного наблюдателя, показав ему, что Нина одна не бывает. Еще со времен войны она презирает немцев (особенно ее возраста). И не только презирает, а еще и боится. Слишком хорошо полка памяти держит в сознании все, что было между тридцать третьим и сорок пятым. Они способны на все, эти люди. Но она и их перехитрит. Потому что она, Нина Кандинская, пережила две революции, три войны, две эмиграции и одного гениального мужа. Она что, не справится с этим уродом? Конечно, справится! Что для этого нужно сделать? Необходимо остановить издание каталога-резоне (версия номер один). Сделано. Им дано простое объяснение: добавляется глава «Копии и подделки». Версия номер два практически готова. Теперь самое трудное. Сначала надо узнать, кто этот настырный владелец семидесяти одной работы Василия Васильевича. Лифарь с его немецкими связями еще по годам оккупации наверняка поможет. В свое время была сделана несусветная глупость. Нельзя было этого Ханса Петера так отвергать в том знаменитом записанном на магнитофон телефонном разговоре. Надо было быть поосторожнее и поумнее. Но все можно исправить. Как? Очень просто. Надо сделать версию каталога-резоне номер три. Найти его и встретиться с ним. Она даст ему бланки согласия на публикацию работ в каталоге. Ведь это то, чего хочет старый негодяй. Он распишется на каждом листке с фотографиями, перепечатанными из присланных им же самим слайдов. И вот тут он попал. Сам того не ведая, он даст письменное разрешение на воспроизведение «копий» из его коллекции в главе «Копии и подделки». Издательство требует такого разрешения на воспроизведение фотографий владельцев работ? Музеи, коллекционеры, фонды – все подписывают согласие. От Третьяковки до коллекционера Роя Нойбергера[99] с Пятой авеню из Нью-Йорка. Маленькое движение одной руки – и страницы из папки версии номер три попадают в папку версии номер два. В ту самую главу «Копии и подделки». Получите разрешение на печать, месье директóр серьезного издательства. И вся коллекция произведений, некогда спасенных несчастным Клаусом (Klaus), братом Ханса Петера (Hans Peter), превращается в… ТРУХУ. Причем навсегда. Бывший офицер SS пойдет в суд? Заявит на вдову Кандинского? Да никогда! Точка. Успех. Победа. Лифарь найдет, а потом, бесспорно, пришлет телефон или адрес владельца коллекции, и тот прилетит на крыльях любви. Любви к деньгам. Ее деньгам. И все подпишет.

Продолжает ли Нина Кандинская этими действиями совершать и продлевать череду преступлений? На мой взгляд, безусловно. Кандинская не признает очевидные и настоящие шедевры исходя из абсолютно корыстных соображений. Она искусственно создавала ажиотаж на антикварном рынке, монополизировав, а точнее узурпировав имя ее мужа. Она предала память Клауса (Klaus) и готовилась отнять у всех почитателей гения Василия Кандинского целый пласт его работ прекрасного десятилетнего периода творчества художника в школе Баухаус. Она намеревалась совершить подлог и воспользоваться результатами своих действий.

Но любое преступление рано или поздно может быть раскрыто.

В случае преступления Нины Николаевны Кандинской что-то пошло не так. Что? Давайте разберемся.

Первое. В истории с Хансом Петером Хагером Нина Николаевна потеряла темп. Как в шахматах. Брат Клауса все понял и принял решение действовать на опережение.

Второе. Она недооценила бывшего эсесовца и его мотивацию. Раздосадованный ее первоначальным отказом поставить принадлежащие ему работы в каталог-резоне, Ханс Петер начинает следить за ненавидимой им старухой. Что он может оставить после себя вдове и детям? Ничего хорошего. Дурную славу и омерзительную биографию отца? И все. А вот узаконенные шедевры, история его брата – любимого ученика Кандинского, спасение им полотен, которые никто не оспаривает, а все признают, – это много-много миллионов марок, долларов, франков, фунтов и каких-нибудь иен. Значит, Кандинскую надо убрать до выхода каталога. Без нее (вернее, без нее и без каталога) коллекция оживет и будет признана всеми. Мало того, она войдет в тот самый каталог-резоне раз и навсегда, но уже потом. После ее смерти. Уже другие эксперты будут работать над творчеством художника. Это сегодня она небожитель. А завтра она просто «воспоминание». Прах. И никто никогда не оспорит наследства Клауса и Ханса Петера фон Хагера. Получается, можно сделать так, что братья будут не просто какими-то там немцами. Они герои, они спасают вечное. Они спасли великое искусство. А это уже и чистое имя, и подвиг. После этого легко и умереть.

Думаю, что события второго сентября в Гштаде происходили следующим образом. Старик Хагер точно следил за мадам Кандинской. Он уже знал, что швейцарская горничная в шале не живет, а только приходит туда работать, когда нужно. Он поселился в каком-то относительно недорогом отеле и случайно утром натолкнулся на саму Нину Николаевну на главной улице малюсенького курортного городка. Она, естественно, его узнала и неожиданно для Ханса Петера сама к нему подошла.

– Я знаю, кто вы. Я видела, как вы наблюдали за мной в течение нескольких месяцев. Я заметила вас давно. Нам надо поговорить. Приходите ко мне домой завтра вечером. То, что я вам покажу, вас заинтересует. Адрес моего шале вы наверняка знаете.

После этого она звонит мне и просит безотлагательно поехать к ней домой. Когда ничего не понимающий я сяду за стол, она объяснит, откуда надо достать версию каталога номер три и срочно привезти ее к ней в Гштад. Если бы она знала до своего приезда в Гштад, что Хагер следит за ней и в Швейцарии тоже, она папку с третьей версией сама бы привезла с собой. Но этого не произошло. Чуя недоброе, Хагер не дожидается завтрашнего дня (завтра может быть любая западня, от этой старухи можно ждать чего угодно) и приходит в шале в этот же день. Минуты Нины Кандинской сочтены. Нина Николаевна открыла дверь уже знакомому человеку. Через короткое время все было кончено.

Конечно же из дома ничего не пропало! Ни деньги, ни тем более картины. Зачем? Хагер-старший теперь очень богатый человек. Его наследники будут обеспечены на всю жизнь. Зачем ему, сыну немецкого боевого генерала, барона, воровать несколько тысяч франков?! Это ниже его достоинства.

А сейчас о третьем просчете Нины Николаевны. Просчету почти двадцать шесть лет, и его зовут Александр. Когда я говорил Нине про то, что ее муж писал не только музыку на холсте, но и другие чувства, включая оргазм, я увидел ее расширенные от удивления глаза. Уже тогда мне показалось, что тут что-то кроется. Что? Это не лежало на поверхности, но для меня стало очевидно, что такая теория крутилась в голове у других людей тоже. В частности, как выяснилось, у Клауса Хагера. Нина вспомнила про открытку из Берлина, нашла ее в архиве и была уверена, что надежно спрятала ее в потайное отделение рядом с драгоценностями.

Далее. Если бы она мне сразу сказала, что надо достать из письменного стола и привезти ей, я бы никогда не смог расследовать ни ее преступления, ни убийство, совершенное Хагером-старшим. Но Нина не хотела говорить мне правду. Не хотела, не могла и не доверяла. Я, по всей видимости, под присмотром Пилар должен был забрать одну папку версии номер три, не вдаваясь в подробности. Горничная должна была как-то ее упаковать, перевязав скотчем, и все. Почему ее не достала Пилар? Очень просто: на всех папках все надписи были сделаны по-русски. Испанка же была чрезвычайно глупа, она бы ничего не поняла и все бы перепутала. Папку версии номер три должен был достать «несмышленыш» и благополучно доставить ее в Швейцарию на следующий день. И еще, Нина хочет отправить меня в Германию искать следы бывших учеников Кандинского. Но в разговоре с Лифарем просит найти только одного. Клауса Хагера. Лифарь соглашается, и моя поездка тут же отменяется. Почему? Это меня удивило и насторожило одновременно. Где-то в доме Кандинских жила ложь. А теперь последнее. Кандинская много раз говорила мне, что делает большую главу «Копии и подделки». Но материала, который я набрал для этой главы, хватило бы только на три, максимум четыре страницы. Где же эта большая, объемная информация? Откуда ей взяться? Я подозревал с самого начала, что здесь что-то не то. Как показала та ночь в ее кабинете, я оказался прав. Уже к лету стало ясно, что слова Н. Н. К. о том, что она берет меня на работу для составления каталога-резоне, – чистая ложь. Никто уже ничего не составлял. Все было готово. Речь шла только о чем-то ином. О чем, я мог только слегка догадываться после разговора с Лифарем в кабаре «Распутин». Пахомовы, рекомендуя меня к ней на работу, сказали: «Умненький мальчик». Но не раскрыли понятие «ум». Да, Нине Николаевне было бы любопытно расшифровывать это понятие. Не удосужилась. Между тем ум – это всего лишь свойство человека к анализу. Чем сферичнее анализ, тем человек умнее. Кандинской нужен был умненький (в ее понимании) исполнитель, а не анализирующий происходящее молодой крючкотвор. Но она ошиблась в восприятии помощника или, вернее, совершенно не думала об этом. Возможно, если бы Нина Николаевна рассказала мне всю правду, ее жизнь не оборвалась бы так трагически. Но что поделать. Мы все ответственны только за наши слова и поступки.

Теперь «загадочные» цифры из письма Сержа Лифаря. На самом деле в них нет ничего загадочного. В каталоге-резоне (в первой версии) в разделе «Немецкий период» в предисловии к главе дается составителем (Ниной Николаевной) следующая информация: «за период жизни в Германии художник написал 159 картин маслом и 300 акварелей». В том же каталоге-резоне (в той же первой версии) приводится только 259 работ (акварели и масло), находящихся в разных руках. То есть бесследно исчезло еще двести шедевров. По версии Нины Николаевны, которую она сообщает всем в каталогах номер один и номер два, они были сожжены нацистами в Берлине. Это давало, кстати, лишний вес и художнику, и его выжившим шедеврам. Если бы они неожиданно появились на свет, как хагерские, стройной системе, выстроенной после войны вдовой художника, настал бы конец. Но ведь они же были. Были и куда-то делись. По-видимому, хорошо обнищавшему Лифарю Нина Николаевна обещала серьезный денежный куш в случае нахождения информации, связанной с исчезнувшими шедеврами. Это же было бы гениально: найти старые документы-акты об уничтожении двухсот работ художника «дегенеративного искусства». За это можно уже дать не те копейки, которые я выдал ему на поездку. Наверняка старший брат, спасая для Клауса семьдесят одну работу, составил акт об уничтожении. Это же аккуратные немцы. Все должно быть задокументировано. Хорошо зная Сержа, она понимала, что на поездку весельчак и балагур запросит очень много тысяч чего-то. Ничего не сделает и все прогуляет. Деньги (небольшие, но достаточные) должен дать мальчик, а вот большой куш пообещает сама мадам. Вернемся к цифрам. В 1980 году были еще живы многочисленные бывшие нацисты и просто свидетели, способные поведать правду об исчезновении полотен и даже предоставить документы. Если кто-то из оставшихся в живых учеников знает цифры, он может знать и судьбу картин. С документами об уничтожении карта Клауса и Ханса Петера окончательно бита. Сопоставив количество иллюстраций в каталоге с цифрами из письма, мой пазл окончательно сложился.

Есть еще один примечательный момент во всей этой истории. Это закладка на странице в иллюстрированном сборнике, который был выпущен Музеем тридцатых годов, посвященной дизайнеру Рульманну. Он скончался в год переезда Кандинских в Париж. Его вдова доставила заказанный стол вновь прибывшим и подружилась с четой покупателей. После смерти Рульманна его супруга (согласно завещанию?!) закрывает мастерскую и остается единственной владелицей всего того, что создал ее муж. Она продает вещи, устраивает аукционы и создает нетленное имя своему умершему супругу.

У меня нет никаких доказательств, кроме рассказа самой Нины Николаевны, о дружбе двух семей. Хотя есть еще закладка в книге. Просто идея Нины Николаевны о том, что и как делать с наследством ее мужа, слишком похожа на то, что сделала мадам Рульманн. Правда, ученик превзошел учителя. Вернее, ученица – учительницу. Во много сотен раз. Но и масштабы у покойных мужей были разными.

Почему я не рассказывал это раньше, почему не вывел убийцу на чистую воду, поведав все мое расследование полиции? Были причины. Просто так ничего не бывает.

Виной всему мой друг детства, эмигрант из Советского Союза, дотошный доктор-стоматолог Иосиф Б., проживающий на тот период времени уже восемь лет в Берлине. Нет, Иосиф ничего не знал об этой истории. Он и не подозревал, что речь идет об убийстве и картинах. Иосиф просто был хорошим человеком, точно исполнившим просьбу закадычного друга. Не более того. Но именно ему было суждено поставить точку в этой истории.

Название западной части Западного Берлина – Grunewald можно перевести на русский язык как «Зеленый лес». Застройка этого наиболее престижного района немецкой столицы началась еще при Отто фон Бисмарке. Исторически Grunewald – район самых богатых и самых влиятельных людей города. Особняками этого района являются в большинстве своем шикарные виллы. Старинные и современные. Даже бомбежки конца Второй мировой войны смогли нанести не очень значительный ущерб уникальному поселению богатых людей. Именно в этом престижном месте и находилась, насколько я теперь понимал, родовая вилла семьи Хагер. По крайней мере, так гласил обратный адрес на открытке, спрятанной от всех любопытных глаз, типа моих, в потайном ящике письменного стола Кандинских. Именно там, в подвале, и хранились все эти годы спасенные братьями Хагер шедевры русского художника. Именно туда вернулся жить после тюрьмы бывший офицер SS. Иначе как и откуда взялись бы картины Кандинского? Судя по всему, вилла уцелела после всех бомбежек сорок пятого, как и многие другие виллы Grunewald. Богатые дома в Германии, похоже, имели иммунитет от бомб союзников.

Иосиф жил неподалеку в многоэтажном доме, где снимал прелестную квартиру. Доехать до интересующего меня дома заняло у него десять минут. Любопытно было одно: живет ли Ханс Петер Хагер по адресу, указанному в открытке его брата? Если да, то история закончена полностью, и мне остается обратиться в полицию. Если я на это решусь.

Однако в полицию я так никогда и не обратился.

Иосиф перезвонил через час двадцать и встревоженным голосом сообщил следующее.

Около интересующего его дома стояло много машин. В доме были открыты двери, туда постоянно заходили и оттуда выходили разные люди. В основном пожилые. На стене дома была прикреплена большая фотография мужчины по фамилии Хагер, а также написаны годы жизни. Датой смерти был обозначен сегодняшний день…

Недоумевая, Иосиф зашел в открытый для всех дом. На столе в гостиной стояла фотография того же человека. Чуть подальше на диване сидели испуганные дети, а три человека сорока – сорока пяти лет принимали соболезнования. По разговорам становилось понятно, что перед Иосифом находятся три сына умершего. В инвалидном кресле, слегка прикрывая глаза рукой, расположилась пожилая дама. Первая и единственная супруга Ханса Петера Хагера.

Иосиф понял, что с такими новостями лучше мне не звонить, а для начала надо все выяснить. Объяснив, что он местный стоматолог, Иосиф пустился в разговоры с присутствующими людьми. Выяснилось, что Ханс Петер Хагер был очень серьезно болен. Онкология. Несколько месяцев назад он нашел какого-то профессора, специалиста по лечению… и не где-нибудь, а в Швейцарии, к которому, по всей вероятности, время от времени безнадежно ездил. Возвращаясь ночью на своем стареньком «Порше», Ханс Петер или уснул за рулем, или (что тоже возможно) решил свести счеты с жизнью. Автомобиль старика врезался в ограждение на огромной скорости (в Германии на автодорогах скорость в то время не была ограничена). Машина несколько раз ударилась об отбойники и в итоге перевернулась. Водитель погиб на месте. Прибывшие полицейские и скорая помощь констатировали смерть и позвонили по телефону аккуратно вписанному (это очень по-немецки) в найденные в автомобиле документы. «В экстренных случаях звонить фрау Катарине фон Хагер». Что полицейские и сделали. О возможном суициде говорят несколько фактов: в автомобиле почти не было бензина, и он не загорелся, как это часто бывает с машиной с полным баком. И автомобиль, и водитель полгода назад были застрахованы на максимальную компенсацию в пользу супруги. Сыновья покойного знали, что отцу отводят врачи на все и про все не более двух-трех месяцев. Но доказать суицид нет никаких шансов… Останки покойного находятся в местном морге и будут доставлены в Берлин для похорон согласно завещанию. В семейном склепе. Семья оповестила друзей и открыла двери дома для соболезнований.

Внимательно выслушав Иосифа, я понял, что идти в полицию нет никакого смысла.

Так закончилась история убийства Нины Николаевны Кандинской, урожденной Андреевской, 1899 года рождения, подданной Российской империи, гражданки Германии и Франции. Правду об этом убийстве в силу обстоятельств до сегодняшнего дня знал только один человек.

Как это ни парадоксально звучит, но каждая закончившаяся история имеет хоть какое-то продолжение. История убийства вдовы Василия Кандинского не исключение.

Начнем с того самого дня.

После разговора с Иосифом, я аккуратно сложил все вещи обратно в письменный стол, под присмотром заплаканной Пилар забрал на память о проведенных здесь часах ту самую открытку Клауса Хагера, третью версию каталога-резоне и обещанный когда-то мне хозяйкой квартиры сувенир – каталог выставки «Дегенеративное искусство». Мне казалось, что такой подарок за бессонную ночь я заслужил. В свое время Нина Николаевна подарила мне плакат, выполненный ее супругом Василием Кандинским. Он долгое время путешествовал со мной по странам и континентам и в итоге обрел свое почетное место в нашем офисе. Это произведение является очень большой художественной и исторической редкостью. Время от времени меня просят экспонировать плакат на различных выставках. Последний раз этот шедевр произвел фурор на экспозиции в Ленинской библиотеке. У плаката, несомненно, есть стоимость. Но если я не продал его ни в двадцать шесть лет, ни потом, считайте, что он для меня бесценен. Как и воспоминания о раскрытых мной преступлениях, совершенных двумя людьми, погибшими, кстати, в течение одних суток.

На мамин юбилей я организовал ей в подарок поездку по Италии. Мама вернулась и неожиданно для меня сказала сакраментальную фразу: «Это хорошо, что ты учил итальянский». На протяжении многих лет я пытался выяснить причины такой внезапной шахматной рокировки. Безуспешно.

Лишь за две недели до того дня, как мамы не стало, она с улыбкой прошептала мне: «То, что было во Флоренции, осталось во Флоренции». И все.

Серж Лифарь скончался в Лозанне в 1986 году. Ему исполнился восемьдесят один год. Что делал знаменитый дуэлянт в Швейцарии, я не знаю. Киевлянин был слишком противоречив для меня. А разбираться, где там правда, а где нет, что за этим всем стоит, мне не хотелось.

Основателя американского балета Джорджа Баланчина (или Баланчивадзе) не стало в 1983 году. Балетная Америка готовилась праздновать юбилей Баланчина на следующий год, но до своего восьмидесятилетия Георгий Мелитонович не дожил. Он действительно тяжело болел. Та парижская поездка была для великого хореографа последней.

В 1982 году (через два года после убийства Нины Николаевны) вышел «Каталог-резоне Василия Кандинского. Работы маслом». Многие специалисты и коллекционеры отнеслись к этому труду очень скептически. Дело в том, что большое количество опубликованных в каталоге шедевров не были признаны в свое время вдовой художника. А для уверенности в подлинности главным критерием так и остается заверение в аутентичности картины самой госпожой Кандинской. Десять лет спустя, а именно в 1992 году, вышел в свет другой каталог-резоне. На этот раз он был посвящен акварелям Василия Кандинского. К этому изданию отношение многих знатоков также не поменялось.

В 2012 году мой приятель, известный французский коллекционер периода ар-деко Клод Иловеси повел меня на предпоказ грандиозного аукциона прикладного искусства и живописи двадцатых – тридцатых годов. В одном из залов я вдруг увидел тот самый стол из кабинета Нины Николаевны. У меня не было никаких сомнений, что судьба вернула меня на тридцать лет назад. Клод влюбился в шедевр дизайнера Рульманна и не мог от него оторваться. Мы попытались выяснить провенанс (происхождение предмета), но работник аукционного дома морочил нам голову рассуждениями об уникальности изделия. Что же касается предыдущих владельцев предмета, то их имена или неизвестны, или не разглашаются. О сюрпризах и секретах стола не было сказано ни слова. Молчал по понятным причинам и я.

Клод участвовал в торгах и, в конце концов, за четыреста пятьдесят тысяч евро приобрел лот номер шестьдесят два.

Когда же стол доставили моему товарищу, он пригласил меня полюбоваться новой покупкой в домашних условиях. Я снова прилетел в Париж и приехал в знакомый дом на Avenue Foch.

Зайдя в кабинет хозяина, я почувствовал, что настал мой час.

Ничего не подозревающий Клод принес нам кофе с печеньем и с интересом стал наблюдать за моими действиями.

Для начала требовалось достать из ящиков правой тумбы все папки и тетради, уже разложенные новым хозяином. Встав на колени, я начал искать рычажок и очень быстро его нашел. Раздался характерный звук щелчка, и дно заветного ящика приподнялось. Я наслаждался эффектом, читаемым на лице моего друга, и, почти не отрывая от него глаз, поглядывая на подскочившую доску, поднял деревяшку с помощью лежащего на столе ножа для бумаг. Клод молча наблюдал за моими манипуляциями. Я перевел глаза на потайное дно и ахнул.

Скрытый от всех ящик был абсолютно пуст за исключением небольшого бархатного мешочка фирмы Cartier, сиротливо валявшегося около левой стенки. В самом мешочке ничего не было.

Клод, обожающий шарады и головоломки, рассыпался в благодарностях за открытие такого секрета, не упомянутого аукционным домом, и отправился в гостиную за бутылкой Limoncello.

На улице темнело. Горничная развела огонь в камине, и мы, болтая о всякой всякости, уютно устроились в креслах напротив.

На мгновение мне показалось, что в очертаниях пламени камина мелькнуло смеющееся лицо Нины Николаевны. Глупость, конечно, просто что-то вспомнилось из-за этого мешочка и пустого потайного ящика.

– Странно, почему дрова так ярко вспыхнули, –  заметил Клод. –  Скорее всего, Елизавета все пересушила. Где сейчас найти умную горничную? У тебя никого нет на примете? Чтобы сменить тему: ты знаешь, я разговаривал со специалистами. Говорят, что таких столов мастерская великого Рульманна сделала только два. У кого же второй?

«Хороший вопрос», –  подумал я, немного поражаясь тактичности моего приятеля. Он так и не спросил меня, откуда я знаю историю скрытого хранилища письменного стола. Что-то его остановило. «Если человек захочет, он сам расскажет правду». Так когда-то учила старая французская школа негласного поведения адвокатов. Клод представлял третье поколение этой благородной профессии.

В марте 2023 года далеко не самая лучшая картина Василия Кандинского «Вид Мурнау с церковью II» была продана за пятьдесят миллионов долларов. Плюс десять процентов комиссионных Sotheby’s.

Что же касается уголовного дела по факту убийства госпожи Кандинской, то оно развивалось следующим образом.

Было установлено, что вдова знаменитого художника была задушена. Отпечатки пальцев и прочие следы отсутствовали. Приходящая горничная показала, что из дома совсем ничего не пропало. Ни безумно дорогие картины, ни наличные деньги, ни дорогостоящие безделушки. Следствие продолжалось полтора года. В рамках этого уголовного производства швейцарская полиция выдала поручение французской. По правде говоря, ни той полиции, ни другой заниматься этим делом не очень-то и хотелось. Швейцарцы относятся к иностранцам еще хуже, чем французы, а французская полиция считала, что убийство произошло не на их территории, и поэтому их зря тревожат. Мол, своих дел хватает. Пилар, естественно, меня сдала во время допроса, но я другого и не ожидал и к вызову на набережную Орфевр был готов. Ленивый инспектор задал пару вопросов, от которых дохли даже мухи: «Почему мадам взяла вас на работу разбирать архив? Разве горничная Пилар Фернандес не могла разбирать какие-то там бумажки? Что вы делали в тот день, когда убили вашу работодательницу?» Было абсолютно понятно, что никого из коллег комиссара Мегрэ это дело не интересует.

Через полтора года швейцарская полиция официально заявила, что дело классифицируется до востребования (то есть убирается на полку) или до получения новых сведений, способных повлиять на продолжение расследования.

Пресс-атташе полиции кантона сделал публичное заявление.

«Основная версия – кража чего-то неопределенного, возможно, бриллиантов. Причиной так считать является “гениальная” идея местного следователя. Дело в том, что в доме убитой нашли мало драгоценностей. Возможно, были и другие, так вот они-то и исчезли. Так как дверь не была взломана, то или у убийцы был ключ, или госпожа Кандинская убийцу знала. На столе нашли две подготовленные пустые чашки для кофе. В тот момент, когда хозяйка разогревала кофейник, на нее напали и задушили, вероятно, шнуром или прочной бечевкой. Криминалисты также утверждают, что тело из кухни шале было перенесено в спальню и положено на кровать убитой. Причины этого действия не установлены. Это все, что на данный момент известно кантональной полиции».

«Причины этого действия не установлены…» Еще бы не установлены! Это понятно. Полиция ничего не знала ни о характере убийцы, ни о психологической подоплеке преступления.

Барон фон Хагер, судимый офицер SS, смертельно больной старик, совершил страшное преступление. Расчетливо и хладнокровно. Парадоксально, но именно ему, отпрыску древнего рода, мужчине и человеку чести, не подобало оставлять на простом каменном полу вульгарной кухни супругу человека, которого боготворил дорогой Клаус. В конечном счете дети и внуки Ханса Петера своим богатством и спокойным будущим частично будут обязаны ей. Да, она заслужила смерть. Но она заслужила и последнее земное ложе. Собственную постель.

Это так понятно мне. А полиции? Это уже не имеет значения.

До сегодняшнего дня преступление считается официально не раскрытым.

Что же касается меня, то я думаю, что в течение этих сорока с лишним лет факт того, что преступление так и не было раскрыто, не так уж и плохо.

Как ни странно, ни убийце, ни жертве до определенного времени не хотелось бы даже на том свете раскрытия тайн их преступлений.

И вот почему. Если бы выяснились имена, мотивы, история взаимоотношений всех людей в этом каскаде событий, то:

Для Ханса Петера была бы сразу наложена страшная, несмываемая печать на всех тех, кого он любил и ради кого пошел на омерзительное убийство. Наследство, которое он планировал оставить детям и внукам, было бы обесценено его поступком. Ну кто бы купил хоть один шедевр в крови от офицера SS и убийцы? Даже честное имя его брата Клауса не спасло бы спрятанные шедевры от грязи. Кроме того, не очень понятно, кому все-таки принадлежит коллекция, состоящая из семидесяти одной работы… Фонду Кандинского? Клаусу Хагеру? Его старшему брату? Миру? Германии? Или все должно быть продано на благотворительном аукционе?

Для Нины Николаевны рухнула бы вся тонко выстроенная и непоколебимая до нынешнего дня система узурпированного владения любовью и памятью великого русского художника Василия Васильевича Кандинского. Для нее быть поруганной вдовой и где-то по большому счету мошенницей – все равно что аутодафе.

Однако за сорок с лишним лет страсти и обсуждение жуткого преступления в Гштаде 2 сентября 1980 года постепенно остыли.

Настало время, чтобы кто-то наконец открыл тайну письменного стола…

И я даже знаю кто.

Александр Добровинский.

1980–2023 гг.

Париж – Москва.

Подделка

Как обычно в таких местах, на стенах лавки была представлена полная мешанина жанров и стилей. Однако опыт показывает, что надо просмотреть ряд за рядом. По крайней мере, так делали все главные коллекционеры шестидесятых, приложившие руку к моему образованию. Даже бездарная мазня достойна того, чтобы пройтись по ней взглядом. Мы учимся всю жизнь, и поэтому копии, реплики, подделки стоят того, чтобы их скрупулезно рассмотреть. У этого копииста такая манера, а вот здесь талантливый человек тратит себя на заказное фуфло. Учишься же и на хорошем, и на плохом.

Похоже, что хозяин лавки, приземистый лысоватый человек не чуждой мне древней национальности, меня узнал. Во взгляде антиквара сквозил мало кому знакомый профессионализм. Только натренированный годами продавец старины следит глазами – нет, не за тобой, совсем нет. То, как ты дышишь, чихаешь от вековой пыли, и даже как ты одет, профессионалу неинтересно. Он следит за твоим взглядом. Если пока еще не покупатель чуть дольше держит глаза на иконах или, скажем, на фарфоре, можно сразу понять его пристрастия и коллекционерские предпочтения. Я, например, собираю XX век. Попробуй заговори со мной о романтизме передвижников. Мне сразу станет безумно скучно, и я убегу из недружественного помещения. Но стоит сказать одно слово про Родченко[100], Степанову[101], Попову[102], Лисицкого – и меня моментально заинтересует и хозяин, и его магазин. Так устроен мир коллекционеров. Так устроен мир торговцев прошлым.

В этот вечер лысый еврейский человек действовал безошибочно. Ошибся, как ни странно, не он, а я.

– Вас интересует XX век, скорее всего? Давно хотел с вами познакомиться. Вы же адвокат Александр Добровинский? Позвольте представиться – Виген. Владелец здешнего магазина. Я уже каким-то чудом достал ваш телефон и сегодня, представляете, прямо сегодня, собирался вам звонить.

Кавказец… А как похож по типажу…

– Прошу вас, не обращайте внимания на то, что здесь висит: все лучшее у меня в кабинете. Мне кажется, я смогу вас чем-нибудь удивить, если не порадовать.

Дальше в воздух взлетела короткая рука в темном рукаве пиджака, и затем она же приоткрыла уставшую от истязаний дверь, ведущую, по всей видимости, в личный кабинет Вигена Левоновича.

Именно так его назвала продавщица.

В комнате действительно было намного интереснее, чем в магазине. Во-первых, там было прибрано и не пыльно. Во-вторых, вещи были очень качественные и достойные внимания. Правда, к интересующей меня эпохе ни иконы, ни холодное оружие, ни мелкие и средние Левитаны с Айвазовскими отношения не имели. Из роскошного серебряного самовара, на мой взгляд, работы самого Овчинникова[103], налился чай. Политес требовал разговора и улыбок.

– Много раз я видел по телевидению и в интернете вашу дачу и квартиру. Честно скажу, впечатлен. Уже какое-то время хотел вас найти и переговорить по одному деликатному делу. Я внимательно смотрел, а потом и пересматривал интерьер вашей квартиры. Знаете, что меня заинтересовало? Я вам скажу…

«С такой постановкой речи и мысли он точно не кавказец», –  подумал я и стал прислушиваться еще более внимательно.

– …У вас потрясающая коллекция работ Юрия Пименова[104]. Я насчитал восемь шедевров.

– Двенадцать.

– Прошу прощения. Ни в коем случае не хотел вас обидеть. Но вопрос слишком деликатный… и денежноемкий.

– Виген Левонович, я, конечно, из семьи гинекологов, но не акушер. Вы не могли бы уже родить что-нибудь конкретное?

– Понимаю, понимаю. Сейчас я покажу вам одну вещь и надеюсь, вы сможете мне помочь. Когда-то в одном интервью вы говорили, что это лучшая отечественная картина первой половины XX века. Она висит в Новой Третьяковке. А у меня авторская копия. Впрочем, вполне может быть, что в Третьяковке авторская копия, а вы сейчас увидите оригинал.

С этими словами хозяин магазина, кабинета и некой авторской копии аккуратно поставил на треногу большое полотно и нежно снял с него покрывающую картину холщовую тряпку.

Да, это была она. И я много раз об этом публично говорил. По моему мнению, эта работа – главный шедевр нашей живописи XX века. Отвернувшись от зрителя, женщина как бы выплескивала на него красоту и элегантность города после дождя. Этот уезжающий вдаль великолепный кабриолет, этот расцветающий под явно майскими лучами проспект, эта загадочность дамы в автомобиле, в затылке которой может померещиться только что истерзанный и брошенный в мятой постели и уже забытый любовник, эта радость весны и торжество молодости – все это видится в совершеннейшем шедевре Юрия Пименова «Новая Москва».

– Да, работа превосходна. Не знаю, авторская копия это или нет, но она дышит. Для живописи это очень важно. Авторская копия? Все может быть. Надо разбираться. У вас есть экспертизы? Вы ее кому-то показывали? И очень важен источник происхождения вещи. Так называемый провенанс. Впрочем, вы профессионал, что я вас учу…

– Александр Андреевич, есть вещи, в которых я уверен. Посмотрите на левый нижний угол картины. А вот фотография этой же картины в Третьяковке. Видите различие? Немного, но есть. Кроме того, моя картина чуть большего размера. Если бы делали, я извиняюсь, фуфло, сделали бы точно по образцу и в соответствии с размером. Вот, собственно, откуда моя уверенность. Но есть еще одна важная вещь. Я сделал химический анализ краски. Вот он… Прикреплен на скотч в прозрачном файлике, видите, сзади картины. Так вот анализ показал, что все краски – того времени! Вы знаете, за сколько была продана самая дорогая картина Пименова? Нет? Я вам скажу. Три миллиона долларов. Так та, за три миллиона, просто ничто по сравнению с этой.

– Соглашусь. Мало того. Затрудняюсь сам оценить «Новую Москву». Для меня ей нет цены. Хотя, в принципе, цена есть на все. Спасибо, что показали такой шедевр. А теперь простите, я должен идти.

– Подождите, дорогой! Еще пять минут. У меня к вам предложение. И я должен вам кое-что рассказать…

В моей улыбке, очевидно, было слишком много скепсиса. Можно было только представить, какую цену я сейчас услышу… Или хуже того, лысый торгаш предложит мне поспособствовать ему в продаже моим многочисленным знакомым. Терпеть не могу этого. И знакомить не люблю никого. Пару раз нарывался на претензии после того, как оказывал кому-то услугу. Хватит. Никаких процентов со сделок мне не нужно. Слава Богу, есть что «кушать», хотя по-русски так говорить нельзя. Но «все» говорят. Просто хочется спокойно жить. Без претензий от недоумков. И от друзей тоже.

– Я думаю, «Новая Москва» должна стоить от десяти до двадцати миллионов долларов. Конечно, если бы это был не советский художник, а какой-нибудь раскрученный европеец типа Магритта[105] или Ван Донгена[106], то на лондонских аукционах все бы взлетело до небес. Культовая работа. Определяющий сюжет. Жемчужина Третьяковской галереи. Да что тут говорить! Кстати, у меня есть уже пара клиентов, которые предлагают серьезные деньги, но сейчас речь не об этом. Мне нужна ваша помощь. Вообще, я собирался вас найти через общих знакомых, достал ваш телефон, ой, простите, я это уже говорил. А тут вижу, у меня в магазине сам адвокат Добровинский. Судьба.

– Или карма. Так чем я могу вам помочь?

– Видите ли, дорогой мэтр, никто не возьмет эту работу и не даст за нее ни копейки, если не будет серьезной искусствоведческой экспертизы и обязательно из той же Третьяковки. Все было бы хорошо, но не все так хорошо. Простите за тавтологию. Друзья из ТэГэ, в смысле из Третьяковской галереи, мне так и сказали: «Тебе никогда эту работу не признают. Никто не захочет рисковать своим креслом для того, чтобы обесценить их собственный шедевр. Так что даже и не пытайся. А если отнесешь туда, они еще сольют все в СМИ, назовут грязным фуфлом, и ты ее не продашь даже на Измайловском блошином рынке на вес». Вот мое предложение вам. Убедитесь, пожалуйста, что это настоящая работа, сами. Это для начала. У вас же есть с чем сравнить. Я все видел по телевизору, когда вы делали с журналисткой экскурсию по квартире. Соберите (если хотите) у себя консилиум экспертов. Не Третьяковкой единой… Когда вы получите мнение экспертов страны, именно вам Третьяковка не откажет. Как я уже сказал, у меня есть пара клиентов в голове. Думаю, что получу десять миллионов. Больше у нас никто не потянет. Предлагаю долю…

– Простите, никаких долей мне не надо. Я принципиально всю жизнь работаю без партнеров. Не мое, знаете ли…

– Извините. Я хотел как лучше. А получилось как всегда. Черномырдина помните? Гениальное изречение. Тогда попробуем по-другому. С десяти миллионов я хотел вам предложить пять. Пятьдесят на пятьдесят. Но если вы так не хотите, есть другой подход. Может, он вас заинтересует. Если вы докажете, что это настоящая вещь, я продам вам ее за те же пять. Так вас устроит? А еще я привезу вам «Новую Москву» домой, в офис, куда хотите, и оставлю на месяц. Без залога. Если вам доверяют почти все олигархи страны, я тоже доверю вам девушку в автомобиле. Идет?

Пожав плечами, я сказал, что подумаю, затем, оставив визитную карточку и пожелав всего самого лучшего, немного озадаченный увиденным и услышанным, откланялся.

Вечером был ужин тет-а-тет с любимой, и время уже поджимало. Пожилой владелец «Новой Москвы» провожал меня до машины, цокал языком, сыпал восточными комплиментами и, откровенно говоря, начинал действовать на нервы легкой навязчивостью.

В машине на заднем сиденье думалось значительно лучше, чем в грязноватом магазине. Что-то было скверное и несуразное во всей этой истории. Да, у него шедевр. Но вещь надо проверять, узнавать ее происхождение, поднимать архивы и так далее. Работа крайне интересная, но времени на это уйдет уйма. А сколько он мне предложил на все исследование? Один месяц? Не управлюсь. Хотя бы полгода. С другой стороны, «Новая Москва» в нашей гостиной? О чем еще мечтать коллекционеру? Я даже не представляю, что можно хотеть найти и приобрести после этого? Леонардо да Винчи? Гогена? Магритта или Дали?

Путь на дачу и к ужину был сильно усеян пробками. Пришлось закрыть глаза, помечтать, подумать и кое-что вспомнить…

Якобы пролетарский художник, лауреат двух Сталинских и одной Ленинской премий, был совсем не пролетарского происхождения. Практически ровесник XX века, Юрий Пименов родился в семье присяжного поверенного и очаровательной дочки московских купцов из клана Бабаниных. В какой-то мере баловень судьбы, он учился в великом ВХУТЕМАСе в его самые знаковые двадцатые годы, затем, став одним из учредителей знаменитого Общества станковистов (ОСТ), как видный ОСТовец, в конце двадцатых отправился в путешествие по Европе, переболев немецким экспрессионизмом, стал живописцем, графиком, сценографом и плакатистом.

Но все складывалось в тридцатых годах очень непросто.

Вполне ожидаемо для всех и неожиданно для некоторых выходит «Постановление о перестройке литературно-художественных организаций», сразу уничтожившее все возможные и невозможные объединения. Тут же, естественно, одну из книг с иллюстрациями Юрия Ивановича снимают с печатного станка, а графику художника признают формалистической. Приговор. Работы нет, журналы отказывают, люди шарахаются. В трудные минуты на помощь приходит супруга – Наталья Бернадская. Она зарабатывает стенографией и таким образом содержит всю семью. И вот тут-то и проявляется талант художника.

Пименов обводит вокруг пальца властей предержащих, продажных во все времена критиков и омерзительных конформистов. Он уходит от требуемого сталинского соцреализма и создает практически свой новый стиль, к которому одновременно нельзя подкопаться.

Это обновленный импрессионизм легкого артистического «прекрасного мгновения». Своего рода застывшие воздушные балетные па на холсте, улетающее чудо движения, интрига вуайеризма, созерцания, если угодно. Без тени пошлости и соцреализма. Короче говоря, гений. Или как модно сейчас говорить: «Гений – и точка».

Этот удар по старательно захватывающей все живое косности и нанесла в незабываемом тридцать седьмом году та самая «Новая Москва», которую я только что видел. А потом уже каскад признаний, золотая медаль на Всемирной выставке в Париже и все такое. Надо отметить, генетически выношенная купеческая смекалка берет свое, и на все предложения начать писать официальные портреты следует ответ: «Не умею рисовать мужиков. Моя стихия – Женщина». Ну что скажешь на это? А ничего…

И в какой-то степени неправ хозяин магазина. Да, у меня двенадцать живописных работ Пименова. Но помимо того, что он, ко всему прочему, театральный художник, Пименов еще и чудесный график-плакатист. А вот плакатов художника и преподавателя ВГИКа Юрия Ивановича у меня довольно много. Завидуйте, но тихо. И это было бы большое счастье – поставить перед собой «Даму в автомобиле» и попробовать написать эссе об этом шедевре. Или даже роман…

– Александр Андреевич, мы приехали. Вы хорошо себя чувствуете? А то мы стоим у вас на даче уже пятнадцать минут, а вы ни гугу.

Игорь на всякий случай сделал погромче радио, и мне пришлось открыть глаза. Исчезла «Новая Москва», дама в автомобиле, плакаты «Пышка», «Романс о влюбленных», «Дочки-матери» и даже «Новый Гулливер». Ну и ладно. Пойду ужинать. Хотя есть не хочется.

Дома, оказывается, были гости. Мой очень близкий друг и совладелец, может быть, лучшей московской галереи современного искусства «Триумф» Емельян Захаров[107] с его очаровательной женой, внучкой и тезкой (в одном лице) нашего культового шансонье и актера Александра Николаевича Вертинского – Сашей Вертинской[108]. «Над розовым морем вставала луна. Во льду зеленела бутылка вина». С «розовым морем» на нашей даче во Внукове было не так все просто, но пару бутылок хорошего вина я для гостей открыл, и они зазеленели, где нужно.

Мне постоянно дарят дорогой алкоголь, который я не пью, и поэтому набор этой отравы в доме абсолютно фееричен. Малопьющему часто интересно наблюдать битву любителей с собственной печенью.

За ужином я рассказал гостям об увиденном шедевре, послушал их ахи-охи по поводу дамы в автомобиле и в итоге услышал от всех точную формулу цены лучшей работы Пименова.

Все сидящие за столом пришли к единому мнению, что за картину «Новая Москва» можно просить столько денег, сколько захочется. Предельно конкретное ценообразование, ничего не скажешь…

Следующий день был безумно загружен всякими адвокатскими делами: суды, консультации, проверка работы коллег, совещания и подготовка разного вида заявлений. Пару раз звонили журналисты. То есть нормальный сумасшедший день нашего бюро. Думать о «Новой Москве» было некогда, и она постепенно исчезала из сознания, как должна исчезать за горизонтом самая большая яхта хоть Илона Маска, хоть Аркадия Абрамóвича. «С глаз долой – из сердца вон», –  гласит русская народная пословица.

Утром я набрал дорогую моему сердцу Зельфиру Трегулову[109], тогда еще директора Третьяковской галереи, по делу, совершенно не связанному с Пименовым. В музее с невероятным успехом шла выставка шедевров великолепного художника-портретиста Валентина Серова[110]. При всей моей любви к людям, особенно к тем, кто посещает музеи и галереи, толкаться в огромной толпе отстоявших в дикой очереди на жутком морозе два или три часа и озверевших от этого любителей живописи я не очень хотел. Обычно в день, когда галерея закрыта (почти всегда это понедельник) для широкой публики, можно договориться с дирекцией и организовать частную экскурсию с искусствоведом. Стоит это не очень дорого, но удовольствие от музея, открытого практически исключительно для моих гостей и меня, просто феерично. Пустые залы, создающие иллюзию настоящего дворца, картины на стенах, принадлежащие на какое-то время только твоим глазам, шарм от легкого гула собственных шагов и тишина живой вечности. Что может быть лучше для созерцания и мироощущения.

Надо сказать, что эффект от того, что я могу открыть закрытый музей, да еще какой, просто сногсшибательный. Сколько договоров я подписал после таких прогулок… В общем, многому хорошему в моей жизни я обязан искусству. Например, квартирой.

Все-таки лишний раз на выставку Серова надо сходить. Не все мне нравится в его живописи, но есть шедевры, от которых нельзя оторвать взгляд. К примеру, портрет обнаженной танцовщицы Иды Рубинштейн. Я вообще большой фанат женских портретов. Всегда был зачарован шедевром из шедевров, а именно «Весной» Сандро Боттичелли. Удивительно, как художник создал в конце XV века образы молодых девушек, полностью совпадающих с образами современных барышень шестидесятых годов XX века. Просто невероятно. Тот же чуть изможденный аскетизм, легкая надломленность от груза сексуальной революции, то же ощущение необходимости молодежных преобразований шестидесятых, та же парадоксальная удовлетворенность от постоянной неудовлетворенности. Великолепно.

Портрет обнаженной Иды Рубинштейн Серова из этой же ауры предвидения. Своей наготой и легкой изможденностью женщина на полотне стирает грань времени. Она сегодняшняя, она даже чуть вульгарна из-за созерцания взглядов зрителей, она одновременно и зовет, и отталкивает. Такое впечатление, что она смотрит на зрителя с небрежной надменностью и плохо скрываемым презрением: «Смотришь, мечтаешь? А я никогда не буду твоей. Постой, полюбуйся и уходи…» Это и есть магнетизм шедевра. Схожу еще раз полюбоваться.

Мы договорились с Трегуловой на ближайший понедельник, и я занялся своими делами. Впереди был очень сложный процесс на Кипре с продолжением в Лондоне, а так как местные коллеги (и те, и другие) считают, что их работа должна ограничиваться исключительно приемом денег на банковские счета, приходится все делать за них. Чудовищно, как на Западе за каких-то двадцать-тридцать лет политики смогли убить профессию адвокатов. Больше нельзя давать советы, надо доносить на клиента, если он что-то скрывает от правосудия… ну и т. д. Вот и приходится маневрировать для наших людей. Ибо без нас они не справятся. Ни с правосудием, ни со своими собственными адвокатами. Слава Создателю, у нас все еще по-другому.

Возможно, вот еще почему: когда идет творческая работа адвоката, меня не остановить. Я не замечаю ни грохота отбойных молотков на улице, ни дрель у соседей, ни эсэмэсок, ни телефонных звонков, ни даже призывных покашливаний, обозначающих присутствие рядом любимой. Ну хорошо, для нее можно сделать исключение. Но ненадолго.

На работе в офисе это знают все и, к чести коллег, свято берегут атмосферу созидания вокруг любимого шефа.

Но в этот день (часа в три) кто-то настырный стучал в дверь кабинета. Сколько стучал, точно сказать не могу, но, по постепенному озверению ударов, надо предполагать, достаточно долго.

Пришлось нажать на кнопку, открывающую дверь в святая святых.

В мой кабинет на цыпочках вошла ассистентка Юля:

– Александр Андреевич, в приемной псих с бумагами и большой картиной. Он несет какую-то белиберду про то, что вы не договорились, но почти договорились, и он вам верит, как «своей папе». А еще он принес договор и все время нам с Полиной им зачем-то тычет. Мы держим осаду уже час, но что дальше делать, не знаем. Может, охрану позвать?

Полина и Юля – лучшие ассистентки в мире. Если уже они сдаются, надо действительно выйти в приемную и разобраться.

Так я и думал. Около стойки находился настырный тип из антикварного магазина вместе со своей лысиной и той самой картиной. «Новую Москву» держали в руках два здоровых бугая, надо полагать, сопровождающая охрана Вигена Левоновича. По-видимому, для подчеркивания серьезности момента передачи шедевра, молодые люди держали работу в чистейших белых перчатках. Сам лысик мял в руке пачку бумаг и что-то торжественно верещал обалдевшим от него секретарям. С появлением в приемной управляющего партнера адвокатского бюро незваный гость переключился на меня.

– Александр Андреевич, как у вас красиво, здравствуйте! Привез вам свое сокровище. Как договаривались…

– Мы совсем не договаривались, особенно без звонка. Ну просто никак не договаривались.

– Александр Андреевич, дорогой, простите, простите. Но ведь только вы можете мне помочь. Это же настоящее творение гения. Вот смотрите, экспертиза химическая сделана. Краски старые. Вы сами можете сделать еще одну экспертизу, если хотите, но, если Третьяковка даст положительный ответ, я получу деньги и сделаю себе операцию на сердце.

– Сам?

– Не смейтесь надо мной. Я должен в Израиль слетать. Там клапана меняют. Везде меняют на свиной, а там на говяжий. Они же там эти, как вы называете…

– Кошерные?

– Точно. Вот договор – мой юрист составил. Очень простенький. Прочтите – пять минут займет. Операция двести или триста тысяч долларов будет стоить, родственники хотят со мной полететь, то-се. Ужас. Пожалейте старика. Мне очень надо ее продать. Только вы…

– Так, хватит. Тишина в павильоне. Дайте прочесть, что вы тут написали, и я скоро вернусь.

Складно написанный договор говорил о том, что «Сторона один» (Виген Худоян) оставляет мне («Сторона два») работу, вероятно, Юрия Пименова (далее по тексту – «Автор») с целью определения, является ли данное произведение авторской копией или творением неизвестного автора. В случае если будет доказано, что данная работа является оригинальной живописной картиной Пименова, Сторона два имеет право приобрети ее за пять миллионов долларов в рублях по курсу. Если Сторона два по каким-то причинам не захочет ее приобрести, Сторона один берется выплатить Стороне два за работу по доказательству подлинности «Новой Москвы» те же пять миллионов долларов. Имеется в виду, после продажи картины в третьи руки. «Новая Москва» остается на месяц на ответственное хранение у Стороны два. Залог не требуется. В углу – фотография работы. Дата, подписи. Город Москва.

Позвонили ассистенты и тревожным шепотом сообщили, что клиенты шарахаются от горластого антиквара и его сопровождения. Или их надо срочно выгонять, или что-то делать. По принципу «легче дать, чем объяснять, почему не хочется дать» или подписать, взвесив «все за и против», я решил, что ничем не рискую, и поставил обычный росчерк на два экземпляра плюс на передаточный акт. Тоже в двух экземплярах. Виген попросил сделать с ним и картиной фото на память, пообещал пригласить меня на банкет, когда ему заменят клапан, и исчез из офиса вместе со своими биндюжниками.

Все, включая клиентов и соседского кота на подоконнике, с облегчением вздохнули.

К девяти вечера офис более-менее опустел, и я остался один на один с шедевром. Сзади «Дама в автомобиле» выглядела довольно старой и изрядно потрепанной. На подрамнике была прикреплена химическая экспертиза красочного слоя. Сама работа не была никогда реставрирована и, по всей видимости, провалялась где-то много-много лет. Что странно при феноменальной популярности музейного варианта Третьяковки. Подрамник был пожилой и уставший. Что, на самом деле, хорошо, учитывая возраст картины. Я взял лупу и стал внимательно рассматривать крепление полотна к подрамнику с обратной стороны. Часто, когда исполняют фальшивку, перебивают старый переделанный или «доделанный» холст на неродной подрамник. От этого в холсте картины остаются лишние дырки. И еще всегда надо изучать гвозди. Они в большинстве своем должны быть старые и ржавые, но практически не гнутые. Умельцы находят старые гвозди и используют их еще раз для того, чтобы такие гнусные и дотошные люди, как я, съели наживку. Мол, гвозди старые – не подкопаешься. Значит, и картина старая. Но маленькие гвозди, когда их вбивают куда-то снова, гнутся и извиваются, как будто не хотят входить в дерево второй раз в жизни. Опытный глаз заметит это почти сразу. К тому же под шляпкой и на ней остаются царапины от любых инструментов, которыми их вытаскивали из родных гнезд. Для такого исследователя, как я, это явный и громкий сигнал тревоги.

Так… Здесь все в порядке. Холст и подрамник родные, гвозди старые и точно не перебивались. Никто картину не трогал много лет.

Теперь необходимо посмотреть на живописный слой. Первое, что надо сделать для проверки на новодел, это как следует прочистить нос. Лучше всего высунуть голову в окно и пять минут подышать свежим воздухом. После этого надо подойти к красочному слою картины как можно ближе и начать ее обнюхивать. Новая краска долго пахнет. Тут все чисто. Пахнет какой-то гнильцой, что хорошо. Это запах старины, точнее, кладовок, подвалов, пыли, сараев. Теперь следующий этап. Надо помыть руки, тщательно высушить и начать прикладывать ладони к живописи. Лак, которым может быть покрыто полотно, должен насторожить. Если ладони к картине не клеятся – это признак того, что картину не покрывали слоем для сокрытия чего-то. Например, нового кракелюра. Кракелюр – это маленькие, но многочисленные трещины по всему полотну живописи. Мелкая «паутина» появляется на красочном слое с годами жизни и хранения работы. Настоящий кракелюр – верный признак старой работы. Но есть умельцы, которые прекрасно старят новые картины. Для этого, после того как какая-нибудь фуфлыжная тварь написала практически копию работы, скажем, Федора Рокотова[111] – портрет Алеши Бобринского в ином ракурсе, чем представленный шедевр в музее, ее (картину) надо состарить под вторую половину XVIII века. Нужно высушить холст и изобразить кракелюр. Для этого берут вновь созданный шедевр XXI века и кладут его в печку на определенное время. Краска высохнет. Запах с усушкой почти весь испарится, а живописный слой в печке потрескается. Теперь надо все это дело «залачить» и начать поиск жертвы. «Новая Москва» лаком не покрыта, и кракелюр вроде как старый. Осталось два момента завершения проверки и окончательного предварительного анализа. Для этого нужны ватные диски для снятия макияжа и иголка. Ватный диск следует слегка увлажнить и начинать легко водить им по красочному полотну картины в разных местах. Становится грязным – уже хорошо. Чистый диск настораживает. И теперь самое главное – найти на полотне кобальтовую краску. Кобальт обладает удивительным свойством: он сохнет на полотне (даже после сушки) годами, если не десятилетиями. Если осторожно ткнуть иголкой в кобальтовую каплю краски на холсте, то у картины, которой много лет, иголка никогда не окрасится синим цветом, а место проникновения иголки потрескается. Все сделал. Чисто. Похоже, что вещь старая.

Посмотрим на экспертизу.

Все по правилам. Это не чудо-экспертиза, которую делает, может, лучший экспертный дом в стране «Арт Консалтинг» замечательного Дениса Лукашина, но тоже вполне достойный уважения эксперт.

Методы: рентгенофлуоресцентный анализ, микроскопия в проходящем поляризованном свете, микрохимический качественный анализ, ИК-микроскопия. Что бы эта ахинея ни значила.

Посмотрим. «Холст загрунтован. Пигменты: белые – цинковые белила, барит; красные – красный органический синтетический пигмент; синие – синий кобальт; коричневые – коричневая умбра; черные – черный углеродный пигмент. Совокупность идентифицированных материалов используется в живописи с начала XX века». Дата. Подпись.

Могло быть намного качественнее и глубже. Лучше бы этой экспертизы не было.

Поверхностный предварительный анализ закончен. Теперь можно поставить картину к дальней стене в кабинете и, согласно детской, но всегда работающей привычке, отойти на какое-то расстояние и сомкнуть веки. Если представить себе, что в комнате ничего нет, надо постоять так две минутки, а потом открыть глаза и… мир предстает перед тобой будто заново. Таким способом можно увидеть картину практически в первый раз, а это даст совсем другие ощущения, чем утомленный и привыкший к именно этой работе взгляд.

Сказано – сделано.

Очень похожа на шедевр из Третьяковки. Полное ощущение, что писал не наш современник. Но есть какой-то внутренний холодок. И он идет не из-за последождевой прохлады сюжета картины. Он идет из и от всего холста. Как будто кто-то рисовал без души, но очень старался.

За размышлениями всякого рода я просидел перед возможным творением Пименова минут сорок. Короче говоря, школьный урок. Толку никакого от этого не было, за исключением удовольствия созерцания. В ближайший понедельник я посмотрю версию из Новой Третьяковки, а пока надо позвать большого лысого человека Игоря и попросить его повесить картину на стену. Водитель Игорь все умеет и все может. Недаром столько лет рядом.

В следующие две недели я попадал в Третьяковку дважды. Один раз с экскурсией по залам Серова, а в субботу на этой же неделе на концерт. Все-таки гениальная идея пришла когда-то в голову владельцам московской галереи «Триумф» – делать камерные концерты в одном из залов музея. На мое счастье, прямо в том зале, где висит «Новая Москва».

Насмотревшись на шедевр Пименова на Крымском Валу, я пришел к окончательному выводу, что не пришел ни к какому выводу. Чтобы понять, авторская ли это работа или нет, надо сравнивать мазки кистью автора Пименова и автора «Пименова». У каждого художника свой почерк. Но это должны проверять специалисты. В общем, картина висела, клиенты и гости любовались, сам я к ней уже привык, лысый не звонил, я ему тоже…

…Прошло почти два месяца. За это время я не очень много сделал по понятной и веской причине. Мне надо было повидаться с хозяином и задать ему несколько важных вопросов. Прежде всего, меня интересовало происхождение полотна. Оно не могло появиться неизвестно откуда. Просто так шедевры – пусть даже не оригинал, а авторская копия, хотя последний хозяин убеждал меня в обратном, – не валяются на улице, и их судьбу довольно просто отследить. При наличии желания, естественно. Надо сделать глубокую химико-технологическую экспертизу, так как бумажка от эксперта, прикрепленная к картине, «очень не очень». Это уже существенные затраты, их следует согласовывать. Нужна еще одна экспертиза на характер мазка кистью автора. Это тоже недешевое удовольствие. Когда и если все экспертизы будут положительными, можно пойти к дочке великого Юрия Пименова и предложить ей дать свое заключение, является ли данное полотно работой ее отца. У меня есть чудная картина середины тридцатых под названием «Метростроевцы», на задней стороне которой написано от руки дочкой художника: «Я лично не знаю этой работы, но она безусловно принадлежит кисти моего отца». Дата. Подпись. Число.

За этот период, приблизительно через две недели после того как «Новая Москва» повисла в моем кабинете, я заехал в магазин к лысику. Галерея была закрыта, и никаких позывных я на дверях не обнаружил. Еще через дней десять моя попытка переговорить все с тем же антикваром оказалась чуть удачливее, но не до конца. Дело в том, что на этот раз магазин был открыт, за прилавком стояла неулыбающаяся барышня, которая и сообщила мне, что Виген Левонович в отъезде. Я оставил свою визитную карточку и попросил передать Вигену, чтобы он меня набрал.

Ни ответа, ни привета. Но кое-что я все-таки сделал. Во-первых, я позвонил в ту самую контору, экспертизу которой я так раскритиковал. Меня интересовало, действительно ли столь серьезная организация, как Центр имени Грабаря, могла выдать такое невыдающееся заключение. К моему удивлению, через какое-то время мне ответили, что реально под таким номером была сделана экспертиза к картине «Новая Москва». Странная история.

Я наводил справки о самом Вигене Левоновиче. Тут еще больше все запуталось. Толком его никто не знал. Профессионалы слышали, что одна из старейших антикварных лавок Москвы была недавно кем-то приобретена. Но кто является новым хозяином, оставалось загадкой. Несколько человек заходили в ту самую лавку и ничего хорошего оттуда не вынесли. Ни предметов, ни впечатлений. Специалисты в Третьяковке, все, как сговорившись, рассказывали одно и то же: об авторской копии главной картины Пименова никто никогда не слышал, но исключать, что она есть или была, они не берутся. Изумительно. Очень помогли. Мог и не спрашивать.

В итоге я решил, что рано или поздно Виген восстанет из пепла, как птица феникс армянского происхождения, и каким-то образом материализуется в моем офисе. В конце концов, почему именно я должен волноваться за его картину?

Однако неприятности начались из источника, о котором я и не думал и, честно говоря, думать никогда не хотел:

– Александр Андреевич, там звонят из Московского уголовного розыска. Полковник Зверев. Сергей Анатольевич. Соединять?

Что делать? Соединять. Я же не в бегах. И скрывать мне абсолютно нечего. Хотя такой звонок приятным по определению быть не может.

– Добрый день, чем могу помочь?

– Здравствуйте, Александр Андреевич. Девятый отдел МУРа помните? Наверняка помните? Так вот я когда-то его одно время возглавлял…

Девятый отдел? Очень даже помню. Он был создан еще в 1993 году приказом Ельцина. Отдел специализировался в преступлениях, связанных с антиквариатом и произведениями искусства. В начале девяностых волна воровства захлестнула отечественные музеи. В основном все сводилось к банальной замене настоящих вещей подделками, но были и фееричные по наглости преступления. К примеру, из бывшей и ставшей, казалось, никому не нужной библиотеки Института марксизма-ленинизма украли две с половиной тысячи книг. А из Исторической библиотеки вообще увели бесценный фолиант первопечатника Ивана Федорова – знаменитый «Апостол». Работы у московских сыщиков тогда было хоть отбавляй. Отдел просуществовал двадцать лет, принес стране массу пользы и был по понятным причинам трансформирован. Действительно, преступления в сфере антиквариата стали сложнее и «изысканнее», что ли. Требовались разного плана оперативники, специалисты по заказным преступлениям, включая убийства, скупку краденого, вымогательство, подделки, контрабанду и так далее.

– …Так вот когда-то я его возглавлял. Много слышал о вас, Александр Андреевич. Пора познакомиться, тем более что есть тому веские причины. Зайдете к нам на Петровку, 38? Завтра, скажем, часов в одиннадцать? С пропускного позвоните, и мой помощник вас встретит.

Немного поторговавшись по времени, мы все-таки (что вполне логично) договорились о встрече.

В засыпанном бумагами небольшом кабинете передо мной сидел симпатичный русский здоровяк с веселыми серо-голубыми глазами.

После ряда формальностей стало ясно, что впереди меня ждет обыкновенный допрос. Сколько раз я присутствовал на таких мероприятиях как адвокат свидетеля или обвиняемого, и вот теперь я сам должен отвечать на вопросы. Посмотрим. Даже любопытно.

– Александр Андреевич, знакомы ли вы с Альбертом Кивилиди?

– На моей памяти я такого человека не знаю. По отдельности – бесспорно.

– Что значит «по отдельности»? Объясните.

– У меня есть несколько друзей Альбертов, а также был один знакомый грек Кивилиди. Вместе они не соединялись.

– Александр Андреевич, спасибо за юмор. Но давайте серьезно, потом будем шутить сколько хотите. Итак, вы с этим человеком не знакомы. А Тигран Эштоян?

– Нет. Тут даже по отдельности не припомню. Простите.

– Виген Худоян?

– Да, конечно. Я недавно познакомился с ним в его антикварном магазине.

– Картина за подписью художника Юрия Пименова «Новая Москва» вам о чем-то говорит?

– Да. Она у меня в офисе стоит уже почти два месяца.

– Можете рассказать поподробнее?

Тайны в истории с находящейся у меня картиной никакой нет. Тем более что договор спокойно лежит в моем сейфе, где только вчера я его видел. Так что схематично и без особых эмоций я все рассказал под аккомпанемент клавиш компьютера, над которыми бодро трудился полковник.

– И с тех пор никаких признаков владельца работы нет.

– И у нас нет.

– Простите?

– Дело в том, что Виген Худоян исчез. Вот уже шесть недель его никто не видел. Мне принесли его записи, кое-какие бумаги, короче, все, что было в магазине и дома. Очень немного, кстати. Там мы и нашли ваш договор. Хорошо. Давайте договоримся, что мы оставляем вам на ответственное хранение картину? Она и еще кое-что могут помочь нам распутать кое-какое дело. Если есть вопросы, или вы хотите что-то сказать не для протокола, я с удовольствием. Нечасто в кабинете увидишь такую звезду, как вы.

– Спасибо за звезду. Приятно слышать. Но я простой московский адвокат. Звезды у нас – это Филипп Бедросович и Коля Басков. А я что…

– Кокетничаете?

– Есть немного. Лучше скажите, те две фамилии, про которые вы меня спрашивали в начале допроса, это кто?

– Сложная история. Но расскажу. Может, вы чем поможете? У нас есть подозрение, что Кивилиди, Эштоян и Худоян – одно и то же лицо. Альберт Кивилиди, по нашим сведениям, родился в армянском районе Тбилиси в пятидесятом году. Там есть такой солдатский район, населенный этническими армянами. Альберт с детства владел грузинским, армянским, русским и греческим языками, но лингвистом не стал. Он дважды судим в Грузии за кражи и мошенничество. К сожалению, на сегодняшний день ни фото, ни пальчиков мы не получили. Но несколько лет назад в Греции был арестован, потом посажен под домашний арест некий армяно-этнический грек Тигран Эштоян. Его обвиняют в продаже подделок местным и европейским музеям. Специализировался на античной скульптуре. Документы тоже запросили. Ждем. Мысль о том, что это один и тот же пассажир, возникла из сопоставления некоторых свидетельских показаний. Больше ничего нет. Кроме разных странных вещей. Например, сами не можем определить его отпечатки пальцев. Пока нет санкции на это. Бюрократия. Правда, у следователя, наверное, как и у адвоката, есть чуйка. Уверен, что этот человек является аферистом с большой буквы. А вот с вами получается целая шарада: не очень понимаю, что он от вас хотел? Где-то должна быть ловушка в этой истории. Вы сами что думаете? Ну не мог такой человек, если все-таки это он, оставить вам вещь такой стоимости. Или мог?

– Сергей Анатольевич, у меня к вам предложение. У вас же есть кто-то, кто берет отпечатки пальцев? Я ему сам заплачу, в порядке благотворительной помощи. Пусть зайдет к нам в офис вечерком. Возьмем отпечатки пальцев с картины. И вам потом легче будет. Договорились? Между нами, естественно.

Простая процедура оказалась сложной. Молодой человек с чемоданчиком показал себя въедливым трудягой. Для начала были сняты отпечатки пальцев водителя Игоря (он вешал картину) и мои. Логично. Эти отпечатки надо было исключить, чтобы найти пальчики Вигена.

После того как все манипуляции с рамой были осторожно проделаны, специалист принялся за холст. Наблюдать за ним стало скучно, и я углубился в страницы дела о манящем умы половины офиса разводе, который легко мог перетечь в сложную высокооплачиваемую уголовку.

Прошло два дня.

– Александр Андреевич, надо встретиться.

Полковник МУРа был любезен, но краток.

– Прошу прощения, но пропуск выписывать не буду. Можете увидеться со мной в «Кофемании» на Трубной площади. В шесть часов подойдет?

Одна девушка говорила, что дружить надо по территориальному признаку. В этой идее что-то есть. Возьмем данный случай: мой офис завис в переулке между улицами Сретенка и Трубная. До Петровки, 38 пятнадцать минут пешком. «Кофемания» на площади – прямо удобнейшее место для встреч. С моей страстью к пешим прогулкам – вообще идеально.

– Все как-то запутывается, Александр Андреевич. Вы будете удивлены, думаю, так же, как и я. На раме вашего Пименова нет других отпечатков, кроме ваших и вашего водителя Игоря. Понимаете, что получается, те молодые люди, про которых вы рассказывали, помощники Вигена, были не просто для красоты в белых перчатках. До того как попасть к вам в офис, все отпечатки с «Новой Москвы» были тщательно стерты. Зачем? Непонятно. Но есть еще одна сногсшибательная новость. Виген, похоже, не Виген. Коллеги обнаружили, что Виген Худоян, владелец антикварного салона на Никитской улице, покинул пределы Российской Федерации за три года, так сказать, до вашего с ним знакомства. Рейс вас интересует? Скажу. Он вылетел в Ереван, провел там неделю и затем отправился в Лос-Анджелес. Теперь вопрос. С кем же вы разговаривали? Кто привез вам картину? И куда он делся? Продавщица новая, начала работать там за неделю до вашего появления в магазине и другого Вигена не знает. Ну как?

– Действительно, очень странно. Скажите, пожалуйста, а как к вам попало это дело?

– Тоже история подозрительная. В Москве в доме одного очень состоятельного выходца из Узбекистана пропали ценные вещи. Наручные часы «Патек Филипп» стоимостью четыреста тысяч долларов, рукописный очень древний Коран и картина «Азиатский базар» Павла Кузнецова[112]. Говорят, очень дорогая. Знаете такого художника?

Даже обидно. Знаю ли я Павла Кузнецова? Один из основателей «Голубой розы» Павел Кузнецов родился в семье талантливого иконописца. В детстве увлекся игрой на скрипке, прекрасно играл и чудом не стал музыкантом, как его брат. По-моему, родился в Саратове, во всяком случае там учился. Думаю, что от увлечения музыкой к нему в его удивительную живопись пришло необъяснимое чувство ритма. Павел Кузнецов – это российский Сарьян[113], если брать их схожесть цветовых гамм. В начале XX века вместе с другим гением нашей культуры, Кузьмой Петровым-Водкиным[114], получил заказ на роспись церкви Казанской иконы Божией Матери все в том же Саратове. Молодые и очень талантливые живописцы считали, что прогресс в живописи распространяется на все, что может славить Божественное, поэтому и отошли от церковных канонов. В результате их работы вызвали взрыв негодования у клерикалов, и в считанные дни все шедевры были уничтожены. На мой взгляд, это одна из главных трагедий в истории живописи, вызванная косностью. В нашей семье, в коллекции у деда очень долго находилась необыкновенная работа из этой серии, как бы проект настенной фрески Павла Кузнецова – «Обрезание Иисуса». Хорошо еще, что художников не отлучили от церкви, как Льва Толстого. Но знаменит Павел Кузнецов именно своей среднеазиатской серией. Это его победа над общественным мнением, это его расцвет, это его основные шедевры. Его азиатский цикл, который, казалось бы, должен был быть плавуч (на востоке тянется время, которое никто не считает), удивительно ритмичен, театрален и вместе с тем насыщен какой-то музыкальностью, что ли. В общем, это лучшее, что он сделал в своей жизни. После революции Кузнецов был обласкан новой властью. Может, даже за скандал в Саратове…

– Понятно. Извините, пожалуйста. Все забываю, с кем говорю. Эту картину увидел один из наших людей все в том же магазине на Никитской улице. Пока мы собирались с мыслями и получали разрешения, полотно продали. Кому – неизвестно. Приобретено оно было, судя по книгам, у какого-то непонятного человека, паспорт которого в розыске. Но как таковой работы не было, и задержать Вигена было сложно. Это же могла быть копия. С тех пор мы время от времени и присматривали за антикварной лавкой. Когда же мы выяснили, что там бывают многие известные люди, идет бойкая торговля из задней комнаты, было решено прийти с обыском. Но хозяин за несколько дней до нашего визита исчез. Так и достался нам ваш договор с Вигеном-не Вигеном.

– Любопытно… Попробую разобраться с Пименовым. Может быть, чем помогу, если что-то узнаю.

– Да, пожалуйста. Есть еще одна вещь. На картине в масле на холсте много отпечатков пальцев. Мы проверили по картотеке – не значатся.

– Прямо в живописи?

– Да, прямо там. И все, других нет. Ваши с Игорем Николаевичем на раме и вот эти.

– Ничего не понимаю… Но всему должно быть объяснение. Угрозыск согласен?

Угрозыск согласился, и мы расстались.

В офисе ассистентки принесли чашку восточного кофе (из-за обилия армян в нашем бюро говорить «турецкий кофе» не принято), и я, не отрываясь, уставился в «пименовский» шедевр. Мне казалось, что он должен навеять на меня какие-то гениальные мысли. Созерцание «Новой Москвы» привело лишь к легкой усталости от неподвижного авто, и я переключился на папку судебного дела завтрашнего дня. Часа через полтора допрос свидетеля вырисовывался довольно четко, чего нельзя сказать о загадочных отпечатках пальцев. Вернее, об их отсутствии.

Вздохнем, не будем волноваться и начнем рассуждать с самого начала.

Антикварщик привез картину и похоже, что целенаправленно шумел и гремел в приемной. К самой работе, по крайней мере, из того, что я видел и помню, не дотронулся. Неприятные молодые люди, которые картину внесли, были в белых перчатках. Верно, в хороших аукционных домах, очень престижных антикварных галереях, ювелирных лавках персонал надевает перчатки, вынося товар напоказ. Но тут? Помню, что еще тогда у меня мелькнула мысль: «Что за понты на ровном месте? К типажу хозяина белые перчатки не очень вяжутся». Но тогда я не стал на этом акцентировать свое внимание, а сейчас…

Получается, что Виген сознательно все стер, чтобы не оставлять следов? Но зачем? Что это ему давало? Ведь его отпечатки пальцев можно было найти и в магазине. Хотя нет. Там столько всего, что различить, где он, а где кто-то еще, нереально. Но чего же тогда он боялся?

Успокоив себя, что правильно поставленные вопросы – это уже серьезный шаг к решению, я закрыл кабинет и уехал ужинать. Надо было побыть одному и съесть что-нибудь легкое. Например, щи в ресторане «Большой». И все. Худеть так худеть. Хорошо, с одним пирожком. Ладно, с двумя.

Так. Продолжим анализ ситуации. Отпечатки мои и Игоря не в счет. Но есть отпечаток в структуре самой работы. Картина написана масляными красками. Имеем хороший отпечаток в масле. И не один. Что с этим делать? Стоп! Кажется, есть хорошая мысль. Стоит попробовать. Чем я рискую?

Первый звонок пришлось делать Емельяну Захарову. Владельцу галереи современного искусства «Триумф», той самой, которая организовывает концерты камерной музыки в Третьяковке. Емеля точно должен рассеять мои сомнения. Самое главное, что он обычно не задает вопросов, зачем и почему меня что-то или кто-то интересует. Настоящий друг. И на этот раз тоже Емельян дал точный и исчерпывающий ответ. Теперь можно и угрозыск подключить.

– Сергей Анатольевич? Не спите? Прошу прощения, что беспокою. У меня возникла занимательная идея. Не могли бы вы прислать еще раз вашего коллегу, специалиста по отпечаткам. По-моему, он в последний раз остался доволен гонораром. Идет? Потом все расскажу. Спасибо. Жду звонка. Нет, не срочно. Но если можно, то завтра. Не потому что горит, а просто не терпится.

Чемоданчик с мерзкой и плохо смываемой краской для отпечатков пальцев и приставленный к чемоданчику молодой человек прибыли за обещанным вознаграждением четко к десяти утра. Из двенадцати шедевров Пименова, находившихся в моих коллекциях, пять были х/м – холст/масло, а остальные то, что называется «смешанная техника». Бумага, гуашь, карандаш. Специалист довольно пренебрежительно отодвинул их в сторону, молча занялся х/м, попутно попросив чашку кофе. Манипуляции для меня уже были не такими интригующими, как в первый раз, и я благополучно ушел завтракать. Часа через два, заглянув в собственный кабинет, на диване был обнаружен бодро смотревшийся с лупой в руке все тот же молодой человек из МУРа. Офицер (а я думаю, что он офицер) что-то с воодушевлением разглядывал и слегка покрякивал от удовольствия.

– В первом приближении на пяти представленных вами картинах одинаковые следы. Правда, в разных местах. Следы четко сохранились. Создалось такое впечатление, что кто-то нарочно оставлял отпечатки пальцев в мягком красочном слое в момент его нанесения и задолго до его высыхания. Если вы хотите более точную экспертизу, вам следует поговорить с товарищем полковником. Но я на девяносто девять процентов уверен в своей правоте. Просто не имею права выдать вам результат в бумажном виде с печатью. Но вы сами можете посмотреть на характер породы отпечатков. Вот, возьмите лупу. Глядите, везде явно левая рука. Вам это о чем-нибудь говорит? Теперь еще один факт: эти отпечатки не соответствуют отпечаткам, найденным мной в прошлый раз. Вас же это интересует, насколько мне известно. Не знаю, что вы будете делать со всеми этими выкладками, но за свои слова я отвечаю. Если у вас больше нет вопросов, я пойду.

Так… Моя догадка может быть определяющей во всей этой истории. Да, Емеля вчера подтвердил объединяющую особенность почти всех художников во время работы. И в моем понимании происходящего появилась некоторая данность. Теперь надо сосредоточиться и выстроить в единую линию всю имеющуюся в наличии информацию.

Итак. Имеем явно отпечатки великого Пименова. Это раз. Работа «Новая Москва» написана другим художником. Что в переводе на антикварный язык обозначает «фуфло». Но очень качественное и сохранившее дух художника. Как это могло быть? Все проанализированное не дает стройной системы, объясняющей, почему Виген и его охрана (или кто они там есть) боялись оставить свои отпечатки на этой копии. Вместе с тем остается загадкой возраст подделки. Пятидесятые годы. Зачем и кому надо было подделывать нетленный шедевр из Третьяковки в это время? Сам художник был еще жив-здоров, бодр и весел. Свою работу он бы сразу признал, а подделку уничтожил бы или морально, или физически.

Теперь надо вернуться к первоисточнику. Посмотрим биографию художника: родился, учился во ВХУТЕМАСе, в 1931 году женился, потом каскад обвинений из-за отсутствия социалистического реализма, то есть полностью не давали работать, затем власти неожиданно обласкали, в конце тридцатых оформлял спектакли, во время войны работал в «Окнах ТАСС». Стоп! С 1945 года по 1972 год преподавал на художественном факультете ВГИКа. Вот почему я его не застал! Я как раз поступил во ВГИК в 1972 году. Надо срочно ехать в любимое прошлое. Благо ректор – институтский приятель. Володя Малышев[115] всегда всем помогал. И мне поможет, я знаю. Более того, я уверен.

Через восемь дней я держал в руках первый ключ к тайне готовящейся аферы и точное понимание того, как я, наконец, стану евро-долларовым миллиардером, навсегда войдя в мировую историю искусств.

Логика моих рассуждений была очень проста. Пять принадлежащих мне работ на холсте Юрия Пименова датированы 1928 годом, 1931 годом и шестидесятыми годами. Сомневаться в их подлинности никогда не было и малой толики смысла, так как они все выставлялись еще при жизни художника на его многочисленных выставках и были приобретены у наследников Пименова с подтверждением его дочери, что авторство работ принадлежит ее отцу.

Хотя когда-то в Париже я был знаком с вдовой великого Кандинского, которая за существенное вознаграждение ставила свою подпись под «свежими» шедеврами своего супруга. Добившись сверхъестественных денежных результатов на этом неблагородном поприще, madame Kandinsky дошла до того, что начала дважды требовать гонорары за вещь, которую несколько лет назад признавала, а теперь «начала сомневаться». Фокусы вдовы и ее заработки привели саму даму к нехорошим последствиям. В одно сумрачное швейцарское утро старушку нашли удушенной в собственной постели. С тех пор любые бумаги, носящие на себе ее подтверждения подлинности живописи Василия Кандинского, преданы анафеме. То есть лучше их нигде не показывать.

Мой случай с картинами Пименова был совсем другим.

Если сомнений в том, что все картины художника подлинные, у меня, да, собственно, и ни у кого не было, становится ясно, что одни и те же отпечатки пальцев в масле полотна работ принадлежат все тому же художнику. И Емеля Захаров мне это подтвердил: художники всех времен, мастей и волостей, создавая свои творения, сплошь и рядом подправляют пальцами мазки, трогают свои незаконченные работы и всячески стараются помочь таким людям, как я, решившим заняться дактилоскопией.

После осознания всей гениальности происходящего и вспомнив умнейшую китайскую пословицу «Самая долгая дорога начинается с первого шага», я понял, что путь к миллиардам и мировому признанию хоть и заберет какое-то время и средства на реализацию, но окупится сполна. Оставалось написать письма. Текст в голове уже был готов и просился наружу.

«Уважаемые господа,

Вот уже много десятилетий, если не веков, музеи всего мира, общественность, искусствоведы, полиция всех стран пытаются бороться с чудовищным наплывом творений художников-фальсификаторов. К сожалению, часто все эти уважаемые знатоки бессильны по отношению к изыскам вооруженных современными средствами негодяев…»

Красиво загнул…

«Способ, который я предлагаю, прост и при этом изящен. Его результаты навсегда поставят точку в работе нечистых на руку художников, дельцов и, что греха таить, нерадивых искусствоведов. Созданный мной фонд “Подлинник…”»

А ведь действительно придется его создавать в скором времени. Фонд «Подлинник» – это я классное название придумал. Еще надо что-нибудь будет придумать, пока пишется…

«…проведет дактилоскопическую экспертизу принадлежащих вам шедевров живописи под надзором ваших реставраторов и работников музея. Дело в том, что, как всем известно…»

Интересно, еще кто-нибудь знает об этом? Ладно, продолжим.

«…художник, работая над своим творением, всегда оставляет отпечатки пальцев в мягком и свежем красочном слое создаваемого шедевра. Таким образом, если взять несколько работ разных периодов одного и того же живописца, специалист в дактилоскопии легко установит идентичные отпечатки одной и той же руки, несомненно принадлежащие исключительно создателю полотна.

Приведу пример. Как известно, в настоящее время искусствоведы атрибутируют более трех тысяч картин кисти художника Айвазовского. Между тем его полотна, в основном, крупного размера, работа над которыми часто занимала от полугода до двух лет. Известно также о многочисленных и часто безымянных учениках великого мариниста. Если сложить все возможное время, проведенное одним человеком за созданием всех полотен Айвазовского, то получится, что великому художнику, по крайней мере, три тысячи лет.

Из этого становится понятно, что многие работы, якобы вышедшие из-под кисти Айвазовского, сделаны его учениками или являются вообще подделкой. Предлагаемый мной способ дактилоскопии снимет все сомнения в атрибутации настоящих шедевров художника…»

Очень сильно. Равнодушных не будет. Не зря мне вчера приснились Репин с Караваджо в МУРе. Мой уже теперь хороший знакомый снимал с них отпечатки пальцев. Караваджо ругался матом по-русски. Репин ему вторил.

«Задача фонда “Подлинник” заключается в создании фонда отпечатков пальцев художников, а его цель – помочь музеям, мировой общественности и всем ценителям искусства положить конец ежегодно увеличивающемуся шквалу подделок во всем мире.

Излишне говорить, что фонд “Подлинник” во имя этой благородной миссии берет все расходы на себя. А также вышеупомянутый фонд готов покрыть все расходы вверенного вам музея.

С уважением,

Адвокат, коллекционер Александр Добровинский».

Гениально. Просто гениально.

«Ай да Пушкин, ай да сукин сын!»

«Александр Сергеевич, вас понял. Те же чувства!»

И действительно. Кто же откажется из музейщиков от такого предложения? За несколько лет мне сто процентов удастся собрать основную массу отпечатков пальцев большинства художников XX века. То есть я стану владельцем крупнейшего банка данных отпечатков пальцев великих, менее великих и просто хороших художников. А это весь авангард двадцатых годов. Малевич, Клюн[116], Родченко, Попова, Лисицкий и все-все будут на базе. Гении авангарда – самые подделываемые художники. И скоро все желающие узнать, является ли предлагаемая им работа настоящей, будут обращаться в фонд «Подлинник», и через короткое время, необходимое для проведения экспертизы, выяснится: это настоящая работа или подделка. За какие-то три тысячи долларов. Нет, за пять. Пять – нормально. Или за семь? По моим подсчетам, в Европе и Америке в год через аукционы проходит около сорока тысяч живописных полотен. Минимум. Половина – XX век. Это двадцать тысяч картин. Если за экспертизой обратятся хотя бы десять процентов – уже две тысячи экспертиз. Простое арифметическое действие: пять тысяч долларов умножаем на две тысячи картин, получаем десять миллионов тех же долларов. Или евро. А впереди еще XIX век… И кто сказал, что обратится только десять процентов от всех желающих узнать правду? Смешно.

Теперь надо начать с музейщиков тире близких друзей. Всегда начинал все новое с помощью знакомых и друзей. Поймут, не откажут и еще что-то порекомендуют.

Третьяковка, Пушкинский, Русский музей, Эрмитаж. Это для начала. Потом Саратов, Екатеринбург, Казань, Новосибирск – прямо по списку.

Затем Лувр, Прадо, Бельведер, Виктория и Альберт, Уффици, далее везде.

С утра письма разлетаться не стали. Надо было сначала услышать реакции пары близких и толковых в этих вопросах друзей.

Володя Некрасов когда-то создал крупнейшую в Европе, а возможно, и в мире сеть косметическо-парфюмерных супермаркетов. Тогда это была новаторская идея, и на постсоветском пространстве быстро выросло несколько десятков гигантских по площадям и различным товарам магазинов под названием «Арбат Престиж». Так как Вова покупал все для своих огромных пространств контейнерами и вагонами, он просто в течение нескольких лет задавил ценами и номенклатурой всех конкурентов. Любопытно, что большинство магазинов были декорированы несметным количеством картин отечественной живописи XX века, главным коллекционером которой он и являлся. На определенном этапе его коллекция была явно представительнее и интереснее большинства российских музеев. Однако и талантливым людям свойственно ошибаться. Шикарная неповторимая компания «Арбат Престиж» имела существенный недостаток. Ее директором, председателем совета директоров, главным бухгалтером, единственным человеком, обладавшим подписью в банках, был все тот же Владимир Ильич Некрасов. И в один не очень прекрасный день… Володю арестовали. Слишком вырос, слишком стал успешным, слишком зажал конкурентов. А как все знают, Министерство внутренних дел – организация творческая. Сотворили на ровном месте уголовное дело, и коллекционер Некрасов оказался в «Матросской Тишине». Понятное дело, нотариуса для того, чтобы выписать доверенности на управление компанией, в СИЗО следователь не пустил. Это неважно, что через год я вывел за руку из тюрьмы своего друга, это неважно, что на суде человек в черной мантии извинился перед Некрасовым от имени Российской Федерации и снял все обвинения. Одна из самых успешных российских компаний с безумно узнаваемым брендом, по техническим причинам лишенная управления, за год прекратила свое существование. А коллекционер Некрасов, выйдя на свободу и переспав в своем шикарном трехэтажном особняке в центре Москвы, поменял амплуа и из невероятно успешного владельца и менеджера переквалифицировался в не менее успешного антикварного дилера. Благо тысяч десять картин для начала карьеры в доме на Красной Пресне висело, лежало и стояло.

Насколько я убедился, Володя внимательно ознакомился с моим письмом:

– Идея классная. Но отпечатки пальцев художников, снятые в частных коллекциях, ничего не дадут. Только музейные канонические произведения. Иначе твоему банку данных никто не поверит. Только, мне кажется, многие испугаются давать на экспертизы картины старых мастеров. Слышал, недавно за четыреста миллионов долларов был продан шедевр Леонардо да Винчи? Кажется, твоему клиенту Рыболовлеву принадлежал. Так у многих были сомнения: это работа великого итальянца или нет? Кто ж тебе позволит брать отпечатки пальцев на физиономии Джоконды? Никогда в жизни. А так ты, как всегда, гениален. Скажи, чем я могу тебе помочь?

Под номером два у меня шел близкий друг и сосед по дому Петр Авен. Известный коллекционер, Петр собрал дивную коллекцию живописи Серебряного века. Очень много хороших и качественных работ. Не мое направление, но на вкус и цвет… А еще у него было хорошее понимание рынка искусства как у нас, так и за рубежом.

– Сань, как хорошо, что ты позвонил. У меня как раз к тебе дело. И у тебя ко мне? Великолепно. Сегодня ужинаем в «Пескаторе», знаешь классный ресторан Искандера Махмудова?

Первым после закусок начал Петр Олегович.

– Ты наверняка слышал о Топоровском[117]? Конченый негодяй. На него работала и, по-моему, до нынешнего дня работает огромная артель художников, которая за две копейки делает ему весь российский авангард. От Малевича до Родченко и Поповой. Сначала он втюхивал за сумасшедшие деньги свое фуфло нашим лохам. В основном, почему-то в Питере. Причем почти всегда, когда состоятельные и умные люди понимали, что их надули на сотни тысяч долларов, они боялись показаться идиотами, сидели тихо, любуясь на вариацию «Черного квадрата» с красноватым оттенком. Когда же тучи Следственного комитета начали плавать низко над Топоровским, он вывез штук пятьсот-шестьсот этого мусора в Бельгию и пристроил там небольшую часть этого говна в очень хороший музей. Местные кретины верили его рассказам про дедушку – советского коллекционера и бабушку – советскую миллиардершу. И этот невнятный бред хорошо продавался. Так постепенно Топоровский одновременно насаждал и просаживал рынок своим фуфлом. Серьезные коллекции оказались в опасности. Вот тогда мы с Алеком Лахманом и решили бороться с этой нечистью.

Мало-помалу история прорисовывалась. В переводе с авенского на человеческий язык это должно выглядеть так.

Известный дилер антиквариата из Германии Алек Лахман, высококлассный специалист в своей области, как раз и создал большую часть прекрасной коллекции Петра Авена. Оба внезапно почувствовали серьезную опасность от появившегося на рынке негодяя с подделками. Именно Алек настраивает Петра пойти войной на «нового бельгийца» и его жену. Ведь под угрозой находится само существование частного антикварного рынка периода Серебряного века и авангарда. Для Лахмана это вопрос финансового экзистенциализма. Для Авена – вопрос самой престижной частной коллекции России. Но для чего нужен я?

В двух словах я рассказал свою идею с отпечатками пальцев.

– Виртуозно! Очень увлекательная идея. Готов с тобой пойти пополам. Ты знаешь мои связи в музеях нашей страны. Да и не только у нас. Как тебя такая мысль осенила? Короче, помоги мне, и мы начнем с тобой новый виток борьбы с мировым фуфлом. В чем мне нужна помощь? Расскажу. Есть некий человек, кажется, Георгий с грузинской фамилией, точно не помню, но могу найти и обязательно найду, который для Топоровского руководил всем процессом. Георгий был связующим звеном между артелью художников и заказчиком. Говорят, что ему очень нужны деньги. Я готов оказать ему спонсорскую помощь, но за это он должен бельгийским следователям рассказать правду. Поэтому надо найти этого Жору и убедить его дать показания как у нас, так и в Брюсселе. Сможешь помочь?

Петя, конечно, такой один. Раньше не мог сказать? Две недели назад все тот же Емельян Захаров познакомил меня с этим Георгием. Стопроцентный тот самый Жора, которого разыскивает Петр Авен и компания. За час в «Кофемании» на Никитской молодой человек вынес мне мозг по поводу негодяя Топоровского. Георгий организовал для него всю работу, артель поддельщиков вкалывала день и ночь: проектировали, рисовали, писали, старили и в результате… Обещанный бонус с продаж старого нового авангарда в триста или пятьсот тысяч (за время беседы цифры менялись) бесследно исчез. Сам Топоровский переехал в Бельгию и еще лет десять будет снабжать фуфлом всю Европу. А Жора в это время будет в пролете. И ему очень обидно. И больно. В связи со всем изложенным грузинскоподданный готов отомстить предателю за жалкие двести тысяч долларов, которые ему даст Авен. За это бывший друг заложит бывшего друга как в России (Следственный комитет, суд, ФСБ – где угодно), так и за границей (следователю, прокурору, журналистам, на суде – где угодно). Разумеется, командировочные за счет налогоплательщика Авена. Человек напротив меня без конца прищуривался, вероятно, в надежде пробуравить своей просьбой меня насквозь и к тому же имел пренеприятную для собеседника особенность. Когда он разговаривал, то его уши довольно активно двигались по бокам головы в такт произнесенному. Было такое впечатление, что ты разговариваешь с похудевшим слоном без хобота. Запоминающаяся личность. Идею познакомить с Петром я выкинул из головы сразу после того, как мы расстались. Причины были две. Во-первых, это мог быть просто какой-то жулик, не имеющий никакого отношения ко всей этой истории, а просто человек, который или близко стоял, или что-то где-то слышал, решивший теперь немного нажить. Во-вторых, зачем мне это надо? Знакомить афериста с приличным человеком? Теперь выяснилось, что зря. Бывает и такое.

Мы поболтали с Петром еще о всякой всячине и, пожелав друг другу хороших приключений на вечер, разъехались каждый в свою сторону.

Приключений на вечер не ожидалось никаких, если не считать указаний, выданных собственной горничной, и отбор вещей на поездку. Мне предстояло десятидневное и достаточно далекое путешествие.

Сначала Нью-Йорк. В бывшей столице мира арестовали сына айтишника за то, что он был сыном айтишника. Необходимо было пообщаться с местным фэбээровцем, который вел дело, найти вменяемых адвокатов, встретиться с молодым парнем и вообще понять, что происходит в их «демократии». Родители несчастного хорошо помнили, что в бытность суда над Япончиком (Вячеславом Кирилловичем Иваньковым) я убедил американских коллег поменять стратегию, и с двадцати лет, о которых просила прокуратура, суду пришлось снять двенадцать. После Нью-Йорка тоже неблизкий полет, но без походов по тюрьмам. Наследственное дело выходцев из Советского Союза в Тель-Авиве. Ушедшая в небытие очень состоятельная дама оставила все свое весьма внушительное наследство любимому, неглупому и красивому молодому человеку. Казалось бы, все хорошо, но любимым неожиданно оказался не новый муж и даже не усыновленный сын, а неведомый красивый мужчина в Москве… Против восстали взрослые детки, маленькие внуки, знакомые и собаки. Запутанная история. Прямо то, что люблю.

Механически собирая вещи, я в сотый раз пытался систематизировать вопросы, не дающие мне покоя ни днем, ни лежа.

«Почему исчез Виген?»

«И куда он исчез?»

«Какую аферу готовили мне с картиной Пименова? Просто продать подделку? Наивно и глупо. Тут что-то намного сложнее. Хотя… Неужели Виген Худоян был такого плохого мнения обо мне? Он же должен был понимать, что рано или поздно я докопаюсь до истины. Может быть, с возрастом я стал дебиловат с виду? Нет, вроде непохоже…»

«Что за история с отпечатками пальцев? Вернее, с их отсутствием».

«Кто еще бывал в этом магазине? Надо спросить у Сергея Анатольевича. При обыске должны же были найти хоть какие-нибудь документы. Если это известные коллекционеры, то я большинство из них знаю. Встретиться и переговорить с ними элементарно просто. Есть шанс понять и узнать что-то новое. А главное, полезное».

«Молодые люди, помогавшие Вигену нести картину. Кто они?»

«Можно ли получить адрес настоящего Вигена в Лос-Анджелесе? Надо попробовать с ним связаться».

«История с картиной Кузнецова тоже мутная. Стоп! А какие показания дал тот самый бывший владелец – состоятельный выходец из Узбекистана? Естественно, до того как умер, но после того как его обокрали».

«Что мне делать с “Новой Москвой”. Держать на виду стыдно, выбросить нельзя. Держать стыдно. Выбросить нельзя. Что-то в этих четырех словах зарыто такое, что может дать глобальный ответ на все вопросы. Но что?! Пока неясно. Подождем».

Который час? Вроде не очень поздно, надо набрать моего полковника из угрозыска. Нужно предупредить, что уезжаю и меня не будет довольно долго, а еще хочу задать ему некоторые вопросы. Надеюсь, ответит.

– Сергей Анатольевич, простите, что беспокою. Уезжаю дней на десять по делам. Хотел кое-что спросить. Да, спасибо. Вернусь – увидимся. Да нет, все можно по телефону. Вы же допрашивали вашего богатого узбека, у которого украли картину Кузнецова? Что он сказал? Кто бывал в доме? У него были подозрения? В кражах антиквариата и драгоценностей всегда существует наводчик.

– А он ничего не сказал. Рашидов погиб за несколько дней до того, как его дочь обратилась к нам. Она с мужем жила отдельно, но ключи от квартиры папы у нее были. Ее отца нашли на скамейке в Нескучном саду. Сердечный приступ, как сказали врачи. Так вот, когда дочка пришла к нему домой, дверь была закрыта, но не на замок. Ее просто захлопнули. В квартире пропали деньги, по ее словам, папа всегда хранил дома крупную сумму, сколько – она никогда не знала. Часы тоже не нашла в тумбочке, он их там всегда держал, а на нем в саду их точно не было. И хорошо помнит полку с древним Кораном над письменным столом. Когда труп нашли прохожие, на запястье было что-то совсем дешевое. Но она их у отца много раз видела. Так что «Патек» на двести процентов был дома. И со стены исчезла картина. Вот и все.

– Ясно. А в бумагах антикварной лавки при обыске вы ничего не обнаружили? Имена коллекционеров? Публичные фамилии?

– Нет, из известных фамилий только ваша. Простите, но сын зовет. Уроки надо помочь делать. Хорошей поездки. Если что, звоните. И я вас наберу в случае необходимости.

Так как самолет вылетал в четыре часа дня, а чемодан был собран, у его хозяина было полно времени заехать в альма-матер.

Нынешний ректор ВГИКа Владимир Малышев (а для меня просто Володя) учился в родном институте на год старше меня. Что совершенно не мешало нам быть в приятельских отношениях. Малышев был прекрасным ректором Института кинематографии, а еще он отличался тем, что всегда помогал всем вокруг. И советом, и делом. Короче, Вова не мог мне отказать.

– Да, конечно. Юрий Пименов преподавал у нас в институте на художественном факультете много лет подряд. Сейчас тебе скажу когда… А вот – с 1945 по 1972. Как раз уволился, когда ты поступил. Нет, его работ у нас нет, ты смеешься? Ты знаешь, сколько они сейчас стоят? Хорошо, что знаешь. Да, мы много храним в запасниках. А что тебя интересует? На факультете есть специальный человек. За всем следит. Вызвать? Да ты сам спроси, что хочешь. Он, правда, не так давно работает. Сам понимаешь, зарплаты у нас мизерные, вот и текучка кадров.

Минут через двадцать, подаривших нам массу воспоминаний о дивной вгиковской юности, в кабинет ректора зашел довольно неприятный персонаж, представившийся Альбертом Михайлович. Везет мне на гнусов в последнее время.

– Да у нас запасники ломятся! Уже не знаем, куда девать все эти старые студенческие работы. Иногда устраиваем выставки. Нет, что вы. Никогда ничего не продаем. Да и кому нужно это барахло? Ой, извините, курсовые и дипломные работы за все годы. Могу идти? Но если что нужно найти – дайте время. Я как раз уже несколько недель пытаюсь системный подход найти ко всему этому хранилищу. Даже опись стал делать. Могу идти?

Почему-то я был уверен, что он врет. Какой-то этот Альберт был весь неестественный, мерзкий, руки подрагивали, глаза колкие, испуганные и бегающие все время: с ректора (Малышев) на персонажа с экрана (Добровинский). Туда и обратно. Склизняк, короче.

Поблагодарив старого друга, я спустился вниз и уехал в Шереметьево. Как ни тяжелы были мои мысли после знакомства с Альбертом Михайловичем, а самолет должен с этой тяжестью все равно взлететь. Но пару звонков по дороге я обязательно сделаю…

…В восемь часов местного вечера меня прямо срубило в ресторане на глазах приятеля, и я отправился спать в гостиницу. Завтра предстоял сложный тюремный день, надо было быть свежим. К тому же до тюрьмы, расположенной в верхней части штата Нью-Йорк, пилить часа два.

Американская система правосудия совершенно ужасна. В отличие от нашей, где под арестом можно находиться во время следствия не больше восемнадцати месяцев, в США тебя могут держать в этом клоповнике годами. Никто никуда не спешит. Жизнь человека вторична. Главное для прокурора и представителя ФБР – выиграть дело. Чтобы с работы не уволили. Вот почему с подследственным идет отчаянная торговля на базе вульгарного шантажа и не менее вульгарного запугивания: «Мы докажем присяжным на суде, что ты все врешь, что ты русский негодяй, и ты получишь двадцать лет. Если ты сознаешься и все подпишешь, с твоим адвокатом согласуем пятерочку. Выбирай, придурок». Приблизительно то же самое поют и защитнику. Просто профессионалы к этому привыкли и, в зависимости от порядочности и маячащего заработка, или подталкивают несчастного к сделке, хорошо понимая, что он ничего не совершил, или предлагают все-таки идти на суд. Если финансы на борьбу практически исчерпаны, то смысла для местных адвокатов бороться за благополучие клиента нет. А вот если долларовый источник бурлит и фонтанирует, тогда идем на суд – и пусть восторжествует справедливость. Американская. Но есть в Нью-Йорке и честные адвокаты. Даже много. Человек пять. Я знаю двух. С ними и работаю.

Сами тюрьмы в Америке ужасные от слова «кошмар». Озлобленный контингент афроамериканцев, которых еще лет пятьдесят назад в СССР называли «угнетенным негритянским населением», ненавидящий все вокруг и в первую очередь белых, а также отдельно держащиеся этнические группы латиноамериканцев и итальянцев создают атмосферу, далекую от фестиваля дружбы народов. Все гнобят кого угодно, презирая друг друга, и это бесконечный круговорот ада, вони и насилия, куда иногда вмешивается администрация тюрьмы, но только для того, чтобы сделать всем еще хуже.

Однако есть и один положительный момент. Это легкость свиданий с заключенными. Ты приходишь в тюрьму, заполняешь анкету, показываешь удостоверение личности, сдаешь все вещи, кроме бумаг и бумажных денег, и идешь на досмотр. Пройдя несколько тяжелых пуленепробиваемых дверей, посетитель попадает в большую комнату со множеством столов и стульев. По периметру зала стоят автоматы с напитками, булочками, бутербродами, кофе и жареными курицами. Над всем обществом возвышается на трибуне «вертухай», с неудовольствием не понимая и с удовольствием не вслушиваясь в людской гул на всех языках мира сидящих за столами. Просто ООН в миниатюре.

Павлик, несмотря на юный возраст, держался очень достойно, даже можно сказать, по-зэковски прилично. Прекрасно владея английским языком, он избрал тактику «моя твою не понимай», что имело большое количество преимуществ: он не поддавался на провокации гнуснейшего бывшего угнетенного населения, а когда его пару раз вызывали на допросы, он требовал переводчика и поэтому имел в два раза больше времени для обдумывания ответа. Мы просидели часа три, выпили ведро бурды под названием «кофе», обсудили мой поход в ФБР и к адвокатам, в результате всего распрощавшись уже почти друзьями.

В этот вечер за ужином в итальянском ресторане я не заснул аж до десяти тридцати.

На следующее утро, согласно обеим договоренностям двухнедельной давности, я появился в проходной ФБР в downtown. По-нашему – «нижний город». На самом деле даунтаун только частично населен «даунами», а вообще-то это деловой центр Нью-Йорка. Там все когда-то начиналось, там же и знаменитая Уолл-стрит, и место, где стояли уничтоженные террористами башни-близнецы. Большое сероватое здание шедевром архитектуры явно не являлось. Впрочем, от того, что здание КГБ на Лубянской площади давно признано памятником архитектуры, тоже легче многим не становится. Процедура прохода напоминала тюремную с той только разницей, что я мог пронести телефон и айпад. Обшарпанные коридоры, драные стулья и легкий запах старья подсказал мне, что во вчерашней тюрьме все было не так плохо и точно чище. Скорее всего, «зондеркоманда» заключенных поддерживала чистоту по приказу администрации. Здесь зэков, энтузиастов швабры, явно для этого не хватало.

Меня провели до не выходящей за рамки здешнего уюта и чистоты переговорной. Все та же серость, драные стулья и запах старья. К моему удивлению, ни на одной из стен я не обнаружил вожделенного зеркала из несметного количества фильмов. По моему представлению, за ним должны были прятаться подглядывающие за мной людишки, но ничего подобного не было и в помине. Заинтересовало меня другое.

На правой от входа стене висела большая доска размером где-то два метра на полтора, сплошь утыканная портретами, сделанными в «стиле ксерокс», разных разыскиваемых ФБР людей. Лица ничего мне не говорили, тем более что надписи под ними были до смешного схожими между собой. Фамилия, имя, год рождения, рост и повторяющиеся слова: «Очень опасен, при задержании может оказать сопротивление».

Попались какие-то незнакомые славянские имена, но не более того. В основном все те же латиносы, черные и несколько итальянцев. Четыре неприятные на вид дамы. И все. И вдруг… Я не мог ошибаться. Нет, ни борода, ни волосы не могли изменить этот прищур глаз, этот нос и, главное, уши, большие и какие-то чуть-чуть угловатые, что ли. Это был он. Тысяча процентов он. Я мог поспорить с кем угодно, кроме своей мамы. С еврейской мамой спорить было бесполезно. Но в этом возможном споре она уже участвовать и не могла.

Быстро сфотографировав удививший меня портрет, я присел за зеленый металлический стол и стал ждать агента ФБР Карла Рассела.

Наконец появилось то, что называется агентом: в неказистом свитере, с папкой в руке и кучей мелко фальшивых извинений за опоздание.

У меня было на руках несколько справок для этого папы Карла.

Первая из немецкой больницы, в которой в течение двух недель находился их пациент и одновременно мой клиент – Павел. Безвыходно. Четыре операции по четыре-пять часов на сломанном в горах колене. Общий наркоз и все такое. Сроки нахождения в больнице прямо попадали на дни пресловутой хакерской атаки, инкриминируемой нашему парню.

Вторая справка была о том, что в больнице во время нахождения в стационаре запрещено пользоваться мобильным телефоном и любым компьютером. Поэтому Паша был лишен возможности делать что-либо такое, за что мечтают его наказать американцы. А в день хакерской атаки ему как раз делали пятичасовую операцию, после которой он еще несколько часов приходил в себя. Состояние, в котором находился Павел в больнице в этот день, исключало какую-либо активность. Как физическую, так и мозговую.

С глубоким отвращением, написанным на лице, агент Рассел читал мое обращение в его контору, говорящее, что в обвинительном заключении со ссылкой на «лучших американских экспертов» четко указано, что все шесть случаев компьютерных атак, в которых обвиняют двадцатилетнего парня с российским паспортом, сделаны одним и тем же хакерским почерком. Думаю, что они сами эту чушь сочинили для острастки и сами на этом попались. В моем письме на имя маромоев прямо написано: если в период двух недель, в течение которых мой клиент находился в больнице, ввиду обстоятельств, изложенных в справках, он совершить деяние не мог, а ваши же эксперты утверждают, что все атаки делала одна и та же рука, то, соответственно, и остальные пять атак Паша сделать никак не мог.

Устно я сообщил, что данные доказательства защита предоставила на стадии следствия, и теперь говорить, что ФБР этого не знало, невозможно, поэтому у них есть два варианта. Первый: выпустить Пашу и закрыть против него дело. Второй: обкакаться на суде перед присяжными. Клиент на сделку не идет и будет ждать суда. Сегодня после обеда я встречаюсь с адвокатами, координаты которых агент Рассел получит в ближайшее время.

Свитер и лицо над его горловиной тряслись от ненависти, провожая меня до выхода. Единственное, что агент процедил мне, прощаясь, это то, что он будет проверять достоверность справок из Германии, а пока их не проверит, заключенный будет под арестом.

Я попросил его в срочном порядке предъявить мне обвинение в предоставлении подложных доказательств ФБР, агента тряхнуло еще раз, и мы расстались в виде иллюстрации к исторической книге о холодной войне.

Встреча с адвокатами была только через три с половиной часа, и поэтому можно было спокойно переждать это время в ближайшей от их офиса забегаловке на Лексингтон. А заодно и подумать. Благо было о чем.

Так. Кофе и бейгл был с утра. Теперь кофе и салат из тунца. Или взять теплую пастрами?

Нет, все-таки тунец полезнее.

Кто-то звонит, скорее всего, из Москвы. Телефон не определился.

– Александр Андреевич, добрый день, не беспокою? Знаете, ваш знакомый сначала ничего не хотел нам говорить. Даже угрожал нам. Представляете? Но потом мы его убедили, что честному человеку жить спокойнее. Сейчас он вам все сам расскажет. Кстати, он не как вы сказали. Он Мусаевич.

И дальше немного не в трубку:

– Придурок, ты говорить будешь? Или опять за старое? Стоять, Зорька… Ты куда, леший? Александр Андреевич, подождите минутку. Технические накладки. Говори, урод. Не зли меня…

Чтобы не мучиться воспоминаниями, я включил диктофон второго телефона и, одновременно слушая «урода», углубился в салат. В сущности, голос рассказал мне то, что я практически и без него знал. Точнее, догадывался. Там все было как раз на поверхности. Кроме имени покупателя, конечно. И закамуфлированного отчества.

– Клянусь, не знаю. Поверьте. Александр Андреевич, умоляю… Поверьте, я все сказал. Ваши друзья… они такие злые, что я вас обманул, но сейчас одну правду говорю. Не знаю, как его зовут. По-моему, Сережа. Но мне же все равно было, как его зовут, ну поймите пож…

– А описать этого Сережу вы можете? Это хорошо. Говорите. Я, кстати, все записываю.

Через пять минут голос выдохся. Дребезжащий тенорок совсем загрустил, когда мне пришлось сообщить, где в скором времени ему придется повторить весь рассказ заново. И на этой оптимистичной ноте мы довольно трогательно распрощались. Как с телефонными собеседниками, так и с салатом из покойного тунца. Надо было еще отправить эсэмэс в Тель-Авив и постепенно выдвигаться на встречу к местным коллегам. К честным людям опаздывать нельзя. К другим можно вообще не ходить.

Коллеги удовлетворенно кивали головой, слушая мой рассказ про утреннюю встречу с агентом ФБР. Вообще, это была адвокатская контора, полностью выбивающаяся из привычных стереотипов нью-йоркских адвокатов-кровопийц. Ребята были одеты не в обычные темные костюмы и галстуки-бабочки, а в свитера и джинсы. Работали много, стоили нормально. И, на удивление, считали, что их основная задача в жизни – доказать миру, что ФБР – это скопище негодяев, но в Штатах еще есть нормальные люди, способные с ними бороться.

Поразительно, но история их борьбы изобиловала огромным количеством побед над всесильной и очень могущественной организацией. Мы договорись о сотрудничестве, и я благополучно отправился к себе в «Плазу». Сам отель «Плаза», столь возвышенно воспетый американским кинематографом, изрядно пострадал в последние годы. Обслуживание упало ниже среднего параметра, комнаты так себе, плюс еще масса снующего туда-сюда народа. Приезжим из американской глубинки очень хочется посмотреть на исторический монумент когда-то процветавшего капитализма. Не поменялось в характеристике «Плазы» только одно – это месторасположение самого отеля. Напротив Центрального парка, между севером и югом, западом и востоком. Короче говоря, еще не очень загаженное цивилизацией и демократами место. Но все впереди. Оплот демократической партии – Нью-Йорк должен себя окончательно похоронить в ближайшие лет тридцать. «Пожуем – увидим», –  подумали цирковые тигры, глядя на новую жену дрессировщика Запашного.

Утром (по местному времени) меня разбудил мой верный товарищ Емельян Захаров. Его галерея «Триумф» – просто центр историй, знакомств и находок (недаром существует в пятистах метрах от Кремля). Емеля сообщил мне, что по моей просьбе он нашел того самого грузина Жору, которого так безуспешно ищет Петр Авен, а также с которым я провел омерзительный час в «Кофемании» чуть больше двух недель назад. Моя голова была слегка затуманена разницей во времени, но, сопоставив все имена и фамилии, я пришел к двум выводам.

Первый: если Жора нашелся – это хорошо.

И второй: надо его не выпускать из цепких объятий Емели.

Оба вывода оказались никудышными: грузина Жору никто не искал, он нашелся сам; ну и держать его надобности никакой не было, он рвался в бой сам по себе и мечтал как можно быстрее кому-то исповедаться в своих грехах. За деньги.

Через полчаса телефон разбудил хозяина еще раз. Это был уже сам Георгий. Сначала я снова долго слушал о блестяще организованной им, Георгием, артели по производству подделок с подробным описанием технологического процесса. Старые холсты, сушка, старение живописи и тому подобная муть. Затем по второму разу прозвучал пронзительный рассказ про то, какая мразь Топоровский, а еще сколько денег Топоровский ему, Жорику, должен за адский труд и немыслимую организацию. В итоге все воспоминания свелись к тому, что автор либретто «Топоровский – фуфлыжник и конченый негодяй» готов рассказать всю правду правоохранительным органам в России и Бельгии за умеренные командировочные и двести тысяч долларов (наличными и вперед) на покрытие нервных издержек легкоранимой грузинской души. Пришлось на радостях избавления от Жоры передать ему координаты помощников Петра Олеговича Авена в Альфа-банке и упасть в объятия дедушки Морфея второй раз за последние сорок минут.

С утра мы с новыми адвокатами съездили в тюрьму к Павлу, и у меня еще оставался целый день для того, чтобы пройтись по антикварным магазинам и заглянуть на выставку какого-то немецкого эротомана двадцатых годов прошлого века к своему приятелю Ронни Лаудеру[118]. Сын основательницы знаменитой косметической марки был не только главой фирмы, но и известным меценатом пополам с филантропом. После ухода в мир иной его любимой мамы Эсте Ронни принял решение не наслаждаться жизнью в одном из самых шикарных особняков Нью-Йорка на Пятой авеню, а переделать здание в потрясающий музей, назвав его Neue Galerie. Из Вены была доставлена деревянная обшивка и мебель какого-то кафе конца XIX – начала XX века, и воссозданная атмосфера одной из столиц искусств заблестела по-новому. Этаж, посвященный великому Густаву Климту[119], абсолютно уникален на американском континенте. Ну а жемчужиной музея стал, бесспорно, второй по значимости шедевр после великого «Поцелуя» того же выдающегося австрийца, приобретенный Ронником в 2006 году. «Портрет Адели Блох-Бауэр». В честь этой работы был сделан фильм «Женщина в золотом», рассказывающий правдивую историю отобранной нацистами во время войны фамильной картины, когда-то принадлежавшей венской еврейской семье, и долгая борьба за нее уже в наше время с музеем и австрийскими властями. В начале нулевых эта покупка портрета Адели стала самой дорогой в мире, но зато теперь он украшает один из залов бывшего особняка Эсте Лаудер. Кроме всего прочего, Ронни еще возглавляет Всемирный еврейский конгресс, часто бывает в России, где мы с ним и познакомились. Так что нам было о чем поговорить.

На следующий день я вылетал из Нью-Йорка в Тель-Авив. У меня было десять часов, чтобы все пересмотреть, обдумать и проанализировать еще несколько раз. Десять часов – это много, но для того, чтобы решить все загадки, недостаточно.

Начнем с хорошего, а значит, с понятного.

Всем коллекционерам нравится моя идея с отпечатками пальцев художников на картинах. Осталось получить ответы от музеев, создать фонд «Подлинник» и начать работать.

Соединение менеджера по авангардному фуфлу Георгия с Авеном сняло с моих плеч лишнюю заботу. Пусть они сами по себе решают проблему подделок Топоровского хоть до прихода Мессии. Надо сказать отдельное спасибо Емельяну Захарову. Но когда в этом деле понадобится моя экспертиза с отпечатками, а она понадобится, – это будет фурор.

Дальше. Более-менее понятно происхождение «Новой Москвы» номер два. Это большой сдвиг в расследовании. Надо будет все рассказать полковнику после возвращения домой.

История с Вигеном окончательно запуталась. Вся надежда теперь на Израиль.

Похоже, что между кончиной покойного богатого узбека и деятельностью милашки-антикварщика может, точнее, могла существовать какая-то связь. Но какая? Ясности ноль.

«Помощники» Вигена в перчатках – по-прежнему темный лес. Ни кто они, ни куда делись – ответа нет.

Так же, как и афера, которую мне готовили. Как говорили у нас в школе: «Непонятно, но здорово».

Жаль, что пока из Лос-Анджелеса никаких известий. Интересно было бы найти настоящего Худояна и узнать у него, как он раздвоился.

А теперь повязку на глаза – и попробую поспать. «Самолет гудит, мотор работает, а мой миленький сидит, картошку лопает». Почему я держу в памяти всякую дурь? Например, эту идиотскую частушку…

…Давид встречал меня при выходе из аэропорта имени Бен-Гуриона в Тель-Авиве.

Жизнь очень причудливо разбросала моих одноклассников. Сережа Кузнецов стал профессором микробиологии в Германии, Дима Кирпотин – известный ученый в Сан-Франциско. Яша Лейбович, Миша Линдерман, Игорь Каплан жили в Штатах. Теперь в Москве они известные эпидемиологи, Леня Эпштейн и еще человек десять – в Израиле. Кто чем сейчас занимается, я не знаю, предполагаю, что наукой. Мы же все закончили лучшую спецбиологическую школу в Советском Союзе. Дружный и веселый был класс. Встречаемся с радостью до сих пор. А вот Давид и я в науку не пошли. Судьба распорядилась иначе. Давид Бройтман после школы сразу уехал с родителями в Израиль. Там волею Всевышнего и геополитической ситуации доисторической Родины загремел в армию. В какой-то суперспецотряд. И… сделал головокружительную карьеру в серьезной организации под названием «Моссад». Дослужился до самого-самого верха. Точно не знаю, но среди пятерки руководства «Моссада» всегда фигурировало его имя. Даже уйдя в отставку, он продолжал общаться с бывшими. Зачем? Очень просто. На вольных хлебах, если не сказать «на вольной маце», Давид открыл свою фирму, которая чем-то занималась, чем – непонятно, но при этом хорошо зарабатывала. Именно Давид Бройтман и встречал меня по собственной инициативе сегодня на Земле обетованной. Хотя я этого не просил.

– Hilton как всегда?

– Все верно. Ты получил мою эсэмэску? Я послал тебе фотку сразу после того, как вышел из конторы.

– Саш, дорогой, я бы точно сам встречать тебя не приехал, я прислал бы просто машину. А вечером бы поужинали вдвоем. Но когда я понял, во что ты вляпался, я приехал сам. У меня не очень много времени. Да и у тебя тоже, насколько я понимаю, дел до фига. Поэтому слушай меня внимательно. Папку со всеми необходимыми тебе справками и документами я тебе сейчас передам. Но на словах расскажу что-то очень важное. Готов? Организация называется «Асбат аль-Ансар» или «Лига партизан». Как ты понимаешь, мы хорошо ее знаем, но я не уверен, что ты о ней хотя бы что-то слышал. Эта очень страшная и коварная организация была создана в середине восьмидесятых шейхом Хишамом Шрейди. Официально сформировалась в самом начале девяностых. Как раз к распаду СССР, и мы уверены, что это неспроста. Штаб-квартира находится на территории одной из стран Ближнего Востока. Тебе не надо знать, где конкретно, но поверь, нам все известно. Целью организации всегда было якобы освобождение палестинских территорий от присутствия Израиля и других иностранных держав. Естественно, создание исламского государства с шариатской формой правления. Интересный момент: для них самое ужасное, что может произойти – это победа или достижение цели. Дело в том, что они сразу потеряют финансирование и защиту. Потом скажу чью – ахнешь. Что они делают у вас? Это легко. Вербовка и подготовка террористов, их переправка в точки исполнения принятого заказа, пропаганда религиозной ненависти (так у вас сейчас говорят?), самоокупаемость деятельности разными способами: от грабежей до афер. Все прочтешь. Костяк группировки – нелегалы. Основная деятельность – проведение акций по заказу и представление специально обученных подготовленных боевиков другим экстремистским организациям. По инициативе Бен Ладена на территории лагеря Айн аль-Хильва была организована подготовка боевиков для отправки в различные горячие точки. В том числе, в свое время и в Чечню. Основные враги: США, Израиль, Западная Европа, Россия. А теперь в кавычках самое смешное. «Асбат аль-Ансар» создан и финансируется ЦРУ. Не падай.

– Как? Ты с ума сошел?

– К сожалению, мы в этом уверены. Их изначальная идея была проста. Надо самим создать организацию, куда все примкнут или вольются, таким способом управлять движением и знать, как и каким образом оно развивается изнутри. Просто как здрасьте. Вот в это дерьмо вляпался мой обожаемый друг детства. Я тебя имею в виду. Теперь о фото, которое ты увидел в ФБР. Его, конечно, могли повесить на стену спецом для тебя. Но шансов на это мало. ФБР в этой игре ведут втемную. Они знают ровно столько, сколько им разрешают знать. То есть ничего. Скорее всего, портрет этого козла там висит давно и, как кажется Бюро, по делу. У нас, правда, с ним свои счеты. Слишком много крови он пролил в Израиле. Им же все равно, кого убивать: женщин, детей… разницы нет. Дальше – отчет и новое финансирование. Но наши-то думают и рефлексируют по-другому. В общем, парень приговорен. И мы до него доберемся. Поверь. Вот если по каким-то причинам ты с ним общаешься или встретишь где-нибудь, твоя главная задача – не быть в этот момент рядом. Скажу тебе правду: он года полтора назад исчез из нашего поля зрения. Но есть вероятность, что мы скоро его найдем. С твоей помощью или без, но найдем. Теперь об этой папке. То, что я могу тебе дать, я дал. Все документы на иврите. Захочешь – переведешь на русский. И последнее. Прости, но, когда я узнал, что ты его знаешь, и вы общаетесь, я должен был доложить. К тебе претензий нет. Просто должен был сказать. Коллегам, а потом тебе. И будь осторожен. Ты когда улетаешь?

– Послезавтра ночью.

– Я постараюсь тебя еще увидеть. Если нет, передай своим огромный привет. Вот твоя гостиница. Созвонимся. Ольгу встречаешь хоть иногда? Нет, все-таки я должен еще тебя увидеть. И накормить нашими вкусняшками.

Даже такие железные ребята, как Давид Бройтман, устроены все равно по-человечески. Когда-то в девятом классе он влюбился в красавицу Олю Волковицкую. По-моему, был серьезный юношеский роман. И он до сих пор помнит? Или до сих пор страдает? С ума сойти. Любовь. Самое главное из всех чувств.

…Три недели спустя два молодых и не очень приметных человека (российские коллеги Давида из ФСБ) чуть напряженно сидели у меня в офисе за нетронутыми чашками кофе.

– Александр Андреевич, мы нашли его. Он задержан. Содержится в «Матросской Тишине», изолятор номер один. Как бы наш ведомственный, ну вы наверняка знаете. На пятом этаже. Спасибо вам и вашему другу из Израиля. Вы нам очень помогли. Но теперь у нас к вам просьба. Да, вы можете отказаться. Но поверьте, что без вас мы не справимся. За последнюю неделю мы все отработали. У него был следователь, который сказал, что должен дело прекратить за отсутствием состава преступления. Там действительно очень мало улик, Мухаммед аль-Масри очень осторожен и предусмотрителен. На встречи никогда не брал с собой документы. Если бы не ваш приятель, мы бы и сейчас не знали, как его зовут. При задержании своего имени не назвал. Сколько дней он у нас, а на допросах молчит и в камере немногословен. Молится пять раз в день. И все. Сажали к нему наших, разговорить не смогли. Фанат, скорее всего.

– Фанатик, –  поправил его коллега. –  Фанаты – это в спорте и у Александра Андреевича на его лекциях. Короче говоря, последняя надежда – это вы. В комнате и тревожная кнопка, и прослушка. За дверью будут четыре вооруженных охранника. Это на тот случай, если Мухаммед на вас набросится. По какой-то причине.

После этого была еще пара встреч. Конкретно даже три. Одна с психологом, который специализировался на ментальности и поведении террористов. Разносторонний человек, говорил много познавательных вещей. Хотя большую из них часть я или знал, или чувствовал. Потом вместе с ним и еще двумя людьми составляли план разговора. Ну а последняя встреча проходила в совсем высоком кабинете.

– Мы очень вам благодарны за всю оказанную поддержку, Александр Андреевич. Это очень серьезный враг, и ваша помощь может быть бесценна. Нам надо, конечно, понимать, как глубоко и давно он у нас работает. Потому что сегодня – полный провал. Мы ничего не знаем. Детали обыска в магазине вам рассказали? Хорошо. Вы используете эту информацию в разговоре. И еще одна просьба: пока ничего не сообщайте вашему другу Давиду. Договорились? В смысле – факт того, что мы нашли этого аль-Масри.

– Немного опоздали, Сергей Васильевич. Меня же никто не предупредил. А Давид мой старинный друг. В одном классе учились. Так что израильтяне уже все знают.

– Это наше упущение. Надо было вас раньше поставить в известность. Но будем надеяться на лучшее. Еще раз спасибо. Берегите себя! И удачи вам.

Первый раунд был точно за мной.

Он вошел в комнату для того, чтобы увидеть так называемого адвоката по назначению, бесплатного, простого и почти бесполезного стряпчего. А увидел меня.

На какое-то мгновение повисла пауза. Человек остановился около лязгнувших за секунду до этого дверей и застыл. Мне казалось, что его мозг стал каким-то стеклянным, что ли. Я читал его мысли, как хороший дирижер читает партитуру перед выступлением: «Он? Как он здесь оказался? Немедленно уйти. Неспроста же здесь именно Добровинский? Значит, они все знают? Или в этой дурацкой российской системе каждый из адвокатов должен время от времени брать бесплатного клиента? Если я сейчас уйду, я не узнаю правды. А так – мало ли с кем попаду в камеру, смогу передать дальше нашим, как действовать. Останусь. Чем я рискую? Да поможет мне Всевышний».

– Добрый день, Александр Андреевич. Случайно? Или ваши подослали? Я не про российские спецслужбы.

– Нет, не случайно. Я сам этого хотел. Давно вас искал, знаете ли, и вот нашел. Очень непросто было, смею вас уверить. По всей видимости, вы меня недооценили. Наш разговор будет не очень долгим. Меня интересует исключительно то, что касается лично меня самого. Вы же не откажете мне в задушевной беседе? Тем более что ваш план был практически гениален. За исключением непредвиденных случайностей.

– Сначала расскажите мне, как вы меня нашли. А потом поговорим.

– Вы расскажете мне все?

– Клянусь Аллахом.

– Вас очень удивит, что лежит у меня в портфеле. Это ваш личный старый Коран. Я взял его с той полки за письменным столом. Я предполагал, что вы можете мне что-то пообещать и не выполнить. Вот поэтому здесь перед вами лежит святая книга. Теперь обещайте еще раз.

– Клянусь Аллахом.

– Отлично. Рассказываю. Изначально я чувствовал, что работа, которую вы меня просили сделать, была до наивности бесполезна. Смущало только одно. В картине иногда брызгала рука мастера. Он каким-то образом был к ней сопричастен. Что-то было в ней чарующее, пименовское, неподдельное, лично его – гения XX века. Вместе с тем я был уверен с самого начала, что это была не его работа. Как эти две парадигмы уживались вместе, мне сказать трудно. Но это так. Несмотря на исследование, которое вы мне принесли, я сделал свою экспертизу. Химический анализ показал, что некоторые краски на вашем холсте выпускались только во второй половине прошлого века. Это значит, что создание картины можно датировать, исключительно начиная с конца сороковых годов. Но если тонкость работы бросалась в глаза, то что получается? Очень просто получается: Юрий Пименов – преподаватель, работа ученическая, талантливого молодого человека под присмотром великого мастера. Такое часто бывает на художественных факультетах. Студенты копируют работы своих преподавателей как курсовые этюды. Поэтому вы и начали обходить художественные вузы в надежде обнаружить в запасниках никому не нужные копии картин, сделанные студентами по оригиналам их преподавателей. Даже самому мастеру интересно объяснить и показать ученику свою личную идею создания, свою задумку, свою работу, наконец. Размышления привели меня к тому, что это произведение было точно создано под присмотром Пименова – преподавателя. Найти, где он работал после войны, особого труда не представляло. ВГИК. Всесоюзный государственный институт кинематографии. Пренеприятный человек, у которого вы купили «Новую Москву» из студенческих запасников, сначала ничего не хотел рассказывать. Но еще раз повторюсь, вы меня недооценили. Моими клиентами были и Вячеслав Кириллович Иваньков, он же вор в законе Япончик, и его любимый коллега Дед Хасан, и еще масса симпатичных и отзывчивых людей. Дед Хасан вообще часто приходил к нам в офис чаю попить и поболтать по-стариковски о всяком. Ни того, ни другого на свете уже нет. А вот связи с их людьми у меня остались. Когда три рыцаря по моей просьбе приехали ко входу в институт и встретили там того типа, он молчал и сопротивлялся не очень долго. Секунд тридцать. А потом все рассказал. Кому, что и за сколько. Но была одна любопытная деталь. Кроме того, что Альберт Михайлович, а на самом деле Мусаевич, продал вам картину, вы, представившись, кстати, Сергеем, заинтересовались, как бы это сказать, его мусульманским происхождением… Он был уже у вас на крючке за воровство. Ведь ту картину, копию «Новый Москвы», он просто для вас украл. Вы встречались с ним еще три раза, давая ему всякие задания. Какие, не мое дело. У вас своя борьба, у меня своя жизнь. Одно было понятно: вы не Виген, вы не христианин, значит, к армянам не имеете никакого отношения. Альберт быстро осознал, что два удара по печени сегодня не получить лучше, чем получить. А тому Сергею, то есть вам, можно будет и лапшу повесить на уши. Только если вы меня недооценили, то он вас совсем не оценил. Вот почему подробно описал «моим представителям» и интересующую меня сделку, и то, как выглядел «Сергей». А он выглядел точно как вы. Но армян-мусульман я еще не встречал. Вот поэтому я и решил, что вы не Виген. Тогда возник вопрос, кто вы и зачем вы?

– А какая вам разница, кто я и зачем я?

– Объясню. Первое и очень существенное обстоятельство – это то, что я занимаюсь в данный момент, частично и по вашей вине, историями подделок. Бизнес должен уже через несколько лет принести мне много материальных благ…

– В смысле – денег?

– Да, в этом смысле. Плюс слава и мировая известность. Пока что это безумно интересно и очень забавляет. Если хотите, и будет время, потом расскажу.

– Время – это то, что у меня есть в избытке.

– Второе. Меня все время тревожил и не оставлял в покое характер аферы, которую вы мне готовили. Я никак не мог понять, где же «порылась собака». Собственно, за этим я и пришел.

– Вы все еще не сказали, как меня нашли здесь. Помните наш уговор? Я свое слово сдержу. Но только в одном случае. Еще раз, как вы меня нашли?

– Итак, сказал я себе, каковы же параметры задачи. Я знаком с мусульманином пятидесяти пяти – шестидесяти лет, обладающим глубокими, можно сказать, фундаментальными знаниями в области искусств и, что характерно, истории искусств. Дано не всякому. Такие знания получают исключительно на серьезных факультетах отечественных универов. Больше нигде. И это чувство шло от вас очень явственно. Исходя из оценки вашего возраста, я пришел к выводу, что вы учились лет сорок назад в каком-то очень хорошем вузе страны. Причем учились хорошо. Пользуясь своей репутацией коллекционера и исследователя, я начал поиск. Уже с третьей попытки я обнаружил талантливого молодого человека, сына сирийских коммунистов, родители которого приехали в СССР по своим делам в самом начале восьмидесятых. А затем остались, поселившись в нашей стране. Ребенку надо было дать образование и, видя его интерес к прекрасному, было решено отдать вас в Ленинградский университет на факультет изящных искусств. Или как он там называется. Культурная столица великой страны себя оправдывала. Вместе с тем слова Альберта прямо обозначали круг ваших интересов. Подтверждение этому я нашел в вашем кабинете – это старый Коран и коврик для намаза. Пока все сходилось. Однако на определенном этапе вы исчезли. Выезд из страны? Это не очень укладывалось в выстроенную мной схему. Выезжают, закрывая дела. Или хотя бы оставляя доверенных лиц для подведения итогов. Значит, вы здесь, в России, и ушли в подполье. Но кто-то должен был прийти за картиной. Или за деньгами. Но никто не приходил. Следовательно, вы просто не можете это сделать по каким-то причинам. Или боитесь чего-то. В нашей стране, если человек не приходит за деньгами, это означает, что просто в какое-то время пришли за ним… Или он умер. За последний квартал, а ровно столько мы с вами не виделись, в СМИ два раза появлялась информация о том, что ФСБ задержала мусульманских террористов на территории нашей страны. Прошу прощения, по подозрению в терроризме. Один раз в Казани. И один раз в Москве. Я послал своих стажеров связаться с судами и правоохранительными органами на предмет моей бесплатной защиты. Предлог простой: на работе якобы затишье, как раз самое время отработать гратис. Первая же папка имела ваше фото на обложке. Без имени. В сущности, это все. Нет, вру, так как вы молчали, вам дали псевдоним. «Лысов». Что и соответствует действительности, и одновременно смешно.

– Жаль, но вы очень талантливый человек, Александр Андреевич, –  неожиданным шепотом заговорил мой визави. –  Почти все, что вы рассказали, точная правда. Несколько дополнительных штрихов. Виген – это старинный друг, парень, с которым я учился на параллельных курсах. Он уезжал в Лос-Анджелес к родственникам и спокойно оставил мне свой внутренний паспорт. За небольшие деньги, разумеется. Но мне непонятно одно: в этой моей истории вы не в накладе. Картина у вас, претензий к вам ни у кого нет. Зачем вы здесь? Я так и не сообразил. Только из-за того, что не поняли аферу?

– Думаю, что это главное. Но есть кое-что еще. Я возвращаюсь к идее, о которой я вам говорил, а также на которую вы меня натолкнули. Это история с подделками. Для того чтобы поднять эту глыбу, которую я задумал, нужны деньги. Немало. Генетически вынимать из загашника не хочется. Тогда и родилась мысль, что за готовящийся мне кидок вы должны заплатить. Почему нет? Мне все равно, чем вы занимаетесь и чем займетесь на свободе, но после изучения вашего довольно тощего, хотя и сложного дела у меня сложилось впечатление, что я могу попробовать вас вытащить из «Матросской Тишины». Если, конечно, вы этого захотите. Но это будет чего-то стоить. Я возьму с вас пятьсот тысяч за попытку меня обмануть в истории с Пименовым, при условии, что вы мне рассказываете всю схему, и полтора миллиона за выход из этого прекрасного санатория. Однозначно все в долларах. При этом я хорошо понимаю, что денег здесь и сейчас в СИЗО у вас нет, но мы договоримся, как это сделать. Я уверен. Теперь расскажите мне схему, и я пойду.

– Вы торопитесь?

– Мне надо успеть на ужин с друзьями. Завтра я занят в офисе. Очень хороший клиент, которому невозможно отказать. Потом выходные. А в понедельник или во вторник я у вас. Если вы этого хотите.

– Еще как хочу, а что, на сегодня все? –  в глазах читалось неподдельное изумление и какое-то чувство растерянности. Ни слова о политике, ни слова об интересе к его деятельности. Так… разговор как в любом кафе. –  Я же хотел рассказать вам историю «Новой Москвы».

– Это не к спеху. Отдыхайте и думайте. И еще, самым сложным для выхода отсюда будет объяснение, кто вы и как вас зовут. Не говоря уже о документах. Это ваше домашнее задание. Попробуйте найти какое-нибудь логичное разъяснение произошедшему. А я уже версию отшлифую. Как следует. Не сомневайтесь. До скорого.

Пока я, не торопясь, получал обратно документы и вещи, запрещенные к проносу в комнату для посещений, молодые люди должны уже были спуститься вниз и ждать меня в кафе неподалеку.

Через двадцать минут я увидел один кофе на столе и два напряженных, если не сказать злых, лица по обеим сторонам единственной чашки.

– Как вы могли изменить весь сценарий выстроенного и детально проговоренного с вами диалога? Мы договаривались совсем о другом. Вы что сделали? Пытаетесь сломать нам всю операцию?

– Не стоит так со мной разговаривать, иначе я сейчас уйду. Для вас, молодые люди, могу пояснить. Я увидел его глаза. Я увидел страх и растерянность. Мне нельзя было действовать шаблонно. Понимаете? Или не понимаете из-за приказа?

– А зачем вы ушли так рано? И что это за история про полтора миллиона долларов? Он никогда не заплатит. Мы ничего не поняли.

– Он не должен был видеть моей заинтересованности. Ни в чем, кроме денег. Например, завтра у меня в офисе хороший клиент, и поэтому я не приду. Заработок важнее. А вот если надумает про полтора миллиона и поймет, что жадность – двигатель прогресса, его прогресса, то у нас есть шанс. Я буду действовать так, как удобно и понятно мне. Хорошо?

– Мы будем вынуждены написать рапорт Сергею Васильевичу. Вас должны будут отстранить от операции.

– Пишите кому хотите. Но Мухаммед – мой клиент. И никто сегодня отстранить меня от вашей операции не сможет. Легально – я имею в виду. Хороших выходных. «Шалом вам в хату», –  как говорит знакомый раввин.

Дома, откинувшись на спинку кресла и сняв очки, я слегка погрузился в сон. Мне казалось, что я справлюсь со всем в одиночку. По крайней мере, так хотелось. Это была моя война. И только. В ней помощники могли лишь помешать. И наши, и израильские.

Пришлось, в конце концов, открыть айпад и начать писать. Слова на бумаге всегда выглядят ярче, чем в воздухе. В следующий раз я посмотрел на часы в половине первого ночи. Ко вторнику все более-менее было готово. Включая меня самого…

– Главное – это подписать договор и оставить картину у клиента. Как только она попала ему в руки, через несколько дней с ним можно делать абсолютно все. Он должен будет рассчитаться, иначе над ним повиснет уголовка. А дальше все зависит от настойчивости продавца. Вы понимаете, о чем я?

Пришлось улыбнуться.

– Прочтите, что я за вас написал. Для меня это очень важно. Во-первых, хочу узнать, работают ли мозги. Во-вторых, этот подвид аферы был до сих пор мне неизвестен. Вдруг дальше пригодится в карьере адвоката. Ну а в-третьих, как это ни смешно, хотел посмотреть на вашу реакцию. Я никогда не таил зла на людей, пытавшихся меня надуть. Если у них получилось, то в этом виноват я сам. Не просчитал. А если не получилось, то я молодец. Так на что обижаться? Вот поэтому предлагаю вашему вниманию текст.

«Не могу ничего сказать по поводу того, был ли я в этой комбинации первой жертвой. Но в данном случае это несущественно. За основу комбинации берется работа, являющаяся копией или хотя бы интерпретацией какого-нибудь “публичного шедевра” (назовем его так). Вам доподлинно было известно, что крупные отечественные художники, преподававшие на художественных факультетах, часто предлагали студентам делать копии с известных работ прошлого. Этим копиям на сегодняшний день, если их найти, от восьмидесяти до пятидесяти лет. То есть факт старения картины налицо. Картина покрывается с годами тонкой сеткой – кракелюром, холст сзади картины темнеет, гвозди на подрамнике ржавеют. Все старение работы идет исключительно естественным образом. Легко также получить химический анализ красочного слоя, который точно покажет годы написания данной живописи. Где найти такие старые копии? Ну это вы знали уже давно, когда учились в советском вузе и наверняка дружили и общались со студентами художественных факультетов. Теперь сам момент аферы. Требуется найти жертву, способную получить от вас на время картину в свое обладание. Если она брать ее не хочет, то существует такой же «милый и неожиданный» подход, как был предложен мне. Теперь самое увлекательное. Жертве необходимо преподнести договор комиссии или любой другой в таком же духе, в котором будет указано, что вы передали (а вторая сторона получила!) объект, который, возможно, является авторской копией шедевра. В случае, если это настоящая авторская копия, то есть практически оригинал (!), стороны определили ее стоимость в некую серьезную сумму. А почему нет? Дальше есть нюансы, особой роли не играющие. В случае со мной, если бы я доказал, что это подлинник, то с продажи якобы получил бы пятьдесят процентов, а вот в случае, если бы все вскрылось, то есть обнаружилось бы, что “Новая Москва” уж очень новая относительно старой и настоящей… Тут мы и подошли к самому захватывающему моменту. В вашу задачу входил только один вариант. Он был настолько прямой, насколько возможно, но от этого убийственно точен. Через неделю, месяц, два – все равно, вы приходите к известному публичному коллекционеру за результатом или за картиной и в момент возврата объявляете ему, что это совершенно не та работа, которая фигурировала в договоре какое-то время назад. Удивление лоха очевидно. Как? Как такое может быть?! “А очень просто, –  объявляете вы. – За то время, за которое работа находилась у вас, –  говорит Виген Александру Андреевичу, –  вы сделали копию, теперь пытаетесь всучить ее мне. Смотрите наш договор, видите там сумму? Извольте вернуть или мою работу, или деньги”. Жертва начинает анализировать, как все было, и вдруг вспоминает, что ни Виген, ни его помощники в белых красивых перчатках к картине-то и не притрагивались! Смешно, но напуганный человек будет думать о ваших отсутствующих отпечатках пальцев. И кусать себя за локти. И вот тут начинается серьезный шантаж. “Я этого так не оставлю. Я пойду в полицию. Да как вы смели попытаться мне, антикварному дилеру, подсунуть это ваше фуфло, сделанное за месяц? Я через неделю соберу пресс-конференцию. Меня не проведешь! Мы живем в правовом государстве…” Ну и так далее. Есть еще одна вещь, которую я сразу не заметил. На фото, которое фигурирует в договоре, было нанесено мелкое искажение в нижнем углу. Потом вы его замазали. То есть на картине, которую жертва аферы хочет передать обратно дилеру, угол другой. Пусть маленькая, но неточность. Неоспоримый аргумент. Дальше идет психологический фактор давления, и вы сходитесь на какой-то сумме. Гениально».

В лице «клиента» я увидел проскользнувшую улыбку. Он кивнул и показал мне большой палец.

– Вы были вторым, но какое это имеет значение?

– Мне все равно. Я вам уже сказал. От скандала меня уберегло ваше задержание. Все так? Еще одна важная вещь. Так как с этой аферой вы ко мне не пожаловали, не требовали денег, не шантажировали, чтобы вы были спокойны, вам никакой статьи никто вменять не будет. По крайней мере, в эпизоде со мной. Про других не знаю и не советую вам их вспоминать, а также мне про них рассказывать. Договорились? Все же я ваш адвокат… Теперь по главному делу. В прошлый раз я говорил вам, что мне нужны документы, подтверждающие вашу личность, чтобы вытащить вас отсюда. Ну и денежный вопрос надо будет как-то решать. И, самое главное, решить.

– Я не могу ничего решить, пока я здесь. Или вы верите мне, или нет. Деньги на свободе я найду в течение недели.

– Все понимаю. Но мне нужен задаток. Хотя бы тысяч триста. Подумайте. Я не тороплю вас, но у следователя может быть иное мнение. Я пойду? Сегодня вторник. Вернусь в четверг. Но без задатка это будет последний визит. Дальше вы сами.

Положив папку на стол, я протер очки и начал собирать бумаги.

Неожиданно бывший Виген развернул к себе один из моих листков и быстро написал что-то арабской вязью. Это были три строчки, которые, естественно, я никак не мог понять. Внизу был написан номер телефона и больше ничего.

– По этому номеру пошлите фото того, что я написал. Ватсап. Остальное произойдет само собой. До четверга.

Все те же молодые люди ждали меня в одной из совещательных комнат Преображенского суда. Попасть туда без разрешения судьи просто невозможно. Неглупо. Если за мной следят, то туда они точно не попадут. Однако на этот раз эфэсбэшники были более улыбчивы и в хорошем настроении.

– Отличная работа, Александр Андреевич. Только не пишите со своего телефона. Мы все сделаем сами. С вами очень приятно сотрудничать, но вы не командный игрок. Вы сами по себе, а это большая сложность, честно говоря. Если бы начальство так вам не доверяло…

– У него нет выхода. Это так просто.

Разговаривать было больше не о чем. От кофе уже тошнило, и мы расстались до среды. До вечера среды.

– Там серьезная организация, как мы теперь понимаем. Но в нашей группе задействовано столько народа, что я надеюсь, мы все вместе справимся. Докладываем. СМС отправили. Телефон сразу после этого заблокировали. Но мы отслеживаем все его предыдущие передвижения и области сопровождения, контакты и тому подобное с другими номерами абонентов. На номер, с которого было направлено СМС, пришло сообщение. В «Кофемании» на Никитской для «Ярослава» будет лежать пакет. Пакет ваш водитель Игорь забрал немедленно, как договорились, но, по нашим данным, он находился там уже несколько часов. Почему попросили вашего Игоря? Они могли установить слежку за человеком, пришедшим в «Кофеманию». Если следили, и Игорь довез их до офиса – это очень хорошо. Если они еще и узнали, кто он, то еще лучше. Пока же мы очень осторожно устанавливаем, кто принес конверт на Никитскую. В лоб действовать опасно, можем спугнуть. Но запись со всех камер просматриваем, передвижение мобильных телефонов изучаем, хорошего человека из работников кафе нашли, он тихонько нам все узнает и помогает чем может.

– Два вопроса. Что написано на бумажке? И что было в пакете, который вам передал Игорек.

– Написана была какая-то ерунда. Стихи-не стихи. На русский перевели так: «Ты не один. С тобой Бог».

– Это, похоже, Омар Хайям[120]. «О, не печалься одиночеству. Создатель в радости и горе всегда с тобою был и будет». Думаю, что смысл фразы не так важен, как некий пароль.

– Кто такой Омар Хайям? Писатель? Относительно пароля вы, наверное, правы. И реакция на него была нестандартной. Дело в том, что в оставленном пакете находилась непонятная сумма: девять миллионов триста две тысячи сто рублей.

– Подозрительная история. И больше ничего, как я понимаю? Посмотрим, что будет дальше.

В четверг характер наших встреч довольно резко изменился. Со мной разговаривал нагловатый клиент, заплативший, как он думает, адвокату кучу бабла за ни за что.

– Вы получили деньги?

– Да. Странную сумму.

– Какую? Назовите точно.

– Девять миллионов триста две тысячи сто рублей. Что это? Это совсем не те деньги, которые я просил приготовить.

– Подождите, я запишу. Бухгалтерию будем вести оба. Вы не доверяете мне, я не доверяю вам. Это накладывает обязательства с обеих сторон. Сумме не удивляйтесь. Люди собрали все, что у них было. Кто забирал деньги?

– Прекрасная платформа для работы адвоката с доверителем. Просто торжество оптимизма. Мой водитель забрал эти копейки. Это важно, кто забрал? Чушь. Детские игры. Что теперь?

– Копейки? Вы еще и этого не заработали. Делайте то, что нужно, и все получите. А пока можете идти. Мне надо подумать. Да, еще. Дайте мне двадцать тысяч рублей пятерками. Отминусуйте из записи прихода. Так, мне надо спрятать эти бумажки… Как вы знаете, нас каждый раз обыскивают, когда ведут сюда, а потом обыскивают, когда ведут обратно. Будете мне носить деньги каждый раз. Поменяйте по тысяче половину. Вот. На сегодня все.

Прощаться вежливо не хотелось. Буркнув что-то себе под нос, я вызвал охрану и собрал бумаги со стола. Мой «недоверитель» сидел с закрытыми глазами, чуть откинув голову назад. Что в ней творилось, мне было неизвестно. Все-таки ходить по тюрьмам – это не мое. Но что делать… Надо было срочно увидеть ребят из ФСБ. Мне показалось, что я вдруг понял что-то важное.

Через двадцать минут оба офицера сидели передо мной, молча и одновременно скептически уставившись в бумажку с написанной цифрой.

– Вы уверены? Мы сейчас все организуем, а потом ничего не произойдет. И все затраты коту под хвост. От начальства влетит по полной.

– Ссылайтесь на меня. Скажите вашим, что я уверен, просто нельзя упустить момент. Именно сегодня и именно сейчас. Он ждать не будет.

Несколько дней спустя я сидел за соседним столом с Сергеем Васильевичем в ресторане «Большой». Руководство было с какой-то дамой, присутствие которой мне не нужно было принимать во внимание. Насколько я понимал, дама исполняла роль статиста. Только псих может разговаривать наедине с самим с собой. Остальным такой монолог со стаканом бросится в глаза, особенно если они пристально наблюдают. Я медленно поглощал свою любимую котлету, якобы читая журнал, и совершенно не смотрел на соседа справа. Когда мне надо было ответить, приходилось брать телефон и как будто кому-то звонить. Таковы были инструкции. Никогда не хотел играть в шпионов и вот попал в какую-то передрягу…

– Александр Андреевич, я бы не стал устраивать весь этот балаган, если бы дело не приняло такой оборот.

Краем глаза я видел, что собеседница говорящего человека кивнула и, как бы любя, улыбнулась словам говорившего. Я весь ушел в журнал и котлету. Если не считать моего правого уха.

– Вы были правы, и денежная сумма, переданная вам, оказалась номером телефона. Он прибавил к этой цифре еще девять-ноль и позвонил. Я уверен, что все было согласовано заранее, кроме самого номера телефона. Просто террористы боятся нас и, кстати, правильно делают, поэтому периодически меняют номера телефонов. Замечательно, что вы нас предупредили о своей догадке. Ваш подопечный дал охраннику пять тысяч рублей и попросил у него телефон на полчаса. Для парня, который получает в месяц сорок тысяч, пятерка – большие деньги. Он это знал и на это рассчитывал. Благодаря вашей догадке мы вовремя сработали. Весь разговор записан.

Жутко захотелось кивнуть остатку котлеты, но я сдержался. Вместо меня кивнула дама. Молодец.

– Разговор был на арабском и не очень хороший по отношению к вам. Надеюсь, что отнесетесь с пониманием, и все, что я скажу, это не мои слова, а этого человека. Для начала он поинтересовался, действительно ли мужчина, который забирал пакет из кафе, ваш водитель. Ему ответили утвердительно. Печально, но никто из наших ребят не увидел слежку за Игорем. Предположу, что просто сфотографировали и его, и ваш «Роллс» и дальше полюбопытствовали в доме, где у вас и гараж, и офис. Кто-то там (или консьерж, или соседи) подтвердил личность Игоря. Это хорошо. Однако есть и другая сторона. Он попросил за вами последить и, если только будет установлена связь или с нами, или с какими-то израильтянами, вас надо будет… сами понимаете, не хочу уточнять. Дальше он говорил о том, что есть большой шанс, что ваша иудейская сущность возымеет верх надо всем, и вы, думая, что впереди большие деньги, все сделаете, чтобы его вытащить на волю из тюрьмы. И тут у него серьезный шанс сыграть на вашей жадности. Если это так, как он думает, то вы не сотрудничаете ни с нами, ни с израильтянами. Конечно, денег вам никто платить после выхода не будет. Это он успокоил собеседника. Ну а если вы будете требовать и все такое, то понятно, что будет… Опять уточнять не хочется… Кстати, про пакет с деньгами. Анализ купюр ничего не дал. Но это и ожидаемо: надежда найти что-нибудь была мизерной. Отпечатков пальцев на пакете несметное количество, разобраться невозможно. В общем, с этой штукой – путь в никуда. Будет время, попросите Игоря подписать документ о передаче нам пакета с деньгами. Бухгалтерия требует, вы уж извините. Они иначе не смогут оприходовать. Теперь о самой операции. Вокруг вас постоянно появляются два номера телефона. Это и есть ваш хвост. Или хвосты. Следят довольно умело, надо сказать. Если бы мы не засекли двигающиеся с вами уже несколько дней одни и те же номера, так бы ничего и не поняли. Очень здорово, что вы не оглядываетесь и не придумываете ничего шпионского. Машину мы тоже пробили. Это все у нас под контролем. И на данный момент в нашем поле зрения уже девять человек. Работаем очень аккуратно – нельзя никого спугнуть. Как вы и настаивали, разрешение у родственников запросили. Думаю, что получим. Теперь к вашему клиенту. Вы уверены, что ничего нельзя сделать, поэтому придется освободить? Соглашусь, что нет никаких улик. Разговаривали они исключительно на религиозные темы. Вербовали-то другие. Мы ищем зацепки. Но пока не понимаем, что предпринять. Документов на Вигена нет. Могли бы привязаться к этому, но тоже не получается. Ну и что, что его все называли так? Это же не криминал. У вас вот в паспорте записано имя Александр, а жена наверняка зовет вас Саша. Это как пример. На сегодня решения нет. Точно знаю одно. Пока он документы не найдет и не предоставит, мы его не выпустим. Очень крупная рыба этот ваш антикварщик. Вот и работаем вовсю. Во многих делах о терактах фигурирует некий человек, что называется, за кадром. Все уверены, что это именно он. Но с этой уверенностью к прокурору не придешь. Даже тот самый телефонный разговор, который мы, естественно, записали, хоть и понятен по сути, но настолько красиво и витиевато обставлен, что к делу тоже не пришьешь. И последнее. До тех пор пока вас ведут, мы встречаться не должны. Сами понимаете, как это может быть опасно. В случае необходимости пусть ваш Игорь звонит со своего телефона. Номер у него записан. Я какое-нибудь спокойное место, где вы часто бываете, придумаю. Там и поговорим. Всего вам хорошего. Удачи вам. Мы еще посидим. Как вы любите говорить? «До скорого»?

В это время дама, глядя на своего визави, мило захохотала, будто ей рассказали смешной анекдот.

– Нам пора заканчивать. Вы уходите первым. С понедельника начинаем фазу «Документы». Три дня без слежки – и вам передадут наше возможное место встречи. Но осторожность надо будет соблюдать в любом случае. Сегодня не следят, а завтра начнут снова. Всего хорошего вам. Или как вы говорите: «До скорого!»

– Где вы были всю неделю? Я вам плачу за то, чтобы вы работали.

– Смените тон, Виген, или как вас там зовут. Как вы мне платите, так я и работаю. Мне нужны от вас ваши настоящие документы. Иначе вы здесь сгниете. Учтите, что их будут проверять. Это я говорю вам, специалисту по подделкам. Не надо мне подсовывать всякое фуфло, которое подарит вам еще одну статью из Уголовного кодекса. Кроме того, вы подпишете заявление и передадите его через начальника СИЗО, текст приготовлю, как только увижу ваш паспорт. Смысл заявления будет сводиться к тому, что у вашего адвоката, то есть у меня, находится ваш паспорт и остальные бумаги, если они есть, конечно. Допросить, откуда я их взял, меня не могут по закону. Если у вас там что-то просрочено, типа паспорта или регистрации на территории нашей страны, вас наверняка вышлют из России. В случае если вы иностранец. Но это не тюрьма. И не двадцать лет в лагерях. Вам все понятно?

– О том, вышлют меня или нет, не беспокойтесь. Не ваше дело. Это моя забота. Меня просто надо вывести отсюда. И все. Уголовное дело вы закроете сами. Да и что они могут мне предъявить? Настоящие документы у вас будут. Послезавтра в три часа дня на МКАДе вы заедете в карман на…

– Больше ничего? Я никуда не поеду. Никаких карманов. Есть мой офис – и этим все сказано. Адрес вы хорошо знаете: Пименова в кавычках вы же туда привозили. Не нравится – найдите другого адвоката и, как в том романе, «дальше живите сами». Будет так, как я вам говорю, или давайте распрощаемся. Свой гонорар, который вы мне бросили с барского плеча, я уже отработал.

Есть категории людей, воспринимающие в диалогах только шантаж и жесткость. Нормальное обращение принимается за слабость. Он был тем человеком, с которым мягкие разговоры и интеллигентное убеждение были просто потерей времени. Нехорошо давить на человека в кутузке, но другого выхода у меня не было. И, по сути, он для этого все сделал сам.

– Александр Андреевич, я совершенно не хотел вас обидеть. Просто если заехать в этот кармашек, то проследить за людьми и машинами в нем не так легко. По Кольцевой мчатся автомобили, и, если кто-то притормозит, нам сразу станет ясно, что за нами следят. Вас могут пасти всякие органы из-за меня или из-за каких-нибудь других ваших клиентов. Зачем нам рисковать? Только из-за этого. Мы же хотим с вами практически одного и того же: я – выйти отсюда, а вы – получить свой гонорар.

Если бы он только знал, чья бухгалтерия оприходовала первую часть этого гонорара…

– Бесполезно объяснять, Виген. Если ваши люди могут в три часа быть на МКАД, они могут быть в это же время и у меня в офисе. Договорились? Я жду документов. Остальное попытаюсь сделать как можно быстрее.

– Вы гарантируете, что я отсюда выйду в течение, скажем, двух недель?

– Я ничего не гарантирую. До свидания. Хотя нет, у меня есть еще вопрос. В заявлении на имя следователя мне надо будет написать, почему у вас с собой не было ни одного документа, а также почему вы все это время не хотели, чтобы их ему принесли. Иными словами, почему вы скрывали вашу личность?

– Не знаю. Подумайте или придумайте сами. Вы же адвокат, и все говорят, что гениальный.

Не прощаясь второй раз, я оставил лязгающую дверь позади себя. Так же как и отвратительное настроение.

На этот раз место было выбрано намного удобнее для дискуссии, чем в прошлый.

Президентская ложа стадиона «Динамо» была и уютна, и уместна для этой встречи. Чтобы попасть на стадион, надо было иметь билет, а чтобы попасть в ложу, надо иметь туда приглашение. К тому же матч обещал быть очень интересным, и публики собиралось много.

В ложе мы сели за столик на восемь человек. Просто рядом. Просто два случайных собеседника. Два болельщика «Динамо».

– Сомневаюсь, что документы будут настоящими.

– А я уверен. Он не будет так рисковать. Еще раз, у вас против него ничего нет, и он это хорошо понимает. «Смысла нет заходить в блудную», –  как говорил один мой покойный клиент.

– Результаты экспертизы после полученного разрешения у родственников уже есть. И вы опять оказались правы. Теоретически у нас все готово. Если бы не слово офицера, мы никогда бы не пошли на ваш план. Но весь успех операции зависит и зависим от вас. Ничего не поделаешь. Постоянную охрану вам тоже предоставлять не очень хочется. Как и обещал, я лично проверяю все до самых мелочей. Мы должны свести все возможные просчеты даже не до минимума, а до нуля. Кстати, у меня такое впечатление, что наш начальник будет докладывать о результатах сами знаете кому. Вы хотите, чтобы вас представили к награде?

– Нет.

– Да? Почему, позвольте спросить?

– Потому что у меня с этим так называемым Вигеном свои счеты. И если бы не цепь случайностей, я говорю о том, что было в Нью-Йорке и потом в Израиле, то мы бы вообще ничего не знали до нынешнего дня. Так что награждать надо его величество случай. А еще так безопаснее. Поверьте. Но не это сейчас самое важное. Мне надо точно знать, когда вы его выпустите. И настоящие у него документы или нет – все это уже вторично. Для всех, включая вас, вашу организацию, его самого и меня.

– Согласен. Но он может уйти?

– От вас или от израильтян?

– Не расстраивайте меня. Начинается матч. Удачи нам всем.

Через день без звонка в офисе появился молодой человек двадцати – двадцати пяти лет и после недолгих переговоров в приемной положил мне на стол паспорт. К моему удивлению, это был российский общегражданский паспорт, как и положено, с регистрацией. В одном из спальных районов Москвы. Посыльный поинтересовался, может ли он идти и уже привстал для того, чтобы исполнить свое желание без спроса.

– Подождите.

– А чего ждать? Меня незнакомый человек попросил занести сюда документ, дал пятьсот рублей, и я больше ничего не знаю.

– Это вы расскажите кому-нибудь другому. Мне точно белиберду слушать не хочется. Идите и положите паспорт куда-нибудь, желательно на видное место, по адресу на этой странице. У вас два часа, чтобы это сделать. И не спорьте со мной. Владелец паспорта хорошо знает, что развитие его ближайшей карьеры зависит от этого документа. Незнакомцу за пятьсот рублей такое не доверяют. До свидания.

Не говоря ни слова, неприветливый гость покинул переговорную, бормоча про себя что-то, как я понимаю, не очень лестное в мой адрес.

Это был тот случай, когда надо было срочно ехать и по дороге звонить, писать и думать.

Через час я сидел напротив клиента в «Матросской Тишине».

– Почему вы не сказали мне, что вы еще и гражданин России?

– Вы не спрашивали. Я получил гражданство в конце девяностых. А что это меняет?

– Многое. Иностранный паспорт мне мог принести иностранец, прислать с курьером, по почте, в конце концов. Но там у вас регистрация, и федералы нагрянут немедленно с обыском по этому адресу. Сколько человек там зарегистрировано? Двадцать? Сто? Сто двадцать? Только не врите мне – это важно.

– Не знаю сколько. Много, наверное.

– Я сейчас продиктую вам текст заявления, из которого будет следовать, что при вашем задержании с вами очень плохо обращались, документы вы оставили в этот вечер дома, а так как по натуре вы человек обидчивый и гордый, то вы и замкнулись в себе и ничего никому не говорили все это время. Теперь вы разрешаете следствию изъять ваш паспорт по известному адресу. Вы сами предупредите, чтобы в квартире никого и ничего не было?

– Да, сам. Я об обыске в квартире не подумал. Я там был-то всего один или два раза. Диктуйте. И скажите мне, когда я выйду?

– Как только вы напишете заявление, я тут же поеду к следователю. Вы согласны? Дальше все решится за три-четыре рабочих дня, я полагаю. И все. Так мне сразу ехать?

– Да, конечно.

– И последнее на сегодня. Мой гонорар готов? После вашего выхода на свободу он мне будет нужен в этот же вечер. Хорошее быстро забывается. Поэтому не будем откладывать до лучших времен час расплаты.

– Все готово. В этот же вечер? Пусть будет так. А пока диктуйте заявление и уходите.

– Он не позвонит?

– Исключено. Охранник, который одалживал Вигену телефон, еще два часа назад плохо себя почувствовал и уехал к врачу. Никаким другим образом ваш клиент доступ к телефону не получит.

– Вы помните, что время пошло? У вас три дня, чтобы все проверить. В четверг он выйдет на свободу.

– Как жаль, Александр Андреевич, что вы не мой подчиненный. Я бы так вас сейчас послал за ваше занудство. Да, все готово.

– Насмешили. Никогда не был ничьим подчиненным. Но послать можете. Мне все равно.

Мы разъединились. Впереди, как я думал, маячили три бессонные ночи. Ничего подобного. Я спал как сурок в норке. С видом на Москву-реку, но это уже детали.

Копию документа об освобождении я передал ему лично. Оригинал уже лежал на столе у начальника изолятора. Было начало двенадцатого.

– По правилам изолятора, чтобы покинуть этот гостеприимный дом, вам следует заполнить определенный «бегунок». Там наличествуют такие пункты, как отсутствие задолженности в ларьке, библиотеке… и еще что-то, о чем я понятия не имею. Это внутренняя бумага, с которой я никогда не сталкивался. К вашему сведению, ваша фамилия и паспортные данные со вчерашнего дня значатся в здешнем деле, так что вас выпустят согласно всем правилам. Я больше вам не нужен. Вечером жду гонорар в офисе.

– Подождите, Александр. Здесь… так получилось, что я лишился доступа к телефону. А мне обязательно надо предупредить кое-кого, что я сегодня выхожу. Вам же тоже не разрешено проносить сюда мобильники? Я сейчас продиктую вам номер, когда выйдете, наберете, звать никого не надо. Просто человеку, который ответит, надо сказать одну фразу: «Я адвокат Добровинский, мой клиент освобождается сегодня». И все.

Действительно, кажется, все. История моего знакомства и общения с Вигеном подходит к концу. Говорят, что месть должна быть холодной. Мне было все равно, какой она должна была быть. Но есть вещи, которые не прощают. Ради тех, кого нет. И еще ради тех, кто живет.

…Час спустя я ехал по Пресненской набережной в своем стареньком, но по-прежнему очень красивом кабриолете. Сбоку в лучах солнца сверкали стекла небоскребов нашего Сити.

Это была настоящая Новая Москва.

Бельгийская история подделок, потрясшая в свое время весь антикварный и музейный мир, получила неожиданное продолжение. Отсидев в тюрьме Королевства почти два года, господин Топоровский вышел на свободу. Как я уже писал, все его работы, находящиеся в музее и у него дома, были арестованы полицией и изъяты по описи. Однако, как ни странно, никто не берется доказать, что сотни полотен, принадлежащих этому господину, – подделки. Причина проста: чтобы провести химическую и художественную экспертизу, у полиции Бельгии просто нет средств. В Западной Европе подобные изыскания стоят бешеных денег. Ситуация находится в подвешенном состоянии, и выхода из нее пока никто не видит. Правда, снова возник организатор художественного промысла и руководитель артели художников, столь качественно разработавших новую волну русского авангарда, – тот самый Жора. Он в настоящий момент требует еще двести тысяч долларов США, угрожая полностью поменять свою позицию. Не знаю, к чему это приведет, но Топоровский может и перекупить негодяя вместе с его показаниями. Какие же все в этой истории милейшие и честные люди…

Как говорит один мой знакомый: «Икона очень редкая и старая, скорее всего, XIV век, может быть, начало XV века. При желании точную дату можно выяснить у автора. Он еще жив».

Что же касается моей идеи с банком отпечатков пальцев художников, то я в итоге получил понимание того, что происходит. За ужином в московском ресторане «Большой» обожаемая мной Зельфира Трегулова растолковала мне, что происходит. Дело в том, что в случае и если такой банк данных будет собран, больше половины музейных коллекций во всем мире придется… придется просто выбросить на свалку. В каждом таком собрании, которое кичится своими шедеврами, находится до пятидесяти процентов копий. Старых и новых, красивых и известных, хороших и не очень. Копий, подделок и даже изобретенных никогда не существовавших авторских работ. Называйте как хотите. Вот и все. Впрочем, любой обман рано или поздно всплывает наружу.

Надо подождать сто, двести лет. Или больше? Подождем. Я подожду.

Вигена, а я по-прежнему так его называю, арестовали, когда он садился в автомобиль, прибывший его встречать к дверям «Матросской Тишины». Водитель и пассажир были также задержаны. За углом люди с оружием и в масках положили на асфальт еще троих человек, за которыми было установлено наблюдение несколько дней назад. Группа поддержки их товарища оказалась явно лишней.

Вигену было предъявлено обвинение в убийстве гражданина Узбекистана Рашидова. Получив согласие родственников, за несколько дней до моей встречи на стадионе «Динамо» была проведена эксгумация тела, в котором врачи обнаружили следы то ли цианистого калия, то ли еще чего-то. Яд, очевидно, был введен быстрым уколом в том самом саду, на скамейке которого и нашли труп несчастного владельца картины Кузнецова.

Как в дальнейшем показало следствие, убитый не хотел ни помогать террористам, ни тем более сотрудничать с ними. Он просто был верующим и практикующим мусульманином, безумно любившим Россию, которая дала ему все и которой он был безмерно благодарен.

После того как преступление было совершено, убийцы забрали ключи из кармана покойного и вульгарно ограбили его квартиру. Старинный Коран был просто частью добычи.

Бизнес в антикварной лавке являлся одновременно и хорошим прикрытием основной «деятельности», и серьезным средством заработка, включая как прямые продажи антиквариата, так и аферы, одну из которых готовили для меня.

При обыске на квартире, где был зарегистрирован Виген, было обнаружено (по словам генерала) много всякого интересного. Что точно, я не знаю, и, по правде, меня это мало интересовало.

Часть обитателей была задержана на месте и далее экстрадирована из страны, другие оказались не столь удачливы и сменили квартиру в Бирюлеве на казенную. Последняя была бесплатная и как бы с «долгосрочной арендой». Полагаю, что за дело. К слову сказать, большинство людей в квартире смертельно на Вигена обиделись за то, что он их не предупредил по поводу непрошеных гостей в масках и с автоматами. Документ за подписью владельца паспорта, найденного на обеденном столе, всем показали. Большой любви и уважения к подписанту заявления следователю у обитателей сего общежития зачитанный текст не вызвал. Эта часть плана сработала отлично. В минуту, когда Виген выходил из СИЗО, по всей Москве и в некоторых других городах прошла операция, столь тщательно разработанная все тем же генералом. Не обошлось и без ляпов. Три человека в Тверской области смогли уйти из-под носа спецназа. Но говорят, что их задержали месяц спустя.

Что же касается меня, то я обещал своему клиенту выход на свободу и должен был сдержать слово, данное адвокатом доверителю. О преступлении, за которое его арестовали при выходе из тюрьмы, у нас не было речи. Мои подозрения – это мои подозрения. И все.

Однако на допросе после задержания Виген потребовал телефон для того, чтобы связаться с адвокатом Добровинским. Такую возможность ему дали. После объяснения мне сути произошедшего теперь уже бывший клиент потребовал моего срочного прибытия на допрос. Пришлось ответить, что жду от него посыльного с гонораром, и так как мы договаривались только на одно дело, если гонорар получен не будет, защиту по статье 105 («Убийство») Уголовного кодекса РФ будет осуществлять какой-нибудь другой адвокат, но точно не я. На этом наши беседы закончились. Навсегда. О том, что никакого гонорара не будет, я знал с самого начала. Впрочем, это последнее, что меня интересовало в этом деле.

Шесть месяцев спустя гражданин Сирии и Российской Федерации, дилер предметов антиквариата, мошенник и убийца, террорист, на руках которого, только по официальным данным, кровь более пятидесяти жертв, включая двенадцать детей до десяти лет, находящийся в розыске во многих странах Мухаммед аль-Масри был найден повешенным в своей камере. Повесился ли он сам, помогли ли ему израильтяне, собственные «друзья по партии» или ребята из ЦРУ, навсегда останется загадкой.

В квартире, в моем кабинете, с некоторых пор смотрит на меня и на мир копия шедевра Юрия Пименова, столь любезно возвращенная мне Московским уголовным розыском после закрытия нашумевшего дела под условным грифом «Н. М».

P. S. Прочитанная только что вами повесть «Подделка» основана на абсолютно реальных событиях. Хотя, как это часто бывает, правда требует некоторых пояснений и оговорок.

Господин Игорь Владимирович Топоровский родился в 1966 году на Украине, точнее, в Днепропетровске. Все, что написано о нем, о его коллекции, продажах, аресте и скандале в Бельгии представляет собой отдельно взятую детективную линию, о которой любой человек может найти множество информации в интернете. Рекомендую почитать.

Моя искренняя благодарность Петру Авену и Алеку Лахману, которые сделали все возможное и невозможное, чтобы остановить деятельность Топоровского. Пишу эти слова как коллекционер и как их друг.

Ректор ВГИКа Владимир Малышев, организовывая многочисленные выставки работ студентов художественного факультета вверенного ему учебного заведения, невольно натолкнул меня на часть описанной в повести интриги. За что ему большое спасибо.

История с аферами картин-подделок (именно в том ключе, в котором я ее описал) время от времени встречается. К моему большому сожалению, в сети негодяев иногда попадают известные московские коллекционеры. В мою задачу входило рассказать об этой гнусной схеме и предостеречь.

Идея брать отпечатки пальцев художников с полотен музейных экспонатов и таким путем собрать банк данных, способный изолировать мир от назойливых подделок, продолжает сидеть в моей голове. Все ответы из музеев, которые я получал и получаю, говорят лишь о том, о чем мне так откровенно рассказала глава Третьяковки замечательная Зельфира Трегулова. Ответ «нет» – подтверждение страха музейщиков столкнуться с реальностью.

Павел отсидел в тюрьме еще несколько месяцев. В конце концов он подписал кучу документов, говорящих о том, что не имеет претензий ни к ФБР, ни к прокуратуре США, и был экстрадирован. Живет в Москве, работает с отцом. Стал очень авторитетным хакером.

История с «покончившим с собой террористом» немного изменена по понятным причинам. Я очень благодарен генерал-полковнику ФСБ Сергею Б. за подробный рассказ о «Вигене». Иногда спрашиваю себя, пошел бы я при всей своей ненависти к терроризму и террористам на то, чтобы предать профессию адвоката и сотрудничать в таком деле с правоохранительными органами? Ответ безоговорочно отрицательный. Нет, не пошел бы. Ту информацию, полученную от доверителя, которого можно по-обывательски считать негодяем, нужно оставить исключительно между мной и им. Это не обсуждается. Это профессиональная тайна, с которой придется жить всю жизнь. На заметку коллегам.

И, наконец, последнее. Если когда-то вы попадете в Новую Третьяковку или ко мне в кабинет, мне будет очень интересно, разгадаете ли вы, в чем неугасающий секрет великого творения Юрия Пименова под названием «Новая Москва».

Provenance

(Французское выражение, ставшее термином в искусствоведении, обозначающее историю владения предметом антиквариата, его происхождение.)

На моем письменном столе, в офисе, справа от меня лежит часть истории двухсотлетней давности. И это не шутка, и не преувеличение. На предмет, к которому за прошедшие годы прикасалось множество великих, очень известных и совсем не известных людей, никто не обращает внимания. Время от времени становится интересно, задаст ли кто-нибудь вопрос по поводу даже не происхождения старинной вещицы, хотя ее орнамент легко читается, а вообще о том, что это, собственно, такое, и почему она здесь, а, например, не на родине в музее. Не говоря уже о причинах нахождения этой вещицы на письменном столе адвоката…

Между тем это подарок. Дар очаровательной клиентки, способной удивлять своими мыслями и неожиданно неординарными поступками. К примеру, как развод, по поводу которого Она пришла к нам в адвокатское бюро, и по этому же поводу мы с ней, познакомившись, подружились. Ее посыл в рассказе о причинах развода и удивлял, и дарил надежду, что в мире еще не перевелись приличные люди. Муж, бывший банкир, сбежал из России с деньгами вкладчиков. Среди них, по словам клиентки, было довольно много нуждающихся людей. Скорее всего, так и было. Дама в моей переговорной настаивала на том, что большая часть полученных при разводе средств должна быть отослана обратно в Москву. «На чужом горе не построишь своего счастья», –  это были ее слова. Я сделал именно так, как Она просила и во что Она не верила. Но когда ЭТО произошло, клиентка была поражена. Это бывает у нас у всех. Сначала чего-то очень хочешь, а потом удивляешься тому, что то, что хотелось – сбылось. Где-то через месяц после того, как присужденные миллионы легли к ней на счет, Она позвонила мне и своим тягучим шепотом (удивительная манера речи) сообщила, что все задуманное осуществилось. Я не стал вдаваться в подробности. Впереди был еще один сложный процесс с бывшим супругом. Его-то и предстояло обсудить на ближайшей встрече.

Она позвонила мне из Лондона и сказала в своей практически непристойной манере:

– Я купила вам подарок. Надеюсь, вам понравится. Только никуда его не прячьте. Он должен быть на виду. Почему? Когда вы увидите, поймете. Я вернусь через девяносто четыре часа. Вы поможете мне с таможней. Это не вопрос. И не просьба. Просто вы поможете мне с таможней. Объяснить?

О ваших связях я все знаю. Вы все можете. Кстати, я влюбилась. Вы его увидите через девяносто четыре часа. На фото, конечно. А, да, мне еще нужен час, чтобы пройти паспортный контроль и получить багаж. Как вы любите говорить? «До скорого»?

Зная уже более-менее хорошо прибывающего персонажа, я предполагал, что Она накупила чего-то такого, от чего следует ждать неприятностей на зеленом коридоре и многочасового утомления на красном. Женщина, бросившая красивого, умного, состоятельного, а главное, любящего ее мужа по причине «внутренней усталости от брака» и его «нечестности по отношению к бедным людям», способна на все. Думаю, закуплена небольшая партия часов в драгоценных камнях, ювелирные украшения и мне в подарок – галстук-бабочка из какой-нибудь экзотической страны.

Терпеть не могу ездить кого-то встречать в аэропорт. Выброшенные на ветер полдня, которые с успехом можно было распределить между удовольствием и работой. Однако это был именно тот случай, требующий исключения из правил.

…Уже в автомобиле, направив руку в перчатке куда-то туда, в сторону Москвы, Она опять пропела в одну четверть нормального звука:

– Я заказала ужин в «Большом» у Новикова. Вы не против? Будете один или пригласите супругу?

Есть у меня время, или мой вечер уже занят – дамской перчатке Hermes это было вторично. Безусловно, я позвонил. Любимая была или занята, или просто не захотела никуда идти. Внутренне, после всех пробок, я ее понимал, внешне – воспитанию приходилось держать улыбку джентльмена московского происхождения. И согласиться на ужин.

– Мне хотелось представить вас моей супруге, но она, к сожалению, сегодня не сможет составить нам компанию. А я так надеялся, что вы познакомите меня с …, помните, вы писали, что влюбились. Если это бестактный вопрос, вы меня простите? Со скидкой на право адвоката спрашивать о чем угодно без зазрения совести.

– Я все помню, милый Александр Андреевич, мало того что я помню, я еще держу слово.

Как бы в подтверждение сказанного на белоснежную скатерть стола легли два конверта весьма разной толщины и объема.

– Боюсь спросить, это все, что от Него осталось? Мы развеем прах влюбленного над Москвой-рекой?

Такое впечатление, что моя клиентка на выборах отдала свой голос, и он никогда не вернулся.

Избегая моих мыслей о голосе, Она молча открыла тонкий конверт и достала из него фотографию.

На меня смотрела улыбающаяся пара из каких-то знакомых помещений. Если особь женского пола сидела напротив меня, то красавец в костюме мне был не знаком.

– Эдуард. Эксперт Sotheby’s. Второй пакет, ваш подарок, приобретен по его совету. Куплено для человека, которого трудно удивить. Открывайте.

Так первый раз я увидел бумажник Наполеона[121]. Темно-вишневого цвета с тиснением понятной буквы N на очень умело выделанной коже, размером восемнадцать – двадцать сантиметров в длину и где-то двенадцать – четырнадцать вверх. Бумажник открывался с двух сторон и имел массу отделений. Застежками служили накладные язычки той же кожи, продевавшиеся в соответствующие петли. К подарку прилагался аукционный каталог с подробным описанием приобретенного предмета, вложенный отдельный лист с итогами продаж и бирка с номером лота. Бумажник был стопроцентно императорский и абсолютно аутентичный. Несмотря на то что я коллекционер всего XX века (остальные времена мне до тревожности скучны), искусство и история XVIII–XIX веков за семью печатями для меня не остались.

– Это точно его? Я не ошиблась?

– Чтобы узнать ответ, вам придется доесть ваш салат и просто меня послушать. Итак. Начнем издалека. Королевская Франция была утомлена что своим дворянством, что присущим ей стилем барокко. Даже финтифлюшечки разновидности барокко-рококо, по сути своей, ничего нового не дали. Франции, а, значит, в то время и миру, требовалась новая мода, «новая волна» (хотя этот термин вышел из кино почти двести лет спустя, но все же…). Короче говоря, что-то совсем новое, большей частью прикладное, намного более грубое, чем барокко, линеарное, способное соответствовать времени демократии, как соответствовал ей без остановки падающий нож гильотины. Бастилию в 1789 году взяли «бесподштанники» (санкюлоты) не потому, что там были важные или значимые узники, а от усталости бороться. Ее, Бастилию, уже никто не охранял. Знаменитую тюрьму взять было так же трудно, как наш общественный туалет на Тверском бульваре. Это был знак, что к старому возврата уже никогда не будет. Барокко умерло! Да здравствует неизвестно что! А дальше история понеслась галопом: там и потопленная в крови прекрасная Франция, и быстро исчезавшие короли и королевы, Директория, консулы с триумвиратом, обезглавленные великие революционеры и наконец… империя и император вместо короля. Если положить на весы все, что написал Флобер[122], то на другой чаше все равно будет перевешивать малюсенький, но возведенный истиной в гениальность диалог из его же романа между только что короновавшим самого себя Наполеоном и старым воякой – гвардейцем караула на той самой церемонии:

– Как ты находишь все происходящее, солдат?

– Это совершенно потрясающе, грандиозно, необыкновенно, сир! Жаль только тех нескольких сотен тысяч французов, которые отдали свои жизни революции, чтобы этого никогда больше не было.

По-моему, близко к тексту. И вот чудо из чудес. Редчайший случай, когда новая мода начинается не с архитектуры, а с просто банальной живописи талантливого конформиста и хорошего художника Давида[123]. Империи нужен был имперский стиль. Его надо было немедленно создать и быстро внедрить. Для этого не хватало ни времени, ни вариантов. Вот таким образом и получился стиль ампир, который достаточно точно скопировал все, что можно было, современным языком говоря, «отксерить» из Римской империи. Как вода протекает везде, где ей предоставляется возможность, так и новая мода завладела всем. От мебели до архитектуры, от аксессуаров до дамской моды. Исключением стал лишь мужской костюм. И правда, появляться в туниках и тогах что на полях многочисленных сражений, что на балах или в повседневной жизни было как-то не очень удобно. Стиль быстро распространился по всей Европе, и граненые ножки столов и стульев, схваченные мелкими объятиями бронзовой отделки, быстро зашагали по дворцам, особнякам и квартирам. Мелкие вариации типа появления жуков в орнаментах изделий ампира первого десятилетия XIX века тоже способствовали прославлению как империи, так и ее стиля. Так провальный поход Наполеона в Африку был заретуширован вариантом все того же ампира под названием «Возвращение из Египта». Пока понятно? Теперь к вашему подарку. Во-первых, огромное спасибо. Я безумно тронут. Во-вторых, бумажник точно соответствует стилю эпохи. По всему полю кожи на равном удалении разбросаны тисненые золотом буквы N как безусловная прерогатива императора. Бумажник объемен и мог служить как для купюр, так и для небольших деловых записок или донесений. Отделений много, и они как бы подчеркнуты одинаковой материей разной цветовой гаммы для удобства хранения бумаг. Кожа в хорошем состоянии, лишь позолота с некоторых букв тиснения немного слетела. Изгибы морщинистые и довольно старые. Зачем вы положили туда сто долларов? На счастье? Как это мило. Спасибо еще раз. Вывод. Вещи, бесспорно, той эпохи. Подделка стоила бы невероятных денег в производстве и не имела бы никакого смысла. Практически со стопроцентной вероятностью бумажник принадлежал великому корсиканцу. А что это шуршит?

– Не знаю. Где шуршит?

– Сам не понимаю, –  я залез глубоко внутрь портмоне и понял, что там что-то еще есть. –  Подождите, подождите… Тут что-то есть, но я не могу понять, где это находится.

То, что глаза vis-a-vis смотрели на меня с большим интересом – это было понятно, а вот то, что официанты во время моего рассказа слегка притормаживали около нашего столика, забавляло. Теперь же они просто внаглую стояли рядом. Любопытство не порок. Или порок?

В конце концов, мне удалось обнаружить потайной карман. Он был спрятан в одном из глубоких отделений и как бы «направлялся» в другую сторону. Пришлось выгнуть портмоне трубочкой и кончиками пальцев (благо Создатель подарил мне два раза по пять карандашей, а не десять сарделек) аккуратно достать шуршащий предмет.

Это был старый, свернутый в два раза уже клочок бумаги, который страшно было разворачивать. Да и незачем. Одного взгляда хватило, чтобы понять, что это. Положив его на тарелку, чтобы легче потом было с ним манипулировать, я пододвинул находку к удивленным глазам напротив.

– Перед вами так называемая «наполеоновка». Это поддельная сторублевая купюра, но, как ни странно, поддельная в хорошем смысле слова. Объясню, так как бумажку эту мало кто знает и еще меньше кто видел. Потрясающая история, скажу я вам. Начнем? Уже в десятом-одиннадцатом году, готовясь к войне с Россией, в условиях строжайшей секретности император пригласил троих людей для проведения задуманной операции: начальника отделения Министерства полиции (будущее Министерство внутренних дел) месье Шарля Демаре, лучшего гравера и надежного работника типографии. В чем была идея Бонапарта? Наполеон хотел выплачивать, а потом и выплачивал жалование своим офицерам на оккупированной территории России вот этим фуфлом. Ну и надо было у местного населения закупать для армии продовольствие и фураж. Придумано, конечно, хитро, но с самого начала после пересечения французами российской границы все пошло не так, как хотелось. Дело в том, что ни сам Бонапарт, ни работники, приглашенные для этого неблаговидного дела, не учитывали ни детали, ни русский характер при производстве. Ведь паскуднее русской бумаги на тот момент в Европе просто не было. Французская была слегка голубоватого оттенка и намного лучше качеством. Фальшивомонетчикам о бедности русского печатного станка было невдомек. В наличии у них имелось по одной-единственной ассигнации в сто, пятьдесят и двадцать пять рублей. Ошибка номер раз. Но этого мало. Подписи на оригинальных российских деньгах казначей делал от руки. Французам такой бред не мог прийти в голову даже в кошмарном сне после обильного марсельского стола. Это ляп номер два. Все трое этих месье были в русском языке, что называется, «ни ухом ни рылом». Букву «Д» они путали с буквой «Л», «Б» с «В», ну и так далее. В общем, получалась полная бредятина. И вот он, французский вариант «Горе от ума» – строчки на подделках были ровнее, водяные знаки лучше, а печать качественнее. Это четыре. Казалось бы, хватит. Все быстро пошло наперекосяк, как только французы первый раз разбили бивуаки. Да, армии выплачивалось «роскошное» жалование вышеобозначенным фуфлом. Только крестьяне денежных бумажек отродясь не видели и поэтому от них шарахались, а помещики и дворяне еще до прихода узурпатора из-под угрозы злобных галлов благополучно ушли в самом начале войны с насиженных мест. Грубо говоря, смылись в тыл. Фактически делать с купюрами было нечего. Итог операции: подорванная репутация великой армии. Положительных моментов – ноль. В результате всю вину свалили на дивизионного генерала, графа Огюста де Коленкура[124] (родственника известного дипломата Армана де Коленкура[125]), а его убили при Бородино, и ответить бедный граф за навет на ровном месте не мог. Был бы под рукой какой-нибудь еврей, свалили бы на него. Но эта идея в голову Наполеону так и не пришла. От позора император во время бегства по Старой Смоленской дороге и в разгар знаменитых русских морозов топил печку этими ненужными «деньгами». Прошли годы, вернее, столетия. На сегодняшний день настоящая сторублевая французская подделка стоит дорого. В хорошем состоянии коллекционеры могут заплатить за такую вещь пятнадцать-двадцать тысяч евро. Эта бумажка чуть потрепана. Должна стоить тысяч двенадцать. Может быть, больше. Я видел одну такую купюру в детстве, у друга дедушки. Он в свое время выменял ее на машину. Вот и вся история. Ой, нет. Еще один забавный факт. Сейчас делают подделки подделок. Но опытный коллекционер разберется быстро, где поддельная поддельная «наполеоновка», а где настоящая поддельная. В любом случае она ваша по праву.

Неожиданно в возникшей паузе раздались аплодисменты. Я и не заметил, как позади меня собралась публика и, затаив дыхание, слушала мои «коллекционерские» байки. Я чувствовал себя на сцене, сцена чувствовала что-то на ней. Вплоть до десерта мы продолжали выяснять, чья же это находка, и тут я начал подмечать легкое раздражение у бывшей клиентки. Надо было сменить тему и не обижать человека, потратившего на подарок мне целое состояние. Деловой разговор не то что не клеился, а становился очень тяжелым. Клиентка наотрез отказывалась платить за работу до решения вопроса. Даже не до решения суда, а до получения полной суммы иска на свой счет. В бомбардировку моего мозга шло все: и то, что Она большую часть средств передала и передаст на благотворительность, и то, что Она уже заплатила за первую часть работы, и этого хватит, чтобы озеленить Северный полюс, и что подарок на столе Она сделала от чистого сердца и теперь у нее вообще ничего не осталось. Я говорил, что готов зарыдать от таких слов, но мне мама завещала не дружить с нищими. Память мамы священна, вот почему приходится оставаться твердым, как памятник Карлу Марксу, находящийся недалеко от ресторана, где мы ужинаем. Я передвигал подарок к клиентке, клиентка двигала мне его обратно. На третьем кругу мы оба выдохлись и пришли к выводу продолжить дискуссию через какое-то время. Проводив даму, я отправился домой в состоянии какой-то легкой сумятицы. Что удивительно, так это то, что к дискуссии о гонораре это не имело никакого отношения. Рано или поздно мы на чем-то сойдемся. Это было совершенно иное, что-то неприятно непонятное. Мерещился какой-то таинственный обман-не обман. Мне что-то очень мешало в сознании и не укладывалось в некую событийную логику, столь ценимую таким адвокатом и коллекционером, как я.

Дома Ребека первая заметила, что со мной что-то не так. Потом любимая. Потом горничная. И только потом горячий душ, который в реальности оказался холодным. Я безумно хотел спать, но как только лег, сон пропал, как советская власть в девяносто первом году. Пришлось встать, надеть халат и отправиться в библиотеку на поиски литературы. Интернету я доверяю, но не очень. Собственной библиотеке, старым научным книгам и энциклопедиям намного больше. Через час я поставил обратно на полку все найденные тома и потрепанные брошюры. Нет, я ничего не перепутал. Все так. Но откуда это чувство тревоги? Что-то осталось неразгаданное в этой истории. Но что? Ответ же был на поверхности, я держал его в руках. Но сначала надо было найти вопрос. Вся эта мистическая шарада не складывалась в пазл никаким образом. Я принял мелатонин и тихо хрюкнул через полчаса под мягкое посапывание, доносящееся из кресла напротив кровати. У собаки моих забот явно не было.

Следующий день был, как всегда, насыщен событиями и встречами. Пять консультаций, два совещания, десять важных звонков плюс еще три от сумасшедших людей, съемочная группа по делу Киркорова, разнос помощнику и шесть чашек кофе. Вечером ужин с другом из Тель-Авива. Человек на два дня в Москве. Отказывать нельзя и не хочется. Мы давно не виделись, а рассказать друг другу надо многое. Один из самых известных и талантливых адвокатов Израиля умел красочно говорить о делах и о профессии. Вроде меня Создатель тоже не обделил некоторыми умениями, поэтому вечер получился одновременно и дружеский, и интересный. К удовольствию нас обоих. Однако коллеге надо было завтра рано вставать, и нехотя настал «суровый час расплаты» – принесли счет. Согласно нашей многолетней традиции, в Москве приглашаю я, на Земле обетованной он. Так вот, в тот момент, когда я держал в руках бумажник, доставая деньги, меня просто обухом ошеломила мысль. Она врезалась куда-то в виски, убрав все мучения вчерашнего вечера и ночи. Сразу, мгновенно и как-то пронзительно появились и вопрос, и ответ. Думаю, что со стороны на меня смотреть в этот момент было тревожно. Я молчал и тихо перебирал купюры в бумажнике: туда и обратно, туда и обратно.

– Что с тобой? Давай я заплачу. На тебе лица нет. Если б я знал, что такое будет, мы бы не брали вино. Саша, я тебя прошу, выпей воды и дай мне счет.

– Боря, прости. Просто меня осенило. Помнишь, мы в школе по русскому проходили слова-синонимы «внезапно, резко, вдруг»? Вот это сейчас произошло прямо перед тобой. Цени. Ты присутствовал при чуде решения сложнейшей задачи. Предлагаю по коньяку. И потом я отвезу тебя в отель.

Следующие две недели были посвящены все тому же портмоне императора. Я встречался с неким очень занятным историком эпохи Наполеона в Петербурге, провел четыре встречи с самыми крупными спекулянтами ценными бумагами в России, убеждал одного уголовного адвоката признаться в содеянном и рассказать мне правду, пробыл восемь часов в Ленинской библиотеке, пил чай с тортиком в маленькой квартире около метро «Аэропорт» с глуховатой и жадной старушкой, у которой пришлось купить пару ненужных книг и рисунков, узнал невероятное количество полезной информации, пропустил пару, возможно, неотложных консультаций в офисе и под впечатлением всего пережитого, понимая необходимость в данном случае исключительно эпистолярного жанра общения, сел писать. Ведь не зря у меня в общей сложности выпущено в разных издательствах восемнадцать книг. А тут всего лишь письмо. Всего лишь?

«Моя дорогая, добрый день!

Простите, что потерялся из виду в последние две недели. Мне нет прощения, но, если скажу вам, что занимался только вами, вы будете снисходительны? Ну пожалуйста…

В тот вечер в ресторане “Большой” я был несказанно удивлен и растроган вашим подарком. И не потому, что он был очень дорогой… нет. Просто это было неожиданно и как-то необычайно трогательно, что ли. Да, я сделал для вас в свое время колоссальную и очень качественную работу. Но этот подарок? Бумажник Наполеона? Это было как-то чересчур. И потом, почему именно бумажник? Вы бывали у меня много раз. На работе, в московской квартире, на даче. Мы работали с вами полтора года. С вашим образованием и умом вы точно должны были знать, что я собираю один лишь XX век. И тут это портмоне. Что-то во всем этом было несуразное. А когда что-то не клеится в сознании, мне не спится ночами. Я так устроен. Моя собака Ребека может вам это подтвердить. Она всегда спит в кресле напротив моей кровати.

Итак, вот суть произошедшего, по моему собственному пониманию.

Ваш вид, ужин, люди вокруг, подарок и найденная купюра на какое-то время затуманили мое сознание, ту часть мозга, которая отвечает за логику событий, способных быть уложенными в самый сложный пазл. Но заметьте – “уложенными в сложный пазл”.

Сначала все-таки маленькое отступление. Во всех своих статьях и лекциях я всегда подчеркивал, что в коллекционировании существует три огромных кита удовольствий. Это инстинкт охотника, потом страсть исследователя – кому принадлежала данная вещь, картина, статуя и так далее. Французское слово provenance (“происхождение”) как-никак приобрело статус практически научного термина. Далее предмет надо каталогизировать и желательно описать. Ну и как же без несказанного удовольствия похвальбушника! Пригласить друзей на демонстрацию свежей находки, увидеть глаза собрата-коллекционера, покрытые на мгновение поволокой зависти, – это ли не прекрасное чувство собирателя? Вашим замечательным подарком вы лишали меня удовольствия номер один (инстинкт охотника). Мне не надо было искать дичь. Она была подстрелена другим человеком. Как показали последующие две недели – это была ваша большая ошибка. Не получив удовольствие от одного, я инстинктивно сосредоточился на другом. Не забудьте, что по разным рейтингам я вхожу то в тройку, то в пятерку главных коллекционеров страны. Это многое объясняет. Не правда ли?

Я остановился на том, что в тот милый и очень романтический вечер мне что-то мешало. Обычно шарады и головоломки я разгадываю очень быстро. Помните, что на радио “Серебряный Дождь” я веду программу, которая так и называется – “Йога для мозгов”? Но здесь загадке было ни много ни мало двести лет. Или все-таки меньше?

Я мучился сутки. Для меня это много, долго и болезненно. Особенно когда ты не понимаешь, что ищешь. Но все было очень просто, или, как говорят, ответ лежал на поверхности.

Дело в том, что поддельной ассигнации в бумажнике быть просто не могло. Тем более в потайном отделении. Да, фальшивки напечатали в строжайшей тайне в Париже. В Россию в 1812 году поехал целый сундук с поддельными купюрами. Их дальнейшее применение известно, и я вам об этом рассказывал. Напомню, что небольшая часть разошлась на территории России, остальное было сожжено отступающим французским обозом авангарда. Теперь включаем логику. Император точно знал, что напечатанные им бумажки – фальшивки, и они ничего не стоят. Оставим на его совести выплату жалования своим офицерам вышеуказанным фуфлом. Как вы помните, военное казначейство пыталось на эти деньги приобрести фураж для лошадей и еду для военных. Стоп. Кто этим должен был заниматься? Какой-нибудь аналог русского “зама по тылу”. Специальные люди? Маркитантки? Но точно не император! Ему зачем нужно было это фуфло? Он-то уж точно знал все о происхождении “денег”. Предположим, бумажник был найден в России, и его величество оставил его в панике при бегстве из спаленной Москвы или еще где-нибудь бросил. Ну, скажем, около Березины. Что делать ненужной никому и в первую очередь ему самому сторублевой бумажке на территории непокоренной и загадочной страны, еще и в потайном отделении? Нонсенс. Другой вариант. Наполеон бумажник в России не терял и увез его с собой во Францию. Вопрос тот же: такой умный человек, как император Франции Наполеон Бонапарт, оставил себе купюру на память? Сувенир о сумасшедших типографских затратах, сделанных впустую или как память о проигранной с треском русской кампании? Бред. Поэтому напрашивается вывод первый: фальшивки в потайном отделении бумажника быть не могло. Вывод второй: люди из аукционного дома совсем не идиоты и, если бумагу нашли, описали бы ее в каталоге. Не найти ее они просто не могли. Я слишком хорошо знаю, как они работают. Вывод третий: ассигнацию в бумажник положили после приобретения портмоне на аукционе в Лондоне. Сто процентов. Теперь возникает законный вопрос: “Зачем?!”

Чтобы ответить на этот вопрос, для начала потребовались специалисты. Причем серьезные. Мне надо было понять, является ли ассигнация подделкой французской подделки, или это настоящая “наполеоновка”, то есть настоящая подделка 1811 года. Шанс, что след этой бумаги я найду именно в России, был предпочтителен. Мне быстро повезло, и пятый крупный спекулянт бонистики (не путать с нумизматикой) признался под воздействием принесенного мной дорогого напитка, что продал настоящую фальшивую сторублевку за пятнадцать тысяч евро одному хитренькому старичку. Как звали старика, спекулянт не помнил, и телефона у него тоже не осталось, но есть посредник, который покупателя прислал. Можно попытаться все восстановить. Теперь надо было найти след кошелька. Если я и это обнаружу, две истории будет легко соединить вместе. Правда, сюрпризы ожидали меня на каждом шагу…

К моему большому удивлению, одним из главных современных историков жизни Наполеона был профессор – житель Петербурга. Очень одаренный знаток того периода был даже награжден одним из высших орденов Французской Республики – орденом Почетного легиона. Чтобы французы признали заслуги иностранца в такой области? Это надо было заслужить. Мы созвонились, и через пару дней в кафе под названием “Счастье” напротив Исаакиевского собора я пил кофе и слушал ученого, с величайшим интересом не переставая удивляться перипетиям людей и веков. Профессор, задыхаясь от восторга, вертел бумажник в руках и рассказывал, рассказывал…

Губернатор Москвы Федор Васильевич Ростопчин[126], который поджег Москву в 1812 году, но всячески это отрицал, после бегства Наполеона вернулся в Первопрестольную. Один из его адъютантов и преподнес графу найденную в Кремле sacoche (маленькую сумку). Ростопчина осуждали за поджог Москвы, конкретно не за сам поджог, а за то, что бросил в городе на произвол судьбы около десяти тысяч раненных после Бородинского сражения солдат и офицеров. Не помогало ничего: ни то, что при отступлении губернатор прилюдно поджег собственную усадьбу со всем имуществом, ни то, что свалил все на сына купца Верещагина и отдал его на растерзание беснующейся толпе, ни даже то, что практически заново отстроил за два года Москву после возвращения из вынужденной эвакуации во Владимир.

Граф ушел в отставку по состоянию здоровья и уехал лечиться (сейчас внимание!) в Париж… В виде извинения граф прихватил с собой все тот же забытый кошелек императора. В Париже Ростопчина невзлюбили, справедливо обвиняя его во всех бедах, постигших французов в Москве и затем в России. Наполеон был еще жив, содержался у англичан на острове Святой Елены и особой популярностью у французов после всего того, что он сделал, до поры до времени не пользовался. Sacoche у графа брать никто не хотел. Прожив шесть лет в Париже, граф вернулся в Россию все с тем же никому ненужным бумажником. Вернувшись в Москву, Ростопчин теряет свою любимую дочь, на глазах чахнет от всего пережитого и перед кончиной дарит ненужное никому портмоне своему камердинеру, в семье которого оно так и провалялось до девяностых годов XX века. В это время кому-то в семье понадобились деньги, и вместе с семейным сервизом, столовым серебром и чем-то еще он продал ту самую sacoche пожилому и одновременно омерзительному (со слов рассказчика) старьевщику-антиквару. Старче сообразил, какую вещь он приобрел за недорого, но все равно пошел советоваться с… все с тем же профессором, сидевшим в настоящий момент напротив меня. Пока старьевщик ходил мочиться под предлогом мытья рук, профессор сфотографировал бумажник. Вот фотография с той встречи, и это действительно он. Беседа петербуржца с пожилым москвичом продолжалась уже за перелистыванием мемуаров Армана де Коленкура, французского дипломата, сопровождавшего императора в русском походе. В мемуарах свидетеля тех дней дается косвенное описание портмоне (бумажника), время от времени появлявшегося в руках императора или на его походном письменном столе. Совпадение описания в книге дипломата и предмета, принесенного стариком профессору, стопроцентное. Ученый, помешанный на периоде конца XVIII – начала XIX века, сделал королевское, как ему казалось, предложение старику, положив пачку денег на стол. Старик, не задумываясь, отказался от сделки и исчез на некоторое время из поля зрения профессора. Шло время, и страна, богатея, приходила в себя после шока перестройки. Точнее, богатели отдельно взятые люди. Но кто скажет, что они не являются частью страны? Как бы в доказательство последней мысли в Москве появился человек, зарабатывающий колоссальные деньги на постоянной основе. Будучи очень состоятельным человеком, полностью одержимым любовью к Наполеону, Виктор Батурин, родной брат первой московской леди, долларовой миллиардерши и по совместительству супруги московского мэра Юрия Лужкова, скупал по всему миру артефакты, связанные с обожаемым им историческим персонажем, платя баснословные деньги за раритеты двухсотлетней давности. Почему нет? Если есть такая возможность. Дальше следы бумажника для профессора теряются, хотя есть пара странных фактов, с ним связанных. Например, в двух или трех периодических московских продажных изданиях на протяжении нескольких месяцев появлялась фантазийная история об английском офицере, констатировавшем кончину императора на острове Святой Елены и забравшем себе на память портмоне Наполеона, с которым последний никогда не расставался. В середине шестидесятых годов прошлого века отпрыск английского офицера перебрался из-за сложной экономической ситуации на родине с острова в Лондон. Единственной статьей дохода острова Святой Елены на протяжении десятилетий было выращивание новозеландского льна с последующей выработкой из него крепчайшей веревки для нужд почты и армии Великобритании. Но когда в начале шестидесятых искусственные волокна заменили веревки и бечевки, экспорт единственного островного товара пришел к нулевой отметке на шкале. Наследник офицера, как уже было сказано, переехал в Лондон, бумажник захватил с собой и теперь, уже будучи стариком, хочет его продать.

Профессор был уверен, что эту белиберду придумал и дал деньги для появления соответствующих статей в СМИ Константин Сергеевич (старьевщик с мерзкой физиономией). Больше мой собеседник ничего не знал, кроме телефона гнусного типа.

Вернувшись в Москву, я начал поиск сведений об этом самом пресловутом КаЭс (практически Конституционный Суд). Меня немного удивляло, что, зная большинство спекулянтов и антикварщиков двух столиц, я никогда с этим Константином Сергеевичем не пересекался. Информация о нем приходила с разных сторон, надо сказать, шустро. Причем все независимые друг от друга источники давали одинаковую информацию. Гнусный старик по кличке “Освенцим” был дважды судим в советское и постсоветское время. Наводил воров-домушников на квартиры и дома собственных клиентов, неоднократно привлекался за скупку краденого. Считался очень серьезным специалистом в истории искусств XVIII–XIX веков. Вот почему мы и не пересекались. Я же собираю исключительно XX век. По выражению моего товарища и известного антикварного дилера Александра Хочинского, КаЭс всегда был очень худым, очень старым и очень противным. Приготовившись к сложному разговору с Освенцимом и набрав его номер, я вдруг услышал вместо мужского голоса женский. Представившись и описав себя в надежде на популяризацию человека в очках и бабочке с помощью отечественного телевидения, я получил ответ, что Наталия Петровна узнала мой голос и может что-то предложить из интересующих меня предметов. На вопрос, могу ли я переговорить с ее супругом Константином Сергеевичем, ответ последовал больше невнятный, чем четкий. “Два без трех не бывает, –  решил я. –  Вероятно, Освенцим опять неудачно навел группу захвата и теперь находится в каком-нибудь СИЗО на заслуженном отдыхе”.

Через два дня я сидел в настоящей пещере сокровищ. С потолка двухкомнатной квартиры свисали четыре очень хорошие бронзовые люстры разной величины. Русский ампир. Большая редкость. Стены были завешены всем, что придет в голову, а на полках стояло и лежало вперемешку и абсолютно беспорядочно все что угодно: книги, часы, шкатулки архангельской резьбы, подсвечники, бинокли, лорнеты и огромные веера. Наталия Петровна предупредила меня, что любит хороший и дорогой коньяк с пирожными. Желание дамы для меня всегда было законодательным актом, и я на всякий случай принес два вида коньяка. Честно сообщив, что гость дома – человек малопьющий, большого расстройства на лице хозяйки дома я не увидел. Мы выпили в пропорции: полрюмки один раз я – одна рюмка пять раз она. После этого разговор пошел как-то живее.

– Освенцим вам должен денег? Или взял вещь на комиссию и больше не перезвонил? –  началась шестая порция коньяка. –  Так я за него денег не отдам.

– Нет, что вы, Наталия Петровна. Мы даже не знакомы. Просто мне нужна кое в чем его помощь.

– Обращайтесь ко мне. Костя никогда не знал, что где лежит и что из товара с душком, а что чистяк.

– Не знал? Он что, в отъезде?

– В отъезде. С концами. Освенцим умер. Пару месяцев назад. Налейте мне еще. Можно сказать, совсем умер, гнилушка. О покойниках или хорошо, или никак. Так это я еще хорошо сказала.

Было похоже, что мои поиски заходят в тупик. Настоящую поддельную ассигнацию в сто рублей у бониста покупал почти наверняка он. Надо бы вернуться к тому человеку и проверить. Но зачем она ему понадобилась? Насколько я понимаю, платить Освенцим не очень любил. Чтобы гнилушка потратил такие деньги?! Невероятно…

– А что с ним случилось?

– Умер, я же вам сказала. А вы что ищете вообще? Это теперь все мое. Могу продать. И цены у меня другие. Не как у мужа были. Мне ему надо еще памятник поставить. Черного камня. На камне фамилия, имя, погоняло, годы жизни и надпись: “Только не вставай. Жена Г”.

– А почему “Жена Г”? Вы же “Жена Н”.

– “Гиеной” меня все звали. Поэтому “Жена Г”. Это еще в пятидесятом на пересылке кликуху мне одна ковырялка повесила. За то, что я ее подруге горло зубами вырвала. Молодая была, гордая, но застенчивая. По мокрому делу два раза чалилась. Не доказали, но посадили. Наливай. Как-нибудь расскажу. Деньги с собой?

– С собой. Но совсем немного, –  на всякий случай сказал я и допил свою первую рюмку. –  А от чего скончался супруг?

– От жадности. Как узнал, что его кинули (первый раз в жизни, между прочим), так и инсульт схватил. А так крепкий был гаденыш. Еще бы лет двадцать прожил. Наливай. Деньги принес?

– Как это кинули?

– Как кидают? Молча и красиво. Он несколько лет одного тузика грел, грел. Под него даже одну какую-то штуку усилил. А потом зачем-то эту херню с усилением в Лондон на аукцион отправил через свою племянницу – конченую шалаву. А дальше что-то произошло, и его все кинули. И этот фраер-тузик, и шалава-племянница, и Лондон. Но я особо ничего не знаю, так, разговоры подслушивала. Он когда хрипел уже синий, не очень понятно чего-то буровил: “Забери у нее, Гиеночка. Или хоть нос ей откуси”. А чего забрать-то, так и не сказал. Ну я после похорон позвонила ей и говорю: “Отдай, девочка, дядину вещь – мокрушная херня. Козленочком станешь”. А она не колется ни в какую. Говорит: “Ты, Гиена, сама скоро подохнешь. Зачем тебе дядины вещи? Лучше мне отдай по-хорошему. А то у меня от Освенцима только воспоминания остались, как он родную племянницу в детстве за жопу хватал”.

– Может, вы мне дадите телефон племянницы? Если я у нее что-то получу, непременно вам передам.

– Да не вопрос. Пиши телефон. А вообще брать чего-нибудь будешь? Чего пришел-то? Коньяк пить? Деньги принес? Наливай. А то сидим как сухари в Котласе.

По дороге домой, улыбаясь, я ловил на себе удивленный взгляд своего верного водителя. Игорь хорошо знал, что я не очень пьющий человек. А тут его шеф молчит, веселый, и коньяком от него веет на весь салон. “Что-то не то происходит”, – было написано на лице шофера.

– Вот ты знаешь, Игорь, кто такой Тузик?

– Александр Андреевич, Тузик – это собака. Вернее, имя собаки. У нас в Александрии одни Тузики по улицам бегали.

– Нет, Игорек. Тузик – это маленький глупенький Туз. И этим все сказано. Ты любишь складывать пазлы?

Оставалось проверить еще пару небольших моментов, и вся картина готова. Я посмотрел на часы. Нет, еще не поздно позвонить одному чудесному коллеге. Успешные адвокаты отвечают на телефон в любое время… Поэтому они и успешные.

Коллега вернулся ко мне с ответом через два дня. Пазл был закончен.

Теперь на сцене должен был появиться ваш замечательный подарок и я.

Вот как развивались события на самом деле.

Освенцим, будучи настоящим серьезным специалистом в своей области, продавал антиквариат как Виктору Батурину, так и его сестре – супруге мэра Москвы. Оба собирали русское искусство XVIII–XIX веков. Виктор еще активно увлекался историей Наполеона Бонапарта. За несколько лет он собрал потрясающую коллекцию и по праву ею гордился. Нужна была жемчужина. И она появилась в руках все того же Освенцима. Но было одно но. Большое и неприятное. Ни брат, ни сестра платить московским спекулянтам и торговцам много никогда не хотели. Что-то было у Батуриных пренебрежительное по отношению к отечественным дилерам. То ли из-за их прошлого, то ли из-за огромного количества подделок, которыми наши люди всегда промышляли.

Короче, заплатить на Sotheby’s и Christie’s любые ненормальные деньги коллекционеры были готовы, а купить у наших то же самое за эти же или почти за эти же деньги – Боже упаси!

Тогда Константин Сергеевич начинает готовить серьезный, может, самый серьезный денежный удар в своей жизни.

Получив в руки портмоне Наполеона, он не показывает его своему клиенту. Напротив, он приносит ему сначала один журнал с выдуманной историей про отпрыска английского офицера с острова Святой Елены, говоря: “Вот это вещь! Вам бы такую – станете главным “наполеонистом” мира в одночасье”. Умоляет коллекционера найти вещь, показывает мемуары Армана де Коленкура и плачет. Батурин лишь разводит руками: “Шедевр, согласен, а где его взять?” Появляется вторая статья, и давление на коллекционера усиливается. Освенцим идет на еще один шаг. Он приобретает настоящую фальшивую ассигнацию и вместе с портмоне отправляет обе вещи в Лондон своей племяннице, которая там живет уже много лет, находясь замужем за нашим олигархом в полуизгнании. Племянница (шалава) ставит портмоне на торги. Батурин получает каталог и звонит Освенциму с радостной новостью: “Скорее всего, то самое портмоне будет через две неделе на аукционе в Лондоне!” Освенцим запрещает Батурину покупать вещь, пока “его человек” не проверит подлинность и не составит свое мнение. Через несколько дней Освенцим прибегает к клиенту с выпученными глазами. Его человек посмотрел портмоне и в потайном отделении обнаружил настоящую фальшивку. Дураки из Sotheby’s не заметили самого главного. Это значит, что покупатель приобретет две вещи по цене одной. Вот так в коллекции появится жемчужина жемчужин! Первая и самая настоящая фальшивая купюра, лично принадлежавшая Наполеону. Как только Виктор Батурин приобретет вещь, он публично в присутствии работников аукционного дома достанет купюру из тайника, и об этом феноменальном открытии узнает весь мир. Виктор соглашается с восторженным стариком и говорит, что купит портмоне за любые деньги. Остается договориться с шалавой (племянницей). В ее задачу входит: 1. Сдать на аукцион портмоне (сделано). 2. После продажи портмоне прийти в аукционный дом и сентиментально попрощаться с собственным сокровищем, незаметно положив в потайное отделение купюру. 3. Найти подставную фигуру, которая будет гнать цену вверх против российского покупателя на телефоне из Москвы. За такую сложную работу племянница (шалава) получит процент икс. Какой – я не знаю, но это деталь, не имеющая значения. Кстати, вполне вероятно, и не процент, а фиксированный гонорар. Оставим догадки в покое. Наступает тот самый день. Всё и все готовы. Битва на торгах была страшная. Естественно, наш человек победил, поставив на торгах абсолютный рекорд аукциона. По идее, стоимость вещи с обнаруженной купюрой должна взлететь еще больше. Это не считая всемирной славы. Все счастливы. Спектакль окончен? Занавес? Отнюдь.

Батурин получает по почте счет к оплате из аукционной бухгалтерии. Сумма покупки плюс двадцать процентов с молотка (услуги аукционного дома). Готов заплатить, но тут вмешивается судьба и ломает все карты. Виктора Батурина арестовывают наши правоохранительные органы и помещают в столь знакомый чете Гиены и Освенцима отель под названием СИЗО (следственный изолятор). Коллега, которому я звонил тем вечером, на свидании с коллекционером в Бутырской тюрьме задал клиенту вопрос о том, успел заплатить до ареста или нет? Ответ был понятен – не успел.

Бумажник полежал несколько месяцев в кладовой аукционного дома и, в силу отсутствия платежа, был возвращен шалаве-владелице. Последняя позвонила дяде и потребовала свои законные деньги. Дядя объяснял, что и как получилось, говорил про форс-мажор, давил на жалость, возраст и тяжелый характер Гиены. Племянница возражала, что все понимает, но без денег за свою работу sacoche не вернет. От такого кидка дядю хватает удар, и он умирает под четырьмя люстрами русского ампира.

Племянница выслушивает неприятный монолог Гиены по поводу “мокрушной херни”, зная дядю, верит его жене и приходит к выводу избавиться от предмета с тяжелым прошлым, сразу убив двух зайцев.

Я все правильно описываю, Татьяна Васильевна? Ваш покойный дядя никогда бы вам не заплатил ни при каких условиях. Но и вы рассчитывали, что, получив деньги за продажу бумажника (вы же по документам хозяйка предмета), или кидали дядю полностью, или (при лучших для Освенцима вариантах) отдавали ему только половину. Основную работу сделали же вы. По крайней мере, вы так считали. Да?

Ясно, что от предмета надо избавиться. А тут еще вы должны начать следующий процесс против и так уже изрядно пощипанного бывшего мужа. Платить адвокату не хочется. Даже если он все делает отлично. Насколько выгоднее договориться с Александром Андреевичем на процент. И чтобы его уговорить, разжалобить, расположить, ему надо сделать подарок. Тем более что он коллекционер. Подарок грандиозный. Преподносится вместе с каталогом. Там же фигурирует цена продажи. Нигде же не пишется, что победитель торгов вещь не выкупил. Выглядит все феерически. Остается положить на счастье сто долларов около потайного кармана, и адвокат-коллекционер все съест, случайно найдя настоящую фальшивку. Договоренность по проценту от выигрыша у вас в кармане. Но что-то пошло не так.

Просто вы забыли, что когда-то говорила обо мне моя мама. А я вам об этом рассказывал. Когда маму спрашивали, чем занимается ее сын, она всегда с улыбкой отвечала: “Саша очень удачно торгует одной частью тела – головой. Торгует без ошибок”. И не учесть данное обстоятельство было вашей большой ошибкой. Прощайте».

Прошло около десяти лет. Судьба, характер и жизнь вытворяли головокружительные кульбиты со всеми персонажами этой истории.

Татьяна Васильевна не смогла до конца раздеть своего бывшего супруга и отнять у него все деньги, которые он украл у вкладчиков своего собственного банка. Но и того, что ей отсудило в свое время адвокатское бюро «Александр Добровинский и партнеры», с лихвой хватило ей на приобретение шикарной виллы на Лазурном берегу Франции и очень безбедное существование. Рассказы про отосланные деньги потерпевшим оказались обычным художественным вымыслом. Одно время долетали слухи, что госпожа Васильева (она же племянница, она же шалава) живет затворницей в своем доме и полностью погрузилась в религию. В какую и с какой целью – не знает и не верит никто.

Наталию Петровну Соболеву (урожденную Розен) я часто навещал, и мы даже подружились. Она оказалась очень неординарным собеседником с невероятной судьбой. Гиена происходила из аристократической русской семьи, и портрет ее предка, героя войны с Наполеоном, Григория Владимировича Розена украшает галерею 1812 года в Эрмитаже. Ирония судьбы. Семья была сослана в тридцатых годах куда-то в Магадан или на берег Печоры. Там еще ребенком она познакомилась с сыном таких же, как ее родители, врагов народа, очень худеньким и болезненным на вид мальчиком Костей. В отличие от семьи дворян, Костин отец был известным русским интеллигентом-искусствоведом. Соболев – автор множества монографий по русскому искусству, левый эсер, а после революции еще и чекист. Именно Костин отец был организатором и одним из руководителей комиссии по изъятию культурных ценностей семьи Романовых и православных шедевров. Именно Соболеву принадлежало последнее слово: «Культурной ценности не представляет» под документом, разрешающим или переплавку изделий из золота и серебра и/или продажу ценностей на Запад. Логично, что в 1937 году папу-искусствоведа за все хорошее расстреляли, а семью сослали. Они познакомились в школе, потом поженились, всю жизнь любя и ненавидя друг друга. Она выговаривала ему, что из-за таких тварей, как его папа и вся его семья, случилась революция. Он называл ее родственников никчемными мягкотелыми пиявками на теле страны, неспособными ничего сделать хорошего. Оба мстили советской власти как могли. Обоим советская власть мстила, как хотела. За что Наталию Петровну прозвали «Гиеной», я уже рассказывал. Константину Сергеевичу Соболеву дали прозвище «Освенцим» из-за страшной худобы в более несуществующем жутком изоляторе под названием «Таганка». После кончины мужа Наталия Петровна довольно быстро все продала и уехала первым классом в путешествие по Юго-Восточной Азии. Скончалась она у подножия Тибета, оставив по завещанию (которое я и составлял) все свои средства русскому старческому дому под Парижем. Причины мне неизвестны.

Российский историк, питерский специалист по военной истории Франции Олег Соколов[127], который мне так помог в решении загадки бумажника Бонапарта, был арестован, а затем судим за убийство любовницы.

Виктор Батурин также был судим, но совсем по другой, очень модной в последние годы 159 статье Уголовного кодекса («Мошенничество»). Отсидел свой срок, вышел на волю и, кажется, снова был арестован по новому делу. Что стало с его великолепной коллекцией, я не знаю.

Что же касается меня, то я за эти годы приобрел архив Любови Петровны Орловой[128] и Григория Васильевича Александрова[129]. Помните? «Веселые ребята», «Цирк», «Волга-Волга», «Весна» и так далее. Материал настолько интересен, что я решил его издавать. Сейчас выходит пятый том. Под влиянием этой покупки начали складываться еще три очень серьезных собрания. Коллекция плакатов, коллекция фотографий, коллекция агитационных украшений. Да-да, было и такое. Это помимо русского фарфора советского периода, агитационной лаковой миниатюры (агитлак), агитационных изделий из кости (агиткость), ковров, живописи, графики, мебели, книг, часов, виниловых пластинок и тому подобного. Больше всего меня интересует период двадцатых – тридцатых и шестидесятых годов XX века. Остальное мне не очень интересно.

Иногда мне дарят вещи, лежащие вне сферы моих коллекционерских увлечений. Бронзовая подставка для карт, мела и щеток. Все для ломберного стола середины позапрошлого века. Каминные серебряные часы фирмы «Павел Буре» с императорской яхты «Штандарт», бумажник Наполеона Бонапарта, который он потерял во время бегства из сожженной и совершенно негостеприимной Москвы и другие.

Удивительно, но из предметов, которые я не собираю, начинает складываться отдельная коллекция. Забавно, не правда ли?

Примечания

1

Дягилев, Сергей Павлович (1872 г., Селищи, Новгородская губерния, Российская империя – 1929 г., Венеция, Королевство Италия) – русский театральный и художественный деятель, меценат. Один из основателей и главных идеологов общества «Мир искусства», организатор «Русских сезонов» в Париже и труппы «Русский балет Дягилева», антрепренер. Сыграл одну из решающих ролей в популяризации русского искусства в Европе и мире на рубеже XIX–XX веков. «Открыл» многих талантливых артистов балета, композиторов и художников (Ида Рубинштейн, Вацлав Нижинский, Игорь Стравинский).

2

Бакст, Леон (Бакст Лев Самойлович) (1866 г., Гродно, Гродненская губерния, Российская империя – 1924 г., Париж, Франция) – русский художник, сценограф, иллюстратор и дизайнер. Мастер станковой живописи и театральной графики, участник объединения «Мир искусства» и театрально-художественных проектов С. П. Дягилева. Художник-постановщик спектаклей Русского балета Дягилева «Клеопатра» (1909 г.); «Карнавал», «Шахерезада» и «Жар-птица» (1910 г.). Портретист, известные портреты – Зинаиды Гиппиус, Айседоры Дункан, Жана Кокто.

3

Лифарь, Серж (Лифарь Сергей Михайлович) (1905 г., Киев, Российская империя – 1986 г., Лозанна, Швейцария) – французский артист балета, балетмейстер, теоретик танца, коллекционер и библиофил. До 1929 года танцевал в «Русских сезонах» Дягилева, после его смерти был премьером Парижской оперы. Лифарь также читал лекции по истории и теории балета, был основателем Парижского университета хореографии и Университета танца. Знаменитые балеты с его участием – «Свадебка», «Блудный сын».

4

Гранофф, Катя (Гранова Екатерина Федоровна) (1896 г., Николаев, Херсонская губерния, Российская империя – 1989 г., Париж, Франция) – французская поэтесса, владелица и основательница картинной галереи Larock-Granoff. Кавалер Ордена почетного легиона, офицер Национального ордена «За заслуги» (Франция), награждена Национальной медалью искусств, наук и литературы. Гранофф была первооткрывателем таких талантов, как Жорж Буш, Марк Шагал и других.

5

Верни, Дина (Айбиндер Дина Яковлевна) (1919 г., Кишинев, Королевство Румыния – 2009 г., Нёйи-сюр-Сен, Франция) – французская натурщица и галеристка, искусствовед, певица, муза скульптора Аристида Майоля. Кавалер ордена Почетного легиона. Верни позировала также Матиссу, Боннару, была знакома с Бретоном, Дюшаном, снималась в кино вместе с Жаном-Луи Барро и Бернаром Блие. Выступала в эстрадном коллективе «Октябрь». Дина Верни – соавтор многочисленных альбомов и каталогов современных художников, в том числе Сержа Полякова, Эрика Булатова, Андре Бошана. Известна также как коллекционер антикварных кукол. Ее коллекция признана одной из лучших в мире по своему художественному уровню.

6

Майоль, Аристид (1861–1944 г.г., Баньюльс-сюр-Мер, Ле-Пертю, Руссильон, Франция) – французский скульптор и живописец каталонского происхождения. Известные работы – «Леда», «Ночь», «Мысль», «Флора». Три бронзовые скульптуры работы Майоля украшают парадную лестницу здания Метрополитен-опера в Нью-Йорке: «Лето», «Венера без рук» и «Женщина на коленях: памятник Дебюсси».

7

Рокотов, Федор Степанович (1735 г., имение Воронцово, ныне в черте Москвы–1808 г., Москва, Российская империя) – русский живописец, крупнейший московский портретист русского классицизма эпохи царствования Екатерины II, составивший также портретную галерею московской знати этого периода. Академик Императорской Академии художеств (с 1765 г.). Известные работы – «Портрет Г. Г. Орлова», «Портрет А. П. Струйской». Из-под его кисти вышли целые фамильные галереи (например, графов Воронцовых).

8

Айвазовский, Иван Константинович (Айвазян Ованнес) (1817–1900 г., Феодосия, Таврическая губерния, Российская империя) – представитель русской живописи, выдающийся маринист, коллекционер и меценат. Живописец Главного морского штаба, действительный тайный советник, академик и почетный член Императорской Академии художеств в Санкт-Петербурге, почетный член Академий художеств в Амстердаме, Риме, Париже, Флоренции и Штутгарте. За свою жизнь художник устроил порядка 125 персональных выставок в России и за рубежом. Известные работы – «Неаполитанский залив», «Исаакиевский собор в морозный день», «Девятый вал».

9

Боровиковский, Владимир Лукич (1757 г., Миргород, Гетманщина– 1825 г., Санкт-Петербург, Российская империя) – русский художник, мастер портрета, академик Императорской Санкт-Петербургской академии художеств. Творчество В. Л. Боровиковского являет собой слияние развивавшихся в одно и то же время стилей классицизма и сентиментализма. Известные работы – «Портрет Е. А. Нарышкиной», «Екатерина II на прогулке в Царскосельском парке», «Портрет М. И. Лопухиной».

10

Струве, Никита Алексеевич (1931 г., Булонь-Бийанкур, Франция– 2016 г., Масси, Эсон, Иль-де-Франс, Франция) – французский русист, издатель и переводчик, публицист, исследователь проблем русской эмиграции и культуры России. Большое влияние на Никиту Струве как исследователя истории русской культуры оказало личное общение с Иваном Буниным, Борисом Зайцевым, а впоследствии с Анной Ахматовой, Александром Солженицыным. Главный редактор журнала «Вестник русского христианского движения». В 1978 году возглавил крупное русскоязычное европейское издательство YMCA-Press. С 2001 года был главным редактором издательства «Русский путь». Лауреат Государственной премии Российской Федерации (1999 г.) за сохранение и пропаганду культурного наследия русского зарубежья в России.

11

Пикассо, Пабло (1881 г., Малага, Испания–1973 г., Мужен, Франция) – испанский и французский художник, скульптор, график, театральный художник, керамист и дизайнер, основоположник кубизма. Прошел в своем творчестве несколько этапов: «Голубой» период (темы старости и смерти, образы печали, известные работы – «Ребенок с голубем», «Любительница абсента»), «Розовый» период (образы живого мира театра и цирка, «Семья акробатов с обезьяной»), кубизм («Аккордеонист», «Гитара и скрипка»), сюрреализм («Сидящая купальщица», «Женщина в кресле»). Для труппы Дягилева Пикассо оформил 6 балетов («Парад», «Треуголка»). Знаменитые работы – «Голубь мира», «Герника», «Девочка на шаре», «Дон Кихот».

12

Сутин, Хаим Соломонович (1893 г., Смиловичи, Игуменский уезд, Минская губерния, Российская империя–1943 г., Париж, Франция) – белорусский и французский живописец, один из крупнейших мастеров Парижской школы. Стиль живописи – экспрессионизм. Картины Сутина представлены в крупнейших музеях Франции, США, Израиля, Швейцарии. Несколько картин есть в коллекциях музеев России (Эрмитаж), Австрии, Дании, Японии, Великобритании. Большое количество работ находится в частных коллекциях в США, Франции, Японии. Известные работы – «Большие луга в Шартре», «Ева», «Уснувшая читательница, Мадлен Кастен».

13

Лиознова, Татьяна Михайловна (1924 г., Москва, СССР–2011 г., Москва, Россия) – советский кинорежиссер, сценарист, педагог; народная артистка СССР (1984 г.), лауреат Государственной премии РСФСР имени братьев Васильевых 1976 года. Известные работы – «Карнавал», «Три тополя на Плющихе», «Семнадцать мгновений весны».

14

Прен, Алиса Эрнестина (она же Кики с Монпарнаса) (1901 г., Шатийон-сюр-Сен, Кот-д’Ор, Франция – 1953 г., Санари-сюр-Мер, Вар, Франция) – французская певица, актриса, художница. Известна как знаменитая натурщица, модель сюрреалистов и художников Парижской школы. Символ богемного Парижа. Имела романтические связи со многими известными художниками и артистами и была их неизменной музой. Фоторабота с изображением Кики де Монпарнас «Скрипка Энгра» Мана Рэя в 2022 году побила рекорды на аукционе в Нью-Йорке.

15

Модильяни, Амедео Клементе (1884 г., Ливорно, Тоскана, Королевство Италия–1920 г., Париж, Франция) – итальянский художник и скульптор, один из самых известных художников начала XX века, представитель экспрессионизма. За время проживания в Париже он испытал влияние различных мэтров изобразительного искусства: Тулуз-Лотрека, Сезанна, Пикассо, Ренуара. В его творчестве присутствуют отголоски примитивизма и абстракции. Известные работы – «Невеста и жених», «Сидящая обнаженная», «Алиса», «Жанна Эбютерн».

16

Леже, Фернан (Жозеф Фернан Анри Леже) (1881 г., Аржантан, Франция–1955 г., Жиф-сюр-Иветт, Франция) – французский живописец и скульптор, мастер декоративного искусства. В его ранних работах было заметно влияние импрессионизма. Далее стили, в которых работал – кубизм, геометрическая абстракция. Известные работы – «Город», «Большой обед», «Строители». Выполнял проекты декораций, костюмов для Шведского балета Ральфа де Маре, для балета Сержа Лифаря на музыку Риети «Торжествующий Давид», а также для балета «Стальной скок» Сергея Прокофьева в Театре Елисейских Полей.

17

Кислинг, Моисей (Мойше Кислинг) (1891 г., Краков, Великое княжество Краковское, Австро-Венгрия–1953 г., Санари-сюр-Мер, Франция) – французский художник Парижской школы. Стиль пейзажей Кислинга похож на манеру Марка Шагала. Мастер по изображению женского тела, его сюрреалистические ню и портреты принесли ему широкое признание. Известные работы – «Кики де Монпарнас», «Соня», «Прованский пейзаж».

18

Фудзита, Цугухару (Леонар Фужита) (1886 г., Токио, Япония–1968 г., Цюрих, Швейцария) – французский живописец и график Парижской школы, выходец из Японии. Также он творил в области фотографии, керамики, театра, кино и дизайна одежды. Создал собственный стиль, объединив в своем творчестве приемы японской живописи и гравюры с традициями европейского реализма. Наиболее известны его ню, многочисленные изображения кошек, портреты женщин и детей, а также автопортреты. Известные работы – «Автопортрет», «Маки», «Портрет Кики де Монпарнас», «Кошка с котенком».

19

Крог, Пер Лассон (1889 г., Осгордстранд, Норвегия–1965 г., Осло, Норвегия) – норвежский художник, иллюстратор. Работал иллюстратором газеты, был преподавателем танго в Париже. Во время работы в газете выполнил множество рисунков, иллюстраций и плакатов, также работал над скульптурой и монументальной живописью. С 1955 года директор Национальной Академии искусств в Осло. Художник занимался также книжным иллюстрированием, в частности ему принадлежит графическая серия по «Пер Гюнту» Г. Ибсена. Одна из самых известных работ – фреска для Зала заседаний Совета Безопасности ООН в здании ООН в Нью-Йорке.

20

Стравинский, Игорь Федорович (1882 г., Ораниенбаум, Санкт-Петербургская губерния, Российская империя–1971 г., Нью-Йорк, США) – русский композитор, пианист и дирижер. Один из крупнейших представителей мировой музыкальной культуры XX века. В его творческом наследии оперы, балеты, симфонии, кантаты и оратории, концерты для солирующих инструментов с оркестром, камерная инструментальная и вокальная музыка. Творческую карьеру Стравинского подразделяют условно на три периода – русский, неоклассический и серийный. Известные работы: балеты «Весна священная», «Петрушка», Жар-птица»; оперы «Соловей», «Мавра»; духовная музыка – «Симфония псалмов».

21

Мозжухин, Иван Ильич (1889 г., Кондоль, Российская империя–1939 г., Париж, Франция) – русский актер, сценарист, оператор и режиссер эпохи немого кино, работал также во Франции, Германии и США. Быстро добился успеха благодаря актерской выразительности и тому, что с легкостью менял амплуа – ему одинаково удавались и трагические, и комические роли, и герои-любовники, и гротеск. Известные работы – «Оборона Севастополя», «Жизнь в смерти», «Пиковая дама», «Белый дьявол».

22

Брассай (Дьюла Халас) (1899 г., Брассо, юго-восточная Трансильвания, Австро-Венгрия, нынешняя Румыния–1984 г., Ницца, Франция) – венгерский и французский фотограф, художник и скульптор. Один из представителей документальной и сюрреалистической фотографии. Публиковал свои работы в авангардном сюрреалистическом журнале Жоржа Батая «Минотавр», а также в светском журнале «Лайф». Создал галерею фотопортретов современников – Пикассо, Дали, Матисса, Альберто Джакометти. В 1937 году он начал сотрудничать с издательством Harper’s Bazaar, объединив принципы сюрреализма и модной фотографии. В 1974 году стал кавалером Ордена искусств и литературы, в 1976 году награжден Орденом Почетного легиона. В 1978 году получил в Париже Большую национальную премию по фотографии. Известные работы: фотоальбомы «Ночной Париж», «Граффити».

23

Гаргальо, Пабло Эмилио (1881 г., Маэлья, Матаррания, Каталония, Испания–1934 г., Реус, Баш-Камп, Испания) – каталонский скульптор, близкий к кубизму, считается одной из главных фигур современной скульптуры в первой половине XX века. На протяжении всей жизни Гаргальо одновременно придерживался двух разных стилей: классического, связанного с модернизмом и новесентизмом, и авангардного стиля, в котором скульптор экспериментировал с новыми формами и материалами. Известные работы – «Маска мужчины», «Кики с Монпарнаса», «Пророк».

24

Ман Рэй (Эммануэль Радницкий) (1890 г., Филадельфия, Пенсильвания, США–1976 г, Париж, Франция) – французский и американский художник, фотограф и кинорежиссер. Представитель сюрреалистической фотографии и фотографии Нового видения. В 1999 году был признан журналом «Арт-Ньюз» одним из 25 наиболее влиятельных художников XX века. Стили, в которых работал – дадаизм, киноавангард, сюрреализм. Известные работы – инсталляция «Объект для уничтожения», фоторабота «Скрипка Энгра».

25

Дюшан, Марсель Анри Робер (1887 г., Бленвиль-Кревон, Франция– 1968 г., Нёйи-сюр-Сен, Франция) – французский и американский художник, шахматист, теоретик искусства, стоявший у истоков дадаизма и сюрреализма. Благодаря оригинальности своих идей Дюшан считается одной из самых влиятельных фигур в искусстве XX века. Его творчество оказало влияние на формирование таких направлений в искусстве второй половины XX века, как поп-арт, минимализм, концептуальное искусство. Известные работы – инсталляции «Велосипедное колесо», «Фонтан», картина «Обнаженная, спускающаяся по лестнице».

26

Стиглиц, Альфред (1864 г., Хобокен, Нью-Джерси, США–1946 г., Нью-Йорк, США) – выдающийся американский фотограф, галерист и меценат, один из крупнейших мастеров пикториализма. Сделал значительный вклад в утверждение фотографии как независимого искусства. Жанры, в которых работал – портрет, городской пейзаж, пейзаж. Стал первым фотографом, чьи произведения стали частью собраний ведущих музеев США и начали экспонироваться наряду с картинами знаменитых художников. Известные работы – фотографии «Конечная станция», «Зима, Пятая авеню». Фотография «Третий класс» («Пассажиры третьего класса») – одна из наиболее известных и важных работ раннего фотографического модернизма. В своей художественной галерее Стиглиц популяризовал новейшее искусство Европы того времени – живопись и скульптуры Сезанна, Родена, Матисса, Брака, Пикассо, Дюшана.

27

Грачёв Гавриил Петрович (серебряных дел мастер, ранее работал в фирме «Гассе») (1831–1873 гг., Санкт-Петербург, Российская империя) – основатель фабрики, фирмы. Имел клеймо с изображением своей фамилии. После его смерти в 1873 г. производство успешно продолжают его сыновья, открыв торговый дом «Братья Грачёвы». Художественные произведения их фабрики приобрели большую известность не только в России, но и за границей, где и пользуются значительным спросом. Известные работы – всевозможные золотые, серебряные и исполненные в гальванопластике вещи, сделанные на фабрике: церковная и столовая утварь, скульптура и чайные сервизы, в основном выдержанные в русском стиле и украшенные разнообразнейшими эмалями. Именно за свои украшенные эмалью и филигранью работы фирма «Братья Грачёвы» вполне заслуженно удостоилась на всемирных выставках медалей: бронзовой в 1893 году в Чикаго и золотых – в 1889 и 1900 годах в Париже.

28

Малевич, Казимир Северинович (1879 г., Киев, Российская империя–1935 г., Ленинград, РСФСР, СССР) – российский, украинский и советский художник-авангардист, педагог, теоретик искусства, философ, основоположник супрематизма, одного из крупнейших направлений абстракционизма. Стили, в которых работал – импрессионизм, экспрессионизм, кубизм, футуризм, кубофутуризм, супрематизм, неопримитивизм. Известные работы – «Белое на белом», «Скачет красная конница», «Спортсмены», «Точильщик».

29

Москович, Алекс (1911 г., Киев–1998 г., Париж, Франция) – французский политик и аналитик. Он также был соратником генерала Шарля де Голля. Почетный гражданин Парижа. Был награжден Национальным орденом Почетного легиона за успешные военные действия в тылу врага, на территории, оккупированной нацистами. 1965–1977 гг. – заместитель мэра Парижа и заместитель главы администрации Парижа. В 1991–1996 гг. – финансовый советник Отдела стратегического управления в сфере экономического планирования Президента Казахстана Нурсултана Назарбаева. Свою концепцию современного архитектурного стиля Астана получила под влиянием мыслей и видений Алекса Московича об идее города будущего.

30

Шабан-Дельмас, Жак (1915–2000 гг., Париж, Франция) – французский политик, премьер-министр Франции с 1969 по 1972 год при президенте Жорже Помпиду. Близкий соратник Шарля де Голля, участник движения Сопротивления. Представитель левого крыла голлистского движения. Бригадный генерал, участник Парижского восстания августа 1944 года. Выходец из Республиканской партии радикалов и радикал-социалистов, был членом партии де Голля (1948–1953 гг.), после ее распада возглавил парламентскую группу «социальных республиканцев», сохранявшую верность де Голлю. Почти полвека был мэром Бордо и депутатом от Жиронды (1947–1995 гг.).

31

Бюффе, Бернар (1928 г., Париж, Франция – 1999 г., Туртур, Франция) – французский художник. Широко признан за свои работы, несущие хмурое, меланхолическое настроение и отражающие атмосферу, царившую после Второй мировой войны. Известен своим четко выраженным зарисовочным стилем. Был близок неореалистическим тенденциям, однако критика чаще относила его к мизерабилизму. Работал в жанрах: религиозная живопись, пейзаж, натюрморт и портретная живопись. Создал более 8000 картин, а также множество гравюр. Известные работы – «Влюбленные», «Баррикады», «Пейзаж с зонтиками». Иллюстрации – к книгам Жана Кокто, Франсуазы Саган.

32

Матисс, Анри Эмиль Бенуа (1869 г., Ле-Като-Камбрези, Франция– 1954 г., Ницца, Франция) – французский живописец, рисовальщик, гравер и скульптор. Один из главных европейских художников периода модернизма. Стили, в которых работал – постимпрессионизм, фовизм, модернизм. Жанры – декупаж, пейзаж, живопись фигуры человека, натюрморт и портретная живопись. Известные работы – «Танец», «Красная комната», «Девушка с тюльпанами», «Радость жизни». Создал эскизы костюмов и декораций для балета «Песнь соловья» на музыку Игоря Стравинского в хореографии Леонида Мясина, а также эскизы декораций для балета «Красное и черное» на музыку Дмитрия Шостаковича. Вошел в историю искусства благодаря своему стремлению передавать эмоции через форму и цвет.

33

Боннар, Пьер (1867 г., Париж, Франция–1947 г., Ле-Канне, Франция) – французский живописец и график, вошедший в историю искусства как один из величайших колористов XX века. Ключевая фигура постимпрессионизма, а также символизма. Писал пейзажи, натюрморты, животных, городские сценки, картины в жанре ню и портреты. Известные работы – «Упражнения», «Белый кот», «Сиеста», «Столовая на даче».

34

Дюфи, Рауль (1877 г., Гавр, Франция–1953 г., Форкалькье, Франция) – французский художник, представитель фовизма и кубизма, а также импрессионизма. Приобрел славу также как иллюстратор и мастер декоративно-прикладного искусства, создававший рисунки для ковров, тканей, керамики. Известные работы – «Большой оркестр», «Ателье художника», «Казино в Ницце», «Барки и лодки».

35

Бретон, Жюль Адольф Эме Луи (1827 г., Курьер, Франция–1906 г., Париж, Франция) – французский поэт, живописец и гравер натуралистического, реалистического направления. Работал в бытовом, портретном и пейзажном жанрах. Опубликовал томик стихов («Жанна») и несколько изданий прозы. В 1889 году Бретон стал командором ордена Почетного легиона, а в 1899 году иностранным членом Лондонской королевской академии. Известные работы – «Возвращение с жатвы», «Песня жаворонка», «Первое причастие».

36

Поляков, Серж (Поляков Сергей Георгиевич) (1900 г., Москва, Российская империя–1969 г., Париж, Франция) – известный французский живописец, график, керамист, который стал важным представителем Парижской школы. Познакомился с В. В. Кандинским, Робером Делоне, под их влиянием пришел к нефигуративной живописи. В абстрактной живописи Поляков выработал свой узнаваемый стиль. Известные работы – «Абстрактная композиция» (1950 г.), «Без названия (желтое и черное)» (1952 г.). Командор ордена Искусств и литературы (1962 г.).

37

Барро, Жан-Луи (1910 г., Ле-Везине, Франция–1994 г., Париж, Франция) – выдающийся французский актер, режиссер и артист пантомимы, работавший как на экране, так и на сцене. В 1940–1946 гг. в «Комеди Франсез» поставил «Федру» Расина, «Атласный башмачок» Клоделя. В 1945 году с огромным успехом сыграл мима Батиста Дебюро в фильме М. Карне «Дети райка» (по сценарию Ж. Превера). В 1946 году создал собственную труппу. Также возглавлял «Театр де Франс» в Париже, Театр Наций и руководил Школой драматического искусства.

38

Блие, Бертран (1939 г., Булонь-Бийанкур, Франция) – французский кинорежиссер и сценарист, актер. Карьеру в кинематографе начал в 1963 году с картины «Гитлер? Не знаю». Широкую известность получил после выхода в 1974 году картины «Вальсирующие», которая также послужила толчком в карьере актеров Жерара Депардье, Патрика Деваэра. В 1977 году снял комедию «Приготовьте носовые платки», получившую премию «Оскар» за лучший фильм на иностранном языке.

39

Превер, Жак (1900 г., Нёйи-сюр-Сен, Франция–1977 г., Омонвиль-ла-Петит, Франция) – выдающийся драматург, автор сценариев и создатель коллажей. Известен своими стихами, которые неоднократно публиковались в парижских журналах. Входил в театральную группу эстрадных агитаторов Французской коммунистической партии «Октябрь», писал для нее много едких, обличающих капитализм памфлетов, сценариев и стихов. Фильмы по его сценариям ставились знаменитыми режиссерами Марселем Карне, Полем Гримо: «День начинается», «Ночные двери», «Вечерние посетители». Фильм по его сценарию «Дети райка» жюри из 600 специалистов признало лучшим кинематографическим произведением века. Песни на слова Превера пели Ив Монтан, Эдит Пиаф, Симона Синьоре.

40

Верни, Саша (1919 г., Буа-лё-Руа, Франция–2001 г., Ван, Франция) – французский кинооператор, снявший такие шедевры мирового кинематографа, как «Хиросима, любовь моя», «В прошлом году в Мариенбаде» и «Дневная красавица». В общей сложности работал на 70 полнометражных и телевизионных картинах. Две номинации на премию Сезар (1980 г., 1984 г.). Премии Каталонского МКФ в Ситжесе (1989 г., 1993 г., 1996 г.).

41

Брекер, Арно (1900 г., Эльберфельд, Германская империя–1991 г., Дюссельдорф, Германия) – немецкий скульптор. Испытав французское влияние, стал в Германии одним из наиболее репрезентативных художников национал-социалистического режима. Работал под непосредственным покровительством Адольфа Гитлера. Работал в жанре монументальной скульптуры, стиль – монументальный классицизм. Известные работы – скульптуры «Десятиборец», «Победительница», «Дионис», «Прометей». После войны он выполнил также портретные бюсты Жана Кокто (1963 г.), Жана Маре (1963 г.), Людвига Эрхарда (1973 г.), Сальвадора Дали (1975 г.), Конрада Адэнауэра (1979 г.).

42

Кабаков, Илья Иосифович (1933 г., Днепропетровск, Украинская ССР, СССР–2023 г., Нью-Йорк, США) – советский и американский художник, представитель московского концептуализма. Стал всемирно известным в позднесоветский и постсоветский периоды благодаря инсталляциям, в которых исследовал чувство отчужденности и скуки, характерное для советской повседневности. С 1956 года иллюстрировал книги для издательства «Детгиз» и для журналов «Малыш», «Мурзилка», «Веселые картинки». С начала 1990-х годов у Кабакова прошли десятки выставок в Европе и Америке, в том числе в таких крупных музеях, как парижский Центр Помпиду, нью-йоркский Музей современного искусства, а также на Венецианской биеннале. Известные работы – инсталляции: «Человек, который улетел в космос из своей комнаты», «Перед ужином»; проект «Десять персонажей»; картина «Номер люкс».

43

Булатов, Эрик Владимирович (1933 г., Свердловск, РСФСР, СССР) – советский и российский художник. Почетный член Российской академии художеств (2008 г.). Член-корреспондент Саксонской академии искусств 1997 года. С 1959 года работал в детском издательстве «Детгиз» вместе с И. И. Кабаковым. В своих работах Булатов разработал теорию взаимодействия картины и пространства на основе пространственных, световых и цветовых решений. Экспериментировал со стилями модерн и соц-арт. Известные работы – «Советский космос», «Горизонт», «Не прислоняться», «Тучи растут», «Свобода».

44

Янкилевский, Владимир Борисович (1938 г., Москва, РСФСР, СССР– 2018 г., Париж, Франция) – российский художник-живописец, график, иллюстратор. Один из главных новаторов в послевоенном московском «неофициальном искусстве». Самобытное направление творчества, которое развивал Владимир Янкилевский, можно назвать эпическим экспрессионизмом – Человек на фоне Вечности. В 1970-х годах еще одной магистральной идеей в творчестве художника стали «экзистенциальные ящики», олицетворяющие ограниченное пространство существования человека, – противоречие между мечтами и ограничениями, накладываемыми социальной средой (объект-инсталляция «Дверь»). Известные работы – «Двое на пляже», «Диалог», графические серии «Город», «Женские лица», серии (масло, пастель, гуашь) «Женщина у моря», «Мужские портреты».

45

Шемякин, Михаил Михайлович (1943 г., Москва, СССР) – советский и американский художник, скульптор. Лауреат Государственной премии Российской Федерации 1993 года. Создал теорию метафизического синтетизма, посвященную поискам новых форм иконописи, основанных на изучении религиозного искусства разных эпох и народов, которая перетекла в коллекцию из миллионов образов, структурированных по техническим, историческим и философским категориям, за что художник был удостоен пяти почетных докторских степеней. Известные работы – монументальные: «Кибела», «Дети – жертвы пороков взрослых», скульптурная композиция «Человек-часы»; театральные: постановка оперы «Нос», балет «Щелкунчик», постановка Мариинского театра 2001 г. (автор эскизов костюмов, масок, декораций).

46

Мастеркова, Лидия Алексеевна (1927 г., Москва, СССР–2008 г., Сен-Лоран, Франция) – русская художница-нонконформистка. На нее оказал сильное влияние абстрактный экспрессионизм, с которым она познакомилась на выставке зарубежных художников, проходившей во время Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Москве (1957 г.). В творчестве прослеживались московский и парижский периоды. Хотя в эмиграции стиль Мастерковой не претерпел особых драматических изменений. Это все те же любимые ее круги – планетарные, дантовы и вполне узнаваемые «узоры». Известные работы – «Композиция» (1967 г.), «Композиция» (1980 г.).

47

Рене, Ален (1922 г., Ван, Франция–2014 г., Париж, Франция) – французский кинорежиссер, сценарист, режиссер монтажа, помощник режиссера, продюсер и актер. Классик французского киноискусства. Его ранние режиссерские работы относят к французской «новой волне». Получил международное признание за три ранних фильма: «Ночь и туман» (1955 г.), «Хиросима, любовь моя» (1959 г.), «В прошлом году в Мариенбаде» (1961 г.). На протяжении своей карьеры он получил множество наград международных кинофестивалей и академий, в том числе одну премию «Оскар», две премии «Сезар» за лучшую режиссуру (он номинировался восемь раз), три премии Луи Деллюка и одного «Золотого льва» на Венецианском кинофестивале.

48

Бунюэль, Луис (1900 г., Каланда, Арагон, Испания–1983 г., Мехико, Мексика) – испанский и мексиканский кинорежиссер и сценарист, считается одним из основоположников и важнейшим представителем сюрреализма в кинематографе. В его фильмах отражены основные особенности поэтики сюрреализма: смешение реальности и сна, сочетание несочетаемого и образы, вызывающие шок. Оставаясь всю жизнь приверженцем коммунистических взглядов и атеистом, Бунюэль сделал постоянной темой своих фильмов критику современного ему общества, буржуазии, церкви и архаических традиций Испании. За творчество в совокупности Бунюэлю присуждались почетные награды Венецианского кинофестиваля (1969 и 1982 гг.), кинофестиваля в Сан-Себастьяне (1977 г.) и Московского кинофестиваля (1979 г.). Известные работы – «Скромное обаяние буржуазии», «Дневник горничной».

49

Икар, Луи (1888 г., Тулуза, Франция–1950 г., Париж, Франция) – французский художник, рисовальщик, гравер и иллюстратор, автор многочисленных произведений гламурного содержания. Большую часть творческого наследия Икара составляют акварели и графические работы, которые относятся к направлению ар-деко. Известные работы – «Кармен», «Казанова», «Фауст».

50

Вейль, Симона (Симона Анни Лилин Жакоб) (1927 г., Ницца, Франция–2017 г., Париж, Франция) – французский и европейский юрист, политик и писательница. Министр здравоохранения Франции (1974–1979 гг.) и (1993–1995 гг.), председатель (1979–1982 гг.) и депутат Европарламента (1979–1993 гг.), член Конституционного совета Франции (1998–2007 гг.). Побыв в детстве узницей концлагерей Освенцим и Берген-Бельзен, Симона Вейль была председателем (2001–2007 гг.) и членом Фонда памяти Холокоста (2001–2017 гг.). 31 декабря 2007 года вышла автобиографическая книга Симоны Вейль, озаглавленная «Жизнь». Книга была продана в количестве 555 000 экземпляров, переведена на пятнадцать языков и получила премию «Зеленый лавр» за 2009 год. Симона Вейль является членом Французской академии (2009–2017 гг.). Согласно проведенному в начале 2010 года опросу, Симона Вейль была названа респондентами самой уважаемой женщиной Франции.

51

Кугель, Жак (1912–1985 гг.) – выходец из России. Родился в семье потомственного часовщика и антиквара Матиаса Кугеля, успешно продолжал семейное дело отца, деда и прадеда, владевших антикварными салонами в Минске и Санкт-Петербурге с конца XVIII в.

52

Шагал, Марк Захарович (Моисей (Мовша) Хацкелевич Шагал) (1887 г., Лиозно, Российская империя–1985 г., Сен-Поль-де-Ванс, Прованс, Франция) – русский и французский художник, сценограф, мастер монументальных и прикладных видов искусства. Один из самых известных представителей художественного авангарда XX века. Помимо графики и живописи занимался также сценографией, писал стихи на идише. Стиль, в котором работал, – уникальный стиль под влиянием примитивизма, кубизма, экспрессионизма. В 1977 году Марк Шагал был удостоен высшей награды Франции – Большого креста Почетного легиона. До конца жизни в творчестве художника прослеживались «витебские» мотивы. Известные работы – «Над городом», «Белое распятие»; роспись плафона парижской Оперы Гарнье в 1964 году; гравюры к книгам «Дафнис и Хлоя» Лонга, «Буря» Шекспира.

53

Арагон, Луи (Андриё Луи-Мари Арагон) (1897–1982 гг., Париж, Франция) – французский поэт и прозаик, сюрреалист, член Гонкуровской академии. Деятель Французской коммунистической партии, лауреат Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами» 1957 года. Популяризовал во Франции советскую литературу. Основные направления – сюрреализм, дадаизм. Известные работы – поэтический сборник «Фейерверк», роман «Приключения Телемака», эссе «Волна грез», поэма «Красный фронт». Известны также книги «Советские литературы», «Два гиганта», «Анри Матисс, роман».

54

Триоле, Эльза (Каган Элла Юрьевна) (1896 г., Москва, Российская империя–1970 г. Сент-Арну-ан-Ивелин, Франция) – русская и французская писательница, переводчица. Лауреат Гонкуровской премии 1944 года. Младшая сестра Лили Брик. Известные работы – сборник рассказов «За порчу сукна штраф 200 франков» (Гонкуровская премия), романы «Конь белый», «Памятник». Выступала как литературный критик, переводила на русский язык произведения Л.-Ф. Селина, Л. Арагона, на французский язык – А. П. Чехова, Н. В. Гоголя, М. И. Цветаевой, В. Я. Брюсова, Б. Л. Пастернака, В. В. Маяковского, В. Б. Шкловского и др. Автор книг о Чехове, воспоминаний о Маяковском.

55

Модиано, Патрик (Жан Патрик Модиано) (1945 г., Булонь-Бийанкур, Франция) – французский писатель и сценарист. Практически все произведения писателя автобиографичны и (или) связаны с темой оккупации Франции во время Второй мировой войны. Произведения Модиано не раз экранизировались, переведены на многие языки мира, их иллюстрировали крупные художники. Лауреат Нобелевской премии по литературе 2014 года. Известные произведения – «Молодость», «Утраченный мир», «Цветы на руинах», «Горизонт».

56

Рульманн, Жак-Эмиль (1879–1933 гг., Париж, Франция) – французский дизайнер интерьера и мебели. Ведущий представитель направления ар-деко. Рульманн известен своими мебельными ансамблями и считается одним из первых интерьерных дизайнеров Франции. Являлся оппонентом иностранных веяний в прикладном искусстве и ратовал за сохранение традиционных французских подходов в выборе материала и сугубо ручное конструирование мебели. Сотрудничал с рядом французских скульпторов своего времени (Аристидом Майолем, Жозефом Бернаром, Антуаном Бурделем, Шарлем Деспио, Франсуа Помпоном), активно включая их работы как часть созданных им интерьеров и коллекционируя их произведения.

57

Румпельмайер, Антон (1832 г., Прессбург, Королевство Венгрия, Австрийская империя–1914 г., Сен-Мартен-Везюби, Франция) – австрийский кондитер. Он работал во Франции, где был известен как Антуан Румпельмайер. Был принят императрицей Елизаветой Австро-Венгерской при Венском дворе для награждения званием «Придворный кондитер». Также был поставщиком при дворе Бадена и Саксонии.

58

Пруст, Марсель (Валентен Луи Жорж Эжен Марсель Пруст) (1871–1922 гг., Париж, Франция) – французский писатель, новеллист и поэт, романист, представитель модернизма в литературе. За роман «Под сенью девушек в цвету» 10 декабря 1919 года Прусту была присуждена Гонкуровская премия. Получил всемирную известность как автор семитомной эпопеи «В поисках утраченного времени». Кавалер Ордена Почетного легиона (1920 г.). Известные работы – «По направлению к Свану», «Беглянка».

59

Дали, Сальвадор (Сальвадор Доменек Фелип Жасинт Дали-и-Доменек, маркиз де Дали де Пуболь) (1904–1989 гг., Фигерас, Альт-Эмпорда, Жирона, Каталония, Испания) – испанский живописец, график, скульптор, режиссер и писатель. Один из самых известных представителей сюрреализма. Жанры, в которых работал – натюрморт, жанровая живопись, портрет, пейзаж, аллегория и религиозное искусство. Стили – сюрреализм, дадаизм, кубизм. Создал более 1500 художественных произведений, среди которых картины, иллюстрации для книг, литографии, графические работы, скульптуры, занимался оформлением декораций и костюмов для театральных постановок, дизайном ювелирных украшений, флаконов для духов. Работал над фильмами «Андалузский пес», «Золотой век» (режиссер – Луис Бунюэль), «Завороженный» (режиссер Альфред Хичкок). Автор книг «Тайная жизнь Сальвадора Дали, рассказанная им самим» (1942 г.), «Дневник одного гения» (1952–1963 гг.). Известные работы – «Постоянство памяти», «Тайная вечеря», «Слоны», скульптуры «Гала в окне», «Космический слон».

60

Кокто, Жан (Жан Морис Эжен Клеман Кокто) (1889 г., Мезон-Лаффит, Франция–1963 г., Мий-ла-Форе, Франция) – французский поэт, драматург, романист, дизайнер, кинорежиссер, художник-визуалист и критик. Один из выдающихся художников сюрреалистического, авангардного и дадаистского движений и влиятельная фигура в искусстве начала XX века. Художественное восприятие и мышление Жана Кокто формировалось под влиянием эстетики, взглядов и сотрудничества с Эриком Сати, а также русского балета Сергея Дягилева, музыки Игоря Стравинского, художественных работ Пабло Пикассо и поэзии Гийома Аполлинера. Позднее сблизился с Жаном Маре и Эдит Пиаф. Известные работы – сборники «Стихи», «Опера», роман «Трудные дети», автор либретто к балетам «Синий Бог» Р. Ана, «Парад» Э. Сати, графические портреты П. Пикассо, А. Модильяни.

61

Юсупов, Феликс Феликсович (1887 г., Санкт-Петербург, Российская империя–1967 г., Париж, Франция) – российский аристократ и мемуарист, последний из князей Юсуповых. Известен тем, что участвовал в убийстве Григория Распутина. Супруг княжны Ирины Александровны, племянницы царя Николая II.

62

Вазари, Джорджо (1511 г., Ареццо, Тоскана, Италия–1574 г. Флоренция, Италия) – итальянский живописец, архитектор и писатель. Жанры, в которых работал – историческая живопись, религиозная живопись и портрет. Автор знаменитых «Жизнеописаний наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих», один из основоположников современного искусствоведения: источниковедения, историографии и библиографии художников. Живопись Вазари представляет собой яркий образец тосканского маньеризма. Известные работы – картины «Венера и Грации», «Благовещение», «Персей и Андромеда», «Погребение Иисуса», «Триумф Вакха»; архитектурные изыскания – вилла папы Юлия III в Риме и здание Уффици во Флоренции.

63

Кандинский, Василий Васильевич (1866 г., Москва, Российская империя–1944 г., Нёйи-сюр-Сен, Франция) – великий русский художник и теоретик изобразительного искусства. Живописец, гравер, сценограф, мастер прикладного искусства, теоретик искусства, педагог, поэт. Представитель экспрессионизма, один из пионеров абстрактного искусства. Творчество художника также оказало влияние на формирование феномена неоэкспрессионизма 1970–1980-х гг. В послевоенной культуре личность, творчество и идеи Кандинского воспринимались в большей степени как важная часть наследия классического модернизма. Известные работы – «Ночь», «Всадник. Георгий Победоносец», «Экзотические птицы», «Смутное», «В черном квадрате», «Небесно-голубое».

64

Ротко, Марк (Роткович Маркус Янкелевич-Берндович) (1903 г., Двинск, Латвия, Российская империя–1970 г. Нью-Йорк, США) – американский художник, ведущий представитель абстрактного экспрессионизма, один из создателей живописи цветового поля. Использовал мифологические мотивы в своих произведениях (мифологический символизм). Известен своими работами в стиле «мультиформ» – картин, состоящих из нескольких цветовых плоскостей. Известные работы – «Белый центр», «Эдип», «Фурии», «В метро», «Лаванда и шелковица».

65

Поллок, Джексон (Пол Джексон Поллок) (1912 г., Коди, Вайоминг, США–1956 г., Ист-Хамптон, штат Нью-Йорк, США) – американский художник, идеолог и лидер абстрактного экспрессионизма, оказавший значительное влияние на искусство второй половины XX века. Широко известен своей техникой под названием «живопись действия». Впоследствии такую технику стали называть «капельной живописью», или «дриппингом», хотя сам художник предпочитал термин «льющаяся техника». Известные работы – «Номер 11», «Ключ», «Лавандовый туман».

66

Миро, Хуан (Жоан Миро) (1893 г., Барселона, Испания–1983 г., Пальма, Испания) – каталонский (испанский) художник, скульптор и график. Направление его творчества – абстрактное искусство. Наибольшую известность получил как сюрреалист. Один из немногих художников XX века, который прошел почти весь спектр направлений в искусстве, несколько раз кардинально сменив художественный стиль. В 1950 году пишет фреску для Гарвардского университета, а в 1955 году расписывает стены парижского отделения ЮНЕСКО произведениями «Стена солнца и стена луны». Известные работы – «Прадес, деревня», «Ферма», «Охотник», «Ласточка-любовь», «Женщина перед солнцем», скульптуры «Женщина-насекомое», «Персонаж», «Созвездие».

67

Райли, Бриджет (Бриджет Луиза Райли) (1931 г., Лондон, Великобритания) – современная английская художница, дизайнер, скульптор, гравер, одна из крупнейших представительниц оп-арта, художественного течения второй половины XX века, использующего различные оптические иллюзии, основанные на особенностях восприятия плоских и пространственных фигур. Произведения оп-арта являются абстрактными. В 1968 году художница завоевывает Международную премию на биеннале в Венеции, была награждена орденами Британской империи и Кавалеров Почета. Известные работы – «Песнь», «Позднее утро».

68

Кандинская, Нина Николаевна (Андреевская Нина Николаевна) (1899 г., Москва, Российская империя–1980 г., Гштад, Швейцария) – вторая жена художника-абстракциониста и теоретика искусства Василия Кандинского. Вместе с мужем делала работы на стекле в технике подстекольной живописи, известной с XIV века. Также работала в технике аппликация (одна из работ – «Букет»). После смерти мужа – наследница, активно пропагандировала его творчество. Организатор большей части выставок его работ.

69

Кутепов, Александр Павлович (1882 г., Череповец, Российская империя–1930 г., Париж, Франция) – русский военный деятель, генерал от инфантерии (1920 г.), первопоходник, активный участник Белого движения, монархист.

70

Добужинский, Мстислав Валерианович (1875 г., Великий Новгород, Российская империя–1957 г., Нью-Йорк, США) – русский и литовский художник, мастер городского пейзажа, участник творческого объединения «Мир искусства», художественный критик, мемуарист. По стилю Добужинский был близок к символистам. Работал в области станковой и книжной графики (оформлял журналы «Мир искусства», «Золотое руно», «Аполлон»), писал исторические картины («Петр Великий в Голландии»). Оформлял театральные спектакли Московского художественного театра («Месяц в деревне» И. С. Тургенева, «Николай Ставрогин» по Ф. М. Достоевскому), спектакли Малого театра («Оливер Кромвель» А. В. Луначарского), антрепризы С. П. Дягилева. Иллюстрации: «Станционный смотритель» А. С. Пушкина, «Левша» Н. С. Лескова.

71

Григорьев, Борис Дмитриевич (1886 г., Москва, Российская империя–1939 г., Кань-сюр-Мер, Франция) – известный русский художник первой половины XX века, яркий представитель авангардизма, признанный мэтр графики и искусный иллюстратор книг. Свои графические и живописные циклы художник стремился увидеть напечатанными в сочетании с текстом и создал особый вид «экспонирования» в книге. Григорьев был одним из самых дорогих и престижных портретистов России 1910-х годов и сохранил это звание, уже работая за границей. Остались десятки портретов его кисти: Скрябина, Рахманинова, Шаляпина, Мейерхольда, Добужинского, Рериха, Горького. С 1911 года тесно сотрудничал с журналами «Сатирикон» и «Новый Сатирикон». Известные работы – альбом «Расея», картины «Улица блондинок», «Марсельская шлюха».

72

Анненков, Юрий Павлович (1889 г., Петропавловский Порт, Приморская область, Российская империя–1974 г., Париж, Франция) – русский и французский живописец и график, художник театра и кино, писатель, театральный критик, поэт, автор мемуаров, заметная фигура русского авангарда. Сочетал принципы кубизма и футуризма с точным рисунком и гротеском. Среди известных работ Анненкова – портреты Максима Горького, Анны Ахматовой, Сергея Есенина и Александра Блока. Известные работы – картины «Вечер», «Пейзаж», иллюстрации книг «Мойдодыр» К. И. Чуковского, «Искусственная жизнь» А. Э. Беленсона. Оформил декорации и костюмы более чем к 50 кинофильмам, среди которых «Тарас Бульба», режиссер Алексей Грановский. В 1955 году номинирован на премию «Оскар» за костюмы к фильму «Мадам де…» (режиссер Макс Офюльс, 1953 г.).

73

Моисеев, Игорь Александрович (1906 г., Киев, Российская империя–2007 г., Москва, Россия) – советский и российский артист балета, танцовщик, балетмейстер, хореограф, педагог, общественный деятель. Величайший балетмейстер и хореограф XX века. Ему удалось совершить революцию в искусстве: он сделал народный танец достоянием мировой культуры. В 1937 году Моисеев организовал первый в стране Государственный академический ансамбль народного танца (ГААНТ), в 1943-м открыл при нем школу-студию. Известные работы – репертуар в Большом театре: «Корсар» А. Адана, «Футболист» В. Оранского, «Саламбо» А. Арендса, «Спартак» А. И. Хачатуряна; танцы в операх: «Турандот» Дж. Пуччини, «Кармен» Ж. Бизе. Награжден множеством орденов и медалей, в том числе иностранных.

74

Малявин, Филипп Андреевич (1869 г., Казанка, Бузулукский уезд, Самарская губерния, Российская империя–1940 г., Ницца, Франция) – русский живописец, график. Работал на стыке модерна, импрессионизма и экспрессионизма. Автор Ленинианы. Помимо Владимира Ленина, писал с натуры Анатолия Луначарского, Льва Троцкого. Член объединений «Мир искусства» и «Союз русских художников». Известные работы – «Портрет г-жи Поповой», «Портрет баронессы Вольф», «За книгой», «Смех», «Вихрь», «Портрет И. Е. Репина», «Портрет С. П. Дягилева», «Старуха».

75

Бенуа, Александр Николаевич (1870 г., Санкт-Петербург, Российская империя–1960 г., Париж, Франция) – русский художник и писатель, наиболее известный представитель художественной династии Бенуа, один из важнейших творческих деятелей Серебряного века. Живописец, график, сценограф, книжный иллюстратор, художественный критик и мемуарист. Сооснователь (в паре с С. П. Дягилевым) и главный идеолог общества «Мир искусства» и одноименного журнала. Стиль, в котором работал, – модерн. В 1903 году создал один из шедевров российской книжной графики – серию иллюстраций к поэме А. С. Пушкина «Медный всадник». В 1904 году вышла в свет «Азбука в картинках», едва ли не единственная его крупная работа для детей. В 1908–1911 годах Бенуа стал художественным руководителем «Русских сезонов» С. П. Дягилева, прославивших за рубежом российское балетное искусство. Известные работы – серия акварелей «Последние прогулки Людовика XIV», иллюстрации к повести А. С. Пушкина «Пиковая дама», альбом «Версаль».

76

Сестры Гржебины (Елена, Ирина, Лия) – дочери Зиновия Исаевича Гржебина, российского издателя из Санкт-Петербурга, основателя знаменитого издательства «Шиповник», занимались в балетной студии И. Н. Кусова, одного из лучших характерных танцовщиков императорской сцены, но Елена вскоре оставила сцену. После эмиграции Ирина и Лия открыли в Париже собственную «Хореографическую школу» (1938 г.), позже на базе этой школы возник «Русский балет Ирины Гржебиной». В 1976 году он удостоился приза как лучшая частная труппа Франции.

77

Оссейн, Робер (Абрахам Оссейнофф) (1927 г., Париж, Франция–2020 г., Эссе-ле-Нанси, Франция) – французский актер театра и кино, режиссер, продюсер, художественный руководитель театра «Мариньи» (Париж). Известные работы – «Преступление и наказание» Жоржа Лампена (1956 г.), «Дон Жуан-73» Роже Вадима (1973 г.), «Круги под глазами» (1964 г.). С 1970 по 1979 годы он возглавлял Национальный Народный театр в Реймсе, потом в Париже во дворце спорта ставил свои эпопеи с огромными массовками: «Дантон и Робеспьер», «Собор Парижской Богоматери» (по Виктору Гюго), «Анжелика» (по Анн и Серж Голон). Написал две книги мемуаров – «Слепой часовой» и «Кочевники без племён». Награжден Орденом Почетного легиона, Орденом «За заслуги».

78

Луначарский, Анатолий Васильевич (1875 г., Полтава, Российская империя–1933 г., Ментона, Франция) – российский революционер и советский государственный деятель, писатель, переводчик, публицист, критик, искусствовед. С октября 1917 года по сентябрь 1929 года – первый нарком просвещения РСФСР. Внес огромный вклад в становление и развитие социалистической культуры, в частности, советской системы образования, издательского дела, театрального искусства и кино. Написал статьи о многих писателях Западной Европы; творчество последних рассматривалось им с точки зрения борьбы классов и художественных течений. Статьи вошли в книгу «История западноевропейской литературы в ее важнейших моментах» (1924 г.). Он один из основоположников пролетарской литературы. Известные работы – драма «Королевский брадобрей», «Фауст и город», книга комедий и рассказов «Идеи в масках». А. В. Луначарский занимался просветительской деятельностью в области музыки (рецензии и статьи в газетах «Новая жизнь», «Наше слово»), параллельно активно занимаясь политическими делами.

79

Мериль, Маша (Гагарина Мария-Магдалина Владимировна) (1940 г., Рабат, Французское Марокко) – французская актриса, писательница и продюсер. Племянница князя А. А. Гагарина, правнучка писателя В. А. Соллогуба. Широкую известность получила в 1964 году, исполнив главную роль в фильме Жан-Люка Годара «Замужняя женщина». Известные работы – «Китайская рулетка», «Любовь с препятствиями».

80

Брассенс, Жорж (1921 г., Сет, Франция–1981 г., Сен-Жели-дю-Феск, Франция) – французский поэт, композитор, шансонье, автор и исполнитель песен. Творческое наследие включает около 200 песен, большинство написаны на собственные стихи. Несколько десятков песен сочинены на стихи французских поэтов Франсуа Вийона, Луи Арагона, Пьера Корнеля, Виктора Гюго, Поля Фора. Известные работы – «Плохая репутация», «В лесу моего сердца». При жизни автора (с 1953 по 1981 год) было продано около 20 млн его пластинок.

81

Саган, Франсуаза (Франсуаза Куаре) (1935 г., Кажар, Франция–2004 г., Онфлёр, Франция) – французская писательница, драматург. В 1985 году удостоена премии князя Монако за вклад в литературу. Известные работы – романы «Здравствуй, грусть!», «Немного солнца в холодной воде», «Любите ли вы Брамса?», «Бегство», биография «Дорогая Сара Бернар».

82

Ван Гог, Винсент (Винсент Виллем Ван Гог) (1853 г., Зюндерт, Нидерланды–1890 г., Овер-сюр-Уаз, Франция) – знаменитый нидерландский художник, создававший свои произведения в стиле постимпрессионизма. За десять с небольшим лет создал более 2100 произведений, включая около 870 картин маслом. Среди них – портреты, автопортреты, пейзажи, натюрморты и панно с изображением оливковых деревьев, кипарисов, полей пшеницы и подсолнухов. Работы художника являются одними из первых в списке самых дорогих картин, когда-либо проданных в мире, согласно оценкам с аукционов и частных продаж. Известные работы – «Крестьянка», «Едоки картофеля», «Автопортрет», «Подсолнухи», «Звездная ночь», «Портрет доктора Гаше», «Ирисы».

83

Ренуар, Пьер Огюст (1841 г., Лимож, Франция – 1919 г., Кань-сюр-Мер, Франция) – французский живописец, график и скульптор, один из основных представителей импрессионизма. Основные жанры, в которых работал – пейзаж, портрет, натюрморт. Прошел в своем становлении несколько периодов: «энгровский период» (1883–1890 гг.) – «Зонтики», «Большие купальщицы»; «перламутровый период» (1891–1902 гг.) – «Весна», «Сын Жан»; «красный период» (1903–1919 гг.) – «Прогулка», «Букет роз».

84

Мунк, Эдвард (1863 г., Лётен, Хедмарк, Норвегия–1944 г., Экелю, близ Осло, Норвегия) – норвежский живописец и график, один из первых представителей экспрессионизма, самым узнаваемым образом которого стала картина «Крик». Работы Мунка неоднократно входили в число самых дорогих проданных картин. Известные работы – «Больная девочка», «Голос», «Ночь в Сен-Клу», «Меланхолия», «Танец жизни». Создал также много гравюр на дереве и на металле; работал в театре (декорации к спектаклям М. Рейнхардта по пьесам Г. Ибсена), занимался фотографией (с 1892 г.) и литературным творчеством.

85

Сезанн, Поль (1839–1906 гг., Экс-ан-Прованс, Франция) – французский живописец, представитель постимпрессионизма. Своеобразие творчества Сезанна породило термин «сезаннизм», которым в истории искусства обозначают неофициальное течение и работы его последователей, открывших дорогу иному течению в искусстве модернизма – кубизму. Жанры, в которых работал – натюрморт, жанровая живопись, пейзаж и портрет. Художественное наследие Сезанна составляет более 800 работ маслом, не считая акварелей и других произведений. Известные работы – «Игроки в карты», «Большие купальщицы», «Гора Сент-Виктуар», «Мужчина с трубкой».

86

Гоген, Поль (1848 г., Париж, Франция–1903 г., Атуона, о. Хива-Оа, Маркизские острова, Французская Полинезия) – французский живописец, скульптор-керамист и график. Крупнейший представитель постимпрессионизма. Ранний период творчества связан с импрессионизмом. Жанры, в которых работал – портрет, пейзаж, бытовой жанр и натюрморт. Работы Гогена при жизни не находили спроса, художник был беден. Известные работы – «А, ты ревнуешь?», «Сбор плодов», «Желтый Христос», «Когда свадьба?», «Поляна», «Скалы и море».

87

Кокошка, Оскар (1886 г., Пёхларн, Австро-Венгрия–1980 г., Монтрё, Швейцария) – австрийский художник и писатель, крупнейшая фигура австрийского экспрессионизма. Помимо живописных работ писал пьесы для театра, занимался сценографией, преподавал в Дрезденской и Зальцбургской художественных академиях. В 1908 году работы Кокошки скандально дебютировали на художественной выставке, организованной в Вене сподвижниками Климта. Постановка драмы Кокошки «Убийца, надежда женщин» (1907 г.) на венской сцене вызвала скандал. Известные работы – «Благовещение», «Невеста ветра», «Эмигранты», «Сила музыки», «Карлов мост в Праге», «Вид Зальцбурга», «Фермопилы». Кокошка оформлял оперные постановки (в т. ч. «Волшебную флейту» В. А. Моцарта (1955 г.).

88

Явленский, Алексей Георгиевич (Алексей Георгиевич фон Явленский) (1864 г., Торжок, Российская империя–1941 г., Висбаден, Германия) – русско-немецкий художник-экспрессионист. Жанры, в которых работал – портрет, пейзаж, городской пейзаж, автопортрет, религиозное искусство и натюрморт. Входил в группу художников «Синий всадник». Известные работы – «Фабрика», «Девочка с зеленым лицом», «Удивление».

89

Лисицкий, Лазарь Маркович (Лисицкий Эль) (1890 г., Починок, Смоленская губерния, Российская империя–1941 г., Москва, СССР) – российский живописец, график, архитектор, дизайнер, фотограф. Один из крупнейших мастеров авангарда. Способствовал выходу супрематизма в архитектуру. В 1917–1919 годах иллюстрировал произведения современной еврейской литературы, в том числе детскую поэзию на идише, став одним из основателей авангардного стиля в еврейской книжной иллюстрации, а с 1920 года под влиянием Малевича обратился к супрематизму. Именно в таком ключе выполнены более поздние книжные иллюстрации начала 1920-х годов, а также отдельные рисунки, обложки нотных изданий и каталогов выставок, плакаты. В 1920 г. ввел для обозначения изобретенной им новой художественной системы ввел неологизм «проун» («проект утверждения нового»). Известные работы – оформленный сборник стихов В. В. Маяковского «Для голоса»; фотограмма «Лампа. Гелиоконструкция 125 вольт»; проект «Горизонтальные небоскребы»; «Проун 90», «Клином красным бей белых», «Всем ребяткам».

90

Лемпика (Тамара Лемпицка [настоящее имя – Мария Борисовна Гурвич-Гурская]) (1898 г., Варшава, Российская империя–1980 г., Куэрнавака, Мексика) – польская художница, чья творческая карьера прошла во Франции и США. Наибольшую известность ей принесли изящные портреты аристократов и богачей в стиле ар-деко, а также стилизованные картины с обнаженной натурой. Ее прорыв как художницы произошел в 1925 году на Международной выставке современных декоративных и промышленных искусств в Париже. Стили живописи – ар-деко и кубизм, флорентийский маньеризм. Известные работы – «Автопортрет в зеленом Бугатти», «Андромеда», «Розовый пеньюар», «Портрет Маджори Ферри», «Адам и Ева». Поклонники Лемпицкой и коллекционеры ее работ – Мадонна, Джек Николсон, Барбра Стрейзанд.

91

Брейёр, Марсель Лайош (1902 г., Печ, Австро-Венгрия–1981 г., Нью-Йорк, США) – немецкий и американский архитектор и дизайнер, родился в Венгрии. Архитектурный стиль – модернизм, брутализм. По его проектам были построены дома в Висбадене и Цюрихе. Среди его работ – павильон штата Пенсильвания на Всемирной выставке 1939 г. в Нью-Йорке, здания – ЮНЕСКО в Париже (1953 г., совместно с П. Л. Нерви и Б. Г. Зерфюссом), посольства США в Гааге (1958 г.), корпусов Технологического института (1969 г.) в Нью-Йорке.

92

Дусе, Жак (1853–1929 гг., Париж, Франция) – французский модельер, коллекционер и меценат. Один из самых известных модельеров Прекрасной эпохи. Собрал большую коллекцию произведений искусства: портреты герцога и герцогини Альба кисти Гойи, «Жертва Минотавра» и «Огонь и порох» Фрагонара, «Мыльные пузыри» и «Карточный домик» Шардена, «Омаи» Рейнольдса, «Прачки у фонтана» Робера, портреты кисти Ларжильера, Дюкрё, Лоуренса. В 1908 году он начал проект по созданию коллекции книг и документов, которой дал название Библиотеки искусства и археологии. В 1918 году он передал библиотеку в дар Парижскому университету. С 2013 года она входит в фонды Национального института истории искусств.

93

Баланчин, Георгий (Джордж Баланчин, при рождении Баланчин Георгий Мелитонович) (1904 г., Санкт-Петербург, Российская империя–1983 г., Нью-Йорк, США) – американский хореограф, положивший начало американскому балету и современному неоклассическому балетному искусству в целом. Автор около 300 балетов и нескольких бродвейских мюзиклов. Был балетмейстером Русского балета, в течение 1924–1929 годов поставил девять крупных балетов и ряд небольших отдельных номеров (опера-балет М. Равеля «Дитя и волшебство»). Работал в Лондоне, Копенгагене, в 1933 г. переехал в США. Известные и успешные постановки – «Мещанин во дворянстве» на сюиту Рихарда Штрауса, «Щелкунчик» Чайковского, «Жар-птица» Игоря Стравинского.

94

Димитриевичи, Валя и Алеша (Димитриевич Валя Ивановна [1905–1983 гг.], Димитриевич Алексей [Алеша] Иванович [1913–1986 гг.]) – сестра и брат, всемирно известные артисты из легендарного цыганского клана Димитриевичей, исполнители цыганских песен и романсов, деятели русской эмиграции. На их выступления приходили посмотреть многие русские представители творческой интеллигенции: писатели А. Толстой, А. Куприн, И. Бунин, известный театральный режиссер и драматург М. Чехов, певец и друг семьи Александр Вертинский, актер и режиссер Иван Мозжухин, известный балетный танцор Сергей Лифарь. В течение некоторого времени сестра и брат делали успешную карьеру каждый сам по себе, а в 1962 г. объединились в Париже. Алеша виртуозно аккомпанировал Вале на гитаре и подпевал в нескольких песнях. Их выступления имели колоссальный успех среди простой и богемной публики, они считались иконами цыганской песни и романсов: «Буран», «Зеленая кибитка», «Сударушка», «Дорогой длинною», «Шэл мэ вэрстэ».

95

Нижинский, Вацлав Фомич (1889 г., Киев, Российская империя–1950 г., Лондон, Великобритания) – русский танцовщик и хореограф, новатор танца. Один из ведущих участников Русского балета Дягилева. За способность к высоким прыжкам и длительной элевации его назвали человеком-птицей. Нижинский совершил смелый прорыв в будущее балетного искусства, открыл утвердившийся позднее стиль экспрессионизма и принципиально новые возможности пластики. Хореограф балетов «Весна священная», «Послеполуденный отдых фавна», «Игры» и «Тиль Уленшпигель».

96

Мясин, Леонид Федорович (Мясин Лео) (1896 г., Москва, Российская империя–1979 г., Боркен, Германия) – танцовщик и хореограф. Поставил более 70 одноактных балетов. С 1914 года входил в труппу Большого театра, затем выступал в Русском балете Дягилева (балет «Парад» на музыку Эрика Сати, «Стальной скок» на музыку Сергея Прокофьева). В дальнейшем был балетмейстером труппы Русский балет Монте-Карло, работал в Национальном театре балета в Нью-Йорке, миланском оперном театре «Ла Скала» Известные работы – «Предзнаменования» на музыку Пятой симфонии Петра Чайковского, «Болеро» Мориса Равеля. Снялся в фильмах «Красные башмачки», «Сказки Гофмана».

97

Бриннер, Юл (Бринер Юлий Борисович) (1920 г., Владивосток, Россия–1985 г., Нью-Йорк, США) – американский актер театра и кино, лауреат премии «Оскар» за лучшую мужскую роль в фильме «Король и я» (1956 г.). Известные работы – фильмы «Великолепная семерка», «Анастасия», «Братья Карамазовы», «Тарас Бульба», «Последний воин».

98

Де Куэвас, Джордж (Хорхе Куэвас Бартолин) (1885 г., Сантьяго, Чили–1961 г., Канны, Франция) – балетный импресарио, который был наиболее известен благодаря Большому балету Маркиза де Куэваса, который он создал в 1944 году. Известные работы – постановка балета «Спящая красавица», которая дебютировала в Париже в октябре 1960 года и была хорошо принята критиками.

99

Нойбергер, Рой (Рой Ротшильд Нойбергер) (1903 г., Бриджпорт, Коннектикут, США–2010 г., Нью-Йорк, США) – американский финансист, который жертвовал деньги на повышение осведомленности общественности о современном искусстве, приобретая произведения, которые он считал достойными. Он был соучредителем инвестиционной фирмы Neuberger Berman. Рой Нойбергер в течение нескольких десятилетий был почетным попечителем, благотворителем и членом Комитета по посещению Отдела современного искусства Музея искусств Метрополитен. Художники, чьи работы собирал Нойбергер: Джексон Поллок, Бен Шан, Уильям Базиотес, Александр Колдер, Стюарт Дэвис, Луи Эйлшемиус, Эдвард Хоппер, Джейкоб Лоуренс, Джек Левин.

100

Родченко, Александр Михайлович (1891 г., Санкт-Петербург, Российская империя–1956 г., Москва, СССР) – русский и советский живописец, график, плакатист, скульптор, фотограф, художник театра и кино, корреспондент. Один из основоположников конструктивизма, родоначальник дизайна и рекламы в СССР, один из представителей фотографии Нового видения. Разрабатывал серии графических, живописных и пространственных абстрактно-геометрических минималистских работ, занимался пространственными конструкциями: «Складывающиеся и разбирающиеся» (1918 г.), «Плоскости, отражающие свет» (1920–1921 гг.), «По принципу одинаковых форм» (1920–1921 гг.). Известные работы – фотопортрет «Портрет матери», фотопортреты Маяковского, Асеева, Третьякова. Художник фильмов «Москва в Октябре» (1927 г.), «Журналистка» (1927–1928 гг.); в театре (постановки «Инга» и «Клоп», 1929 г.) разрабатывал оригинальную мебель, костюмы и декорации. Работы Родченко находятся в Московском доме фотографии, Музее Людвига в Кёльне и других собраниях.

101

Степанова, Варвара Фёдоровна (1894 г., Каунас, Российская империя–1958 г., Москва, СССР) – советская художница-авангардистка, представительница конструктивизма, дизайнер, сценограф, иллюстратор, поэтесса. Была женой и соратницей Александра Родченко. Также работала и выставлялась под псевдонимом Варст. Участвовала в иллюстрировании книг («Глы-глы» А. Е. Кручёных, 1919 г.), оформлении декораций для театра («Смерть Тарелкина» В. Э. Мейерхольда, 1922 г.) и кино («Отрыв», 1926 г.), создании агитационно-политических альбомов. Работала художественным редактором в журналах «Кинофот», «Советское кино», «Современная архитектура». В 1925 году совместно с А. М. Родченко оформила панно Дома Моссельпрома.

102

Попова, Любовь Сергеевна (1889 г., Ивановское, Звенигородский уезд, Московская губерния, Российская империя–1924 г., Москва, СССР) – русский и советский живописец, художница-авангардистка (супрематизм, кубизм, кубофутуризм, конструктивизм), график, дизайнер, театральная художница. Художник-оформитель двух спектаклей Театра им. Мейерхольда в стиле «сценического конструктивизма» – «Великодушный рогоносец» Ф. Кроммелинка и «Земля дыбом» С. Третьякова по пьесе М. Мартине «Ночь». Известные работы – картины «Портрет философа», «Кувшин на столе. Пластическая живопись», «Скрипка».

103

Овчинников, Павел Акимович (1830 г., с. Отрадное, Российская империя–1888 г., Москва, Российская империя) – фабрикант, золотых дел мастер, основатель национальной ювелирной школы, почетный гражданин Москвы, гласный Московской городской думы, член Биржевого комитета и Купеческой управы. Производство Овчинникова отличало характерное использование русского стиля. Фабрика Овчинникова производила предметы для широкого быта, это и посуда, и письменные приборы, и ларцы, альбомы, портсигары, а также и разнообразная религиозная утварь. После его смерти дело подхватили его сыновья: Александр, Михаил, Николай и Павел.

104

Пименов, Юрий Иванович (1903 г., Москва, Российская империя–1977 г., Москва, СССР) – советский, российский художник-живописец, график, сценограф, плакатист, педагог. Народный художник СССР (1970 г.). Лауреат Ленинской премии (1967 г.) и двух Сталинских премий второй степени (1947 г., 1950 г.). Стиль, в котором работал – социалистический реализм. Оформил спектакли «Мастер из Кламси» Д. Б. Кабалевского (Малый оперный театр), «За тех, кто в море!» Б. А. Лавренёва, «Вишневый сад» А. П. Чехова. Известные работы – «Инвалиды войны», «Стахановское движение», «Новые кварталы», «Праздник Первомая».

105

Магритт, Рене (Рене Франсуа Гислен Магритт) (1898 г., Лессин, Бельгия–1967 г., Брюссель, Бельгия) – бельгийский художник-сюрреалист. Известен как автор остроумных и вместе с тем поэтически загадочных картин. Оказал значительное влияние на художников второй половины XX века, главным образом, на концептуалистов и представителей поп-арта, его образы повлияли на поп-музыку, минимализм. Художник оставил след в наивном искусстве, абстракционизме и даже импрессионизме. Известные работы – картины «Урожай», «Вероломство образов» или «Это не трубка», «Влюбленные», «Сын человеческий», «Империя света», «Голконда». Музей Магритта Брюсселе входит в комплекс Королевских музеев изящных искусств, на его площади размещены более 230 работ художника: картин, набросков и скульптур.

106

Донген, Кес ван (Корнелис Теодор Мария ван Донген) (1877 г., Делфсхавен, ныне в черте г. Роттердам, Нидерланды–1968 г., Монте-Карло, Монако) – нидерландский художник, один из основоположников фовизма, уникальный мастер портретной живописи, который покорил парижское высшее общество привлекательными образами своих героинь. Одновременно с фовизмом, являлся участником немецкой группы экспрессионистов «Мост». Жанры, в которых работал – портрет, анималистика, пейзаж, ню, городской пейзаж и натюрморт. Помимо продажи своих картин, Ван Донген также получал доход, продавая рисунки и акварели для газет. Он также организовывал очень успешные костюмированные балы на Монпарнасе, исполнил литографии к сочинениям Вольтера, М. Пруста. Известные работы – «Уличный гимнаст», «Красная танцовщица», «Весна», «Дама в черной шляпе».

107

Захаров, Емельян Владимирович (1966 г., Москва, СССР) – российский галерист, коллекционер в пятом поколении. Совладелец московской галереи современного искусства «Триумф» (совместно с Дмитрием Ханкиным), основанной в 2006 году. Галерея «Триумф» считается одной из самых коммерчески успешных российских галерей в сфере современного искусства. Входил во все списки Топ-50 самых влиятельных лиц в российском искусстве по версии журнала «Артхроника».

108

Вертинская, Александра Ильинична (1969 г., Москва, СССР) – российская художница, телеведущая, дизайнер интерьеров, декоратор. Член-корреспондент Российской академии художеств. Член Московского Союза художников. Неоднократно принимала участие в художественных выставках во многих городах России и Европы: Праге, Париже, Милане, Флоренции, Санкт-Петербурге и др. В Москве, Санкт-Петербурге и Флоренции проходили ее персональные выставки, одна из них – «Венеция. Шелкография».

109

Трегулова, Зельфира Исмаиловна (1955 г., Рига, Латвийская ССР) – советский и российский искусствовед, куратор международных музейных выставочных проектов. С 2015 по 2023 год была генеральным директором Государственной Третьяковской галереи. Кандидат искусствоведения. Одним из достижений Трегуловой в качестве руководителя Третьяковки называют ребрендинг и развитие здания на Крымском Валу, которое полностью перешло в ведение музея. Курировала множество проектов, например, «Социалистические реализмы», Дворец выставок, Рим, (2011 г.).

110

Серов, Валентин Александрович (1865 г., Санкт-Петербург, Российская империя–1911 г., Москва, Российская империя) – русский живописец и рисовальщик, один из главных и наиболее популярных портретистов русского модерна рубежа XIX–XX веков. Действительный член (1903–1905 гг.) Императорской Академии художеств. Стили, в которых работал – импрессионизм, модерн. Известные работы – «Девочка с персиками», «Заросший пруд», «Похищение Европы», портреты императора Николая II, князя Юсупова. Занимался также скульптурой. Театральные работы: декорации для оперы «Юдифь» А. Н. Серова (1907 г., Мариинский театр), афиша, изображающая А. П. Павлову в балете «Сильфида» (1909 г.), занавес для балета «Шехеразада» на музыку Н. А. Римского-Корсакова (1910 г.).

111

Рокотов, Федор Степанович (1735 г., имение Воронцово, ныне в черте Москвы, Российская империя–1808 г., Москва, Российская империя) – русский живописец, крупнейший московский портретист русского классицизма эпохи царствования Екатерины II. Автор хрестоматийного портрета последней, а также портретной галереи московской знати этого периода. Академик Императорской Академии художеств (с 1765 г.). По утверждению современников он успел «переписать всю Москву». Художник стремился передать эмоции и характер моделей, чего не делали живописцы до него. Известные работы – «Портрет Александры Струйской», «Портрет неизвестной в белом чепце», «Портрет Екатерины II».

112

Кузнецов, Павел Варфоломеевич (1878 г., Саратов, Российская империя–1968 г., Москва, СССР) – российский живописец, график, театральный художник, монументалист, педагог. Был членом объединений «Мир искусства», «Союз русских художников», «Четыре искусства». Заслуженный деятель искусств РСФСР. Стиль, в котором работал, – модерн. Известные работы – «Рождение», «Чайхана», «Птичий базар», «Сбор винограда», «Сортировка хлопка».

113

Сарьян, Мартирос Сергеевич (1880 г., Нахичевань-на-Дону, область Войска Донского, Российская империя – 1972 г., Ереван, Армянская ССР, СССР) – армянский и позднее советский художник, живописец и график, один из основоположников национальной школы армянской живописи; мастер пейзажа, портрета и натюрморта, сценограф и иллюстратор. Народный художник СССР (1960 г.). Известные работы: «Моя семья», «Пантеры», «Улица. Полдень. Константинополь», «Автопортрет с палитрой», «Осенний натюрморт». Книжная графика: «Армянские народные сказки» (1930 г., 1933 г., 1937 г.) декорации и костюмы к опере «Филумена Мартурано» Э. де Филиппо. За свою жизнь создал около четырех тысяч произведений.

114

Петров-Водкин, Кузьма Сергеевич (1878 г., Хвалынск, Саратовская губерния, Российская империя–1939 г., Ленинград, РСФСР, СССР) – российский и советский живописец, график, теоретик искусства, драматург, писатель и педагог, заслуженный деятель искусств РСФСР (1930 г.). Известен своими произведениями станковой и монументально-декоративной живописи, а также драматургией и сценографией, книжной графикой и прозой. Известные работы – картины «Мать», «Портрет А. А. Ахматовой», «Фантазия», «Купание красного коня». Пьесы: «Башня Вавилона», «Сны жемчужины», оформление спектаклей «Орлеанская дева» Ф. Шиллера (1913 г., театр К. А. Незлобина, Москва), «Безумный день, или Женитьба Фигаро» П. Бомарше (1935 г., Академический театр драмы, Ленинград).

115

Малышев, Владимир Сергеевич (1949 г., Новопетровское, Истринский район, Московская область, РСФСР, СССР) – российский ученый. Ректор Всероссийского государственного института кинематографии имени С. А. Герасимова с 2007 года. Президент Ассоциации учебных заведений искусства и культуры. Кандидат экономических наук, доктор искусствоведения, профессор, академик Российской академии образования. Автор сценариев и продюсер документальных фильмов. Заслуженный работник культуры Российской Федерации (1998 г.). Лауреат Государственной премии Российской Федерации (2010 г.) и премии Правительства РФ в области культуры (2007 г.).

116

Клюн, Иван Васильевич (Клюнков Иван Васильевич) (1873 г., Большие Горки, Покровский уезд, Владимирская губерния, Российская империя– 1943 г., Москва, СССР) – русский художник, график, скульптор и теоретик искусства, мастер русского авангарда первой половины XX века. Основные стили живописи – супрематизм, кубофутуризм. Клюн активно участвовал в культурной жизни «футуристической» Москвы и вместе с Казимиром Малевичем выставлялся на многих авангардных выставках. Известные работы – картины «Пробегающий пейзаж», «Супрематизм», «Портрет жены», «Граммофон», «Банка с кистью», супрематические скульптуры – «Летящие скульптуры». Клюн – мастер, который, находясь в состоянии непрерывного творческого поиска, прошел путь от реализма к беспредметности и, преодолев супрематизм, сумел открыть и продемонстрировать новые возможности беспредметной живописи и скульптуры на его основе.

117

Топоровский, Игорь Владимирович (1966 г., Днепропетровск, Украинская ССР, РСФСР, СССР) – российский и бельгийский торговец сомнительными предметами искусства, арестован бельгийским судом в 2019 году по подозрению в мошенничестве, отмывании денег и торговле краденым. Экспонирование принадлежащих Топоровскому сомнительных артефактов в конце 2017 года в Гентском музее изящных искусств и связанное с ним уголовное дело вызвали большой общественный резонанс.

118

Лаудер, Рональд (Рональд Стивен Лаудер) (1944 г., Нью-Йорк, Нью-Йорк, США) – американский предприниматель, миллиардер, еврейский общественный деятель, коллекционер искусства и филантроп. Рональд Лаудер происходит из семьи Лаудеров, второй сын предпринимателя Джозефа Лаудера и Эсте Лаудер, основательницы американской косметической фирмы Estee Lauder. Президент Всемирного еврейского конгресса помогает шедеврам, украденным нацистами, вернуться к своим хозяевам. Также он поддерживает подопечных своего фонда и активно участвует в мероприятиях, связанных с сохранением памяти о трудностях и взлетах в истории еврейского народа. Его Neue Galerie – это огромное собрание австрийского и немецкого модерна (включая Густава Климта и Эгона Шиле). Здесь есть шедевры начала века (до войны), картины времен Второй мировой и послевоенные.

119

Климт, Густав (1862–1918 гг., Вена, Австро-Венгрия) – австрийский художник и декоратор, один из самых ярких представителей венского модерна. Живописец и график, мастер оформления архитектурного интерьера. Один из основателей Венского сецессиона и участник Венских мастерских. Его монументально-декоративные и живописные произведения отличает стилизация, символизм и эротизм. Известные работы – портреты «Портрет Сони Книпс», «Портрет Марии Хеннеберг, «Портрет Эмилии Флёге»; картины «золотого периода» «Юдифь и Олоферн», «Даная», «Поцелуй»; картины цикла «водяные нимфы» «Движущаяся вода», «Золотые рыбки», «Серебряные рыбки»; картины «Дама с муфтой», «Дама с веером», пейзажи «После дождя», «Подсолнух», «Розы под деревьями», графика «Лежащая обнаженная», «Обнаженная на животе».

120

Омар Хайям (1104–1131 гг., Нишапур, Великий Хорасан, Государство Сельджукидов) – персидский философ, математик, астроном и поэт. Известен как выдающийся поэт, автор цикла философских рубаи. Считается национальным поэтом в Иране, Таджикистане и Афганистане. Внес вклад в алгебру построением классификации кубических уравнений и их решением с помощью конических сечений. Также известен созданием самого точного из ныне используемых календарей. При жизни Хайям был известен исключительно как выдающийся ученый. Всемирная слава пришла к нему после переложения его четверостиший на английский язык Эдвардом Фицджеральдом, поэтом викторианской эпохи, который перевел многие рубаи сначала на латынь, а потом на английский.

121

Наполеон I Бонапарт (1769 г., Аяччо, Корсика, Королевство Франция–1821 г., Лонгвуд-Хаус, Лонгвуд, Остров Святой Елены, Британская империя) – император французов в 1804–1814 и 1815 годах, полководец и государственный деятель. Заложил основы современного французского государства, был одним из наиболее выдающихся деятелей в истории Запада. В период правления провел ряд политических и административных реформ и постепенно достиг диктаторской власти. После поражения в войне 1812 года против Российской империи отрекся от престола 6 апреля 1814 года и отправился в ссылку на остров Эльба. Достижения Наполеона в сфере государственного управления: основание Банка Франции (1800 г.), префекты (1800 г.), лицеи (1 мая 1802 г.), орден Почетного легиона (1802 г.), Гражданский кодекс (1804 г.), а также созданная и отлаженная им система управления французским государством – централизованное авторитарное правление через унифицированную чиновничью лестницу. В политике Наполеон I оставил после себя бонапартизм.

122

Флобер, Гюстав (1821 г., Руан, Франция–1880 г., Круассе, близ Руана, Франция) – французский прозаик-реалист, считающийся одним из крупнейших европейских писателей XIX века. Много работал над стилем своих произведений, выдвинув теорию «точного слова». Наиболее известен как автор романа «Мадам Бовари» (1856 г.). Известные работы – роман «Воспитание чувств», философская драма «Искушения святого Антония», романы «Саламбо», «Бувар и Пекюше», повести «Простое сердце», «Иродиада».

123

Давид, Жак Луи (1748 г., Париж, Королевство Франция–1825 г., Брюссель, Королевство Нидерландов) – французский живописец и рисовальщик, центральный представитель неоклассицистической школы рубежа XVIII–XIX веков, педагог и политический деятель. Академик Королевской Академии живописи и скульптуры. Давид отразил в своем искусстве эпоху великих перемен: переход от старых монархических режимов и «королевских художественных стилей» к современной Европе через Французскую революцию и Империю Наполеона Бонапарта. Жанры, в которых работал – историческая живопись, портрет. Известные работы – картины «Смерть Марата», «Три грации», «Портрет Эмили Серизиат и ее сына», «Велизарий, просящий подаяние», «Клятва Горациев», «Бонапарт на перевале Сен-Бернар», «Леонид при Фермопилах», «Портрет мадам де Вернинак». Давид оставил после себя целую плеяду учеников, составивших своим творчеством следующую эпоху в истории французской живописи. Наиболее знамениты среди них: Франсуа Жерар, Антуан-Жан Гро, Анн-Луи Жироде, Жан Огюст Доминик Энгр.

124

Коленкур, Огюст Жан-Габриэль де (1777 г., Коленкур, Франция – 1812 г., Бородино, Российская империя) – генерал армии Наполеона, один из его лучших полководцев, убит в Бородинском сражении. Младший брат дипломата Армана де Коленкура. Имя Огюста де Коленкура впоследствии было выбито на Триумфальной арке в Париже. Кавалер ордена Почетного легиона.

125

Коленкур, Арман де (маркиз Арман Огюстен Луи де Коленкур) (1773 г., Коленкур, Франция–1827 г., Париж, Франция) – французский государственный и военный деятель, дипломат, оставивший мемуары о службе Наполеону и, в частности, о его походе в Россию. В 1805 г. награжден Большим Орлом ордена Почетного легиона. С 1808 г. носил почетный (безземельный) титул герцога Виченцы. Старший брат генерала Огюста де Коленкура.

126

Ростопчин, Федор Васильевич (1763 г., село Косьмодемьянское, Ливенский уезд, Орловская губерния, Российская империя–1826 г., Москва, Российская империя) – русский государственный деятель, генерал от инфантерии, фаворит императора Павла и руководитель его внешней политики, московский градоначальник и генерал-губернатор Москвы во время наполеоновского нашествия. Известен также как писатель и публицист патриотического толка. Граф (с 1799 года). Член Государственного совета (с 1814 г.).

127

Соколов, Олег Валерьевич (1956 г., Ленинград, РСФСР, СССР) – российский историк, специалист по военной истории Франции, реконструктор сражений времен наполеоновских войн. Доцент, кандидат исторических наук (1991 г.). В 2000–2019 годах – доцент кафедры истории нового времени исторического факультета (с 2014 года – Института истории) Санкт-Петербургского государственного университета. Кавалер ордена Почетного легиона (2003 г.). Автор более 100 научных трудов, включая 16 монографий на русском, французском, польском и испанском языках. Консультант исторических фильмов по эпохе Наполеона. В 2020 г. судом первой инстанции признан виновным в убийстве и приговорен к 12 годам и 6 месяцам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима.

128

Орлова, Любовь Петровна (1902 г., Звенигород, Московская губерния, Российская империя–1975 г., Москва, РСФСР, СССР) – советская актриса театра и кино, певица, танцовщица. Народная артистка СССР (1950 г.). Кавалер ордена Ленина (1939 г.), лауреат двух Сталинских премий I степени (1941 г., 1950 г.). Одна из звезд советского экрана конца 1930 – начала 1940-х годов. Актриса получила огромную популярность, снимаясь главным образом в фильмах своего супруга Г. В. Александрова. Известные работы – фильмы «Веселые ребята» (1934 г.), «Цирк» (1936 г.), «Волга-Волга» (1938 г.), «Светлый путь» (1940 г.), «Весна» (1947 г.). Ее творческая деятельность способствовала развитию жанра музыкальной кинокомедии.

129

Александров, Григорий Васильевич (1903 г., Екатеринбург, Пермская губерния, Российская империя – 1983 г., Москва, СССР) – советский кинорежиссер, сценарист, педагог. Герой Социалистического Труда (1973 г.), народный артист СССР (1948 г.), лауреат двух Сталинских премий I степени (1941 г., 1950 г.), кавалер трех орденов Ленина (1939 г., 1950 г., 1973 г.). Был ассистентом Эйзенштейна на его первых фильмах «Стачка» (1924 г.), «Броненосец «Потемкин» (1925 г.), снимался в них как актер. Выступил соавтором сценариев и сопостановщиком фильмов Эйзенштейна «Октябрь» и «Старое и новое». Снял кинофильмы «Веселые ребята» с Леонидом Утёсовым и Любовью Орловой в главных ролях, «Цирк» по мотивам пьесы Ильи Ильфа, Евгения Петрова и Валентина Катаева «Под куполом цирка», а также «Волга-Волга», «Светлый путь», «Весна», «Встреча на Эльбе», «Скворец и Лира».

Content

Александр Добровинский
Шедевры и преступления. Детективные истории из жизни известного адвоката

Коллекция портретов

Тайна письменного стола

Подделка

Provenance

Примечания