Аксель Сандемусе

Беглец пересекает свой след

Примечание от переводчика на русский AMatroskin

Приветствую тебя, читатель! Я не являюсь профессиональным переводчиком или лингвистом, поэтому перевод этой книги носит скорей любительский характер и не претендует на соответствие всем нормам и правилам литературных переводов. Тем не менее, я постарался максимально точно передать все идеи и стиль изложения автора, что было не всегда простой задачей, поэтому в случае выбора между красотой построения текста и точностью перевода я выбирал второе, пусть даже это до сих пор остается для меня не совсем понятным (Как может один и тот же человек умирать каждый год, или как может дерево летать по воздуху вместе с корнями и комом земли на них..). Для большей достоверности перевода неясных моментов текста я использовал как английский перевод автора Юджин Гей-Тиффт, так и оригинальный норвежский текст автора.

Публикуя данный перевод я не получаю никакой выгоды и не преследую никаких коммерческих целей, и выкладываю его абсолютно бесплатно исключительно в образовательных целях, для всех, кому это интересно и у кого нет возможности ознакомиться с произведением на других языках. Считаю большим упущением, что до сих пор никто не перевел это важное произведение на русский язык. Все права на исходные тексты принадлежат их авторам.

Приятного чтения!

СЕЙЧАС Я РАССКАЖУ ВСЕ. Я ДОЛЖЕН

Начну с конца. Иначе я бы никогда не отважился написать этого. Так же это необходимо сделать ради вас для более удобного восприятия описанных событий.

Однажды я убил человека. Его звали Джон Уэйкфилд, я убил его однажды ночью семнадцать лет назад в Мизери Харбор.

Многие в те дни стали убийцами. Бушевала Первая Мировая Война, но это были узаконенные и заслуженные убийства. Вероятно жертвам было все равно, было ли их убийство узаконено или нет, но не убийцам.

Я действовал не по приказу власти, отменившей пятую заповедь, и до сих пор не могу прийти в себя от случившегося. Я родом из Янте и сполна наделен совестью. Тяжелей всего мне было ночью, когда мертвец незримо присутствовал в моей комнате.

Я был слишком молод, чтобы отнестись к этому легкомысленно как к инциденту, который, как это не прискорбно, был уже совершённым и необратимым. Он довлел над этими семнадцатью годами, прошедшими с тех пор и, следовательно, определил ход всей моей жизни.

Я действовал в том возрасте, который мы называем «бурной молодостью», когда мы кричим как петухи, но вместе с тем чаще поддаемся различным глупостям, навязанным нашим же окружением. Детство пылко и зрелость тоже, по крайней мере у тех, чья молодость не сделала их бесплодными. Юность это время, когда человек учиться скрывать свои поражения и лицемерить.

СКАЗОЧНАЯ СТРАНА

Теперь я буду говорить о Сказочной стране, хотя я не делал этого никогда раньше. Сказочная страна — самое прекрасное место, которое я знаю. Там был ряд старых кустов бузины, под которыми мог спрятаться ребенок, а перед ними лежал ряд широких скал с застывшими пятнами смолы, потому что именно здесь рыбак Андерсен расстилал свои сети для просушки.

Девушку звали Роза. Конечно, в этой моей Сказочной стране была одна девушка, и было удивительно, что ее звали просто Роза.

А в Сказочной стране шла война. За четыре года мы с Розой почти ничего не достигли в жизни, мы просто жили как насекомые в первобытном лесу у самой земли скрытые под травой. Горячий и дикий характер был присущ нашему миру, и пока мы не нуждались в отпущении грехов. Случалось что старшие иногда вмешивались в наши дела, так же случалось что мы их слушались, но лишь потому, что они были старше. Но в то же время всячески сопротивлялись различного рода наказаниям.

Я любил Розу, потому что она была такой красивой и потому что у нас было много общего. Когда мы играли в тени бузины, она обращала на меня внимание всякий раз, когда мне было о чем рассказать. Взрослые люди никогда не верили, что я могу знать что-то, чего не знали они сами.

Однажды я подарил Розе несколько блестящих открыток с картинками. Мама подарила мне целую кучу таких открыток, и Роза должна была получить их все, всю коллекцию. Она положила их в фартук, и я чуть не заплясал от радости, увидев их там. Это были святые изображения Бога и ангелов.

Конец моего романа с Розой наступил однажды, когда я застал ее играющей с какими-то девочками. Моя ревность пробудилась, когда я наблюдал за ними. «Дьявол!» — сказал я вдруг, бросив на Розу жесткий взгляд. Я хорошо знал, что ее мать не любит, когда кто-то ругается. Роза и все девочки уставились на меня. «Да, ты непослушный!» — сказала Роза серьезно. И это прозвучало так, будто она знала об этом все это время. «Мы не будем с тобой играть! Ты никогда не попадешь в рай!»

Тогда я почувствовал себя одновременно глупым и оскорбленным, и это было что-то новое для меня. Я ушел с опустив взгляд.

Мы больше не играли вместе вдвоем. Мама расспрашивала меня, но я был слишком несчастен, чтобы объяснять что либо. Грех вошел в мой мир. У Розы был старший брат, который подстрелил маленькую птичку. Однажды вечером я нашел ее в саду и плакал над ней.

Роза и ее родители переехали в другой район. Позже мы оказались в одном классе в школе, но я никогда не осмеливался смотреть в ее сторону. Все говорили о том, какой красивой была Роза и как ее имя ей подходило. Ее взгляд, когда бы он ни падал на меня, был холодным и спокойным. В течение многих лет я старался избегать случайных встреч с ней. Ее детские любовные интрижки усугубляли мою печаль. Она была похожа на мою сестру Агнес, только Роза была темной, а Агнес — светлой.

Позднее я узнал больше о женщине…

В дом, где жила Роза, переехал рабочий по имени Кристьянсен со своей семьей. Мы все недолюбливали этого человека. Он приходил домой к обеду вовремя, как и другие люди, но по пути он прогонял подростков с улицы. Мы все боялись этого маленького седого человека, над которым наши старшие только подшучивали. «Он никогда не пропускает обед!» — говорил отец, когда Кристьянсен проходил мимо. Отец говорил это с усмешкой, которая мне никогда не нравилась. Кристьянсен жил на благотворительность и проводил свое время, давая добрые советы тем людям, которые зарабатывали на жизнь своим трудом.

У него были дочь и два сына. С этими тремя детьми все было очень запутанно. Агнес, Эспен и Айнер так звали трех самых младших в нашей семье. У троих детей Кристьянсена были эти же имена, и в их семье тоже Агнес была самой младшей, а Айнер — самым старшим. Те из нас, у кого были одинаковые имена, были одного возраста. Айнер Кристьянсен был мальчиком, которого я всегда терпеть не мог, потому что у него было преимущество передо мной в торговле.

Проценты и возврат капитала были принципами, которые я никак не мог не мог уложить в голове. Но эти принципы были у Айнера Кристьянсена в крови, и с их помощью он мог обмануть меня. Я отказывался верить, что кто-то может прибегнуть к мошенничеству и эксплуатации, но теперь, наконец, я знаю больше…

Однажды Агнес Кристьянсен и моя сестра сидели под кустами бузины, когда мы с Эспеном Кристьянсеном подошли туда. Мы решили с девочками, что мы должны быть возлюбленными. Мы с Эспеном чувствовали себя великодушными, отдав друг другу наших сестер. Я сидел с его сестрой, а он с моей, целуя друг друга без всякого стеснения. Никто никогда не учил нас целоваться, это было так, как будто знание об этом родилось в нас самих. Моя мама никогда не целовала меня, насколько я помню. Такие вещи просто не делались в Янте. То, как мы сидели там, возможно, было похоже на какие то радостные брачные игры животных. Мне это нравилось. Несмотря на это, мы с Эспен встали спустя некоторое время со странным чувством, что нам чего-то не хватает. И мы вместе отправились в сарай Адамсена.

Эти покрытые смолой камни у бузины! Они были сердцем Сказочной страны. От них исходило благодатное тепло, потому что на них всегда светило солнце. Именно там мы с Розой держали друг друга за руки и и поклялись друг другу в вечной верности. Но Роза не хотела иметь детей, потому что, если они будут воровать яблоки то лишатся возможности отправиться с нами на небеса, чтобы жить с Богом!

Я был несколько обеспокоен, но не ее взглядами на контроль рождаемости, а тем, что она предположила, что Бог добр. Я определенно не верил, что Бог добрый. Мать тоже говорила, что не верит во все эти разговоры о Боге, но отец сказал, что, возможно, в этом что-то есть. Я был рад, что они увидели это в таком свете, потому что я боялся Бога. Для меня Он был зорким злобным человеком, вечно требующим, чтобы я присоединялся к Нему во всех делах, которые были совсем невеселыми. Я впадал в депрессию всякий раз, когда кто-нибудь упоминал Его имя. Странно, что кто-то представляет себе рай как приятное место, я с ужасом думал о своем последнем дне, когда мне, возможно, придется туда отправиться. Наши соседи Йенс Хансен и его жена были благочестивой парой. и они собирались на небеса. Но только представьте, как ужасно будет даже там, когда они запрокинут назад свои головы и начнут петь!

У Йенса Хансена была дочь, которую звали Петра Лавиния. Она умирала каждый год ранней весной, вскоре после своего возвращения. Каждый год ее клали в одну и ту же могилу, а на следующий год она вдруг снова возвращалась к Рождеству. Нет, мне никогда не приходило в голову, что это были разные девочки, каждый год ее звали Петра Лавиния, и каждый год она снова оказывалась в той же могиле. Но было любопытно, что она так и не выросла, и почему ей пришлось провести все лето, лежа в земле? Я решил, что это что-то вроде акта весенней посадки. Каждый раз, когда ее хоронили, мы с Агнес входили в дом, чтобы посмотреть на нее в гробу и получить торт. Этот ежегодный торт мешал мне, так сказать, прийти к удовлетворительному объяснению тайны Петры Лавинии, так как столь приятный на вкус торт был достаточным событием само по себе. Каждый год Петре Лавинии давали новый молитвенник, чтобы положить его с ней в могилу он находился у нее под подбородком. Это было странно, потому что в ее доме не было никого, кто имел бы хоть что-то похожее на певческий голос, и, должно быть, было довольно жутко на кладбище по ночам, когда Петра Лавиния пела. Отец сказал. что молитвенники слишком дороги, чтобы их можно было использовать таким образом. Маленькой деревянной палочки, обмотанной куском белой тряпки будет достаточно сказал он. Я задумался, как Петра Лавиния могла петь псалмы с такой палки, завернутой в белую тряпку. Но в городе было так много белых тряпок на кладбище.

ПЕТРУС И ОЛИН

Моего старшего брата, достаточно взрослого, чтобы быть моим отцом звали Петрус. Я ненавидел и его и его возлюбленную, Олин.

Тетя Олин! Это была самодовольная шлюха, уродливая, как грех. У нее была отвратительная бородавка на одной щеке и она вечно на что-то обижалась. Мы все ее боялись. Всякий раз, когда мать и отец получали письмо от Петруса, они не смели ни словом об этом обмолвиться Олин, чтобы она не проявила свой злобный нрав и не начала кричать о том, что Петрус вечно пишет им и ни разу ни разу не писал ей. Она мотала головой и отказывалась даже взглянуть на письмо, но если бы мать скрыла от Олин, что Петрус писал домой, она бы все равно каким-то образом узнала об этом и еще больше рассвирепела. В результате Петрус редко писал нам, а Олин никогда не давала нам знать, как у него идут дела, она просто улыбалась с важным видом. Мама всегда плакала после визита тети Олин, потому что визит Олин всегда сопровождался бушующей бурей слез и негодования. Я не мог понять, что Петрусу нужно от такой женщины. Она изводила нас всех, она настаивала на том, что мы недостаточно утонченны для нее, и даже заставила Петруса поверить в это. Ее отец, как и мой, был рабочим на фабрике.

У Олин была мать с таким же мерзким нравом, как и у нее самой. Петрус не был достаточно утонченным для ее дочери, а мы были, во многих отношениях, еще более простыми людьми, чем он. Этого я никак не мог понять, потому что среди родственников Олин можно было насчитать почти дюжину, которым ни один уважаемый человек даже не подал бы руки. Одни сидели в тюрьме, другие болели венерическими болезнями. Тетя Олин белела при упоминании о своих родственниках. но она, по крайней мере, была утонченной, а мы были очень просты. Ей было приятно всячески превозносить Петруса. Но у нее никогда не было доброго слова для детей, и она была ведьмой в стране фей. Поступив в школу, я познакомился с девочкой, которую звали тоже Олин, и мне всегда казалось, что от нее исходит вонь чего-то старого и мерзкого.

Однажды мы пошли встречать Петруса с поезда, но он повел нас гулять вместе с Олин. Я считал его отвратительным болваном. Но какой шум они подняли вокруг него! У него был угрюмый взгляд. Однажды я увидел, как он целует Олин, и был прямо-таки шокирован этим зрелищем. Подумать только, прикоснуться ртом к плоти!

Мой младший брат умер, когда ему был всего один год. Но было восхитительно то, что в мире может быть хоть что-то в чем Олин не играет никакой роли. Мать плакала и нисколько не беспокоилась об Олин, которая сидела с отсутствующим взглядом. Я купил новые туфли для похорон и получил огромное удовольствие от похоронной процессии. Мама стала очень тихой и холодной после того, как малыш, наконец, ушел. Она часто брала меня с собой на кладбище. Там она тихо стояла и плакала без единого звука, а я ускользал, чтобы спрятаться.

ПАРЕНЬ ИЗ ЯНТЕ

В Янте находился завод, и в городе было много рабочих. В целом, это был бедный город, и, согласно статистике, он всегда был таким. Каким бы он ни был, он мало что мог предложить, с экономической точки зрения Янте был безопасен, по крайней мере, на своем естественном уровне. Ни хорошие, ни плохие времена не повлияли на его фундаментальную структуру. Условия отражались лишь в подъеме какого-то непонятного индивидуума и его последующем крахе. Янте — город экономных тружеников. Он удобно расположен, но нижние его районы подвержены затоплению во время осеннего сезона дождей. Его окрестности по-своему чрезвычайно красивы приятный, разнообразный пейзаж.

Я знаю многое и это правда. Но это будет объективное описание, вроде того, что можно было бы придумать для путеводителя, который свободен от броских заголовков, а также исключает субъективно-эмоциональную составляющую в описании. Для меня это самое мрачное место в мире. Однако, для меня еще Янте представляет нечто совершенно иное — мое личное отношение к определенной группе людей. людей. Если бы я вырос в Арендале или Йончёпинге и общался с теми же людьми, я уверен, что мое отношение к любому из этих мест было бы примерно таким же.

По улицам Янте, год за годом, мой отец прокладывал свой путь каждый день в одно и то же время. Мне захотелось описать этот город только сейчас. когда я случайно вспомнил о своем отце. Когда я был совсем маленьким, я брал его за руку и сопровождал его часть его пути до определенного угла. Там он отпускал мою руку руку и уходил далеко вверх по улице туда, где где стоял маленький желтый домик, который для меня представлялся границей известного мне мира. Возле желтого дома он поворачивал налево и пропадал в объятиях чего-то огромного, что лежало за его пределами. В раннем возрасте у меня сложилось некоторое представление об ужасающих размерах мира, и чувство жути охватывало меня, когда я думал о том дне, когда мне самому придется уехать так далеко от дома. Значит, было что-то еще дальше! У моей старшей сестры была работа в другом городе, где-то очень далеко. Всякий раз, когда это приходило в мне голову, я замирал на месте и в замешательстве.

Есть кое-что, что никогда не может быть выражено достаточно ясно чтобы дать адекватную картину. Это вид моего отца на улице. Он был невысокого роста, и его фигура была несколько согбенная. Ни разу он не изменил своей походки, всегда он шел в одном и том же темпе, с той же с той же длиной шага, с тем же размашистым движением рук. Он приходил и уходил, приходил и уходил, и так он проходил тридцать лет. Так все рабочие ходили в Янте с одинаковыми выражениями на лицах — из года в год, год за годом, а за ними шли их сыновья. Когда старик был готов выбыть из процессии, его сыновья уже много лет как были ее частью. Туда и обратно, туда и обратно, один путь такой же длинный, как и другой! Как я восхищался своим отцом и другими, теперь уже в более поздние годы — просто за то, что они продолжают! В детстве я думал: «Как ты можешь выдержать это? Я никогда не выдержу!» Но, оглядываясь назад, я чувствую себя действительно смиренным перед лицом такого безграничного терпения. Были люди, которые продержались так почти пятьдесят лет, до и после тяжелой работы на фабрике, через молодость, зрелость, старость, пока не склонили головы и не добавили свои имена в извещения о смерти. Делали ли они когда-нибудь паузу, чтобы задуматься о своей жизни? Когда я вижу перед своими глазами это бесконечное шествие поколений по городу Янте, я больше не могу сдерживать свой протест, основанный, по всей вероятности на моем старом страхе, что и я могу стать частью всего этого. Ибо это — окаменевшее человечество! Человек как член общества в сообществе супер-муравьев, вытеснение личности, унылая форма механизированного массового существования, во славу неодушевленной фабрики. Это победа формы над жизнью, победа муравейника над муравьем.

В любом случае, я вижу своего отца там, на улице, винтиком в механизме. И все же у него была своя жизнь, правда была. У завода не было сил убить его душу. Он был самым лучшим и самым мудрым человеком, которого я когда-либо встречал дома, в Сказочной стране, такой мягкой натуры, что он до сих пор остается для меня образцом и идеалом.

Может быть затруднительно определить среду, из которой я возник. Классификация «пролетариат» подходит для этого случая лучше всего, несмотря на то, что этот термин выродился в простое политическое слово.

Я был из семьи из девяти человек, но мы, дети, никогда не были дома все одновременно, старшие уходили из дома еще до рождения младших. Когда я был совсем маленьким, отец зарабатывал девять крон в неделю, позже его жалованье время от времени увеличивалось, пока не достигло восемнадцати.

Говорят, что в те времена все было намного дешевле и что люди тогда были более бережливыми. Последнее согласуется с нынешним хвастовством о том, что люди раньше могли довольствоваться гораздо меньшим — просто еще одна еще одна из тех подлых идей, с помощью которых простые люди принижают самих себя, идея, которую ради уважения к нашим собственным детям, мы должны отнести к области абсолютно необоснованных доктрин. Сегодня снова проповедуется бережливость. Но на счет этого мы можем не беспокоиться, ибо тот человек которого сегодня фактические обстоятельства не заставят быть экономным, должен быть действительно могущественным. Между тем земной шар, перегруженный изобилием всевозможных товаров и находится в большой опасности потерять равновесие в своем путешествии вокруг Солнца.

Но ведь и цены тогда были ниже? Я не буду сыпать цифрами, чтобы доказать это, но скажу, что цены были, конечно, высокими по сравнению с теми заработками, которые получали тогда мужчины. Когда отец зарабатывал девять крон в неделю, наша семья жила в грязной дыре (я бывал там уже после и точно это знаю), арендная плата составляла семьдесят крон в год, арендатор должен был сам топить печь и обогреваться. Вы можете сами подсчитать, сколько каждый человек может позволить себе на тепло, еду и одежду, после того, как оплачены арендная плата, налоги, счета врача, акушерки и священника. Вы также можете учесть тот факт, что в те времена мужчинам приходилось работать по двенадцать часов в день.

Но у нас все было гораздо лучше, чем у многих других, кто вынуждены были пройти трудный путь в департамент общественного благосостояния. Отец ни дня не сидел без работы, а мать гнула спину, чтобы вытянуть каждый пенни, насколько это было возможно. Она сидела, работая над нашей одеждой почти всегда до двух или трех часов ночи.

Я не буду делать вид, чтобы меня не обвинили в том, что я впоследствии противоречу сам себе, что я чувствовал себя обнищавшим, когда был маленьким. Этого отнюдь не было. Одной из причин этого могло быть то, что почти все, кого мы знали как соседей, жили в таких же, если не худших условиях. Однако, основной причиной, было то, что все мы равнялись на отца и ни на минуту не задумывались о том, что он может быть бедным. Напротив, часто упоминания о некоторых бедных несчастных, и это подразумевало. что мы сами не были бедными. Когда мне было около двенадцати лет, меня начали посещать разные мысли; я стал больше гулять и тем самым приобрел больше материала для сравнения. Но, вместе с этим, мой ход рассуждений стал более раздвоенным, ибо невозможно было отказаться от мысли, что мой отец был великим и важным человеком. То, что мы были пролетариями, я обнаружил уже после того, как мы перестали, в полном смысле этого слова, быть ими, хотя мы все еще носили стигматы, которые должны быть у всех пролетариев, — те знаки, которые были определяющими факторами в моей жизни. Следы рабства так неизгладимо отпечатываются в душе человека, что это, конечно, мало что может изменить. Как например если бы он был чернокожим, как рабы прошлого в Америке, — не только его цвет кожи выдавал в нем беглого раба. Независимо от его цвета кожи, он бы выдал себя, как только оказывался в присутствии своих господ. Говорят, что в в первые дни существования Австралии власти могли определить был ли человек беглецом из какой-нибудь колонии по бряцанию цепи в его присутствии. Бывший заключенный так непроизвольно пугался этого звука, что он тут же выдал бы себя. У Киплинга есть рассказ об одном англичанине, который был в ссылке в Сибири; много лет спустя он услышал команду, произнесенную по-русски, и упал с рыданиями на колени.

Я и по сей день вздрагиваю, когда слышу лязг цепей Янте, и вскидываю голову, как рычащая дворняга. Так ведут себя люди, которые всю жизнь провели в цепях, хотя они считают это нормальным поведением человека и, по правде говоря, не осознают, какие цепи их сковывают. Многие из тех, кто стремится сделать себе имена пролетарских писателей, люди этого порядка; они ведут себя отвратительно, с пеной у рта гремят цепями на потеху толпе легковозбудимых зрителей, которые сначала бросают изучающие взгляды на оковы, а затем воспринимают все это как чистое развлечение.

Но безграничное терпение необходимо, когда доход семьи — это минимум необходимый для существования. Если потерять одну недельную зарплату или вдруг произойдет какое то несчастье, то семья безнадежно влезает в долги или голодает.

Однажды, в канун Рождества, работодатель моего отца, некто по имени Санднесс, подошел к нему с очень дружелюбным предложением. Не нужно ли отцу чего-нибудь для дома? Немного фарфора или чего-то подобного? Отец полагал, что может обойтись почти без всего. После этого Сэнднесс решил, что мать должна пойти в определенный магазин, купить себе товаров на сумму десять крон и велел хозяину прислать счет на сумму в десять крон Санднессу, так как Рождество было уже близко, и люди должны заботиться друг о друге. Отец поблагодарил его, а мать была вне себя от радости; она даже нарядилась в свои лучшие одежды и решилась нанести визит с благодарности к Санднессу, который приветствовал ее помахивая рукой. Вот, вот она, добрая женщина! Разве она не знала, что это Рождество, когда все мысли, естественно, должны быть только о бедных? А мама… она пришла домой из магазина и показала нам все вещи, которые она и в тот вечер купила и наша радость не знала границ. Самое лучшее она приберегла напоследок — новость о том. что она потратила всего восемь крон, так что Санднесс теперь точно должен был понять, что она хоть что-то знает о приличии…

Сразу же после Рождества Сэнднесс начал вычитать у моего отца по кроне в неделю из его жалованья, пока все восемь крон не были возвращены. Самое подлое, пожалуй, заключалось в том, что он испортил семейный бюджет на долгое время. Мать с успешно распределяла убытки равномерно в течение двух месяцев и пропорционально сокращала расходы на еду. Целых три года или больше она скрывала свой «подарок» от Санднеса.

Отец знал, что у него нет средств к существованию. Он может потерять работу, а Сэнднесс скажет, что на самом деле он только предоставил кредит. Сэнднесс что-то слышал о филантропии, но когда рождественские свечи догорели, и наступил серый январь, что же тогда стало со Спасителем, которого так нагло рекламировали в декабре?

Невозможно сейчас сказать, что думал отец, но я очень сомневаюсь, что он когда-либо осмеливался рассматривать это злодейство в его истинном свете, потому что если бы он осмелился, то вряд ли бы вряд ли он стал бы говорить об этом своим детям. Мне было восемь или девять, когда я услышал об этом, и своими глазами я видел, как мама уходила из дома и отправилась к Сэнднессу, чтобы поблагодарить его. Меня больше всего поразило то, как ужасно плохо обошлись с ней, и со всеми нами, собственно, и с отцом. Я с недоумением посмотрел на отца и почувствовал, что мое сердце сердце бешено колотилось. Неужели он проглотил это без протеста?

Единственное, что у меня есть из дома моих родителей — это маленькое блюдо, часть «подарка» старого Сэнднесса. Оно довольно красивое по дизайну; часто я беру его в руки и вспоминаю о моей матери, которая много лет держала его в своих в руках много-много раз в день. Оно стал реликвией, действуя в некотором роде как призма, сосредотачивая в себе жизни скромных людей, которые гнут шею, страдают и которые подчиняются всем законам, поставленным на их пути.

В другой раз отцу предложили договор на сдельную работу, нескольким сотням мелких железных деталей нужно было придать определенную форму, и Сэнднесс согласился заплатить по полкроны за сотню. Отец попросил двух моих старших братьев братьев помочь ему, и все вместе, в самом веселом расположении духа, они работали один вечер с семи до двенадцати. и заработали, по их расчетам, полторы кроны. Но на следующий день Санднесс взорвался. «Полторы кроны за один вечер! Я заплачу вам четверть за сотню!» И отец был вынужден удовлетвориться этим.

Отцу заплатили три четверти кроны за работу. Но в тот вечер он сказал нам что-то странное: «Я не думаю, что у этот парень Сэнднесс очень умен. Он все рассчитал, что может платить мне по половине кроны за сотню и все равно остаться при этом в выигрыше — и если бы я мог делать по тысяче штук в день, это, естественно, было бы для меня большой платой, это ясно. Но огонь в кузнице будет гореть все время, независимо от того, много я зарабатываю или мало; ровно столько же угля будет израсходовано независимо от того, сотни или тысячи я выдаю. Тогда почему он должен бояться, что я могу выдать тысячи?»

Тот же принцип, который отец разъяснил нам дома, был понят и применен на практике другим человеком далеко в Америке. Он не потерял денег. Но старый Сэнднесс вряд ли был Фордом.

Нельзя сказать, что отцу сильно не повезло с Сэнднессом как с работодателем, было немало людей, которые завидовали его работе. Ему, можно сказать, однажды улыбнулась удача, потому что, когда Сэнднесс умер, деятельность не могла продолжаться без отца. Но тогда было слишком поздно, совсем поздно.

То, что дома мы не пользовались никакой роскошью само собой разумеется. Однако термин «роскошь» часто часто используется в слишком широком смысле. Я действительно не уверен, где можно сказать, что роскошь начинается. Суп, Фрауктовый сок и блинчики были для нас роскошью; это были праздничные блюда, о которых мы начинали мечтать и фантазировать за неделю вперед, заранее. То, что я помню наиболее ярко из наших собраний за семейным столом — это раздача нашей еженедельной десятицентовой колбасы — большой копченой колбасы вроде немецкой «кнаквурст» — а позже подорожавшей до двенадцати центов. Она была шесть дюймов в длину и один дюйм в диаметре, и даже сегодня выглядит для меня несколько подозрительно. В нем был явно едкий кислый вкус. Диоксид серы, должно быть, был жизненно важным ингредиентом, и Небеса знают, что могло быть остальным! Но как наши глаза следили за каждым движением маминого ножа! «Отцу достанется конец колбасы», — было ее обычным замечанием, «потому что он должен идти работать». Затем, поскольку у каждой колбасы есть два конца, другой непременно вызывал оживленные разногласия, и всегда находился кто нибудь один, кто покидал выходил из за стола с твердым убеждением, что его обделили. Мама брала три четверти дюйма колбасы, как и мы, но она никогда не ела ее. Она отрезала тонкий ломтик для каждого из нас перед тем, как мы ложились в постель. «Просто вкусняшка», — говорила она, подавая нам кусок мяса на куске грубого черного хлеба.

Когда отец говорил о бережливости прошлого, это было всегда с оглядкой на обжорство настоящего. Голод был постоянным гостем в его доме, и колбасы никогда не хватало на всех. Сахар на столе или используемый в приготовлении пищи, был предметом о котором он едва слышал до того, как покинул отцовский дом.

Примерно так же, было в детстве в доме моей матери в так что они оба знали, что такое бережливость. Но мама была достаточно молчалива о том что касалось ее детства, и мы мало что об этом знали. Совершенно невозможно было вытянуть из нее информацию о том периоде ее жизни. Был только один случай: однажды рождественским утром ее маленькая трехлетняя сестра, оставшись одна в доме, попыталась залезть в дымовую трубу. Дом был маленькая однокомнатная хижина с дымовой трубой, прорубленной в крыше над очагом. Младшую сестру звали Ингебьорг. Она упала из дымовой трубы вниз на чайник с кипящей водой, и моя бабушка нашла ее там висящей на боку. Тринадцать дней Ингебьорг мучилась в постели, пока Господь, вняв молитвам ее матери, не забрал ребенка к себе. Позже я сам посещал это место. но теперь там все сильно изменилось. Мать покинула это место и не возвращалась домой пока были живы ее родители.

Странно наблюдать, как все дети из семьи моей матери остались жить близко в узких рамках этого старого общества. Так же поступали и дети моих сестер и братьев отца, за единственным исключением младшего брата отца, который, то ли случайно, то ли случайно или по расчету, женился на шведке — его дети вырвались из из круга. И собственно был сам отец, который женился на девушке из-за границы, и его дети тоже вырвались из круга. Но все остальные, как со стороны матери, так и со стороны отца, женились на людях из своего узкого круга и преклонялись перед законом «Янте».

В детстве я никогда не голодал. Я пришел к этому только позже, но за это мне пришлось благодарить только самого себя. Но то что я страдал от неправильного питания — это бесспорный факт. Среди чужих людей мы, дети, теряли всякий самоконтроль, когда видели пищу, отличную от той, к которой привыкли дома. В детстве я воровал иногда еду, но это ни в коем случае не было вызвано тем самым ограниченным физическим состоянием, которое мы называем голодом, хотя что такое голод на самом деле? Разве это только факт пустого живота? Когда беременная женщина ест уголь и известь, это не потому, что они ей нужны — т. е. то есть она голодна не вообще, а, можно сказать, частично.

Я, как говорится, не сделал бога из своего живота. Что касается еды, то со мной было примерно так же: помимо того, что что мы должны были есть еду, мы еще и соревновались за нее; другие не должны были иметь ничего такого, чего не мог иметь ты сам. А без еды человек чувствовал себя не очень хорошо. Но еда так же создавала тяжесть в желудке; у человека появлялось вялое и вздутое состояние, небольшое головокружение и отрыжка. «Пища — удовольствие» — это термин нашего школьного учителя Фрекен Нибе, которая его придумала и предостерегала нас от него. Однако, я считаю, что то, что мы получаем удовольствие от еды, которую мы едим, это практический момент, потому что это оставляет место в нашем в нашем сознании, чтобы думать о других вещах. Когда в карманах была монета, нас привлекала только экзотическая пища. Один из моих братьев однажды потратил два цента только на корицу.

Мое самое большое преступление в вопросах еды в те дни, как это ни смешно, не было ни в малейшей степени бесчестным, но настолько эгоистичным, что мне было очень стыдно за себя. Я съел целую сосиску в полном одиночестве, оба конца и середину. Случилось так, что я нашел на улице десятицентовую монету и, скрепя сердце, побежала в мясную лавку и купил целую колбасу только для себя. Я спрятал ее под рубашку и помчался в лес, где спрятался и долго сидел, глядя на свою колбасу, полный восхищения собой и в то же время испытывая угрызения совести за то, что отказался поделиться своим сокровищем с другими. Подумать только, как была бы благодарна за это мать! Нет, сэр, ни за десять, ни даже за двадцать центов я не позволил бы себе такого благородного жеста! Эта колбаса была моей и только моей! Я задумчиво откусил один конец и прогрыз себе путь к середине, голова у меня шла кругом от стыда — подумать только, сколько ломтиков получилось бы! Полуденная трапеза на восемь человек! Тем не менее, перед моими глазами все время мелькала и другая мысль: Наконец-то здесь была одна колбаса, которую не нужно было резать и делить!

Количество людей, находившихся дома, постоянно изменялось, старшие дети уходили из дома и начинали свою жизнь, и в конце концов наступил день, когда остались только старики. А вскоре после этого они оба скончались. Мы никогда не были дома все вместе с тех пор, как родился младший. Некоторые из нас не видели друг друга почти двадцать пять лет. Чувства, которые мы питаем друг к другу, сильно различаются — возможно, именно потому, что мы такие разные, я часто задавался вопросом, не являются ли братья и сестры менее родственными друг другу, чем те, кто наиболее отдалился от своей семьи. Моя собственная жажда катастроф, кажется, я был одинок.

СВИСТОК И ЦЕРКОВНЫЙ КОЛОКОЛ

Никогдая не слышал такого прекрасного звука, как звон колокола в церкви Янте. Я слышал его в тихую ночь далеко в самом сердце Америки и слышал его в море. Но много времени прошло с тех пор, как я в последний раз слышал колокол церкви в Янте. Услышать его летним вечером там, дома, было самым приятным и я был уверен, что любой злой дух должен бежать от его звона.

Но был еще один неприятный звук, который был похож на то, как злые духи бросают вызов церковному колоколу. Это был утренний свисток завода. Он врывался в сырое зимнее утро, как вой какой-то адской собаки, и он висел, как пелена дождя, над самыми искрящимися утренними летними часами.

День начался с чьих-то шатаний в в темноте. Тихие кашляющие звуки, когда кто-либо искал в темноте свою одежду и готовился к встрече с миром снова. Грохот кухонной плиты и звуки варки кофе. Затем появились первые удары деревянных башмаков по камням улицы, и там, в темноте, мы могли определить, кто именно проходил мимо. Рабочие всегда проходили по улице по улице в одном и том же порядке; каждый день передовой караул был один и тот же. Отец не был в числе первых идущих на работу, хотя он непременно вставал с постели одним из первых. После того как он допивал кофе, он становился перед маленьким зеркалом и там оставался стоять некоторое время, не двигаясь, он внимательно изучал свое лицо, как будто как будто каждое утро просыпался с новым недоумением по поводу того, кто же он на самом деле. Я никогда не думал, что он стоял и любовался собой, хотя мы часто подтрунивали над ним. В его глазах всегда была какая то необычная задумчивость, когда он так стоял.

Потом мы слышали, как он уходил; его шаги смешивались с остальными и исчезали вдали. В течение целой минуты после ухода отца шум деревянных башмаков достигал своего максимума, затем он затихал, хотя темп нарастал, и в конце концов, переходил на бег. В тот самый момент, когда когда фабричный свисток раздавался над сонным городом, последние отставшие проносились мимо, и у них еще оставалось еще достаточно времени, чтобы добраться до своей работы, так как им давали несколько минут отсрочки. В первый раз свисток издавал один длинный, тоскливый рев; затем раздавались три коротких сигнала, которые были еще более тоскливыми.

Я всегда недоумевал по поводу неизменной точности всех этих разных рабочих. Человек, который приходил на работу на пять минут раньше, делал это всю свою жизнь, каждый божий день на пять минут раньше. А человек, который приходил на минуту раньше, тоже никогда не отклонялся от своего графика; каждый день в течение сорока долгих лет он приходил ровно на одну минуту раньше. Бедолага, которому выпала участь опоздать на полминуты, был так же связан своей привычкой, как и все остальные; он приходил с высунутым языком, опаздывая ровно на полминуты каждый день в течение двух полных человеческих поколений. Так и должно было быть. Общая схема вещей не подлежала улучшению. Позже в жизни я в доподлинно убедился в том, насколько лучше для человека приходить раньше, нежели позже, и начинать день в спокойном расположении духа, но я никогда не оставался нигде достаточно долго, чтобы выработать в себе пунктуальность. Начальство всегда относилось ко мне с немалой долей скептицизма, потому что я считал себя чем-то особенным, что, собственно, я наглядно демонстрировал своим появлением, как исключение из правил, с разной степенью опозданий изо дня в день.

Этот жестокий заводской свисток, который каждое утро обрушивал свою лавину звука на город, я всегда относился к нему с ужасом и презрением и с необыкновенной грызущей меланхолией — ибо он был не только тираническим, но и печальным, и всегда заканчивал свой визг заунывным жалобным криком. Его язвительная миссия в жизни рано пробудила во мне дух протеста против всего, что требует определенного момента подхода; моя натура все еще такова, что моя первая реакция на формальное приглашение — «нет». И именно по этой причине я посетил театр всего два раза за всю свою жизнь, потому что там на на рекламном щите указан определенный час, когда поднимается занавес. и мне всегда казалось, что персонал театра театра должен быть откровенно нахальной группой. Но кино в Америке привлекало меня больше; там не было антрактов, представление шло непрерывно, так что можно было прийти, когда захочется или посмотреть первую часть картину последней.

Я НЕ ВЕДУ ДНЕВНИК

Когда-то я вел дневник. Это было давно и, естественно, в этом не было ничего особенного. Мне казалось, что я могу достичь целостности таким образом. Но память и жизненная последовательность, которые я ищу, не могут быть основаны ни на каком дневнике. В мире есть все основания полагаться больше на сам разум, чем на простой росчерк пера.

Если взглянуть на проблему объективно, то сразу становится ясно, что дневник лишь отвлекает. То, что именно мы записываем в него, является чистой случайностью. Если смотреть на вещи в целом, то результат не является ни ни правдой, ни поэзией. Человек принимает на себя обязательства согласно убеждениям, которых он на самом деле никогда не придерживался, и как только они становятся черно-белыми, они наполняют нас таким стыдом, что хочется бежать от всего этого. Опечатаны, подписаны и утверждены все те вещи, которые являются самыми глубокими и величественными, и так далее, пока писатель по уши увязнет в лабиринте самопротиворечий, не имея мужества отвергнуть ни одно из этих утверждений. И таким образом человек совершает насилие над своей памятью; он забывает или вспоминает не те места, теряет способность различать существенное и несущественное. Он разрушает способность своего мозга принимать и отвергать, ибо это мозг лучше всего работает вдали от бумаги.

Это дух сожаления, который живет в дневниках. Как правило, они начинаются с наступлением пубертатного возраста и служат непосредственно для сохранения подросткового образа мышления.

Это нечто иное, чем словесный дневник, который я хочу представить вашему вниманию. Если результат моей попытки окажется в чем-то уникальным, то не из-за предмета, о котором идет речь. Странно то, что я вообще должен рассказывать вам эту историю. Сама по себе она не является редкой — жизнь узнает в ней себя. Ведь в моей собственной карьере не было ничего необычного; в основном, она была карьерой многих изгоев из Янте еще до меня. Уникальный элемент в ней — это перемены, которые начались после «Мизери Харбор» и заканчивается способностью изгоя описать, кто он такой. Я хотел бы донести до вас, что если вы хоть на минуту решите, что я сообщаю о чем-то странном или необычном, то это только вы сами слишком мало знаете о жизни. Я буду говорить с вами только об обычных повседневных делах.

МАЛЬЧИК, КОТОРЫЙ БЫЛ ГЛУП

Однажды ранним летним вечером, шесть или семь лет назад я сидел в кафе в Копенгагене. Было еще светло, и дверь на улицу была открыта. Снаружи на тротуаре мужчина ходил взад-вперед и периодически заглядывал в кафе. И вдруг я узнал его. Это был Кристоффер Ватч, сын торговца машинами в Янте.

Кристоффера я ненавидел и боялся в течение многих лет. Он был членом изысканного общества там, дома и был старше меня на два или три года.

Мне было девять лет, когда я нанялся к человеку по имени Ларсен. у которого был магазин упряжи. Я проработал у него год и я ясно помню грязный двор, который мне приходилось подметать каждый день. Две собаки Фрау Ларсена постоянно засоряли его своим желтым пометом. Кроме этого, мои обязанности заключались в том, чтобы выполнять мелкие поручения, таскать что то в ручной тележке. В задней комнате рядом с магазином сидел сам старик Ларсен, чинивший упряжь. Однажды я задал ему вопрос вопрос, и он сказал: «Это знают только боги». Значит, он верил более чем в одного бога, не так ли? Это определило его в моем сознании как вольнодумца.

Моя работа с Ларсеном закончилась болезненно. Однажды меня послали на станцию с двумя пакетами — большим и маленьким. Пакеты лежали в ручной тележке, и мне дали дали деньги, чтобы оплатить транспортные расходы. Ларсен дал мне конкретные указания, что большой пакет должен быть отправлен одним способом, а маленький — другим. Я не сразу понял это, поэтому он продолжил объяснять, что большой пакет должен быть доставлен в один офис, а маленький — в другой. Предположительно, это означало, что один пакет должен быть отправлен по почте, а другой — экспрессом. Однако я упустил этот момент, потому что он заставил меня нервничать и волноваться и высказал несколько едких замечаний по поводу моего общего интеллекта. Оставив его все еще сердитым на меня, я отправился с тележкой, мои мысли были в полном смятении. Станция — было ли это место, где отправляли вещи из города? Там меня освободили от меньшего из двух пакетов и сказали, чтобы я отнес второй в грузовой склад. Хохо! Казалось, все складывается великолепно; у меня не было ни малейших проблем с доставкой каждого из двух пакетов в разные места! Жизнь оказалась не такой уж сложной, как казалось. Но… они вернули мне двадцать пять центов в качестве сдачи, и что это может означать? смысл этого? Ларсен сказал, что дает мне точную сумму.

Я рысью вернулся в магазин и поставил тележку на место. Но как насчет тех двадцати пяти центов? В прилавке была щель, ведущая в денежный ящик, и через эту щель я опустил деньги точно как я видел, как это делал Ларсен, и по этому жесту я считал себя уже полноправным бизнесменом. Это было по-детски, я знаю, но дети иногда бывают ребячливы.

Прошло несколько дней. Затем Ларсен отвел меня в сторону и спросил о посылках. Он был в ярости. Это был высокий, грузный мужчина. Он был очень зол. Я стоял весь разбитый и несчастный, но ничего не понимал. Он кричал что-то о человеке, который ожидал свою посылку и до сих пор не получил ее. Идиот! Тогда, должно быть, там остались какие-то деньги?

Да, так и есть. Двадцать пять центов.

Где же они?

Я опустил деньги в кассовый ящик…

Я посмотрел на него. Он был ужасно зол. Только через пять лет до меня дошло, что он считал, что я украл эти деньги.

Он сказал, что я могу идти домой и что мне не нужно возвращаться на работу утром. Я не был уверен, что он имел в виду это. Был поздний вечер, когда я впервые осознал, что потерял работу. И тогда я разрыдался.

Что отец сказал Ларсену, я не знаю. Но он пришел домой на следующий вечер и положил передо мной несколько серебряных монет. «Вот твое жалованье, которое я получил. Ты можешь оставить эти деньги себе».

В серебре было полторы кроны — невероятная сумма для одного человека. Во всех других случаях весь наш заработок приходилось отдавать отдавать отцу. Я получал две с половиной кроны в месяц от Ларсена. На следующей работе я получал четыре.

Некоторые люди считают, что дети пролетариата, такие как я, работают с большим самоуважением и с полным пониманием денег. Боже мой, работа была не чем иным, как ужасным позором, обрушившимся на нас, и причиной злейшей ненависти к мальчикам, которые могли выйти и поиграть после школы, которые могли делать все, что им заблагорассудится, во время школьных каникул. Все, что мы получали, это доброжелательную улыбку от нашего работодателя, когда он узнавал, что наступили наши летние каникулы. Ах да, это великолепно, теперь, когда у нас так много работы!

В таких обстоятельствах мы быстро осознали как ничтожно было наше положение и как мало было общего, да и было ли что-то, если сравнивать нас и детей лучших людей. Но именно это мы и делали. И на этом объясняется ненависть пролетария к работе. Он видит как другие мальчики играют и наслаждаются свободой. Он сам прикован к своей работе за два часа до школы и четыре часа после. Периодически моему брату Янусу приходилось выходить на работу во внеурочное время в книжный магазин, где он работал — после отец приводил его домой и укладывал спать в двенадцать ночи. Стоит ли удивляться, что мы ненавидели работу?

Но люди говорят, теперь все иначе. Но это то, что было сказано прошлому поколению и позапрошлому поколению, и это то, что будет сказано каждому будущему поколению.

Как ребенку понять, что цель жизни это зарабатывание денег? Его честолюбие заключается в том, чтобы тайком получить несколько удовольствий, которыми наслаждаются его товарищи. Детство определяет ход жизни мужчины, и пролетарий ненавидит работу в течение пятидесяти долгих лет своей жизни, пока он не опустится до ее выполнения и за его спиной не появится длинная вереница молодых людей, чтобы снять проклятие с его плеч.

Но некоторым удается вырваться на свободу. И годы проходят как для одного, так и для другого. Однажды вечером я сидел и читал газеты в кафе в Копенгагене. И тут я увидел Кристоффера Ватча…

Отец Кристоффера с его машинным бизнесом и старый Ларсен со своей конюшней были людьми утонченными и близкими друзьями. Так что Кристоффер наверняка слышал все о Ларсене и его несчастном мальчике на побегушках. Однажды я шел по улице, когда Кристоффер остановил меня. он стоял там с несколькими своими очаровательными друзьями — мальчиками, как и он сам, которые не обязаны были носить деревянные башмаки и одежду, всю в заплатах.

А, так-так, тебя уволили с работы, да? Почему?

Я не мог произнести ни звука. Я просто смотрел с на этот круг саркастических лиц.

«Что ж, полагаю, ты был слишком молод», — сказал Кристоффер и повернулся ко мне спиной. «И слишком глупым», — сказал он через плечо. После этого он продолжил свой разговор с другими мальчиками, как будто меня больше не существовало.

Стыдно, украл…

И вот теперь, после стольких лет, он вошел в в кафе и направлялся прямо к моему столику. Его шляпа была в его в руке. Возможно, я его не узнал?

Я поднял взгляд. Я не мог поверить своим глазам.

Хмм, но в любом случае мы были из одного города. Кристоффер Ватч из Янте.

Ну, ну! Да, конечно, я вспомнил его отца, который торговал машинами.

Ну, это было так… не то чтобы он хотел показаться навязчивым… но… без работы, видите ли… и теперь, когда он увидел меня… ну, в конце концов, мы оба были из Янте….

Он получил две короны.

Я чуть не сошла с ума от радости после его ухода. Возьми это ты, Кристоффер Ватч!

Но, вернувшись вечером домой, я был подавлен и полон стыда. Моя радость была настолько огромной, что прожгла дыру в моей душе. Правда в том, что я ничего не делаю в меру. Я радовался до конца, вплоть до уровня собственного позора. Я просидел до глубокой ночи и испытывал то же чувство страдания, что и много лет назад, когда понял, что ремесленник Ларсен уволил меня. Почти то же самое я уже испытал однажды с другим мальчиком из моего класса в школе. Я расскажу вам об этом в другой раз; это был еще более горестный опыт, но это было в более раннем возрасте, и я еще не достиг своих нынешних глубин. Теперь я рассматривал себя как кровопийцу, животное, жаждущее мести, ни о чем другом, кроме этого, я не думал: Месть! Месть! Теперь я видел свои собственные мечты о мести, теперь я понял кое-что из того, что превратило меня в беглеца, что сделало меня тем, кем я был. Я свел счеты с Кристоффером. Ватчем, но я так радовался своей мести, что сам увидел свое падение.

А потом я увидел другого человека, человека, который встретил свою смерть в Мизери-Харборе. Кто он был? Почему он должен был умереть?

Говорят, что человек не может быть иным, чем он есть. Я считаю, что это правда. Мы никогда не можем свернуть с рельсов, по которым бежим. Но можно возделывать дополнительные гектары души, чтобы казалось, что человек изменился. Я стал другим человеком, потому что мне была предоставлена возможность бросить Кристофферу Ватчу две кроны.

ОТЕЦ, СЫН И ДЕД

Когда я сижу дома и слушаю болтовню своих детей, я часто думаю: «Не слеп ли я в точности так же, как был мой отец, и его отец, и его в свою очередь?»

Вряд ли. В возрасте девяти лет я был маленьким человеком, продававшим свой труд. Но когда я задумываюсь о крошечных душах младенцев, вверенных Гьятрид и мне, я шарахаюсь от одной мысли о том, чтобы отправить их зарабатывать свой хлеб.

Мой отец считал, что мы гордимся тем, что помогаем содержать семью. Он так и говорил. Но отец был вынужден пойти на работу, когда ему было шесть лет. Он делил постель с наемным работником на ферме, где он работал, и в результате чего его замучили крабовые вши. В три утра он должен был вставать и идти на улицу с гусями, и он рассказал нам, как ужасно было чувствовать себя когда его вытаскивали из постели за волосы. Однажды даже это не разбудило его, и он так и заснул на каменном полу зала для слуг. Тогда наемник ударил его по голове своим деревянным башмаком.

Отец считал, что с тех пор времена улучшились. Но его собственный отец говорил то же самое. И разве я не не повторяю аналогичное убеждение в свою очередь?

Отец говорил, что ни один из его детей не должен выходить на работу в шесть лет. Нет, мы могли бы подождать, пока нам не исполнится девять!

Я представляю, что отец тешил себя мыслью, что он сделал для нас больше, чем когда-либо было сделано для него, и что он был лучшим человеком, чем его отец. Он был уравновешен и всегда весел. Он никогда не получал регулярного школьного образования, и поэтому его жажда знаний всегда была острой и живой; он много читал, особенно историю и географию. Я знаю, что не ошибусь, если скажу, что он был умным. Когда он был вынужден отказаться от чтения, я думаю, это было своего рода его защитой: Человек должен заниматься своим делом! Он понимал это в самом примитивном смысле. Дед не слишком любил постоянную работу, и два брата отца унаследовали этот отцовский недостаток; они полностью застопорились, и только отец и его младший брат смогли удержаться на плаву.

Две заповеди составляли ядро философии моего отца: мужчина должен заниматься своим делом и совершенно не трогать алкоголь. Я считаю, что он был во многом связан этой доктриной, что он мог бы продвинуться дальше в жизни, если бы не придерживался ее так жестко. Однако, среднего пути для нашей семьи не существовало!

Дедушка был изобретателем. Однажды он пошел в город с перьями от подушки, прилипшими к его ботинкам. Он был пьян, конечно, и продвигался вперед с помощью серии могучих прыжков, а воющий хор молодых людей следовал за ним по пятам. Дедушка был «со странностями» — у него была картонная звезда с определенными символами, прикрепленная к концу посоха. С этой звездой в руке он ходил с пением по улицам. У него была маленькая мастерская, где он пил и работал над вечным двигателем. Этот принцип продолжал преследовать и отца и меня. За три поколения мы много раз почти изобретали вечный двигатель. Один из моих двоюродных братьев по отцовской линии изобрел такую машину, но слишком не доверял человеческой природе, чтобы раскрыть свои планы.

Брат дедушки тоже был проницательным; из Флориды он прислал домой планы изобретения, которое могло бы предотвратить катастрофы судна, вынужденного двигаться через дрейфующий лед. О, да, это тоже зависело от неизбежных перьев — огромного крыла, прикрепленного к носу. Мать не была изобретателем; она утверждала, что перья будут оказывать слишком малое сопротивление при контакте с айсбергом. Через семью отца я прослеживаю свой собственный недостаток самодисциплины по сравнению с требованием Янте, что каждый должен думать и действовать точно так же, как все остальные.

Ах да, дедушка выходил со звездой, а Отец, как маленький ребенок, должен был нести чашу — чашку нищего. Много раз он рассказывал нам, как унизительно это было для него. Часто люди отталкивали его. Однажды, когда отец поднял вопрос о его будущем, дедушка пришел в ярость и сказал, что нет повода жаловаться, пока человек имеет право на благотворительную поддержку в процветающем обществе. Это была точка зрения, которая имела под собой некоторое болезненное обоснование: дедушка был частично инвалидом войны, но он постоянно спорил с правительством по поводу пенсии, которую не получал много лет по той причине, что однажды написал, что в состоянии продолжать работать, что было недоразумением. Первоначально он был мельником, но не мог но никогда долго оставаться на одном месте, потому что постоянно вводил самые замечательные усовершенствования в процесс помола, и, кроме того, его возможности уменьшились вдвое после того, как осколок гранаты свалил его во время битвы за Фредерисию. Было одно замечательное изобретение, которое он успел сделать в свое время — огромная крысоловка, ловушку, в которой крысы были побиты три раза, прежде чем они наконец вешались. Кроме того, однажды он сконструировал безлошадный экипаж, который, безусловно, был предтечей автомобиля. Это было самое невероятное транспортное средство в мире. Полеты также не были ему в диковинку.

Я до сих пор слышу радостный, несентиментальный смех моего дедушки. Он сохранил свое чувство юмора и мог смеяться шутить до последнего. Мне было десять или одиннадцать лет, когда он умер.

Но хотя отец и сам унаследовал многие природные черты старика, он видел достаточно, чтобы чтобы понять, к чему приведет жизнь мечтателя. Он поэтому развил в себе формализм, твердый, как железобетон, и он ни на минуту не отступал от него, пока не отпала необходимость в нем, когда он сидел в своем кресле постаревший и парализованный, тоскуя о месте, которое ждало его там на церковном дворе в Янте.

Отец никогда не был раздражительным, даже ночью после двенадцати долгих часов работы. Часто я сидел на одной из его ног, обхватив ее руками, а Айнер или Агнес прижимались к другой, а он ходил взад и вперед по полу. Так он ходил по полчаса или около того каждый вечер. И по мере того, как он это делал, он передавал нам мудрость своей жизни, рассказывал, как они с матерью ладили в прошлом. А потом — его голос был глубоким и чуть хрипловатым, слова равномерно слетали с его губ, он говорил на низких тонах — это было как в церкви.

ОЛАВ ТВИЛЛИНГСПРОЙТ

Сейчас я расскажу вам кое-что, что многое говорит о моем отце. Миккель Ревехале и его сын Олав Твиллингспройт, конечно, не были известны именно под этими именами в церковном реестре (Миккель Ревехале, Майкл Фокстейл. Олав Твиллингспройт, Олаф Даблсквирт.(прим. автора)). Но в Дании, за пределами церковного реестра, народ сохранил свое чутье на народные прозвища в том же виде, что и во времена викингов, и некоторые из них действительно выразительны.

Олав! Став взрослым мужчиной, он заполонил Янте своими своими внебрачными детьми.

Сейчас он живет в Британской Колумбии. Приятный парень. Он самый симпатичный мужчина из всех, кого я знал, и некоторое время некоторое время был моим самым близким другом. Он был сильным и энергичным. Он стал рыбаком. Но в любовном плане он был идиотом, полным и неиспорченным. Он плакал, как будто как будто его били плетью, всякий раз, когда он оказывался в пределах досягаемости женщины. Ну же, хотя бы раз! Нет, он был как персонаж из сказки. Однажды скульптор попросил его позировать для него, но Олав отказался. Позже он признался мне, что он никому не позволял возиться с ним. Я не могу себе представить какое впечатление произвело на него искусство скульптуры!

Олав Твиллингспройт жил со своими родителями в нашем ближайшем окружении. Его отец, Миккель Ревехале, ничем не зарабатывал на жизнь, а два его сына, Олав и Хенрик, содержали семью. Их мать была колдуньей и обладала дурным глазом. Однако, она мне нравилась, так как всегда была добра ко мне и одобряла мою дружбу с Олавом.

Когда Миккель Ревехале умер и Олав стал кормильцем семьи, он запретил своей матери продолжать гадательную деятельность, отказался от дальнейшей приходской помощи и обеспечил регулярное питание. До этого семья питалась хлебом и маргарином. Это был хороший поступок с его стороны; ему было всего пятнадцать лет, но он жаждал власти и добился ее. Его старший брат, Хенрик, подчинился его воле, как и его мать, и все младшие дети тоже. Он много работал и поставил семью на ноги. Когда он зашел так далеко, что начал платить налоги, нашлись те, кто начали возмущаться: «Этот Миккель Ревехале, он, должно быть. наверняка оставил им целое состояние! Разве не должен приходской фонд помощи вернуть часть своих денег?»

«Нет, ни пенни», — бросил в ответ пятнадцатилетний мальчик. «Ты можешь сходить на могилу Миккеля Ревехале и выставить ему этот счет!»

Холодная сдержанность Олава в его роли кормильца семьи и его возбуждающая эротическая натура казались мне непоследовательными в их отношениях друг с другом. Он впадал в приступ почти кошачьей страсти просто в присутствии женщины, независимо от того, кем или чем она была; он скулил и терпел до тех пор, пока она либо сдавалась, либо убегала от его мольбы. У него никогда не было ни одного осуждающего слова в адрес ни одной женщины в Янте.

Людвиг Ольсен был еще одним из моих друзей, но он не интересовался Олавом. Теперь я понимаю, что Олав был недостаточно утонченным, чтобы заинтересовать его.

Людвиг был аристократом и туберкулезником, и его душу глубоко ранили рассказы Олава, со слезами на глазах и дрожащим от волнения голосом, о том как весело он провел время с Каролиной или какой-нибудь другой девицей. Людвиг был был помолвлен и в откровенных разговорах хвастался своей привязанностью. Однажды мы с Олавом обсуждали женские ноги и в ходе нашего разговора случайно упомянули которые принадлежат возлюбленной Людвига. Вам надо было просто видеть Людвига в этот момент! Во-первых, он ничего не знал об этих ногах. А во-вторых, есть вещи, которые джентльмены никогда не обсуждают, когда речь идет об определенных людях… Нет, Людвиг был действительно отвратителен, в то время как Олав был абсолютно не таким.

На протяжении многих лет я часто задавался вопросом, откуда у Олафа такое глубокое почтение к моему отцу. Сейчас мне кажется, что это было что-то сродни любви. Он мог остановиться на улице и с горящими глазами смотреть вслед моему отцу. И часто он мог сделать какое-нибудь маленькое замечание, например: «Боже, какой у тебя шикарный отец!» Действительно, между ними было определенное сходство. Мой отец ходил на работу и с работы более пунктуально, чем часы, он никогда ничем не пренебрегал, и даже после тяжелого дня он выполнял по вечерам после ужина кое-какую работу за свой счет. С другой стороны, Миккель Ревехале ни разу не работал.

Кроме того, в этой связи, отец рассказал мне кое-что незадолго до своей смерти: однажды рано утром он собирался на работу. По улице шли Миккель Ревехале и двое его сыновей в процессии, знакомой всем в Янте. Сначала шел сам Миккель Ревехале с длинной трубкой во рту и руками в карманах брюк. За ним шли мальчики, восьми и десяти лет соответственно, тяжело нагруженные рыболовными снастями. Было холодно, и Миккель шел длинными шагами, чтобы согреться, а мальчикам было трудно за ним угнаться. Он пришел в ярость, развернулся и от души отхлестал каждого из них. «А теперь, черт вас побери, шагом марш!»

Именно тогда отец начал действовать! «Это вы заслуживаете порки от этих ваших маленьких кормильцев», — сказал он. «Но они еще не справляются с этой работой — так что предоставьте это мне, чтобы я дал вам почувствовать, что вас ждет!»

И с этим словами он как следует врезал Миккелю Ревехале…

Ничто не могло шокировать меня больше. Неужели мой отец сделал такое? Затем, видя мое изумление, он самозабвенно добавил: «Но, конечно, на улице больше никого не было. К счастью никто не видел этого».

Так вот почему Олав так любил моего отца! Значит, именно отец объяснил ему, кто на самом деле является кормильцем семьи! После этого Олав стал брать пример с Вильгельма Арнакке.

В этом и заключалась тайна его ненависти к отцу, в том, что, несмотря на кровные узы, существовавшие между ними, он выступил против собственного отца. Для Миккеля Ревехале было счастьем, что он умер вовремя, потому что в противном случае он наверняка закончил бы свою жизнь в образе старика, вынужденного ходить со снастями за спиной, когда его сын Олав Виллингспройт вздумает отправиться на рыбалку.

Миккель Ревехале и его сын — это была просто другая версия моего деда и отца. Узнал ли Вильгельм Арнакке что-то от своего собственного отца, когда взглянул в лицо Миккеля Ревехале?

МОЛНИЯ, ЛОШАДЬ, И СМЕРТЬ

Однажды разразилась гроза, и часто я видел всю свою юность под тем же черным небом. В середине дня стемнело, птицы замолчали, куры ушли на насест. Не было ни малейшего дуновения ветра. Люди говорили приглушенными голосами. Богу Отцу было что сказать Янте в тот день.

Темнота усиливалась. Я стоял на дороге, по которой группа мужчин вела лихого жеребца с блестящей шерстью. Когда они были прямо перед нашим домом, молния ударила в землю с такой синей и ослепительной вспышкой, что я упал на колени… Когда я пришел в себя, то сразу же услышал звуки страшной суматохи; всего в нескольких шагах от нас мужчины дико кричали. И тут раздался еще один звук — да не услышу я его больше никогда! Это кричал жеребец. Он рвался освободиться от своих похитителей, понесся галопом и исчез. Раздался раскат грома. Я завыл от страха, ведь я был таким жалким и маленьким. Мама выскочила на улицу, подхватила меня и поспешила обратно в дом, держа меня под мышкой. В дверях она остановилась и вздохнула: «Господи Иисусе!»

Из-под ее руки я увидел страшное зрелище. На улице лежала одна из задних ног жеребца, обгоревшая по бокам. Отрезанная плоть была черной и сухой, никаких следов крови. В разгар бури, которая теперь разразилась с полной яростью, стоял ужасный гул; молнии метались по всему небу и падали на землю образуя узоры на пылающих деревьях. И гром! О Боже, как я плакал! В течение всего нескольких минут белые молнии рассекли тьму сразу в трех, четырех, пяти местах.

Люди с винтовками отправились на поиски коня, и через несколько часов, в паре милях от города, они всадили пулю в мозг трехногого жеребца. Но эта удивительно реалистичная нога, лежащая посреди дороги…! Воспоминание о ней заставило меня содрогнуться даже по прошествии долгих лет.

В спальне дома одна из моих тетушек лежала больная, и в тот же день она умерла. Но уже утром доктор сказал, что ее время пришло. Мне тогда было около трех-четырех лет. Тетя была очень добрая; она давала мне кусок сахара каждый раз, когда я приходил к ней после неприятностей с мамой. Однажды она дала мне две копейки. Их я спрятал в маминой швейной машинке в таком месте, что их нельзя было заметить работая на ней. У тетушки была канарейка, которую я дразнил, когда ее не было дома. Потом мне вдруг сказали, что она умерла во время грозы и что я больше никогда не смогу подняться к ней в комнату.

Я сидел на диване рядом с маленькой дочкой моей тети. На ней была накидка с меховым воротником. Затем Оле Смед спустился по лестнице и прошел через весь дом с телом, перекинутым через плечо. Оно было завернуто в простыню, которая скрывала его от глаз, и было жестким, как доска.

Моя кузина бросилась на диван и прижалась к нему лицом, всхлипывая так, словно ее сердце могло разорваться. Я ничего не помню о похоронах, но я помню короткий диалог между матерью и отцом.

Мама сказала: «Вильгельм, ты такой же сильный, как Оле, не так ли?»

Отец сомневался в этом. «Только не в том, что касается переноски.»

«О да, ты такой», — решила мать. — «Ты даже сильнее».

Отец кашлянул и пригладил волосы. «Возможно», — сказал он, — «но ты должна понимать, что она была моей сестрой».

НЕСКРОМНАЯ ДЕВУШКА

У меня была еще одна тетя. Ее звали Дагни. Ее мужа звали Фредерик. У них было несколько детей, среди них дочь Дженсин.

Дженсин — была особенной. Я ненавидел их там, в их огромном мире, и я мог бы убить своего дядю Фредерика. Но я ничего не говоря, просто смотрел на этих огромных взрослых людей.

В шестнадцать лет Дженсин поступила в услужение к богатым Олавсенам, у которых был дом за городом. Олавсены слишком многого ожидали от служанки, и даже в вечер шестнадцатилетия ей не разрешили пойти гулять с подругами. Нет, целомудренная девица должна была сидеть вечерами дома и шить.

Но в конце концов наступил вечер, когда Дженсин не выдержала и вылезла через окно. Когда она вернулась домой, окно было заперто, и Дженсин поняла, что ее отсутствие было обнаружено. Тогда она вышла в сад и утопилась в пруду с лилиями. Да, это был конец для Дженсин, и по этому признаку Олавсены могли понять, что они ее победили. За некоторое время до этого Олавсен обмолвился о ней дяде Фредерику, и после этого она стала совершенно покладистой.

Тетя Дагни и дядя Фредерик верили в телесные наказания. В их доме вечно свистела розга, а во время еды ее всегда можно было найти прислоненной к столу у тети Дагни. При наказании за серьезный проступок дядя Фредерик держал жертву за голый зад, пока тетя Дагни орудовала розгой. Мальчики убежали из дома в раннем возрасте и больше не возвращались. Возможно, таким образом достигалась какая-то скрытая цель. Что касается Дженсин, то она, несомненно, понимала, что ее ждет, и теперь, когда ей исполнилось шестнадцать, сочла это слишком тяжелым испытанием.

Утром они нашли ее в пруду, так как ее длинные волосы запутались в кувшинках. Для таких светских людей, как Олавсены, такое положение дел было плачевным, поскольку они остались без прислуги. Но дядя Фредерик пришел на помощь и привел Олавсену другую свою дочь еще до того, как обмякшее тело Йенсин было извлечено из травы у края пруда. Новая девушка Олавсена получила наглядный урок того, что ее может ожидать, если она также опозорит свою семью.

Я очень плакал по Дженсин, которая была так добра к нам, детям.

Ребенок должен быть наказан, всегда заявляла тетя Дагни. Она совершенно не могла понять, как это впоследствии может повлиять на будущее того самого ребенка. Просто его следует наказать. Это застряло в ее мозгу, как заноза. Кстати, она могла вызывать болезни и использовала пугающее количество книжной лексики.

Когда дяде исполнилось восемьдесят лет и ему пришло в голову, что он сам когда-то был ребенком, он отправился в путешествие через фьорд, чтобы увидеть место, где он родился. Вечером он вернулся домой и, хихикая, поведал нам самый необычный рассказ! «Хо! Черт меня побери, если это не самое смешное, что со мной когда-либо случалось! Моя мать все еще жива!»

Хотя от матери его отделяло не более двух часов пути, он не видел ее и не слышал о ней с того дня, как вышел в большой мир около шестидесяти лет назад, и долгое время считал ее мертвой. Его самого уже давно нет в живых. Но я искренне надеюсь, что его мать жива и прекрасно себя чувствует.

ПИВО

В Янте жил человек, одна мысль о котором отзывалась во мне сильной болью. Это был мясник Пол Химмельби. Наконец-то он оказался на безопасном расстоянии. Порой я сочувствую лучшим из сторонников прогибиционизма, которые, возможно, в течение поколения или двух наблюдали за карьерой такого негодяя, как он, — огромного мерзкого мешка, который нечистоплотен, с головой, похожей на гнилой арбуз!

Однажды, когда меня послали за мясом, отец позвал меня за собой и сказал: «На рынке не подходи к ларьку Пола Химмельби».

Я вопросительно посмотрел на отца, и тогда он сказал нечто, что меня очень поразило: «Пол Химмельби писает на маленьких мальчиков».

Я был очень неприятно поражен и не мог понять простую истину, что это было представление Пола Химмельби о забавном развлечении.

Бедная худенькая жена Пола ждала его возле салуна каждый вечер в течение сорока лет; она стояла там, бледная и крошечная в своей шали, а отупевшие клиенты заведения выходили на улицу подышать воздухом, где она стояла, и в их головах не было ни одной мысли, кроме той, что она должна быть там. Возможно, она пыталась подсчитать, сколько денег Пол Химмельби спустил там, за дверью. Но она ждала; она стояла там холодными ночами и смотрела в небо, пока Пол был внутри, вступая в сговор с богами бочонка. Она стояла там под проливным дождем, как призрак радости ее жизни, растоптанный до смерти около сорока лет назад. Она стояла там в светлой летней ночи и смотрела на грязную обстановку салуна. И она бросала бледный взгляд на каждого, кто проходил мимо; о да, ей пришлось бы ждать, просто чтобы не дать Полу напасть на маленьких мальчиков с его мерзким потоком.

Потом он, пошатываясь, шел домой, бормоча пьяный бред, а за ним следовала маленькая бледная фигурка его жены. Разве ей и Полу когда-нибудь было двадцать и они любили друг друга? Разве эта вонючая масса развращенной плоти не испытывала когда-либо волну отвращения к себе, просыпаясь ночью и думая о своем чудовищном теле? Неужели он должен был вернуться к бутылке, неужели он должен был осквернить какого-нибудь маленького мальчика, как тот, который когда-то вырвался на свет и получил имя Пол Химмельби?

ТРЕЗВОСТЬ

В моем доме было установлено табу, и имя ему было Алкоголь. Возможно, вы не верите, что это повлияло на нас, молодых? Конечно, повлияло! Мы стали дьяволопоклонниками из-за этого. На земле существовала только одна сила — алкоголь, и это было негативное влияние. Он узурпировал всю власть и славу как у Бога, так и у дьявола. С приходом запрета падшие люди думали оказаться в Утопии, где улицы должны быть выложены золотом. Все наши идеалы, все наши мечты были облечены в одежды этой религии алкоголя, этой веры в демона по имени Пьянство. Сама борьба за существование с ранних пор вращалась вокруг этого вопроса об алкоголе. Над всей моей юностью витал кошмар страха перед тем, что один из моих старших братьев придет домой пьяным. Я мысленно представлял себе эту трагедию, ее масштабы, ее непоправимость. В первую очередь под игом короля Алкоголя находятся те, кто стремится вступить в брак. Я помню, как однажды в раннем детстве одного из моих старших братьев заподозрили в том, что он выпил пинту пива. Над всем домом воцарилась гнетущая атмосфера — атмосфера неуверенности, страха. Всю ночь мать пролежала без сна, плача.

А старшее поколение и по сей день трудится, чтобы поддерживать этот ужас; они рассказывают о том, что видели, и стремятся с помощью этого навести священный ужас на другой век, на другое поколение. Вот что я могу сказать о себе: когда в раннем возрасте я поддался искушению и напился, если я сделал это с каким-либо умыслом или намерением, то вина целиком и полностью лежала на трезвенниках и их дьяволопоклонничестве. Вся эта болтовня об алкоголе была настолько навязчивой, что в конце концов ей удалось убедить нас в том, что вся радость — это результат пива и виски, или, как выразился Альберт Энгстром: «Вся радость без спиртных напитков искусственна».

Таким образом, запрет на алкоголь стал возвышаться над детским разумом как запрет, направленный главным образом против жизни, чем он, по моему мнению, и является. Когда этот дух запрета стал для меня всеобщим, он произвел обратный эффект. Я хотел жить и поэтому нарушал все запреты, один для всех и все для одного.

«Не пей!» Это была самая важная заповедь в Законе Янте, и когда она была нарушена…

Закон Янте! Он имеет большее значение, чем Закон Моисея, который является предметом нашей официальной веры. Нарушить две или три заповеди Божьих было более простительно, чем открыть бутылку пива. Когда я нарушил самую могущественную заповедь Закона Янте, то нарушить все десять заповедей, данных человеку на Синае, было просто детской забавой.

Но даже в Законе Янте были свои разногласия, материнская церковь и протестантизм, и каждая из них была столь же отвратительна, как и другая. Именно алкоголь стал причиной раскола. Одна толпа танцевала вокруг пустой бутылки, другая — вокруг полной.

Понимаете ли вы, что когда Закон Янте начинает трещать по швам, мы уже недалеко от гавани Мизери, где я убил Джона Уэйкфилда? Если вы не видите этого сейчас, то увидите позже.

НА БАРРИКАДАХ

Я прослеживаю более одной нити одновременно; все остальное невозможно, ибо жизнь — не прямая линия. Я не требую, чтобы вы видели все нити одновременно, но постепенно вы начнете обнаруживать линии и смыслы там, где раньше ничего не подозревали, и которые, возможно, даже я сам не замечал. Но я знаю, что тот, у кого хватит смелости безжалостно пересмотреть свою жизнь, сумеет в конце концов собрать все нити в своей руке, и именно тогда можно будет сказать, что он привел себя в порядок. Когда я стою рядом с собой, когда Эспен стоит рядом с Эспеном, тогда мы сливаемся воедино и являемся одним целым. Это не метафизика. Это беглец, который нашел единственное надежное убежище в жизни.

ВОРЫ, МЕЛКИЕ И КРУПНЫЕ

Долгое время я был уверен, что я не знаю, что такое ненависть. В какой-то степени это было правдой. Смутные модулированные чувства, которые я, будучи взрослым, испытывал к огромному количеству людей, никогда нельзя было назвать ненавистью. Но я испытывал ее раньше — яркую пламенную ненависть; и когда я вспоминаю людей и ситуации того периода моего развития, старые эмоции вспыхивают с былой силой, но только для того, чтобы испариться. Вам часто может казаться, что я все еще поддаюсь ненависти, как это было раньше. И тут вы можете быть совершенно правы, потому что я делаю это в тот самый момент, когда память подталкивает меня к рассказу. Но мои эмоции вскоре улетучиваются. Моя страсть и кажущаяся ненависть — это лишь реакция злого духа в момент изгнания.

Рассказывая о Кристоффере Ватче, я упомянул, что позже должен прийти к похожей истории, которая началась раньше в моей жизни. Оле Эспен Андерсен был сыном плотника в Янте. Оле Эспен был милым маленьким буйным юнцом, и он был моим ближайшим товарищем до того, как я поступил в школу. Но в его компании мне всегда не хватало уверенности в себе, потому что его речь была более изысканной, чем моя, и он всегда был лучше одет. Его родители тоже были довольно утонченными. Его старшие братья и мои были злейшими врагами. Его братьям не приходилось работать помощниками по хозяйству. Но в нашем маленьком мирке царил покой. Однажды мы с Оле Эспеном стояли и разговаривали на тротуаре. На тротуаре лежала корка хлеба, которую я все время пинал ногой. Наблюдая за этим, Оле Эспен церковно заметил: «Ребенок, который топчет хлеб, будет отлучен от от Бога».

Я смотрел на него с удивлением и думала о Роуз, которая тоже упоминала Бога. Там, откуда я родом, так не разговаривали в кругу друзей. При определенных условиях можно было сказать «Господь», но если кто-то говорил «Бог», то на него смотрели с досадой и он ерзал на стуле от смущения. Я посмотрел на Оле Эспена и решил, что он мне не нравится.

Затем, однажды, я сорвал яблоко в саду, а Оле Эспен смотрел на меня. Эффект был ошеломляющим. Сначала казалось, что он умрет от увиденного, но в конце концов он вбежал в дом и крикнул матери. Она подошла к окну со своим утонченным лицом и что-то мне сказала. Я выбросил яблоко и убежал, полагая тогда, что я сам умру. Я не мог решить, кто хуже — тот, кто ворует яблоки, или тот, кто бежит с криками к своей матери.

После того как мы проучились в школе около полутора лет, плотник Андерсен собрался переезжать в другой город. В последний день его учебы в нашей школе Фрекен Нибе сказал Оле Эспену, что в новой школе, куда он должен поступить, он может сказать им, что готов к третьему классу — «Такой хороший умный мальчик, как ты! Просто скажи им что ты от меня, и тебя переведут в третий класс!»

Я смотрел на Оле Эспена и ненавидел его.

Прошло шестнадцать или семнадцать лет, прежде чем я услышал что-нибудь еще об Оле Эспене. Это было здесь, в Норвегии, в одно воскресное утро, когда я был в гостях у своих родственников в Хонефоссе. В местной газете я прочитал об Оле Эспене Андерсене из Янте. Он был арестован в Бергене за кражу со взломом.

Моей спонтанной реакцией было: «Вот, Оле Эспен, это тебе за яблоко, которое я украл!»

Я считаю, что для нас лучше воровать, пока мы находимся в подходящем для этого возрасте, и покончить с этим, пока есть возможность. В некоторых случаях о ворах говорят, что их преступления были логическим результатом их юношеской склонности к воровству. Но так говорят только лицемеры и люди со слабой психикой. Покажите мне человека, который не воровал в детстве, и я покажу вам человека, который обязательно украдет сегодня.

Должен добавить, что сразу же после прочтения газетной статьи мне стало жаль бедного Оле Эспена. Было бы лучше, если бы он когда-то был способен на небольшое воровство яблок.

Прошли годы, я не видел его и не имел возможности пересмотреть детскую ненависть — она была просто «забыта». Никто, я надеюсь, не подозревает меня в том, что я злорадствую беде человека, находящегося в государственной тюрьме в Акерсхусе, только потому, что мы были плохими друзьями в раннем детстве.

Эта история тронула меня; я уделил много внимания проблеме причины и следствия и пришел к такому выводу: Я стал осторожным в своем пристрастии к озорству, и поэтому со временем оно уменьшилось. Но я не был достаточно зрелым, чтобы подвести черту в гавани Мизери. Мне не хватило ни лет, ни смелости. Эти два элемента я обрел позже, а потом я встретил Кристоффера Вотча.

УЖАСНЫЙ ЧЕЛОВЕК

В нашем саду, площадь которого составляла всего несколько метров квадратных, стояло грушевое дерево, которое посадил отец. Однажды осенью я пошел собирать опавшие плоды. Мне было лет пять-шесть. На дороге стояла группа больших мальчиков — мои старшие братья и старший брат Латтерфроскена. (Latterfrosken, прозвище, буквально: «смеющаяся лягушка», но в норвежском языке более острое по своему воздействию. — прим. переводчика на английский) (О Латтерфроскене будет рассказано позже). Его брата звали Калле, и у этого мальчика было лицо, которое мне не нравилось; оно было прищуренным и бледным, с жадными и коварными глазами, похожими на глаза кур, которые следили за мной, когда я ходил под деревом. Затем он сказал с опасной усмешкой: «Посмотрите на это! Он стащил грушу с дерева!»

Остальные ругали меня. Я стоял с открытым ртом и не решался протестовать. Когда об этом сообщили матери, она согласилась, что мне нельзя доверять. Я не мог найти адекватного ответа и с тех пор боялся Калле. Я был потрясен тем, что мальчик, который, на мой взгляд, уже вырос, обвинил меня в том, в чем я был абсолютно невиновен. Поскольку ничего не произошло, он мог бы обвинить сам себя, что могло послужить причиной его обвинения? Я рассуждал сам об этом, и моя логика оказалась удивительно острой, гораздо ближе к истине, чем я тогда осознавал. Сбросить вину с себя было именно его тонким намерением. Тот, кто смотрит на женщину, чтобы вожделеть ее! Калле смотрел на грушу и, возможно, на многое другое. Я взял вину на себя, и мой ужас еще больше усилился. От человека можно ожидать почти всего.

ОНИ ПОВЕСИЛИСЬ

Я приближаюсь к центральной точке, к психическому комплексу, который к этому времени закостенел; но я могу вскрыть кисту и пережить старые раздирающие боли, и, прежде чем я доведу себя до изнеможения, я верю, что и вы, и я поймем немного больше о психологии воровства. Сначала два документальных свидетельства, которые можно представить вкратце, два черных креста, омрачивших небо моего детства.

В Янте жила одна домохозяйка, которую все знали как воровку. Она была кроткой, а ее глаза были глазами ангела. Часто она пряталась в каком-нибудь углу и плакала. Она не крала все и вся. Она воровала только хлеб, особенно круглые буханки. Местные лавочники знали об этом и договорились с мужем этой женщины: они должны были присматривать за ней и, если она сунет буханку под плащ, разрешить ей выйти из магазина с ней и забрать у мужа позже. Я уверен, что эти торговцы никогда не злоупотребляли этим соглашением, единственное, о чем они незаметно сожалели, так это о том, что возможности женщины для воровства были ограничены. Это было хорошее соглашение. Но случилось так, что один лавочник, с которым она никогда прежде не пересекалась, однажды поймал ее на краже. Все знали о ее слабости, но этот торговец разозлился, она сделала это в другом месте. Он отобрал у нее хлеб и пригрозил ей полицией. Женщина пошла домой и повесилась. Ибо сказано в Книге: «Ты не должен красть».

А потом была еще одна история, настоящая копия первой. Одна женщина из сельской местности была арестована за кражу из пекарни. На чердаке ее дома были найдены огромные кучи засохшего хлеба и заплесневелого печенья. Ее посадили в тюрьму в Янте. В тот же день она сняла подвязки и повесилась.

Я видела ее мужа, когда он пришел за телом тем вечером — маленького седовласого фермера. Он положил гроб на свою повозку и уехал с женой домой.

Жизнь становится менее опасной, когда человек познает самого себя, будь то в детстве или ранней юности. В детстве мы просто находимся на пути к тому, чтобы стать людьми. Зрелый человек мыслит логически и словами. Кинофильм — это возвращение в детскую плоскость сознания, ибо ребенок — настоящий галлюцинист. Может быть, это новое слово? Оно точно выражает мой смысл. Клептомания сохраняет галлюцинацию.

ВОР

Два года я был разносчиком газет. Мой обычный маршрут включал в себя магазинчик «секонд-хенд», принадлежащий человеку по имени Равн. С Равном и его женой произошел инцидент, о котором я должен рассказать, поскольку я рассматривал его в некотором роде в свете мести. Ах да. Этот человек не причинил мне ни малейшего вреда. Это я хотел причинить ему вред. Мне это так и не удалось, но именно за это я отомстил…

Мне было четырнадцать лет, и однажды вечером я оказался в кино. Рядом со мной сидели мистер Равн и его жена. И вдруг, во время напряженного момента на экране, что-то вырвалось у жены Равна, что-то вполне человеческое, что отвлекло всех нас. Во время антракта по окончании картины возникла громкая дискуссия о том, кем могла быть эта свинья, и у молодежи было много остроумных замечаний. Место, где демонстрировался фильм, было просто одной большой комнатой, и ситуация включала всех нас. Остроты становились все более грубыми, и мальчики начали издавать звуки ртом. Шутки вышли из-под контроля. С нескольких сторон доносились звуки, которые были слишком идеальными для подражания. Всеобщее негодование.

В этот момент Равн встал и произнес речь. Были ли возможно, среди присутствующих были те, кто воображал себя что-то? Сомневались ли они в том, что Фрау Равн была хорошо воспитанная леди? Но факт был в том, что она была больна; да, она была больна. Несмотря на эту досадную случайность, вызванную болезнью, он верил, что все присутствующие поймут, что она была хорошо воспитанная леди… «Я верю, что ни у кого нет сомнений в этом, ибо в таком случае… да, в таком случае…!»

Последние слова были произнесены с сильным акцентом. Через минуту зал опустел, и Равн исчез вместе со своей женой. Потом мы, молодые люди, вернулись и увидели оставшуюся часть спектакля.

Это дало мне ощущение великолепной мести человеку. который никогда не причинял мне никакого вреда.

Каждый день в течение двух лет я заходил в его магазин и клал газету на витрину, где стояло несколько часов. Равн занимался в основном часами. Кроме всего прочего, на стене висел ряд тикающих часов. В магазине не было ни души, только тиканье всех этих часов.

Я уже давно хотел подарить маме и Агнессе на Рождество или день рождения по часам. Я долго мечтал об этом. Они обе должны были получить от меня маленькие изящные золотые часики, каждый с длинной тонкой золотой цепочкой, чтобы повесить на шею.

Каждый божий день в течение двух лет я, вор, входил в магазин Равна, пожирая взглядом часы в стеклянной витрине. Будет ли у меня шанс сегодня? Я знал, как открыть дверь без единого звука, и незаметно проникнуть в магазин. Каждый день я выходил из магазина почти в слезах: «Нет, не сегодня!» Это всегда была одна и та же старая история, снова и снова: Нет, не сегодня!

Я не задумывался о том, что никто не поверит, что я их купил, если я приду домой с такими дорогими подарками. Я хотел сказать, что сэкономил все свои чаевые, но не зашел достаточно далеко, чтобы предвидеть логичный вопрос: А где ты купил часы? Я видел себя только как важного человека. Конец был бы для меня катастрофой. Исправительное учреждение, не меньше.

К счастью, Равн не дал мне шанса, которого я искал. Однако мое чувство стыда было таким же сильным, как если бы я это сделал. Почему? Потому что желание украсть было во мне так же сильно, как и у успешного вора. В этом различии между желанием и достижением есть что-то очень забавное и нелепое. Тот, кто смотрит на женщину, чтобы вожделеть ее…

Вы вряд ли сможете понять мои страдания в течение этих двух долгих лет, это ограбление, которое я переживал день за днем, но так и не смог совершить. Но в течение этих двух лет в моей жизни появилось много от нынешнего беглеца, этого испуганного, хмурого существа, которое до сих пор тенью живет в моем сердце.

ЧАСЫ И УБИЙЦА

Когда-то на двенадцатом году моей жизни на ферме в нескольких милях от Янте произошло убийство. Доярку нашли в коровнике с перерезанным горлом, а в ране были вдавлены часы. Наемный работник был арестован и признался в преступлении. Он не смог объяснить, что это за часы, но когда его спросили, не для того ли, чтобы остановить поток крови, он ответил утвердительно. Защита попыталась представить это как смягчающее обстоятельство.

Этот человек сбежал из тюрьмы несколько лет назад и добрался до Канады. В Принс-Альберте, Саскачеван, несколько месяцев назад его повесили за убийство попутчика. Многое в этом деле осталось нераскрытым, улики лишь показали, что они вместе провели одну зиму, отлавливая пушнину далеко на севере в снежной стране, и что жертва была найдена с пулей в теле. Убийца признался, но заявил, что действовал в целях самообороны. Предположительно, судья рассуждал от первого убийства до последнего. Однако я хотел бы перекинуться парой слов с осужденным, прежде чем его вздернут.

ГРЕХ, ГРЕШНИКИ И КОЗЛЫ ОТПУЩЕНИЯ

Если мальчик плохо себя вел, но не был достаточно взрослым для исправительного учреждения, его пороли в ратуше, с отцом и двумя чиновниками в качестве свидетелей. Бог знает, развился ли такой мальчик в человека.

Писатели экспериментировали с чудовищными персонажами. Но я сомневаюсь, что в гении автора заложена возможность создать более пагубного изверга, чем безвольный человек. Еще в ранней жизни я понял, что готовый Сатана должен быть глуп, туп умом, как дядя Фредерик. Никогда не существовало ни одной души, готовой свернуть горы, чтобы предотвратить преступление. К столбу для бичевания! У меня до сих пор язык прилипает к нёбу, когда я вспоминаю свой ужас перед этим!

«Чтобы навести страх и показать пример», это свершилось. Мы, конечно, были напуганы до смерти, но пример ничего не дал. Один человек был подвергнут пытке, а все остальные были в ужасе. Один человек был сломлен на всю жизнь, а все остальные шли к тому же концу. Мы знали — все до последнего мальчишки в Янте знали, — что случайность может привести нас туда. Тем, кто стоял у столба для порки, были внушены ужасы ада, но никто из нас не стал от этого лучше. Кристиан Фласкехальс почти всю свою жизнь провел в тюрьме. С интервалом в год или больше он оставался дома всего на пару месяцев, прежде чем его снова отправляли обратно. Отец трезво кивал: «О да, этот Кристиан; уже в детстве его водили в ратушу. Злой парень.»

Это был прекрасный счет, который государство должно было оплатить только потому, что полдюжины садистов однажды решили разрешить эту форму развлечения. У Янте никогда не было проблем с поиском козлов отпущения.

«Ратуша» была тревожным пятном в нашем поле зрения. Мы относились к ней точно так же, как к полку солдат, приговоренных к уничтожению по жребию. Кому выпадет жребий? У меня сохранилась одна фотография из школьных лет; часто я возвращаюсь к ней и рассматриваю каждое лицо: вот это, и это, и это… Жребий мог выпасть всем нам, каждому из нас. Но придет день, когда для детей будет сделано еще больше. А то, что делается для них сейчас, на наш взгляд, делается, прежде всего, в угоду назначенным государством чиновников. До сих пор смеются над школами, где ребенок имеет какие либо права. Когда-нибудь смех будет вызывать обратное.

РЕБЕНОК И ПРАВА СОБСТВЕННОСТИ

Я не верю ни в одну форму общества, которая в определенной степени не признает права собственности. Не существует также никого, кто практически или теоретически всерьез предлагал бы ее полную отмену. Определенные рамки неодушевленных предметов необходимы для существования человека, и это подразумевает право пользования, которое идентично праву владения. Это касается целого списка вещей: одежды, инструментов, книг и других предметов в придачу. Никому нельзя позволять бегать с перочинным ножом, который принадлежит мне.

Но в обществе, где все принадлежит частным лицам, право собственности приобрело такие священные масштабы, что поклонение самому Богу пронизано этим, и поэтому забывается тот факт, что ребенок — не вор, а скорее индивидуум, которому просто еще многому предстоит научиться. Человек, который набрасывается на ребенка, потому что тот еще не сформировался, — вандал, хотя это ни в коем случае не означает, что физическое наказание неизбежно является результатом злого умысла.

Мы воровали. Мы соперничали друг с другом в воровстве. Георг Хольм был моим товарищем по играм одновременно с Оле Эспеном, но потом он переехал в дальний квартал города. Однажды он показал мне целый мешок яблок, которые они с другим мальчиком украли. Увидев их, я ушел один и заплакал. Перед лицом такого блестящего удара я потерял всякую надежду на равенство. Он знал об этом и после этого открыто презирал нас, живших на другой улице: Хо! Малышня, вроде вас!

Хотя наш единственный грех заключался в том, что мы находились на стадии развития, на которой когда-то был каждый взрослый, несомненно, должна была возникнуть яростная и обескураживающая паника каждый раз, когда обнаруживалось, что какой-то мальчик вел себя так, как вел себя каждый мальчик на протяжении веков. Только представьте себе, какой нечестивый шум поднимают школьные учителя и им подобные из-за кражи нескольких яблок! Воспитанные люди, постоянно бегающие за полицией! И только после того, как о каком-то поступке сообщалось в полицию, мы впервые, в наших собственных глазах, совершали серьезное преступление.

Харальд Педерсен, один из моих товарищей, поссорился с девочкой на школьном дворе и произнес нецензурное замечание, которое, однако, было остроумным. У Харальда всегда было довольно острое чувство гротеска. Но девочка проболталась, и я никогда не забуду последовавшую за этим сцену! Девочка была «любимицей учителя» — из тех, кто вечно льстит учителю и пресмыкается, и кто всегда выполняет все задания. Ай, ай! Встреча в учительской! Визг женских голосов! Ребенок встал на скользкий путь!.. Харальда таскали, как теленка, подвергали перекрестному допросу и снова таскали, пока он не смог отличить правую руку от колеса телеги. В конце концов его прилюдно высекли под под бурный восторг всего класса и ужасные крики жертвы. Один учитель орудовал розгами и тем самым пользовался восторженным и безраздельным вниманием учеников, а другой просто стоял рядом и руководил процедурой.

Как могли эти учителя рассуждать о том, что Харальд Педерсен привнес в мир грех? А ведь они были правы! Ребенок приносит грех в мир в каждом отдельном поколении, ибо «грех» — это просто стадия развития. Они приходят в полный ужас, эти школьные учителя, когда сталкиваются со своей собственной мертвой юностью, и набрасываются на нее огнем и мечом. А для нас эта атака послужила разделением мира на две противоположные группы — маленьких и больших. Маленькие люди были несчастны, потому что эти большие люди никогда не были такими, как мы. Они сами никогда не были маленькими, и справедливость всегда была на их стороне.

ДЕТИ ЛУЧШИХ ЛЮДЕЙ

Еще до этого я чувствовал себя маленьким в своих в отношениях с Георгом Хольмом, и ситуация неуклонно ухудшалась. Что это со мной такое, что я всегда должен казаться малышом в каждой группе? Так и было дома, а вне семьи мой статус не претерпел никаких изменений. После окончания учебы Георг вступил в мир бизнеса, и тогда линия, разделяющая нас, была окончательно очерчена. В дальнейшем он общался исключительно с продавцами и людьми с подобной утонченностью. Если он когда-либо здоровался со мной, то с максимальной снисходительностью. Это любопытная черта Янте, но она мне знакома, поскольку я часто обнаруживаю в произведениях некоторых авторов тень комплекса неполноценности по отношению к лавочнику, которого они безжалостно избивают в своих книгах или относятся к нему с возвышенной иронией. Когда я был один на улице, я стеснялся пройти мимо такого человека на тротуаре. Я бы почувствовал, как уменьшаюсь до размеров карлика при его колоссальном приближении. Граница была такова, что ученик бакалейщика оказывался почти в той же категории, что и мы, возможно, потому, что ему приходилось появляться в городе в спецовке, толкая тележку с товаром. Подмастерья из магазина галантерейных товаров, с другой стороны, были настолько элегантны, что чуть ли не испепеляли человека взглядом. После них шли парикмахеры.

Георг Хольм! Как случилось, что я чувствовал себя ниже его в то время, когда мы оба были маленькими? Его мать была вдовой и прачкой. Поэтому она не могла быть причиной этого. Во всяком случае, факт остается фактом.

Как Фрау Хольм это удавалось, одному Господу известно, но ее шестеро детей всегда были одеты лучше, чем мы, у которых, хотя нас было девять человек, отец был прилежным и бережливым, а мать — и тем, и другим. Школьные обеды Георга были более изысканными, чем мои. И все же Фрау Хольм никогда не приходилось обращаться за помощью к приходу.

Во всяком случае, Георг и его сестры и братья были более элегантными, чем мы, да и его мать, похоже, тоже. Но почти злобная неприязнь Георга к своему учителю и старшим была созвучна моей собственной. Следующий случай относится к далекому прошлому моей жизни; мне тогда вряд ли было больше трех лет. Фрау Хольм сказала мне: «Иди высморкайся!» И с этими словами она потащила Георга в дом. Они с Георгом вышли на улицу чуть позже. А я подкрался и помочился у ее двери.

Георг Вестби Хольм! Так он писал во всех своих книгах, и как я завидовал его имени! Наши учителя считали нас одинаково способными учениками. Мы получали одинаковые отметки и всегда сидели вместе. Он всегда был во главе класса, только почему — не могу сказать, так как я, например, никогда не учил свои уроки. Мое впечатление таково, что класс в целом, должно быть, был довольно скучным местом, и что наше возвышенное положение в нем было делом малозначительным.

Несколько лет назад, когда я прилетал в Янте, я случайно встретил Георга Хольма. Это был первый раз, когда мы увиделись после переходного возраста, и я ясно, с удивительной четкостью помню изумленное выражение на его лице, когда он оглядел меня с ног до головы. «Скажи, но ты выглядишь молодцом!» — сказал он.

Вполне вероятно, что я и сам выглядел несколько удивленным. Только в юности я старался казаться «молодцом». Но после того, как мы расстались, я был вынужден остановиться и посмотреть на себя в зеркало. Если не считать пары серых шлепанцев, я был одет довольно просто, хотя, конечно, в моей одежде не было дыр там, где их не должно быть, а костюм был сшит портным.

Изумление Георга было настолько огромным и настолько наивным, что он воскликнул: «Ты на самом деле выглядишь молодцом!» Это означало, что его ум, который годами придерживался одного мнения относительно определенного человека, внезапно был вынужден отказаться от него в пользу нового мнения, которое стоило так же мало, как и первое. На устах бедной вдовы и ее детей был только один боевой клич: Элегантность любой ценой! Георг стал торговцем галантерейными товарами. Истинный смысл его изумленного вздоха заключался в следующем: О, так теперь ты тоже стал утонченным!

Он с тревогой обнаружил, что Эспен Арнакке, который всегда был таким простым парнем, наконец-то набрал достаточную силу, чтобы создать столь же стильный облик.

ОЧАРОВАТЕЛЬНАЯ МАРЕН

Вскоре после того, как я перешел в первый класс школы, я услышал дома, что рабочий по имени Грен повесился несколько лет назад. Я учился в одном классе с одной из дочерей этого человека, девочкой по имени Марен. Я безмерно завидовал ей, потому что у нее был такой интересный отец. Однако моя зависть была сдержана таким восхищением, что мне и в голову не приходила мысль о мести. Однажды я с глубочайшим почтением спросил у нее, правда ли эта история о ее отце…

Господи, помилуй мою душу! Я снова ощутил жизнь как огромную, сложную и очень любопытную машину. Если человек выбрал ее своим средством передвижения, то неизбежно должны последовать некоторые редкие и неожиданные последствия. Это было невыносимо; сначала меня избили несколько старших девочек, которые дергали меня за волосы, бросали на землю и топтали ногами. Я был не в состоянии понять такое обращение и просто рассудил, что такова жизнь. Но потом меня отдали Фрекен Нибе, чтобы она наказала меня по всей строгости, затем меня привели к одному из наставников, который добавил рукоприкладство. Меня таскали за одно ухо, выставляли повсюду как самого отвратительного негодяя, и каждый новый допрос влек за собой новую и более страшную взбучку.

Это был не первый и не последний раз, когда мне пришлось пройти через такое испытание. У меня развился смертельный страх перед всем, что еще не опробовано, потому что мне было совершенно невозможно предугадать реакцию взрослых людей. Всегда было труднее всего, когда добросовестность человека была под вопросом. Тогда обязательно полетят искры; тогда они будут дышать огнем и дымом, а правосудие будет преследовать с горящими глазами. Платой за это было хорошая взбучка, с некоторыми приукрашиваниями, такими как жестокое накручивание ушей. Я до сих пор чувствую сильную и глубокую боль в голове после такого испытания. Но еще хуже, чем это, были резкие удары линейкой по ногтям.

МАСТЕР РОЗЕНВИНГ

Когда дело касалось наказания, изобретения новых и разнообразных способов физического истязания, мастер Розенвинг превосходил всех остальных в школе. Ученик, чье имя он случайно называл, тут же слабел в коленях. Что же он придумал сегодня?

Единственным положительным качеством Розенвинга было то, что он был свободен от всякой бессмысленной педагогической теории, так что, преодолев его устрашающую внешность, можно было почувствовать хотя бы некоторую степень товарищества с этим человеком. Его нисколько не сдерживал страх перед нападками социалистической газеты. Что касается других учителей, то для них эта публичная трусость оказалась весьма полезным сдерживающим фактором. Мы можем представить себе, каковы были условия в прежние времена, когда террор учителя в классе не сдерживался его собственным страхом перед общественным мнением.

Но на самом деле я не мог ненавидеть этого Розенвинга. В нем было мало от учителя, и, несмотря на его суровые манеры, он относился к нам более или менее как мужчина к мужчине. Он не подавал нам никаких моральных укоров и никогда не вмешивался в то, что мы могли делать вне его уроков или вне школы. Он пропускал мимо ушей, если мы не здоровались с ним на улице или если он заставал нас за курением. «Идиот!» — мог сказать он вскользь. Но он никогда не поднимал этот вопрос на следующий день в школе, как другие, и не было ничего плохого в том, что Розенвинг просто назвал кого-то идиотом.

Однажды один мальчик, в ответ на одну из вспышек ярости Розенвинга, выдал прямо в лицо наставнику целый поток мерзких и вульгарных слов. Остальные чуть не погибли от страха. Мы ожидали не что иное, как убийство на наших глазах. Но Розенвинг просто сел в кресло и расхохотался. В его смехе звучало восхищение, дальнейшего развития ситуации не было.

Это произвело на нас глубокое впечатление. Мы боялись Розенвинга, но не ненавидели его. Он был превосходным преподавателем по той причине, что никогда не позволял себе загнать себя в какой-либо педагогический угол.

МАСТЕР ИВЕРС И ТРУС

Но это было иначе с другим из моих преподавателей. Сказать, что я его ненавидел, было бы не совсем точно. Единственное, в чем я уверен, так это в том, что я его любил. Я понимаю, что в этой статье я предстаю как некий проблематичный джентельмен, и, скорее всего, я ненавидел только тех, кого любил, никогда не зная, какой из двух элементов преобладает. Уже в пятнадцать лет я сформировал некие смутные теории о том, что ненависть и любовь идентичны, вместе представляют собой нечто вроде песочных часов, которые можно перевернуть по желанию, причем песок в одном конце — любовь, в другом — ненависть. Людей, которые нравятся, можно ненавидеть, или любить, или и то, и другое.

Этого человека звали Иверсен. Он вел у нас зоологию, которая была моим любимым предметом, и был великолепным лектором. Воспоминания о моей привязанности к нему до сих пор вызывают во мне эмоции, но последствия моей привязанности было трудно пережить.

Мы играли в грабителей на школьном дворе, и я убегал со связанными за спиной руками. Я споткнулся и, будучи не в состоянии остановить падение руками, со всей силы ударился головой. Я почувствовал, что с моей головой что-то не так, кроме внешних царапин, но все равно пошел домой один. За дверью я упал и не приходил в сознание целую неделю. В то время мне было одиннадцать лет.

В тот день Иверсен исполнял обязанности директора детской площадки, и, возможно, он получил выговор. Во всяком случае, с того дня он был настроен против меня, и впоследствии часто нападал на меня с грубыми оскорблениями. Таких слов он никогда раньше ни к кому не применял. Он также ударил меня. Но хуже всего было то, что слова, которые он использовал, исходили от этого человека, который был единственным учителем, заинтересовавшим меня в школе. У него никогда не было более внимательного ученика. Моя страсть к естественной истории — это отдельная тема.

В частности, был один ярлык, который он вечно вешал на меня — Трус! И он называл так меня при самых неподходящих обстоятельствах. Он очень хорошо знал, как это больно. Я и по сей день не могу понять, как на часовом уроке природоведения мальчик мог доказать свою трусость. С замиранием сердца я сидел и ждал, когда он снова назовет меня этим именем. И он никогда не подводил. Не потому ли, что он однажды я испугал его и потом он возненавидел меня за это — возненавидел себя за это? Он всегда давал мне хорошие советы по поводу моей коллекции насекомых. Но я никогда больше не обращался к нему.

Когда он входил в комнату, я прятался за мальчика, стоявшего передо мной, или просто не поднимал взгляда. Я дрожал в его присутствии. Я мало что понимал, только то, что ситуация была крайне неприятной.

Этот опыт глубоко врезался в мое сердце. Память о нем продолжает преследовать меня.

Затем наступил день на корабле, посреди Атлантики; штормило, а мы шли под легким парусом. Парус уже давно убрали, но закрепили его, как я полагаю, неправильно. Он соскользнул с реи, и не успел я до него добраться, как он выскочил. Это было трудное и рискованное дело; полотнище было мокрым и хлопало, как какая-то гигантская птица. Судно качалось, как проклятое. Я пробивался наружу в этом проклятом вихре паруса, который бил по мне со всех сторон, умудрился вывихнуть левое запястье и после этого не стоил и прокисшей селедки. Но сдаться? Нет, это было невозможно, и по целому ряду причин. Во-первых, я не хотел сдаваться; во-вторых, я был в ярости от этого несчастного паруса; и, в-третьих, меня бы все равно снова загнали наверх. Но четвертая, самая серьезная причина заключалась в том, что, взглянув вниз, и там, далеко внизу, на палубе корабля, наполовину погруженного в воду и пробивающего себе путь в злую погоду, я увидел своего старого учителя Иверсена! Значит, он назвал меня трусом?!!

Не следовало ожидать, что кто-то поблагодарит меня за мои усилия. Боже правый, нет! Это было бы сущим безумием со стороны капитана. Я просто выполнял свой долг моряка. Я не получил ни единого слова похвалы. Но когда под моими ногами снова оказалась качающаяся палуба, и я все еще был в некотором восторге от своего путешествия на крыше, капитан подошел ко мне и сказал: «Может быть, вы хотите сменить Лауритса у штурвала?».

Форма этой команды — «Возможно, вы захотите» — была пером, которое он воткнул в мою шапку. И когда я спустился к ужину в тот вечер, повар посмотрел на меня как мужчина на мужчину. Без документов я был записан в команду Канаде. До этого случая мои товарищи долгое время питали сильные сомнения в том, что я во всех отношениях моряк; до этого у них не было никаких оснований считать меня таковым.

Я знаю лишь одного человека, который открыто признал тот факт, что ему не хватает мужества. Само по себе такое отношение, конечно, смелое, но я считаю его тем немене, неправильным. Этот человек торгует женщинами в Копенгагене. Это единичный пример, и, возможно, было бы слишком смело обобщать на его основе, но я действительно считаю, что самым мудрым является тот человек, который доказывает свою смелость до того, как успел признать свою трусость.

ОН ПЛАЧЕТ ПО НОЧАМ

Несколько лет я лелеял желание — теперь оно умерло, — но однажды я захотел иметь такую цепочку, какую можно увидеть на старых портретах дворян, — золотую цепочку на шее. Она должна была проскальзывать под жилет или опускаться в жилетный карман. Я также мечтал о массивной толстой золотом браслете на запястье — ничего вычурного — просто тяжелая и суровая полоса металла, выкованная на запястье, которую никогда нельзя будет снять — я придумал это как знак отличия. Такие браслеты носили короли эпохи викингов. Установлено, что через своего отца я являюсь прямым потомком Густава Вазы, но для меня это пустяк; пусть другие хвастаются своим происхождением. Если так случилось, что я происхожу от Густава Вазы, то состояние его нынешней семьи не может не радовать. Я бы предпочел быть Густавом Вазой и основать собственную линию. Кроме того, генеалогические таблицы — это всегда глупость. Если у Густава Вазы была наложница, то с такой же уверенностью можно сказать, что у него в роду были лакеи.

Прошло уже три или четыре года с тех пор, как я вдруг отказалась от желания иметь ожерелье и браслет. Почему? Из-за наручников и петли. И воспоминаний о том юноше, убийце, который однажды незаметно пробрался через лес из Мизери-Харбор…

Прошла ночь и день, и вот наступила следующая ночь. Мальчик провел ее, сидя у подножия высокой сосны. Шел дождь. Он смотрел дикими глазами в темноту. Он смотрел на снег, который лежал вокруг него живыми пятнами. С деревьев падали капли. Должно быть, уже была полночь. Призрачный час. Его тревога не находила утешения. В конце концов он поднялся на ноги и закричал, прижавшись к старой сосне, и его крик разнесся по пустынной стране. В муках истерики, не имеющей границ и цели, он взывал к самому себе. Он кричал и кричал: «Я Эспен Арнакке из „Янте“. Я не могу умереть. Я Эспен Арнакке, самый великий человек в мире, и я никогда не умру».

Ночь была невозмутима. И когда у него уже не осталось голоса, он не мог быть уверен, что действительно закричал.

Вам когда-нибудь казалось, что кто-то зовет вас ночью? Мне часто. Последний раз это было в моей хижине в Фагерстранде.

В такие моменты мне хочется посидеть немного и нашептывая что-нибудь про себя; я сижу совершенно неподвижно и шепчу, и молюсь, чтобы мир пребывал со всеми невинными. Если меня слишком сильно беспокоят голоса, я напеваю какую-нибудь невинную песенку из детства. Ибо я знаю, что победа будет за тем, кто сможет вернуться домой, в детство.

Именно это я сейчас и пытаюсь сделать. Я уменьшаю себя до того, кем я был когда-то. Человек, которым я являюсь сегодня, остается, как маленький огонек, стоящий вне меня. Эти отполированные «взрослые» люди на самом деле нисколько не взрослые. Они — всего лишь прискорбный результат развития, надменных гримас на их лицах. Я — человек, который ходит по своему готовому дому, убирая строительные инструменты; я начищаю окна и убираю все лестницы и подмостки. Дом предназначен для жилья. Большинство людей — всего лишь ходячие музеи, и есть те, кто считает, что так и должно быть, что делает жизнь интереснее и дает авторам повод писать.

ЗООЛОГ

Я расскажу вам сказку о зоологе, который жил когда-то давно и которого звали Эспен Арнакке. Моя карьера была разрушена, и разрушил ее Янте. Я мог бы стать зоологом, если бы Янте не преградил мне путь. И если бы этого не случилось, я бы никогда, в один прекрасный день, не оказался в гавани Мизери.

Этот зоолог — покойник номер два в моей жизни, и он был убит в Янте не по своей вине, ножом в спину на четырнадцатом году жизни. Можно также сказать, поскольку многие стояли вокруг и хихикали про себя, он действительно умер от их ликования.

На протяжении многих лет я пытался возродить свой интерес к зоологии, и хотя, конечно, в каком-то смысле он все еще существует, тем не менее, он значительно охладел. У меня есть несколько странных книг о животных, но я редко, если вообще когда-либо, заглядываю в них. Прогуливаясь по лесу, я могу стоять и долго смотреть на белку, птицу или насекомое — и они должны доставлять мне какое-то удовольствие, иначе я бы никогда не останавливался, чтобы рассмотреть их, но я больше не испытываю желания обладать белкой, птицей или насекомым. Я больше не интересуюсь их жизнью. Раньше, с приходом весны в Аскер, мне всегда удавалось собрать несколько птенцов и держать их в большой клетке на веранде. Но делал я это по принуждению: Я знал, какое удовольствие они должны мне доставлять. Но так было только раньше и больше так не было. Птенцы жили у меня в течение недели или около того, но потом я отпускал их.

У меня есть очень раннее воспоминание о существе, которое мы с другим мальчиком однажды встретили на дороге возле нашего дома. Я точно знаю, когда этот мальчик переехал из нашего района, и поэтому могу довольно точно вычислить мой возраст в то время. Мне было два с половиной года. Это было нечто совершенно невероятное, появившееся на нашем крошечном горизонте. То, что никогда не забудется.

Мы стояли под кустами бузины когда увидели приближающееся существо. Оно не ассоциировалось ни с одним другим существом, которое мы когда-либо видели или слышали о нем, цепенея от страха, мы бросились бежать. Тем не менее, мы были вынуждены немедленно вернуться. Чудовище передвигалось со скоростью не более улитки, и, конечно, мы должны были быть в состоянии уйти с его пути, если бы это было необходимо. Это была большая зеленая гусеница, которая, как мне тогда показалось, была около фута в длину и почти два дюйма в диаметре. Из головы у нее торчал длинный изогнутый рог, а ее движение и двигалась она задом на перед. Очевидно, это был пучок злобы, и Йоханнес сказал, что это был демон. Мы стояли на безопасном расстоянии и внимательно рассматривали его, но затем, внезапно охваченные смелым и воинственным духом, мы подняли камни и бросили их в чудовище. Маленький камешек попал в него и пробил бок, после чего мы отступили еще дальше и стали обстреливать его на полном серьезе. Оно извивалось и билось и действительно выглядело ужасно опасным. Мы продолжали бросать камни, пока оно не умерло и не было похоронено. Затем мы пошли искать Розу и с гордостью рассказали о нашей встрече с драконом и о том, как мы его уложили.

Мое первое впечатление о размерах этого существа было, конечно, ошибочным. На самом деле оно было около двух дюймов в длину, с соответствующей толщины. Наше убеждение, что личинка двигалась только назад, возникло потому, что возможность наличия заднего рога никогда не приходила нам в голову. Я полагаю, что это был обычный ястребиный мотылек в стадии личинки, поскольку поблизости были и тополя, и осины.

Незадолго до поступления в школу я нашел в саду дома червяка длиной четыре дюйма, но тонкого, как швейная нитка. У него были кольца на обоих концах, как кольца на на хвосте гремучей змеи. Мой взгляд случайно зацепился за него, потому что защитная окраска сделала его почти неотличимым от родной земли. Я положил его в бутылку с водой, и там он продолжал извиваться в течение двух полных дней, не подавая ни малейших признаков смерти. Я не могу понять, как он умудрился существовать под водой. Потом он исчез; как — я не знаю, но никто из нас не мог иметь ничего нетронутого. Два года спустя я все еще сокрушался о потере этого экземпляра. Что это было? В течение многих лет эта проблема преследовала меня. Я и по сей день не могу его идентифицировать, хотя перелопатил океан книг по естественной истории и изучил не один десяток документов.

В лесном сарае у меня были длинные ряды осиных гнезд. Эти насекомые, живущие вместе в социальном сообществе, глубоко очаровали меня, и я никогда не уставал их изучать. Их гнезда могли сильно различаться в зависимости от характера их расположения; чаще всего их можно было найти висящими близко к земле на сучьях какой-нибудь ели, но иногда они располагались высоко на дереве. В небольшой еловой роще недалеко от города их было поразительно много. Вход в гнездо находился внизу, а убежище состояло из слоя за слоем бумаги с шестиугольными ячейками внутри. Оса имеет полноценную бумажную фабрику в своем крошечном желудке. На старых дощатых заборах можно найти их, терпеливо пережевывающих крошечные щепки превращая их в целлюлозу. Я находил гнезда размером с человеческую голову.

Нести домой такое осиное гнездо было подвигом, сопряженным с опасностью. Укус был чертовски неприятным, и, естественно, меня жалили довольно часто. Кроме того, было страшно сходить с дороги, которая проходила через лес. Сторож там был просто ужас.

После того как я находил осиное гнездо, я долго мог не отрываясь изучать их общественную жизнь, следя глазами за каждым движением опасных маленьких существ, которые мелькали то там, то сям. Ах, но мальчик показал бы этим напыщенным осам немного человеческой наглости! Он устроил целое представление!

Когда я решал, что мне нужно осиное гнездо, я брал острый нож, подкрадывался незаметно, хватал ветку левой рукой, делал молниеносный удар ножом — и бросался прочь, спасая свою жизнь. В течение получаса, иногда трех четвертей часа я ждал на безопасном расстоянии, возможно, даже спускался на пляж, чтобы окунуться в море, пока осы не успокаивались. Затем я приближался так же незаметно, брал отрубленную ветку в руку, отпрыгивал — на десять, двадцать шагов, или пока меня не жалили — и бросал ее, не снижая скорости. Затем эта процедура повторялась еще раз или два. Известно, что осы летают по определенным, хорошо отработанным маршрутам, и весь рой собирается на том месте, где раньше висело гнездо, и, как правило, продолжает там свои строительные работы. Затем я уносил гнездо домой. Результат всегда был один и тот же: осы, которые позже выходили из своих ячеек, не представляли никакой опасности. Я подвешивал осиное гнездо таким образом, чтобы жизненный цикл в нем мог возобновиться. Но он так и не возобновлялся. Молодые осы не вылетали и не реагировали, когда я вскрывал гнездо. Они бродили по развалинам, загорали и поедали пищу. Когда я пытался стимулировать такую осу соломинкой, она сначала сильно смущалась, потом отползала и пряталась, но летать или жалить ей в голову не приходило. Из этого я сделал вывод, что она вполне довольна единственными известными ей условиями и просто огорчена тем, что я ее потревожил. Она немного пошелестела крыльями и стала искать покоя и отдыха в одиночестве.

Такие эксперименты занимали большую часть моего свободного времени, но имейте в виду, пожалуйста, что это было в Янте. Такие вещи были только для школьников. Меня пытались заставить бросить их после четырнадцати лет. Я пытался продолжать в течение месяца или двух после окончания школы, но в конце концов сдался, хотя у меня была большая и хорошо сохранившаяся коллекция насекомых, в которой было немало редких экземпляров. На чердаке круглый год я держал некоторое количество кувшинов и бутылок, наполненных личинками или куколками. Личинок я регулярно кормил и следил за их развитием. Я с большим интересом наблюдал за их ростом. И как же я ненавидел наездников-ихневмонидов! Не успевал я убедиться в том, что вырастил отличный экземпляр, как обнаруживал его издыхающим, с кишащими вокруг паразитами! Можете быть уверены, что я не заставил себя долго ждать, чтобы использовать свой флакон бензина по назначению, потому что в конце концов есть предел терпению!

Я упорно продолжал некоторые эксперименты, которые впоследствии поразили меня, ведь мне было всего десять лет, когда я начал. В этих экспериментах не было ничего нового, кроме того, что их проводил десяти- или двенадцатилетний мальчик из рабочего класса там, в Янте, ребенок, который искал происхождение жизни, и единственным качеством которого было любопытство. Более скромная цель никогда не могла бы удовлетворить меня, и я был на правильном пути, если можно сказать, что такой путь существует.

Личинок из одного и того же выводка я подвергал различным условиям окружающей среды; одних я недокармливал и оставлял на холоде, другим при той же температуре давал обычный рацион, третьих помещал в условия умеренной температуры, а четвертых подвергал чрезмерному нагреванию. Некоторым я навязывал ненормальную диету. Во многих случаях мне удалось получить полностью развитых особей нестандартного размера и окраски. Я брал мышей и так спаривал их, что их конечные потомки оказывались одними из самых странных мышей, которых когда-либо видели в Янте. Я также экспериментировал с птицами. Однажды у меня появилась маленькая белая птичка, которая была результатом скрещивания обычного самца воробья с какой-то разновидностью маленькой молчаливой птички в клетке, вид которой мне до сих пор неизвестен.

Моя жизнь с тех дней — это история одичавшего человека. Период между моим четырнадцатым годом и настоящим — это огромное, слепое междуцарствие. Сейчас я впервые снова взялся за эту нить. Но не как зоолог. Раньше на зоологию смотрели с опаской. Тем не менее, мое любопытство — это то, чего никто и никогда не мог меня лишить. Кто? Что? Откуда? Эти вопросы запечатлены в моей душе, и если в конце одного пути мне было отказано в просветлении, это означало лишь то, что я отступил, чтобы пойти по другому пути.

Naturam furca pellas ex[1]

И все же она вернется снова, чертовка!

Зоология уступила место психологии. И психология тоже была дорогой к пониманию, и это было нечто большее — это был нож в руке беглеца из Янте. Они растоптали мои мечты ногами, но я — бумеранг, который возвращается, чтобы поразить их.

Психология — это оружие раба.

Над дровяным сараем дома было небольшое помещение, где мне разрешалось держать голубей. Там же я держал прирученных крыс, хотя они были изолированы в вольере с проволочной сеткой, поскольку даже прирученные крысы склонны лакомиться голубятиной. Там были чистые и гибридные виды, три мыши и множество разновидностей птиц, черные дрозды и воробьи, которые клали голову набок, чтобы взглянуть на меня, когда клевали зерно в моей руке. Для некоторых скворцов я разжевывал зерно и учил их брать его изо рта; позже они бегали за мной и почти называли меня мамой. Когда они подросли, старая привычка осталась. Во дворе в ответ на мой свисток они слетались вниз и боролись за место под губой, откуда с нетерпением рылись в моем рту в поисках зерна, которое я им туда положил. В дождливые дни я садился на ящик в голубятне и рассматривал своих питомцев. Час за часом я сидел там и любовался кроликом, который молча обгладывал капустный лист, а дождь играл на крыше тихие мелодии. У меня было тайное место для яблок, маленький хитроумный тайник за голубиным гнездом.

Возможно, мои дети сказали бы «Нет, спасибо» на яблоко. У них хватило сил отказаться. У меня — нет. Для меня Фрукты были подобны символическим яблокам, которые росли в Эдемском саду: Я вечно жаждал их. Я вспоминаю трепетное волнение, которое я не переставал испытывать, заглянув в яблоневый сад, и вспоминаю мучительные часы в школе, когда я наблюдал за Фрекен Нибе, пожирающей Фрукты, когда она ходила по классу туда-сюда. Я помню хрустящий звук, когда она вгрызалась зубами в яблоко, я до сих пор вижу ее перед собой, сдирающую кожуру со сливы. Один из нас должен был вынести кожуру и косточку из класса, и как этот мальчик облизывался на нее, как только оказывался за дверью! Тридцать пар глаз следили за Фрекен Нибе. Однажды ее шкаф взломали. Фрекен Нибе была потрясена, и грех, связанный с этим поступком, остался по сей день.

Когда у меня на голубятне были яблоки, то снова был создан Рай, со всеми полевыми тварями и Богом-Отцом наедине с Древом Познания, пока дождь барабанил, а голуби устраивались на ночь. И там я сидел, размышляя над важной проблемой: там, где личинка прогрызла себе путь, почему всегда был маленький листочек, приклеенный как дверца? Или, может быть, мать положила его туда, когда отложила яйцо? Я продолжал перебирать в уме эти проблемы, пока тьма сгущалась над моим райским садом, а крысы рылись в своих гнездах. Конечно, в мире есть и веселые загадки! Когда-нибудь я сам решу эту проблему! Мудрый Иверсен сказал, что млекопитающие не могут продолжать существовать в отсутствие пресной воды. Но как же тогда кит? Обеспечил ли он себя резервуарами пресной воды на дне моря, или, возможно, он высовывал свое рыло над поверхностью и снабжал себя водой в дождливую погоду? Я проясню это сам, проясню! Никогда больше я не приду к тебе со своими вопросами, папа Иверсен!

Тогда мир казался ярче, чем когда-либо после.

Но цена достижения Рая — догма и окончательное изгнание.

Каждую весну я вскоре узнавал о бесчисленных птичьих гнездах. На их местоположение указывали приметы, и я уходил с дороги, чтобы проследить за ними, пытаясь определить количество яиц, стадию развития птенцов. Я каждый день навещал свои гнезда и плакал от злости, если узнавал, что одно или несколько были ограблены. Это случалось не так уж редко. Я никогда не нарушал птичьего жилища. Ну, да, было два случая, но в каждом из них обстоятельства были весьма необычными. Однажды во время сильной бури мой скворечник, казалось, мог свалиться, и я решил закрепить его более надежно. Но мои усилия полностью разрушили ее. Он лежал на земле, а яйца были разбиты. Это было печально, но какова же была моя радость, когда та же пара скворцов, не устояв, отложила еще одно гнездо яиц!

И еще: дома на стене висела картина Сиригле, название которой было «Весна». На ней была изображена женщина, стоящая у забора. В руке она держала гнездо, полное горланящих птенцов — объектов ее улыбчивого созерцания. Я часто думал, не замерзла ли эта женщина, ведь она была, мягко говоря, скудно одета — и почему она стоит с целым гнездом в руке? Почему? В течение многих лет эта проблема не давала мне покоя. Вполне возможно, что это была обычная форма весеннего спорта, которой предавалась аристократия, и я смутно пытался представить себе разных людей, занимающих положение и ранг, в такой же ситуации, в результате чего я решил попробовать сам. Я пошел прямо к знакомому гнезду, вырвал его из куста и позировал с ним в руке в той самой позе, в которой сидела дама на картине, с той же бессодержательной улыбкой на лице, глядя вниз на молодых птиц, которые, похоже, прекрасно понимая, что от них требуется в этой сцене, открывали рты и озирались. На следующий день они исчезли, и мое настроение значительно упало. Я надеялся на лучшее, хотя прекрасно понимал, что пройдет целая неделя, прежде чем птенцы научатся летать.

След зоолога стерся. Он не прекратил своего существования; он был как мой брат-близнец, который умер, когда мир стал слишком злым для него. Затем зоолог перевоплотился в психолога. Но в прошлой жизни он был маленьким ребенком далеко в Сказочной стране, крошечным белым эльфом, которого звали Эспен Арнакке. Он протягивал руки ко всем, кто был большим и сильным, и просил их любить его. Но они лишь насмехались над ним. Он никогда не забывал об этом, и я до сих пор слышу эхо его горьких рыданий.

Именно он убил Джона Уэйкфилда далеко в гавани Мизери. Именно он сорвет все яблоки с Древа Познания и в завершение срубит дерево.

Но если сегодня я должен ответить, открыл ли я, как психолог, то, что не удалось найти зоологу, мой ответ может быть практически любым — и да, и нет — и любой ответ будет одинаково верным.

Когда, будучи зоологом, я достиг конца своей веревки, я начал собирать коллекцию человеческих личностей, и это продолжается до сих пор. Это происходило по той же схеме, но в новой и более значительной манере. В глубине души, вероятно, всегда была только человеческая жизнь, которую я жаждал расшифровать. Со временем я научился относиться к своей человеческой коллекции менее серьезно, но вначале я воспринимал ее совершенно буквально. Я хотел, чтобы мои человеческие экземпляры находились в клетках. Это было противозаконно и выходило за рамки моих возможностей. Кроме того, человеческая особь была очень крупной в физическом смысле.

Поэтому я ограничился лишь фантазиями. Я сделал вид, что раскопал колонию маленьких человеческих существ, но ни словом не обмолвился о своем открытии. Тем не менее, я лелеял мысль о том, что когда-нибудь в будущем сообщу об этом и тем самым прославлю свою находку. Это, конечно, было доказательством того, что зоолог еще жив, ведь я всегда надеялся наткнуться на какой-нибудь доселе неизвестный вид насекомых и таким образом стать предметом обсуждения в натуралистической прессе. До сих пор неизвестный! Ах да, мой друг, я был поистине честолюбивой душой!

Было необходимо, чтобы эти мои человеческие существа были маленькими, чтобы никто другой не мог обнаружить их у меня, но они, за исключением их физических пропорций, были точно такими же, как мы, хотя, будучи «дикими», они, конечно, не носили никакой одежды. Я держал их в стеклянных контейнерах, чтобы ничего не происходило в их жизни без моего полного ведома. Я уступал их желаниям только тогда, когда мне это было приятно, а когда я злился, то колол старших булавкой.

С этими людьми я мог многого добиться, особенно когда притворялся, что это мои знакомые. Здесь я мог щеголять как хозяин над взрослыми мужчинами, которые были меньше меня. Я достиг стадии огромной потенции, уменьшив размеры всех этих людей; я стал их господином и повелителем; все развивалось по моей воле, на благо или во вред. Все, что они делали, делалось в мою честь.

Мое чтение также претерпело изменения; в частности, я обратился к некоторым актуальным спекуляциям, представляющим самую грубую форму человеческого любопытства: Половая жизнь и ее законы, Женщина как девушка и мать, Что такое гомосексуализм? и тому подобные книги вульгарного характера, которые читаются тайком и заставляют задуматься о проблеме свободной прессы.

Это стало для меня радикальной переменой; до сих пор я читал только о животных, работы, в которые углублялись только ученые мужи, и таких работ я прочитал немало, хотя они нисколько не приблизили меня к разгадке загадки жизни. Изучая расположение крыловых вен, я смог установить личность одного мотылька. хотя с крыльев исчезла последняя пылинка, и не осталось и следа отличительной окраски. Моя голова представляла собой впечатляющий арсенал знаний о различных видах и содержала достаточно латыни, чтобы сойти за доктора.

ЗАКОН ЯНТЕ

Но это были те самые вещи, которые Янте не одобрял, причем отнюдь не бессознательно, ибо это общее отношение сквозило в каждом произнесенном слове.

Вы выросли в другой среде и никогда не сможете понять неумолимое действие Закона Янте. Скорее всего, вы будете смеяться над ним и не сможете понять, какое смертоносное влияние он оказал на того рабочего парня в Янте.

С помощью этих десяти заповедей Янте удерживает, Янте подавляет. И теперь вы должны услышать их все:

Не думай, что ты особенный.

Не думай, что ты нам ровня.

Не думай, что ты умнее нас.

Не воображай, что ты лучше нас.

Не думай, что ты знаешь больше нас.

Не думай, что ты важнее нас.

Не думай, что ты в чем то хорош.

Не смейся над нами.

Не думай, что кому-то есть до тебя дело.

Не думай, что ты можешь нас чему-то научить.

Возможно, некоторые из этих заповедей и звучат вполне нормально. Но тот, кто жил по Законом Янте в течение пятнадцати лет, которые потребовались ему для развития, кто осознал его кровавый акцент и истерическую жажду власти, смотрит на эти заповеди совсем иначе. С помощью закона Янте люди лишают друг друга шансов на жизнь. Все борются с ним и корчатся под ним, но все бессердечно применяют их против всех остальных. Из-за этого люди Янте становятся безбожниками, не успев стать людьми. Каждый пригвожден к собственному кресту и не нуждается в христианской символике. Там они все висят, кричат, их брови мокры от кровавого пота, поворачиваются и извиваются от боли и шипят своим братьям по распятию: «Неужели вы хоть на мгновение думаете, что кто-то беспокоится о вас?»

Закон Янте был не просто сводом законов, он был самой сутью речи народа; все, что они когда-либо говорили, можно было проследить прямо до закона Янте. Это и есть Янте: борьба каждой маленькой души за равенство и за свое признание, с постоянным осознанием того, что все остальные важнее и значительнее его самого. Постановлением, почерпнутым из закона Янте, завершался каждый разговор, непременно! Я помню эти кофейные вечеринки! Слова, возможно, воплощенные лишь во взгляде, но от этого не менее удушающие для всех нас, омертвляющие сам воздух, которым мы дышали, и создающие атмосферу, которая могла питать лишь мечты о мести. Его действие было подобно действию ядовитого газа, возможно, более медленного, но более смертоносного. Он отравлял душу, не убивая ее окончательно. У него не было савана, чтобы накрыть свои жертвы.

В древних законах страны и в Законе Моисея вы навсегда уловите дух Закона Янте; из Закона Моисея, в частности, вытекают бесчисленные постановления, призванные держать стадо в узде. Послушание, скромность, уважение — вот те достоинства, которые приписываются нам, когда мы живем в соответствии с этими заповедями. Восьмая заповедь в Законе Янта — «Не смейся над нами» — уже воспета Давидом: «Да будут они угнетены за бесчестье свое, те, кто меня хает!»

Но немногие темы можно было обсуждать в Янте, да и то только если их поднимал старший в семье, который говорил медленно, в то время как все его младшие братья сидели с опущенными глазами, составляя опись своей ненависти. Если бы они задали вопрос, он должен был бы сопровождаться многословными заверениями: Конечно, мы ничего не знаем, но ты, такой мудрый… И тогда ответ приходил с Олимпа. Ведь в этом могучем резервуаре информация всегда была наготове. Обратное было немыслимо. Но даже если младший брат ничего не говорил в ответ, часто он сидел и смеялся про себя над полученной информацией. Как может человек надеяться на развитие души в такой обстановке? Как Янте сможет когда-нибудь воспитать в себе других людей, кроме рабов, а иногда и скорпионов или убийц? Что сделает наш Небесный Отец с этой ужасной бандой, которая будет сидеть всю вечность с кислым выражением на лице, готовая взорваться только потому, что случайно увидит кого-то другого, сидящего где-то там, на другом облаке, и верящего, что он что-то из себя представляет!

В единстве — сила. Благодаря такому объединенному настрою Янте сдерживал сам себя. Как мы страдали, как мы извивались! Все одинаково велики, но каждый должен верить, что все остальные больше. Это фундамент, на котором строится город. Человеку стало невозможно подняться — проходят долгие годы, прежде чем он узнает, что его держали внизу, если вообще узнает горькую правду. Большинство никогда этого не делает. Они — неутомимые труженики на фабрике, люди практичного стандартизированного рабочего типа, люди, которые регулярно уходят и возвращаются каждый день на протяжении трех поколений, пока они не могут больше приходить и уходить. Муравей и пчела организовали свое общество лучше, чем человек, и с меньшим ожесточением сердца. Они создают свои четкие и жизненные типы путем систематического недоедания, а мы уничтожаем души ядовитым газом, случайно, без рифмы или причины — никто не остается невредимым, все должны страдать, и каждый вносит свою лепту в общую газовую атаку. Житель Янте не может выйти из своего состояния. Вместо этого он блефует. Он блефует, заставляя других поверить в то, что он настолько велик, насколько он есть на самом деле, все время сомневаясь в этом сам.

Как можно описать мятеж, когда в Янте поссорились родственники? Точно не тем, что мы говорили друг другу чистую правду. Мы никогда не решались на такое; мы слишком хорошо знали друг друга — и ненависть, которую каждый из нас питал к остальным. Мы не произносили истин, а придерживались Закона Янте, старого доброго проверенного катехизиса со всем его ядом. Иными словами, младший элемент, конечно, оставался смирным, но выпускал яд, когда осмеливался и где бы он оказался наиболее эффективным.

И все же правда наконец-то была произнесена — именно Петрус отважился на эту попытку после долгих лет изнурительной борьбы. Он, несомненно, думал нанести один решающий удар — или, скорее, я предпочитаю верить, что он бросил бомбу по ошибке! В любом случае, я могу засвидетельствовать, что произошла мощная детонация. После этого мы все, как по команде, достали свои ручные гранаты и огнеметы. Через двадцать секунд все библейские чудеса свершились; истины слетали с наших уст с такой силой, что крыша провалилась, стол заплясал на четырех ножках, а Илия устремился на небо в огненной колеснице. Осиное гнездо было разорвано, и дьявол должен был заплатить.

Но часто я видел и другое: все герои драмы целились в сердца друг друга и одновременно попадали в цель. После этого сцена была усеяна трупами, как в каком-нибудь трагическом спектакле. Пусть старший брат осознает, что он произнес истину: нож, который он получил в собственное сердце. Интрига настолько дикая и запутанная, что никто не замечает ножа в руке младшего брата до тех пор, пока он не нанесет удар.

Нет, я не могу утверждать, что был образцом добродетели. Я не преследовал идею невинности, это далеко не так. Я в какой-то степени осознаю, что иногда очерняю себя чуть больше, чем нужно. Я не был невиновен. Но невинность — это то, что у кого-то отнимают, а кто отнял у меня мою? Постепенно все это переросло в такое состояние кипящего безумия, трагедии, разыгрываемой снова и снова, что в конце концов я, со своей стороны, бежал прочь от этого.

Да, мы были чрезвычайно жестоки друг к другу. Но дома, где произошли несчастья, время для прощения и искупления прошло, и я не думаю, что они принесут кому-то пользу. Все это — законченная и закрытая сага, хотя кровь еще может просочиться между страниц.

Невероятно, что у людей есть время на такие вещи. Время? Время — это варварское горнило, в котором нас проверяют, кто мы — люди или вьючные лошади. Многие — вьючные лошади, и по их воле мы все должны стать тягловыми животными: Может быть, вы думаете, что вы лучше нас?

Нет, спасибо; я предпочитаю муравья. У него есть характер. На муравьиного бога можно положиться.

МАЛЬЧИК, КОТОРЫЙ СМЕЯЛСЯ

Когда в ранний и наивный период кинематографа странствующая компания привозила картины в Янте, были некоторые фильмы, которые возвращались неоднократно; они представляли в главной роли непокорного мальчика, который вечно разыгрывал своих старших. Последние всегда сбивались с пути, пытаясь поймать его. Он сидел на безопасном расстоянии и смеялся над ними. Он умел рассмешить даже взрослых.

Этот факт дал мне много пищи для размышлений. Возможно ли, что есть люди, которые могут смеяться над мальчишеской дерзостью? Далеко в широком мире, возможно…

Один взгляд — и мальчик Янте был осуждён. Малейшее проявление легкомыслия — и его колени задрожали бы под этим ищущим взглядом: Что, этот парень возомнил себя кем-то? Он что-то сказал? Нет, определенно нет, он ничего не сказал, и он уползал, как собака, напуганная до смерти, чтобы кто-нибудь не вспомнил, как он выставил себя дураком.

В семейном кругу не допускались никакие проявления жизни снизу. С самого раннего детства я помню, в частности, Януса и Петруса, кислые выражения их лиц и взгляды, которые они бросали на мать, если я каким-либо образом выдавал свое присутствие. От молодого отмахивались одним отрывистым безжалостным высказыванием: «Заткнись, сопляк!» Когда Петрус, который был намного старше, приходил домой со своей возлюбленной, мы, малыши, сидели молча и напуганные до смерти в этом доме, где чужак жаждал верховной власти и добился ее. Стоило нам произнести хоть малейший звук, а то и меньше, как на нас устремлялись суровые глаза тети Олин, и мать настораживалась. Она ругала нас после того, как тетя Олин уходила. Когда Олин была в комнате, со всем своим дурным нравом, укоряя мать за то, что в тот день от Петруса пришло письмо, адресованное домой а не ей, мы, дети, убегали из дома, а позже возвращались с откровенной тревогой: Была ли она еще там? Тогда мать снова ругала нас, потому что Олин сказала ей, что мы плохо воспитаны.

Олин, вместе с Петрусом, была злым гением тех лет. Она вечно рассказывала про нас сказки: мы игнорировали ее на улице, не снимали перед ней шапки. Часто она говорила чистую ложь. Она происходила из типичного дома Янте; она была помешана на власти, и здесь у нее был шанс.

Иногда она говорила правду. Но это факт: Я не смел смотреть в ее сторону, потому что боялся ее вызывающего взгляда. Я краснел как огонь и едва мог устоять на ногах всякий раз, когда должен был снять перед ней шапку. Многое зло, возможно, так и осталось бы дремать в колодце и не вышло бы наружу, чтобы придать жизни столь отвратительный оттенок, если бы не существовало это злое создание. Была ли она злой? Я не знаю и даже с трудом верю, что она была таковой. Что такое зло, в самом деле? Но она была жесткой и кислой в нашем доме. И мама после ее ухода либо плакала, либо ругала нас, либо и то, и другое. Олин сделала многое, чтобы окрасить мое детство в серые тона. Она мстила одним домочадцам за все то, от чего сама страдала от других. А разве не в этом суть зла? На протяжении всего детства я боялся и ненавидел Олин, как никого другого. Сейчас я вижу перед собой ее лицо отчетливее, чем лицо любого другого человека, включая мою мать. Олин вечно пылала от возмущения по тому или иному поводу. На подбородке у нее было пятно, она запрокидывала голову и плотно сжимала губы. Она никогда не произносила ни одного дружеского слова. Невозможно представить себе более отвратительного человека, если смотреть на него глазами ребенка.

Когда Петрус и Олайн отсутствовали, всегда наступало чувство облегчения, хотя тирания других моих братьев была достаточно суровой. К каждой новой ситуации я подходил с неуверенностью, граничащей со смертельным страхом, а способность некоторых людей вести себя естественно была для меня недостижимым идеалом. Когда я впервые оказался в большом городе, я крался, прижимаясь к зданиям, по самым темным улицам, какие только мог найти, как сумасшедший, еще четыре года назад для меня было физически невозможно войти в ресторан, если рядом с дверью не было свободного столика.

Существует культура богословов, приверженцы которой утверждают, что объяснение такого поведения ясно как день: это совесть. Но даже это, при ближайшем рассмотрении, не упрощает вопрос для человека, требующего определения совести. Другое дело, если совесть действительно каким-то образом причастна, тогда искать объяснение следует поменяв элементы местами следующим образом: Я лишил себя жизни, потому что меня мучила совесть.

«Пожалеешь розги — испортишь ребенка» — такова была доктрина тети Дагни. Послушание! Педагог требует послушания. Ни один из них никогда не узнает, что ворота Сказочной страны широко открыты для того, кто приходит с улыбкой. Возможно, это неправильно, когда семилетний ребенок говорит: «Закрой рот!» своему отцу. Но я бы предпочел, чтобы этот ребенок, более или менее весело, сказал мне закрыть рот в моем присутствии, чем чтобы он думал обо мне плохо и плевал в за спиной мне вслед. Когда он четко говорит: «Заткнись!», по крайней мере, появляется возможность попросить ребенка быть более сдержанным в выражениях. А когда ребенок задает мне вопрос, можно ли застрелить собственного отца, это дает мне возможность донести до него мысль о том, что нужно искать менее жестокие средства и, более того, что это было бы противозаконно — точно так же, как я не имею права стрелять в тебя, мой мальчик! Я ни разу не осмелился задать такой вопрос. Я не осмелился задать ни одного вопроса. Вместо этого я сидел со слезами на глазах и думал о том, как ужасно было бы, если бы я случайно убил своего отца. Чаще я думал о брате.

Когда я смотрел на этого смеющегося мальчика на белом экране, я краснел от стыда при мысли о том, каковы будут последствия, если я буду потакать такому поведению. Я знал, что должен быть наказан до тех пор, пока кровь не начнет вытекать из-под ногтей. Ведь такое поведение выдавало бы склонность к радости, а чему, черт возьми, я должен был радоваться? Может быть, я каким-то образом вообразил себя кем-то? Может быть, я возомнил себя кем-то? Может быть, вы смеетесь над нами?

В этой связи вы можете найти некоторое объяснение феноменальной популярности «Детей Катценджаммера» в комиксах. Сбивающий с ног персонаж этого мультфильма психологически точен, с его бесконечным изображением мотива мести. Ни один живой ребенок не стал бы вести себя так. Но если они осмелятся — вот они! Каждую неделю, когда они появляются в газете, я изучаю Ганса и Фрица с тем же неослабевающим интересом, что и двадцать лет назад.

Кинокартина всегда заканчивалась крупным планом с изображением мальчика, держащегося за бока и корчащегося от смеха.

Но потом я сидел со склоненной головой, не смея поднять глаза, пока это продолжалось. И я боялся, что что кто-то может увидеть меня, когда я так сижу. Поэтому я часто закрывал глаза, лишь изредка поглядывая на него чтобы посмотреть, там ли он еще.

Мальчик на экране и мальчик в зале: это был ребенок Янте лицом к лицу со своей собственными страданиями.

Жажда власти расходуется на того, кто умеет смеяться. Смех доказывает, что он более чем адекватен, что у него есть резерв. Всякий раз, когда Агнес или я забывались и смеялись, Петрус сводил брови и мрачно хмурился. Это было просто ужасно, насколько непочтительными становятся дети в наши дни! Олин вскидывала голову, поджимала губы, отказывалась отвечать, когда мать или отец обращались к ней и вся краснела…

НЕЙТРАЛИТЕТ

Я был болен несколько дней. Олин была такой же капризной, как обычно; ее кислый взгляд избегал моей постели. Какие у нее были холодные глаза! Но она заставила себя сказать, что сочувствует тому, что я заболел, и больше не тратила на нас свое драгоценное время. «Что ей было делать в кругу, центром которого она не являлась?»

И вдруг я понял, что у меня в руках оружие. Когда мир становился слишком серым для меня, я просто притворялся больный. Агнес тоже стала деликатной. Айнер держался дольше всех, хотя он был старше. Но в конце концов даже он попробовал провести день в постели и сам убедился, как это великолепно.

Айнер всегда был так добр ко мне, когда я болел. Когда позволяло время года, он выходил на улицу и крал для меня яблоко. Я прятал его под одеялом, чтобы съесть, когда мамы не было в комнате. Айнер был хорошим братом; он радостно лгал, когда я был под подозрением. Однажды мама поймала меня, когда все мои карманы были набиты яблоками. «Откуда они у тебя?» — спросила она. Я тут же начал плакать. Но тут появился Айнер, с первого взгляда понял ситуацию и сказал: «Я видел, как он взял их у Петера Ольсена». Мама, немного смутившись, спросила меня, что я кричу, если это так. «О…» — блестяще ответил Айнер, — «Эспен всегда хочет все оставить себе. Он так боится, что ему придется делиться тем, что у него есть, с кем-то еще!»

Он прекрасно справился с этой задачей, хотя в то время ему было всего десять или одиннадцать лет. Но бесполезно было пытаться оказать ответную услугу. Старшие дети отказывались со мной возиться. «Уходи прочь! Без тебя!» В любом случае, Айнер был ближе всего к моему возрасту. Петрус мог бы просто сказать: «Эспен украл яблоки».

Нас с Агнесс отталкивали от кормушки, как пару лишних молодых свиней. Когда Петрус и Олин были в доме, нас выгоняли из-за стола и заставляли есть на кухне. Если мы осмеливались даже прошептать протест — «Здесь достаточно места!» — Олин тут же пронзала нас одним из своих злобных взглядов, и с этим мы исчезали.

Я знаю, что заставило стариков отдать свой скипетр власти, хотя сами они никогда не осознавали, что делают это. Просто они не хотели «ввязываться в это», а это то же самое, что оказывать поддержку сильнейшему. Они хотели оставаться нейтральными, действительно веря, что такое состояние существует. Они не знали о последствиях нейтралитета. Они стремились к внутреннему миру и предавали слабых Молоху. Они хотели внутреннего мира, но за этим скрывали тот факт, что на самом деле они боялись Олин, боялись так же, как и мы сами, а в рядах боящихся тщетно искать солидарности.

МОГУЩЕСТВЕННЫЙ ЯНТЕ

После того, как я сам стал отцом, я старался не вовлекать своих детей в мою трагедию Янте-террора. Не разобравшись полностью в том, чем на самом деле структурно является Янте, я навсегда затаил мрачный ужас перед возможностью, позволить им там вырасти. И не только это. Они не должны были вырасти ни в одном месте, им не должны были позволить пустить корни. Мы непрерывно переезжали с места на место, переселяясь восемнадцать раз за восемь лет. Меня всегда подталкивало одно желание: Двигаться дальше, путешествовать, эмигрировать, изучать новый язык! Нельзя допустить, чтобы мои дети узнали Янте. Но Янте был повсюду; он вырисовывался в канадской прерии, он простирался через Соединенные Штаты, он расцветал в Йевнакере, как он расцветал в Ютландии. Невозможно было надеяться спастись от него бегством. Прошли годы, прежде чем я понял эту истину.

Нет, это не было случайным настроением, легкомысленно промелькнувшим в моих мыслях; это было со мной — страх, бегство. Но, видимо, я всегда был слаб в рассуждениях, нерешителен, и часто я рассуждал о следующем в свете эксперимента: В чем бы выражалась разница между моими детьми и мной, если бы их окружение никогда не оставалось в какой-либо степени постоянным? Я «переезжал» даже под одной и той же крышей! — меняя внутреннюю обстановку каждую неделю, не позволяя ничему оставаться на определенном месте. В доме моего детства в Янте за все сорок лет ни один предмет мебели или картина не были сдвинуты со своего привычного места. В глазах своих детей я старался предстать с умом, изменчивым, как апрельское небо, менял формы выражения, отказывался когда-либо позволить себе выкристаллизоваться в определенную картину перед ними. Мои дети ни в коем случае не должны были расти в Янте — в том злом присутствии, которое, как темное облако, заполнило все мое небо.

Да, в то время я был слаб рассудком, мой страх перед Янте был окрашен совсем другой формой страха: моим старым иллюзорным страхом разоблачения того, что привело меня к катастрофе в Мизери-Харбор.

До тех пор, пока человек является лишь одиночкой, партией с одним членом, он более беспомощен, чем когда в его руках находятся другие судьбы. В последнем случае он оказывается на заднем плане, видит себя более отчетливо.

НОЖ, КОТОРЫЙ ОНИ МНЕ ДАЛИ

Давление сверху было потрясающим; они были такими многочисленными и большими. Но, по крайней мере, в прошлом ситуация никогда не была такой экстремальной, как после появления в семье Олин, когда нас стали терпеть меньше, чем когда-либо. Агнес, Айнер и я были недостаточно хорошо одеты, чтобы понравиться ей. В страхе мама прятала нас от посторонних глаз. Странно ли, что мы прониклись отвращением к Петрусу, который стоял рядом с Олин с такими же угрюмыми глазами, как у нее самой? Но именно она заставляла его мучить стариков постоянными напоминаниями об их бедности — до тех пор, пока они были живы.

Психолог взял на себя труд зоолога, и сегодня они едины. Это как фрагмент религии: два и все же одно, и один отомстил за другого. Человек должен был думать, следить за тем, что он делает. Этому я научился. Но не должен ли я, таким образом, целовать руки тем, кто побил меня камнями? Нет, потому что они поступили со мной так не для того, чтобы укрепить мой характер, и теперь, когда я смотрю на школьную фотографию своего класса, я делаю это в духе богослужения: Я вглядываюсь в лица всех тех, кто оказался на обочине, и думаю, что так не должно быть на земле! Я сам встал на ноги только потому, что упал дальше всех. Я упал так далеко, что память стала более могучим оружием, чем забывчивость, и, отправившись в прошлое, чтобы посмотреть, что же это было на самом деле, я в конце концов обнаружил, что стою с окровавленным ножом в руке перед Законом Янте. Смех раздался из этого старого нетленного свода законов, и голос воскликнул: «Эй там, Эспен! Может, что я что-то знаю о тебе?»

Нет, у меня нет благодарности. Мое намерение совсем иное. Часто, когда я сидел здесь и рассказывал вам об этом, отвратительное чувство охватывало меня вместе с голосом, который бормотал: «Эспен Арнакке, теперь ты поднял черный флаг!» Это голос совести, которую они когда-то прикрепили ко мне дома, в Янте, отрывок из Талмуда, в котором изложены все те вещи, о которых человеку запрещено упоминать. Мы настаиваем, что честность — лучшая политика, но когда один из наших беглых рабов выходит и рассказывает о том, что именно сделало его рабом, мы бросаем ему в лицо Закон Янте и кричим на него с креста. Никто не желает слышать правду; есть только желание вернуть человека на крест.

Психология — это оружие раба. В руках других это всего лишь скромный жест дряхлости. В моих — оно острое, ибо я отточил его на бедре брата.

ОН РАНО УЗНАЛ ЗАКОН ЯНТЕ

Вы скажете, что не понимаете, как я мог отвернуться от зоологии, поскольку это была моя неоспоримая радость, и тем более, что никто не высказал прямого возражения. Нет, и я тоже вряд ли когда-нибудь приду к пониманию этого. Вы не из Янте. Но я все же рассказал вам все это в надежде, что в конце концов вы достигнете хотя бы частичного понимания. И многое другое последует позже при других обстоятельствах. Моя неуверенность, как вы, конечно, понимаете, была как у выпоротой собаки. Да, и сейчас вы услышите о небольшом опыте, который прекрасно иллюстрирует как само бессилие, так и все то, что осознавал раб в муках своего бессилия.

Мне было одиннадцать или двенадцать лет, когда Петрус Арнакке стал мелким управляющим общественных работ. Это была всего лишь незначительная должность, но в том маленьком городке, где многие выбивались в люди и где каждый из них завидовал всем остальным в их подлых триумфах, было много зависти. Когда умер фонарщик, Янте в первую очередь стал думать о том, кому достанется эта должность, а конкурентная зависть выражалась во всеобщем скрежете зубов.

Петрусу нечем было похвастаться, но он занял эту должность как раз в подходящий момент, поскольку Янте находился в разгаре периода активности, непосредственно предшествовавшего войне, что также, в свою очередь, подняло Петруса на ступеньку выше. Но вначале никто даже не подозревал об этих возможностях. Это была легкая работа, желанная только ради нее самой. За оперативную работу отвечали два человека: Петрус и инженер-наладчик.

Однажды мне дали послание, которое я должен был передать Петрусу. Я искал его, но нигде не мог найти. Я должен был спросить у инженера, где он. Но в в этот самый момент меня охватил страх. Что я должен был сказать?

Инженер, похоже, был не прочь поверить, что его самого можно было бы назначить начальником не хуже, чем Петруса. Но он им не стал, ему присвоили звание помощника. Петрус упрекал его в этом. Ирония ситуации заключалась в том, что их презрительное отношение друг к другу распространялось на их семьи. Поэтому, при моем приближении инженер сжал челюсти в выражении жесткого презрения… Как же я должен сформулировать свой вопрос?

Испуганный маленький человек стоит перед испуганным большим человеком. Я чувствую, что он такой же маленький, как и я. Но я не знаю этого и не горжусь этим; это только заставляет меня еще больше бояться.

Если я спрошу, не знает ли он, где Петрус, он посмотрит на меня с презрением и спросит, кто такой Петрус. Возможно, Петрус узнает о том, как я спрашивал о нем. Тогда он рассердится, что я назвал его по христианскому имени, а не по фамилии. А что скажет Олин?

Если я спрошу инженера, где мой брат, его глаза скажут мне, что я, наверное, считаю себя кем-то, только потому, что у меня есть такой брат. Он скажет, что не знает какие люди являются моими братьями. Конечно, он не знает меня. А если об этом узнают Петрус и Олин, то они тоже подумают, что я возомнил себя кем-то, и что я хожу туда-сюда и говорю каждому встречному, что Петрус — мой брат, а это, думает Петрус, нечто такое, о чем лучше не знать.

Попросить начальника? Инженер порежет меня взглядом, расскажет, какие мы самодовольные. «Я не знаю, где ваш брат!» — скажет он.

Спросить просто управляющего Арнакке? Нет, это будет хуже.

Просто спросить Арнакке?

Я больше не смел ждать со своим вопросом. Крошечный и кроткий, я подошел к мужчине и спросил, где Арнакке — нет, естественно, я не спросил именно такими словами, о боже, нет! Это было бы оскорблением — я спросил, не мог ли он недавно видеть Арнакке.

Он оглядел меня с ног до головы, произнес отрывистый ответ и и повернулся на пятках. Нет, не видел.

Я заранее знал, каким будет его ответ. Но, по крайней мере, мне не нужно было говорить отцу, что я никого не спрашивал о Петрусе. С болью в сердце, но с огромным облегчением я покинул это место.

Следующий день доказал, что мои опасения оправдались: Меня высмеяли в школе за то, что я позволил себе поверить, что я что-то собой представляю, за то, что я спросил о господине Арнакке, хотя все, чего я хотел, это просто поговорить со своим братом!

Безнадежность, связанная с выяснением простого маленького вопроса, и мое знание заранее о его последствиях бросают свет на мое счастливое детство! Так что теперь, возможно, и вы оцените, как легко было уничтожить зоолога. Юноша Янте готов бежать, как будто за ним гонится дьявол, при первом же запахе пороха, и именно убийственный выстрел раздался в тот раз, когда все смеялись над юношей, который, даже после окончания учебы, гонялся однажды по окрестностям Янте, охотясь за насекомыми. После того торжественного посвящения в мужское сословие такое поведение было не иначе как скандалом и прямым оскорблением, особенно для всех тех, кто с этого часа желал казаться взрослым.

Однажды был человек, которому угрожали увольнением с работы в офисе только потому, что он играл в футбол по вечерам. И отец сказал, что он легко может понять, почему. Этот человек не должен был вести себя как маленький мальчик! Вот и все, вкратце, хотя спорт как спорт с тех пор покорил даже Янте. Люди смеялись, некоторые произносили едкие замечания, и тогда зоолог, обезумев от страха, укрылся, как сомнамбула, который внезапно просыпается посреди улицы, одетый только в ночную рубашку, — сгорая со стыда перед всем миром.

Этот сон о том, как мы стоим полуголые и осмеянные, является отражением тех времен, когда мы предали себя и оказались проигравшими. Если он повторяется в тот момент, когда мы уже чувствуем, что нам больше нечего терять, то мы нашли свою Мизери Харбор. Вы можете сказать, что, несмотря на то, что для меня теперь очевидно, что все нити ведут к этому, все еще есть необходимость в объяснении, ибо до сих пор не я один, но и многие другие мальчики Янте были бы вынуждены стать убийцами. Ах да, друг мой, и, возможно, они тоже стали, хотя и не в таком абсолютном смысле. Ведь мы несем в своей душе мощную защиту от убийства, и Янте способен подтолкнуть нас к тому, чтобы у нас хватило сил нанести удар только тогда, когда мы внезапно оказываемся перед лицом совокупности наших поражений, сведенных в одну цель. Когда трагедия решает, что мальчик Янте, в тот день, когда у него достаточно сил и кинжал на поясе, должен встретиться лицом к лицу с чем-то, что собирает в себе все лучи спектра его детства, он не станет раздумывать или тянуть с принятием решения. Он нашел свою Мизери Харбор.

ИСПОВЕДЬ

Я часто думал о том, чтобы написать монолог, поселиться на заброшенной горной ферме в каком-нибудь приходе, где все жители эмигрировали в Америку, — там я сидел бы один в заброшенной хижине и кричал на пустые стены. Но я никогда не решался на это, я никогда не мог набраться достаточно мужества, чтобы осуществить свой план остаться одному в таком окружении, потому что я неизбежно должен был представить себе кривых существ, крадущихся из леса, чтобы подслушивать возле дома. И в таких условиях я не получил бы никакого облегчения; я не смог бы продолжать нить своего рассказа; я должен был цепляться за один узел и сидеть там, крича. Вскоре я должен был поддаться безумному призыву к самому себе, точно так же, как в тот раз, когда я лежал в море у Дедменс Поинт и сообщал треске, что я Эспен Арнакке из Янте, или когда я сообщил то же самое квадратному километру леса в Ньюфаундленде.

СТАРОСТА

Староста казался мне олицетворением зла. Он отказал мне в праве находиться в Раю. Что я делал в лесу, когда мне разрешалось ходить только по дорогам? Другие смеялись над ним, но я не мог этого сделать. Ну, да, после тринадцати или четырнадцати лет я осмелился смеяться вместе с остальными, хотя втайне боялся последствий. Он был очень большим, когда я был совсем маленьким, и у него была манера вечно появляться в лесу, когда у него не было повода там находиться. Сегодня я слишком много курю, но когда-то я был в некотором роде спринтером. И я могу поблагодарить за это старосту!

Когда я подрос, стало считаться забавным занятием перелезть через забор во двор старосты и смотреть, как он ложится спать. Он был уверен, что ворота его дома заперты изнутри, и никогда не заботился о том, чтобы зашторивать окна. Сначала на большую двуспальную кровать забиралась его жена, затем девушка-служанка и, наконец, сам начальник. Его жена представляла собой внушающее благоговение зрелище, потому что ее многочисленные серо-белые слои кожи всегда шелушились, как гипс. Она была старше его на много лет, и говорили, что за женитьбу на ней он получил пятьсот крон. Она была гермафродитом и так стара, что можно было быть уверенным, что жить ей осталось недолго. Но жизнь — ироничная вещь. После долгих лет брака, проведенных в почете и целомудрии, мужчина умер первым. Это был пухлый маленький человек с окладистой бородой. Девушка-служанка была несколько туповата. После того как все трое забирались в постель, староста громко читал вечернюю молитву, прежде чем погасить свет, и после этого мы все исчезали тем же путем, каким пришли.

В том, что благочестивый староста и девушка-служанка были любовниками, мы ни на минуту не сомневались. Но с тех пор я открыл для себя, что жизнь иногда может быть еще гораздо более запутанной. Возможно, он действительно имел что-то общее с девушкой, но не менее разумно предположить, что она была лишь одним из углов треугольника. Мы все так или иначе играем в эту игру, даже если мы окаменелые гермафродиты.

По воскресеньям, когда они шли на молитвенную встречу, ископаемое всегда шло впереди, староста — прямо за ними, а девушка-служанка — сзади. Жена, серо-белая и грубая, ее жесткая прямоугольная фигура была задрапирована огромной массой одежды, а ее молитвенник, завернутый в платок, казалось, увязывался за ней. Староста, лицо которого застыло в имбецильной усмешке, не видел ничего, кроме земли перед собой. В нескольких шагах позади него шла девушка, глумливо ухмыляясь, ее волосы были рыжего цвета, глаза светлые, губы как у монахини, в красных руках зажат молитвенник.

Но староста был властелином леса.

СКФЙЛДФРИ СИДЕНИУС

Знал людей, которым не хватало умения планировать кампанию в борьбе за существование. У меня есть основания предполагать, что таких людей не мало. Они не могут сузить фронт своих операций; они не стратеги. Самый худший случай, который я когда-либо знал, был случай с женщиной. Она так и не открыла для себя достоинства рапирного удара по Бельгии. Ее тактика заключалась в продвижении вперед на полном ходу по всему фронту, простиравшемуся от Антверпена до Вогезов.

Именно такой способ ведения битвы, как этот, очень полезен и целесообразен в Янте, где никто не одарен особым чувством нюансов. Женщина, о которой я говорил выше, весила полтонны и носила имя Скайлдфри Сидениус. На самом деле ее окрестили Скайдфри (Skyldfri — невиновная, прим. автора) — это было не просто прозвище, которое прикрепил к ней Янте. Если бы кто-нибудь поинтересовался у госпожи Скайлдфри, что она на самом деле имела в виду, распуская сплетни о ком-то так, как она это делала, то получил бы мало удовольствия от ответа. Напротив, она выпалила бы, с восхитительной энергией, по крайней мере, тридцать дополнительных и еще более ужасных обвинений, после чего она разразилась бы через Янте еще семьюдесятью, каждое из которых было еще злее предыдущего. Она не останавливалась, пока жертва не разыскивала ее и не извинялась за то, что обидела ее. Тогда она немного плакала и принимала вид великодушия — «… Ведь даже если ты полон ошибок, Эспен, и никогда не вел себя со мной очень хорошо. Ты мне все равно нравишься, просто потому, что ты кузен Оскара!»

Ух! Быть двоюродным братом Оскара было еще одним из мелких проклятий, которые жизнь может наложить на человека.

Скальдфри Сидениус была очень похожа на Библию. Если прорвать фронт во Второй книге Моисея, то попадаешь под обстрел из Откровения святого Иоанна, а если атаковать в этот момент, то тут же отсекаешься псалмами Давида, подкрепленными Посланиями Павла к Коринфянам, Деяниями апостолов и Бытием в поддержку. Если продолжать, то можно упасть и сломать руку в Пятой книге Моисея, под новым огнем Откровения и отвратительными звуками Валаамовой ослицы. Скальдфри Сидениус была чрезвычайно религиозна.

Я упоминаю Скайлдфри Сидениус как пример определенного психического типа. Ее случай также является прекрасной иллюстрацией войны, как она ведется в Янте. Можно разделить население на террористов и терроризируемых, хотя это, возможно, слишком тонкая грань, поскольку, по сути, ужас был одной общей эмоцией, которую мы все испытывали…

Антитеза Скайлдфри — человек с возможностями, который не страдал, как она, коротким замыканием между всеми психическими центрами. Отец был из этого типа, как и все его дети. А возможно, это просто вопрос умственных способностей. У каждого из нас были свои таланты, каждый в своей области.

Переживания, о которых я собираюсь рассказать, никогда не могли быть пережиты типом Скайлдфри, потому что их лучше всего рассматривать как излучения из эзотерического и хорошо укрепленного центра, которые раскололи мою личность и навсегда помешают мне в жалкой битве клубов на широком фронте Скайлдфри.

СВЯЩЕННЫЙ КАМЕНЬ

Я расскажу о священном камне. И о маленьком ягненке. И о многом другом, что волнует меня сильнее, чем то, что я рассказал вам о моем отце и о Сказочной стране. Этим вечером вы должны простить меня, если мой голос не всегда будет ровным. Я открою центр моего существа, который я заставил открыться меньше месяца назад. И в результате я пережил трагедию своего детства. Но если вы спросите меня, в чем заключалась эта трагедия, я буду в растерянности. Даже сейчас.

Сегодня я не буду вести летопись сухих впечатлений. Ведь это то, что было пережито заново самим ребенком. На несколько мгновений я снова стал ребенком, а затем все произошло. В этом есть некоторые элементы, которые напоминают сон. Но это не сон. Он состоит из воспоминаний на языке картинок о том времени, когда я был на пути к развитию человеческой личности и когда мои мыслеформы были полностью визуальными. Я считаю, что все различные религии берут свое начало из таких мгновенных прыжков в прошлое — назад в Сказочную страну и Рай, когда жизнь все еще была, по большей части, галлюцинацией, и человек еще мало что знал о языке, о словах, которые он позже украл с почвы под Древом Познания.

Однажды в моей хижине в Фагерстранде наступил день, когда я вдруг вспомнил, что когда-то был влюблен в камень. Вы, наверное, знаете что-то о таких вещах: как в юности человек может наделить какой-то неодушевленный предмет особым значением — камень, дерево, трещину в стене. У меня было несколько таких предметов, которые были объектами чего-то сродни молитвы. Во дворе из земли торчал маленький черный камень, который я принял за рог дьявола. Но камень, о котором я сейчас думаю, был частью гранитной стены, окружавшей ферму Адамсена. Сейчас я вижу его перед собой таким, каким он был, когда я ласкал его ежедневно в течение многих лет. Он был гладким и желтоватого оттенка, рассеченный посередине двойной полосой, которая разделяла его на две едва заметные выпуклости. В ширину, справа налево, камень был чуть меньше фута. В длину он был несколько меньше. Похоже, что я до сих пор влюблен в этот камень.

Когда солнце освещало стену и мой камень становился теплым, я не мог устоять перед желанием погладить его и похлопать по нему рукой. Играя на тротуаре, я ревностно хранил право собственности на этот камень, и хотя другие дети выбирали для себя другие камни, они всегда забывали, какие это камни, и в следующий раз, когда играли, выбирали другие. Было еще два камня, к которым я не хотел, чтобы кто-то другой прикасался. Но они имели второстепенное значение. Моя единственная большая любовь лежала в стене на высоте ярда над землей. Я вспоминаю о ней с глубочайшим чувством, когда я смотрел на нее в то время, когда мне приходилось тянуться, чтобы достать до нее.

Когда погода была холодной, я просто стоял и смотрел на камень. Я не делал никаких движений, чтобы подойти к нему, когда было холодно.

Позже, когда я вернулся в Янте уже взрослым, я прошел мимо, чтобы еще раз взглянуть на камень. Но тут же мои ноги подкосились, и меня охватил холод от ощущения, что я стою на могиле Джона Уэйкфилда.

С тех пор я никогда не ходил по этому тротуару.

Бывают моменты, когда я всерьез полагаю, что никогда в мире я не любил и не буду любить ничего так страстно, как этот камень в стене Адамсена. Мне казалось, что я рыдаю перед ним на коленях по ночам.

Там он покоится в своей стене, и для меня это ворота в Сказочную страну. Я был связан с ним, словно пуповиной.

Это был святой камень, к которому верующие должны были бы совершать паломничество, если бы я стал магометанином.

В этот момент, как ребенок, я чувствую себя каким-то покинутым. Темнота окутывает меня, и из глубины души доносятся звуки детского плача.

Опыт, о котором я упоминал ранее, произошел в моей хижине в Фагерстранде однажды, когда я стоял и думал о священном камне после того, как сделал попытку набросать его. Набросок лежал на столе, а я стоял на небольшом расстоянии от него. Затем произошло нечто, что, как мне показалось, должно было принести мне огромную радость. Я не могу выразить это более ясно. Казалось, было что-то таинственное, что стремилось наполнить меня радостью. Я видел свой набросок камня и представлял, что он может быть как-то связан с ним. Вдруг что-то произошло в моей голове, как щелчок фотоаппарата; я был готов ухватить что-то, но оно ускользало от меня. Лицо? Фигура? Затем я увидел песочные часы, но понял, что они не должны были быть песочными часами. Да? Нет, меня обманули… Я стоял в напряжении и ожидании, потому что все это время в моем мозгу что-то продолжало происходить..

Сейчас я рассказываю о феномене, в сознание которого я часто пытался посвятить других. Однако, как только мне удавалось объяснить им это, все неизменно отрицали, что когда-либо имели подобный опыт: Что-то происходит в моем мозгу, что совершенно не поддается моему контролю. Только несколько раз в жизни я испытывал этот эффект. Однажды в моей голове мужской хор запел гимн «Udrundne er de Gamle Dage». Это не было плодом воображения или чем-то связанным с собой. Для меня это было во всех отношениях неважно. Я ни в коей мере не был его участником, поскольку не мог заставить его прекратиться. Я не вызывал его, не имел к нему никакого отношения. Оно просто возникло в моей голове. Вдруг начал петь глубокий и звонкий хор и исполнил гимн до конца. Это один из самых прекрасных гимнов, которые я когда-либо слышал. Сам я знаю наизусть только первую строфу и ничего не помню из последующих. Но все строфы были спеты для меня. Я был вне себя от изумления, когда стоял и слушал.

Нечто подобное происходило со мной в Фагерстранде, но там мой опыт был визуальным. Некоторые сцены были обрывочными и непонятными, другие представляли собой цепочки воспоминаний, словно части движущегося свитка. Нет, я совершенно не в состоянии объяснить это, потому что это не имело ни малейшего сходства с обычным воспоминанием. Как будто внутри моей головы разворачивалась тайна, а я сам просто стоял в стороне, как случайный зритель. Это был такой же объективный опыт, как и те, которые я испытывал в прошлом, стоя неподвижно и наблюдая за работой крота в земле. Я не имел к этому абсолютно никакого отношения.

Люди говорят о снах наяву, но когда я описываю свои собственные сны наяву в этих терминах, никто другой похоже, не испытывал ничего подобного.

Это не галлюцинация в современном понимании этого термина. То, что происходит, происходит в голове человека. Я обсуждал эту тему с умными людьми, но они либо не поняли меня, либо отказались мне верить. С людьми слабого ума вообще невозможно обсуждать этот вопрос. Они либо не смогут объяснить, что они поняли, либо вынесут поспешное суждение прежде, чем они вообще что-то поймут.

Сон, сокращенный образ — это, как я полагаю, мыслеформа обезьяны. Мыслящая лошадь, естественно, не думает ни на английском, ни на норвежском, ни на абиссинском, но должна укрыться в какой-то иной мыслеформе, чем та, которая ищет выражения в словах. Мы всегда видели сны, даже до приобретения нашей нынешней формы сознания, и вполне вероятно, что мы видим сны без секундного перерыва с пятого месяца в утробе матери до момента нашей смерти. Источник всех сознательных мыслей каким-то образом связан с чувством зрения.

Я не знаю, являюсь ли я уникальным экземпляром, сохранившим формы сознания как обезьяны, так и человека в почти равной степени. Вряд ли я в это верю. Скорее, я делаю вывод, что не существует полностью исключительных личностей, хотя далеко не все мы были созданы одинаковыми в первоначальном плане.

В большинстве своих дневных снов я, как и все остальные, могу регулировать ход событий, но в некоторых я абсолютно бессилен это сделать. В такие моменты через мой мозг проходит неконтролируемый поток сознания — как будто я заглядываю в мозг другого человека.

Но теперь вы должны это узнать: Никогда прежде я не мог увидеть ни малейшей связи между контролируемыми и галлюцинаторными мыслями. В Фагерстранде произошло нечто удивительное.

Я был поглощен созерцанием священного камня, но оставил эту проблему как непостижимую. Затем я вдруг обнаружил, что стою там, как бы вне тела, и могу наблюдать, как мое галлюцинаторное сознание продолжает работать над проблемой — проблемой, от которой я сам отказался.

Через некоторое время это вторичное сознание, за работой которого я продолжал наблюдать как сторонний наблюдатель, начало с насмешкой выдавать результаты прямо у меня на глазах: Ну вот, бедняга, вот ты и попался!

У вас, вероятно, был один общий для всех нас опыт: когда вы долго размышляете над проблемой, не приходя к решению, а затем, возможно, по прошествии нескольких дней или более, внезапно достигаете желаемого результата, ни разу не вспомнив о проблеме за это время. Именно этот более глубокий ментальный процесс не всегда скрыт от моего взгляда. Я наблюдаю за ним, как за стеклом. Согласитесь, что это далеко не обычный сон в состоянии бодрствования.

Но существовала ли, по крайней мере, определенная степень сотрудничества между этими двумя формами сознания? Я в это не верю. Это была совершенно другая сущность, которая веселилась и говорила с иронией: Бедный беглец, смотри сюда!

В тот момент я больше не чувствовал того таинственного порыва к радости. Я отшатнулся от этого другого человека, который все же был не меньше меня самого, этого внешнего меня, который действовал совершенно независимо и произносил язвительные замечания. Конечно, это выглядело как услуга, эта деятельность, за которую он отвечал, но за всем этим, казалось, таилась какая-то злоба. Он преподнес мне подарок, но с презрительной ухмылкой.

Это была другая душа. Да, повторяю, другая душа. Я увидел серо-белую поверхность, похожую на тонкую ткань, под которой было что-то живое — там было движение, как у руки под простыней. Затем это нечто прорвалось наружу — длинные белые пальцы, живая рука мертвеца. Оно жонглировало чем-то, что стояло прямо и раскачивалось, поднимаясь из серо-белой ткани в темную пустоту, из своего рода диафрагмы в темную и пустую грудную клетку. Я пристально посмотрел на это. Это было что-то продолговатое, эллипсоидное; груша? Нет, это были песочные часы… Или это была пара Фрауктов-близнецов, две сливы, скажем? Затем внезапно это могли быть две монеты — их было явно две, они приблизились друг к другу, и снова это были песочные часы.

Наконец он успокоился и стал священным камнем. И священный камень начал открываться по шву, пересекающему его поверхность, распахивая свои врата, чтобы дать мне возможность увидеть сияющую землю, райский сад, из которого я был изгнан много лет назад. Я зашатался и вынужден был сесть, внезапно оказавшись в таком напряжении, какого не испытывал с того момента, когда стоял над трупом Джона Уэйкфилда в Мизери-Харбор. И тут изнутри священного камня просияло нежное лицо моего отца, его глаза были светлыми и ясными. Он взглянул на меня и тихо произнес мое имя. И тогда я снова попытался вызвать себя, но слова замерли у меня во рту, и я сказал: «Да, отец, вот он я».

И снова я осознал свою трагедию до самых ее глубин, все эти черные годы отчаяния. Я понял, почему беглец никогда не пересекал свой след и почему меня преследовали злые духи по самым глубоким пещерам ада за то, что другие способны пережить.

Отец исчез, и теперь я стоял, глядя вверх на несколько улиц в сторону открытой площади. В Янте был базарный день, и солнце светило ярко. Я подошел к отцу в его мастерской и спросил, не даст ли он мне немного денег, чтобы купить маленького ягненка. Отец посмотрел на меня сверху вниз и улыбнулся, вероятно, подумав, что я, будучи маленьким, должен идти домой. Скоро наступит вечер. Он сказал: «Ты должен пойти домой и попросить маму, потому что все мои деньги у нее».

Я вернулся домой и сказал матери, что отец сказал, что я могу взять у нее немного денег, чтобы я мог пойти на рынок и купить маленького ягненка. Мать стояла надо мной, высокая и тоже улыбающаяся. «Так, так, — сказала она, — так ты хочешь купить маленького ягненка?»

И при этом она стала щедрой, дала мне больше, чем действительно могла себе позволить в данный момент. Она дала мне два двугривенных и сказала: «Пойди, купи себе барашка».

Отец увидел, что я возвращаюсь к нему с деньгами в руке; он посмотрел на меня и сказал: «Хорошо, что у мамы были деньги, но уже вечер, так что иди и купи себе конфет — скоро снова будет базарный день».

Я был в восторге от этого и шел домой с отцом, держа свою руку в его руке. У отца была твердая, сильная рука, но рука нежная, как только может быть. Я помню, как он гладил мои волосы…

От света в священном камне исходили какие-то шуршащие звуки, но теперь я не видел в нем ничего, кроме света. Затем круглый предмет появился снова, и я увидел, что это были монеты: сначала две двухцентовые, затем две одноцентовые, затем снова две двухцентовые. Они приобрели определенную форму в сиянии света внутри святого камня. И под ними появилось мертвое лицо моей матери…

Теперь в камне отображалось другое время, и свет был намного тусклее, чем раньше. Камень слегка шевелился, как будто хотел закрыть свои двери. Теперь это было на три или, возможно, четыре года ранее во времени, а местом действия была наша домашняя кухня. Я сидел на цементном полу и чистил свои деревянные башмаки. Затем мама сказала: «Где четыре цента, которые я оставила на полке с тарелками?».

Я повернулся к ней. Мы с ней были одни на кухне.

«Я не брал их», — сказал я.

Мне пришла в голову одна мысль: Не следовало ли мне сбежать куда-нибудь, если бы я взял деньги?

Мама строго посмотрела на меня, и я побледнел, когда до меня дошла вся серьезность ситуации: Я был там на кухне один!

Я не в силах объяснить это. Но я не брал деньги. Никогда в жизни я не крал деньги.

Мать пришла в ярость. «Ты не только воруешь, но и лжешь!» — сказала она. Я так и не смог смириться с этим.

Произошла вспышка, и картина внутри священного камня изменилась: свет стал еще тусклее, чем прежде, и в конце концов наступила полная темнота. Двери стояли открытыми. Затем что-то белое пронеслось по сцене. Это был гроб моей матери.

Была еще одна сцена. Я стоял в саду, и маленький ребенок цеплялся за одну штанину моих брюк. Маленький мальчик пел песенку: «Ди-да-да-ди-ха». Это был мой сын. Я зажег свою трубку, а мальчик задул спичку. Появился человек с тесьмой на козырьке фуражки и вручил мне телеграмму:

Мать близка к концу

Петрус.

И вот наступила ночь в поезде; я горевал, вспоминая эти ее четыре цента, которые я не крал, конечно, не крал. Можно ли было убедить ее сейчас? Нет, нет! Это было уже невозможно…

Когда я приехал домой, был день перед похоронами.

Видение разрушилось, и перед нами возникла новая сцена; время совершило скачок назад, и вот перед моими глазами снова монеты и лицо моей матери. Ее лицо исчезло, но монеты остались: две двухцентовые и четыре одноцентовые. Под монетами была проведена линия, как будто с помощью линейки, а затем внезапно возникла цифра 8.

4+4=8

Но как только появилась цифра 8, она стала очень большой и висела одна в этом темном пространстве. И восьмерка издала металлический звук, как будто она была прикована цепью, и заиграла мелодию, заунывную мелодию. Затем она начала вибрировать в середине, разделилась, как клетка, и стала двумя сферами, которые снова нашли друг друга. Но теперь было видно, что это две сферы, которые срослись друг с другом, как укороченная гантель. Она начала раскачиваться, и снова раздался металлический звук.

Образ исчез, и я обнаружил, что лежу в маленькой кроватке и не могу заснуть. В комнате, в которой стояло много кроватей, было темно. Кто-то ужасно храпел, и мне стало страшно от этого звука. Кроме того, мне было противно спать с Эйнаром в такой маленькой кроватке. Агнес не была такой высокой и широкой, как Эйнар, так почему же она всегда должна была спать одна? Из-за Агнес всегда была такая суета. Эйнар должен был спать один, он был такой большой, а мы с Агнес могли бы разделить одну кровать. Но в Агнес было что-то особенное — моя маленькая овечка, как мама всегда ее называла. Что касается меня, то я не был ничьим ягненком. Разве мама не могла назвать меня тоже каким-нибудь подобным именем? Наверное, я был не так хорош, как Агнес. Мама называла меня только Педерсеном, и при этом смеялась. Ей нельзя позволять называть меня именем, от которого она смеется. Нет, правда. Я бы этого не вынес. Но Агнес — с ней всегда и навсегда было «мой ягненок, мой драгоценный маленький ягненок». А все остальные были большими.

Я снова стоял на рыночной площади и смотрел на карусель, на которой кружилось множество мальчиков-фермеров. В центре карусели играла свирель. По пути моряк спросил девушку, любит ли она конский редис. Она вскинула голову на манер тети Олин, и моряк усмехнулся.

Я долго смотрел на «грушу» и на человека, который ею размахивал. Груша была двумя сферами, соединенными вместе. Она висела на цепи на своеобразной подвеске у карусели, и человек заставлял ее раскачиваться. Ее можно было сорвать с цепи. Она была сделана из дерева и опоясана металлической лентой. Каждый раз, когда мимо проносился мальчик на своем красивом коне, он выпрямлялся в седле и тянулся к груше. Тот, кому удавалось сорвать грушу, получал право на одно бесплатное катание.

А потом я стоял рядом с гробом матери. Он был таким бедным и маленьким. Внутри меня что-то оборвалось. Нет, я не взял деньги, я не взял их, правда. И тут я разразился сильными рыданиями. Я вцепился в гроб и зарыдал. Это был первый раз, когда я плакал с тех пор, как был мальчиком. Вещи не доводят меня до слез. Я не плакал, когда отца опускали в землю.

Мы с Петрусом были одни в часовне. Когда я повернулся к нему, он стоял со склоненной головой. Он не поднимал глаз, ничего не говорил. Тогда я понял, что мы можем встретиться снова, но никогда не как братья. Но и не как люди тоже.

Я посмотрел на человека, который был достаточно стар, чтобы быть моим отцом. Первое и последнее звенья в длинной, неразрывной цепи детей впервые оказались в одиночестве в прямом смысле этого слова. Но мы оба понимали слишком мало. Я смотрел на него, на этого трудолюбивого, лишенного воображения труженика, о котором вряд ли можно сказать, что он имел слишком много счастья на земле и который прожил достаточно долго, чтобы его жизнь, как и жизнь отца, наполнилась протестом против деда, против крови художника, как мы так наивно выражаемся, с которым я не имел достаточно тесного контакта, чтобы это могло меня отпугнуть.

Он повернулся и вздохнул, выходя из часовни. У меня на языке вертелся вопрос: Ты, проживший намного дольше меня, не мог бы ты рассказать мне, кем была мама в молодости?

Но тут двери моего священного камня, который покоится в гранитной стене на ферме Адамсена в Янте, захлопнулись.

Я собрал свою сумку и уехал из Фагерстранда.

Мне кажется, что я сижу здесь и излагаю для вас книгу откровений. Насколько много или мало вы поняли из нее, я никогда не узнаю. Так кратки и слиты воедино элементы записи жизни галлюциниста. Он не сидит, занимаясь формализмом. Он горит.

В моем детстве был еще один камень, но он был только воображаемым. Это был огромный камень, который должен был стоять на моей могиле, и он должен был быть слишком огромным, чтобы его можно было когда-либо сдвинуть с места. Я не задумывался о том, что, следовательно, было бы так же невозможно поставить его на мою могилу. Он должен был стоять там и защищать меня, быть моей вечной жизнью. Вам никогда не позволят забыть его!

Ведь самое ужасное в смерти заключалось в том, что мертвые навечно оставались за гранью реальности и вскоре забывались. Старые надгробия лежали грудой в одном конце церковного двора, а самих могил не было. Меня пронзила мысль, что когда-нибудь это случится и со мной. А — пирамиды! Там действительно были гробницы!

Четыре цента было доброты моей матери и четыре цента ее поспешных суждений. Четыре плюс четыре — вот она, песочные часы, груша, цифра 8. И фермерские мальчишки тянулись за цифрой 8, но я был слишком мал и хотел денег на ягненка, Агнес, моего маленького ягненка.

Именно по этой причине была допущена такая чудовищная ошибка, когда меня обвинили в краже четырех центов — той самой суммы, которая была мне нужна для покупки желанного барашка. Украденный шиллинг, который, как позже выясняется, вообще не был украден, — излюбленная тема достойных авторов, и читатели становятся счастливыми от этого и считают, что писатель — великолепный человек просто потому, что он убаюкал их, совершил маленький акт волшебства, в результате чего они верят, что история действительно касается шиллинга, как верит и он сам. Я больше не раб честности, слава Богу, ибо в таких условиях легко удержаться от воровства.

Что могло бы произойти, если бы всего несколько лет назад я обнаружил, что кто-то совершил акт вандализма в отношении этого камня в стене Адамсена?

Я должен был напасть на этого человека. Я уверен в этом так же, как если бы подобный случай произошел на самом деле. Я уверен, что должен был действовать, не задумываясь, пока не стало слишком поздно. «Эспен Арнакке арестован за насилие! Напал без провокации на рабочего, которого даже не знал. Он сумасшедший?»

Меня должны были задержать для выяснения. Сомневаюсь, что кто-нибудь смог бы вытянуть из меня хоть слово об этом деле, но если бы я осмелился зайти так далеко, чтобы признаться в своих истинных чувствах к святому камню, то, конечно, ситуация ничуть бы не улучшилась.

Ну, дело в том, что я не настолько идиот, чтобы чтобы так глубоко в это ввязаться. Довольно легко я мог бы избавить себя от палат наблюдения, врачей и священных камней: «Мои глаза просто обманули меня. Это был другой человек, которому я задолжал порку». И наказание за такой проступок не стоило бы мне жизни.

Я говорил о могиле под священным камнем. Вы вы понимаете, куда это нас привело?

Как вы думаете, многие ли ходят с таким взрывоопасным комплексом, заключенным в их мозгу? Многие, возможно, все. Более чем вероятно, что это тот самый доктор, который с напыщенным видом эксперта стал бы копаться в моей черепной коробке.

Но теперь я позволю священному камню погрузиться не в забвение, а обратно в нижний мир в качестве совершенно обычного камня.

СЧАСТЛИВОЕ ДЕТСТВО

Существует распространенный предрассудок, что дети счастливы, что они не работают и что они живут в раю. Прошлые условия, по прошествии многих лет, часто приобретают в ретроспективе явно небесный аспект. Разрушить эту небесную иллюзию было бы актом милосердия, потому что она представляет собой ярко раскрашенную ширму, скрывающую от глаз взрослого человека не только преступления, совершенные против него в детстве, но и преступления, которые он сам, возможно неосознанно, совершает против других детей. Пока дети страдают, мы продолжаем болтать об идиотизме на тему о счастливом детстве.

Ребенку плохо живется. Ему очень плохо. Его положение улучшается только там, где старшие протягивают ему направляющую руку. Как правило, когда взрослый вмешивается, он делает это как идиот и почти никогда не из чувства уважения к ребенку. Тогда состояние ребенка сразу же меняется от плохого к худшему.

Счастье ребенка зависит от его неустанных усилий, направленных на то, чтобы избавиться от основной боли своего существования. А детство — это период самого напряженного труда. Я видел это. Я сам прошел через это. Я сильно сомневаюсь, что хоть один взрослый человек на земле когда-либо брался за невозможные вещи, которые он совершал в детстве, и действительно их совершал. Ни один подвиг человеческого героизма, который я еще встречал в газетах или исторических книгах, не может сравниться с тем, о чем я вам сейчас расскажу и что было совершено несколькими мальчиками от восьми до десяти лет дома в Янте.

Заранее скажу, что это ведет прямым путем в Мизери Харбор. Эта конкретная победа, одержанная десятилетним мальчиком, показалась мне явным поражением позже, когда я увидел падение Джона Уэйкфилда. Тогда я больше не мог этого выносить. Я боролся целую вечность, казалось мне, но всегда каждое поражение казалось мне сильнее предыдущего. И вот сеть поражений стала слишком сложной. Больше не было никакого пути вперед. Он был могущественным воплощением всех моих поражений, пережитых в детстве и юности. Впоследствии он сам исправил ситуацию…

Это был явный случай самоубийства.

Это, пожалуй, говорит о многом. Но человек, попавший в медвежий капкан, чаще всего мог бы избежать этого. Джон Уэйкфилд мог избежать своей участи. Я все еще жаждал его дружбы, продолжал жаждал ее вплоть до десяти секунд перед тем, как броситься на него, возможно, даже до последней секунды — да, потому что иначе этого никогда бы не случилось. И после этого прошло много времени, прежде чем я стал мудрее. В последующие годы я причинил боль многим людям своей дружбой. Самое неприятное во всем этом деле было то, что он желал именно этого и радовался этому. Интересно, нравился ли я ему? Любил ли он меня по-своему, как, я уверен, любила тетя Олин? Но сложные личности не должны слишком близко подходить друг к другу. Они обязательно это сделают, но результатом чаще всего становится короткое замыкание и последующее возгорание. Дисгармоничная личность не в состоянии провести четкое разделение между любовью и ненавистью. Он может дойти до того, что броситься на шею своему врагу и выстрелить в того, кого он больше всего любит. Именно на таких явлениях можно построить интересную литературу, а читатель будет одобрительно кивать.

Это самый простой способ. Но нитрат серебра более полезен. Ибо в действительности это лишь гниль, грязь и вши на душе.

Как правило, именно дисгармоничному человеку мы приписываем большие таланты, сокрушаясь о том, что он растратил огромные и прекрасные возможности. Мы совершенно неправильно понимаем ситуацию, поскольку его таланты, конечно же, являются прямым результатом дисгармонии, которая с первых лет его жизни направляла и тренировала его ум. Несомненно, существует такая вещь, как талант, свободный от дисгармонии, но это талант иного порядка. Человек, которого преследовали в детстве, впоследствии довел свой мозг до открытой войны с дисгармонией.

С какими дисгармониями сталкивается ребенок? Да, это вполне может быть вопросом человека, который вычеркнул свое собственное детство! Для ребенка все является дисгармонией, даже его собственный рост. Уровень, на котором человек находится сегодня, не является таким же уровнем три месяца спустя, и даже он, в свою очередь, не является окончательным. Ребенок находится как бы в транзите, двигаясь вперед таким образом, о котором мы, по разным причинам, не хотим вспоминать. Ребенок чувствует себя презираемым теми, кто пришел в мир до него, и пинает тех, кто младше его. Вы бы хотели знать, до какой степени вопрос возраста поглощает ум ребенка; он постоянно размышляет над ним и тщательно следит за тем, сколько ему самому и сколько точно лет всем его товарищам. Знакомство неизбежно начинается со слов: «Как тебя зовут? Сколько тебе лет?» Это ключи к его знаниям. Не успеет взрослый заговорить с ребенком, как он тут же возвращается на прежний уровень существования: «Как тебя зовут? Сколько тебе лет?» Имя человека имеет фундаментальное значение, оно написано везде, вырезано на коре деревьев, на деревянных заборах, на каждой деревянной поверхности. Но именно возраст, от которого захватывает дух, является целью самой жизни. Между вопросами имени и роста лежит огромная неопределенность ребенка — того, кого зовут Питер, но кто не будет продолжать быть тем, кто он есть. Когда-то я долго размышлял над проблемой, как река может иметь имя… Называется ли она по-прежнему Амазонкой далеко в море, в океане, с водами которого она смешалась? У истоков она очень узкая и совсем не похожа на реку, которой она становится дальше — так неужели это Амазонка? Ее воды сегодня — это не те воды, которые текли там вчера, но ее всегда называют Амазонкой.

Я, конечно, был прав; прав ребенок. Жизнь ни в малейшей степени не наделена значимостью в силу одного лишь имени, включая три церковных таинства жизни. Но именно так считают формалисты. На самом деле, когда давление сверху и снизу становится настолько сильным, что человек получает возможность думать самостоятельно, в этот момент попытка интернационала Янте стабилизировать человека на основе имени и возраста рушится. Есть семьи, которые проводят ежегодные встречи и почитают одно имя, хотя, по сути, мы мало знаем о наследственности. Очевидно, что у нас не должно быть фамилии, только имя или номер, как у автомобиля, и мы должны избавиться от всех формальных титулов, придуманных просто для того, чтобы поставить людей на подобающее им место по отношению друг к другу.

НЕ МЕНЬШЕ, ЧЕМ ТЫ

Когда упоминается о том, что большинство людей считают самым тяжким грехом ребенка, о грехе, который получил свое название от еврея Онана, то чаще всего это делается с большой серьезностью тона, с закатыванием глаз к небу и с многословной проповедью на тему извращения — «Горе тому, кто поддастся извращению!» и многое другое в том же духе.

Сексуальные функции до такой степени осквернены моральным отношением, самым грубым в истории мира, что сама их терминология доведена до уровня непристойности даже теми, кто знает об этом больше. Очевидно, что слово не может быть ни подходящим, ни неподходящим.

Только сегодня я нашел в одной книге, работе оптимиста, утверждение, что существует много доказательств морального прогресса, один пример из многих — тот факт, что в работах Людвига Хольберга можно обнаружить бесконечное количество непристойных выражений, даже целые предложения, которые в наше время, к счастью, больше не используются. Когда вещь выражена так наивно и грубо, человек смеется. Но забывают, что на самом деле это точка зрения культурного человека, которая вдруг предстает обнаженной и смехотворной по той самой причине, что она выдвигается с такой твердой уверенностью.

Но к некоторым словам прилагается часть, если не все, детское чувство ужаса, после чего они приобретают звучание, которое мы называем неэстетичным. Такие слова больше не существуют в моем сознании. Я осознаю их эффект и поэтому отбрасываю их, но не из-за самих слов, а потому, что лишаю их бессмысленной силы и эффекта, которые я сам не в состоянии контролировать. Есть и те, кто настаивает на том, чтобы их все равно использовали. Однако я считаю, что такие люди стремятся в основном к тому, чтобы выглядеть шокирующими, и поэтому они точно так же испорчены и больны умом, как и их слушатели. Не надо ни о чем думать! Хорошо, но даже если вы хотите, чтобы вас поняли? Мне кажется, нет смысла добиваться похвалы горстки посвященных, которые все равно не нуждаются в просвещении, только для того, чтобы потом бессмысленно завыть от подавляющего большинства, тех самых, к которым обращен призыв. Мудрый как змея и безобидный как голубь, было написано.

Ни в одном месте Писания, где упоминается имя Онана, он не обвиняется в совершении действия, которое получило свое название от него. Назовем его «безбрачие».

Эти закатившиеся глаза и все эти разговоры об извращениях в связи с «безбрачием» — всего лишь остатки наивной позиции исчезнувшего поколения, которая сохраняется до сих пор, несмотря на то, что ни один взрослый человек не может добросовестно объявить себя невиновным. Мы цепляемся за доктрину извращения как за последний рубеж и будем продолжать повторять чепуху о том, что человек открывает для себя сексуальную жизнь только после того, как другие объяснят ему, что это такое. Некоторые, конечно, получают просвещение от других, но это абсолютно ничего не доказывает, поскольку эти же люди в любом случае сделали бы открытие совершенно самостоятельно в тот самый момент, когда они стали восприимчивы к объяснениям…

С жалким чувством стыда я обнаружил, что в свое время не мог делать то, что могли делать другие. В течение всех последующих лет я позволил себе забыть об этом, позволил этому погрузиться обратно в темноту из уважения к существующему, хотя и непонятному аргументу, что такие вещи относятся к другому времени и поэтому больше меня не касаются. Но времена менялись, и в конце концов для меня стало суровой необходимостью вспомнить то, о чем обычно предпочитают забывать. И я снова вытащил на свет это чувство. Я держал его на виду год за годом, потому что мне было так необходимо его помнить. Глубину моего тогдашнего стыда не под силу постичь и взрослому. Слабое осознание этого можно было бы получить, только если бы можно было открыть голову восьми-десятилетнего мальчика Янте и прочитать написанное в извилинах его мозга. Взросление, которое никогда не приводит человека к желаемому, но которое постоянно является серией эффектов, которые приходят слишком поздно, ярость, отчаяние, о небеса! Человек, который сам прошел через это и знает, что я имею в виду, не стал бы больше бояться ни смерти, ни разрушения, я уверен, если бы его убедили, что освобождение детства висит на волоске!

Тема, которую я намерен обсудить в данный момент, — это не столько само «безбрачие», сколько его прелюдия. Ведь была и прелюдия, годичный период, когда результат был достигнут лишь наполовину. Но мы боролись за то, чтобы он был полным, с безжалостностью, не терпящей никакого вмешательства. Каждый божий день в течение двух лет, с восьмого по десятый год, по дороге домой из школы я уходил чтобы уединиться. Я удалялся далеко от города, иногда на многие мили, пока не находил место, где меня никто не мог увидеть или услышать, и ложился там. После получаса или целого часа насилия наступал спазм, который в течение нескольких секунд был полностью экстатическим, но который никогда не переставал наполнять меня адским страхом перед последствиями. Я кричал и молил о пощаде, но всегда неумолимо следовала серия мучительных болей, которые длились всего минуту. С тряпкой или пучком травы во рту я лежал, свернувшись калачиком, как плод, брыкался и стонал от боли… и продолжал. Ибо я был полон решимости достичь конечной цели — я отказывался сдаваться, я отказывался! Я проклинал и рыдал, но я продолжал. А потом все заканчивалось. Без результата! И ужас, казалось, таился во всем, когда я лежал и рыдал от разочарования и поражения. И так продолжалось каждый день — ведь, возможно, именно в этот день я должен был стать свидетелем своей славы!

Когда я смотрю на это, я вынужден снова превратиться в восьмилетнего ребенка, чтобы понять, что это было, и снова испытываю муки восьмилетнего ребенка. Мальчики этого возраста, затравленные, кровожадной охотничьей компанией учителей и родителей, если их «порок» будет обнаружен! И ребенок, конечно, не более чем доказательство того, что он чего-то хочет и что у него есть огромный запас энергии, которую можно пустить в ход. На мне эта энергия закрепилась крепкой хваткой и гнала меня вперед день за днем, месяцы, годы. Когда, будучи взрослым человеком, я впервые ясно осознал это, одна мысль пронзила мой мозг: «Мой сын! Понимаете ли вы теперь мой двойной ужас перед Янте и мое нежелание допустить, чтобы мой собственный мальчик рос там?»

Дикарь волей-неволей идет к своей цели. Он пройдет через ад и чистилище, а потом пригвоздит себя к кресту, если такова будет цена, которую он должен заплатить. Его стойкость настолько беспредельна, что жизнь не может найти ей применения. Каждый день в течение двух лет он принимал на себя болезненные муки рождения. Он не хотел быть обделенным, он не хотел быть ребенком, и — он заплатил за это цену. Откуда ему было знать, что на самом деле он обманывается и что ни один человек не в силах прибавить ни ярда к своему росту. Позже он узнал, что это заблуждение, и из этого вытекало величайшее поражение в его жизни. Он поставил свою печать на этом в Мизери Харбор.

Я не испытываю ни малейшего уважения к церемонии посвящения юноши в мужчины, практикуемой некоторыми племенами африканских дикарей, которая заставила Фрекен Нибе перекреститься в священном ужасе. Ибо я еще не слышал ни об одной такой жуткой и затяжной церемонии посвящения в мужчины, как та, которой мы подверглись дома в Янте. Там у нас их было два: аттестация была вторым, и я не могу сказать, какое из них было хуже.

Каждый день означал поражение, шестьсот или более дней поражения, позора, разочарования и неудачи, слишком большой, чтобы ее можно было перенести. Не было никакого чувства стыда, связанного с самим действием, абсолютно никакого — это относилось к другой эпохе — стыд заключался в отсутствии результата.

По прошествие полутора лет последствия уменьшились в силе. Но все равно это было болезненным делом, которое никогда не совершалось ради удовольствия или по причине непристойных разговоров. Никто не смог бы убедить меня в том, что плоды дерева полезны для еды. Но вскоре я узнал, как лучше переносить это; я больше не был вынужден заходить так далеко один, чтобы избежать обнаружения. Раньше, видите ли, я не мог удержаться от крика и плача. В любом случае, каждое утро я просыпалась с новой надеждой: Возможно, сегодня! Когда я смотрю на этого маленького человечка, мне снова приходит в голову мысль о том, каких целей мог бы достичь человек, если бы только знал свою силу. Эта извивающаяся личинка, его разум не признавал никаких барьеров, но они были, и тогда он показал свою силу. Он был готов пожертвовать всем. «Я достигну цели». Даже тень виселицы не смогла остановить его. Будем ли мы снова говорить об извращениях? И экспериментировать с розгами?

Мы оказываемся на крючке мужского поведения. Мы отказываемся понимать человека, который находится на пути. Мы выходим из себя всякий раз, когда сталкиваемся с тем, что еще находится в процессе роста. Мы не в состоянии извлечь из этого пользу и бьем кнутом. Это значит внушать ребенку ужас. Ужас растущего существа перед тем, что не растет. Но мы взрослые и не имеем права применять наши фиксированные стандарты к мимолетным условиям Сказочной страны. Возлагать ответственность на жителей Сказочной страны за их действия так же глупо, как критиковать заднюю лапку лягушки за то, что она реагирует на электрический ток. Мы так склонны измерять длину дороги жидкой меркой и методично писать о своей находке.

Я никогда, будучи взрослым человеком, не терял из виду тот факт, что мы все здесь вместе и имеем равные права на существование. Мы должны подчиняться. Тот, кто отказывается или не может этого сделать, должен быть уничтожен ради блага остальных. От этого условия, навязанного жизнью, мы вряд ли можем надеяться избавиться. Но при сегодняшнем положении вещей человечество в целом уступает и позволяет бить себя по голове в угоду системе. Возможно, сегодня в Европе есть пять или десять человек, которые получают конечную выгоду, но я сомневаюсь в этом.

То, что позволило мне продолжать эту практику, хотя на более позднем этапе жизни она явно означала для меня безумие, — это, конечно, уверенность в том, что день моего триумфа неуклонно приближается. Понятию праздного ожидания нет места в Сказочной стране. Напротив, это была самая изнурительная доктрина. Все должно быть сейчас, сегодня! Жизнь должна быть чем-то фиксированным и стабильным, а не чем-то, что вечно дрейфует впереди себя.

Чудо свершилось в один прекрасный день, который красными буквами вошел в историю мира. И, вместе с этим, на меня снизошла глубокая трезвость ума. Я изо всех сил старался нахмурить брови. На мои плечи легла огромная ответственность. Теперь уже не имело значения, что я делаю. Теперь я сам мог бы стать отцом, с этим больше нет проблем!

Мне тогда шел одиннадцатый год.

Я вошел во двор с полным осознанием того, что теперь я взрослый мужчина. Там стоял младший сын Йенса Хансена, но его я не удостоил его даже взглядом. Я вышел в мир во всей своей силе и славе, чтобы наполнить его внебрачными детьми.

Время от времени я заглядываю в книги на эту общую тему, и почти всегда «извращению» отводится видное место. Но человек не извращает себя, вступая в списки в борцов за равенство.

Если бы во всех этих россказнях, распространяемых некоторыми преступниками на тему паралича мозга, двигательной атаксии, импотенции и т. д. в качестве наказания грешника, была бы хоть какая-то правда, то сегодня не существовало бы человечества.

Смею утверждать, что в том возрасте, когда человек испытывает трепет перед противоположным полом, любой мужчина вполне может быть ни на что не годен, но в остальном я почти не сталкивался с импотенцией, параличом мозга или атаксией опорно-двигательного аппарата. Мое собственное здоровье превосходно почти до неприличия.

Обычно считается, что правильная методика заключается в том, чтобы напугать ребенка, чтобы он прекратил или никогда не начинал, но причина и следствие прямо противоречат друг другу. О, это только потому, что взрослые хотят оградить нас от всего! Чем больше напуган ребенок, тем более испуганным он становится и тем стремительнее и истеричнее бросается в бой за равноправие. Самые страшные угрозы и самые жестокие телесные наказания — это самые эффективные средства, которые я знаю, чтобы стимулировать борьбу за равенство до такой степени, что возможность самоубийства приближается с каждым днем.

НА ТАРПЕЙСКОЙ СКАЛЕ

Можно сказать, что в каком-то смысле мне было легко после… после Мизери Харбор Мое сопротивление знанию ослабло после этого, потому что тогда у меня была польза от знания. В период полового созревания мы возводим тяжелые баррикады против жизни, и покидаем их редко, если вообще когда-нибудь покидаем, если в один прекрасный день не встретимся лицом к лицу с собственной жизнью — лежа на Тарпейской скале и услышав вопрос: Отбросишь ли ты ложь или сделаешь прыжок сам?

Я поборол ложь и сбежал с Тарпейской скалы. Такова моя судьба, что я всегда сталкивался с двумя альтернативами и относился к каждой из них с одинаковым ужасом. Жить без лжи или умереть без правды — я не знаю, что хуже. Так было и в ту ночь, когда я стоял на палубе шхуны «Рюрик» у берегов Ньюфаундленда: Я не осмелился прыгнуть в море, и все же мне было страшнее остаться. «Прямы врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их». Когда в трезвом уме я осознал это и решил рискнуть последствиями, ощущения, которые я испытал, были похожи на путешествие без света через опасную зону военного времени. Темные корпуса, внезапно появляющиеся в ночи, без ходовых огней и приветствий. Я отправился в путь вслепую, и кто знает, с чем можно столкнуться во мраке? Знает ли хоть один живой человек что-нибудь определенное на этот счет? Когда горизонт исчезает и мы остаемся одни, что мы тогда знаем? А когда мы воображали, что видим горизонт, и было светло, и нас было много, что мы тогда знали?

В то время я чувствовал себя обязанным доказать, что я что-то из себя представляю. Я лежал на спине под законом Янте. Мне предложили выбор — вернее, я сам его сделал — купаться одному, вдали от других мальчиков на пляже за пределами Янте, или встретиться с ними на равных. Быть или не быть — вот в чем был вопрос. Ежедневно в течение двух долгих лет я заставлял себя проходить через такие мучения, о которых не может рассказать ни один среднестатистический полярник. И вот однажды я пришел и стал героем. Смог ли я? Господи, да, так было со мной много-много лет.

Известно, что герои повседневной жизни — самые великие. Характер или воля, как вам больше нравится, — это в высшей степени рациональное выражение неспособности человека отказаться от конкретных действий. Воля, маленький флюгер на носу судна, указывает направление ветра, не более того. Но у штурвала стоит человек, закрывающий лицо, существо, у которого, возможно, вообще нет лица, и это существо у штурвала решило, что судно обогнет мыс Хом.

ПЕРВОРОДНЫЙ ГРЕХ

Первородный грех — это то, что существует в буквальном смысле, если, конечно, обсуждать вопрос о грехе. Первородный грех — это последовательность пройденных этапов развития, которые мы должны пройти и оставить позади себя. Если бы нам удалось как-то объективно рассмотреть эти этапы развития, то оказалось бы, что они отслаиваются, как кожа змеи. Но богословы краснеют, когда слышат о биологическом и правильно выведенном первородном грехе, который отживает свой срок и умирает естественной смертью. Нет, грех — это дитя, природа и развитие. Как следствие глупой теологической конструкции первородного греха, ребенок подвергается нападкам и жестокому обращению просто потому, что он ребенок — и из этих нападок создается хаос в жизненном восхождении, сознание греха, вовлеченного в дела, которые здоровый человек, если бы был предоставлен самому себе, просто перерос бы. Но цель была достигнута. Первородный грех и ужас были сохранены к радости святой церкви в целом.

АТТЕСТАЦИЯ

Когда я вспоминаю о мальчике, которого звали Эспен Арнакке и в моих ушах звучит фраза «счастливое детство», меня охватывает желание свести счеты с жизнью. Мальчик был загнан в угол. Возможно, он «заслужил» это, но, так или иначе, он был там. Он враждовал со своей семьей. Он боролся со своим собственным развитием, решив соединить прошлое с настоящим и будущим. Пять или шесть часов в день он проводил в школе, где приобретал знания как полезные, так и бесполезные, иногда даже вредные. Он был глубоко вовлечен в отношения с учителями. Ему приходилось работать по четыре часа в день в качестве мальчика на побегушках. Воспитание вскоре сделало его клептоманом, или вором, как вам угодно. Только в этом направлении он работал почти до смерти. Нормальный процесс его развития был прерван, и он погнал себя вперед к сексуальному равенству, как я его только что описал. Он много читал, в основном зоологию. Не существовало ни одного насекомого, неизвестного Эспену. И, несмотря на все это, он находил необходимым культивировать в себе не угасающую ненависть, то к одному человеку, то к другому, и не было ни одного, которого бы он не замечал.

Я считаю, что это обычное детское явление, которое варьируется в зависимости от конкретного ребенка, но в целом дает один и тот же эффект в каждом случае. Вдобавок к этому, школа и родители добавляют свои нападки. Школа избавляет ребенка от «плохих привычек», согласно ее собственному убеждению, но ее единственный успех заключается в том, что эти привычки остаются на всю жизнь. А родители доводят каждую глупую страсть ребенка до точки кипения, проповедуя детям свои права собственности и размахивая скипетром власти. В газете, лежащей на столе, вы найдете статью под заголовком: «Как долго мы можем претендовать на наших детей?». На самом деле, мы вообще не можем претендовать на своих детей; они нам не принадлежат и никогда не принадлежали. И ребенок, по-своему, понимает это. Его сердце — вулкан бунта задолго, задолго до того, как об этом догадаются старшие.

Ребенок, который на шаг опережает свое нормальное развитие, оказывается в худшем положении, чем раньше. Став более зрелым, он теперь стоит бок о бок с теми, кому завидует. Но он по-прежнему видит других выше себя. Он с ненавистью смотрит на это новое звено в цепи роста; он не в состоянии приспособиться к нему. Он сам стал бы частью этого последующего поколения. Он уже вышел за пределы своих возможностей, но он снова идет вперед, разочарованный и ненавидящий, в поисках новой цели.

Суть и смысл детства заключалась в следующем: Вперед к равенству — и всегда раньше, чем это предусмотрено природой.

Но в конце концов у меня появилось подтверждение, которого я с нетерпением ожидал, и, возможно, в течение года, предшествовавшего этому, я был довольно спокоен. Теперь, слава Богу, конец всему этому был уже близок! Камнем преткновения для нас было то, что детство определенно завершается при выпуске из школы. Выпускник становится взрослым и, как таковой, восходит на престол.

В школе нам недвусмысленно объясняли, что значит окончание обучения, и объясняли, как мы должны к этому относиться. Я совершенно не знаю, о чем они говорили хотя катехизис мы выучили наизусть. Но я не хотел слушать такую ерунду, которая была противоестественна жизни, как она мне представлялась. Поэтому я был немало удивлен тем, что говорил священник, полагая, однако, что это обычные фокусы, которые люди используют, чтобы сделать жизнь сложнее, чем она есть, и которые мы вынуждены слушать. Это было все равно, что лить воду на спину утке. Нас это нисколько не раздражало; мы только смеялись над священником, говорящим нам такие вещи, и знали, что лучше не принимать их всерьез. Дома они были мудрее; после церемонии всегда находился кто-то, кто вставал, чтобы поприветствовать бедного парня в кругу старших и со слезами на глазах рассказывал об ушедшем детстве.

На следующий день последовала реакция. Тогда Янте смеялся над нами и над нашей одеждой. А на следующий день, когда мы пошли на работу в магазин или куда бы то ни было, мы оказались самыми младшими, маленькими мальчиками, над которыми издевались и били, а над нами возвышался огромный крепыш, такой же мальчик, как и мы, только на полгода старше, но, следовательно, по крайней мере, не самый младший. Мы были наказаны за наш возраст в большей степени, чем когда-либо прежде; мы плакали тайком, судорожно цеплялись за мертвую иллюзию и — не здоровались с мальчиками, которые еще не закончили школу!

Но не было никого, кто бы соизволил поздороваться с нами. Мы были вытеснены из всего, что до этого доставляло нам удовольствие, оставили наши детские радости, но не нашли ничего, что могло бы занять их место.

Через несколько месяцев у меня появилась привычка сидеть в одиночестве темным вечером, чаще дома, если в доме никого не было, или в лесу, в сарае, или в каком-нибудь еще более подходящем месте. Я просто тихо сидел в одиночестве, иногда часами напролет. Я был апатичен, я устал. Я проиграл, мир был бесполезен.

Я был вялым и медлительным, как ленивец, и отупел умом. Когда я слышал от других, что я глупец, я в душе плакал, ибо знал, что это правда. Я был не в состоянии разобраться в самых простых проблемах. Меня ругали, и мое чувство стыда усиливалось; от этого я становился еще глупее и еще невозможнее. Моя надежда на равенство постепенно угасала: Все было напрасно, все, что я сам сделал. И аттестация, мое официальное посвящение в мужское сословие, была лишь ловушкой, которая теперь держала меня в плену. Я сдался, полностью капитулировал.

А потом возник вопрос о «безбрачии». Раньше, как вы понимаете, это было честью, победой. Теперь же он обрушился на меня лавиной стыда. Это было не для мужчин. Теперь, когда я выпустился, это было бы просто невозможно. Я больше не был маленьким мальчиком. У взрослого парня должны были быть девочки. И вот борьба перешла на новый, еще более пагубный уровень. Теперь остро стоял вопрос: Покажи свою мужественность, или дьявол тебя заберет!

Как и все те, кто шел до нас, мы сами должны были вступить в эту борьбу. Но теперь, конечно, проблема не была сугубо личной. На этот раз нужно было учитывать внешнюю фазу — девочек; и они смеялись над нами.

Но успех, в свое время, приходит ко всем домой, в Янте, после того, как пройдут годы и успокоятся духи. В сердцах людей Янте зарыт ловкий коготь; мало кому удается избежать завоеваний, а завоевав, они продолжают выставлять свои завоевания напоказ — жена, дети сами приближаются к совершеннолетию. Что же было во всем этом? Задумывались ли они об этом, трогало ли это их до сих пор, тех мужчин, которые проходили мимо нашей двери, когда раздавался заводской свисток?

Четырнадцатилетний парень проиграл. Он должен был продолжать борьбу. Но он был измотан и превратился в посмешище. Он больше не был способен сражаться, хотя другой цели он не видел. Он спрятал себя и свои фантазии подальше, не выходя за пределы своих низменных желаний. Все было похоже на повторение. До восемнадцати лет перед ним все время возвышалась более крутая вершина, чем та, что стояла перед ним до его выпуска из школы. Его поражение было невыносимым. Я бежал в грязные пещеры мечтательной жизни. Там не было ни границ, ни ограничений, там исполнялись все желания, которые лежали далеко за пределами нормальных целей. С этого момента мое желание перестало быть стремлением к простому равенству. Тупое, неэффективное существо, которым я стал, больше не стремилось занять место рядом с другими, как это делал мальчик, которым он когда-то был…

Теперь он требовал быть намного значительнее, чем все остальные.

Но он уже не верил, что когда-нибудь достигнет успеха, хотя бы отдаленно приближающегося к их уровню.

Трансформация была завершена в короткий промежуток времени; на это потребовалось не более нескольких месяцев, возможно, даже недель. Через несколько дней после аттестации некий человек в совершенно невинной беседе случайно заметил: «Когда ты вырастешь…».

Я уже не в первый раз слышал эту мысль, и бомба взорвалась. Я налетел на мужчину, как бешеная собака. Застигнутый врасплох, вероятно, ничего не понимая, он сбил меня с ног. Я снова налетел на него, снова растянулся во весь рост от удара его кулака, но все равно повторял свою атаку, пока в конце концов не оказался на земле, кипя от ярости, но на этот раз не в силах подняться. Такова была реализация, после долгих лет сильного желания.

Я стал вялым. Аттестация — это решительное нападение Янте на отдельного человека, который, будучи повален, больше не поднимается. Аттестация — это всего лишь ратификация Закона Янте.

Но часто я нахожу себя вынужденным думать следующим образом: Что бы Янте делал со своими детьми, если бы не такие фиксированные моменты, как крещение, школа, аттестация — и как бы он мог прожить жизнь без брака и официального погребения? Янте, слепо придерживающийся формализма, возможно, слышал о некрещеных, не аттестованных детях, но его больше всего волнует, как они получили свои имена! Что, можно просто дать им имя, не более того, как собаке, и пусть себе ходят ни к чему не принадлежа? Неужели это действительно собственные дети? Кажется, что вселенная находится на грани краха. Я помню насмешливую улыбку дяди Фредерика, когда когда кто-то упоминал, что есть дети, которые никогда не были крещены. Дядя Фредерик отнюдь не был легковерным. Он даже официально заявил, что твердо убежден в том, что все эти разговоры о небесах и Боге — полная ерунда.

Я могу прямо сказать, что Янте не знает, для чего нужны дети, если не в качестве предметов для крещения и аттестации. Человек живет для того, чтобы осознать формы.

Что дети не являются «собственностью» и не созданы для какого-то конкретного «использования» — хм, дай-ка я послушаю, как ты попытаешься сказать это на языке Янте!

Аттестация не выполнила ни одного из обещаний, которые она нам давала; напротив, она поставила нас лицом к лицу с новым началом — весь процесс роста нужно было пройти заново. Позже в жизни человек с удовольствием вспоминает те периоды, когда казалось, что мир для него разваливается на куски, и когда мы считали необходимым перестраивать его с самого начала. Но в таких случаях вопрос о собственном росте уже не стоит так остро.

Мир перевернулся. «Целомудрие» стало делом маленьких мальчиков, тайной практикой. Все, что мы делали раньше в жизни, теперь считалось презренным.

А девочки будут только у тех, кто старше нас. Мы утешали себя, как могли: конечно, мы не могли надеяться на благосклонность девочек из нашего собственного класса, поскольку они вечно бегали за мальчиками постарше, но подождите! После следующей аттестации придет и наша очередь!

Но все обернулось не так. Ибо оказалось, что только парни семнадцати лет находят путь к благосклонности противоположного пола. Мы — мы снова стали маленькими мальчиками в самом жалком смысле этого слова.

Когда «безбрачие» перестало казаться правильным в глазах наших товарищей, сознание греха вкралось в нашу жизнь. Мы стали скрывать свои частные практики, лгали о девушках и в своих собственных мыслях возлагали вину за то, что не добились успеха, на тайное «безбрачие». Наступил период безумной задумчивости — период, остатки которого многие из нас несут с собой далеко в жизнь.

В то время я считал, что моя жизнь была потрачена впустую, полностью разрушена невыносимым грузом, от которого я чувствовал, что я в какой-то мере перегружен в то время, когда мой мозг был еще слишком слабо развит, чтобы эффективно защищать себя. На самом деле, я, конечно, нисколько не был перегружен.

Я заставил себя поверить в то, что я интересный человек.

Кроме того, был сильный импульс предаться другой линии размышлений, основанной на моем стремлении к равенству со старшими.

В то время я все еще верил в «извращения» и извлек из Библии великолепное предложение, касающееся преступления и некоего жернова. Это может объяснить, почему, священники и служители появляются с чем-то, напоминающим мельничный жернов, надетый на шею.

ВОЛШЕБНИК И БАРАНЬЯ ГОЛОВА

У меня есть и всегда была хорошая память. Осмелюсь предположить, что где-то существует разумное объяснение того, что такое память на самом деле и почему одни люди пользуются ею, а другие нет. Человеческий разум ничего не забывает. Каждая травинка, колыхавшаяся на ветру, на наших глазах записывается. Каждое изменение в небе, каждое слово, которое мы услышали, каждый карандаш, который мы заточили, и каждый кусочек пищи, который мы прожевали. Все это тщательно отмечается, и запись сохраняется до тех пор, пока смерть не придет и не уничтожит ее.

Моя сознательная память хранила все, что когда-либо говорили мне мои учителя, кроме того, что не имело отношения к моей борьбе за равенство. Такое обучение было столь же непостоянным в сознании, как царапины от пера, опущенного в воду. В разговорах с другими мальчиками я часто поражался тому, как мало они сохранили из того, о чем им самим приходилось слышать. Это смущало меня, поскольку указывало на то, что такие вещи, не стоили того, чтобы их запоминать. Тот, кто мал и покорен, никогда не верит в себя, даже когда он, казалось бы, в состоянии себя оправдать.

Но мои учителя были довольны тем, что я был «внимательным», и хвалили меня за такое отношение. Считая, что такое отношение — это эффект силы воли, они ставят высокие оценки там, где оно есть, и наказывают там, где его нет. Но они ошибаются; они могут заставить ребенка замолчать, но не могут привить ему внимательное отношение с помощью любой формы наказания. Они также, должно быть, считали, что внимательность является прямым результатом личного почтения. На самом деле я их ненавидел, и моя внимательность объяснялась главным образом тем, что в моем мозгу было что-то вроде клея; то, что я случайно слышал, быстро застревало на уровне легкого запоминания. Добродетель или порок — таков был простой принцип. Но это было ошибкой. Другие были умнее и равнодушнее к тому, что говорили учителя, чем я. И не было другого объяснения, кроме того, что все индивидуально, и это тоже не совсем объяснение.

С тех пор это не покидает меня. Я слышу, как люди обсуждают самые неважные темы, но я всегда что-то знаю о них, я тоже, потому что человек, слышал, видел и читал все, что только можно, если он хотя бы на полгода подписался на газету. И я точно помню весь этот бардак.

В детстве я сетовал на это свойство ума, потому что скрыть его было просто невозможно. Всякий раз, когда учитель задавал классу вопрос, ответ на который лежал в моей голове, я не мог удержать язык за зубами и злился не меньше на учителя, который меня хвалил, чем на мальчишек, которые бубнили. «Волшебник!» — шептались бы они по всему классу. О, это имя! Эспен Волшебник — разве оно не звучит как Орлиный Глаз или Ястребиная Нога? Сейчас мне трудно понять, почему я так сильно страдал из-за этого. Воспоминания об этом больше не доставляют мне беспокойства, но в прошлом они ранили меня так, что я не мог исцелиться. Это приводило к постоянным ссорам и бесчисленным кулачным боям. Учителя, узнав об этих перепалках, смотрели с тупым раздражением, как и подобает учителям, и наносили удары без разбора. Мои самые страшные вспышки ярости были связаны с вопросом о моем прозвище.

К моему удивлению, это имя было забыто после аттестации; и, конечно, с тех пор я слышал его не более одного-двух раз. Мои новые коллеги по цеху не знали, как меня звали в школе, но у каждого, конечно, было свое прозвище, поэтому, когда эта тема стала предметом обсуждения среди учеников, меня попросили рассказать, какое у меня. Произнести это, открыть жалкую правду, было немыслимо. Но и заявить, что у меня никогда не было прозвища, тоже было немыслимо. Следовательно, мне придется его придумать. И вот, помоги мне Бог, я стоял и врал, что в школе я носил имя Эспен Баранья Голова.

Эта ложь несла в себе страшную месть. Остальные считали, что имя звучит неплохо, и нередко это приводило к насилию. Я сам выбрал это имя и поэтому должен был быть доволен им, но в прошлом было так же ужасно, когда мои одноклассники называли меня Волшебником.

Имя человека стабильно, оно является противоположностью ненавистного процесса роста; имя человека — это то, к чему он стремится и чем будет в ожидании. Поэтому имя священно. И на протяжении многих лет большинство людей сохраняют бессмысленную на первый взгляд эмоциональную реакцию на свое имя. Это происходит из-за детской путаницы имени и личности. Напишите, например, Olsen с двумя «л» — Ollsen — и Olsen никогда не примет это имя в течение всей вечности. Его сразу же начинают мучить сомнения в том, насколько он далек от того, чтобы быть настоящим Ольсеном. Ребенок Питер Олсен довольно часто сокращает свое имя до П. Олсена в дальнейшей жизни. Мы мечтали о том дне, когда людям больше не придется обращаться к нам по имени, и долгое время я втайне писал свое имя на листках бумаги как Э. Арнакке. Данное имя представляет ребенка, и в то время как Рольф с удовольствием рад забыть свое детство, он подписывается просто Р. Спросите его, что означает «Р», и он хихикнет в глупом замешательстве.

ЖЕЛАТЬ — МЕЧТАТЬ

Как я завидовал муравью! В муравейнике есть не просто самец и самка — все сообщество состоит из отдельных особей, каждый муравей — это всего лишь отдельная, ни к чему не привязанная клетка, которая иногда поддается какой-то своей безумной прихоти, не сводя из-за этого с ума весь муравейник. Человек должен примирить тысячу противоречий в своем мозгу, но муравьиное сообщество полно независимых противоречий. Вот, например, муравей, который, белый и слепой, с огромным брюхом, висит на двух ногах на крыше и всю свою жизнь является просто резервуаром; сам он почти ничего не потребляет, просто наполняется и осушается в соответствии с потребностями муравейника. Неужели я не понимаю, что это значит! Это Нарцисс муравьиного сообщества, это тема для элегии, он находится в возрасте аттестации, он эфирный, он осушается и пополняется, и просто висит там, улыбаясь во сне — он пахнет собственным потом и не имеет противоречий своем сердце, он не находится в смирительной рубашке за тюремной стеной, как человеческий Нарцисс; он не находится под охраной в учреждении, где охранники сами боятся и где черти ходят на цыпочках. Он независим; он никогда не был вынужден бороться за свое единство, как Павел.

Счастливый дьявол!

Но самое великое в мире — быть человеком и достичь господства над тысячей противоречий внутри одной личности, обнаружить их одно за другим и затем объединить их все в единое живое целое.

О всесторонне развитой личности говорят после смерти каждого третьего человека. Но вряд ли такой человек когда-либо существовал на земле. Тем не менее, я убежден, что большинство из нас могли бы стать всесторонне развитыми, если бы только мы не отказывали в этом другим.

ЕДИНСТВЕННЫЙ И НЕПОВТОРИМЫЙ

Я не верю, что у меня когда-либо была хоть одна цель, кроме объяснения того, кто я и что такое человек. Откуда? Почему? Но человек, который, делая такие запросы, не довольствуется простым пустословием в классе, а продолжает спрашивать без остановки, и год за годом все больше и больше, — такой человек не станет популярным. Ибо не предполагается, что кто-то получит ответ; никто не осмелится прочесть в глазах другого, что тот, получил ответ. Ибо все малыши, на которых, согласно Библии, нельзя обижаться, подозревают, что за теплом жизни скрывается огромный холод, и предпочитают не знать о нем ничего определенного. Они отдают предпочтение постельному теплу скучных нравоучений.

Я смотрю на эти свои цепи и слышу их железный лязг. И этот звук заставляет слезы литься из глаз узника.

Было время, когда я смеялся над термином «умственная борьба». И это было не так давно. Эта фраза всегда появляется в какой-то шутливой связи, и в том смысле, в котором она обычно используется, она подразумевает вовсе не борьбу. Но меня всегда особенно поражало то, что упоминание о душевной борьбе происходит только тогда, когда жертва достигла с ее помощью какого-то санкционированного вывода. Согласно этому, вся суть и содержание умственной борьбы заключается в простом утверждении, что она когда-то существовала.

Ментальная борьба может быть одной из многих вещей, но чаще всего это то, что оратор делает для того, чтобы обмануть аудиторию. Но это может быть и ослабление стен между духовными сферами, распад, называемый «ужасом». Когда стены рушатся, человек борется за единство или падает на землю. Чаще всего он падает на землю.

Эти стены внутри человеческого духа никогда не должны были быть построены. Но мы — дьяволы по отношению друг к другу.

Люди сдерживают друг друга с помощью террора. Мы боремся, чтобы усилить страх в других и скрыть свой собственный.

Человек по природе своей слабонервный. Это его основная черта. Мужества не существует. За самым великим подвигом героя вы найдете черствое сердце.

«Мужество» существует, но это нечто иное, чем мы привыкли это считать, если мы вообще во что-то верим. Смелость и трусость не являются противоположными понятиями.

Я был в полном ужасе перед старшими. И до такой степени, что все, за что я брался с тех пор, было попыткой реабилитации. И мои попытки всегда терпели неудачу просто потому, что я был смертельно напуган.

Не так давно я столкнулся с утверждением одного выдающегося невролога о том, что ежедневная борьба в жизни взрослого человека, очевидно, оставляет гораздо более сильные следы, чем любые «разрозненные впечатления раннего детства».

Так говорит невежественный человек, и его высказывания необъективны. Ребенок тоже борется и делает это постоянно. Многие взрослые не борются. Но эти слова идут дальше и показывают, что человек, о котором идет речь, представляет себе жизнь как единицу расстояния, как, например, с 1850 по 1925 год, как человеческое существо, которое в один год поднимается из пыли, а в другой исчезает в ней. Но жизнь нельзя рассматривать в таком свете. Мы растем вверх, достигаем кульминации и растем вниз. Идентичное обстоятельство, представленное нам один раз, пока мы растем, и один раз, когда мы уже выросли, произведет два сильно различающихся эффекта. Попробуйте вставить стальной стержень в камнедробилку во время работы и понаблюдайте за результатом. Когда машина простаивает, не стоит ожидать поразительных результатов от эксперимента.

Мы говорим о формирующих годах ребенка и отрицаем существование формирующих элементов.

Есть даже люди с мозгами, которые упорно считают, что жизнь — это однородный отрезок шоссе и что к молодым и старым применима одинаковая мера ответственности. Но ответственность ребенка — это ответственность иного порядка, ибо ребенок обладает сознанием иного порядка. Ребенок находится на более ранней стадии развития. Его мыслеформы чисто визуальны. Его сознание — это сознание животного. Взрослый не более ответственен за свое детство, чем за град и солнечный свет.

Ребенок находится в безумной погоне за свежим опытом день за днем в течение всего года, и это состояние не проходит по мере взросления, и он наслаждается особой способностью к опыту, которая вскоре утрачивается. Зрелый человек, получивший другую форму сознания, каждый час дня набрасывается, как бык, на ничего не понимающего ребенка.

Ребенок забывает…

Нет, именно этого ребенок не делает. Мы ничего не забываем. Мы живем в детстве, чтобы приобрести опыт для использования в будущем, а не для того, чтобы забыть все это дело. Но на самом деле мы предпочитаем верить в то, что детство — это божественный дар, славное воскрешенье перед началом настоящей жизни.

Детство — это самый трудный период жизни, хотя мы склонны считать иначе по той самой причине, что предпочитаем во что бы то ни стало забыть дурные времена, и по той дополнительной причине, что весь опыт детства не открыт нашему взгляду. Увидеть целое не входит в схему вещей, ибо если бы это было так, то это лишь преградило бы путь к большей жизни. Но в истинном смысле мы ничего не забываем, абсолютно ничего; просто некоторые вещи скрыты от нашего взгляда.

Человек может знать все о своем детстве, если захочет. Но на самом деле он не хочет этого знать. И это потому, что мы считаем себя одинокими в этих «прискорбных» вопросах, которые не должны соответствовать стандартам нашей нынешней жизни. Отсюда развивается странная фантазия каждого человека о том, что он — уникальный экземпляр. У каждого из нас есть жуткие ощущения, когда мы верим, что мы одни: Я — единственный и неповторимый! Тогда человек принимает позу уникальности, но, к сожалению, не может включить в нее то, что является фундаментальным, потому что тогда «единственный и неповторимый» предстанет как «единственная и неповторимая свинья», и, едва ли желая оказаться единственной свиньей в мире, человек больше не стремится быть уникальным в любом смысле.

МОЖЕТ Я ЧТО-ТО ЗНАЮ О ТЕБЕ?

Был один убийственный отросток от закона Янте, к которому мы прибегали всякий раз, когда у нас возникали трудности друг с другом. О, вы найдете в нем только элемент юмора, я уверен. Вопрос заключался в следующем:

Может я что то знаю о тебе?

Этот постоянно повторяющийся укор привел к тому, что каждый из нас, начиная с Янте, в собственном сознании превратился в гораздо худшую свинью, чем самый подлый из всех наших товарищей, который с улыбкой шел своей дорогой и, казалось, не заботился ни о чем на свете. Сегодня я полностью осознаю, что эти другие были не менее мерзкими, чем я сам. Я говорю это не для того, чтобы помочь своему делу. На самом деле, это не дает ничего, что можно было бы использовать в своих интересах.

Может быть, вы думаете, что я что-то не знаю о вас? Это было бессменное оружие терроризма. Я помню, каким безнадежно избитым чувствовал себя человек под воздействием этих слов. Некоторое время назад в разговоре с одним врачом — не психологом, кстати, — я попытался объяснить ему их действие. Но он лишь непонимающе посмотрел на меня и сказал:

«Нормальный ответ на этот вопрос, конечно, довольно прост: „Какого дьявола ты обо мне знаешь? Выкладывай!“».

Нет, этот человек был не из Янте. Он никогда не поймет!

Может быть, вы думаете, что я что-то не знаю о вас? Это не было простым выпадом в темноте. Всегда было более чем вероятно, что противник на самом деле обладает особыми знаниями. Вначале мы боролись за равенство воров и эротики. Позже мы превратили наше общее знание фактов в дубинки, чтобы использовать их друг против друга.

Таким образом, люди успешно удерживали друг друга. О действиях не говорили и даже не упоминали до появления первых слабых признаков бунта. Но при этом слова падали так же неизбежно, как «аминь» после молитвы: Может быть, вы думаете, что я ничего о вас не знаю?

Была девушка, о которой мы кое-что знали. Точнее было бы сказать, что это была девушка, о которой мы знали очень много — так много, на самом деле, что она была действительно колоритной фигурой. Ее звали Дженни, и она была экспертом в искусстве терроризма. У нее всегда был свободный язык, и ее нисколько не смущал тот факт, что мы знали слишком много. Тот, кто мог рискнуть на что-то намекнуть, вряд ли рискнул бы в будущем переходить ей дорогу, потому что это означало лишь то, что он тут же услышит, как его собственные грехи, как реальные, так и воображаемые, вопят с крыши дома. Никто, казалось, никогда не мог найти ни времени, ни мужества, чтобы отплатить ей взаимностью. Она была умелой террористкой, и дикость ее нападения всегда побеждала. Но люди ее нрава передвигались по опасной границе. Не было принято выходить за рамки простого намека, поскольку обычно этого было достаточно. Янте отвечала таким людям, создавая им дурную репутацию, независимо от того, заслуживают они этого или нет.

Может быть, вы думаете, что я что-то не знаю о вас? Этим злобным ржавым ножом мы защищались друг от друга. В течение многих лет после этого я старался сохранить это оружие и продолжал жить, постоянно держа его в руке.

В детстве я тренировался с ним в мечтах. В моем воображении это было политическое оружие. Сначала это были мои учителя в школе. Я притворялся, что знаю что-то о определенном преподавателе, всегда что-то сексуальное, связанное с ребенком. И тогда я говорил ему серьезным и властным голосом, что терпеть такое поведение просто невозможно. Он умолял о пощаде, а я принимал вид великодушного человека. Мы с ним стали близкими друзьями, и он больше никогда не обращался со мной как с ребенком. Во время совместных прогулок мы заводили серьезные разговоры.

Мои мечты о ноже становились все более притягательными и экстравагантными. Позже мне стало казаться, что я что-то знаю о некоторых государственных министрах, членах парламента, и тому подобное, и через них я слежу за тем, чтобы принимались хорошие законы. Я представлял, что некий выдающийся человек совершил некий неопределенный моральный проступок, и с помощью этого я контролировал его. Всегда в своей прежней великодушной манере — я, по крайней мере, никогда не выдавал того, кто мне нужен. Но, один за другим, я отказался от всех дружеских отношений. Затем я развлекал себя тем, что писал краткие, ироничные послания всякий раз, когда моя жертва вела себя так, как мне не нравилось, и в каждом случае условия немедленно улучшались. Я даже убеждал королей отречься от престола и освободить место для республик…

Однако какая польза от всего этого человеку?

Однажды, вернувшись домой, отец обнаружил, что Адамсен забивает корову перед самой нашей дверью, а толпа очарованных молодых людей собралась поглазеть на процесс.

Отец сразу же сказал: «Лучше бы ты убрался со своими животными и прекратил заниматься подобным делом посреди дороги!»

Адамсен усмехнулся. Это было абсолютно естественное дело!

Вскоре после этого инцидент повторился, и на этот раз отец позаботился о том, чтобы Адамсен получил предупреждение от полиции.

Прошла, наверное, неделя. Однажды рано утром, когда отец ушел из дома, мать возилась с чем-то во дворе. Вдруг что-то пронеслось мимо ее головы и с треском ударилось о землю рядом. Полетела вода и кусочки разбитого стекла. Это была закупоренная бутылка, полная воды. Мама обернулась и мимолетно увидела человека, который бросил бутылку, когда он пригнулся за стеной, окружавшей навозную кучу.

Когда-то я недоумевал, почему отец сообщил в полицию о живодерстве, а не о явной попытке убийства… Но теперь я нахожу это вполне соответствующим общему духу Янте, каким я вижу его сегодня. Теперь я знаю, какие мысли были в голове у отца: Янте бы только посмеялся! Все это просто глупое самолюбование Вильгельма Арнакке и его жены! Что, убивать таких, как они? Хе-хе! Они только пытаются напустить на себя вид, чтобы оказаться в центре внимания, хе-хе, должно быть, они возомнили себя кем-то!

С одним человеком не должно и не может произойти ничего такого, что не произошло бы со всеми. И важно также отрицать, что такие вещи вообще случаются в мире. Мы мы не делаем этого здесь, в этом городе, мы не делаем этого здесь, в Янте; нет, мы не делаем этого сейчас и никогда не делали! …

А человека, для которого эта интерпретация неприемлема, незаметно преследуют: Может быть, мы что-то знаем о вас?

В Янте ад вырывается на свободу, когда правосудие и весь механизм закона приходят в действие, когда человек не более чем бросил тряпку на тротуар своего соседа. И когда происходит нечто подобное, и в результате на человека обрушивается закон, он ничего не может сказать в свою защиту. Эффект Янте — это ужас, тот дух страха, который позволяет человеку быть поверженным на землю силой одного предложения: Может быть, вы думаете, что я ничего о вас не знаю?

Жертва в этом случае может упасть, не подвергая опасности кого-либо еще, и теперь мучительно слышать то, что Янте внезапно знает, знает о нем и только о нем.

Ибо когда падает человек, все люди радуются: он был единственным в мире свиньей, и вот день его заклания.

Это не значит, что человек должен говорить. Так было устроено когда-то давно, на заре времен. В тонах элегии и с закатившимися глазами человеческие существа спрашивают: «Откуда? Почему?» Но если вдруг они слышат что-то на эту тему, они приходят в ярость. Все это их поэтическое мягкое мыло было сварено для сокрытия, а не для просвещения. Так много напрасных усилий, чтобы устремить свой взор на небо. В полноте времени небеса снизойдут сами собой. В той мере, в какой это можно объяснить, если вообще можно, человек прекрасно знает, откуда он пришел. Люди никогда не узнают больше, чем они уже знают, в отношении этой проблемы. Человек знает все, что нужно знать. Но это огромная задача — раскрыть тайное знание, которое мы несем, потому что оно погребено в самых темных подвалах нашего раннего детства под горой табу и наказаний.

Усилия, направленные на подтверждение нашего невежества, называются дорогой к вершинам и вечному стремлению.

На высоты меня ничто не заманит; только в глубинах у меня есть работа. У меня тоже когда-то был зажат рот. Но когда желание, принуждение вернуться назад во времени охватило меня, я сломал печать на своих губах; я больше не находил возможным оставаться безмолвным. В течение многих лет молчание не было для меня тяжелым испытанием. Ведь это было как будто я разговаривал с глухой стеной, когда пытался заговорить. Но потом пришло время, когда мне просто необходимо стало выговориться, хотя бы перед глухой стеной. Эта потребность не развивалась постепенно. Вдруг однажды утром оно пришло ко мне и с тех пор не покидает меня. Сейчас, сидя здесь, я думаю о том, чтобы продолжать говорить до тех пор, пока мне нечего будет сказать.

Я хорошо понимал, о чем хочу говорить и чего хочу добиться, хотя это никогда не было до конца ясно моему разуму, и мне постоянно приходилось идти на уступки во всем, что я говорил. Я был вероятно, на правильном пути, но, посмотрев в глаза человеку достаточно долго, я обнаружил, что больше не осмеливаюсь говорить правду. Казалось, все исказилось, стало выглядеть полуправдой, полуложью. Я пугался и мгновенно подстраивал свои слова под того, к кому в данный момент обращался.

Были и те, кто благоговел передо мной. Они говорили, что испытывают ко мне только презрение. Они говорили это другим. Мне было интересно заняться анализом истинной природы презрения, но в итоге это ничего не дало. Я не верю, что тогда можно было говорить о душевной борьбе. Один мой друг, с которым я часто общался, был склонен к неуклюжему использованию того, что он знал. Я слишком хорошо это понимал, и то, что ему удавалось вытянуть из меня, всегда было сдобрено ложью. Я прятался за светом его терпимости. И там я узнал кое-что о природе терпимости. Так человек приобретает знания, хотя они и не приносят реальной пользы. Надо просто видеть такого человека, который считает, что теперь он что-то знает. Совершенно неожиданно он переключается на тему морали. Его взгляд скрытен, но раздражает. Он рассказывает, как надо жить, как себя вести. Он так боится, что ржавый нож выпадет из его руки на пол: Может быть, вы думаете, что я ничего о вас не знаю?

И Эспен Арнакке, который никогда в своей жизни не мог ничего делать наполовину, вынашивал злую мысль: Я сломаю ржавый нож в руках моих врагов и скажу им, кто я такой. Это будет им на пользу. Я не страдаю от того, что они просто любят ржавый нож, но было бы забавно посмотреть на них, когда они вдруг окажутся без него. Человек, который выдает себя, рассуждал я, совершает злое деяние: он лишает всех остальных, каждого в отдельности, иллюзии, что только он один является свиньей и очаровательным уникальным экземпляром. Это может быть приятным опытом — взорвать удушающую веру в единственную и неповторимую свинью и тем самым повысить уровень самоуважения.

С ЖЕНЩИНОЙ В СТРАНУ ДЕТСТВА

После этого можно сказать, что я пошел в пустыню один, хотя никакой пустыни не существовало, и я не был аскетом.

Постоянно имея рядом женщину, я отправился на поиски детства — земли обетованной. Я не всегда осознавал, что именно там я окажусь. Более того, в другом смысле, именно там я всегда и оставался. Я никогда не отказывался от своего детства, всегда оставался, так сказать, запутанным в нем, как в сети. Но теперь у меня там было определенное дело. Израильский народ вел по пустыне столп облачный и огненный, а у меня в груди был вулкан, и я направился к морю, чтобы погасить его.

Я дошел до того момента, когда мне пришлось погрузиться в себя, чтобы найти что-то, что я потерял, объяснение, которое скрывалось в каком-то темном уголке, ускользая от поиска. Что-то, что было похоронено, скрыто, забыто, но было там. Все это было неясно, и мои действия в то время свидетельствуют об этом. Это немалое дело, которое я хотел бы решить в тот период душевного смятения, когда, конечно, было бы лучше как для меня самого, так и для других, если бы я не был одарен независимостью действий. И все же… Бог знает! Я считаю, что самым быстрым орудием, с помощью которого можно полностью погубить человека, является железная рука сдержанности.

Я проникал вглубь, до уровня, где обитают дьяволы. И когда человек дошел до контакта с собственными дьяволами и не признает их таковыми, слишком часто случается, что именно они говорят его устами. Но мои дьяволы и я создали коалицию; мы собирались на совещание и обсуждали все вместе, пока я молча сидел в одиночестве по ночам. Когда мои страхи становились слишком сильными, мои дьяволы тоже иногда пугались, потому что, видите ли, эти дьяволы погибают вместе с человеческой личностью, и это не их воля — умирать. Они пытались успокоить мои страхи в своей дьявольской манере и говорили мне: «Помнишь ли ты Элизабет, помнишь ли ты Герду и Ингеборг, которые теперь живут одни?». И тогда я поднимался и шел гулять со всеми своими дьяволами внутри меня, потому что мы не могли продолжать сидеть и кричать друг на друга. В женщине есть что-то такое — она хочет быть матерью и вся эта романтическая чепуха — откуда я знаю? Но я убегал от нее, когда мне становилось не по себе, не к одной конкретной, конечно, потому что их всегда должно было быть несколько, всегда новая, от которой я тоже скоро уставал. Нет, каждый роман был в лучшем случае скудным. Да и эти особы женского пола доставляли мне немало хлопот: одна стояла на лестнице, другая — в дверях, еще две — на улице. Я боялся их и однажды развил фантазию: Пусть они все выйдут и пройдут парадом в полной форме на каком-нибудь открытом месте. Вперед, марш! Стоять! А потом я достану свою саблю и вонжу ее в собственное тело, упаду с лошади и буду слушать свои собственные вопли страдания, пока буду лежать и умирать. Это будет им на пользу!

И в те часы, когда я оставался один ночью, в мою комнату несколько раз входил человек, который свистел. Он всегда стоял ко мне спиной и свистел. Это было чертовски неприятно, и у меня волосы вставали дыбом. А утром мне приходилось переходить через комнату и ощупывать пол в том месте, где он стоял. Подобные вещи должны были привести к спиритизму? Нет, я не испытываю такого высокого уважения к духам. Физическое восприятие и ментальная концепция слишком таинственно взаимосвязаны, чтобы можно было полностью полагаться на то, что фиксирует глаз.

В то время произошло многое, что можно было истолковать как вырождение. Но я всегда держал маленькую лампу горящей вне себя и, с полным сознанием того, что я делаю, входил в темную пещеру бреда, чтобы узнать, что там скрывается. Видите ли, мой страх достиг таких размеров, что я не мог просто выдать его за «нервы», как это могут сделать люди в других обстоятельствах. Мой страх стал настолько неправильным, что вывернул меня наизнанку, а страх — это странная медаль: на обратной стороне выбито «мужество».

Все это было не более чем обычной подготовкой к сверхтщательной уборке дома: содержимое дома собралось в одной комнате, и чудовищное эхо отразилось от всех этих голых стен… После чего я приступил к работе с веником, мылом, водой и тряпкой.

Я был настолько смел в этом, что начал с того, что мне нравилось, но что на самом деле было всего лишь мошенничеством. Это было украшение с надписью «Силач». Его я выбросил из окна. Хладнокровно я выбросил этот мошеннический логотип за год или два до этого, и, как это ни забавно, к крайнему неодобрению как моих друзей, так и моих врагов. Когда у человека есть что-то прекрасное в собственности, вряд ли можно с благодарностью сказать, что к черту все это. Так и быть; теперь я буду еще более дерзок и добавлю, что я вырвал украшение из своей груди, потому что стал еще сильнее, чем прежде. Без сомнения, вы сочтете это несколько тщеславным замечанием. Но я достиг того момента, когда можно сказать: Быть или не быть.

Для чего я приобрел это украшение? Оно не имело ни малейшего отношения ни к силе, ни к слабости. Оно просто имело отношение к ужасу. Я вручил себе эту медаль в честь тех, кто всегда говорил, что я не чего из себя не представляю. Она должна была омрачить души тех, кто воображал себя кем-то, и кто говорил, что я воображаю себя кем-то. И это сработало великолепно. Я совершил ряд тех завоеваний, благодаря которым человек кажется все меньше и меньше, которые продолжают уменьшать его, пока он не окажется всего в сантиметре над землей и его уже нельзя будет разглядеть среди листьев лавра, некогда венчавшего его чело, разве что специалистам, которые знают, где искать.

Я много говорил о страхе, который охватывает ребенка; мы тащим его с собой, когда становимся старше; мы несравненно боимся друг друга. Почему? Мы живем в обществе, которое, в определенной степени, гарантирует нам, что у нас нет причин пребывать в вечном трепете. Но с самого детства нас загоняют под каблук страха и считают, что именно поэтому мы должны применять страх для собственной защиты. До сих пор есть лишь немногие, кто признает это. Каждый вечер они садятся за стол и начищают свои медали, чтобы использовать их завтра. Но террор проявляется в любых социальных отношениях, в том, что мы называем свободной конкуренцией, в газетах, например, которые с бурной радостью сообщают друг другу об опечатках просто потому, что у них в мозгу есть типографские ошибки.

Когда я сижу напротив человека, который носит на шее украшение, выброшенное мною на пепелище, я сразу воспринимаю весь его ассортимент: самосознание, неуверенность, переросшую в грубую форму уверенности или уничтожающую самоуверенность, чтобы обнаружить основу которой, зритель сидит и ломает голову.

В БОРНХОЛЬМЕ ОН НАПАЛ НА ЖЕНЩИНУ

Я расскажу вам об одном печальном случае, который произошел на шестнадцатом году моей жизни, когда я очень стеснялся девушек. Женщины были выше моих сил и возможностей. Но на борту корабля я, естественно, не мог не предаться нескольким хвастовствам. Судно прибыло на Борнхольм, и тут, внезапно, я не мог больше терпеть, чтобы все это было не более чем пустым хвастовством. Но — что мне оставалось делать? В присутствии женщины мое сердце забилось бы с такой силой, что я не смог бы вымолвить ни слова. И тогда я решил совершить изнасилование. Если сейчас мы хотим быть по-настоящему искренними, то очевидно, что эта история была предварительной или генеральной репетицией к той, которая должна была последовать некоторое время спустя в Мизери-Харбор.

Я вспоминаю, что мой отец не верил в изнасилование. Он очень решительно не верил в физическую возможность изнасилования. Однажды, обсуждая с ним этот вопрос, я заметил, что, даже если бы девушка смогла воспрепятствовать нападению, ее успех, конечно, не устранил бы угрозу для ее личности. А если бы она теперь считала, что ее жизнь в опасности?

Отец некоторое время смотрел на меня, затем покачал головой. Он просто не мог заставить себя поверить в факт изнасилования.

Я был близок к тому, чтобы доказать, что он прав в своих утверждениях. Конечно, я могу привести лишь один пример, но он ясно показывает, что первым ломается именно агрессор. К изнасилованию прибегают, конечно, не потому, что человек жесток и гнусен, а потому, что он скрытен, как заяц. Преступник даже не осмеливается посмотреть девушке в глаза. Возможно, есть люди, которые вынуждены совершать насилие, потому что только в насилии они могут найти освобождение, но я не принадлежу к этой категории.

Конечно, испуганный человек не может зайти так далеко, чтобы совершить изнасилование, если дело дойдет до драки. Трагедия происходит только потому, что женщина начинает бороться. Если бы она спокойно ожидала развития событий, то внезапно оказалась бы одна, не подвергаясь ни малейшему физическому насилию. В этом отношении она может быть уверена в абсолютной безопасности…

Так было и с девушкой в Бонхольме, после ее собственной выходки. Мужчина или, скорее, мальчик, с которым она столкнулась, был не просто жертвой поражения, он был самим Поражением. Я дал ей шанс убежать. Но она не сделала ни единого движения, чтобы убежать. Я снова обхватил ее с наигранной яростью, но и это оказалось безрезультатным; она боролась со мной, не понимая, что свободна. Я снова осторожно отпустил ее. Она осталась на месте и молила о пощаде. На грани слез я бросился на нее в третий раз, и она, бедная представительница слабого пола, была совершенно не в состоянии вырваться. И в третий раз я отпустил ее. Она стояла с опущенными глазами и говорила, что я не должен так поступать! После этого я бежал с поля боя со скоростью, которой можно гордиться.

Вы считаете это забавным происшествием, но, уверяю вас, в нем нет ни малейшего элемента юмора. С того дня я ни разу не рискнул ступить на Борнхольм.

МУЖЕСТВЕННЫЕ ЛЮДИ

Жертва террора настолько принижена, что с таким же успехом может избавить себя от любых неудобств. Он знает, что о победе для него не может быть и речи. Она предстает перед ним как фантом, и в тот день, когда он оказывается в ее присутствии, он в паническом страхе убегает от встречи. Он тут же укрывается в вымышленном завоевании, оставляя вопрос фактического завоевания другим — то есть, если такая вещь, как завоевание, действительно существует. Позу сильного человека могут принимать только те, кто никогда не пробовал вкус победы. Могучий Дон Жуан находится в этой категории как дома. Где-то в сознании у нас есть опухоль, которая давит на мозг, и к ее разнообразным проявлениям мы прикрепили высоко- или низко звучащие ярлыки, в зависимости от нашей галлюцинации в данный момент: сила или слабость характера, храбрость или трусость, и другие подобные бессмысленные обозначения. Я был чрезвычайно мудр, когда в пятнадцатилетнем возрасте я уже мог заинтересовать себя дискуссией о том, является ли самоубийство мужеством или трусостью. Суть самой проблемы совершенно не важна. Человек всегда труслив, независимо от того, что он решает — застрелиться или жить дальше. Но каждый день нашей жизни мы сталкиваемся с ситуациями, когда из двух альтернатив выбираем ту, которая требует меньшей степени истинного мужества. Так и Эспен Арнакке прыгает в Атлантику, потому что это требует меньшего мужества, чем близость к ненавистному человеку. Истинные мотивы, которые лежат в основе наших поступков, мы часто успешно скрываем как от самих себя, так и от других. Кто должен был узнать об ужасе и позоре Эспена? В течение многих лет он тоже воспринимал себя только как огромное светловолосое создание — ГЕРОЯ, который однажды ночью приплыл из открытого моря и ступил на берег в Дедменс Поинт.

Но он был всего лишь жалким мальчишкой, который больше не смел идти по пути своей жизни на палубе корабля.

Мое мужское прошлое врывается и наполняет меня стыдом всякий раз, когда я предстаю перед мужественными людьми. Я стал настолько мужественным, что способен видеть насквозь тех, кто прокладывает себе путь в мире как мужчина, хотя на самом деле на 49–75 процентов состоит из женщин. Должен ли я забыть то, чему отдал самые драгоценные годы своей жизни, чтобы научиться? Я больше не опускаюсь под тяжестью ужаса. Вы, другие, можете сколько угодно задыхаться от восхищения; я сам сыт героями по горло и больше не нахожу их достойными поклонения. Зачем мы возводим определенные идеалы мужественности, если они ложны?

Мы стали теми, кто мы есть сегодня, под давлением террора, и, в свою очередь, мы посвящаем свое время тому, чтобы поддерживать террор в мире. Для меня стало жизненно важным знать что-то о самой сути террора, и поэтому я не позволял себе пугаться численности превосходящих сил — были вещи, которых я боялся гораздо больше. Кроме того, не было ничего нового в том, чтобы оказаться в меньшинстве по сравнению с противником. Когда еще я был свободен от этого состояния? Неужели простое численное превосходство должно было позволить мне снова обречь себя на рабство? Неужели они снова, и на этот раз решительно, сомкнут свои заскорузлые пальцы на горле беглого раба?

Мне оставалось только полагаться на себя и использовать ту форму исследования, которая наконец-то и навсегда стала моей собственной. От мыслителя можно получить понимание того, чего я сам всегда избегал. Мышление, в академическом смысле, — это особый и тщательно культивируемый блеф в борьбе за существование, и это напоминает случай с курицей и мелом (Если прижать птицу к земле и перед ней провести прямую линию, она впадет в транс. Курица сосредоточится на линии и станет загипнотизированной, оставаясь полностью неподвижной, даже когда её конечности будут освобождены. Курица будет оставаться в подобном трансе пока не отвлечётся на что-то или не будет перемещена. — прим. переводчика). Если курица хоть немного дрогнет, она получит по голове от других мыслителей за то, что не придерживается поставленной задачи. Когда сегодня я бросаю взгляд на книгу, которая от начала до конца представляет собой не более чем меловую линию, я все еще ощущаю слабый остаток моего прежнего святого трепета перед наукой, но вскоре я понимаю, что эта книга — всего лишь эксперимент охваченного паникой человека, и я читаю ее, не отрываясь, как я читал книгу Жизни. Я давно понял, что слишком много логики в любой момент времени выглядит подозрительно. Тезис, полностью задокументированный и ставший ясным как день, совершенно не стоит того, чтобы его читать. По щелчку пальцев я всегда могу сказать, что такая книга — злодейство, и что сделанные выводы могли бы с таким же успехом быть любыми другими, какие только можно себе представить, не жертвуя логическим развитием ни в одном месте. В качестве примера можно привести историю о двух королях, которые являются братьями: один из них — прямой потомок Гарольда Прекрасноволосого, другой — Горма Старшего. Обе линии установлены с безупречной точностью, а все выводы сделаны учеными людьми, которые полностью осознают фундаментальное значение меловой линии.

ЧУЖАК СРЕДИ СТАРЫХ И МУДРЫХ

Я вижу перед собой человека, работающего с плугом. Он останавливается и смотрит вокруг: Ах, это начинает выглядеть как поле!

Я был вынужден использовать свой мозг, чтобы противостоять старшим, а затем и постигшему меня несчастью. Большинство из нас в юности постоянно сталкивается с эффектом двойственности личности и не желает с этим мириться. Я сам всегда придерживался этого принципа двойственности, и в этом я отличаюсь от истинного мыслителя.

Конечно, личность, ответственная за мое преступление, не была эмбрионом-мыслителем. Это была другая личность — галлюцинист. Я никогда не отпускал его, и он многому меня научил; именно он направил меня по дорогам, которые привели в Мизери Харбор. Мыслитель никогда не смог бы этого сделать.

Позже, в жизни, мне пришлось приложить немало усилий, чтобы приобрести бесплодную пустоту рационального разума, которым я не обладал с самого начала — мне совершенно не хватало той поверхности, которую другие принимали за все. Мое восприятие было визионерским; я грезил существованием, не будучи мечтателем. Я думал так, как думает животное, я сохранил свое детство. И часто, когда я говорю или пишу, меня вдруг поражает мысль, что это действительно я. И снова выражение борьбы за равенство: другие свободно и ловко обращались со словами, тогда как я едва мог говорить; язык казался мне чужим. Он всегда будет чужд моей натуре; возможно, мне следовало бы стать художником, хотя это, возможно, слишком близко к дому — более того, со временем я убедил себя, что у меня нет ни малейшего таланта к искусству…

Нет, я поздно сориентировался в словах и речи. Это было похоже на овладение иностранным языком. Но, хотя процесс визионерского мышления, безусловно, является пройденным этапом развития, я не могу заставить себя считать его низшим. Видите ли, я сам довольно сильно вовлечен в этот вопрос. Не так уж давно человечество в целом отошло от него; в христианстве мы видим, как визионерская мысль проложила путь, столь же очевидный, как и любая государственная дорога, через Павла к тройственному формализму.

В любом случае, формализм, на данный момент, застрял на своем собственном Арарате. Человечество кричит в муках. Я — предатель, который со временем укрылся в чем-то лучшем. Я понял, что душу нельзя пугать, ее нужно культивировать и освобождать от оков.

РАБОТОРГОВЕЦ

Мы были всего лишь двумя маленькими мальчиками, всем по одиннадцать лет. Его звали Альфред, и он искушал меня вместе со своей сестрой. У него были глаза, которые блестели от жадности. Он искушал свою сестру со мной. Он ходил туда-сюда от одного к другому каждый день в течение нескольких месяцев. Он говорил о этих вещах в превосходной манере; это ведь так естественно и так далее. Я тоже надувал грудь и напускал на себя вид взрослости только потому, что так делал Альфред и потому, что я совсем недавно доказал себе, что я взрослый. Он постепенно подавлял мои страхи — старый метод искусителя, провокатора, террориста. Его сестра стала моей в сарае Адамсена.

Позже я встретила Альфреда, и я до сих пор вижу усмешку на его лице, когда он стоял передо мной, его яркий взгляд ослабевал, когда он произносил слова: «Может быть, ты думаешь, что я ничего о тебе не знаю?»

Моя кровь леденела от страха — казалось, что черная и преследующая бездна зияла под моими ногами.

И пошел работорговец к своей сестре и сказал: «Может быть, ты думаешь, что я ничего о тебе не знаю?»

И вместе они направились к сараю Адамсена.

СТРАХ — СВИДЕТЕЛЬ

Представители закона — могущественные враги Янте; сегодня там все еще действует правосудие в манере Понтия Пилата, за исключением того, что оно не умывает руки.

Во времена моего детства было совершено убийство, которое до сих пор не раскрыто. Полуобнаженное тело девушки было найдено лежащим с перерезанным горлом в овраге. Всякий раз, когда убийство вызывает трепет в умах обывателей, Янте говорит больше, чем осмеливается. Таинственный слух о девушке и ее отце достигает ушей полиции. Его арестовывают. Но он ничего не говорит, только качает головой и ничего не знает. И тогда дело прекращают…

Странным было то, что полиция не стала расследовать это дело в своей обычной манере. По всеобщему мнению, жители округа были полностью осведомлены обо всех фактах в этом деле. Время от времени, с годами — последний раз это было два года назад — полиция пыталась штурмовать округ, но каждый раз упиралась головой в глухую стену. Полиция готова поклясться, что информация, которую они ищут, хранится в головах всех жителей.

Ошибка полиции в данном случае заключалась в том, что она не стала ловить рыбу в мутной воде пока жители Янте были в праздничном наряде для распятия. Прошло достаточно времени, чтобы по округе пронесся ропот: Может быть, вы думаете, что мы что-то не знаем о вас?

И Янте укладывает свой праздничный наряд обратно в сундук. У человека действительно нет желания навлечь на кого-либо беду; нет, конечно, нет. Само собой разумеется, что можно с полным спокойствием принять участие в сакральном празднике, но отнюдь не приятно самому подниматься на жертвенный алтарь.

Была ли у них хоть малейшая перспектива оказаться там? Вряд ли. Подавляющее большинство, никогда не занимались ничем противозаконным. Но вот из темного подвала души поднимается древний сигнал опасности, неумолимый и страшный, голос Закона Янте: Может быть, ты думаешь, что я что-то не знаю о тебе?

Мы все были детьми!

Это случилось в другом Янте, но разница нулевая, а убийство нас очень занимало; человеческое сердце разрывается от восторга, когда в воздухе витает запах крови и прелюбодеяния. Я могу рассказать об одном случае, который я видел и слышал из первых рук, и который покажет, как ужас вырывается наружу со сжатыми кулаками, когда человек оступился и вот-вот упадет. Человек, совершивший детский поступок и защищавшийся с детским ужасом.

Его звали Андреас Хенриксен, и он поселился в одной из городских семей. В семье была двадцатилетняя дочь, и однажды ночью ее разбудило присутствие кого-то в ее комнате. Она зажгла свет и увидела, что это Хенриксен, и что он был одет только в домашние тапочки. Он умолял ее никому не говорить и был готов украдкой покинуть комнату. Но девочка закричала, и на крик прибежали ее родители.

Я считаю, что девушка могла бы просто посмеяться над таким ничтожеством, как он. Это было бы жестокостью, но, в конце концов, мы имеем право на определенную степень уединения, включая ночь безмятежного сна. Она не смеялась. Она закричала, потому что у нее были определенные представления о скромности; она считала само собой разумеющимся, что человеческая форма ужасна и что она действительно не может существовать без рубашки. И Янте позволял себе не замечать ужасных зрелищ, потому что взгляд Янте был на ходулях.

Отец девочки также отличался склонностью к вспыльчивости. Не медля ни минуты, он вышвырнул вещи Хенриксена из дома под дождь. Хенриксен оказался в тяжелом положении, и утром посреди дороги красовалось свидетельство его позора.

Весть о его приключении донеслась до фабрики, и когда он пришел на работу, ему пришлось пройти через ряды насмешливых коллег. Андреас склонил голову и ничего не сказал. Но наступил другой день, и его товарищи, казалось, еще не успели насладиться ситуацией. И тогда Андреас показал зубы; Янте увидел, что он загнан в угол. Это заходило слишком далеко. Может быть, вы думаете, что я ничего о вас не знаю? Нет, в этом случае требовалось более крепкое мыло, да еще щелочь и сода в придачу.

«Может быть, ты думаешь, что я что-то не знаю о тебе» — это уловка, которую используют, чтобы предотвратить прорыв плотины. Но когда появляется первая трещина, недостаточно того, что человек, возможно, знает кое-что в общих чертах. В этом случае террор должен быть применен напрямую, с определенными обвинениями. Пусть это будет ложь, главное, чтобы жертва прекрасно знала, что другие с радостью поверят в это.

Андреас оскалил зубы. К первому мужчине, который сделал замечание, когда он вошел, Андреас повернулся и сказал: «Было бы лучше для вас, если бы вы следили за тем, чем занимаются эти ваши подростки после вашего ухода по утрам!»

Мужчина на секунду застыл, не открывая рта. Что знал Андреас? Знал ли он что-то определенное? Он был человеком Янте; пуля просвистела и нашла свою цель. Он понес ее дальше; другой человек начал совершенно неуместно усмехаться, но Андреас, почувствовав оружие в своей руке, ответил: «Хорошо, что у меня нет дочерей, это точно!»

Гробовая тишина.

Нельзя говорить такие вещи. Вопли жертвы не должны быть направлены в нужное русло. Если один человек падает, он не должен лишать радости других. Но Андреас стал свидетелем, а это не подлежит никакому прощению. Молчание закона Янте опустилось на Андреаса Хенриксена, и вскоре после этого он уехал в другой город.

Еще ребенком Андреас вошел в комнату девочки, еще ребенком он боролся за свою свободу. Остальные, в свою очередь, тоже стали детьми; они уставились на него, их челюсти отвисли от испуга.

Ужас перед свидетелями встречается и в взрослых кругах — закон ежедневно борется с ним, мало осознавая, в какой степени ему приходится иметь дело с фантомом. Это было серьезной проблемой в прежние времена, но с появлением официального отправления правосудия свидетель был готов на многое, лишь бы не сболтнуть лишнего. Случалось, что люди вешались, предпочитая не давать показания по делу о прорыве водопровода. Полиция ежедневно сталкивается с подобными вещами; приходится предлагать всевозможные соблазнительные приманки, сердечные заверения. предлагаются всевозможные заманчивые приманки, сердечные заверения по радио и даже солидные гонорары. А свидетели остаются на месте, прячутся в своих домах и верят, что убийцы — это они. Внутри них, как пламя, горит страх перед необходимостью раскрыть что-то в присутствии всего мира….. Кто находится в зале суда? Кто будет читать протокол? Кто будет слушать трансляцию? Свидетель видит себя перед судейской коллегией, всегда с одной угрозой, которая постоянно звучит в его ушах: Может быть, вы думаете, что я ничего о вас не знаю?

Этот бессмысленный страх перед свидетелями мы несем с самого раннего детства. В наших школьных учебниках были яркие истории об отважных мальчишках, которые никогда не проболтаются, и учитель был в восторге, когда читал вслух о таких отважных мальчишках, которых он бы избивал до полусмерти, если через две минуты они оказывались не готовы соответсвовать идеалу. Во время моей учебы в школе был случай, когда меня попросили рассказать, какой мальчик совершил неприятность в туалете — учитель был уверен, что я что-то знаю об этом, и через некоторое время я проболтался. Но потом мне также приказали рассказать подробности поведения того мальчика, и я отказался это сделать. Я не осмелился. Но этот громила так долго преследовал меня, что в конце концов я был вынужден подраться с ним. И надо было видеть его лицо! Его глаза извергали на меня огонь только за то, что я осмелился сказать такое. В деле была замешана кепка — она была обмакнута в экскременты. Хотите знать, что получил свидетель за свои мучения? Очень хорошо, эта грязная свинья подобрала кепку с пола за чистую часть — и этому тоже был свидетель — держал ее в правой руке, схватил меня за волосы левой, и ударил меня той частью, которая была покрыта дерьмом — три, четыре, пять ударов. Сам виноват? Ему сделали замечание и приказали убрать кепку из комнаты.

Я привел этот случай в частности, потому что это такой ужасный пример, но я помню множество аналогичных случаев. Свидетель всегда подвергался преследованиям. Грязная собака обладает толикой фактических знаний, а этого нельзя терпеть, поэтому лирическая проза об отважных парнях, которые никогда не рассказывают сказки. Такие истории пишут преступники о свидетелях.

На ребенка, выдавшего малейшее знание о чем-то, что совершили другие, возлагалось все бремя самого поступка. То же самое относилось и к жертве. Маленькая девочка, подвергшаяся насилию в Янте, несет на себе клеймо на всю жизнь; от нее можно ожидать почти всего, и именно эти ожидания, о которых она прекрасно осведомлена, со временем приводят к тому, что она, как правило, реализует их хотя бы частично. Мы во всем преклоняемся перед старшими. Тот, в кого никто не верит, по собственной воле попадает в ад.

Мы знали это, знали как по так называемому инстинкту, так и по опыту. Как только мы становились жертвами жестокого обращения, наш мир становился миром ужаса, и мы боялись разоблачения не меньше, чем самого преступника. А если мы случайно натыкались на малейшие сведения о чем-то, к чему сами не имели ни малейшего отношения, положение дел было не лучше. После этого нас стали бы преследовать угрожающие взгляды тех, кто был богами нашего мира; дома и в школе мы чувствовали бы на себе эти взгляды. Спустя годы люди могли отпускать замечания, по-прежнему колючие от тайной злобы. Во времена моего детства никто не мог заставить меня выдать морального преступника, кроме как под пытками.

Свидетель был настоящим грешником и нес на себе последствия греха. Когда мне пришла в голову истина, я был вынужден задуматься о мучениках религии и сразу же углубился в историю церкви. Мои подозрения подтвердились. Церковная литература в целом представляет собой набор уроков, как должен вести себя свидетель. Никто из них не является свидетелем, никто никогда не говорил ничего, кроме «аминь». Если бы я выдал хотя бы малую часть того, что я действительно знал в то время, мать пролила бы по мне слезы, а мои учителя внимательно следили бы за тем, чтобы еще один ребенок неумолимо шел к своей гибели. Если это не средневековье, то я не знаю, что это такое! Это закон Янте, безмозглый и беспощадный, потому что его практикующие никогда не позволяют своей правой руке знать, что делает их левая рука.

Однажды на одной из улиц Янте я стал свидетелем зрелища, которое никогда не забуду, пока жив. Один мой знакомый торговец стоял возле своего магазина и разговаривал с другим мужчиной, таким же большим и толстым, как он сам. Я шел в их сторону. На небольшом расстоянии впереди меня шла маленькая девочка. Когда она проходила мимо торговца и его друга, они прекратили свою болтовню, чтобы поглазеть на нее. Когда я подошел на расстояние вытянутой руки, я услышал, что они сказали. «О да, это точно она», — сказали они.

Была интрижка; парня арестовали. А она была жертвой.

Я посмотрел на лица этих двух взрослых мужчин и почувствовал страх. Их губы были мокрыми, глаза-бусинки смотрели вслед ушедшему малышу. А их издевательский смех, который они произнесли, до сих пор вызывает у меня содрогание, когда я вспоминаю о нем тридцать лет спустя.

Говорят, что мы не должны заниматься делами прошлого. В нашу жизнь вошли новые проблемы. Зацикливаться на прошлом — пустая трата времени. Те, кто озвучивает эту доктрину, — люди утонченные, которых можно пустить в свой дом. Но я, например, не допущу их в свой дом.

Мы будем продолжать преследовать свидетеля ровно до тех пор, пока будем сохранять идиотское представление о том, что нам есть чего бояться, и до тех пор, пока будем считать, что страх лучше знания. Знание сопряжено с опасностью; а знание — это независимость, и оно может убедить любого, кто покорится, что он не единственная и неповторимая свинья в мире. А вместе с этим исчезает и весь страх. Мы слишком мало знаем о себе, так мало, что верим, будто свидетель знает больше. Нельзя знать о себе слишком много, как полагают некоторые бодрые трутни. Радость и самоуважение возрастают вместе со знанием.

Но война с глупостью не закончится в ближайшую пятницу. Для этого у нас слишком много спекулянтов на человеческом ужасе.

Я не могу не признать, что все еще нахожусь под властью Янте, где мысль предстает в поясе целомудрия: Ты не должен ничего знать, ибо если ты знаешь, то ты — мошенник.

Я все еще чувствую себя в тисках того, что повелевает: Ты не должен выставлять себя на посмешище в таких вопросах, о которых могут говорить только священники и писатели; у тебя есть разрешение только сказать, что у нас сегодня хорошая погода, или, возможно, что погода отвратительная, или упомянуть об урожае картофеля и жалком состоянии твоей двенадцатиперстной кишки. Но ты никогда не должен заходить глубже этого, чтобы никто не испытывал неловкости из-за тебя. Не пытайтесь рисовать завтрашний рассвет; если вы это сделаете, люди опустят взгляд и почувствуют надвигающуюся опасность. Они учуют мудрость, как дьявол чует кровь христианина. Но, возможно, раз или два в жизни, если вы окажетесь наедине с Янте, он снимет свою защиту. Ему нужен воздух. В этих обстоятельствах в его голосе прозвучит что-то странное, похожее на слезы. Но как он сможет распутать этот клубок ошибок и отклонений? Он не использовал свой шанс в юности, и возможность больше не стучалась в его дверь.

Запрет думать и говорить был самым сложным из всех барьеров, которые стояли на моем пути в то время, когда я был полон решимости найти свой путь к знаниям. Янте заключил истинное знание в мощную крепость из стали и бетона. Эти стены невозможно пробить ни одним известным инструментом или даже динамитом. И тем не менее, он будет держать дверь открытой при малейшем намеке на детское волшебство. Я часто использую это, много раз использовал это здесь, детскую форму аргументации: Я просто сижу здесь и разговариваю, разве вы не видите, и почему я не должен этого делать? Я говорю, вот и все, и, конечно, в этом нет ничего плохого. Я просто продолжаю говорить; какая разница, если я просто продолжаю говорить? Это не может никому навредить, так что позвольте мне продолжать говорить. Почему бы и нет, если я сижу спокойно и говорю? Нет никакой разницы, что я говорю, я просто сижу здесь и говорю.

Янте все еще держит меня на крючке, хотя вы бы отрицали это, если бы видели, как я изменился. Но Янте теряет свою хватку. Прошло уже некоторое время с тех пор, как я впервые осмелился отпустить женщину, когда она не хотела уходить. Ни одного бедного дьявола в моем сердце больше не волнует, будет ли моя потенция обширной и устоявшейся. Я сменил свой рай. Вернее, я потерял свой рай. Тот, кто разрушает свой рай, вряд ли обретет другой. И это только к лучшему.

ПРОДАЖНАЯ МАТЬ

Свидетеля или жертву выставляют преступником — но разве так было не всегда? Нет, не всегда; жизнь может быть гораздо более запутанной. Было дело оптового торговца по имени Остерби и девушки Людовики. В конце концов, решить, кто же был истинным виновником, оказалось довольно проблематично.

Мы, дети, знали понемногу обо всем в своем маленьком мирке, но мы не говорили о том, что знали, потому что ясно понимали, что так будет правильнее. Во-первых, мы давно знали о Людовике и Остерби. Сама она была удивительно немногословна при каждом упоминании этой темы, но она не могла держать язык за зубами — она находила необходимым делать определенные намеки на карманный платок и окно: если платок не был замечен висящим на окне, Людовика никогда не входила в дом.

Она была утонченной. В отношении детей рабочего класса все необычно — одни утонченные, другие нет. Я уже говорил об этом раньше и, возможно, предложил вам частичное объяснение. Это не имеет ничего общего с деньгами, по крайней мере, не поверхностно. Оле Эспен Андерсен был утонченным и как и Георг Хольм. Когда они стали немного старше, утонченные люди их типа постоянно ссылались на «простых рабочих». Рабочий всегда недоволен своей участью, заметил мне один из моих элегантных кузенов, — «… Мы, другие, часто можем найти большее удовлетворение».

Людовика была швеей, хотя это не имеет прямого отношения к вопросу о глупости. Она была утонченной. Она была невысокой и пухленькой. Когда она появлялась на улице, то вела себя с величайшим достоинством, и она была гордостью и радостью Фрекен Нибе. Фрау Остерби была потрясающей женщиной с подлинной утонченностью, чопорной и неприступной манерой поведения — она активно участвовала в миссионерской работе за рубежом.

В мире случается много странного, и вряд ли кто из действительно опасных свидетелей наткнулся бы на факт, имевший место между Остерби и Людовикой, если бы первый не забыл однажды опустить оконную штору. В соседнем дворе было так много тех, кто имел возможность наблюдать это необузданное зрелище, что обычный свидетельский страх был значительно ослаблен благодаря большому числу этих свидетелей. Сетки закона Янте тонкие и защищают все стороны, то есть удерживают все стороны. Но в тот день не повезло, и Остерби проскользнул мимо; это было так успокаивающе для самого себя — знать такие вещи о действительно изысканном человеке.

Мать Людовики не обратилась в полицию. Она пошла к Остерби и пролила слезы по бедной Людовике…

Вскоре после этого брат Людовики занялся бизнесом. Мать Людовики купила небольшой красивый сад. Отец Людовики был колодезным копателем, но теперь он вдруг стал разъезжать по деревне на мотоцикле. Остерби исхудал и стал проводить долгие часы по ночам над бухгалтерскими книгами; торговец из Янте может быть обеспеченным, но редко становится миллионером.

Конечно, существовал надежный выход из затруднительного положения: Остерби мог все рассказать жене, ведь это была единственная угроза, которая висела у него над головой. Обратиться в полицию — вот что с самого начала было запрещено природой в изысканной семье Людовики. Но Остерби не мог заставить себя рассказать об этом жене. К тому же, поскольку он все равно был на крючке, карманный носовой платок все равно продолжал иногда украшать его окно.

Все шло так, как шло в таких делах с тех пор, как начался мир: сначала он погубил себя и получил нож в грудь, в конце концов, даже так. Фрау Остерби плакала, кричала и продолжала в том же духе. Через неделю супруги уехали из города.

Понятно, что человек вынужден пожалеть Фрау Остерби, что и сделал Янте после того, как его злое удовлетворение исчерпало себя. Но можно было бы, например, сделать это несколько раньше. Людовика тоже становится объектом нашей жалости, но никто в «Янте» не жалел ее — жалели ее мать, что у нее была такая дочь!

Единственная цель этого анекдота — показать, что свидетели действительно решаются высказаться, когда их достаточно много и когда ситуация может быть искажена таким образом, что свидетели вполне способны убедить друг друга в том, что им самим никогда бы не пришло в голову совершить такой поступок!

Свидетель-страх и свидетель-террор — это живое подтверждение того факта, что определенная прослойка общества находится именно там, где она нужна. «Нежелание обывателя позволить властям запутаться в деле» — это почти стандартное клише в прессе. Обстоятельства как таковые могут быть хорошо известны, но никто не интересуется, что скрывается под ними. Мы внушили нашим рабам сознание греха с помощью церкви и школы. Но с террором они справляются не плохо сами.

ГОЛОДАЮЩИЙ ХУДОЖНИК

Ребенок чувствует свое ничтожное положение и не может понять, почему и зачем. Точно так же скудны, как и у взрослого, знания ребенка о сущности и объекте террора. Ребенок верит в награду и наказание, в справедливую благодарность и возмездие. Поэтому ребенок очень рано начинает искать причину террора, который ему приходится переживать. «Что со мной может быть не так?» — спрашивает он. — «Что я сделал?» Сознание греха создается на фундаменте биологического первородного греха, имя которому — рост. Единственный грех ребенка заключается в том, что он не сходит со станка, стандартизированного штампованного взрослого уже в тридцатилетнем возрасте.

Ребенок спрашивает: «Что я сделал?» Или вопрос часто ставится в такой форме: «Что во мне такого, что делает меня таким невозможным в глазах других? Как я могу измениться?»

Мы читаем много глупостей о том, что дети стремятся к успеху. Этого они никогда не делают. Они скорее стремятся стать такими же, как все. И только после полного провала в этом деле они утопают в фантазиях о том, чтобы стать единственными и неповторимыми. Ребенок желает блистать, но только в известных и разрешенных областях. Быть в личном смысле чем-то отдельным — это серьезный страх ребенка. И только когда он достигает возраста половой зрелости, он делает отчаянный рывок в этом направлении.

Что со мной не так? Многие дети в ответ на этот вопрос начинают думать, что они уродливы, ужасно уродливы.

В раннем детстве мне было позволено услышать, что я большеголовый и слишком толстый. Сегодня это кажется мне странным, когда я смотрю на несколько своих детских фотографий. Но голова у меня была большая. Мне говорили, что я толстоголовый. Наверняка именно этот факт впоследствии стал причиной того, что я дал себе прозвище Баранья голова. Мое место было со старшими подмастерьями, с которыми нужно было заискивать, и именно в знак комплимента им я называл себя бараньей головой, так как это было явное заверение, что я ни в коем случае не считаю себя таким же, как они, что я ни в коем случае не считаю себя кем-то. Эти ранние фотографии, имеющиеся в моем распоряжении, ничего не говорят о толстоголовости и показывают, что мне ничуть не мешало бы носить на своих костях чуть больше, а не меньше жира. Но моя голова не смогла достичь того состояния, которого, казалось, требовали от нее я и Янте. Она была слишком большой и имела тяжелые черты. Янте настаивал, что она толстая и уродливая. Дело было не только в том, что «младший брат» должен быть наказан за простое существование. Вина должна была иметь под собой конкретную основу.

Потому что он существовал — это заставляет меня вспомнить одну встречу, которая однажды произошла у меня с моим отцом. Я был доведен до того, что сказал, что не просил приходить в этот мир. Отец спокойно посмотрел на меня, погладил свою бороду и сказал ровным голосом: «Никто, я думаю, никогда не посылал за тобой конкретно».

Это было изысканно сказано. Это замечание моего отца уберегло меня от целой горы философского пустословия. Этот человек знал самую суть вещей.

Они говорили, что я уродлив. И поэтому вы можете сказать, что я был тщеславен. Да, естественно. Но тщеславие — это борьба за равенство, и оно не является причиной. Это следствие. О, все эти уничижительные насмешки, которые мы бросаем друг другу, чтобы защититься от результатов собственной низости!

Янте оценивает лицо в зависимости от того, является ли оно обыденным и невыразительным или на нем каким-то образом отпечаталась индивидуальность. Если первое, то это предмет красоты, если второе — уродство. Несколько лет назад я работал охранником в музее. Сотрудники музея были очень раздражены тем, что в офисе всегда следили за тем, чтобы самые белые скульптуры были спрятаны в подвале, в то время как седая и избитая голова Тиберия имела целую нишу для себя. Служители музея никогда не прислушивались к мнению директора, кроме как в случае крайней необходимости. Они смеялись в своих и возмущались от имени публики тем, что самые прекрасные произведения искусства становятся недоступными. Эти самые произведения чаще всего были безнадежно убогими, странными экспонатами, которые, возможно, были «брошены» вместе с более важными приобретениями, или как бы там ни было. Они представляли собой мертвый груз, с которым борется каждый музей как с частью своей постоянной коллекции, но который в данном случае был отправлен в подвал.

В Янте было важно мнение музейных охранников, их и только их. Красивое или уродливое — это были установленные ценности задолго до создания какой-либо красивой или уродливой вещи. Рыжие волосы? Самые уродливые волосы в мире! Это предрешенный вывод еще до того, как человек получил возможность наблюдать за ними! Светлые оттенки очаровательны. Но седые волосы отталкивают, при любых обстоятельствах, без исключения. Кудрявые волосы настолько очаровательны, что заставляют сердце трепетать от восторга. Все обладательницы кудрявых голов понимают это и поэтому стараются выглядеть еще более похожими на овец, чем это было задумано природой. Кудри всегда венчают жесткий и каменный взгляд Янте — кудрявый эксгибиционизм, в основном компенсация. У моего сына с самого начала были кудри, но с тех пор мы их выпрямили, чтобы он не превратился в призовую овцу.

Выразительное лицо — это свидетельство и позор. Музейные охранники также утверждали, что скульпторы древности, хотя они, несомненно, обладали талантом, не были одарены Богом ничем, напоминающим вкус. Они никогда не отказывались от самых уродливых голов, которые только могли найти. Хотя, возможно, это объясняется тем, что у этих отвратительных цезарей, конечно же, были деньги, и они могли хорошо заплатить за свои портреты. Это было в их власти. И будь они прокляты, если не были стаей уродливых грубиянов, как бы их ни звали — Цезарь, Калигула или Август! Тем не менее, были и такие каменные головы, которые стоили достаточно дорого, чтобы вызывать восхищение, несмотря на ужасное впечатление, которое они производили. И мы вполне могли бы услышать то же самое от Янте — какой он был красивый, какая-то отвратительная свинья с огромным состоянием.

Сегодня этот укор, конечно, забыт, но мало что еще имеет то значение, которое когда-то имела для меня эта проблема эстетики. Для меня было немыслимо, как я вообще смогу идти по жизни с такой головой, какая у меня была на плечах. Я ясно помню свои мечты о том, чтобы стать худым, таким худым, что подобного еще не было на земле. Я должен был тащить себя, болезненного и полумертвого, раскачиваясь на двух костылях, но худой — да, никто не сможет отрицать, что я был худым, пугающе худым. Я вижу себя таким, каким я хотел бы быть: семенящим человеком с истощенными мышцами и головой, похожей на ощипанную голову птицы, маленькой, остроконечной, костлявой головой. То, что такая картина вряд ли могла бы сойти за красивую, тоже не имело для меня значения — собственно говоря, я никогда об этом не задумывался. Никто и никогда больше не сможет назвать меня толстоголовым. Снова повторилась история о Волшебнике и Бараньей Голове.

Я уехал из дома в пятнадцать лет и некоторое время мог сам контролировать свое питание. Наконец-то я мог свободно реализовать свои планы. Теперь Янте должен был увидеть джентльмена, который был действительно худым! Я не вел себя так, как другие толстяки, которые ходят и с потрясающим акцентом повторяют старую присказку о том, что раз уж они живы, то действительно едят мало или вообще ничего не едят. Я не проронил ни слова. Я не из тех, кто делает все наполовину. Я просто перестал есть.

Дело было не так просто, потому что я, конечно, энергично боролся, чтобы заставить себя поверить, что на самом деле я совсем не толстый, и от этой веры я отказывался. Так что причина, которую я предлагал себе, заключалась в том, что, отказавшись от еды, я смогу сэкономить деньги, на которые смогу купить глубокие книги. Должно быть, сюда вкралось и многое другое, поскольку я был поражен определенным чувством неполноценности, которое неизменно приводило к мечтам о самоубийстве. Таким образом, отказываясь от еды, я одновременно покушался на свою жизнь и старался сделать себя красивым. Я примирил эти две идеи, подумав о том, какой красивый труп получился бы из меня.

Между тем, я был уверен, что девушки обернутся, чтобы посмотреть на меня, когда я вернусь домой в Янте, потому что было очевидно, что моя огромная толстая голова была истинной причиной того, что они не испытывали ко мне никакого интереса, отказывались разговаривать со мной или даже терпеть меня. Ах, но я никогда не подвергал их проверке и поэтому не мог быть уверен, ненавидят они меня или нет. Я действительно верю, что это так, но до такой степени, что, слава Богу, мне никогда не удавалось привязать себя к кому-либо из них. Конечно, сегодня меня волнуют не они.

После нескольких дней голодания я был вынужден против своей воли признать, что человек должен есть, особенно когда ему нужно работать. И я упорно трудился. Насколько тяжело, не знал даже я сам; моим единственным мерилом было то, что я привез с собой из Янте, и поэтому я считал только свои обычные рабочие часы. Чтение и письмо не считались работой в Янте, и я до сих пор не считаю их таковыми; отчасти потому, что не могу полностью избавиться от влияния древних сентенций, а отчасти потому, что Янте в определенной степени прав в своем взгляде. Быть рабочим — тяжелая жизнь, и от него требуется такая же интенсивность мысли, как и от изобретателя, хотя мысли этих двух типов ума сильно отличаются по качеству. Ровное горение, которое мыслительный процесс вызывает в мозгу, лучше всего поддерживать хотя бы полугодовым бифштексом.

Но когда человек день занимается физическим трудом, а ночь — глубокомыслием, глубокомыслие тоже дает о себе знать в виде истощения. Я читал Библию, потому что вбил себе в голову, что под ее обложкой должно содержаться что-то важное. Я стал настолько сведущ в Писании, что заставил даже некоторых набожных людей Янте прислушаться и обратить внимание. На страницах своего дневника я писал серьезные трактаты по этическим проблемам. Они были настолько проникновенны, что я никогда больше в веках не смогу серьезно относиться к логике. Как вы понимаете, я был на охоте. Я что-то искал. Я был вовлечен во что-то и не осознавал этого. Я искал что-то, но не знал что. Я взял в библиотеке громоздкую книгу о насекомых и изучал ее в глубокой тайне. Это был тяжелый, концентрированный материал, но я методично прорабатывал многие сотни страниц. И что же я сделал после этого? Я купил бумагу и переписал всю книгу! Вечером ученый человек садился в одиночестве при свете лампы и писал красивым почерком — по десять, двадцать страниц каждый вечер. Почему? Спросите у человека на Луне. Я закончил работу и долгое время таскал эту чудовищную рукопись с собой. Это была моя гордость и мой горький позор. Полубезумный от беспокойства и страха, если бы мне пришла в голову мысль, что я оставил листы валяться там, где кто-то мог их увидеть, я бы помчался домой. Моя духовная жизнь, моя эротика и мой пост были государственной тайной огромной важности. Я откладывал деньги, покупал книги, практиковал «безбрачие» и пил воду, чтобы успокоить желудок.

Как я уже говорил, я не смог провести полный пост, хотя мне удалось прожить с Нового года до первого апреля на двадцать шесть крон. Я вел денежный счет, и при изучении моих записей становится ясно, что главным мотивом была экономия денег. Прежде всего, под заголовком каждого дня я записывал очень небольшое количество еды, которое я потреблял: Тонкий кусок хлеба. Картофель среднего размера.

Но по прошествии трех месяцев, бедный парень, я не уменьшился! То есть, я потерял половину своего прежнего веса и и лишь тонкий слой сухой кожи покрывал мои кости. Но череп просто невозможно уменьшить голоданием. Моя голова была такой же большой, как и раньше. Хотя я стал уродливее, чем когда-либо, я сохранил свою прежнюю голову! моя старая голова! Я посмотрел на себя в стакан и к своему огорчению, понял, что моя голова, если и изменилась, то стала еще больше. Она казалась вдвое больше прежней, венчающая, как и прежде, тело, состояние истощения которого было ужасающим. Больше всего я напоминал зародыш.

Я со слезами на глазах посмотрел на свои великолепные книги и решил, что с меня хватит. И с этим все мои возможности когда-либо стать библиофилом рухнули. Что толку от книг, если человек не может выбросить их из головы?

В отчаянии я поглотил буханку коричневого хлеба. Ничто и никогда не было для меня таким вкусным, как этот хлеб, хотя он был мокрым от слез поражения и раскаяния. Как лошадь, я упорно поглощал буханку, пока она не кончилась; после этого я рухнул на пол и завизжал, как загнанный поросенок. Судьба нанесла свой удар, и единственная в мире свинья лежала, корчась в агонии, слишком ужасной, чтобы ее выносить. Это было похоже на то, как если бы я проглотил раскаленный уголь. Прибыла помощь, и меня уложили в кровать, где я продолжал кричать. Привыкший к скудному рациону, мой желудок внезапно и без предупреждения получил целую буханку коричневого хлеба. Доктор вливал в меня лекарства, а я продолжал кричать; потом, когда в порядке эксперимента он влил в меня другой состав, я ревел как динозавр. Они вливали в меня лекарства, еду и добрые советы, пока я не заглушил собственные крики. Через восемь дней я снова был на ногах, и это было чудо, которое расходилось с намерениями врача. Я ни словом не обмолвился о том, что привело к приступу. Это я хранил в секрете.

Ранее я рассказывал об этом эпизоде своей жизни с совершенно иной точки зрения. Было время, когда он представлялся как история мальчика, который, выйдя в мир, был вынужден жить так экономно, что из-за этого подорвал здоровье. Он работал по двадцать часов в сутки и не давал себе отдыха, но он был примером для человечества. Я вижу по вашему лицу, что вы вдруг узнали эту историю. Да, это старая история с множеством вариаций. Обратите внимание, что глаза учителя наполняются слезами, когда он рассказывает о еде мальчика, которая занимает три четверти пространства и в книге, и во рту учителя. Ее было так мало! Картошка среднего размера, возможно, с небольшим количеством соли, но это чаще всего было на воскресный ужин. Я действительно кое-что знаю не только о зоологах, но и о библиофилах и голодающих художниках.

Сейчас я чувствую себя настолько свободным от дел такого рода, что вполне могу посмеяться над ними. Однако мало кто осмеливается смотреть на них, чтобы посмеяться. И после этого они лежат, как камни, в их сердцах.

САМОУБИЙСТВО

Дважды я совершал самоубийство, второй раз с помощью яда и на полном серьезе. В результате я проспал двадцать четыре часа, а проснувшись, испытал чувство гордости от того, что для избавления от жизни мне потребуется еще больше. Это было однажды, когда я уже совсем перестал пытаться бороться дальше.

Первая попытка была скорее похожа на генеральную репетицию. Мне было лет одиннадцать, когда меня охватило огромное желание увидеть себя трупом, вернее, чтобы меня видели таковым. Присутствовал и обычный мотив самоубийства: Месть! Человек убивает себя, чтобы другие плакали горькими слезами и содрогались от угрызений совести, что только пойдет им на пользу!

В нашем дворе стоял дуб, и под ним я сделал все приготовления, чтобы покинуть свой бренный мир. В полумраке раннего вечера я закрепил петлю на одной из нижних ветвей и, затаившись, стал ждать, когда кто-нибудь придет.

Первыми, кто прошел мимо меня, были двое семилетних детей. Я успел, пока они меня не заметили, встать на цыпочки и просунуть голову в петлю. В тот момент, когда они шли рядом, я высунул язык, ужасно скривился и уже готов был задохнуться.

Молодые люди остановились и уставились на меня. Они не не произнесли ни звука. Ситуация длилась, наверное, минуту. Их лица блестели в темноте. Хотя я находился лишь в полубессознательном состоянии, я получал огромное удовольствие от своего дискомфорта. В конце концов они отошли на несколько шагов и сразу же удрали. Тогда я освободил свою голову от петли и освободился от веревки.

Осознание того, что человек прибегает к таким мерам, не утешает, потому что его нынешние суждения основаны на предположениях настоящего, а не прошлого. Человек не вспоминает факты в их истинном свете. У меня не было цели кого-либо напугать. Я стремился скорее к сладострастному переживанию смерти через повешение. Поскольку меня больше никто не любил, я полюбил себя. Когда мир становится слишком обидным, мы остаемся одни, и кажется, что все против нас, наше воображение останавливается на петле. С повешением связано что-то вроде магии, которую нелегко объяснить. Наше выдающееся общество совершает, держа в руках закон, странный акт подвешивания людей в воздухе.

Я часто задумывался, не убил ли я человека только ради того, чтобы быть повешенным за это, ради риска быть повешенным. Нет никаких убедительных доказательств того, что человек находится в невыгодном положении на эшафоте или на кресте.

МОРАЛЬ И ТЕРРОР

Люди зрелого возраста учат нас разнице между добром и злом, так они себе представляют. На самом же деле они внушают нам нечто совершенно иное: они мстят нам за свое собственное детство.

В раннем возрасте мы развиваем в себе чувство осторожности. Мы не можем знать, когда наши старшие найдут повод напасть на нас. Мы ходим в состоянии вечного страха перед всем новым. В школе учитель ругает нас за то, что мы не задаем вопросов, а причина в том, что на педагогических конференциях он постоянно твердит, что у детей пытливый ум. Но учитель забывает, о чем именно ребенок хочет спросить. Он на полном серьезе воображает, что ребенку может быть интересно узнать точную численность населения Либерии. Ребенок вскоре узнает на собственном опыте, что вопрос на уроке может привести практически к чему угодно. Он может затронуть пару тем, которые его учителя считают опасными. И что это могут быть за темы, невозможно узнать заранее; они могут проясниться, например, не более чем неожиданным словесным нападением и последующим дождем ударов. Давайте, дети, задавайте вопросы! Нет, спасибо! Мы все задавали вопросы и вскоре, к своему ужасу, узнавали, к чему они приводят. Более того, дети слишком умны, чтобы задавать вопросы учителю, который выпрашивает их. Они знают, что он еще более опасен, чем другие.

Основы нашей робости были заложены в те времена, когда мы с опаской относились ко всему, что напоминало о новизне, не будучи в состоянии понять, приведет ли это к похвале или к хорошей порке. Этот дух нерешительности засел в нас на всю жизнь каждый раз, когда мы сталкиваемся с новой ситуацией, которая, вполне возможно, может обернуться какой-нибудь страшной ошибкой. Нерешительность — это боязнь учителя.

Ежедневно мы сталкиваемся с этой формой ужаса: в газетах, в политике, везде. Люди склонны подходить к новой проблеме в эмоциональной панике. Они считают, что что они различаются в зависимости от личного мнения, тогда как на самом деле они различаются в зависимости от индивидуальной формы ужаса. Накануне любых выборов ужас шагает по улицам с блестящим черепом наперевес. Покажите мне человека у власти, который не путает свою веру с мнением своих избирателей, а в качестве основы своей работы использует неясные, бессмысленные и неконтролируемые линии, и я покажу вам человека, который своими действиями честно пытается докопаться до причин социальных бед.

Мы действуем исключительно на основе страха. Когда я был ребенком, в прессе постоянно появлялись слезливые рассуждения на тему перенаселения. Не пройдет и ста лет, как в мире почти ни для кого не останется места! Позже журналистские слезы полились из другого источника. Всего несколько лет назад та же пресса была переполнена пространными рассуждениями о том, чем все закончится, когда никто больше не захочет иметь детей — была всеобщая мобилизация социологов, священнослужителей и самого Бога, чтобы трубить о том, что людям теперь есть о чем серьезно задуматься!

Но когда в 1929 году случился потоп, мы быстро отбросили социологов, священнослужителей и Бога и снова начали лепетать о перенаселении. Некоторые уже выяснили, что беда лежит на бедных классах, потому что в прошлом поколении они произвели на свет слишком много молодых. Немногим хочется вспоминать, что говорили по поводу аморального отказа иметь детей в 1928 году. Мораль не имеет ничего общего с Богом, но имеет много общего со страхом и умственным застоем.

Среди табу, с которыми мы сталкивались в детстве, были и такие, которые определили ход нашей жизни. Ребенок ищет решение жизненной загадки; ищет с сомнением, с опаской и, не найдя прямого ответа, торопливо переводит взгляд в сторону известных табу. Ведь именно там существует нечто, что старшее поколение желает сохранить в тайне! Старые владеют всей истиной и всеми объяснениями и настаивают на том, чтобы скрыть их от молодых. Таким образом, ужас быстро отучает нас рассуждать, и сразу же сеются семена будущих воров, фальшивомонетчиков и других преступников. В начале жизни мой страх перед пьяницей сменился непреклонным восторгом при мысли о выпивке. После аттестации и облачения в мантию зрелости я однажды спрячусь в лесу и напьюсь так, как никто из тех, кого я когда-либо видел. Я упивался этой мыслью. Мои фантазии переросли в многодневные сны, наполненные сентиментальной печалью, смешанной с чувством мужественности. Я слышал, как мой брат Петрус высказывал свое мнение по этому поводу: Алкоголь — это угроза, ужасная угроза, и ее нужно устранить. Колодец должен быть запечатан, пока ребенок не упал в него и не утонул. Он не знал и не мог понять, что пропаганда воздержания и фактический запрет поместили самый глубокий колодец, когда-либо вырытый посреди общественного пути. С другой стороны, напрашивается вывод, что никто не роет колодцы посреди дороги, не имея на кону личных интересов.

Это были дети, которые, столкнувшись с ужасом, превышающим средний, проходили обходной путь больше среднего.

АМБАР АДАМСЕНА

Дома у нас был один запрет, который в мои ранние годы был таким же мрачным и грозным, как и запрет на алкоголь. Он гласил: Ты не должен проходить через ворота Адамсена.

Я чувствую темную тень этого и по сей день и довольно часто просыпаюсь ночью от какого-то дурного сна о сарае Адамсена.

Адамсен был крупным внушительным парнем, который сразу напомнил мне Кристиана IV, хотя ни малейшего сходства не было. Он был неисчислим, как пастушья собака, нежен, как голубь, и свиреп, как медведь. Он владел словом, как Эйгилл Скаллагримссон. Адамсен был фигурой, которую все боялись. Мы знали только одного человека, который осмелился выступить против него, и это был фермер Роланд.

Мы также боялись Роланда, хотя он походил на Адамсена только в знании языка — этих двух мужчин объединяло жестокое и показательное чувство юмора. Роланд вообще был непопулярен: его язык был слишком острым, и он редко выставлял себя в таком свете, чтобы у кого-то была возможность ему отомстить. Однако посвященные знали, что слово Роланда так же хорошо, как и его залог. Отец никогда не забывал, что Роланд однажды протянул ему руку помощи; речь шла всего о десяти кронах, но еженедельное жалованье отца составляло девять, так что, в конце концов, это была неплохая сумма. Отец вернул долг в условленный день, и с тех пор между ними установилась легкая дружба. Время от времени они останавливались на улице, чтобы поболтать, но кроме этого между ними не было никакой близости. За холодной внешностью Роланда скрывалась душа идеалиста. Это было далеко не так в отношении Адамсена. Роланд был полным трезвенником. Адамсен пил. Не каждый день, но по случаю. Это подпортило его репутацию в Янте, где мы признавали только абсолют. Наши умы признавали только трезвенников и пьяниц.

В детстве я долго верил, что, по крайней мере, в этом направлении ценности определенно установлены. В муках вечных сомнений и неуверенности я стал настаивать на определенной линии разграничения, проведенной алкоголем. Эта линия отделяла добро от зла. Злые пили. Добродетельные принадлежали к обществу трезвости. Я ухватился за этот вывод и твердо придерживался его. В конце концов, это была своего рода точка опоры в изменчивом мире сомнений. По-детски? Да, но бесчисленное множество взрослых верили и продолжают верить в то же самое: тысячелетие пройдет, когда алкоголь будет уничтожен. Это почти религия.

Однажды, когда отец стоял и беседовал с группой мужчин на обочине дороги, я услышал несколько резких слов, сказанных в адрес Роланда. Он часто давал повод для критики.

Внезапно я встревожился. Что они говорили о Роланде? Был ли он нехорошим человеком? Был ли он беспринципным?

В моем сознании что-то разлетелось на кусочки. Может ли один трезвенник верить, что другой трезвенник нехорош? Это было невозможно! Что они имели в виду?

Я размышлял над этим вопросом некоторое время и в конце концов был вынужден рассказать о своей проблеме отцу: «Скажите, отец, это все ложь, что Роланд не пьет?»

Отец посмотрел на меня с удивлением. «Кто-нибудь говорил такое?» — спросил он.

Нет, никто не говорил.

Тогда что ты имеешь ввиду, спрашивая об этом?

Я не смог найти ответа. Меня охватило паническое сомнение. Именно детские переживания такого рода богословы проецируют на небесный экран как материал для душевной борьбы. Ибо в нем таилась еще одна ужасная мысль: Возможно ли, что это Отец был злым, раз так плохо отзывался о трезвеннике? Разве Бог не добр?

Мать Адамсена повесилась. Мать Роланда дожила до глубокой старости; она была прикована к постели, но никак не могла умереть. В конце концов она попросила старого Роланда разжечь огонь под ее кроватью. Это было сделано с помощью маленького пучка соломы. Я рассматриваю эту практику в свете символического сожжения ведьм, хотя, возможно, я ошибаюсь. Что бы это ни представляло, старики были такими же невеждами, как и я. Они говорили, что когда старый человек находится между жизнью и смертью, это происходит потому, что ни Господь, ни Дьявол не хотят заполучить его душу, но когда под кроватью разводится огонь, противоборствующие силы вынуждены прийти к решению. Отец Роланда развел огонь под кроватью своей жены, и вскоре после этого старуха умерла.

Это случилось до моего времени; в моем детстве это было делом приходской истории. Но однажды Роланд и Адамсен встретились на улице и чуть не подрались. Хриплые крики Роланда раздавались далеко вокруг, и люди стояли, заглядывая в приоткрытые двери. У Адамсена был мягкий, вкрадчивый голос — о, такой мягкий! И у Адамсена было самообладание — его вопросы были не иначе как дружескими! Роланд излагал простые, грубые истины, сплевывая, когда говорил. Адамсен улыбнулся. Возможно, Роланду не хватало эффективного материала; он прибегнул к нелицеприятным упоминаниям предков Адамсена. Это он сделал потому, что Адамсен исповедовал теорию переселения душ. В конце концов Роланд вдруг высказал мнение, что Адамсен произошел от ослов.

Адамсен улыбнулся. А каково мнение Роланда по вопросу о его собственных предках, поинтересовался он.

Адамсен мог бы не впутывать в это его предков, — прогремел Роланд.

«Как там было с твоей матерью?» — ласково спросил Адамсен. — «У нее должен был быть огонь под кроватью, не так ли?»

«А твоя!» — прорычал Роланд — «У нее была веревка на шее, так ведь!»

Адамсен усмехнулся. У него было лицо самого дьявола, скрытое под этой улыбкой, как мог видеть каждый. Он оглянулся вокруг, но дорога была пустынна. Ни одного лица ни в одном окне. Нет, люди были слишком мудры, чтобы показываться на глаза. Тогда Адамсен еще раз пристально посмотрел на Роланда и пошел прочь.

Однажды Адамсен сидел в пивной и опрокидывал стаканы с одним из своих сородичей, фермером Солве. У последнего была репутация, схожая с репутацией Адамсена. Когда прошел день и виски сделало их способными почти на все, Адамсен вышел на кухню, чтобы пригласить девушек. Сольве последовал за ним и был столь же обольстителен. Вскоре между ними разгорелся спор о том, кто из них обольстительнее, который перерос в перебранку, а перебранка — в драку. Они катались по полу кухни среди буйства женских криков, и в конце концов Сольве удалось вцепиться зубами в большой палец Адамсена. Он прокусил его до кости. Но тут он сам неожиданно получил укус в то место, где не было кости, чтобы устоять перед зубами Адамсена. Завывая, они расстались. Несколько месяцев Солве лежал в постели и болел, как сказано в Первой книге Моисея, тридцать четвертая глава, двадцать пятый стих.

Ты не должен проходить через ворота Адамсена! Как жутко звучат эти слова! Я много размышлял над этим вопросом, но, в основном, непроницаемый мрак по-прежнему окутывает всю проблему. Часто мне кажется, что я боюсь не столько самого предписания, сколько чего-то неясного и забытого, что когда-то происходило в сарае Адамсена.

Все дети имели свободный доступ к владениям Адамсена, и никто никогда не получал от него грубого слова, за что бы мы ни взялись. Мальчики чувствовали себя взрослыми на его ферме и с умным мужским выражением лица выполняли работу по вывозу навоза, уходу за скотом, выгону скота на пастбище.

Это отец использовал в качестве уловки: всякий раз, когда у нас возникало желание помочь кому-то, мы могли подключиться и помочь матери. Адамсен мог и сам справляться со своими сельскохозяйственными делами; за словами отца, которые он произносил, скрывалась опасная сила. Однако они ничего не дали, так как мы находили больше удовольствия в том, чтобы помогать другим. Возможно, что отец осознавал только одну причину, которую он назвал, но только это не могло сделать его наказ таким судьбоносным. Где-то в глубине души я чувствую, что в — этот момент я нахожусь рядом с одной из великих главных дорог жизни… но каждый раз, когда я верю, что стою на ней обеими ногами, готовый следовать за ней, куда бы она ни вела… она тает и исчезает. Нет, здесь я опираюсь на скалу необъяснимого. Самое подходящее выражение, которое я могу найти для этого, не очень подходит, хотя мне оно кажется нагруженным судьбоносным смыслом:

В детстве я убежал из сарая Адамсена. С тех пор я был заперт. Но вот уже пять с половиной лет я возвращаюсь к нему, к амбару Адамсена.

Да, так я выражаю это. Для вас это мало что значит, и никогда не может значить больше. Для меня оно тоже не значит многого; только то, что оно дает голос огромному, дикому чувству, как будто весь амбар в огне, как будто сам Янте в огне, весь город, стены рушатся в клубах дыма, искр и известковой пыли. Гибель Янте! И в то же время нечто совершенно иное, совершенно противоположное. Это Книга Откровения.

Но, видите ли, все это — радость. Но радость настолько огромная и дикая, что ребенок спрятался в слезах. Мы не можем смотреть на молнию, потому что если бы мы это сделали, то увидели бы небо и ослепли.

В стене у фермы Адамсена покоился святой камень. И это я должен сказать вам сейчас, хотя для вас это всего лишь греческий язык — я был полон священного ужаса и не мог сказать этого в то время, когда говорил о камне. Теперь я могу сказать это, потому что я заглянул в пламя, охватившее амбар. Я видел надпись на нем? Да, я не знаю лучшего способа выразить это, чем то, что я видел ее: Она пылала загадочным огнем полукругом над священным камнем, и от надписи шел дым: «Не входи в дом отца твоего».

Я стою, вглядываясь в полумрак внутри сарая. Ползком, как черви, мы пробрались туда… в сарай моего отца. Да, я иду по краю чего-то, но не знаю чего. У моего отца не было сарая.

Я стал другим человеком. Беглец повернул и пересекает свой след. Но он не сможет пробиться сквозь пламя в сарае Адамсена.

Прошли годы. Далеко во времени и пространстве лежит Янте. Но сарай совсем рядом, и он до крыши наполнен огнем. Я снова крадусь в направлении сарая Адамсена, как тогда я делал почти каждый день, крадусь, как крыса, к сараю Адамсена, где ребенок молился Астарте.

Но я изгнанник, который теперь должен довольствоваться изучением старых следов на земле возле сарая Адамсена.

В сарае Роланда все было приятно и чисто. Там не кишела молодежь.

В сарае Адамсена у нас с Агнес была пещера в сене. В сене у нас хранились яблоки. Это было прекрасно — иметь запретный плод в запретном доме. В нашей пещере был тусклый свет; мы сплели из сена маленькую решетку, что-то вроде венецианской шторы, чтобы можно было видеть пол сарая и знать, что там происходит и кто находится в сарае. Вокруг нас шуршали мыши. Ползающая по балкам, ласка была злым духом этого места…

Наша радость была величайшей.

В течение нескольких лет существовало мнение, что Адамсен может умереть практически в любой день. Он опустился и страдал от нескольких недугов. Но Адамсен продолжал жить, и чувство неуверенности вокруг него усиливалось. К старости он стал более опасным, и совершенно неожиданно ему могло взбрести в голову уладить какую-нибудь давнюю обиду. Однажды, в одном деле, он даже отомстил после тридцатилетней задержки. Когда Адамсен шел по улице, взрослые люди исчезали в удобных дверных проемах. Они не заботились о том, чтобы напоминать ему о своем существовании. Это был жесткий метод возвращения в детство. Адамсен оставлял после себя чистые вещи.

Ему нравилась борьба, и теперь, когда он стоял на пороге смерти, он, вероятно, понял, как его обманули. Конфликт дал ему опыт, он научил его, что Янте отдает скипетр тому, кто осмеливается нанести удар и лишь улыбается, когда кто-то говорит: «Может быть, ты думаешь, что я чего-то о тебе не знаю?» В этом случае Янте сам пугается и вынужден неожиданно добавить: «А что кто-то знает на самом деле?» Человек начинает бояться. Ведь если ничего не знать, то можно поверить что Адамсен опасен.

Теперь, возможно, он ходил, пиная сам себя: завоеватель опоздал.

Янте пришел к общему выводу, что Адамсен не мог умереть. Но когда в эту легенду поверили все, жизнь ушла из него. Однажды утром по скептически настроенному городу разнесся слух, что Адамсен умер.

Но прежде чем поверить в это, мы должны были увидеть это в печати в вечерней газете. Я тяжело переживал его уход, и я уверен, что в тот день многие разделяли мою печаль. Мы предполагали, что его уход станет для нас облегчением. Но в действительности это выглядело так, как будто рухнул уголок вселенной. По сей день я не могу поверить, что Адамсен действительно умер.

Я вижу в окружении моего детства основные элементы религии, основанной на ужасе. В амбаре Адамсена все это было сконцентрировано; экстаз и ужас были пламенем, которое поднималось к небу, амбар Адамсена сам по себе был точкой соприкосновения между небом и адом. И владыки этих царств-близнецов были объединены в самом Адамсене. Он был владыкой амбара. Он был Богом и Люцифером, и святой камень был вмонтирован в стену и рая, и ада. Когда я плакал оттого, что трезвенник Роланд не был свободен от несовершенства, это было потому, что тогда я понял, что он не был Богом во всей Его благости; И тогда Адамсен протянул из ада свою мрачную руку и занял небеса, у которых не было правителя.

Что-то важное ускользнуло от меня. Если бы мне удалось проникнуть в пламя в сарае Адамсена, я бы смог изложить вам самые глубокие корни того, что произошло в Мизери-Харбор. Сейчас я могу только сказать вам, что это такое. Я не могу доказать свои слова, но я буду настаивать на них, ибо они звучат во мне, как сама истина. Если я смогу пробить эту стену пламени, я вернусь к тебе всеведущим.

Рай и ад — вот границы террора, между которыми проходит детство человека. Здесь есть иисусизм и паулинизм, индивидуально и коллективно.

Я не проникну в пламя. Но все, что я рассказал вам до сих пор, и все, что я расскажу вам позже, предназначено не для того, чтобы положить камень на камень и, в конце концов, восстановить амбар Адамсена. Ибо у меня есть ключ к запертым шкафам, которые вместе и есть амбар Адамсена. И я был так близко к пламени, что волосы опали с моего лица, и тогда я увидел нечто в нем. Это случилось в последний раз, когда я стоял лицом к лицу с Джоном Уэйкфилдом в Мизери Харбор, и он прижал меня к себе так, что цепи растаяли и отпали, и все мои дьяволы вышли на свободу, когда само существо этого человека и все, что он говорил и делал, источало: Может быть, ты думаешь, что я не знаю чего-то о тебе? Затем нас охватило пламя живого огня, и амбар Адамсена внезапно перенесся в Мизери-Харбор.

В этот момент мне было дано увидеть, что террор противостоит террору до такой степени, что каждый наш глоток воздуха — это раб терроризма. И я твердо решил жить без террора.

ГРЕХ И ИСКУПЛЕНИЕ

Я вижу перед собой курган земли; всегда раньше он был твердой скалой, но теперь из него течет родник, и родник говорит сокровенно. Там, у источника, я сижу и не буду иметь ничего общего со всеми теми, кто воет и стреляет, кто кричит, танцуя о Фаллосе, и со всеми теми, кто покупает свои мнения на Риальто (театральный район Нью-Йорка прим. переводчика) и считает, что то, что они знают о себе, они знают и о других.

Если бы только дело об убийстве можно было довести до логического конца — такого никогда не было и быть не может — и тщательно установить каждое звено цепи, то стало бы очевидно, что человек, которого повесят за убийство, всегда другой, а не убийца. Ибо он тоже убивает себя; он — самоубийца, сбившийся с пути. Тот, кто должен был бы отправиться на виселицу, если кого-либо туда отправить, возможно, сам жертва, но может быть и так, что его убийц так много, что только тот, кто жаждет наказания, должен быть схвачен и повешен.

По дороге к зрелости, где все сыро и незакончено, бродят черти, которые позже превратятся в камень в стене. Они не сгущаются раньше времени, но взрослые люди отдают приказы, которые прямо противоречат законам природы, в результате чего ребенок видит своих собственных чертей и поддерживает их жизнь, глядя на них. Взросление — это приваривание к месту каждой последующей стадии развития, которые в совокупности и составляют сегодняшнего человека. Если мы ненавидим этого человека, то это потому, что мы слепы и потому, что мы сами не развивались органически под давлением террора. Человек создан из «первородного греха». Другого материала не существует. Единственная доктрина искупления, достойная рассмотрения, — это та, которая позволяет каждой стадии развития искупить свою вину в мире без вмешательства садистов и вандалов.

Человек — это пирамида. Органический рост сужается вверх к конечному результату.

По правде говоря, именно в это верится: что пирамида была пирамидой с момента закладки первого камня. Но это не так.

Фараоны имели возможность наблюдать множество отдельных неровностей в ходе строительства, пока их рабы таскали каменные блоки.

БУРЖУАЗНЫЙ И ПРОЛЕТАРСКИЙ

Только сегодня вы указали, что я слишком мало говорил о деньгах. Ваша мысль заключалась в том, что экономические проблемы, безусловно, должны оказывать сильное влияние на ребенка в условиях нехватки денег.

Вы не единственный, кто придерживается такого мнения. Это кажется таким приятным и очевидным.

Но это грубая и вульгарная ошибка, и часто она формулируется следующим образом: Бедным некогда заниматься теми проблемами, которые часто беспокоят детей среднего класса. Бедные должны бороться за хлеб и думать прежде всего об этом.

Нет времени! Я сказал вам достаточно, чтобы вы поняли, почему я не могу не смеяться над этой точкой зрения. На что у бедных никогда не хватает времени и возможностей, так это на независимость.

Деньги — это последнее, на что обращает внимание бедный ребенок. Его борьба происходит на более глубоком и примитивном уровне. Он требует власти напрямую, без посредничества денег.

Деньги, по его мнению, — это не то, за что нужно бороться. Деньги — это то, что человек получает от господ из высшего класса, если каждое утро приходит на работу вовремя и делает то, что ему говорят. Или выиграть их в лотерею. Или происходит чудо. Рабочий мечтает найти кучу сокровищ. Или о неожиданном наследстве.

Как следствие, глубокая безысходная ярость человека без работы. Он проводит все свое время в ожидании. Ненависть проникает в его сознание: Вышестоящие мошенники предали его. Они больше не дают ему шанса появиться на месте и топать по улицам города в соответствии с установленным графиком. В пятницу он не получает конверт с деньгами. Его обманывают.

Он не усвоил в детстве, что борьба за власть должна быть непрямой. Он хочет, чтобы он нравился людям и, поскольку он им нравится, чтобы они давали ему все, что он должен иметь. Этого не происходит. Властелины верхушки не расстанутся со своими деньгами, пока он не совершит эту проклятую ежедневную минутную прогулку на фабрику.

Что ж, он подчиняется. Но затем может произойти катастрофа, в центре которой мы находимся сегодня: завод может закрыть свои двери. И что тогда? Он останется без работы. Больше никаких денег в конверте по пятницам. Теперь он безработный! Я считаю, что у него есть неотъемлемое право на работу. Произведены целые армии Янте, и для них должны быть найдены места. Система требует этого, потому что при методе образования, который лишил сотни тысяч людей менталитета, эти сотни тысяч теперь оказались в ситуации, из которой им не выбраться без умственных способностей.

У пролетария, согласно пророкам последнего времени, нет времени на сексуальность. Но если у мещанина и не было времени на какие-либо скромные причуды, как хотели бы нас убедить современные психологи, то, по крайней мере, у него его было значительно меньше, чем у пролетария. Для меня также очевидно, что слабое и косвенное сексуальное потрясение в детстве предполагает прекрасное экономическое будущее, а именно будущее мещанина. Он был экономным все свои дни. С другой стороны, дикий неконтролируемый всплеск секса в детские годы приводит к экономической имбецильности: пролетарий.

Дети рабочего класса опустились, и ничто не будет иначе, пока они остаются опустившимися, рожденными и воспитанными в преступном мире.

Когда общество сталкивается с реорганизацией на радикальных началах, первые сигналы бури всегда исходят от дезертиров из партии, уступающей позиции. Никогда рабы не начинали успешную борьбу против рабства; дезертиры из феодального государства были теми людьми, которые сто пятьдесят лет назад заложили идеологическую основу для восстания среднего класса. От Маркса и до наших дней движения рабочего класса всегда черпали свою идеологию у дезертиров из среднего класса. Всегда будет верно то, что низший класс не начнет действовать до тех пор, пока лучшие умы высшего класса не поймут, что последний уже не в состоянии справиться со своими задачами. При первых признаках такой слабости вытесняющий класс поднимается, как приливная волна. Общество, построенное на классовой системе, падает, когда его структура анализируется и становится понятной. Социал-демократы из среднего класса желали превратиться в буржуазное государство; теперь они заплатили кровью за отсутствие дальновидности.

Карл Маркс поставил все общество под свой пристальный взгляд. Фрейд довольствовался индивидом среднего класса, и довольно забавным результатом этого стало откровение для многих участников рабочего движения, что такой человек из четырех букв, как мещанин, на самом деле не является пролетарием. Но мне кажется, что человечество уже потратило достаточно времени на откровения. Все попытки ввести неизвестные величины и иррациональные претензии на новый день, который все равно должен был наступить, следует, как мне кажется, пресекать в зародыше.

Для бедного ребенка деньги значат не так много, как можно себе представить. Или, если сказать более точно: Деньги означают нечто иное, чем мы думаем. Для ребенка пролетариата они не являются символом власти. Деловой человек знает, что деньги совершенно бесполезны, запечатанные в банковских сейфах. Пролетарий верит в золотой стандарт, пока не становится слишком поздно. Борьба полов была слишком прямой. Борьба за власть была слишком примитивной и бесхитростной; мы больше не обезьяны. Когда все наши поражения происходят на поле боя, которое относится к каменному веку, у нас не остается сил. Затем начинается ритмичный стук деревянных башмаков на улице, мужчины Янте идут на фабрику.

Это практическая договоренность для власть имущих и человеческая гибель для остального общества. Когда-нибудь мы возвысим человека над системой и создадим условия, которые были заранее проанализированы.

Некоторые современные психологи с помощью Фрейда выяснили, что пролетарий не разделяет сильного интереса буржуа к вопросам, связанным с сексом. Поскольку, не имея средств, деньги для него являются гораздо более важным фактором, чем для буржуа, у которого есть счет в банке. Довольно странно, что человек предпочитает собирать свои доказательства с отрицательной стороны вопроса. Тот факт, что у буржуа есть деньги, говорит о том, что он их заработал и будет зарабатывать еще. Это предполагает не малое количество размышлений, посвященных проблемам бизнеса. Тогда должно быть ясно как день, что мысль пролетария направлена в другое русло. И мне кажется, что человек выставляет себя на посмешище, признаваясь, что фрейдовские разоблачения сексуальной жизни буржуа вызывают у него холодные мурашки по позвоночнику. На самом деле, это всего лишь весьма скромные впечатления вдовы священнослужителя.

Для пролетария деньги не существуют ни в его кармане, ни в его душе. Он никогда не заходил так далеко, чтобы понять, что власть можно купить. Он просто хочет, чтобы власть была ему доверена. Рассмотрим Римско-католическую церковь, которая является прекрасным сооружением; она вобрала в себя все моменты: Она получила ключи, переданные ей Святым Петром, и с их помощью открыла хранилище сокровищ. Здесь есть что-то на любой вкус. Благодать для того, у кого нет денег, и добрые дела для остальных, ключ, чередующийся между небесными вратами и Standard Oil. (американская нефтяная корпорация — прим. переводчика) В католическом духовенстве вы найдете наверху величайших психологов, которые когда-либо жили, а внизу — стадо овец. Каждому найдется что-то по вкусу. Поэтому католицизм жестко противостоит любому изменению установленного порядка. Ватикан стоит или падает на буквальном понимании первородного греха. В тот день, когда мы подарим нашим детям яблоко, которое они в любом случае украдут, католическая церковь падет. Она будет до последнего требовать жертвоприношения детей, вечной провокации за кражу яблок.

Я не случайно заговорил о религии. Я затронул этот вопрос о деньгах, потому что он важен для того, что я должен сказать о религии Янте. Любая религия проповедуется агентами власти, в какой бы местности они ни находились, и является, если угодно, галлюцинаторным портретом власти. Изучение религии Янте показывает, что в ней Фаллос ближе к сознательной мысли, чем Маммона (богатство — прим. переводчика).

СИЛА И СЛАВА

Я не буду тратить много слов на церковные убеждения, которые указывают на то, что чем больше существует сект, тем больше потребность в лидерах. Молодые люди всегда отдадут предпочтение той конфессии, у которой самые слабые лидеры, или же сами создадут новую. Я посмотрю на религию с совершенно другой точки зрения. Вся коллекция догм и Аугсбургских исповеданий — пусть старики и мудрецы спорят над ними до глубины души в своих высших сферах мысли. Я же вернусь домой, в мир ребенка, и буду смотреть на вещи оттуда, не обращая внимания на то, к какой секте или религии причисляет себя тот или иной человек. Я буду смотреть на религию так, как на нее смотрят дети.

То, что все это было вопросом власти, мы обнаружили очень рано. Не то чтобы слова «сила» и «слава» играли какую-то важную роль; просто в воздухе витало принуждение. Когда какой-нибудь фанатик вставал, чтобы свидетельствовать за Христа, он мог, из-за противодействия или страха противодействия, закатить точно такую же истерику, какую закатил однажды некий человек, узнав, что я сомневаюсь в существовании призраков: «Ты получишь взбучку!»… В детстве я не мог понять, как они могут так злиться; оппозиция все равно была обречена на ад, так что ругать ее было стыдно. Однажды за чашкой кофе на собрании общества иностранных миссий, после того как в ходе обсуждения выяснилось, что некоторые люди были возмущены похоронной речью священника, жена священника в конце концов повысила голос: «Нехорошо, когда люди ворчат. В конце концов, мы не можем позволить каждому Тому, Дику и Гарри войти в Царство Небесное!»

Талл Дорте прекрасно понимала, что здесь речь снова идет о власти. Она была высокой и бледной, с постоянной усмешкой на лице. Всякий раз, когда проходили выборы приходских должностных лиц, она вела статистический учет голосов и позже выдавала отчет о том, какой процент населения Янте проголосовал за дьявола. Вы не должны считать, что это имелось в виду в каком-то символическом смысле; она говорила буквально: человек голосует либо за Бога, либо за дьявола. Это было естественным следствием страха Янте перед всем необычным. Даже духи были низведены до уровня взгляда Янте.

ОНИ ПРИКОСНУЛИСЬ К СВЯТОМУ СВОИМИ УСТАМИ

Однажды я стоял посреди дороги с Латтерфроскеном. Он был старше меня на шесть или семь лет. Достигнув зрелости, он стал чрезмерно пить, и его глупость не знала границ. Он был похож на лягушку; глаза его выделялись, как сливы-близнецы, лба у него почти не было, череп резко выдавался назад от бровей. Его рот был огромным и без губ. Когда он напивался, то бил старших.

Мне, конечно, было приятно, что этот взрослый парень захотел общаться со мной. И у Латтерфроскена, и у его братьев была устоявшаяся тенденция искать компанию младших мальчиков. Один из них был глухонемым, но мы всегда понимали, что он имеет в виду, когда издавал один из этих своих глубоких горловых рыков. Его голова была такой же маленькой, как голова, которую я всегда хотел для себя. Третий был косоглазым; он уехал из дома в Америку, вооружившись кинжалом длиной в ярд, который его отец сделал из старого напильника, чтобы убивать им индейцев. До сих пор никто не слышал, что стало с убийцей индейцев.

Мои дружеские чувства к Латтерфроскену были сильно приукрашены стыдом из-за того, что он был объектом общественного презрения, но, несмотря на это, я не мог его отпустить. Более того, сразу после аттестации он и подобные ему отбросы общества стали единственными моими друзьями. Хотя они были имбецилами, которых никто другой не взял бы в соратники, я принял их как взрослых людей, которые, наконец, дали мне признание, которого мне так не хватало после фарса с аттестацией. Латтерфроскен убеждал меня, что он был участником бесчисленных интриг, в которые были вовлечены дочери видных горожан. Жалкие бахвальства! И все же я был доверчив и позволил произвести на себя впечатление. Его отношение к таким девушкам было неизменно безразличным, и, бедняжка, они всегда приползали к нему в слезах, в тщетной надежде, что их примут обратно, когда он захочет с ними покончить. Каждая по очереди делала ему предложение, но Латтерфроскен на это серьезно проворчал: «Думаешь, я на тебе женюсь, дубина?». И на этом все закончилось! Он дает повод задуматься над вопросом расовой гигиены.

Но я говорил о том времени, когда, будучи ребенком двенадцати лет, я стоял на дороге рядом с ним… Вдруг мы услышали странные звуки из дома, где жил Йенс Хансен. Мы подкрались ближе. Внутри кто-то сопел. Через мгновение кто-то негромко закричал: «О, нет, во имя Иисуса».

Мы не удержались и подошли к окну и заглянули внутрь. На диване лежали в обнимку Талл Дорте и Фрау Хансен; они извивались на руках и ногах, при этом всхлипывая и взывая к Иисусу. Тут Латтерфроскену приспичило пошутить: он громко постучал по оконному стеклу. Вскрик, удар об пол, и мы бросились бежать, как два кролика.

Именно тогда что-то пошло не так с моим нормальным отношением к Иисусу, и позже, когда Его эмиссары задавали мне свой вопрос: «Как ты относишься к Иисусу?» мне всегда приходилось прикусывать язык, чтобы не ответить: «Мне жаль Его».

Потому что именно так я себя и чувствовал. В то время я не совсем ясно представлял себе, чему именно я был свидетелем, хотя мы разнесли этот инцидент далеко по округе и без конца веселились по этому поводу. Тем не менее. В моем сердце была жалость к Иисусу. И я всегда чувствовал то же самое, когда Фрекен Нибе упоминал Его имя в школе. Меня возмущало, что Он должен быть кем-то для Талл Дорте и Фрекен Нибе. Он не был простым человеком противоположного пола.

С тех пор само название отталкивает меня. Это было что-то, что было на устах у Талл Дорте и Фрекен Нибе, что-то нецеломудренное; в нем было что-то физическое. А на рыночной площади пела Армия спасения:

Придите к Иисусу!

Придите к Иисусу!

Здесь стоят все кривоногие, глухие, косоглазые, все люди с красными носами и женщины с тощими ногами; все они собираются каждую неделю на рыночной площади, чтобы устроить вульгарный переполох. Им удавалось выжить. Когда нам нечем было заняться, мы отправлялись на собрание Армии спасения откуда нас выгоняли за плохое поведение.

НЕПРОСВЕЩЕННЫЕ ЛЮДИ

Однажды жена Оле Смеда увидела дьявола на своей кухне; он высунул голову из отверстия для сажи в дымоходе. Вскоре после этого жену Йенса Хансена тоже посетил Его Сатанинское Величество, и тоже на кухне. Она описывала его визит в экстазе, стоя на ящике так, что ее голова была выше дощатого забора, разделявшего два задних двора. Лукавый стоял там в одном углу и размахивал хвостом, который был обгоревшим, а размером он был не больше шести- или семилетнего мальчика. Скорее всего, она не осмелилась рассмотреть его слишком близко. В остальном у него было обычное биологическое оборудование, полная квота живого первородного греха, ноги козла, копыта лошади и пара изогнутых рогов. Пот струился по лицу Фрау Хансен, когда она продолжала свое пронзительное описание: «Но потом я накрыла крышкой чайник, и сказала: „Во имя Бога Отца и Его святого Сына Иесума Христума!“ И с этим он ушел!»

Дома мы, язычники, без конца веселились над этой ее абракадаброй. Обычно мы повторяли ее, стоя на одной ноге. В трезвом виде это всегда было «Jesum Christum», почему — не знаю; я не филолог, как и старуха Йенса Хансена.

Но сразу после того, как мы с мамой выслушали пронзительный и истеричный рассказ Фрау Хансен о ее переживаниях через задний забор, я почувствовал себя очень растерянным и по пятам за мамой вернулся в дом. Внутри она внезапно исчезла; она удалилась в узкое пространство кладовки и закрыла за собой дверь. Я стояла посреди комнаты неподвижно, как мышь, и мне было ужасно не по себе. Затем из кладовой послышался ряд странных звуков, кульминацией которых стал неконтролируемый взрыв смеха. Мать ушла одна, чтобы посмеяться, понимая, что неуместно давать волю веселью по поводу того, что хоть как-то касалось Иисуса.

Когда вечером отец услышал эту историю, он посмотрел на нас со следами улыбки на лице, но ничего не сказал. Из этого мы поняли, что вполне допустимо снова немного посмеяться, если только мы не зайдем слишком далеко. Отец не сказал ни слова.

Иначе, пытаясь охарактеризовать подобные вещи в целом, он сказал: «Есть некоторые непросвещенные люди».

Это не совсем точно выражает суть. Употребляемое отцом слово подразумевало, в основном, слабую умственную одаренность, угасающий интеллект или что-то в этом роде. Просвещение в банальном смысле было тем, чего ему самому, конечно, не хватало, но теперь, когда я могу судить о нем задним числом, я знаю, что он был самым мудрым человеком из всех, кого я встречал в детстве, и самым мягким.

Вы должны простить меня за то, что я снова упомянул своего отца, но он является важной персоной, раз уж мы затронули тему мифологии.

Люди благоговели перед гневом Отца. Я никогда не видел его в порыве гнева, но когда эмоции уже были на грани, он мог дать отпор противнику одним лишь взглядом. Это я наблюдал во многих случаях. Однажды к нам в мастерскую зашел попрошайка, и отец всегда давал такому человеку пять центов. Но этот человек был пьян, и отец сказал: «Я не помогаю покупать человеку виски!». Мужчина начал набрасываться на отца, но тут же получил такой взгляд — не более чем фокусировка глаз и движение кустистых бровей, — что отшатнулся назад через дверь, как будто его толкнули. Когда глаза отца были прикованы ко мне, я не стоил бы и фиги, но он всегда ловил себя на том, что это один из нас, и тут же смягчал выражение лица.

Однажды Пер, отец Латтерфроскена, был на работе в лавке, где отец трудился около сорока лет. В конце рабочего дня у мужчин была привычка собираться вокруг ведра с водой и мыться там же. Пер потянулся за мылом, но отец схватил его первым и сказал: «Ты должен сам понять, что нам неинтересно мыться с тобой в одной воде».

У Пера была какая-то болезнь кожи, которая заставляла думать о проказе.

Пер пришел в ярость. Отец напускал на себя важность? Может быть, ты думаешь, что ты что-то из себя представляешь? Ты хоть на мгновение подумал, что ты лучше, чем все мы?

Отец закончил мытье, ничего не ответив. Но когда он положил мыло и Пер начал нащупывать его пальцами, отец, склонившийся над ведром, лишь слегка приподнял лицо и посмотрел. Я вздрогнул, увидев это. Но рука Пера опустилась на бок, он пробормотал что-то бессвязное и отошел. Отвергнутый и униженный, он нашел другое ведро, вне священного круга братского омовения.

Это не просто отражение моего уважения к отцу. Я не раз слышал, как другие говорили, что, когда Вильгельм Арнакке начинает смотреть на тебя, лучше уже идти своей дорогой.

ОТКРОВЕНИЕ ЧИСТОТЫ

Одинаково прекрасный опыт, который я однажды испытал в детстве. Однако в нем был и изрядный элемент страха. Долгое время я не мог понять, почему я всегда вспоминал об этом в связи с Талл Дорте и женой Йенса Хансена. Но теперь я думаю, что понимаю это.

Я бродил по лесу и в конце концов забрался на дерево, которое стояло на опушке леса, недалеко от пляжа. Был великолепный день. Некоторое время я сидел там, спрятавшись среди листвы, и смотрел на мир. Потом я услышал, что кто-то идет, и сидел тихо, как мышь, потому что лазить по деревьям считалось дурным тоном. Это была знакомая мне пара, слесарь по имени Алвинг и его возлюбленная. Оба они были молоды, им было чуть больше двадцати. Алвинг был гораздо более утонченным, чем средний рабочий, и девушки им восхищались. Он был довольно высоким мужчиной, смуглым и стройным, и у него были тонкие усы. Она была достаточно похожа на него, чтобы быть его сестрой; хотя она была невысокого роста, она была такой же стройной, а ее волосы были черными, как уголь. Действительно, она была красивой девушкой. В них обоих всегда было что-то такое дружелюбное и доброе.

Они подошли к кромке воды и, сняв туфли и чулки, перешли вброд. Я могу до сих пор слышать ее восторженные визги и более глубокие тона его голоса, когда они плескались в воде. Позже они поднялись с пляжа и нашли место в тростнике, где они были полностью скрыты от посторонних глаз — разве что сверху.

Я остался сидеть на месте и изучал птицу, но в конце концов у меня начала болеть спина, и я почувствовал сильное желание спуститься. Но когда я случайно снова посмотрел вниз на эту пару, мне показалось, что сердце мое перестанет биться…

Я был парализован страхом и не смел сделать ни шагу, так как был уверен, что Алвинг убьет меня, если обнаружит мое присутствие.

После этого они долго лежали, обмениваясь поцелуями. Когда мне пришло в голову, что они могут продолжать лежать так в течение всего дня, я собрал все свое мужество и начал сползать с дерева; у меня не было другого выбора, потому что мои конечности затекли и почти полностью лишились чувствительности. Я осторожно, дюйм за дюймом спускался по дереву до земли, затем медленно, шаг за шагом, отступал в лес, пока, наконец, не перешел на бег.

Когда я подробно рассказал о своем опыте ребятам, это не вызвало никакого ажиотажа. У всех, как вы понимаете, были похожие истории, и, полагаю, я сам уже рассказывал о подобных вещах. Со временем я стал смотреть на механика Алвинга с глубочайшим почтением. Те двое там, на берегу, — и по сей день мне кажется, что они представляли собой самую прекрасную картину, которую я когда-либо видел. Тростник скрывал их, колыхаясь под летним бризом, а фьорд сверкал синевой.

Но что-то вроде чувства гадливости было связано с этим, не менее, возможно, потому что я вспоминал тот случай в связи с Талл Дорте и Фрау Хансен. Это была, как вы понимаете, идеальная противоположность. Несмотря на то, что я смеялся над Талл Дорте и Фрау Хансен и воспринимал их интрижку как большую шутку, она, тем не менее, вызывала у меня тошноту. Шутка оттолкнула меня, и я почувствовал жалость к Иисусу, который оказался среди воров. Над этим опытом, пережитым на пляже, возвышался высокий чистый небесный свод. Так и должно быть. Бабочки трепетали своими белыми крыльями, пикируя и кружась в воздухе, всегда по двое; муравей был занят в лесу, и природа вдыхала свой гимн хвалы в сердца всех живых существ. В самый центр занятой мастерской природы вошел мальчик, который заблудился в своем развитии и видел только то, что было неудачным и неправильной формы.

НЕПОРОЧНОЕ ЗАЧАТИЕ

Но прошло совсем немного времени, прежде чем я начал думать, что молодой Алвинг и его возлюбленная сделали что-то другое. Хотя одним уголком мозга я, конечно, слишком хорошо понимал, что лежит в основе отношений между взрослыми людьми, другой частью мозга я был вынужден, тем не менее, отрицать то, что знал — то самое отношение к детям, которое принято у большинства взрослых. Я не верил своим глазам. Я просто отказывалась верить, что взрослые люди занимаются подобными вещами. Конечно, я и сам бы так поступил, достигнув зрелости, но — о, Боже! Я видел, я слышал, я знал. Но я категорически отрицал эти факты, только потому, что не мог смириться с мыслью о своих родителях. Даже сейчас, в этот поздний момент, есть что-то, что, кажется, пытается убедить меня, что то, что произошло на пляже, было чем-то другим, чем было, чем-то невинным, в той или иной степени вполне рациональным, занятием, которым занимаются взрослые люди, чем-то полезным… Это ребенок, Сын Божий, сам Бог, рожденный от Марии, жены Иосифа, которого мы поставили в положение сомнительной чести. О да, конечно, это безумие, но это тот тип безумия, который получил свое выражение в Сказочной стране — безумие, которое поселилось в черепе основателя определенной религии, который никогда не избавлялся от желаний своей собственной Сказочной страны — точно так же, как и все остальные, кто верит в Его слово.

Наше требование к родителям мы давно решили обозначить как требование чистоты. Это было более деликатно по своему воздействию, и все личные эгоизмы были заслонены требованием чистоты для всех. Это мы, малыши, поддаемся мерзким капризам. Там, где мы всесторонне применяем требование чистоты, мы оказываемся лицом к лицу с аскетизмом. Все дети являются основателями религии, как и взрослые в отдельных случаях.

Когда мы обращаем свой ум к непримиримым противоречиям, нашим убежищем становится теологическая мозаика, где факт и его отрицание возвышаются до высшей формы единства, умноженного на три.

МЫ НЕ ЛЮБИЛИ НАБОЖНЫХ

Набожные Янте не привлекали нас, а дети набожных открыто стыдились своих родителей. Отец говорил, что набожные пренебрегают своими детьми и постоянно обманывают в бизнесе. Более того, я считаю, что он был прав. Лидерами общего благочестия были люди, активно занимающиеся торговлей, в остальном же паства состояла из самых низкоквалифицированных работников в городе. Абсолютные отбросы, конечно, поглощались Армией спасения.

Были и исключения. Художник Опсанд был еретиком; его церковь имела много общего с Армией спасения. Он был огромным, грузным парнем, трудолюбивым работником и весьма уважаемым гражданином. Его старшая дочь, имя которой я так и не узнал, была объектом моей глубочайшей привязанности, когда я был в возрасте выпускника. Это была скромная любовь издалека. Она никогда не играла на улице. И не потому, что родители строго следили за ней, скорее наоборот. Она была небольшого роста, с голубыми глазами, черными бровями и черными волосами. Выражение ее лица было трезвым и безмятежным.

Но я не осмелился подойти к той, которую обожал. Более того, ею восхищались и другие, ведь она была очень красива, и выражение ее лица не было таким, как у обычной девушки из Янте. Никто никогда не сможет понять, как я любил ее. В тот чудесный летний день на берегу встретились мы с ней, а не молодой Алвинг и его возлюбленная. Но я так и не узнал ее имени, потому что мне так и не удалось поговорить с ней, а спросить у кого-либо еще я боялся.

И, со своей стороны, набожные люди думали о нас так же мало, как и мы о них. Жена Оле Смеда вечно высовывалась из окна и кричала своим детям, что они не должны играть с такими молодыми язычниками, как мы. Мы сообщили об этом домой. Отец только улыбался и говорил, что жена Оле Смеда — глупая гусыня. Мы все безмерно уважали Оле Смеда, у которого что-то болталось внутри брюк, как третья нога. Когда я услышал, что это всего лишь кисть, он еще больше опустился в моих глазах.

РИСОВЫЙ ПУДИНГ

В дополнение к девственному рождению, аскетизму, и других странных вопросов, я также прояснил кое-что относительно причастия. Разумеется, я никогда не причащался, но некоторые разъяснения, предложенные Фрекен Нибе, вместе с тем, что говорил по этому поводу катехизис, оказались более чем достаточными, чтобы вызвать холодные мурашки по моему позвоночнику.

Отец любил рисовый пудинг. Мы всегда ели его в день стирки, потому что это было то, что мама могла приготовить на целый день вперед. Для меня день стирки был ужасным испытанием, день, который давал мне ощущение, что я каким-то образом остался без дома. Весь дом был в диком беспорядке, и чаще всего не было огня в печке в гостиной. Тоскуя и страдая, я садился в каком-нибудь углу.

Отец так любил рисовый пудинг, что не притрагивался ни к чему другому, когда на столе появлялась миска с ним. Эта миска, однако, делала день стирки для меня в десять раз более неприятным, чем он уже был, потому что я люто ненавидел рисовый пудинг. Когда меня заставляли его есть, у меня поднимался живот, а глаза наполнялись слезами. Весь мой рот восставал: язык, губы, зубы — все одновременно отшатывалось от этой ужасной липкой массы, которую им предстояло вытерпеть. Моя кровь превратилась бы в лед, а все тело содрогнулось бы. Нет ничего на свете, что могло бы причинить мне больше мучений при еде, чем тот самый рисовый пудинг, который так нравился отцу. Больше всего я боялся именно крупных рисовых зерен. Я сидел, широко раскрыв рот, слюна стекала по подбородку из уголков рта, глаза были дикими от ужаса при первом ощущении такой кашицы на языке, пока мне, наконец, не удавалось извергнуть всю кашу изо рта на одежду. Ни разу мне не позволили сбежать; всегда на мое место ставили миску с рисовым пудингом, и каждый раз мама уверяла меня, что там совсем немного: «Иди, ешь!»

Шум слез, принуждения и рвоты. Ситуация была такова, что я не смел пошевелить ни языком, ни губами; я просто неподвижно сидел в кресле с открытым ртом, ожидая неизбежной конвульсии, которая в конце концов должна была освободить его от отвратительного содержимого. Вряд ли я мог испытать что-то еще наполовину столь ужасное, и весь день и до самого вечера я продолжал содрогаться от ужаса.

Самое большое заблуждение в мире — это вера в то, что мы счастливее всего в детстве и что условия нашей жизни ухудшаются с годами. Истина заключается в том, что условия жизни неуклонно улучшаются по мере взросления, а жизнь обходится с нами наиболее сурово в самом начале и в период нашего раннего развития.

С чувством гордости я говорю вам, что давным-давно узнал, что на самом деле представляет собой этот рисовый пудинг. Человек, некогда бежавший из Мизери-Харбор, словно под ударами плети устремился вперед, к пониманию. Он был слаб, так слаб и напуган, что правда казалась ему менее опасной, чем ложь.

И наконец, в один прекрасный день я узнал. И это знание пришло ко мне с чувством ползучего ужаса, так что я замер посреди комнаты с искаженным судорогой лицом и слюной, стекающей по жилету.

Что же это было? О, ничего особенного, как я вижу сейчас, потому что я ожесточился, а страх в сердце беглеца из Харбор Мизери ослабел. Нет больше причин для страха, когда человек проникает в его суть и осмеливается быть храбрым, а не трусливым.

Видите ли, во время моего выпуска из школы я еще не созрел для причастия. Сама мысль о причастии вызывала у меня чувство ужаса, по сравнению с которым мое отвращение к домашнему рисовому пудингу кажется совсем бледным. По обычаю, в первое воскресенье после выпускного мы должны были причащаться, но мне удалось избежать этого, придя в церковь с опозданием. Матушка сочла меня нечестивцем, ведь всегда нужно быть осторожным, чтобы поступать так, как поступают остальные. Отец погладил свою бороду и предложил, что, если я хочу, я могу причащаться в следующее воскресенье. Но мама засомневалась: не покажется ли это странным причащаться во второе воскресенье после выпускного, когда обычай требует идти к алтарю в воскресенье сразу после? Это совсем не подходит! Нет, эта идея ей нисколько не понравилась. И с этим вопрос был закрыт и больше никогда не поднимался. Никогда до сегодняшнего дня я не вкушал Тела Господня.

В Канаде я видел все это сквозь пальцы, и в тот день в церкви детское страдание вернулось ко мне с полной силой:

На алтаре стояла миска с рисовым пудингом.

ДОМ ВСЕОБЩЕГО УЖАСА

Однажды я был гостем в очень религиозном доме. Он был наполнен ужасом до самых краев. В этом доме жила огромная и жилистая собака, страшный огрызающийся зверь, настолько взвинченный и коварный, что его боялись сами люди. Никто не осмеливался даже близко подходить к дому. Окна были занавешены не обычными шторами, а одеялами в несколько слоев. Над одним окном было прибито тяжелое мягкое одеяло. Я знаю все о таких вещах. Я и сам всегда так делаю, когда остаюсь на ночь в Фагерстранде, днем часто закрываю все окна толстым слоем газет, потому что не всегда меня страшит именно ночная темнота. Это лицо у окна. Я не могу спокойно сесть, пока не узнаю, что я скрыт от посторонних глаз. Окно передо мной тоже должно быть закрыто так, чтобы через него проникал свет, достаточный для того, чтобы видеть. Последнее оставшееся открытое пространство может быть закрыто мгновенно при звуке приближающихся шагов. Я не хочу, чтобы меня видели, когда я один в доме. В газетах я делаю глазки; через них я контролирую свое окружение, оставаясь незамеченным.

Я не боюсь темноты. Я гуляю по ночам в лесу, и кладбище не пугает меня даже в столь поздний час. Никто никогда не должен знать, когда я нахожусь в доме. Или когда именно я выхожу. В свой домик и из него я всегда крадусь, как вор.

Это снова сарай Адамсена, но с ним совпало и нечто другое. Это заброшенный лагерь лесорубов в Ньюфаундленде, где человек укрылся одной темной бесконечной ночью, но там ему было еще хуже, чем в лесу. Я не могу оставаться один в доме в течение нескольких минут, прежде чем начну заново переживать ту ночь. Никто не должен знать, что я один в доме. Никто не должен заглядывать в окна. Никто не должен слышать меня внутри. Внутри своего домика я не открываю дверь никому, кто не подал бы сначала знакомый сигнал, да и то не всегда. Я сижу неподвижно с напряженным взглядом и жду, когда мой посетитель уйдет. Но я также могу сидеть там, в своей хижине, и быть человеком, который одинок и забыл свою боль.

В доме ужаса, о котором я только что упомянул, жили художник по имени Фердинанд Фогт и его сестра. Когда я познакомился с ними, Мизери-Харбор остался глубоко в прошлом, но в моем сознании дом Фогта стал одним из элементов трехслойной ментальной фиксации — три дома в одном: дом фогта, лагерь лесорубов и сарай Адамсена. И каждый из этих домов выражает два других.

Однажды Фогт остановил меня на улице, примерно четыре или пять лет назад. Мы жили в маленькой деревушке у моря. Он говорил нервно, бессвязно; причины, по которым он меня остановил, были совершенно бессмысленными, как он сам мог слышать. Чем больше он говорил, тем больше увлекался. Я заговорил, чтобы успокоить его. Он хотел, чтобы я пришел и посмотрел его картины.

Я уверен, что этот человек не умел писать картины. Или даже рисовать. Несколько небольших образцов его скульптуры показались мне более перспективными. Тем не менее, его картины произвели на меня огромное впечатление; они высвободили массу неприятных эмоций. Там были сцены, где Ноккен (водяной змей — прим. автора) в черноте ночи тащил пьяных женщин под волны; другие картины изображали Хелхестена (Мифологический трехногий конь — прим. автора), фыркающего над сверкающим в темноте трупом; Драугена (зловещее привидение, предположительно плывущее в лодке, половина которой отсутствует — прим. автора), затаскивающего тело женщины в свою лодку; мужчину, наполовину поглощенного трясиной, прильнувшего губами к женской груди. Всегда тьма с небольшим кругом света. Ядовитые цвета. Шафрановый, черный, тускло-зеленый. Все его выражение лица казалось посвящено призракам.

Фогт был высоким и худым, с густыми усами, которые придавали его лицу забавное выражение воина. Его глаза были бесхитростными и робкими. Интересно, не умерли ли до этого и он, и его сестра от голода, ведь по такому пути обычно идут люди, не умеющие блефовать.

Его сестра была такого же роста, как и он, но худее, бледнее, с такими же испуганными звериными глазами, лицом таким же жутким, как у призрака, и таким же бесцветным. Кроме того, ей не хватало интеллекта брата, ведь у Фердинанда Фогта он был, хотя и напоминал зеркало с волнами и изъянами в стекле. А вот от его сестры невозможно было добиться ни слова, так что можно предположить, что и она обладала некими способностями. Так это или нет, узнать было невозможно, потому что она ни разу не произнесла ни слова приветствия или прощания, стояла высокая, бледная и молчаливая, казалось, в растерянности, глядя с мольбой своими необыкновенными глазами. Но лишь один звук прозвучал из ее уст, случайный тихий шелест, мучительный звук из ее горла: «Хе-хе!»

Дом, где жила пара, всегда был наглухо закрыт. Дверь закрывалась на двойной замок и страховочную цепочку. Внутри двери от потолка до пола натягивалось тяжелое одеяло. Все двери между комнатами были заперты. Фогт всегда говорил шепотом со своей молчаливой сестрой.

После того, как я побыл у них некоторое время, я обнаружил, что меня пускали во все комнаты, кроме одной, поэтому я пришел к выводу, что у них была общая спальня. Мне удалось заглянуть в нее один-единственный раз. Окно было плотно закрыто ставнями, а над ставнями висела огромная картина. Свод с голыми стенами. Две узкие кровати, поставленные бок о бок.

И вдруг Фогт встал позади меня. Мы посмотрели друг на друга. Когда человек оказывался лицом к лицу с Фогтом, всегда происходило множество вещей. Его глаза менялись, с губ слетал слабый звук. Его огромные усы подергивались, движение переходило на все стороны его лица. Он смачивал губы и задерживал дыхание. Это было гораздо выразительнее, чем он думал, или, может быть, нет? Воздух между нами всегда был тяжелым.

Он сделал небольшое движение плечами, его беспомощные пальцы скрючились и извивались, как черви. Он заглянул в спальню, принял поспешное решение закрыть дверь. «Видишь ли, Арнакке, — сказал он слабо дрожащим голосом, — я остался без модели».

«Да?» Кажется, я выглядел несколько удивленным.

«И теперь мы с сестрой поговорили об этом — да, поговорили…»

«Да?»

«Дело вот в чем, Арнакке, мы не знаем никого, никого, кому я бы мог об этом рассказать. Ну, если случится так, что я найму свою сестру — модели так дороги….».

Ситуация была невеселой. «Да, да, конечно конечно», — сказал я. — «Почему, бы и нет».

«Хм. Ну, что ж…» Но он отнюдь не выглядел успокоенным.

Что было, в конечном счете, в этом доме и в паре, которая его занимала, я так до конца и не понял — то есть, какое отношение они имели ко мне. Поэтому я, возможно, избавил бы себя от необходимости описывать их. Но это случилось в то время, когда я собирался отправиться в путь, и именно вечером, во время визита в дом Фогта, мое решение обрело форму — решение еще раз увидеть Мизери-Харбор. Там, в его доме, я увидел еще две станции на дороге моей жизни: лагерь лесорубов в Ньюфаундленде и амбар Адамсена.

Я не вернулся в Мизери-Харбор. Я посетил одно место неподалеку, но дальше не пошел.

Однажды летним вечером я позвонил Фогту, а когда поздно вечером вышел из дома, это был уже не тот дом, а лагерь лесорубов. И я вспомнил ночь, проведенную там. Я навсегда сохранил память о той ночи. Но на этот раз мое сознание также вспомнило кое-что из того, что там произошло.

Такой лагерь состоит из двух соединенных между собой деревянных домиков. Дверь находится посередине, человек попадает в своего рода коридор, из которого две двери ведут в столовую и в жилое помещение. Я прилег отдохнуть в прихожей на нарах. Вскоре после этого, когда спустилась ночь, я пожалел, что не остался в лесу, потому что дом был полон злых духов, а Джон Уэйкфилд стоял снаружи, прижавшись лицом к оконному стеклу. Но я не осмелился выйти на улицу.

Первое, что я увидел, был скелет лошади. Он лежал не очень далеко от меня и был освещен тусклым, таинственным светом. Скелет был черным, как черное дерево, и он светился. Он был живой, но не двигался. Откуда же я мог знать, что он живой? В таких вещах человек просто знает, не находя объяснения, откуда он это знает. В его зияющей голове блестели черные зубы.

Потом скелет исчез, а из пола, где он лежал, вдруг возникла деревянная стена. В стене были ворота, а все деревянные конструкции были испещрены различными рисунками. Казалось, что там было начертано множество имен, одно на другом. За стеной, по другую сторону ворот, жил Джон Уэйкфилд.

Я позвал его на улицу. Три раза я звал его, но он не отвечал. Тогда я подбежал к воротам и прислушался; я простер над ними руки и умолял его выйти. Но он не выходил.

Вдали от ворот плакал ребенок. И я поперхнулся, услышав этот звук, ибо это был сын Иоанна. Я воскликнул: «Вы оба должны выйти!» Но ничего не произошло, и я лег и зарыдал там, у этих черных деревянных ворот.

Тогда я сам был крошечным плачущим ребенком в темноте за воротами, и я звал это дитя выйти. Но ворота оставались закрытыми.

Через некоторое время за воротами кто-то зашевелился и, тяжело ступая. тяжелыми шагами приблизился. «Что тебе нужно от меня, Эспен? Я должен отдохнуть здесь, за этими черными воротами».

Это был голос моего отца.

АМБАР АДАМСЕНА СГОРЕЛ

Я задаюсь вопросом, понимаете ли вы, что я пытаюсь рассказать вам о домах и редких существах, которые их населяют. Дом — очень важная вещь в нашем существовании; человек постоянно фантазирует о домах; мы настойчиво хотим войти и выйти. Храни Господь выходы твои и входы твои! Непрактично быть без дома, и у нас должен быть дом, когда мы умрем; мы должны вернуться в дом нашего Отца, в амбар Адамсена.

Но мы никогда не придем туда. Никакой Иисус не умер за нас на кресте, а амбар Адамсена сгорел…

Когда в тот вечер я вышел из дома Фердинанда Фогта, я не смог сразу пойти домой. Я отправился по дороге через широкое болото, и мне было плевать сколько времени я потрачу на это. Солнце было уже высоко над горизонтом, когда я, наконец, вернулся домой.

Вы имеете полное право рассматривать эти дискуссии в свете дегенеративной религии. Но они, напротив, являются источником и основой всей религии. Из материалов, которые у нас есть под рукой, мы строим себе дом. И это все, что в нем есть. Однако, разумеется, говорить о вырождении и возрождении — это всего лишь туман в воздухе, не имеющий никакого эффекта оккультизм. И если в конце концов мы примем это всерьез, то именно дегенерат окажется обладателем проклятой и отвратительной истины.

ПРЕДИСЛОВИЕ К КНИГЕ ЭСПЕНА

Однажды у меня развилась длинная воображаемая история. Я начал ее в детстве, позже обогатил ее многочисленными дополнениями и приукрашиваниями, пока в конце концов она не выросла до огромных размеров. Я не оставлял ее до тех пор, пока мне не перевалило за двадцатый год. Сегодня я лишь смутно припоминаю, в чем заключалась ее суть и какова была ее цель. В основном это была сказка, которую я придумал в детстве и развил в юности на тему отца и сына. Начатая в самом начале жизни, она впоследствии была дополнена материалом, почерпнутым из библейских мифов, которые мы слушали в школе.

В те дни мы, мальчишки, говорили друг другу, считая себя глубокомысленными: «На ком женился Каин? Наверное, это была его сестра».

Позже я услышал о Люцифере и о Христе. Моя фантазия продолжала развиваться. В результате получилась длинная повесть. Я провел линию через все мифы. Каин, Люцифер и Иисус часто оказывались одной и той же личностью, которая, в свою очередь, становилась единой с самим собой. Как я уже говорил, я продолжал заниматься этой работой воображения вплоть до двадцатого года, поэтому трудно сказать, сколько мне было лет в то время, когда каждый элемент истории был приведен в порядок.

Есть люди, которые бродят в поисках исторического Иисуса. Интересно, какое применение они могут найти для такой фигуры? Ребенок лучше приспособлен для толкования Библии, потому что Библия написана с точки зрения ребенка на его стадии развития. Бог в ней непостоянен и изменчив; Он является отражением нашего собственного роста. В нас самих заложена стереотипная версия библейского Бога. Этот Бог, на самом деле, мертв. Исторического Иисуса не существует, потому что даже если бы мы смогли протянуть руку назад во времени и прикоснуться к человеку, носившему такое имя, он тоже оказался бы отражением собственного роста. Не существует исторической личности в том смысле, в каком считают закоренелые формалисты. Существуют только имя и развитие.

Сказка, которую я однажды собрал воедино, возможно, напоминает Библию, но в сокращенном виде. В остальном, полагаю, она и в самом деле напоминает ее, помимо того, что большая часть ее материала является пиратской, она слабо связана и содержит множество отталкивающих инцидентов. Это единственная правдивая история, существующая в мире: история о сыне, который был изгнан из дома, путешествовал по миру и вернулся, чтобы просить о пощаде. Я знаю ее наизусть, как сагу.

Вы будете настаивать на том, что у этого нет ни головы, ни хвоста. Нет, вы ошибаетесь, потому что на самом деле у него есть и голова, и хвост. История о святом камне вполне могла бы попасть в ветхозаветную часть моей Библии, если бы мне, восемнадцати-двадцатилетнему юноше, хватило смелости позволить своей памяти докопаться до сути тайны, окружавшей амбар Адамсена. Так и случилось, священный камень стал библией в самом себе…

Я могу прочесть свою Библию от начала до конца с такой быстротой, что звук будет похож на ровное гудение машины. И в ней есть мелодии, которые я могу петь. Это попытка взросления создать порядок из хаоса, и некоторые повторения могут, возможно, поразить ваше ухо…

КНИГА ЭСПЕНА

ЭСПЕН АРНАККЕ

Сказочная страна, Бытие, — это только мечта в его сердце, слепая мечта, вырезанная в янтаре и золоте. Об этом он пока не смеет мечтать; это дремлющий сон, который ему удастся поднять из глубины, когда он станет намного старше. В основном, это слова о нем в его пятнадцатилетнем возрасте. Я бы предпочел не знать его, но этому не суждено сбыться.

Эспен Арнакке стало его именем, и он ослеп от этого имени. Он хотел, чтобы в этом имени заключался какой-то смысл, но так и не нашел его.

Никто не хотел слушать его, когда он говорил, настолько он был туп умом. И он был некрасив на вид, самый некрасивый из всей семьи. В далеком прошлом он часто лежал в постели своей матери, набираясь сил перед криком. Потом его мать находила время, чтобы поговорить с Эспеном, пока он лежал в блаженном бодрствовании.

С годами он не стал мудрее; он был самым тупым из всей семьи.

Но наступили дни, когда он, естественным образом, стал зрелым, хотя еще не был утвержден церковью. Нет, он был юнцом, которому оставалось ждать еще целых восемь месяцев. Втайне он оплакивал противоположный пол, но на людях принимал взрослый вид. Действительно, однажды кузнец Соренсен назвал Эспена еще маленьким мальчиком, после чего Эспен сразу же потерял голову и с безудержным криком, как обреченная свинья, впечатался головой в живот кузнеца Соренсена.

А еще потому, что этого человека звали Соренсен, ибо так звали некую отвратительную женщину, которую ненавидели все школьники в Янте, пока она вдруг не отправилась на Темный континент, чтобы обращать язычников. Когда он услышал об этом, то заплясал от радости и заработал себе огромные порезы и синяки на ногах от проклятых кандалов, которые он был вынужден носить. В течение десяти лет его чулки всегда были пропитаны кровью и гноем. Мода была такова, что тот, чьи ноги были свободны от этих признаков мученичества, считал себя чем-то особенным. По меньшей мере два раза в неделю мальчики возвращались домой с плотью, содранной с лодыжек и голеней. Но так и должно было быть.

ЕВНУХ

В пятнадцатом году в стране появились великаны, хотя великан все еще бледнел при встрече с каким-нибудь учителем из школы. Если он и плакал втайне, то только втайне, потому что в стране были гиганты, гиганты, которые несколько раз в неделю посещали собрания Армии спасения, где души спасались с помощью бумфаллера. Он и другие отважные парни демонстрировали свое одобрение оратору, падая со стульев и произнося «аминь» в неположенных местах. А потом их изгоняли с небес, и они весело шагали по улицам Янте с окровавленными носами, потому что люди из Армии спасения действительно сильны, когда ими движет Святой Дух.

О да, парни из Янте верили, образно и фактически, что в стране есть великаны. Но где была Агнес, где была Петра, где была Тира? Он играл с именами и честью этих девушек и хвастался завоеваниями, одержанными наедине; он запрокидывал голову и был скрытен, но все же позволил просочиться информации о том, что он сделал с Агнес и Тирой за кустами и заборами, где, собственно говоря, он лежал совершенно один.

Он почувствует железную хватку палача, он совершит мрачное падение, когда под его ногами откроется люк. Его подгонят к виселице дубинами и копьями, его шея пролезет в петлю, а его падение будет сдержано веревкой. Ветер шепчет ему об эшафоте.

Он выразился умно, как передовица в предвыборном выпуске газеты, о Боге, социализме и очевидной ошибочности книг Моисея. Бедные глупцы, те, кто до сих пор считает последние законом, хотя Моисей провел пятьдесят лет своей жизни в жуткой безнравственности. Они правы, но с людьми, которые правы или которым не приходится нести тяжкий груз, определенно что-то не так. О, расстрелять добродетельного учителя, который знает, где Вальпараисо, а где Килиманджаро, бросить ему в лицо грязь и заранее убить его начальство, чтобы у несчастного не было никого, кому он мог бы передать свою беспринципную жалобу!

Он категорически утверждал, что никакого Бога не существует, хотя он много размышлял над этим вопросом. Бог — это человек, у которого есть гарем, а Эспен — всего лишь евнух.

Евнуха обязательно посещают странные мысли.

Он неуверенно сел на постамент к неведомому богу и изобразил выражение лица святого столпника. Под постаментом — могила; в нее положили кости его брата, маленького мальчика, умершего много лет назад.

АГНЕС, АГНЕС, АГНЕС

А теперь — книга Соломона: Ночью и днем я размышляю над загадкой женщины. А девушку звали Агнесс. Она должна была решить для меня загадку, но загадки не было, и тогда я зажег погребальный костер, пламя которого охватило амбар. Но еще раньше над сараем вспыхнул огонь.

В тот момент, когда Агнес была на грани того, чтобы раскрыть секрет, ласка пришла и укусила ее. Это было в сарае Адамсена; там было темно, как в погребе, и я не храбрился, когда она кричала, как сумасшедшая, что я не должен делать этого. Я ничего не сделал. Она убежала, ударилась головой о балки, закричала еще более дико и упала на другой уровень, где кричала еще ужаснее, чем прежде. И с этого момента я уже не знал, о чем думал, потому что ласка впилась зубами в мой указательный палец левой руки. Я завыл от ужаса, ибо что это был за зверь? Я задушил и расправился с этим дьяволом, и одному Богу известно, каковы были его мотивы.

Агнес не в силах совратить ни один человек.

Агнес — святое имя. Агнес называют только милых и чистых.

И была еще одна женщина, которую звали так же, как Агнес; я глубоко любил ее. В тот вечер, когда ты смеялась надо мной, я пошел с твоей тезкой в сарай Адамсена. И у ласки было твое лицо, Агнес, твой свирепый ряд зубов, твоя круглая голова, твоя лживость, твое сокрушительное высокомерие. Агнес, когда я вспоминаю твою грудь, я должен кричать.

Тебя я хотел убить, жестоко убить в твоей постели. Агнес, тебя я поклялся ненавидеть, Агнес, Агнес.

Но жизнь забрала Агнес у меня. Это была старая семейная сага, старое аграрное дело, не подпадающее под юрисдикцию департамента сельского хозяйства, о Великом Хане и его трусливом сыне, который писал свои причитания на небе.

СОДОМ

И это одна из книг Моисея: Адам отдал свою дочь Авелю, а Каин настаивал на своем праве. Оно не было ему даровано, и он вышел в мир через труп брата.

За границей я встречал любовь, но не всегда она была такой, какой она должна быть. Труднее всего мне было спокойно смотреть на любовь между мужчиной и мужчиной.

Есть люди, которые так и норовят хлопнуть других людей по спине. Их я всегда очень боялся и, чтобы избежать их внимания, много раз кружил задом по комнате. Но у таких кусков плоти, видимо, нет нервов; они всегда следуют за мной, без конца отвешивая шлепки и требуя моего самого честного мнения, хотя мой язык плотно прилипает к нёбу, а гнев все нарастает. Я послушно отвечаю «да, да, конечно», пока внезапно, без предупреждения, не всаживаю кулак прямо в глаз зверю.

Когда Каин убил своего брата Авеля, это произошло не только из-за их сестры. Иногда бывает необходимо убить человека, которого просто невозможно терпеть рядом с собой.

И я был за пределами мира, и были люди, которые пришли после меня. Достаточно будет, если я упомяну только трех из них.

Был один период в течение моего пятнадцатого года, когда я чувствовал себя крайне недооцененным и поэтически больным в душе. Однажды в воскресенье на пляже я встретил элегантного молодого джентльмена лет тридцати. Он говорил с интересным акцентом и оказался иностранцем. Он сказал мне, что одинок. Его глаза были насыщенного сияющего черного цвета. Его волосы были густо напомажены.

Взрослые мужчины, как правило, редко разговаривали со мной, и, конечно, я не стремилась общаться с мальчиками младше себя. А тут передо мной сразу встал изысканный иностранец и фактически предложил мне признание. Дрожа, я решился сказать ему, что мне семнадцать лет. Но и без этого моему другу из-за границы это было понятно по моему голосу: в разговоре со мной он использовал официальное обращение и предложил мне сигарету. И тут он сделал самое невероятное — замечание, которое прибавило к моему росту целый ярд. Он сказал: «Кстати, вам нужно побриться».

При этом солнце довольно задыхалось и останавливалось в своем движении, а лес словно танцевал перед моими глазами. Так что мне нужно было побриться!

Так получилось, что по счастливой случайности он оказался парикмахером, и мы могли бы свернуть к тому месту, где он жил, несмотря на то, что день был воскресный. Это дало бы нам возможность выпить вместе бокал вина; кроме того, как он сказал, ему было одиноко.

Потея от гордости, я сопровождал своего гламурного друга по улицам Янте и все время от всего сердца надеялся, что мы встретим Петруса. Теперь он далеко не тот, кто жаждет быть повешенным и рыщет по ночам возле виселицы.

Если бы мой прекрасный друг был убийцей — а он с таким же успехом мог быть именно убийцей, — полагаю, он бы сбрил мне всю голову и тем самым навсегда утолил мою жажду соленой воды. Однако такого ощущения я не испытал.

Я не стучал по столу по-мужски, как мне хотелось бы верить. Он, конечно, был настолько взрослым и воспитанным, что в его присутствии я почувствовал себя совершенно раздавленным. Надо отдать должное, что именно он оказался более порядочным из них двоих и отпустил меня, когда увидел, как я испугался. Это был скорый поезд, который перенес меня с седьмого неба на дно грязной лужи. Ушла моя большая и прекрасная дружба, а рана, которую я получил, была раной от операции кесарева сечения. Я уже мысленно представлял, как мы с ним вместе отправимся покорять мир. Он, однако, мечтал не о столь отдаленном; его мысли о завоевании лежали совсем в другом направлении.

Завоевание? Он просто предложил мне показать ему что-то, потому что он показал мне что-то. То, что кто-то вне меня может быть движим столь низменным желанием, наполнило меня животным паническим страхом.

Несмотря на это, он был мягким и дружелюбным до последнего, человеком утонченным — возможно, просто немного разочарованным.

Следующий по порядку не был джентльменом. Это был негр, которого выкрали из родного дома не более чем за день или два до этого.

Это было в городе, где меня арестовали за то, что я ходил по улице точно так же, как и другие люди. Меня заперли в камере и угостили миской каши, которая была очень вкусной после недельного голодания. Гуманность этого места дошла до того, что мне предоставили компанию того огромного смуглого парня, которого посадили за то, что он не смог найти общий язык с Платоном. И это в канун Рождества, когда все маленькие дети лежат в своих кроватках и мечтают о том, что Санта-Клаус оставит в их чулках этой ночью. Осмелюсь сказать, что мы танцевали вокруг елки. В течение многих часов мы разыгрывали пантомиму, которую наверняка следовало бы снять на пленку и показать на экране с надписью «Святая ночь, тихая ночь». Негр закатил глаза. Я закатил свои. Он пошел вперед, как бык. Я отскочил, как резиновый мячик. Он не осмелился пойти на насилие, потому что охранник наверняка рассердился бы, если бы его разбудили от приятных грез о Санта-Клаусе. Мы продолжали танцевать о Фаллосе, за неимением более загадочного символа. Я был измотан и недоедал. Мне было не до веселья. Негр распустил слюни и закатил глаза: «Я не ожидал от тебя такого! Только потому, что я черный, ты не должен надуваться и думать, что ты лучше меня!».

Это было слишком похоже на Янте и больше, чем я мог вынести. Было четыре часа утра, когда он в последний раз показал мне белки своих глаз в выражении душераздирающей прелести. На этот раз я пошел вперед, чтобы встретить его. Он протянул руки и нежно засмеялся. Тогда, решившись заключить его в объятия, я неожиданно отвесил ему голландский поклон, направив удар головой со всей силой, на которую был способен, ибо я хорошо знал, что череп негра имеет толщину в три дюйма для того, чтобы противостоять ультрафиолетовым лучам тропического солнца. Результат превзошел все ожидания. Мы оба рухнули на пол, а когда очнулись, каждый оказался в своей камере. У меня был дюймовый порез на голове и головная боль, которая не проходила несколько дней. Негр чувствовал себя нормально и объяснил, что нас обоих внезапно что-то ударило — может быть, провод под напряжением оборвался и упал нам на головы?

В третий раз. Это было у входа в гостиницу. По улице шел чудовищный здоровяк. Он был уродлив, как грех, а голова у него была как у осла. Он был явно непригляднее даже меня и, надо полагать, добился меньшего успеха в области эротики. Мы были одни на улице, время близилось к полуночи. Я уже видел этого негодяя раньше; он тоже узнал меня, но не рискнул посмотреть мне в глаза.

Когда он уже собирался пройти мимо, он внезапно повернулся и обхватил меня руками. Он был силен как бык, и я не смог освободить свои руки. Не говоря ни слова, он стал благословлять меня прямо на тротуаре под светом гостиничной лампы.

Но он тут же получил немного лекарства, которое, я уверен, является единственным примером в анналах эротики, и применение которого оказалось столь же неожиданным для меня, как и для него. Он получил в лицо большую часть последней съеденной мной пищи!

«Ты проклятая свинья!» — закричал он.

Я истерически рассмеялся и убежал. Сегодня, когда он появляется в моих снах, я также просыпаюсь от хохота.

ВИСЕЛИЦЫ

Четыре формы свисают с четырехрукой виселицы: свинья, собака, осел и я. Руки виселицы медленно вращаются на шарикоподшипнике. Мы мечтательно плывем по вселенной, привязанные к земле четырьмя пеньковыми веревками, прикрепленными к четырем выступающим плечам общей виселицы. Но далеко друг от друга находятся наши души, хотя это расстояние различно для собаки, для осла, для свиньи. И, подобно спутникам в солнечной системе, мы знаем друг друга только с одного фиксированного ракурса — собачьего, свиного, козлиного, человеческого.

ЕСЛИ НЕЛЬЗЯ ЛЮБИТЬ, МОЖНО РАЗБИВАТЬ КАМНИ

Если речь идет о девушках, то дело обстоит иначе, чем в случае с развратными, ненасытными мужчинами.

Это судно было «Рагнар из Гавле», гроб, который, казалось, постоянно находился на грани разрушения. Каждый раз, ложась спать, я вверял себя заботам небес, потому что в любой момент судно могло распасться над широкой водной гладью.

Я покинул корабль, который высадил меня на Борнхольме, или, возможно, я просто пропустил его, когда он отплывал. Весь этот эпизод остался в моей памяти неясным. Три ночи я спал за могильным камнем на церковном кладбище в Ронне, пока священник не обнаружил меня и не подал жалобу. Но прежде чем это случилось, на кладбище меня посетило вдохновение великой любви. Я еще не настолько опустился и осквернился, чтобы такие благородные чувства были мне не по силам.

Каждый день на кладбище приходила маленькая семнадцати — или восемнадцатилетняя девушка, одетая в черное. Я всегда лежал за живой изгородью, откуда пожирал ее глазами.

Но в конце концов наступил вечер, когда я встал и обратился к ней, заверив ее, что ей не нужно бояться. Но то, что она действительно испугается, не приходило мне в голову. Мой внешний вид был таков, что я, несомненно, должен был искать ее после заката. Она стала белой, как пресловутая простыня, издала вопль, и, не успел я опомниться, как уже бежал через могилы, преследуемый пономарем. Я перепрыгнул через стену, но запутался в колючей проволоке и с триумфом был доставлен в полицейский участок.

Когда человек носит воротничок и прическу, он может позволить себе все понемногу; но если воротничка и прически нет, он неизбежно должен работать, разбивая камни на благо государства.

После того как я обогатил государство брусчаткой, которой хватило бы на целый километр шоссе, я получил две кроны и, совершенно удрученный, прошел пешком расстояние до Сванеке по тем самым камням, которым придал форму. Полагаю, девушка так и не смирилась с мыслью, что только чудом ей удалось спастись от меня, сохранив свою жизнь.

Но Каин состарился и уже давно не был на Борнхольме. Он всегда тосковал по дому и сам не знал, почему он так долго скитался. Он сел и написал генеалогию человека.

СЕМЬЯ В КИПЯЩЕМ КОТЛЕ

На небесах была большая семья. Люцифер и старшие дочери уже выросли, но младшие были еще совсем маленькими. Старый хан приводил в ужас Люцифера, который, казалось, никогда не мог оставить ангелов в покое, а все время отщипывал их от стебля. Хан почувствовал, что у него отнимают имущество, и сказал, что это он изгнал своего старшего сына. И все юноши содрогнулись. Посмотрите на Люцифера, который бродит за пределами небесных валов из твердой черепицы и думает только о зле!

И Люцифер оказался не таким уж сильным, как он сам считал. Ему было ужасно тяжело в этом мире, и он проливал слезы по своей матери, которая осталась дома с Иеговой. Его сердце было переполнено ненавистью.

Старые никогда не становятся мудрыми. Люцифер ночью незаметно прокрался в лагерь и прошептал на ухо своей юной сестре. Ее звали Ева, и она была очень красива. Она обратилась к своему брату Адаму, сказав, что все, что Иегова сказал о Люцифере, неправда.

Адам тоже считал, что добродетель испытывает их терпение. Была ли в этом хоть какой — то смысл или причина, чтобы старик пользовался монополией?

И вместе они вошли в амбар Адамсена.

«Ладно, можешь идти с Люцифером, если хочешь!» — гневно сказал старик. И он изгнал их, чтобы зараза не распространялась.

Но Люцифер видел, что Адам и Ева любят друг друга, и не хотел, чтобы они были счастливы. Он был опытен в хитрости; он соблазнил Еву и предал своего младшего брата.

«Видишь, я произвела на свет человека, который есть Господь», — воскликнула Ева, когда родила Каина.

Адаму это было безразлично. Преемник престола полезен, но вряд ли любим. Адам преследовал Каина, пока тот рос; он угрожал ему и бил его. Отец и сын были далеки от заботы друг о друге. Адам в душе посмеялся над Каином, когда царица позвала царя по официальному вопросу.

Затем Ева родила другую Еву, и она была отдана Каину, но Адам не мог простить того, что у него родился сын, и всю свою злобу он направил против Каина. Поэтому он отдал новую Еву Авелю.

Адам и Авель заключили договор о дружбе, в то время как Каин, будучи в тревожном настроении, обходил свое поле. А вечером Каин убил Авеля, и слезы его текли по телу брата.

Но Люцифер не мог вынести свободы; его мучила тоска; он не был по своей природе, как Адам, спокойным землепашцем. Он осознал, насколько он полон греха, и возложил свою надежду на закон Иеговы.

Тогда он взошел на самую высокую гору и произнес свое «нет» Иерусалиму; он отрекся от мира и всех мирских почестей и с болью в сердце покорился воле своего отца.

Но только после того, как он был пригвожден к кресту и отрекся от собственной матери, старец позволил благодати снизойти на него.

И вот я сижу в изгнании, отверженный, и мечтаю об искуплении. Но каждый день мы являемся и Люцифером, и Иисусом. Разделить их — мечта нашего сердца.

КОНЕЦ КНИГИ ЭСПЕНА

ПРАВИЛЬНЫЕ ВЕЩИ

Здесь мы сидим, и тот, кто сейчас говорит, — человек более спокойный духом, чем неделю назад. Прошли годы с того времени, когда он действительно нуждался в искуплении. Это рост и развитие, это продвижение к цели высокой ценности, высшей цели, хотя она всегда бледнеет и исчезает, когда человек находится всего в одном шаге от нее.

Но чем же тогда была религия у Янте? Нет такой формулы, чтобы выразить это. Я имею в виду прежде всего тот социальный слой, из которого вышел я сам. Там существовала религия, состоящая из прострации перед утонченными людьми или их дискредитации, что равносильно одному и тому же. Существовало и бисексуальное поклонение священнику и его жене.

Но официальной религией было, прежде всего, требование, чтобы каждый поступал как все. Это было глубоко запечатлено в сознании каждого. Эта религия основана на законе Янте. Тот, кто не крестит своего ребенка, считает себя не тем, кто он есть. Это не имеет ничего общего с христианством. Страх за судьбу некрещеного ребенка — это страх Янте; но некрещеных детей тоже не существует по той причине, что такой ребенок не рожден должным образом. По общему мнению, у человека, который отказывается крестить своего ребенка, что-то не в порядке с головой; сначала смеются, потом злятся.

Это религия, которая нападает на каждое отклонение от нормы, как на вредителя. Это религия, которая стремится достичь, духовно и физически, стандартного типа. Она строго следит за тем, чтобы все было исполнено до буквы в отношении крещения, аттестации, брака и погребения. Но истинное поклонение Богу — это то, чего стыдятся, и это любимый вид спорта для вольнодумца.

Это находит свое лучшее выражение в клевете, направленной на священника.

Эти формы, потерявшие свое содержание, если у них вообще было какое-то содержание, могут впоследствии пройти проверку у людей, скованных нелепым суеверием природы. Протестантизм отказался от абсолюта и установил на его месте чувство неуверенности, страх, что все будет сделано неправильно. Естественно, эта душевная неуверенность коренится в том, что в вопросах такого рода правильность в абсолютном смысле вообще не существует. Вопрос захоронения, например, не представляет собой большей проблемы, чем проблема избавления от трупа и рационального решения этого вопроса. Но человеческий разум каким-то образом вовлекает себя в интенсивную веру в существование форм, которые выражают правильный и неправильный путь, и в результате пылает неопределенностью, часто до безумия. Большинство людей в глубине души знают, что похороны в их существующем виде — это жуткий фон, на котором можно наблюдать за уходом человеческой жизни. Человек мечется туда-сюда, возится с трупом, шушукается и продолжает жить, пока печаль не сменится раздражением. Если мы похоронили того, кого любили больше всего на свете, мы покидаем кладбище с чувством облегчения и хвалы Богу за то, что все наконец-то закончилось! Но мы не говорим об этом; мы суетимся и раздражаемся. Кремация — это еще хуже, это пародия на старомодный способ погребения, все старые тоскливые формы в полном расцвете. Жизнь завершается в момент смерти, а не в могиле. Если у нас и должны быть религиозные церемонии, то они, конечно, никоим образом не касаются трупа как такового, какую бы точку зрения мы ни отстаивали.

Во время моего рассказа о святом камне я также сообщил о смерти моей матери и вкратце коснулся ее похорон. Они закончились, как и большинство похорон, шокирующим фарсом. У священника сложилось впечатление, что повод требовал от него сказать что-то действительно блестящее; ему удалось лишь произнести больше пошлой чепухи, чем мог бы произнести полунищий вольнодумец за половину времени. Он повторял себя, терял нить и повторял свое повторение. С неожиданной авторитетностью он повторил это еще раз; затем, его взгляд встретился с моим, он замолчал на мгновение, прежде чем закончить с неожиданным акцентом: «В смерть мертвых войдите вы и узнаете, что смерть мертвых есть жизнь живых через смерть мертвых, ибо смерть мертвых не есть смерть мертвых, но большая смерть мертвых есть — хм — смерть мертвых есть жизнь. Смерти мертвых да не убоитесь!»

Какая бессовестная чепуха! Но Янте требует, чтобы была произнесена речь, заранее зная, что на священника можно рассчитывать, что он выразит себя с минимальным смыслом. И никогда не обнаруживает, что это не обязательно так, потому что всегда считается публичным скандалом, если кто-то понимает, что имеет в виду служитель церкви. Считается само собой разумеющимся, что священника никогда нельзя понять. «О, какая прекрасная речь!» заметила тетя Олин.

Пока все было хорошо. Но теперь настала наша очередь принять активное участие в церемонии, а вместе с ней и ужасный страх сделать что-то не то. Выносить гроб должны были те из сыновей, кто был дома, а также несколько более дальних родственников, и тут же возник заговор против некоего человека, который в последнюю минуту не должен был нести гроб, поскольку кто-то пожелал, чтобы вместо него был другой. В решающий момент, когда распределялись места, нежеланный парень получил стремительный пинок, чтобы убедиться: пока он приходил в себя от изумления, мы, остальные, ушли с гробом. «Хорошо ему досталось!» — сказала тетя Олин.

Скальдфри Сидениус и тетя Олин кружили вокруг нас, как две пчелы, потому что они знали, как все должно происходить, и боялись, как бы не случилось чего-нибудь, что противоречило бы их знаниям. Даже о том, как мы должны были передвигать ноги, они шептали нам на ухо, пока мы шли вместе с гробом. Скайлдфри возглавляла один фланг процессии, Олин — другой, и время от времени они обменивались ядовитыми взглядами, поскольку из их приказов часто следовало, что их знания не во всем совпадают, хотя они знали то, что знали, с одинаковой степенью страха и уверенности.

Тетя Олин всегда подозревала меня в том, что я что-то из себя представляю, и поэтому уделяла мне львиную долю своего внимания. «Теперь надень свою шляпу, Эспен! Эспен, ты крепко держишься? Шагай в ногу с Петрусом, Эспен! Эспен, смотри прямо вперед! А теперь снимай шляпу, Эспен!»

И тут я замер на месте. Остальные были впереди, и они тоже остановились, не поворачивая головы, хотя это было бы неприлично, и, поскольку вся процессия теперь остановилась, каждый из несущих, вероятно, решил, что правильно было бы остановиться в этом месте. Олин запыхалась и прошептала: «Боже правый, ты, наверное, сошел с ума, Эспен! Что с тобой, Эспен?»

Я уставился на нее, а она в ответ уставилась на меня в смешном замешательстве. Она стала красной как огонь, потом побледнела, потом снова покраснела. Я снова начал движение процессии, кипя от ярости. Ситуацию не улучшил тот факт, что человек, шедший прямо впереди меня, был кузеном Оскаром. Скайлдфри убедила его, что по случаю необходимо надеть шелковую шляпу, хотя до сих пор наша семья обходилась без этого предмета одежды. Он надел ее под аккомпанемент коричневых туфель и фрака, что, возможно, было совершенно правильно и уместно, тем не менее не умаляло нелепости его вида. Вряд ли достойно человека ходить с такой воронкой на голове и длинными хвостами, свисающими на крестец. Но Олин была вне себя от ярости, потому что такой головной убор был не у Петруса. Разве не он был главой семьи? Этот Оскар Сидениус всегда ходил, считая себя кем-то, и, если уж на то пошло, во всем был виновата Скайдфри.

После этого мы проследовали через весь город к дому общества трезвости, где, из уважения к сухому закону нашей семьи, мы выпили кофе. Олин, была далеко впереди с Петрусом, кипящий от гнева из-за моего бесстыдного поведения и высокой шляпы Оскара. Скальдфри, прогуливавшаяся с Оскаром, смотрела на Янте свысока, потому что у ее мужа была шелковая шляпа. Что у нас тут, женщина, которая, возможно, возомнила себя кем-то?… Остальные слонялись в более или менее открытом строю, каждый изо всех сил старался создать впечатление, что он просто прогуливается в одиночестве и никак не осознает, что только что присутствовал на похоронах. Что же еще оставалось делать, когда те, кто что-то знал, избегали нас, а люди смеялись над Скайлдфри?

А на похоронах всегда присутствует отряд зрителей, которые осматривают скорбящих и составляют официальный отчет. Если человек достаточно слаб, он старается придать могиле приемлемый вид. Молчаливое погребение — это шаг вперед, когда оно совершается со всем почтением, но это было бы совершенно немыслимо в Янте: «Так-так! Значит, они отказывают своей умершей матери в простой чести, не так ли? Ну и ну!» Оскорбление и обида оказались бы хуже самих похорон. «Они не пускают нас, они думают, что они что-то значат; то, что достаточно хорошо для нас, недостаточно хорошо для них!»

От трупа нужно избавляться. Он не в большей степени является тем, кто ушел, чем оставленная им одежда. От него следует избавляться вдали от посторонних глаз, убирая его с помощью людей, содержащихся для этой цели. Могила не должна существовать как святилище невозвратимого. Те, кто не может вспомнить своих умерших без помощи могилы и цветов, забудут их сразу же даже в этом случае. Да и без присутствия мертвого тела можно проводить любые церемонии.

Главное в религии Янте — не то, чтобы действие было совершено, а то, чтобы оно было совершено в установленном порядке. Страх перед Янте исключает малейшие отклонения. Во время моей аттестации я тоже испытал это, причем почти так же, как и на похоронах матери.

В школе я кое-что слышал о церковной архитектуре. Учитель объяснил нам происхождение паперти, или крыльца, примыкающего к входу. Оно не относилось к самой церкви, а служило местом, куда прихожане в прежние времена складывали свое оружие на время службы, и до сих пор может использоваться для подобных целей, если у кого-то из прихожан есть что-то, что он не хочет нести с собой в церковь. Вполне нормально, продолжал наш учитель, если, например, человек не снимает шляпу, находясь на паперти.

Когда я шел в ряду других выпускников к дверям церкви, с матерью и отцом позади меня, я увидел, что все остальные мальчики сняли свои шапки еще за пределами церкви. Но я был лучше проинструктирован; я бодро продолжал свой путь с фуражкой на голове и со всеми мыслями о том, как грандиозным жестом я сниму ее, когда войду в церковь, с учтивым поклоном Господу. Но матушка стояла прямо за мной, и она, как никто другой, была в полном неведении относительно вышеупомянутой теории паперти. В тот самый момент, когда я уже собирался сделать очень элегантное и изысканное вступление к Богу-Отцу, я почувствовал, как дрожащие когти ощупывают мою голову, шапочка слетает с моей макушки, а волосы ужасно растрепаны. «В чем дело? Ты не можешь думать сам, идиот?» — гаркнула она мне в ухо.

Я сразу же потерял самообладание и продолжил свое шествие по церкви как сутулый и безнадежный болван, мое лицо было красным, как свекла, все признаки самообладания были утрачены.

Такая вещь является другой и гораздо более важной, чем просто забавной. Она усиливает чувство неуверенности. Поэтому недостаточно, чтобы вещь просто была сделана правильно.

То, что Янте требует от человека, тот должен выполнить. В связи с этим кажется, что корь имеет такое же значение, как крещение и выпускной. Все болеют корью. Уже давно установлено, что все должны болеть корью. Но я не смог выполнить это требование. Мои братья и сестры все переболели корью, каждый в своей области. Но я так и не смог переболеть этой болезнью. Будучи взрослым, я восемь дней лежал в одной постели с больным дифтерией, не понимая природы его болезни, но никогда не становился жертвой таких инфекций. Возможно, дело просто в том, что случай всегда был против меня, но однажды я довольно необычно не заболел скарлатиной, и не менее странно то, что позже я не заболел тифом. Конечно, это не награда за добродетель, что я постоянно оставался свободным от венерических заболеваний. Кажется, я никогда не мог продвинуться дальше обычной простуды.

Но маме не нравилось отсутствие кори в моем случае. Каждый раз, когда я чувствовал себя неважно, она внимательно осматривала меня, чтобы выяснить, не оказался ли я, наконец, достаточно удачливым, чтобы подхватить корь. Я знаю, что она приложила все усилия, чтобы убедить себя, что у меня действительно была эта болезнь, и несколько раз она была на грани того, чтобы сделать это заявление людям, но ее останавливало от этого намерения только одно выражение моего лица. Вероятно, она считала это вполне простительной маленькой ложью. Мир просто не должен был знать, что у нее есть сын, который никогда не болел корью.

Прошло время, и мне пошел тринадцатый год. Однажды я заболел и был вынужден остаться в постели. Вызвали врача, который прописал разные лекарства. Нет ни малейших сомнений в том, что со мной было: У меня был грипп.

Мама проводила доктора до двери и там спросила его, чем я болен. Его ответ вертелся на языке, но мама, испугавшись услышать его вердикт, поспешно спросила дрожащим голосом: «А вы не допускаете, доктор, что это может быть корь?».

Он смотрел на нее с изумлением. «Корь? Вы же видели, что сыпи нет, не так ли?»

Мать уставилась на него, на ее лице застыла печать ужаса. «Что, это не корь, в конце концов?»

Доктору предстоял напряженный день, и он был холерическим джентльменом. Он рассмеялся. «Ей-богу, о чем вы говорите!» И с этими словами он удалился.

Но мама была довольна. Наконец-то у меня была корь. Доктор так и сказал. Она зашла к Йенсу Хансену, сообщила новость и прямо оттуда отправилась навестить тетю Дагни. «О, Боже, значит, Эспен заболел корью. Это не так просто, но все, конечно, должны болеть корью, так что это может случиться как раньше, так и позже, но самое странное, что он заразился ею только после выпуска».

Вакцинация — это ритуал даже более священный, чем корь, потому что в нем больше стиля и на него можно рассчитывать так же уверенно, как на крещение и аттестацию. Мы быстро забываем истинную цель вакцинации, и я часто задавался вопросом, не забывают ли об этом и те, кто облечен властью. Мне часто казалось, что вакцинация может быть в некотором роде связана с обрезанием — полезной процедурой, которая стала сакраментальной и ничем иным, как сакраментальной.

Полезная процедура? Хм, теперь я верю, что обрезание — это прямое выражение власти старого хана, символическая кастрация всех его рабов. Фрекен Нибе никогда не удавалось договориться об этом деликатном вопросе обрезания, и она всегда называла его «еврейским крещением». Втайне мы смеялись над ней, потому что знали лучше. Но сейчас я уже почти пришел к тому, чтобы признать ее правоту. Символическое утопление и символическая кастрация скрывают одно и то же намерение.

За формами скрывается множество непонятных угроз, которые сдерживаются магией этих самых форм. Мир за ними — это мир фантомов, и считается, что мертвые занимаются делами, очень похожими на те, которые лежат в пределах кругозора Янте. Они появляются с кислыми лицами, снова ходят по земле или рассказывают, где лежат зарытые сокровища. Они являются кровососущими вампирами или, как маленькие мальчики, стучатся в оконные стекла. Процветает демонопоклонничество и вера в призраков, знаки и знамения. Ад переполняет и затопляет землю ночью, а рай, надо полагать, когда-то был днем, который с тех пор завоеван формализмом. В некоторых кругах наивно утверждают, что современный человек избавился от ада. Но ад — это все, что мы сохранили, хотя все достоверные сведения указывают на то, что Сатана сегодня не более чем дряхлый болван и что его правительство стало полностью парламентским.

КОЛЕСО ПЫТОК

Фрау Хенриетт, жена старого Санднеса, который был работодателем моего отца, умерла. После этого Сэнднесс послал доктору сказать, что для Генриетты нужно что-то еще сделать. Старый военный советник прибыл поспешно и ворвался через окно, чтобы спросить, какого дьявола ему здесь делать теперь, когда женщина умерла?

Прошу прощения у доктора, но дело в том, что Генриетта всегда страшно боялась быть похороненной заживо и оставила просьбу, чтобы подошвы ее ног прижигали раскаленным железом перед закрытием гроба. Ведь это непременно привело бы ее в чувство, если бы она, строго говоря, была еще жива.

Доктор заявил, что, когда он оформил свидетельство о смерти, требовать большего было бы излишним, и что ничто в мире не сможет вернуть Генриетту к жизни. Однако после некоторых споров он громогласно приказал нагреть утюг. Старый военный конь мстительно оскалился, заявив, что, насколько он мог видеть, старуха не дрогнула ни единой ресницей.

Он уже собирался уходить, но Сэнднесса все еще что-то беспокоило. Правда, его жена уже выполнила свою просьбу, но факт оставался фактом: у самого Сэнднесса была просьба к нему…

Ну, что это было? Санднесс откашлялся Возможно, это прозвучит немного странно, но поскольку его жена была мертва — даже по ее собственному мнению, она была мертва — теперь, если доктор будет так добр, не мог бы он отрезать ноги леди?

Доктор подскочил на месте. Отрезать ей ноги? Что, черт побери, случилось с этим глупым вульгарным недоумком? Отрезать ноги даме? Бедная старая душа должна была предстать перед Святым Петром с отрубленными конечностями, по одной под мышками? Может быть, ему следовало бы отрубить ей и голову? И насадить ее на кол? Разбить ее тело на колесе? Что? Что?

Нет, нет, о боже, нет! воскликнул Санднесс в знак самозащиты. Он не желал зла ее трупу, не то чтобы совсем… Но, по правде говоря, с покойной Генриеттой всегда было довольно трудно ужиться. Нет, не совсем так, но все же… А теперь, когда она действительно умерла, как она сама доказала, так сказать, ей больше нечего делать на земле… не придется ходить и тому подобное… так зачем ей тогда ноги?

Доктор диким видом повернулся к отцу, который случайно присутствовал при этом, и прорычал: «На что этот осел намекает?».

С глубокой серьезностью отец ответил: «Герр Санднесс, видите ли, не желает, чтобы его покойная жена вернулась и ходила по земле, герр доктор».

Доктор вышел на улицу и скрылся, а Сэнднесс увязался за ним по пятам. Старый боевой конь выругался, но позволил завести себя обратно в дом. Тратить свое время на такие глупости, на такую ерунду, в то время как вокруг, в Янте, бесчисленные здравомыслящие люди были на волосок от смерти, лежа в постели в ожидании его обхода! Но в какой-то степени он уступил. «Я просто перережу ей сухожилия. Это будет не хуже».

Санднесс был настроен скептически. Генриетта не была обычной женщиной. Тем не менее, он должен был быть удовлетворен. Для того чтобы сделать бедную Генриетту безвредной, доктор выбрал ножницы, используемые для разделки птицы. Интересно, кому они впоследствии пригодились!.. Фрау Санднесс, после того как ее таким образом повредили коленные сухожилья, конечно же, не смогла бы снова ходить по земле даже в виде призрака.

Санднесс покачал головой. Было совершенно невероятно, как много знал врач!

У ФРЕКЕН НИБЕ БЫЛА БИБЛИЯ

Библии не было места в нашем доме в Янте; само ее присутствие было бы позором. Даже мои самые благочестивые родственники не имели ни одного экземпляра. Даже в качестве свидетелей в церковь они не осмеливались ходить.

Однажды, когда мы, группой молодых людей, по какому-то поводу зашли к Фрекен Нибе, в ее книжном шкафу мы увидели эту книгу. Мы лукаво обратили на нее внимание друг друга и усмехнулись, как будто это был символ нескромности с ее стороны. Было отвратительно, когда фрекен Нибе наставляла нас в религии или истории нашей страны, потому что она была из тех людей, которые осмеливаются залезать в свидетельское место только перед детьми. Мы сидели со стыдом, хмурились и совершенно ее не любили. Она плакала всякий раз, когда затрагивала тему проигранной войны, и мы вскоре пришли к выводу, что национальное поражение предпочтительнее победы.

Библия не имела никакой связи с янтизмом, который был построен на Законе Янте. В то время как Фрекен Нибе стремился внедрить в наши умы послание, содержащееся в Библии, сама жизнь проповедовала послание Закона Янте.

СВЯЩЕННИК

В моей жизни есть три года, которые, по собственным причинам я решил назвать «три слепых года». Я никогда не осмеливался вникать в них очень глубоко. Я никогда не упоминал о них раньше. Это три года, которые последовали за моим бегством из Мизери Харбор.

Я и сейчас не могу проникнуть в суть этого вопроса. Он лежит в другой плоскости. Но я все же должен упомянуть о нем вкратце. Зоолог перевернулся на другой бок и в течение трех лет представлялся теологом. Через одиннадцать месяцев после убийства Джона Уэйкфилда я решил сделать карьеру священника.

Зоолог требует знать. Теолог — тот, кто желает не знать. Я утопил зоолога, психолога и убийцу, как трех котят в ведре с теологией. Во всяком случае, я сделал попытку. Огромный духовный переворот был неизбежным результатом. Убийца на кафедре! Я решил забыть о жизни, стать священником и обращаться к пастве с серьезными речами, глубокими и непонятными, возвышенными и прекрасными, но в то же время абсолютно моральными.

В Мизери Харбор лежал Джон Уэйкфилд.

И вот я вынужден размышлять: Что бы делал несчастный мальчик, которого звали Эспен, без формализма? С его помощью он спас себя, с его помощью он получил возможность дышать. Это был его N.E.P. - ожидание, укрепление внутреннего фронта перед следующей атакой; он зарыл свой томагавк глубоко в землю, но никогда не забывал, где он лежит. Я верю, что человек — самое сильное существо на земле. Не существует силы большей, чем сила человека. Я произносил глубокие неясности и напускал на себя ученый вид… и это не было лицемерием. Здесь не было закоренелого грешника, желающего пробить себе дорогу на кафедру. Это был человек, чья жизнь была в опасности. Я не знаю, можно ли это сказать о священниках в целом, но я знаю, что это говорит о богословии и его логической меловой линии.

Сейчас мне интересно узнать, смог бы я когда-нибудь пройти через это. Ответ может быть как «да», так и «нет». Если бы я продолжал нуждаться в душевной атрофии, я, конечно, стал бы священником. Но настал день, когда я не нашел в этом никакой пользы, поэтому я оставил это занятие и стал скитаться без цели…

Я полагаю, что мои клерикальные наклонности пробудились уже в Мизери Харбор. Перед бегством я кое-что сделал: опустился на колени и помолился за убитого мною человека.

В то время я не понимал, насколько чудовищным был мой поступок. Напротив, время от времени я утешался мыслью, что поступил именно так. Я добавил к своей молитве несколько слов о том, что уверен, что Господь, будучи мудрым, не обидится на меня, ибо Он прекрасно видит, что я молюсь не за себя, и что, к сожалению, нет никого другого, кто бы взял на себя труд помолиться за покойного Джона Уэйкфилда.

Но с тех пор я забыл молитву «Отче наш». Я не в состоянии повторить ее, несмотря на все усилия, которые предприняла Фрекен Нибе. В период моего стремления стать священником я считал это одной из коварных ловушек дьявола, придуманных для того, чтобы отрезать меня от спасения. Я решил сделать копию молитвы «Отче наш» на маленьком клочке бумаги, чтобы иметь ее при себе, когда я взойду на кафедру, чтобы никто не обнаружил, что его священник не может повторить: «Отче наш, сущий на небесах».

Все эти проблемные невростенические судороги в настоящее время трудно выразить. И священник, и охваченный паникой вольнодумец — всего лишь стадии развития, давно оставшиеся позади. Сейчас мне кажется, что никогда не было ни небес, ни Бога, который бы их занимал. Во мне нет никаких эмоций, и это состояние делает жизнь выносимой, а ужас практически мертвым. Я отвечаю за свою собственную жизнь в пределах жизненного круга, не более того. Следовательно, я теперь считаю мертвых неважными и больше не испытываю перед ними благоговения. Пусть богословы ищут буквы за пределами алфавита. Я буду придерживаться тех, что лежат между Альфой и Омегой.

«По-моему, ты вольнодумец!» — обвинила меня однажды тетя Олин. — «Как ты смеешь!»

Но кто научил меня молиться за душу того, кого я сам убил? Вероятно, те самые люди, которых больше всего смутило бы кощунство моих слов. Чудовищный факт молитвы убийцы над своей жертвой может обнаружить каждый, кто потрудится пролистать книгу для мальчиков Карит Этлар, которая называется «Гьонгеховдинген» (Gjongehovdingen). Однажды учительница читала ее нам в школе, и с этого случая можно проследить эту фазу моего духовного потрясения. Один из чистых и сияющих героев книги убивает старуху, которую считает необходимым уничтожить. Он топит ее с полного одобрения автора, учителя и себя самого, после чего просит Бога смилостивиться над ее душой.

Герой — взрослый мужчина. Как и автор, и учитель. Но это был незрелый мальчик, который следовал полученным наставлениям. От школы до Мизери-Харбор было не так уж далеко.

Вы бы слышали, с каким глубоким и фальшивым пафосом учитель произносил молитву за умерших. Я не первый, кто отождествляет палача со священником и в минуту рассеянности забывает, что «Месть моя, говорит Господь».

АПАТИЯ

Я попытался дать вам представление о янтеизме. Тот, кто живет по закону Янте, по самой своей природе убийца; он убивает всех и каждого, родителей, братьев, сестер и многих других, и все потому, что он истекает кровью от ненависти. То, что в моем случае произошло нечто реальное, не имеет существенного значения; только то, что это навело меня на след меня самого и всех остальных.

Но я горько сожалел об этом — если, конечно, можно назвать сожалениями мою истерическую скорбь по поводу разрыва адских петель — горечь по поводу того, что я должен был быть единственным! Но все стало так чертовски запутанно! Это был один из тех моментов, когда достаточно одного слова, одного взгляда, чтобы изменить ход жизни. И в моем случае так и произошло. Так бывает, когда пассивный человек решает действовать, тот, кто на протяжении всей вечности был подсадным псом. Таково действие беглого раба.

Но жизнь продолжается. Для сравнения, меня убеждают, что я обладаю большей способностью к счастью, чем большинство людей. За последние пятнадцать лет я часто чувствовал себя чрезвычайно счастливым. Я способен полностью погрузиться в дело жизни, так что прошлые события бессильны ворваться в мою сознательную мысль и доминировать над ней. Я проживаю свой путь чистым, проходя через вещи. Что это за способность? Конечно, со мной так было не всегда. До «Мизери Харбор» у меня были долгие периоды апатии… Это, скорее всего, было результатом доминирующей черты характера.

Апатия — что это было? Это была дремлющая ненависть. Я всерьез полагал, что не знаю, что такое ненависть… хотя, казалось бы, я не испытывал никаких других эмоций, кроме ненависти. Поэтому картина, которую я даю вам о Янте, однобока и сильно искажена; тем не менее, если смотреть с того места, где я стою, и только с этой единственной точки обзора, она точна, верна до самой глубины души и волокон. Здесь я сижу и являюсь живым доказательством: скорпион, родившийся и выросший в Янте. Таков я, и я родом из Янте.

Не существует такого понятия, как хорошая или плохая память, в том смысле, который мы обычно используем. Но некоторые люди пользуются своей памятью, а другие нет. Это вопрос выбора оружия в борьбе за существование. Часто можно услышать выражение: «Если бы я только мог это забыть!» Это желание наиболее сильно в детстве и юности, когда многие элементы жизни связаны с чувством стыда. Можно сказать, с динамическим стыдом. Именно желание забыть является причиной консерватизма. Человек с отличной памятью, так называемый, революционер. Тот, кто ясно помнит свое детство, развивает в себе ненависть к тем, кто забыл свое, ибо понимает, что это предвещает трагедию для других малышей.

ДРУЖБА

Я вернулся в свое прошлое по по нескольким дорожкам памяти. Одной из них были мои воспоминания о дружбе с водолазами, которую я пережил. Ведь я рано понял, что Джон Уэйкфилд ведет назад к старым друзьям и вперед к новым.

В дружбе я всегда был более слабой стороной. Я уже рассказывал вам, как это было в некоторых дружеских отношениях моего детства, и в целом условия были такими же в тех, которые я пережил позже. Я постоянно требовал слишком многого от своих друзей, чтобы определить, достаточно ли они заботятся обо мне. Только в одной дружбе было достигнуто какое-то равновесие. Это были мои отношения с Эйвиндом Харре.

Странно, что я не упомянул о нем раньше. Это настолько странно, что я теряюсь в глубоком изумлении от своей оплошности. Ни один человек, кроме моего отца, не был так близок моему сердцу, как Эйвинд. Мы познакомились на четырнадцатом году жизни, в возрасте, когда дружеские отношения закрепляются. Однако в то время между нами не было особой близости. С тех пор я понял, что мы одинаково любили друг друга и были одинаково сдержанны. Но каждый из нас помнил другого, и случай распорядился так, что мы встретились в Англии десять лет спустя, оба на пути домой из Канады. Это было действительно необычно. Он ехал через Саутгемптон, я — через Ливерпуль, и вот мы вдруг оказались лицом к лицу на Трафальгарской площади в Лондоне, точно так же, как если бы это было в Янте. Вы бы видели нашу радость!

Главное значение для настоящего рассказа имеет влияние этой дружбы на ее ранних стадиях. Долгое время я кружил вокруг него, прежде чем решиться подойти к нему. Но после того как подвиг был совершен, мы быстро стали неразлучны и много веселились вместе. Мы были крупными для своего возраста и могли достать пиво в заштатных салунах, где хозяева баров не слишком следили за соблюдением закона. Несмотря на настоятельные запреты из дома, пить было легче, чем разговаривать с девушками. Мы строили грандиозные планы на будущее, особенно в отношении путешествий. Единственной пищей для разногласий было то, что Эйвинд хотел ехать на юг, в то время как я предпочитал ехать на север. В этом вопросе нас разделяла в основном температура. Эйвинд питал страсть к жаркой погоде, которая всегда вызывала у меня тошноту и боль в глазах. Но с величайшей осторожностью мы избегали открытых ссор. Ни тогда, ни сегодня мы не обменялись ни одним грубым словом. В любом случае, вопрос температуры оказался действительно важным. Его первое путешествие привело его в Южную Африку, мое — в Исландию. В дальнейшем, за редким исключением, каждый из нас придерживался своего полушария. Море предлагало нам единственную возможность путешествовать, но даже на борту корабля мы делали свой выбор в пользу тепла и холода: Эйвинд плавал на пароходе, я — на парусе.

Наша дружба была трогательной в детстве, и, возможно, такой она была и позже. Никогда два подростка не общались друг с другом с большей осторожностью. На моей стороне, однако, за моей привязанностью таилось желание убийства, которое нередко сильно меня расстраивало. Оно появилось в результате ряда неясных дневных мечтаний о том, что когда два человека любят друг друга так, как мы с Эйвиндом, только смерть должна скрепить наши отношения, чтобы между нами не было ничего, что могло бы их разрушить. Позже, во время моих самых ранних любовных отношений, эти же фантазии вновь появлялись в моем сознании. Все отношения, которые я когда-либо переживал, начинались и заканчивались желанием убийства. Я не знаю с уверенностью, когда этот комплекс растворился в моем сознании; возможно, я храню его до сих пор, хотя я стал слишком опытным, чтобы тратить время на то, чтобы зацикливаться на нем.

Моя дружба с мужчинами нашла свое кровавое выражение в убийстве Джона. Но я не знал этого и поэтому продолжал рисковать. Именно по этой причине я предпочитаю более подробно остановиться на моих отношениях с Эйвиндом, а не на том, что лежало перед Мизери-Харбор.

Человек не знает, как много он говорит о себе и как много выдает одним словом. Многое из того, что человек рассказывает о себе, на самом деле ему неизвестно. Я искренне верю, что говорю больше, чем знаю. Ибо моя временная религия требует, чтобы было рассказано все, что, насколько мне известно, каким-либо образом касается Мизери Харбор.

Мы выставляем напоказ наши мужские идеалы, не подозревая, что человек, достигший своего идеала, вынужден убивать своих собственных друзей. Эти мужские идеалы мы воздвигаем для того, чтобы компенсировать то, чем мы не являемся.

Эйвинд ненавидел своего отца. Причины, которые он приводил для этого, всегда были более или менее туманны. О своей матери он говорил с глубочайшим почтением. Он так основательно провалил свою жизнь, как это возможно только в случае с сыном матери.

Он был высоким, мускулистым и очень красивым, но в гневе заикался, а в состоянии опьянения вскоре полностью терял дар речи из-за того, что кровь покидала нижнюю часть его лица, которое становилось холодным и белым. Меня огорчало, что у Эйвинда был такой дефект; я все время боялся, как бы кто-нибудь не обнаружил его.

Он обладал тем, что люди называют мужеством. Он любил нападать на тех, кто был больше и сильнее его. Однажды после боксерского матча, проходившего в одном клубе, мы с Эйвиндом стояли у наружной двери, когда победитель выходил. Совершенно неожиданно Эйвинд ударил его, и тот сразу же упал. Инцидент был совершенно бессмысленным, поскольку оба мужчины были совершенно незнакомы. Эйвинд подождал, пока спортсмен поднимется на ноги, и спросил его, не желает ли он еще чего-нибудь. Может быть, он вообразил, что он что-то собой представляет?

Сражение длилось не более нескольких секунд, и на этот раз Эйвинд лежал в дверях, разинув рот, полный крови и расшатанных зубов. После этого он со смехом рассказывал о случившемся и заявил, что это была двойная победа: «Сначала я победил, потом он».

В течение десяти лет Эйвинд колесил по миру, посещая самые экзотические места, которые только мог найти. В конце концов он отправился на родину, и по дороге его путь пересекся с моим в Лондоне. Некоторое время он жил у нас, ведя довольно спокойное существование, хотя в одиночку он много пил. Он снова отправился в путь и отсутствовал три года. По возвращении он застал меня дома одного, так как Гьятрид с детьми уехала в деревню. Вскоре я присоединился к ней, оставив Эйвинда за старшего. Он опустился еще ниже, пил больше, чем когда-либо, и утратил последние иллюзии.

Когда мы вернулись домой, то обнаружили, что он уехал, но не раньше, чем продал изрядную долю наших мирских благ и оставил после себя семьдесят пять пустых бутылок в качестве компенсации. Бедняга! Мне удалось узнать его адрес и послать ему добродушное шуточное письмо, которое он бы несказанно был рад получить. Вскоре после этого он исчез.

Я больше не знаю, где Эйвинд. Но часто, очень часто я думаю о нем, и наверняка никогда не наступит день, когда Эйвинд Харре, вновь показав свое лицо, займет почетное место за моим столом. Всякий раз, когда я думаю о нем, мне становится втайне стыдно за себя. Я знаю, какая тонкая грань разделяет нас; видите ли, мы были почти единым целым, и я понимаю это, когда думаю о своих отношениях с Эйвиндом. Мальчишкой я всегда верил, что он чего-то добьется в этом мире, тогда как у меня самого было мало надежды. Он потерпел неудачу, и с тем же успехом это мог быть я сам.

Да, видите ли, я вознес его на пьедестал слишком головокружительной высоты. Всего полгода назад я присутствовал на банкете, который перерос в драку — и все потому, что я встретил там высокого и мускулистого парня, которого звали Эйвинд. Я не терял времени на то, чтобы ввязаться в перепалку, и в итоге дошло до драки с этим человеком, причем совершенно без повода.

Я уже говорил, что в четырнадцать лет нам было проще выпить, чем общаться с девушками. Так было и со мной. Эйвинд, собственно говоря, был авантюристом в обоих отношениях. Он был одним из тех мальчиков Янте, которые в значительной степени стесняются девушек.

Потом, когда нам исполнилось пятнадцать лет, я влюбился в девушку, которую звали Марта. Марта снилась мне по ночам, и я много раз лирически вздыхал вспоминая о Марте. Но дальше этого я не смог продвинуться.

Но Эйвинд, видите ли, не был лириком и совершенно не поддавался элегии. И когда он тоже начал бросать взгляды на Марту, мне ничего не оставалось делать, как раскрыть карты. Уже в столь раннем возрасте Эйвинд не переставал увлекаться девушками. Но все они, казалось, оставляли его с чувством разочарования. Когда я видел его в последний раз, он еще не испытал романтической любви.

Однажды вечером я увидел его вместе с Мартой. Могу сказать, что это нисколько не повредило нашей дружбе. Казалось бы, радость и боль так же тесно связаны между собой, как любовь и ненависть.

Несколько лет спустя я проезжал через одну деревню. Там я снова увидел Марту и узнал ее. Поэтому я решил остаться на некоторое время.

Вечером на улице я встретил Эйвинда. Я думала, что он уехал в Одессу.

ЛЕОНОРА И ЛАТЕРФРОСКЕН

Эйвинд был для меня утешением, хотя, конечно, я находил его слишком незрелым. Он был старше меня на несколько месяцев, и я завидовал ему в этом. Так как он никогда не должен был узнать об этом, я проводил вечера с Латтерфроскеном. И все же однажды Эйвинд узнал об этом с изумлением на лице. Тогда я почувствовал себя одновременно и маленьким, и большим.

Леонора была девушкой моего возраста. Она работала по дому у моего работодателя. Она была пухленькой девушкой, хорошо развитой для своего возраста. Задолго до выпуска о ней ходили истории о том, что она была сильно увлечена некоторыми моряками. Но она была привлекательной и стала еще одной, в которую я влюбился. Однажды зимним вечером она пригласила меня пойти с ней в лес. Было холодно, но мы пошли вместе. Хотя я дрожал, но не от холода. Я не мог произнести и десяти слов. На следующее утро я не осмелился даже взглянуть в ее сторону. Однако она весело поздоровалась со мной и рассмеялась. Это было ужасно. Но я еще долго лелеял тайную надежду, хотя в конце концов она рухнула. Латтерфроскен бросился к ее ногам, и я никогда не мог понять этого парня, который, по его собственным словам, мог бы выбрать себе дочерей из хороших людей. Я совершал с Латтерфроскеном долгие прогулки, во время которых он подробно пересказывал мне слова Леоноры, обращенные к нему, и то, что он сказал в ответ. Джон Уэйкфилд был красивым мужчиной; он действительно был таким, но его карикатура — это Латтерфроскен. Именно Джона я изобразил для вас в образе Латтерфроскена — его глаза, его отвратительный рот.

Вполне вероятно, что мы никогда не делаем ничего другого, кроме как повторяем то, что другие делали до нас, и каждое повторение является темой для другого, те же действия снова и снова в тщательно продуманных комбинациях. Вероятно, в мире существует лишь ограниченное число выполнимых действий, и именно их мы и совершаем. Мы вынуждены останавливаться на достигнутом, и когда мы остро осознаем эту ситуацию, концепция независимости естественным образом исчезает. Возможности можно комбинировать, но конечная комбинация, скорее всего, уже достигнута.

МЕТКА КАИНА

Эти обстоятельства долгое время были крайне отталкивающими для меня. Я укрывался в дружеских отношениях абсурдного характера из-за подавленного желания любви. Когда несколько лет назад меня осенило, я постарался снова закрутить крышку. Но ситуацию было не опустить. Теперь я смотрю на все это безмятежно, то есть в той мере, в какой мой разум способен на спокойствие. Ибо, конечно, моя жизнь — это вечно пылающая лихорадка. Имеющихся знаний никогда не достаточно, чтобы удовлетворить меня; мой мозг постоянно находится в поисках причины, стоящей за причиной. Я знаю, что много раз вы удивлялись, как и я сам довольно часто, тому, что я так неустанно посвящаю себя этим жалким судьбам Янте. Что такое Янте для меня? Я уходил в вечность, но всегда с грузом Янте на челе, и если бы вы сейчас вскрыли мое сердце, то, по всей вероятности, нашли бы там и Янте. Но я — строитель космоса, и пока что я завершил не более чем туловище. Я должен продолжать. Иначе, полагаю, лучше было бы покинуть свою мастерскую, отправиться в радостный отпуск, увидеть больше мира, чем я уже видел. Как-то увидеть все то, что видели все остальные. Нет, не это, если только вернуться и увидеть то, что я сам видел раньше — снова стать джентльменом, ненадолго остановившись в Лондоне.

Ах да, именно по этим или примерно таким же путям шли мои мысли, когда я стоял одной ногой в горниле саморазрушения, и вся моя воля стремилась к побегу, как это было свойственно мне тогда. Но сегодня это уже не так. Наконец-то я победил себя и вошел в серную ванну, откуда я не выйду, пока не уменьшусь до ребенка и не смогу видеть.

Я ЛЮБИЛ ТОГО, КОГО НЕНАВИДЕЛ БОЛЬШЕ ВСЕГО

Для меня очевидно, что в детстве, я был влюблен в Фрекен Нибе. Каждый раз, когда кто-нибудь из учителей приходил, чтобы перекинуться с ней парой слов, я был недоволен. Ничто из сказанного ими не ускользало от моих ушей, а одного учителя я особенно ненавидел только за то, что он подарил ей на день рождения зеркало. Для меня было радостным событием, когда его перевели в другой город, подальше от Янте. Больше всего мне хотелось разрубить ее надвое по талии, отрубить руки и голову. Ее округлое туловище я бы спрятал куда-нибудь подальше, лишь бы оно было у меня.

Это стало катастрофой, когда мальчик по имени Вильфред Краакевинге подверг ее насилию. Он ударил Фрекен Нибе. Возможно, она заслужила это, но это глубоко ранило меня, и я был на грани слез каждый раз, когда вспоминал об этом.

Это дело было следствием стремления Фрекен Нибе к чистоте. Она предупреждала нас за день, когда планировала провести проверку. Затем она проходила по проходам и внимательно осматривала руки и уши. Она никогда не прекращала спорить со мной по поводу черноты моих ногтей. Среди нас было много тех, кого она ругала за это состояние, и всем было приказано на следующий день привести себя в порядок. Но поскольку на следующий день не было никаких улучшений, Фрекен Нибе приходила в еще большую ярость, чем прежде, и устраивала нам общую трепку ушей за то, что мы такие упрямые и непослушные. Хотя я драил ногти до тех пор, пока не содрал кожу с пальцев, успех никогда не вознаграждал мои усилия. Она смотрела на мои ногти, краснела и тут же давала мне взбучку. Как я ее ненавидел!

С Вильфредом Краакевингом обращались так же, но он был не таким, как все мы; он был иностранцем, приехавшим с родителями из Гамбурга за год или два до этого. Однажды, когда мы снова занимались маникюром и Фрекен Нибе остановилась, чтобы сделать ему замечание, он не принял выражение вислоухого пса, которое мы привыкли наблюдать на лице мальчика и к которому Фрекен Нибе была так же привычна. Вместо этого он возмущенно посмотрел на нее, и все наши сердца перестали биться от ужаса. Фрекен Нибе, видимо, тоже почувствовала некоторое беспокойство, потому что отвернулась от Вильфреда, не преминув потрепать его за ухом. В этот момент кулак Вильфреда метнулся и ударил ее в спину. Удар был нанесен с полной силой, а Вильфред был крепок на руку. Фрекен Нибе задохнулась и попятилась; она повернулась и посмотрела на Вильфреда, в ее глазах были страх и боль. Вильфред сидел молча и что-то жевал, выражение его лица выражало ледяную ненависть. Фрекен Нибе медленно подошла к помосту и села. Я был готов зарыдать вслух. Вильфред сидел, нервно жевал челюстями, а его глаза следили за каждым ее движением с непреклонной, безжалостной ненавистью. Она не решалась взглянуть в его сторону. У меня было такое чувство, словно гора свалилась с неба в маленький невинный пруд. Я сомневаюсь, что в каких-либо других отношениях за всю мою жизнь любовь и ненависть были так тесно переплетены, как в моих отношениях с Фрекен Нибе.

Спустя долгое время — много лет спустя — я наконец-то узнал, что на самом деле было не так с нашими ногтями, и что, да поможет мне Фрекен Нибе, она была права. Всякий раз, когда она хлестала меня, я смотрел на свои ногти и не мог понять, что на нее нашло. В вопросе ногтей, конечно же, не обошлось без магии. Объяснение простое: полусознательному мальчику Янте и в голову не приходило, что ногти можно очистить под ними! Если бы Фрекен Нибе просто рассказал нам об этом, в мире стало бы на одну загадку меньше.

Делать что-либо подобное было не принято. Одна девушка была знакома с продавцом магазина, но он ей не очень нравился, потому что был отталкивающим в одном отношении — его ногти были белыми там, где должны были быть черными.

Я понимаю ее. В пальцах Фрекен Нибе тоже было что-то извращенное, хотя я не до конца понимал, что именно.

В одном из бальных залов в Янте у одной девушки на спине ее белого платья появилось черное пятно. Она вцепилась в руку своего партнера, посмотрела на него и с досадой сказала: «Да она точно такое же черное, как мои пальцы ног!»

Это сравнение ни в коем случае не было чрезмерным. Не было принято, чтобы люди мыли ноги. Я объясняю это шокирующей манерой раздеваться на ночь в Янте. Нечаянное купание тела прекратилось, когда человек стал достаточно взрослым и разумным, чтобы перестать прыгать в фьорд, как маленький мальчик. Часто дама говорит: «Сегодня вечером я вымою себя для глубокого декольте».

Вот опыт, который я однажды пережил на борту корабля. Мы сидели, получая необычное удовольствие, и разговаривали за спиной одного человека, когда кто-то вдруг сказал: «Ну, во всяком случае, он чист!» «Да, — воскликнул другой, — я скажу, что он чист! Он моется между ног каждую ночь своей жизни!»

Некоторое время мы стояли лицом к лицу с немыслимым. В конце концов третий нашел нужное слово, чтобы разрушить чары. С отвращением в голосе он сказал: «Какая свинья!»…

Всегда со здоровой целеустремленностью Вилфред шел к своей цели; он всегда отказывался ходить вокруг да около, в то время как мы, другие, всегда извивались, как черви.

Нам это в нем не нравилось. Он был иностранцем. Тем не менее, мы были вынуждены уважать его. Он не принимал сторону учителей, как и не разделял нашу злобу. Он умел добродушно шутить, и ему, видимо, не очень мешал полунемецкий язык, на котором он говорил. Он хорошо относился к прозвищу, которое мы ему дали и которое было искажением немецкого имени, которое он носил. И это было едва ли не самое поразительное в нем. Наши собственные прозвища никогда не переставали нас бесить. Ни с кем он никогда не дружил, ему не хватало стремления к психологическим связям. Так случилось, что его нападение на Фрекен Нибе привлекло меня к нему. Я вился вокруг Вильфреда, как собака, ищущая прощения. Я присоединился к нему на улицах и разговаривал с ним в школе, когда представлялась возможность. По отношению ко мне он был так же добродушен и спокоен, как и ко всем остальным, — всегда одинаково. Это привело меня в восторг; однажды я попытался доказать свою дружбу, подарив ему несколько монет. Удивленный, он спросил меня, зачем — но, конечно, если я так хотел, то почему нет. Вот и все. Я всячески льстил ему, но он игнорировал мои попытки. Я намекнул ему, что нам действительно следовало бы стать близкими друзьями. Он присвистнул и равнодушно принял мое предложение. Он был как стекло, твердое, гладкое и самодовольное.

Я отказалась от него. Он был недостижимым. И он ударил Фрекен Нибе. Он мне не нравился.

ТРЕУГОЛЬНИК БОЛЬШЕ НЕ ОЖИВЕТ

Восемь лет назад я столкнулся с подобной ситуацией — последней, насколько я помню, такого рода.

Учитывая мой сравнительно зрелый возраст в то время, естественно, что в нем должна была быть девочка. Ее звали Леонора. Первая Леонора была толстой и светловолосой. Поздняя Леонора была стройной и смуглой. Она была актрисой, и мы называли ее смуглой Леонорой. Я познакомился с ней на вечеринке и боготворил ее больше месяца. Наши отношения оказались в лучшем случае вялой интрижкой. По причинам, которые я так и не смог определить, я вбил себе в голову, что должен любить ее. Но у меня ничего не получалось. У нее был любовник, совсем молодой, едва ли больше восемнадцати, и он постоянно грозился застрелиться. Мне пришло в голову, что я тоже хотел бы застрелиться, и я часто проводил вечер за полировкой револьвера. До трех или четырех лет до этого времени я всегда носил револьвер.

Мы всегда склонны восхищаться теми, кого любят, потому что сами не любим или не верим, что любим. Тот, кого любят, обязательно должен обладать прекрасными качествами, которых не хватает мне, даже если это Латтерфроскен, падшая душа. Мы любим отца, потому что мать любит его, и наоборот. Такова вся горькая история треугольника, и я убил Джона Уэйкфилда, потому что он отказался принять ее. То, что он отказался, свидетельствует об обратном. Жизнь не менее притягательна. Я убил его, потому что он не любил меня, и потому что я любил, но не хотел, чтобы он любил.

КРОВАВЫЙ ТРЕУГОЛЬНИК

Бедствие в Мизери Харбор было завершением старой семейной трагедии, самой сильной попыткой, которую я когда-либо предпринимал, чтобы придать миру тот вид, который я хотел, чтобы он имел. Если вы считаете, что моя история до сих пор была жалкой, ради всего святого, скажите мне остановиться. Ибо она станет еще более жалкой.

Мне было семнадцать. Ее звали Ева, и я любил ее так горячо, как может любить только невежественный человек. Это было в то время, когда я считал себя во всех отношениях мужчиной. Я совершал поступки, которые никак нельзя было назвать обычными. Вопреки всей философии и всему, что я знал о себе: Это был подвиг — покинуть корабль октябрьской ночью в открытом море, возможно, в пяти милях от неизвестного голого скалистого берега. От боли и поражения я опрокинулся вниз головой в самый разгар чего-то почти сказочного. Никто не знал меня. Ни одна живая душа не могла указать на меня пальцем и сказать: «Может быть, ты думаешь, что я что-то не знаю о тебе?».

Я делаю рывок вперед: Возможно, вы задавали себе вопрос, почему я так долго оставался жертвой этой пресловутой магии от Янте и дрожал при звуке этого «Может быть, вы думаете…?» Если так, то вы должны помнить о том, какую кровавую подпитку получил этот угрожающий вопрос после Мизери-Харбор. Тогда я был в когтях Янте, как никогда раньше, и угрожающая инсинуация, которая в противном случае через некоторое время могла бы потерять свою эффективность, внезапно стала реальной, как молния. Более того, я не верю, что подобные инсинуации когда-либо могут перестать быть эффективными. Она остается угрожающей по той самой причине, что человек не связывает ее с определенными поступками, и что, как правило, человек склонен подозревать себя понемногу во всем. Когда меня побудили проанализировать свои поступки, оказалось, что я стремился избавиться от страха, хотя на самом деле я создавал тем самым положительные основания для страха. Но в первые годы в результате угроза возникла и в новом месте, где моряк сошел на берег.

Я не рассказал вам об оружии, которое обычно использует человек в Янте, против которого выдвинуто обвинение. Мы бы сказали: «Ты сам, наверное, такой же!»

Но это не имело никакого укола, так сказать. Никогда не стоит обороняться. Тот, кто наносит первый удар, почти всегда признается обеими сторонами хозяином ситуации.

Сейчас я могу сказать, что, естественно, существует целый ряд вещей, касающихся Джона Уэйкфилда, которые никогда не будут упомянуты в этой связи. Вы, слышавшие столько, сколько слышали, тем не менее, не сможете разоблачить меня. Никто не сможет. Вы не должны воспринимать это как недостаток доверия; на самом деле это вполне рациональное отношение к вам.

Видите ли, я должен показать вам кое-что… здесь, в моем бумажнике, у меня есть набросок острова, сделанный карандашом и позже прорисованный тушью. Это Ньюфаундленд. Под ним крупным детским почерком написано имя: Джон Уэйкфилд.

Он сделал этот набросок. Он хорошо выполнен. Это было сделано однажды, когда он хотел объяснить мне местоположение маленькой деревни, которую мы обсуждали. Видите, вот она, и ее название — Квиди Види, маленькое поселение горстки рыбаков. «Джон был не в состоянии написать ничего, кроме своего имени….. О Боже, нет! Вы ни на минуту не подумайте, что он из Квиди-Види!..»

Я уже говорил вам, что не пережил интрижку, не пережил ее преследующих последствий. Но это, по крайней мере, осталось глубоко в прошлом. Многое произошло с тех пор, как я бежал из Мизери-Харбор. Но я не в состоянии выставить себя в лучшем свете, придумывая что-то о том, что он в любом случае скоро умер бы, поскольку, например, стал жертвой болезни. С ним ничего не было. Я также не могу назвать его плутом; один Бог знает, был ли он таковым или нет. Он был человеком Янте, большим грубым человеком Янте, хотя, конечно, нет смертной казни за то, что он был именно таким. Мир полон людей Янте. Но, как я уже сказал, прошло время, каждый день порождает новые трудности, и в той степени, в какой я примирился со своей семьей, я примирился и с Джоном Уэйкфилдом. Это может показаться странным, поскольку я выступаю в качестве единственной стороны примирения. Джон лежит там, где лежит, а о моей семье я больше ничего не знаю. Но единственная возможная форма примирения — это, конечно, та, в которой участвует только одна сторона — та, в которой люди вежливо подчеркивают, что им наплевать друг на друга. Но это плохой вариант.

Когда что-то не подлежит восстановлению, это нужно отбросить. Правосудие, как вы знаете, совершенно неэффективно; оно умножает случившееся на два и умывает руки.

Боже правый, это просто бегство от вопроса! Но я остановил свое бегство. Я намерен изложить сами факты, а не столько философию, которую можно на них воздвигнуть.

Это священное число три, которое поселилось в амбаре Адамсена. И все, о чем я поведал вам здесь, от Вильфреда Краакевинга через Джона до смуглой Леоноры, — это огонь над сараем Адамсена. Это мое детство, которое снова вышло на первый план; это моя попытка осуществить невозможное.

Я больше не требую этого осознания. Я достиг того уровня, когда уже не считаю необходимым ходить с револьвером в кармане. Я осознаю свою собственную силу. Возможно, все это слишком незначительно. Конечно, это не решающий фактор. Главное, что я полностью осознаю ее существование, ее масштабы и метод. Больше нет необходимости посещать сарай Адамсена; больше нет необходимости ни в рае, ни в аду. Ибо я достиг точки, когда могу холодно пройти мимо мужчин и женщин; я достиг точки, с которой можно сдвинуть мир.

Очевидно, что это неправда! Но чувство, которое стоит за моими словами, это искренне, это правдиво. Я еще совершу много глупостей, не бойтесь. Но где-то внутри меня есть огромный холод, огромное и голое понимание. Когда что-то постигается, оно иногда может предстать в довольно странном обличье. Вот маскировка моего собственного осознания, или, возможно, одна из многих его маскировок: Я больше не боюсь женщин и поэтому могу обходиться без них. Сексуальное желание — это всего лишь импотенция. Очевидно, что это тоже неправда, но только на двадцать пять процентов.

ДОМ

Весь вечер я наблюдал за низко нависшими небесами, затянутыми тучами дождя, как за огромным спящим лицом, склонившимся над миром. Это лицо человека, но я не уверен, чье оно, возможно, потому, что это не совсем лицо одного человека. В основном это лицо того, кого звали Уолтер Шис. Однажды, когда я был вынужден искать уединения, он предложил мне свое гостеприимство. У меня были деньги, но он не принял никакого вознаграждения. Я жил в его доме как сын, и каждый вечер его дочь заходила в мою комнату, чтобы узнать, не нужно ли мне чего-нибудь. Каждый вечер она приходила ко мне после того, как я ложился спать, и всегда в такие моменты ее голос был нетвердым. Но в доме было всего две комнаты, и в другой спали ее отец, маленький мальчик и она.

Шли дни, и Шис был очень мил со мной. Днем я выполнял для него всякую работу, а вечером мы играли в карты. Дьявол не перестает вырываться из меня, когда в моих руках оказываются карты. Но здесь опасности не было, потому что мы играли только на интерес, а ставки делали спичками. Конечно, был и тот факт, что я был гостем в доме, человеком, скрывающимся от мира. Вряд ли я мог сказать, что мне неинтересно играть в карты. А девушка, она была красива, сидела и смотрела. Ей было от восемнадцати до двадцати. Однажды вечером, когда я уже лег спать, она вошла спросить, не нужно ли мне чего-нибудь. Мы улыбнулись друг другу и обменялись несколькими словами — дальше этого дело не пошло, потому что я был гостем ее отца, а он спал в соседней комнате.

Но после того, как прошло несколько дней, Уолтер Шис начал шутить в течение вечера. Он дразнил свою дочь за то, что та находится в брачном возрасте, и прямо заявлял, что я довольно симпатичный парень. Я был смущен, поскольку его заявление было явно ошибочным.

Прошло еще несколько дней, и я уже не был уверен, во что я могу рискнуть поверить. Шис продолжал дразнить нас и произносил какие-то странные замечания, когда я покидал комнату, чтобы уйти на покой. Однажды вечером я прижал Ишбель к себе, когда она пришла ко мне с чашкой воды. Она села на кровать рядом со мной. Но ее отец был не дальше, чем звук его дыхания, который доносился до моих ушей. На следующий вечер Ишбель плотно закрыла за собой дверь и не подала никаких признаков того, что собиралась покинуть мою комнату в ту ночь. Под одним из ее глаз было красное пятно. Она осталась со мной. На следующее утро Шис дружески похлопал меня по плечу. Так он делал два или три утра подряд, но потом стал невыносимым и часто довольно раздражительным. Я был склонен пугаться при малейшей провокации, и в первый раз, когда он всерьез обругал меня по какому-то несущественному поводу, я убежал из его дома. Это было очень печально. Ишбель была самой странной девушкой, какую только можно себе представить, и очень красивой. Дело было только в том, что она была смуглой, а я не люблю брюнеток. Чтобы понравиться мне, женщины должны быть светловолосыми; их волосы могут быть даже немного рыжеватого оттенка, но никогда не черными.

Поскольку в женщинах нет ничего особенно опасного, а с течением времени я дружил с многими из них, очень жаль, что я всегда боялся представительниц прекрасного пола. Но так уж сложилось. Иногда мне удавалось скрыть свой страх, но, несмотря на это, я всегда успевал убежать, чтобы не обнаружилось, что я боюсь. Это создало мне репутацию жестокого и безжалостного человека, и эта репутация меня очень утешала. Возможно ли, что когда-нибудь мы узнаем что-то об истинной природе жестокости?

ТЕМНОТА В АМБАРЕ

Однажды я испытал страх в серьезном смысле этого слова, и теперь я должен рассказать вам об этом случае. Это было в мае, в окрестностях Картахены, ночи были очень холодными. Однажды вечером я наткнулся на огромную кучу какой-то соломы — я не знаю точно, что это было, но она напоминала стог сушеных гороховых стеблей. Рядом находился фермерский дом, поэтому я дождался полной темноты, подошел к нему и начал рыться в стоге. В конце концов я нашел что-то вроде туннеля и начал двигаться по нему. Но вдруг мои руки коснулись чего-то живого, и я услышал звук дыхания. Никто из нас не проронил ни слова, и, признаюсь, я сам чувствовал себя не в пример храбрее. Прошло несколько минут, и тут я почувствовал на своем лице чью-то руку. «Меня задушат!» — пронеслась у меня в голове мысль, но я не хотел быть задушенным. С воплем ужаса я бросился на другого, который тоже издал вопль и стал умолять о пощаде на языке, который, возможно, был испанским. Это оказалась молодая женщина. Мы попытались поговорить, но ни один из нас не мог понять ни слова из того, что говорил другой. В конце концов, это не был вопрос жизни и смерти, и в конце концов мы уснули.

Утром я чувствовал себя довольно неуверенно и не в своей тарелке. Ночь, как вы понимаете, выдалась необычная, и то, что мы не могли ни говорить, ни видеть, было очень неприятно. Поэтому, без лишних слов, я начал ползти назад через проход. Она последовала за мной. Выбравшись из штабеля, я упал и, сидя на корточках, с большим интересом заглянул в проем, чтобы впервые увидеть свою недавнюю сожительницу. А вот и ее лицо. Она была негритянкой.

Я могу сказать вам — ну — Боже правый! Что я могу сказать? Здесь слова теряют всякий эффект, соль теряет свой привкус, и солнце замирает над Гибеоном. У меня нет особых предубеждений против негров. У меня нет знаний, касающихся расовых проблем, но здесь я совершенно неожиданно оказался лицом к лицу с одной из них. И я не стал ее решать. Я выбрал свой обычный образ действий и сбежал!

ИСКУССТВО ОГРАНИЧЕНИЯ

Кто-то ссылается на искусство ограничения. Как вы понимаете, вряд ли я практикую именно это искусство. Ограничение — это искусство факира, способность оставаться внутри линии, проведенной вокруг курицы, логической меловой линии, которая проглатывает свой собственный хвост, с курицей в плену. Но это не новелла, и если из нее вытекает какая-либо композиция, то это не было моим сознательным намерением. Я не планировал, что то, что я вам расскажу, само по себе будет составлять космос. Это всего лишь инструмент в моих руках, помогающий мне довести мой собственный космос до конца. По мере того, как слова слетают с моего пера, я все глубже и глубже заглядываю в себя, и я ни в коем случае не ручаюсь за все, что я сказал до сих пор. Вполне возможно, что если бы я повторил то, что уже сказал вам, то не смог бы сделать это в том же духе, а начал бы с другой точки и стал бы рассказывать вам ночь за ночью о причинах, по которым я не убил, например, Скайдфри Сидениус. Вы можете быть уверены, что это было бы более поразительно и более захватывающе, чем тот факт, что я действительно убил Джона Уэйкфилда.

Однако это был бы не такой уж плохой подход. Мне следовало бы нанести удар ножом по нескольким другим людям, и меня можно осудить больше за то, что я ограничился одним человеком. Однако это всего лишь приятная теория. Если в этом мире и есть что-то определенное, так это то, что я уже достаточно изучил этот вопрос. Подобные теории совершают досадную ошибку, предполагая существование сверхчеловека, обладающего властью жизни и смерти над другими, и от такой роли я действительно должен отказаться. Даже если бы я обладал такой властью, мне все равно следовало бы воздержаться от каких-либо решительных действий в отношении Скайдфри Сидениус.

ДОМА В АМБАРЕ АДАМСЕНА

Я поднял этот вопрос об ограничениях в основном потому, что обнаружил, что отговорил себя от темы Ишбель и Уолтера Шиса. Редко когда я наслаждался жизнью так, как там, с ними, и очень вероятно, что я бы женился на Ишбель, если бы только старик не намекнул, что это действительно его мечта. С ними я чувствовал себя как дома; на день или два старый хан предоставил мне мое неотъемлемое право — но потом пожалел об этом. Откуда я знаю? В первое же утро, когда он похлопал меня по плечу, а Ишбель стояла на кухне теплая и сияющая, у меня в голове зашевелились грандиозные планы: у нас должны быть новые сушилки для рыбы и лучшие хозяйственные постройки. Нет, не скоро мы с Шисом станем владельцами собственной шхуны; мы никогда не смогли бы обойтись малой долей, которую он получал в то время. Мои планы не могли его раздражать, ведь я ни словом не обмолвился о них. Но возможно, конечно, что я слишком смело предстал перед ним. Однако я в это не верю. Он сам разыграл всю эту комедию. Господь дал, Господь забрал; да славится имя Господне!

Но теперь я знаю, что в доме Уолтера Шиса я ненадолго зашел в сарай Адамсена; там было тепло и уютно, и он не горел. Бог и Дьявол разделились посередине и снова стали двумя сущностями, но двумя богами, на самом деле, и я сам был одним из них, и у меня была Ишбель. Такова была моя доля в этом соглашении. Интересно, как бы все это показалось Шису, если бы он когда-нибудь научился думать. Но этого он так и не сделал. Ему удавалось лишь отчасти действовать в соответствии с тем, на что мы способны, независимо от способности мыслить — это был слабый подход к установленной религии, неизбежный, когда трое оказываются вместе под одной крышей.

СПАСЕНИЕ

Сейчас, сидя здесь, я испытываю удивительный опыт. Он, как бы, находится в резком противоречии со всем тем, что я осознавал на протяжении многих лет. Видите ли, та трагедия в Мизери Харбор никогда не имела определенного места в потоке времени, как и все другие события. Большинство событий имеют тенденцию сгущаться и угасать с течением времени. Мы смотрим на прошлое через перевернутую подзорную трубу. Смерть Джона никогда не уменьшалась подобным образом. Часто казалось, что она произошла совсем недавно, как трагедия, случившаяся вчера вечером. Никогда она не казалась по-настоящему далекой… кроме тех моментов, когда я смог полностью забыть его. Но даже тогда, каким-то дьявольским образом, он казался каким-то образом ближе, чем он должен быть.

Да, это действительно странно. Впервые после его смерти я вижу его далеко внизу, в глубинах серого прошлого, в другом мире, и здесь сказывается то, что прошло много лет… семнадцать лет — да, семнадцать. Семнадцать лет вели к нему, и семнадцать лет вели прочь от него. Я посвятил этому существу первые тридцать четыре года своей жизни, и этого, конечно, должно быть достаточно. Ни один человек из Янте не скажет, что я в этом прав, потому что я, конечно, успешно справлялся с другими проблемами и неплохо содержал семью. И большего, чем это, никто из Янте никогда не делал. В его жизни нет никаких излишков. Мои излишки хранятся в Мизери Харбор.

Я уже говорил кое-что на тему композиции. Мне, со своей стороны, кажется, что в данный момент я достиг чертовски хорошего конца для… скажем так, этого романа? Интересный главный герой достиг своего финала. По трезвому размышлению, Джон Уэйкфилд теперь лежит мертвый в Мизери Харбор.

Но это жизнь, а не роман. Жизнь любит ставить в центр те вещи, которые романисты все согласны считать заключением. Можно предположить, что развязкой на самом деле будет нечто иное — неожиданный финал, возможно, вообще не имеющий отношения к Джону, кто знает? Кроме того, существует еще одна возможность, что его не удастся сохранить в могиле, что он вернется, чтобы преследовать меня, хотя я в это почти не верю. Ведь это совершенно новое ощущение. Никогда прежде он не казался такой частью моего прошлого.

Вполне возможно, что вы будете считать мою историю постоянно одной и той же. Я всегда витаю вокруг одних и тех же людей, всегда с одной и той же формой выражения. Но для меня жизнь с этой ночи станет чем-то другим, а моя история — другой историей. Я сообщаю о закрытой эпохе. Беглец пересек свой главный след, когда вышел к священному треугольнику, а огонь в сарае Адамсена погас сам собой.

КОРТЕЖ В МИЗЕРИ ХАРБОР

Сегодня ночью в Мизери-Харбор направляется похоронная процессия. Я вижу, как они несут туда Джона Уэйкфилда, и все согласны с тем, как нести гроб; никто не топчется на ногах. Одни опускают плечи под гроб, другие обхватывают руками; некоторых из них я помню лишь смутно. В темноте за гробом я вижу Петруса, Януса и Айнера Арнакке; я вижу Вильфреда Краакевинга, смуглую Леонору и Латтерфроскена. Но они довольно часто останавливаются, чтобы обменяться трупами. Теперь Джон должен сойти и протянуть руку, а Эйвинд Харре занимает свое место в гробу. И вот они снова сменяют друг друга; я вижу, как они несут отца в Мизери Харбор. Тяжелыми шагами они идут вперед. И вот они несут Фрекен Нибе. И это что-то от меня самого, которого они также несут в могилу, Латтерфроскен, мое отвратительное альтер-эго. Но я особенно остро ощущаю это явление, когда они несут Эйвинда Харре. И это перерастает в грандиозные похороны сегодня ночью далеко в Мизери Харбор, где они похоронят одного за всех и всех за одного. Здесь покоится юность Эспена Арнакке…

Джон Уэйкфилд принадлежал к тому типу людей, которых часто можно встретить на побережье: летом он был рыбаком, зимой — лесорубом, а в перерывах между работой подрабатывал. В лагере лесорубов, где я работал, из пятидесяти человек тридцать были неграмотными, так что не похоже, что старшее поколение в той части света получило большое образование. Но все молодые мужчины умели читать и писать, и именно они писали любовные письма для остальных.

Именно таким бродягой он и был. Часто в книгах и на экране можно встретить таких людей, представленных в романтическом свете. Но на самом деле в них нет ни малейшего следа романтизма в женском смысле. Это люди Янте.

Видите ли, когда я встретил Джона в Мизери Харбор, это было непросто. Ведь я встречал его раньше. До сих пор я никому об этом не рассказывал, но мы вместе работали в одном лагере лесорубов в местечке под названием Харевуд. Иностранцы, как правило, в такие места не приезжают, и поэтому я считался чем-то вроде диковинки. Позже за это пришлось отомстить, и мы с Джоном расстались не совсем друзьями в Твиллинггейте на северном побережье за несколько дней до Рождества. И, как распорядилась судьба, мы снова встретились в Мизери-Харбор. Вы понимаете, что встретить человека, который знал меня, было все равно что встретить человека из Янте. Джон продолжал преследовать меня с самого первого дня, когда снова увидел меня. Яд таился в каждом его слове. Остальную часть этой истории вы уже слышали в других местах; к ней мало что можно добавить и ничего нельзя отнять.

Но по Атлантике спешно движется кортеж — серые тени на пути в Мизери-Харбор.

СТАРЫЕ ОКОПЫ

В течение долгого времени я пытался так или иначе, освободиться от воспоминаний. Первая попытка — а именно, мое желание забыть все это дело — была продиктована обстоятельствами. Те, кто желал нам там добра, всегда говорили о какой-нибудь неприятной ситуации: «Постарайся забыть это!» Это говорит о том, что способность человека забывать все самое плохое, что он сделал, осознается довольно широко, даже теми, кто больше всего стремится отрицать правильность этого принципа. Но «забывчивость» чревата серьезной опасностью, она указывает на то, что человек накапливает взрывчатку. То, что забывчивость как таковая означает именно это, я знаю с детства.

Следующая попытка была в большей степени связана с религией. Я начал повторять первое убийство. Точнее, нет, с меня хватило и первого, но в фантазии я все повторял и повторял. Я убивал людей десятками. Возможно, мое объяснение звучит несколько забавно, но вы, конечно, должны помнить, что такая умственная деятельность не основана на доказанных идеях. Это ребенок внутри нас, который защищает себя через нас, но он заводит нас далеко в сторону.

Уже давно, как вы понимаете, я цеплялся за мысль, что не я один был убийцей Джона Уэйкфилда, хотя до сих пор считаю, что в этом я всегда был прав. Он сам был соучастником преступления, а я виновен не больше и не меньше, чем все те, кто сделал меня тем, кем я был. Если бы никто не установил нижние камни пирамиды, то некому было бы установить венчающий блок. Нечто подобное можно наблюдать в области технических изобретений. Великие и знаменитые люди — это те, кто увенчал пирамиду. Вычислить, что Земля круглая, было более важной и фундаментальной задачей, чем разработать теорию относительности несколько веков спустя. Если посмотреть на ее возникновение и развитие, то последняя — не более чем точка над i. Когда мы приветствуем великих изобретателей и вешаем убийц на веревке, это лишь протест против нашего роста. Изобретатель — великий, убийца — злодей. Рост и самомнение мы преследуем огнем и мечом. Худшим проявлением этого является то, что мы делаем ребенка добычей в хорошо организованной охоте.

Но, как я уже говорил, я хотел спасти себя, совершив множество убийств. Это несколько забавная обратная сторона моей мысли о распределении моей окончательной вины за кровь между многими, кто стоял передо мной. В какой-то области моего сознания возникло представление, что моя вина уменьшается в зависимости от количества убитых мною людей. В моих умственных процессах мало что можно было найти в плане тонкой логики, если бы это можно было измерить в соответствии со священной меловой линией или признанной психологией. Но если бы курица с меловой линии вошла в круги уголовного права, она бы вскоре обнаружила, что во многих странах правосудие раскрывает дело об убийстве, забирая дополнительную жизнь. Возможно, меня грызла мысль, что в какой-то мере я мог бы заняться этим ремеслом. Начало — это трудно! Но если говорить серьезно: чувство вины, несомненно, не могло стать сильнее, чем оно уже было, и когда я понял, что мир постоянно меняется, я начал надеяться, что со временем моя вина может уменьшиться. Очевидно, вы должны учитывать, что это довольно безжалостное отношение к человеческой жизни в интересах самого себя. Однако, уверяю вас, я отношусь к человеческой жизни с глубочайшим почтением, и сомневаюсь, что вы найдете многих, кто возвел такие пуленепробиваемые баррикады против убийства, как я. Я могу придумать любое количество обстоятельств, при которых я, возможно, совершил бы убийство, но это только такие обстоятельства, которые подтолкнули бы любого нормального, разумного человека к убийству.

Забвение, повторение, объяснение. Именно третье средство оказалось верным.

Когда я говорю, что желание забыть первым дало о себе знать, это утверждение не совсем верно. Первые несколько дней непосредственно после события я был настолько близок к истине, что она пришла мне в голову только через пятнадцать лет. Я был всего лишь мальчиком, но человек становится проницательным, когда сталкивается с суровой необходимостью. Позже, по мере того, как мои переживания уменьшались, я совершенно автоматически становился все глупее.

Я уже упоминал о заброшенном лагере лесорубов, где я провел ночь во время полета из Мизери-Харбор. Вы бы, наверное, назвали его бревенчатой хижиной. Там произошло столько странных вещей, что их записью можно было бы заполнить библию, длинную и дымящуюся книгу откровений. Там же я мысленно представил себе повторение убийства; не убийства кого-то другого, нет: повторение моего убийства Джона Уэйкфилда. Я боялся мертвых и был готов убить его призрак. Видите, стремление к повторению становится вполне рациональным, когда облекается в эту форму, которая была его первоначальной формой. Но семнадцатилетний юноша в ту ночь достиг еще большей глубины, чем просто невозможное желание повторения. Казалось, с ним что-то произошло; какая-то воля вдавила в его мозг нечто, сказавшее: Ты должен помнить, что ты был ребенком. Ты должен вспомнить Сказочную страну, чтобы найти свое оправдание и пройти через все это живым!

Ровно через неделю я стал предателем. Затем последовали три слепых года, в течение которых я жил как сомнамбула, пытался забыться и сделал это, стал выдающимся человеком и вынашивал мысль о том, чтобы взойти на кафедру. Но под моей забывчивостью скрывалось настоящее злодейство, и в этот период я совершал нечестивые поступки, предавал маленьких девочек элегической ложью и был очарователен, о, так очарователен! Затем произошел взрыв. То ли от перегрузки взрывчатки, то ли еще от чего. А остальное — великое междуцарствие.

СМЕРТЬ И РАССТОЯНИЕ

Я считаю само собой разумеющимся, что Джон хотел Еву, потому что видел, что я влюблен в нее, хотя возможно, что он хотел ее ради нее самой…

Видите ли, я был полон яростной и пылкой любви к этой девушке, и я часто задавался вопросом, мог бы я продолжать любить ее, если бы между нами не произошли такие бурные события. Бесчисленные письма я писал ей, чтобы потом сжечь их при свете следующего дня. Естественно, о том, чтобы отправить ей письмо, не могло быть и речи; к тому же ее фамилию я так и не узнал. Но интересно, если бы несколько лет назад, когда я оказался в окрестностях Мизери-Харбор, мои мысли вполовину меньше были о нем, чем о ней? Я не могу сказать. Но я знаю, что за почти семнадцать лет Ева утвердилась в моих отношениях с Джоном таким образом, что не поддается анализу. Когда в муках кошмара я чувствовал его свинцовую тяжесть на себе, я всегда кричал о своих страданиях именно ей. Или я мечтал о долгих прогулках с моим хорошим другом Джоном, который совершенно не знал, что Ева лежит убитая далеко-далеко в Мизери-Харбор.

Я был изгнан из Рая. Так оно и было. Бог мальчика Эрос, высокий, теплый и чувствующий, столкнувшись со смертью и расстоянием, испытал чувство опустошения, более острое, чем любое воздействие смерти и расстояния с тех пор.

Там, на сером и бесплодном побережье, есть места, которые я мог бы набросать для вас дюйм за дюймом, передавая настроение каждой сцены, крики чаек, запутанную паутину снов мальчика. Если бы я решил рассказать вам все это вчера вечером, возможно, я бы заявил, что именно там я оставил свое сердце. Но сегодня я пошел и принес его домой.

Последние несколько часов я много вспоминал о своем отце и желал, как уже много раз желал в прошлом, чтобы он был жив. Мне так много хотелось бы расспросить его о многих вещах — впрочем, о самых незначительных, не вызывающих у него тревоги.

Я ВСЕГДА БЫЛ ОСНОВАТЕЛЕМ РЕЛИГИИ

Когда мне исполнилось двадцать шесть лет — столько было Джону, когда он умер, — меня посетила мысль, что я не доживу до этого срока. Сегодня эта мысль кажется мне совершенно смехотворной. Но я шел вперед, шатаясь под тяжестью галлюцинаций и искаженных точек зрения, и путаница владела моим сознанием. Я не всегда мог отличить истину от ужаса в различных обличьях. Одно время я был на грани того, чтобы заняться спиритизмом, этой мухоловкой сумасбродства и стабилизированной истерии, но и это мне удалось пережить — да, мне не хватало только какой-нибудь абракадабры от интеллектуальной лени, вроде этой! Я считаю, что в более, чем в среднем, степени меня тянуло вперед все то, что было несостоятельным. Давление из Мизери-Харбор было, по многим причинам, слишком сильным, чтобы позволить мне настроиться на заблуждение. Видите ли, за мной стояло не только убийство. Это убийство было конечным результатом моего детства, не более того; если бы у меня было другое происхождение, этого убийства могло бы и не произойти. Но я осознавал несколько больше, чем мог тогда воспринять через галлюцинации, которые переполняли мой разум. Я все яснее понимал, что за меня думает животный разум, и что религия, отнюдь не являясь цветком человеческого сознания, на самом деле, наоборот, представляет собой нечеловеческий пережиток того периода времени, когда пирамида еще не была пирамидой. Человечеству никак не удавалось закрыть глаза на свой рост и развитие, и поэтому оно воздвигло сверхбытие, космос из материала своего собственного первородного греха. Из этого развились религии — в первых рядах христианство и магометанство.

ТАЙНА, ОКРУЖАЮЩАЯ СКАЗОЧНУЮ СТРАНУ

Я вновь пересмотрел сцены своей трагедии; я сделал это по ряду причин и, по крайней мере, частично, это было своего рода паломничество, хотя я и не решился, в конце концов, зайти так далеко, как в Мизери-Харбор. Видите ли, поскольку я пережил свой опасный двадцать шестой год, не умерев, мое желание стало еще более сильным. Прошло еще некоторое время, я никак не мог созреть для такого путешествия, и, конечно, при планировании поездок в другие точки земного шара возникают особые трудности. Тем не менее, в один прекрасный день я оказался в Монреале. У меня не было средств, но, несмотря на это, я как-то пробирался на запад, работая на фермах и в лесах, останавливаясь в различных местах у друзей…

Позже я вернулся в район, где произошла трагедия. Но самым важным событием в моей поездке было, я полагаю, мое путешествие через пролив Беллейсл. Оно пронеслось через меня, как волна тепла, значение этой поездки…

В то время я думал, что избегал этого места, потому что не хотел столкнуться с Уолтером Шисом. Но позже я решил, что организовал эту защиту из-за страха, что что-то может всплыть в связи с Мизери-Харбор, потому что я мог бы легко воздержаться от обращения к Уолтеру Шису. Тем не менее, сегодня я считаю, что моя первая мысль была правильной. Или, по крайней мере, частично — в основном. Я снова почувствовал себя зажатым с одной стороны Евой и Ишбель, с другой — Джоном и Уолтером Шисом. Но убийство тоже должно было сыграть какую-то важную роль… В общем, это была Сказочная страна, и хотя мы с опаской относимся к дням детства, мы все же забыли их настолько основательно, что считаем их счастливыми. Этот процесс я снова привел в движение в случае с Ньюфаундлендом. У меня есть две страны, где я верил в счастье. Ни в одном из этих мест такого нет. И мы отступаем, если вдруг слышим призыв вернуться в Сказочную страну. Даже самый законченный идиот чувствует некоторую нерешительность, когда речь заходит о том, может ли человек надеяться вернуть свое детство. Несмотря на то, что тот период жизни, возможно, был беспредельно счастливым, человек не хочет прожить его снова, пресытившись подобным счастьем. Всегда было лучше быть тридцатилетним, чем двух-трехлетним.

Существуют определенные духовные явления, которые могут быть более точно описаны с помощью геометрической диаграммы, чем словами. Если вы зафиксируете в своем сознании географическое положение этих двух моих сказочных земель и проведете прямую линию от каждой из них к точке на небе посередине между ними, у вас получится равносторонний треугольник, с вершины которого свисают часы. Это старомодные серебряные часы, которые защищены маленьким футляром из прозрачного рога. Таким образом, точка, где висят часы, находится где-то над Северной Атлантикой. Две сказочные страны связаны между собой ножками треугольника и часами.

Все эти годы я лелеял мысль о том, что Ишбель стала матерью. Я не мог заставить себя пойти к ней и обнаружить, что ошибся. Мой сын должен заменить мертвого. Я принес сына в жертву пламени Сказочной страны. Мальчик должен быть там; возможно, у него черные волосы его матери, те самые черные волосы, которые лежали окровавленными над ушами другого. Возможно, она назвала его Джоном. Я отдал своего старшего сына в жертву огню в сарае Адамсена, Большому Джону на небесах.

ЧАСЫ И СЫН МЯСНИКА

Мы уже затрагивали тему часов. Вы помните, что в одном из предыдущих мест я упоминал об убийстве девушки, в теле которой были обнаружены часы в смертельной ране. И вы помните о часах в лавке торговца с рук. Но часы, которые фигурировали в моей первой «Сказочной стране», принадлежали мальчику Андерсу Нуллю. Он был сыном мясника и жестоким тираном. Однажды он уговорил меня присоединиться к нему в подвиге, который в значительной степени напоминал изнасилование, хотя девушкам удалось заставить себя согласиться, прежде чем дело зашло так далеко. Андерс Нулл не страдал от умственной способности, известной как сочувствие. Со мной всегда было иначе.

Он был богат. В тот день, когда он только поступил в школу, он уже был обладателем серебряных часов. Мы с восторгом смотрели на Андерса, чтобы поглазеть на его часы. Он умел определять время. С надменным видом он сообщал нам время суток. Для Андерса было хорошо, что он был крепкого телосложения. Если бы он был хрупким, маленьким мальчиком, мы бы непременно отомстили ему. Однако он был совсем не таким. Он был сильным и жестоким, идеальным тираном. Подходящий сын для мясника.

На самом деле, часы до сих пор напоминают мне об Андерсе Нулле, и, когда часы оказываются в моей руке, во мне сразу же вспыхивает ревность, которую я когда-то испытывал в прошлом. Часы — это что-то круглое, теплое и живое. Маленьким мальчиком я лелеял мечту заточить этого парня голого в маленькую клетку и самому завладеть его часами. За пределами его клетки я стоял бы с часами в руке. Я бы устроил ему зрелище святотатства, выкручивая стрелки и открывая корпус, чтобы рассмотреть работу часов. Но в конце концов я, возможно, почти простил бы его и позволил бы ему гулять вне клетки с шаром и цепью на лодыжках. Но об одежде для него больше не могло быть и речи — то есть, за возможным исключением плотных чулок и ботинок, когда была зима со снегом на земле, ибо вряд ли я хотел, чтобы он умер от холода.

ЧАСЫ И СКРИПКА

Однажды отец подарил мне дешевые часы. Мне тогда было четырнадцать лет. Вскоре после этого они исчезли, и я не могу вспомнить, что с ними стало. С того дня я никогда не носил часов. У меня также была скрипка. Ее я отдал кому-то год или два назад. У меня есть свидетели, подтверждающие, что я играл для танцев, хотя понадобилось, чтобы кто-то другой напомнил мне об этом совсем недавно. Я совсем забыл, что умею играть на скрипке, и по этой причине отдал инструмент. Но странно, не правда ли, что я ни разу не задумался, что же я делаю со скрипкой в моем распоряжении?

ЧАСЫ МЕРТВЕЦА

В лесу мы с Джоном Уэйкфилдом занимались тем, что складывали бревна вдоль берега водоема таким образом, чтобы их можно было легко спустить в воду, когда наступит время весеннего сплава. Это была изнурительная работа, больше, чем можно было ожидать от двух мужчин. Древесину таскали из леса бригадами, водители нанимались по контракту. Это было похоже на бомбардировку тяжелыми бревнами, и нам приходилось работать как лошадям, чтобы поспевать за их прибытием. Однажды мы остановились, чтобы выразить протест, но, получив лишь угрозу увольнения, тут же вернулись к своим трудам. Ближе к вечеру мы были скорее мертвы, чем живы, пока тянули и тащили лес, и возможно, что наша общая тяжелая работа была отчасти виновата в ненависти, которая постепенно росла между нами. Со стороны Джона в этой ситуации была хоть какая-то доля печальной справедливости, потому что он был намного сильнее и на девять лет старше меня. Это важный факт, который нужно учитывать, когда младшему едва исполнилось восемнадцать. Восемнадцатилетний парень может обладать достаточной мускульной силой, но его телосложению все еще не хватает грубости; его плоть все еще слишком дряблая. Нас было только двое на работе, которая требовала силы четырех человек, и, хотя я работал до полусмерти, я действительно считаю, что именно Джон должен был делать работу троих.

У него были часы. У меня их не было. Поздним вечером, когда рабы с тоской ждали наступления ночи, Джон отказывался говорить мне время. Я не ожидаю, что вы поймете всю важность такой ситуации. Спросите человека, который работает по часам. Работа и «труд» — две разные вещи: одна выполняется за плату и только за плату, другая — из любви к делу. Георг Брандес однажды с яростью посмотрел на группу ремесленников и тут же разразился в газете громовыми обличениями в их адрес. Он дошел до того, что заявил, что у этих парней в день всего восемь часов работы и они жалуются, что даже этого слишком много, в то время как его обычай — работать по шестнадцать часов в течение каждых двадцати четырех. Этому раздраженному старику и в голову не приходило, что его шестнадцать рабочих часов — это фактически шестнадцать часов свободы и что рабочий в действительности находится в гораздо худшем положении, чем он, по той простой причине, что рабочий должен сначала отработать восемь долгих часов каторги, прежде чем он сможет свободно заниматься той работой, которая ему нравится и которую он выполняет ради самой работы в свое так называемое свободное время. Если люди свободных профессий не являются самыми счастливыми людьми на земле, то им должно быть от души стыдно за себя и хватит поднимать вой. Конечно, у них есть свои тяготы, но они, прежде всех остальных, сами распоряжаются своей жизнью. В них соединены преимущества культуры и свобода дикости. Но чаще всего именно они жалуются и гримасничают, как бабуины, на своих братьев в цепях, и именно они являются покровителями морали. «Вы, рабочие, слишком много думаете о себе и слишком мало о благе общества! Вы должны помнить, как благословен труд и как радостен должен быть трудящийся!»

Но радость от работы не найти на заводе. Там работа — это проклятие, и благословение только в сравнении с безработицей, которая является проклятием еще худшего порядка. Раб зажат в тиски. Его спасение — все возрастающая апатия ума. Многие доходят до того, что считают, что им хорошо на заводе или с крюком за плечами. Но именно в этот момент можно сказать, что закон Янте достиг своей цели: все возможности умерли, моралист одержал победу. Добиться именно такого состояния ума в рядах рабов — важнейшая функция нашей подлинной интеллектуальной жизни.

Мы с Джоном ненавидели друг друга. В последние несколько недель нашего пребывания в лесу мы даже не разговаривали друг с другом.

Перед самым отъездом я одержал небольшой триумф. Джон оскорбил меня в тот вечер и ткнул грязным пальцем в мою еду. Я нанес ему удар прямо там, за столом, где мы сидели, и несколько тарелок упали на пол. Начался переполох, но старшие мужчины встали на мою сторону. Сама драка затухла. Сразу после этого мимо проходил бригадир, и среди почтительного молчания я сказал: «Шкипер, я хочу лучшей зарплаты!»

Он резко повернулся. «Да? Ты будешь получать на два доллара больше после первого».

Это была недостаточная прибавка.

Я встретил изумленный взгляд мужчины, не моргая. Все задыхались и продолжали с трудом дышать. Бригадир осмотрел группу и улыбнулся: «А ты, Джек!» — воскликнул он. «Ты должен быть доволен тем, что получаешь».

«Тогда я уеду завтра!»

Несколько мгновений он продолжал жевать табак, все это время улыбаясь: «Что ж, Джек, мой мальчик, у нас есть шесть дней, так что, думаю, тебе лучше все обдумать».

«Хорошо, тогда можешь оставить себе недельную зарплату, если тебе нужны мои деньги. Я уезжаю завтра».

Я ушел, а он забрал зарплату за шесть дней. Но в тот вечер я предстал героем. За это я поплатился: Джон запер меня в ту ночь в снегу, и я отморозил обе ноги.

В течение многих недель они продолжали меня беспокоить… Когда человек раздет, а на улице температура на пять градусов ниже нуля, он уже не кажется героем.

Я часто спрашивал людей о том, при каких именно условиях они сочтут убийство оправданным. Сейчас я понимаю, что чаще всего я задавал такие вопросы другим в те моменты, когда сам переживал некий кризис и снова хотел получить представление о состоянии, которое превратило меня в убийцу… тот кризис, который я, конечно, уже почти миновал.

Не так много месяцев назад в Аскере я позвонил своему другу Брекке и спросил: «Можно ли представить себе, что человек, который убивает другого в пылу страсти и без надежды на выгоду, и который не предвидел убийства — можно ли представить себе, что такой убийца ограбит свою жертву — например, заберет его часы? Если они находятся в безлюдном месте, и если в мире нет никого, кто мог бы воспользоваться этими часами?…»

Брекке задумался над этим вопросом. «Нет», — сказал он, — «это слишком долгий путь от накала страстей и настоящей катастрофы до простой кражи такого хлама, как часы».

Я был подавлен, услышав это. Причиной этого было не слово «воровство». Это было что-то более глубокое, что-то такое, что я не могу прояснить для себя. Глубоко удрученный, я несколько часов бродил по дорогам, пока, наконец, не зашел к Лейфу Викрестаду. Мы приятно побеседовали. Я перевел разговор на тему убийства и в конце концов задал ему вопрос, который я задал Брекке. Как и Брекке, Викрестад отнесся к моему вопросу с неожиданной серьезностью. Он несколько раз прошелся по полу, прежде чем ответить: «Нет, понимаете, это скорее предполагает хладнокровный поступок, что не совсем соответствует вашему состоянию. Психология отнюдь не так схематична, как часто хочется, и если сейчас страсть утихнет — вполне может случиться, что часы окажутся опасными для убийцы. Нет, я уверен, что он оставит часы в покое».

Но я взял часы из кармана Джона Уэйкфилда. перед тем, как бросить его тело в болото, рядом с Мизери Харбор!..

Сейчас часы лежат на дне Атлантики, в районе острова Сейбл. Я до сих пор вижу легкую рябь, идущую от того места, где часы ударились о воду. Я стоял с вытянутыми руками над поручнем корабля и просто позволил им упасть. Закрыв глаза, я мысленно увидел, как часы Джона Уэйкфилда погружаются в воду слой за слоем — погружаются, погружаются. И в тот момент у меня в голове промелькнула цитата из Книги Иова, что-то совершенно идиотское в этой связи; я представлял себя священнослужителем в момент опускания куска земли в могилу. Про себя, когда часы опускались в морские глубины, я пробормотал: «Господь дает, Господь отнимает; да будет благословенно имя Господне!» Я как будто вернул часы Джону, и долгое время после этого я чувствовал, что мы с ним как-то примирились.

ДЕЛО ПРАВОСУДИЯ

Глубокая пропасть разделяет объяснимое и необъяснимое убийство. Убийца, попавший в тиски закона, оказывается перед дилеммой более чем в одном смысле. Ведь он оставляет задачу объяснения своего поступка другим умам и, вместе с этими другими умами, убежден, что обнаружение — тот факт, что его преступление стало известно, — является синонимом объяснения. В этом заблуждении он находит удовлетворение, и снова человеческий разум легкомысленно уклоняется от истины. В нашем сознании есть место лишь для определенной доли совести. У задержанного человека нет совести в отношении самого убийства, потому что она оттеснена новым чувством вины, основанным на том, что его преступление стало достоянием общественности. И как только он будет приговорен к смерти, все чувство вины должно уйти, чтобы освободить место для ужаса. Дело правосудия — помешать любому исследованию истинной проблемы конкретного убийства.

МОЖЕТ, ТЫ ДУМАЕШЬ —?

Был еще один случай, когда я оказался в компании Лейфа Викрестада. Это было много лет назад. Нас было несколько человек, мы сидели группой и долго обсуждали довольно любопытное дело об убийстве, которое только что произошло в Гельсингфорсе. Одно привело к другому, и мы искали объяснение высокому проценту убийств в Финляндии. Один из нас предположил, что, возможно, дело в многочисленных войнах, политическом гнете, частых восстаниях, которые разрушили общее уважение к человеческой жизни. Да, Лейф Викрестад согласился, что это могло иметь какое-то отношение к ситуации, но он предположил, что этот национальный дух неуверенности и беспокойства и факт многочисленных убийств можно отнести к общим причинам. Затем он начал обсуждать финскую психологию. Мне не показалось, что его взгляды были особенно обоснованными — строго говоря, он был прав в своей интерпретации, но я не мог согласиться с тем, что качества, которые он приписывал именно финнам, обязательно привели бы к высокому проценту убийств, по той самой причине, что подобные условия можно найти и в других странах мира, где убийства — это не такое уж большое явление. Однако, когда дело дошло до выражения моей точки зрения, я несколько неудачно выбрал форму и использовал первое лицо вместо более широкого подхода. Ответ Викрестада закрыл мне рот на весь оставшийся вечер. «Да, вы!» — сказал он. — «Я уже давно знаю, что вам следует искать гражданство в Финляндии!»

Его замечание было настолько метким, что его заметили другие. Возможно, за его словами не скрывался глубокий смысл. Однако, вы можете понять, как он попал мне не в бровь, а в глаз.

ЛИДЕРЫ

Есть такие люди, которые выдают себя за суперменов; они считают, что имеют право на все за чужой счет. В частности, они с необычайной беззаботностью относятся к жизни, которая им не принадлежит. Но нет такого великого Муссолини, который бы знал, до какой степени может быть изменена история убийством одного человека и его наследства, и ни одному Гитлеру никогда не будет дано знать, кого лучше убить — жертву или палача. Власть — уродливая вещь, и вокруг тех, кто одержим безумием власти, всегда стоит дурной запах. Я понимаю, что власть будет существовать в мире, но это не причина, почему мы не должны полностью презирать ее, и это звериная иллюзия — воображать, что человек должен осквернять себя, пользуясь ею. Даже там, где его скрывает культурная оболочка, человек, помешанный на власти, скрывает в своей груди Джона Уэйкфилда.

Но всегда будет необходимо поддерживать призрак в видимом виде в новой и лучшей форме, и никому это не удается так хорошо, как аналитикам, святым людям последнего времени. Они привлекают к себе внимание, заявляя, что призрак был в них, но им удалось изгнать его. Сказать часть правды о себе — это всегда эффективная стратегия. Их блеф настолько хитер, что многие честные души долгое время верили им на слово.

Я сам достойно выступил в комедии власти. Треугольник — это проверенный временем символ борьбы за власть, в повседневной жизни и в религии, которая состоит из галлюцинаций первобытного человека. Мое неутолимое желание к Еве было прежде всего формой властолюбия; я считал, что она должна принадлежать только мне. В зале суда могло бы показаться, что Эспен убил Джона ради Евы. Но на самом деле я убил его ради себя самого.

ВИДЕНИЕ ИЗ МИЗЕРИ ХАРБОР

Что бы ни лежало в основе моей любви к Еве, она продолжала пылать во мне в течение многих лет. Со временем, конечно, огонек угас, но даже по прошествии десяти лет его легко можно было разжечь до активного пламени. Память о ней оставалась яркой на протяжении трех слепых лет, когда священник постепенно забывал того, кто похитил ее и кого он убил собственными руками. Я сидел ночами в одиночестве с безумным желанием выкрикивать ее имя. Короче говоря, я любил ее так мучительно, как мы любим только тех, кем мы были обмануты.

Кто она была, что она была? Сейчас это невозможно сказать; предположительно, это был совершенно обычный человек, немолодой, с напряженной душой Янте, с ямочкой, которая заставила бедного Эспена попятиться. Это лицо и эта улыбка, которые сейчас стоят у меня перед глазами, очевидно, ни о чем не свидетельствуют. Это всего лишь романтический образ женщины, которую я вижу, мое видение Евы из «Мизери Харбор».

Но даже если сегодня я не знаю о ней ничего и не могу с полной уверенностью сказать, какой она была в то время, по крайней мере, я знаю кое-что об идеале юношеской женственности…

Вы видели карту, которую набросал Джон. В дополнение к ней у меня сохранилось несколько мелочей, относящихся к тому и более раннему периоду. За год до этого я был в Штеттине, и там в витрине магазина мне на глаза попались несколько открыток, выставленных вместе с ассортиментом бумажных салфеток и изделий такого рода. Одна из открыток, цветная, представляла собой нагрудный портрет женщины с улыбкой на лице и розой, приколотой к платью. Я долго смотрел на нее, но так и не решился войти в магазин. Вместо этого я вернулся на корабль.

Но на следующий день я вернулся и с колотящимся сердцем вошел в магазин. Я не рискнул сразу же указать на открытку. Сначала я купил несколько других мелочей, которые мне были совершенно ни к чему; затем я дал понять продавщице, что мне нужно что-то для письма. «Brief schreiben!» (написать письмо — прим. переводчика) сказал я с подчеркнуто невинным выражением лица. Она тут же принесла мне бумагу и конверты, и я был очень недоволен собой за то, что сказал «письмо», когда имел в виду открытку. «Nein! Karte schreiben!» Я даже не повернул головы в ту сторону, где лежали открытки; не мне было замечать, что такие предметы имеются в наличии. Она принесла их, и я с безразличным жестом запихнул роскошный портрет рядом с другими купленными вещами. Выйдя из магазина, я возгордился мастерством своего маневра, благодаря которому в моем распоряжении оказалось такое сокровище. Сразу же после того, как я обогнал первого встречного, я не смог удержаться и открыл пакет, чтобы взглянуть на эту чудесную открытку. Я не преувеличиваю, когда говорю, что даже дошел до того, что поцеловал этот грошовый женский портрет; я слышал, что мужчины делают такие вещи, но я не нашел в этом никакого удовольствия и никогда больше не повторял этого.

Я храню эту открытку до сих пор. Фигура девушки изящная и пышная, ее лицо свидетельствует о прекрасном питании. Она улыбается так мило и беззаботно, как ангел на святой картине. Ее грудь выпуклая. Сейчас, когда мода предписывает женщинам выглядеть истощенными, правда, мужчины бегают за худышками, но ни один мужчина не забыл, что женская фигура должна быть пухлой.

Я носил эту реликвию с собой долгие годы, и случай распорядился так, что она до сих пор у меня. Случай? Не знаю. Долгое время она лежала забытой в маленькой плоской коробке, которую я таскал с собой через многие невзгоды и в которой также хранилось глупое письмо, написанное мне однажды одной девушкой.

После Мизери Харбор карточка стала еще более ценной, чем прежде, ведь она была для меня портретом Евы. В чем-то Ева должна была походить на женщину на открытке, так как эта мысль поразила меня в первый же момент, когда мой взгляд упал на нее, хотя идентичными были только молодость, свободное выражение лица и улыбающийся лик. Я отнесся к этому несколько романтично и вообразил, что мне было предначертано однажды встретить ее. В этом возрасте достаточно неосмотрительно верить в личное присутствие духов, и многие сохранили эту веру, кажется, без ущерба для себя.

Сходство было, конечно, воображаемым, попытка с моей стороны сохранить что-то от этой женщины, которая никогда не будет моей и которую я никогда больше не увижу. Я сохранил печальный эффект и получил от этого извращенную радость юности. Когда втайне я изучал эту толстушку из Штеттина, я убедился, «что моя печаль была вполне обоснованной».

Вся эта атмосфера лирики, которую я напустил на Еву, принесла мне много вреда и отрезала меня от общества женщин в целом, как заметили люди, на несколько лет. Вероятно, все это было сделано, конечно, в интересах успокоения моей печали. Я потерпел поражение и желал больше не страдать. Поэтому Ева должна быть бессмертной. Она должна быть моей великой, моей чистой, моей единственной любовью. Во время моей канцелярской деятельности мне попался в руки тяжелый психологический роман, и меня ужасно раздражал главный герой, который за пятнадцать или двадцать лет влюблялся не менее трех раз под звуки огромного бреда автора. Любой умный человек, конечно, должен был понять, что великая страсть не появляется второй или третий раз в жизни. В связи с этим я самым решительным образом обратился к воображаемым людям.

На своем веку я встречал много женщин, но не могу сказать, что знаю о ком-то из них очень много. О мужчинах мне удавалось быстро составить хорошее впечатление и за короткий промежуток времени понять их лучше, чем они хотели бы меня понять. Но женщины могли делать все, что им заблагорассудится, и я никогда не узнавал о них ничего важного. Никакое знание не навязывалось. Я старался избегать умных женщин. Я открыто ненавидел их. Раз и навсегда я принял за свой тип женщину с открытки, женщину из Мизери-Харбор. Я бегал как кролик от каждой женщины, которая не произносила элегий; я чувствовал себя глупо и неловко в присутствии такой женщины, но всегда ухитрялся возложить вину на нее: «Хм, она не настоящая женщина!» Мужчины могут быть индивидуальностями, но женщины должны быть воплощением стандартного идеала, иначе я бы сбежал. Вот здесь вы имеете непрочный фундамент для маскулинизма: Место женщины — в доме. Она не должна быть разделена на отдельные индивидуальности, чтобы не возбудить страх мужчины. Она должна быть составным лакомством в его гареме. Зачатие Божьей Матери родилось в мозгу с гаремным сознанием: Она — всеобъемлющий идеал, все женщины прорастают из одной пары ног.

Что касается меня, то я перешел в оппозицию не так давно — в течение последних трех-четырех лет. А идея Божьей матери окончательно рушится, когда человек порывает со святым треугольником. Сегодня я отношусь к женщинам как к личностям, так же как всегда относился к мужчинам. И меня переполняет ядовитая радость, когда я замечаю, что большинство женщин это нисколько не волнует. Как и в вопросах стиля и одежды, которым они рабски следуют, они неустанно стремятся воплотить в жизнь идеал неудачливых мужчин относительно единственной и неповторимой — заурядной женщины, святой матери Божьей! «Мы одинаковы, мы едины; я — это все остальные, объединенные в одну личность, я — та, которую вы ищете! Разве ты не видишь, что Я точно такая же, как все остальные, что Я — единственная и неповторимая? Почему ты не остановишься на месте и не скажешь мне, что я прекрасна?»

Я сделал вывод для других людей: мой образ был создан на вулканической почве, и в полноте времени вулкан извергся. Что ж, должно быть, я прошел через извержение целым и невредимым, потому что вот он я! Я полагаю, это наша самая печальная ошибка, что мы считаем некоторые вещи священными. Мы придерживаемся такой веры только потому, что, будучи так сильно охвачены страхом ожидания, мы со всей трезвостью цепляемся за каждый из наших бесчисленных фетишей, которыми мы владеем больше, чем негр Банту. Фрекен Нибе сожалела о черных и заблудших овцах Африки, которые молятся цветным камням, хотя сама она считала, что любой мальчик, который говорит «Проклятый Бог», непременно попадет в ад. С течением времени мне удалось избавиться от всего понемногу, и я не вижу ничего другого, кроме того, что я всегда становился богаче от этого. Чем больше отходов человек удаляет из своего организма, тем здоровее он становится.

То, что мужчина получает определенное эстетическое удовольствие от создания образов, я вряд ли буду отрицать, но я считаю, что идеализация женщины — это ошибка.

Я вспоминаю свои ночи в Мизери-Харбор; сегодня я с некоторым усилием вызываю в памяти эти видения, которые еще совсем недавно возникали в моей памяти с такой страстной живостью. Теперь я больше не могу мечтать таким образом, и больше не может произойти ничего, что оставило бы столь глубокий след. Тогда это тоже был всего лишь мальчик, который в определенные ночи поднимался в горы и давал крылья своему видению девушки. Это была не весна, и птицы не пели. Было серо и холодно, и горы стояли обнаженными в чередовании дождя и снега. Но мальчик, который из-за своей беспокойной души был вынужден искать склон горы, не видел, что ночь была серой; он видел только распускающуюся землю и небо, залитое светом… «Никогда ты не получишь ее, Джон, никогда, никогда, никогда, никогда.»

«В ЭТОМ ЕСТЬ ЗДРАВЫЙ СМЫСЛ» СКАЗАЛА СТАРУХА

Но в законе и пророчествах сказано, что великий Джон Уэйкфилд придет и заберет того, кого мы любим, и будет смотреть на нас насмешливыми глазами со своей высоты, когда мы будем оплакивать нашу потерю. И пройдут годы, и роли поменяются, и мы сами возьмем на себя роль Большого Джона. Нам кажется, что это не так уж плохо, хотя, возможно, это приносит не такую обильную радость. Ведь даже если мы в конце концов окажемся на месте взрослых, это всего лишь повторение, всегда повторение. В мире нет ничего нового после того, как нам минует семнадцать. Тогда, возможно, некоторые из нас предпочли бы быть тем убегающим Джоном, который чувствует сталь на своей шее. О чем он думал в тот момент?

Но иногда случается и так, что человек набирает такую скорость, что фактически переступает через себя и отказывается от роли Большого Джона Уэйкфилда, как по отношению к собственным детям, так и по отношению к другим мужчинам. Довольно редко кому-то удается настолько очистить свою собственную жизнь, и такие случаи вряд ли будут упоминаться в обычном разговорном тоне. Такой человек обязательно услышит что-то, касающееся его поведения и характера. Его менее успешные поклонники будут подходить и обнюхивать углы дома, где он стоял, и облегчаться там. Он стоит в одиночестве, что им не нравится; возможно, он ходит и думает, что он что-то из себя представляет? И каждый день он нарушает тайный устав треугольника: Эта женщина — моя, и потому ты должен вожделеть ее.

Женщины знали об этом с незапамятных времен и создавали треугольник всякий раз, когда мужчина становился слишком холодным для них. Но обычно тип «одна-единственная» слишком глупа, чтобы понять, когда мужчина перерос Джона Уэйкфилда и больше не нуждается в сопернике.

ТЫ НЕ ДОЛЖЕН ЗНАТЬ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ОСТАЛЬНЫЕ

Я воскресный ребенок (родиться в воскресенье — хорошая примета, — прим. переводчика) и родился в рубашке. Первую деталь я сумел вычислить сам, и когда я рассказал об этом матери, она рассказала мне о рубашке, хотя сразу же пожалела об этом, а позже, когда я спросил ее, правда ли это, она отказалась мне отвечать. Так уж она устроена: таких вещей не должно быть в мире, дети должны рождаться в будний день, а вопрос о рубашке поверг ее в панику. Об этом не должно было быть ни слова.

Я больше не суеверен в отношении дней недели, но меня удивляет, что Моисей уже запретил это. Мне кажется, что это действительно вполне невинный вид спорта. Однако он подвержен дегенерации, и я знаю одного человека, для которого по понедельникам табу почти на все начинания.

А что касается рубашки — это вопрос столь же сложный для определения, как и вопрос о Густаве Васе и его лакеях. Во-первых, мать могла ошибиться, так как родила большое количество детей. Во-вторых, факты остаются неизменными независимо от того, правильно она помнит или нет. Я не стану протестовать, если кто-то из других будет претендовать на рубашку для себя.

Но было время, когда такие вещи имели большое значение. И было время, когда я не мог смириться с тем, что у других есть нематериальные блага, а другие не могли смириться с тем, что они есть у меня.

Это стало причиной бесчисленных столкновений в детстве. Однажды, весной, была сильная метель. Я, наверное, был совсем маленьким, ведь это было всего тридцать с лишним лет назад. Всю ночь шел такой сильный снег, что утром, карабкаясь по сугробам, мы смогли добраться до крыши сарая Адамсена. Я одолжил пару высоких сапог у одного из моих старших братьев и тоже полез туда. Позже, когда я снял сапоги на кухне, на носках остались следы снега. Заметив это, кто-то сказал мне, что от снега сапоги гниют.

Возможно, собеседник говорил еще что-то, но я запомнил только это его замечание. В смертельном страхе я опустился на колени перед сапогами и внимательно осмотрел их. Я не осмелился убрать снег. Я только смотрел на них и рассматривал всю ситуацию в свете страшного бедствия.

Этот случай с сапогами я никогда не обсуждал. Но много позже, когда я однажды упомянул о метели, мне сказали, что такой метели, как эта, не было никогда в моей жизни. Заявление было резким и решительным, оно сразу же вылетело из головы говорящего, так что мне не нужно было ничего выдумывать. Но тут что-то пришло в голову другому человеку в комнате, и он сказал: «О! Это так похоже на тебя! Это просто хвастовство с твоей стороны, ведь эта метель пришла в тот самый день, когда ты родился!»

Естественно, всем это показалось великолепной шуткой, и на этот раз кто-то другой вспомнил, что это он, а не я, забрался на крышу сарая Адамсена.

На самом деле, в тот день моя мама родила ребенка: моего младшего брата.

В этой связи было странно, что никому не разрешалось рассказывать что-либо или давать малейший намек на то, что он может что-то знать или помнить. Ничто не могло привести к конфликту так эффективно, как это. Каждый из нас требовал быть единственным обладателем всей мифологии.

Я не знаю ни одного человека, которому было бы хоть немного интересно выслушать меня с того момента, как я потеряла Розу в Сказочной стране, и до встречи с Джоном Уэйкфилдом. Дружеские отношения, лежащие в этом промежутке, были, по большей части, односторонними обменами: одному могло быть позволено что-то сказать, но не без борьбы за то, чтобы не дать другому говорить также, и никто никогда не слушал, что говорит другой. Возможно, это правда, что человек не имеет права быть услышанным, пока он не выработает в себе способность слушать, но тогда ему меньше пользы от того, что его слушают.

Какое-то время Джон Уэйкфилд был готов слушать меня, но потом он больше не хотел, и я убил его. Возможно, это тоже история, рассказанная просто, как маленькая сказка.

Я ВЗЫВАЛ К МАТЕРИ И ОТЦУ

Мое воспоминание о высоких сапогах и вьюга тесно связаны с другим опытом, который произошел некоторое время спустя, следующим летом. На поляне в лесу паслась пара лошадей. Было воскресенье, и на мне была новая красивая рубашка. Несколько больших мальчиков начали пугать лошадей, бросая в них камни. Я бросилась бежать, но не мог бежать очень быстро. Услышав стук копыт, когда лошади понеслись за мной в погоню, я закричал от ужаса. Затем, когда я продолжал кричать, лошади начали кричать на меня на человеческом языке — они злобно угрожали мне, их голоса были грубыми и жесткими. Тогда я обезумел от страха. Мои маленькие ножки заработали с максимальной скоростью, я закричал, обращаясь к матери и отцу, мой страх был настолько сильным, как будто весь мир был в огне, когда я понял, что не смогу убежать от этих диких лошадей, обладающих человеческими голосами. В конце концов одна из них настигла меня сзади и растоптала ногами. Я прокатился под ним, и вдруг это была уже не лошадь, а огромный человек с веревкой в руке. Он обрушил на меня ливень ударов, при этом ревя о тех проклятых молодых чертях, которые закидали камнями его лошадей.

Затем он оставил меня и побежал дальше. Я лежал неподвижно, глядя вверх на деревья. Боль, которую я испытывал, была невероятной, но мне каким-то образом удалось подняться на ноги и уйти, поддерживаемый только моим ужасом перед этим человеком и страхом, что он «Возможно, вернется». Одна моя рука повисла, и я не мог поднять ее в течение многих дней после этого; той же ночью на моей груди появилось несколько больших мягких припухлостей, хотя веревка ни разу не ударила меня туда.

Мне повезло, что я смог держать все это в себе, потому что невозможно было знать, что скажут взрослые, и, конечно, можно было предположить, что они решат, что меня нужно выпороть просто потому, что меня выпороли. Мама уже отругала меня за то, что моя чудесная новая рубашка так ужасно испачкалась.

Этот случай связан с метелью тем, что в то время я был в высоких сапогах и поэтому не мог бегать. Видите ли, в нашей семье старшие дети всегда перерастали свою обувь и передавали ее младшим. Человек с веревкой — он и есть метель.

ЛОШАДЬ

Лошадь — самое любопытное существо в мире. Это огромное сильное дикое существо, лишенное рук. Когда я был совсем маленьким, глядя на лошадь, я испытывал жалость к этой огромной глыбе плоти, подпертой четырьмя столбами так, что она не могла делать ничего другого, кроме как передвигаться. Мне очень хотелось, чтобы у лошади были руки, растущие из плеч, и по сей день я чувствую этот недостаток. Вот такой маленький паренек, уловивший идею кентавра!

Вскоре лошадь стала для меня угрожающим символом мужского пола, потому что я стал свидетелем акта совокупления лошадей в сарае Адамсена, и это впечатление насилия и страсти никогда не забыть. Позже, когда мне было, наверное, двенадцать или тринадцать лет, я увидел картину, на которой кентавр мчался с пойманной им женщиной. Она билась в истерике в объятиях этого существа-близнеца, и меня переполняло буйство эмоций, пока я продолжал смотреть. Да, так! Именно так с ней и следовало поступить!

Гениальные умы долго ломали голову над происхождением концепции кентавра, и принято считать, что она восходит к примитивному представлению о лошади и всаднике. Это звучит достаточно разумно, но я действительно считаю, что такое впечатление послужило лишь толчком к тому, чтобы запустить нечто, лежащее еще глубже.

В промокшем мозгу Эйвинда Харре также возникло ощущение, что у лошади нет рук. В последний раз, когда мы с Эйвиндом были вместе, он боялся спать в темноте, чтобы в его комнату не набежали лошади, кричащие оттого, что кто-то отрубил им руки, и кровь хлестала из их отрубленных и беспомощно жестикулирующих культей. Эйвинд любил лошадей и был великолепным наездником; любовь к лошадям завлекла его в армию, и перед демобилизацией он дослужился до звания лейтенанта кавалерии. Часто ему представлялись лошади, разрубленные надвое, или лошади с ужасными ранами на теле. Эйвинда ужасно мучили такие сцены, и он умолял спать в одной комнате со мной, где он мог бы отдохнуть без помех. Он признался мне, что подобные видения могут мучить его больше недели после того, как он напьется, и что поэтому его бросает в дрожь при одной мысли о том, чтобы напиться, хотя он все же вынужден прикладываться к бутылке, когда бред проходит, а часто и раньше, чтобы избавиться от него.

Но лошадь не представляла для меня того, что представляла для Эйвинда. Он видел в ней увечья и страдания. Я воспринимал ее как силу и победу. Он сам был лошадью. А я — нет.

Однажды, много лет назад, мне приснилась лошадь. Действительно, очень часто мне снятся лошади, но этот конкретный сон относится далеко к другой стороне Сказочной страны, потому что он приснился мне так рано, что у меня не было возможности рассказать его кому-либо. Вместе с группой мальчиков я стоял посреди дороги, а к нам приближалась потрясающая лошадь. У нее была огромная голова и длинные острые зубы, которые свисали вниз, как борода. Всем остальным мальчикам удалось ускользнуть от нее, но меня она загнала в угол между домами, где обратилась ко мне. «Я не съем тебя, — сказала она, — если ты будешь всегда следить за тем, чтобы ложиться спать в шесть часов. Утром ты не должен вставать раньше десяти часов».

Это был мрачный сон, и я был страшно огорчен приказами, которые дала мне лошадь. Долгое время после этого меня мучила совесть, когда я спрашивал маму о времени. Этот сон, должно быть, приснился мне около тридцати лет назад. Не так давно мне удалось опознать лошадь. Это был мой отец.

Только с некоторыми из моих фантазий, связанных с лошадьми, было связано чувство подлинного ужаса. Из того, что я уже рассказал вам, возможно, у вас сложилось противоположное впечатление; однако я слишком мало рассказывал вам о мире, в котором жила лошадь. Это было нечто величественное и сияющее, это был идеал или громогласная музыка горнов. Она может стать музыкой иного порядка, музыкой, о которой мечтают, сидя в одиночестве и несчастье, музыкой, которая, возможно, никогда не будет сочинена. Тогда это могут быть лошади, выпрыгивающие из цветного леса, дикие горячие цвета, как в горящем мире. Лошади несколько стилизованы, почти как на ассирийских рельефах, но они не менее дикие и мощные. Они рвутся вперед сотнями, шеренга за шеренгой, с огненными глазами и пылающими гривами. Конь представляет собой все дикое и бессовестное, это катастрофа и вызов катастрофе, это пламенная мечта на языке картин, это деньги, власть, радость. И над ним опускается зловещее небо с грозовыми тучами — это небо над жеребцом Адамсена, чья нога была отсечена молнией; но это также и детское желание восстания, ребенок, который будет сидеть верхом на грозовом небе и пускать молнии во всех, кто большой и сильный.

Однажды я видел, как в гавани Гамбурга утонула целая упряжка лошадей. Там было двенадцать или четырнадцать лошадей, сцепленных в длинную упряжку, и невозможно было отцепить их друг от друга, чтобы дать им возможность плыть, и в конце концов все они утонули. Что-то повергло их в панику; одна из них перевалилась через край набережной и, падая, увлекла за собой всех остальных. Именно там я услышал, как может кричать лошадь. Они плакали, как маленькие дети, но ужасающе пронзительными голосами. Много дней после этого я все еще чувствовал желание молить Бога освободить мои уши от эха этого звука. Позже, в другой раз, мне пришлось пережить нечто подобное. Но в тот раз это была моя собственная вина…

ОЧИЩАЮЩАЯ ВАННА ИЗ СТАЛИ

В Картахене была коррида. Я не люблю корриду. Это не что иное, как кровавый разврат. Тем не менее, давно пора было увидеть.

Эти болваны в алых костюмах! Они пустили в ход весь свой дурацкий фокус-покус, позволили быкам растерзать несколько лошадей, а затем зарезали быков. В конце концов двое были убиты, а третий выходил на ринг. Эти мученические кони не издали ни звука; молча они позволили бросить себя на опилки, где медленно истекали кровью. Обычно раненые лошади молчат; они, конечно, могут кричать от страха, но редко когда кричат по-настоящему.

Третий бык был черным с белыми пятнами. После того как с ним поиграли некоторое время, он разорвал бедную старую тощую клячу, причем всадник блестяще спрыгнул с его спины в самый нужный момент. Лошадь лежала на земле, а бык отбежал на небольшое расстояние в погоне за человеком. Когда лошадь поднялась на дыбы и сидела там, как собака, бык вернулся и напал на нее сзади так, что его мощные рога пробили себе путь по бокам лошади, рассекая плоть и скрежеща по костям со звуком ножа, режущего сухую пробку… Затем конь издал крик, долгий и мучительный крик. А бык продолжал кромсать его, и его рога стали красными от крови. Конь слабо ударил передними ногами, но больше не издал ни звука. Среди собравшейся толпы раздался сладострастный вздох.

Я полагаю, что такое зрелище, в конце концов, можно было бы назвать благом, если бы было доказано, что люди в такой местности находят в нем выход своим извращениям и что таким образом они будут оставаться под контролем до следующего раза, когда лошади и скот будут принесены в жертву общественному благу. Я сомневаюсь, однако, что от извращений человеческой природы можно избавиться, просто усыпив их.

Что касается нормальной сексуальной жизни, я считаю, что ситуация во многом схожа — она порождает вкус к большему, но, в любом случае, мужчина и женщина оказываются в одной и той же телеге палача. Мы должны предоставить животных самим себе в их телеге.

В УЖАСЕ ОТ ГЛУПОСТИ

Бык! Он тоже занимает место в туманном мире символизма, и вполне вероятно, что он тоже появился на ферме Адамсена. Но в моей жизни бык никогда не занимал видного места, так как он никогда не продвигался дальше того, чтобы быть символом моего дяди Фредерика — вы знаете, человек, который продал своих дочерей Олавсену.

У дяди Фредерика перед домом был забор; он был довольно шатким, и он всегда следил за тем, чтобы ни кто не осмелился его тронуть. Однажды я и еще несколько мальчиков стояли у забора, когда появился дядя Фредерик. Мы бросились наутек. Но один из братьев Латтерфроскена, полагая, что человеческая природа обладает разумом и рассудком, остался стоять на месте. У дяди в руке была лопата, и он ударил ею мальчика, который упал на землю с кровью из носа. Узнав из этого кое-что о справедливости, мальчик поднялся и убежал.

Пер, отец мальчика, пошел к моему отцу и пожаловался, потому что боялся напрямую подойти к дяде Фредерику. Отец посмеялся над Пером и сказал, что мальчику следовало бы убежать, так как он уже был достаточно взрослым, чтобы понять, что с ним случится, если он останется на месте. Отец не был человеком, который бы обижался на мальчика за то, что тот укрылся в бегстве, и мы восхищались им за это. Школьные учителя и подобные утонченные люди придерживались мнения, что мальчик должен оставаться на месте, сказать «да, сэр» и позволить лопате обрушиться на его череп. Куда веселее было проскочить мимо опасности и, обернувшись, просвистеть сквозь пальцы! И отец сказал Перу: «Фредерик — бык, но этот твой мальчик показал себя еще глупее его, потому что он ждал, чтобы сказать быку, что он ничего не сделал».

В дяде Фредерике была замкнутая и примитивная форма зла, и он любил рассказывать о своих жалких ничтожных подвигах, всегда о каком-нибудь бессмысленном акте насилия, который он находил возможность совершить над какой-нибудь невинной душой. Ему никогда не удавалось выместить свою злобу на нас, потому что мы никогда не давали ему шанса. Мы рано научились бояться его. Меня всегда удивляло, когда кто-нибудь говорил, что навещает своего дядю или тетю, и я охотно пускался в ложь в таких случаях, говоря, что у нас была такая же привычка. Между отцом и дядей Фредериком существовала древняя вражда, восходящая к их юности, когда отец дал клятву воздерживаться от выпивки. Дядя Фредерик никогда не простил ему этого. В своих отношениях с дядей Фредериком и другими нашими соседями я не видел никакой разницы, кроме того, что боялся его на одну степень больше, чем всех остальных.

Мой страх перед быком никогда не уменьшался. Сегодня он так же активен, как и раньше. По сути, его причины можно отнести к тому, что люди называют «естественным»: Бык, безусловно, опасный зверь, и в открытом поле у человека мало шансов избежать его ярости. Но я боюсь быка, как самого дьявола, и это не относится ни к одному другому существу. Однажды я стоял лицом к лицу с огромной рысью; вероятно, мы оба шли в полудреме, как вдруг заметили друг друга и остановились не более чем в паре ярдов друг от друга. Существо немедленно присело на корточки и с шипением приготовилось броситься на меня. Обычно рысь убегает, но у этой, возможно, рядом были детеныши. Ситуация длилась около минуты, в течение которой я с величайшим раздумьем поднял свой топор в ударную позицию и ждал прыжка кошки. Шансы были невелики: как вы знаете, с обычной домашней кошкой, когда она становится дикой, не может быть никаких проблем, в то время как рысь — это маленький тигр. Затем — внезапно, как вспышка, она исчезла.

Я не боялся, но довольно хладнокровно обдумывал возможные результаты этой встречи. Страх — любопытная штука. В лесу можно танцевать хороводы вокруг быка. Но не рысь. Если бы передо мной стоял бык, не было бы такой глупости, которую я не совершил бы. Но пока я стоял там лицом к лицу с рысью, у меня даже хватило времени и самообладания, чтобы обдумать замечания хозяина Иверсена о том, что рысь не обитает в Ньюфаундленде. Позже я встретил подобные утверждения в нескольких учебниках; тогда я еще верил, что написанное в книгах всегда верно, и эти утверждения меня очень раздражали. С тех пор я научился относиться к подобным вещам более спокойно. Сегодня они одинаково не беспокоят ни рысь, ни меня.

Там, в лесу, мы гонялись за зайцами и ловили их в руки; видите, когда зайчонок белеет перед снегопадом, ему трудно спрятаться от посторонних глаз. Он не использует бегство как средство защиты; его инстинкт — играть в прятки и неоднократно появляться на одном и том же месте. Это плохой бегун и наивная маленькая душа. Это был великолепный спорт, единственное развлечение, которое мы имели, и лес звенел от криков удовольствия, когда начиналась охота и двадцать хриплых мужчин спускались по склону холма по пятам за кроликом.

Но пусть зоолог останется мертвым; я больше не хочу заблуждаться в животном мире…

ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ

Лошадь я не боялся; она вызывала у меня благочестивое восхищение. Более того, я узнал лошадь в другом воплощении — в Летучем Голландце.

Именно легенда о голландце однажды привела мои мысли в ретроспективе к первым детским впечатлениям о лошадях, поскольку я понял, что эмоции, которые испытывали моряки при мысли о Летучем Голландце, были идентичны тем, которые я сам испытывал, будучи совсем маленьким ребенком, при виде жеребцов на ферме Адамсена.

Принято считать, что Летучего Голландца боятся. Это совсем не так. Им восхищаются до экстаза. Он — идеализированный человек катастрофы, могучий повстанец. Конечно, ему приходится терпеть поражение, когда он решает бросить вызов даже самому Богу, но он хитрец! В самом пылу громового удара с высоты он уплывает, насмешливо посмеиваясь над Богом…

Многие ли испытывали постоянное желание обогнуть какой-нибудь мыс? Мыс Хом, мыс Доброй Надежды… И не является ли любопытной и безграничной иронией то, что он может никогда не получить разрешения на это? Да, почему Адаму не было дано разрешение съесть яблоко? У Господа, должно быть, были свои причины. Ты не должен прикасаться к яблоку! Ты не должен огибать священный угол священного треугольника! Никогда во веки веков ты не сможешь обогнуть мыс Горн! Не вожделей женщин отца твоего и не желай власти отца твоего.

Дело в том, что Библия — это продукт Востока. Если бы она была написана где-нибудь на побережье северо-западной Европы, Фрекен Нибе посвятила бы себя восхвалению скандального голландца, который наделил нас первородным грехом, потому что, вопреки воле своего отца, он настоял на плавании вокруг Штадта. Однако, хотя мы предпочитаем голландца и его мятежный дух, вместо него мы имеем историю о бедной Еве и яблоке. И это всего лишь отражает разницу между югом и севером…

Дикую атмосфера катастрофы, окружавшую голландца, — я нашел в сарае Адамсена, эту великую жгучую радость! Сначала появилась лошадь; сидя на ней, я прискакал в сарай Адамсена. Позже, во внешнем мире, я снова встретил лошадь: буйного человека, который требовал объехать мыс Хом.

КЛАБАУТЕРМАНН

Но есть еще один персонаж, найденный в море, тот, кому не повезло и кто остался без корабля: черный Клабаутерманн. И его я тоже узнал в своей собственной жизни; он был ужасом в сарае. Обреченный, без лошади и без корабля, и бушующий язычник, у которого есть и корабль, и удача, и который хочет обогнуть мыс Горн… вместе взятые, они и есть амбар Адамсена.

В связи с Клабаутеннаном я могу претендовать на небольшую степень научной известности. Однажды я довольно глубоко задумался над тем, кем он был на самом деле. Не потому, что меня интересовал этот вопрос, ведь важны не догмы и иконы религии, а скорее эмоции, вдохновленные богом. Так или иначе, я работал над проблемой и получил в руки старую наивную картинку с изображением Клабаутеннанна; он предстал в виде миниатюрной фигурки, прислонившейся к мачте. На голове у него была красная шерстяная шапочка. У него была длинная борода, а в руке он держал молоток. Каково значение последнего?

Моим следующим источником был немецкий торговец лошадьми, который в свое время побывал в море. Мы выпивали вместе за столом в Мальмо, и в конце концов он начал рассказывать жуткую историю о Клабаутеннанне, который поселился на грот-мачте барка из Кенигсберга. Каждую ночь он появлялся с мачты и разбивал голову человека своим молотом.

«Молоток?» — спросил я. — «У него есть молоток?»

«Да, der Klabautermann», — объяснил торговец лошадьми. «Это нижненемецкий язык и означает „человек-молот“. Klabautern означает молот».

Я порылся в памяти, пытаясь вспомнить, что стало с богом-молотом Тором. Он и другие фигуры отвратительной дьявольщины были сброшены в море священниками христианской веры…

Клабаутерманн — это падший Тор. И жрецам благоволила судьба: они загнали его в море как демона, и демоном он стал. Но все это, строго говоря, не имеет значения; вероятно, мы должны были бы встретить этого персонажа и без Тора. Возьмем хотя бы Драугена, который мало похож на него и чье ремесло — лишь половина лодки.

До того как христианство вторглось на север, люди не молились своим богам; вместо этого они заключали с ними союзы. Человек был одной из сторон договора. Это отношение продолжалось долгое время в извращенной форме, хотя и достаточно четко, как пакты с дьяволом. Фауст — это языческая драма. Но случилось так, что боги не всегда заключали соглашения. Это породило два основных типа: человек, которому повезло, и человек, которому не повезло. Оба были по-своему хороши, но традиция считала, что первый носит мантию славы, а второй — пафоса, и признавала только эти два типа.

Они дошли до наших дней под названиями «Летучий голландец» и «Клабаутерман». Моряк остался им верен.

Но они сохранились не только в формальной традиции. Они лежат в основе всего, чему нас когда-либо учила Фрекен Нибе. Они пробуждаются в новых формах в каждой детской душе. Позже они становятся частью нас, и невозможно отделить их от нашей жизни, как бы мы ни старались. Мы мечтаем увидеть их каждого в его индивидуальном царстве как Бога и как Сатану, но наши желания никогда не увенчаются успехом. Сарай Адамсена един и неделим, и Янус — его хозяин. Он никогда не знает заранее, через какие уста ему предстоит говорить.

Рай и ад не растут вместе в наших сердцах с нашего одобрения. Чтобы они были разделены — вот утопическое требование, к которому мы стремимся.

Но и стремиться к победе. Ибо в нас самих заложено стремление быть едиными.

Я восхищался Джоном Уэйкфилдом. Он был всем тем, кем я изо всех сил пытался стать и почти потерял всякую надежду когда-либо стать. Он был могущественным, человеком удачи. Я восхищался им с пылкой страстью семнадцатилетнего юноши. Он был тем, кем я должен был стать. Можно сказать, что это был скромный идеал с моей стороны. Но так оно и было. Он был тем, кем я хотел быть, и в моих мечтах мы не раз были одним и тем же человеком, и вместе мы презирали ничтожного Эспена Арнакке. Он был богом, с которым я хотел заключить союз, но тот отказался заключить со мной договор.

Одновременно он был человеком удачи, а я — тем, кому не везло. Так мне казалось… Но, может быть, в его сознании наши позиции были противоположны? Вначале он завидовал мне…

Когда беда, наконец, настигла нас, это была встреча голландца с Клабаутерманном. Это была молния, которая сверкнула на землю из грозовой тучи и отбила ногу жеребцу Адамсена. Это была просто встреча двух мужчин, чего мы все в глубине души желаем. Я буду иметь всех женщин и убивать всех мужчин. Мы все охотники за головами.

СУТЬ СПЛЕТЕН

Сплетни — это мера самозащиты. Чем больше человек сплетничает о других, тем больше он уверен, что ему самому есть что скрывать. Сплетни о других — это бесконечный винт. Я прибегаю к рассказам о себе, поскольку самосокрытие влечет за собой слишком большую потерю времени. Сплетни правдивы — о том, кто их распространяет.

В сплетнях мы решаемся посмотреть на других. Сплетни могут быть хорошим началом только в той степени, в какой у нас хватает мужества видеть сквозь них. Дарвин пришел на сцену и настучал на всех нас, распустил сплетни о нашем общем детстве, нашем общем происхождении. Его поступок был сопряжен с опасностью, но он сумел его осуществить. В конце концов Фрейд отважился обратиться к индивидууму; он нащупал в вас и во мне те самые черты, которые Дарвин осмеливался рассматривать лишь как безличные черты, переданные через сотни миллионов лет. Фрейд опирался на дарвинизм, возможно, сам того не осознавая, и предложил окончательное доказательство его утверждений. Таким образом, эволюция спокойно обошла своих оппонентов, присев на корточки в их глухих закоулках, где, к удовольствию живой плоти, они тычут носом в кости и останки, найденные на Яве или в Туркестане. Можно почти поверить в некую форму Провидения, которое создало эти самые кости только для того, чтобы завести хранителей тьмы в глухой переулок. Там они могут сидеть и развлекаться, питая живую плоть яванскими костями. Дух бесшумно проскользнул мимо человека с яванской костью и объяснениями в опрокидывании стола. Бесшумно он проскользнул мимо, надвинув кепку на глаза, и остался незамеченным.

Если не считать того, что я убил своего товарища, не завершив своего развития, и таким образом был вынужден вспомнить свой период взросления, в моей истории нет ничего необычного. Вы и любой другой человек, следивший за моими словами, несомненно, понимаете, что я, шаг за шагом, обнажаю детство каждого живого человека. Разница между другими и мной заключается лишь в том, что мне довелось вспоминать факты по порядку, и максимум через год или два мой рассказ, в прямом смысле этого слова, покажется совершенно обыденным. Тот, кто хотя бы немного наблюдателен, должен знать, что этот человек занимается тем, что убирает за собой или, по крайней мере, открывает двери, которые когда-то считались запретными.

ПЕРВЫЙ КЛАБАУТЕРМАНН

Теперь я расскажу вам о причине, по которой меня так взволновал этот широко известный торговец лошадьми в Мальмо, когда он сообщил мне, что Клабаутерманн означает Хамреманн или человек-молот.

Я скажу вам, что, будучи Человеком-молотом, я неожиданно идентифицировал его в связи со своей собственной жизнью. Это произошло благодаря случайному сходству имен. Клабаутерманн был многими людьми; когда-то он был мной, а когда-то, в течение долгого времени, он был идентичен с моим братом Петрусом. Но в пределах Сказочной страны он был богатым фермером Йенсом Нордхаммером. Или, возможно, лучше было бы сказать, что позже, в моей жизни, Нордхаммер принял облик Клабаутерманна, человека с молотом.

Йенс Нордхаммер умер за год до моего рождения, но он все еще жил как яркое воспоминание в моем раннем детстве, потому что у людей были веские причины помнить его. Возможно, было бы лучше, если бы я меньше рассказывал об Адамсене и больше о старом Нордхаммере. Но легче верить в живого человека, чем в мертвого. В сарае Адамсена действительно властвовал Нордхаммер.

Я могу рассказать лишь несколько фактов о самом человеке; все дело в эмоциях, которые он пробуждает. Во многих отношениях он был похож на Адамсена, за исключением того, что обладал большей властью. Его деятельность была разнообразной, и он лишь частично посвятил себя адвокатской практике, которая была его официальным призванием. Отец часто говорил, что от Нордхаммера исходило много зла и никакого добра. Он был из тех, кто отказывается от единственного ягненка бедняка, пока тот не стал толстым и лохматым. Закон всегда был на его стороне, и ему никогда не приходило в голову, что пользоваться им неправильно. Нордхаммер был худ и изможден, как душой, так и телом, и принимал тиранический облик только тогда, когда ему это было выгодно. Он был менее человечен, чем Адамсен. Он был неразговорчив и никогда не произносил лишних слов. В лексиконе Йенса Нордхаммера не было ни одного бесполезного слова, так как все его знания ограничивались прибылью и процентами.

Мои родители не имели никакого отношения к Йенсу Нордхаммеру; они знали его только в лицо и по репутации. Но в остальном он занимал весьма заметное место в сознании скромных людей.

Я уже говорил вам, что мать не любила что-либо неординарное и всю свою жизнь прожила в смертельном страхе перед этим. Тем не менее, ей так и не удалось удержать язык за зубами на тему удивительного опыта, который она однажды пережила с мертвым Нордхаммером.

Я не могу точно сказать, сколько мне было лет, когда произошел этот инцидент, но я уверен, что это было до моего второго дня рождения. Мать всегда была склонна к колебаниям в своих заявлениях по этому поводу, в одних случаях утверждая, что мне было полтора года, в других — что мне едва исполнился год. В любом случае, это произошло после того, как я научился ходить, что я мог делать, когда мне было девять месяцев.

Однажды ночью мать лежала в постели и не могла заснуть. Она сильно страдала от бессонницы. Через некоторое время, почувствовав, что лежит на своих волосах, она села в постели, чтобы удобнее их уложить. На столике у ее кровати горела маленькая масляная лампа, а я спал в своей кроватке, поставленной так, чтобы Мать могла дотянуться до меня рукой. Это было справа от ее собственной кровати; слева стояла кровать отца, а за ней — дверь.

Когда мать сидела с одной из своих кос в руке, она заметила, что дверная ручка таинственным образом нажимается вниз. Она была слишком ошеломлена, чтобы позвать отца, но продолжала смотреть на дверь, которая медленно открывалась. В комнату вошел мертвый Йенс Нордхаммер. Со зловещей и увядшей улыбкой на губах он на мгновение замер в дверях и посмотрел на нее; он был одет в ту же грубую серую домотканую одежду, которую люди всегда видели на нем при жизни. Его глаза приняли отрешенный вид, словно он что-то искал, а через мгновение он сделал пару шагов и встал посреди комнаты. Когда его взгляд упал на кроватку, в которой спал я, мама вдруг поняла, что он пришел именно за мной. Она поспешно повернулась, чтобы защитить меня, но тут же заметила, что над моей кроваткой уже стоит другой человек. Это явление мама так и не смогла описать очень четко, но у него были глаза, или что-то, напоминающее глаза. Как-то раз мать попыталась дать более точное описание и сказала, что это вполне мог быть скелет, облаченный в одеяние из множества складок. Нордхаммер в гневе крикнул, что я должен был достаться ему, поскольку он прибыл туда первым, но тот лишь мрачно улыбнулся и низко склонился над моей кроваткой. Тогда мать издала пронзительный крик и бросилась на меня. Отец был разбужен и поспешно вскочил с постели. Он выслушал рассказ матери, но сам ничего не видел.

По словам матери, она вряд ли могла спать, хотя, конечно, существует не одна форма дремоты. Позже, в моем присутствии, отец, несомненно, совершил ошибку: он высказал мнение, что Смерть и злой гений мира сошлись в схватке за обладание моей душой. Кто же одержал победу? Дело в том, что я остался жив! Вы не должны думать хуже о моем отце из-за этого. В его мире происходило слишком мало событий, чтобы разнообразить его существование, и, наверное, иногда было приятно представить, что влиятельные потусторонние силы проявляют к нам личный интерес. Однако трудно понять, как такая концепция могла принести мне пользу; она сформировала в моем сознании комплекс, который я долгое время стремился сделать ядром своего космоса.

На том, что произошло в ту ночь, история не заканчивается. Отец получил более чем достаточно оснований для своих предположений: На следующее утро, не прошло и четырех часов после того, как Смерть и Нордхаммер вошли в мою комнату, я лежал без сознания в своей кроватке, и в течение дня у меня было несколько сильных конвульсий. Это была мозговая лихорадка.

Десять дней я лежал с ледяными пакетами на голове, и однажды, после того как мама потеряла всякую надежду на мое спасение и, стоя на коленях у моей кроватки, взывала к Богу, врач, пришедший осмотреть меня, поднял ее на ноги и сказал, что это дело лучше оставить полностью в руках Божьих. «Мальчику будет хуже, если он выкарабкается», — сказал он ей.

Да, слава Богу, и вот я сижу здесь — я выкарабкался! С тех пор мои глаза были плохо видящими, и часто казалось, что я смотрю на мир через тонкий слой роговой оболочки. Мой левый глаз был выбит из глазницы, когда моя лихорадка была на пике. Смерть почти одержала победу, но Нордхаммер вмешался и отбил ее.

За день до того, как я заболел, мама, видимо, почувствовала во мне какое-то беспокойство. Возможно, ей показалось, что со мной что-то не так. Она смутно осознавала мою болезнь еще до того, как она объективно проявилась, и по мере того, как длилась ночь, ее мысли все больше и больше сосредотачивались на мне. В таком восприимчивом состоянии у нее было видение. Более того, она была подвержена галлюцинациям и кратковременным приступам амнезии.

КРОВАВАЯ ЗВЕЗДА СУДЬБЫ

В «Сказке о матери» Ганса Христиана Андерсена вы также найдете Смерть как представителя если не совсем добра, то, по крайней мере, предполагаемого лучшего. Иначе, абсолютное добро противопоставляется абсолютному злу.

Вряд ли это лучший поступок в мире — позволить ребенку расти в убеждении, что он был вырван из пасти смерти, только для того, чтобы стать пешкой злых сил Вселенной. Но так было и со мной. Я был твердо убежден, что мне нельзя позволять умереть, пока я не совершу какой-нибудь злодейский поступок. Это часто наполняло меня мужеством отчаяния. Я верил в кровавую звезду судьбы: Я не могу умереть, пока не выполню волю Йенса Нордхаммера! Грех против Святого Духа! Это я должен совершить! Но, видите ли, грех против Святого Духа — это не более чем чувство неуверенности, сопровождаемое полноценным ужасом, ибо грех против Святого Духа может быть практически чем угодно. Каждый священник и служитель чувствует себя призванным высказать свои соображения по этому поводу, и это приводит к прекрасному результату: у всех нас есть одинаково веские основания полагать, что все мы, включая священников, действительно совершили этот грех. Ничто во всем христианстве не ведет так сильно к позору в глазах Закона Янте, как этот знаменитый грех против Святого Духа. Но я уже давно потерял всякую надежду на то, что когда-нибудь смогу его распознать.

Вместо этого я обнаружил у себя еще один грех. Из десяти заповедей существует только одна, которая до сих пор остается закрытой за крепостной стеной ужаса, и это Пятая («Не убивай.» у католиков — прим. переводчика). Остальные девять меркнут на фоне Закона Янте.

Человек вовлечен во все и переживает все. Я принадлежал мертвому Йенсу Нордхаммеру точно так же, как Фауст принадлежал Мефистофелю. Нордхаммер защищал меня и обеспечивал мне безопасное путешествие по миру до тех пор, пока я не убью человека. После этого мне, конечно же, должно быть позволено жить еще некоторое время за свой счет и на свой страх и риск, в награду за то, что я позволил ему исполнить через меня свою волю.

ВЕРДИКТ ВРАЧА

Несколько лет назад Петрус пришел ко мне, когда Гятрид не было дома, а я занимался детьми. Я уже не помню цели его визита, ибо, естественно, он не пришел бы иначе, как с каким-то конкретным делом. После того как мы закончили разговор, он еще некоторое время сидел и наблюдал за тем, как я занимаюсь детьми, а именно купаю их и укладываю спать. Вдруг он сказал: «Мне кажется, что сейчас с тобой гораздо легче найти общий язык, чем в детстве».

Хотя я, конечно, был взрослым человеком, судя по моим нескольким детям, я был весьма тронут такой оценкой от моего «старшего брата», хотя она и была условной. Я просто должен был кое-что запомнить. Мне всегда хотелось, чтобы эти мои старшие братья рассказали мне что-нибудь о том периоде времени, который лежит за пределами моих сознательных воспоминаний, и теперь я осторожно сказал: «Так-так! Что же тогда со мной было не так, когда я был маленьким?»

Петрус продолжил рассказывать мне — конечно, не много, но хотя бы что-то, и в его глазах появился дружелюбный огонек. «Кажется, у тебя была мозговая лихорадка, и после этого ты не мог ходить. Мы были готовы поверить, что ты останешься эпилептиком до конца своих дней. Внезапно ты корчил ужасные рожи и падал на пол. Вся семья была на взводе из-за тебя. Что касается матери, то она всегда думала, что Эспен здесь, а Эспен там. Но, кажется, теперь с тобой гораздо легче найти общий язык….».

Затем я вспомнил историю, которую рассказывал отец: Доктор никогда по-настоящему не верил тому, что ему говорили, но однажды он случайно присутствовал при этом и сам увидел приступ… Я упал и лежал на полу в жесткой и скрюченной позе. Он поднял меня и осмотрел. Отец сказал, что я похож на маленького птенца, который лежал мертвым на земле под дождем. Доктор помассировал мои конечности, и я быстро ожил. Через несколько мгновений я уже играл на полу, как будто ничего не произошло. Доктор поднял свою шляпу и некоторое время смотрел на меня. Вынесенный им вердикт вряд ли был глубокомысленным; вместо этого он бесхитростно воскликнул: «Ну, будь я проклят!» И с этим он ушел.

Приступы прекратились, когда мне было около трех лет.

ПРИНЯТИЕ

Теперь вы должны увидеть нечто, напоминающее старый гостиничный счет. На обратной стороне написано несколько строк. Однажды вы заявили, что я не должен пить. Возможно, вы правы, и, более того, я больше не пью в том же объеме, что и раньше. Пьющий празднует таинство. Не стоит ожидать, что добрые запретители поймут это, да и сам пьющий тоже. Современные психологи анализируют людей на основе их снов. Проще было бы исходить из отношения пациента к бутылке. Это открывает более широкие перспективы.

Что касается моей собственной привычки выпивать, то между запоями может пройти шесть месяцев или даже год. Но в конце концов я обязательно пускаю слезу, после чего редко притрагиваюсь к спиртному до следующего приступа. На самом деле, меня можно отнести к самому умеренному элементу общества. Мне никогда не приходило в голову прибегать к большим усилиям, чтобы раздобыть спиртное.

Но на протяжении многих лет опьянение давало мне разрядку, которую я не мог найти в трезвости. Мое опьянение прогрессирует с потрясающей скоростью, заметен ряд бурных изменений; мои способности к запоминанию и ассоциациям возрастают в огромной степени, когда я пьян. Большая часть того, что я вам рассказал, была извлечена из глубин и поднята к сознанию под воздействием алкоголя. Психологические извержения, вызванные крепким напитком, значительно помогли мне в моих усилиях раскрыть себя.

К сожалению, я часто попадаю в неприятности, когда пью, так как меня всегда принимают за более нетрезвого, чем я есть на самом деле. Под влиянием алкоголя у меня никогда не бывает болтливого языка или какой-либо формы неустойчивости конечностей или речи. Мое восприятие становится все более острым; я наблюдаю за окружающими меня людьми с возрастающей ясностью, и это заставляет меня вести себя странным образом, поскольку нехорошо видеть людей слишком отчетливо. Короче говоря, я взмываю в небо, как ракета, и гасну на пике своего полета. Долгий, обескураживающий спуск с яркого момента жизни мне почти неведом. Я избавлен от дискомфорта, и прежде чем меня изгонят из Рая, я уже сплю.

Однажды в моей жизни был момент, когда я почувствовал себя особенно покинутым и одиноким. Это было до того, как мне исполнилось два года, в то время, когда родилась моя сестра Агнес. Это я смог вспомнить в состоянии опьянения, едва ли месяц назад. Вот что я написал тогда:

«Вот я сижу здесь, чужак, проникший в мучительную тайну. Я пьян, но это не страшно. Мучительно то, что я тоже одинок. Я пью не для того, чтобы вспомнить, как мне было одиноко. Когда я пьян и вокруг меня сидят только незнакомые или знакомые, которые мне неприятны, моя природа требует, чтобы я поднялся со стула и с громким шумом упал посреди пола. Они ни в коем случае не должны думать, что могут меня игнорировать! Я напишу это сейчас, когда сижу здесь пьяный и один, потому что ни в какое другое время я этого не осознаю. Всегда, когда я напиваюсь в одиночку, я вынужден бороться с желанием, иногда с помощью конвульсий, настолько сильных, что я качаюсь на грани обморока. Однако и это, я полагаю, было бы исполнением этого желания».

Ах да, я знаю кое-что, когда выпью! И из этого факта, что алкоголь говорит и рассказывает нам вещи, возникает достаточное количество общих раздоров, связанных с бутылкой. Пьяный человек — свидетель. In vino veritas. Но тот, кто имеет смелость думать только в пьяном виде, — свинья; он подобен распутнику, который может только смотреть на других, не смея взглянуть на себя. Угрызения совести и чувство греха у того, кто просыпается после ночи веселья, — это свидетельство ужаса: «Боже, помоги мне! Вчера вечером я сказал что-то….» Великолепная цель для любого человека — это способность откровенно высказаться в трезвом состоянии. У меня хватает смелости признаться в своем желании упасть на публике, но вряд ли я осмелился бы на это, если бы не записал это и не рассказал вам много других вещей раньше. Вот вам и маленький эпилептик! А еще человек, который не прочь проплыть сквозь бутылку виски по длинному пути домой, в детство!

Все школьные годы я с ужасом боялся слова «обморок». Мое тело становилось холодным как лед от страха и стыда всякий раз, когда это слово звучало, и мне всегда казалось, что оно, как экскременты, брошено мне в лицо. В то время я не знал, почему, и никогда не мог объяснить себе это. Тем не менее, грешник осознал свой грех и свое украденное оружие в борьбе за власть.

Я помню один час в школе. В нашей книжке для чтения мой глаз увидел слово «обморок». Я сидел, прикидывая, как далеко вперед оно ушло в тексте, и замирал от страха, боясь, что настанет моя очередь читать, когда мы дойдем до этого ужасного слова. Я задрожал и был на грани безумия от ужаса. Вся комната была охвачена испепеляющим огнем насмешливых глаз. Наконец, бледный как смерть, я поднялся и получил разрешение выйти из класса. На улице, во дворе, я стоял у стены и понимал, насколько невозможна жизнь.

Было бы интересно изучить нынешнее предубеждение против эгоцентризма. Может показаться, что весь мировой порядок был построен вокруг этого предубеждения. Эгоцентризм, систематически прививаемый целому поколению, может привести к любому количеству интересных возможностей.

БОРЬБА ПЕРВОБЫТНОГО ЧЕЛОВЕКА

Я понимаю, что ни вам, ни кому-либо другому нелегко будет поверить в то, что случай мозговой лихорадки был или когда-либо мог быть только приступом простой истерии. Еще меньше оснований верить в это в моем случае, поскольку мой младший брат также заболел лихорадкой мозга и умер от нее. Я помню его страшные конвульсии и картину, как моя мать на коленях молилась за него так же, как и за меня. Но, несомненно, вы смогли заметить в моем случае болезни, по крайней мере, определенный элемент «таинственного». Память не возвращается непосредственно к столь раннему возрасту. Тогда мы слишком мало походили на тех, кем мы стали впоследствии, чтобы память могла служить нам в полной мере. Но эмоции, возникающие от пережитого, мы способны пробудить вновь. Под воздействием стресса, вызванного воспоминаниями о столь далеком прошлом, мы вспоминаем вещи, которые, судя по их внешним очертаниям, несомненно, абсурдны. Когда отцу было несколько месяцев, в его комнату вошла лошадь и откусила ему голову. Он помнил это с предельной ясностью и смеялся над этим. Мы можем с уверенностью сказать, что никакая лошадь никогда не откусывала ему голову, но я настаиваю на том, что он запомнил этот случай абсолютно точно.

Картинка, фильм — это форма мышления ребенка и наших предков. Если бы мы располагали достаточными данными, то смогли бы перевести переживания отца с языка картинок на язык звуков и прийти к некоторому знанию о том, что это было на самом деле. Но даже в этом случае я считаю, что внешнее происшествие совершенно неинтересно. Именно в эмоциях, сопровождающих этот опыт, кроется жизненно важная истина.

В иероглифах египтян вы найдете выкристаллизовавшийся язык изображений; в них фильм утратил свой неустойчивый полет и превратился в язык звука. На папирусе и на поверхности скал были записаны первые фильмы. Именно любопытное смешение грота и неба в египетском искусстве увлекает нас, ибо в нем мы видим, как дальновидный первобытный человек борется с конкретными формами.

Я не филолог, но я могу понять, что идея, которую мы перевели как: «Я люблю тебя, моя царица» — а неоегиптянин имел в виду именно это — на заре письменности была совершенно недоступна для выражения словами, ее нужно было увидеть. И попытка прочесть его вслух, возможно, привела бы к следующему: «Я парю на крылатом коне высоко над Нилом».

И в этом человек также гораздо ближе к реальному переживанию любви, чем в жесткой формуле: «Я люблю тебя». Вы знаете, как сухо и бедно звучат ваши слова, когда вы пытаетесь пересказать на своем языке действие немого кинофильма — вы сами понимаете, что делаете лишь неуклюжую попытку перевода. Какими были бы воспоминания отца о лошади, которая откусила ему голову, если перевести их на письменный язык, трудно оценить. Но и не предполагается, что человек должен знать точные факты; скорее предполагается, что он должен дозировать свои глаза и мечтать о переводе: «… Боже мой, Боже мой, для чего Ты оставил меня?»

УЖАС БОГОСЛОВОВ

На протяжении многих веков священник брал у государства в аренду души; физические тела доставались врачу. Грубые остатки этой практики сохранились и по сей день: возможно, вы помните случай со священником, который однажды подал в суд на арендатора в Свельвике, пытаясь взыскать с него восемь крон в год за пастырскую помощь. Этот человек сам оказывал себе всю необходимую пастырскую помощь, и священник был не в праве судиться. Но врачи, лишенные священниками очень естественного домена, не предпринимают никаких серьезных попыток вернуть его себе. Они позволяют священнику сохранять за собой владение корнями большинства наших болезней, и тот факт, что дело Сторм против Монсена было разрешено в суде, кажется, прямо указывает на это.

Изменчивая цепь, связывающая наши души с нашими физическими недугами, сначала проходит через темный лес, где скрываются богословы в черных капюшонах и с побледневшими лицами. Совершенно очевидно, что церковь заняла самый стратегический пункт в жизни человека, ту древнюю заповедную землю, откуда ужас человека перед темнотой может быть направлен как эффективное средство контроля. Мы можем хорошо представить себе время, когда обнаженный человек проводил ночи, прижавшись к своим собратьям на дереве. И вот однажды один из членов группы увидел способ покорить остальных; он под покровом темноты укрылся от своих товарищей и стал тревожить их странными звуками, которые позже взялся интерпретировать для них. А утром у всех у них начались головные боли и расстройство кишечника.

Большинство из нас все еще продолжают властвовать через слабость. Из постели мы можем, если справедливость на нашей стороне, тиранить целую семью. Мы продолжаем в том же духе до тех пор, пока можем получать удовольствие от мысли о собственных похоронах, когда все Янте выстроятся в процессию в нашу честь, а в газете появится наш некролог. Тот, кто желает боли в животе, добивается ее. Ни один из нас не боялся бы смерти, если бы был уверен, что нашему собственному гробу позволят стоять вечно, перекрывая движение посреди Главной улицы.

ЛОЖЬ ЮНОСТИ

Лес — это детство! Здесь я сижу с закрытыми глазами и смотрю на летний мир, каким он представлялся нам в детстве. Я не в состоянии описать вам природу, я потерял этот дар, когда сосредоточил свой взор на человечестве. Но лес и равнина все еще посещают мою душу, как приятная и яркая мелодия. О, славное лето! Кажется, я чувствую себя старым, таким старым. Но лишь на мгновение, гораздо реже, чем раньше. Было бы правдивее заявить, что я обрел молодость в том возрасте, когда большинство других начинают убеждать себя, что молодость уже оставила их. Молодость — это то, на что у нас есть основания надеяться, пока мы ее не испытали, и только от нас самих зависит, разочаруемся мы или нет. Хронологическая молодость, конечно, приходит ко всем нам с уходом детства. Но та светловолосая и голубоглазая молодость, которую нам предписывают в старших классах, никогда не будет нашей, и никто никогда не испытывал ее по-настоящему. Мы разочарованы и чувствуем, что нас надули, только потому, что она не появляется. Она никогда не жила иначе, чем в полусенсационной лирической поэзии. Молодость в пересчете на годы — это только слезы и отчаяние. Позже условия улучшатся, если только мы сможем увидеть обман школы и отказаться от чувства обманутости. Настоящую молодость мы сможем извлечь из жизни после того, как нам исполнится полвека. Без борьбы мы ничего не добьемся, но и борьба может дать нам больше, чем мы мечтали.

НОЧЬ ОБМАНЧИВА

Все, что я рассказал вам о беглеце Эспене Арнакке, я не раз пытался изложить в сжатой форме для себя, но каждый раз уходил от темы. Однажды я зашел дальше, чем предполагал. Это было десять лет назад; тогда я выбрал Йенса Нордхаммера в качестве отправной точки. Но действительно, мы все склонны искать спасения не в истине, а в других средствах. Однажды я записал это утверждение в ежедневник, вернее, в ночной ежедневник, потому что днем мне было чем заняться, кроме как суетиться со своими внутренними мыслями. И знаете, какой предлог я нашел, чтобы отказаться от этой авантюры? Все было очень просто. Я резко поставил точку следующими предложениями: «Ночь обманчива. Нехорошо писать ночью, потому что тогда сбиваешься с пути и вскоре оказываешься в трясине — то же самое происходит, когда пишешь письма ночью. Редко кто решается их отправить».

Сегодня я достиг того момента, когда для меня совершенно неважно, днем или ночью я пишу.

Ночь для большинства людей — необычное время. Обычно они спят. Если же они просыпаются ночью, то сразу же наполняются одиночеством; все тихо, никто не приходит, никто не уходит; это нарушает равновесие, обретенное их жизнью, и все их мысли собираются вместе, чтобы биться в двери темных шкафов, где хранятся поражения. Мы никогда не проникаем в эти шкафы; мы не смеем этого делать, потому что они запечатаны любопытной мембраной. Мы не видим наши поражения с полной ясностью, но мы поражены эмоциями, которые они вызывают. В такие моменты человек оказывается лицом к лицу с прекрасной возможностью узнать что-то о себе, но он всегда колеблется и отступает. Мы придумываем иррациональные объяснения или спасаем себя, не пытаясь понять; мы просто приходим к выводу, что ночь обманчива, и нам становится немного стыдно за то, что мы поддались сентиментальности.

Теория о том, что ночь обманчива, не требует более тщательного изучения, пока это всего лишь теория. Но что такое сентиментальность? Мы оперируем большим количеством необъяснимых концепций, которые мы используем так же, как кролик использует куст. Быть сентиментальным — одна из самых жалких вещей на свете, считаем мы, потому что все говорят об этом с такой фанатичной настойчивостью, что это само по себе должно вызывать у нас подозрения.

СВИДЕТЕЛИ — ЭМБРИОНЫ

Сентиментальный человек — это тот, кто не останавливается, чтобы ткнуть пальцем в землю и понюхать ее, чтобы определить, где он находится, а сразу же начинает выражаться таким образом, что его можно распознать как наблюдателя. И как только в нас вспыхивает страх свидетеля, мы тут же принимаем меры к тому, чтобы его задушили. Но сентименталист — это, так сказать, только зародыш свидетеля, и именно поэтому нам удается так ловко с ним обращаться. Он подходит к проблемам с завязанными глазами, и обычно он убегает, как заяц, как только его взгляд падает на них. Сентиментальные изгоняются и образуют независимые организации — благотворительные и гуманные общества и те любопытные клубы, состоящие из вдов священнослужителей, — и в них они ковыляют друг за другом в общем слепом изумлении. Они стоят на месте; они стоят у дверей своих темных чуланов, но не пытаются войти. На самом деле, возможно, есть даже веские основания порицать сентименталистов за отсутствие способности стабилизировать себя. Они отказались от одной формы, не осмелившись отвергнуть ее и не решившись искать новую. Но в своей бесплодности они все же пошли на шаг дальше формалистов, которые их презирают.

Мы также не совсем несправедливы, отказываясь общаться с сентиментальным человеком, хотя на самом деле мы боимся скорее его, чем себя. «Бойся души и не поклоняйся ей, ибо она подобна пороку».

Страх стать сентиментальным — это страх сделать первый шаг к отступлению от жесткого формализма. Когда-то нас очень забавляло, что от нас ждут, что мы должны научиться ходить. Теперь мы судорожно настаиваем на том, что умеем ходить, и поэтому не делаем абсолютно никаких попыток вернуться к началу.

КАНДИДАТ НА НЕБЕСА

Возможно, хорошо, что я остановился потому что мне не хватало смелости открыть свой темный шкаф нараспашку, и я изложил изрядное количество метафизики, прежде чем, наконец, сделал попытку. Особенно меня занимала теория о том, что Йенс Нордхаммер не позволит мне умереть — я совершил еще далеко не все зло, которое он мне уготовил. Мне казалось, что я испытываю сильное желание умереть, но не имею на это разрешения. Я осознавал себя человеком, которому было бы лучше умереть, но духи зла требовали, чтобы я жил. Это была редкая версия понятия Провидения, якобы охраняющего наши жизни. Верил ли я во все это на самом деле или нет, сейчас трудно сказать, но я, по крайней мере, делал попытки, и было бы ужасно, если бы мне удалось воздвигнуть космос на такой основе. Конечно, здесь подразумевается гигантски раздутое эго, хотя оно не больше того, что демонстрируют христиане. Должны же быть пределы веры в сверхъестественные силы, действующие от имени человека, когда каждый час приносит нам новые доказательства ледяного безразличия природы к человеку и ее единственной заботы о реализации принципа на протяжении целого ряда поколений. Интересно, не это ли безразличие заставляет нас так безудержно стремиться к цели? Не оно ли в значительной степени влияет и на Магомета, и на Скальдфри Сидениус? Мы полностью отказываемся быть теми, кто мы есть. Мы настаиваем на том, чтобы попытаться вырваться из цепи. Это невозможно. Но мы упорно продолжаем бороться с невозможным, начиная с грудного возраста; и можно ли представить, что мы когда-нибудь откажемся от этой борьбы? Что еще делала Скайлдфри, как не боролась без остановки на одном и том же неизменном уровне детства? Легко сказать, что она — самая грубая особь, когда-либо созданная по подобию человека, и что ее следовало бы расстрелять много лет назад. Во-первых, это ничего не объясняет; во-вторых, она отнюдь не редкий экземпляр. Некоторые люди будут сомневаться в том, что Скальдфри Сидениус когда-либо существовала, хотя она может исчисляться стотысячными партиями.

СКАЙЛДФРИ АНАЛИТИК

Видите ли, в компании с другими Скайлдфри ни на минуту не забывала, что она — главная леди. Это может показаться гротескным, ведь она была прежде всего вульгарной хамкой. Она никогда не стеснялась давать хозяйке уроки манер за столом и поднимала настоящий шум, если за ней не оставалось последнее слово в любом бытовом вопросе. «Я гораздо опытнее и привыкла, что все происходит именно так». Ей и в голову не приходило, что хозяйка дома может привыкнуть к другим способам. Если бы какому-то гостю было оказано особое внимание, Скайлдфри вскоре прогнала бы его. При малейшем подозрении, что мы хоть на секунду задумались о чем-то другом, кроме ее прославления, она вела себя так вызывающе, что любая попытка описания проваливалась. После того как она взялась презирать стол Гятрид, ее платье, мои манеры и поразительную нечистоплотность нашего дома, у меня, наверное, слова бы не нашлись. Это было невыносимо! Неужели я должен был лишиться уважения? Она жаловалась на поведение детей и на то, как они обращаются к старшим. И как это мы с ними разговаривали? Мы могли бы научить их хотя бы частичке уважения к старшим!

По этому поводу я обычно пытался выдвинуть небольшое возражение. Конечно, я делал это вежливо, хотя прекрасно понимал, что ее следовало бы разрубить топором на две части. Но мы всегда получали худшее, конечно. Разве в Янте нельзя было жить хотя бы минимально спокойно? А у нас всю жизнь было самое худшее.

Но возражения всегда приводили к катастрофам — или к одной, по крайней мере. Ни одна Скайлдфри не бывает находчивой. Она начинала выть во всю мощь своих легких, фыркая и слюнявясь, как огромный теленок. Оскар спросил бы меня, как у меня хватило духу так ранить ее чувства. Скайлдфри, содрогаясь своими несколькими сотнями фунтов, в порядке эксперимента несколько раз взбрыкнула бы, как гончая, а затем успокоилась бы, издав надрывный рев гарпунированного кита. Возможно, я неудачно описал этот процесс, но если мне это удалось, то эффект должен быть отталкивающим.

Как и все другие Скайлдфри, она заканчивала, прощая нас, и начинала все сначала, как будто ничего не произошло — ровно с того места, на котором остановилась. А если бы даже это не смогло сдвинуть нас с места? Тогда, конечно, трудно будет ответить, и Оскар сурово посмотрит на нас. «Ну-ка, ну-ка, маленькая Скайлдфри! Они действительно не желают тебе зла! Ты должен помнить, Эспен, что Скайлдфри очень чувствительна! Ты должен подумать об этом». Это были его слова однажды. Я просто застыл на месте. Мои слова! Он действительно верил в них! И я должен признать, что Оскар Сидениус не был идиотом. «Мой маленький цветочек!» — говорил он, поглаживая ее руку.

Скайлдфри — самые простые люди в мире, но, тем не менее, их нельзя понимать умом. Если уж на то пошло, то и руками тоже. Такие понятия, как глупость и ум, не имели никакого отношения к Скайлдфри Сидениус. Она была не то чтобы атавизмом, скорее мутацией, сидящей на боковой ветке, которая сломалась под ее тяжестью.

Человек Янте спонтанно воспримет, что она занимает более сильную позицию, что она непобедима. Вы принадлежите к другой породе людей; для вас я могу лишь констатировать факты. Она так и не стала такой же сильной, как Олин, потому что она привязалась к нам только после того, как мы уже давно выросли. Я говорю вам все это, чтобы подчеркнуть, что ее оружие в борьбе за власть было таким же, как то, с которым вечно экспериментируют маленькие дети. Помимо шокирующей полноты, она никогда не развивалась дальше двухлетнего возраста.

ФРЕКЕН НИБЕ ВЕРИЛА, ЧТО ЧТО-ТО МОЖЕТ БЫТЬ ПРАВИЛЬНЫМ

Но я должен вернуться к своему заявлению о том, что я прекратил свои расспросы десять лет назад, после того как написал о Йенсе Нордхаммере. Ибо сейчас я вспоминаю, что было еще кое-что, что послужило еще одной причиной для прекращения моих расспросов. Это была огромная гордость Скальдфри за ее умение правильно говорить. Она готова была поправить нас в тот самый момент, когда кто-нибудь из нас открывал рот. Ее собственная речь была совершенна! и отвратительна, но тем не менее она вбила себе в голову, что она правильная. Особенно мне запомнились некоторые формы ее глаголов; одному Небу известно, где она их почерпнула; они были так поразительны, потому что были абсолютно ее собственным изобретением. Ты до сих пор «капе» только для того, чтобы подразнить меня! Это не имеет особого значения, главное, что она считала себя мастерицей отточенной речи. Когда я вспомнил об этом, то сразу понял, что именно страх выразить себя неправильно мешал мне писать в то время. На «правильном» языке я не умел выразить себя так, как мне хотелось, а если мне и удавалось написать откровенную строчку, то я тут же считал ее просто сентиментальной. Я с огромным уважением относился к запятым, орфографии и тому подобным вещам и прекрасно знал, что правильно. Но когда человек садится за стол и думает о том, как писать в соответствии с доктринами Фрекен Нибе, не осознавая, что он пытается написать о трех первых годах своего существования, результат будет таким, какого и следовало ожидать. Я заранее знал, что все, что я напишу, окажется тонким и бессодержательным. С пером в руках я провалился в школе. Язык превратился в словесную машину рядом с вещами. Слова и жизнь были двумя вещами, которые не имели абсолютно никакого отношения друг к другу. Это был галлюцинист, который сидел и записывал формализм. Слово было бледным духом, стоящим позади человека, с бледной кажущейся жизнью, которая была чем-то совершенно отличным от жизни человека.

Нас воспитывают в формализме, что приводит к девственному отношению к истинной сути жизни. Над написанным словом витает фантом Фрекен Нибе, который верил, что слово можно использовать правильно и что есть вещи, которые можно сказать, и вещи, которые сказать нельзя. Оба эти утверждения на поверку оказываются пустышками. В печати мы только учимся выражать нашу взаимозависимость. Где-то в своих собственных бледных письменах я записал: «как в аду», и я помню, как гордился тем, что осмелился. Может показаться странным, что человек, чье прошлое охватывало поступки гораздо хуже, должен был призвать на помощь свой последний запас мужества, чтобы просто написать «ад» на клочке бумаги. Однако, в конце концов, это тоже было не самое лучшее достижение. Робкая душа склонна действовать, скрываясь от глаз, за железной стеной формализма. Он укрывается в самых правильных формах, которые только может предложить мир, а именно в языке, которому все Нибы берутся обучать. Мой Нибе знал, что слово «ад» нельзя писать, потому что ни в одной тетради нельзя было найти даже тени такого слова. Один яростный противник современной школы однажды сказал: «Дети сидят и пишут на своем языке!»

Да, и почему бы, черт возьми, нет?

К тому времени, когда тьма рассеялась настолько, что вся тупая раса людей научилась писать, вырос и формализм, более жесткий, чем все, что кто-либо видел до этого.

Я, например, отверг формализм. Он не предлагал мне никакого выхода.

ОПЬЯНЕНИЕ, НОЧЬ, И МУЗЫКА

Ребенок, как и негр, — прирожденный певец. То, о чем я говорю сегодня, больше, чем все, что было до этого, должно стать звуковым фильмом. Мы не забыли наши самые ранние годы, но мы не в состоянии перевести их содержание на язык сегодняшнего дня. В музыке мы находим что-то от нашего самого раннего детства. Именно о детстве поют в рощах Гавайев или в джунглях Малакки. Музыка и ночь идут одним и тем же путем к человеческому сердцу. В музыке и в алкогольном опьянении мы переносимся вниз, на уровень нашего существования в то время, когда мы лежали в колыбели и обожали себя. Опьянение, ночь, музыка — каждый из них является человеком, который бросает себя на землю и кричит свое имя. Посмотрите на крестьянского мальчика, коротающего вечерние часы за аккордеоном; он поглощен, потерян для мира. Он нашел себя.

Не было музыки ни когда умер мой младший брат, ни когда его хоронили. Но когда некоторое время назад я рассказывал о славном лете в стране детства, мне казалось, что великий оркестр заливает мир звуками; и все многочисленные инструменты воспевали младшего брата. И когда я сказал, что не могу описать природу, правда заключалась в том, что я оказался не в состоянии воспроизвести голоса оркестра. Я, конечно, хорошо знаю пейзажи, как они выглядят, и я мог бы в кратчайшие сроки ознакомить вас с географией мира, который я знал, но к чему это, когда человек осознает, что скрывается под ними и в чем истинное значение природы-лирики? Когда перед глазами проплывает грудь матери и дверь материнского дома, мы достаем скрипку и тихонько наигрываем на ней, рассказывая о закатах в стране детства. Эффект может быть прекрасным, и мы можем наслаждаться им некоторое время. Но как только мы убеждаемся, что мать действительно умерла, мы убираем волосы со лба и входим в сегодняшний мир. Береза распускает свои листья без нас, и зяблик не умолкнет под звуки нашей скрипки.

МАЛЬЧИК И ДЕРЕВО

Есть один большой и многолистый дуб, стоящий у нашего дома в Янте. Он был совсем молодым; мы с дубом были одного возраста. И я заключил с дубом договор: в один и тот же год мы пришли в этот мир, и в один и тот же год мы должны его покинуть. Зимой я жалел его голые ветви и кору, которая казалась такой синей и холодной. Когда я вырасту, я построю для дуба дом. Летом я мыл бы его листья, один за другим, когда они становились грязными от дорожной пыли. Но я не хотел, чтобы кто-нибудь видел, как я это делаю. Желуди с дерева я прятал в коробки, зимой я их ел, и мне они казались вкусными. Дерево развивалось с удивительной быстротой, и вскоре оно стало довольно высоким, а его ветви прочными.

Именно на этом дереве я повесился.

МЫ ДОЛЖНЫ УМЕРЕТЬ В ОДИН И ТОТ ЖЕ ГОД

После выпуска из школы у меня появился близкий друг, которого звали Вильям Стад. Он был старше меня. Со временем во мне росло убеждение, что когда-нибудь мы с ним умрем в один и тот же год. Я крепко держался за эту веру, и в ней скрывалась романтическая любовь. Однажды вечером, когда Вильям ремонтировал крышу, он упал и погиб. Я был убит горем, но только на следующий день до меня дошло, что и мои собственные дни теперь сочтены, потому что несчастный случай произошел в середине декабря. Я был ужасно несчастен, но больше всего оттого, что Вильям умер. В канун Нового года я угодил в небольшой ручей, и течение подхватило меня под мельничное колесо. Я вцепился в него в бешенстве, но прошло не менее пятнадцати минут, прежде чем подоспела помощь. Я слегка простудился, но других последствий не было. Долгое время после этого я был твердо уверен, что именно Йенс Нордхаммер послал людей на мои поиски.

После этого прошло много времени, и однажды я нашел два желудя на своем сиденье в поезде. Возможно, кто-то из детей забыл их собрать. Я подумал о своих собственных детях, ведь у меня их двое. И меня посетила мысль, с особым эмоциональным накалом, что я должен посадить эти два желудя для своих собственных детей, и чтобы деревья были одного возраста с детьми. Я спрятал орехи в свой ранец, и эта мысль еще долго не выходила у меня из головы, даже после того, как я вернулся домой. Но потом орехи исчезли. Я искал их весь вечер и весь следующий день. Но они исчезли полностью. Забыть их было невозможно. Даже сегодня я не могу полностью избавиться от ощущения, что в исчезновении этих двух желудей было что-то очень странное.

СЕНТИМЕНТАЛЬНОСТЬ — ЭТО НАЧАЛО

Есть люди, которые лелеют веру в то, что они никогда не были сентиментальными, и еще больше тех, кто убежден, что только они сами были такими. Те, кто действительно постоянно сентиментален, — совсем другое дело.

Если я не могу отбросить вопрос о сентиментальности, то это потому, что я считаю ее неотчетливым проявлением нашего самого раннего детства, а также потому, что я сам когда-то поддался ее хватке. Любое объяснение начинается с сентиментальности. Это относится как к великому, так и к малому. Гарриет Бичер-Стоу села и хорошенько поплакала над бедным старым дядей Томом, и заставила весь мир плакать вместе с ней. Ее книга была пищей для размышлений, пока, в конце концов, система не была свергнута. Рабочее движение вначале было сентиментальным, но с тех пор приобрело угрожающие масштабы. «Вертер» и «Хижина дяди Тома» — две отвратительные книги, но однажды они нанесли потрясающий удар. Каждая из них была написана человеком, который в душе был активным сентименталистом (агитатором), и каждая заставила тысячи людей объединиться в движение — намного больше, чем ожидалось от самих книг, которые быстро стали классическими курьезами. Значительная работа сразу же обретает жизненный контекст и забывается, как только достигается ее полезность, после чего она остается как памятник человеческой слабости. С полной справедливостью люди проходят мимо классиков, так называемых великих, Гомера и Шекспира. Что толку от статуй в разгар яростной борьбы? От них нет никакой пользы, и они остаются на своих пьедесталах досыпать время. Вертер был большим достижением, чем Фауст, потому что он побудил целое поколение идти в будущее. Фауст уводит нас хитростью от центральной борьбы и остается исключительно источником средств к существованию для доцентов. Эта превосходная услуга лишена всякой внутренней жизненной силы.

СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЙ ДЖЕНТЛЬМЕН

Теперь я расскажу вам об одном сентиментальном джентльмене. Вы, несомненно, предположите, что это я. но это не так, и, более того, он умер. Вероятно, точнее было бы сказать, что когда-то я, должно быть в той или иной степени походил на него, иначе я бы не стал бы обсуждать его сейчас.

Это было в течение трех моих слепых лет, в самом их начале… Удастся ли мне докопаться до их сути? Не сейчас; возможно, не в ближайшие годы…

Я поклялся никогда больше не ступать на палубу корабля, но по прошествии нескольких месяцев я все же сделал это. Когда человек становится достаточно голодным, ему уже неважно, какие обеты он давал раньше. Вы можете наблюдать это так ясно, как только пожелаете, все вокруг вас, теперь, когда мир вышел из равновесия: Прекрасные консервативные люди в странах, разбросанных по земному шару, сегодня требуют для себя таких мер, которые еще недавно они осуждали как аморальные. Мораль всегда возводят люди, которые знают, где их ждет следующий обед. Но все идет прахом, когда у нас нет даже печенья, чтобы перекусить.

Судно было небольшим, и в команде нас было всего четверо. Сентименталиста звали Эвальд, и в его обязанности, помимо всего прочего, входило приготовление еды, что было довольно простой задачей, поскольку у нас совсем не было топлива для плиты. Если нам попадалась на глаза пустая бочка или что-то подобное, дрейфующее в море, мы сразу же меняли курс и плыли за ней. Мне часто казалось, что наша единственная миссия в жизни — плавать по Атлантике в поисках дров. Мы справлялись, насколько позволяли условия, но это была собачья жизнь.

Я пробыл на борту несколько недель, прежде чем впервые пообщался с Эвальдом. Мы оба были начеку, поскольку не сразу подружились. Одна из причин этого, вероятно, заключалась в том, что, чувствуя себя в полной безопасности теперь, когда мы находились далеко в море, я считал, что могу также напускать на себя некоторую важность, поскольку я был самым путешествующим и, следовательно, самым интересным членом команды. Таким образом, Эвальд был оттеснен на задний план, и это его возмущало. Но однажды, когда погода была вполне благоприятной, нам удалось побеседовать на корме у руля.

Теперь, когда мы, наконец, сломали лед и заговорили вместе, Эвальд стал очень заинтересованным. Мне нелегко повторить то, что он сказал, потому что его слова были уклончивы и полны туманных упоминаний о делах, которые, как он утверждал, слишком… хм, слишком и так далее, чтобы упоминать о них любой живой душе. После чего он незамедлительно рассказал о них, все так же подкрепляя свои замечания несколькими мрачными размышлениями о тщетности пребывания в живых.

Как правило, именно самые бедные мыслители удостаиваются звания искателей истины, потому что они оправдывают впечатление, что никогда не скажут ничего волнующего. Чтобы успокоить людей, они снабжают себя повязками, на которых написано: «Что такое жизнь?»

Эвальд напоминал Обстфельдера и ему подобных, которые считают, что способ решить проблему — это переформулировать ее глупым языком. Очевидно, что цель такого рода вещей — сделать человека интересным для самого себя; он создает проблемы там, где их нет, и на самом деле не желает ничего решать. Сентименталист дошел до точки, когда ему удалось напугать самого себя, и начинает строить дымовую завесу, чтобы спрятаться за ней.

Многочисленные лирические цитаты Эвальда вызывали сильное беспокойство, поскольку они никогда не имели никакой связи с чем-либо. Он постоянно ссылался на слепую судьбу, на загадку бытия, и всегда казалось, что он находится в серьезном противоречии с судьбой. Возможно, в его словах и был смысл, но у меня от них осталось впечатление равномерно кипящей кашицы.

Дома у Эвальда была знакомая, очень милая девушка по имени Мета. Они с Эвальдом заключили соглашение, которое сильно смахивало на помолвку, и, насколько я мог судить, оба хорошо разбирались в искусстве любили смотреть на полную луну и читать стихи. Но затем она сообщила ему, что между ними все должно быть кончено. По его словам, она воспользовалась любопытной формой похоронной службы, чтобы сообщить эту новость. «Я думал, что должен умереть», — сказал мне Эвальд. «И почему, о, почему?» — спрашивал я ее. Но я прекрасно знал, что ответа на этот вопрос в мире не существует. Она долго смотрела на меня и сказала: «Жизнь так тяжела. Иначе и быть не может». А Эвальд — он пошел домой, собрал свой чемодан и отправился в мир, чтобы наполнить его своим горем.

Ну, вот и все! Да, но так ли это на самом деле? Я считаю, что за пределами литературы два человека, скорее всего, будут изводить и мучить друг друга разными способами задолго до того, как окончательно отдалятся друг от друга. Но именно так он мне об этом сообщил. Это обычная тенденция всех сентименталистов — смотреть на свою собственную жизнь через то, что они читали и слышали, вместо того, чтобы смотреть на нее прямо. Это, так сказать, тонкая грань поиска истины.

В следующем году он получил письмо от Меты. Она трагически порвала с ним и трагически возобновит отношения. Вряд ли это были точные слова Эвальда!

Я задал ему очевидный вопрос, но Эвальд склонил голову. «Я так и не ответил ей», — сказал он.

Я был не настолько глуп, чтобы сразу не понять, что он солгал. Очевидно, он ответил ей, и притом очень искренне. Тем не менее, я спросил его, почему он этого не сделал.

После необходимых предварительных церемоний Эвальд рассказал мне, что заразился в Греции. Он не стал сразу говорить, что посетил бордель в Афинах; о нет, здесь должна была быть обычная цветистая путаница бессмысленной болтовни. Он дошел до той точки, когда ничто не имело значения в мире. А потом он заболел. Неизлечимо. Сифилис. Он обнаружил это слишком поздно. Впрочем, это не имело значения. А потом пришло письмо от Меты.

Не правда ли, это было действительно трагично? Однако судьба нанесла Эвальду злодейский удар, который интересен лишь тем, что выяснилось, что Мета вообще не существовала и что у него нет никаких признаков сифилиса. Он покончил жизнь самоубийством, и самое удивительное, что к этому его искренне подтолкнула болезнь и любовь к Мете. Сумасшедший? Он не был сумасшедшим. Он был сентиментален. Он ходил с рубашкой из волос юного Вертера в руках, но в конце концов надел ее не на ту куклу. Мета, его болезнь — что это было? Под ними скрывалось нечто, что было достаточным поводом для самоубийства.

Я НЕ ОТПУЩУ ТЕБЯ

И я расскажу вам о Джоне Уэйкфилде — остановлюсь на этом моменте и расскажу о человеке, который сделал меня сентиментальным, который тащил меня от одного смирения к другому и который ненавидел меня, потому что сам перестал быть сентиментальным. Я стоял по отношению к нему точно так же, как вскоре после этого Эвальд стоял по отношению ко мне. Но я был более кроток, чем Большой Джон; иначе Эвальд убил бы скорее меня, чем себя. И, как и его собственное забытое прошлое, я преследовал Джона Уэйкфилда по пятам: Я не отпущу тебя, пока ты не благословишь меня!

И я сдержал свое слово. Я продолжу держаться за него спустя долгие годы после того, как я утрачу жажду его благословения.

Он был лихим парнем, громогласным черноволосым гигантом, умным в своем роде и сильным, как бык. Его лицо было очень красивым, хотя и обезображенным вечной хмурой усмешкой. И когда мы снова встретились в Мизери-Харбор, он говорил о Еве, всегда о Еве…

Самое страшное в моих воспоминаниях о нем — это ужасающее кровотечение. Именно тогда я понял древние слова: «Что ты сделал? Голос крови брата твоего вопиет ко Мне из земли! Она образовала настоящее озеро». Часто, глядя на человека сегодня, мой разум все еще концентрируется на мысли о ведрах крови, которые содержит человеческое тело. И я испытываю чувство ужаса при мысли о том, что может возникнуть течь.

Лишь несколько недель я действительно опасался обнаружения; к тому времени я уже достиг Новой Шотландии и вышел в море на корабле. Но желание поиграть с огнем не покидало меня, возможно, потому, что я чувствовал себя в полной безопасности. Хитрый путь — самый опасный, но я стал убийцей, не будучи хитрым и не обладая силой, которой, по мнению детских душ, это требует.

Однако в течение последующего периода, пока я бессознательно искал объяснение, я действительно был на верном пути, на пути, который выбирают все, кто желает объяснения, не осмеливаясь искать его: Я стал настолько сентиментальным, что это тоже вопило к небесам. Но моя потребность найти объяснение еще не была достаточно велика. Я зашел не дальше, чем Сигбьорн Обстфельдер. А я знал даже больше. Более того, он тоже отождествлял себя со священником в «Дневнике священника».

К этим трем годам можно отнести многие пагубные влияния, например, мой ужас перед толстыми, дряблыми женщинами. Видите ли, в таких резервуарах слишком много крови, и что, если бы человека вдруг охватило желание проверить правильность своих оценок? Возможно, в них ни капли больше, чем в других.

РОМАНТИЗМ И ПАЛАТА ДЛЯ ДУШЕВНОБОЛЬНЫХ

Что это вы говорите, слишком строг к себе? На этот раз это вы сентиментальны. Не может быть и речи о том, чтобы кто-то был слишком строг к себе. Такими мы можем быть, из предрассудков, друг к другу, но строгими к себе? Никогда! Человек может стремиться быть таким, но слишком скоро он будет радостно убежден, что уже достиг своей цели. Дело в том, что ни один человек никогда не произнес ни одного слова в отношении самого себя, которое не было бы сказано в целях самозащиты. Нет, я лишь взял на себя последствия того факта, что невозможно оклеветать никого, кроме самого себя.

Истерия, романтизм, мракобесие и сентиментальность — это первые три года жизни, которые, как убеждены люди, они не в состоянии вспомнить, но каждый раз, когда они погружаются в одно из этих состояний, они не только вспоминают, но и снова становятся младенцами на руках.

Я не нашел выхода через сентиментальность. Позже я взял Нордхаммера за руку и предпринял попытку с помощью мракобесия, романтизма и истерии. Чистый разум — это последняя дорога, которую выбирает человеческий разум. Ибо она ведет к цели, откуда человек видит сказочную страну, лес, рай и страдает от желания вернуться к природе — опасного желания, которое сделало Эвальда в высшей степени сентиментальным самоубийцей.

Будучи маленьким, я часто плакал над своим самоубийством. Против сентиментальных людей нужно быть начеку; они находятся на дороге более чем в одном смысле — они, например, на дороге к убийству. Пусть только кто-нибудь немного посмеется, и вы увидите, как сентименталист придет в ярость. Чаще всего его щеки вспыхивают красным от страха. Он воображает, что отдал другим то, на что сам не смеет взглянуть.

Но было время, когда сентименталист делал странные вещи, которые могли бы ему что-то сказать, если бы он был наделен способностью к пониманию. Ближе к концу моей школьной карьеры меня наполняла тоскливая радость, когда шел дождь. Я сидел у открытой двери дровяного сарая и смотрел на ливень; так я мог просидеть целых полдня, а сердце мое тем временем наполнялось редким чувством экстаза. Эти тихие часы в одиночестве были для меня настолько важны, что сегодня они кажутся мне одними из самых счастливых в моем детстве. Однажды пару лет назад я внезапно вернул себе это настроение и провел целый день у открытой двери, в безопасности и сухости, в то время как снаружи шел проливной дождь.

После того как я покинул дом, во мне проснулось желание иметь мягкую комнату. Естественно, раньше у меня никогда не было комнаты для себя, но теперь, похоже, я стал слишком прихотлив в этом вопросе. Моя комната должна была быть полностью обложена подушками — пол, стены, дверь и потолок. Это должен был быть лишь маленький закуток без окон. Я думал только об одном: как удобно мне будет возвращаться домой, чтобы провести вечер за переписыванием книги о насекомых или чтением «Декамерона». О том, что подушки на потолке и стенах мне не пригодятся, я, наверное, и не думал. И я нисколько не сомневался, что когда-нибудь такая комната станет моей.

Прошло много лет с тех пор, как я резко отказался от тоски по мягкой комнате, которая вдруг приобрела сходство с палатой для душевнобольных.

Это маленький лирик, маленький Нарцисс, желающий сидеть предаваясь элегии в келье. Это монах, беженец из мира, который вернулся к природе в палате психбольницы.

Сентименталист с нежностью представляет себе, как отец и мать погибают в результате ужасного несчастного случая, а он остается один на свете. Авторы рождественских журналов предпочитают эту тему. Человек желает быть один, управлять своей жизнью и многое другое, но не осмеливается довести эту мысль до логического конца. Он останавливается на полпути, который называется сентиментальной мечтой.

Человек, стоящий в самом центре такого сна, никоим образом не осознает его. Не так давно я наблюдал замечательный пример этого в Соединенных Штатах. Американцы в целом не продвинулись дальше этого промежуточного пункта и воспитали нацию, построенную на сентиментальной жестокости.

ОТЦЕУБИЙСТВО

Однажды я провел две недели в Детройте, не зная там ни души. Результатом стали две недели всестороннего чтения газет. Ничто так не поучительно, как чтение ежедневных газет, поскольку по финансовым причинам они сообщают новости, ориентируясь на социальное большинство, и по тем же причинам работают в штате, набранном исключительно из этого большинства. В колонках прессы человек предстает обнаженным, часто с содранной кожей — чистая анатомическая табличка. Во время судебного процесса по делу об убийстве вы можете рассчитывать как на обычную сентиментальную болтовню, так и на фотографию топорика, которым злобный и звероподобный преступник расколол череп бедной старушки. Со слезами на глазах мы изучаем мясорубку и тем лучше перевариваем наш обед.

Во время моего пребывания в Детройте все детройтские газеты пестрели сенсациями, и это была не что иное, как «Загадка века»! Вы никогда не сможете не услышать упоминания о какой-то совершенно непонятной загадке в тот самый момент, когда люди оказываются вблизи какой-то ситуации, которую они, по личным причинам, лучше всего могут интерпретировать. Наше общество кишит загадками криминальной психологии, которые непременно используются в отношении преступников, чьи психические процессы так же очевидны, как звенья якорной цепи линкора. Ибо именно тогда ужас охватывает нас, и мы кричим: «Загадка, загадка!», пока не охрипнем и не ослепнем.

«Загадка века» — это этикетка, которую я видел на многих любопытных упаковках. Когда я был в Детройте, она была наклеена на мальчика, который убил своего собственного отца. Если этот поступок, как поступок, хоть в какой-то степени озадачивает, то, по крайней мере, загадку нельзя отнести к какому-то одному конкретному веку; скорее всего, это был особый набор обстоятельств, сопутствующих убийству, который заставил наших американских друзей не терять времени на улюлюканье: «Загадка, загадка!»

Мальчик жил в доме с обоими родителями. Его отец был прикован к постели туберкулезом и занимал комнату на третьем этаже.

Однажды вечером мальчик вернулся домой и обнаружил в постели своей матери незнакомого мужчину. Он был сильно потрясен и на мгновение растерялся, не зная, что предпринять. Но через некоторое время он пробрался наверх к отцу, который спал, и пустил ему пулю из револьвера в голову.

В полиции мальчик заявил, что застрелил отца, чтобы избавить его от печали узнать, что сделала его мать.

Я уверен, что европеец сразу поймет мотив мальчика, даже если он посчитает ошибкой то, что мальчик поддался такому порыву. Я много раз пересказывал факты этого дела по эту сторону Атлантики, и ни разу мои слушатели не смогли понять ход рассуждений мальчика. Но американцы, по уши погруженные во все, что способствует возникновению ситуаций подобного рода, были совершенно не в состоянии понять, в чем дело, когда, наконец, возникла одна из них. «Загадка!» — кричали они, сотрясая всю нацию эффектом своего массового замешательства. Целые галереи выдающихся адвокатов были опрошены. «Загадка!» — говорили они, — «самая загадочная загадка, с которой сталкивались Соединенные Штаты с начала века!» Невозможно было поднять газету, которая бы не утверждала, что было бы вполне понятно, если бы мальчик убил свою мать — но убить своего отца, своего невинного, прикованного к постели отца! Загадка! И, конечно, священники появились на публике, как дождевые черви после дождя, и проявили большую мудрость, чем адвокаты, поскольку сразу же обратили дело в хорошую личную пользу. Они объявили, что все это результат атеизма. Отец не верил в Бога. Более того, их пронзительный крик охотно подхватили другие: «Слово Божье почти не слышно здесь, в Соединенных Штатах!» Конечно, в Америке, где люди слепо копаются в земле на уровне «назад к природе», где религиозные секты возникают, как белые мыши, и где в каждой газете есть штатный астролог! Однако у каждого нормального человека обязательно есть какая-то религия. В Америке вряд ли можно считать Бога или богов бездомными; Америка — страна религиозной свободы, но горе тому, кто не ласкает фетиш! Ведь, в конце концов, вряд ли цель религиозной свободы состоит в том, чтобы культивировать сомнение в том, что в этом мешке вообще можно что-то найти. А если так, то вдруг понимаешь, что американец попал в более страшную ловушку, чем та, в которую попали ноги европейца во время Тридцатилетней войны. Он шумит больше, чем гиена.

Но я вспомнил кое-что в тот раз в Детройте, старую историю из Янте, когда мы с Андерсом Нуллом в лесу преследовали купающихся девушек. Эта история просочилась и стала настолько общеизвестной, что я боялся, что она может дойти до ушей моих родителей. «Когда я увижу, что это произойдет, — подумал я, — я убью и отца, и мать. Я могу сделать это так, что никто из них не узнает, что на них было покушение, и после этого я понесу свое наказание. Но они никогда не должны огорчаться, узнав, каким плохим мальчиком я был. Лучше я приму наказание, чем сам буду переживать горе от их потери».

А еще был случай, когда в наш маленький мир проник ужасный слух — слух о том, что мой брат Янус выпил немного пива. Меня охватил душераздирающий страх, что старики могут узнать об этом и — «Янус, Янус, как ты мог!». В этот момент убийца снова появился на свет: «Никогда это не должно дойти до их ушей, никогда!» Я видел, как они плакали, словно их сердца должны были разорваться. Нет, лучше пусть я убью их! Мои любимые отец и мать никогда не узнают, каким злым был их сын Янус.

За такой кровавой формой доброжелательности должно стоять дьявольское стремление. Но то, что желание убить своих родителей может выглядеть как самопожертвование, чтобы оказать им услугу — кого мы должны благодарить за это? Мы должны благодарить терроризм нашего раннего воспитания, ибо именно он дает нам материал и оправдание для того, чтобы древнее желание убийства прикрыть духом сентиментальной доброжелательности: избавить родителей от горя! Это желание могло бы оставаться спящим на протяжении всей вечности, если бы наше террористическое воспитание не облекло его в столь великолепные одежды. Как только наш разум становится способным хоть что-то понять, нас начинают воспитывать в мысли, что самое важное в жизни — это действовать только в соответствии с желаниями наших родителей: мы — их собственность, мы должны избавить их от печали. Но способ избавления от печали в разных домах Янте был разным. Один принесет горе своему отцу, став полным трезвенником, другой — не сумев им стать. Наш собственный отец никогда бы не простил нас — так мы считали — если бы мы посещали миссионерские службы. Дети Йенса Хансена под страхом смерти были вынуждены регулярно посещать их. Старики хотят заставить нас поверить в то, что они не в состоянии самостоятельно ориентироваться в своем существовании без нашей помощи. Это преступная ложь, и ад — ее неизбежное следствие. Но они сами верят в это и тем самым совершенно механически порождают печали. Им никогда не приходит в голову, что лучше было бы оставить все в покое. Другое дело Бастиан и богиня; мы верим в угрозу с евангельским пылом и ведем себя с нашими детьми как откровенные тупицы, до такой степени, что маленькие люди в их собственном подлунном мире настолько твердо убеждены в жалкой слабости нашей натуры, что считают за доброту убить нас. На самом деле, мы не заслуживаем ничего лучшего, поскольку в большинстве случаев мы виновны в том, что фактически лишили ребенка самого существования.

И что такое родительское горе? Что давали жители Янте своим детям, чтобы понять, что это приведет к разбитым сердцам? Тайна пинты пива!

Делить жизнь на радости и горести — грубая ошибка, как по отношению к нашим детям, так и по отношению к себе. Каждый элемент приправлен другим, и действительно, это лишь вопрос времени, когда мы не сможем избежать ни одного из жизненных буфетов. Но ничто не кажется слишком низким, когда речь идет о тирании над детьми. Пока ребенок не поступит так же, как мальчик в Детройте. Чтобы избавить своих родителей от печали и в то же время реализовать древнее подсознательное желание.

ТОСКА ПО АМБАРУ АДАМСЕНА

В сентименталисте скрыта частичка всего. Он желает сидеть в одиночестве в своей мягкой камере, но, несмотря на это, не может полностью отказаться от борьбы за власть, хотя именно от нее одной он искал убежища в такой камере. Он эмигрирует, возможно, от борьбы за власть, и все же вы застаете его болтающим чепуху субботним вечером в Аризоне. Далеко-далеко остались дорогие люди на родине…

Сентименталист ярко проявляет себя на борту корабля в открытом море; условия там как раз подходят для того, чтобы он расцвел. Одиночество в море подобно одиночеству ночи, поскольку писать письма считается позором. Моряк вынужден замыкаться на себе, и его конечная реакция — жаргон на одном конце шкалы и мракобесие на другом. Он проносится сквозь века назад и с головой погружается в Ноев потоп. Он одинок, живет в древнем мире, который не описать словами. Йенс Нордхаммер и Клабаутерманн становятся живой реальностью. Вы можете быть уверены, что в его груди Слово Божье принимает бесконечные размеры.

Элегия, лирика и все остальное, что сейчас можно найти скрытым в сентиментальности, — все это лишь тоска по сараю Адамсена. Романтическая тоска юности, перемежающаяся с мечтами о потерянной Атлантиде, — это лишь тоска по месту, с которым он расстался, по месту, где воздух был густым и душным. С рыданиями в горле мы отдаемся поэзии на тему нашего потерянного Рая: Ах, никогда, никогда, никогда, никогда мы не найдем дорогу туда снова!

Но, на самом деле, в таком дурацком раю нам не более дел, чем в потерянной Атлантиде. Когда мы повзрослеем, мир с нами на борту поплывет сквозь космос, огромный и светящийся шар, усеянный городами и лесами, кишащий жизнью. Пусть только инвалиды ищут мягкую камеру, церковь и сарай Адамсена.

ТОТ, КОГО МЫ ЛЮБИМ БОЛЬШЕ ВСЕГО МЫ РАБЫ НА ЧУЖОЙ ЗЕМЛЕ

Вчера я сказал, что буду говорить о самом раннем детстве. Возможно, вы ожидали увидеть длинный ряд воспоминаний, относящихся к этому периоду? Некоторые из них есть, но когда мы лежим в колыбели, мы не обладаем той формой понимания, которую приобретаем позже. Жизнь — это статичное состояние. Это не последовательность событий. Именно это статичное состояние мы не в состоянии вспомнить полностью, но в буквальном смысле мы вспоминаем его, когда оказываемся остановленными посреди шага — в сентиментальности. И именно над этим состоянием господствует ужас. Человек, который больше не находится в этом безмозглом состоянии, — это человек, который больше не позволяет себя терроризировать. Но в этой мрачной ничейной земле мы переползаем из норы в нору и сталкиваемся с самой кровавой рукопашной схваткой. Того, кого мы любим больше всего, мы убиваем в ничейной земле — сами того не зная.

НУЖНО ЗАНИМАТЬСЯ СВОИМ ДЕЛОМ

Мой брат Янус был увлекающимся человеком; его мысли не были охвачены горизонтом Янте. В начале жизни он хранил молчание по отношению к своим братьям. Тем не менее, иногда он открывался, и каждый такой случай я вспоминаю с удовольствием.

После выпускного его судьба сложилась так, что он стал учеником портного с пятилетним контрактом. Портные тоже нужны в мире, и Янус, вероятно, предполагал, что ему может понравиться это ремесло. Однако он не понимал, что делает, и знал только, что это прекрасное чувство — закончить школу и, стать взрослым юношей и овладеть ремеслом. И вот он стал портным на пять лет… По истечении пяти лет он так и не прикоснулся ни к иголке, ни к нитке.

Это хорошо, что юноша должен заниматься ремеслом. Но его не следует сажать в кандалы, потому что в четырнадцать лет пять лет составляют человеческое поколение. Каждый человек имеет право на маленький шанс в жизни. Вскоре стало ясно, что Янус ненавидит портновскую лавку и все, что связано с портновским ремеслом. То, что его хозяин был имбецильным существом, тоже не утешало. Но тут вмешался отец со словами, которым его научила жизнь: «Слово есть слово, и надо следить за своей работой». Отец никогда не мог забыть своего родного отца. Так сменяющие друг друга поколения колеблются от одной крайности к другой. Янус смотрел на эти пять долгих лет и, как только за ним захлопнулись двери портновской мастерской, он, наверное, чувствовал себя так же, как человек, отбывающий пожизненный срок в Акерсхусе, не прошло и года. И он совершил тяжкий грех против Святого Духа: купил себе пинту пива и выпил ее до дна. С изумлением он заметил, что мир не разлетелся по швам, и убежал от Янте.

В то утро я вскоре понял, что в доме поселилось странное настроение, но не придал этому значения, то, что я не увидел Януса, не было чем-то необычным — в шесть часов он должен был быть на работе в портновской мастерской. Но когда к обеду он не вернулся домой, я поинтересовался. «Януса к ужину не будет», — сказал отец. Больше я ничего не смог узнать. Тайна становилась все глубже, потому что вечером отец уехал из города на поезде. Тогда я вдруг понял, что мать весь день плакала, и, после долгих уговоров, я наконец выпытал у нее, в чем дело. Это сразу же показалось мне самой печальной ситуацией на свете. Я лежал без сна и плакал почти всю ту ночь. В то время я не мог понять ничего, кроме того, что Янус огорчил своих родителей.

Скорбь! Мальчик бежал от многолетнего тяжелого труда в портновской мастерской. Бегство было его единственным средством спасения, и мы все должны были пожелать ему счастливого пути. Мама рассказала мне и повторила не менее двадцати раз, пока я рыдал в постели, причину, по которой Янус сделал то, что сделал. «Так бывает, когда дети становятся злыми в своих сердцах!» — сказала она.

Это было великолепным утешением. И она нисколько не имела в виду то, что сказала. Но Янус сделал что-то необычное, а это было совершенно запретным. Смысл ее замечания был направлен скорее на меня, чем на Януса; ужас снова был на свободе — я не должен был повторять то, что сделал Янус. Результат был действительно превосходным: Я был в нокдауне на протяжении всей своей карьеры! Запреты предназначены для того, чтобы их нарушали; в этом их сокровенная цель. Большинство из них, наоборот, не имеют смысла. Ведь тогда человек может протянуть руки к ожившему ужасу и попросить прощения за свои грехи.

Януса вернули домой. Отец был достаточно проницателен, чтобы интуитивно понять, куда бежал Янус — в город, где работали двое старших детей. Для него это был огромный мир, и Янус безошибочно направил туда свои шаги. Трогательное возвращение домой. Кофе и пирог. Отец купил для Януса элегантную трость.

Но если Янус совершил ошибку, убежав, то гораздо худшей ошибкой было вернуть его домой. Вероятно, он стал считать это поражением гораздо худшим, чем окончание школы. Его сходства с блудным сыном было достаточно, чтобы каждый здравомыслящий человек из Янте сторонился его, как страдающего от семилетнего зуда. То, что Янус из всех моих ближайших родственников оказался наиболее успешным в освобождении своей жизни от ограничений, объясняется исключительно его собственной природой. Он всегда был способен принять решение и никогда не довольствовался простыми словами о том, что надеется на лучшее. Как правило, он был успешен в той мере, в какой был способен воспринимать, а это непростая задача.

КОГДА ДЕТИ ПЛОХО СЕБЯ ВЕДУТ

Год или около того назад я услышал нечто такое, что заставило меня вспомнить выражение лица моей матери в тот день, когда Янус сбежал. И я напрягся, как никогда раньше, чтобы вспомнить, что она сказала в тот день — ведь я только что узнал, что моя мать сама была беглянкой. Однажды утром, не сказав ни слова, она ушла из дома своих родителей, и больше они ее никогда не видели.

СМЕРТЬ И ЛЕНЬ

А вам не приходило в голову, что все сентименталисты ленивы? Сентименталист не смеет думать, конечно; но он не смеет и работать, потому что это может натолкнуть его на мысль. Он ничего не читает, кроме Обстфельдера и Пилатуса, а от такой пищи вряд ли можно стать всезнающим. Ужасно глубокий сентименталист осыпает себя шквалом названий книг и непонятных цитат, но хитро умудряется обходить стороной всю настоящую литературу. Втайне он трется носами с Аллерсом. На страже своей лени он выставляет напоказ убежденность в том, что стремится покорить вершины.

Очевидно, что идиотское желание сентименталиста умереть — это коалиция между его врожденной ленью и стремлением казаться интересным. Умирать так печально и трогательно, и, поскольку он не верит в откровенную смерть, он воображает, что сам каким-то таинственным образом будет присутствовать на своих похоронах и облизываться, глядя на то, как остальные причитают и продолжают жить. После этого ленивец будет храпеть в своей могиле весь день, а ночью найдет возможность бродить в виде интересного призрака без утомительной необходимости ворошить свой жирный зад.

Ситуация такова, что стресс, вызванный сложными обстоятельствами, способен отбросить человека на архаичную стадию развития; в такие моменты он ищет путь назад, в древний блиндаж, находящийся далеко за линией фронта настоящего. Когда человек делает это всей своей личностью, окружающие способны воспринять его невроз. «Подлинная» сентиментальность присуща младенцу, воркующему в колыбели, и не так много лет назад я позволил себе вернуться почти к той же стадии. Сентиментальность — смерть, колыбель, лень, бегство от правды и борьбы.

В МУЗЕЕ

Однажды у нас были серьезные проблемы. В семейной казне образовалось пустота. Нужно было обеспечить детей едой и жильем, и они были как-то обеспечены, но положение, в котором мы оказались, было на самом деле наихудшим. Зимой мы были на грани того, чтобы замерзнуть до смерти. Что ж, человек всегда надеется, что что-то изменится, и так, наконец, случилось и с нами. Я нашел работу охранником в музее. Там я почти два года ходил с шестиугольным колпаком на голове и в длиннополом пальто на плечах. Зарплата была невелика, но ее хватало на жизнь. Хуже всего было, когда дружелюбные туристы пытались всучить мне в руку десятирублевую монету. Они всегда делали это с отвращенным лицом, не заботясь о том, чтобы я их поблагодарил. Я так и не научился выходить из такой ситуации. Почему? Десять раз по десять — это сто; крона имеет покупательную способность; почему бы тогда не взять деньги и не поблагодарить за них? Более того, я безнадежно влез в долги! Но я так и не смог совладать со своими эмоциями. И все же я жил надеждой научиться принимать свои чаевые с невозмутимым величием.

Вначале я, конечно, был любопытным типом музейного охранника, поскольку всегда спешил спрятаться подальше, когда кто-нибудь из посетителей забредал в мою секцию. Однажды я провел два часа в коробке с парижским гипсом. Воскресенья были для меня постоянным кошмаром, потому что именно тогда публика приходила толпами. Меня подкарауливали, где бы я ни прятался, а некоторые молодые подонки, узнав, что я пристрастился к игре в прятки, забегали каждое воскресенье, чтобы поохотиться за мной. Мой карнавальный наряд приводил меня в такое состояние душевного смятения, что несколько раз я покидал музей с шестиугольником на голове. В течение двух лет я жил в душевном состоянии, которое узнает каждый, кто хоть раз испытал страх оказаться посреди общественного проспекта без брюк. Когда кто-нибудь обращался ко мне по-шведски, я тут же отвечал по-английски.

Я сказал, что мое вознаграждение было не очень большим. Но даже в этом случае оно должно было быть гораздо меньше, чем было. Я не могу понять причину моего комплекса, поскольку я никогда не стыдился никакой работы. Возможно, сама атмосфера музея заставляла меня чувствовать себя чем-то вроде экспоната. Всякий раз, когда по долгу службы я оказывался в рабочей одежде, мыл полы или вытирал пыль со статуй, меня всегда охватывало безумное желание убежать, даже когда рядом со мной проходили посетители. Однако в качестве охранника я явно позорил государство. Я тщетно пытался приспособить свой разум к ситуации, напоминая себе, что меня нисколько не беспокоит вид других мужчин в форме. Нет, меня это совершенно пугало.

Если я скажу, что всегда боялся показаться заметным, вы, возможно, с первого взгляда сочтете мое замечание крайне неуместным. Тем не менее, это было решающим фактором в моей жизни с самого раннего детства. Все, что хоть в малейшей степени напоминало эксгибиционизм, сразу же выбивало меня из колеи. Именно эта черта наводила на меня такой жуткий страх, когда в раннем детстве я видел смеющегося мальчика на экране в фильме «Янте».

Я был в очереди на будущее повышение, которое могло бы вывести меня из формы, но для этого требовалось слишком много энергии. Слишком напряженным было требование, чтобы я держал себя прямо, когда носил форму. В ней я всегда был вялым, как тряпка.

ОНИ БЫ УБИЛИ МЕНЯ ПИСЬМАМИ

В очередной раз я испытал, что это такое быть в человеческих лапах. Меня снова мучило ужасное чувство, что все это написано на мне: Ну и ну, вот и онанист из Янте! В денежных вопросах все было достаточно плохо, но что теперь? Мелкие купюры, которые каждый обязательно приобретает в течение недели или месяца, пугали меня до смерти. Раньше мне всегда было трудно открыть письмо. Теперь я вообще отказался от этого. Я прятал адресованные мне письма во всех углах дома, под матрасами, за мебелью, в щелях в полу — и у меня голова шла кругом каждый раз, когда я натыкался на одно из них. Я осторожно вытаскивал его и тут же прятал в новом, лучшем месте. Лучше было бы сразу сжечь их в печке, но я так и не смог этого сделать. Вскоре моя фобия распространилась на все виды почты. И по сей день я могу наткнуться на несколько древних нераспечатанных писем в книгах, в коробках со старыми бумагами. Конечно, запас скоро должен иссякнуть! Я сжигал нераспечатанные письма в связках, когда находил их, потускневшие со временем, в своих тайниках. Но даже сейчас я отказываюсь открывать письмо, если оно лежит нераспечатанным. В течение двух лет я выслеживал все такие старые письма и сжигал их — выслеживал их в их норах, как выслеживают крыс или клопов. Каждый раз, когда одно из них исчезает в дыму, я надеюсь на небеса, что больше ничего не найду. К сожалению, в этом отношении я рецидивист. Даже сейчас мой первый порыв — оставить нераспечатанными письма, которые мне приходят, — например, засунуть их в книжный шкаф и забыть о них без промедления.

Очень легко создать у людей впечатление, что такое отношение является проявлением высокомерия. Янте, убежденный в своей нормальности, считает физически невозможным оставить письмо нераспечатанным. Поэтому он считает сильной чертой характера вписывать в письма, адресованные другим, синие буквы. Он во всех отношениях уверен, что человек, к которому он обращается, считает себя обязанным вскрыть и прочитать полученные им письма. Мой опыт подсказывает мне, что у полиции есть какая-то подобная бессмысленная идея. Когда я не отвечаю на два их письма, они неизменно отправляют мне третье заказным письмом. Таким образом, отправитель убежден, что он достиг своей цели — теперь он должен получить и прочитать это письмо. Но я, например, никогда не вскрывал заказное письмо, если не был уверен, что в нем находятся наличные или чек.

В УНИФОРМЕ

Униформа пробудила все мои старые страхи. Всегда, со времен Мизери-Харбор, я изменял свою внешность каждые шесть месяцев. Меня невозможно было узнать по годам. И вдруг я обнаружил, что ношу униформу. Называйте это слабоумием, называйте как хотите, но факт остается фактом: моя кровь стыла в жилах каждый раз, когда человек смотрел на меня, когда я был в форме: Теперь меня заметили! Этот человек узнал меня из «Мизери Харбор»!

Я не знаю, насколько, придерживаясь этой работы, я руководствовался так называемой извращенной радостью от этой моей фобии, а насколько необходимостью зарабатывать средства к существованию для своих детей.

Когда я маршировал вверх и вниз по горячим плиточным полам в те долгие летние дни, когда солнце било в потолок мансардных окон, в моей голове роилось множество любопытных мыслей, а ассоциации с педиками возникали всякий раз, когда я слышал, что кто-то идет. От чувства неуверенности у меня волосы вставали дыбом, весь мой приобретенный облик спадал. Хорошо известно, что с помощью систематической неуверенности можно заставить умы сдаться и подчиниться, но менее известно, что если жертве удается разобраться с собственным чувством неуверенности, то она приобретает полную защиту от всех провокаторов.

В тот раз я потерпел неудачу, как и много раз до этого. Я укрылся в таинственности.

ЕВА И АГНЕС

Но в тот период, когда каждый день, в прямом смысле слова, я маршировал взад и вперед среди руин забытого мира, мои мысли постоянно витали вокруг вещей, относящихся к моему раннему детству. Остановившись перед беломраморной Евой и заметив, что в очередной раз какой-то несчастный дьявол провел грязными пальцами по холодному мрамору, я тщательно вытер следы, хотя существовало правило, запрещавшее служителям делать это. Я вглядывался в ее безмятежное лицо и вспоминал теплую и энергичную Еву, получившую свои отметины в Мизери-Харбор, и вспоминал Агнес, мою сестру. Я думал о Розе, которая жила далеко-далеко в Сказочной стране, а в еще более далекой стране — о мальчике у груди женщины. И в мое сердце закрадывалась тяжелая тишина, и мысли уносились все дальше назад, к благословенной смерти, прежде чем я встретил себя через отца и мать — и еще дальше, к огромным белым равнинам, где в отдаленном уголке время сидит наедине со своей болью.

Я ВЗЛЕТАЮ НА КРЫЛАТОМ КОНЕ

У меня было бы ощущение «черномазого преступника», когда я стоял и изучал приватные рисунки этрусков, которые когда-то пожертвовали великолепными красками и стеной ради того же, что сейчас рисуют мальчишки в местах, где они справляют нужду. На тему искусства заднего двора должна быть написана книга. Ученые всегда нахмуривают брови и принимают выражение глубокомыслия, когда обращаются к этрускам, но никогда глубокомыслие не было хоть немного похоже на правду. Сходите в туалет и поумнейте от этрусского искусства. Я взмываю на крылатом коне высоко над Нилом.

БЕЗ МУЖЕСТВА ПРИЗНАТЬСЯ

А ночи! В то время я никогда не мог спокойно спать по ночам, но постоянно пробуждался от фантастических кошмаров. Мне снилось, что начальство отчитывает меня за странное поведение, например, за то, что я уносил статуи и плохо обращался с маленькими детьми в темных углах за фигурами. Я бы неистово отрицал обвинения, но при этом они презрительно улыбались и говорили, что я плут, не имеющий смелости признаться. После таких снов я приходил в музей в еще большем смятении духа. Но часто снились и маленькие мальчики, которых я знал в прошлом и которые теперь выросли, — они бросали в меня консервные банки, а банки были заполнены цементом.

СМЕШНАЯ ИСТОРИЯ

В музее был один служитель, очень старый, лет восьмидесяти. Он был совершенно дряхлым. Когда кто-нибудь из нас оказывался в непосредственной близости от него, он застегивал на нас пуговицы и шептал с ухмылкой: «Скажите, вы знаете, что такое консервная банка?».

Он не ждал, когда мы скажем «да» или «нет», а сразу начинал рассказывать историю о консервной банке. Это была одна из тех совершенно бессодержательных историй о попытке девушки скрыть потерю девственности. Каждый день своей жизни старый дурак успевал рассказать ее пять или шесть раз каждому из нас, в общей сложности сто раз в день. Если никого не было под рукой, он лукаво хихикал про себя над этой своей забавной историей.

ШКИПЕР «РЮРИКА»

Иногда приходили люди из Янте. И знаете, кто еще заходил в один день? Шкипер «Рюрика»! В одном из рассказов Киплинга есть замечание, что если есть какой-то человек, которого особенно хочется увидеть, то лучше всего сесть в Адене и просто ждать, когда он появится. Так было и со мной: Я бродил по музею, уверенно ожидая появления всех людей, которых я особенно ненавидел; я был уверен, что рано или поздно они появятся, чтобы увидеть, как низко я пал.

Шкипер «Рюрика» не узнал меня. Но он несколько раз неуверенно оборачивался, чтобы получше рассмотреть меня. Какая горько нелепая ситуация! Он никак не мог решить, кто я такой, видя меня в таком выдающемся окружении и в мундире, который был последним словом элегантности. Я чувствовал себя в безопасности, поскольку знал, конечно, со всей скромностью, что человек Янте относится к таким изысканным хранителям, как я, с глубочайшим уважением. Более того, хозяину «Рюрика» вряд ли могло прийти в голову, что я не умер. Я с радостью заметил, что он пополнел и на его лице видны следы алкогольных возлияний. В те дни, когда я плавал с ним на «Рюрике», он был умным и хорошо сложенным мужчиной.

Я не так сильно боялся, как мог предположить заранее. Опасность, что мое убийство Джона может быть раскрыто, невелика, но есть связь между ним и моим бывшим шкипером. Удачная связь для меня, вы понимаете, потому что он и мечтать не может, что обладает таким знанием. Он ничего не слышал и не видел обо мне после моего дезертирства. Во всяком случае, через него пришлось пройти. Но теперь можно не думать об этом. Я стер последний отпечаток своих следов.

В течение долгого времени мой разум продолжал быть глубоко озабочен встречей с этим человеком. Однако она не повлекла за собой никаких разоблачений и поэтому имела лишь незначительное значение. Она была гораздо менее значимой, чем моя последующая встреча лицом к лицу с мастером Скаррегардом из Янте.

НЕГОДЯЙ СКАРРЕГАРД

Он тоже не узнал меня. Но оставим это нам — узнавать своих старых учителей! Я внимательно вгляделся в это лицо, которое когда-то наводило на меня ужас, и прочел в нем самодовольную извращенную натуру. У него был вспыльчивый и буйный нрав, и он всегда с удовольствием читал лекции о нынешних распущенных методах воспитания молодежи. Я не упоминал о нем раньше, хотя с самого начала знал, что в конце концов должен прийти к нему. Раньше Скаррегард с удовольствием бил розгами девочек из своего класса. В этом он не был похож на других учителей.

Возможно, вы знаете, что пятнадцать или двадцать лет назад для мужчин и мальчиков было обычной практикой подглядывать, когда они могли, за купающимися женщинами. Сегодня это происходит реже, хотя в отдаленных районах, где культивируется нравственность, такая практика все еще сохраняется. Именно в старые времена хрупкий пол, не умея плавать, отправлялся «купаться» с визгом и писком, чтобы привлечь мужское внимание. Это были времена, когда морю и солнцу поклонялись в духе разврата в герметичных банях, где человек чувствовал себя как в тюрьме, и у него развилась аквафобия, когда обнаженная фигура на открытой воде была лишь символом морального разврата. Однажды, когда выяснилось, что я подглядывал за купальщицами с такого расстояния, что не мог определить, кто они — мальчики или девочки, случилось так, что какой-то болтун донес о моем беззаконии до Скаррегаарда. Он схватил меня за загривок, перекинул через край стола и нанес шесть или семь жгучих ударов кнутом. Предположительно, его намерением было излечить эротизм — если не его собственный, то, по крайней мере, мой. Этот инцидент дошел до ушей моей сестры Агнес, которая извлекла максимум пользы из полученной информации, не упуская возможности упрекнуть меня этим. Но каждый раз, когда она смеялась надо мной в этой связи, у меня начиналось любопытное дрожание губ, как будто я был готов разрыдаться. Как оказалось, сопутствующее ощущение было не совсем неприятным, и позже мне время от времени удавалось вызвать такое же дрожание губ даже в те моменты, когда Агнес не дразнила меня по поводу Скаррегарда и тех девушек в купальне. Но мне не всегда удавалось довести дело до конца, и я научился использовать свои пальцы, чтобы помочь ему. Прошло совсем немного времени, и я начал постоянно оттягивать нижнюю губу. Это был еще один детский каприз, за который полагалось клеймо. Дома меня высмеивали за это, и в школе круг замыкался. Однажды я снова обнаружил себя лежащим над партой с березовым прутиком, поющим о своей работе. Этот Скаррегард точно был дьяволом! Он полностью соответствовал детскому представлению о Сатане.

Его порка оказалась бесполезной. Я продолжил; в глубочайшем позоре я продолжил. Я не смог оставить свой рот в покое. Все ругали меня за это и говорили, что это мерзкая привычка, что из-за этого у меня вырастут длинные губы и — чего только не говорили! Мастер Скаррегард вставал передо мной, оттягивал свои длинные отвратительные губы, и класс заходился от смеха. Тогда я уходил, чтобы совершить этот акт втайне.

Гонения продолжались, и через несколько лет они вышли победителями. Победили? Естественно, нет! Никогда не бывает победоносным то, что с насилием нападает на детское развитие. Я оставил свои губы в покое и нашел замену, за которую, я надеюсь, Скаррегард может гореть в аду…

С шестиугольной шапочкой на голове я прогуливался вокруг Скаррегарда, который мысленно отдавал мне должное за то, что я разбираюсь в людях, и сам был под впечатлением, что он важная персона. Он принял на себя самое гнусное выражение классной важности и принялся изучать искусство с видом знатока. Он прикрывал глаза, щурился сквозь кулак и задумчиво кивал, изображая жалкую фигуру в назидание такому элегантному хранителю, как я. Когда он на мгновение отворачивался от меня, я тут же подносил два пальца к нижней губе, и мне хотелось прибить его на месте.

Это была встреча между похотями плоти и роскошью жизни.

ПОСЛЕДНИЙ ПОРТАЛ

Страх развивает позорно острое зрение. За время работы в музее я превратился в мечтательного младенца с острыми, как лезвия бритвы, способностями к рассуждению. Но, Бог знает в какой раз, меня завели в тупик и ввергли в самый центр кризиса. Кончилось это тем, что силы мистицизма и мракобесия вновь заставили меня пересечь Атлантику. Я вернулся в состояние детства, погрузился в него так глубоко, как только смог проникнуть, и в Канаде я искал не столько жизни, сколько смерти. Но я нашел кое-что еще; я продвинулся ближе к истине, чем когда-либо, и когда я вернулся, кризис снова был в самом разгаре. Я привлек новые территории под власть моих знаний и снова отправился в свой веселый путь. Я уже говорил об этом раньше — я все еще верил, что смогу найти помощь в других, но нашел только врагов.

Совершенно случайно я вошел в последний порт общества трезвости! Бутылка была сатаной моего детства, и, взяв в руки дубину против бутылки, я сразу же вернул себя в самую гущу всех битв моего детства. Это было похоже на раскрытие пчелиного улья. Еще предстояло пройти долгий путь, но пути назад уже не было. В своей борьбе с бутылкой — с самим дьяволом, таким образом — я узнал все, что можно было узнать о человеческой злобе, о том, какие злодеяния люди совершают друг против друга и против самих себя — я стоял лицом к лицу с обнаженным и сверкающим лицом ужаса.

И я приехал сюда, в Норвегию, чтобы отречься от всего, что произошло до этого момента в моей жизни, начать все заново, иностранцем, Летучим Голландцем, сошедшим на берег. Но я увидел, что не существует никакой другой формы отречения, кроме постижения. У меня нет других богов, нет других мечтаний перед истиной, всегда большей истиной.

ФОКАЛЬНОЕ ВИДЕНИЕ

Я расскажу о своем решительном бегстве из Янте — не последнем, но сделавшем меня бездомным.

Многое другое, я думаю, я поведаю, пока буду рассказывать, ибо я в движении, как… как дерево, которое я однажды видел, взлетевшее над землей и пустившее за собой корни. Да, это такая вещь, в возможность которой никто не верит, хотя она действительно произошла. Возможно, оно было неудовлетворено почвой, на которой росло. Я должен рассказать вам эту историю, чтобы убедить вас в том, что и другие люди, кроме меня, могут видеть нечто невероятное. И этот другой человек, который видел то же самое, что и я, не был ни беглецом, ни одаренным психопатом. Он был примитивным фермером с сырыми костями из Йерена!

Однажды в конце сентября мы поехали на старом автомобиле «Форд» из Виннипега на озеро Манитоба, чтобы пострелять уток. Это было шестьдесят пять миль. Мы добыли четырех кроликов, но ни одной утки. Когда мы возвращались домой, была уже ночь, и в низинах висел туман. Недалеко от большого города под названием Portage la Prairie есть небольшая придорожная станция Полар Поинт, и именно там мы остановились, чтобы заправиться. Однако нам не удалось найти ни одной души, которая бы работала на насосе. Надеясь, что бензин, оставшийся в баке, позволит нам добраться до Портэдж-ла-Прери, мы завели двигатель. Как раз когда мой друг из Йерена собирался завести машину, мы услышали низкий треск со двора, окружающего дом. Мы повернули головы — и были парализованы увиденным. Высокое лиственное дерево во дворе медленно начало раскачиваться из стороны в сторону. Через несколько мгновений оно поднялось с огромным комком земли, прилипшим к корням, и начало уплывать. Я посмотрел на Йреренера. Он посмотрел на меня. «Ты видишь это?» — спросил я. «Ты это видишь?» — спросил он. «Да, — сказал я, — я вижу дерево, которое вырвало себя с корнем». «Я тоже так вижу, — сказал он, — но, конечно, ты, наверное, сошел с ума!»

Затем дерево поднялось немного выше и взлетело вверх вдаль за домом. В конце концов оно исчезло за горизонтом. Нам пришлось убедить друг друга, что у нас еще остались нервы, и мы помчались во двор. Там мы обнаружили свежую полость в земле, где стояло дерево. Но само дерево исчезло в прерии.

«Нам лучше ехать домой», — сказал Йреренер. И мы так и сделали. Но в Виннипеге нам пришлось услышать то одно, то другое о жесткой воде в озере Манитоба, когда мы сообщили, что видели то парящее дерево. Меня до сих пор раздражает, когда кто-то говорит мне, что все это ложь. Ведь в этом мире никогда не было ничего более правдивого. Однажды я встретил человека, который пришел в восторг от моего рассказа, потому что, по его словам, было очевидно, что я и Йреренер вместе достигли фокального видения. Когда мы оба, с определенного расстояния, одновременно смотрели на дерево, оно было вынуждено изменить свое положение, чтобы треугольник, существующий между деревом, Йренером и мной, мог достичь другой угловой суммы. После этого упражнения в геометрии я представляю, что даже проблема квадратуры круга может быть решена с помощью Йеренера!

ВОССТАНИЕ

Это освежает, когда рассказываешь странную историю, и мое восприятие себя как парящего дерева почти прошло.

Школа от начала и до конца была только унижением и насилием. В какой степени это было так, лучше всего видно из того факта, что мне понадобилось двадцать лет, чтобы научиться держать голову.

Но ближе к концу мне удалось устроить восстание, которое стало первой попыткой из целой серии. Это был учитель Скаррегард, который вошел в класс с целью обвинить меня в том или ином поступке. Хотя я не совершал того поступка, о котором шла речь, сам факт ложного обвинения вряд ли бы при обычных обстоятельствах особенно затронул меня. Но на этот раз я мгновенно вспыхнул и закричал, что это ложь. Все мальчики от страха съежились на своих местах, все смотрели вниз, никто не решался взглянуть ни на Скаррегарда, ни на меня. Его конечности дрожали от гнева, он подошел ко мне, но не успел он произнести ни слова, как я снова закричал ему, что это ложь, на этот раз добавив совершенно невероятное: «Вы всегда суете свой нос в мои дела, но вы можете просто не лезть не в свое дело!»

Он вцепился когтями в мою шею, как обычно, но в тот день я был совсем другим человеком — на этот раз обошлось без порки. Вместо этого полетела шерсть, когда мы боролись друг с другом. Я был хриплым мальчишкой тринадцати лет. Такой мальчишка гораздо сильнее, чем даже он сам осознает, и гораздо быстрее в своих движениях, чем мужчина после сорока. Но, очевидно, в конце концов он одержал верх и сразу же послал за директором. На три или четыре часа я остался один в комнате. Но я не расслабился. Наоборот! Когда за мной пришли, чтобы вынести наказание, я все еще был слеп от ярости. Тем не менее, я спокойно пошел и тихо стоял, пока директор размахивал розгой. Когда он закончил, я снова совершил невероятный поступок: я вышел из класса. Директор крикнул мне вслед, чтобы спросить, куда я иду, после чего я сорвался на бег и, захлопнув за собой дверь, потряс все здание. Впервые за всю свою школьную карьеру я почувствовал, что внезапно освободился от страха перед учителем. Выкрикивая эпитеты через плечо, я бежал — вверх по лестнице, а не вниз, и выбежал из здания! У меня была истерика, но голова была странно ясной, и я все время удивлялся себе, почему я вообще боялся учителя. Дикая суматоха преследовала меня по лестнице, но я пронесся, как кошка, до самого конца, до места под крышей, где валялись инструменты рабочих. Там я взял топор и стал рубить стену так, что полетели щепки. Директор с ревом бросился на меня; Скаррегард протянул ему руку, и они вместе заставили меня подчиниться, крича, что я грубиян и бандит. Я изрыгал ругательства, пока они держали меня, и клялся, что когда-нибудь я увижу, как из них обоих выбьют всю душу, только подождите!

Прибыла еще помощь, и было много шума, пока кому-то не пришло в голову, что я, должно быть, болен. Все сразу же приняли это объяснение, и когда учителя успокоились, мои собственные эмоции улеглись. Я не помню, имела ли эта история дальнейшие последствия или нет.

Для меня совершенно очевидно, что развитие человека всегда носит переходный характер, но его принято считать постоянным и поэтому глупо сдерживать. Отсюда все восстания и все споры.

ВПЕРЕД В ТЕМНОТУ

Мой первый отъезд из Янте не был похож на бегство. В тот раз я покинул дом, больше всего на свете, чтобы быть предоставленным самому себе в вопросе потери плоти, чтобы позже вернуться завоеванным Адонисом. Это была лишь слабая попытка, после обмана с выпуском из школы, закончившаяся жалким провалом. В то время я был твердо убежден, что критерием личной победы является фигура, которую человек обретает на улицах Янте. После моего отсутствия я должен был вернуться и предстать в образе выдающегося человека, пережившего опыт.

Когда я во второй раз отправился в путь и закончил его выходом в море, я не думал о том, что вернусь домой героем. На этот раз это было бегство, чистое и простое; я был вынужден уйти, чтобы никто не увидел, каким невозможным, неэффективным парнем был Эспен Арнакке. Я больше не верил в свою победу ни в Янте, ни где-либо еще. Я проиграл и хотел скрыть свое лицо.

Я резко принял решение и через восемь дней был в другом городе, в поисках причала на каком-то корабле, сбежав, если не фактически, то хотя бы духом. И я продолжал проигрывать, вечно проигрывать.

Я никогда не любил море. Вообще никакое. Совсем наоборот. Но всегда без исключения мне удавалось оказаться в самом эпицентре условий, которые я ни в коем случае не хотел создавать.

Одно из моих самых печальных и опустошенных воспоминаний — это мое пребывание в этом странном городе в период, когда я ждал корабль, на который меня запишут. Это был март и лютый холод, время сильных морозов, когда на улицах кружилась пыль и замерзший навоз лошадей. Я бродил по улицам, замерзший от холода, совершенно подавленный, изгой. Залив был полон дрейфующего льда; ни одно парусное судно не могло пройти, и я отказался выходить в море на пароходе. Пароходы казались мне слишком изысканными — на их борту было слишком много людей, и сама мысль о них пугала меня. Возвращение домой? Никогда! Однажды, в более позднее время, я оказался на улицах Копенгагена в пронизывающий холод, в пальто, брюках и ботинках, без крыши над головой, но даже этот опыт показался мне менее тягостным, хотя на самом деле все было гораздо хуже, потому что я был так голоден, что не мог даже думать, и, что еще хуже, одна из моих ягодиц была воспалена в результате пулевого ранения из револьвера…. В то время я также провел несколько дней в тюрьме. Так называемая «тюрьма Вестре». Меня выпустили без предъявления обвинений, поскольку я, кстати, не совершил никакого проступка, хотя эта фаза вопроса не казалась мне чем-то новым — так всегда было в школе… Но, как я уже говорил, даже этот последующий эпизод был менее тяжелым, чем мой первый опыт ощущения себя изгоем, когда я ходил в поисках ночлега — с едой на столе каждый день, теплой одеждой и подходящей комнатой для сна. Я жил пустым существованием, бродил в одиночестве и был далеко от Янте. Пуповина была разорвана, и то совсем недавно. Мое сердце было морем отчаяния…

Мой отъезд из Янте я до сих пор могу пережить в воображении — утро было бурным и морозным. Вдоль борта корабля стояли мои родители и Айнер. Он с сигаретой во рту искал укрытие от режущего ветра за навесом. Он посмотрел на меня и окинул взглядом корабль от форштевня до кормы. Он покачал головой. Он привык к странному поведению своих родителей и младших братьев. Сам Айнер никогда не был в этом виноват. Он всегда напоминал мне светлого эльфа. Его натура была миролюбивой, и он всегда пожимал плечами на все семейные разборки. С Айнером невозможно было ничего добиться. Он принимал знакомство без видимой реакции; как и Вильфреда Краакевинга, его нельзя было покорить ни добротой, ни критикой; он был неизменно сердечен и всегда занимался своими делами.

Корабль отчалил. Был шторм, и море разбивалось о дрейфующий лед. Я долго оставался на палубе и смотрел на берег, на тени — берега вокруг Янте, теперь тусклые за призрачным покрывалом клубящейся пыли и снега. Должна была быть весна, но была зима, и я видел весь мир перед собой как мрачную и трезвую гавань, заполненную мерзким дрейфующим льдом. Глазами я отчаянно цеплялся за исчезающую береговую линию, за холмы, возносящие свои изогнутые купола к серому и опускающемуся небу, и все мечты рухнули, простреленнм крылом, вниз, сквозь сырое ветреное утро, вниз, в ледяной мир, которому никогда больше не суждено увидеть лето.

Привычные маршруты исчезли из поля зрения, и мое сердце почувствовало холод и бездомность. Можете называть меня сентиментальным или как угодно, но я и по сей день удивляюсь тому, как мне удалось выжить после того, как я выкорчевал себя из Янте. Ибо мальчик, стоявший в тот день на корабле и смотревший на исчезающую землю, прекрасно знал, что все надежды и видения, все желания жизни и смерти были связаны таинственной пуповиной с теми местами, которые были частью его детства. Теперь он покидал эти места, и в результате стоял там разбитым человеком.

Сегодня Янте исчез в морских глубинах, но так мы любим места, где мы страдали. Позже я полюбил Ньюфаундленд, мою вторую сказочную страну, этот бесплодный остров в Атлантике, по той самой причине, что моя трагедия разыгралась именно там. Раздоры и ненависть, а также узы, связывающие нас с самыми близкими нам людьми в жизни, являются взрывным ядром в обманчивом лиризме всех националистических чувств и всех патриотических обязательств. Я ничего не хочу от красоты! Для меня речь идет только о том, чтобы чисто жить на тяжелых и бесплодных вещах жизни.

В каком-то трансе я передвигался по этому странному городу. Я смутно осознавал, что мне следовало бы пройтись и посмотреть что-нибудь в этом месте — в конце концов, этого ждали от людей. Удрученный, я сидел в своей комнате и думал только об одном: «Что я здесь делаю? Эти дома и эти улицы холодные и странные».

Я был изгоем, я оказался вне круга жизни. Здесь не было знакомых лиц, а морское путешествие казалось неинтересным. Море было лишь пустынным простором.

Моя последняя иллюзия рухнула с осознанием того, что я прихватил с собой свое тело. Другое дело — сидеть дома и давать волю своей фантазии. Теперь я обнаружил, что мое тело сопровождало меня сюда. Здесь человек не парит на крыльях рассвета; здесь он двигает конечностями и несет под мышкой пакет с едой. Что становится с мечтой, когда мы больше не находимся в том месте, где она была задумана?

БУТЫЛКА ПЕРВАЯ И ПОСЛЕДНЯЯ

Можно ли представить себе более горькую иронию, чем тот факт, что и мать, и отец до последнего момента перед отходом корабля от причала в Янте продолжали внушать мне, что все будет хорошо, если только воздержаться от употребления алкоголя? Я уставился на них пустыми глазами. Что они хотели сказать? Было ли мое существование до этого момента в порядке? Это была унылая религия. Однажды я слышал о мануальном терапевте, который пытался вылечить человека от абсцесса почки, ударив его кулаком по спине, и даже в суде мануальный терапевт настаивал на необходимости такого лечения. В мире всегда было много пьянства, но никогда прежде пьянство не достигало такой опасной степени, как в течение последних двух поколений, и это можно поставить в вину группе сторонников умеренности. Любое эффективное средство искоренения пьянства должно зависеть от радикальной перестройки форм жизни человеческого общества в том виде, в котором они существуют сейчас. Бутылка будет опустошена или проклята, или и то, и другое, пока мы все продолжаем воевать друг с другом.

Но они сказали молодому банкроту, который стоял там в смертельном отчаянии, что если только он откажется от бутылки, все будет в порядке. Он подумал: «Ничего не в порядке. Они слишком много говорят о бутылке».

ГРЯЗЬ

Когда, наконец, я нашел причал, это не принесло мне облегчения. Я боялся. Каково это — быть в море на корабле? Я вырос в портовом городе, греб, плавал, играл на борту судов в гавани и знал множество мореплавателей. Но, несмотря на это, в моем сознании все еще сохранялась Марретовская версия моря. Та, другая, была только у Янте. Вдали от Янте я до последнего сохранял веру в то, что море было таким, каким его описал Марриет (Фредерик Марриет — английский мореплаватель, писатель, автор приключенческих романов — прим. перев.) Как проповедник империи он во сто крат превосходит Редьярда Киплинга, потому что был таким наивным мошенником.

С нарастающей силой меня поразила огромная пропасть между мечтой и реальностью, вызванная тем, что моя первая стоянка на корабле оказалась столь неудачной. Я ухватился за первый же шанс, который мне представился, чтобы не быть вынужденным возвращаться домой в Янте.

Это судно было «Рагнар», бригантина, пришедшая из порта Гавле. Одному Господу известно, держится ли она еще на плаву в бурлящей синеве, ведь она напилась воды, как тряпка. Вся основная работа была сосредоточена вокруг насоса. Меня поставили туда, и я думаю, что половину вод Балтики я выкачал через прогнивший настил судна и обратно за борт. Нашим поваром была шлюха, которая делила койку шкипера и вешала свои грязные подштанники над котелком для супа, чтобы они высохли. За время плавания было выпито много спиртного, и в каюте вечно пахло выпивкой, блевотиной и мочой. Еда была протухшей, люди на борту — протухшими, а само судно — прогнившим и кишащим блохами, вшами и клопами.

Я совершил подвиг, фактически оставаясь трезвым в такой помойке в течение двух полных недель, но в конце концов я приложился к бутылке, поскольку такая жизнь казалась невыносимой, если смотреть на нее трезвыми глазами. Я пил, пока голова не закружилась.

Куда я попал в этом морском гробу? Я посетил Борнхольм, несколько раз был в Штеттине, помню прекрасный весенний день на Одере. Мы коснулись Финляндии в местечке под названием Раумо, но все, что я видел, было окутано туманом опьянения. Шкипер был свиньей, а помощник — еще глупее, чем дядя Фредерик. Они пили, дрались друг с другом и предавались садизму с кухаркой до такой степени, что ее мучительные вопли были слышны далеко за пределами Каттегата. «Рагнар» был кораблем-призраком, на котором служили человеческие отбросы.

Несмотря на это, мне было лучше на борту, чем во многих других случаях. У меня было достаточно мужества, чтобы драться. Однажды я даже осмелился напасть на помощника. Я смог удержать себя в руках в каюте. На борту не было никого, кто был бы достаточно могущественным, чтобы навести больший ужас, чем тот, что заключен в его руках, а перед такими я никогда не испытывал благоговения, даже когда оказывался слабее. Я всегда больше всего боялся взгляда тех, кто меня знал.

Правда, я должен описать вам группу Калибанов, с которыми я плыл на «Рагнаре»! Карлссон, угрюмый швед из Оланда, отчаянный вспыльчивый скорпион! А Аймхе был из Стокгольма, дряблый и тупой, с руками, как балки! Мы с ним били друг друга каждый день, пока у нас не отвисали уши и зубы. Он вечно болтал о маленьких девочках лет тринадцати-четырнадцати — они тайком ходили за ним по пятам, бросались на него и спрашивали, не хочет ли он…? Он походил на Латтерфроскена, и было роскошью вывихнуть пальцы при соприкосновении с его сверкающим бронированным лицом. Джамбо был датчанином, коварной вороватой душонкой, а Фредериксен был из Кристиансанда, Норвегия, злобным недочеловеческим существом с носом и ушами, полными язв. Слава Панскандинавии прямо здесь, в Фоксле!

Однажды утром, проснувшись, я обнаружил себя лежащим на кладбище в Ронне; мало того, что я страдал от похмелья, мои карманы были пусты. Долгое время мне было не лучше — даже на самом деле хуже. Но пока что погода была мягкой. — Что? Продержаться? Я прожил свою жизнь на основе огромного желания наслаждаться, вот и все. Всякий раз, когда мне было тяжело, я приостанавливал всю умственную деятельность.

ПРОКАЖЕННЫЙ ДЖАМБО

Рагнар ушел. Но один из членов ее команды должен был стать в моей жизни чем-то вроде судьбоносной фигуры. Это был Джамбо. Я думаю, что и по сей день смогу узнать его, если когда-нибудь пройду мимо него на улице. Его взгляд был маслянистым и липким, как у крысы, а голос — как дурной запах. Он был невысокого роста, голова огромная и костистая, рот полукругом от уха до уха. Эти уши —! Они были похожи на крылья летучей мыши. Губы у него не было. Мне он никогда не был симпатичен, но товарищество такого рода мы были вынуждены поддерживать, чтобы сделать жизнь пригодной для жизни.

У Джамбо не было документов, и он, как и девушка, незаконно числился в корабельной компании. Он что-то говорил о том, что потерял свои документы, когда дезертировал с корабля в Гетеборге, и ему многое пришлось рассказать о прекрасной семье, из которой он происходил. Но эти истории он никогда не рассказывал одинаково, так как память у него была очень плохая. От него самого веяло лживостью. Вопрос о его дезертирстве в Гетеборге часто всплывал как дезертирство в Истаде, Хамосанде или Хапаранде. Всякий раз, когда нам случалось поймать его на лжи, его пылающие глаза вырывались из глазниц, и прежде чем мы успевали сомкнуть ресницы, он делал вид, будто хочет покончить с собой. Это было его постоянное убежище, и он, казалось, никогда не мог понять, насколько оно было совершенно бесполезным.

Положение Джамбо было ужасно сложным, потому что невозможно было принять его сторону даже тогда, когда он, очевидно, был полностью прав.

В последние годы, по крайней мере, мне удалось взглянуть на Джамбо более милосердными глазами, хотя по многим причинам мне было трудно изменить свое общее отношение к нему. Согласно преобладающим человеческим стандартам, у меня были все основания для отвращения к нему. Он был ненадежен и рассказывал шкиперу небылицы — тягчайший из всех грехов в Фоксле. Он ограбил меня до такой степени, что я оказался без одежды. То, что его задержали, конечно, ничего не добавляет к его заслугам. И он даже зашел так далеко, что назвал меня вором. Однако за все эти долгие годы я так часто преследовал его своими мыслями, что сегодня вынужден относиться к нему хотя бы с некоторой долей сочувствия. Хвастовство и маниакальность, самоуверенность и скупость — таковы были его уклад жизни и воспитание. А если учесть еще и то, что он изначально был беден, то остается мало места для ненависти. Но хуже всего было то, что и умственно, и физически он мне уступал. Это я сделал основой позитивного самоощущения, и в результате у меня всегда была тайная вина перед ним, которая оказалась вполне обоснованной. Я пытался добиться его расположения, прежде всего, для того, чтобы добиться расположения кого-то, но в итоге ему удалось добиться расположения меня. Конечно, было несправедливо, что это случилось со мной, ведь на моей стороне были и закон, и поверхностная честь. Но самые основные мотивы, действовавшие в раздоре между нами, на самом деле имели мало общего с законом и еще меньше — с пророками. Я сам был братом Петруса для Джамбо. Не далее как вчера вечером я сидел и размышлял о своем чувстве вины по отношению к Джамбо. Все эти годы оно было для меня непонятным. А теперь оно вдруг стало ясным, как день. Во все другие времена у меня была привычка обсуждать его с абсурдно возвышенной точки зрения.

Как его звали на самом деле, я забыл; я слышал только только однажды, из уст судьи, проводившего допрос.

Я вспоминаю один случай на борту корабля; я попытаюсь избавиться от своего прежнего высокомерного отношения и узнать, что же произошло на самом деле. Эйм и Карлссон сидели и пили в кают-компании. Виски в те времена стоило девяносто рупий за кварту, и у нас всегда был безграничный запас этого спиртного. Джамбо был в ссоре с матросами за то, что они отказались предложить ему выпить, и позже Карлссон позволил себе растянуться на койке Джамбо. Джамбо пришел в ярость. В море занятие чужой койки является тяжким преступлением, но Карлссон только усмехнулся и остался лежать на своем месте. Джамбо вытащил подстилку из-под человека и вышвырнул ее на палубу. Карлссон тут же бросился на него, и на некоторое время завязалась веселая драка. Когда Карлссон вернулся в кубрик, он забрался на свою койку, которая находилась прямо над койкой Джамбо. Там он ослабил одну из планок и спустил свой мочевой пузырь на койку Джамбо. Началась новая потасовка, которая закончилась тем, что Джамбо с визгом выскочил на палубу и выбросил за борт постельное белье, матрас и все остальное. Это вид мести, к которому часто прибегают маленькие человечки; они наносят увечья скорее себе, чем врагу. Свои постельные принадлежности он, конечно, уже успел перетащить на палубу, прежде чем Карлссон залил его койку.

Весь этот абсурдный спектакль вызвал у меня раздражение. Пока они сердито колотили друг друга по палубе, я взял шлюпку и выловил из воды подстилку. Однако в тот самый момент, когда мне удалось перебросить мокрую массу через поручень, Джамбо подбежал и снова вывалил все за борт. Капающий матрас попал мне точно по голове, в результате чего я с плеском упал в гавань. Все это произошло в конце марта или начале апреля, и вода была жутко холодной. Я вылез и поклялся небесами, что Джамбо должен заплатить за это своей жизнью. Все мои побуждения до этого момента были побуждениями хладнокровного джентльмена и бескорыстного родителя. И он вознаградил меня, сделав все возможное, чтобы утопить меня! Но Джамбо стремительно бросился на палубу, и, конечно, я оказался не в состоянии ударить распростертого человека. Когда шкипер вернулся на борт, на корабле снова воцарилась тишина, и все матросы уже спали.

Однажды в порту Джамбо попросили подменить повара. Известно, что он никогда не мылся, и вот теперь он сидел с десятью грязными пальцами в еде. По той или иной причине шкипер вдруг обнаружил, что это ему совершенно не нравится, и дал парню по уху. Джамбо по своей природе был очень возбудимым человеком, и я никогда раньше не обращал на это внимания. Он начал кричать, как животное, после чего шкипер быстро потерял остатки самообладания, поднял Джамбо высоко в воздух и с грохотом опустил его на люк. Джамбо тут же поднялся на ноги и побежал на корму, где резко развернулся и побежал вперед, затем снова на корму, много раз туда и обратно в диком темпе, издавая при этом серию леденящих кровь воплей. Шкипер, совершенно пораженный этим зрелищем, некоторое время стоял неподвижно и молча смотрел на происходящее. В конце концов он двинулся, чтобы преградить ему путь. Джамбо, бежавший вслепую, врезался головой прямо в живот хозяина, после чего его схватили и бросили на палубу. Там, держась за одно из колен шкипера, ему вырезали прореху в штанах и выпороли, как ребенка.

Эта сцена всегда вызывала у меня желание рассмеяться. Так бывает со всеми рабами. Шесть месяцев спустя меня самого подвергли такой же порке, и в тот раз не было никакого соблазна смеяться! Но только так можно было обращаться с джамбо в порту, потому что он стоял вне закона.

Джамбо хотел умереть, но продолжал жить. Хотя шкипер дал ему денег на новую пару брюк, он продолжал ходить несколько дней в своих старых. Это было развлечение низкого качества, которое мы находили в фигуре бедняги. Джамбо щурился от ненависти, глядя на нас. Он избавился от своих штанов без сидений только после того, как шкипер пригрозил ему новым наказанием.

Однажды, в другой раз, когда мы лежали в Ронне, Джамбо исчез со всем, что у меня было. Он так обчистил меня, что на мне осталась только рубашка, в которой я проснулся. На следующий вечер он остался в Ронне под присмотром констебля. Я вернул себе большую часть потерянных вещей, но в суде Джамбо поклялся, что все это его; кроме того, у него нет родного города и никогда не было родителей. С другой стороны, он признался в дюжине преступлений, которых никогда не совершал. После недели пребывания в тюрьме он обратился в веру и стал петь гимны в своей камере.

Прошло, наверное, полгода, когда я оказался на борту шхуны, которую англичане буксировали в Леруик для тщательного осмотра. Это было во время войны. Там нас оставили лежать рядом с другим судном, и в тот вечер, поднявшись на его борт, чтобы пообщаться с командой, я вдруг оказался лицом к лицу с Джамбо. Мы сразу не заговорили, но чуть позже он отвел меня в сторону.

«Ничего не говори!» — умолял он.

Я дал ему слово, но в то же мгновение я увидел полотенце, свисающее с переборки. Оно было моим. Мама прислала мне это полотенце с моими инициалами, вышитыми на нем. Я очень горевал о его потере.

Джамбо проследил за моим взглядом и сказал: «Да, я полагаю, в некотором смысле, это твое».

«Да, да», — пробормотал я, — «в каком-то смысле так и есть».

«Ну, могу я оставить его себе? Это все, что у меня есть».

Я был ошеломлен. «Это все, что у меня есть», — сказал я.

Мое замечание совершенно не запомнилось, и он повторил свою просьбу: «Могу я оставить его себе?»

Сегодня я знаю и его, и себя лучше, чем в то время. Это было и прощение, и искупление, когда я разрешил ему оставить полотенце. Я бы предпочел сказать «нет» — зачем ему моя вещь, если у меня нет другой? Если бы при других обстоятельствах он попросил у меня мое единственное полотенце для рук, я бы сказал «нет, определенно нет», но я разрешил ему оставить его.

Мне казалось, что я никогда не смогу избавиться от этого маленького инцидента. В последующие месяцы я все больше ненавидел этого человека.

Снова прошло время, и однажды мы прибыли в Рейдар-фьорд, Исландия. Во фьорде уже стояло другое судно, то самое судно, которое мы встретили на Шетландских островах, и Джамбо все еще был на его борту. Все мои планы мести внезапно рухнули — только позвольте мне вернуть моё полотенце!

Вот это был опыт! Джамбо встретил меня в замешательстве; он был взволнован сверх всякой меры. Казалось, что остальные хотели протянуть мне руки. Один из них слегка подтолкнул меня, что было отнюдь не случайно, снял с гвоздя свои часы и сказал: «Это его собственность!».

Кровь прилила к моей голове. Джамбо подмигнул и отвел взгляд. «Эй!» — сказал кто-то. «Как каша на Борнхольме?»

Джамбо не сумел умолчать о том, что с ним произошло, но успел обменяться со мной ролями. Позвольте мне сразу же поставить это ему в заслугу: то, что мы должны были встретиться во второй раз, было действительно необычно. То, что мы встретились в третий раз, было ничем иным, как чудом.

Ситуация была безнадежной. Мой язык щелкнул во рту, и я выкрикнул какую-то бессмысленную чушь. Было достаточно ясно, к какому типу знати я принадлежу.

Наступил мрачный период. Сегодня к этому можно относиться спокойно, но в то время это казалось ужасным. К этому времени я, конечно, должен был выйти из этого состояния. Но чувство вины некоторое время доминировало в моих мыслях, и когда, наконец, было выдвинуто определенное обвинение, оно полностью меня ошеломило.

В те дни течение моей жизни странным образом менялось то вверх, то вниз. Были определенные периоды, когда я чувствовал себя в безопасности и безмятежности, но были и другие, когда я снова терял веру в себя. Но я считаю, что, в основном, я определенно был на пути к выходу из леса, вплоть до того момента, когда меня подняли на борт «Рюрика» в Копенгагене.

ОБЛИЧИЯ КОРОЛЯ АЛКОГОЛЯ

Я уже много говорил на тему выпивки и вернусь к ней еще раз, поскольку во время пребывания в море я изрядно выпил. Однако это было опьянение иного типа, чем раньше; здесь оно было разрешенным и поэтому сравнительно невинным. Больше не существовало никаких табу, которые подталкивали бы меня к невоздержанности. Я ни в коем случае не был пьяницей в том подлинном смысле, в каком я был четырнадцатилетним подростком в Янте. Пьянство — это действительно много вещей, варьирующихся от человека к человеку и от места к месту. Только сейчас я смог понять одну фазу моего употребления интоксикантов дома, в Янте: парень, который там напивался до беспамятства, казался более подходящим человеком для этого, но он был чем-то большим, потому что бутылка давала ему мощную защиту, за которой можно было скрыть свою черствость и неприспособленность к женщинам. В мире, который, кажется, решил набить себя ложью, много написано и сказано о стимулирующем воздействии алкоголя на сексуальное влечение, хотя большинство мужчин знают, что это полная чушь, и многие на практике используют диаметрально противоположный эффект алкоголя. Мужчина, находящийся в состоянии алкогольного опьянения, сразу же дисквалифицирует себя, становясь импотентом. Мальчики из Янте знали об этом; они признавали правду, потому что правда здесь служила их целям: «Я был здесь и был там, и я напился, как лорд. Потом я встретил Петру, и мы вместе ушли в лес. Но из этого ничего не вышло, потому что я пил».

Оправдывало только одно! Потому что я пил! — Как обычный парень!

Но, с другой стороны, никогда не откажешься от мысли, что алкоголь усиливает сексуальный импульс, потому что это прекрасно согласуется с целым рядом концепций, порожденных ужасом, в результате чего борьба с алкоголем предстает как замаскированная секс-блокада. С наивной настойчивостью указывают на агрессивное поведение опьяневшего, но только асексуальные авторы и пьяные люди занимаются баснями о завоеваниях — мы, другие, ничего не завоевываем; мы просто уходим и складываем головы.

Настало время пересмотреть наше представление об истории Лота и его двух дочерей. По существу, вина лежит на девочках; так было всегда. Но в том состоянии, в котором, согласно легенде, должен был находиться Лот, он не смог бы завести семью, ни большую, ни маленькую. По всей вероятности, именно он сам вложил эту мысль в головы своих дочерей во время их совместного пребывания в горной пещере: «Вот любопытная вещь, — сказал он, — но человек никогда не знает, что он делает, когда пьян». И, вероятно, он повторял свое замечание так часто, что умы девушек начинали работать. И всегда, когда они верили, что мужчина пьян, он казался им наиболее соблазнительным. Возможно, они в какой-то степени прозревали, а возможно, и нет, но в любом случае они приносили ему вино, которое он не выливал на землю, ибо Лот был человеком практичным. Втайне он вылил вино обратно в каменный кувшин, который держал в запасе. И после этого он лег, как любой подвыпивший пьяница, в результате чего на следующий день его совесть была чиста как никогда. Я рассказываю вам отвратительную историю? Я считаю традиционную еще более отталкивающей. Глубина фальсификации и услужливого злодейства, которыми обложена тема сексуальности, кажется мне значительно хуже, чем сама эта тема. Возьмем, к примеру, требование девственности; в свое время это было лишь политико-аграрным делом, теперь же оно опустилось до уровня городского предрассудка — часто даже связанного с культурой! Должна ли чистая женщина рожать моих детей! Должен ли чистый мужчина рожать их или нет — вопрос гораздо менее важный. Мы сохранили требование девственности, потому что оно служит мужчине в его вечном страхе показаться маленьким и второсортным. Женщина, на которой он женится, должна быть невежественной и без опыта, чтобы у нее не было основы для сравнения. Это жалкое беспокойство выкристаллизовалось в законе и в искусстве, и импотентный мужчина избежал позора.

Я БОЛЬШЕ НЕ ЗНАЮ КЕМ Я БЫЛ

Тот, кто вел самую ожесточенную войну с близкими родственниками становится совершенно асоциальным, когда отрывается от родной почвы. Как закупоренная бутылка, он бьется в бурлящем прибое жизни. Жизнь для него не имеет ни начала, ни конца. Оторвавшись от кровной вражды, бушующей дома, он вскоре понимает, что за пределами круга братской борьбы в Янте мир пуст. На его взгляд, все имеет один вкус, ничто не привлекает его всерьез. И когда все кажется одинаково хорошим и все кажется одинаково плохим, он выбирает линию наименьшего сопротивления, которая неизбежно ведет вниз. Так было с Эйвиндом Харре; так было и со мной. Но я убил человека, и мои странствия по миру стали еще более дикими, чем прежде. В моем случае все закончилось тем, что я вышел за рамки простой кровной мести и стал продуктивным. Если идти по нисходящему пути до самого дна, то можно снова подняться на ноги и взмыть в воздух.

Но пока этого не произошло, или если этого никогда не произойдет, бесполезно предъявлять требования к изгою. Он сразу же примет тебя за брата Петруса и изуродует. У него нет никаких амбиций в жизни, и ваши усилия будут напрасны, чтобы держать их перед его глазами. У него нет никаких планов. Он дрейфует перед всеми ветрами, которые дуют. У него нет ни веры, ни милосердия, и он имеет непреодолимую склонность все бросать в отчаянии. Он становится ленивым, когда вы ожидаете от него пылкости, он бьет вас в ответ на дружеское слово.

Поэтому передо мной стоит почти невыполнимая задача, когда я решаю описать вам, хотя бы поверхностно, каким был этот изгой. Обсуждая Джамбо, я отдавал себе отчет в том, что мои воспоминания о тех годах подделаны. Они были окрашены тем, что со временем я стал считать салонным поведением, и я наделил свои поступки благородными мотивами. Долгое время у меня была история, которую я любил рассказывать, о моем друге, который совершил убийство, потому что увидел, как плохо обращаются с маленьким мальчиком. Поэзия! У меня никогда не было такого друга! На самом деле за моей историей стояло мое собственное убийство Джона Уэйкфилда. На основе этого наброска я постепенно создал рассказ, охватывающий тот период моей жизни и все, что в нем произошло. Я всегда понимал, как это было, и у меня есть своеобразное представление о том, как это произошло:

Внутри моего мозга ползает личинка; она длиной три сантиметра, толщиной с мизинец. Он буравит мне путь и все время медленно, но верно движется; его голова — мягкая бледная голова ребенка, а глаза все время закрыты, как будто он спит. Оно живет моими воспоминаниями о периоде между тем днем, когда я впервые вышел в море, и моим бегством из Мизери-Харбор. Каждый раз, когда оно натыкается на такое воспоминание, оно устраивается поудобнее, чтобы грызть и переваривать. Мало-помалу он нашел и пережевал их все и тщательно усвоил каждое. Если бы я мог убрать этот харч и дать ему возможность обсудить банкеты, которыми он наслаждался! Какая редкая приключенческая история получилась бы. И, представьте себе, какая маленькая загадка в отношениях между полицией и владельцем такого отеля.

Но такие брюки! Это были брюки менестреля, одинакового покроя спереди и сзади, не приспособленные ни к человеческой форме, ни к какому-либо возможному использованию. Они были из тонкого хлопка, белые с позорными красными полосами, и по крайней мере на фут длиннее меня.

Люди ахнули от удовольствия, когда я вышел на всеобщее обозрение. Ни разу в жизни мне не удавалось обеспечить такое великолепное развлечение. Меня называли «белым менестрелем», и это имя позже использовал один известный комик. Я нисколько не удивлюсь, если узнаю, что, так или иначе, он был благодарен мне за свой сценический псевдоним.

Ну, а через день или два я попал в группу шведских кочегаров. Они были приятными парнями с кучей денег, и в течение двадцати четырех часов я совершенно забыл, что не всегда был одним из них. Однако среди них был один человек, который меня недолюбливал, — парень, которого звали Ян. Другие оставили меня в покое в отношении моих менестрельных штанов, когда поняли, что их шутки задевают мои чувства, но Ян, с другой стороны, продолжал преследовать меня, и я ненавидел его за это. Более того, он был сильнее меня и избивал меня всякий раз, когда чувствовал, что ему нужно немного потренироваться. Так было несколько раз. Остальные позволяли ему это делать, так как я не был шведом.

Шли дни, пока шведы не объявили во всеуслышание, что на следующее утро они уезжают из города. Мы все семеро жили в одной комнате, и отъезд шведов означал, что я снова окажусь на улице без крова.

Правда будет рассказана: Ночью я встал, влез в штаны Коротышки Яна и вышел в большой мир. Мой поступок был вполне оправдан, если принять во внимание две вещи: во-первых, Коротышка Ян был шведом, земляком Госты Юхлина, а во-вторых, я оставил ему свои менестрельские штаны. Более того, я был наказан за свой поступок — вскоре мне стало ясно, что в штанах Коротышки Яна живет злобная форма животной жизни!

Но обо всем этом я не думал. Я думал о о прокаженном Джамбо.

ПУТЕШЕСТВЕННИК

Я продолжал жить так, чтобы привлекать к себе меньше внимания. Мир оказался менее изобретательным в выборе способов поиздеваться надо мной, но все же решил дать мне передышку: установилась ненастная погода, дождь шел и днем и ночью, непрекращающийся ливень. Каждый день я проводил как можно больше времени в приемной начальника пароходства. Двадцать раз в день он бросал на меня презрительные взгляды и плевал в мою сторону, но так и не смог устроить меня на борт какого-нибудь судна. До сих пор я чувствую запах той комнаты, воняющей потом и сырой одеждой. Пол, мокрый от следов множества ног, отражал уныние комнаты. Снаружи шел дождь; время от времени мимо проносилась человеческая фигура, склонившаяся под проливным дождем.

Однажды случилось нечто из ряда вон выходящее. Меня разбудил крик начальника пароходства, который распахнул дверь своего внутреннего кабинета: «Рядовой матрос! Трехмачтовая шхуна „Виолен“. Есть ли здесь руки для винджаммера?».

«Это я!» воскликнул я в замешательстве. «Куда она направляется?»

Мужчина жевал табак, и я видел, что он задается вопросом, что это может для меня изменить. «Она отправляется в море», — сказал он. «Откуда, черт возьми, мне знать, куда она направляется? Для вас это все равно, не так ли? Позвольте мне взглянуть на ваши бумаги».

Я передал их.

«Что это у тебя за дурацкое имя?» — спросил он.

Я вежливо улыбнулся.

Он перебирал мои бумаги. «Я оставлю этот мусор здесь», — сказал он. «Идите и дайте шкиперу взглянуть на вас».

Я выскользнул на улицу. Но, как вы понимаете, мне было нелегко прийти в себя, хотя бы для того, чтобы выйти и дать кому-то посмотреть на меня. Я кое-что слышал о законе инерции. В то время мой случай был таков, что я не мог повернуться от одной вещи к другой без того, чтобы кто-нибудь не дал мне хорошего пинка. Сейчас я обнаружил, что стою на улице, и мое настроение было в высшей степени меланхоличным. После столь тяжелого времени, как у меня было, работа была в поле зрения, но, несмотря на это, я не мог изменить свой образ жизни. Мне всегда было очень трудно знакомиться с новыми людьми. Я заранее был уверен, что они будут только смеяться надо мной. Одна из девушек в порту прошла мимо меня. «Рыбий глаз!» — сказала она. Я был на грани того, чтобы упасть на землю. Да, очевидно, у меня были глупые глаза. Я всегда это знал.

Казалось, что все вдруг отвернулось от меня; город, гавань и человечество в целом казались враждебными; или, возможно, это я сам внезапно погрузился в меланхолию.

Пришел юноша и остановился передо мной. «Спички!» сказал он.

Я дал ему несколько спичек. «Возьми весь коробок!» — сказал я безрассудно. «У меня есть еще один».

«Хорошо», — сказал он. «Сигареты есть?»

И я отдал ему свою пачку сигарет, на покупку которых у меня ушел целый день, когда я топтался по улицам со шнурками, чтобы заработать достаточно денег. Я вдруг обнаружил, что не могу ему отказать. С моей стороны это был настоящий идиотизм.

Удрученный, я слонялся без дела, изучая то, что видел в витринах магазинов. Времени у меня было предостаточно. Вряд ли шкипер будет ждать меня прямо сейчас…

На пороге стоял тот самый юноша, который отнял у меня сигареты; он разговаривал с неприятной девушкой, которую, очевидно, избили ночью. Я подслушал их разговор:

«Ужасный дурак», — сказал парень.

«Да, он не выглядит слишком умным», — согласилась девушка.

«Homo», — сказал он.

«Он преследовал тебя?»

«Конечно. Он стоял прямо здесь и нагрузил меня сигаретами и спичками».

«Да, но разве ты не видела это по его лицу!»

Я прошел вне пределов слышимости. Да, от меня можно было ожидать практически всего. Ха! И тут появился капитан пароходства; его взгляд, казалось, пронизывал меня насквозь. Это было ужасно, и я метался по улицам, как сумасшедший, направляясь к шхуне «Виолен».

Такова жизнь искателя приключений! Таков фон для его романтических историй! Авантюрист — это человек, которого ведет кольцо в носу; он попадает из одной ситуации в другую и, получив пинок под зад, спотыкается в третьей.

На борту «Виолена» шкипер внимательно осмотрел меня и с удивлением сказал, что я могу ему пригодиться. «Пойдемте со мной к судовому мастеру», — сказал он, и я пошел за ним по пятам, как верный пес. Время от времени он бросал мне снисходительные слова, но это нисколько не облегчало страдания жизни, которую я знал. Я не осмелился убежать один, но всерьез подумывал о том, чтобы толкнуть шкипера под колеса какого-нибудь проезжающего мимо автомобиля — я до сих пор вижу, как мимо прогрохотал какой-то тяжелый грузовик…

Было раннее утро. В подвальной питейной шла подготовка к новой ночи; женщина возилась с мылом и водой, за столиком лениво сидела иностранка со своим утренним пивом. Официант был глубоко поглощен беседой с ней, его жирная спина напоминала огромное жаркое из баранины. Я отмечал все с болезненной тщательностью. Здесь условия были не очень приятными, но перемены для меня были бы еще хуже.

Меня записали на «Виолен» и приказали явиться на борт в тот же день. Но как только шкипер покинул меня и я остался один, я прекрасно понял, что мне никогда не подняться на борт этого судна. Ленивый, неповоротливый, нерасторопный, неуклюжий, я смертельно боялся всего нового, хотя старое было, по всем законам разума, в тысячу раз хуже. Когда меня посадили за бродяжничество, я думал, что они строги ко мне, но когда я привык сидеть в тюрьме, мне захотелось плакать над дряхлостью человеческой природы, когда они снова вышвырнули меня на свободу.

ДРАКА В ОТЕЛЕ «ЭКВАТОР»

Я бродил по улицам, пытаясь забыть трехмачтовую шхуну «Виолен». Мне это почти удалось, но настроение было удручающим. И тут случилось так, что я встретил Желтую Лауру, которая была подругой Госты Юхлина. Она решила пригласить меня поехать с ней в отель «Экватор». Были ли в этом месте спальные комнаты, я не знаю. То, что я там увидел, — это барная комната площадью около семидесяти футов, всегда забитая до отказа пьяными моряками. Из-за дымки табачного дыма невозможно было видеть перед собой больше, чем на расстоянии вытянутой руки. На возвышении за стойкой сидел непомерно тучный хозяин заведения, его колоссальный живот, похожий на мешок сена, безвольно свисал с таза.

За столом в одном из углов комнаты спорили несколько пьяных финнов, и Желтая Лаура сразу же направилась в их сторону. «Пойдемте», — сказала она, и мы сели за их стол.

Я сидел там мокрый и несчастный, а Лаура быстро завела разговор с одним из финнов. Плохой воздух — это то, чего я никогда не переносил, и вскоре меня охватило чувство тошноты. Однако у меня не было желания покидать это место. Один из финнов начал делать непристойные предложения Лауре. Она издала блаженный писк, после чего ее подхватили и положили на стол среди множества бутылок и стеклянной посуды. Один из мужчин задрал ей юбки, а другой вылил пинту пива на некоторые открывшиеся части тела. Усталый и больной, я видел все это как бы сквозь пелену. Владелец с некоторым раздражением следил за представлением, но ничего не говорил. Поймав его взгляд, Лаура резко встала из-за стола, нахально отряхнула юбки и ушла.

В этот момент один из финнов, который до этого момента спал, положив голову на одну руку, вдруг с криком вскочил на ноги, смахнул стакан на пол и заявил, что убьет нас всех. Владелец вскочил, схватил его сзади и вышвырнул из заведения; жертва упала на пороге с громким стуком, дверь захлопнулась за ним, и ключ провернулся в замке.

«Вы что, не можете вести себя спокойно?» — крикнул хозяин. «Там в номере больной человек в постели».

Снаружи финн создавал страшный шум. Когда шум утих, хозяин отпер дверь. Тишина, однако, была лишь ловкой уловкой. Ведь в дверях стоял финн с револьвером наизготовку. Владелец быстро, хотя и с трудом, отступил, его жирное лицо исказилось от страха. Я соскользнул со стула и, как крыса, скрылся за ящиком с пустыми бутылками. Раздался выстрел. Мое стремительное отступление, очевидно, смутило финна, так как он внезапно выстрелил в меня. В этом мире все без исключения страдают невиновные в том числе, и в этот момент мне показалось, что кто-то воткнул иглу мне в зад. Я издал рев, подобный реву противотуманного горна. Видите, как близко я подошел к тому, чтобы лишиться жизни той ночью в отеле «Экватор»! Финн танцевал, как дервиш, продолжая стрелять из револьвера; его последний выстрел попал владельцу гостиницы в живот и опрокинул его на спину. Он лежал и бил каблуками по полу. «Хух, хо-ох!» — ревел он, молотя ногами вверх-вниз, хотя огромный купол его живота все время оставался неподвижным. «Хо — о! Хо — о!»

Присев на корточки, финн начал недоверчиво обстреливать ящики с пустыми бутылками из-под спиртного. Повсюду сыпались осколки стекла, и при каждом выстреле я издавал рев своего противотуманного горна. Остальные гости перевернули столы и укрылись за ними в самой гуще схватки. Продолжая стрелять, финн вдруг завел песню о корабле, севшем на мель у Молуккских островов. Он послал пулю в потолок, начал размахивать руками и в конце концов сумел прострелить себе руку. С ревом он выронил оружие. В тот же момент дверь распахнулась, и в помещение ворвались два констебля. Не давая себе времени оценить ситуацию, они бросились туда со всех ног. Быстро, как вспышка, они повалили финна-убийцу; он обмяк, как будто его ударили молотком; после этого два офицера прошли через это место, как ласки через курятник, укладывая на землю, не обращая внимания кто он и что делает, каждого, кто им попадался. Дух викингов не умер!

Действительно ли я хотел покинуть шхуну «Виолен»? Вряд ли! Если бы только нашелся человек, который мог бы затащить меня на борт! Однако когда на следующий день шкипер получил сообщение, что он может прийти и забрать меня из тюрьмы, он взял вместо меня другого человека, и через некоторое время я снова оказался на улице. Но почему меня бросили в камеру для пьяниц? Я был слишком жалким трезвенником. Но к тому времени я уже приобрел кое-какие отличия — этот Эспен, он был отнюдь не глуп — уже дважды ему удавалось выйти сухим из воды — дважды полиция не могла доказать мою вину.

Когда я вспоминаю этот период своей жизни, свою лень, свою пассивность, свою глупость, я отчетливо вижу парня, известного тогда как Эспен Арнакке, юношу, который сбежал из Янте не для того, чтобы победить, а для того, чтобы никто не видел, как он тонет. Дальнейший путь был уже совершенно ясен и отчетлив — вниз, все ниже и ниже, бродяга, бродяга, который закончит свою жизнь на какой-нибудь мусорной куче.

Пусть всегда все заканчивается именно так. Я не из тех, кто отрицает многообразие возможностей жизни. И все же, по правде говоря, за последнее время я пережил изрядное количество лет, которые вряд ли можно назвать годами бродяжничества. Мертвое дерево зазеленело после того, как Джон Уэйкфилд встретил свой конец в Мизери-Харбор.

ОГОНЬ ИЗ АМБАРА АДАМСЕНА

Однажды я осознал, что наступила весна. И все, что произошло в тот день, казалось, что так и должно было быть: Я обратился к судовому мастеру, получил работу и сразу же проводил своего нового шкипера на борт судна. Это была маленькая шхуна, занимавшаяся только балтийской торговлей. Мое лето на Балтике было приятным; работа была тяжелой, поскольку при таких коротких переходах между портами приходилось постоянно заниматься погрузкой и выгрузкой грузов. Когда наступила осень, я ушел с нее на «Рюрик».

Но за несколько дней до этого я получила письмо из Янте: моя сестра Агнес уплывает в Америку к тете, и я могу проводить ее, если захочу, когда она будет уезжать.

Здесь было необыкновенное повторение моего ухода от Янте, того любопытно трудного расставания. Мы стояли лицом друг к другу, как два мертвых существа. Настоящее использование языка — это то, чего никогда не обретешь в Янте — только ряд словесных клише, отражающих закон Янте. Агнес тоже была сыта по горло. Но даже если мы так и не научились говорить, мы, тем не менее, сохранили способность человека в трудную минуту найти выражение без слов: Агнес поцеловала меня.

Это была форма, которую мы никогда не использовали в Янте.

Она была моего роста, высокая, красивая, крепкая девушка, но она казалась такой странно старой, когда стояла там со всеми своими шестнадцатью годами, пока вдруг она не обняла меня яростно, поцеловала так, как ни одна другая женщина не целовала меня до сих пор, завершила поцелуй маленьким криком и перепрыгнула через трап.

Прошлой ночью я некоторое время лежал без сна и снова видел в видении этот серый корпус корабля, выходящего из устья гавани и выбрасывающего в бледное октябрьское небо клубы черного дыма. Корабль, который, где-то внутри своей уменьшающейся формы, уносил мою сестру Агнес. Что я видел тогда и что осмелился рассказать сейчас? Она появлялась то при свете дня, то в темноте, постоянно меняясь, на протяжении всей моей жизни, но в тот раз, когда она отплыла на корабле в Америку, она появилась в темноте. Вскоре после этого она вернулась домой. Но когда я вернулся в Янте, ее уже не было.

ЯСТРЕБ И ТЕТЕРКА

Существует легенда о ястребе и тетерке. Они брат и сестра, но сами этого не знают, а ястреб не знает более прекрасного занятия, чем охота на тетеревов. Когда они несутся над болотами и топями, тетерка обращается к ястребу с просьбами на языке, который он не понимает, потому что это язык старых дней, когда они вместе лежали в гнезде под крылом матери. Ястреб не понимает, но свирепеет еще больше, и вскоре он глубоко вонзает когти в плоть кричащей тетерки. Он рвет свою сестру, так и не узнав, кто она на самом деле. Он не узнает ее, пока не увидит ее кровоточащее сердце.

Затем он отпускает свою сестру и дикими глазами смотрит на лес. Через некоторое время он улетает и садится на самую верхнюю ветку самой высокой сосны, которую только может найти. Он плачет, и все живое ищет укрытия: и дрозд, и мышь, и лось, и медведь.

Они ищут укрытия и прячутся, все твари полевые, большие и малые; каждый ищет убежища по роду своему…

Тогда мы начинаем второй раз жить на земле, и жена и дети — это новая глава. Но разве это что-то иное, чем старая — победа, неумолимо сочетающаяся с поражением?

МЕРТВЕЦ ИЗ МИЗЕРИ ХАРБОР

После того, как прошло много лет, и я некоторое время прожил с Гьятрид и двумя детьми в Янте, я все еще чувствовал, как ноющую рану, тот факт, что Агнес не было там. Однажды вечером, во время прогулки, боль от этого напала на меня с полной силой, и я был как человек, шатающийся по дому с ножевой раной в груди: Агнес здесь нет! Я шел домой по тихим и пустынным улицам, где звук моих шагов эхом отражался от домов: Агнес здесь нет! Агнес здесь нет! И тогда мне показалось, что кто-то идет за мной в полумраке по спящему городу Янте — мертвец из Мизери-Харбор. Он весело шагал за мной и смеялся мне в затылок. Слезы брызнули у меня из глаз, когда мы шли вместе, в ногу, как два солдата. Эти его холодные губы, они почти касались моего уха, когда он произнес своим резким голосом: «Нет, Джордж, Агнес здесь нет!»

Дул ледяной ветер, когда я протискивался через парадную дверь, добираясь до дома. Неужели он проскользнул вместе со мной? Я вошел в маленькую комнату, где мы жили с двумя детьми. Я поставил стул напротив двери, которая не защелкивалась, но не стал зажигать свет. Когда я забрался в постель к Гьятрид, мне показалось, что на сердце ослабли тиски. Я вытянул конечности и почувствовал себя каким-то спасенным, когда ощутил тепло человеческого существа, от которого не собирался отказываться в обмен на какую-нибудь тень или призрак…

Агнес, Ева, Гятрид — это действительно так, если ястреб не раскроет сердце первой тетерки, то успех может быть ему обеспечен со второй или третьей. Сдаемся ли мы когда-нибудь, не дойдя до этого момента?

С ТЕХ ПОР ПРОШЛО МНОГО ВРЕМЕНИ

Я не видел Агнес с того дня, когда она уплыла в Америку двенадцать лет назад, но однажды я узнал, где она живет в Штатах. Агнес была прекрасной девушкой, и годы придали ей мудрости. Мы сидели, мы двое, которые были вместе в Сказочной стране, уже не узнавая собственных голосов. Отца и матери, которые были такой большой силой в нашей жизни, больше нет. Наших братьев тоже больше не было. Мир был ярким и по-осеннему открытым. Ужас был почти мертв, почтовый ужас, который держит нас в своей железной хватке, когда он неумолимо приковывает друг к другу тех, кто не должен принадлежать друг другу. Это прежде всего ужас ради ужаса, ибо если бы мы могли обрести наших сестер, мы вряд ли хотели бы их обрести и не бояться других.

БЕЗДНА

В то лето, до отъезда Агнес за границу, я почувствовал небольшое улучшение своего состояния, но именно тогда я присоединился к «Рюрику».

Любопытно, что при встрече со шкипером «Рюрика» спустя долгое время, без каких-либо признаков узнавания с его стороны, я не был сильно потрясен, тогда как даже сейчас, когда я вспоминаю дни, проведенные на борту его судна, в определенные моменты меня может охватить внезапная паника.

Тогда произошли события, которые погрузили меня на большую глубину, чем я когда-либо падал с тех пор, и пытаться выбраться из этой ситуации было все равно, что пытаться выбраться из зыбучих песков. И действительно, правильно, что я больше не боюсь этого человека, теперь, когда он не может сказать ничего такого, что могло бы вызвать в памяти Мизери-Харбор. Прошлое доставит больше хлопот ему самому, чем мне, как он прекрасно понимает, если я скажу ему всего несколько коротких слов. Если он узнает, что я жив, он, конечно, свалит вину на меня — я сбежал! Но он недолго будет пребывать в этом заблуждении, если мы встретимся лицом к лицу. Я боюсь времени и обстоятельств, но не человека. Нет, вам никогда не будет дано окончательное откровение о событиях моего прошлого, которые, возможно, потому, что они были так тяжело нагружены слезами и отчаянием, приняли такие огромные размеры — я действительно не могу сказать. Я встречал многих людей, но если бы я пробежался по списку, чтобы решить, кому из них я мог бы решиться полностью довериться, я не нашел бы никого. И это, по другим причинам, кажется почти смехотворным в моем конкретном случае, потому что, если бы я откинул завесу, даже самый совершенный тупица в мире быстро сдался бы и сказал: «В конечном итоге, по моему убеждению, он был вынужден убить Джона Уэйкфилда по той причине, что Джон сделал то, что сделал».

Вряд ли этого будет достаточно, чтобы добиться для меня оправдательного приговора со скамьи подсудимых. Но я хотел бы увидеть судью, который не дрожал бы в своих сапогах. Хотя — видит Бог — идеалисты слепы, а прагматики не позволяют левой руке знать, что делает правая.

ВОСКРЕШЕНИЕ

Опасно представлять инциденты простым упоминанием; это вредит делу, я знаю, но я верю в свое дело настолько искренне, что не боюсь его повредить. По поводу того, что я сделал в «Мизери Харбор», мой дух никогда не успокаивается. Но и не боится. Это состояние души нашло свое выражение в любопытном сне, который я пережил не так давно: Я шел по улицам Осло по дороге в Виппетанген. Люди поворачивали головы, чтобы посмотреть на меня, но это не вызывало у меня особого беспокойства. «Ну и пусть, — подумал я про себя, — ведь мой внешний вид сегодня действительно странный». И я опустил взгляд на себя. На ногах у меня была пара поношенных и совершенно грязных гимнастических туфель, а брюки, поддерживаемые лямками, были в таком же неприглядном состоянии. Кроме вышеупомянутых вещей на мне была только заплесневелая рубашка, воротник и манжеты которой были оторваны.

Пока я продолжал идти по улице, никто не оборачивался и не шел за мной; люди просто замирали на месте и смотрели на меня. Незнакомые друг с другом люди обменивались несколькими замечаниями, глядя на меня. Один констебль, похоже, хотел задать мне вопрос и нерешительно проследовал за мной некоторое время, прежде чем отказаться от этой идеи.

Но внизу на набережной я встретил несколько человек, которые часто видели меня раньше. Они побледнели при виде меня и замерли, разинув рты. И после того, как я прошел мимо них, они стали медленно следовать за мной. Они не говорили друг с другом ни слова. Когда кто-нибудь пытался сделать замечание, остальные сразу же смущались. Дойдя до корабля, я собрал толпу последователей числом около пятидесяти или более человек, но все они делали вид, что поглощены чем-то другим, каждый раз, когда я поворачивал голову, чтобы посмотреть на них. Когда я поднялся на борт, помощник пристально посмотрел на меня; он уставился и медленно поднял руку к глазам. Он пошел прочь, но резко повернулся, чтобы в последний раз внимательно посмотреть на меня, прежде чем исчезнуть.

Весь корабль гудел от голосов, которые бормотали и шептались, но ни одна душа не приблизилась ко мне, где я сидел. На набережной было много людей, но ни один из них не поднялся на борт.

Затем вся команда, как один человек, протиснулась вперед к носовой палубе, где я сидел; неподалеку они остановились в тесном бормочущем строю. Казалось, они по-прежнему старались скрыть, что все они обсуждают именно меня. Но в конце концов один человек вышел из гипнотического состояния и обратился ко мне: «Скажи, как тебя зовут?»

Я посмотрел на мужчину, так как это обращение показалось мне странным.

«Куда вы направляетесь?» — снова позвал мужчина.

«Я направляюсь в Хвальстад».

При этом все узнали мой голос, и по толпе, сгрудившейся рядом на набережной, пробежало волнение.

Я поднес руку к горлу и ощутил рубец, оставленный там петлей. Как долго это длилось, казалось, что прошло несколько недель с момента моего повешения! И вдруг я презрительно рассмеялся над всеми этими людьми; я подмигивал им и пел под нос:

«В счастливый день, в счастливый час

Кружимся мы смеясь,

Но кто готов на смертный зов

В петле пуститься в пляс?»

Казалось, они были недовольны моей песней, скорее чувствуя. что у меня есть повод для праздника.

Больше ничего не осталось от моего прежнего охотничьего состояния души — того времени в моей жизни, когда все двери были открыты, даже двери в самые глубокие подвалы моей души, где черти безумно входили и выходили, как охваченные паникой постояльцы по коридорам пылающего отеля — мертвые ушедшие дни бросались на меня с бледными кричащими лицами. Но теперь мне часто приходится задумываться о том, действительно ли в том эпизоде было что-то совершенно абсурдное, ведь когда больше не на кого кричать, можно кричать на своих дьяволов и стать с ними закадычными друзьями…

ИТОГОВЫЙ ОТЧЕТ

Когда человек приходит в движение, он никогда не знает, куда он может прийти. Я никогда всерьез не верил, что своими монологами смогу достичь желаемого места. Тем не менее, я это сделал. Если бы я попытался сейчас свести баланс и закрыть свои книги для вас, это оказалось бы трудной задачей, и мне, вероятно, пришлось бы начинать все сначала.

Но я оставил позади то, что мучило меня, причиняло мне страшные раны и гнало меня с места на место, как разбойника.

СЧАСТЛИВЫЙ ЧЕЛОВЕК

Мы приближаемся к концу моей сказки — я завершу ее самыми счастливыми воспоминаниями — я начал с одной Сказочной страны, а завершу другой.

Когда я сошел на берег в Дэдманс Пойнт на Ньюфаундленде, меня ждал нелегкий путь. Шкипер разложил морскую карту на крыше рубки с несколькими тяжелыми предметами по углам, чтобы ее не сдуло, а сам стоял и обсуждал курс с помощником. Но море интересовало меня меньше, чем земля. Я слушал. А поскольку карта все еще оставалась на крыше рубки после того, как меня сменили у руля, я подошел к ней и впился в нее глазами так тщательно, что она, до сих пор не выходит у меня из головы.

Как далеко от Дэдманс-Пойнт до ближайшей деревни, я не мог понять. Я уловил лишь общее направление и запомнил название — Кошачья гавань. Это английская версия Каттена, названия, применяемого к стольким местам вдоль побережья Норвегии, и в каждом случае это место, где кошка стоит и ждет, когда рыбак вернется домой.

Здесь не было ни следов дороги, ни признаков человеческого жилья. Береговую линию невозможно было проследить, так как в большинстве мест горы отвесно поднимались от моря. Немного в стороне от берега была горная гряда, которую мне пришлось несколько раз пересекать, чтобы не зайти слишком далеко. Я провел целую ночь в горах, и это было нелегко, потому что я был почти голый. На следующий день я увидел вдали Кошачью гавань и к вечеру добрался до места назначения. Денег у меня было ровно три с половиной доллара. Это было очень кстати, ведь не так-то просто продержаться два полных дня без еды. Я купил у торговца самые необходимые мне вещи, не проронив ни слова. Я уверен, что коренные жители Кошачьей Гавани будут помнить мой визит до сих пор! Я нашел пару мешков, которые взял с собой; я использовал их, чтобы накрыться ими на следующую ночь, но утром я оставил их и отправился дальше. Через некоторое время я добрался до местечка под названием Уэсливилль и там остановился, чтобы украсть буханку хлеба из открытого склада, прежде чем продолжить свой путь. Расстояния между поселениями были огромными, и на всем пути мне не встретилось ни человека, ни зверя — только мрачные и бесплодные горы. От Уэсливилля я проскакал около сорока пяти миль в юго-западном направлении, когда наткнулся на железную дорогу. Там я устроился на работу в местечке под названием Баттс-Понд.

Названия мест в этой части света всегда были дороги моему сердцу, и я до сих пор могу вспомнить десятки из них — все они звучат красиво для моего слуха. В сущности, это была мерзкая страна, бедная почвой и бесплодная, но именно там я обрел свою потерянную Сказочную страну. Ибо я был одинок и свободен, когда бежал по своему веселому пути; за спиной в мире лежали Рюрик, Янте и все, что я знал как поражение. Редко когда я был на высоте в такой степени, как по пути от Дэдмэнс-Пойнт до Баттс-Понд, но и такого периода духовного процветания я тоже никогда не переживал. Можете не сомневаться, это была не жалкая фигура, которая позволила холодному октябрьскому дождю биться о свою обнаженную плоть во время этого путешествия! Я пел песню и поглощал мили, не заботясь о том, куда судьба направит мои ноги — мне нужно было только держаться берега, и со временем на моем горизонте должна была появиться какая-нибудь маленькая деревушка с названием, которое запомнится навсегда…

Все было достойно запоминания; я ликовал от всего, что видел, и запечатлевал это в своем мозгу. Я отмечал каждое насекомое и каждое дерево, которое попадалось мне на глаза. Я был один и внезапно снова стал натуралистом. Я изучал карты на железнодорожных станциях и разговаривал с разными людьми, впитывая всеми порами все знания о стране, которые он мог предложить. Я полностью усвоил жаргон простого люда и был просто поражен, когда позже столкнулся с «правильным» английским, который показался мне совершенно другим языком. Интересно, много ли европейцев владеют достоверной информацией о Ньюфаундленде, его формах жизнеобеспечения, географии, климатических условиях, флоре и фауне, а также могут проследить его политическую историю? Его географические названия сами по себе представляли предмет исследования и разожгли мое воображение жизненным импульсом — большинство этих названий можно отнести к человеку, который первым прибыл в определенное место или каким-то образом прославился там; другие происходят от названий животных, обнаруженных в непосредственной близости. Это совершенно новый мир, и названия его мест не стерлись за несколько столетий. Дир Пойнт, Дак Харбор, Игл Маунтин, Харевуд, Сильвер Фокс Лэндинг, Линкс Коув — эти названия эхом отдаются в моем сознании. И разве можно не увидеть, с какой радостью мореплаватель мчится домой в порт, когда местам даются такие названия, как Heart's Content, Flower Cove, Paradise Harbor? Но вдоль побережья и среди скалистых островов, окаймляющих его, были не всегда довольные люди, которые давали имена местам, которые они знали: Мизери Пойнт, Мэдмен Айленд, Дарк Хоул, Дэдменс Пойнт, Уорк Харбор, Уитлесс Бэй, Хэнгри Гроув, Деспайр Бэй.

По пути я постоянно собирал крупицы информации. Ньюфаундлендский рабочий — это мигрирующая душа: зимой он цепляется за лес, а летом — за море. Я слушал и видел. Память не обманывает меня, когда я вспоминаю, что в течение нескольких месяцев я жил славной жизнью, хотя был беден, голоден и оборван. Новые, доселе неизведанные источники вливали в мою душу свои чистые и искрящиеся воды. Что именно происходило во мне, я не мог понять в то время и, вероятно, даже до сих пор не понимаю до конца. Но я создал небольшую философию по этому поводу. Обычно утверждают, что безработица и голод наполняют разум болью, но не может ли быть так, что к истине ближе обратное? Когда разум до краев наполнен страданием, человек не может продолжать работать — и он считает, что ему плохо из-за безделья, хотя на самом деле раньше ему было не лучше. Не поймите меня неправильно: это верно, конечно, лишь в ряде единичных случаев. Но разве люди, чувствуют себя счастливыми только потому, что ведут относительно обеспеченное существование? Я был бродягой и никогда не думал о завтрашнем дне. Я пел песни и позволял каждому дню быть радостным.

И, видите ли, это была еще одна форма однобокости, которая заставила меня рассказать вам лишь немного о моих мирских радостях и много о горестях, которые меня постигли. Я понимаю, как легко у вас может сложиться впечатление, что я плохо смотрю на все свое прошлое. Но ничто не может быть далеким от истины; это только то, что я был вынужден вычерпать те вещи, которые в своем совокупном эффекте могли помочь мне. Когда я замечаю всю горечь вокруг себя, я ни на минуту не сомневаюсь, что принадлежу к самой веселой части человечества, и готов разразиться смехом над собственными глупостями задолго до того, как их заметят другие.

Мое солнце продолжало восходить до второго месяца, когда я работал лесорубом в Харевуде. Затем, когда я почувствовал, что мое чувство безопасности начинает слабеть, я двинулся дальше. Счастье снова улыбнулось бродяге; он бродил по городу и не был ни глуп, ни ленив; он больше не сторонился прекрасного пола и каждый раз заново брался за сердце, когда решался посмотреть девушке в глаза.

МОГИЛА ПОД СВЯТЫМ КАМНЕМ

Я уже рассказывал вам о том, что теперь, чтобы увидеть могилу Джона Уэйкфилда, я должен вернуться назад во времени, и я попытаюсь сделать это в этом месте. Мне кажется, в этом есть что-то от настроения, которое испытывает человек, когда, выйдя из тюрьмы, слышит, как за ним захлопываются тяжелые железные ворота. То, что я сделал, я сделал очень, очень давно.

Я мучился от этого, я страдал от этого, пока не измучил себя повторением того, что это было давным давно. Но напрасно я ищу искупления. Я слышу все, что скажут благожелательные люди, что скажете вы сами. Это будут слова без резонанса, как политические призывы в газете.

Ибо, когда я стою перед фактическим обстоятельством, мое оправдание разбивается вдребезги. Он провоцировал меня, он мучил меня; он забрал ту, которую я любил. Он хотел видеть мои страдания и использовал все известные ему средства.

Я прибыл из Янте, с Рюрика. У меня возникло желание убить какого-нибудь человека, не имея в виду конкретную жертву. Я был охвачен страхом и ненавистью, меня тошнило от безответной любви. Я страдал от старого и нового суеверного убеждения, что убивать — это моя судьба. Менее чем за час до этого я слышал, как Ева причитала и стонала под ним, и он знал это.

В конце концов он сделал самое худшее, что мог сделать.

Если бы произошла настоящая потасовка, если бы он упал, ударился головой и умер в результате этого — тогда это было бы другое дело, я уверен. Но этого не произошло. Я взял нож и зарезал его.

Видите ли, там встретились два человека из Янте, и один из них убил другого. Тот, кто остался в живых, много лет думал только о том, как придумать оправдание своему поступку.

У мертвого человека нет голоса. Если бы он мог сейчас говорить, что бы он сказал о себе и иностранном моряке? Теперь, когда я сказал свое слово, мертвец должен быть допущен к вам и рассказать об иностранце, которого он встретил сначала в Харевуде, а затем в Мизери-Харбор, рассказать о своем детстве и всех своих последующих годах, и почему он преследовал Эспена Арнакке. Смею сказать, что, хотя он мертв и лежит в безымянной могиле, которую я, возможно, никогда в мире не смогу найти, я своей речью в защиту пробудил его голос. Он дышит над языками многих живых людей. Души Янте заранее знают, что они скажут о рабе, который совершил побег, потому что не заботился о формальностях, и который сказал: к черту их мудрость.

Возможно, это слишком большая надежда на то, что я смогу полностью забыть его. Он слишком глубоко вовлечен в мою жизнь, как до, так и после, для этого. И его смерть заставила меня думать не в соответствии со стандартами слащавых людей с помощью меловых линий и священной логики, а так, как я теперь могу учить. И это принесло мне радость, глубокую и разнообразную. Но трудно поставить точку, трудно найти последнее и решающее слово. Теперь, когда я полностью готов к встрече с ним за могилой, я также совершенно уверен, что могу избавить себя от любых ожиданий на этот счет. Когда гаснет свет, нет смысла искать пламя.

Именно по этой причине убийство является самым тяжким из преступлений. Жизнь — это то, на что мы не должны посягать даже относительно наших врагов. Уступая убийству и желанию убить, мы лишь утверждаем собственную слабость.

Но теперь, во всяком случае, я попытался рассказать правду настолько полно и точно, насколько я сам ее вижу, по вашей просьбе и под свою ответственность. И вот доказательство того, что я действительно почти достиг дна в этих своих самообвинениях: мой интерес к выяснению отношений с другими почти умер.

СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ МЫ БУДЕМ СИДЕТЬ У ОГНЯ, И ЭСПЕН НЕ УМРЕТ

Я думаю, что если бы я, а не Джон, в конце концов, получил ту, в которую был влюблен в то время — Еву, которую я любил более страстно, чем любую другую женщину вне круга Янте — я, вероятно, сидел бы сегодня в Мизери Харбор, честный человек, отец десяти детей, член Евангелическо-лютеранской церкви, возможно, даже опора церкви. И, конечно, тогда я должен был знать о Янте очень мало — не больше, чем знают сами жители Янте. Вечером, отложив аккордеон, я, возможно, говорил о маленьком городке к востоку от солнца и к западу от луны, а мои дети забирались ко мне на колени и требовали, чтобы я больше рассказывал им о том времени, когда я был маленьким мальчиком в стране за морем.

Мечта осуществилась, но сначала я должен был быть сражен, как я полагал в последний непоправимый раз. Ты забрал ее у меня, Джон — но что нам было с ней делать, каждому из нас? Мы оба верили, что в мире существует только одна женщина, и она всегда принадлежит другому. Но путь к свободе ведет в сторону от любой веры в единственную и неповторимую.

Пока мы верим в эту доктрину о единственной и неповторимой, мы враждуем со всем миром. Возможно, уже слишком поздно, но у меня есть желание изменить свое отношение.

Я не член общины, не столп какой-либо церкви, но даже в этом случае я не так уж далек от того, что могло бы произойти. Дети забираются ко мне на колени и настойчиво повторяют:

«Папа, расскажи что-нибудь. Расскажи нам о том, как ты был маленьким мальчиком в чужой стране и о всех наших разных дядях. Расскажи нам что-нибудь хорошее о дорогом дяде Айнере».

Если я говорю, что мне нечего сказать им сегодня вечером, они дергают меня и ужасно обижаются: «О, нет, ты говоришь неправду! Ты такой старый и прожил столько, много, много, много лет! О, дорогой, тебе действительно есть что нам рассказать!»

И Гьятрид с улыбкой смотрит на свою книгу, так что значит, сказка все-таки будет.

И я рассказываю вечно непонятную сказку о том, что человек растет.

Но больше всего им нравится слушать о тете Агнес.

ЭПИЛОГ

Во внутренних районах Ньюфаундленда есть гора — Халфвэй-Маунтин. Она круто поднимается из довольно ровного лесного массива и поэтому кажется несколько более возвышенной, чем есть на самом деле. Я оцениваю ее высоту примерно в шестьсот пятьдесят футов, а чтобы обогнуть ее основание на равнине, требуется целый день пути. Я обошел ее во время охоты, и было любопытно наблюдать, насколько совершенно другой может быть эта гора каждый раз, когда я проходил немного вперед и поворачивался, чтобы посмотреть на нее снова. Можно представить тысячу различных описаний горы Халфвэй, и все они будут одинаково точны. Я чувствую сильное желание сказать вам это сейчас: гора огромна и многогранна, но тот, кто лежал в цепях на земле, видел Халфвэй-Маунтин только с того места, где он лежал.

Примечания

1

«Naturam expellas furca, tamen usque recurret». — Гони природу в дверь, она войдет в окно. — прим. переводчика

Content

Аксель Сандемусе
Беглец пересекает свой след

Примечание от переводчика на русский AMatroskin

СЕЙЧАС Я РАССКАЖУ ВСЕ. Я ДОЛЖЕН

СКАЗОЧНАЯ СТРАНА

ПЕТРУС И ОЛИН

ПАРЕНЬ ИЗ ЯНТЕ

СВИСТОК И ЦЕРКОВНЫЙ КОЛОКОЛ

Я НЕ ВЕДУ ДНЕВНИК

МАЛЬЧИК, КОТОРЫЙ БЫЛ ГЛУП

ОТЕЦ, СЫН И ДЕД

ОЛАВ ТВИЛЛИНГСПРОЙТ

МОЛНИЯ, ЛОШАДЬ, И СМЕРТЬ

НЕСКРОМНАЯ ДЕВУШКА

ПИВО

ТРЕЗВОСТЬ

НА БАРРИКАДАХ

ВОРЫ, МЕЛКИЕ И КРУПНЫЕ

УЖАСНЫЙ ЧЕЛОВЕК

ОНИ ПОВЕСИЛИСЬ

ВОР

ЧАСЫ И УБИЙЦА

ГРЕХ, ГРЕШНИКИ И КОЗЛЫ ОТПУЩЕНИЯ

РЕБЕНОК И ПРАВА СОБСТВЕННОСТИ

ДЕТИ ЛУЧШИХ ЛЮДЕЙ

ОЧАРОВАТЕЛЬНАЯ МАРЕН

МАСТЕР РОЗЕНВИНГ

МАСТЕР ИВЕРС И ТРУС

ОН ПЛАЧЕТ ПО НОЧАМ

ЗООЛОГ

ЗАКОН ЯНТЕ

МАЛЬЧИК, КОТОРЫЙ СМЕЯЛСЯ

НЕЙТРАЛИТЕТ

МОГУЩЕСТВЕННЫЙ ЯНТЕ

НОЖ, КОТОРЫЙ ОНИ МНЕ ДАЛИ

ОН РАНО УЗНАЛ ЗАКОН ЯНТЕ

ИСПОВЕДЬ

СТАРОСТА

СКФЙЛДФРИ СИДЕНИУС

СВЯЩЕННЫЙ КАМЕНЬ

СЧАСТЛИВОЕ ДЕТСТВО

НЕ МЕНЬШЕ, ЧЕМ ТЫ

НА ТАРПЕЙСКОЙ СКАЛЕ

ПЕРВОРОДНЫЙ ГРЕХ

АТТЕСТАЦИЯ

ВОЛШЕБНИК И БАРАНЬЯ ГОЛОВА

ЖЕЛАТЬ — МЕЧТАТЬ

ЕДИНСТВЕННЫЙ И НЕПОВТОРИМЫЙ

МОЖЕТ Я ЧТО-ТО ЗНАЮ О ТЕБЕ?

С ЖЕНЩИНОЙ В СТРАНУ ДЕТСТВА

В БОРНХОЛЬМЕ ОН НАПАЛ НА ЖЕНЩИНУ

МУЖЕСТВЕННЫЕ ЛЮДИ

ЧУЖАК СРЕДИ СТАРЫХ И МУДРЫХ

РАБОТОРГОВЕЦ

СТРАХ — СВИДЕТЕЛЬ

ПРОДАЖНАЯ МАТЬ

ГОЛОДАЮЩИЙ ХУДОЖНИК

САМОУБИЙСТВО

МОРАЛЬ И ТЕРРОР

АМБАР АДАМСЕНА

ГРЕХ И ИСКУПЛЕНИЕ

БУРЖУАЗНЫЙ И ПРОЛЕТАРСКИЙ

СИЛА И СЛАВА

ОНИ ПРИКОСНУЛИСЬ К СВЯТОМУ СВОИМИ УСТАМИ

НЕПРОСВЕЩЕННЫЕ ЛЮДИ

ОТКРОВЕНИЕ ЧИСТОТЫ

НЕПОРОЧНОЕ ЗАЧАТИЕ

МЫ НЕ ЛЮБИЛИ НАБОЖНЫХ

РИСОВЫЙ ПУДИНГ

ДОМ ВСЕОБЩЕГО УЖАСА

АМБАР АДАМСЕНА СГОРЕЛ

ПРЕДИСЛОВИЕ К КНИГЕ ЭСПЕНА

КНИГА ЭСПЕНА

ПРАВИЛЬНЫЕ ВЕЩИ

КОЛЕСО ПЫТОК

У ФРЕКЕН НИБЕ БЫЛА БИБЛИЯ

СВЯЩЕННИК

АПАТИЯ

ДРУЖБА

ЛЕОНОРА И ЛАТЕРФРОСКЕН

МЕТКА КАИНА

Я ЛЮБИЛ ТОГО, КОГО НЕНАВИДЕЛ БОЛЬШЕ ВСЕГО

ТРЕУГОЛЬНИК БОЛЬШЕ НЕ ОЖИВЕТ

КРОВАВЫЙ ТРЕУГОЛЬНИК

ДОМ

ТЕМНОТА В АМБАРЕ

ИСКУССТВО ОГРАНИЧЕНИЯ

ДОМА В АМБАРЕ АДАМСЕНА

СПАСЕНИЕ

КОРТЕЖ В МИЗЕРИ ХАРБОР

СТАРЫЕ ОКОПЫ

СМЕРТЬ И РАССТОЯНИЕ

Я ВСЕГДА БЫЛ ОСНОВАТЕЛЕМ РЕЛИГИИ

ТАЙНА, ОКРУЖАЮЩАЯ СКАЗОЧНУЮ СТРАНУ

ЧАСЫ И СЫН МЯСНИКА

ЧАСЫ И СКРИПКА

ЧАСЫ МЕРТВЕЦА

ДЕЛО ПРАВОСУДИЯ

МОЖЕТ, ТЫ ДУМАЕШЬ —?

ЛИДЕРЫ

ВИДЕНИЕ ИЗ МИЗЕРИ ХАРБОР

«В ЭТОМ ЕСТЬ ЗДРАВЫЙ СМЫСЛ» СКАЗАЛА СТАРУХА

ТЫ НЕ ДОЛЖЕН ЗНАТЬ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ОСТАЛЬНЫЕ

Я ВЗЫВАЛ К МАТЕРИ И ОТЦУ

ЛОШАДЬ

ОЧИЩАЮЩАЯ ВАННА ИЗ СТАЛИ

В УЖАСЕ ОТ ГЛУПОСТИ

ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ

КЛАБАУТЕРМАНН

СУТЬ СПЛЕТЕН

ПЕРВЫЙ КЛАБАУТЕРМАНН

КРОВАВАЯ ЗВЕЗДА СУДЬБЫ

ВЕРДИКТ ВРАЧА

ПРИНЯТИЕ

БОРЬБА ПЕРВОБЫТНОГО ЧЕЛОВЕКА

УЖАС БОГОСЛОВОВ

ЛОЖЬ ЮНОСТИ

НОЧЬ ОБМАНЧИВА

СВИДЕТЕЛИ — ЭМБРИОНЫ

КАНДИДАТ НА НЕБЕСА

СКАЙЛДФРИ АНАЛИТИК

ФРЕКЕН НИБЕ ВЕРИЛА, ЧТО ЧТО-ТО МОЖЕТ БЫТЬ ПРАВИЛЬНЫМ

ОПЬЯНЕНИЕ, НОЧЬ, И МУЗЫКА

МАЛЬЧИК И ДЕРЕВО

МЫ ДОЛЖНЫ УМЕРЕТЬ В ОДИН И ТОТ ЖЕ ГОД

СЕНТИМЕНТАЛЬНОСТЬ — ЭТО НАЧАЛО

СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЙ ДЖЕНТЛЬМЕН

Я НЕ ОТПУЩУ ТЕБЯ

РОМАНТИЗМ И ПАЛАТА ДЛЯ ДУШЕВНОБОЛЬНЫХ

ОТЦЕУБИЙСТВО

ТОСКА ПО АМБАРУ АДАМСЕНА

ТОТ, КОГО МЫ ЛЮБИМ БОЛЬШЕ ВСЕГО МЫ РАБЫ НА ЧУЖОЙ ЗЕМЛЕ

НУЖНО ЗАНИМАТЬСЯ СВОИМ ДЕЛОМ

КОГДА ДЕТИ ПЛОХО СЕБЯ ВЕДУТ

СМЕРТЬ И ЛЕНЬ

В МУЗЕЕ

ОНИ БЫ УБИЛИ МЕНЯ ПИСЬМАМИ

В УНИФОРМЕ

ЕВА И АГНЕС

Я ВЗЛЕТАЮ НА КРЫЛАТОМ КОНЕ

БЕЗ МУЖЕСТВА ПРИЗНАТЬСЯ

СМЕШНАЯ ИСТОРИЯ

ШКИПЕР «РЮРИКА»

НЕГОДЯЙ СКАРРЕГАРД

ПОСЛЕДНИЙ ПОРТАЛ

ФОКАЛЬНОЕ ВИДЕНИЕ

ВОССТАНИЕ

ВПЕРЕД В ТЕМНОТУ

БУТЫЛКА ПЕРВАЯ И ПОСЛЕДНЯЯ

ГРЯЗЬ

ПРОКАЖЕННЫЙ ДЖАМБО

ОБЛИЧИЯ КОРОЛЯ АЛКОГОЛЯ

Я БОЛЬШЕ НЕ ЗНАЮ КЕМ Я БЫЛ

ПУТЕШЕСТВЕННИК

ДРАКА В ОТЕЛЕ «ЭКВАТОР»

ОГОНЬ ИЗ АМБАРА АДАМСЕНА

ЯСТРЕБ И ТЕТЕРКА

МЕРТВЕЦ ИЗ МИЗЕРИ ХАРБОР

С ТЕХ ПОР ПРОШЛО МНОГО ВРЕМЕНИ

БЕЗДНА

ВОСКРЕШЕНИЕ

ИТОГОВЫЙ ОТЧЕТ

СЧАСТЛИВЫЙ ЧЕЛОВЕК

МОГИЛА ПОД СВЯТЫМ КАМНЕМ

СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ МЫ БУДЕМ СИДЕТЬ У ОГНЯ, И ЭСПЕН НЕ УМРЕТ

ЭПИЛОГ

Примечания