Ольга Чередниченко

Окаянные гастроли

Посвящается Анатолию Кравченко и моему Роду

Женщина и время. Роман длиной в жизнь

© О. Чередниченко, текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Часть 1

Глава 1

Шурочка забежала домой, неистово расчесывая руки. Кожа на запястьях, тыльной стороне руки и между пальцами одновременно с петербургским снегом каждую весну превращалась в отвратительную корку. Шурочка глухо бросила в коридоре сумку и поспешила на кухню, на ходу стягивая шубку, шарфик и берет. Вытащила из ящика сливочное масло. Развернула консервирующую ткань, и в нос ударил острый запах – та была вымочена в салициловой кислоте. Отковыряла пальцем кусок масла, промыла его под водопроводной водой и жирно намазала руки. Истерзанная только что кожа все еще пульсировала, но зуд немного утих.

Минувшей зимой Шурочка постоянно фантазировала о дне своего совершеннолетия. Когда начинала чесаться – воображала в мельчайших деталях, как именно перевернет свою жизнь, едва станет взрослой по документам. Это отвлекало ее от кожной пытки. В последний месяц она вложила особенно много сил, чтобы совсем уж не изорвать свои золотушные руки. На случай, если бы ее стали смотреть прямо сегодня. Или попросили бы снять перчатки и подписать документы. Безмозглым, нелепым, абсурдным было это обуздание себя. Шурочка представляла что угодно, но только не то, что случилось в итоге. Теперь трястись над своими пальцами больше не было никакого смысла. Можно скрести кожу, пока из-под ее ошметков не покажутся кости.

Делать ничего Шурочка жирными масляными руками не могла и, растопырив пальцы, стала нервически изучать растения на кухонном подоконнике. Из всех своих зеленых питомцев больше всего она любила хищную заморскую саррацению, которая пожирала насекомых длинным скрученным листом в виде воронки. Но именно этот цветок стоял самый чахлый, потому что давно не лакомился ни единой букашкой. Долгая русская зима – долгая мушиная спячка.

Вдруг Шурочка как разозлилась, разобиделась на свою саррацению: «Ну ты и ничтожество!» Она соединила пальцы и принялась тереть их друг о друга, но почесаться толком не получалось – намасленные, они скользили. Вспомнила сморщенное, как проросшая весенняя картошка, напудренное лицо той мерзостной твари в агентстве. Как же хотелось шлепнуть ее мухобойкой, чтоб не рисовала больше мушек над уголками своих вялых губ.

Когда взволнованная Шурочка только переступила тем утром порог агентства, на увядающую женщину сначала не обратила должного внимания. Но та все-таки его к себе привлекла: бесцеремонно отправила Шурочку обратно – плотнее закрывать входную дверь. Оказывается, даже через микроскопическую щелку эту неженку могло протянуть с Невского проспекта.

Когда Шурочка выполнила ее просьбу и уняла раздражение, ее взгляд приковал усатый господин лет тридцати, тоже ожидавший в приемной. Было в его позе что-то властное, будто он здесь хозяин, а не проситель, как она сама и та несвежая дамочка из простых в неприлично узкой для ее возраста юбке из плотной материи. Шурочка взяла на столе анкету и принялась ее заполнять. Сразу проставила дату: 15 апреля 1913 года. Долгожданный день совершеннолетия.

– Не могу поверить, что барышня вроде вас пришли сюда наниматься в артистки, – обратился к ней господин.

Не исключено, что он специально встал пораньше перед посещением агентства и потратил часа три на изощренную укладку своих усиков. Протянул ей свою карточку: «Рахмановъ Григорий Павлович, антрепренеръ».

Хотя Шурочка в глубине души и не одобряла слишком вычурного стиля этого господина, но ей было приятно, что он с ней заговорил. Ведь мужские взоры обычно подолгу на ней не задерживались. Как говорил тайный советник Амусов, начальник начальника ее отца, с которым тот изо всех сил старался дружить ради карьеры: «Милое личико вроде твоего, Шурочка, неинтересно рассматривать. Не грусти, это ненадолго. С возрастом оно обомнется маской, которая будет кричать каждому встречному о твоем душевном исподнем».

– А что, здесь какое-то неправильное место? Я пришла сперва к Александринскому театру, там все было закрыто. Но заметила рекламу на задней двери – как раз этого театрального агентства Елизаветы Николаевной Разсохиной, – сказала Шурочка, глядя в усы антрепренеру, и почувствовала, как кровь прилила к лицу.

– Я сразу увидел: вы особенный человек, и почему-то думаю, очень целеустремленный. Иначе как объяснить, что вы все правильно угадали. Ведь в театры просто с улицы больше не берут. Теперь только через агентство. И оно единственное у нас в Российской империи!

– Но позвольте, как же! – Шурочка решилась поднять на него глаза.

– Да-да, сие агентство – ваш единственный шанс и пропуск в мир театра. Других вариантов попросту сегодня нет. А вот та дама – видите там сидит – она наш бог и царь. От нее зависит все. Секретарь самой Елизаветы Николаевны Разсохиной, – прошептал он, склонившись ближе к Шурочке и обдав ее терпким ароматом одеколона.

Оба осторожно повернулись в сторону дамы. Та как раз рисовала ту самую злополучную мушку над уголком рта. Прямо в опасной близости от обвислых сумок своих щек.

– А я подумала, она такой же посетитель, как и мы с вами, – удивилась Шурочка.

– Что вы! Подождите, я сейчас для вас договорюсь. Минуту.

Бывают люди, которые заходят в комнату и сразу чувствуют подводные течения. Как этому научиться? Шурочка не знала. На мгновение ей показалось: что-то здесь не так. Она хотела остановить Григория Павловича, но тот уже подошел к женщине с мушкой и принялся что-то шептать той на ухо, в чем-то убеждать, о чем-то спорить. Наконец-то дама заговорщически улыбнулась, надела очки и позвала к себе Шурочку. Пахнуло уксусом – видимо, в неофициальной, домашней, жизни секретарь воевала с постельными клопами.

– Позвольте вам представить Тамару Аркадьевну Подкорытову, – гордо сказал Григорий Павлович.

– Александра Николаевна Алексеева, – недоверчиво произнесла Шурочка и все же протянула секретарю свою анкету. Та внимательно изучила бланк.

– Хорошо, а теперь тебе надо кое-что сделать.

Шурочка обомлела, что секретарша ей тыкает. Но смолчала – вдруг от этой женщины и правда зависела ее судьба.

– Закрой глаза. Не подсматривай, – сказала Тамара Аркадьевна. – Теперь представь: ты прославилась. Все тебя знают! Ты самая богатая и знаменитая актриса нашей империи.

Шурочкины веки задрожали, и она увидела себя на сцене. В нее ударил луч яркого электрического света.

– Рассказывай. Как это выглядит? – велела секретарша.

– Столп света. Я как ослепла, – заговорила Шурочка по возможности вдохновенно. – Раскаты аплодисментов. Безумие! Буря звуков. Я вижу! Мне рукоплещут со слезами на глазах – я тронула их сердца.

– Да не тушуйся! Актрису должно быть слышно… Что в гримерке? Есть там у тебя драгоценности в шкатулке?

– Не знаю… Вот корзины с фруктами стоят. Конфеты, цветы. В них еще записки. Сейчас открою одну, – сказала Шурочка уже громче.

Она догадалась: этим упражнением Тамара Аркадьевна проверяет ее фантазию. Что ж, раз секретарша хочет подробностей – она их получит.

– Это от поклонника, – продолжила Шурочка еще смелее. – Приглашает на свидание. Тут много таких записок с личными карточками. От известных промышленников, литераторов. Подождите! Теперь кто-то стучит в мою гримерку… Это журналисты и фотограф. Хотят брать у меня интервью.

Шурочка открыла глаза. Григорий Павлович смотрел так нагло и насмешливо, что у нее даже взмокла шея. Секретарша качнулась на стуле и бурно зааплодировала:

– Даже интервью. Браво! Вот такие вот именно мысли отличают серость от артиста с большой буквы.

Тамара Аркадьевна резко стерла с лица улыбку и превратилась в злющую тварь.

– Настоящая актриса никогда не станет думать о такой ерунде. Работать, работать и работать над ролью – вот суть профессии. А не твои побрякушки, – заявила она.

Григорий Павлович с удовольствием наблюдал за происходящим. Шурочка соединила пальцы в замок и сильно сжала их, чтобы не так чесались.

– Откуда вы об этом знаете, если вы секретарь? Что-то на сцене в Петербурге я вас никогда не видела. Или вы где-то в провинции играете бабушек-старушек? Просто я там ни разу не бывала. Не забудьте отдать мою анкету своей начальнице, а советы можете оставить при себе, – выпалила она.

Шурочка не всегда была дворянкой – она ею стала, причем уже в осознанном возрасте. Потому память о том переходе на новый уровень часто играла с ней злую шутку. Если ей казалось, что кто-то из тех, над кем ей удалось возвыситься, пытается ее принизить – она тут же вспыхивала. Уже в следующее мгновение Шурочке стало очень стыдно! Как она могла позволить себе устроить эту сцену прямо перед Григорием Павловичем. Чтобы никто не заметил ее смущения, она стала отступать к двери.

– Сама ты старуха! Мне всего тридцать девять! А с твоей карьерой я и без Лизаветы Николавны справлюсь.

Шурочка услышала звук рвущейся бумаги и оглянулась. Тамара Аркадьевна демонстративно уничтожала ее анкету. Сложила листик, провела по сгибу ногтем, аккуратно разорвала. Взяла одну половинку, снова сложила, рванула. Принялась было за другую часть, но передумала, убрала в сумочку:

– Бумага хорошая. На черновики пойдет.

К Шурочкиным глазам подступили слезы, поэтому она скорее толкнула входную дверь и вынырнула в шумный, солнечный, слишком морозный для апреля Невский проспект. Нарочно за собой не закрыла, оставила сквозняк.

Шурочка мечтала о сцене с тех пор, как отец впервые взял ее в Александринский. Ей было 11, и она уже маялась в гимназии, устав которой строго запрещал посещение театра и кинематографа. Но за полгода до памятного похода скончалась Шурочкина мама, и Николай Васильевич Алексеев решил, что им с дочерью пора учиться проводить время вместе. Заведующий учебным заведением все узнал, но не стал выносить предупреждения вдовцу. Шурочка тогда усвоила на всю жизнь: театр выше и горя, и запретов. Теперь она кончила наконец гимназию и ходила на все премьеры.

Она не взяла извозчика и добежала домой на Васильевский остров меньше чем за час. Теперь чесала масляные руки и разглядывала саррацению. Мысли бушевали в голове и упирались в одну и ту же плотину: из-за дурацкой несдержанности отныне никак ей не устроиться артисткой. Еще и случилось все в день рождения, с которым ее даже никто не поздравил.

Шурочка запомнила, что Григорий Павлович и назвал ее особенной и целеустремленной. Но что теперь от этого толку! Ведь дверь в единственное театральное агентство Российской империи захлопнулась для нее навсегда.

* * *

Шурочка лежала, наполовину погрузившись в щекочущее море. Солнце слепило даже сквозь сомкнутые веки. Было спокойно и хорошо. Она чувствовала себя тряпичной куклой. Сзади у нее – от затылка до копчика – расположились малень– кие пуговички. Она медленно скинула с них петельки – одну за другой, а потом ее тело раз – и раскрылось. Распалось на две половинки, как надрезанный фрукт.

Этому упражнению Шурочку научила мама. Харизматичная, образованная, элегантная, она никогда не выходила из роли жены и матери. Не сделала ни единой попытки выразить свою, без сомнения, творческую личность – ни в искусстве, ни в науке, ни даже в благотворительности. Мама много читала, любила и умела спорить на философские темы не хуже мужчин. Но ничем конкретным, кроме дома, мужа и детей, не занималась. Многим увлекалась – да, и всегда застревала на подготовительной стадии. В итоге всю судьбу она поставила на одну карту – семейную – и трагически проиграла. Или все-таки достойно провела отпущенные ей годы?

Мама бы лучше всех поняла Шурочкины сомнения. Интересно, какой бы совет она дала? Послушаться отца и отринуть безрассудную затею с актерством? Спросить напрямую, увы, невозможно. Так что теперь Шурочка лежала на кровати в своей комнате и представляла себя на море.

Дома было темно и тихо. Прислуга уже ушла, а отец еще не вернулся из министерства. Он всегда торчал на работе до ночи. Потому-то ее планом было устроиться в театр через агентство Разсохиной и выступать тайно – пусть даже и бесплатно первое время. Папа долго бы не заметил, что дочь куда-то ходит вечерами. Когда все обнаружилось бы, Шурочка бы уже утвердилась в профессии. Добилась бы даже стабильного дохода, постоянных поклонников. Ее имя, пусть и выдуманное, стало бы мало-мальски известно. Но теперь все мечты провалились. Не преуспела – сама виновата.

В темноте пустой квартиры кто-то шелохнулся. Шурочку поднял с постели и швырнул в коридор первобытный ужас. Она зажгла свет, осмотрелась, выдохнула с облегчением – никого. Послышалось. Вообще-то она скептически относилась к любой мистике. Даже в Бога совсем перестала верить после того, как просила Его, заклинала, молила сохранить маме жизнь, а та все равно умерла. Когда училась в женской гимназии – Закон Божий считался, по сути, главным предметом. Но больше она не гимназистка, с религией покончено.

Шурочка снова легла и вернулась к маминому упражнению с фантазией. И вот она в море. Тело почти невесомо, но его границы в воде по-прежнему ощущаются. Снова расстегивает пуговички на спине, раскрывается под углом 45 градусов. Разрешает всему лишнему, отжившему, грязному вывалиться, вытечь, выползти из тела и раствориться в соленой жидкости. Пусть останется только главное.

Сначала льется липкая черная тягучая слизь. Она течет из сердца, мозга, шеи прямо в море, которое все терпит и забирает. Тянущаяся склизкая масса все не кончается, избавление от нее – трудная работа.

Наконец, слизь заканчивается. Но это только начало процесса. Из Шурочкиной спины теперь валятся разные предметы. Море их принимает, но не помогает избавляться. Приходится тянуть их из себя самой, они цепляются за здоровые части тела, царапают. Разорванная анкета из агентства. Кухонный ящик и все его продукты: сливочное масло в ткани, пропитанной салициловой кислотой, творог, рябчики, мандариновое варенье, грецкие орехи. Целые здания Петербурга – Казанский собор, Адмиралтейство, Исаакий. Из копчика выползает змея, отпочковываются пять жирных слизней. Колючая проволока тянется из сердца – как же трудно ее тащить. Снова вещи: исчезает в море мебель из Шурочкиной комнаты – шкаф, кровать, комод, письменный стол, все подаренные отцом платья.

Наконец что-то ядовитое, горячее, тяжелое застревает в середине тела. Шурочка ждет, не помогает – пусть вывалится само. Из центра раскрытой спины выглядывает цветочный горшок. Он медленно скользит вниз и опять застревает. Шурочка вдыхает и выдыхает, вдыхает и выдыхает. Наружу тяжело выходит саррацения, но не открепляется. В ее листе-воронке настоящие человеческие челюсти – они кусают Шурочку за сердце, плотно сжимают зубы и висят. Как же горько отпускать любимую саррацению! Но Шурочка расслабляется и позволяет морю слизнуть растение. То исчезает в лазурной воде. Такова жертва. Больше ничего не льется, не выпадает и не выползает. Шурочка опустошена, чиста, устала. Застегивает пуговички снизу до затылка и открывает глаза.

Ото всего избавилась она, ото всей прошлой жизни. Только главное, что хотела удалить – жгучее желание стать артисткой, – так никуда и не делось. Напротив, засияло еще сильнее в свежем, убранном, упорядоченном пространстве внутреннего мира.

Глава 2

На фасаде дома 110 по Невскому проспекту было три вывески – зубной лечебницы, вегетарианского кафе и книжного склада. Ни театра, ни чего-то похожего Шурочка не обнаружила, и это ее насторожило.

Когда накануне он позвонил прямо к ней домой, из ее мгновенно вспотевших рук от неожиданности даже выскользнула трубка дорогостоящего телефонного аппарата. Она летела вниз всего мгновение, но Шурочка успела придумать три разные версии, которые предложит отцу в случае катастрофы. Ничего в итоге не разбилось.

Где же он раздобыл ее адрес, чтобы позвонить? Неужели выкрал надорванную анкету из сумки Тамары Аркадьевны? Так или иначе, Шурочка была уверена: Григорий Павлович назвал ей вчера именно этот адрес – Невский 110.

Она прождала около здания полчаса под колючим моросящим дождем. Никто не появился. Небо давило. В тот день она специально надела белоснежные перчатки. Во-первых, чтобы скрыть, во что превратились руки. Во-вторых, чтобы держаться от соблазна расчесывать их дальше. Малейшая капля крови или даже сукровицы ляжет на ткани позорным грязным пятном. Так что Шурочка миллиметр за миллиметром проходила кожу на пальцах внутренним взором – чесалась мысленно.

Наконец она увидела Григория Павловича Рахманова. Он вышел из вегетарианского кафе. Только теперь она впервые как следует рассмотрела его. Гибкий, будто хорошо смазанный, прочный. Несмотря на пронимающий ветер, сюртук его был распахнут. Никакого живота и вялости. Из-под жилета выглядывал высокий и жестко накрахмаленный воротник рубашки. Галстук был заколот булавкой с аметистом. На брюках – идеально отутюженные складки. Усы опять экзотично уложены, да еще на какой-то другой, новый манер.

Григорий Павлович задержал для Шурочки дверь. Она поспешила, зацепилась носком ботильона за порожек, но, к счастью, удержала равновесие. Хватит на сегодня позора. Серьезный человек пригласил на деловую встречу, а она не догадалась сразу зайти внутрь ресторации. Надо собраться.

Они сели в глубине зала. Шурочка начала извиняться, но Григорий Павлович резко ее оборвал – мол, осталось меньше часа, чтобы все обсудить. В душе у нее поднялось и завращалось, не находя выхода, возмущение его черствостью. Усы крутить целыми днями, значит, время есть. Зато найти минутку, чтобы соблюсти правила приличия и успокоить девушку, которая переживает из-за опоздания, он не смог.

– Вы слышали о Станиславском и его системе? – вместо этого спросил Григорий Павлович.

– О, я даже видела его спектакли, когда МХТ приезжал на гастроли в Петербург. Фамилия Станиславского на слуху у всех, – ответила Шурочка.

В чем суть системы Станиславского, она представляла туманно и втайне надеялась, что новый знакомый не будет ее экзаменовать.

– Я сам сотрудничал в этом театре, а потом открылась Первая студия МХТ. Верите или нет, мне удалось войти туда одним из первых учеников. Преподавали сам Константин Сергеевич Станиславский и Леопольд Антонович Сулержицкий. Они обучали как раз системе. Гениальной.

По говору – растянутому аканью – Шурочка поняла, что Рахманов не столичный, а московский. Провинциал. Теперь понятно, почему он так вырядился.

– Сокурсники мои учатся и теперь, а сам я из студии месяц назад ушел и немедленно переехал в Петербург. – Григорий Павлович так желчно подчеркнул слово «ушел», что стало ясно: он сделал это не по доброй воле.

Шурочку разобрало любопытство: что же он не поделил со Станиславским. Или, может, со вторым учителем, этим Сулицким. Едва она решилась спросить, над их столиком навис похожий на водяного мужик в чистом белом фартуке. Проседь в бороде казалась сине-зеленой – видимо, из-за бликов от стены. Он производил впечатление доброго человека, но глаза были – Шурочка раньше не видела ничего подобного – дикие, звериные. Бас официанта, вязкий, как растительность на его лице, вобрал все звуки, включая и Шурочкин вопрос. Он представился Аристархом и предложил сразу записать заказ, но Григорий Павлович забрал у него меню и отослал.

– Так почему вы ушли?

– А зачем терять время? Я узнал все, что хотел. Мне двадцать восемь, я уже не молод.

Шурочка открыла меню, но Григорий Павлович выдернул его прямо у нее из-под носа и наклонился к ней через столик. Будто кто потянул его за аметистовую булавку.

– Со Станиславским я разошелся, да. Зато сейчас я в Петербурге. Передо мной сидите вы. И уж не думаете ли вы, что эти два события совсем никак не связаны? – глухо проговорил он и откинулся на спинку стула.

– Как? – спросила Шурочка.

Но голос ее вновь увяз в топком басе официанта:

– Внимание к деталям вам поможет.

– Наш Аристарх прав, – подхватил Григорий Павлович. – Следите за деталями. Вы думали, сегодня обычный день – проснулись дома, красиво оделись, пришли в вегетарианское кафе ко мне на встречу. А что, если вы как-то очутились внутри спектакля и не заметили? Причем не вы тут актриса, а все остальные. Все мы играем с вами и для вас. Как там говорил Шекспир? Вся жизнь – театр?

Шурочка настороженно огляделась. Скатерти, подбитые кружевом, начищенные до блеска медные сковородки на фоне темно-синих стен, приглушенный гул голосов – все вмиг превратилось из уютно-незаметных элементов интерьера в тревожные декорации. Борода водяного зашевелилась на белоснежном фартуке:

– Я про меню. Детали в описаниях блюд ее благородию должны помочь с выбором.

Григорий Павлович расхохотался, вытащил из кармана шелковый платок и промокнул уголки глаз и кончики усов:

– Я просто вас дразню, Александра Николаевна. Ну почему вы такая серьезная? Не обижайтесь, ради бога.

– Не благородию, а высокородию, любезно попрошу, – поправила Шурочка.

– Извиняюсь, ваше высокородие. Прислать вам колдунов? Хотите?

Шурочка начала снимать перчатки, но опомнилась.

– Ничего не понимаю, – растерялась она.

– Колдуны! Мучное кушанье с кислой квашеной капустой и грибами. Третьим номером вот здесь, ваше высокородие. – Аристарх подчеркнул блюдо в меню ногтем с темно-синим пятном в виде луны.

– Давайте мне колдунов, – сказал Григорий Павлович. – А вам, Александра Николаевна, понравится брюква под швейцарским сыром.

– Хорошо, пускай будет что угодно. Все равно я такое не ем. Давайте уже к цели нашей встречи.

Григорий Павлович молча пожал плечами и взглядом указал Шурочке на Аристарха. Тот, натужно сопя, делал пометки в блокноте. Из его ноздрей на бороду выдувались пузыри – большие и малые. При каждом новом вдохе они не лопались, а прятались обратно в широкий нос, испещренный фиолетовыми звездочками. Пахло от Аристарха чистотой.

Шурочка украдкой глянула на часы – оставалось всего полчаса до конца встречи, а к делу они до сих пор не перешли. Она выразительно посмотрела на официанта, но тот не обратил внимания. Тогда она демонстративно откашлялась – опять никакого эффекта. Аристарх еще не меньше двух минут тщательно, по всей процедуре и при полном молчании господ, записывал их заказ и только потом наконец ушел.

– Вы сказали, высокородие? Значит, батюшка ваш – статский советник? Вам повезло, что он широких взглядов, – сказал Григорий Павлович, будто и не помня, на чем они остановились.

– С чего вы взяли?

– А разве можно назвать наши с вами профессии уважаемыми? Не так давно актеров даже на кладбище под крестом не хоронили, только за оградой. Мой отец жуть как бесился из-за моего увлечения театром. Он, кстати, почил в прошлом году.

– Соболезную, Григорий Павлович.

– Поверьте, не стоит.

Он отвернулся и уставился в окно, будто ждал кого-то. Но взгляд был расфокусирован – Григорий Павлович смотрел внутрь себя, а не наружу.

– Отец меня звал Гришкой-приказчиком. Мол, антрепренер – слово заморское, жеманное. А на деле я простой организатор. Это он так считал. Арендовал площадку, нанял труппу – всего-то дел. Самое смешное, я и антрепренером-то всем представляюсь для простоты. Ведь что это за профессия такая – режиссер? Зачем он вообще нужен? Этого даже у нас в театрах еще толком не поняли. Обычно все по старинке решает ведущий актер труппы. Как в каменном веке. Куда уж моему папаше.

– Мой папа говорит, все артистки – позорищные женщины.

– Вот-вот. Вы меня понимаете. Мы-то с вами верим, что все скоро изменится. Профессия актрисы станет делом избранных. Режиссер будет дирижером актерских душ.

– Так вас учил Станиславский?

– Станиславский – гений, но даже он может ошибаться. Я задумал провести один эксперимент… Справедливости ради, затея была бы невозможна, если б он не разработал свою актерскую систему. Допустим, я окажусь прав, и мой эксперимент даст положительные результаты. Тогда для всех антрепренеров или режиссеров – называйте как хотите – это станет огромным шагом вперед! Я уверен, по моей методике даже среднего актера можно превратить в талант – как по волшебству. Да хоть любого прохожего! Но мои методы идут несколько вразрез с тем, что составил Станиславский. Если моя затея сработает, то его система окажется не такой важной и значительной. Актер тогда что? Правильно! Перестанет играть главную роль в процессе создания пьесы. На первый план выдвинется антрепренер. Поэтому Станиславский и назвал мою методику слишком жесткой. Нет даже. Как там он сказал… Ядовитой! Не смей, мол, Гриша, лезть извне в чужую душу своими ручонками.

Лицо Григория Павловича казалось совсем белым на фоне синей стены. Шурочка подумала, если бы в кафе не было воздуха, пустоты, то голова антрепренера слиплась бы с обоями, стала неразличима на их фоне. Также и приглушенные голоса беседующих посетителей проступали и делались слышимыми именно на контрасте с не-звуками, с тишиной.

– Моя методика пока только здесь. – Григорий Павлович постучал двумя пальцами себе по виску. – Хочу ее проверить и запатентовать. Я договорился уже с театром. Почти собрал труппу.

– Достойно уважения. Я так пока не преуспела в своей карьере…

– Я потому вам и позвонил – решил помочь, – продолжил Григорий Павлович. – Считаю, Тамара Аркадьевна была к вам несправедлива. Я вижу, вы талантливы, вы особенная, как я уже говорил. Поэтому приглашаю вас стать артисткой моей экспериментальной труппы!

Шурочкино сердце заколотилось в унисон со стаканами, которые принес на подносе трясущимися руками Аристарх. Он осторожно вытащил из-под жестяного круга одну шершавую пятерню. Но конструкция все равно зашаталась. Кисель пролился и на столик, и на его белоснежный фартук, и на дощатый пол.

* * *

Кружевные занавески и медная утварь вегетарианского кафе висели на прежних местах. Но привычный мир вокруг Шурочки неуловимо сдвинулся. Ее раздосадовало, правда, что столь торжественный момент утонул в вязком басе Аристарха. Он горько извинялся и все настаивал, что принесет новый кисель из ревеня за собственный счет, хотя никто и не думал ему возражать.

Пришел уборщик, смахнул тряпкой, смоченной в щелоке, кисель с пола и хотел уже уходить, но Аристарх его вернул. Поставил на столик два новых полных стакана, тяжело опустился на колени и заставил уборщика рассматривать доски, между которыми затекло немного ревеневого напитка. Половой тоже встал на карачки и, шепотом браня Аристарха по матери, принялся колупать ножом в щелях.

Шурочка не понимала, почему возиться тут и вонять щелоком нужно именно сейчас. Зато Григорий Павлович уже не казался таким поверхностным, как на первый взгляд – в отличие от большинства приземленных людей он-то увидел, что она особенная, талантливая. Даже усы и аметистовая булавка выглядели теперь вполне годными. Функцию свою они же выполняли: выделяли его среди других молодых мужчин обыкновенной внешности – с карими глазами и темными волосами. Шурочка задышала мельче и чаще, потому что ей вдруг нестерпимо захотелось распознать все ноты его одеколона. Низкие были особенно приятны, но их-то щелок и забивал сильнее всего. Григорий Павлович надушил усы в том числе и для Шурочки, поэтому нюхать его было вдвойне неприлично. Мысль ее позабавила. Она пошевелила упревшими в перчатках пальцами и впервые за весь обед улыбнулась.

– А вдруг вы опасный человек и мне надо вас бояться?

– А вдруг Станиславский просто мне завидует? Мой эксперимент докажет, что его система не так уж гениальна.

– Репертуар уже выбрали?

– Нашей визитной карточкой станет чеховская «Чайка». Будем ставить и другие спектакли. Но мою методику думаю отрабатывать прежде всего на «Чайке». Принесла же она славу Станиславскому. Значит, принесет и нам. Идите ко мне в труппу – попробуйте.

Шурочка отпила киселя. Он оказался горьким и слишком густым, и ей захотелось, чтобы Григорий Павлович еще раз заглянул к ней в душу, увидел там красоту и озвучил это.

– А зачем я вам нужна? Желание у меня большое, но я совсем без опыта.

– Двоих членов себе в труппу я нашел через театральное агентство Разсохиной, где вчера имел честь познакомиться и с вами. Они простого происхождения. И это естественно для актерской профессии. Но вы дворянка, человек более тонкой душевной организации, что для современной актрисы – большая редкость. По моим расчетам, на вас моя метода должна воздействовать сильнее. Хочу проверить. Предлагаю вам сразу и главную роль, и гонорар, и обучение.

Шурочка не могла поверить, что так легко и безвозмездно на нее обрушилось все, о чем мечтала. Должен быть какой-то подвох.

– Я вас не заставляю. Просто хотел помочь, – пожал плечами Григорий Павлович. – Но вы вольны отказаться и обивать пороги театров, сдавать там экзамены. Только даже если вас чудом примут куда-то без опыта и протекции агентства, вам еще годами работать сотрудницей, играть в массовке и ждать, пока возьмут в труппу. Ну а в театральное агентство Разсохиной вам теперь путь заказан. Разве наш нежный цербер Тамара Аркадьевна собирается на покой? Не думаю. Она же вам сказала, что ей всего тридцать девять.

Оба засмеялись.

– Подумайте, – продолжил он. – Вы могли бы обучиться профессии в моей труппе, а потом – с опытом и моими связями можно попробовать попасть в театры Петербурга. Словом… Буду ждать вас на вокзале послезавтра. Мы выезжаем в Екатеринодар. Я там договорился с летней сценой.

Между ними опять вырос Аристарх с брюквой под швейцарским сыром и злополучными колдунами. Он тихо насвистывал, выставляя блюда на столик.

– Да перестаньте вы свистеть! И так денег у вас нет. Хотите, чтоб у нас тоже не было? – вырвалось у Шурочки.

Официант испуганно закрыл рот большой обветренной ладонью. Миролюбиво улыбнулся, приложил палец к губам и на цыпочках отошел. Григорий Павлович неожиданно оживился и долго провожал его взглядом.

– Зачем Екатеринодар? Я думала, все будет здесь.

– Вы правы, Александра Николаевна. Только вот руководство в Александринском театре такое глупое! И почему они до сих пор не умоляют нас выступать на их сцене? Нашу-то безвестную труппу. Гастроли, провинция – все как у всех, Александра Николаевна. Я и рад бы по-другому, но так не бывает.

Шурочка отвернулась и сделала вид, будто рассматривает медную утварь. Она распахнула пошире глаза, чтобы их не щипало, и стала дышать глубже. Так и думала: не могло все сбыться слишком просто.

– Я не уеду из Петербурга. Отец ни за что меня не пустит. Дочь-артистка для чиновника его уровня все равно что дочь в доме терпимости. Я могу работать только здесь. Уходить вечерами под предлогом обучения на каких-то курсах. Выступать тайно, в густом гриме, под псевдонимами.

Григорий Павлович стал щелкать суставами пальцев. Шурочка сидела, уронив голову. Наконец он спросил:

– Вы никогда не задумывались, почему ваш отец имеет право на карьеру, а вы нет?

– Перестаньте. Не могу я так с ним поступить. Он поднялся с самых низов, от простого разночинца. Выслужил для нас потомственное дворянство. Я барышней не родилась, если что. Может, кстати, и не подхожу вам для эксперимента. Плохой подопытный кролик.

Григорий Павлович достал карманные часы, взглянул, убрал. Отрезал кусочек колдуна, положил в рот и долго пережевывал. Сделал глоток киселя, еще один и допил до дна. Шурочка к брюкве даже не притронулась – она и не собиралась пробовать эту гадость, заказала только ради приличия. Разозлилась на Григория Павловича за его аппетит. Посмотрела на настенные часы – четверть часа, и он уйдет.

– Знаете что. Утром я дал себе слово, что не выйду из этого кафе без нового члена труппы.

– Боюсь, я расстрою ваши планы.

– Со мной ничего не бойтесь… Аристарх!

Официант примчался с тошнотворным проворством. И зачем Григорий Павлович вздумал звать его так не вовремя?

– Чего изволите?

– Я имею удовольствие быть знакомым с владельцем этого кафе, Аристарх. Он уверял меня, что каждый его работник не ест мяса так же, как он сам. Скажите, вы тоже вегетарианец?

– Все верно. Я никого не ем.

– А вот немцы говорят, это вредная диета.

Шурочка взяла вилку и принялась нервически тыкать ею в брюкву.

– Каждая зверушка имеет право жить. А меня здоровьем Бог не обидел. Отдаю ему должок как могу.

– Ну и лицемер вы, Аристарх.

Шурочка отложила вилку. Аристарх смущенно улыбнулся.

– Я простой официант, таких талантов не имею. Но если вам угодно, здесь в двух шагах есть целое агентство лицемеров. Воон там.

Шурочка даже улыбнулась, а Григорий Павлович и вовсе расхохотался.

– Вы имеете в виду агентство лицедеев. То есть актеров. Среди них, конечно, и лицемеров велик процент. То есть лжецов.

– Разве я вас обманул? – Аристарх вытянулся и испуганно огладил бороду.

– И меня, и себя, и Бога. Вот вы говорите, мол, я вегетарианец по убеждениям. Безубойник и вообще добрый человек. А что вы едите вместо мяса? Репу? Репа растет на поле. А чтобы было поле, надо вырубить сначала лес. Прогнать из него белок, ежей, волков. Многие не выживут в поисках нового дома. Вы об этом думали? Потом поле надо боронить, то есть перерубать кротов и полевок прямо в норках. То есть вы хотите сказать, что жизнь одной коровы дороже, чем десятка мышей, ежей, кротов и белок? Как вы их судите? По весу?

Шурочка даже тронула Григория Павловича за рукав. Он сделал вид, что не заметил.

– Вы говорите складно, я так уже разучился. Спорить с вами не сумею, да мне и не по чину. Но Лев Толстой учил не есть животных, и я ему верю. Стало быть, это помогает меньше убивать.

– Так вы еще и толстовец?

– Стараюсь.

– Мой учитель Леопольд Антонович Сулержицкий был из ваших. В молодости он отказался от службы в царской армии, за что потом мыкал судьбу по тюрьмам и домам умалишенных. Мы с ним любили хороший религиозный спор.

Аристарх едва заметно задрожал и закусил губу под бородой.

– Вот что я скажу, – продолжил Григорий Павлович. – При всем уважении к Сулержицкому, я считаю, что ваш Толстой и есть главный лицемер. Учил быть проще, а у самого в каждом слове зазнайство и снисхождение. Значит, всем опрощение, а ему можно себя ставить выше других?

– Мы все не без греха. Но знаете что. Мне попала его «Исповедь» в самые черные дни моей жизни. Толстой меня через эту книгу вытянул из темноты как морковь за ботву. Вот какой силы был человек. Взаправду выше и меня, и вас.

– Раз вы «Исповедь» читали, может, и «Крейцерову сонату» доводилось?

– Не нашел.

– Там он говорит, что все телесное, что бывает между мужчиной и женщиной, – грех. Даже в браке. А знаете ли вы, что его жена беспрестанно бывала в положении? Даже высчитали, будто девятого ребенка она зачала как раз тогда, когда он писал эту лживую книгу.

Шурочке захотелось стать брюквой и спрятаться под сыром в тарелке.

– Зачем вы так при барышне? – нахмурился Аристарх.

– Если верить вашему Толстому, то эта самая барышня как раз и совратила нас на этот спор! Разве не писал он, что женщина есть оружие, которое воздействует на мужскую чувственность и через это управляет миром?

Аристарх уперся ручищами в столик Шурочки и Григория Павловича. Он молчал и громко дышал, а из лиловых ноздрей выдувались и лопались пузыри. Шурочка отъехала на стуле подальше на пару сантиметров и села на свои зудящие руки.

– Посмотрите на нее! Как невинна и хороша. Даже пахнет от нее морозцем, а не пудрой – какая редкая свежесть. Будь хоть раз в жизни честен и признай, что она воздействует на твою чувственность прямо сейчас. Я вот признаю.

– Заткнись, таракан, – прохрипел Аристарх.

– Где твоя грань, Аристарх? Смотри, какие пуговицы у нее на платье. Когда ты потеряешь контроль? Она близко, правда? Так близко. Дышит. Дышит.

Удар.

Большой обветренный кулак Аристарха лег на бровь Григория Павловича. Антрепренер повалился на сидящего сзади господина. Шурочка закричала, сорвала белоснежные перчатки, бросилась с платком к его кровоточащей брови. Аристарх упал на колени и закрыл лицо руками – он раскачивался вперед и назад, бормоча извинения. Где-то на краю сознания у Шурочки запечатлелось, что Григорий Павлович вовсе не выглядел потрясенным или униженным. Скорее, уставшим и даже удовлетворенным. Будто человек, завершивший большое и трудное дело.

Дальнейшая последовательность событий смешалась в Шурочкиной памяти как рисинки в вегетарианском плове. Прибежал управляющий – видимо, тот знакомый Григория Павловича, – извинялся перед гостями и самим потерпевшим. Предложил всем по бокалу шампанского за счет заведения. Рассчитал Аристарха без оплаты уже отработанных дней апреля и приказал немедленно сдать фартук – единственное его казенное имущество. Уборщик, который недавно выковыривал кисель из щелей, умолял Григория Павловича не заявлять на обидчика в полицию. Говорил, что тому никак туда снова нельзя. Сам Аристарх так и раскачивался, закрыв лицо руками и ни на что не реагируя.

Когда управляющий прибежал из аптеки с йодом и лейкопластырем и помог Григорию Павловичу заклеить бровь, Шурочка почувствовала себя совсем опустошенной. Она с досадой бросила антрепренеру «прощайте» и направилась вон из кафе. Но, уходя, успела заметить, как Григорий Павлович написал пару слов карандашом на салфетке, подошел к Аристарху, сунул ему в карман эту записку, шепнул что-то на ухо и протянул руку. Бывший официант перестал раскачиваться. Он посмотрел в глаза недавнему врагу как уличный пес, который сейчас выбрал хозяина, вложил огромную лапу в ладонь антрепренера и позволил помочь себе подняться.

Глава 3

«Вот вспыхнуло утро, румянятся воды», – запела Шурочка и опять вспомнила гадкие слова Григория Павловича о ней. Когда он сказал Аристарху, как она невинна и хороша, как воздействует на его чувственность. Ей стало жарко, перехватило дыхание, голос сорвался на слове «румянятся». Это была первая строка дьявольски популярной песни Надежды Плевицкой «Чайка» – на тему той самой злополучной пьесы Чехова.

Шурочка посмотрела в пол, сделала глубокий вдох и продолжила: «Над озером быстрая чайка летит». Ей опостылело уже снова и снова прокручивать в голове то, что следовало забыть сразу, как вышла из кафе. Она старалась зашвырнуть самозваные мысли подальше. Как бесполезный подарок на день рождения, который суешь в специальный ящик для хлама. Но воображаемые скрипучие дверцы распахиваются и неприятный подарок валится обратно, чтобы мозолить глаза и мешаться под ногами.

«Ей много простора, ей много свободы», – пела она и вспоминала, как первым же делом, придя домой, стащила с себя платье. Оборвала даже часть омерзительных пуговиц, которые Григорий Павлович осквернил скабрезным вниманием. Она торопилась смыть впечатления и не стала звать прислугу. Сама разожгла дрова для водонагревателя и постелила в ванне простыню, чтобы не вставать на холодный голый металл босыми ногами.

Шурочка непроизвольно зажмурилась, что оказалось даже к месту – она как раз перешла к следующей строке песни: «Луч солнца у чайки крыло серебрит». Тем вечером, уже в ночной рубашке, она застыла с зубной щеткой в руках, фантазируя, как Григорий Павлович звонит ей, чтобы извиниться, а она молча выслушивает его и кладет трубку.

Он действительно позвонил на следующий день, чтобы попросить прощения за чудовищную, как он выразился, бестактность. Шурочка не произносила ни слова, пока он говорил. Но внутри ее не было и следа того спокойствия, которое она воображала накануне. Трубку тоже положить никак не получалось. В итоге она дождалась, что он предложил ей загладить вину куда более беспардонным, ужасным, унизительным образом, чем сам его поступок в вегетарианском кафе.

«Но что это? Выстрел! Нет чайки прелестной – Она, трепеща, умерла в камышах», – выводила теперь волнующим сопрано Шурочка, глядя в глаза Григорию Павловичу. Он стоял в метре от нее с бокалом шампанского. Финальный штрих к картине: происходило это не где-нибудь, а у него дома.

«Шутя, ее ранил охотник безвестный, Не глядя на жертву, он скрылся в горах», – пропела она, и глаза защипало. Вокруг было много нарядных людей самого разного происхождения. В основном творческих, судя по внешнему виду. Заплакать было бы даже кстати, ведь на нее все смотрели. Мужчины были очарованы, женщины завидовали. Ей снова удалось наилучшим образом использовать главный свой козырь – передать чувства голосом, телом. О большем успехе и мечтать трудно, учитывая то, что пообещал ей Григорий Павлович.

Но Шурочке было все равно, она держала слезы изо всех сил. Как же она могла одним махом простить ему все, согласиться на подачку! Прав был отец, говоря, что все артистки – продажные женщины. Так девушки и скатываются на дно – стоит сделать малюсенькую уступку мужчине, и не успеешь оглянуться, как все уже в его власти.

Она допела «Чайку», гости Григория Павловича захлопали. Аплодисменты не показались Шурочке формальностью, она чувствовала искренний мужской жар и женский гнев. Лучам славы все-таки удалось растворить тревогу, пусть и ненадолго. Ей стало так хорошо, так покойно балансировать на сверкающих волнах. Хватит воевать с собой. В конце концов, это первый в ее жизни взрослый вечер без отца – она обязана веселиться и быть счастливой. Да и сомнений больше не было: то, зачем Григорий Павлович пригласил ее, непременно сбудется.

* * *

В нос ударил удушающий запах. Мимо Шурочки вихрем пронеслась высокая молодая женщина в узких мужских брюках. Они подчеркивали ее почти болезненную худобу. Пышные темные кудри и бурная энергия движений, наоборот, утверждали безупречное здоровье. Лицо и глубокое декольте кудрявая дама высветлила толстым слоем пудры, а вены подрисовала специальной голубоватой пастой на декадентский манер.

Шурочке пришлось шагнуть назад, чтобы пропустить ее. Вызывающая женщина направилась к Григорию Павловичу. Он поцеловал ее три раза в щеки, как старую знакомую. Чувство одиночества кольнуло Шурочку в солнечное сплетение.

Григорий Павлович поправил свои замечательные усы и постучал вилкой по бокалу шампанского. Взгляды присутствующих и без того устремились на магическую гостью, которая теперь стояла рядом с ним. О Шурочке и ее пении совершенно забыли. Слава улетучилась в одно мгновение.

Все затихли, и стало слышно, как стучали жемчужные бусины ожерелья, когда эта высокая женщина теребила их длинными красивыми пальцами. Шурочкины короткие золотушные обглодыши вспотели в плотных перчатках.

Григорий Павлович поблагодарил всех, кто нашел время прийти на вечеринку по случаю первых гастролей его экспериментальной труппы, которые начинаются завтра. Сказал, единственное, чего не хватает для идеального старта – получить благословение от его любимой актрисы Веры Федоровны Комиссаржевской. Как неподражаемо она играла Нину Заречную в обожаемой им «Чайке»!

Кудрявая дама в брюках была похожа на ведьму, поскольку зрачки ее полностью закрывали радужку. Шурочка даже фыркнула, когда вспомнила, что иные особы капают себе в глаза белладонну ради такого эффекта. Пока она рассматривала неприятную женщину, гости подняли гул – одни шептались, другие возмущались, третьи звучно кашляли. Шурочка явно прослушала что-то важное.

– Да она ж покойница как три года, – крикнул какой-то мужчина.

Остальные заголосили еще громче. Григорий Павлович вновь постучал по бокалу.

– Да, вы правы, Комиссаржевская скончалась три года назад. Потому я и пригласил на наш вечер человека сверхъестественных способностей. Медиум Калерия! Поаплодируем, друзья. Она прямо сейчас проведет спиритический сеанс и вызовет дух гениальной актрисы. Кто считает, что это грех, пусть идет домой и не оскорбляет наши религиозные чувства.

Григорий Павлович засмеялся над собственной шуткой. Бледная женщина в брюках шагнула вперед. Одни зааплодировали, другие засвистели. Третьи спешно устремились на выход. Внутри Шурочки благоразумие боролось с любопытством. Победило второе. Она никогда еще не присутствовала на спиритических сеансах, хотя в Петербурге те были на пике популярности. Решила остаться, но вести себя незаметно.

* * *

Калерия – ну что за имечко – уже расхаживала по гостиной как хозяйка и энергично распоряжалась. По ее указу открывали форточки. Гасили электрическое освещение. Зажигали свечи. Задергивали шторы. Закрывали все двери.

Гостей осталось вдвое меньше. Они снимали все металлическое – часы, кольца, перстни, броши, цепочки, кулоны. Одни бесстрашно складывали ценности в общую чашу. Другие благоразумно прятали в сумочки. Григорий Павлович торжественно вынес доску Уиджа, предназначенную для спиритических сеансов, и фарфоровое блюдце.

Калерия раздавала инструкции. Трижды подчеркнула, что обитатели астрального мира не терпят грубости. Призвала всех быть тактичными и разговаривать во время сеанса только шепотом. Она подошла и к Шурочке, назвала ее барышней, что пела на разогреве, всучила тетрадь и карандаш. Велела записывать ответы духа Веры Федоровны Комиссаржевской. Фиксировать точно – не вдумываясь и не исправляя, потому что призраки часто говорят загадками. Шурочка собиралась отказаться – она сюда пришла выступать, а не прислуживать. Но молниеносная Калерия уже распоряжалась в другой части гостиной, а Григорий Павлович прикуривал для нее сигарету в мундштуке.

Все уселись вокруг большого дубового стола. Пахло плавящимся воском, индийскими благовониями. В центре лежала говорящая доска Уиджа с буквами, цифрами и словами «да», «нет». Калерия затушила сигарету и окурком начертила стрелку на нижней стороне блюдца. Разогрела фарфор над пламенем свечи, посмотрела в глаза каждому участнику сеанса. Добившись полной тишины, сомкнула веки и три раза произнесла:

– Дух Комиссаржевской, пожалуйста, приди к нам!

Затем Калерия установила блюдце со стрелкой на доске и шепнула присутствующим, что тем самым накрыла духа. Гости осторожно поместили по одному пальцу на фарфор. Шурочка в этом не участвовала, потому что сидела с тетрадью и карандашом. Она наблюдала за всем со стороны – будто смотрела представление. Вспомнила слова Григория Павловича о том, что человек может попасть внутрь спектакля и даже не заметить. Она ощущала превосходство над нетрезвыми участниками действа. Пусть верят, что все по-настоящему, а ее теперь не проведешь – она-то внимательна к деталям.

Блюдце резко и хаотично задвигалось. Калерия пояснила, что не нравится духу – слишком много людей с противоречивой энергетикой. Она выбрала семь человек и попросила их убрать пальцы с фарфора. Среди них оказался златокудрый и голубоглазый молодой человек, одетый как газетчик. Вполне симпатичный, если бы не большие крестьянские руки и приличная щель между верхними зубами. Он единственный недовольно цыкнул, получив отставку от блюдца.

– Дух Комиссаржевской, готов ли ты общаться с нами? – спросила Калерия, произнося звук «г» на южный манер.

Пламя свечей дрогнуло. Тени затрепетали на лицах. Блюдце под пальцами оставшихся участников пришло в движение и указало риской на слово «да». Тучная женщина ахнула. Калерия томно закатила глаза. Шурочку раздражали ее неискренние жесты. Они наводили на подозрение, что никакой она не медиум – обычная мошенница.

– Дух Комиссаржевской, скажи, ждет ли успех экспериментальную труппу Григория Павловича Рахманова? – спросила Калерия.

Блюдце заходило ходуном по доске Уиджа.

– Гляньте-ка, господа. Кажись, она сама тарелку эту тянет! Вас дурят, а вы поверили! – громко заявил белокурый парень.

Он говорил, чуть присвистывая. Сквозь пудру на лице Калерии проступили красные пятна. Она приложила палец к губам.

– Ну-ка тсс! Духи не терпят грубиянов!

С одной стороны, Шурочка обрадовалась: кто-то смело бросил правду в лицо неприятной женщине. С другой – обидно, что неотесанный чурбан разрушает заботливо сотканное Григорием Павловичем волшебство.

– Смотрите на доску, – с таинственным видом прошептал хозяин вечера, будто и не слышал критических замечаний.

Гости как под гипнозом уставились, куда он сказал. Стрелка указывала на слово «да». Все тихо зааплодировали. Шурочка с удовольствием записала, что Комиссаржевская предрекает успех гастролям.

Калерия бросила упреждающий взгляд на дерзкого газетчика и объявила, что теперь задать вопрос духу может любой желающий. Участники спиритического сеанса переглянулись, но никто не решился нарушить тишину. Произошла заминка. Григорий Павлович занервничал. Шурочка уткнулась в тетрадь, с удивлением обнаружив, что переживает за него, как за себя.

– Спроси́те вы, – услышала она голос антрепренера.

Никто не отозвался. Шурочка подняла глаза, чтобы узнать, к кому он обратился. Григорий Павлович смотрел прямо на нее. Неужели он просит спасти положение! Что же делать? Как не ударить в грязь лицом и срочно придумать достойный вопрос?

– Пусть скажет… – Шурочка лихорадочно соображала. – Пусть скажет… Кто я?

Шурочка еще волновалась, достаточно ли умный задала вопрос. Но блюдце уже заходило под пальцами гостей. Калерия вслух собирала слова из букв:

– Новая… женщина…

– А можете для газеты у духа спросить? – перебив Калерию, вмешался неугомонный блондин со щелястой улыбкой. – Когда Комиссаржевская была жива, она три месяца провела в психической больнице. Правда же? Это из-за того, что муж сразу, как с ней поженился, завел роман с ее же сестрой?

Не успел он договорить, как справа от Шурочки раздался хлопок. Она повернулась на звук и увидела: на резное бюро вытекала вода из разлетевшейся хрустальной вазы. Словно во сне осмотрела себя в тусклом мареве свечей. Она ближе всех сидела к комоду, но осколки вроде бы в нее не вонзились. Только один большой лежал на коленях. Почему это случилось? Вазу никто не трогал, Шурочка была уверена. Та разлетелась сама по необъяснимой причине.

Калерия попросила у духа прощения за невоздержанность гостя. Блюдце осталось неподвижным. Тогда она объявила взволнованным участникам, что дух разгневался и покинул их. Сеанс она вынуждена завершить. Поднялся гул недовольства.

Шурочка не верила, что ситуацию с вазой можно было подстроить. Да и если Григорий Павлович просто хотел развлекательного представления, вряд ли в его планы входило расстраивать участников, оставлять их без ответов духа на личные вопросы. Неужели спиритический сеанс был настоящим? Дух Комиссаржевской действительно разгневался на белокурого дурака за неприличный вопрос? Тот держался за бровь, кровь сочилась из-под пальцев. Похоже, его ранило осколком вазы. Вдвойне удивительно: газетчик повредил тот же участок лица, что и Григорий Павлович недавно в вегетарианском кафе.

* * *

Свечи потушили. Зажгли электрическое освещение. Открыли двери гостиной – стало свежее и свободнее. Гости, щурясь, обсуждали произошедшее. Многие потянулись к выходу и принялись облачаться в шубы и пальто, с укором поглядывая на окровавленного парня.

Калерия выглядела – или хотела показаться – непомерно уставшей после сеанса. Григорий Павлович помог ей устроиться в мягком кресле и ушел в прихожую уговаривать гостей остаться. Калерия сбросила туфли и подобрала ноги будто дома.

Шурочка спохватилась: самое время и ей теперь уйти. Но хозяйка спиритического сеанса подозвала ее жестом. Объяснила, где йод, и велела обработать рану газетчику. Он сам подошел вплотную и обдал запахом такого же одеколона, каким пользовался Григорий Павлович. Только с какой стати Шурочка должна выполнять приказы едва знакомой женщины? Да и если бы она захотела унизиться до обязанностей медсестры, то как снять перчатки? Ведь все увидят золотушные пальцы.

Сказала, что не умеет. Калерия снова закатила глаза, смочила марлю и сама вытерла кровь с лица парня, который сразу стал покорным и болтливым. Объявил, что его зовут Матюшей.

– Я не успела тебе досказать, – перебила его Калерия, обращаясь к Шурочке. – Как там Герцен-то писал? «У нас нет актрис, потому что занятие это несовместно с целомудренною скромностью славянской жены». Ну а Новая женщина не будет тенью мужа. Она не согласится на вторую роль в обществе. Несокрушимая вера в себя – вот он, путь к свободе от рабства. Новая женщина – цельная личность. Но в отличие от тебя чувственности она не скрывает.

Шурочка не ответила и, должно быть, покраснела.

– У вас… голос, – добавил Матюша. – Я как под гипнозом во время песни. Гляньте-ка, кому это Григорий Павлович там раздает бутылки шампанского?

– Похоже, вашим коллегам газетчикам, – ответила Шурочка.

– Они мне такие же коллеги, как и вам, – подмигнул он.

Только теперь она заметила, что никакой раны, ссадины или даже царапины на брови Матюши под стертой кровью не оказалось. Что тогда это было? Почему Калерия возится с ним как ни в чем не бывало, хотя он сорвал ее спиритический сеанс?

Неразрешенных вопросов скопилось так много, что Шурочка нестерпимо захотела разом отсечь их все. Ни секунды больше не могла она оставаться в обществе этих мутных, чуждых ей людей. Пропало даже любопытство по поводу эксперимента над актерами, который задумал Григорий Павлович. Ей жизненно необходимо стало попасть домой, остаться одной, отдохнуть от общества и переварить впечатления.

Шурочка коротко, нетерпеливо, невежливо попрощалась с Матюшей и Калерией и бросилась в прихожую, где Григорий Павлович провожал последних гостей.

* * *

Он подал ей шубку и вышел, чтобы проводить, посадить в пролетку. После прокуренной квартиры она с удовольствием вдохнула свежий, еще слегка морозный, но уже по-весеннему влажный воздух на набережной канала Грибоедова. Извозчики ждали неподалеку – на Невском. Они знали, что в доме гости. Григорий Павлович и Шурочка неторопливо направились к ним.

– Почему лопнула ваза? – спросила она.

– Может, это добрый знак свыше? – улыбнулся он.

– Не уверена. Вы мне обещали антрепренеров на вашем вечере. Но что-то никто из них так и не ангажировал меня после выступления.

– Я не обманул. Двое точно были. Но разве я ручался, что они точно вас наймут? Тут уж им решать. Мое дело было устроить вам что-то вроде прослушивания. Я смог только музыкальное, но все же обещание выполнил.

– И что мне теперь делать?

– Александра Николаевна, поймите одну вещь. Компромиссом в вашем случае не отделаться. Даже выступай вы тайно, ваш отец все равно узнал бы. Питер – маленький чемодан, все друг друга знают. Тут уж вам надо выбрать. Или себя, свою мечту. Но за это придется заплатить комфортом, папиной опекой. Или выбирайте то, что за вас решили родители, общество, империя. Но тогда принесите им в жертву свой стержень, свою сущность. Бесплатно не получится. Либо вы оторвете от себя с мясом все чужеродное, навязанное и останетесь оголенным нервом вдоль крепкого позвоночного столба. Или растечетесь бесхребетной амебой по удобной и понятной жизни. Выбор непростой, согласен.

Шурочка сорвала перчатки и принялась расчесывать кожу между пальцами. Луна была полной, и в ее свете как снег заблестело облачко крошечных хлопьев отмершей кожи.

– Смотрите! Могут быть разве у артистки такие руки? Страшно вам? А я боюсь! Не хочу выбирать. Вы еще не поняли, какая я трусиха?

– Напротив, я считаю вас очень смелой. – Григорий Павлович взял Шурочку за расчесанные руки. – Ваша аллергия – ерунда. Знаменитая актриса Полина Стрепетова вообще была горбатой, но никто этого не замечал. Но вы правда верите, что все само как-нибудь решится? Это же иллюзия, ошибка. Думая, что ничего не выбираете, вы выбираете все равно – а именно путь амебы. Это ваше право. Выйдете замуж, родите детей, воспитаете их хорошими и бесхребетными людьми по собственному образцу.

Шурочка благодарно сжала руки Григория Павловича, но ответила с горечью:

– Как жаль, что вы меня все-таки не поняли.

Она натянула перчатки и махнула извозчику. Села в пролетку и пожелала антрепренеру успешных гастролей. Лошади пошли шагом, а Шурочка еще долго смотрела на отдалявшегося Григория Павловича и мысленно прощалась с ним навеки.

Глава 4

– Фу! Это еще что? – фыркнула Шурочка.

Отец только что вернулся домой, через час после Шурочки. Было уже совсем поздно. Не раздеваясь, он извлек из модной кожаной сумки что-то странное, похожее на медузу. Поднес вещь к светильнику и стал мять ее, играя с блеклыми тенями, которые она отбрасывала на стену.

Статский советник Николай Васильевич Алексеев во всякое время суток и любую погоду выглядел безукоризненно, несмотря на вдовство. Но Шурочка сразу заметила, что отец не просто устал. Его лихорадило – глаза блестели, он поминутно прикладывал к натертому носу насквозь уже влажный шелковый платок. Впрочем, советовать померить температуру, сказаться больным и не бывать пару дней в присутствии, полежать дома – было не только лишено смысла, но и опасно. Николай Васильевич часто пренебрегал недомоганиями. Ненавидел, когда ему о них напоминали. Никогда не соглашался поберечь себя. Он переставал ходить в свое любимое министерство, только если лежал уже в бреду с температурой 40. Но такое случилось лишь однажды.

Шурочка решила не ссориться и сделала вид, что не заметила отцовского состояния. Зато пока она рассматривала принесенную им полупрозрачную штуку, Николай Васильевич с подозрением изучал ее саму. Не просто изучал – принюхивался. Длинные вислые усы слегка шевелились как щупальца. Должно быть, ее одежда пропахла табаком на вечере у Григория Павловича – она совсем забыла переодеться. Шурочка решила: если папа что-нибудь спросит, тогда и она скажет по поводу его заложенного носа. Свалит все на то, что он чувствует запахи искаженно.

Но Николай Васильевич не поинтересовался, как ее дела и чем воняет. Он полностью увлекся тем, что принес с работы.

– Новейшее изобретение! Французы сейчас запускают в массовое производство. Можешь потрогать, но предельно осторожно. Этот экземпляр у нас один на все министерство, – сказал он.

Шурочка аккуратно взяла странную штуку. Та оказалась совсем не противной – даже не холодной. Почти невесомой.

– Сушеная медуза?

Отец расхохотался. У них с дочерью никогда не клеились задушевные разговоры, но о последних технологиях они могли говорить часами. Это было их тайным убежищем в мире одиночества, сносной заменой настоящей близости.

– Разверни, посмотри. Материал называется целлофан. Очень прочный и водонепроницаемый! Хоть компот туда налей – не протечет. Когда у нас установится повсеместное его использование, мусора станет заметно меньше! Природа нам только спасибо скажет.

Шурочка красовалась перед зеркалом с целлофаном – будто примеряла новую сумочку. Николай Васильевич подергивал себя вниз за усы – он всегда так делал, если получилось произвести достойный эффект.

– Я пригласил на обед его превосходительство с сыном. Мне с ним нужно без лишних глаз поболтать об этом целлофане. А ты пока Димитрия развлечешь игрой на фортепиано, пением. Это в субботу.

– Не хочу я петь сыну твоего Амусова, он такой зануда.

– Шурочка, ну а кто будет ему петь? Я? Ты же понимаешь, что тайный советник не просто так ходит обедать к статскому. Нам повезло, что его сыну нравится слушать твое пение. Спасибо женской гимназии – хоть этому научили. Надо пользоваться. И потом Димитрий Амусов из хорошей семьи, старинного дворянского рода, а нам с тобой давно пора замуж. – Николай Васильевич начал раздражаться.

– Папа, но я пока не хочу замуж. Что я должна сделать, чтобы ты увидел во мне нечто большее, чем приманку для твоих Амусовых? Может, подняться на сцену, освещенная прожекторами?

– Ты предпочитаешь не держать в памяти, кто тебя кормит, одевает, обучает, в чьей квартире ты живешь. Но я несу за тебя ответственность! Мое дело – до пенсии успеть передать тебя на попечение такому же умному, как я, но более молодому мужчине.

– Артистки тоже зарабатывают, и весьма неплохо!

– Если думаешь, что можно прокормиться цыганщиной, значит, мозгов тебе в гимназии ну просто не вложили. Беспутное житье, нищета в деньгах, платье и обуви – вот что такое твой балаган! Мужчины себе всех актрис разбирают и пользуются ими как позорищными женщинами. С такой репутацией замуж ты вообще никогда не выйдешь и меня на все министерство ославишь. Шурочка, в актрисы идут мещане или хуже того, но ты-то дворянка моими стараниями! Я всю жизнь положил, чтобы из нищеты вылезти, а ты нас обратно тянешь? Тьфу, как надоело объяснять очевидные вещи. Когда ты беден, мир о тебе не заботится. Ясно? Все! Запру тебя дома, раз такая дура!

Шурочка хотела стукнуть отца целлофановым пакетом, но тот словно зацепился за воздух.

– Я тебе не вещь. Ничего ты для меня не сделал. Все для себя и только. Ненавижу! – закричала она, а потом для верности еще и завизжала, что было сил.

Отец закрыл уши ладонями и сложился пополам, будто у него заболел живот. Лопнули бы у папаши тогда его вонючие барабанные перепонки – и поделом ему! Не стала бы жалеть. Шурочка кинулась в свою комнату, побросала в новомодный целлофан, который так нужен ему был на выходных, самое необходимое – нижнее белье, пару платьев, жемчуг, карманные деньги, паспорт, диплом из гимназии. Схватила в прихожей первое попавшееся пальто и выбежала вон, хлопнув дверью так сильно, как только смогла.

Лишь на улице Шурочка остановилась и отдышалась. Прижала пакет с вещами к груди. Прислушалась – отец даже не звал ее. Был уверен, что она перебесится и вернется. Да подавись ты, папочка! Поймала ртом заблудившуюся в петербургском апреле последнюю снежинку и двинулась пешком в сторону Невского проспекта.

* * *

Ия вынырнула из ночного кошмара. Ей приснилось, будто звали ее Николаем Васильевичем Алексеевым и носила она длинные вислые усы. Те набились в разбитый рот и прилипли к щеке изнутри – язык не ворочался, никак не выплюнешь. Руками тоже не извлечь – привязаны к столбу, ужасно холодному. Но все же не такому ледяному, как пол, к которому она оказалась прижата поясницей. Почки, скорее всего, уже застужены бесповоротно, хотя то была меньшая из проблем. Опять заскрипели сапоги. Все ближе и ближе надвигался синюшный шрам на брови большевицкой сволочи, что ее пытала.

После Ия пробудилась так, будто разлетелась на тысячи атомов от того, что яркий свет ударил в глаза. Она еще помнила вкус крови и запах собственных экскрементов. Ощущение будто она вся – глаз, который кто-то пытается выдавить пальцем. Потом словно тело ее погрузилось в ледяное яблочное повидло, которое постепенно нагревалось, а потом и вовсе закипело. Чтобы скорее выветрить жуткие впечатления, Ия решила пойти умыться и посмотреть, что там на кухне. Попыталась встать, но ничего не вышло.

С ужасом она обнаружила, что у нее отсутствуют ноги. И руки. Не было всего тела! Она допустила пульсирующую мысль, что кухни тоже не существовало в этой реальности. Как и всего мира вокруг нее. Были лишь темнота, тишина и пустота. Ия окончательно опомнилась и сообразила, кто она и где.

Первым делом надо было успокоиться. Создать себе точку опоры – вес, тяжесть, основу. Ия представила себя женщиной в красивом молодом теле – и сладко потянулась. Вообразила зеленые глаза, как у погибшего под пытками Николая Васильевича, – потерла их кулаками и открыла. Волосы сначала выбрала рыжие, но потом заменила на каштановые – тоже как у покойника, под цвет его вислых усов. Все-таки образ его остался дорог ее сердцу. Да, кстати, сердце. Ия сформировала и его в новом теле и тут же услышала характерные толчки изнутри.

Следующим шагом после создания собственной оболочки стал мир – небольшой уединенный мирок, где можно отдохнуть в одиночестве. После такой изнурительной миссии общение с кем бы то ни было только сильнее обесточит. Ия создала маленький мыс в форме крючковатого носа посреди прекрасного северного озера. Освещение сделала умеренным, но не серым – как в летний день после дождя. Свет – это главное и самое интересное. Сотворила запах преющих водорослей и смешала его со вкусом брызг. Включила крики птиц, шум жесткой прибрежной травы и шелест воды, накатывающей на огромные плоские камни с вырезанными на них рисунками.

Поселиться решила в белом деревянном маяке под высоким красным куполом. Она устроила в нем только три небольшие комнаты – одну над другой. Нижняя стала собственно кухней. Там, где находилась теперь Ия, тело не вопило о голоде по три раза на дню. Питаться можно было ради удовольствия, а не по необходимости. Хочешь – совсем не ешь. Хочешь – объедайся целыми днями: все равно пища никогда не кончится, а ты не растолстеешь.

У Ии были, разумеется, слабости, но обжорство к ним не относилось. Она собиралась лишь иногда молоть ароматные кофейные зерна ручной мельницей, потом варить напиток в турке, а после наслаждаться им с видом на графитового цвета воду. В первую очередь ради умиротворенности процесса. Ия любила проживать жизни, преодолевать все вложенные в них трудности и испытания, расти и развиваться, подниматься за каждую миссию минимум на одну ступеньку выше и всегда готова была платить за это высокую цену. Но тот, кто хорошо потрудился, заслужил и полноценный отдых. Не лености ради, а чтобы набраться сил для будущих дерзаний. На это и была теперь нацелена ее созидательная сила.

Второй этаж маяка Ия отдала спальне – здесь она планировала валяться, медитировать. Может, и дремать, хотя прямой необходимости во сне, как и в еде, не было. Декорировать помещение Ия не стала никак – только кровать, коврик для йоги и – ладно уж – граммофон в стиле 10-х годов XX века. Точно такой же был у Николая Васильевича, чью жизнь она только что прошла. Он до самой смерти набивал свою квартиру на Васильевском острове в Санкт-Петербурге барахлом, которое в его представлении считалось роскошным. Удивительно, что внутри каждой новой жизни Ия забывала, что на самом деле не любит вещизма и оголтелого потребления. Вспоминала об этом только здесь – между пространством и временем.

На третьем этаже – крохотной, застекленной по кругу площадке под самым куполом – Ия создала кабинет для важных размышлений. Там легко по первой мысли появились письменный стол и круглая низкая библиотека. Потом самое любимое и приятное – бра, торшеры, люстры, светильники – множество причудливых источников света, чтобы играть по ночам с тенями. Наконец, оттоманка, на которую она с удовольствием улеглась, закинув ноги на низкий шкафчик. Положила открытую книгу на грудь и прикрыла глаза.

Но спокойствие продолжалось недолго. В нос ударил отвратительный запах меловой тряпки. Ия осмотрелась. Вонючий влажный кусок материи, покрытый известью, действительно находился на полу совсем рядом с лицом. Как он здесь оказался? Ия создала мысленное намерение убрать тряпку. Но это оказалось непросто. Нужно было поймать тончайшую грань радуги безразличия и одновременно настойчивого желания. Поиск нужного градуса настроения занял некоторое время, однако Ия справилась – вонючая тряпка исчезла.

Не успела она сладить с этой задачей, как уединение снова было нарушено вторжением другого лишнего предмета. Вертящейся школьной доски. Ие пришлось еще сильнее напрячься, чтобы заставить ее исчезнуть. После она даже почувствовала усталость.

Однако отдохнуть так и не удалось. В комнате немедленно возник третий лишний предмет. Она даже не сразу осознала, что это. Какой-то тощий веник из нескольких прутиков. Ба, да это розги! Ия вздохнула и прикрыла глаза. Оставила только крохотные щелочки, чтобы вполглаза следить за происходящим. Она поняла, кто и зачем ворвется на ее уединенный маяк, и перестала сопротивляться, потому что знала – бесполезно.

В кабинете один за другим с молниеносной скоростью начали появляться многочисленные предметы, и очень скоро он превратился в захламленный и заставленный кучей школьного барахла учебный класс. Наконец вошел, лучезарно улыбаясь, и сам Учитель в монокле. Стать его фигуры была заметна даже под костюмом-тройкой из плотной ткани. Ия отметила, что он запомнил прошлое ее пожелание и на сей раз принял облик не молодого юноши, но взрослого мужа. Он подмигнул Ие, и морщинки устремились лучами от его глаз. Ее одежда по его, очевидно, мысленному приказанию заменилась школьной формой с белым фартуком, а волосы заплелись в две тугие косички с белыми бантами.

Тогда она прибегла к безотказному средству. Зарыдала. Обиделась! Нельзя так с ней поступать. Нельзя врываться в ее отпуск, едва она завершила жизнь, и немедленно принуждать к работе над ошибками. Учитель растерялся, погладил Ию по волосам. Протянул подарок в красивой обертке. Все еще всхлипывая, Ия с любопытством ее разорвала и достала странные калейдоскопические очки. Это было что-то новенькое: она повертела их и надела.

Перед глазами возник Санкт-Петербург 70-х годов XIX века. Ия ехала на старинном велосипеде: переднее колесо большое, заднее – малое. Она видела на руле свои руки с грязными обгрызенными ногтями и сбитыми костяшками. То был самый счастливый день из жизни Николая Васильевича, когда тот был еще ребенком. Он служил тогда разносчиком газет, и хозяин дал ему свой старый велосипед – настоящее сокровище для бедного мальчишки, – чтобы управился поскорее и помог потом в типографии вместо заболевшего рабочего. Ия не сбросила очки. Она продолжила крутить педали и щуриться от солнца.

Потом поняла, что нет на ней никаких очков. Это Учитель стоял за спиной и закрывал ее глаза ладонью. То ли он сам читал вслух какую-то книгу, то ли Ия вспоминала – перепросматривала – прошлую жизнь и говорила, говорила, рассказывала ему все, что с ней происходило, самые счастливые моменты детства. Как она, оказывается, скучала по дыханию Учителя на своей макушке. Но все-таки убрала его руку, отошла на шаг, поправила прическу.

* * *

Григорий Павлович открыл Шурочке сонный, взъерошенный, в домашних туфлях и китайском халате. Увидел припухшие глаза и сразу понял, что случилось. Она намеревалась все ему высказать. Как поссорилась из-за него с папой, как убежала из дома, как не могла нанять пролетку и целый час спешила к нему пешком по Невскому, лавируя между девушками и юношами сомнительного поведения.

Но ее поразили его лохматые, не уложенные усы. Это интимное, почти непристойное зрелище похоронило в памяти все невзгоды. То ли в душе, то ли в теле Шурочки впервые в жизни заворочалась мощная, доселе незнакомая стихия. Сила больше, древнее ее самой и такая неуместная на пороге антрепренера.

Шурочка испугалась темной бездны, куда нечаянно заглянула. Стихия, до сих пор дремавшая, неопознанная, в самый неподходящий момент показала себя и украла покой. Теперь она когда угодно может развернуться в полную мощь, затопить Шурочку изнутри, обрушить единственной волной все, что ей дорого. Нужно скорее найти способ обуздать бесконтрольную силу, посадить ее в клетку.

Парадоксально, но вместе с тем Шурочка одновременно захотела отпустить поводья, ухнуть в водоворот с головой, позволить ему нести, куда вздумается, а потом оседлать метлу и хохотать. Невыраженные ощущения горячо прокатились по юному телу, заставили отвести от путаных усов взгляд. Она посмотрела в пол и словно прочитала там, что ушла от отца не только ради актерского признания. Конечно, не было ничего важнее, чем стать собой, проложить путь на сцену. Но смелости оставить прошлую жизнь ей придала и другая причина. Она же привела Шурочку именно в этот дом, а не какой-то другой – ей хотелось теперь как можно чаще пребывать под чарующим присмотром ореховых глаз Григория Павловича.

– Кто там, Гриша? Он, что ли, так рано?

Из темноты квартиры выплыла заспанная Калерия в длинной кружевной сорочке.

– Он сегодня не придет. Это наша Нина Чайка. Постели ей в гостевой комнате.

– Пфф, сам стели.

Пока он хлопотал с постельным бельем, надувал простыню как парус и рассказывал, что скоро волшебная ладья унесет их к неведомым берегам Екатеринодара, Шурочка так и стояла молча, прижав к груди целлофановый пакет со всем своим имуществом. Той ночью она до самого утра пролежала без сна, свернувшись в маленький, никому не нужный комочек. Чувствовала табачный запах. Наблюдала, как предметы в комнате ближе к рассвету становятся более отчетливыми. Вслушивалась в ломкую тишину спальни Григория Павловича.

Часть 2

Глава 5

Люди месили ногами грязь и ходили согнувшись, потому что на плечах у них лежали тучи. В воздухе стояла колючая мокрая взвесь. Прачка Пелагея поставила корзину с бельем в жижу на берегу. Самым сложным в такие дни было приступить к стирке – руки ломило только в самом начале. Потом они, правда, слушались плоховато, зато переставали чувствовать холод. Сегодня праздник – у прачки выходной. Значит, она могла наконец-то перестирать белье для собственной семьи.

На реке Карасун ни души. Другие прачки в долгожданный выходной отдыхали дома: готовили еду на всю неделю, убирались, латали детям одежду. Пелагея вытащила из корзины пропитавшуюся уличной влагой, задеревеневшую рубаху мужа и бросила ее в черную воду. Раздался едва слышный хруст – сломалась тонкая ледяная корочка. Прачка решительно окунула рубаху под воду – руки обожгло холодом – и вытащила из реки.

Тогда только Пелагея заметила, что рубаха в крови. Сердце бешено заколотилось – супружник что-то натворил, и явно ужасное. Черное кровавое пятно стремительно расползалось. Прачка повертела рубаху и поняла, что кровь-то ее собственная – хлещет прямо из правой руки, на которой отсутствовали теперь два пальца – мизинец и безымянный.

Пелагея уронила рубаху в жижу и собралась вопить, но голос не послушался – вырвались невнятные хрипы. Она хотела бежать домой, прочь от проклятой реки, но ноги вязли в грязи. Тут и рука очнулась: в нее ворвалась боль, запульсировала, загорелась. Пелагея упала на колени в жижу и зарыдала.

Голос вернулся, и на него прибежал казак. «Что случилось, бабонька?» – спросил он, поднимая Пелагею. «Утопленник вылез из реки и откусил мне пальцы, будь проклят Карасун!» – рыдала она, показывая то место, где стирала. Казак вытащил пику и ударил в реку так, будто она была живой. Под водой что-то лязгнуло.

В тот же день, суеверно крестясь, екатеринодарцы вытащили из реки покойника – утонувшего казака прямо на коне и с пикой в руках, о которую и отхватила два пальца Пелагея. Глаза его были выпучены, а щеки на раздувшемся сером лице объели рыбы.

Это случилось полвека назад. Но утопленники не были новостью для реки Карасун. Здесь захлебывались самоубийцы, сюда падали и тонули неосторожные рыбаки или пьяницы одинокой ночью, в мутные воды сбрасывали жертв разбойники. Покойники населяли дно проклятого места.

Только три года назад, в 1910-м, реку засыпали и устроили на ней улицу, по которой гастролирующая труппа актеров направлялась теперь от вокзала в Городской сад Екатеринодара. Южный город уже накрыла ночь. Луна через пару дней обещала стать полной и светила ярко. Шурочка жадно вдыхала теплый пахучий воздух после нескольких суток в душном вагоне третьего класса. Но зловещая история о засыпанной реке Карасун, которую рассказала Калерия, неприятно тревожила ее. Хотелось добраться до гостиницы без волнений и приключений.

– Думаете, покойников засыпали, и они успокоились? Как же! Еще больше разозлились! А мы по ихним головам сейчас едем, – продолжала подзуживать Калерия.

– Я не верю в такие сказки. С чего ты это взяла? – нетвердо возразила Шурочка.

Она так и не определилась, имеет Калерия отношение к сверхъестественным силам или нет. Стыдилась признаться даже себе, что боится эту худую женщину: та вполне могла оказаться настоящим медиумом. Но обсуждать это с другими членами труппы неловко – сочтут наивной.

– А вы знали, что Калерия родилась в Екатеринодаре? Она тут каждое привидение по имени знает, – улыбнулся Григорий Павлович.

– А почему уехала? Кубанские баре для тебя бедноваты? – спросил Матюша.

Калерия не удостоила его ответом. Только прищурилась и раздула ноздри.

– Матюшка, да не завидуй ты этим барам! Молодой ишо, заработаешь и на такую вертушку, как наша Калерия, – улыбнулась Тамара Аркадьевна.

– Куда уж мне, – буркнул он.

Екатеринодар был только первым пунктом большого гастрольного маршрута, а Шурочка уже люто ненавидела каждого из пятерых своих коллег. Тамара Аркадьевна устраивала скандал даже в очереди из двух человек, чтобы пролезть вперед. Всегда забирала самое большое и красивое яблоко из общей корзинки. Звучно всасывала из стакана чай до дна вместе с чаинками.

Калерия оказалась одной из тех невыносимых женщин, которая нравилась всем мужчинам без исключения. Даже отъявленный донжуан через полчаса общения с ней готов был бежать на другой конец города ради спелой черешни.

Матюша гордился тем, что мать его была самой широкой женщиной в деревне, и под ней даже сломался однажды хребет кобылы. Еще чрезвычайно раздражал Шурочку лексиконом, включающим в себя слова вроде «ездеют», «кажись» и «слуш». Он оказался никаким не газетчиком, а обыкновенным актеришкой и компенсировал слабость способностей, стараясь по-лакейски прислуживать антрепренеру. После истории с вазой у него не осталось даже крошечного шрама, что тоже доказывало – тот скандал на спиритическом сеансе он подстроил.

Григорию Павловичу Шурочка не могла простить, что заманил ее в провинцию обманом. Ведь Тамара Аркадьевна действительно оказалась никакой не секретаршей, а одной из актрис его труппы. Не будь Шурочка столь наивна, не купилась бы на этот жестокий розыгрыш, осталась бы с отцом в Петербурге. Снова попытала бы счастья в театральном агентстве – уже по-настоящему. Или напрямую в театре – про то, что так никто не делает, антрепренер тоже ей наврал. Но теперь поздно сожалеть – дело сделано.

Аристарх, как ни странно, бесил меньше остальных. Видимо, реагировать на старика, бывшего официанта, не имевшего ранее вообще никакого отношения к театру, было просто ниже ее достоинства. Хотя, надо признать, она уважала то, что Аристарх по собственной инициативе вел протокол каждой репетиции. От беспрерывного обсасывания химического карандаша его седеющая борода стала синей в углах рта, отчего он приобрел еще большее сходство с водяным. Бровь же Григория Павловича почти затянулась, и о том инциденте в вегетарианском кафе, когда старик не справился с праведным гневом, старательно не вспоминали. Непонятно было, понял ли бывший официант, что антрепренер и с ним сыграл в свою излюбленную игру – специально устроил ту сцену, чтобы столь жестоким и необычным способом добыть в труппу еще одного подопытного кролика. Так или иначе, на Григория Павловича старик совсем не злился.

– На месте. Вылезай! – закричал Аристарх.

Но тут Шурочка увидела то, чего боялась всю дорогу от вокзала – темную фигуру в плаще с масляным фонарем. Человек, если это был именно человек, стоял прямо в луже – будто из нее он и вырос. Шурочка хотела завизжать, но как в страшном сне горло ее перехватила судорога, и она не могла издать ни звука.

Оказалось, к лучшему. Пугающей личностью был всего лишь сторож, которого прислали встречать артистов. Экспериментальная труппа Григория Павловича Рахманова в полном составе выгрузилась из повозки около центрального входа в екатеринодарский Городской сад.

Когда провожатый пригласил следовать за ним, на Шурочку обрушилось счастье. Никаких утопленников не существовало. Она впервые приехала в новый город, чтобы выступить на сцене и насладиться славой. Она окончательно повзрослела и путешествовала без папа́!

Пыталась разглядеть ажурные стены Летнего театра, но безуспешно. На юге деревья стали уже совсем зелеными – за пышной листвой ничего не увидишь. Актеры двинулись за сторожем. Мягкий ветерок щекотал лицо, хотелось на всю жизнь запомнить приятное мгновение. Шурочка еще не знала, что до гостиницы в ту ночь ей добраться не суждено.

* * *

– В хлеву сегодня будут спать столичные актеры. Хр-хр, – мерзопакостно засмеялась Калерия.

Провожатый привел гостей в крохотный деревянный домик с земляным полом и шестью старыми соломенными матрасами. Место напоминало загон для скота. Григорий Павлович кинул в угол саквояж и помчался за сторожем, который, предвкушая реакцию на такое гостеприимство, уже успел ретироваться. Матюша верной собачонкой побежал следом.

– А я ему говорила, что во время ярмарки тут перднуть негде. Все гостиницы забиты! – заворчала Тамара Аркадьевна.

Шурочка расхаживала из угла в угол, пока Григорий Павлович не вернулся. Он молча сел на матрас в глубине сарая и прислонился головой к стене, не поднимая глаз. Никто ничего не сказал и не спросил, но воздух в хлеву наэлектризовался гневом. Шурочке даже стало жаль антрепренера. Тут же нашлись и утешители – к нему подсела Калерия, обняла за плечи. Но, к Шурочкиному удовольствию, Григорий Павлович резко встал и вышел на воздух. Матюша хмыкнул. Аристарх предложил скорее всем ложиться, чтобы наутро встать пораньше и репетировать.

– Вот сам и спи, бродяга. Тебе-то не привыкать к такому жилью, – ответила ему Тамара Аркадьевна.

Она обвязалась с ног до головы шерстяным платком, выбрала самый ровный матрас, отвернулась и феноменально быстро захрапела.

В любой другой ситуации Шурочка стала бы возмущаться, сражаться за комфорт. Но в то мгновение силы ее покинули. Она смогла только лечь прямо в одежде и подложить под голову целлофановый пакет, чтобы не касаться лицом грязной соломенной лежанки. Интересно, лучше ли постели в сибирских острогах? Она-то по дурости решила, что папа преувеличивал, говоря о цыганском житье.

Вспомнила, как однажды долго и грубо отчитывала прислугу за крохотное неотстиравшееся пятнышко на белоснежном пододеяльнике. Теперь она не имела даже одеяла. Прокручивала в памяти, как часто злилась на одинокую тишину в их огромной пустой квартире на Васильевском острове. Сейчас бы дорого заплатила просто за отсутствие звуков и запахов в хлеву, чтобы хоть немного выспаться. Пахло не только от матраса, на котором до нее спало немыслимое количество незнакомцев таинственной судьбы, но и от нее самой. Впервые в жизни она не мылась целых пять дней кряду, а сегодня и вовсе легла спать с нечищенными зубами.

Еще утопленники, о которых говорила Калерия. Вдруг они правда полезут из земли? Стены в сарае совсем хлипкие. Да нет, глупость. Шурочка вспомнила, что нынче четверг. Значит, дома на ужин, наверное, приготовили рыбу. Что же она сделала со своей жизнью!

Только бы продержаться до конца августа. Летом столичные сцены все равно на каникулах. Еще четыре месяца в нечеловеческих условиях, в компании очень-очень скверных людей. Зато перед началом нового театрального сезона она поступит в Александринский театр. Главное, выдержать экзамен. Но как раз в этом ей и поможет авантюра с гастролями в труппе Григория Павловича – даст возможность практики и даже в главной роли. Непонятно было пока, почему труппа экспериментальная и в чем суть таинственного метода на базе системы Станиславского. Не важно!

Она научится у антрепренера всему, что он способен ей дать. Зубами вырвет причитающийся ей опыт, раз уж пришлось пойти на такие жертвы. Потом снимет теплую уютную комнату на Васильевском острове, на какой-нибудь линии подальше, купит цветок в горшке. Она станет актрисой лучшего театра столицы. Может, даже отец придет на спектакль и увидит ее талант. Лишь бы выдержать экзамен. Только бы продержаться до конца августа.

* * *

Перед Ией появилась доска на ножках с креплением для больших листов бумаги. В руке – красный маркер. Вверху большой клетчатой страницы она написала крупными печатными буквами «Миссия: поверить в себя». Повернулась к Учителю на каблуках и сказала:

– Итак. Николай Васильевич Алексеев, мое последнее воплощение. Я родилась в семье швеи и конского извозчика. Дослужилась до высокого чина в министерстве. Смогла бы я такого достичь, если бы слушала родителей и верила в то будущее, которое они мне прочили? Конечно, нет. Я верила только себе. Значит, успешно.

Ия написала «верю» и поставила напротив большую галочку. Учитель кивнул.

– Дальше, – продолжила она. – Я работала, когда болела. Работала, когда до смерти уставала. Работала, когда в семье у меня случалось горе. Я никогда ни одной живой душе не показывала, что я не в форме. Все знакомые Николая Васильевича, то есть мои знакомые, кого ни спроси, ответили бы, что у меня прочный внутренний стержень.

Ия написала «верю» и пометила еще одну задачу как выполненную. Учитель закинул ногу на ногу и одобрительно промолчал.

– Хорошо, продолжаем. Когда супруга моя скончалась и я остался один на один с Шурочкой, то и не думал искать себе новую жену. Может, это было и неверное решение, ведь с дочерью самостоятельно я в итоге не справился. Однако без веры в себя такого выбора я бы не сделал. То-то же.

Ия написала «верю» и поставила третью отметку. Дальше она пожала плечами, обвела слова «Миссия: поверить в себя» неровным овалом и нарисовала рядом последнюю галочку – самую размашистую на странице. Вытащила из кармана три белых камешка и самодовольно вложила Учителю в руку. Всем видом Ия показывала, что она превзошла себя, что в этом изначально не могло быть сомнений и что теперь Учитель со спокойной совестью может оставить ее в покое.

Он широко улыбнулся и зааплодировал. Сделал пару шагов по кабинету, провел ладонью по оттоманке – ему явно понравилась темно-зеленая бархатная обивка. Внешний вид диванчика так очевидно не вязался с общей обстановкой и вкусами Ии, что она сама себе удивилась. Она вдруг осознала, что так и не научилась отдыхать – ни внутри жизней, ни между ними. Ведь раз она установила в своем кабинете оттоманку, которая не нравилась ей, зато отвечала предпочтениям Учителя, значит, подсознательно она не собиралась нежиться в безделье. Она ждала, когда он придет и устроит ей свой неизбежный разбор пройденной миссии.

* * *

– О чем я? Да… Тургенев… «И да поможет Господь всем бесприютным скитальцам…» – произнесла Шурочка и растерянно застыла на сцене.

Наутро актеры впервые репетировали в ажурном здании деревянного Летнего театра отдельные эпизоды «Чайки». Все, кроме Тамары Аркадьевны, в хлеву спали донельзя плохо и предпочли бы теперь подремать на свежескошенной пахучей травке под уютным южным солнышком. Тем более Григорий Павлович ушел ругаться с театральным руководством, чтобы им выделили нормальную гостиницу. Но Аристарх донимал коллег, пока они не согласились устроить прогон всех сцен без участия Тригорина – персонажа, которого играл сам антрепренер.

– Ну, чего молчишь, Треплев, твоя реплика, – прикрикнула Тамара Аркадьевна на Матюшу.

– А я-то что? Сперва она рыдать должна, – ответил он.

Тамара Аркадьевна повернулась на пятках, уперла руки в бока и уставилась на Шурочку. Стало только хуже. В поезде Григорий Павлович объяснил труппе основные положения системы Станиславского. Самое важное, что запомнилось: под любой текст нужно подкладывать чувства. Не произносить ничего просто так. Но в душе у Шурочки не было ни малейшего отклика. Тургенев, Господь, скитальцы – слова как пустые звуки. Чувства потерялись где-то. Может, она забыла их в Петербурге вместе с пилочкой для ногтей, фарфоровой чашкой и шелковой пижамой?

Как тут искренне зарыдать, если она даже грусти не ощущала, одну лишь усталость. Да еще Тамара Аркадьевна давила тяжелым взглядом, срочно требуя слез. Шурочка выпучила глаза и двинулась на ненавистную коллегу. Завопила истошным голосом, картинно раскинула руки, стала вращать кулаками поверх ресниц.

– Хватит ерничать! – сморщилась Тамара Аркадьевна.

– А сами-то вы не так, что ли, играете?

– Мой персонаж Аркадина – актриса. Она и должна быть слегка чрезмерна.

– Да. Вот только она хорошая актриса! А то, что вы делаете, вульгарно. Всем вашим штампам лет по триста, – заявила Шурочка.

Тамара Аркадьевна бешено поперла на нее, но на сцену ворвался Григорий Павлович.

– Эй, вы обе. Хватит разлагать мне труппу. Зря я, значит, спешил к вам с хорошими новостями?

– Ну скажи нам, Гриша, – пропела Калерия.

– Ладно… Я все устроил. Сегодня ночуем в гостинице! Не забудьте помянуть добрым словом вашего старого волшебника Григория Павловича, когда вечером прислоните бренные головы к удобным и чистым подушкам. Кстати, Тамара Аркадьевна и Шурочка размещаются в одной комнате и обязаны помириться. Хорошо я придумал? Очень хорошо!

Тамара Аркадьевна метнула в Шурочку злобный взгляд из-под прищуренных век. Та гордо задрала подбородок и отошла к окну. Другие члены труппы, наверное, подумали, она отвернулась поплакать. Если бы! Глаза и теперь оставались совершенно сухими. Шурочка решила просто глотнуть свежего воздуха – для непривыкшей к такому апрелю петербурженки день выдался необычайно жарким.

В саду она заметила два странных силуэта. Мужчина и мальчик прятались за деревьями и смотрели прямо на нее. Они держались за руки и были одеты старомодно даже по провинциальным меркам, а еще слишком тепло для такой жары. Из окна Летнего театра было видно, как дрожит нагретый воздух в Городском саду. Фигуры в нем казались слегка прозрачными и будто трепетали. Шурочка вспомнила страшную историю Калерии об утопленниках и прочих привидениях. Испугалась, отпрянула. Когда снова выглянула в окно, там уже никого не было.

Весь оставшийся день труппа репетировала почти без отдыха. Заплакать в той сцене Шурочке так и не удалось. Тамара Аркадьевна, вероятно, наслаждалась ее неудачей, а Григорий Павлович ни разу не попрекнул. Ей даже хотелось, чтобы он раскритиковал, отругал, застыдил – проявил хоть какое-то участие к ее работе. Невнимание антрепренера было несправедливо: это она должна злиться, избегать прямого общения, а получалось наоборот.

* * *

Вечером в гостинице Шурочка наконец-то помылась и сама, как смогла, постирала руками исподнее. Не замечая копошившуюся в шаге Тамару Аркадьевну, разделась до нижней сорочки, легла в настоящую постель со стареньким, но чистым постельным бельем и зажмурилась от удовольствия. Но мысленно благодарить Григория Павловича все-таки из вредности не стала. Лиши человека всего разом, помучь его немного без привычных вещей, а потом верни что-нибудь маленькое, обыденное, и он вмиг научится ценить простые радости жизни. Шурочка знала, что мысль эта не модная и не либеральная, зато нажита ее горьким опытом.

Еще большее блаженство наступило, когда Тамара Аркадьевна сделала большой глоток чего-то забродившего из фляжки, не спрашивая, выключила свет, улеглась и затихла. Ломило все тело от усталости, но это было приятно. Впервые в жизни Шурочка чувствовала себя человеком, который целый день занимался правильным делом, успешно поработал и заслужил право на отдых. Далеко не все пока получалось хорошо, но она трудилась, шла к заветной цели.

Наслаждение испортил размеренный свист соседки по койке. Невероятно, с какой сверхъестественной скоростью той удавалось засыпать. Даже не пожелала спокойной ночи. Шурочка завертелась на оглушительно скрипучей кровати, но сопящие звуки не прекратились и даже не сбились с ритма.

До чего противная бабка, подумала Шурочка. Но тут же вспомнила слова мамы: если злишься на кого-то, значит, злишься на себя. Другие люди – твое зеркало. Какая именно черта характера того человека раздражает тебя больше всего? У тебя есть такая же.

Только развивать эту идею совершенно не хотелось. Что у них с Тамарой Аркадьевной может быть общего? Да и не время гонять в голове многомудрые соображения: нужно выспаться хорошенько в «королевской» постели, насладиться заслуженным покоем и комфортом. Одна беда: избавиться от беспокойной мысли никак не получалось. Шурочка рисковала всю ночь отгонять ее, как назойливого комара. Быстрее додумать до конца и забыть. Ладно уж.

Первым делом надо определить, что сильнее всего раздражает в Тамаре Аркадьевне. Пожалуй, как она на сцене заламывает руки, пучит глаза, трагически стискивает виски или проводит пятерней по волосам. До поры до времени все это подходило провинциальной публике с вульгарными вкусами. Но теперь-то пришел Станиславский со своей революционной системой. Григорий Павлович талдычит им каждый день: главная задача артиста – создавать внутреннюю жизнь персонажа, приспособляя к ней свои чувства. Тамара же Аркадьевна словно не слышит и делает наоборот. Классический пример маски чувств вместо искренности.

Почему она продолжает везде совать штампы, если с ними все уже ясно? Григорий Павлович сто раз объяснил психотехнику Станиславского, которая помогает вызвать из памяти правильные эмоции в нужный момент роли. Допустим, нужно сыграть страх. Бесполезно пыжиться испытать чувство в голом виде. Вместо этого следует вспомнить любое событие из своей жизни, которое вызвало страх, предшествовало ему. Например, увидеть ту старомодную пару в мерцающем мареве Летнего сада было жутковато. Даже сейчас мурашки побежали. Так же и на сцене. В соответствующую минуту вызываешь в памяти те обстоятельства – и вуаля – страх приходит следом.

Правда, это лишь в теории звучит просто. На деле Шурочка сама ничего не чувствовала на сцене. Пора уже признаться: они с Тамарой Аркадьевной все-таки в одной лодке. Обе не умеют вызывать к работе чувства в нужный момент. Только первая теряется и деревенеет, а вторая по инерции лепит штампы.

Выходит, в душе Шурочки борются две силы. Одна жаждет отдаться буре искренних чувств, чтобы пробудить их на сцене. От этого напрямую зависит не только ее творческий успех, но и вся жизнь. Ведь с недавних пор у Шурочки и осталось-то одно актерское ремесло. Остальное она принесла в жертву. Отними еще театр, и не будет совсем ничего. Другая сила все понимает, но сопротивляется. Не дает освободить эмоции. Зачем же она так делает, когда на карту поставлено самое дорогое?

Внутренним взором Шурочка увидела прохладные сочные луга. Над ними висел низкий густой туман, какой бывает в горах. Примерно так она представляла Англию или Новую Зеландию, где никогда не бывала. Ясно было одно: места эти очень-очень далеко, на самом краю земли. Там в воздухе вечно висела хмарь, а ветер колыхал высокую ароматную зеленую траву. Годами нельзя было встретить ни души – ни человека, ни овцу, ни даже бродячую собаку. Но именно там она увидела себя. В полном одиночестве. Хрупкую, маленькую, одетую в тяжелые, ржавые, холодные рыцарские доспехи. Это был страж границы – та самая сила внутри Шурочки, что запрещала ей плакать на сцене. Кто же велел ей нести одинокую службу в суровых условиях, а потом бросил, забыл, потерял?

Статский советник Николай Васильевич Алексеев. Папа. «Запрети себе чувства, или они тебя погубят», – таким было его послание. Он не говорил этого словами, но показывал своим образом жизни.

По долгу службы отцу пришлось стать безжалостным и хладнокровным, чтобы выполнять не самые приятные поручения, идти по головам. Он выбрал карьеру, работу мозга, а чувства задвинул на дальний план. Не только болезненные, но и радостные – поэтому в глубине души Николая Васильевича всегда тлело страдание. Он отказался от ярких и глупых страстей во имя благополучия семьи, комфортной жизни и видного положения в обществе.

Сдержанность была главной его чертой. Запрет на проявление чувств – правилом, которое он вывел опытным путем. Шурочкино сознание с раннего детства впитывало папино отношение к себе и миру. Так и получилось, что Николай Васильевич велел ей охранять границу, за которой находилась неизведанная и опасная территория чувств.

Но Шурочка – другой человек. У нее особые задачи в жизни. Она обязана пересмотреть свои установки. Позволить себе творческую мысль и живые эмоции. Она актриса, и ее существование в новой реальности напрямую зависит от того, насколько она сможет расширить внутренние границы чувств.

– Я объявляю себе свободу! – сказала Шурочка.

Она забыла, что в комнате спит соседка. Слова прозвучали слишком громко. Но заливистый храп Тамары Аркадьевны не сбился ни на полтакта. Вдвойне удивительно, что Шурочку он больше не раздражал. Наоборот, убаюкивал.

* * *

Наутро пришлось вернуться в хлев. В гримерке Летнего театра прогнили полы, поэтому вместо нее приспособили проклятый многофункциональный сарай. Григорий Павлович назначил генеральную репетицию на полдень. На ней труппе предстояло впервые сыграть вместе с екатеринодарскими статистами и актерами второстепенных ролей. К началу прогона антрепренер велел каждому нанести полный грим и выбрать подходящий наряд в костюмерной Летнего театра.

Керосинка в хлеву коптила так, что Шурочке каждую четверть часа приходилось вычищать из носа черные шарики. В букете запахов, источаемых ее платьем, были нотки влажной песьей шерсти. Их перебивало что-то ядреное, химическое. Перед самым лицом дребезжал комар, но в полутьме Шурочка никак не могла его изловить. Она инстинктивно схватилась за паклю, торчащую среди досок, когда Аристарх в очередной раз больно дернул ее волосы гребнем.

Она сначала бранила его, а он оправдывался, что никогда в жизни не работал гримером, да еще и с женщинами. Потом оба просто молчали. Выбора не было – Тамара Аркадьевна объединилась с Калерией, Григория Павловича попросить о подобном она постеснялась. Сама Шурочка сложных причесок себе делать не умела, в таких вопросах ей раньше помогала мама или прислуга. Они с Аристархом уже успели немного друг к другу привыкнуть, когда в дверном проеме нарисовался мужской силуэт в одних шароварах.

– Матюшка, хоть бы ты накинул что-то, входя на женскую половину, – возмутился Аристарх.

– Сколько тебе повторять? Я теперь Матье, а не Матюшка! А Григорий Павлович сказал, здеся обе половины. Я так и понял, что в наш любимый хлев надо итить. Тут же у нас главная жопа. Половины. Поняли же? – И он заржал.

Шурочка закашляла, чтобы скрыть смех. Она не планировала снисходить до Матюшиного уровня, но, как назло, ее ужасно смешили глупые туалетные шутки. Матюша шагнул ближе к керосинке. Увидев его лицо, Аристарх бросил гребень прямо в Шурочкиной прическе, всплеснул руками и свистнул. Она тоже обомлела. На Матюшиной скуле запеклась кровь, верхнее веко походило на переполненную грозовую тучу. Та бровь, на которой чудесным образом не осталось и царапины после истории с вазой на спиритическом сеансе, походила теперь на кусок освежеванной баранины.

– Бог мой, Матюша, как же ты будешь на премьере, – прошептала она.

– Поколдуешь, гример? – подмигнул Матюша Аристраху здоровым глазом.

– Не хочу тебя расстраивать, но я бы не стала на него надеяться. – Шурочка покачала головой, и из ее волос вывалился гребень.

Но Аристарх воспринял беду Матюши как творческий вызов. Он бросил Шурочку самостоятельно воевать с колтунами и принялся толочь ступкой в чаше какие-то порошки. Он буквально лепил на разбитом лице, дул на раны и даже шептал что-то вроде заклинаний. Неотрывно провел за работой два с половиной часа, как художник перед по лотном.

Когда Матюша в образе Треплева к полудню явился в Летний театр, Шурочка увидела его первой, и у нее сначала даже язык прилип к гортани. Придя в себя, она собиралась засыпать его вопросами, но он приложил палец к губам.

Шурочка всю генеральную репетицию бросала на Матюшино лицо косые взгляды – его хотелось рассматривать как шедевр. Аристарх совершил чудо. Ее собственные прическа и макияж, которые пришлось доделать самой, не шли ни в какое сравнение. Главное, Шурочку разбирало любопытство, во что вляпался Матюша, за что его так избили. Загадка усложнялась тем, что спиртным от него совсем не пахло.

* * *

Когда до премьеры осталось ровно 100 минут, Григорий Павлович остановил прогон. Он велел актерам отдохнуть, подышать, помолчать, поправить костюмы и краску на лицах, собраться с мыслями и чувствами. Сам остался обсуждать звуковые эффекты. В который раз демонстрировал бородатому статисту, какое в точности пение загулявшего пьяницы он хочет слышать из-за сцены. Другому, рыжему, показывал, как именно квакают лягушки. Проверил, крепко ли висит колокол, за который время от времени должен был дергать третий работник.

Шурочка решила пройтись по Городскому саду. Воздух уже окрасился в предзакатный розовый цвет, сильнее запахли цветы вишни. Она проследила за траекторией шмеля, спешащего на ночлег после трудового дня, и тут только опомнилась. Через каких-нибудь полтора часа начнется первый в ее жизни спектакль, где она играет еще и главную роль. Она впервые выйдет на сцену перед настоящими зрителями, а не перед тайным советником Амусовым и другими отцовскими гостями. Всю сознательную жизнь она стремилась именно к этому, и вот мечта совсем близко. Физически ощущалось, как исчезают секунды, отделявшие от премьеры. Стало так страшно, что лучше бы вообще не выходить на подмостки, удалить из жизни три часа, что длится спектакль, отдать кому-нибудь другому напрокат свое тело и сознание на это время.

Прогулка стала мучительна. Шурочка решила побыть рядом с труппой: если коллеги будут привычно ее раздражать, то она сможет отвлечься. Вернулась в хлев. Матюша дремал сидя, чтобы не испортить грима. Тамара Аркадьевна в темноте штопала чулок. Аристарх обходил сарай по периметру – для него выход на сцену тоже был первым в жизни. К сожалению, никто из них Шурочку совсем не разозлил. Тогда она подумала прибегнуть к самому безотказному средству – разыскать Калерию.

Сработало. Калерия так беззаботно щебетала с Григорием Павловичем в саду, что Шурочка взбесилась в одно мгновение и действительно ненадолго забыла о предстоящем. Но чем ближе была премьера, тем мрачнее и молчаливее становился сам антрепренер. Он из укрытия поглядывал за зрителями, которые рассаживались на скамейках, и убеждался: полного зала не соберется. Шурочку, напротив, успокаивало, что половина мест осталась свободной. Лично ей так дышалось легче.

Потом секунды закончились, и Шурочка грянула в другое измерение – время там потекло в другом темпе. Матюша перекрестился, Калерия выдохнула, и они первыми вышли на сцену. Занавес отдернули. Таинство началось.

– Отчего вы всегда ходите в черном? – произнес Матюша первые слова пьесы, ставшие Шурочке уже родными.

Но тут же время, в котором текла пьеса, сломалось. Шурочка не сразу поняла, что случилось. Однако до воспаленного сознания дошло: не слышно ответной фразы Калерии. За кулисами все разволновались. Шурочка аккуратно подошла к занавесу и глянула, что происходит. Там была катастрофа. Калерию будто парализовало. Она стояла без движения и стеклянными глазами пялилась поверх зрительного зала. Суфлер уже в голос проговаривал ее слова, но она не слышала.

Шурочка в ужасе взглянула на коллег за сценой. Григорий Павлович не замечал, как жует свои усы. Даже под густым гримом было видно, как он побелел. Аристарх сидел на корточках и раскачивался, как тогда в вегетарианском кафе. Тамара Аркадьевна в излюбленной манере картинно схватилась за сердце. Шурочка услышала, как она шепчет: «Вспомни о круге внимания». Страха перед черной дырой портала в зрительный зал можно было ждать от кого угодно, только не от Калерии.

Зрители недовольно переглядывались, заговорили в голос, кто-то откупорил бутылку шампанского. Ну и варвары они тут в провинции, подумала Шурочка. Петербургские любители театров уже несколько лет как приучились не пить, не разговаривать во время спектакля и не заходить в зал после третьего звонка. Она еще раз проследила за направлением взгляда Калерии и споткнулась на ровном месте. За деревьями прятались те двое – мужчина и мальчик в старомодной одежде. Они смотрели на Калерию, а та на них.

– Это траур по моей жизни. Я несчастна, – прозвучала наконец ответная реплика из уст Калерии в образе Маши.

Вздохи облегчения послышались не только из-за сцены, но со стороны зрительного зала. Шестеренки снова закрутились, действие пошло вперед.

Едва Матюша и Калерия доиграли первую сцену и вернулись за кулисы, Шурочка подскочила к оплошавшей актрисе. Она не сомневалась, что странную парочку заметили только она да Калерия, а больше никто из труппы.

– Ты что, ты тоже увидела призраков? – шепнула она.

Калерия кивнула.

– И что нам теперь делать? – обмирая, спросила Шурочка.

– Ты-то чего струсила. Они пришли за мной. – Калерия беззвучно захохотала, и лицо ее стало похоже на оскал зверя, загнанного в угол клетки.

Шурочка пожала плечами и чуть-чуть улыбнулась. Да, она испугалась немножко, ну и что такого. Зато теперь ясно: она не сошла с ума и ей лично ничего не угрожает. Новости взбодрили Шурочку, и она смело вышла на театральную сцену.

* * *

Она делала один посильный маленький шаг за другим. Не загадывала наперед, чтобы не ошалеть от громады роли, которую ей предстояло сыграть. Время внутри пьесы действительно текло по-другому: Шурочка и не заметила, как вполне удовлетворительно добралась почти до самого конца. Она ни разу не упала, не перепутала свой выход, не забыла позорно слова, как Калерия. Остался последний эпизод с ее участием в четвертом действии пьесы – самый сложный. Тот самый, где ей никак не удавалось заплакать под давящим взглядом Тамары Аркадьевны.

– О чем я? Да… Тургенев… «И да поможет Господь всем бесприютным скитальцам…» Ничего, – произнесла Шурочка и застыла.

Она и сама бесприютный скиталец, ей тоже не помешала бы помощь. От этого не тянет сжаться в комок – обиды нет. Наоборот, хочется лечь на спину, раскинуть руки, ощущать огромный мир, свое тело в нем и тайну внутри себя. Ускользающую тайну. Похожую на теплый круг на столе, где мгновение назад стояла кастрюля с борщом. Еще несколько секунд, и никому уже не докажешь, было ли здесь что-то, исчезло ли оно или вовсе никогда не существовало.

Этой тайной было пустое пространство в Шурочкиной душе. Недавно на его месте находился весь ее прежний мир с отцом, обидами на него и странной их дружбой на почве новейших изобретений. То, что она безжалостно отпустила в море, расстегнув нижнюю часть тела до копчика. То, о чем знала лишь она одна и что необратимо заметал уже песок времени. Мимолетное состояние, когда внутри что-то умерло, а новое вместо него пока не родилось. Должно быть, скорбь – это соприкосновение со своей бренностью. Воспоминание о том, что ты умрешь, а мир продолжит быть. Что ты, как кастрюля с борщом, оставишь после себя теплое место, которое до обидного скоро занесет песком.

Испытывать скорбь было одновременно больно и приятно. Словно она возвышала. Хотелось удержаться в стремительно остывающем состоянии «между», потому что оно единственное еще связывало с отцом. Как горестно, что нельзя было совместить старую жизнь с новой.

Шурочка заплакала. Так вот что это значило: подложить свои чувства под текст роли. Нина Чайка на сцене заплакала тоже. Но актриса и персонаж не слились в единое целое. Они испытывали одно и то же чувство одновременно, но между ними было важное различие. Нина Чайка по замыслу Чехова навсегда оставалась в скорби по старому миру, несостоявшейся жизни. Но Шурочка была другой – живучей, сильной. Да, в ту минуту она скорбела. Но никак не собиралась лежать лицом в грязи и предаваться страданиям вечно. Скоро она встанет, оботрется юбкой и пойдет дальше. Чтобы снова упасть, завыть от боли, а потом опять встать и дальше шагать к мечте.

Когда Шурочка доиграла свою первую публичную роль и вернулась за кулисы, она увидела Тамару Аркадьевну. В глазах у нее тоже стояли слезы. Она подошла к Шурочке и коротко, порывисто обняла ее.

* * *

Аплодировали долго. Но корзин с фруктами, которых Шурочка почему-то ждала больше всего, не подарили. Лишь одна зрелая дама, прикрываясь веером, вручила Григорию Павловичу букет тюльпанов. Он отдал их Калерии. Едва зрители отпустили труппу и начали расходиться, Калерия торопливым шагом направилась в сад к блеклым мальчику и мужчине. Совсем стемнело, и те стояли под теплым желтым фонарем.

Шурочка видела, как ребенок вырвал ручку из отцовской ладони и бросился навстречу Калерии. Он обхватил ее и уткнулся лицом в юбку. Она стала лихорадочно гладить его по голове. Мужчина снял мятый картуз и вращал как блин в напряженных пальцах, умоляюще причитая. Калерия обрывала один за другим лепестки тюльпанов, они кружились и падали на траву, на юбку, на одежду мальчика. Один лепесток застрял в его кудрявых волосах. Лица не было видно, но по позе и жестам Шурочка поняла, что актриса оправдывается.

Потом Калерия двумя руками схватила ощипанные тюльпаны, скрутила и стала неловко ломать, превращая в тряпки. Швырнула ими в мужчину и хотела бежать прочь, но мальчик повис на ее ногах ниже колен, не пускал, рыдал. Калерия пыталась оторвать его ручонки от одежды, завязалась борьба. Тогда она распрямилась, произнесла что-то неразборчивое, короткое, злое. Мальчик отпустил, мужчина беспомощно выронил картуз.

Шурочка опомнилась, когда поняла, что Калерия устремилась в ее сторону. Стала смотреть по сторонам – вроде как она совсем и не пялилась, а значит, ругать ее было не за что. Тогда и заметила Григория Павловича неподалеку. Тот тоже наблюдал всю сцену. Калерия подбежала к нему и влепила пощечину. Он даже не возмутился в ответ.

– Все, Гриша, ну ты предатель. Думал, он мне не скажет, что это ты его позвал? А я-то тебе верила. Больше ничего с тобой не буду делать, кроме работы.

Григорий Павлович только пожал плечами.

* * *

Калерия зашагала прочь. Остервенело захрустел гравий под ее башмаками. Шурочка всей грудью вдохнула сладкий запах цветущего абрикоса – какой же все-таки хороший, теплый вечер. Но ей тоже пора идти. Калерия на ее месте точно бы осталась поболтать с Григорием Павловичем наедине. Но Шурочка не такая. Она приличная девушка. Раз уж стала свидетельницей интимной сцены, теперь ее долг – незаметно ретироваться.

– Тронут ли я вашими слезами? Безусловно, – сказал ей вслед Григорий Павлович.

– Мне еще многому нужно научиться. У меня самомнение не зашкаливает, как у иных актрис. Так что я это признаю. Спокойной ночи, Григорий Павлович, – ответила она, не в силах сдержать улыбку.

– Позволите мне откровенность? – продолжил он. – Я виноват перед вами.

Шурочка остановилась. Обернулась.

– Перед вами лично и перед всей труппой. Я опростоволосился с рекламой. Провел спиритический сеанс. Помните, в последний день перед отъездом? Я пригласил туда газетчиков, дал им яркий повод для статей, не жалел шампанского. Но публикации не успели выйти до нашего приезда в Екатеринодар. Результат – полупустой зал. Как видите, я тоже вижу свои слабые места.

– Не ругайте себя, Григорий Павлович. И раз уж мы завели такой разговор, спрошу у вас о своих слабых местах в роли. Прошу, будьте откровенны до конца, даже беспощадны.

Из-за облака вышла яркая луна и осветила полоску на гравийной дорожке. Шурочка встала в серебряный свет, чтобы эффектнее выглядеть. Она знала, что в отличие от Калерии оказалась на высоте во время премьеры, и была довольна, что сумела напроситься на комплимент так тонко.

– Есть одна сцена… – сказал Григорий Павлович.

– Шурочка! – послышался вдалеке голос Тамары Аркадьевны. – Поехали в нумера.

– Какая? – обиженно спросила Шурочка. – Скажите мне. Я буду сейчас в гостинице и сразу начну репетировать.

– Вы репетировать одна не сможете, да и не в репетициях там даже дело. Какое чувство вложить? Обдумайте. И больше-больше этого чувства, явственнее. Сейчас бледно, а сцена важная.

– Шурочка, ты где? – Голос Тамары Аркадьевны раздался ближе.

– «Люди, львы, орлы и куропатки» – эта сцена? – оглядываясь, спросила Шурочка.

– Нет-нет, другая. Третье действие, самый конец. Там чеховская ремарка… Да вы бегите, она вас уже обыскалась. Покойной ночи!

Шурочка пожелала ему спокойной ночи в ответ, окликнула Тамару Аркадьевну и зашагала в ее сторону. Григорий Павлович наблюдал, как она удаляется. Развернулся и пошел обратно к Летнему театру собирать вещи, лишь когда она споткнулась и чуть не упала. В тот момент Шурочка вычислила наконец, что именно было в самом конце третьего действия. Продолжительный поцелуй их персонажей – Тригорина и Нины Чайки.

Глава 6

Горячий шарик ртути прошел через Шурочкино горло, под ключицей, нырнул в правое плечо, покатился по руке к запястью и тут же проделал обратный путь – к плечу, под ключицу, в горло. Одновременно другой сгусток опаляющего жидкого металла поднимался от большого пальца левой ступни сквозь щиколотку, пронзал колено, двигался выше. Шурочка поднимала согнутую в колене ногу и отводила ее влево, вся раскрываясь, подаваясь вперед. Затем возвращала все обратно.

Так велел ей Григорий Павлович – представлять, что луч внимания, направленный в собственное тело, это горячий ртутный шарик. Он учил труппу чувствовать каждый миллиметр своей плоти, становиться пластичнее, искусно управлять связками. Шурочка повторяла опостылевшие движения – правой рукой и левой ногой – уже несколько часов. Тело болело. Но она старалась не терять концентрацию, не работать механически, помнить о луче внимания.

Тренировка осложнялась тем, что проходила под палящим солнцем. Кроме того, выполнять упражнение приходилось не на устойчивой сцене или земле, а в трясущейся и шатающейся повозке, которая медленно катилась по центральным улицам Ярославля. Пахло пионами и нагретой пылью. У Шурочки под грудью было очень жарко, а струйки пота все чаще скатывались по ребрам.

Она слышала хохот, свист, хлопки и крики взбудораженных необычным зрелищем жителей города, но не видела их лиц. Случайные зрители имели право сколько угодно рассматривать движения ее мускулатуры под обтягивающим трико. Она же по указанию антрепренера обязана была безучастно глядеть куда-то вдаль – так, будто гоняла внутри себя ртуть в полном одиночестве.

Когда луч внимания проходил через запястье, на него дул легкий ветерок. То было спасением. Тренировка с каждой новой минутой превращалась во все более мучительную пытку, а дуновение – пусть такое же горячее, как и сам ярославский воздух, – на мгновение приносило ей облегчение, даже удовольствие. Она еще держалась на повозке и продолжала выполнять однообразные движения только благодаря этим моментам отдохновения. Все остальные тягучие секунды ждала его краткого повторения.

Этот нежный ветерок вызывало дыхание Григория Павловича. Он был на повозке совсем рядом и тоже гонял шарики ртути по собственному телу. Шурочка не имела возможности на него смотреть, но чувствовала дыхание на запястье и ощущала терпкий запах его раскаленного тела.

В Екатеринодаре Григорий Павлович потерял большие деньги из-за того, что местные жители узнали о премьере уже после того, как труппа уехала. Но он крепко усвоил первый урок на антрепренерском пути. Теперь в каждом новом городе за несколько дней до спектакля проводил отдельную рекламную кампанию. Афишам он не доверял из-за слухов о фиаско Федора Шаляпина в Тюмени – все объявления о концерте маэстро съели козы, и тот в итоге пел для пустого зала. Григорий Павлович все равно не смог совсем отказаться от афиш – из суеверной предосторожности, – но ими одними никогда не ограничивался.

Со времени екатеринодарской премьеры прошло два месяца. Экспериментальная труппа Григория Павловича Рахманова успела побывать еще в четырех городах Российской империи – Нижнем Новгороде, Владимире, Тифлисе и Гельсингфорсе. В каждом из них антрепренер давал объявление в местную газету. Еще был весьма словоохотлив на тему своей работы со всеми официантами, извозчиками и торговцами, а после оставлял щедрые чаевые. Но для родины российского театра – Ярославля – он придумал настоящее произведение рекламного искусства. Услышать рукоплескание полного зала на тысячу зрителей со знаменитой Волковской сцены – важная вершина в карьере любого театрального деятеля. Он был готов на все, лишь бы ее взять.

Григорий Павлович нанял повозку и велел Аристарху вместе с Тамарой Аркадьевной оклеить ее афишами. Он уже не впервые давал им совместные задания. Сперва артистка Подкорытова злилась на антрепренера: мог бы сказать в лицо, что ему докучает ее внимание, а не сводить с этим побитым зверем. Но постепенно привыкла – Аристарх многое умел, всегда оберегал ее от тяжелой работы и неизменно обращался как с настоящей княгиней.

Чтобы приклеить афиши к повозке, Тамара Аркадьевна сварила вонючий клей из рыбной чешуи, костей и пузырей, которые Аристарх по ее указанию раздобыл на местном рынке. Зелье готовила прямо на заднем дворе гостиницы. Шурочка почуяла зловоние, высунулась в окно и заметила, как Тамара Аркадьевна что-то шепчет над чаном. Сперва ей даже стало страшно – слишком уж та походила на ведьму, произносящую заклинания. Но тут ветер подул в сторону номеров, и Шурочка разобрала слова: «Говорила ему, покупай самую старую рыбу, а раз молодую накупил, то сам тут и стой разваривай ее целый день, я-то нанималась, что ли».

На закате клей был готов. Перед тем как намазывать и подавать Аристарху афиши, Тамара Аркадьевна подоткнула юбку выше колен. Она знала, что ноги у нее еще стройные и красивые, как у двадцатилетней девушки. Но Аристарх отреагировал совсем не так, как она ожидала. Стал угрюм и даже немного груб. Избегал смотреть прямо, бросал косые взгляды. Потом и вовсе заявил: нечего ей пачкать одежду, он справится сам. Тамара Аркадьевна возразила, что без помощницы он будет копаться до ночи. Так и случилось, но он оказался непреклонен.

Теперь Шурочка, Калерия, Матюша и сам Григорий Павлович, похожие в обтягивающих трико на инопланетных рыб, катались по главным улицам Ярославля. Каждый из них снова и снова повторял одно и то же движение, а все вчетвером они походили на мудреный механизм, состоящий из красивых и молодых человеческих тел. С повозки, которую Аристарх так долго оклеивал афишами, Ярославль пах застоявшейся водой.

После разговора с Григорием Павловичем в Екатеринодаре о чеховской ремарке «продолжительный поцелуй» Шурочка всегда была настороже. Антрепренер стал периодически оказывать ей знаки внимания. Или это только казалось? Она никогда не могла разобрать, остаются ли они в рамках обычного общения или выходят за них. Например, сейчас он дышал ей на запястье специально или просто так получалось? Возможно, она придавала всему слишком большое значение.

Так или иначе, каждый вечер перед сном после продолжительной войны с самой собой она сдавалась и воображала себя дерзкой актрисой, которая запросто целуется на сцене с партнером. Но о том, чтобы воплотить фантазии в реальность, не могло быть и речи. Иначе она подтвердила бы пророчество отца, что все артистки – распутные женщины.

Доставить такое удовольствие родителю, который выгнал ее из дома, потому что не верил в нее? Ни за что! Пусть он даже никогда не узнает, что оказался прав. Чтобы ненавидеть себя до конца дней, Шурочке будет достаточно того, что она сама в курсе. Ведь если ошиблась насчет умения сдерживать чувственность, значит, она вообще себя не знает. Может, тогда и вся ее вера в себя, в свою артистическую сущность и жизненную миссию, ради которых она пожертвовала семьей, Петербургом, дворянскими привилегиями, тоже всего лишь недоразумение? Эта вера – единственное, за что она еще держится, чтобы хоть как-то ориентироваться в мире. Разрушь ее – и Шурочка потеряет все.

Прогремел гром. За шиворот упала крупная капля дождя и холодной дорожкой прокатилась к пояснице. Люди закачались, готовясь разбежаться по домам. Подуло спасительной прохладой. Приближение грозы давало надежду, что пытка рекламным представлением на повозке скоро закончится. Шурочка забыла, что должна безучастно смотреть в никуда, и восторженно обернулась к Григорию Павловичу. Она заметила, что всего за один день его шея успела сильно загореть. Увидела на ней мурашки: редкие и плоские – мужские. Под кожей пульсировала черная вена.

Она проследила за взглядом Григория Павловича и обнаружила, что сам он вовсе не смотрит в никуда. Он наблюдает за Калерией. В горле у Шурочки вновь начал разгораться затухший костер. Насколько она знала, они действительно расстались тогда в Екатеринодаре. Но страдание, которое появилось в глазах Калерии после той встречи с парочкой таинственных оборванцев, странным образом сделало ее еще привлекательнее. Григория Павловича, похоже, особенно манили неустойчивые женские состояния. Шурочка снова захотела спрятаться в маленькой коробочке, где никто ее не увидит.

Капли все еще были нечастыми, а жара нестерпимой. К звону в Шурочкиной голове добавился пронзительный писк – перед грозой налетели комары. Одного она заметила на скуле Григория Павловича. Шурочку так разозлило, что антрепренер увлекся рассматриванием Калерии, что на секунду она потеряла контроль, нарушила движение слаженного механизма человеческих тел и хлопнула ладонью по комару, то есть по щеке.

Бешеный взгляд антрепренера молниеносно вернул ее в строй и заставил опять повторять ненавистное движение. Не сбиваясь больше с ритма, Шурочка раскрыла ладонь и показала трупик насекомого. Григорий Павлович улыбнулся.

Через минуту нестерпимо засвербело Шурочкино запястье. Еще комар. Снова нарушить движение воображаемого механизма было страшно, и она умоляюще посмотрела на Григория Павловича. При следующем цикле, когда рука ее вновь приблизилась к его лицу, он подул на запястье сильнее обычного. Комар отвалился, но на месте его укуса надулась огромная красная шишка. Тогда только Шурочка впервые обратила внимание, что нет у нее больше золотушной корки. Она и не заметила, как та исчезла. Там, где была короста, нежная молодая кожица выглядела чуть розовее – это единственное, что выдавало недавнюю болезнь.

Шурочка вновь уставилась перед собой. Комариная шишка зудела все сильнее. Вдруг горящего места быстро коснулось что-то мягкое. Через мгновение она завороженно наблюдала, как вокруг укуса высыхает влажный холодок поцелуя Григория Павловича.

Вскоре полил спасительный дождь, и антрепренер разрешил сворачиваться.

* * *

Шурочка прикрыла глаза, раскинула руки и безмятежно повалилась на кровать гостиничного номера в Ярославле. На сей раз Григорий Павлович каждому члену труппы снял отдельный. Одну минутку, думала она, одну только минутку, и я встану, сниму потное трико, смою грим, переоденусь. Но продолжала нежиться и слушать ровный, спокойный ритм дождя.

В дверь постучали. Она подпрыгнула, заметалась. Подскочила к шкафу, пытаясь понять, во что можно быстро переодеться. Порылась там без результата и бросилась к зеркалу, чтобы оценить, насколько бесповоротно потек макияж. Стук прозвучал еще раз, более настойчиво. Шурочка была уверена, что это Григорий Павлович. Она открыла.

На пороге стояла Калерия, красивая, аккуратная, причесанная. Шурочка впустила ее и подумала, что стоит запомнить это необычное чувство – смесь облегчения и разочарования. Использовать потом как материал для роли.

– Я заметила, пока мы катались на повозке. Тебя что-то волнует. Или кто-то… По себе знаю, как важна ясность в таких делах. Вот пришла, так уж и быть, тебе погадать, – сказала Калерия и опустилась на кровать с неестественно прямой спиной.

– Боюсь, ты ошиблась дверью. Я не из тех, кто может позолотить тебе ручку. Предпочитаю держаться подальше от всего мистического, – ответила Шурочка и осталась стоять.

Она все еще надеялась почему-то, что Григорий Павлович зайдет. Хотела поскорее остаться одна, чтобы привести себя в порядок.

– Напрасно, – улыбнулась Калерия. – Уважаемый антрепренер наш Григорий Павлович, например, мистику весьма уважает. Иначе зачем бы он нанял меня играть медиума, изображать спиритический сеанс для газетчиков тогда в Петербурге? Скандал и тайна, говорит он, лучшая реклама. Так что я в этом вопросе полностью поддерживаю его образ мыслей.

– Хм. – Шурочка потерла подбородок. – Было совсем непохоже, чтобы ты слилась с ним в порыве единой идеи, когда он привел к тебе тех призраков в Екатеринодаре.

– Но ведь с тобой это сработало. Разве моя тайна и мой скандал тебе совсем не любопытны? А впрочем… – Калерия поднялась и направилась к двери. – Ты имеешь полное право не интересоваться никем, кроме себя. Можешь даже мыслить противоположно лидеру нашей труппы.

Шурочка встала. Наживать врага в лице Калерии она все-таки не хотела – это могло помешать карьерным планам.

– Подожди, – тихо сказала она. – Ты мне расскажешь? Я и подумать не могла, что ты захочешь со мной откровенничать.

– Я тоже. Но когда единственный человек, посвященный в твою тайну, оборачивает ее против тебя, приходится искать слушателей не столь искушенных.

Калерия, прямо держа спину, опустилась на кровать, сбросила шаль. Или ее надменность была только маской? Все время, что она рассказывала свою историю, Шурочку не оставляло ощущение: с ее обескураживающей откровенностью что-то не так. Верить ли ей вообще? Изложенные факты были столь гнусными и грустными – нарочно такого о себе никто выдумывать бы не стал. Да и не настолько Калерия была хорошей актрисой, чтобы достоверно и глубоко сыграть подходящие эмоции. Зачем тогда ей понадобилось приходить именно к Шурочке в номер и протягивать куски своей окровавленной плоти? Трудно выбрать для дружбы более чуждого человека. Неужели худая кудрявая женщина действительно настолько одинока?

Калерия начала рассказ с того, что задыхалась, пока жила в Екатеринодаре – еще до Петербурга, труппы Григория Павловича, актерской жизни – до всего, что у нее было теперь. Задыхалась, но не понимала этого. Работала гувернанткой у одной милой барышни, вышла замуж, родила ребенка, снова забеременела. Все было тихо, нормально, распланировано до гроба, все, как у людей. А потом через три месяца после родов малыш умер. Вероятно, от костного туберкулеза.

Именно тогда внутри Калерии оборвалась та цепь, которой она была привязана к своей обыкновенной мещанской жизни. Раз не уберегла дитя, значит, она уже плохая мать, уже на дне, хуже просто некуда. Теперь можно было совершать поступки любой степени скверности. Ведь даже убийство не перекрыло бы ее греха. Разве повинность в смерти какого-то чужого человека сравнится с повинностью в смерти собственного ребенка?

Так Калерия стала свободной. Она решила, что ни за что не вернется больше в рабство семьи, быта и унылой работы ради выживания. Пообещала себе жить полной жизнью, веселиться, увидеть от начала и до конца всю Российскую империю. На следующий день после похорон малыша взяла и уехала в Петербург. Не оставила мужу и старшему сыну даже записки.

Денег у Калерии не водилось, поэтому она придумала совместить путешествия с работой. Знала, что актеры часто ездят на гастроли в разные города, и подала заявку в театральное агентство Елизаветы Разсохиной. Ее анкету приняли запросто. Вскоре она получила ангажемент в экспериментальную труппу Григория Павловича Рахманова, который сразу сильно с ней сблизился. Калерия поверила, что он ее любит, и рассказала свою тайну.

Но Григорий Павлович ее предал. Он не только организовал первые же гастроли в ее родной Екатеринодар, но и вызвал на премьеру мужа и сына. Ту самую пару, которую Шурочка приняла за призраков.

«Неудивительно, что он решил от нее избавиться, едва узнал, какой она конченый человек. Бросила родного ребенка и укатила веселиться», – подумала Шурочка.

– Уверена, он это сделал во имя высокой цели. Забыв о себе, о том, что ты могла сорвать наши гастроли, если бы осталась в Екатеринодаре. Он благородно желал воссоединения семьи, – сказала Шурочка.

– Похоже, ты и правда совсем его не понимаешь, – не без удовольствия отметила Калерия. – Он говорил тебе, в чем суть его экспериментальной методики?

– Конечно, говорил. Она для антрепренеров. Построена на базе системы Станиславского, которой он нас щедро обучает каждый день.

– А что конкретно для антрепренеров? Вижу, он тебе не сказал. Не грусти, он и мне не говорил. Никому из нас. Подопытным кроликам знать не положено, – улыбнулась Калерия.

– Мы же актеры. Нам и не надо знать его антрепренерскую часть.

– Актеры? Разве это мы играем, а не с нами? Тебе совсем не кажется подозрительным наш актерский состав? Вот скажи мне, что общего между тобой, мной и, положим, Аристархом?

– Ну… Я признаю, что боюсь черной дыры портала. Ты не признаешь, но тоже боишься. Аристарх… – Шурочка задумалась.

– Аристарх – бывший уголовник. Ты бывшая гимназистка. Я бывшая гувернантка. Ни у кого из нас нет театрального прошлого. Мы не актеры – вот что нас объединяет.

– У меня есть способности и опыт выступлений тоже. Я выступала в гимназии и на домашних вечерах. Этого достаточно для старта. Тамара Аркадьевна вообще давно в профессии. Да и сам Григорий Павлович… – Шурочка заходила по комнате.

– Григория сюда не путай. Он не кролик, а тот, кто ставит опыты. Тамара Аркадьевна? Хорошо, твоя правда, она на сцене уже бывала. Но скажи мне, положа руку на сердце, хорошая она актриса? Способная?

Шурочка вздохнула:

– Вероятно, тебе он не говорил, а вот мне сказал. С помощью своей методики он может вылепить актерский талант у любого прохожего. Так что состав нашей экспериментальной труппы весьма логичен.

– Это он и со мной обсуждал. Не сказал только, как именно собирается лепить. Какими инструментами. Тебе тоже не сказал – не спорь. Но я догадалась после его предательства.

– Я по-прежнему верю, что он тебя не предавал, а привел твою семью из добрых побуждений.

Калерия махнула рукой:

– Помнишь, как он говорил на репетициях? Главное для актера – глубоко чувствовать. Большинство обычных людей живут как вялые зимние мухи. Я тоже жила как во сне после смерти сына. Заморозила чувства. Но он нашел мое самое больное место и ударил туда. Он меня разбудил.

Обе замолчали.

– Твоя теория выглядит как больная фантазия, – сказала Шурочка. – Но даже если предположить, что ты права. Метод его, получается, сработал. Ты ведь и правда стала лучше играть после того случая в Екатеринодаре. Почувствовала, как надо, своего персонажа Машу. Григорий Павлович тебя вырастил как актрису.

– Но какой ценой! Теперь, когда я не на сцене, не знаю, куда и деться от боли. – Глаза у Калерии намокли, она встала и пошла к выходу. –  Ладно, – добавила Калерия, взявшись за ручку двери и посмотрев на Шурочку глазами, полными слез. – Я просто хотела тебя предупредить, что он опасен. Не пускай его в душу, если не хочешь, как я. Чтобы он наследил там грязными сапогами, тестируя свои гипотезы. Не влюбляйся.

Шурочка хотела возразить, но Калерия устремилась прочь. Шурочка долго еще смотрела на дверную ручку. Ей не давала покоя мысль, что Калерия действительно выросла как актриса и сыграть такие слезы теперь ей по силам. Потом заметила, что гостья забыла пахнущую дождем и духами шаль. Или оставила специально, чтоб создать повод еще разок понастраивать против Григория Павловича?

* * *

Шурочка вцепилась одной рукой в горячую, колючую, пахучую шаль, а другой постучала. Снова видеть Калерию не хотелось совсем, но присутствие ее вещи в номере раздражало еще больше. Шаль была как шпион – расслабиться рядом не получалось. Калерия открыла без особого радушия. Она была не одна.

– Абонирует ложу в Большом театре! Ты подумай! – горячился сидящий прямо на столе Матюша.

Когда Шурочка тихо протиснулась в комнату, он замолчал, осмотрел ее с ног до головы, слез со стола и кивнул. Она осознала, что так и не переоделась – пришла как была после рекламного шоу в мокром, облепившем тело трико, с потекшим макияжем. Хотела отдать шаль и уйти, но Матюша продолжил:

– Я вот тоже, может, бывал в Большом. Но не в ложе, а на балконе. А рядом с таким мужиком в юбке, как эта Оловянишникова, даже в ложу бы ни за что ни сел. Мне другие по вкусу. – Матюша улыбнулся Шурочке и предложил ей стул.

– О ком это вы? – спросила она, рассеянно садясь.

Впрочем, ответ ее не слишком интересовал. Она вглядывалась в лицо Калерии и думала о другом – действительно ли Григорий Павлович так опасен, как та сказала. Да и едва Матюша предложил сесть, Калерия вырвала у Шурочки шаль, показывая, что гостью здесь больше не держат. Однако ответила:

– Оловянишникова – почетная гражданка Ярославля, местная знаменитость и вообще богатейшая женщина. Мне тут шепнули, она выкупила ложу в Волковском. Придет на наш спектакль. Если в этом городе кто и может оценить нашу игру, так это она. Я ею восхищаюсь! Муж у нее умер, а она ныть не стала. Переключила на себя его дела и преуспела. Растит одна десять детей. Управляет тысячами мужиков. Вот это энергия. Мощь!

Бесстрашие этой Оловянишниковой Шурочку действительно восхитило. Она даже подумала: надо ли бояться Григория Павловича, пусть он и вправду опасен. Если есть шанс стать лучше как актриса, если эксперимент его может сработать, в чем бы он ни заключался, чего же еще желать? За это можно заплатить чем угодно. Велика ли цена – разбитое сердце?

– Калерия, она не мощь. Она само зло, – помотал головой Матюша. – Ты вот знаешь, кто платит за корм для десяти ее личинок? За ложи эти, за богадельни, которые она открывает? Рабочие. И не чем-нибудь, а собственными жизнями, которые они кладут на ее производствах свинцовых белил. Это не мудрая власть. Это обычная эксплуатация. Покойный муж у нее, может, меньше зарабатывал, зато более гуманно. Главное ведь в жизни что? Правильно – забота о людях.

Матюша взял шаль, которую Калерия бросила на кровать, и укутал ею озябшие ноги Шурочки. Она благодарно кивнула ему, а сама подумала, что есть только один способ открыться актерскому росту. Поцеловать все-таки Григория Павловича в той сцене. Поцеловать как следует, по-взрослому, долго – как и указано в чеховской ремарке. Все к тому сводится. От судьбы не убежишь. Она не станет себя корить, что сдалась и стала позорищной, как предрекал папа. Ведь поцелуй случится не от развратности, а по делу – во имя актерского призвания. Отцу не в чем будет ее обвинить. Ведь он сам ради карьеры готов на все. Да и как он узнает?

Из этих размышлений Шурочку вырвала Калерия, грубо сдернувшая шаль с ее ног.

– Раньше я тоже думала: больше всего уязвимы те милые женщины, что благосклонно позволяют о себе заботиться, – заявила она, складывая шаль и убирая в дорожный сундук. – Но теперь я знаю. Когда женщина проявляет силу – это и есть самый истошный крик о помощи. Такая как Евпраксия Оловянишникова не может позволить себе попросить о заботе вслух. Иначе увидят мужики ее слабость и сразу распоясаются. Так что помощь более всего нужна той, которая упорно показывает обратное. Такая вот трагедия.

– Настоящая трагедия вовсе не в этом, а в отравлении свинцовыми белилами на заводах Проськи. Две недели ребята там поработают – и уже первые признаки. Живот болит, голова болит. С женщинами не могут, извиняйте. Да вообще работа скотская, вонючая. Чтобы получить белила, надо свинец обкладывать навозом или гниющей кожей животных. Фу. – Матюша скривился. – Истинный покровитель должен прислуживать сам тому, кому он покровительствует. Будь я на месте Проськи, я бы нормированный рабочий день сделал, технику безопасности, обеды.

Матюша вытащил из кармана яблоко, обтер об рукав, хотел укусить, но передумал и отдал Шурочке. Спор о заводах ей был не особенно интересен, и она блуждала в собственных мыслях. Яблоко взяла машинально, укусила, стала жевать.

Что, если Григорию Павловичу окажется неприятен ее поцелуй? Вдруг он что-нибудь другое имел в виду, говоря о той ремарке, а она все неправильно поняла? Но разве может быть неприятно? Ведь она молодая, красивая, чистая. Все так и было, но она будто не до конца в это верила. Снова в ней боролись двое. Одна часть говорила: ты умница и красавица, Шурочка, а Григорий Павлович будет счастлив твоему поцелую. Другая сопротивлялась: ты урод, поцелуешь его и опозоришься на всю жизнь.

Да ведь не просто так идет внутри ее этот спор. Обе части действительно в ней есть – и красавица, и чудовище. В каждом человеке присутствует и то и другое. С каким азартом Шурочка ходила смотреть заспиртованных уродцев в Кунсткамере неподалеку от их дома на Васильевском острове. То же злобное любопытство проснулось в ней и теперь. Раньше она всегда старалась поверить, что привлекательна, а урода внутри себя задвинуть подальше. Впервые ей захотелось взглянуть ему в глаза, познакомиться. Глядя прямо перед собой обращенным внутрь взором, она протянула Матюше огрызок так же машинально, как пару минут назад взяла яблоко. Он улыбнулся и принял его с поклоном.

– Ну ты не на месте Оловянишниковой, так что никто тебя и не спрашивает, – сказала Матюше Калерия. – А если не нравится скотская работа – никто их не держит. Они не крепостные, могут уйти. Только вот она платит хорошо, так ведь?

– А они уходят. Через год такой работы станешь совсем больной. Кто семью не успел завести до того, как наняться к Проське, тому потом прямая дорога на Божедомку. Слышала ты про ярославскую Божедомку?

Матюша взглянул на Шурочку, которая не обращала на него ни малейшего внимания, понизил голос и заговорил ей прямо в ухо:

– Самоубийц, насильников, воров, утопленников, умерших от моровых язв и неопознанные тела со всего Ярославского уезда сбрасывают в огромный ров.

Шурочка дернулась, но он удержал ее за плечи, а после рук не отнял – остался стоять рядом. Она живо представила уродов, которых перечислил Матюша. Среди них будто бы тонула в зловонной яме и она сама – маленькая, скрюченная, напряженная, безобразная. Шурочке стало жаль себя. Она впервые по-настоящему осознала, каково всю жизнь быть страшилищем, зная, что никогда не сможешь измениться. Глаза ее наполнились слезами.

Как же ей отделаться от уродца внутри себя и оставить только красивую часть? Никак нельзя. Разве сможет актриса изображать других личностей, если отрицает половину своей? Остается только со своим уродцем подружиться. «Прости, прости, что проклинала тебя за то, что ты некрасива. Мало тебе своих несчастий, так еще и от меня ужасные гадости терпела. Ты справедливо ненавидела меня в ответ. Но я теперь люблю тебя, хоть ты на меня и злишься», – мысленно говорила сама себе Шурочка.

– Видишь, у Шурочки глаза на мокром месте, ей тоже жаль тех ребят – у нее доброе сердце… Как тебе-то их не жаль? Ведь засыпают эту огромную могилу только раз в году – перед Троицей, – продолжал Матюша. – Неподалеку роют следующую яму. Представляешь, какой запашок от трупов? Да еще отравленных на производстве свинцовых белил?

– Матюшка, ну чего ты эту Божедомку к Оловянишниковой-то приплел? Рабочих там разве хоронят? Это же для бездомных! Ты еще давай расскажи нам всякие сказочки про призраков, встающих из этой ямы по ночам, про переселение душ и прочую дурь, – возразила ему Калерия.

– Ну а ты что думаешь, эта Божедомка где-то на окраине? Нет же. Пойдем прогуляемся, я тебе покажу. Это всего полчаса от нашего чистенького Волковского театра, – засуетился Матюша.

Калерия расхохоталась:

– Да ну тебя с твоей Божедомкой! Ночь на дворе, – сказала она и кокетливо добавила: – Мне там страшно.

– Пойдем, – вдруг отозвалась Шурочка, будто очнувшаяся ото сна, и направилась к двери.

Калерия даже языком цыкнула. Матюша бросился за Шурочкой, пока она не передумала. Они бродили под желтыми фонарями целый час – вместе, но будто по одиночке. Без своего любимого оппонента Калерии Матюша скис, растерялся и не знал, что говорить. Шурочке же хотелось гонять в голове одни и те же мысли, а быстрая ходьба этому только способствовала. Лишь раз прервалось их молчание, когда какой-то рабочий поднял перед Матюшей картуз в знак приветствия.

– Ты тут кого-то знаешь? – удивилась Шурочка.

Но Матюша только махнул рукой, а она не стала доискиваться.

* * *

– Расскажи теперь о своей семье, – сказал Учитель.

– Ревнуешь? – Она засмеялась, вышло немного нервно.

Учитель так неуверенно пожал плечами, что Ия еле сдержала порыв обнять его – похоже, он правда ревновал. Ей захотелось распахнуть настежь хранилища своих чувств, проветрить их, вымести из самых дальних углов все без остатка и, ничего больше не стесняясь, вывалить на его суд. Она рассказала, что не была счастлива в браке. Николай Васильевич, чью жизнь Ия только что прожила, до последних дней тосковал по чему-то невыразимому. Конечно, жена была ему другом, но горячих или пронзительных чувств между ними никогда не случалось. Он горевал, когда супруга ушла из жизни, но как-то тихо, не в полную силу.

– Думаю, я не давала сердцу Николая Васильевича – своему сердцу – чувствовать во всю силу, потому что берегла его для настоящей любви. Просто он так и не встретил своего человека. Знаешь, как можно в жизни обмануться – показалось, что тебе назначили свидание, отменяешь ради него все планы, ждешь-ждешь под часами, а на встречу никто не приходит, – с обидой произнесла Ия.

– Может, ты меня там просто не узнала? – спросил Учитель, не трогаясь с места.

В ушах Ии зашумело. Она плюхнулась на стул, стала судорожно перебирать в памяти встречи, лица, искать какой-то знак, который подсказал бы ей, когда именно она совершила фатальную ошибку и пропустила нужный поворот в жизни Николая Васильевича.

– Ия, перестань, – сказал Учитель. – Нет твоей вины в том, что ты испугалась. Что Николай Васильевич боялся видеть и принимать любовь своей жены. Ты учишься любить постепенно, в своем темпе. Нужно быть максимально смелой, чтобы полностью открыть сердце для самых сильных чувств. Шаг за шагом, жизнь за жизнью ты к этому идешь. Все у тебя в порядке. Идешь, хотя уже знаешь, как больно любить. Твое сердце ведь понимает, что разлука разобьет его вдребезги. Как и то, что расставание неизбежно. Земная любовь всегда идет рука об руку со смертью. Настоящая любовь сильнее страха, но путь к ней долог и труден.

Ие стало холодно. Лицо закололо, будто на морозе.

– Так это был ты? – спросила она. – Ты был моей женой?

– Теперь уже не важно. – Он вздохнул. – Поговорим о твоих детях.

– Ну уж нет! – закричала Ия. – Сколько еще жизней ты собираешься ставить надо мной свои гадкие эксперименты? Ненавижу тебя! Ненавижу!

– Ровно столько, сколько потребуется, чтобы ты научилась безоговорочно верить своему сердцу, милая, – сказал Учитель.

– Для следующей жизни ты мне тоже заготовил какую-то злую шутку?

– Еще работаю над этим. Ты всегда ценила мое чувство юмора, не хочу тебя разочаровать.

Ия горько усмехнулась:

– Знаешь, все-таки я считаю, что заработала себе на следующую жизнь немного наслаждения. Да-да, я имею в виду спокойную любовь без твоих выкрутасов! В последней жизни я, по крайней мере, любила своих детей. Уж этого ты отрицать не будешь? Для тебя же боль главное мерило! Так что можешь быть доволен. В жизни Николая Васильевича я ее хлебнула с детьми сполна. Сын был умницей, так похож на меня – амбициозный, трудолюбивый. Сумел стать офицером. Как ему шла форма! Ушел на войну с японцами и пропал без вести где-то в Порт-Артуре. Дальше все покатилось по наклонной. Жена не вынесла потери, он был ее любимцем. Угасла от черной меланхолии. Дочка Шурочка после смерти брата и мамы стала неуправляема. Выросла неблагодарной стервой. Ушла из дома мне назло, стала распутницей. Опозорила меня на все министерство. А я-то вкалывал ради нее. В грязь она втоптала все земные блага, что я добывал для нее кровью. Я ведь тоже потерял половину семьи, не она одна. Нет бы проявить хоть каплю сочувствия! Но можешь не сомневаться: после всего, что она мне сделала, я все равно ее любил до самой смерти. Я был готов простить и принять назад.

– Что такое, по-твоему, любовь? – спросил Учитель.

– Любить – значит делать! Жертвовать чем-то для другого человека. Николай Васильевич всю жизнь вкалывал ради детей. Это ли не главный показатель того, что он их любил? Когда я была им, я не бросала на ветер пустых слов – я доказывала чувство делом. Разве я не заслужила взаимности?

– Николай Васильевич любил ту благородную часть себя, которая трудилась для его же потомков. Но я согласен, это засчитывается. Только то, о чем ты говоришь, не вся любовь целиком, а лишь самый легкий ее компонент. Любить красивое, возвышенное, удобное – просто. Совсем другое дело – любить уродливое, зловонное, непокорное. Это уже душевный труд, а не физический.

– Какой же ты извращенец! Давай, расскажи мне о душевном труде, после которого я полюблю тот отвратительный шрам замогильного цвета. Тот самый, на брови большевика, который сначала с наслаждением меня пытал, а потом убил.

– Ия, милая. Но нет же никакого большевика. Да и меня тоже нет. Других не существует. Другие – это только твои проекции. Мы равно Я. Тот большевик был проекцией твоей ненависти к себе. Ты все это знаешь. Ты сама хотела себя наказать, разрушить – и вполне преуспела.

Ия посмотрела на Учителя без возмущения, скорее, растерянно.

– Да за что же я могла себя так возненавидеть? – прошептала она.

Учитель ничего не ответил. Он положил на стол четыре черных гладких камешка рядом с тремя ее белыми – миссию она все-таки не прошла. Поверить в себя требовалось не только в области карьеры. Поверить нужно было еще и своему сердцу – научиться любить по-настоящему, несмотря на страх и другую душевную боль.

Учитель стал спускаться по винтовой лестнице через люк в центре кабинета. Ия оцепенела от возмущения. Какое предательство бросать ее именно в ту минуту, когда с ее уязвимости слетели последние покровы. Когда она почти прямым текстом призналась, что признает правоту Учителя! Самое обидное, что поступок был абсолютно в его стиле.

* * *

Тошнотворная смесь всех видов духов, доступных провинции, забивала даже запах краски – новое здание Волковского театра открыли два года назад, но по-прежнему что-то доделывали внутри. За спиной у Шурочки гундосили, щелкали механизмами и, кажется, царапали гвоздем по стеклу работники сцены. Из зала она слышала плеск платьев рассаживающихся зрителей и отражение собственного голоса. Она пела ту самую «Чайку», как и перед каждым спектаклем труппы Григория Павловича. Но в этот раз ощущала себя такой малюсенькой, такой отдельной перед громадой зрительского чудовища, которое уставилось на нее двумя тысячами глаз. Золотой блеск и красный бархат кричали о том, что Ярославль – родина российского театра, хотя Шурочка и так ни на секунду не забывала, на какой статусной сцене выступала. Она будто застряла во рту у гигантской цыганки и страстно желала, чтобы этот рот запомнил ее надолго.

Потом занавес открылся, и Шурочка вошла в пространство уже самого спектакля, где время опять потекло иначе. Она хотела полностью отдаться роли, и у нее бы получалось, если бы не одна новая навязчивая мысль на краю сознания. Неужели и Матюшу она должна поцеловать? Ведь насчет их персонажей – Нины и Треплева – тоже есть у Чехова соответствующая ремарка про поцелуй, пусть и не продолжительный. Если уж одного, то и другого надо, по справедливости.

Но сцена Нины и Треплева просочилась сквозь пальцы, а Шурочка так и не решилась коснуться Ма– тюши губами. Ее вновь обуяла нерешительность. Будто собралась бежать марафон, но замешкалась на старте.

Едва она сладила с переживанием и смогла снова влиться целиком в русло роли, подступил тот самый эпизод в конце третьего действия. Уже засуетились коллеги из массовки, деловито укладывая чемоданы на повозку. Блистательный антрепренер и актер Григорий Павлович принялся искать свою трость. Тогда-то она и подошла к нему совсем близко, необычно близко, нестерпимо близко. Пространство и время сцены гулко сжались, и пьеса вильнула с проторенной тропинки в дебри. Шурочка отодвинула волосы, упавшие ему на лоб. Он схватил ее запястье и сдавил хищно, больно. Но вырваться почему-то не хотелось. Наоборот, пусть бы даже хрустнула эта рука.

Бинокли скрипнули, из зала пахнуло горячим коньячным дыханием, а потом все запахи и звуки ухнули в темноту. Театр замер. Расстояние между Григорием Павловичем и Шурочкой, между их лицами, между губами исчезло совсем. Ее подхватил вихрь колючей, кофейной, влажной, блаженной прохлады, свободы. Прошла секунда или вечность – театр вежливо откашлялся и крутанулся дальше вокруг них. После чеховской ремарки «продолжительный поцелуй», отыгранной в Волковском театре на грани шедевра и нецензурности, началось четвертое действие.

Потом были аплодисменты. Цветы. Зрители вызывали дважды. Григорий Павлович взял ее за руку на поклоне. Гулкое дыхание Матюши заработало поршнями где-то за плечом. Царапнул взгляд Калерии – жесткий, как порой бывал у отца.

* * *

Шурочка зажмурилась, вдыхала драгоценный дым самокруток и паровозов ярославского Московского вокзала. Хорошо и покойно было сидеть в вагоне второго класса вместе с родной труппой. Только рой чемоданов и шляпок тревожно гудел за открытым настежь окном. Иногда Шурочка отправляла в рот прохладную кисловатую клубнику, выбирая ее из кулька на ощупь – чтобы не столкнуться взглядом с антрепренером. Хотя посмотреть на него хотелось нестерпимо. Убедиться, что прощание с Ярославлем ему тоже дается чуть труднее, чем с другими городами. Что здесь не только с ней самой, но и с ним тоже случилось нечто необычное и важное.

Вдруг Шурочка отшатнулась и стукнулась головой о стенку вагона, потому что в распахнутое окно влетела пачка газет вместе с запахом типографской краски и речитативом разносчика. Григорий Павлович моментально перегнулся через столик, заглянул в глаза и погладил ее по затылку. Потянулась зачем-то снова за клубникой. Может, все-таки не просто Тригорин поцеловал вчера на сцене Нину Чайку, а сам Григорий Павлович – ее, Шурочку? Хотя любой вежливый человек проявит участие, если девушка нелепо треснется теменем о стену.

Григорий Павлович отчитал разносчика, попросил «Театр и искусство». Вместе с журналом тот подсунул еще и слегка протухшую большевицкую «Правду» от 26 июня 1913 года. Денег взял за оба издания. Поезд тронулся. Григорий Павлович брезгливо швырнул «Правду» на стол. Как брошенного на улице котенка, ее тут же подобрал Матюша.

Первым делом Григорий Павлович нашел заметку о том самом спиритическом сеансе, который он давал еще в Петербурге в качестве представления для журналистов вместо рекламы гастролей. Поморщился – слишком короткая, да и написана как-то неправильно. Он ожидал большего, не говоря уже о том, что вышла слишком поздно. Пролистав «Театр и искусство» до конца, Григорий Павлович вернулся к странице 13, разложил журнал на столике и ткнул в него пальцем:

– Вот. В этой рубрике, смотрите.

– Что там, Гришенька? – Тамара Аркадьевна потянулась к столику, шаря рукой в сумке в поисках очков. Аристарх незаметно подвинул очечник к ее руке.

– Идеальное место для рецензии на нашу премьеру в Волковском.

– Да ты мечтатель, милый. Или ты собрался нашего Матюшу действительно переквалифицировать в газетчика? – спросила Калерия и нарочно откусила клубнику так, чтобы измазать губы.

Григорий Павлович достал нагрудный платок и бросил ей на колени:

– Зачем так сложно? Доедем до Питера, загляну в редакцию, привезу хорошего коньяку, подскажу им идею для статьи. Газетчики падки до спиртного, что хочешь напишут за бутылку и пару бутербродов. Шурочкина фотография в гриме отменно бы там смотрелась, а?

Калерия облизнулась и швырнула ему платок обратно. Он, не глядя, сложил и убрал его на место. Все посмотрели на Шурочку, и она снова потянулась за клубникой – отвлечь внимание на руки, чтобы никто не увидел ее дурацкую улыбочку. Но Калерия хлопнула ее по пальцам, увела последнюю ягоду, а следом еще отобрала у Матюши безразличную ей «Правду».

– Александринский в этом году почему-то раньше начинает экзамены для юных артисток. Видимо, прошлый сезон у них начался бурно, и теперь все разом принялись рожать, – расхохотался Григорий Павлович. – «Женщинам и девицам, имеющим способность и желание представлять театральные действия, а также петь, явиться в канцелярии театра третьего июля». Кстати, все помнят? Третьего июля у нас поезд в Казань. Билеты я уже взял.

Шурочка отвернулась к окну и сделала вид, что внимательно рассматривает пейзажи. Экзамены в Александринский театр – мечта, которой она жила почти три месяца. Но почему так рано? Почему именно сейчас, когда она почти уверена, что Григорий Павлович неравнодушен к ней? Да еще и, как нарочно, в один день с отъездом в Казань. Осеннего набора для новеньких может и не быть – мало ли почему его организовали летом. А если она провалит испытание в Александринском? Тогда лишится всего – и мечты, и карьеры в экспериментальной труппе, которая у нее, кажется, начала складывать– ся, и милого Григория Павловича, и средств к существованию. Ну и что же ей делать?

– Эй, а вы знали, что пока мы с вами торчали в Ярославле, там все время была стачка? – глухо отвлеклась Калерия от «Правды». – Вот. «К стачке ярославских химиков присоединились рабочие свинцово-белильного завода Оловянишниковых на Срубной улице». Знакомая фамилия, Оловянишниковы.

Калерия многозначительно посмотрела на Матюшу, а он лишь нервно пожал плечами и уткнулся взглядом в пыльные ботинки.

Глава 7

Подушечки пальцев пульсировали и ощущались как гигантские дирижабли. Шурочка впивалась в них ногтями, чтобы они лопнули, брызнули желтой липкой дрянью. Она падала кубарем с огромной высоты, пальцы-дирижабли были неисправны. Пыталась закричать и не могла – рот и нос были забиты сахарным песком. От его приторной сладости тошнило и не получалось сделать нормальный вдох.

Совсем недавно мир был большим, блестящим, легким. Его наполняли звуки ее второго сопрано, аплодисментов. Когда их место занял ритмичный лязг и грохот с улицы, где прокладывали трамвайные рельсы? Они вонзались болью в Шурочкино горло, а она не могла даже заткнуть уши: по пять цеппелинов на каждой руке – это слишком тяжело. Вместо голоса, драгоценного ее актерского инструмента, теперь бесконечно сдувающееся колесо.

Какая именно секунда в непрерывном течении ее судьбы стала роковой, подменившей родной, неуклюжий, но свободный мир настоящим адом? Шурочка смутно припоминала себя на развилке. Одна тропинка вела во дворец с колоннами и квадригой. Чей, кстати, он был? Ее собственный? Значит, она принцесса?

На другой дорожке ее ждал принц. Он улыбался кипящим шоколадом глаз. Ей так хотелось облизать, укусить его усы, похожие на блестящий фигурный пряник. Он протягивал билеты на поезд. Крупными буквами на них значилась надпись «Казань». Шурочка уже протянула было к нему свои дирижабли, но в последний момент шагнула вправо, ко дворцу.

Там она долго бродила в поисках собственного трона. Коридоры были запутанными, низкими, иногда начинали сужаться. Мимо сновали дворецкие, шуты, фрейлины, но никто ее не узнавал, никто не хотел указать дорогу. Наконец она увидела маленькую дверь с огромным замком, пошарила в кармане и нащупала ключ. Он не подошел. Тогда она осторожно толкнула дверь, и та подалась.

Крошечная Шурочка вышла на гигантскую сцену Александринского театра. Она была готова и спеть, и представить драматический отрывок так, чтобы все эти хмурые лица просияли, узнав свою принцессу в переодетой нищенке. Прикрыла на мгновение глаза и вспомнила все, чему научил ее принц, которого она подло предала ради трона. Была уже почти готова, но тут беда подкралась с неожиданной стороны.

Ее же собственные дирижабли вдруг перестали слушаться, схватили Шурочку за горло и стали душить. Вместо прелестных звуков театральная экзаменационная комиссия услышала, как сдувается колесо. Раздался хохот тысячи голосов: «Приходите через год, дорогуша». Принцесса подзатыльником была изгнана из дворца обратно к развилке. Только принца с пряничными усами там уже не было. Лишь билет в Казань валялся затоптанным в пыль дороги.

* * *

За пределами больничной палаты чего-то не хватало. С койки Шурочка не могла видеть коридора, но всем телом ощущала, что там появился какой-то новый вакуум. Он вытеснил что-то привычное и неотъемлемое, но ей никак не удавалось вспомнить, что именно. Она томилась на скатавшихся влажных простынях, должно быть, месяц. Определить точный срок представлялось задачей затруднительной, потому что время в ее новом больничном мире было странно искривлено. Но за дни и ночи, проведенные здесь, она выучила этот мирок наизусть, до оскомины, и теперь с тревогой ощущала свою неспособность опознать изъятый из него кусок.

Шурочка повернулась на левый бок, выпуталась из одеяла, села, терпеливо пережидая, когда комната перестанет плыть в ее глазах. Нащупала тапочки, тяжело передвигаясь, дошла до выхода из палаты и облокотилась о дверной косяк. Шлепки́! Ну конечно! Вот чего не хватало. Из коридора исчезла дама с близко посаженными глазками, которая с утра до ночи методично уничтожала журналом мух. Она делала это с таким трудолюбием, будто каждое убиенное насекомое записывалось на невидимый счет и сокращало ее пребывание здесь. Потрепанное и липкое на вид орудие убийства валялось теперь одиноким хламом на столике без хозяйки. Куда пропала дама с глазками? Неужели отработала норму прицельных ударов и демобилизовалась?

Шурочка диагностировала причину дополнительной тишины, но путешествие от кровати до двери предельно ее утомило. С тех пор как она заболела дифтерией, каждый вдох стал тяжелой работой. Дорога представлялась опасным и мучительным приключением. Тем не менее назад она не повернула. Вместо этого, бережно переступая и ведя ладонью по прохладной крашеной стене для страховки, направилась к любимому столику мушиной убийцы. Бред отступил всего пару дней назад, так что подушечки пальцев совсем недавно перестали ощущаться неисправными дирижаблями.

Шурочка еще вчера положила глаз на липкое и вылинявшее орудие труда пациентки с близко посаженными глазками – журнал. Она узнала рисованную маску на обложке. Никаких сомнений – это тот самый июньский номер «Театра и искусства», который Григорий Павлович купил в поезде из Ярославля и где было опубликовано роковое объявление о досрочном экзамене в Александринский театр. Шурочке пока нельзя было говорить, но она несколько раз жестами просила у дамы издание – только посмотреть.

Хотела своими глазами увидеть несколько зловещих букв и знаков препинания, из-за которых ее большой и яркий мир гастролей по всей Российской империи в компании талантливого и симпатичного антрепренера заместился тесным и едко пахнущим мочой больничным покоем. Но убийца мух – такая же немая, как Шурочка, – сделала вид, что просьбу ее не поняла. Возможность заполучить журнал представилась впервые и исчезнуть могла в любой момент. Вдруг дама не выписалась, а просто отошла в туалет или перевязочную. Так что Шурочка аккумулировала все немногочисленные силы и рванула вперед, мелко дыша, превозмогая головокружение и стараясь не обращать внимания на щекотно лившийся пот.

С каждым шагом тело становилось тяжелее. Дальний конец коридора вибрировал и расплывался, как в летнем мареве. Шурочка переживала, что хозяйка журнала вернется с минуты на минуту и выхватит замызганный «Театр и искусство» прямо из-под носа. Но приходилось делать обидные остановки – восстанавливать скудное дыхание. Последний метр до кресла она ползла уже на четвереньках, не заботясь, что ее могут увидеть другие пациенты или медсестры.

Наконец издание было у нее. Прошли долгие минуты, прежде чем Шурочка смогла сфокусировать зрение и пошевелиться. Сил на обратный путь не осталось. Она решила проинспектировать покрытый трупами и жидкостями мух журнал прямо здесь – в логове врага, каждое мгновение рискуя быть застуканной.

Возможно, ту даму действительно выписали. Она не помешала Шурочке пролистать издание ни первый торопливый, ни второй тревожный, ни даже третий обескураживающий раз. Объявления о наборе в Александринский в номере не было. Вырванных страниц тоже. Как и сомнений в том, что Григорий Павлович зачитывал тогда в поезде объявление именно из этого выпуска.

После Шурочка все-таки справилась с обратной дорогой до палаты. Повозила ложкой в гороховом супе, который принесли на обед. Уставилась в потолок, натянув до носа одеяло тихого часа. Могло быть несколько вариантов объяснения загадочной ситуации. Она перебирала их в голове один за другим, чтобы отвлечься от самого назойливого и правдоподобного. Еще раз: она ходила в Александринский театр, ее прослушал какой-то человек и сказал, что она недотягивает пока до их уровня. Что тогда это было, если не экзамен?

Шурочка села на скрипучей кровати и позволила себе наконец обдумать разгадку, которую безуспешно гнала из сознания все это время. Возможно ли, что она вообще не убегала из дома, не болталась с гастролями по всей стране в компании каких-то трагикомичных людей, не влюблялась в антрепренера и не пробовалась в Александринку? Что, если все это было галлюцинацией, плодом ее богатого воображения, бредом, вызванным дифтерией? Она лежала в инфекционном отделении явно не худшей петербургской больницы, куда не пускали посетителей ввиду высокой заразности пациентов. Ее палата была одноместной и более комфортной, чем у многих других. Кто, если не папа, оплачивал для нее покои?

Все больше допуская и развивая эту идею, Шурочка физически ощущала, как успокаиваются нервы. Она не предавала Григория Павловича и ставшую ей родной труппу, не срывала без предупреждения их спектакля в Казани ради своей александринской прихоти. Она не ссорилась с папой, и у нее по-прежнему была комфортная, устроенная и благообразная жизнь. Она даже, наверное, не влюблялась в задумавшего над ней какой-то опасный эксперимент человека. Если в кого и влюбилась, то в свою фантазию.

Часть души Шурочки, в которой еще недавно бушевал полный трудностей и, как выяснилось, выдуманный, но пестрый, динамичный и чувственный мир, понемногу стала сжиматься в черный комочек и покрываться паутиной. Шурочка наблюдала за этим внутренним процессом словно со стороны, а когда ей становилось больно, говорила себе, что все хорошо и правильно. Она тяжело заболела, но выжила, и в награду ей снова дана удобная, красивая и устроенная жизнь.

* * *

Вечером солнце, уходя с вахты, заглянуло в окно больницы и тронуло Шурочку за подбородок. Тогда только она сообразила, что уже давным-давно лежит без единого движения. Казалось, если шелохнется, крохотные ядовитые шипы встрепенутся внутри ее как взвесь от плохой воды на дне потревоженного кувшина. Иголки вонзятся в тело изнутри и станут нарывать, не давая забыть, что милый Григорий Павлович – ненастоящий. Значит ли это, что и чувство ее – выдумка? Как ни печально, влюбленность была вполне реальной, хотя и отравленной осознанием того, что объектом ее стал фантом.

Ну а чего она, спрашивается, хотела? Разве могло так случиться в настоящей жизни, что привлекательный, жизнерадостный, властный и самоуверенный мужчина достойного происхождения, талантливый актер, режиссер и антрепренер ответит ей взаимностью? Пусть без намерения жениться – понятно, что это не входило в его планы даже в рамках Шурочкиной больной фантазии. Но если на ее скрытное наблюдение он с готовностью отвечал жадным взглядом своих миндалевидных, глубоких, красивых, сладких, больших, медовых, насмешливых, карамельных, чувственных, неистовых, опасных, пронзительных глаз, значит, видел в ней что-то особенное, что-то ценное. Допустим, безрассудный, лихорадочный, ярый поцелуй на сцене Волковского театра был лишь частью роли. Но незаметные для окружающих сухие прикосновения к кончикам ее пальцев вне сцены никак не могли быть исключительно деловым жестом. Ну почему, зачем она узнала, что все это лишь бредовая выдумка?

По крайней мере, Шурочка честно признавалась себе, какими скучными и пустыми – по сравнению с актерским бытом из галлюцинации – были даже самые яркие ситуации ее настоящей жизни. Уж если, лежа при смерти, она грезила о театре, то, выйдя из больницы, обязана будет сделать все, чтобы фантазию воплотить в реальность. Будто ей дали второй шанс. Только теперь она должна будет вести себя мудро и осторожно. Мягко и настойчиво уговорит отца, не ссорясь с ним. Поедет в Москву и будет учиться у самого Станиславского, параллельно заведет полезные связи в театральной среде – и так пробьется. Смерть может настигнуть в любую минуту, и Шурочка больше не намерена терять время, размениваясь на шелуху.

Размышления прервал визит молодого и вполне привлекательного врача с темными мешками под глазами и неопрятной щетиной. Впрочем, Шурочку не занимала ни его молодость, ни усталость. Она приподнялась на постели. После короткой беседы о самочувствии доктор поглядел на часы и перешел к делу:

– Когда-нибудь в будущем изобретут вакцину. Все мы забудем о страшной болезни дифтерия и займемся лечением чего-то нового. Но сегодня на дворе год 1913. Смертность от дифтерии – пятьдесят процентов. Вам известно, полагаю, Александра Николаевна, как вам повезло остаться по эту сторону черты.

Шурочка хотела прошептать что-то в ответ, но врач велел ей молчать – беречь связки. Он пошелестел прилично набухшей всего за месяц медицинской картой, отложил ее и велел высунуть язык. Осмотрел горло. Приказал глубоко и быстро дышать, от чего потемнело в глазах.

– У меня для вас хорошие новости, Александра Николаевна. Саша, можно я к вам так? Не стану скрывать, дифтерия дала осложнения. Частичный паралич дыхательных мышц и мускулатуры диафрагмы.

Она вопросительно посмотрела на врача.

– На качестве жизни большинства людей подобное осложнение почти не отражается. Говорить вы будете, не переживайте. Но тише, меньше и немного хрипло. Петь не сможете совсем. Но это уж такая ерунда по сравнению с тем, что вы выжили. Как-нибудь обойдетесь без луженой глотки, а, Саш? – И доктор весело засмеялся.

Шурочку будто ударили тяжелым предметом по голове, а горло стянули шелковым бантом. Врач похлопал ее по плечу, пометил что-то карандашом в карте и направился к выходу. Она пыталась остановить его, закричать, но не могла, точно была в кошмарном сне. Он ушел.

* * *

Едва доктор закрыл дребезжащую дверь, как Шурочке пришлось резко повернуть голову к окну – в сторону нового звука. Сперва она вздрогнула: за стеклом торчал ананас. Быстро успокоилась: решила, снова галлюцинирует. Впрочем, теперь было все равно.

Но вскоре рядом с тропическим фруктом показалась похожая на него прическа, потом Матюшина исковерканная бровь, а дальше и все его миловидное лицо. Он глупо распластал губы по стеклу, а потом сделал вид, что в ужасе сползает вниз вместе с ананасом. Его посещение одновременно обрадовало, удивило и раздосадовало.

– Ты дурак? Это же инфекционная больница, сюда нельзя, – задыхаясь, прошептала она, когда доковыляла до окна и открыла его.

– Хочешь знать, как я обманул охрану? – Матюша протянул ей ананас.

– И чем я его тут буду разделывать?

Матюша подтянулся на мускулистых руках и влез на подоконник.

– Палата у тебя ого-го, я смотрю. Ну принцессе такая и полагается… Григорий Павлович, кстати, все еще ужасно зол на тебя, что ты сорвала нам Казань. Он кучу денег потерял на рекламе. Но, я думаю, отойдет, сжалится и примет тебя назад, если мы все его попросим. Оплачивает же он тебе эту палату.

Шурочка уставилась на Матюшу и долго молчала. Потом потрогала его упругие мускулы, будто проверяя, настоящий ли он, и осторожно прошептала:

– Передай ему мои извинения и благодарность. А жалости не надо – я на сцену больше не выйду.

– Ты ж наша главная звезда. Да и куда ты денешься?

– Как раз собиралась об этом поразмыслить, когда явился ты. Я планирую сменить профессию.

Кто-то приоткрыл дверь в палату, и Матюша юркнул за шкаф. Но пожелавший войти, видимо, передумал – образовавшаяся щель в коридор вскоре опять исчезла. Шурочкин гость вылез из укрытия.

– Шурочка, ну чего! Жаль, с Александринкой у тебя не вышло. Насильно мил не будешь. Хоть из штанов выпрыгни – разве этим столичным снобам что докажешь? Но я, признаюсь, даже рад. Оставайся с нами! Подлечишься скоро. Наш-то зритель в провинции тебя любит – я своими глазами это видел. Ты хорошая актриса, верь мне. Если кто и достоин зрительской любви, так это ты.

– Я же сказала, не нужна мне жалость. Знаешь, Матюш, спасибо, что зашел, но сейчас не время. Я лучше… я одна побуду, – прошептала Шурочка и натянула нижнюю губу на верхнюю.

Меньше всего она хотела заплакать при Матюше и тем самым дать ему повод к утешительным объятиям.

– Вечно ты так! Жалость – это нормально. Я как раз хотел, чтобы ты меня пожалела, когда мне разбили бровь в Екатеринодаре. Пришел в тот сарай. Но ты, похоже, вообще других людей не замечаешь. А уж на что я ради тебя в Ярославле… Эх, ладно.

Шурочка устало вздохнула.

– Матюша, милый, я тебе сейчас один раз скажу начистоту, чтобы не было ни у кого ложных надежд. А потом мы с тобой сделаем вид, что этого разговора не было. Ладно? Женское сердце так странно устроено… Вот мой родной отец. Он меня обидел ужасно, выдавил из дома. Мне теперь и жить даже негде. И все равно я понимаю, что полюбить могу только мужчину, похожего на него. Властного. Лидера по натуре. Человека железной воли. Такого, кто не страшится брать на себя ответственность за других людей. Ты вот ананас мне сюда притащил. Но разве это решит настоящие, главные мои проблемы? Ты хороший, добрый, Матюша, но ты совсем другой. И я пожалела тебя в Екатеринодаре, но в жалких не влюбляются.

Матюша поглядел на нее из-за шкафа, как побитый щенок. Потом поднялся, отряхнулся и молча полез обратно в окно. Шурочке стало действительно жаль его, она хотела что-то сказать, извиниться. Но сил не осталось утешать его – пусть идет.

– Я понял, – тихо и неожиданно злобно произнес Матюша, а потом исчез.

Шурочка тут же о нем забыла. Ее как током прошибли сразу два мощных чувства. С одной стороны, вновь обретенный мир с отцом рассыпался на мелкие осколки. С другой – ее окатила постыдная собачья радость: Григорий Павлович все-таки существует. Кроме того, он спас ее. Пришел, видимо, искать на съемную квартиру, когда она не явилась на вокзал. Нашел больную, вызвал карету скорой помощи и отправил в больницу. Хотя… Откуда тогда все знают, что она предпочла гастролям в Казань экзамены в Александринском?

Какая теперь разница! В жизни Шурочки больше не было ни путеводной звезды, ни покровительства отца, ни работы, ни денег. Тяжелая вязкая тьма наползала на нее по мере осознания всего, что она потеряла. Как вообще возможно, что одновременно с этим ей было тепло от воспоминания о собственном удушливом смущении под обволакивающими взглядами Григория Павловича? Вновь обретенная чистота сильного чувства, ставшая последним сокровищем ее разрушенной жизни, не помутнела даже от внезапного подозрения. Неужели он все подстроил изначально – и с объявлением, и с экзаменом в театре? Договорился с тем мужчиной, который якобы ее прослушал и отказал? Но зачем ему это? Неужели Калерия была права и все ради его жестокого эксперимента? Ничего не понятно. Да и что толку теперь это разбирать, если она больше никогда в жизни не сможет выйти на сцену. Ведь сиплым голосом не достанешь до задних рядов. Это только для обычного человека тихий голос не приговор, для артистки он имеет решающее значение.

* * *

Когда из люка торчала уже одна голова, Учитель все-таки Ию поманил. Она послушно соскочила за ним по винтовой лестнице. Вместе они шагнули в огромное, бурлящее, пропахшее дорогим алкоголем казино. Будто и не были секунду назад в уютном, тесном маяке на уединенном мысе. Учитель молниеносно разворачивал перед Ией пространство по своему вкусу. К ее вечному разочарованию, он предпочитал помещения, под завязку набитые всевозможными предметами, существами, запахами и звуками. Она даже заподозрила по некоторым обрывкам прошлых разговоров, что у него есть тайное пристрастие составлять подробные каталоги наиболее занятных вещиц, когда-либо им изобретенных. По какому принципу он отбирал самые достойные, Ия так и не поняла. Но была уверена, что, оставаясь наедине с собой, Учитель чах над ними, как школьница над альбомом.

Пройдя мимо зеркала, Ия заметила, что на ней вечернее платье с глубочайшим декольте. Учитель подмигнул ее отражению. Он был одет во фрак. Они остановились около стола, где нарядные люди с опитыми лицами играли в покер. Через пару минут картежники закончили партию и разошлись. Учитель пригласил Ию сесть на место самого азартного из них. Стул еще хранил тепло человеческого тела и даже легкий запах пота. Она никогда не могла понять, почему воображение Учителя находит столь важными подобные детали.

Он как фокусник раскинул перед ней в воздухе колоду пестрых карт. Слегка покачиваясь, те застыли полукругом. Присмотревшись, Ия обнаружила, что на каждой карте изображена во всех возрастах Шурочка, ее дочь – точнее, дочь Николая Васильевича. Сперва она ребенок – совсем еще малышка. Потом девочка постарше, носится на даче за старшим братом. Дальше гимназистка, сидит за роялем.

Были на картах и такие изображения Шурочки, какой Николай Васильевич ее уже не видел. То она на сцене провинциального летнего театра. То в форме медсестры среди множества раненых солдат. То – о нет – обнаженная с каким-то Джокером. Ия отвернулась.

Учитель коснулся ее руки.

– Выбери момент, который причиняет самую сильную боль, – сказал он.

Ия щелкнула пальцами. Подошел официант. Она что-то шепнула ему на ухо, и через минуту тот вернулся со стаканом виски. Ия сделала глоток, скривила губы. Учитель терпеливо ждал. Она выпила залпом остатки. Глубоко вздохнула и провела рукой по висящей над ней раскрытой колоде. Ощутила приятную ребристую поверхность. Карты слегка качнулись, будто были подвешены на невидимых веревочках.

Ия выбрала одно изображение. Раздвинула в стороны остальные. Потянула нужную карту на себя. Та увеличилась в размерах и стала трехмерной. Внутри ее, словно в кубике льда, застыла Шурочка кукольного размера. Ия подула на свою маленькую доченьку, и та ожила. Целлофановый пакет взлетел над ней как парашют.

– Я тебе не вещь. Ничего ты для меня не сделал. Все только для себя. Ненавижу! – крикнула Шурочка, а потом раздался бабий визг – до того мерзкий, будто с кого живьем сдирали кожу.

К счастью, звук быстро оборвался. Но тут же пакет снова взмыл, Шурочка повторила свои слова и еще раз заверещала – момент оказался зациклен. Ия почувствовала себя рыбой, выброшенной из воды на раскаленные угли, и поспешно задвинула кубик назад. Он превратился в обычную карту. Ия смешала ее с остальными, собрала колоду – будто белье с веревки сняла – и принялась мешать. Учитель заметил, что под столом она ритмично дергает ногой.

– Кто она в тот момент? Какая черта ее характера делает тебе особенно больно? – спросил он.

– Неблагодарная эгоистка, – глухо проговорила Ия и снова позвала официанта. – Что-то я совсем не пьянею.

– И не опьянеешь. Это же мое казино, а я против любой анестезии во время душевного вскрытия – ты же знаешь, – улыбнулся Учитель. – Теперь представь, что ты сватаешь Шурочку лучшему в мире жениху. Но есть одно условие: ты должна честно и подробно рассказать о ее характере. Умолчать о том, что она неблагодарная эгоистка, нельзя. Но можно как-то по-другому это качество сформулировать – в положительном ключе. Как сделал бы хитрый рекламщик. Что бы ты сказала жениху?

– Хм. Эмоциональная и в то же время бесчувственная, циничная. Но это не то. Есть внутренний стержень. Несгибаемая, упрямая, непокорная. Верит в себя, несмотря ни на что. Настойчивая. Упертая, как баран. Одним словом надо? Пусть будет своенравная.

До сих пор Ия сидела, ссутулившись, но теперь разогнулась. Подошел официант, но она жестом отправила его обратно.

– Теперь вспомни, о чем мы только что говорили: других не существует. Они только зеркала. Шурочка отразила ту часть тебя, которая была тобою же когда-то проклята. Своенравную часть тебя. Ту, что помешала бы строить благопристойную карьеру, скрывать неуместные чувства, держать себя в общепринятых рамках, если бы ты дала ей волю. Но ты не дала, и она тебя прикончила, проявившись потом в виде того большевика. Отомстила за то, что ты заставила ее жить в кандалах. За то, что в нее не верила.

По щекам Ии катились слезы, но она сидела прямо, не отводя взгляда от Учителя.

– Обними ее всем сердцем, ты можешь это сделать прямо сейчас, – сказал он. – Своенравная часть вывела тебя из игры, чтобы ты могла начать сначала. Ия, я верю, что в следующей жизни ты все-таки вспомнишь: чтобы полюбить себя, не обязательно умирать. У тебя всегда есть выбор. Либо ты неосознанно разрушаешь себя, как это получилось с Николаем Васильевичем и во многих твоих жизнях до него. Либо осознанно лезешь к себе в душу, осматриваешь раны. Если какая-то нарывает, срываешь болячку. Вычищаешь гной и гнилое мясо острой пластиковой лопаткой, которую одни называют психотерапией, другие – религией, третьи – искусством. Называй как хочешь – в любом случае будет больно. Зато после этой операции душевная рана превратится в чистый, здоровый шрам. Я хочу, чтобы ты запомнила на будущую жизнь одну вещь. Любить значит видеть, Ия. Как есть и со всех сторон. Не только светлые участки, но и тени, тьму. Смотреть и не отворачиваться.

Учитель вытащил из колоды ту карту с Шурочкой и целлофаном. Она стала быстро увеличиваться в размерах над столом, отделила их друг от друга и превратилась в сверкающий трехмерный куб с застывшей фигуркой внутри. Учитель как глобус крутанул ее в воздухе. Он так залюбовался, что Ие даже показалось, будто он забыл о ее присутствии.

– Эй, ты меня видишь? – спросила Ия, пытаясь высунуться из-за куба.

– Конечно, – ответил он.

– Тогда можешь для меня кое-что сделать? Начинай свой суд, и покончим с этим.

Стеклянный куб исчез. Все люди вокруг застыли в разных позах. В казино стало так тихо, будто кто-то смотрел кино и нажал на паузу.

– Подожди, ты же еще не готова. Я не закончил, еще много…

– Начинай. Я уже поняла, что облажалась. Ничего хорошего меня не ждет.

– Ия, но ты ведь знаешь правила: после вердикта я обязан уйти. Но я хочу быть нужным тебе.

– Начинай. Я хочу принять искупление.

– Что ж, ты попросила трижды.

* * *

Шурочка тихими шагами направилась к шкафу. Внутри висела ее уличная одежда, к которой она не прикасалась уже больше месяца. Ручка дверцы, похожая на тусклый золотой магический шар, держалась на честном слове. Едва взялась за нее, как та тяжелым грузом осталась в ладони. Зачем-то понюхала металлический шарик – он пах горькой травой, – а потом изо всех сил швырнула об стену. Тот глухо стукнулся и оставил неопрятный штрих. Шурочка сползла по шатающейся скрипучей деревянной дверце и зарыдала бесстыдно, оглушительно, не заботясь больше ни капли о своих связках.

Ее папа был прав с самого начала. Она ничтожество, шлюха позорищная, а никакая не театральная дива. Плохая дочь и плохая актриса. Она не справилась. Побег из дома закончился полным крахом. Отец победил – она сдается. Признает полное поражение. Она так устала воевать с собой, держать себя в положительном настроении, заставлять каждый день работать над ролью. Теперь можно больше не бороться. Скорее бы кое-как перебраться в съемную комнату на дальней линии Васильевского острова, лечь в постель с клопами и лежать. Больше она ничего не хотела. Разве украсть в больнице морфия и забыться. Но на это у нее духу не хватит – такое уж она ничтожество.

Шурочка распласталась под дверью шкафа на холодном крашеном полу и почувствовала себя как на дне поганого озера. Ее придавила толща тинистой воды. Жизнь без будущего в театре, без жгучего стремления стать актрисой потеряла смысл. Нет ни страха, ни обиды – все накрыла глухая тоска. Единственное желание – собрать последние силы и перевернуться под водой лицом вниз, чтобы рот и нос закупорились илом, а эмоции, мысли, память, воображение выключились навсегда. Вот бы отвалилось это бесполезное безголосое тело – что угодно, лишь бы не чувствовать невыносимую черную меланхолию. Теперь понятно, что на самом деле представляла собой загадочная болезнь, от которой умерла мать. Врагу не пожелаешь таких мук. Уж лучше полная тишина и темнота – смерть.

Чем гуще и противнее становилась над Шурочкой толща воды, тем лучше она понимала, что такое жизнь. Раз отсутствие театра, творческой работы – смерть, значит, жизнь – нечто противоположное, а именно созидание, непрерывное развитие своих изначальных данных. Шурочке вовсе не требовалось становиться актрисой. Ведь она была ею всегда, родилась с этой сутью. Если забрать у нее возможность творческого роста и самореализации в театре, останется только ждать кончины.

Как жестоко Шурочка в последние месяцы обманывалась! Воспринимала себя как будущую актрису, которая пока ничего не сделала, которой еще только предстоит сдать экзамены, проникнуть в Александринку, выбиться в примы. Но ведь она уже много раз выходила на сцену. Играла главную роль в гениальной чеховской «Чайке». Это была вовсе не репетиция актерской жизни, а сама жизнь. Пусть она уже никогда не поднимется выше того уровня, все равно она всегда была, есть и будет актрисой.

Шурочка обесценивала себя, потому что в глубине души считала: она не получит права называться настоящей актрисой, пока не докажет талант отцу. Отец должен увидеть и полюбить ее суть – только тогда она поверит в себя. Но даже освети Шурочку все прожекторы самой знаменитой сцены мира, разве сможет он что-нибудь разглядеть? Вряд ли. Он, конечно, по-своему ее любил. Правда, любви в его запасниках было не больше того объема, который, передавая из поколения в поколение, оставили ему в наследство предки. Шурочка не могла повлиять на силу папиного чувства. Даже он сам не мог повлиять. Правильно сказал Матюша: насильно мил не будешь.

Получается, ее жажда славы на самом деле была истошным криком: «Папа, посмотри на меня, я не как все!» Больно осознавать, что вопль этот не может быть услышан. Что заслужить отцовскую любовь известностью нельзя. Что путь изначально ложный.

Но почему тогда Шурочку все равно тянет стать знаменитой? Потому что слава, как и деторождение, – это способ остаться в вечности. Желание стать известной питается не только недостатком любви, но и страхом смерти. Говорят, ответы на все вопросы о любви и смерти есть у Бога. Значит, творчество – религия, а актеры, художники и писатели – ее проповедники. Шурочка всегда думала, что творческие способности – это дар, а оказалось – крест.

Сбежав из дома, Шурочка думала, что сделала выбор между мечтой и комфортной жизнью. Теперь она поняла: на самом деле выбор был между жизнью и медленной смертью от глухой тоски. Да, она плохая дочь. Она виновата перед отцом. Могла остаться с ним, сделать все, как он велит, и травиться ядом тоски каждый день понемногу, растянув его на всю жизнь. Привыкла бы и жила бы как все нормальные люди – в достатке, замужем за достойным человеком, хотя и без призвания. Может, зареклась бы размышлять о причинах тоски и просто тихо страдала бы каждый день. Но она никогда не стала бы счастлива – тут отец ошибся. Когда живешь в согласии со своей сутью, когда реализуешь шаг за шагом личную миссию, трудностей тоже хватает. Вот только ежедневная мутная ноющая боль в душе от бессмысленности существования в тысячу раз хуже.

Сегодня Шурочка решила отказаться от своей сути и разом хлебнула всю боль. Если бы время откатилось назад и она снова встала перед выбором – уходить из дома или нет, все равно бы ушла. Она уходила бы снова и снова, даже зная наперед о дифтерии и о том, что речь ее навсегда утратит громкость и привлекательность. Она слушала внутренний голос, а не отцовский. Она всегда все делала правильно.

Пусть главных ролей она больше не получит, но играть сможет все равно – например, хрипловатых шутов и других эпизодических персонажей. Да и какая разница, что происходит вокруг человека: потеря голоса, рождение детей, крушение империй? Сердцевина у него одна – она и есть путеводитель среди хаоса. Доберись до нее под шелухой внутри себя, и она загорится как фонарь, освещая всю твою дорогу. Быть актрисой – вот ее сердцевина, ее сущность. Любая боль переплавится в материал для творчества. Шурочка ясно видела теперь, что нет разницы, какой актрисой быть – столичной или провинциальной, примой или второстепенной, знаменитой или неизвестной, богатой или бедной, любимой отцом и Григорием Павловичем или нет.

– Прости, папочка, что причинила тебе боль, что выбрала не тебя, а театр. Прости, что не совпала с придуманным тобою образом хорошей, правильной дочери. Но я не хочу умирать, не сегодня. И я не собираюсь больше просить у тебя за это прощения. Я выбираю жизнь, выбираю развитие в глубину и реализацию в той роли, в которой мне суждено было родиться. Жить для меня значит быть актрисой, – прошептала Шурочка.

Она оттолкнулась ото дна и медленно пошла сквозь толщу воды вверх. Когда хватила ртом первый спасительный глоток воздуха, кислород ударил в голову, и ее вырвало зеленой горечью на пол больничной палаты.

Часть 3

Глава 8

Почти два года спустя – в конце мая 1915 года – Шурочка опять вдыхала кислый запах рвоты и медикаментов. Но уже не в Петербурге, а в Варшаве – за два месяца до захвата города немцами. И стошнило не саму Шурочку, а одного из контуженых пациентов госпиталя общины Святого Георгия. Сестрой милосердия она трудилась всю весну, пройдя краткий курс обучения. Империалистическая война шла уже год. Варшава принимала раненых со всего Восточного фронта – в ней они немного восстанавливали силы, чтобы пережить дальнейшую эвакуацию.

Солдата вырвало в самом конце утреннего обхода, после которого Шурочка надеялась выйти из здания дворца Сташица, где и развернули госпиталь. Подышать пару минут весенним воздухом, выкурить самокрутку у памятника Николаю Копернику. Но теперь отдых откладывался. Шурочка сходила за тазом, набрала воды, сполоснула тряпку и вернулась вытереть тягучую массу с пола. Контуженый – молодой деревенский парень, чем-то похожий на Матюшу, – прикрыл глаза и еле слышно постанывал. Она погладила его по лбу и по вискам.

Оставалось вылить грязную воду, повесить тряпку, и можно выбежать на улицу. Но в коридоре Шурочке пришлось так резко прижаться к стене, что немного вонючей жидкости даже выплеснулось на пол. Мимо пронесли носилки с новеньким. Она вытерла то, что разлилось, и тяжело вздохнула. Перевести дух снова не получится – надо идти и готовить поступившему койку.

Отнесла таз, прополоскала тряпку и направилась к сестре милосердия, которая отвечала за постельное белье. В коридоре пронесли еще пятерых. Разобравшись с простынями и наволочками, она вернулась в палату и не узнала ее. Чудовищно кашляющих солдат одного за другим складывали прямо на пол и тут же уходили за следующими.

Шурочка растерялась. Никогда еще в госпиталь не поступало так много новеньких за один день. Не соображая, за что взяться сначала, вышла в коридор с комплектами чистого белья в руках. Солдаты корчились уже и там. Помимо того, что их количество слишком быстро росло, было еще что-то странное во всей картине. Что же не так с этими ребятами?

Она медленно ступала по коридору среди мужчин, которые терли глаза и плакали, как дети. Их мучения были очень похожи на ее собственные – те, что пережила во время дифтерии. Они страдали от приступов удушья, сухого кашля, жжения в глазах и, похоже, диких болей в легких. Только через несколько минут Шурочка поняла, что именно так странно. Почти никто из них по-настоящему не ранен – нет оторванных конечностей, нет крови, один только жуткий кашель. Наконец ее поймал с прилипшими ко лбу сальными волосами врач и отдал распоряжения.

В тот день во 2-й госпиталь общины Святого Георгия имени Ее Императорского Высочества Принцессы Евгении Максимилиановны Ольденбургской солдат поступило куда больше, чем было в нем коек. Немцы использовали запрещенное химическое оружие, свою новейшую разработку. Они отравили хлором военные части, которые преграждали им путь к Варшаве. Русские оказались не готовы к газовой войне – приняли облако газа за маскировку атаки, – и лабиринт окопов завалило трупами. Погибло девять тысяч человек. Выжившие страдали, но отстояли окопы.

В госпиталь привезли только тех счастливчиков, чье отравление оценили как среднее. Всего 700 человек. Впрочем, коек было только 550, и большинство уже занято. За три месяца сестринского труда Шурочка немного привыкла к изуродованным конечностям. Но пораженных газом видела впервые и сочувствовала им сильнее, потому что удушье было знакомо ей самой, а кровавые травмы – нет.

Двигаясь в энергичном ритме, промывая одному за другим глаза, нос и рот раствором питьевой соды, закапывая в зрачки вазелиновое масло, Шурочка улыбнулась. Она давно оглохла к человеческим страданиям. Кровь и смерть успели стать всего за три месяца делом почти обыденным. Будто часть души, отвечающая за сопереживание, выключилась или заморозилась. Краем сознания Шурочка понимала, что для актрисы ампутированные чувства – ситуация катастрофическая. Она означает поломку главного ее служебного инструмента – внутреннего аппарата. Но втайне Шурочка надеялась, что после возвращения к привычной жизни горе оттает, затопит ее изнутри. Проснувшееся сегодня сочувствие подтвердило, что душа еще не окончательно окаменела.

Выйти на улицу Шурочке удалось, когда уже совсем стемнело. Она свернула самокрутку, прикурила, привычно закашлялась – паралич дыхательных мышц по-прежнему не давал о себе забыть. Подошла к уличному фонарю, достала из кофточки сложенный, истертый по краям лист бумаги и бережно раскрыла его. То была замызганная театральная афиша. На ней – фото Григория Павловича, который хитро подмигивал и поправлял замысловатые усы. «Антрепренер откусит палец любому желающему», – сообщала надпись. И как только в голову ему пришло придумать такое в самый разгар войны, когда люди и без того каждый день теряли части тела? Но вульгарная реклама сработала – три месяца назад в Варшаве был аншлаг.

Шурочка погладила изображение. Подушечки пальцев наизусть знали каждую трещинку и шероховатость афиши. Трудно поверить, что с тех пор, как без предупреждения исчезли Григорий Павлович, Аристарх и Матюша, прошла уже вся весна. Самокрутка обожгла Шурочке пальцы, она ее отшвырнула и впечатала в землю стоптанной туфелькой. Аккуратно сложила афишу и направилась назад – на звуки стонов, кашля, хрипов.

* * *

Следующим утром Шурочка явилась в сестринскую уже в пятом часу утра. Пораженных хлором поступило так много, что пришлось выйти в лазарет во внеурочную смену. Она получила инструкции, приготовила раствор питьевой соды и направилась в самую большую палату госпиталя. Прямо с порога закружилась голова от тяжелого запаха мужского пота, мочи, экскрементов, воспаленной плоти. Она поспешно натянула на нос и рот маску из марли, что, впрочем, помогло мало.

Тут же ливнем обрушился гвалт переполненной больничной палаты. Хохот, стоны, шлепки карт об пол, животный рев, звуки мощных струй, бьющих в металлическое судно, предсмертное шипение – все смешалось в единый, почти осязаемый клубок. «Гарь во рту», – бубнил кто-то снова и снова, чмокая после каждого повторения, как испорченная пластинка. Больных было так много, что некуда было ступить от разложенных на полу постелей и людей.

Какой-то мужчина схватил ее за халат и дернул к себе.

– Немцы точно возьмут Варшаву. Хлором травить запрещено, а они травят. У них нет ничего святого. Все в муках задохнемся, если сейчас же нас не увезут. Скажите начальству. Я требую, – прохрипел он.

Шурочка вспомнила пальцы-дирижабли, и на мгновение ей показалось, что вместо легких снова бетонный мешок. Она вырвала из рук бедняги халат и направилась в дальний угол палаты. Там с флаконом вазелинового масла в одной руке и пипеткой в другой нависала над солдатом с обожженной слизистой глаз Тамара Аркадьевна. Шурочка продралась к ней сквозь плотный воздух душной преисподней, неловко прижала к себе. Та радостно обняла в ответ. Уже две недели они попадали в разные смены, совсем не виделись и не имели возможности обсудить главное. Не пора ли бежать в Петроград? Сколько можно дожидаться Григория Павловича? Что, если он правда их бросил?

– Какие новости? – спросила Шурочка, начав промывать содой солдатские носы неподалеку от Тамары Аркадьевны.

– «Я женщина-личность! Моя миссия – быть свободной, расширять свою свободу и учить этому других женщин. Я новая женщина!» – продекламировала Тамара Аркадьевна, вытащила из кармана фартука журнал «Женский вестник», сунула его Шуроч– ке и добавила уже нормальным голосом: – Ты только посмотри, какую гадкую статью написала наша Калерия.

Шурочка нашла нужную страницу, выхватила несколько строк наугад: «Мы, женщины, готовим, убираемся, моем задницы, стираем, гладим по кругу всю свою жизнь, и никто даже спасибо не скажет. Не будет у женщины никаких прав – ни гражданских, ни политических, – пока она сама себя не вырвет из рабства. Хватить играть второстепенную роль в обществе. Хватить обслуживать мужей, пока они добиваются успеха и реализуют себя в интересных профессиях. Новая женщина больше не тень мужчины. Она равна ему. Я тружусь сестрой милосердия на Восточном фронте и знаю, о чем говорю. Война показала – женщины отлично справляются». Убрала журнал в фартук и снова взялась за марлю.

– С Калерией все понятно, – сказала Шурочка. – Но, может, нам и правда пора взять ответственность за свои жизни и что-то предпринять?

– Вот я и говорю! – заявила Тамара Аркадьевна. – Глянь, даже ты под ее дудку сразу запела! Мой брак вышел, может, и не самым удачным, а я все равно считаю – выходить замуж стоит. Детей иначе как растить? Да и помирать в одиночестве не хочется.

– Тамара Аркадьевна, да как же вы такие важные вещи-то раньше не рассказали. У вас что, муж есть? Где он? В Петербурге?

– Я вдова. Детей не успели. Было это давно и недолго. Потому никому и не рассказывала, кроме нашего Григория. Мой муж работал на кузнице, а та взяла и сгорела как-то ночью вместе с хозяином. Крайним сделали его. Посадили. Хотя зачем бы он стал поджигать. Вышел другим человеком. Начал пить и меня колотить. Я-то дочь священника, пыталась его вразумить словом Божьим, а он меня за это избил как-то совсем уж до полусмерти. Я смогла уползти к сестре, спряталась. Она меня выходила, и я убежала в Петербург. А муж мой той же зимой замерз насмерть по пьяни. Нашли только по весне, когда снег растаял. В Бога я после этого верить перестала.

– Я не знала… Мне жаль, что вы такое пережили. Но разве это вас не научило, что рассчитывать в жизни стоит только на себя?

– А ты предлагаешь после первой же неудачи руки опустить? Вон безубойники. Против них сейчас такая же кампания, как против всего немецкого, а они все равно мясо не едят. Вот как год назад театры в этой антигерманской горячке сняли из репертуаров Шиллера, Гете – все немецкие пьесы. Повезло, нашу «Чайку» не немец написал. Ну теперь также поперли против безубойников. Мол, людям и так мясо трудно достать. Идеи вегетарианцев на фоне войны выглядят капризом. А их главный лозунг «не убий» плохо сочетается с военной пропагандой. Вроде как отказываются кровь проливать по толстовским или еще каким соображениям, значит, не хотят родину защищать.

– А откуда вы столько всего узнали про безубойников? – забеспокоилась Шурочка. – Все-таки думаете про Аристарха, раз газет начитались? Мы все давно поняли, как он вам нравится. Можете не скрываться.

Тамара Аркадьевна помялась и не ответила, пошла в сестринскую за новым флаконом вазелина, потому что старый закончился. Шурочка продолжила промывать содой солдатские носы, думая о своем.

«А у меня такое чувство, как будто я родилась уже давно-давно; жизнь свою я тащу волоком, как бесконечный шлейф… И часто не бывает никакой охоты жить», – сколько раз Шурочка повторяла эти слова, столько же чувствовала какую-то фальшь, вернее, неточность, неполноту эмоции, которую в них вкладывала. Эти слова произносила во втором действии Маша – героиня, которую Шурочка играла в «Чайке» до прихода сестрой милосердия в госпиталь. Второстепенная героиня.

Два года уже прошло с тех пор, как она переболела дифтерией, а Григорий Павлович сжалился и принял ее обратно в труппу. Но отобрал главную роль. Причем уверил, что это не из-за слабого и хриплого голоса, а в наказание за то, что подвела, не поехала с труппой в Казань, предпочла их общему делу личный экзамен в Александринке. Шурочка почти не сомневалась, что экзамен тот был ненастоящий. Что-то вроде спектакля, который он сам же специально для нее и организовал с помощью одного знакомого. Зачем он это подстроил? Чтобы ткнуть Шурочку носом в ее обыкновенность, второсортность? Показать, что никакая она не особенная, что ничего без него не стоит? Шурочка ненавидела теперь Калерию еще больше за то, что та оказалась права: Григорий Павлович действительно отыскал самое уязвимое место в душе и ударил туда кулаком. Кроме того, Калерии досталась роль Нины Чайки, и она играла ее все эти два года.

Парадокс заключался вот в чем: чтобы сыграть Машу достоверно, Шурочка должна была искренне поверить в свою обыкновенность и перенести эти ощущения на героиню. Только тогда Григорий Павлович, наверное, убедится, что цель его достигнута, и, возможно, вернет главную роль. Если ему можно верить насчет того, что голос не проблема. Хочешь заслужить право считать себя особенной, сперва примирись со своей второсортностью.

Можно ли вообще стать примой, не пройдя этап плохой актрисы? Способны ли гении перескакивать через ступень посредственности, или талант проявляется только в сочетании с упорным трудом? Что вообще такое талант и есть ли он у Шурочки? А если нет и все, на что она действительно способна, – это работать посредственной сестрой милосердия в военном госпитале? А вдруг эти три месяца таинственного отсутствия Григория Павловича и есть решающее испытание? Испугается Шурочка окончательно за свою жизнь, не дождется его, сбежит снова – и уж тогда ей точно не видать места в его труппе, ни первой роли, ни второй, ни десятой.

– Не из газет, – отвлекла ее запыхавшаяся Тамара Аркадьевна. – Я узнала это не из газет.

Шурочка бросила пациента и подошла к ней вплотную. В руке держала марлю, с которой на пол тонкой струйкой стекал содовый раствор.

– Вам что, Григорий Павлович написал? – шепотом спросила она.

Тамара Аркадьевна уронила на застиранное постельное белье большую жирную каплю вазелинового масла.

– Не Григорий, – тихо ответила она.

– Аристарх?

Уши Тамары Аркадьевны побагровели, и Шурочку осенило, к чему был тот странный разговор.

– Поэтому вы про замужество сегодня разоткровенничались? Он вам предложение, что ли, сделал?

Тамара Аркадьевна выпучила глаза и приложила палец к губам:

– Калерии ни слова! Он запретил вам говорить, потому что в тайне от Григория написал.

Шурочка показала, как запирает рот на замок и выбрасывает в окошко ключ – подобные мимические штампы уже давно стали их с Тамарой Аркадьевной тайным языком, общей шуткой. Шурочка сжала пальчики старшей подруги и с чувством прошептала: «Поздравляю!» Сердце ее застучало в ритме колес набирающего скорость поезда. Снова появилась надежда, что ждать осталось недолго. Выходит, Аристарх находится вместе с Григорием Павловичем там, куда они уехали. Они обязательно вернутся, и очень скоро – иначе не стал бы он тревожить Тамару Аркадьевну предложением замужества. Значит, Григорий Павлович придет за ней раньше, чем немцы возьмут Варшаву, а хлор заполнит ее измученные легкие.

* * *

Пространство казино стало сворачиваться, словно пластилиновое. На Учителе замелькала разная одежда – он выбирал, что надеть. Наконец остановился на черной мантии и белой манишке. Помещение преобразилось в небольшой зал суда, очень похожий на кабинет для совещаний в министерстве, где служил Николай Васильевич. Учитель ударил молоточком. Ия встала, понурив голову. Он вышел из-за судейского стола, подошел к Ие, обнял, и они вместе опустились на скамью.

– Ия, мы оба не жалуем эту часть, так что давай без лишнего официоза. Миссия на следующую жизнь у тебя все та же – поверить в себя безоговорочно. Иными словами, научиться любить и максимально реализовать созидательный потенциал. Поскольку любить значит видеть, то для этого необходимо увидеть все части себя. Любая боль – это крик о помощи какой-то части твоей личности, которая взывает о принятии. Отложи все дела и загляни внутрь. Прислушивайся к своим чувствам – это язык Бога. Переводи его подсказки с помощью разума – они укажут тебе дорогу. Ищи в своей Тени заблудившиеся части и выноси их на свет. Собирай свою цельность как мозаику. Развитие всегда произрастает из боли, на которую взглянули через призму любви.

– Я все это знаю. Переходи к наказанию.

– Тебе так не терпится от меня избавиться? Ладно. Ты снова отправишься в Россию – немного другое у нее будет название, но суть та же. Твоя семья снова не будет в тебя верить. В любом Роду все повторяется, и, если не эволюционировать и не работать над собой, обязательно поплатишься. Снасильничал над другим – равно снасильничал над собой. Эмоциональное насилие тоже считается. Миссию Николая Васильевича ты прошла посредственно – не хотела видеть членов своей семьи такими, какие они есть, силой пыталась изменить их – значит, не любила по-настоящему. Так что в этот раз уровень сложности повысится: жить тебе предстоит в двадцатом веке.

– Ладно – двадцатый век. Но сколько можно совать меня в Россию? Нельзя куда-то потеплее?

– Ия, ну что ты! Россия – лучший тренажер любви. Ты должна переродиться именно в России и глядеть на нее трезвым взором, покуда хватит сил. Не закрывать глаза, не прятаться за очками, не отворачиваться – научишься смотреть на Россию, сможешь также смотреть и на себя. Научишься любить.

– А ты придешь? Мы встретимся?

– Обещаю. Более того, если ты решишься усвоить мой урок еще здесь, я приду, чтобы облегчить твою жизнь там.

Ия положила голову Учителю на колени, подтянула ноги на скамейку. Он погладил ее по волосам, отчего ей захотелось спать. Когда открыла глаза, его уже рядом не было. Она лежала на своей оттоманке в маяке, под головой подушка. Наконец-то осталась одна. Теперь можно отдыхать хоть целую вечность, пока снова не захочется жить.

* * *

Той ночью весна спаивалась с летом, и створки окна раздвинули до предела. Игла Королевского замка царапала единственное упрямое облачко. Нетерпеливый ветерок дышал яблоневым цветом и трепал занавеску, то задирая ее к деревянной раме, то по-хозяйски одергивая вниз. Пластинка томилась и кружилась в патефоне, а из его медной раковины, похожей на гигантское соцветие вьюнка, толчками изливалась «Элегия» Шаляпина.

Стол, за которым сидела Шурочка, был придвинут к самому подоконнику, так что немного воздушной ласки доставалось и ей. Она вонзала вилку в бифштекс, надрезала мясо, из-под ножа выступали капельки крови. Отправляла кусочки в рот и медленно, тщательно пережевывала. Очень давно она не ела такой хорошей пищи, да еще без спешки. Главное удовольствие – ужин приготовил сам Григорий Павлович. Причем из редчайших для военного времени продуктов, неизвестно где и как им добытых. Да, он умел делать сюрпризы: не просто вернулся в Варшаву так же внезапно, как и исчез, но и устроил этот волшебный праздник для нее одной! Сидел теперь напротив и смаковал мгновения.

Шурочка тоже старалась наслаждаться, но ее многое тревожило. Где он пропадал последние три месяца? Почему два года после случая с Александринским театром был с ней холоден и вдруг пригласил на роскошный ужин наедине? Наконец, отчего не снял даже во время еды перчатки и парится в такой теплый вечер?

Положим, они были важной деталью образа, в котором он предстал перед репортерами – Шурочка уже кое-что соображала в рекламных делах. У бесстрашной экспериментальной труппы, которая дала благотворительный спектакль в поддержку наших войск в Варшаве – на самой границе фронта, практически под пулями, – мог быть только самый экстравагантный антрепренер. Во всяком случае, так думала публика, а Григорий Павлович умел оправдывать ожидания. Но ведь теперь официальная часть позади. Они дома – точнее, на его съемной квартире в Старом городе Варшавы – и только вдвоем. Он выглядел уставшим, немного растерянным. Таким домашним, если бы не эти перчатки. На лбу у него выступила испарина, а он все равно продолжал сидеть при полном параде.

Шурочка сосредоточилась на отрезании нового кусочка, но вилку до рта не донесла. А что, если это не просто ужин, а прощание? Позавчера Григорий Павлович объявился вместе с Аристархом. Договорился немыслимым образом с лазаретом, забрал оттуда троих своих актрис, дал труппе на подготовку всего один день. Шурочка не успела опомниться, как они отыграли благотворительную «Чайку» перед какой-то ротой, сияющий Григорий Павлович дал большое интервью военному корреспонденту «Ведомостей», накормил его деликатесами из Петрограда, и вот уже Калерия увела газетчика пить.

Наконец-то он нашел способ исполнить мечту и сделать труппу знаменитой. Да, рискуя жизнями ее членов и спекулируя военными обстоятельствами. Но у него получилось! Теперь ему и актеры нужны соответствующие новому статусу – более способные. Разумеется, Григорий Павлович заметил, как плохо Шурочка отыграла в благотворительном спектакле. Да и связки она совсем не тренировала в последние три месяца, много курила самокруток – оттого закашлялась прямо во время своего выхода перед зрителями.

Сомнений нет: он позвал ее, чтобы выгнать. Иначе зачем бы он попросил прийти втайне от коллег? Конечно, чтобы не унижать при всех и сохранить хоть какие-то ошметки ее достоинства. Потому же и не выходит из антрепренерского образа даже в домашней атмосфере, сидит в перчатках – ему так проще собраться с духом. Он, конечно, черствый и циничный, но и деликатный, а Шурочка ему уже не чужая – не так-то просто ее прогонять.

– Насколько далеко ты готова зайти ради нашей труппы? – спросил Григорий Павлович.

– А вы?

– О, Шурочка, сам я уже шагнул туда, откуда нет возврата.

Григорий Павлович медленно отложил вилку и нож, поднялся со скрипнувшего стула, подошел к Шурочке и протянул ей руку в перчатке. Едва она встала и коснулась его пальцев, он потянул ее к себе, положил ладонь на талию, и они стали танцевать. «Какой он горячий, человек не может быть таким горячим, наверное, у него температура», – разволновалась Шурочка.

– Мы репетируем? Вы что-то придумали? – спросила она.

– Если бы у тебя был выбор: рискнуть жизнью и честью или потерять все, чего ты достигла в театре, что бы ты предпочла?

– Вы же знаете, скольким я пожертвовала ради призвания.

– Это нас с тобой и связывает.

Пластинка чмокнула и заела на слове «сны». Шурочка мягко освободила ладонь из руки антрепренера и потянулась к столу, чтобы попить. Нужно было успокоиться. Но Григорий Павлович резким движением выбил бокал из ее пальцев. Через мгновение вино медленно стекало по занавеске, а осколки валялись у ног.

– Это мой. Не пей из него, – проговорил он и опустился на стул с таким утомленным видом, словно все его силы тоже разлетелись на мелкие кусочки.

Шурочка сделала несколько шагов по хрустящему стеклу, взяла чистую тканевую салфетку и осторожно промокнула лоб Григория Павловича. Патефон продолжал заикаться – Шаляпин ритмично твердил «сны-сны-сны». Пауза затянулась.

– Я не говорил тебе. Я был когда-то кадетом. Очень давно. А теперь мне тридцать, и я должен вместе со всеми остальными мужчинами кормить вшей в землянке, – наконец произнес Григорий Павлович, не поднимая глаз. – Но вместо этого я здесь. Наслаждаюсь бифштексом и твоим обществом. Отец презирал бы меня, если бы дожил.

– Нет, он не…

– Моя система, мой эксперимент, моя труппа… Как видишь, это мне дороже и чести, и жизни. Мне пришлось дорого заплатить, чтобы остаться с вами. Я еще и сам не знаю окончательной цены.

– Что вы с собой сделали?

Григорий Павлович тяжело встал, как-то по-стариковски подошел к патефону и снял тревожную иголку с заевшей пластинки. Стало совсем тихо.

– У меня теперь дурная болезнь, Шурочка. С ней не берут в армию, – он сказал это со смешком, но она заметила, как покраснели кончики его ушей. – Я специально ездил за ней в Петроград. За ней и за пищевыми подарками для нашего корреспондента. Омерзительно, правда?

Шурочка представила себе грязную темную комнату. Там падшая женщина, вся покрытая струпьями. Из провалившегося носа капает гной. Та обвилась змеей вокруг ее любимого и совершенно нагого Григория Павловича. Он не может гадину с себя сбросить, потому что в обеих руках держит сумки с продуктами, а в зубах – повестку. Святая правда, выглядело это омерзительно.

– Ну что вы, Григорий Павлович, – пробормотала она, отошла в самый дальний угол комнаты, села на краешек кресла и обхватила колени. – Только зачем вы мне об этом рассказали?

Григорий Павлович опустился на стул у окна.

– Прости, Шурочка, мне некому больше. Матюша ушел в армию. У Аристарха трясутся руки – он мне все вены изорвал, пока мы ехали сюда из Петрограда. Калерии я не доверяю. Особенно теперь, когда мы в шаге от славы и она с радостью опозорит меня в печати, чтобы на этой волне подняться самой. А ты, наверное, знаешь… Тебе ведь в госпитале приходилось делать уколы мышьяка?

«А что, ваши падшие женщины разве уколов делать не умеют?» – подумала Шурочка, но в ответ лишь коротко кивнула и посмотрела в окно. Королевский замок с затемненными в целях военной безопасности окнами выглядел собственной тенью. Показалось, что-то белое промелькнуло в окне. Шурочка вспомнила, как одна из сестер в госпитале, полячка, рассказывала, будто в замке уже четыре столетия живет привидение королевы Барбары Радзивилл, которую отравила родная свекровь. Король Сигизмунд после смерти любимой от руки собственной матери окружил себя колдуньями. Те помогли ему вызывать ее дух. Потом король скончался, так и не оставив наследника, а привидение Барбары оказалось запертым в стенах Королевского замка. Вот и мечется она теперь там в поисках выхода. Что же, по крайней мере, Шурочке не грозит опасность стать пленницей замка, ведь ее никто никогда не полюбит настолько, чтобы захотеть вызвать дух, когда она умрет.

– Я рассудил так: если болезнь убьет меня, то она убьет всего лишь мое тело. Идея будет жить. Я тут оставил тебе некоторые записки о своей системе…

Григорий Павлович замолчал и ссутулился. Усы его повисли. Шурочка наблюдала, как он растирает ноющие суставы – сначала локти, потом колени. Встала, подошла к патефону и снова поставила «Элегию».

– Оставьте ваши записки, Григорий Павлович, – сказала она. – Вы еще доработаете и сами их потом издадите. Если хотите знать, я вас не осуждаю. Вы сделали это, чтобы защитить дело своей жизни. А теперь давайте защитим ваше тело от сифилиса. Где сальварсан?

Григорий Павлович ничего не отвечал. Он смотрел в пол. Шурочка отправилась в ванную и тщательно вымыла руки с мылом. Когда вернулась, на столе уже ждал небольшой рыжий чемоданчик. В нем были аккуратно уложены флаконы с лекарством, шприц и жгут.

Григорий Павлович сел на кровать и, не снимая перчаток, закатал правый рукав. Он не преувеличивал: Аристарх действительно изорвал ему все вены. Сгиб руки представлял собой большую кровавую корку. Он поднял правый рукав – там было еще хуже. Шурочка предложила колоть внутримышечно. Она вернулась в ванную, а Григорий Павлович снял брюки, лег под одеяло и выставил одну ногу.

Шурочка принесла таз и поставила у изголовья. Он согнул ногу в колене. Она обхватила жгутом бедро антрепренера посередине и затянула. Почувствовала, как покраснела, но все равно погладила его чуть выше колена пропитанной спиртом марлей и стала медленно вводить препарат. Григорий Павлович стиснул зубы, но не издал ни звука. Лицо его стремительно зеленело, а взгляд становился мутным. Шурочка осторожно сняла жгут и стала массировать место укола, чтобы мышьяк скорее распространился по всему организму. Она чувствовала ладонью пружинки волос на его ноге и жар страдающего тела. Гладила долго – до тех пор, пока Григорий Павлович не убрал ее руку. Сразу после он свесился с кровати, и его вырвало в таз.

«Все в моей жизни так изменчиво, так нестабильно. Все, кроме блевотины», – подумала Шурочка и вытерла ему усы марлей.

Глава 9

Ароматы самых дорогих духов, блики драгоценных камней, шорохи роскошнейших тканей Российской империи сосредоточились 25 февраля 1917 года в главном драматическом театре Петрограда, столь важном для Шурочки и даже носящем имя как у нее – Александринском. Занавес отсутствовал, и помпезные, избыточные декорации стекали прямо в зал. Публика сочла это творческое решение дерзким, однако перед началом долгожданной премьеры на правах хозяйки жадно рассматривала открытую сцену.

– Головин сделал четыре тысячи эскизов. По ним весь этот реквизит вручную создавали прямо здесь, в недрах театра. Шесть лет, Шурочка! Куда такой китч? Дорого-богато. Это что, реквием по царской России? – шептал Григорий Павлович в ухо, сидя рядом в амфитеатре. – Я, когда буду работать с Головиным, умерю его аппетиты и заставлю рисовать быстрее.

С тех пор как он заразился срамной болезнью, а она стала колоть ему сальварсан, в характере его появилась немыслимая прежде ворчливость. Недомогание усугублялось бессмысленностью жертвы: летом 1916 года вышел приказ, по которому сифилитиков отправляли в строевые части наравне со здоровыми. Придумал это принц Ольденбургский, верховный начальник санитарной и эвакуационной части Русской армии и супруг той самой принцессы, чьим именем был назван госпиталь, где в Варшаве Шурочка трудилась сестрой милосердия. Пришлось Григорию Павловичу с риском тюремного заключения купить себе справку еще и о том, что он шизофреник.

К счастью, теперь, спустя полтора года мучительного лечения мышьяком, сифилис отступил. Накануне Шурочка сделала Григорию Павловичу последний укол. Походом на модный спектакль, куда он правдами и неправдами раздобыл за несусветные деньги билеты, они решили отпраздновать победу над смертью и страданием. Лечащий врач, впрочем, сказал, что теперь Григорий Павлович, как и многие другие прошедшие подобное лечение, скорее всего, не сможет иметь детей. Шанс один из ста. Но антрепренер старался гнать гнетущие мысли, по крайней мере, в этот торжественный день.

Общая от труппы тайна одновременно и сблизила Шурочку с Григорием Павловичем, и отдалила от него. Будто старая супружеская чета, они научились понимать друг друга с полузвука и полужеста. Перестали церемониться, стесняться и волноваться из-за более тесного, чем прежде, контакта тел, продиктованного лечением. Шурочке потребовалось время, чтобы примириться с омерзением и разочарованием, но постепенно она привыкла к новым повседнев– ным обязанностям. Григорий же Павлович, похоже, просто потерял всякое мужское желание, находясь под ежедневным воздействием убийственного сальварсана.

Роковой красавец Тригорин в их «Чайке» удавался ему теперь хуже. Тем не менее судьба труппы после той публикации в «Ведомостях» заметно изменилась в лучшую сторону. Они больше не колесили по городам и весям, а дважды в месяц стабильно собирали полный зал в питерском театре «Литейный интимный» на одноименном проспекте. О реформаторских опытах восхитительного Григория Павловича написали и газета «Театральная жизнь», и журнал «Театр и искусство». Его самого и Калерию стали порой узнавать на улицах. Слухи о шизофрении добавляли красок его авангардному портрету. Впрочем, главную роль Шурочке он так и не вернул.

Зато она уже выучила, что эпизоды брюзжания Григория Павловича длятся недолго – их нужно просто перетерпеть. У отца была точно такая же черта. Шурочка ничего не ответила по поводу декораций. Только сложила губы голубиной гузкой и рассматривала в бинокль на длинной ножке гигантские зеркала по бокам сцены. Они были обращены в зрительный зал. В них отражалась вся столичная элита, которая приготовилась внимать лермонтовскому «Маскараду» в постановке знаменитого Всеволода Мейерхольда.

Можно было подумать, что Шурочка высматривает среди пестрых нарядов собственное стильное, кирпичного цвета платье. Лучшее из всего, что она надевала с тех пор, как убежала из дома. Но свое отражение она уже давно нашла. Стараясь дышать спокойно, прочесывала взглядом одно мужское лицо за другим, ряд за рядом. Ведь если на «Маскарад» пришел весь свет Петрограда, значит, должен быть здесь и отец. Станет ли он гордиться ею, когда увидит в хорошей одежде, в приличном обществе? Будет ли презирать, если заметит вдвоем с каким-то франтом да без кольца на пальце?

Свет в зале потух, и Шурочке пришлось бросить затею отыскать Николая Васильевича. Начался спектакль, которого она ждала несколько месяцев, но мыслями и чувствами ей никак не удавалось слиться с героями. Не мог папа пропустить такого события. Пусть он никогда не любил театр, а после Шурочкиной выходки, вполне возможно, стал его и вовсе ненавидеть. Но к нему в министерство всегда доставляли билеты на все самые значимые общественные мероприятия, и он старался их посещать, быть в курсе событий.

Вдруг с ним что-то случилось по дороге? В городе было уже совсем неблагополучно: люди понимали, что война бездарно проиграна. Начались перебои с поставкой еды и топлива. Лишенные дыхания, трамваи никуда не шли, и они с Григорием Павловичем добирались в театр пешком. Было меж тем восемь градусов мороза, шел снег. Шурочка по дороге не на шутку промерзла в кокетливом манто, которое антрепренер подарил ей как раз для выхода в свет на «Маскарад». Калерия, кстати, была в бешенстве, чем доставила Шурочке дополнительное удовольствие. Она ведь не знала, что это всего лишь благодарность за медицинский уход и деликатное отношение к его постыдной тайне.

Уже на подходе к Александринке они встретили разъезжавших прямо по тротуарам Невского проспекта казаков, а на мостовой заметили пулеметы. В гардеробе Григорий Павлович встретил какого-то знакомого с прической в виде гнезда и остановился с ним поговорить, пока Шурочка отогревала дыханием скрюченные от холода красные пальчики и переживала, что они снова покроются коркой.

Потом Григорий Павлович расцеловался со своим собеседником, снял перчатки и оббил ими снег на Шурочкиной шубке.

– Сережа говорит, молодых артистов мейерхольдовской труппы сегодня срочно затребовали по телефону в казармы. Насилу их отстояли для премьеры, – пересказал он Шурочке беседу, немного помялся и добавил: – А днем сюда в фойе залетела шальная пуля и убила студента.

Шурочка подняла на него встревоженный взгляд. Он сунул перчатки в карман, сгреб в ладони ее маленькие пальчики и стал горячо дуть на них. Но Шурочка отняла руки. Уже тогда она шарила глазами по толпе в поисках отца.

– Ты вот нас не слушала, а мы тебя обсуждали. Сережа-то был у нас на Литейном, – снова заворчал Григорий Павлович. – «Она такая хорошая, светлая, даже слишком. Но нет в ней пока глубины. Появится, когда решится познать свою темную сторону». Это я тебе цитирую. Неужели ты не слышала? Кажется, ему твоя игра очень понравилась, и он теперь эпатировал.

Шурочка фыркнула:

– Много он понимает со своим гнездом! Ты ему сказал, что я вообще-то была сестрой милосердия, видела смерть?

Едва забрезжил свет первого антракта, она вернулась к поискам. Григорий Павлович спросил, как ей спектакль, а она посмотрела на него рассеянно и призналась, что почти не смогла сфокусироваться на сцене во время первого акта.

Во втором антракте Шурочка с Григорием Павловичем подошли к окну в самой тихой части фойе, и обоим показалось, что где-то на улице строчит пулемет. Тем сильнее был Шурочкин шок, когда в самом конце спектакля, который она смотрела вполглаза, не в силах отвлечься от собственных тревожных мыслей, на сцену вышел церковный хор и начал заупокойную службу. Вскоре опустился занавес, напоминающий погребальный саван.

– Говорил я тебе про реквием, а теперь еще крепче чувство, будто это нас хоронят, – прошептал ей Григорий Павлович.

Когда актеры и режиссер постановки, насладившись долгими и бурными аплодисментами, окончательно ушли за сцену, Григорий Павлович и Шурочка спустились в гардероб. Стоя в очереди, обратили внимание, что одна из служебных дверей хлопает слишком часто – через нее самая ушлая часть публики прорывалась за кулисы. Он предложил Шурочке тоже воспользоваться возможностью, и они проникли в недра театра. Восторженные зрители добрались до Мейерхольда и поздравляли его с премьерой. Пахло коньяком и мандаринами. Заодно чествовали исполнителя главной роли, юбиляра Юрия Юрьева, которому недавно исполнилось 45 лет.

Шурочка приготовилась, что Григорий Павлович, по обыкновению, примется обхаживать полезных людей и делать связи. В такие моменты она всегда была неприятно напряжена и одновременно с тем скучала. Однако к ее удивлению и удовольствию, он предложил не лезть в толпу, а побродить по лабиринтам Александринки.

Они шли запутанными коридорами, проходили под гигантскими металлическими балками и протискивались в узкие загроможденные переходы, качались на деревянном помосте и будто растворились во времени, забыли о внешнем мире, погрузились в самую глубь святыни. Они брели, перелезали через препятствия и смотрели по сторонам в восторженном молчании. Все тревоги ушли, и Шурочка предалась любимой некогда, но забытой в хлопотах последних лет мечте о том, как заслужит когда-нибудь честь стать артисткой лучшего театра страны.

Григорий Павлович толкнул рассохшуюся деревянную дверь, они вошли в комнатушку и поняли, что это старая, много лет уже не используемая гримерка. Он зажег будто специально оставленную здесь для них двоих свечу. Та осветила сваленный в кучу пыльный реквизит, зеркало с разводами и трон перед ним. Завороженная Шурочка села с прямой спиной. Старинное трюмо отразило ее жемчужные серьги, и высокую прическу, и серебристое манто, которое так шло к темным волосам. «А ведь какой чувственный у меня, оказывается, излом бровей», – подумала Шурочка в тот самый момент, когда Григорий Павлович тоже вошел в отражение за ее спиной. Он положил руку ей на плечо и так застыл, будто они были красивой семейной фотографией.

Она впервые рассматривала его и себя как единое целое. Он похудел за время болезни, черты его заострились, а кожа слегка пожелтела, но в мерцавшем пламени свечи все это было незначительно. Будто зеркало показывало не тела их, а души. Изображение одновременно волнующее и гармоничное.

– Прости меня за тот экзамен, после которого ты заболела, Шурочка, – сказал Григорий Павлович, глядя в глаза ее зеркальному двойнику.

Сердце застучало у нее в горле. Не верила она, что он когда-нибудь признается. Тем более извинится. У нижнего ее века показалась маленькая слезинка. Григорий Павлович осторожно собрал солоноватую капельку пальцем, попробовал языком, встал на колени подле трона и прижался виском к ее виску. Она закрыла глаза и почувствовала, как сердце заколотилось в горле еще выше и чаще.

Он коснулся ее губ – впервые после их единственного поцелуя на сцене Волковского. Тут же они услышали три выстрела – два сразу, один за другим, третий чуть позже. Стреляли на улице, но им показалось, что где-то совсем рядом, даже в театре. Григорий Павлович взял Шурочку за руку, и они поспешили прочь.

Вышли через актерский подъезд на улицу. Валил снег. Непонятно было, куда делась толпа зрителей и почему на площади не ждал ни единый извозчик или автомобиль. Когда дошли до памятника Екатерине II, застрекотал пулемет. Григорий Павлович потащил Шурочку вперед, они как мышки пересекли пустыню Невского проспекта. Юркнули за угол и увидели баррикаду, сложенную из ящиков, арматуры, саней.

– Неужели революция, – ахнул Григорий Павлович.

Снова раздался выстрел. Они побежали. По Садовой улице казаки гнали толпу хорошо одетых людей. На секунду ей померещилось, как среди них блеснула лысина отца.

– Папа, – закричала она.

Но Григорий Павлович дернул ее в противоположную сторону. Вместе с кучкой других отщепившихся театралов на Итальянской улице в районе площади Искусств они натолкнулись на рабочих. Кто-то завопил. Снова грохнули выстрелы. Человек рядом с Шурочкой упал лицом вниз на склизкую мостовую и задергался в судорогах.

После она полностью сосредоточилась только на том, чтобы не поскользнуться и не выпустить руки Григория Павловича. По сторонам не смотрела, потому что знала – еще одно малюсенькое впечатление, и она оцепенеет, не сможет тронуться с места, а значит, погибнет.

– Вот и отпраздновали победу над смертью и страданием, – тяжело дыша, сказал Григорий Павлович, когда они с Шурочкой ворвались в его квартиру на углу Итальянской улицы и набережной канала Грибоедова и закрылись на все замки.

* * *

Кухня была наполнена прохладным блестящим воздухом. Шкафчики, стулья, баночки, ложки – все предметы казались чуть более выпуклыми и сказочными, чем в обычных квартирах, где потолки и окна в три раза ниже. Непривычно растрепанный Григорий Павлович молча положил перед Шурочкой масленку, два бумажных свертка, тарелку, доску и нож. Два раза прошелся туда-обратно. Схватил турку, высыпал туда остатки кофе и отшвырнул мешочек из-под него. Налил водопроводной воды и поставил на горелку.

Шурочка последний раз ела днем раньше, в обед – тоже у Григория Павловича, у которого дома всегда были продукты. Скорее всего, благодаря Калерии – та всегда умела доставать разные труднодоступные вещи, это был еще один из ее многочисленных талантов. Но Шурочке не хотелось думать. Она жадно хрустела бумажками, разворачивая булку и сыр.

Искрящийся воздух смешался с ароматом кофе, когда Григорий Павлович поставил перед Шурочкой огнедышащую чашку и сел напротив.

– Молока сегодня нет, – сказал он и поджал губы.

– Кусайте, – улыбнулась она, жуя, и сунула ему под нос свой бутерброд с сыром.

Григорий Павлович увернулся. Шурочка сделала глоток кофе и обожгла язык. Она высунула его и стала быстро дышать как собака.

– Подуйте скорее, – проговорила она.

Вместо этого он встал и налил ей стакан холодной воды.

– У тебя дома дрова еще остались?

Она помотала головой. Он цыкнул:

– Мне даже нечего тебе дать! Зря я сейчас подбросил последнее полено.

Шурочка промокнула уголки губ салфеткой и предложила посидеть у камина, пока то последнее полено не прогорело. Прошли в большую комнату, где пять лет назад она оказалась впервые – пела перед спиритическим сеансом. Вещи почему-то валялись в страшном беспорядке, что было совсем не свойственно для их хозяина. Григорий Павлович сдвинул стопку одежды, сел на оттоманку, а Шурочке указал на кресло рядом с огнем. Но она лишь стащила с этого кресла шерстяной плед и уселась вплотную к антрепренеру, подобрала под себя ноги и накрыла его и себя кусачей клетчатой тканью. Он удивился, но не отодвинулся. Некоторое время они слушали потрескивание догорающего дерева. Когда огонь исчез и пошел слабый дымок, Григорий Павлович произнес:

– Шурочка, я хочу тебе кое-что предложить.

Она повернулась. Его лицо было совсем близко:

– Мы с Калерией, Тамарой и Аристархом решили покинуть Петербург. Калерии сейчас хуже, она в больнице, но я ее заберу. Гражданскую войну лучше переждать как можно дальше отсюда. Есть один богом забытый городок в Степном краю… – Он рассказывал еще что-то, но Шурочка не слушала.

«Мы с Калерией, – с нарастающей злобой повторяла она в мыслях. – Нет, ты только подумай! Они с Калерией решили! Все за меня придумали, сволочи, не спросили ни слова».

После Февральской революции Шурочка действительно была некоторое время растеряна и не могла сама ничего решать. Но так себя тогда чувствовали все. С наступлением же весны хлынула небывалая свобода, речи харизматичного Керенского внушали большие надежды, со своей жизнью стало можно делать что угодно. Мерзавка Калерия первой из их труппы развернулась во всю силу. В марте она участвовала в сорокатысячной демонстрации женщин, которые требовали права участвовать в выборах наравне с мужчинами. Шурочка туда не ходила. Но феминистки своего добились! Россия стала одной из первых стран мира, которая предоставила женщинам избирательные права во всей полноте. На волне такого успеха Калерия все лето агитировала, писала статьи, стала настоящей знаменитостью. Ее политическая деятельность благоприятно сказывалась и на сборах труппы от «Чайки».

Но осенью случилась Октябрьская революция, и вместе с ней на их головы обрушились неведомые доселе беды. Большевики объявили феминисток вроде Калерии и безубойников типа Аристарха вне закона. Труппу Григория Павловича из театра на Литейном выгнали. Шурочку особенно злило то, что из-за высокомерной кудрявой выскочки они все остались без работы. Так теперь та еще принимала решения об отъезде, не спрашивая ничьего мнения.

– Никуда я с вами не поеду, – перебила она Григория Павловича.

Она сбросила плед, выскочила в коридор и стала бешено наматывать на шею шарф. Григорий Павлович пошел за ней:

– Шурочка, не глупи! Город вот-вот закроют. Мы все уезжаем. Ты тут замерзнешь просто одна или умрешь от голода.

– Легко вам говорить, провинциалам! Вы все в Питер когда-то приехали и так же запросто из него уезжаете. Для вас это лишь точка на карте, легкие столичные деньги, чужая сокровищница. Пограбил, нажился и можно дальше катить. А для меня этот город родной. Это. Мой. Дом!

Шубу она застегивать не стала, выбежала из квартиры и уже неслась вниз по лестнице. Глаза давило изнутри.

– Шурочка! – крикнул ей вслед Григорий Павлович.

«Шуточка», – отозвалось эхо.

Застегнувшись на бегу не на те пуговицы, она выскочила на улицу. Не удержалась, оглянулась – смотрит ли Григорий Павлович из окна. В который раз удивилась колоннам бывшего Дома ордена иезуитов, на втором этаже которого размещалась его квартира. Как странно, что для монахов, давших обет нищеты, построили такой роскошный дворец. Григорий Павлович из окна не смотрел.

Погода изменилась до неузнаваемости. Заболела голова. Очертания Петрограда стерлись ластиком метели. Ледяные иголки вонзались Шурочке в щеки и мгновенно замораживали слезы прямо на ресницах. Город рычал и скулил вокруг нее. Каждый шаг давался как подвиг.

* * *

Шурочка стояла посреди самой большой комнаты отцовской квартиры, уставившись на рояль. Сколько часов отрочества она провела здесь, мучая клавиши! Играть не особенно любила, а вот петь… Уже четыре года прошло с тех пор, как она переболела дифтерией. Почти пять лет с момента, когда последний раз была дома.

Впрочем, едва толкнув дверь почему-то не запертой квартиры и переступив порог, Шурочка заподозрила, что дом этот больше не ее. Рассмотрела рояль и окончательно убедилась. На крышке зияли липкие круги от бутылок и грязные следы ботинок. Валялись прямо так, без тарелок, обглоданные куриные кости, яблочные огрызки, недоеденная картошка, обрывки промасленной газеты. Самое поганое, что в смраде гниющей помойки, сигаретных бычков и перегара отчетливо пробивался щемящий сердце запах родного дома.

Шурочка нажала указательным пальцем на клавишу ре диез первой октавы. Рояль отреагировал беспомощным выдохом – он лишился голоса, как и она сама. Зачем оборвали ему струны? Кто это сделал? Как они смогли достать столько хорошей еды? Почему пировали тут вчера и куда делись теперь? Где папа?

Шурочка обернулась к окну и услышала гулкие удары собственного сердца. На подоконнике стояла ее саррацения. Рот заморского растения был полон окурков, а шею в одном месте насквозь прожег бычок. Шурочка схватила измученное растение и хотела бежать без оглядки.

Но путь из квартиры ей преградил здоровенный мужик. Скошенный лоб, нависающие лохматые брови, обветренный маленький рот с заедой в правом углу.

– Думала нас обнести?

Он надвигался. Она пятилась, прижимая к груди саррацению. Он пузом втолкнул ее обратно в большую комнату. Когда этот медведь припер ее к роялю, Шурочка потеряла от страха самообладание. Случилось ужасное: она написала в трусы. Совсем немного! Почти сразу спохватилась, зажалась. Но одежда внизу успела пропитаться, унизительно отвисла, моментально стала холодной, и даже одна крупная капля оглушительно стукнулась об пол.

Медведь отшвырнул саррацению. Горшок шмякнулся, раскололся. Сухой ком земли, опутанный корнями, даже не развалился. Растение обессиленно растянулось на полу. Из него выпали окурки.

Медведь хватанул лапой, и все крючки на Шурочкиной шубке разом отскочили. Он навалился, смрадно дыша, лапая. Тут ей в голову пришел план спасения. Вряд ли гениальный, но раздумывать было некогда, поэтому она сразу привела его в действие. Бурно выпустила медведю на сапоги мочу – все, что оставалось еще внутри.

Мужик заорал, влепил по щеке. Шурочка отлетела к саррацении, больно стукнулась локтем. Он занес над ней уже мокрый сапог, чтобы ударить в живот, когда оба услышали:

– Эй.

Знакомый голос.

– Оставь ее мне.

Медведь замер. В голове его вертелись шестеренки, лоб покрылся испариной. Наконец он звучно всосал воздух, покатал сопли в глотке, смачно харкнул на Шурочкину шубку и потопал прочь. Она решилась поднять голову. Перед ней стоял мужчина в кожаном картузе с красным тряпичным бантом. Он открыл табакерку – очень похожую на ту, что была у отца, – набрал мизинцем какого-то искрящегося белого порошка и дернул носом.

– Видишь, Шурочка, теперь и я не последний человек.

Наконец она его узнала. Матюша. Он похудел, вокруг рта легли две суровые складки. Взгляд стал совсем другой – смелый, дикий, безумный, хотя на самом дне его, как и прежде, лежало отчаяние. Знакомый синий шрам на правой брови, который остался с ним навсегда после драки в Екатеринодаре – будто выбрил полоску. Шурочка вспомнила, как тщательно он всегда закрашивал этот промежуток перед спектаклями. Хотела столько всего спросить, но лишь пошевелила губами. Он помог ей подняться, энергично одернул ее шубу, поморщился и стал выпроваживать.

– Где мой папа? – спохватилась она.

– Давай-давай, тут пока опасно. Сам тебя позже найду. А он тебя больше не обидит, не переживай. Я взял ответственность на себя, как ты хотела.

– Кто он?

Матюша криво улыбнулся, демонстрируя отколовшийся зуб, развернул ее за плечи, вытолкнул и захлопнул за спиной дверь.

* * *

Шурочка, сгорбившись, стояла голая в ванне. Грудь закрыла локтем, по которому расползался красный синяк. Сизая кожа покрылась мурашками. Мокрые волосы липли к лицу, но она их не убирала. Смотрела прямо перед собой. Во рту был привкус пепельницы, будто наелась размокших под дождем окурков.

Григорий Павлович снова и снова поливал ее горячей водой из кувшина, поправлял высоко закатанные рукава своей рубашки, густо мылил мочалку пахучим лавандовым французским мылом. То был последний кусок, оставшийся от прошлой жизни. Энергично растирал ее спину, сантиметр за сантиметром. Смывал всю грязь, все горести, все напасти. Он говорил, говорил – заговаривал Шурочку, – хотя она ему не отвечала.

– Жил-был один молодой барин, – сказывал Григорий Павлович, пока мочалка ходила по Шурочкиной спине. – И был у того барина непутевый лакей. Вечно из-за него приходилось расхлебывать разные проблемы. Знаешь, бывают такие люди? То слуга разобьет дорогой китайский сервиз, приготовленный в подарок важному чиновнику. То плохо вычистит платье барина и тот явится в присутствие весь в собачьей шерсти, застесняется и не сможет настоять на своем. То лакей и вовсе проспит, не разбудит вовремя хозяина, и тот упустит последнюю возможность сделать карьеру. Казалось бы, избить слугу, а потом лечь и лежать в тоске. Но не таков был барин. В каждой неудаче он ухитрялся видеть положительную сторону. Считал, так судьба уводит его от ненужных занятий и бережет для чего-то большего. И ведь был прав!

Григорий Павлович украдкой взглянул на Шурочку, она не реагировала. Глаза ее будто затянулись пеленой. «Разве может быть гаже? – думала она. – Хочется чего-то наивного, искреннего, детского. Но сердце, лицо и душа облепились грязью. Медведь меня по-настоящему и не тронул. Почему тогда стыдно? Как же я отвратительна. Ненавижу себя. Не заслуживаю ни сострадания, ни жалости. Хуже, чем сегодня, еще никогда не было. Даже когда потеряла голос. Тогда тоже было очень плохо. Но огонь в душе горел. Он всегда горел. А сейчас потух. Я не уверена, так кажется. Накрыться бы стеклянным колпаком».

– Барин еще в кадетском корпусе увлекся театром, – веселее прежнего продолжил Григорий Павлович, во второй раз намыливая Шурочке волосы. – Военной карьеры ему не хотелось, с чиновничьей по вине лакея или по каким другим причинам не сложилось. Тогда решил он превратить свое увлечение в серьезное дело – пошел учиться к Станиславскому, придумал вариацию на базе его психологической системы, потом создал экспериментальную труппу – все понемногу стало получаться. Лакей, конечно, всегда был при нем. Даже стал актером его труппы и, надо признать, вначале показал себя неплохо. Одна беда: не развивался. Не было у него собственного мнения. Он ощущал себя как бы частью хозяина и даже говорил всегда «мы», а не «я»: мы расстроились, мы покакали, мы покушали. Крепостное право уже полвека как отменили, но рабское сознание так просто из русского человека не выдавишь. Ведь главная задача по Станиславскому какая? Правильно! Создавать на сцене внутреннюю жизнь персонажа, приспособляя к ней свои чувства. Но как это сделать, если свои чувства не можешь отделить от хозяйских? Не понимаешь, что ты чувствуешь сам. Чтобы помочь лакею в актерском и душевном развитии, барин решился на эксперимент. Отлепить от себя слугу, пусть с кровью, но отлепить, чтобы сформировалась у того своя, отдельная личность. Своя воля.

Шурочка посмотрела на Григория Павловича и вздохнула. Хотелось только одного – очиститься. Но это невозможно. «Везет Аристарху, – размышляла она. – Он верит в Бога, может поговорить с Ним. Ему даже никакие церкви для этого не нужны. А я в Бога, как и Тамара Аркадьевна, больше не верю. Я теперь совсем одна, боюсь не справиться, боюсь сойти с ума. Нет, это не истерика. Это просто край. Умирать, как мама, мне не хочется. Хочется уснуть надолго, можно даже на целый год, забыть все. Хочется снова стать чистой. Правда, чистой я была только в детстве. Потом понемногу пачкалась и не замечала. Медведь и Матюша просто подвели меня к зеркалу. Я увидела себя как есть – вот и все. Я не злюсь на них. Они не виноваты».

– Знаешь, Шурочка, я сейчас подумал. Может, отчасти я виноват в том, что сегодня с тобой случилось. Чтобы отлепить от себя Матюшу… Ты же поняла, что я о нем толкую? Короче, я решил ему дать больше свободы. Отобрал все лакейские функции. Это, кстати, было не просто, он не хотел отдавать. Пришлось ему сказать, как есть, что он никчемный лакей и не справляется. Зато я оставил ему актерские дела и велел найти собственное увлечение, делать что-то противоположное моим интересам, что-то тайно от меня. Сначала он обижался, не понимал, зачем я все это придумал. А потом из ревности стал шляться по улицам, по кабакам – хотя и не пил тогда. Помнишь, побили его в Екатеринодаре? Это он мне назло ввязался в драку, мол, смотри, до чего ты меня довел, лишив покровительства, лишив барской любви. Но я оставался скалой, и он все-таки сдался, на мою беду. Только опять не свою волю обрел, а просто другую, отличную от моей. Прибился к дурной компании и стал тайным агитатором большевиков. Помнишь ту стачку рабочих в Ярославле на фабриках Оловянишниковой? То-то и оно. Мне ужасно не нравилось его новое увлечение. Но как-то это работало. Как актер он стал расти, и я молчал. А потом началась война, и все вышло из-под контроля. Нам прислали повестки. И я выбрал театр, а не армию – это ты знаешь лучше других. А он решил, что лучшего времени и места для большевицкой агитации не найти, и отправился на фронт. Бросил труппу. То, для чего я его воспитывал. Ну а дальше ты в курсе. Теперь он не последний человек, дел куда-то твоего отца и в квартире твоей живет. Как думаешь, это моя вина?

Шурочка повторила одними губами «моя вина» и зарыдала. Стала размазывать слезы и сопли внутренней стороной больного локтя, при этом открылись и чуть приподнялись крепкие груди с крестиками на сосках – будто кто-то смешал пластилин всех цветов из коробки, вылепил из них большие горошины, а потом надавил крест-накрест ногтем посередине. Григорий Павлович укутал ее большим махровым полотенцем, убрал волосы с лица, забормотал, что ни в чем она не виновата, поцеловал солоноватые опухшие веки.

У Шурочки под ребрами разлилась теплая благодарность за то, что он возится с ней, утешает, как могла бы это сделать только покойная мамочка. В порыве выразить ему признательность и восхищение она нащупала губами колючие усы, потом шершавые губы и поцеловала, как тогда в Ярославле, который он мгновение назад вспоминал. Но теперь это было не на сцене, не в образах, а по-настоящему, целиком, от всей души.

Григорий Павлович покрыл Шурочкины мокрые волосы еще одним белым полотенцем – тоненьким, как фата. Целомудренно укутал ее тело, поднял на руки и понес в комнату. Бережно положил на ковер между оттоманкой и жарким камином, лег рядом. Значит, где-то он таки добыл сегодня дрова в этом проклятом, обваливающимся в ад Петрограде.

Пахло горящей хвоей, плавящимися свечами. Шурочка робкими, сморщившимися от воды пальцами расстегивала каверзную верхнюю пуговицу его рубашки, когда вновь внутри ее зашевелилась и стала разворачиваться змеей древняя стихия. Та самая, чье присутствие она впервые заметила пять лет назад на пороге этой самой квартиры, когда сбежала от отца и прибилась к Григорию Павловичу.

Правда, совсем скоро – едва начало происходить между ними необратимое – стихия молниеносно свернулась обратно в тугой клубок. Шурочка всю жизнь ждала от первого раза эпической боли. Но ощущения оказались прозаически снижены до дискомфорта, сходного с разнашиванием новой обуви. Все сильнее беспокоили мокрые холодные волосы, которые неудачно набились под спину и на каждый такт неприятно оттягивали кожу с макушки. Между копчиком и ковром елозила какая-то крошка – кусочек печенья или щепка, а может, маленький обломок домашнего скарба. Шурочка никак не могла перестать думать о том, что микроскопическое инородное тело все глубже вонзается в ее собственное и нарушает целостность.

Недоразвитый плешивый зимний свет висел в помещении. Как поверить, что происходящее с ней и есть то самое, ради чего люди создают шедевры или жертвуют судьбой? Она столько лет жила верой в спасение через любовь Григория Павловича, и вот все пошло прахом. Разочарование Шурочки так разрослось, что она даже находила странное утешение в том, чтобы лелеять тоску и тем самым наказывать себя за предательство отца и его целомудренных идеалов.

Ненависть к себе и Григорию Павловичу стала набухать в ней. Пегие усы маячили перед глазами, распаляя пожар обманутых ожиданий. Она впервые заметила в них отдельные рыжие и седые волоски. Невозможно больше терпеть то, что он придавил, сковал ее, не дает свободно пошевелиться, вытащить волосы из-под спины, убрать колючую крошку. Шурочка, до сих пор принимавшая свою участь неподвижно, зарычала, укусила до крови Григория Павловича в плечо, изо всех сил уперлась запястьями ему в грудь, стремясь его сбросить.

Ему передалось ее неистовство, он начал с восторгом ее целовать куда придется. Он был, конечно, гораздо сильнее, и пока она визжала и лупила его ладонями по спине, заметила проблески наслаждения от того, что бьется под ним как бабочка и не может вырваться, а он продолжает накатывать как море. Шурочка стала ловить эти волны, двигаться в такт отвращению и страху все старательнее и старательнее. Внезапно ярость взорвалась где-то внизу и прокатилась по всему телу, вылетела слезами, пузырями, диким воем отчаяния. Взрыв был такой силы, что Григорий Павлович вытянулся в струну в ответ, и ей показалось, будто кто-то третий промелькнул в тот момент между ними, но любимый принялся баюкать ее, и она спряталась в его объятиях от всего мира.

Шурочка чувствовала себя расклеванным воронами воздушным шаром, который со свистом несется в пропасть навстречу собственному распаду. Она полностью была разрушена, потому что стала теперь одним целым со своим возлюбленным. Ничего хуже случиться уже не могло, а значит, она спасена. Григорий Павлович все-таки ее спас.

– Я люблю тебя, – выдохнула она.

– Я всегда это знал, – отозвался он.

Она хлопнула его рукой по плечу, оба расхохотались. Безысходность все еще пульсировала в ней, но уже отступала, отступала, постепенно заменяясь ощущением звенящей чистоты, спокойствия, уюта и внутреннего света. Так вот зачем все это было, подумала Шурочка, свернулась калачиком рядом с Григорием Павловичем, закрыла глаза и провалилась в блаженное ничто.

* * *

Ия решила обойти владения. Свет был тусклый, серый, сумеречный. Она прогулялась вдоль каменистого берега, покормила чаек. Сварила кофе и выпила с видом на великое озеро. Завалилась с книгой в кровать. Но читать снова было неохота. «Чего же мне на самом деле хочется?» – задумалась она.

Она попыталась заглянуть в себя и часто-часто заморгала. Шлепнула рукой по одеялу и вдруг забилась в постели что было сил, завыла, зарыдала в полный голос. Каким счастьем оказалось жалеть себя и ничуть этого не стыдиться. По крайней мере, здесь, между пространством и временем, где она была Душой, ожидающей нового воплощения, она смогла позволить себе быть откровенной с самой собой.

Почему она всегда боялась признаться себе, как сильно любила Учителя? Потому что полностью открывать сердце для любви очень больно – для этого необходимо заглянуть прямо в глаза главному своему страху. Для Ии, как и для ее прошлого воплощения Николая Васильевича, а значит, и для будущих реинкарнаций, – самой сильной боязнью было оказаться в состоянии бесполезном, беспомощном, бессильном. Но именно это и требовалось в ее случае, чтобы познать любовь во всей полноте. Ради того, чтобы выучить данный урок, она снова и снова встречалась с Учителем – и в разных жизнях, и между ними. Учитель был всего лишь такой же Душой, как она сама – может, лишь чуть более осознанной.

Но уровень развития не был важен: учителем на жизненном пути мог стать любой человек, который вызывал хоть какие-то эмоции. Учась любить других, даже самых неприятных, Души учатся любить себя. Иными словами, верить в себя, собственное гармоничное устройство. Другого пути к целостности нет. Потому Учитель и сказал, что других не существует. Ия все еще не умела любить себя в беспомощном состоянии, но она, по крайней мере, поняла, что именно это от нее и требуется, – и уже хотела поскорее попробовать снова пройти сложный урок.

– Хочу любить тебя и не скрывать этого! – отвратительным захлебывающимся голосом завопила Ия. – Хочу кричать, что ты мне нужен, и не бояться отпугнуть. Ты нужен мне, слышишь? Я согласна любить так, как ты учишь! Я разрешаю тебе увидеть меня в самом никчемном виде. Согласна попасть в самое отчаянное положение, только чтобы принять твою помощь. Хочу, чтобы ты кормил меня, когда я буду голодна. Лечил меня, если я заболею. Хочу стать с тобой одним целым. Я готова, Учитель! Ты слышишь меня? Дай какой-нибудь знак.

Ия замолчала и осмотрелась. Мир вокруг замер, боясь шелохнуться. Она вздохнула, вытерла слезы и стала поправлять постель.

И тут что-то хрустнуло. Она взглянула наверх – по стеклу пробежала трещина. Потом еще одна. Сейчас же задрожал весь маяк. С восторгом и ужасом Ия приготовилась наблюдать, как рушится ее дом.

Глава 10

В вагоне было душно, людно, шумно, жарко. Пахло шерстяной одеждой и кислым, свежим человеческим потом. Шурочка плюхнулась на сиденье и приложила руки к ледяному с мороза лицу. Щеки не почувствовали прикосновения. Несмотря на спешные обстоятельства их отъезда, даже бегства, из Петрограда, а также полную неизвестность впереди, она была счастлива. Прямо как тогда в Ярославле – после первого поцелуя с антрепренером.

С ней были родные люди – Григорий Павлович, Тамара Аркадьевна, Аристарх. Калерия на вокзал не явилась, а Шурочка умышленно не интересовалась причиной ее отсутствия. Казалось, стоит произнести это странное имя вслух, как запыхавшаяся кокотка все-таки ворвется и опять наведет на всех морок громким грудным голосом. Шурочка втайне надеялась, что она не придет совсем. Не отпустили из больницы – ну и хорошо, чем бы она там ни болела.

Шурочка прищурилась и на несколько мгновений даже смогла забыть о причине и направлении их поездки. Будто отбывала с мужем и родителями в удивительное путешествие по Европе.

Пронзительный гудок оповестил, что поезд вот-вот тронется. В два раза энергичнее засуетились провожающие.

– Ну ладно, давайте прощаться, – сказал Григорий Павлович, похлопав себя по карманам.

– С кем же это прощаться? С Петербургом? – засмеялась Шурочка и оглянулась на Тамару Аркадьевну с Аристархом.

Те даже не улыбнулись в ответ. Наоборот, склонив головы друг к другу, посмотрели на нее с эгоистичным состраданием влюбленных. Тогда Шурочка все-все поняла, хотя верить в такую чушь не собиралась до последнего. Топнула ногой, замотала головой, звуки застряли в глотке. Григорий Павлович приобнял ее и отвел в сторону.

– Ты не можешь вот так бросить меня одну после всего, что было вчера. Ты теперь мой муж!

– Аристарх и Тамара о тебе позаботятся, все будет в порядке.

– Когда ты приедешь?

– Лучше не жди меня, Шурочка.

– Серьезно? Ты меня бросаешь? Кто же меня теперь замуж такую возьмет – ты хотя бы об этом подумал? Ты меня вообще хоть сколько-нибудь любил? А когда я лечила тебя сальварсаном?

– Господи, Шурочка. Тебе сколько лет? Двадцать три? В твоем возрасте уже скорее стыдно быть девушкой, чем не быть ею. Да и никому уже давно нет до этого дела. Это старомодно. Но да, я тебя, конечно, любил – минут двадцать вчера, если ты забыла. Надеюсь, после моих слов тебе будет проще меня отпустить. Плюнь в меня, если хочешь.

Григорий Павлович умоляюще подставил ей лицо для плевка. Вместо этого она прижалась щекой, стала гладить шею, мелко-мелко целовать в губы.

– А вот я тебя даже, как Грушенька у Достоевского, ни одной самой маленькой минуточки в своей жизни не любила! Ты же столько лет меня добивался. Плел интриги, наступал, отступал. Вот наконец я сдалась и отдала тебе то, что ты так хотел. То, что жена всегда отдает мужу. Вот, бери это снова, бери хоть здесь, бери сколько хочешь.

Он отстранил ее:

– Шурочка, нет, ты неправильно поняла. Ты вчера побывала в беде, я просто тебя утешил. Буду откровенен. Моего чувства к тебе я определить не умею. Но думаю, к тому, что ты сама и раньше видела в моем к тебе отношении, со вчерашнего дня не прибавилось. Было бы странно, если бы я сказал, что люблю тебя. Я до сих пор, кажется, никого еще не любил, а потому мне трудно точно определить это чувство. Ты притягиваешь меня к себе как женщина, но ведь этого недостаточно, чтобы быть счастливым. Я энтузиаст, сентименталист, ты это знаешь, и, возможно, представляю любовь слишком преувеличенной. Силой, которая овладевает человеком целиком, до мозга костей. Так должно быть, по-моему.

– Что за дурь! Ты ничтожный Гришка-приказчик! – Шурочка зарычала, вцепилась в полу его шубы. – Потерпел крах со своей дурацкой системой. Методы твои не работают – Матюша тому пример! Вот и хочешь сбагрить всю труппу с глаз долой, чтобы мы не напоминали тебе о твоем провале.

Поезд снова дал гудок.

– Да, Шурочка, так и есть, – вздохнул Григорий Павлович. – Отпусти меня, я должен успеть выйти.

– Ты просто не умеешь любить. Даже я лучше чувствую людей, чем ты. Ты вообще не знаешь, что такое настоящая близость. Ты предатель Родины, трус, спрятался за спинами бедных солдат. Даже я не отвернулась от войны, ковырялась в рвотине и гное. А ты белоручка, франт, пустая душонка! А я все равно упаду на колени перед тобой. – И она бухнулась на пол, не выпуская из рук его одежды.

– Шурочка, встань, мы не на сцене! Хорошо, я скажу тебе правду. Я остаюсь с Калерией. У нее сифилис, и это я ее заразил. Она очень больна, не переживет дороги, иначе мы поехали бы с вами. Мы с ней были вместе все эти годы, это видела вся труппа, я был уверен, что и ты тоже. Не думаю, что люблю ее. Не думаю, что женюсь, если тебе это интересно. Но из всех женщин, каких я встречал, она действует на меня самым отчетливым, сильным образом.

Шурочка подняла на него глаза, полные слез. Пальцы ее разжались. Григорий Павлович выдернул край шубы и поспешил к выходу. Она опомнилась и, расталкивая пассажиров, полезла за ним.

– Но как ты мог выбрать ее? Чем она лучше меня? Вульгарная, поверхностная, развращенная!

Григорий Павлович шагнул на перрон. Шурочка хотела последовать за ним, но он преградил ей путь.

– Мы с ней два сапога пара, поломанные оба. – Он горько улыбнулся. – Она не хочет больше детей, я не могу. Тебе нужен нормальный муж, Шурочка, а не я.

Она рвалась на перрон, но подоспевшие Аристарх и Тамара Аркадьевна держали за обе руки. Поезд тронулся.

– Ну хочешь, я тоже буду развратной? Хочешь, вообще перестану есть и стану тощей, как она? – билась в рыданиях Шурочка, по щекам размазались сопли и слюна.

Растрепанный, измученный Григорий Павлович все быстрее удалялся. Потом наконец изошел на точку.

* * *

Прошло несчитанное количество дней, в течение которых Шурочка все ехала и ехала в поезде на Восток. Она почти не ела и почти не замечала зловещего, опасного усиления людской вони. Во рту сделался привычным привкус слез, а лицо опухло и стало противно мягким, как после мороза. Сутками сидела она на одном и том же месте, уставившись в окно. Сквозь мыльные щелки заплаканных глаз еле видела, стоит их вагон или едет, сменяются пейзажи или повторяются одни и те же занесенные снегом избы.

Шурочка смотрела внутрь себя и видела гигантскую дыру, которая зияла между тем, что было и что могло бы быть в ее жизни. На самом краю огромного пролома держался еще остов замка, будто после землетрясения или взрыва, а может, просто кукольный домик с отъятой четвертой стеной. Там было совсем пусто – ни души. Только потревоженный скарб. Еще недавно здесь жила Шурочка вместе с Григорием Павловичем, но теперь крепость рассыпалась, разрушалась, сползала в пропасть прямо на глазах. Она наблюдала за этим и не могла понять одного: почему так больно физически – на ладонь ниже ключицы, если замок находится всего лишь в воображении?

Шурочка в мгновение ока превратилась из известной в узких кругах столичной актрисы и возлюбленной антрепренера-экспериментатора в полную неудачницу. Она ошиблась абсолютно во всем. Она подставила сама себя и заслуживала самой жестокой порки. Она доказала готовность к любым унижениям, лишь бы в подлости своей избежать возмездия. Но наказана она все-таки будет. Уж за это она ручается и обещание на сей раз сдержит.

Весь мир, казалось, ощерился на Шурочку тысячами кинжалов. Куда бы она ни попыталась обратить устремления и надежды, они кололи ее в глаза, грудь и живот. Все тропинки и подвесные мосты, которые она проложила в будущее, трескались и обваливались. Ощущала она это так, словно лопалось ее собственное тело. Раньше она почти все время жила мыслями в дне завтрашнем и не замечала за собой этой привычки. Но стоило ей в нынешних обстоятельствах сделать туда хоть шаг, как в нее летели камни.

Постоянно на нее и правда что-то падало – не только в воображении. Валились то чемоданы с полок, то тюки с одеждой, то люди. Но Шурочка не закрывала даже головы руками – так ей и надо, заслужила.

Попутчики сперва смотрели косо на рыдающую девушку. Потом пялились, не стесняясь, и с явным осуждением. Но через некоторое время перестали обращать внимание. У них хватало и своих хлопот в переполненном голодном поезде, который стоял на перегонах часами, а то и сутками и на каждой станции продолжал втискивать в себя все новых и новых пассажиров. Весь вагон был в курсе, что Шурочку обесчестил и бросил какой-то артист. Сама виновата, нечего ноги раздвигать. И хотя любовными отношениями до брака в конце 1917 года уже трудно было кого-то удивить, звучали такие пересуды все равно грозно.

Шурочке до этих разговоров дела было мало. Смущали они разве Тамару Аркадьевну. Но та самоотверженно поила бедную девочку водой, пыталась накормить и утешить.

– Не за того ты человека принимала нашего Гришку. Он хороший антрепренер, но не гениальный. Да и вся его система – так, пшик, пыль в глаза. Уж никак не Станиславский. Он гораздо мельче, милая, чем ты его себе придумала, – причитала она.

– Моя любовь настоящая! – ревела Шурочка в ответ так громко, что Тамара Аркадьевна решила бросить попытки и не смущать соседей.

Поплачет и успокоится. Тем более появились хлопоты куда серьезнее Шурочкиного горя. В поезде разразилась эпидемия сыпного тифа. После Октябрьской революции миллионы дезертиров и дембелей ринулись с фронта по домам, железными дорогами разнося заразу по всей стране. Система здравоохранения при большевиках рухнула, а вокзалы превратились в самых массовых поставщиков больных.

Когда Тамара Аркадьевна, всегда маниакально боявшаяся малейшего сквозняка или пореза, впервые увидела на каком-то перроне гору окоченелых трупов, вынесенных ночью из соседнего вагона, она, к удивлению Аристарха, не стала впадать в истерику. Вместо этого решила действовать. Благодаря работе сестрой милосердия она знала, что источник заражения – обычные платяные вши. Солдаты тащили их в изобилии на себе из окопов. Но страшен был не сам укус, а именно расчес – когда экскременты насекомого попадали в ранку на коже.

Так люди перестали быть для Тамары Аркадьевны людьми. Они превратились в безмозглые шатающиеся кегли, которые в любую минуту могли на нее повалиться. Расслабиться больше было нельзя ни на секунду – даже во сне, даже в загаженном туалете. Каждое прикосновение к человеку, его одежде или вещи могло стоить жизни. Причем перед смертью больной подвергался всем мыслимым мучениям, а после – унизительному забвению на безызвестной станции.

Тамара Аркадьевна взяла себя в руки и не уподоблялась безответственной, не желавшей ничего замечать плаксе. Она провела инструктаж для Аристарха – запретила ему чесаться самому и велела неустанно следить за Шурочкой. Стоило к их купе приблизиться нечистоплотным людям, особенно в военной форме, как, в надежде отпугнуть их, она поднимала вой словно умалишенная. Однако сумасшедшая старуха мало кого могла испугать – к ним продолжали набиваться. Тем не менее Тамара Аркадьевна взяла за правило каждое утро и вечер бесстыдно осматривать себя, Аристарха и Шурочку с макушки до пяток на предмет вшей при любом скоплении народа.

Первым заболел Аристарх. В поезде было трудно раздобыть любую пищу, а уж тем более вегетарианскую. Он стал рассеянным, бдительность его ослабла, и, видимо, какой-то укус все-таки оказался расчесан. Сперва он скрывал недомогание от Тамары Аркадьевны. Не мог же он ей признаться, что у него расстроилось пищеварение. Да и связывал он это, скорее, с недоеданием. Тем же оправдывал и головную боль. Аристарх заподозрил у себя сыпной тиф, только когда его вырвало. Мышцы к тому моменту ломило уже несколько дней, как при невысокой температуре.

Но даже тогда он ничего не сказал возлюбленной. Зато как-то утром Тамара Аркадьевна проснулась и не обнаружила Аристарха рядом с собой. Сперва подумала, что он в отхожем месте, и, дожидаясь его, решила пока провести традиционную процедуру по отлавливанию вшей из одежды. Она увлеклась и не заметила, как прошел час. Аристарх так и не вернулся.

Тамара Аркадьевна отправилась на его поиски. Она сходила к туалету, обошла свой вагон, опросила всех знакомых пассажиров. Никому не было дела до старика, похожего на водяного. Никто его не видел. Тогда Тамара Аркадьевна решилась на отчаянный шаг: она отправилась в соседний вагон. Тот, что называли тифозным. Туда уходили больные, чтобы не подвергать здоровых родственников опасности.

Среди стонущих смрадных тел она довольно быстро заметила родную бороду Аристарха. Заткнув нос двумя пальцами, ступила на территорию чистой опасности. Осторожно пробираясь к жениху, старалась не касаться ни людей, ни вещей. Когда почти уже достигла цели, вагон качнулся, она не удержалась на ногах и, ахнув, присела на какие-то обмотки. Под ней застонал человек. Тамара Аркадьевна вскочила как ужаленная и одним прыжком добралась до своего старика.

Тело того странно выгибалось – его, видимо, сильно ломало. Жесткие серые-голубые волосы вокруг рта слиплись от рвоты. Лицо опухло и покраснело. Тамара Аркадьевна поколебалась секунду и положила руку ему на лоб – кожа была сухой и раскаленной, как песок в июле. Аристарх приоткрыл глаза и что-то забормотал. Слабым движением оттолкнул ее.

Тамара Аркадьевна поднялась и ушла. Она тряхнула Шурочку за плечи, чтобы та наконец очнулась. Коротко изложила ситуацию. Велела сидеть на месте и сторожить вещи. Сама раздобыла миску, наполнила холодной водой и вернулась в тифозный вагон. Оторвала тряпку от подола и вытерла рвоту с бороды Аристарха. Положила влажную холодную ткань на лоб. Как только ему стало чуть лучше, он принялся ее отчитывать и поучать. Ругал за то, что она совершенно не слушается, а должна держаться подальше от зараженных и от него самого. В ответ она лишь заново смочила тряпку для лба.

Аристарх сомкнул веки. Тамара Аркадьевна знала, что он не покорился, а собирался с силами, чтобы предпринять новую попытку от нее избавиться. Но она была готова к любой атаке.

Когда Аристарх вновь открыл глаза, в них блеснула та самая дикость, которая предваряла все его внезапные бесконтрольные вспышки гнева. Вроде той, какую наблюдала Шурочка в самый первый день их знакомства в вегетарианском кафе – перед тем как он ударил Григория Павловича. Шурочка не рассказывала Тамаре Аркадьевне о том случае, но то было и не обязательно. Аристарх взрывался редко, но все же иногда это случалось, в ярости своей был он могуч и беспощаден ко всем, кто попадался под руку. Особенно к себе.

Тамара Аркадьевна тоже пару раз становилась свидетелем таких событий и, наученная горьким опытом своего раннего замужества, всегда ретировалась в самом их начале. Она старалась не думать о том, что успела увидеть, но долго еще после подобных моментов ее преследовала непонятная тревога. Впрочем, когда они сблизились, вспышки гнева совершенно прекратились, и Тамаре Аркадьевне удалось полностью стереть их из собственной памяти. Теперь же все, что она так долго и старательно вытесняла из сознания, разом обрушилось в него обратно. Она даже дернулась всем телом в инстинктивном порыве убежать. Но все-таки уговорила себя остаться. Ведь Аристарх был слишком слаб и не смог бы причинить ей физического вреда. Он был способен лишь на то, чтобы злословить. Уж это она сможет стерпеть. Ведь он нуждался в ней.

– Уходи, дура, не с тем человеком ты спуталась, – сказал он и шлепнул рукой по миске.

Вода разлилась. Сердце Тамары Аркадьевны глухо застучало под самыми гландами. Оно заглушило звуки и дребезжащей еще посудины, и человеческих стонов, и бегущего по шпалам поезда. Не думала она, что внутри ее что-то может стать более громким, чем внешний мир. Она принялась дышать глубоко и равномерно. Тамара Аркадьевна старалась не смотреть Аристарху в глаза. Уставилась куда-то на краешек бороды. Но с места не тронулась. Она много лет не верила в Бога, надеялась в жизни только на себя. Теперь же поймала себя на том, что повторяет немо, обращаясь неизвестно к кому: «Пожалуйста, пожалуйста, помоги ему, помоги сейчас, а потом бери у меня что хочешь, пожалуйста».

Тогда-то на нее и обрушилась лавина отборного мата, на котором Аристарх искусно изложил ей свою судьбу. Все, что он так тщательно годами от нее скрывал, чтобы не отпугнуть последнее в жизни счастье. Никогда раньше он не позволял себе при ней ни единого бранного слова.

Спустя некоторое время всклокоченная, ошалевшая, землистая Тамара Аркадьевна удрала из тифозного вагона, ворвалась в свое купе и больно вцепилась в Шурочкину руку. Захлебываясь, стала она рассказывать. Никогда Шурочке не забыть услышанного, ведь только оно и смогло вывести ее из многодневного оцепенения. Правда, при каждом новом воспоминании об истории Аристарха эмоции, которыми приправила ее тогда Тамара Аркадьевна, потускнели. Кроме того, не было у нее столь же сильного панического страха перед бывшими заключенными, как у старшей подруги. Так или иначе, на памяти в итоге сохранились лишь сухие факты. Были они таковы.

35 лет назад Аристарх благодаря неимоверным усилиям родителей-крестьян смог стать студентом. Но на первом же курсе, не успев даже обтесаться, загорелся идеями народовольцев и вступил в террористическую группу. Помогал готовить покушение на одного жандармского полковника, но его арестовали, судили и сослали в Сибирь – на Карийскую каторгу. Сначала условия для политических там были сносными. Потом начальство сменилось, режим ужесточился, и они с собратьями решились на протест – массовое самоубийство. Полтора десятка человек приняли в больших дозах как яд раздобытый где-то опий. Но тот оказался просроченным, и скончались только двое.

После Карийской трагедии всех политических заключенных той каторги распределили по разным тюрьмам. Аристарха отправили на вольное поселение в город Каркаралинск в Степном краю. По официальной формулировке – за примерное поведение. В том маленьком казахском городе Аристарх хоть и находился под гласным надзором полиции, но жил в отдельном домике, устроился на работу к купцу, записался в библиотеку. Там он познакомился с трудами Льва Толстого и глубоко раскаялся в том, что из-за несдержанного нрава дважды покушался на жизнь – сначала другого человека, потом свою собственную. Так Аристарх стал толстовцем и решил посвятить остаток дней искуплению грехов и усмирению бурного своего характера за счет различного рода воздержаний – от мясной пищи, женщин, любого насилия, табака, алкоголя. В 1905 году он освободился по амнистии и вернулся в Петербург.

– Он заявил, что я стойкость его духа угнетаю. Прогнал меня. Вся стая нас с тобой предала, – рыдая, закончила Тамара Аркадьевна и звучно высморкалась в Шурочкин платок.

Пока Шурочка искала утешительные слова, Тамара Аркадьевна забормотала себе под нос еле слышно, обращаясь больше к себе, чем к собеседнице, теребя в пальцах платок:

– Все скажут, держись подальше, старуха, ты уже хватила от одного сидельца, едва жива осталась. А этот каторжник, тифозный, взбалмошный. Но я-то знаю, он это все нарочно, чтобы меня отогнать, не заразить.

Вдруг она вскочила и побежала, мелко переставляя ноги в валенках. Шурочка бросилась за ней.

Когда они ворвались в тифозный вагон, в нос Шурочку стукнул мерзейший запах гнили. Ее замутило, она еле сдержалась. Перепрыгивая через корчащиеся тела, Тамара Аркадьевна поспешила вперед и склонилась над какими-то грязными тряпками. Шурочка не сразу разглядела в них личико Аристарха – оно уменьшилось в размерах, хотя и опухло как у пьяницы. Тамара Аркадьевна гладила это личико и приговаривала:

– Никуда я от тебя не уйду. Ярость твоя – самое благородное, что в тебе есть. Я, может, за нее тебя и полюбила. Должен же кто-то любить человека, и когда он грустный, и даже когда злой.

Шурочка увидела, как из глаза Аристарха выкатилась слезинка, а сухие обкусанные синие губы напряглись – так он улыбался.

Его лихорадило еще две недели. За ушами, на шее, груди и животе появилась сыпь. Временами он начинал бредить или вести себя заторможенно. Порой у него пропадал слух и нарушалась речь. Но Тамара Аркадьевна ухаживала за ним неустанно, отвоевывала его у смерти каждую минуту. Даже ночевала подле него, наплевав на все предосторожности. Шурочка пришла в себя и больше не рыдала. Она заставляла есть саму Тамару Аркадьевну, подменяла ее, когда та совсем валилась с ног. Но надолго в тифозный вагон пожилая женщина ее не допускала. «Это моя война», – заявила она.

Аристарх в основном бредил, но однажды, когда с ним сидела Шурочка, опомнился и отчетливо сказал: «Почитай отца твоего и мать. Пусть не гордыня будет в тебе, а смирение перед ними». Она почувствовала себя от этих слов ужасно одинокой. Шурочка не знала, что с ее отцом, почему-то ей казалось, что он умер, присоединился к маме и брату где-то на небесах, а у нее на всем белом свете не осталось никого. Может, Аристарх в бреду считал себя ее отцом? Может, он готовился умереть и завещал Шурочке слушаться Тамару Аркадьевну?

Наконец наступил день, когда температура Аристарха пришла в норму. Он был полностью обессилен, но смог пососать дольку яблока. Улыбался и медленно, но осмысленно отвечал Тамаре Аркадьевне на ее болтовню. Та была счастлива.

На следующий день он умер. Тамара Аркадьевна проснулась еще до рассвета от того, что ей стало холодно. Она потрогала лоб Аристарха, прислушалась к его дыханию, попыталась нащупать пульс. Потом закрыла ему глаза и, ничего не видя, медленно побрела в свое купе.

– Да, как-то не заладилось. Не задерживаются у нас с вами мужчины, – сказала Шурочка, обняв седую голову Тамары Аркадьевны.

Ближе к 8 утра всех новопреставленных сложили в тамбуре. Аристарх оказался на самом верху этой кучи. Поезд подъезжал к Новониколаевску, и трупы планировали выгрузить на станции. Однако на мосту через Обь вагон подскочил на стыке, сильно качнулся, сломанные двери приоткрылись, и тело Аристарха выскользнуло. Оно глухо хрястнулось о металлические перекрытия, перекувырнулось в полете, разбрызгивая кашеобразные бурые комья, и шлепнулось на лед. Пошла трещина, голову потянуло в образовавшуюся лунку, за ней скользнуло все тело. Не прошло и двух минут, как холодная река заглотила труп целиком. Водяной вернулся в свою стихию.

Шурочка и Тамара Аркадьевна собирались хлопотать о похоронах Аристарха, но не смогли его найти, да так никогда и не узнали, куда он делся – никому не было дела до мертвых. Остервенелые, грязные, оглушенные потерями, вышли они с тюками на станции Новониколаевск I-Пассажирский, а тифозный поезд пошел дальше.

* * *

После смерти Аристарха Тамара Аркадьевна превратилась в ходящую, говорящую и почти безмозглую куклу. Шурочка же, напротив, развела шумную, динамичную, в основном бессмысленную деятельность. Она таскала за собой Тамару Аркадьевну по всему Новониколаевску, осматривала одну за другой одинаковые комнаты, рядилась с арендаторами, почему-то никак не соглашалась снять ни одну из них. Когда мучительный выбор все-таки был сделан, она долго рылась в вещах Аристарха. Потом ходила по улицам, пыталась что-то из них продать. Торговалась с блестящими глазами, хотя деньги у них – спасибо Григорию Павловичу – пока водились: и керенки, и царские. Шурочка кружила вокруг вокзала, уворачивалась от сомнительных личностей, ругалась с кем-то в кассе, пополняла запасы провизии.

Результатом всей этой суеты явилось то, что всего через два дня они снова оказались в дороге. В поезде, очень похожем на тот, из которого выгрузились совсем недавно. Людей в вагоне, правда, стало гораздо меньше, в купе они и вовсе сидели одни. Теперь можно было отдохнуть от толпы, постоянного пребывания на виду. Перевести дух.

– Что это? – обомлела Тамара Аркадьевна, проснувшись очередным утром в поезде и уставившись на мелькающие за окном заснеженные сосны.

– Алтайская железная дорога. Новая совсем. Открыли два года назад, – отозвалась Шурочка, та– кая довольная, будто лично уложила все рельсы и шпалы.

Тамара Аркадьевна замолчала с выражением лица, будто теперь, после многих дней горестного онемения, она наконец-то готова сказать нечто очень важное. Открыла рот, набрала воздуха – и ее вырвало прямо на столик. Увидев остатки вчерашних куриных котлет, Шурочка не удержалась и сделала то же самое. Женщины в ужасе уставились друг на друга. Ни одна не произнесла вслух, что у Аристарха точно так же начинался тиф. Но подумали об этом обе.

Весь оставшийся путь до Семипалатинска их обеих продолжало тошнить. К моменту прибытия у Тамары Аркадьевны поднялась уже и температура. Конечным пунктом путешествия был уездный город Каркаралинск, а в нем – домик Аристарха, где он прожил 15 лет на вольном поселении. Но рисковать жизнью в глуши совершенно не хотелось, и Шурочка радовалась, по крайней мере, тому, что болезнь застала их в довольно крупном и людном Семипалатинске. Первым делом она решила разыскать врача, а потом снять комнату.

У выхода со станции извозчики наперебой выкрикивали непонятные восточные слова. Очевидно, названия населенных пунктов. Один из них произнес «Каркаралы», и Шурочка отвела его в сторону: договориться о будущей поездке, а заодно спросить, где в Семипалатинске искать доктора и жилье.

Она опомнилась уже в кибитке посреди степи. Раскаленная голова Тамары Аркадьевны подскакивала на ее плече. Извозчик убедил Шурочку, что ехать нужно немедленно, что другого транспорта в Каркаралинск не будет теперь до конца зимы. Он обещал ей на месте великолепного врача. Уверял, что в Семипалатинске двум женщинам с признаками тифа, да еще и без мужского сопровождения, никто бы жилья не сдал.

Тогда, на станции, сесть в кибитку и тронуться в Каркаралинск казалось ей лучшим решением в жизни. Теперь она не верила ни единому слову извозчика-гипнотизера, но сопротивляться было уже поздно: еще разозлится, ограбит да бросит их посреди нигде. Промелькнула мысль, что в другое время и при других обстоятельствах великий и ужасный Григорий Павлович непременно оценил бы дар убеждения этого человека, заставил бы его бросить казахские просторы и наняться к ним в труппу – рекламировать спектакли. Такого специалиста им когда-то очень не хватало.

Днем они тащились сквозь адские бураны. Ночью спали посреди заснеженной степи – в повозке, которую на ночь обкладывали брезентом. Питались вяленой бараниной, кумысом и баурсаками – именно тогда Шурочка возненавидела эти сухие хлебные шарики на всю оставшуюся жизнь. По дороге на сотни верст кругом не видели ни единой юрты, ни кибитки, ни одного даже верблюда, хотя на станции извозчик обещал, что они непременно встретят диковинное животное.

Через трое бесконечных суток Шурочка почувствовала долгожданный запах дыма и увидела признаки человеческой цивилизации. За пять лет актерской карьеры в каких только уголках Российской империи она ни побывала, но город Каркаралинск был самым удаленным из них. Он был похож на деревню – одинаковые домики вдоль нескольких улиц. Радовали глаз только яркие наличники на некоторых окнах. Однако Шурочка была почти счастлива: они все-таки доехали. Они выжили в завьюженной казахской степи.

Тамару Аркадьевну, впрочем, так сильно лихорадило, что она, может, и не заметила прибытия. Кибитка невыносимо долго кружила по скрипящим дорогам в поисках жилища Аристарха. Наконец нашли. Дом с забитыми ставнями оказался крохотным, словно сарай. Покосившийся, совсем не гостеприимный, черный, но пустой – все еще ничей.

Шурочка сожгла несколько спичек скрюченными от мороза пальцами, прежде чем смогла разогреть замок и найденный в вещах покойного Аристарха ключ. Дряблая дверь подалась, и она ступила в темное, холодное, пахнущее мышиным дерьмом помещение. В убежище, где ей предстояло много месяцев или даже лет пережидать Гражданскую войну. «Теперь это мой дом», – сказала она себе. Шурочка была согласна с такой ценой, чтобы выжить и вернуться на сцену. Готова была заплатить даже больше.

Когда она вернулась на улицу, извозчик уже испарился. Тяжело дышащая, красная, опухшая Тамара Аркадьевна привалилась к тюкам и чемоданам. Шурочка завела ее в дом, положила на плоский матрас, перетаскала вещи. Бережно укутала единственного оставшегося у нее на белом свете близкого человека всеми теплыми вещами.

Шурочка сама была разбита и больна. Она понимала, что скоро впадет в такое же состояние, как Тамара Аркадьевна. Действовать тем более требовалось незамедлительно, несмотря на слабость. Она рассосала еще один кусочек ненавистной вяленой баранины и сразу захотела пить. Но кумыса больше не осталось. Пришлось зачерпнуть рукой немного снега и растопить во рту. Им же заодно и умыться, а потом отправиться на поиски врача, дров и еды.

Она бродила по пустынным улицам. Хруст ее шагов в валенках из Новониколаевска только подчеркивал необычную для петербурженки глубокую глухую тишину. Сопли заиндевели под носом, но стереть их не было сил. Дымок шел из печных труб, но ни единой живой души в тридцатиградусный мороз на улице не встречалось.

Вышла к православной церкви. В последний раз заходила она в храм, когда еще училась в гимназии. Потом как-то забыла, может, разочаровалась, словом, было не до того. Но теперь небольшое это строение, которое она видела впервые в жизни, показалось ей родным уголком в чужих краях. Она робко заглянула внутрь. Там было пусто, гулко и тепло. Шурочка села на лавку и уронила голову на грудь. Посидела немного и почувствовала, как кто-то к ней приблизился. То был худенький батюшка в плешивом желтом полушубке поверх рясы.

– Кто вы? – дыхнул он тушеной капустой, недоверчиво, а может, просто близоруко вглядываясь в ее лицо.

– Мы только что из Петрограда, – сказала Шурочка. – Нам нужна помощь.

Батюшка просиял и придвинулся ближе.

– Я молился, и Он меня услышал! Прихожане заходят все реже, хотя сейчас такие трудные времена. Но теперь, когда Он привел дорогих столичных гостей прямо в мой приход – уверен, вы будете рады познакомиться со всеми, – они снова придут в церковь. Ради вас.

– Больше всего я сейчас хотела бы познакомиться с врачом. У нас тиф. У меня и моей тети.

Батюшка осторожно отъехал от Шурочки по скамейке и встал. Промокнул платочком бороду.

– Эх, жаль, жаль, со знакомствами придется повременить. Но тут дело такое, надо отлежаться. Да и пойдемте на воздух. Здесь вам, должно быть, душно.

Шурочка покорно поднялась. Батюшка засеменил к выходу, опасливо поглядывая на то место, где она только что сидела.

– Фельшар наш уж с неделю как ушел с белыми, – как бы между прочим сказал по дороге батюшка.

– Как уехал? Чертов ямщик, будь он проклят! Неужели совсем больше никакого врача у вас в городе? Ни даже сестры или ветеринара?

Он покачал головой.

– Ну а хоть лекарства-то оставил ваш фельдшер? Где их взять?

– И лекарства все с собой увез.

Они вышли на мороз. Тот резанул по глазам, выбил слезы.

– Да как вы тут живете-то? Мне как выжить? Чем лечатся люди?

– Молитвою, – ответил батюшка.

Шурочка с ненавистью отвернулась и захрустела по снегу к калитке. Батюшка поспешил за ней.

– Иные молитвою – кто православною, кто мусульманскою. Иные же грешники, – тяжело дыша и не глядя в глаза, многозначительно сказал он.

Шурочка остановилась.

– Мы только приехали, ваших мест пока не знаем. Что у вас тут считается за грех? Предостерегите, батюшка.

– Есть в нашем лесу одно озеро. Казахи называют его Шайтанколь, а по-нашему это будет Чертово озеро, Господи прости. – Обреченно вздохнув, батюшка перекрестился. – Лет десять назад даже приезжал к нам из Омска святой отец, чудесный человек. Он поставил крест у того озера и табличку, что называется оно теперь Святым. Но через полгода крест в воду упал и канул. Табличка тоже исчезла. На берегу того озера живет баксы́. Так казахи называют свою многобожницу-шаманку. Сушит травы, заговоры бесовские знает. Казахи наши к ней ходят, как к лекарю, даже те, что из мусульман. Иные даже и из русских ходят. Но поймите, телу этому бренному они, может, и выиграют еще несколько лет, а о душе бессмертной…

– Ох, как вы правы! Как бы не заблудиться, не попасть туда случайно. Куда не надо ходить, батюшка?

– Не ходи в лес на запад от Каркаралинска. Все равно трудно к озеру дойти, словно кто тропку уводит. Но легко то место узнать: рядом с ним ни птицы не поют, ни ветер не шумит, ни даже комары не пищат.

– Помолитесь за меня, батюшка. Если выживу, приду с вашей паствой знакомиться.

Шурочка вернулась домой с дровами и продуктами, которые на время болезни продал ей священник. Растопила печь, прибралась в доме, приготовила суп, покормила немного Тамару Аркадьевну и поела сама. После она легла и больше уж в тот вечер не шевелилась.

* * *

Снег выглядел надежным, но стоило сделать шаг, и он засасывал по колено, словно седое болото. Чем глубже Шурочка продвигалась в лес, тем плотнее обступали мрачные недоброжелательные деревья. Они со скрипом склонялись, заглядывали прямо в душу, порывисто хлестали по щекам, закрывали собой и без того скудный зимний свет. Путь осложнялся еще тем, что лежал в гору, а под ненадежным искристым белым покровом попадались скользкие каменные валуны. О первый же Шурочка споткнулась, сильно прикусила язык. С тех пор прошло уже часа три, но во рту до сих пор стоял металлический привкус. Она старалась не думать, водятся ли в зловещем лесу дикие звери и может ли их привлечь запах крови.

Утром того дня, когда Шурочка пустилась в опасное путешествие по лесу, Тамара Аркадьевна обессиленным голосом попросила позвать батюшку. То был скверный знак. Всю сознательную жизнь – с тех пор, как сбежала в молодости от мужа, – она не верила в Бога, не молилась в храмах и не соблюдала православных ритуалов.

Аристарх был толстовцем, а значит, института церкви тоже не признавал, но веровал при этом истово. Когда он скончался, так и не успев на ней жениться, у Тамары Аркадьевны осталась только одна надежда – соединиться с любимым в загробной жизни. Она вбила себе в голову, что должна попросить у Господа прощения за грехи, а потом озвучить Ему сокровенное желание. Ее смущало, что за долгие годы молчания она успела забыть, как говорить с Ним напрямую. Но, почувствовав близость кончины, все-таки решилась на самый важный разговор в жизни – хотя бы через посредника.

Шурочка была очень рада за Тамару Аркадьевну, которой любовь вернула веру. Только вот отпускать ее к Аристарху она пока совершенно не планировала. Одной не выжить в Каркаралинске, ей тут опора нужнее. Влюбленные голубки могут и подождать воссоединения на том свете, ничего с ними не сделается. Выслушав просьбу позвать священника, Шурочка молча оделась и вышла из дома. Но направилась она в противоположную от церкви сторону – на запад от Каркаралинска.

Продираясь теперь сквозь чащу, Шурочка вспомнила, как ровно год назад они с Григорием Павловичем ходили на премьеру мейерхольдовского «Маскарада». Тот день был, пожалуй, вершиной ее светской жизни. Казалось бы, сам факт приезда в Степной край из столицы уже максимально отстранил ее от культуры. Но нет, с каждым новым шагом по глубокому снегу она продолжала удаляться от цивилизации.

Смесь модных духов в Александринском театре она тогда сочла приторной. О, как бы ей хотелось вновь оказаться внутри удушливого клубка запахов благополучного Петербурга! Но она брела по мрачному лесу, где не пахло вообще ничем. Шурочка резко остановилась. Втянула ноздрями воздух. Как такое возможно: действительно совершенно ничем. Так было с самого начала пути или запахи исчезли только что? Она не помнила. Стало совсем не по себе.

Тут-то Шурочка и заметила избушку. Домик был укрыт снегом, а сразу за ним угадывался обрыв – видимо, за этой сторожевой заставой и лежало таинственное озеро Шайтанколь. Крохотное крылечко раззявилось как звериная пасть. На остатки частокола был насажен большой блестящий череп. Шурочка не очень разбиралась в анатомии, но все-таки поняла, что он слишком велик для человеческого. Наверное, лошадиный.

«Это всего лишь театральная декорация», – сказала она себе и решительно постучала. Никто не отозвался. Подергала дверь – та не была закрыта на замок, но залипла и не подавалась.

– Ну давай же, я в тебя верю, – попросила Шурочка.

Она дернула еще раз, и дверь распахнулась.

Шурочка осторожно ступила внутрь. Позвала хозяйку. Никто не отозвался, хотя в избушке было натоплено. Обрушились всевозможные запахи – сушеных растений, нагретой древесины, старости, шерсти. Закружилась голова. Пришлось присесть на краешек корявого стула.

Под низким потолком аккуратными рядами в строгом порядке висели пучки сухих трав, перевязанные разноцветными ленточками. Главными настенными украшениями были обмотанная мехом палка и большой старый бубен, сделанный из дерева и кожи какого-то животного.

На столе лежало одно-единственное яблочко – небольшое, почти белое, с крохотным румяным пятнышком. Едва Шурочка его увидела, ей нестерпимо захотелось есть и пить. Она откуда-то знала, что шаманов злить нельзя. Но ведь вышла она из дома ни свет ни заря, без завтрака, а потом три часа блуждала в лесу по колено в снегу. Не удержалась, схватила яблоко и укусила его. Какое же оно было вкусное, сладкое, в меру твердое, сочное. Даже сок потек по губам. Она кусала еще и еще, пока в липкой руке не остался крохотный огрызок. Сжевала и его вместе с косточками.

Облизывая пальцы, Шурочка заметила в дальнем углу что-то странное. Пот выступил на лбу. Она не верила глазам. Будто в мире не хватало маленького кусочка. Как если бы интерьер избушки, который она видела со своего места за столом, был фотографией – только очень хорошей: цветной, объемной. Но из середины этого снимка кто-то вырезал неровный овал, подложил под дырку белую бумагу и изобразил на ней карандашными линиями смешную детскую рожицу. Из темного угла на Шурочку в упор глядело лицо нарисованной девочки. Освещение в домике было очень тусклое, но можно было различить, что существо периодически моргало.

Шурочка помотала головой, сильно потерла кулаками веки. Прореха в пространстве исчезла. Зато появилось кое-что похуже. Из того же угла выступила волчица – настоящая, живая, вонючая. Шурочка встала, опрокинула стул, пятясь, добралась до двери и бросилась бежать из жуткого домика.

Она неслась со всех ног, падала, катилась кубарем, вскакивала и снова пускалась вперед. Когда совершенно выдохлась и впервые обернулась, поняла, что никто за ней не гонится. Она была в безопасности. Обратный путь лежал под гору, значительную часть его она пробежала, а остальное преодолела всего за час.

Как же рада была Шурочка вернуться в домик Аристарха в Каркаралинске – в спокойное, чистое помещение, к родной Тамаре Аркадьевне. Да и чувствовала та себя заметно лучше. Стала ворчать, чтобы Шурочка скорее закрыла дверь, что ей дует. Давненько она не брюзжала и не пеклась о своем здоровье.

– Да вы же моя любимая неженка, – обняла ее обрадованная Шурочка и стала разогревать суп.

Однако от еды Тамара Аркадьевна отказалась. Повторила, что ей холодно, и спросила, где батюшка. Шурочка вздохнула:

– Ну зачем вам этот батюшка, Тамара Аркадьевна. Церковь нас, актеров, всегда считала за греховодников, чуть ли не за язычников. Вот и Аристарх ваш не зря стал толстовцем, попов не признавал, – сказала Шурочка, глядя в пол.

– Нет сил с тобой спорить. Будь как будет. Я Ему теперь доверяю. Пусть как хочет, так меня и приберет. Я скоро к тебе приду, Аристарх, – сказала Тамара Аркадьевна.

Шурочка продолжила возиться на столе с продуктами, и вдруг на нее обрушилось ощущение нестерпимого одиночества. Она обернулась и поняла, что Тамары Аркадьевны с ней больше нет. Осталась только оболочка со счастливой, как ни странно, улыбкой. Пустое тело. Много было не исполнившихся желаний в жизни этой женщины, а исповедь по вине Шурочки стала последним из них.

* * *

Шурочка просидела на краешке кровати покойницы до темноты. Она смотрела в окно на черно-белый мир и слушала гулкие удары сердца в области ключицы. Внутренние звуки быстро утомили, но ни унять, ни ослабить их не получалось. Оставалось только ждать, когда к ней вернется хоть капля самоконтроля и она снова сможет думать и делать что-то, а не только чувствовать.

Шурочка впервые пошевелилась, только когда в доме повис мрак и лунный блик сверкнул в открытых глазах Тамары Аркадьевны. Улыбка той застыла, превратилась в жуткую гримасу. Шурочка попыталась прикрыть ей веки – не получилось. Пришлось придавить монетами. Потом стала суетливо обуваться. Наконец-то появилась цель, задача, даже навязчивое желание. Поспать! Вот только уснуть в одном помещении с трупом она никак не сможет. Выход один – как можно скорее похоронить.

Луна была большой и низкой. Шурочка отыскала под крыльцом, чем копать, отправилась в дальний конец участка и быстро счистила снег с прямоугольника длиной в человеческий рост. Дальше она попыталась ковырнуть землю, но та оказалась мерзлой, и лопата с лязгом отскочила. Шурочка рассвирепела, собралась с силами и постаралась получше. Только сдачи получила – удар неприятно отозвался в руке. Проще было расколоть камень, чем вонзиться в тело маленького города в заледеневшей степи. Но она не сдалась. Схватила инструмент обеими руками, размахнулась из-за спины и бахнула по земле будто топором. Лопата выскочила из рук и больно стукнула деревяшкой в зубы.

Шурочка рухнула на колени и завыла во все горло под луной. Когда же подняла распухшие глаза, то увидела перед собой волчицу – ту самую, из избушки в лесу. Удирать в этот раз она не стала. Ни бояться, ни спасаться у нее больше не было сил. В конце концов, это могла быть просто галлюцинация.

– Тоже тебе не спится? – спросила у волчицы Шурочка.

Та не ответила. Только отвернулась и принюхалась, словно приглашая кого-то. Тогда-то из темноты и выступила старуха-казашка. Она выглядела как разодетая, загримированная актриса. К тонким губам гнулся крючковатый нос. Седые волосы выпростались из-под замысловатого головного убора – сиреневой шапки-малахая с двумя длинными рогами-конусами. На месте челки – птичьи перья и цветные ленточки. Из-под старой плешивой шубы торчала зеленая юбка, а под ней, похоже, были надеты еще и мужские брюки. В руках старуха держала посох с железными кольцами и подвесками. За спиной у нее висел тот самый бубен с колотушкой, который Шурочка днем успела заметить в избушке у озера Шайтанколь.

Гостья была очень маленького роста и к тому же сутулая, так что без своей великолепной шапки получилась бы вровень с волчицей. Обута была в валенки, причем на одном из них невозмутимо покоилась свежая куча пахучего дерьма. «Надо же, какая нелепость, – подумала Шурочка. – Интересно, чье это – волчье, самой баксы или чье-то еще? Может, она не заметила в силу возраста? Надо, наверное, ей сказать. Но как это сделать?» Баксы будто прочитала ее мысли и заливисто, молодо рассмеялась. Почесала волчицын лоб. Та вильнула хвостом и заложила назад уши, словно домашний пес.

Баксы жестами велела принести дров и развести три костра на очищенном от снега прямоугольнике. Потом Шурочка вернулась в дом и одела Тамару Аркадьевну во все лучшее, что нашлось в чемодане. Дальше возникла сложность. Как вынести усопшую? Она стала такой тяжелой. Баксы и волчица грелись у костров. Не просить же о помощи древнейшую старушку и животное.

Пришлось ухватить Тамару Аркадьевну под мышки и тащить волоком. Монеты свалились с век и звонко покатились по полу. Около двери Шурочка смутно вспомнила, что покойников вроде бы отправляют в последний путь вперед ногами. Когда из квартиры выносили маму в гробу, она о таком даже не задумывалась. Всем распоряжался отец. Помедлив, решила все-таки развернуть тело. Толкать его вперед было ужасно неудобно. Ноги некрасиво раскидывались и упирались в пол. Туфля покойницы зацепилась за порог и соскочила.

Все было похоже на какой-то сон, ужасный кошмар. Шурочка даже уцепилась было за эту надежду и попыталась проснуться. Бросила труп, посмотрела на свои руки, ущипнула себя за ладонь. Ничего не изменилось. Тогда она снова подняла Тамару Аркадьевну и поволокла прямо по снегу.

Добравшись наконец до костров, Шурочка бросила покойницу как вязанку дров, сложилась пополам и закашлялась от переутомления. Подступила и откатила назад дурнота, оставив в глотке отвратительный кислый привкус. Отдышавшись, Шурочка подняла глаза и обомлела.

Малюсенькая баксы проворно ползала по внушительной Тамаре Аркадьевне и копошилась в ее одежде как хищный зверек. Сначала Шурочке показалось, что старушка обшаривает карманы усопшей. Однако та занималась совсем другим – разрывала на лоскутки все ее вещи. Шурочка собрала последние силы, чтобы остановить это кощунство, не дать обнажить немолодое белое тело. Но едва она пошевелилась, как волчица зарычала. Тогда Шурочка медленно ушла в дом и стала мыть пол. Что ж, самое время для уборки.

Через некоторое время баксы окликнула Шурочку. Тамара Аркадьевна голой лежала рядом с кострами на ложе из веток. Небольшая грудь ее выглядела на удивление молодой и крепкой. Вокруг тела валялась разорванная одежда. Баксы бережно протянула Шурочке полоску ткани – прямоугольную ленту, оторванную от той самой юбки псевдосекретарши Подкорытовой Тамары Аркадьевны, в которой она предстала когда-то впервые в театральном агентстве. Шурочка прижала лоскуток к груди. Как же она будет скучать по этой остроумной и практичной женщине!

Баксы закрыла тело Тамары Аркадьевны чем-то вроде шалаша из веток и поднесла факел к рваной одежде. Вскоре языки пламени стали жадно лизать покойницу. Запахло паленым. Кожа на бедре пошла пузырями и лопнула.

Баксы взяла в руки бубен и стукнула по нему колотушкой, сначала осторожно. Потом еще раз – более уверенно. Наконец, затянула песню на казахском и пошла в пляс вокруг костра, отбивая ритм. Волчица тоже задвигалась, будто в танце, и завыла.

Мощь ударов в бубен, сила голоса и энергия движений нарастала. Когда баксы впала в экстаз, горе, скопившееся у Шурочки в груди, поднялось как тесто, повинуясь мистической мелодии. Единственным способом с ним ужиться стало движение – и Шурочка тоже пустилась в дикий пляс, завыла вместе со старухой и волчицей. Так пели и танцевали они до рассвета, пока пустая оболочка Тамары Аркадьевны окончательно не превратилась в пепел.

– Скажите, у меня тиф? Я тоже скоро умру? – спросила Шурочка, когда похоронный ритуал завершился, солнце взошло и все трое молча отдыхали на крыльце.

Баксы повернула к ней лицо, и только тогда Шурочка впервые заметила, что старуха слепа – на глазах у нее были бельма. Невидящий взгляд просветил Шурочку насквозь, как рентгеновский луч.

Ей вдруг показалось, будто она стала стеклянной и легко увидела в себе разные инородные предметы. Колючую проволоку в правом боку, чужое вареное сердце в левой лопатке, три длинных кудрявых волоса в левом бедре, бараньи котлеты в яичниках, кандалы на ногах, червяка в мозгу, гайку в переносице, старческие длинные желтые ногти на больших пальцах. Это напомнило ей тот секретный прием внутренней работы, которому ее обучила когда-то мама.

Повинуясь интуиции, Шурочка в собственном воображении стала извлекать из себя все эти предметы – каждый своим, соответствующим только ему способом. Одно всосала специальным насосом, другое вытащила плоскогубцами, третье спалила. Только с левой лопаткой вышла заминка – она никак не хотела заживать. Пришлось долго вливать в нее эликсир любви, и все равно остался заметный шрам. Еще из матки что-то лишнее не получилось удалить, но Шурочка почему-то бросила эту затею, не стала упорствовать. Тем более под конец в горле обнаружилась здоровенная кишка с гноем. Скверную жидкость она отсосала, эластичную трубку очистила и после позволила ей проявиться: та зазвучала как саксофон, наполняя горло вдохновением. Шурочка почувствовала себя полностью обновленной, даже счастливой.

– Сен ауырып тұрған жоқсың. Сенің аяғың ауыр, – устало сказала баксы.

Общение ее явно вымотало. Она трудно поднялась с крыльца, собираясь в обратный путь.

– Что? – переспросила Шурочка.

Баксы провела ладонью дугу над животом. Потом изобразила, что качает младенца и ткнула скрюченным указательным пальцем в собеседницу.

– А, вон оно что. Расплата, – равнодушно отозвалась Шурочка.

И крохотная баксы с линяющей волчицей пустилась в далекий обратный путь к лесной избушке.

Глава 11

Ия ползла на свет из-под обломков своего идеального жилища. Чем ближе она продвигалась к спасению, тем тяжелее с каждым вздохом оседала бетонная пыль в легких. Тем явственнее ощущала она раздробленные кости внутри себя. Тем чаще подводила ее координация движений. На том свете физической боли не было, чего не скажешь об этом.

Наконец она дала себе передышку, расслабилась, обмякла. Левый висок пульсировал, будто голову должно было разнести как арбуз под ногой футболиста. Осталось последнее испытание: долгий, узкий тоннель. С той стороны его уже сочился аромат преющих яблок, сушеной пижмы и августовской вечерней прохлады.

Ия уже много раз бывала в этом тоннеле и от всей души ненавидела его. Она понимала: чем спокойнее и уважительнее будет ее отношение к заключительной проверке, тем легче она проскочит. Но поделать с собой ничего не могла: боялась тесного пространства до головокружения, до дрожи, до одышки.

Страх ее не был беспочвенным. Долгий тоннель перерождения пропускал Ию лишь в одном случае из двух. В остальных он пожирал ее – медленно целую вечность сдавливал, пока не перетирал в порошок. Наверное, урок был в том, чтобы подружиться со своим телом, не проклинать его несовершенство, не ждать, что оно непременно подведет. Но Ия никогда до конца не сознавала, как можно в такой ситуации искренне отпустить желание стать духом без тела. Так или иначе, в прошлый раз тоннель она прошла. Значит, теперь опасность почти стопроцентная.

Выбора, впрочем, не оставалось. Если она хотела жить, действовать предстояло со всей яростью. Ия собрала силы, волю и злость. Она тронулась в путь головой вперед. Сперва тоннель был шире, даже не касался ее. Но потом начал хватать и гладить липкими стенками. Сердце Ии забилось сильнее, стало жарко и душно. Тело, как назло, слушалось все хуже. Застревали обычно плечи, поэтому она, как могла, старалась заворачивать их к груди.

Когда яблочный дух стал невыносимо сладким, а свет снаружи почти ослепил ее, Ия остановилась. Тоннель облепил со всех сторон, но еще пропускал. Оставалось самое сложное место. На вид оно было гораздо уже, чем тело Ии. Нужно метнуться вперед со всей силы и надеяться, что кости в плечах сломаются или хотя бы удачно выскочат из суставов. Лишь бы проскочить и не быть опять переваренной заживо.

Ия сконцентрировалась, выдохнула и рванула. Послышался хруст, в глазах потемнело, запах пижмы ударил в нос. Тоннель схватил ее и зажал в тиски. Застряла. Как обидно потерпеть неудачу у самого выхода. Ия заплакала. Дышать было больно, и от этого плакать хотелось еще сильнее.

Она долго давилась слезами, дергала ногами, пыталась выломать себе плечи – безрезультатно. Наконец затихла. Отчаялась. Сдалась. Успокоилась и приготовилась к долгому, болезненному, но, по крайней мере, не бесконечному ожиданию.

Тогда-то она и почувствовала, как по ней ша– рят добрые руки. Сразу поняла: это Учитель. Он нащупал ее тело, схватил, потащил на себя. Адская боль, потом яркий свет в глаза. Ия завопила. Он прижал ее к груди, стал целовать. Она, захлебываясь, рассказывала ему, как настрадалась из-за него – ради того, чтобы снова его увидеть. Каким подви– гом для нее стало решение снова влезть в тоннель, хотя проходит она его через раз, а прошлые два – тут она немного приукрасила – были успеш– ными.

Учитель расхохотался и зачем-то обратился к окровавленной пещере, из которой вытащил ее минуту назад.

– Бұл ұл бала, – сказал он.

– Дайте его мне, – послышался усталый женский голос.

Учитель поднял крохотную Ию на вытянутых руках. Только тогда она заметила, в какой нелепый костюм он вырядился к ней на встречу. Учитель был известным поклонником всевозможных фетишистских штучек и даже слышать ничего не желал о ситуациях, когда подобные наряды неуместны. На сей раз он облачился в сиреневый малахай с птичьими перьями, брюки и зеленую юбку. На это Ие даже сказать было нечего.

Учителю явно не хотелось расставаться с Ией, но он подчинился и положил ее на грудь к какой-то потной молодой женщине. Ия не могла поверить, что он так легко опять ее отпускает. Успела только стукнуть его крохотной ручонкой. Попала, похоже, в вислую старушечью грудь под кучей его маскарадного тряпья – Учитель поморщился. Он вообще был весь маленький и сморщенный, как старуха.

– Я назову тебя Гришей. В честь твоего папы, сынок, – устало сказала Ие Шурочка и поцеловала ее солеными губами.

* * *

Истлевшая от старости занавеска дрожала у окна. Смесь запахов пыли, старой мебели и хозяйственного мыла тревожила ноздри. За распахнутым окном, несмотря на жару, свободно носились и перекликались птицы. Внутри же зарешеченной крохотной комнаты гулко скрипел и задыхался карандаш под натиском шершавой руки партийного сотрудника Жумата Шанина.

«Александра Ник. Алексеева» вывел он и тут же смазал неловким движением свою работу. Досадливо цыкнул, и его загорелые азиатские скулы слегка подпрыгнули. Жумат был по-своему красив. Если бы только не стеклянный взгляд, в котором Шурочка прочитала, как много зверства этот молодой мужчина успел уже повидать. Она сидела неподвижно, прямо, подсунув под себя руки с грязными ногтями. Даже у товарища из органов они были почище.

– Ему почти три года. Зовут Гриша, – повторила Шурочка.

– Где отец вашего ребенка? – спросил Жумат и стал пристально наблюдать за ней желтоватыми, в красных болезненных прожилках глазами.

Очевидно, он много работал и мало спал. Шурочка приподняла бровь, взглянула на собеседника свысока:

– А как это относится к делу, Жумат Тургунбаевич? Дороги нарушены, письма не ходят. Я на него не рассчитываю. Только на вас.

– Ваши родители?

– Мать мертва. С отцом тоже нет связи.

– Есть среди ваших родственников попы или буржуи?

Шурочка удивленно поерзала на стуле, скрестила лодыжки. Стало тревожно, что партиец ловит и, судя по всему, анализирует каждое, даже самое мимолетное ее движение.

– Я родилась в семье разночинцев.

Жумат еще целую минуту пристально разглядывал Шурочку. Затем извлек из ящика стола какую-то бумагу, пробежал ее и задал следующий вопрос:

– Кем вам приходится террорист Аристарх Иванович Николаенко? Почему вы живете в доме, где он отбывал заключение?

Шурочка вытащила из-под себя руки, уперлась локтями в колени, хотела зачем-то лицо уложить на ладони, но положение оказалось неудобным. Она села как раньше.

– Уж не собираетесь ли вы на этом основании лишить моего ребенка пайка? – Шурочка вздохнула, будто воздухом захлебнулась. – Когда мы с Аристархом работали вместе, я и знать не знала, что он бывший заключенный. После революции он предложил поехать подальше от Петербурга. Сам-то до Каркаралинска даже не доехал, умер от тифа в поезде.

Жумат загородил от нее, как школьник, горсткой ладони листок и долго что-то записывал. Пока он трудился, Шурочка горько пожалела, что высказалась резко. С самого начала этого лета стояла такая засуха, что сомнений уже не осталось: урожая не будет. Пересохли даже каркаралинские колодцы, и на ее огороде, которым они с Гришей кормились последние три года, тоже все погибло. Осталась единственная надежда не умереть с голоду – жалкий паек.

– У меня есть основания полагать, что вы приехали в Степной край, чтобы пополнить ряды белогвардейской сволочи, – бесстрастно произнес Жумат.

Брови Шурочкины подлетели, лоб разрезали горизонтальные морщины.

– Жумат Тургунбаевич, помилуйте! – Она рванулась к нему, завозилась, опять села на место. – Я носила уже тогда сына. Со мной ехали двое стариков – Аристарх и еще одна актриса из нашей труппы. Ну какие из нас белогвардейцы? Да и вы ведь уже два года как прогнали отсюда Колчака.

– Актриса? Вы что, работали в театре?

Она бросила на Жумата косой взгляд и уставилась в пол. Шурочка только что отвечала ему и на более трудные вопросы, но почему-то именно теперь по-настоящему растерялась. Какой ответ будет правильным? Разрешается ли быть актрисой в этой новой реальности?

Подняла глаза, кротко кивнула. Жумат тут же смял бумажку со своими заметками, швырнул в мусорное ведро. Отчего-то Шурочке показалось, это хороший знак.

– Я взял вас на карандаш, Александра Николаевна. Биография у вас неблагонадежная. Но разрешение на работу я вам пока выдам. Бесплатный паек вы с сыном получать сможете. Он стандартный: 100 граммов хлеба, 2 грамма сахара, 2 грамма соли, 17 граммов мяса на взрослого. Ребенку меньше.

Шурочка вскочила и собиралась броситься ему в ноги, но он остановил ее строгим взглядом.

– Каждую неделю вы будете являться ко мне для воспитательной беседы и продлевать ваше разрешение. Возможно, продлевать.

Она улыбнулась ему самой обворожительной улыбкой, на какую только была способна.

* * *

Начиная с прошлого, 1920 года тифозных больных стало меньше. Но полностью проклятую заразу победить пока не удалось. Мечеть и церковь Каркаралинска давно уже не действовали по прямому назначению – в них устроили лазареты. Больше всего Шурочка боялась, что учтут ее военный опыт и направят туда медсестрой. Она чудом не заболела в поезде вместе с Тамарой Аркадьевной и Аристархом. Нелепо было бы заразиться теперь, после всего, через что она прошла. Но ей повезло снова: она была молодой матерью, и ее пожалели. Как будто пожалели.

Она получила наряд на работу, которая все равно вертелась вокруг тифа и оказалась даже тяжелее, чем уход за тифозными. Прожаривала одежду больных в печах-вошебойках, рубила и таскала дрова, убирала мусор и нечистоты, рыла братские могилы. Руки ее уже на третий день такого труда опять стали золотушными. Шурочку это даже повеселило: напомнило о прошлой жизни, в которой она была нежным и невинным столичным пион– чиком.

Маленького Гришу приходилось оставлять на весь день одного. Привязывать здоровенный камень себе на сердце, а самого сыночка – на длинной веревке к ножке кровати. Чтобы никуда не убежал, не забрался, не расшибся. Как он рыдал, когда Шурочка уходила рано утром! Главным Гришиным утешением стали его собственные козявки, которые он расклеивал на стене над кроватью. Они напоминали плывущие облака, в которых можно было угадывать образы и смыслы. Вот пес, вот дерево, вот горшок. Множество самых разных изображений – смотря под каким углом взглянуть, как именно прищуриться. Составление воображаемых козявочных картин могло довольно долго отвлекать его от едкого чувства ненужности миру в лице мамы. Но не на весь день, и потому приходилось много спать.

Зато вечером Гриша всегда был полон энергии. Несся к Шурочке на пестром своем поводке, обнимал. Глаза ее слипались, пока она кормила его ничтожным пайком и купала, экономя воду. Ел он будто специально очень плохо, долго. Пачкал все драгоценной этой мерзкой едой, капризничал. Словом, пытал обессиленную Шурочку медленно, изощренно. Потом, как назло, не хотел засыпать, и она терпела, сколько доставало сил, а потом цыкала, чтобы он замолчал, и под тихое нытье выключалась до рассвета.

Первая неделя была трудной, почти невыносимой. Шурочка понимала, что долго так не протянет, и держалась одним лишь ожиданием воспитательной беседы с Жуматом. Уж на этой-то встрече она сделает что угодно, лишь бы получить работу более сносную. Она уцепилась за мимолетный двойной жест партийного работника. Смял анкету – швырнул. Ведь не случайно же он это сделал сразу, как узнал, что она актриса. Не зря назначил эти еженедельные свидания. Когда-то папа говорил ей, что все актрисы – продажные женщины. Шурочка надеялась, у Жумата то же представление о ее профессии. Извини, папуля, но внуку твоему нужна живая мать. Пусть позорищная, но та, что сможет его прокормить. С рождением сына свобода в ее жизни сжалась в крохотный кулачок, и в кулачке этом не было больше права спокойно сдохнуть в братской могиле.

Партиец действительно был привлекательным мужчиной, если только не смотреть в его мертвые глаза. Наверняка он побывал на фронте – у Матюши тогда в ее квартире взгляд был очень похожий. Все это, видимо, и станет наказанием за то, что не смогла удержать любовь Григория Павловича. Наказанием для себя, местью для него – два в одном. Шурочка верила, что Гришин отец когда-нибудь обязательно узнает, на что ей пришлось пойти ради их сына. Хотя было в этом что-то неправильное, неточное. Не было уверенности, что ее страдания в принципе его тронут.

Тягучая неделя все-таки закончилась, и она снова оказалась в комнате с истлевшими занавесками. Ветер дергал их с остервенением, и большой загадкой оставалось то, как вялая их плоть умудрялась противостоять натиску и не разрушаться. Приятная мясная сладость еще напоминала о себе, хотя Шурочка прополоскала рот перед выходом. Она съела на завтрак всю дневную норму – ей нужны были силы для этой беседы. За семь дней удушливый дешевый табачный дым въелся в немногочисленные вещи в кабинете и вытеснил остальные запахи. Не поздоровавшись и не садясь, Шурочка сразу перешла к делу, пока решимость ее тоже не растаяла среди курева Жумата.

– Пусть, я не стыжусь моей любви к тебе, – словно со стороны услышала она свой хрипловатый голос. – Сокровище мое, отчаянная голова, ты хочешь безумствовать, но я не хочу, не пущу… Ты мой… ты мой… И этот лоб мой, и глаза мои, и эти прекрасные шелковистые волосы тоже мои… Ты весь мой. Ты такой талантливый, умный, лучший из всех теперешних писателей, ты единственная надежда России…

– Но откуда?.. Нет! – Жумат вскочил, облизал сухие губы.

– У тебя столько искренности, простоты, свежести, здорового юмора, – продолжала она жарко. – Ты можешь одним штрихом передать главное, что характерно для лица или пейзажа, люди у тебя как живые. О, тебя нельзя читать без восторга! Ты думаешь, это фимиам? Я льщу? Ну, посмотри мне в глаза… посмотри… Похожа я на лгунью? Вот и видишь, я одна умею ценить тебя; одна говорю тебе правду, мой милый, чудный… Поедешь? Да? Ты меня не покинешь?

Она встала перед ним на колени и осторожно убрала пальцем крошку табака с его нижней губы. Сердце ходило под ребрами ходуном. Жумат вытер рукавом выступивший на лбу пот и откинулся на стуле с видом человека, чудом спасшегося от ужасного разоблачения.

– Я все понял, – сказал он, выравнивая дыхание. – Вы играете.

– Да, из чеховской «Чайки», – улыбнулась Шурочка, поднимаясь с колен.

– Знаю откуда, – ссутулился, но тут же выпрямился он. – А вот на лгунью вы и правда похожи. Актеры – лучшие лгуны. И прошлая наша беседа вызывает у меня теперь еще больше вопросов.

– Жумат Тургунбаевич, если позволите, я думаю, что актеры, напротив, откровеннее кого бы то ни было, – медленно произнесла Шурочка и посмотрела на губы Жумата, хотя больше всего ей хотелось зажмуриться и вообще ничего не видеть. – Станиславский Константин Сергеевич говорил, что под маской персонажа актер может обнажить себя до самых интимных и пикантных душевных подробностей.

– Вы знакомы со Станиславским? – взволнованно спросил он.

– Конечно. Я, можно сказать, у него училась.

Карандаш стал ловко исполнять акробатические этюды в пальцах Жумата.

– Что ж, Александра Николаевна. Вам крупно повезло. У вас есть возможность стать наконец-то полезной советской власти, загладить, искупить, так сказать, свою биографию. Методы Станиславского могут быть мне… нам полезны в проведении допросов… воспитательных бесед. Ваша задача – доходчиво их изложить.

Шурочка почувствовала себя спокойнее. Она уселась на посетительский стул, закинула ногу на ногу.

– Для вас, Жумат, что угодно. С чего бы начать? – Она сделала значительную паузу. – Ну вот хотите про влучение и излучение? Знаете, что это?

Он сделал неопределенный жест.

– Смотрите, мы говорим с вами сейчас, передаем друг другу свои мысли на русском языке. А не кажется ли вам, что есть еще что-то между нами? Что-то другое, может, и противоположное смыслу сказанного. Как подводная река под словами.

Жумат пожал плечами. Шурочка заметила, что под загаром на его скулах проступил румянец.

– Вы чуткий человек. Из вас получился бы хороший актер. Хотите знать, что в этой подводной реке?

Она осторожно встала, приблизилась и прислонилась бедром к его столу, посмотрела сверху вниз. Кадык его дернулся.

– Плохие актеры не знают этого секрета, потому и мельтешат на сцене. Боятся просто стоять и молчать, думают, будет скукотища. Но хорошие актеры, такие как мы с вами, не просто молчат или говорят слова. Кроме словесного, между нами одновременно происходит и другой процесс. Мы взаимно ощупываем друг друга, всасываем друг из друга ток через глаза и выбрасываем его из глаз.

Шурочка перестала говорить. Жумат выглядел загипнотизированным. Только побелели костяшки его руки, вцепившейся в чашку.

– Уверена, ты чуял это и раньше, просто не формулировал. Сможешь определить, что я тебе сейчас влучаю? Чувствуешь мой ток?

Взгляды их встретились и задержались. Боковым зрением Шурочка заметила, как вибрирует воздух вокруг. Жумат первым отвел глаза, с грохотом отодвинул стул. Как пантера подскочил в два прыжка к двери и закрыл на ключ.

– Я хочу, чтобы вы кое-что узнали, – гулко дыша, произнес он. – Но это должно остаться тайной.

Шурочка уселась на его стол.

– Я полюбил… – Он сглотнул. – Полюбил театр еще до войны, в Омске. Работал там на заводе. Все деньги тратил на спектакли. У казахов ведь нет своего театра. Вы знали об этом? Только сал-сэре… ну такой кочующий балаган. Это все. И я, знаете, я, вы меня поймете, я пишу пьесу. Хочу поставить ее в Семипалатинске. Я хлопочу, чтобы меня перевели в местное партийное отделение.

Его миндалевидные глаза расширились. Он смотрел на нее как ребенок, который только что рассказал маме о своем гениальном изобретении. Шурочка медленно сползла со стола, оправила юбку, скромно присела на краешек посетительского стула. Казалось бы, такой подарок судьбы – этот балбес увлекается театром. Все куда проще, чем она думала. Но почему тогда она почувствовала себя старой, вялой, некрасивой, рожавшей уже, отработавшей свое женщиной?

* * *

После той беседы жизнь Шурочки в Каркаралинске потекла ярче и светлее. Она было смирилась уже с судьбой, но теперь будто ноги вытащила из болота. Жумат перевел ее на работу уборщицей в своем отделении. Там по-прежнему пахло пылью, зато целыми днями они обсуждали систему Станиславского и занимались пьесой партийца-драматурга «Аркалык батыр», разыгрывали ее по ролям.

После ужасного перелома в жизни маленького Гриши, когда он неожиданно оказался оторван от мамы и ухнул в беспросветное одиночество, все тоже потихоньку начало налаживаться. Шурочка по-прежнему уходила рано и возвращалась поздно, но уже не такая уставшая и злая.

Главное было в другом. По клочкам волчьей шерсти и появлению в доме пугающей куклы-мотанки Шурочка определила, что к сыну стала тайно приходить баксы. В любой другой ситуации общение ее малыша с опасным животным и сумасшедшей старухой вызвало бы у нее совсем другую реакцию. Но теперь это успокоило и придало творческих сил. Она даже позволила себе мечты о Семипалатинске, напомнившие чем-то давнее ее стремление в Александринку.

С облегчением осознав, что забота о сыне отходит на второй план, а она возвращает себе себя, Шурочка решилась открыть Жумату еще один театральный секрет – систему Григория Павловича.

– Вот ты режиссер, – не без злорадного удовольствия завела она как-то разговор. – И, положим, ты чувствуешь, что актер твой бледен как личность. Так знай, что случай этот небезнадежен. Человека можно раскачать, заставить чувствовать глубже. Есть, правда, риск сломить его личность. Так что действовать тут надо осторожно.

Шурочке было жаль немного, что Жумат не настолько тонок, чтобы понять незапатентованную систему Григория Павловича целиком, во всех деталях. Но уже одно то, что она об этом говорила с заинтересованным лицом, приятно щекотало нервы.

– Наблюдай за актером и найди то, чего он больше всего в жизни боится. Потом подстрой так, чтобы это страшное с ним произошло. Ударь в самое больное место и смотри, что будет. Либо выплывает он другим – глубоким, мудрым. Либо утонет – но такова уж цена.

В начале осени Жумат уехал в Семипалатинск по партийным делам. Заодно он собирался хлопотать и об их спектакле – искать остальных актеров, сцену, реквизит. Шурочка с нетерпением ждала его возвращения за ней.

Перед поездкой он сделал Шурочке подарок: выправил документы, что она вдова рабочего и красного офицера – его друга, который умер от ран во время Гражданской войны. Гриша – будто бы сын того пролетария. Шурочке это показалось добрым знаком. Она надеялась, что так Жумат готовит почву, чтобы позже самому на ней жениться.

Но она угадала помыслы его неправильно. Подарок оказался прощальным. В Каркаралинск Жумат больше не вернулся. Через две недели вместо него прислали нового сотрудника, который перевел Шурочку на работу в колхоз.

В ноябре она прочитала в газете, вывешенной на стенде у партийного отделения, что в Семипалатинке с огромным успехом прошла постановка «восходящей звезды», талантливого молодого драматурга, режиссера и актера Жумата Шанина. Зрители были в таком восторге, что даже подняли его на руки и понесли волной.

– Это моя была волна! Мне должны были рукоплескать эти семипалатинские провинциалы, – фыркнула она вечером сыну. – Конечно, зачем ему таскать за собой бабу с русским ублюдком. Ну и ладно, мы с тобой и здесь неплохо проживем, в родной твоей выгребной яме. Без оваций и цветов, зато вместе. Мамочка за все заплатит сполна. Ну-ка не реви!

* * *

– Селем! – выкрикнул Гриша и прыгнул из теплой темноты дома на притащившуюся с работы Шурочку.

Он больно ударил ее в коленку – хотел напугать. Сердце и правда зашлось, она завизжала. Он захохотал, гордый своей шуткой. Шурочка заворчала, отдышалась, успокоилась. Страх и боль отступили.

Одно только неприятное ощущение осталось – от казахского приветствия «селем». Ничто больше в этом доме, где Шурочка убирала, готовила, стирала, топила, штопала, – ничто, включая собственного сына, больше не принадлежало ей, не любило ее и не ждало. Все было теперь во власти злой колдуньи баксы. Та даже не стеснялась метить территорию целыми клоками шерсти своего линючего волка. Весь дом пропах уже псиной!

Шурочке, видимо, осталось залезть в спичечный коробок, что лежит на печи, и сидеть там, помалкивать. Нет у нее больше никого – ни родителей, ни Григория Павловича, ни даже Жумата. Она что, теперь должна и единственным сыном делиться?

Шурочке до того стало обидно – она будто и правда сжалась до размеров крохотного картонного ящичка. Внутри оказалось неожиданно покойно – там не было места больше ни для кого, кроме нее одной. Никто больше не влезет. Шурочка осмелела и заорала на Гришу из своего убежища:

– Не смей больше произносить такие слова! Ты русский и говорить должен по-русски! Чем ты занимаешься каждый день с этой сумасшедшей бабкой? Думаешь, я не знаю, что она к тебе ходит?

В горле у Шурочки раскалялись угли, и стоило сделать вдох, как они бы воспламенились, поэтому дышать она старалась экономно. Гриша закусил губу, но не зарыдал. «Вечно он делает вид, что все ему нипочем. Этим в деда», – с раздражением подумала Шурочка. Захотелось посильнее его поддеть, растормошить. Гриша действительно всегда держался до последнего. Знал, что каждую оброненную горькую слезинку мать обратит в раскаленный шар и запустит ему назад.

– Гриша, послушай, если ты продолжишь с ней общаться, еще больше деградируешь. Она ведь вообще нам с тобой не ровня. Просто лесной зверек! Как ты не понимаешь.

– Она меня учит! – Гриша покраснел, губы его дрожали.

Шурочка расхохоталась:

– Чему же, интересно? По-волчьи выть да по-казахски балакать? Еще и с ошибками, уверена. Гриша, сынок, запомни: у нас с тобой в проклятом Каркаралинске нет никого и ничего. Мы одни с тобой вдвоем. Только мою культуру я и привезла с собой из Петербурга. Вот то единственное, что ты должен впитывать.

Гриша уткнулся лицом в угол. «Ну точно, дикий звереныш и есть», – подумала Шурочка. На пол шлепнулась к его ногам слеза. Накатил порыв обнять своего мальчика, но Шурочка сдержалась.

– Скажи баксы, чтобы больше не приходила. И не реви! Я не буду тебя утешать! Учись сам справляться с трудностями – тебе это в жизни пригодится.

На следующий день Шурочка записалась в каркаралинскую библиотеку и взяла сказки Пушкина. Вечером показала сыну некоторые буквы, немного почитала ему перед сном. Наутро велела работать с книгой самостоятельно. Но через пару дней стало ясно, что баксы приходила снова. Разумеется, к русской книге они с Гришей не притронулись.

Тогда Шурочка, заперев утром дверь, не стала прятать ключ в привычное место под крыльцом. Но вечером в темноте вмазалась ногой в кучу волчьего дерьма прямо перед входом. Гриша с баксы, видимо, общались через окно. Капля пота скатилась по Шурочкиной спине, когда она представила, как ее трехлетний малыш залезал на стул и воевал со шпингалетами – он же мог упасть!

В тот вечер она не ругала Гришу. Но через несколько дней смогла выпросить свободный час на работе, спряталась недалеко от дома и подкараулила баксы.

– Знаю, вы понимаете по-русски. Так вот послушайте. Мне, конечно, лестно, что мой сын спасает вас от одиночества. Но разве не должен шаман всегда быть одинок, избегать привязанностей и все такое? Не очень-то у вас получается следовать вашему духовному пути. Может, вы и силу свою потеряли, раз так привязались к моему сыну?

Баксы смачно харкнула себе под ноги, развернулась и ушла.

На следующий вечер Шурочка нашла на крыльце стопку детских рисунков, придавленных камнем. Изображения баксы в малахае, волка, человека в длинном пальто с прямоугольной головой и кривыми ножками. Но главное: белого маяка с красным куполом. Очень похожего на тот, к которому они однажды ходили на длительную прогулку всей семьей – с мамой, папой и братом. Давным-давно, когда они снимали дачу на Онежском озере. Сомнений не было: все это нарисовал Гриша. Так вот чем занималась с ним баксы. Но где он увидел маяк? В Каркаралинске подобных сооружений не могло быть и в помине, в книге сказок Пушкина такой иллюстрации тоже не водилось.

Шурочка отметила, что рисунки очень хороши для трехлетнего мальчика. Похоже, у сына художественный талант. Этим он в нее. Приятно осознавать, что Гришино творческое мышление – ее заслуга. Но Гражданская война рано или поздно закончится, а потом настанет время выбирать для мальчика профессию. Неизвестно еще, что будет цениться в новой жизни, но вряд ли рисунки. Во все времена практичнее всего держаться у власти. Прав был отец, когда выбрал карьеру чиновника. Несмотря на то, чем все закончилось, жизнь он прожил хорошую и комфортную.

Гриша тяжело переживал утрату единственного друга. Он не плакал, но и не проронил ни слова, пока Шурочка не присела участливо рядом с ним.

– Уходи, мама. Я хочу к ба.

Злость красными иголками окатила изнутри лицо, но она сдержалась, не ответила. Отошла.

Гриша молчал еще три дня, а потом не вынес одиночества – помирился с Шурочкой. Баксы к ним больше не приходила никогда.

* * *

Пестрые всполохи на черно-белом фоне мелькали перед глазами. Живот сворачивался улиткой. Усталое раздражение накатило при подозрении, что сейчас опять придется расчехляться на жутком морозе, чтобы выпустить из себя унизительную вонючую жижу. Откуда только она берется, если Шурочка уже два дня ничего не ела? Мысли скользили, цеплялись занозами за мозги, но сама она не шевелилась. Сидела на санках, привалившись к невесомому почти Грише.

От голода у мальчика опухло лицо, начали выпадать волосы, губы покрылись язвами. Но главное, уже сутки он почти не двигался и мало на что реагировал – организм экономил последние силы. Шурочка сама была еле жива, но все же собралась с духом и решилась на отчаянный, безрассудный рывок, который забрал у нее в итоге всю до конца энергию. Другого спасения она не придумала: одела сына, посадила на санки и пять долгих часов с частыми передышками тащила к дереву с пестрыми лентами на озере Шайтанколь. Здесь, как всегда, стояла мертвая тишина.

Первый неурожай случился еще тем засушливым летом, когда в Каркаралинске служил Жумат Шанин. Целый год Шурочка с Гришей перебивались скудным пайком да подачками партийца-драматурга и очень ждали следующего лета. Но засуха снова уничтожила все посевы, да еще добавилась другая беда. Большевики силой заставили осесть в колхозах казахских скотоводов, которые испокон веков были кочевниками. Из-за этого почти все животные погибли. Продукты стали выдавать нерегулярно даже по талонам после тяжелейшей работы. Пошли слухи, что появились людоеды.

Шурочке удалось спасти, утаить немного картофеля и чахлой моркови. Она вырастила их на крохотной тайной заимке далеко в лесу. Осенью спрятала этот клад в песке под полом своего дома. Еще насушила и уложила в мешочек мха сфагнума – для начинки в картофельные пирожки. Рассчитала все по дням до мая, когда пойдут хотя бы травы. Надеялась, что проросшие корнеплоды помогут пережить страшную зиму.

Но одним мрачным днем в феврале 1923 года Шурочка вернулась домой и увидела, что хлипкая дверь выбита. Все было вверх дном. Потайной погреб открыт и пуст. Песок разбросан по полу. Даже мешочек со мхом исчез. Но главное, Гриша не откликался! Горло у Шурочки ухнуло в пятки. Выкрикивая его имя, она обежала весь свой участок, оглядела дорогу – никого.

Вернувшись в дом, она все-таки увидела своего малыша в углу среди тряпок. Ему было уже четыре с половиной, и он очень преуспел в умении держать чувства при себе, потому и молчал. Она бросилась к Грише, стала ощупывать. Жив, цел. Значит, не людоеды. Просто воры. Разрыдалась сама. Через час только заметила на столе записку карандашными печатными буквами: «Риквизиция».

Озеро Шайтанколь исполняло желания – это Шурочка услышала еще пять лет назад, вскоре после того, как попала в Каркаралинск. Но загадать можно только что-то одно, самое сокровенное и единственный в жизни раз. Или она не очень верила в мистику, или просто берегла возможность на черный день – так или иначе, у дерева с пестрыми лентами она оказалась впервые за все трудные годы.

Позыв опорожниться прошел, осталось только голодное мучение. Гриша что-то забормотал – он бредил. Шурочка собралась с силами, чтобы встать и исполнить то, зачем пришла. Но тут под одеждой прошибла ее горячая паника.

Вдруг она загадает не самое сокровенное? Что тогда будет? Не исполнится вообще ничего? Просто зря потратит последний шанс?

Единственное, в чем Шурочка поистине была уверена, – это ее одержимость театром, мечта когда-нибудь снова стать актрисой. Убеждена ли она так же несомненно, чисто и безусловно в своей самоотверженной любви к сыну? И разве перед хорошей, настоящей матерью может в принципе – хоть на минутку – встать вопрос о выборе между жизнью родного ребенка и собственной карьерой?

Шурочке стало неприятно находиться в компании с собой. Стало страшно и противно от того, какой скверный она, оказывается, человек. Ведь сам факт подобных размышлений говорил о том, что перед ней этот ужасный выбор стоял и прямо сейчас. Шурочка вспомнила слова Григория Павловича о пути амебы. Почему, почему она обязана решать, что для нее важнее: любовь или творчество? Слишком велика жертва, по какому из двух путей ни пойди.

Что вообще такое любовь? Шурочка любила обниматься с Гришей, смеяться и щекотать его. Но порой она невыносимо уставала от его бесчисленных вопросов об устройстве мироздания. Иной раз таких трудных, таких болезненных. Большую часть времени она была утомлена тяжелой и неинтересной работой, потому не любила отвечать на философские вопросы сына. Кормление его – и вовсе воспринималось пыткой. Когда еда была, он ел плохо. Но те далекие дни она успела забыть. Теперь же ее жизнь сопровождало неотступное чувство вины. Оно кололо под сердце всякий раз, когда Шурочка взглядывала на худенького малыша.

Игры с сыном, примитивные для взрослого человека, нудные, она тоже высиживала с трудом. Будь она не столь унылой после работы, да еще сытой, наверное, с большей охотой предавалась бы с Гришей его развлечениям. Но в нынешней реальности ни учить его, ни кормить, ни играть с ним она не любила. Заставляла себя. Но разве три эти процесса не составляют основное общение матери и ребенка? И если она ненавидела почти все совместные с Гришей занятия, может, она… просто не любила и своего сына?

Шурочка взглянула на обметанные губы мальчика. Стало невозможно жаль малыша за то, что ему досталась такая ужасная мать. Но она не шелохнулась, не обняла его. Она оцепенела от осознания двух чудовищных мыслей одновременно. Если он умрет, ей будет проще выжить самой. Если он умрет, не будет ничего страшнее, чем выжить самой.

Шурочка вспомнила собственную мать. Черная меланхолия – романтичное название болезни. Но что оно все-таки значило? Всегда думала, что горе от потери старшего сына, Шурочкиного брата, который погиб на Русско-японской войне. Только теперь поняла, что черная меланхолия на самом деле была виной! Что не уберегла свое дитя – не остановила, не отмазала, не окрутила, не заковала дома в цепи, не сделала все, что могла. А Калерия? Никакая не жажда свободы погнала ее из дома, от семьи, а все та же вина за то, что не уберегла ребенка.

Шурочкина мать тоже сбежала из семьи. Туда, где проще, – в могилу. Как она могла бросить их с отцом? Слабая. Трусиха. Сука. Не вынесла испытания. Она обязана была вынести! Ради той, кто у нее остался, ради Шурочки. Но нет, она ее отшвырнула как мусор. Окажись сама Шурочка на месте матери, она бы вынесла. Переплавила бы боль в материал для творчества. Выворотила бы сердце наизнанку, показала бы его в театре и тем бы спаслась. Не от того ли смогла бы она вынести страдания, что боль ее была меньше, чем выпавшая на долю мамы? Не от того ли, что она чудовище и не умеет любить сына так, как любила своего ее мать?

Какой силы душевное мучение должна была испытывать Шурочкина мама, если оно свело ее в могилу? Нет, ни в чем она не виновата.

– Прости меня, мама, – зашептала Шурочка над озером. – Прости, что я столько лет ненавидела тебя за то, что ты меня бросила, выбрала брата. Только теперь понимаю, что остаться было выше твоих сил. Ты сделала все, что могла. Я тебя прощаю. Нет твоей вины в том, что стало слишком больно меня кормить и учить, играть со мной. Так уж получилось. Но и моей, получается, нет вины в том, что во время занятий с Гришей моя душа вспоминает те детские дни, когда я думала, что дело только во мне. Когда верила, что мама не любит меня, потому что со мной что-то не так. Мне просто больно. Но это не значит, что я его не люблю. Любовь и боль часто идут рука об руку – взять хотя бы Григория Павловича и наши отношения. Может, я потому вцепилась в этот театр, что мне кажется, будто я там хоть чего-то стою? Мать-то я уж точно никудышная. По крайней мере, неидеальная. Все лучше, чем никакая. Да и абсолютной любви, похоже, не бывает. Сколько же личин во мне, сколько голосов. Та, что любит сына, – это я. Та, что любит театр, а не сына, – тоже я. Не случайно, может, актеров на православных кладбищах раньше не хоронили? Не просто так считали их скрытыми язычниками? Иначе как объяснить, что Аристарх отрицал церковь вслед за Толстым? А как Тамариными похоронами судьба распорядилась? Да и сама я пришла к Чертову озеру, которое сторожит изба старухи-шаманки. Может, вообще мне не надо тут загадывать никаких желаний? Да, Тамаре батюшку я не позвала, неизбывна моя вина. Но ведь еще не поздно самой повернуть назад, убежать отсюда. И лишиться последней надежды спасти жизнь сына?

Шурочка расстегнула три верхние пуговицы старой шубы – той самой, что оплевал когда-то разъяренный медведь в отцовской квартире. Порылась во внутреннем кармане и бережно достала длинный лоскуток. Клочок материи, который баксы оторвала от юбки Тамары Аркадьевны. Единственная память Шурочки о старшей подруге и волшебных временах, когда она жила театром, и только им.

Опираясь на санки, Шурочка тяжело поднялась и подошла к дереву. То клонилось к земле от количества тряпочных лент – людских просьб.

– Пожалуйста, кем бы ты ни был. Сохрани жизнь моего сына, дай ему еды. Пожалуйста, – произнесла Шурочка и привязала ленту Тамары Аркадьевны к скрюченной ветке.

Она обернулась к санкам и посмотрела на старые тряпки, под которыми угадывалось тельце малыша. Слезы встали в глазах, она бросилась к нему, растормошила. Гриша забормотал что-то, открыл глаза.

– Я люблю тебя, мой милый. Прости меня. Люблю просто так, ни за что. За то, что ты есть, – едва шевеля сухими лихорадочными губами, сказала она.

* * *

Одной рукой Шурочка держала Гришу. С другой зубами стянула варежку и дружелюбно постучала. Но звуки утонули словно в вате – дверь избушки не удостоила ответом. Только волоски от пряжи пристали к языку. Шурочка скатала их во рту и хотела сплюнуть, но не посмела – проглотила. Рванула за деревянную ручку, та послушалась. Изнутри на нее вывалился оглушительный запах сушеных трав.

Шурочка шагнула через порог, закрыла дверь.

– Можно?

Когда глаза привыкли к темноте, увидела баксы и волчицу. Те шумно возились на соломенной подстилке и не обращали на Шурочку с Гришей никакого внимания. Волчица елозила на спине, весело вывалив язык, а баксы щекотала ее подмышки.

Так и стоя у порога, Шурочка сказала:

– Помогите!

Баксы замерла на секунду, но не обернулась. Волчица же коротко глянула, а потом напряглась, перевернулась, сморщилась и звучно чихнула, стукнувшись мордой об пол. Сопли полетели во все стороны. Баксы расхохоталась.

Шурочка усадила Гришу у двери, а сама встала на колени. Тихо произнесла:

– Пожалуйста.

Баксы резко перестала смеяться и спросила у Гриши что-то по-казахски. Мальчик, казалось, ее не услышал или не понял, потому что молчал целую минуту. Но уверенность его тихого ответа убедила Шурочку в обратном:

– Да, Учитель, я принимаю твою любовь.

Тогда баксы взяла огромную волчью морду в ладони и приложила свой маленький морщинистый лобик к мохнатой голове зверя. Так просидела очень долго. У Шурочки заныли колени. Наконец баксы поднялась, отряхнула юбку от соломы и сняла со стены музыкальный инструмент, похожий на ковш.

Села, скрестив ноги, тронула смычком две струны. Жалобные звуки поплыли по воздуху, окутали Шурочку, смазали бальзамом ее трескучие суставы – боль прошла. Баксы запела низким голосом и посмотрела прямо в душу – словно слепые ее глаза могли видеть. Ни обиды, ни злости, ни оскорбления не было в этом взгляде – только тоска. Шурочке стало уютно и хорошо, она прикрыла веки и начала чуть раскачиваться в такт песнопению. Увидела музыку баксы внутренним взором как одинокий ветер, кочующий по безрадостной заснеженной степи. Сами собой потекли слезы. Волчица тоже жалобно завыла.

Шурочка была словно героиня книги, через которую кто-то – может, даже она сама, только более мудрая и неземная, – наблюдал за ней, перепросматривая ее жизнь, оценивая поступки. Шурочка заглянула внутрь себя, разбила взглядом четвертую стену, вышла в четвертое измерение и встретилась глазами с тем чтецом. Так вот кем была та нарисованная рожица в разорванном пространстве пограничной избушки – человеком, читающим книгу о ней и смутно нащупывающим в уроках Шурочкиной жизни отголоски собственного прошлого воплощения.

Баксы же все больше воодушевлялась. Пение становилось громче, энергичнее. Грудным голосом выводила она рулады, всхлипывала на разные тона, захлебывалась звуками, вздыхала истерически и даже вскрикивала. Ужасный, потрясающий голос явился у баксы. Шурочка осторожно распрямила ноги и подтащила к себе занывшего Гришу, когда старая шаманка с остервенением начала терзать смычком струны, издававшие теперь глухой скрип.

Вдруг баксы в бешенстве вскочила, не выпуская инструмента, глаза взрывались неистовством, плечи дергались, зубы стучали, все тело тряслось будто в лихорадке. Ее стало бросать из стороны в сторону, изо рта выступила пена. В таком сумасшедшем состоянии нырнула она к гостям, с неожиданной для малюсенького тельца силой отпихнула Шурочку. Плюнула в глаза Грише, начала мять его ногами и кривляться над ним. Мальчик зарыдал.

Не успела Шурочка прийти ему на помощь, как баксы уже отскочила в сторону. Откуда-то взялся под ее ногами кинжал. Она резко схватила его и снова бросилась к Шурочке, приставила нож к горлу. Гриша завопил истошным голосом, а баксы проворно взвилась, молниеносно прыгнула на соломенную подстилку к волчице и вонзила ей кинжал прямо в сердце. Та дернулась и обмякла. Густая жидкость покатилась по лезвию на пол. Обессиленная баксы рухнула сверху.

Шурочка закрыла собой Гришу. Дрожащей рукой провела по собственному горлу – ни царапины, ни капли крови. Баксы же будто очнулась от кошмарного сна – обвела избу таким взглядом, словно видела мир впервые. Бережно вытащила из звериного тела кинжал, вытерла о нижнюю юбку, бросила на пол.

– Жеңіз, – сказала баксы, показав кивком на волчье тело.

Встала, ощупью доплелась до постели и улеглась, скрюченная, лицом к стене.

Часть 4

Глава 12

Шурочка торопилась, почти бежала – тело ее требовало движения. Боковым зрением замечала только желто-зеленые пятна. Будто выпила кофе или крепкого чая. Хотя ни тем ни другим она давно уже себя не баловала. Сердце было быстрым, ум хитрым, она сама – злой и успешной. Глубоко вдыхала горячий воздух вместе с ароматами августовских трав. Галдеж горожан у газетного стенда постепенно отдалялся.

Неужели ее каркаралинская ссылка может так легко закончиться? Она что, вырвется из временного существования в закольцованном аду настоящего и снова сможет планировать будущее? Какой был бы подарок Грише на пятилетие! Только бы успеть с письмом.

Там, у стенда, она не сразу осознала потрясающие возможности, которые сулила ей новость на последней полосе «Правды». Бежала глазами по строчкам, а параллельно с привычным скепсисом размышляла о том, что правда ведь как бы и не совсем истина. Это особое русское понятие, непереводимое на другие языки. Правдоискательство – ключевое направление русской мысли. Какой абсурд, что издание, где пишут такое, носит сие название. Когда-то она брезговала завернуть в нее даже остатки клубники в поезде. Теперь это первая газета страны, и она жадно внимает ей, толкаясь локтями, стараясь доискаться той самой правды между строк.

Неожиданно пляска букв сложилась в знакомую фамилию – Рахманов. Режиссер Рахманов Г. П.! Шурочка чуть не задохнулась, перечитала. То была новость о предстоящих гастролях МХАТа, который упоминался как главный драматический театр Советского Союза. Говорилось, что его основатель, Станиславский К. С., прямо сейчас разъезжает с частью труппы по Европе, пока в Москве его замещает ученик, режиссер Рахманов. Но скоро Станиславский вернется, а Рахманов вместе с другой частью труппы отправится представлять советское театральное искусство в Америку!

Теперь она знает, как его найти. Можно написать на адрес театра! Лучше даже дать сперва телеграмму. Он вытащит их с Гришей из ненавистного Каркаралинска. Но что значит «скоро отправится»? И когда набиралась газета? Сколько ее везли до Степного края? Он может уехать со дня на день, если уже не уехал. Самое страшное, Шурочка понимала, что в Америке Григорий Павлович, скорее всего, останется. Использует гастроли как шанс сбежать, эмигрировать. Надо было торопиться.

Вдруг Шурочка остановилась посреди дороги. А если он не ответит? Он ведь все время знал, куда она уехала. Может, он, конечно, писал, но письма не доходили – транспортное сообщение только-только начало налаживаться. Или просто все хорошо у них с Калерией и он по-прежнему, как и пять лет назад, не хочет ее видеть. Шурочка-то втайне надеялась, что Григорий Павлович умер и только потому ей не пишет. Но вот, оказывается, нет – жив, здоров, да еще и трудится первым заместителем Станиславского в лучшем театре Союза.

Да что же это такое! Десять лет прошло, как они познакомились. Пять из них они не виделись и никак не общались, а она все равно только о нем и думает. Как же он умудрился даже после курса сальварсана сделать ей ребенка, а потом, несмотря на собственное ничтожество, так гадко бросить? Тьфу, ни за что она ему не напишет! Не станет больше унижаться. Пусть живет себе и не знает, что есть у него сын. Пусть думает, что бесплоден. «Ты всегда так хотел задержаться в вечности, милый Григорий Павлович! А вот тебе: тоскуй теперь до конца жизни о том, что никак в ней не зацепиться – помрешь и ничего от тебя не останется».

Это он, он должен был спасать их от голодной смерти, от всех невзгод. Он мужчина! А спасла их в итоге малюсенькая старушка. Отдала им на съедение самое дорогое, что у нее было, – свою волчицу. Шурочка приходила к ней после того случая. Приводила Гришу. Хотела отблагодарить. Но избушку нашла заброшенной. Позже в Каркаралинске говорили, что волшебная сила баксы содержалась в ее волчице. Но та куда-то делась, издохла, наверное, от голода – все тогда дохли, – и баксы стала бессильна. Как появился этот слух, никто к ней больше и не ходил. Только Шурочка знала, куда делась энергия баксы – она отдала ее Грише. Мальчик тоже изменился, напитавшись волчьим мясом. Непонятно было, как именно – будто сдвинулось в нем что-то неуловимое, словно он стал бутоном, готовым вот-вот раскрыться, проявиться в мир в каком-то своем, особенном, ни на что не похожем качестве.

Зашла в дом и со всей силы хлопнула хлипкой дверью. Нет уж, не заслужил Григорий Павлович такой милости, чтобы она перед ним унижалась после всего, что от него вынесла. Справится как-нибудь сама.

* * *

Шурочка металась по своей темнице – самой северной и холодной комнате в доме Аристарха. В ней стоял крепкий пыльный стол, который пах старым сырым деревом. Она слышала, как Гриша общался с воображаемыми друзьями в огороде, и была спокойна за него. Поежилась от холода, но все же задернула занавески, чтобы к ней не проник ни единый луч и взгляд.

Да мыслимо ли в принципе – написать ему? После того как он оттолкнул. Помнит ли он ее вообще? Да и что она скажет в письме: «У тебя есть сын. Можно мы приедем?» Ну допустим. А он? Она попробовала представить самый благоприятный ответ: «Я счастлив, приезжайте, вот деньги».

– Да не поеду я никуда! Не хочу, не буду. Я обижена, – вслух проговорила Шурочка и тут же поняла, что обращалась вовсе не к Григорию Павловичу! Она сказала это самой себе.

За последние пять лет она накопила гигантский ком обиды на себя за то, что унижалась в отношениях с Григорием Павловичем, а потом перед собою даже не извинилась. Если быть до конца откровенной, она его до сих пор не разлюбила и не отпустила. Но даже не это сейчас оказалось главным. Обиднее всего было осознать, как долго она не умела ценить самое дорогое, что имела. За бесценок отдала Григорию Павловичу целомудрие, и ведь вовсе не он был в том виноват.

Шурочка пыталась стать для Григория Павловича пластырем, узнав, что он расстался в Екатеринодаре с Калерией, а тем лишь причиняла боль себе. Она сама отдалась ему, в глубине души понимая, что он ее не ценит и не очень-то даже желает. Самое ужасное, она навязывалась тогда ему в поезде, даже когда он объявил, что любит другую, что изменял Шурочке с ней и что теперь бросает. Втаптывала себя в грязь, жестоко наказывала за то, что не сумела получить любовь. Липла еще потом к Жумату, которому тоже как женщина была неинтересна.

Какими же изощренными способами она себя оскверняла! Так отчаянно хотела любви, что добавляла к боли быть отвергнутой еще и боль потери собственного достоинства. Две боли одновременно невыносимы! «Бедная, бедная ты моя, – прошептала Шурочка самой себе. – Как я сочувствую той тебе, над которой я же сама и измывалась, не понимая, что делаю». Она опустилась на пол у ножки стола, пол был такой холодный, она обняла, сжала себя руками.

Раньше она ни разу не задумывалась, что предает себя, когда отходит от своей внутренней правды. Но теперь осознала, как долго и чудовищно себя насиловала. Унижала тем, что шла в отношения, где ее не ценили. Это были жестокие пытки. Ее нелюбовь, конечно, сразу считывали другие люди – да тот же Жумат. Он относился к ней так же, как она к себе. Она же еще сильнее наказывала себя за нелюбовь других людей. Пусть так. Но она рада, что осознала это, по крайней мере, теперь. Каким бы ни был путь, она должна была его пройти, чтобы лучше понять себя и мир, чтобы отразить потом пережитые чувства в творчестве.

Шурочка вспомнила: она в Петрограде, собиралась ехать в Каркаралинск с Тамарой Аркадьевной, Аристархом и Григорием Павловичем, но тот в последний момент ее бросил и остался с Калерией. Она умоляла его поехать с ней. Но он вышел на перрон, а какая-то часть ее самой осталась в том вшивом вагоне навсегда. Шурочка не хотела слушать, когда та часть говорила, что нужно расстаться с Григорием Павловичем, сохранить достоинство, не унижаться. Шурочка заткнула ей рот, заколотив в душном вагоне с пыльными мешками и всяким хламом. Внутри стоял смрадный запах, и та, вторая Шурочка сидела там уже пять лет в полном одиночестве.

В душе она и сейчас не рассталась еще с Григорием Павловичем. Незавершенность отношений определенно мешала жить дальше. Она будто хранила ему верность. Она до сих пор питала надежду, все еще не считала их отношения невозможными. Пять лет жила с болью после того, как он ее бросил, – разрушала себя тяжелой работой, плохой пищей и бессонными ночами.

Но теперь она захотела отпустить его до конца, чтобы принять, что в ее сыне течет кровь Григория Павловича. Чтобы снова кого-то полюбить. Чтобы выпустить запертую в вагоне частицу себя на волю.

Шурочка представила Григория Павловича сидящим с ней рядом в доме Аристарха. Ей стало горько от его появления, но она все-таки сказала ему: «Уходи навсегда. Но сперва верни мне кое-что мое: мою спонтанность, мою чувственность, мое умение наслаждаться жизнью и воспринимать ее ярко, как в театре». Едва она сказала ему это, как он начал таять. Шурочка поняла, что может наконец простить себя за то, что прокляла себя на целых пять лет и заставила сидеть в пыльном вагоне. Простить за неопытность. Тогда она медленно поднялась с пола и села за стол.

* * *

Одинаковые елки мельтешили за окном – словно веники они выметали из Шурочкиной памяти подробности ее жизни в Степном краю. Грудь болезненно ощущала каждое неровное движение поезда – со дня на день должна была начаться менструация. Кислый запах квашеной капусты добивал даже из другого конца вагона. Гриша голосил так, что Шурочке хотелось заткнуть уши и спрятаться под сиденье. Но уклониться было нельзя, ведь то исключительно ее обязанность – разбираться с собственным сыном.

Она растерялась – мальчик никогда еще не вел себя так бурно. Сначала подумала, что он чувствует ее собственное напряжение. Успеют ли они в Москву до отъезда Григория Павловича на гастроли? Не задержат ли их из-за поддельных жуматовских документов? Не обворуют ли в долгой дороге? Отправить Гришиному отцу подробное письмо у Шурочки все-таки не хватило духу. Но она дала телеграмму на его имя во МХАТ. Он ответил незамедлительно, прислал денег на дорогу и обещал встретить.

Гриша продолжал рыдать, и Шурочка решила, что не все на свете сводится к ней одной. Малышу просто страшно уезжать из родного Каркаралинска. Кроме крохотного города на краю земли, он еще ничего в жизни и не видел. Только оказавшись снова на Алтайской железной дороге, Шурочка осознала, что Гриша не столичный ребенок, как она сама. Он сын казахской степи. Теперь он покидал малую родину, уезжал в неизвестность. Шурочка обняла его, стала гладить по голове. Потом сходила за кипятком и заварила морковного чаю. Ничего не помогало. Гриша еще больше зашелся в истерике.

Тут Шурочка увидела перед собой человека в форме сотрудника НКВД. Он произнес тихо, почти ей на ухо:

– Почему он так кричит? Это точно ваш ребенок?

Шурочка хотела что-то ему ответить, но слова застряли за зубами. Она смогла выговорить извинения, когда сотрудник органов уже вернулся на место и раздраженно уставился в окно.

– А ну-ка заткнись сейчас же, я кому сказала! – зашипела она на Гришу.

Он завопил еще громче и стал весь фиолетовый. Его захотелось ударить или самой заорать так же, поэтому она ущипнула сына со всей силы прямо над коленкой. Он захлебнулся и завыл как бездомный пес.

Шурочка прикрыла на мгновение глаза и глубоко вздохнула.

– Раньше я тебе этого не рассказывала, – спокойно сказала она. – Потому что ты был еще слишком маленьким. Но теперь ты уже достаточно взрослый, чтобы все понять.

Гриша прислушался, приглушил звук. Оставил только поскуливание и продолжил кривить лицо, готовый при любом неудачном или неинтересном слове мамы снова завопить. Но Шурочка уже вспомнила, кто она такая. Она призвала на помощь весь свой артистизм.

– Пять лет назад нас с тобой, меня и тебя, проглотил большой кит, – продолжила она. – А твой папа остался снаружи.

Гриша замолчал и уставился на нее опухшими глазами.

– Кит мог бы нас переварить, но не справился. У нас появилась возможность сбежать, вернуться. Он тебя ждет, Гриша. Ты хочешь к папе?

Мальчик коротко, но уверенно кивнул.

– Тогда ты должен мне помочь. За нами гонятся злые людоеды. Они не хотят, чтобы мы выбрались из кита. Один из них только что подходил к нам. Другие бегут за поездом. Этот, что с нами, – хилый. Мы с тобой вдвоем одолеем. Но ты должен заколдовать дорогу, чтобы остальные от нас отстали.

– Но как я это сделаю, мам? – прошептал завороженный Гриша.

Шурочка вытащила из сумки огрызок каранда– ша и «Правду», которую купила в Семипалатин– ске. Нашла три чистых, незапечатанных уголка и осторожно оторвала их. Первый положила перед Гришей.

– В любой трудной ситуации делай то, что умеешь лучше всего. Рисуй, Гриша! Нарисуй камень.

Мальчик взялся за дело. Когда рисунок был готов, Шурочка помогла сложить из него самолетик. Открыла окно.

– Теперь отпусти свою работу. Камень упадет на землю и обратится в гору. Это остановит их.

Счастливый Гриша пустил по ветру самолет и совсем уже сухими глазами проследил за его извилистым полетом.

– Молодец, сынок! Часть людоедов отстала. Но другие еще бегут. Теперь нарисуй зеркало.

Когда и эта работа была готова, Шурочка с Гришей запустили новый самолетик. Зеркало обратилось в озеро. Людоедов осталось всего трое. И тогда Гриша нарисовал расческу – удивительно похожую на тот огрызок, что Шурочка нашла в доме Аристарха и что служил им все пять лет.

Они бросили в окно расческу, и та превратилась в густой лес. Злодеи отстали. Шурочка обняла Гришу, он положил голову ей на колени. Им обоим по-прежнему было страшно ехать в неизвестность. Но с каждым километром они все больше думали о новой жизни и меньше о старой.

* * *

Шурочка вдыхала полной грудью прохладный, цивилизованный воздух Третьяковской галереи, и вместе с ним в ее легкие входили жизнь, сила, счастье. Григорий Павлович сидел рядом на музейной скамейке перед двумя врубелевскими «Демонами». Гриша, утомленный дорогой, знакомством с отцом и впечатлениями от большого города, задремал у нее на коленях, поэтому в гулкой тишине величественного зала они говорили шепотом.

Шурочка до последнего не верила, что Григорий Павлович встретит их на вокзале. Но он пришел – все такой же стройный. Даже не поседел. Только сбрил усы, и лицо его теперь выглядело опухшим. Шурочка сперва подумала, он напился чаю на ночь – должен же быть у них в Москве нормальный чай – и проснулся, может, недавно. Но во время неловких объятий учуяла запах коньяка.

Перед сыном Григорий Павлович сел на корточки и долго, удивленно его рассматривал. Гриша смущался этого экзамена и все пытался показать отцу рисунки, которые сделал для него в поезде. Шурочка считала, Григорий Павлович мог бы более восторженно отозваться о подарках от сына. Но в целом лучшего их знакомства она и представить не могла, потому промолчала.

Первым делом они отправились в апартаменты Григория Павловича. Точнее, комнату в бывшей квартире его отца, которую ему великодушно оставили после уплотнения. Поставили вещи, привели себя в порядок, перекусили, а потом Шурочка заявила, что изголодалась по культуре. Они отправились в Третьяковку.

– Калерия умерла через год после вашего отъезда. Это я ее убил, – прошептал Григорий Павлович.

Шурочка вздрогнула, но не двинулась с места, чтобы не разбудить Гришу.

– Петроград закрыли в девятнадцатом году – ни уехать, ни приехать. Перестал поступать сальварсан. Его и раньше возили с перебоями… Она была такой смелой! Из тех людей, что живут во всю мощь и сгорают быстро. Настоящая Новая женщина, пример для многих. Благодаря ей Россия стала одной из первых стран, где женщины смогли голосовать. Хорошо, что она не видит, что голосовать теперь не за кого… Время было такое, я потерял контроль – ненадолго, но этого хватило. Ты знаешь, как я любил Калерию? Но я ее заразил, и я же не смог достать для нее лекарства. Ее смерть на моей совести, Шурочка.

Шурочка вздохнула, расслабилась. Заправила волосы Грише за ушко.

– Забавно, – усмехнулся Григорий Павлович, глядя на сына. – Все-таки ты ее победила. Она взяла от меня смерть, а ты жизнь.

– Я знаю, что такое жить с виной, – ответила она. – Они были для меня самыми близкими людьми, а я даже не похоронила их достойно. Аристарха просто потеряла. Ну как я могла его потерять? А Тамару Аркадьевну… Ох… Григорий, я должна тебе сказать. Я и перед тобой виновата. Я открыла одному человеку тайну твоей системы. Он театром увлекался. За это нам выправил документы. Я теперь вроде как вдова рабочего, из красных, Гриша – сын рабочего.

Григорий Павлович вытащил прямо при ней из внутреннего кармана пиджака маленькую бутылочку и сделал глоток. Потом второй. Запах распространился на весь зал, а он даже не поморщился. Быстро спрятал спиртное.

– Еще одно подтверждение, что моя методика – настоящий монстр, – спокойно сказал Григорий Павлович. – Она помогла стереть меня же из жизни моего сына. Я на тебя не злюсь, если тебя это хоть сколько-то беспокоит. Если они меня убьют, они убьют только мое тело. Но я продолжу жить – моя идея-монстр продолжит жить через того твоего человека, который увлекался театром.

Он помолчал. Сделал еще глоток.

– Я тебе рассказывал, как меня отец юношей отдал в кадетский корпус? Там было так одиноко. Помню: громадное здание, зима, плохо освещенные коридоры, тяжело и скучно. Учиться не хотелось, лежать на кровати не разрешалось. До сих пор ненавижу запах воска на паркете и вкус котлет с макаронами. Скучно было не только кадетам. Один генерал-майор… Видимо, нравилась ему кадетская форма на мальчиках. А на мне она, как назло, особенно хорошо сидела. Я всегда был хорош собой, и за это судьба жестоко меня наказала. Словом… Плохое было место и плохой человек. До сих пор не хочу это вспоминать. Это продолжалось долго, наверное, год. Я дал себе слово никогда больше не возвращаться в армию. Забавно, ведь именно в кадетском корпусе я пристрастился к театру. Сначала это просто была отдушина, потом она превратилась в страсть. На самом деле своей системой я хотел вас уберечь, закалить. Я думал, если те, кого я люблю, пройдут через контролируемое унижение под моим присмотром, то потом никто уже не сможет их обидеть. Я думал, если вынуть актера из замороженного состояния амебы и помочь пройти через главную его боль, то он познает себя, он будет чувствовать глубже, он станет играть лучше. Я хотел сказать новое слово в искусстве, и сначала моя методика работала, как я задумал. Но потом она вышла из-под контроля. Я создал эту систему, чтобы она защитила меня и моих близких от насилия, а мое оружие обернулось против меня самого. Прав был Станиславский – я не должен был лезть в чужие души своими ядовитыми руками… Знаешь, я ведь никому еще об этом не рассказывал, Калерия и та не знала про генерал-майора. Ты одна умеешь так глубоко чувствовать и смело смотреть в глаза даже самому неприглядному. Ты одна можешь меня понять.

«Как он это делает? Потерян, сдался, пьет, говорит ужасные вещи. Но при этом я по-прежнему чувствую себя рядом с ним особенной», – подумала Шурочка, рассматривая его ореховые глаза.

– Может, твоя система меня действительно закалила. Может, без нее я бы не пережила всего этого ада, не вырвалась бы из него. А может, сама бы справилась. Как теперь узнаешь? – сказала Шурочка. – Но, Григорий, ты совсем уж, мне кажется, прибедняешься. Ты режиссер театра, который сегодня считают одним из лучших в стране. Едешь на гастроли в Америку! Не этого ли ты всегда хотел?

– Шурочка, милая, театра в России больше нет! Ты думаешь, я режиссер? Я марионетка! Вынужден во всем подчиняться бездарному комиссару. Монстру, которого я сам же и породил. – Григорий Павлович захохотал.

Гриша пошевелился, но не проснулся.

– Сбылся самый страшный кошмар – я теперь раб безумного кукловода, – продолжил он тише. – Типичный представитель русской интеллигенции: она, сама того не желая, породила чудовище, которое ее уничтожило.

– Ты всегда был зазнайкой, но теперь, по-моему, совсем уж много на себя берешь, – перебила его Шурочка. – Григорий, я хочу пройти прослушивание во МХАТ. Ты поможешь о нем договориться?

– Ты что, меня не слушаешь? – разозлился Григорий Павлович. – Куда ты собралась устраиваться? «Чайку» они ставить больше не будут. Они ставят теперь одни балаганы. Ты вообще знаешь, кто наш новый зритель? Пес! Наш зритель – пес, Шурочка! Солдаты, рабочие, простонародье. Приходят по наряду с фабрики или из роты. Ты перед ними собралась душу обнажать? Это только в «Правде» твоей все хорошо пишут. А на деле Станиславского клеймят реакционером, МХАТ называют правым. Им подавай только аттракционы!

Шурочка вздохнула, посмотрела по сторонам.

– Вот ты. – Шурочка показала Григорию Павловичу на картину «Демон поверженный» Михаила Врубеля.

– Да, – выдохнул он.

– А я не такая, – сказала Шурочка. – Вот я.

Она показала на другой шедевр – «Демон сидящий».

– Он такой же, как моя творческая сущность, – сказала она. – Форма мира преображается под воздействием творческого процесса. А знаешь, что это за процесс? Скорбное созерцание. Если у тебя что-то там не получилось, что-то разрушилось, это не значит, что нужно взять и сдаться. Твоя душевная боль и есть строительный материал для творчества. Творчество – это река боли. Ты ныряешь в нее и плывешь туда, где больнее всего – именно там и находится сокровище. Поднимаешь его и тащишь на поверхность. Вот и еще один кирпичик в твоей роли, или в твоей методике, или картине, или книге. Без боли нет развития, а без развития какой в жизни смысл. Испытания и страдания образуют нашу личную уникальность и наши творения. Нужно только не бояться боли и быть честным с самим собой.

– Я не сдался, – сказал Григорий Павлович. – Послезавтра я уезжаю в Америку и беру с собой тебя и нашего сына. У меня уже есть договоренность о работе в Детройте. Буду заниматься тем, что у меня получается лучше всего – рекламой. Ты можешь поехать только в качестве моей жены, и Гришу я должен усыновить. Это риск, они могут догадаться, что я планирую сбежать и там остаться. Но я уже обо всем условился – идем завтра в двенадцать, на Чистых прудах. Теперь это делают в загсах, а не в церквях. Я сломаю свою методику, покажу ей, что я сильнее, чем она.

– Но как я стану там актрисой, в Америке? Ты же знаешь, как плохо у меня еще с гимназии с языками.

– Актрисой вряд ли. Но и мыть унитазы, как многие сейчас дворянские жены, тебе не придется, это уж я обещаю.

«Ах ты, проклятая сволочь, как я тебя ненавижу, – подумала Шурочка. – Так ты меня и не понял, не разгадал. Но что еще должно произойти, чтобы я все-таки тебя разлюбила? Неужели это проклятие мне на всю жизнь? Кто же меня с тобой так крепко связал там наверху? А главное, за что? Ну что еще я должна сделать, чтобы выучить этот урок?»

Она посмотрела на свои старые туфли, и пол поплыл у нее под ногами. Осторожно разбудила Гришу.

– Ладно, – сказала она. – Пойдем.

Глава 13

Под боком у Шурочки посвистывал заложенным носом теплый худенький Гриша. Двумя октавами ниже вторил храпом с пола Григорий Павлович, который уступил им постель. Она лежала с открытыми глазами и злилась на лунный луч за то, что тот так робко подкрался к окну. На новом месте Шурочке не спалось: ныло все тело, хотелось вертеться, чесаться, укрыться по-другому. Но ничего этого она не делала, опасаясь потревожить сына. Еще и стариковский запах комнатки ночью досаждал особенно сильно, добавлял ощущения беспомощности. Григорий Павлович днем жаловался, что папашин лакей почил уже семь лет назад, но дух его оказался неистребим.

Еще неделю назад она была на краю земли. Теперь лежала в кровати, которая находилась в комнате, в квартире, в доме, в самом центре столицы – всего в квартале от МХАТа. Только будущее было все так же неопределенно. Григорий Павлович сказал, что часть труппы не вернется со Станиславским из Европы и что даже бездарь-комиссар это понимает. Значит, в театре освободятся места для новых артистов. Но что, если ее все равно не возьмут? Она целых пять лет не выходила на сцену.

Когда бежали из Петрограда, она и представить себе не могла большего счастья, чем стать законной женой Григория Павловича. Теперь это замужество означало окончательный крест на мечте всей жизни. Или она станет артисткой с сомнительным будущим на родине, или у ее сына будет полная семья, родной отец и обеспеченная жизнь в Америке. Ну почему, почему она опять должна решать? Причем срочно – Григорий Павлович смог назначить роспись только на завтра. Если она безрассудно выберет Россию, безопаснее не связывать себя замужеством с «буржуем», а остаться липовой вдовой рабочего с теми документами, что добыл Жумат.

Самое главное в жизни – любовь и творчество. Ей пришлось сделать невозможное – помириться в душе с отцом, чтобы получилось выражать себя в искусстве, на сцене. Ради любви она смогла договориться внутри себя даже с матерью – там, у озера Шайтанколь. Но как же выходит, что ей опять приходится выбирать между отцом и матерью в своей душе, между самореализацией и семьей, между творчеством и любовью к сыну? Неужели Шурочка-актриса и Шурочка-мать никак не могут сосуществовать?

Она уже актриса – это поняла давным-давно. Еще в больнице, когда потеряла красивый голос. Родилась артисткой и остается ею всегда, даже когда не выходит на сцену. Но при этом она и часть своего Рода: позади нее мама и папа, а впереди – сын. Это тоже данность, которую не отнять. Неужели Бог мог создать что-то настолько негармоничное? Нет, в это она не верит. Если уж Он существует, значит, должен быть и какой-то способ помирить Шурочку-мать и Шурочку-актрису в душе. Какими же гранями они должны повернуться друг к другу, чтобы мозаика сложилась и она стала цельной, гармоничной личностью – такой, как ее задумал Господь?

Мама и папа друг друга никогда по-настоящему не любили. Интересно, как она такое поняла, если они в этом не признавались не только ей, но и самим себе? Видимо, дети все чувствуют. Значит, и Гриша почувствует, что Григорий Павлович в действительности Шурочку не любит. Что берет их с собой в Америку просто потому, что хочет исполнить долг. Точнее, победить свою методику и тем самым оправдаться, доказать себе, что не такой уж он и плохой человек, не зря топчет землю. Но она никогда не сможет себя уважать, если станет женой человека, который ее не любит, с которым она еще в Каркаралинске пообещала себе окончательно расстаться. Ну а если она выберет сытое существование в Америке, но не жизнь в театре, не свою мечту, то вдвойне не сможет себя уважать.

Получается, цена за эмиграцию и замужество – собственное достоинство. Но не только оно! Раз дети все чувствуют, значит, Гриша поймет, что она себя не ценит, и тоже не будет ее ценить. А какой пример она ему подаст своей жизнью? Дети копируют родителей, а значит, Гриша, когда настанет время, тоже откажется от мечты, выберет путь амебы и не будет верить в себя. Выходит, быть по-настоящему любящей матерью означает остаться в Москве, не выходить за Григория Павловича и пытаться устроиться во МХАТ. Страшная логика!

Каким трудом ей всю жизнь дается вера в себя. Вера в то, что она заслужила право быть артисткой просто потому, что этого хочет. Все по той причине, что она сама, должно быть, никогда не уважала родителей! Детской душой она чувствовала, что они в себя не верят и на самом деле знают: выбрали не тот путь, но продолжают по нему идти и не уважают себя за это. Она отражала как зеркало их отношение к себе, примеряла его, пока этот образ не прилип к ней намертво. Трудно, очень трудно теперь отдирать его по кусочку от настоящей себя.

Аристарх в тифозном бреду наставлял ее, что к родителям нужно относиться смиренно, а не с гордыней. Как гадко признавать, что она всегда была плохой дочерью. В глубине души действительно считала себя сильнее, умнее, лучше их. Иногда у нее все-таки получалось быть верной себе, распутывать сомнения, держаться выбранной дороги, несмотря на все сложности, – и она кичилась тем, что это умела, а они нет.

Шурочка помнила, что так было не всегда. В раннем детстве, еще совсем малышкой, она относилась к родителям с полным смирением. Принимала каждое их слово и действие как данность. Верила им беспрекословно. Когда же начала в ней расти гордыня?

Шурочка вспомнила тот самый момент. Она стояла в углу и плакала. Брат поцарапал новый рояль и все свалил на нее. Он был на десять лет старше и умел врать уже весьма убедительно. Родители поверили ему, а не ей. Они наказали ее. Несправедливо. Именно тогда Шурочка впервые осознала, что родители не боги, они не идеальны и не могут знать всего на свете, а она не во всем может на них положиться. Внутри ее родилась и начала расти гордыня по отношению к маме и папе. Так душа защищалась от внезапно обрушившейся боли.

Шурочка заплакала в постели, обнимая сопящего Гришу. То были слезы о маленькой себе, которая много-много лет назад лишилась родительского покровительства и осталась совсем одна в огромном мире, полном опасностей. Она понимала, что отделение от родителей в юном возрасте неизбежно. Через это проходит каждый. Наверное, даже ее сын уже отделился. Как же тогда быть? Только посочувствовать. Она представила, как обнимает маленькую себя в углу, закрывает от всех бед, дает той девочке опеку, разделяет с ней боль от осознания, что родители не всемогущи.

Но что насчет Бога? Его покровительства она никогда не лишалась. Только забыла о Нем на четверть века. Шурочка увидела, как за спиной у нее, обнимающей маленькую девочку в углу, появился ангел. Он укрыл их обеих мягкими белыми крыльями. Так Шурочка, пронеся одиночество через 25 лет, вновь обрела защиту, на этот раз вечную и незыблемую. Много-много лет в мозаике ее целостности зияла дыра. Но в эту ночь, обретя веру в Бога, Шурочка наконец смогла отбросить гордыню, которой прикрывалась как щитом.

Засыпая, успокоенная Шурочка думала, что раз Бог существует и заботится о ней, значит, Он не просто так дал ей одновременно и одержимость театром, и материнство. Получается, это совместимо, равновесие возможно. Может, одно не разрушает, а, напротив, питает другое? Материнство расширяет спектр чувств, доступных человеку, а чувства она несет на сцену. И наоборот, актерская работа развивает ее личность: она понимает кое-что новое и важное о жизни, чтобы потом в качестве материнской мудрости преподнести сыну. Как-нибудь завтра все сложится, Бог позаботится о ней, ведь она теперь верит себе, Ему и миру.

* * *

Все вокруг выглядело красивым, торжественным, вечным. В пустом зрительном зале МХАТа было так много воздуха. Всем телом чувствовала Шурочка метафизическую мощь этого места. Наслаждалась тихой, прокаленной годами вне искусства грустью.

Они заглянули в театр с Гришей и Григорием Павловичем по дороге в загс. Там договорились встретиться со знакомым, который жил неподалеку, на Чистых прудах, и обещал стать свидетелем регистрации брака. Еще предстояло найти и свидетельницу. Утром во МХАТе была тишина. Актеры только начали собираться на репетицию.

Шурочка тут же узнала человека с прической-гнездом, которого они как-то видели перед премьерой «Маскарада» в Александринском театре. С ним-то Григорий Павлович и условился. Он взял за руку Гришу и направился к знакомому, а Шурочка скользнула в приоткрытую дверь зрительного зала и теперь в одиночестве ощущала радость и тоску от своего здесь присутствия.

Но вскоре чувство единовластного обладания залом нарушилось – в ложе наверху появился он. Суровый, упитанный и хорошо одетый. Только маленький плесневелый штришок на брови выдавал в нем все того же Матюшу. Почему Григорий Павлович не сказал, что он тоже тут работает?

– Ну и где ты была? – строго спросил он.

– Как же я хочу с вами здесь работать!

– А какие проблемы? Как раз сейчас смотрим одну актрису. После нее можно и тебя.

– Неужели так просто? Не верю! – обрадовалась Шурочка.

– Пожалуй, я с тобой даже сам по старой памяти сыграю Треплева.

Они смотрели друг на друга и глупо улыбались. Скрипнула дверь, и в зал вбежал Гриша, обнял маму за ноги. Следом вошел Григорий Павлович. Матюша мгновенно изменился в лице.

– Только я больше не возлюбленная. Я мать, – крикнула ему наверх Шурочка. – Возьму роль Аркадиной.

– Здравствуйте, товарищ комиссар, – процедил Григорий Павлович.

Шурочке показалось, он даже немного поклонился. Гриша на Матюшу почему-то зарычал. Григорий Павлович покраснел от волнения, постарался его успокоить. Виновато попятился и потянул Шурочку за рукав к выходу.

– Здравствуй, товарищ буржуй! Этот мальчик – вылитый ты. Так, значит, она родила тебе сына. Какая благодарная женщина! – сказал Матюша.

– Пойдем, мы опаздываем. Другого шанса не будет, – шепнул Григорий Павлович Шурочке на ухо.

– Долго мне еще любоваться твоей неблагонадежной рожей в моем театре? Или ты соскучился по обыскам и допросам? – спросил Матюша, глядя сверху.

– Ухожу-ухожу, товарищ комиссар. Отплываем уже завтра. Обещаю, вы меня больше не увидите, – сказал Григорий Павлович.

Шурочка в большом волнении смотрела то на одного, то на другого. Взгляд Григория Павловича выглядел умоляющим.

– Иди на грим, ваше высокородие, – властно сказал Матюша и показал на маленькую техническую дверь около сцены.

Шурочка провела в нерешительности всего минуту. Но воздух в зале успел стать густым, душным и горячим.

– Прости и прощай, – сказала она Григорию Павловичу, рванула у него руку расплакавшегося Гриши и побежала с ним в гримерку.

Матюша скрылся за занавесями ложи. Григорий Павлович остался неподвижен, и только крохотная капелька пота скатилась по его виску.

* * *

– Ты хочешь, чтобы я тоже считал его гением, но, прости, я лгать не умею, от его произведений мне претит, – сказал Матюша и тяжелым взглядом ощупал Шурочку от щиколоток до ключиц.

Они были на сцене в прохладных стенах МХАТа. В священном зрительном зале стояла тишина – собралась лишь горстка сотрудников театра, человек с прической-гнездом и ее сын. Только Григорий Павлович бесповоротно ушел, не остался на прослушивание. Сегодня эти люди решат, станет ли она штатной актрисой одной из лучших сцен страны или нет. На секунду ей померещилось, что Матюша не вошел еще в образ из «Чайки». Что это не Треплев разговаривает со своей матерью Аркадиной о ее любовнике, а сам Матюша высказывает Шурочке мнение о Григории Павловиче.

Под его влажным, пробирающим насквозь взглядом она запаниковала. Как он накажет ее за то, что всегда любила Григория Павловича, а не его? Даже обоняние обострилось – уловила едва заметный запах нафталина от Матюшиного костюма.

Начала слизывать противную резиновую помаду с губ, но вовремя остановилась. Нельзя поддаваться страху. Надо собраться. Решается самое важное в жизни. Она должна быть на высоте: полностью обнажиться и чувствовать во всю силу. Если она вложит в реплику страх, то все провалится. Как перестать бояться?

Надо разозлиться! Перед глазами проплыл образ отца и странная его потеря, медведь в их квартире и то, что он хотел с ней сделать. А еще сам Матюша с синюшной бровью. Да, сейчас товарищ комиссар и есть ее главный враг, нельзя перед ним пасовать. Она забарабанила пальцами по столу.

– Это зависть. Людям не талантливым, но с претензиями, ничего больше не остается, как порицать настоящие таланты. Нечего сказать, утешение! – жестко ответила Шурочка Матюше. Точнее, Аркадина – Треплеву.

Матюша залился завистливым смехом:

– Настоящие таланты!

«А он стал хорош. Честен сам с собой, по крайней мере, на сцене», – подумала Шурочка. Она швырнула ему в лицо конец скатанного бинта, который все еще держала в руке. Он тут же перестал улыбаться.

– Я талантливее вас всех, коли на то пошло! – гневно закричал он и сорвал с головы повязку, которую она минуту назад ему наложила. – Вы, рутинеры, захватили первенство в искусстве и считаете законным и настоящим лишь то, что делаете вы сами, а остальное вы гнетете и душите! Не признаю я вас! Не признаю ни тебя, ни его!

Матюша швырнул в Шурочку повязкой. Он посягнул на святое – на ее право быть актрисой. Уж она-то заслужила его, осознанно ступив в реку боли, когда ушла из дома, провалилась в Александринке, заболела дифтерией, потеряла голос, а потом нашла в себе силы оттолкнуться ото дна.

– Декадент! – воскликнула Шурочка и отбросила стул, на который опиралась.

– Отправляйся в свой милый театр и играй там в жалких, бездарных пьесах! – злорадствовал Матюша, почуяв превосходство и идя вслед за ней вокруг стола.

«Жалких и бездарных»? Словно крючок слетел с двери, та распахнулась, и вперед выступила уродливая девочка – часть Шурочкиной личности, с которой она познакомилась в Ярославле. Именно она когда-то самоотверженно колола Григорию Павловичу сальварсан, пока тот встречался с Калерией. Именно ее он сперва испортил, а потом бросил, как только она стала не нужна.

– Никогда я не играла в таких пьесах, – едва удерживая слезы, ответила уродливая девочка Матюше.

Голос ее дрогнул, больше она не могла произнести ни слова. Но другая часть Шурочки тут же вспомнила, что и некрасивую часть своей личности она обещала любить. Что и Григория Павловича отпустила, и себя простила за пережитые унижения.

– Оставь меня! – с достоинством проговорила Шурочка, оберегая в себе уродливую девочку, и тут же разозлилась опять: – Ты и жалкого водевиля написать не в состоянии. Киевский мещанин! Приживал!

– Скряга! – чуть не плюнул ей в лицо Матюша.

Шурочка была уверена, что он как раз вспомнил их разговор в больнице, когда пытался признаться ей в любви, а она отказала ему и говорила потом что-то об отце и о квартире.

Тут из зала раздался вой. Обоих актеров вышибло из ролей, они обернулись в зал. Шурочка сообразила, во‑первых, что воет ее сын, а во‑вторых, что она только что сломала четвертую стену, посмотрев на него. Трудно представить больший провал на сцене, чем разорвать линию роли, разрушить чары, окутавшие зрителей.

– Оборвыш! – заорала Шурочка на малыша Гришу.

Она прорвалась за границу, которую охранял страж ее эмоций, и позволила себе излить всю ненависть, что испытывала к сыну за катастрофу, которую он ей только что устроил. Она не сдерживалась, и он немедленно затих. Зрители оторвали взоры от вывшего только что ребенка и с негодованием посмотрели на Шурочку.

Она успела перевести взгляд с Гриши на Матюшу, который в этом отрывке исполнял роль ее сына. Зрители отвлеклись на мальчика и не заметили обрыва линии роли. Негодование на их лицах сменилось восхищением от игры. Они поверили!

Но облегчение – не то чувство, которое она должна была излучать в тот момент. Подпитывая ненависть к Матюше, она вспомнила свое отношение к войне, когда была медсестрой, и к Каркаралинску, когда была никем. Не выдержав тяжести ее взгляда, Матюша сел на корточки и тихо заплакал как маленький мальчик.

– Ничтожество! – с отвращением бросила ему сверху Шурочка.

Прошлась в волнении по сцене, попила воды, обтерла лицо салфеткой. Она все еще была очень зла на него. Вспомнила, как несвоевременно Гриша родился в далеком Каркаралинске, и как он всю ее разорвал на части, когда лез из нее. Но помириться все-таки было надо – он ее сын, и с этим ничего не сделаешь.

– Не плачь. Не нужно плакать, – процедила она, стоя к Матюше спиной и скрестив руки на груди.

Поток ассоциаций захватил ее, и она продолжила вспоминать. Как потеряла тело Аристарха, как неправильно похоронила Тамару Аркадьевну, как ее сын заболел от голода, потому что она была ему плохой матерью и недостаточно его любила. Но благородная баксы пожертвовала волшебную силу, и они съели ее волчицу и даже не сказали спасибо. Шурочка не могла больше держать слезы. Она бросилась к Матюше, села рядом, обняла его.

– Не надо… Милое мое дитя, прости… Прости свою грешную мать. Прости меня несчастную, – шептала она, целуя его в лоб, в щеки, в голову, в шрам на брови.

Они успели стать одним целым за время, что разыгрывали короткий отрывок на сцене. Теперь Матюша был совсем близко, и он смотрел на нее в упор властным, удушливым, совсем не сыновьим взглядом. Он вышел из роли и снова стал самим собой.

Но зрители этого не заметили. Раздались раскаты аплодисментов. Безумие! Буря звуков. Шурочка видела, что им рукоплескали со слезами на глазах, и с гордостью осознавала, что смогла тронуть сердца коллег. Она различила даже голосок сына в буре звуков, он кричал маме «браво».

Внезапно техник зачем-то направил столп света на сцену – Шурочка будто ослепла и тут же вспомнила свою мечту, которую она давным-давно озвучила Тамаре Аркадьевне в театральном агентстве. Та над ней посмеялась, а ведь – странно признать – мечта-то сбылась. Все части личности Шурочки собрались вместе как мозаика, чтобы сыграть эту сцену, и она уже без подтверждения коллег чувствовала, что справилась. Была на высоте. Победила!

– Вижу, Александра Николаевна, все в восторге от нашей игры. Что ж, экзамен в лучший театр страны вы выдержали. Осталась одна формальность – пройдемте в мой кабинет, – шепнул ей Матюша, скользнув губами по ее уху.

* * *

Шурочка вихрем ворвалась в кабинет театрального комиссара, захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и захохотала, высоко запрокинув голову. Аромат дорогого заграничного мужского парфюма выдавил из помещения все прочие запахи. Матюша уже сидел за столом, положив на него ноги. Его сценические сапоги лежали на папке «Дело № 34. Рахманов Григорий Павлович». Звучно чавкая, Матюша жрал большое красное яблоко. По подбородку тек сок. Он подмигнул Шурочке с видом заговорщика:

– Ну что, подруженька моя, браво! Стоили все тягости прошлой жизни такой сцены, а? Я прочитал на лицах всех тех прихлебателей, что они почтут за честь принять тебя в труппу.

Шурочка – счастливая, разгоряченная – рассматривала Матюшу и советскую роскошь его кабинета, будто ничего не слыша.

– Но комиссар для того и поставлен над ними, чтобы, обладая железной волей, решать все неудобные вопросы. Несмотря на твои профессиональные навыки, такой вопрос по тебе все-таки есть. – Он сделал театральную паузу.

Шурочка все еще улыбалась, но как-то неуверенно.

– Да-да, твой голос, подруженька. Дифтерия все-таки сделала свое дело, а за те годы, что мы не виделись, он стал еще более тихим и хриплым. Как прикажешь тебя услышать из задних рядов? Наш новый зритель – человек рабочий. Он приходит в театр по разнарядке после завода – уже уставший. Не расслышит чего-нибудь, потеряет нить истории – и вот из-за тебя для него зря потеряны драгоценные часы отдыха.

Шурочка уставилась на Матюшу не мигая.

– Да расслабься ты. Попроще лицо. Неужели думаешь, что моей власти мало, чтобы решить такую пустяковину? Комиссар не страшится брать на себя ответственность за других людей. Я могу позаботиться о тебе и твоем сыне. Но сперва я хочу убедиться, что твое горло все-таки не безнадежно. Запри-ка дверь на ключ и подойди ближе.

Матюша снял ноги со стола, оставив на деле Григория Павловича грязную полосу от подошвы и яблочный огрызок. Широко расставил колени, заложил руки за голову и откинулся в комиссарском кресле.

Шурочка не могла шелохнуться. В груди будто сжался какой-то зверек. Неужели он действительно заставит ее это сделать? Но ничего ведь, на самом деле, сложного – почистит потом зубы и будет жить дальше. Зато у нее появится работа мечты, а у сына пища, кров и защита. Матюша даже симпатичный, пусть и не в ее вкусе. Другое дело, если она согласится, то очень скоро забудет, почему на самом деле ее взяли в театр – из-за таланта или по какой-то другой причине.

Столько лет шаг за шагом она восстанавливала свое достоинство. И вот Матюша предлагает ей оплатить им исполнение главного желания в жизни. Может, это равноценная сделка? Но достоинство и есть тот самый внутренний стержень, без которого немыслимы ни цельность, ни творчество, ни любовь. Если она отдаст его Матюше, то станет его служанкой. Ее родной отец всю жизнь был рабом чьих-то представлений о том, что такое успешная жизнь. Он стремился жить в соответствии с этими принципами, не желая даже познакомиться с истинными потребностями своей личности. Оттого всю жизнь и был несчастен.

Самые страшные муки в жизни Шурочка вынесла на той войне внутри себя, в которой желания ее сердца сражались с наставлениями родителей и общества. Сколько частиц своей личности она годами проклинала из-за того, что была рабой тех наставлений. Но теперь, когда она вкусила внутренней свободы и ощущения цельности, когда все части не сражаются друг с другом, а работают сообща на одну общую миссию, она больше не готова расстаться со своим достоинством, внутренним стержнем ее существа. Это ведь ее главный капитал!

Обладая этой ценностью, она теперь гораздо лучше понимала, чего хочет, а чего нет. Насиловать себя, ломать в угоду другим она точно больше не станет. Если за мечту нужно заплатить собственным достоинством, то мечта эта будет тут же втоптана в грязь. Она не получит никакого удовольствия от ее достижения, а значит, и смысла в таком обмене нет. Да, раньше она боялась чиновника-отца, но это не повод теперь бояться чиновника-Матюшу.

Так вот что значит верить в себя и в Бога. Когда тебе кинули кость, отказаться от нее, потому что достойна лучшего. Не имея гарантий и доказательств, верить, что Бог позаботится о тебе, найдет способ исполнить мечту, не забирая взамен достоинство и свободу.

– Да не стой ты как вкопанная, – нетерпеливо сказал Матюша, порылся в ящике стола, достал какую-то бумагу и стал писать. – Смотри, я уже начал заполнять твой бланк о приеме на работу. Иди сюда и поставь свою подпись.

Шурочка посмотрела на него из-под ресниц, лукаво улыбнулась и принялась сантиметр за сантиметром приподнимать тяжелую юбку. Довольный Матюша снова откинулся в кресле. Когда из-под юбки показались кружевные панталоны и она запустила в них руку, он не смог сдержать сдавленного «ох». Сразу после этого Шурочка резко направилась к его столу и хлопнула рукой по своему бланку. На нем отпечаталась пятерня, вымазанная менструальной кровью. Она схватила этот бланк и сунула Матюше под нос:

– Вот тебе моя подпись!

– Да ты просто шут, Шурочка! – Он вскочил, опрокинув кресло.

Матюша занес руку, чтобы ударить, но дверь кабинета распахнулась, и с криком «мама!» ворвался Гриша. Мальчик, не раздумывая, бросился на врага и зубами вцепился в его бровь.

Началась возня, крики, рыки. Наконец Матюша стряхнул с себя ребенка. Малыша подхватила мать.

– Забирай своего волчонка и проваливай, буржуйское ты отродье! Уж я позабочусь, чтобы тебя не взяли ни в один советский театр, – завопил Матюша.

– Вряд ли ты сможешь долго об этом заботиться. В стране победившей революции революционерам места нет, – ответила Шурочка, взяла за руку окровавленного ребенка и гордо направилась к выходу.

Она услышала звук рвущейся бумаги, но не обернулась. Это Матюша испортил, скомкал и щелчком пульнул ей в спину бланк.

* * *

Шурочка открыла флакончик с чьей-то «Красной Москвой», смочила ею марлю и принялась оттирать запекшуюся кровь на лице Гриши, кое-где колупая ногтем. Хозяйка духов могла зайти в гримерку в любую минуту, и ватное облачко сильного аромата тут же выдало бы Шурочкину кражу, но ей было до тошноты все равно.

Главное, что никаких ран у мальчика не обнаружилось. Оказалось, когда он укусил Матюшу, у него выпал первый молочный зуб – вот откуда было столько крови.

– Всего один? Я думал, у меня все зубы выпали! – преувеличенно шамкая, сказал гордый Гриша.

Они были совсем одни в пустой гримерке с несколькими туалетными столиками. На одном стояли цветы. На полу рядом с другим – корзина с яблоками и какой-то открыткой. Это было очень похоже на мечту, которую она когда-то описывала Тамаре Аркадьевне. Только все оказалось чужим, досталось не ей. На третьем гримерном столике красовалась вазочка с конфетами «Раковые шейки». Шурочка протянула одну сыну, а другую бесстыдно сунула себе в рот.

«Застукают – ну и пусть! Что теперь с меня взять? Я уже отдала самое дорогое. Тогда, у озера Шайтанколь я выбрала сына, а театр принесла в жертву. Но даже знай я тогда, что все взаправду, сделала бы это снова», – подумала она.

В гримерку постучали. Шурочка поспешно проглотила конфету и закашлялась. Дверь открылась. Вошел тот самый человек с прической-гнездом, который должен был стать свидетелем на их с Григорием Павловичем свадьбе. Как же он был некстати.

– Привет, дядя Сережа, – бросился к нему Гриша.

– Простите, наверное, сейчас не лучший момент… – сказала Шурочка.

Глаза ее были красными, еще полными слез от кашля. Она всем видом показывала, что хочет как можно скорее остаться одна.

– Я на пару слов, – делая вид или действительно не понимая, что он лишний, ответил дядя Сережа. – Григорий мне шепнул перед уходом: я вырастил из нее хорошую актрису. Он, конечно, никогда не отличался скромностью… Но я остался на ваше прослушивание. И хочу выразить свое восхищение. Ваша игра врачует душу. Я плакал, не стесняясь, когда вы были на сцене. Глубокое потрясение, очищающее от разного внутреннего хлама и тем самым возвышающее. Настоящий катарсис по Аристотелю. Я оставил в том зале часть своей грусти и буду меньше горевать в ближайшей повседневной жизни.

Гриша, стараясь наделать побольше шума, переходил от одного гримерного столика к другому, совершая магические пассы над лампами и шепча колдовские заклинания. Но никто на него не смотрел.

– Боюсь, обстоятельства таковы, что я уже никогда не выйду на театральную сцену, – сказала Шурочка и многозначительно посмотрела вверх – туда, где находился кабинет Матюши.

Дядя Сережа весело цыкнул:

– Да бог с ним, с театром. Идите в кино!

В Шурочкином взгляде блеснула надежда, но тут же потухла.

– Да куда мне. У меня голос хриплый, тихий.

Дядя Сережа беззвучно рассмеялся, раскрывая и закрывая рот, словно рыба. Гнездо при этом прыгало у него на голове.

– Кино-то пока немое, – сказал он.

Шурочка все равно не знала, как реагировать. Она сделала вид, что внимательно наблюдает за тем, как Гриша играет с лампами на гримерных столиках. Мальчик включал одну за другой и как-то странно выворачивал. Она не собиралась его ругать. В помещении становилось все светлее и светлее.

– Я начинаю снимать фильм «Броненосец “Потемкин”». У меня там есть и женские персонажи. Одна роль идеально подходит вашему типажу, – сказал дядя Сережа.

Шурочка вскочила со стула и в большом волнении вышла в центр комнаты.

– Так вы режиссер?

– Простите, я должен был сразу… Режиссер Сергей Эйзенштейн.

Шурочка выдохнула всей грудью:

– Но я всю жизнь считала себя артисткой театра!

– Театр прекрасен! – улыбнулся он. – Тем, что мимолетен. Зато кино – новый способ остаться в вечности. Как литература. Это наш ответ смерти, которая в последние годы бродит совсем уже близко.

Шурочка не смогла сдержать радости:

– Я буду счастлива стать актрисой вашего кино. Мне нравится такой ответ смерти. Хотя я рада, что он не единственно возможный.

Она с любовью взглянула на Гришу, а он только этого и дожидался.

– Мама, я тебя вижу! Я вижу твою тень! – закричал он.

Только теперь она заметила, что все лампы под разными углами он направил прямо на нее. Вокруг Шурочки образовалось множество ее собственных теней – она словно стояла в центре цветка лотоса и откуда-то знала наперед, что Матюша сдержит обещание и не допустит ее ни в один советский театр. Зато премьера «Броненосца “Потемкина”» пройдет в Большом театре – и таким образом не тело Шурочки, но сама ее артистическая сущность все-таки будет, как она всю жизнь мечтала, блистать на лучшей сцене страны.

– Да у вас растет художник по свету! – Голос дяди Сережи Эйзенштейна вернул ее обратно в гримерную.

Так вот кем он стал, вобрав в себя волшебную силу баксы и соединив ее со своим изначальным художественным дарованием, – тем, кто умеет видеть глубину на плоскости. Гриша и баксы будто стали единым целым после того, как старушка прошла через главный свой страх – стать бесполезной, отдав самое ценное, что у нее было, а мальчик согласился принять эту ее бесценную жертву – любовь. Шурочка с гордостью посмотрела на сына:

– Слава богу, теперь и я вижу свою Тень.

Москва – Поречье, 2015–2022

Благодарности

Благодарю моего бывшего мужа Анатолия Кравченко за то, что неустанно поддерживал меня в течение всех семи лет, что я писала этот роман.

Благодарю моего друга, писателя Ярослава Жаворонкова за то, что стал моим книжным продюсером. Первым прочитал и отредактировал роман, давал бесценные советы и помогал в течение трех лет моего тернистого пути к публикации. За то, что познакомил с замечательным редактором Кариной Буяновой.

Благодарю ведущего редактора современной российской прозы «Эксмо» Карину Буянову за особый подход к работе – одновременно профессиональный и душевный. За то, что поверила в меня и мой текст. За то, что терпеливо и подробно отвечала на мои многочисленные вопросы все время нашей совместной работы и делала для нашей книги все лучшее (и даже больше).

Благодарю Марину Степнову за то, что согласилась принять меня в ученики, а потом одной из первых прочитала роман, дала потрясающий отзыв и поддерживала на пути к мечте.

Благодарю начальника отдела женской сентиментальной и остросюжетной литературы издательства «Эксмо» Инну Корниенко за то, что поверила в мой текст и помогала устроить его судьбу наилучшим образом.

Благодарю контент-продюсера аудиоиздательства «Вимбо» Анну Рябчикову за то, что разглядела в моей еще не дописанной рукописи нечто ценное и пригласила на первый в моей жизни литературный питчинг – на ярмарке «Красная площадь». За то, что стала одной из первых читательниц романа, воодушевляла меня в минуты отчаяния на пути к публикации и давала очень ценные советы по книжному продюсированию.

Благодарю руководителя группы девелопмента оригинального контента «Плюс Студии» Светлану Сухову за внимание к моей истории, а также регулярные аудиенции и наставления, которые очень помогли мне разобраться в индустрии.

Благодарю заместителя главного редактора «Редакции Елены Шубиной» Веронику Дмитриеву за веру в мой роман и деликатные советы по корректировке структуры и стилистики текста, которые помогли сделать его гораздо лучше.

Благодарю моих первых читателей Марию Ко– жевникову, Александру Иванову, Анастасию Феок– тистову, а также моих наставников Анну Козло– ву и Наталью Ломыкину за помощь, советы и от– зывы.

Благодарю режиссера Ламару Согомонян за интерес к моей истории и подробное обсуждение ее со своими учениками, а главное, со мной.

Благодарю продюсеров Катерину Михайлову, Юлию Мишкинене, Ольгу Куренкову, Марусю Трубникову, Светлану Гордееву, Юлию Клименко, редакторов Марину Лебедеву, Максима Бударина, главного редактора «АстрельСПб» Александра Прокоповича, исполнительного директора онлайн-проектов CWS Екатерину Владимирову за советы и поддержку.

Благодарю заместителя председателя правления Kazakh Tourism Даниеля Сержанулы, а также Каната Сагнаева, Даурена Раптаева, Яну Пфау, Максима Селезнева, Юлию Шандуренко, Алену Кариус, актрису Елену Литвинову, психотерапевта Андрея Юдина и мою лучшую подругу Дарью Дробот за помощь в сборе материала для романа.

Благодарю маму и папу за то, что привили любовь и уважение к литературе.

Благодарю моего супруга Евгения Черепова за то, что поддерживал в течение волнительного периода подготовки этого издания к печати.

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Content

Ольга Чередниченко
Окаянные гастроли

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть 2

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть 3

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть 4

Глава 12

Глава 13

Благодарности