Елена Михалёва

Красный кардинал

© Михалёва Е.А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Моему сыну Славе посвящается.

Ты – моя главная Муза.

От автора

Глава 1

Начинать учебный год с праздника – великое благо. Да и возвращаться с летних каникул в стены института, зная, что в первый же день занятий намечается бал, легко и приятно.

А всё дело в том, что младшей дочери князя Куракина, прелестной Верочке, пророчили получение золотого шифра. Его сиятельство дочкой страшно гордился. И без того щедрый меценат, Куракин добился официального разрешения и организовал бал по случаю начала учёбы. Якобы ради всех старших смолянок и их трудолюбивых классных дам. Но Варя отлично понимала, что благодарить нужно лишь Веру и её папеньку, который изо всех сил старался устроить будущее дочери наилучшим образом.

Сама Варвара Воронцова с Верой Куракиной прежде общалась мало из-за разницы в возрасте: Варя училась в Смольном последний год, Куракина же, будучи младше, только теперь сменила голубое платье на белое. Оттого и не было поводов для зарождения дружбы между ними. «Голубые» институтки причиняли более всех хлопот. Они придумывали обидные прозвища младшим «кофейным» девочкам, подначивали старших «белых» воспитанниц и донимали классных дам всяческими глупостями. Но стоило им перейти на следующую ступень обучения, как несносный нрав улетучивался, словно испарившаяся в жару вода. У «белых» смолянок интерес был один – являть собой образец для подражания. А в идеале ещё и выпуститься с отличием, получив золотой шифр из рук самой императрицы. Верочка Куракина стремилась к тому всей душой. Чтобы не разочаровывать папеньку, судя по всему. Варвара Воронцова за честолюбие никого не осуждала, хоть сама ничего подобного не демонстрировала никогда.

Отсюда и устроился бал, как по мановению волшебной палочки крёстной феи из сказки. Князь Куракин не пожалел средств и связей, чтобы собрать в своём доме под благовидным предлогом всю «золотую молодёжь» Петербурга не только из Смольного, но и из прочих институтов, университетов и военных училищ. Негласной звездою вечера обозначилась белокурая Верочка Куракина, но и прочие институтки были взволнованы не менее по дороге в дом князя.

Варя сочла, что «дом» – это вопиющее преуменьшение, призванное обратить на себя внимание наиболее банальным образом. Особняк Куракиных, горделиво возвышавшийся на берегу полноводной Невы, следовало величать не иначе как дворцом. Помпезное небесно-голубое здание с белоснежными колоннами, ажурными барельефами, высокими окнами и золочёными статуями напоминало работу Растрелли или же искусную стилизацию под его труды.

Дом князя раскинул свои громадные флигели по обе стороны от главного здания, будто крыльями стремился обнять мутноватую Неву. Река, напитанная обильными августовскими дождями, билась о закованные в гранит берега. К счастью, первое сентября смилостивилось ясной погодой. Осень дарила последние крохи тепла, обещая ласковое бабье лето, вслед за которым неизбежно настанет стылая петербургская хмарь. В том крылся ещё один повод для радости – девушкам позволили надеть летние бальные платья.

Белыми лебёдушками они чувствовали себя, когда высыпали из подъехавших к дому Куракина экипажей. Их кипенные матовые платья с короткими рукавами выглядели совершенно одинаково: бальное декольте открывало шею и верхнюю часть груди спереди, а сзади – обнажало часть спины и нежных плеч. На руках у каждой красовались лайковые перчатки до середины локтя. Волосы были завиты и уложены в одинаковые причёски.

Никаких лент, кружев или украшений девушкам не позволили. Исключение сделали лишь для вееров. По обыкновению, смолянки брали на балы одинаковые белые веера, но к Куракину им разрешили взять любой свой неяркий бальный веер приличного вида. Оттого теперь они и тихо хвастались друг перед другом, раскрывая веера как бы невзначай и улыбаясь.

– Вы видели веер Софии Владимировны? На нём вышиты премиленькие колибри.

– Charmant![1]

– А у Додо на веере розовые пионы.

– Не слишком ли ярко?

– Pas du tout[2]. Они очень нежные.

– А у вас что, Варвара Николаевна?

Варя развернула свой бледно-голубой веер, демонстрируя вышитый перламутровыми нитками рисунок.

– Пальмовые листья. – Она улыбнулась подругам. – Мне его из Парижа привезла тётя.

– Прелесть.

– Merci[3], – ответила Варя, отворачиваясь, чтобы получше рассмотреть дом Куракиных.

Она сама от нечего делать ещё в дороге изучила веера подруг, поэтому весь этот обмен любезностями её мало волновал. У всех смолянок были примерно одинаковые веера: нежно-розовые или лимонно-жёлтые, изображавшие птиц и цветы и украшенные ажурным кружевом. Голубые оказались лишь у неё и у Эмилии Драйер. Но, в отличие от Вариного, на веере Эмилии Карловны красовались вышитые белым птичьи пёрышки. Ничего вопиюще-скандального или чрезмерно яркого.

Классные дамы со свойственной им строгостью пресекли болтовню воспитанниц и, построив их парами, повели ко входу во дворец, где двое швейцаров в парадных ливреях из пламенно-красного сукна, расшитого золотыми галунами, распахнули перед ними тяжёлые створки дверей. Вид у обоих слуг был столь торжественный, словно принимали государя, а не юных институток. Впрочем, Варя сочла, что это сравнение недалеко от истины, ведь с ними прибыла и Вера Куракина, ради которой её папенька и расстарался.

– Милости просим, дорогие дамы! Вас ожидают, пожалуйте! – поприветствовал один из швейцаров, а сам разулыбался наиболее тёплым образом. Он пошёл следом за девушками: – Проходите. Вот тут можно прихорошиться, а ежели нужно уединения, за той дверью у нас гардероб. Там для вас специально будуар устроили, милые барышни. Не стесняйтесь.

Белые лебёдушки парами вплыли в прохладное помещение, где вдоль стен между колонн на одинаковом расстоянии висели громадные зеркала в резных рамах тёмного дерева. Эти зеркала создавали своими отражениями бесконечный лабиринт коридоров – иллюзорное пространство, в котором, кажется, можно затеряться средь таких же молочных юных дев, похожих друг на друга, будто сёстры.

Девушки остановились перед зеркалами. Они разглядывали не только себя со всех сторон, но и своих подруг, чтобы убедиться, что все они выглядят идеально и достойны громкого имени Смольного института.

Варя едва мазнула взглядом по собственному отражению: там ничего интересного. Всё в точности, как и перед выездом, а если бы её бальный наряд помялся или густые пепельно-рыжие волосы выбились из причёски, сердобольные подружки уже наверняка сообщили бы ей. Варвару более заинтересовала окружающая обстановка.

На высоких покатых потолках красовалась роспись, изображавшая пухлощёких ангелочков среди кучерявых облаков. Рисунок спускался к витым колоннам, у подножия которых стояли массивные вазоны с цветами. Резные узоры, белый камень и золотые вензеля создавали ощущение праздника. Всё сверкало богатством и роскошью, а натёртый воском паркет был таким скользким, что с непривычки можно растянуться, не дойдя до беломраморной лестницы на второй этаж.

У нижних ступеней девушек уже ожидал третий швейцар – высокий, молодцеватый и строгий, точно генерал на плацу. Он поприветствовал смолянок учтивым поклоном и сообщил, что сопроводит их в бальную залу.

Белые лебёдушки, влекомые томительным предвкушением чего-то совершенно волшебного, всё так же парами под неусыпным надзором классных дам поднялись на второй этаж и прошествовали к раскрытым дверям праздничного зала, из которого лилась чарующая мелодия виолончели.

Здесь горели электрические лампочки в громадных хрустальных люстрах под потолком. Их свет бился о кристаллы подвесок и ложился радужными бликами на танцующие пары, юные и свежие, точно цветы.

Гостей к этому часу внутри собралось прилично. Сплошь выдающиеся воспитанники лучших учебных заведений Петербурга (либо самые благородные представители русской аристократии). Юные девушки в скромных платьях стояли либо сидели на бархатных стульях вдоль стен. За их спинами зоркими коршунами занимали места классные дамы и компаньонки. Студенты университетов в лучших костюмах прохаживались меж ними, отыскивая родственниц и приветствуя друг друга. Но более всех выделялись юнкера в парадных униформах военных училищ. Все они статью и выправкой разительно отличались от прочих юношей. Они казались настоящими красавцами, старались выглядеть старше своих лет и тщательно ухаживали за первыми усами (у некоторых – весьма смешными, как почудилось Варе). Юнкера бросали на институток заинтересованные взгляды, но в большинстве своём приглашать на танец незнакомых барышень стеснялись.

Тем временем к смолянкам навстречу вышел хозяин дома, при полном параде и увешанный наградами. Сам Александр Петрович Куракин продемонстрировал во сто крат раздутое радушие. Он поцеловал руки каждой классной даме, запечатлел отеческий поцелуй на щеке зардевшейся Верочки и рассыпался в комплиментах по отношению к прочим девушкам. Разумеется, не поимённо, а своего рода оптовым образом.

Варя ответила вежливой улыбкой и лёгким реверансом. Гостеприимные распинательства князя она выслушала вполуха, пока он провожал смолянок к специально отведённым для них местам.

Бальная зала поражала как своим размахом, так и общим изяществом убранства. Тяжёлые бархатные портьеры вишнёвого цвета, украшенные золотыми кистями, подчёркивали размеры громадных окон, сквозь которые лился мягкий вечерний свет. Электрические же люстры освещали всё пространство равномерно. Казалось, некоторые светильники висят специально так, чтобы подсвечивать узоры капителей и лепнину под потолком. Вдоль стен тянулись колонны. Меж двумя из них расположились музыканты и хор. Между остальными стояли столы с лёгкими закусками или же устроены были места для посиделок с мягкими стульями в два-три ряда, будто в театре. Всё празднично, ярко, пёстро. А дальняя стена зала и вовсе представляла собой громадное, в полтора человеческих роста зеркало в золочёной раме, такое вычурное и помпезное, что весь зал в нём отражался, становясь зрительно ещё больше и богаче.

Девушки, внезапно оробевшие от нахлынувших впечатлений, скромно опускали глаза. Они устроились на мягких бархатных стульях в отведённом для них уголке, пока классные дамы обменивались вежливостями с хозяином бала.

– Вот бы влюбиться, – мечтательно прошептала Мариночка Быстрова, дочь статского советника.

– В кого только, Марина Ивановна? – снисходительно вздохнула Анна Шагарова, дочка капитана лейб-гвардии. – Не на кого и взглянуть.

– И вправду не на кого, – хихикнула её сестра Наденька, а сама стрельнула глазками в сторону проходивших мимо студентов.

– Не будьте скучны, девочки. – Марина взмахнула лимонно-жёлтым веером, который чудесно подходил к её тёмно-каштановым кудрям. – Прошлый год был сложным. Лето выдалось страшным. – Она перекрестилась. – А этот последний год учёбы не обещает нам ничего, кроме муторной тоски. Когда же ещё влюбиться, если не теперь? Ощутить юность и лёгкость первых нежных чувств. Pas vrai, Émilie?[4]

Эмилия Карловна, горящая румянцем, запоздало кивнула. Её взгляд был прикован к танцующим парам.

– Видите, дамы, Эмили мои мысли не только разделяет, но уже высматривает, на кого бы положить глаз, – шепнула Марина.

Девушки тихо рассмеялись, за что немедля заработали укоризненный взгляд от классной дамы.

Марья Андреевна Ирецкая невыносимым нравом не отличалась, но на подобных мероприятиях бывала с воспитанницами требовательнее, чем иной капитан со своими кадетами. Их драгоценная воспитательница снискала в классе не только безоговорочное уважение, но и особо тёплую привязанность, схожую с искренней любовью.

Марье Андреевне едва миновало пятьдесят в прошлом году. Была она росту невысокого, имела большие выразительные глаза оливкового цвета, миниатюрный, чуть загнутый по-орлиному нос и густые брови, отчего составляла некое сходство с совой, которое лишь усиливалось, когда Ирецкая хмурилась или в осуждении поджимала губы. За её холодной и сухой внешностью застёгнутой на все пуговицы учительницы скрывалась искренняя терпеливая личность. На Варвару Воронцову это терпение распространялось весьма часто. На то были причины, о которых на балу думать совершенно не хотелось.

– А что же вы, Варвара Николаевна, вовсе нашего настроя не разделяете? – вопрос Анны Шагаровой застал Варю врасплох. Особенно из-за того, что одноклассницы в их узком кружке мигом повернули к ней головы.

Варя, сидевшая на стуле с прямой спиной, кажется, выпрямилась ещё ровнее под их любопытными взорами. Она неторопливо расправила подол платья на коленях и одарила подруг снисходительной улыбкой, которая получалась у неё превосходно.

– Mon Dieu[5]. Вздор всё это, – ответила Варвара тихо, чтобы не привлекать внимания классных дам или других смолянок, занятых собственными беседами. – Все эти балы, адюльтеры и роскошества есть не что иное, как праздное баловство. Глупости, призванные потешить гордыню. Но глупости, не спорю, приятные, оттого и столь почитаемые в обществе. Поэтому, думаю, даже спустя сто, двести или тысячу лет подобные развлечения из моды не выйдут. Нам остаётся лишь смиренно принимать их. И следить за тем, чтобы перчатки не запачкались.

Она говорила мягко, без тени недовольства. Как говорила всегда.

Надя и Аня переглянулись и захихикали, прикрывшись веерами. Они нашли речь Воронцовой уморительной. А Марина Быстрова лишь разочарованно вздохнула.

– Не будьте скучны, как древняя старуха, Варвара Николаевна, – прошептала она, качая головой.

– Я говорю не ради того, чтобы позудеть. – Варя опустила глаза на веер, лежащий на коленях. – Мы празднуем начало учебного года, будто ничего и не случилось в институте минувшим летом…

– Несмотря на все трагедии, тяготы и мрачные слухи, полагается держать лицо, – беззлобно перебила её Марина. – Нужно отвлекаться. Отдыхать. Жить дальше, в конце концов. Нам всем. Оттого, полагаю, нас и позвали. Чтобы поддержать, – она понизила голос, – а не только ради одной лишь Верочки Куракиной с её дебютом в «белом» классе.

– И вам не помешало бы последовать нашему примеру, – громким шёпотом добавила Наденька, пряча лицо за пудрово-розовым веером. – А то никому не будете нужны с вашими занудными книжками и новомодными заграничными журналами про науку.

– Мужчины вообще не любят женщин умнее себя, – вторила сестре Анна.

Шагаровы переглянулись.

Обе русоволосые, сероглазые и невысокие, они могли бы сойти за близняшек-балерин, если не знать, что девочки – погодки. В институт их отдали вместе, потому что младшая Наденька плакала без Ани так, что ничем не унять. Родители сжалились. Сёстры Шагаровы выросли похожими во всём, кроме некоторых особенностей, которые Варя замечала за ними с первых дней в Смольном. Анна была увереннее в себе и рассудительнее, а Наденька – веселее и шумнее, более склонна к слезам и беспокойному сну, но в то же время добрее сестры в житейских вопросах.

Вот и теперь на замечание о мужчинах Надя не преминула ответить:

– Где же ты нашла тут мужчин, милая сестрица, средь этой юной зелени?

– Да хоть бы и зелени, – Аня слегка качнула головой. – Наша Варенька всё равно не пойдёт танцевать ни с кем, кто бы её ни позвал, наперекор нам. Скажет, что это глупости.

– Полно вам. – Варя округлила глаза, заметив очередной строгий взгляд классной дамы, обращённый в их сторону, и одними губами произнесла: – Влетит.

Девушки обменялись тёплыми взглядами, похихикали промеж собой, да и затихли, приняв вид столь благовоспитанный и важный, что Варя почти не сомневалась: таких гордых птиц ни один юноша не пригласит на танец – постесняется.

Однако же, стоило князю Куракину отойти, чтобы поприветствовать новых гостей, а классным дамам занять свои места, всё переменилось. К ним начали подходить молодые люди, чтобы засвидетельствовать почтение, поприветствовать родственницу или знакомую и быть представленным остальным дамам.

Не прошло и десяти минут, как первую смолянку пригласил на танец её кузен. За ним последовала ещё пара приглашений. А затем адъютант громко объявил:

– Полонез!

И кавалеры принялись приглашать дам более оживлённо.

Незнакомый юнкер предложил танец пунцовой от смущения Эмилии Карловне. Та бросила растерянный взгляд на классную даму, и когда Марья Андреевна едва заметно кивнула, Эмили подала крошечную ручку юноше и позволила себя увести.

Подошли двое студентов, чтобы пригласить Софию Владимировну и Евдокию Аркадьевну. Следом какой-то особенно отчаянный дворянин забрал на танец княжну Куракину, не побоявшись её отца.

Варя, гадавшая, кто же обрадует вниманием трепещущую от волнения Марину, от нечего делать раскрыла голубой веер и принялась обмахиваться, чтобы чем-то себя занять. Она ожидала насладиться созерцанием полонеза в исполнении одноклассниц.

А затем случилось вовсе непредвиденное событие.

Проходивший мимо юнкер вдруг остановился прямо перед её стулом, загородив вид на бальную залу.

– Позвольте просить вас на танец, – обратился он к Варе, поклонившись.

Варвара медленно подняла на него глаза, чтобы без спешки убедиться, что он разговаривает именно с ней.

Ошибки не было.

Юнкер, высокий и чернобровый, глядел на неё с премилой улыбкой. Варя отметила маленькую ямочку на гладко выбритом подбородке, отсутствие каких бы то ни было глупых усов (или намёков на таковые), а ещё тёплые светло-карие глаза с золотистыми крапинками, глубоко посаженные и проницательные. Его тёмные волосы были зачёсаны назад и густо напомажены, чтобы удержать их в порядке, отчего от юноши тонко пахло лимоном.

Варя моргнула, но кавалер никуда не исчез. Не привиделся ей.

Он подал ей раскрытую руку в белой лайковой перчатке. Улыбнулся смелее. Слегка приподнял брови.

Что-то неуловимо волнующее таилось в его резковатых чертах лица и прямом носе, как у греческой статуи античного героя. В широком развороте плеч и слегка лукавом взгляде. Во всём его облике, заставившем одним своим появлением умолкнуть всех смолянок разом.

– Что же вы, сударыня, не пойдёте танцевать? – В вопросе прозвучало то ли удивление, то ли смущение. – Полонез вот-вот начнётся.

Ей бы следовало подчеркнуть свои принципы и напомнить подругам о независимости современных женщин. Отказаться хотя бы от первого танца, сославшись на утомление после поездки в экипаже. Но нестерпимо сильно захотелось поступить наперекор девочкам. Доказать им, что и её могут пригласить, а она, в свою очередь, не упряма и не глупа, она тоже умеет веселиться. Да и этого юношу обижать вовсе не хотелось.

Поэтому Варя улыбнулась и протянула ему ладонь в тонкой перчатке.

– Благодарю вас. Я с радостью, – ответила она, грациозно поднимаясь со стула.

Варя мельком глянула на изумлённых подруг и вышла на паркет под руку со статным юнкером, который был выше её на голову. Таких красивых, юных пар к полонезу выстроилась целая вереница. Варвара с кавалером заняли место в хвосте. За ними успели встать в очередь ещё две пары, и танец начался.

Зазвучал польский вальс. Варя протянула руку юнкеру, и тот слегка склонил голову, принимая её. Их пальцы соприкоснулись. И пара включилась в движение общей вереницы танцующих.

Варвара хорошо знала полонез. В Смольном с девушками занимались лучшие балетмейстеры России, приезжавшие из Мариинки и даже из Большого театра. Их учили не только танцевальным фигурам, но и всем прочим тонкостям, начиная с реверансов и правильной осанки и заканчивая разницей между походкой светской и повседневной городской. Кроме того, Варя танцевала на всех торжествах дома с отцом и братьями. Да и на балах не столь уж часто отказывала кавалерам, дабы не выслушивать очередные нравоучения о неподобающем поведении от Ирецкой. Практики ей хватало. Поэтому танец с юнкером удивил её быстрее, чем они прошли первый круг.

Юноша был напряжён – этого нельзя не заметить. По скользкому паркету он двигался не слишком уверенно, а дружелюбная улыбка сменилась сосредоточенным выражением лица. Морщинка расчертила переносицу.

– Вы волнуетесь или же просто не привыкли к танцам? – попыталась поддержать его девушка.

Юнкер, смотревший прямо перед собой, словно спохватился и вспомнил о Варе.

– Что? – Его вопрос прозвучал сипло.

Воронцова весело рассмеялась, когда он повернулся к ней, совершенно сбитый с толку.

– Вам нужно немного расслабить плечи, – шёпотом посоветовала она. – И не держаться за мою руку так, словно я вот-вот убегу.

– Простите, – ответил юнкер.

Варя ожидала, что он стушуется ещё сильнее, но вместо этого юноша выпрямился и ослабил хватку, а затем озорно подмигнул ей.

– Не подумайте, что я совсем уж деревянный. Просто мне до вашего мастерства так же далеко, как до Камчатки пешком.

– Благодарю.

– За что же? За то, что до сих пор не наступил вам на ногу? Так я стараюсь изо всех сил, право же. Не хочу вас опозорить, клянусь.

Воронцова снова тихо засмеялась, а потом ответила:

– За комплимент. И за ваше усердие.

Они миновали зеркало в дальнем конце зала, и Варя не смогла отказать себе в удовольствии, чтобы мимолётом не полюбоваться на их пару. Рядом с чернявым высоким юнкером она смотрелась очаровательно, а её пепельно-рыжие волосы, заплетённые и уложенные в корону вокруг головы, как и у прочих смолянок, в электрическом свете отливали розоватой медью. Празднично и даже симпатично, а не как в пасмурный день, когда она себе напоминала тощую серую пташку.

Воронцова чуть повернула голову и поймала в отражении взгляд своего кавалера. Всего мгновение, а внутри что-то вздрогнуло натянутой струной. Приятное волнение, смешанное со странным, тревожным предчувствием.

Когда Варя вновь повернулась к юнкеру в танце, они уже миновали зеркало и скользили по паркету дальше. На её смущённую улыбку он улыбнулся в ответ, но как-то натянуто. Слегка сбил шаг и тут же поправился до того, как они оба успели запнуться или нарушить гармонию танца.

– Вы так странно держитесь, сударь. – Варвара нашла эту ситуацию забавной, поэтому снова решила пошутить: – Вам сапоги не жмут?

Юноша изменился в лице, словно силился понять, к чему она клонит.

– Кокетничаете? – наконец изрёк он, а сам широко и обаятельно улыбнулся, будто укоряя девушку. – Не нужно, барышня.

Варя оторопело заморгала. Затем запоздало успокоила себя, чтобы эти неуместные взмахи ресницами юноша не принял за ещё большее кокетство.

– Я вовсе не… Я просто хотела завязать беседу. – Она решила сменить тему, пока не стало ещё более неловко: – Думала расспросить вас о тяготах службы. Вы ведь уже размышляли о том, в какой полк хотели бы произвестись после выпуска? Или станете ориентироваться на вакансии?

Юнкер ответил ей непонимающим взглядом, продолжая улыбаться. Отчего-то теперь эта улыбка показалась Варваре вымученной. Да и вся ситуация внезапно превратилась в неловкую.

– Молодые офицеры – храбрые защитники нашего отечества и бесспорное украшение русской армии. Вы со мной не согласны? – продолжала она как можно невозмутимее. – Мой старший брат служит…

Юноша усмехнулся с явной досадой, и этот смешок окончательно привёл Варю в замешательство.

– Милая барышня, – вкрадчиво шепнул он, наклоняясь к ней, – на пустые светские темы нам болтать вовсе необязательно. Просто танцуйте.

Варвара не нашлась, что ответить. Румянец залил её щёки, но вместо чувства стыда в душе зародилось нечто иное. Нечто нехорошее и неуютное, как от зачесавшейся в людном месте спины: зуд, не дающий покоя, который нельзя унять.

Девушка исподтишка разглядывала юнкера, пока они в молчании танцевали. Он на это никак не реагировал. Лишь сохранял вид человека, который напряжённо считает про себя такты, чтобы не сбиться.

Вроде бы ничего необычного в нём не было. Разве что загар слишком густой для дворянина, но объяснимый, если его рота минувшим летом провела много времени на полевых учениях. Либо если он сам – большой любитель коротать дни на свежем воздухе. Нет. Глупости. Обычный юнец, который наверняка поехал на бал по распоряжению начальства, оттого и пригласил на танец первую попавшуюся девушку, чтобы потом не приставали и не обвиняли в невежливости. А так он все обязанности исполнил. Быть может, у него и невеста имелась, поэтому светские беседы его не привлекали. Более того, он даже не спросил у Вари её имя и не представился сам.

Ну точно. У него была невеста, а этот бал – исполнение служебных обязательств, не более.

Этот мысленный вывод принёс облегчение и вместе с тем наполнил грудь холодной горечью. Сожалением, что она действительно не заинтересовала юношу по-настоящему. Но столь наивную девичью слабость Варя отринула тотчас, как осознала.

Полонез завершился, и девушка ожидала, что юнкер проводит её на место и раскланяется, а после навсегда исчезнет из её жизни. Но вместо этого он повёл Воронцову к большому зеркалу, недалеко от которого они остановились.

– У вас что-то на щеке, – вежливо сказал юноша. – Позвольте, я дам вам платок.

Он на ходу вынул из кармана аккуратно свёрнутую ткань и подал её Варе, а затем подвёл девушку к краю зеркала возле самой колонны так, чтобы никто не мешал ей незаметно привести себя в порядок, но при этом они оба оставались на виду, не нарушая приличий.

– Merci, – не взглянув на юнкера, Варвара взяла платок и повернулась к зеркалу.

Ей хотелось провалиться сквозь землю. Грязь на лице – какой конфуз! И почему подруги не сказали? Неужели решили посмеяться над ней или проучить за нудные речи? Может, поэтому кавалер в ней и разочаровался, счёл неряхой.

Но обе её щеки оказались совершенно чистыми, как Варя ни рассматривала своё смущённое отражение. Никаких посторонних следов на коже. Ни единого на них намёка.

– Вы решили меня разыграть в отместку за шутку про сапоги? – Варвара обернулась.

Но юнкер исчез.

Варя оглянулась по сторонам. Не все пары распались. Кто-то готовился к следующему танцу. Иная молодёжь просто весело беседовала за напитками возле столов. Людей в бальной зале, кажется, прибавилось. В том числе и юнкеров в одинаковой форме.

Она вспомнила про платок в своей руке и растерянно воззрилась на него.

Шёлковая ткань была белоснежной, отделанной тончайшим кружевом по краю – платок женский, несомненно, а никак не подобающий юноше в военном училище. Но свёрток оказался намного тяжелее, чем должен быть. Варя осознала это весьма запоздало. Она отвернулась к колонне и осторожно отогнула край. Ожидала увидеть складную расчёску, запасную запонку или какой-нибудь глупый розыгрыш.

В платке лежала брошь. Золотая птичка размером с екатерининский пятак, усыпанная крупными искристыми рубинами и накрепко приколотая к ткани для надёжности. Пухлая, как снегирь с забавным хохолком.

Варя спешно свернула платок, едва взглянув на украшение. Во рту мгновенно пересохло от волнения. Но что бы это ни было, лучше никому другому не видеть, пока она не разберётся.

Потрясение окатило девушку волной жара, которая началась где-то в затылке и стремительно залила тело до кончиков пальцев. Воронцова постаралась рассуждать здраво, не впадать в излишнюю нервозность преждевременно.

– Наверняка же это ошибка, – одними губами прошептала Варя, оглядывая собравшихся.

Она искала глазами юнкера, но тот, как нарочно, как в воду канул.

Точно. Ошибка. Он её с кем-то спутал. Столь дорогая брошь просто не могла быть случайным подарком незнакомке. А вдруг он вообще не знал о том, что эта вещь внутри платка, ведь платок явно дамский, не его? Или с чего она взяла, что это не безделушка со стекляшками внутри, а именно драгоценность? Откуда у простого юнкера, который даже пристойно танцевать не обучен, вообще может быть нечто столь дорогостоящее? Ведь не может же! Это просто невозможно, а потому – лишь глупое недоразумение, с которым лучше поскорее разобраться. Но предпочтительнее сделать это так, чтобы в столь широком кругу зрителей никто не заметил, иначе сплетен не миновать.

Варя убедилась, что ни единая живая душа не смотрит на неё, и юркнула за ближайшую колонну так, чтобы развернуться спиной к залу, а лицом – к стене, и быстро засунуть платок с брошью за корсаж. К счастью, это удалось сделать незаметно, а ещё ловко и с первого раза, несмотря на немеющие пальцы. Она убедилась, что не испортила платье, а её секрет незаметен, и поспешила обогнуть колонну с другой стороны как ни в чём не бывало, чтобы вновь слиться с толпой.

Тем временем начался новый танец. Воронцова медленно направилась по краю зала, возвращаясь к подружкам, а сама смотрела во все глаза, не объявится ли юнкер. Но его не было ни среди танцующих пар, ни в числе прочих гостей.

Чтобы успокоить нервы, Варя мысленно прочла короткую молитву и возвратилась к остальным смолянкам уже собравшись с мыслями. Она твёрдо решила, что уладит недоразумение до конца вечера, но сделает это так, чтобы никто не узнал, даже девочки. Подобный жест со стороны незнакомого юноши могли неправильно понять. А уж объяснить классной даме, почему она вообще приняла этот платок, будет решительно невозможно.

– Где ваш кавалер, Варенька? – не без любопытства поинтересовалась Надя Шагарова, сидевшая без сестры.

Варя только отмахнулась, присаживаясь на свободное место рядом. Она заметила, что смолянок поубавилось. Почти все танцевали. Не было и Марины Быстровой с Эмилией Драйер.

– Отстал где-то, полагаю. – Варвара в очередной раз обвела взором залу. – Но если заметите его, дайте знать, Надежда Александровна.

Наденька тихо хихикнула и шепнула так, чтобы не услышали классные дамы, сидевшие позади:

– Неужто приглянулся? Могу понять. Такой видный молодой человек кому угодно бы приглянулся.

Варя не ответила. Пусть думает что хочет, лишь бы не донимала с расспросами. Не до того сейчас.

Она понадеялась, что юнкер сам отыщет её, осознав свой досадный промах, но тот более не объявлялся.

А вечер между тем продолжался.

Варю ещё трижды приглашали на танец разные молодые люди, но она была слишком увлечена поисками юнкера, чтобы уделить им должное внимание. Ни на ком не получалось сосредоточиться. Оттого все светские беседы выходили сухими и неловкими, а кавалеры безошибочно улавливали отсутствие в девушке всякого интереса. Один юноша, кажется, понял, что она высматривает кого-то другого, танцуя с ним, и обиделся. Воронцова ничуть тому не постыдилась. Было дело поважнее, чем очаровывать безусых юнцов, густо потеющих в её присутствии.

Но волнение Вари лишь нарастало, а к завершению бала и вовсе переросло в немое отчаяние.

Юнкер пропал.

Когда же настало время возвращаться в институт, бедная девушка решительно не представляла, как ей поступить. Поэтому в приступе безысходности она совершила ещё один опрометчивый поступок, о котором впоследствии крепко пожалела: Варвара Воронцова вместе с остальными смолянками вежливо поблагодарила князя за чудесный бал и уехала. С брошью. Варя решила избавиться от украшения при первом же удобном случае так, чтобы никто вообще не узнал о том, что она его получила от незнакомого молодого человека, пусть и по чистой случайности.

Глава 2

На следующее утро после любого потрясения существуют те пленительные несколько мгновений, которые наступают сразу за пробуждением и предшествуют осознанию того, что случилось накануне. Подобные мгновения – своего рода клей между блаженным покоем и ледяным отчаянием, что неминуемо наступает, едва рассудку стоит всё вспомнить.

Утром второго сентября Варвара Воронцова пережила это состояние с особенно глубокой досадой.

Случившееся недоразумение никуда не испарилось. Странный подарок юнкера не исчез. Да и сам он так и не объявился. От этого нехорошее предчувствие терзало девушку с самого утра. Вылезать из постели не то что не хотелось, но отчего-то было вовсе жутко.

Однако же встать всё же пришлось. Классная дама по обыкновению разбудила воспитанниц в шесть утра. За годы учёбы в Смольном Варя усвоила урок: какими бы ни были потрясения, а режим так просто отменить нельзя. Институт благородных девиц своими жёсткими порядками напоминал Воронцовой армию. Впрочем, не одними лишь порядками.

В дортуаре их проживало шестнадцать человек. Не так много, как в общих спальнях простых мещанских дочек, которые более напоминали казармы, но всё же не слишком просторно. Кровати с голубыми шерстяными покрывалами теснились в два ряда. Меж ними приткнулись тумбочки. У двери стояли общие шкафы и вешалки, а возле украшенной пожелтевшими изразцами печки протянулся единственный длинный стол со стульями – место для выполнения домашних заданий, чтения, рукоделия и досуга, который девушки чаще проводили в специальных комнатах в обществе наставниц, нежели в одиночестве. Последнее в Смольном считалось непозволительной роскошью. Порядок обязывал даже по коридорам передвигаться парами.

Общая спальня выглядела просто и чисто. Канареечно-жёлтые стены выкрасили минувшим летом, и тонкий шлейф запаха свежей краски до сих пор не до конца выветрился. Синие шторы на окнах и белые тюлевые занавесочки постирали к началу учебного года. Даже паркетный пол начистили до блеска.

Были в Смольном и более красивые комнаты, с мебелью и обоями, для дочерей меценатов, привилегированных княжон и принцесс. Без зависти, разумеется, не обходилось. Случались разные казусы. Но дисциплина в институте оставалась строгой. Свою комнату Варя считала средней и не жаловалась. Несмотря на небольшую тесноту, она находила удовольствие в обществе подруг.

Ближе всех Воронцова сдружилась с Мариной Ивановной Быстровой, дочерью статского советника. Мариночка была натурой весёлой и весьма романтичной, а ещё лёгкой и незлопамятной. Она терпеливо относилась ко всем Вариным увлечениям, разрешая часть заграничных научных журналов прятать в своей тумбочке.

Неплохо Варя ладила и с сёстрами Шагаровыми, дочерями капитана лейб-гвардии. Анна Александровна и Надежда Александровна прекрасно дополняли друг друга по характеру, а ещё часто приглашали Варю в гости во время каникул.

Чуть менее хорошо проходило общение с Евдокией Аркадьевной Малавиной, дочерью генерал-майора, – особой докучливой и ворчливой не по возрасту. Евдокия Аркадьевна, которую девочки ласково прозвали Додо, дружила более с Софией Владимировной Заревич, дочкой тайного советника и члена Консультации при Министерстве юстиций. Их крепкую дружбу Варя объясняла тем, что София Владимировна слишком уж легковерна и простодушна, оттого и способна вытерпеть кого угодно.

Ещё одним неразлучным дуэтом следовало назвать Эмилию Карловну Драйер, рыжую дочь не менее рыжего немца, и княжну Венеру Михайловну Голицыну. Но если Малавина и Заревич могли бы продолжать общение и после выпуска из Смольного, то про Голицыну и Драйер Варя не была столь уверена. Потомственной аристократке, умеющей себя подать уже в юном возрасте, наверняка наскучит подобная дружба с дочкой чиновника. Утончённая Венера Михайловна обладала внешностью красавицы кисти Карла Брюллова. Она отыщет себе подружек под стать, едва удачно выскочит замуж за какого-нибудь состоятельного князя. А Эмилия Карловна, скорее всего, пойдёт в педагоги или в переводчицы с немецкого. Вот и все перспективы.

Чистые, юные и по-своему прелестные – все они научились уживаться компанией ввосьмером. Не без мелких ссор с остальным дортуаром или между собой, разумеется. Но и не без искренних совместных радостей, вроде поедания конфет тайком или чтения романов по очереди. Оттого Воронцовой и стоило большого труда сокрытие от подруг истории с юнкером и брошью.

Ошибка, насмешка или мистификация? Что это было?

Варя размышляла о том всё утро. Нервничала. Не находила покоя, чувствуя, как всё внутри стынет от недоброго предчувствия.

После посещения ванной комнаты девушки направились на утреннюю гимнастику, которую благодаря тёплой сухой погоде для них провели в саду. Затем настал час завтрака, но даже посыпанная сахаром булка, которую дали к чаю после пресной овсянки, не подняла ей настроения.

К первому уроку Воронцова окончательно укрепилась в мысли, что её с кем-то перепутали. Не мог тот юнкер просто дать ей брошь, пусть даже и фальшивую. Да и разговор между ними вышел престранный, если вдуматься.

«На пустые светские темы нам болтать необязательно. Просто танцуйте».

Кажется, так он сказал. Значит, беседа его не интересовала вовсе. Только танец. А быть может, и танец был лишь предлогом. Но для чего? Чтобы передать брошь? Или он не знал про драгоценность в платке вовсе? Это возможно, если платок не его, но маловероятно.

Варя задумчиво пожевала губу. Она заняла место в классе за второй партой у окна, когда Пётр Степанович Ермолаев, учитель химии, предложил девушкам присаживаться после краткого, сухого приветствия. За глаза смолянки прозвали его Ермолайкой, как какого-нибудь извозчика или подавальщика. Прозвище он заслужил в отместку за сварливый характер и беспрестанное ворчание. Пётр Степанович, сам того не замечая, понукал учениц, точно кучер лошадей недовольным «Ну-у!», если девушка слишком долго размышляла над заданием или же делала ошибки одну за другой.

– Mesdames[6], поскольку за время каникул вы наверняка многое успели позабыть, начнём урок с небольшого повторения, – монотонно произнёс учитель, направляясь к графитовой доске.

Он завёл нудную речь о природе химических элементов, но Варя возвратилась к собственным докучливым размышлениям быстрее, чем он успел завершить первое предложение.

Из головы не шли юнкер с брошью. Варвара силилась припомнить каждую деталь встречи. Ей вдруг пришло на ум, что молодой человек мало походил на прочих юнкеров, если придираться. Он не носил усов, ни малейшего намёка, хоть мода на них не проходила средь юношей в военных училищах. Усики, пусть даже едва обрисовавшиеся и глуповато нежные, ценились, поскольку позволяли выглядеть старше и серьёзнее. А уж если случалось юнкеру отрастить усищи, как у настоящего корнета или поручика, они тотчас становились предметов восхищения и зависти в рядах однокашников. Вчерашний же юнкер лицо брил начисто, хоть и по виду и густоте его волос явно мог бы рассчитывать на приличную поросль.

Кстати, о волосах: Варе подумалось, что он был пострижен слишком уж длинно, а напомажен весьма густо для училища. К первому сентября все юноши стриглись одинаково коротко и аккуратно, не мог же вчерашний субъект пропустить стрижку? Его бы попросту наказали…

– Воронцова, я вам не мешаю смотреть в окошко? – раздался на весь класс дребезжащий от раздражения голос Петра Степановича.

Варя вздрогнула. Она не заметила, когда успела отвлечься и отвернуться.

– Pardonnez-moi[7], – тихо произнесла девушка, опуская глаза в раскрытую книгу.

– Слушайте урок, а не витайте в облаках, будьте любезны, – назидательно произнёс Ермолаев, слегка скривившись, и постучал указкой по столу. – Это всех касается.

Его никто не любил именно из-за этого пренебрежительного тона, каким он каждый раз напоминал о том, что юным девицам тайны химии неподвластны, ибо их головы заняты всяческими глупостями. Ужасно досаждающая, даже обидная черта.

А ведь внешне Пётр Степанович производил приятное впечатление. Он хоть и не вышел ростом, но в свои пятьдесят с небольшим выглядел крайне милым с этими его кустистыми бакенбардами, пушистыми седыми волосами и слегка пухлым телосложением. Он облачался в старомодные сюртуки, обожал шейные платки и не расставался с золотыми карманными часами на цепочке, как какой-нибудь добрый сказочный персонаж. Только вот добрым Ермолаев не был. По нахмуренным бровям становилось ясно, сколь сложен его нрав. В способности к наукам у юных воспитанниц он не верил, а к Варе так и вовсе придирался с особым рвением. Но в том была виновата лишь она сама.

Воронцова училась пристойно, но на золотой шифр, который полагался лучшим воспитанницам при выпуске, рассчитывать не могла. Первые три года учёбы в младших классах среди прочих «кофейных» барышень Варя старалась и даже обгоняла программу, уступая разве что Лизе Бельской. Но с переходом в классы «голубых» смолянок она вдруг поняла, что учёба ей скучна. Возможно, сказался бунтарский отроческий возраст, совершенно недопустимый своими проявлениями в строгих рамках Смольного. К счастью, Варя не слишком испортила оценки. Родители настаивали на том, что она обязана получить достойное образование и после не менее достойно выйти замуж. Радели за классические приоритеты, которые казались прогрессивной Варваре отживающими себя.

Да. Варя считала себя девушкой именно прогрессивной, невзирая на давление светского воспитания. Оттого и начала выписывать из-за границы научные журналы, в которых рассказывалось о самых современных достижениях в химии, физике, биологии и даже психологии.

Воронцова читала взахлёб. Порой из-за этого она опережала учебную программу. Её случайные высказывания противоречили привычным убеждениям. Поэтому с учителями Варя была в весьма сложных отношениях. Вступать в открытые споры она не любила, считая их делом бессмысленным и заведомо обречённым на провал. Но и соглашаться с наставниками во всём подряд не умела. От скандалов и наказаний её спасали ум и обаяние, а ещё острое нежелание позорить своих почтенных родителей без повода.

После прилежания в младших «кофейных» классах и нескольких лет откровенного бунтарства в «голубых», к финалу обучения в «белых» классах Варя пришла с устоявшимися выводами о том, как надо вести себя в обществе. Что можно говорить, что нельзя, а какие увлечения и вовсе лучше не озвучивать даже родителям. Небольшие хитрости помогали не выделяться среди одноклассниц, но и не забывать о собственных интересах.

К примеру, связываться с Ермолайкой лишний раз не стоило.

Впрочем, Пётр Степанович и сам не питал интереса к конфликту в первый же день занятий. Он возвратился к объяснениям. Затем вызвал к доске Марину Быстрову, и, пока подруга решала несложное уравнение, Варя выполнила задание в тетради наперёд и незаметно возвратилась к мыслям о юнкере и броши. Точнее, о камнях в украшении.

Ей вспомнилось, что не так давно она читала о крупных синтетических рубинах, искусственно созданных французским химиком Вернейлем. Такие камни имели неплохое качество, но всё же уступали натуральным. Однако подлинность порой определить мог лишь специалист. Варя знала только о том, что с помощью лупы возможно разглядеть вкрапления в камне. У искусственного рубина это будут застывшие пузырьки газа, в то время как в натуральных камнях просматриваются своего рода иголочки. Камни в броши были довольно мелкие, яркие и весьма блестящие для простого стекла. Искрящиеся. Можно было бы попробовать поцарапать их иголкой. На цветном стекле останутся следы. Но зачем портить вещь, если она попала к Варе по ошибке? Пусть даже это простая безделушка.

– Воронцова!

Требовательный окрик Петра Степановича заставил девушку вздрогнуть.

Она вскинула опущенную голову и воззрилась на учителя.

Тот стоял у доски возле Марины, скрестив на груди руки, и сердито постукивал указательным пальцем левой по локтю правой. Его глубоко посаженные серые глаза глядели возмущённо.

– Pardonnez-moi, – с вежливой улыбкой повторила Варя.

– Довольно мечтать, любезная. – Ермолаев указал на доску. – Я просил вас найти и исправить ошибку в уравнении Быстровой. Будьте добры.

Он жестом пригласил Воронцову подойти к ним.

Варя поднялась с места и направилась к расстроенной Мариночке и хмурому Ермолаеву. На ходу она изучала аккуратные записи, сделанные мелом.

– Варвара Николаевна наверняка вспоминает минувший бал, вот и замечталась, – раздался громкий шёпот с последних парт.

Девочки захихикали, переглядываясь. Наверняка каждая этот бал вспоминала сейчас, оттого её и упрекнули тем, что на уме у всех.

К несчастью, замечание расслышал и Ермолаев.

Кустистые брови учителя немедленно взлетели на лоб.

– Вот, значит, почему одна не может справиться с простым заданием, а вторая витает в облаках, – понимающе протянул он и раздражённо поцокал языком. – Напрасно вас отправили развлекаться в самом начале учебного года. Все головы забили не тем, чем надобно, вместо учебных дисциплин. И вы, голубушки, хороши. Как я сразу не понял по вашим пустым взглядам.

Ну всё. Теперь не отстанет.

Досталось всем. Не только Варе с Мариной. Ермолайка разворчался об упадке нравов среди молодёжи, лени нерадивых девиц и тому подобном. Варвара давно помогла Мариночке с уравнением, но они по-прежнему стояли плечом к плечу у доски, как два гвардейца на карауле, пока учитель распекал учениц. Закончилось тем, что он выдал двойное домашнее задание. Сказал, раз есть время на глупости, найдётся и на учёбу.

На прочие уроки они отправились в расстроенных чувствах, непонятые и несправедливо пристыженные. Но самое неожиданное случилось после обеда.

Классные дамы перешёптывались между собой, делясь новостями. Не прошло и часа, как тайная сплетня дошла до воспитанниц и разлетелась по институту стремительнее лесного пожара.

– Вы слышали новости? – взволнованным, громким шёпотом произнесла София Владимировна Заревич, когда она в спешке влетела в их дортуар.

Девушки, собиравшиеся на прогулку, переглянулись. Они немедля обступили подругу тесным кружком.

– Нет. Что произошло?

– Кто-то опять умер?

– Господи помилуй! – Заревич перекрестилась. – Нет. Всё дело во вчерашнем бале у Куракина.

– Ах опять речь об этом! – Додо утомлённо закатила глаза. – Мало вам домашнего задания по химии?

– Выслушайте же! – София Владимировна нервически всплеснула руками. От жажды поскорее поделиться новостями её лицо и шея покрылись розовыми пятнами. Она оглянулась на дверь, чтобы убедиться, что та закрыта, и выпалила: – Князя обокрали! Пропала брошь!

Вопросы немедля посыпались на неё со всех сторон.

– Что?

– Как обокрали?

– Какая брошь?

– Кто посмел?

– Вора уже поймали?

Варя, стоявшая вместе со всеми, ощутила острый испуг, от которого на миг помутнело в голове, а ноги похолодели. Сквозь накатившую дурноту она расслышала торопливые слова Заревич:

– Вчера князь по случаю торжества достал шкатулку с орденами и прочими наградами. У него их много.

– Он служил в Русско-турецкую войну, – сухо подтвердила Евдокия Аркадьевна. – От отца я однажды слышала, что его сиятельство – один из особо отличившихся героев Шипки.

– Да-да, верно, – торопливо закивала София. – Так вот, в числе наград была и брошка, которую после завершения войны государыня императрица Мария Фёдоровна подарила князю. Вроде как был какой-то торжественный бал. И там она всем отличившимся что-то презентовала на память. Куракину досталась золотая птичка, усыпанная рубинами. Дорогая и бесподобная до неприличия. Брошка «Красный кардинал». Так эта птичка называется. И вот она как раз и исчезла вчера! Князь после бала стал убирать награды на место, а брошки в шкатулке нет!

Девушки зашептались громче, наперебой засыпая Заревич вопросами, словно та знала что-то, кроме тех сплетен, что услышала от других институток в коридоре или ванной комнате.

– Кто украл? – громче остальных спросила Марина Быстрова.

– Неизвестно. Ведётся следствие. Но говорят, что князь пребывает в гневе. Это всё-таки памятный подарок императрицы. Фамильная реликвия, можно сказать. Он сегодня лично приезжал к дочери прямо сюда. Спрашивал, не брала ли она случайно брошку, чтобы перед подругами похвастаться, но Верочка так испугалась, что с ней случалась истерика прямо в кабинете у княжны Ливен. Она клянётся, что не взяла бы без спросу ничего у своего дражайшего папеньки. А он бы дал, стоило бы ей попросить, уж она-то знает. Оттого и воровать ей было ни к чему.

– А он что сказал?

– В доме Куракиных сейчас полиция. Ищут улики и допрашивают слуг.

– Да что они найдут-то? Вчера столько народу в доме было! Кто угодно мог украсть и легко эту брошку вынести. Наверняка одних наёмных слуг понабрали в обслугу не счесть!

– Верно. С ног собьются искать.

Девочки с удовольствием смаковали новость, пока не явилась Ирецкая и не поторопила их поскорее выходить на прогулку. Но Варя едва держала себя в руках, переживая потрясение столь невозмутимо, как только могла.

Воронцова понимала: если её имя прозвучит хотя бы косвенно, случится крупный скандал. Она уже представляла газетные сводки: «Варвара Николаевна Воронцова, дочь всеми уважаемого графа Воронцова Николая Михайловича, тайного советника, служащего в Министерстве путей сообщения Российской империи, попалась на краже драгоценности из дома князя Куракина!» О! Сия новость, несомненно, вмиг сделается сенсацией. Никто даже не примет в расчёт, что это полнейшее недоразумение. Или что мотивов у неё нет для подобной кражи. Скажут, девица позарилась на красивую вещь. Немыслимо! Её оправдают, конечно, но этот скандал, несомненно, навредит семье. Подобные слухи сродни эпидемии оспы – после выздоровления остаются уродливые следы, которые ничем не скрасить.

Прежде Варе вопросы о собственной репутации виделись закостенелыми пережитками минувшей эпохи. Но под угрозой оказалась не только она. Все её родные могли ощутить на себе пятно на добром имени Воронцовых. Дочь-воровка. Хуже не придумать.

А что случится, если её не оправдают? Каторга? Насколько сурово нынче наказание за кражу?

Варя не представляла, каким может оказаться ответ на этот вопрос. Но она твёрдо уяснила три вещи.

Первое: репутация важнее, чем ей думалось всего несколько минут назад.

Второе: уходить из дома Куракиных с брошью оказалось наиглупейшим решением.

Третье: её имя ни в коем случае не должно прозвучать.

С этими выводами Воронцова как ни в чём не бывало присоединилась к подругам на прогулке в саду Смольного.

На улице было тепло и свежо. Быстрый крупный дождь умыл берега Невы пару часов назад. Сладковатый запах влажной земли витал в воздухе. Листья уже обагрились первыми осенними красками. Ленивый ветерок перебирал золочёную листву, с тихим шелестом срывая ослабшие листочки. Романтическое пушкинское уныние назревало в Петербурге знакомым «очарованием очей». Но Варе не хотелось ни любования природой, ни досуга в кругу одноклассниц. Одни подруги со смехом играли в «барыня прислала», иные прогуливались неспешным шагом, обсуждая бал реальный, а кто-то осмеливался передавать друг другу шёпотом слухи о краже. Но всё, о чём Варвара могла размышлять, это брошь.

Проклятое украшение, попавшее к ней в руки столь нелепым образом, сводило с ума. Выбросить или оставить?

Чтобы не быть вовлечённой в игры или пустые разговоры, Варя отошла в сторону. Сделала вид, что любуется поздними цветами на клумбах. Неторопливо она двинулась по тропинке, направляясь в сторону той части сада, которая примыкала к монастырю. Возле обители всегда было тихо, а дышалось вольно. Здесь девушкам дозволялось гулять только в компании классных дам и других смолянок, поскольку порой сюда забредали и чужие люди, которым также хотелось тишины и покоя в двух шагах от кипучего города.

Правильнее всего было бы передать брошь полиции и сознаться в недоразумении, но подобное действие повлечёт за собой расследование и неизбежную огласку. С неё спросят, почему она не рассказала про юнкера сразу на балу. Наверняка кто-то не поверит. Пойдут слухи, а следом за ними случится скандал. Последнего необходимо избежать.

Ещё страшнее, если глупую рубиновую пташку обнаружат в её вещах.

Так что выход один – выбросить в Неву и позабыть как можно скорее.

Но что, если тот юнкер на неё укажет? Тогда она может сказать, что попросту испугалась и не знала, как поступить. Что, по совести, правда и есть.

Ещё хуже будет, если по её душу явится зачинщик сего преступления. Тогда беда из скандала перерастёт в настоящую угрозу для жизни.

Нет. Выбрасывать брошь нельзя.

Варя мученически вздохнула и едва слышным, досадливым шёпотом процитировала Екатерину Великую, глядя себе под ноги:

– Лекарство от глупости ещё не найдено.

Разумеется, она глупее любой необразованной девицы из самого глухого медвежьего угла! Умная бы не взяла тот платок. И уж точно не оставила у себя. Не от жадности же ведь поступила, а от растерянности. Сдалась ей эта птичка. Как там сказала София? «Красный кардинал», кажется. Придумали тоже!

Варя когда-то видела таких птиц в зоологическом саду. Премилые, ярко-малиновые и с хохолками. А ещё с чёрным контуром вокруг клюва, из-за которого кажутся невозможно сердитыми. В детстве Варя сказала маме: «Вот бы и мне такого птенчика!» Маменька тогда посмеялась только, пообещав ей канарейку. А глупая Варвара беду накликала, не иначе.

От расстройства захотелось то ли расплакаться, то ли нервно рассмеяться.

Выглянувшее солнце совсем разогнало облака. От травы нехорошо парило. Так, что девушка пожалела об оставленном в комнате веере.

Пожалела, да и запнулась на месте, неловко шаркнув ногой.

Внезапная догадка случилась сродни солнечному удару.

Оторопевшая было Варя заозиралась по сторонам, тщетно ища глазами нужного человека, который вдруг пришёл ей на ум. Она развернулась и пошла обратно. Туда, где беззаботно играли одноклассницы.

– Анечка, душа моя, вы не видели Эмилию? – Варя премило улыбнулась. – Думала спросить у неё перевод с немецкого одной фразы из научного журнала, пока снова не позабыла.

Анна и Надежда, стоявшие в общем полукруге с самого краю, едва удостоили её вниманием. Отвлекаться от игры им не хотелось. Тем более что скоро подходила их очередь.

– Где-то здесь была, – старшая Шагарова лишь отмахнулась. – Отошла, вероятно.

– Да вон же она, – Наденька кивнула в сторону деревьев. – Под яблоней на лавочке сидит. Передайте ей, чтобы встала. Застудится ведь. Лавка сырая совсем.

– Oui. Merci[8], – коротко поблагодарила Варя, направляясь к Драйер нарочито неспешным шагом.

Эмилия Карловна действительно нашлась в тени старой яблони. Девушка сидела на краешке облупившейся серой лавочки с таким видом, будто вот-вот готова вспорхнуть и убежать. Она растерянно вскинула голову, едва заметила приближение Воронцовой. Глаза Эмилии были красны, но она не плакала.

– С вами всё в порядке, моя дорогая? – Варя постаралась улыбнуться ей как можно приветливее, хоть и у самой на сердце скребли кошки.

– Да, – девушка часто закивала. Её голосок звучал тонко и надломлено. – Что-то голова разболелась.

Миниатюрная, кудрявая и рыжеволосая, она во многом походила на отца, эмигрировавшего в Россию немца, который женился здесь на русской, да так и осел на чужбине благодаря капризам жены. Эмилия отлично знала родной язык отца, дома общалась с родителем только на немецком, но по-русски изъяснялась чисто, лишь букву «р» немного выделяла на германский манер, произнося её не с кончика языка, а с корня. Особенно это становилось заметно, когда девушка нервничала. Вот как теперь, например.

Драйер подвинулась, уступая на лавке место для подруги, но та и не думала садиться.

Варя остановилась перед девушкой и спросила так тихо, чтобы никто не мог их услышать:

– Вы ничем не желаете поделиться со мной? Возможно, я бы помогла вам.

Серые глаза Эмилии распахнулись шире. Она побледнела, отчего веснушки, которыми были усыпаны маленький курносый нос и щёки, выделились на светлой коже ярче прежнего.

– О чём вы, Варенька? – Драйер натянуто улыбнулась, стараясь придать себе непринуждённый вид.

Тут взгляд Вари упал на руки девушки, сложенные на коленях. Кожа вокруг аккуратно постриженных ногтей была красной. Кое-где выступила кровь из-за надорванных заусенцев.

Драйер заметила, куда смотрит подруга, и тотчас сжала ладони, пряча истерзанные пальчики в кулаки.

– Полагаю, ни о чём определённом. – Варя решила сменить стратегию и протянула руку. – Давайте немного пройдёмся? Здесь сыро. Вы простудитесь. Признаюсь честно, у меня тоже болит голова, а наши mesdames расшумелись не на шутку. Боюсь, им достанется от классных дам или инспектрисы.

Словно в ответ на её замечание, игравшие на лужайке смолянки разразились неподобающе громким хохотом. Эмилия глянула на них, потом на Варю и всё же встала. Под ручку они двинулись в глубь монастырского сада, выбрав самую тенистую и тихую аллею.

Воронцова решила завести небольшой разговор в подражании тем светским беседам, к которым их приучали в институте. Младшие смолянки давали друг другу забавные прозвища и общались по-дружески на «ты». Например, Воронцову одно время величали Вороной, Бельскую – Белкой, а Заревич – Зорькой. Среди институток подобное было в порядке вещей, особенно внутри дортуара. Однако, чем старше они становились, тем лучших манер от девушек ждали. Безукоризненным должно было оставаться общение даже промеж близкими подругами. На людях теперь они обращались друг к другу по имени и отчеству, а при личном общении слегка насмешливо репетировали светскую манеру говорить, к которой постепенно привыкли. Но никто не мог отменить тёплых дружеских привязанностей и непринуждённых разговоров наедине. Все помнили про Ворону, Додо или Зорьку. Это очень сближало воспитанниц.

– Как вам минувший бал, Эмилия Карловна? – осторожно начала Варя.

Она глядела прямо перед собой, чтобы не смущать девушку, но заметила, как у той напряглась рука.

– Всё вышло прелестно, – Драйер произнесла это так, что у неё от волнения непроизвольно вышло «п`гелесно».

– Согласна с вами, – Воронцова похлопала подругу по локтю. – Наряжены и причёсаны мы были совершенно одинаково, будто сестрёнки. Уверена, даже волосы мои в электрическом свете любой бы принял за столь же рыжие, как и у вас. Разными у нас были разве что… веера?

Драйер вздрогнула, но ничего не сказала.

Варя погладила её по руке, успокаивая. Странное дело, чем больше она говорила, тем увереннее и спокойнее чувствовала себя сама.

– Все такие очаровательные, милые и нежные, все цветочные и пудровые. Голубые веера принесли только мы с вами. На вашем вышиты перья, а на моём – листья пальмы. Но разве же человек несведущий в подобных тонкостях, да ещё и издали в общем мельтешении, станет разбираться, что там у кого вышито? Голубой, и ладно.

Эмилия дёрнулась было, чтобы высвободить руку, но Варя крепко удержала её, увлекая дальше в глубь аллеи, где в этот час не бродило ни души.

– Не нервничайте, mon amie[9]. Прошу вас. Мы с вами обе в чудовищном положении, насколько я могу судить…

Варя умолкла, не закончив мысль, потому что Эмилия вдруг заплакала. Тихо и горько, как ребёнок, долго копивший обиду.

Девушки сошли с тропинки и встали под первым попавшимся деревом так, чтобы спрятаться от посторонних глаз хотя бы на время.

Варя подала подруге носовой платок. Собственный, разумеется, а не тот, что дал ей юнкер.

– Mon Dieu! Не плачьте. Возьмите себя в руки, иначе ваше расстройство будет сложно объяснить остальным, – Воронцова говорила твёрдо, стараясь как можно скорее унять разгорающуюся истерику. – Нас перепутали на балу. Вместо вас кое-что передали мне.

Едва она сказала это, как Эмилия громко всхлипнула и воззрилась на неё, точно на сошедшего с небес Спасителя.

– Оно у вас? – прошептала она с нескрываемой надеждой в голосе. – Умоляю! Скажите, где оно!

С этими словами Драйер вцепилась в руку Вари так, что та едва не вскрикнула от боли. Глаза девушки, всё ещё красные и полные слёз, теперь искрились отчаянной надеждой человека, чья жизнь зависит от одного лишь верного слова.

– Нет.

Воронцова и сама не знала, почему так ответила. Но что-то в реакции Эмилии задело за живое. Это отчаяние утопающего в её взгляде резало хуже ножа.

– Ох, – Драйер судорожно всхлипнула. – Я погибла.

Прежде чем она снова залилась слезами, Варя взяла её ладони в свои и настойчиво промолвила:

– Я в таком же положении. Расскажите мне всё, умоляю. Я обязательно придумаю, как нас обеих спасти. Обещаю.

Неудивительно было бы услышать девичью исповедь о глупостях юной любви, томлениях молодых сердец, невозможности быть вместе в силу непреодолимых обстоятельств и прочей романтической чуши, которая и стала причиной недоразумения. Варя подобное понимала, а порой и разделяла душевное к тому стремление. Однако же рассказ Эмилии поразил и озадачил Воронцову.

– Всё это прискорбно. Постыдно даже, поэтому умоляю, никому ни слова, Варенька, – лепетала Драйер, а сама то и дело оглядывалась, чтобы убедиться, что никто не мог их слышать. – Папенька мой после того, как ушёл в отставку, сделался любителем жить не по средствам, – она прижала ладошку к губам, силясь унять вновь подкатившие, жгучие слёзы. – Оттого у нас проблемы в семье, о которых говорить стыдно. Папенька, чтобы довершить моё образование, взял ссуду, а после проиграл деньги, поставив на скачки. Взял ссуду новую. Маменька узнала о том. Сказала, развод потребует, если он не поправит дела тотчас. А как тотчас поправить? Папенька от расстройства в петлю полез. Хорошо, он у нас тучный. Дело на даче было. Балка треснула, его вес не выдержала. Они с маменькой помирились. Плакали оба. Да только вопрос с долгами не решённый остался.

Эмилия промокнула глаза платком. Всхлипнула влажно и нервно.

– Положение деликатное, – согласилась Варя.

Она не сводила с подруги глаз, но та выглядела разбитой и предельно искренней. Будто давно хотела с кем-то поделиться, но боялась.

– Оттого и не желаю, чтобы в институте узнали. Дайте слово…

– Разумеется. Недостойно обсуждать подобные трагедии чужих семей, – согласилась Воронцова. – Но как это, простите, связано с Куракиными?

– Летом ко мне в церкви подошла женщина и передала записку. – Эмилия сделала паузу, чтобы убедиться, что вокруг по-прежнему никого. – В ней предлагалось вынести некую вещь с бала, который первого сентября состоится у князя и куда нас обязательно пригласят. Не украсть, – пылко заверила девушка, краснея. – Там о краже ни слова не было. Просто передать.

Воронцова медленно кивнула.

– А взамен предлагали поправить дела вашего папеньки? – предположила она.

– Именно.

– Вы знали, что за вещь нужно будет вынести?

– Нет, – Эмилия снова скисла. – Но ко мне на балу никто так и не подошёл. Только разные кавалеры танцевать приглашали. Я уж решила, с передачей передумали. А как услышала про кражу драгоценности, сразу поняла, что случилось дурное.

– Не плачьте. Дайте подумать.

Варя нахмурилась. Она подняла глаза к холодной сентябрьской синеве, что островками проглядывала сквозь буреющую листву яблонь.

– Про цвет веера значилось указание в письме?

– Да.

– А кто передаст вам вещь, сказано?

– Нет.

– Вы письмо сохранили?

– Тоже нет. – Эмилия поджала дрожащие губы. – Варенька, что теперь будет, если узнают…

– Не узнают, – перебила Варя, вновь повернувшись к подруге. – Что вы должны были сделать с этой, господи помилуй, бандеролью? Передать кому-то?

– Да. – Девушка оживилась. – Сегодня. Когда вечером после ужина все выйдут на прогулку, я должна была отдать вещь какой-то женщине.

– Отлично.

Эмилия Карловна растерянно заморгала. На Варю она глядела, как на блаженную.

– Что же в том отличного, позвольте спросить?

– Так мы узнаем, кому понадобилась фамильная брошка Куракиных, – терпеливо объяснила Воронцова. – Пора возвращаться. Иначе нас хватятся. Приведите себя в порядок. Если кто спросит, вы плакали из-за непомерно большого задания по химии.

Она подхватила Эмилию под руку и повлекла по тропинке обратно.

– Варенька, вы правда мне поможете? – с надеждой спросила Драйер.

– Обещаю предпринять всё, что в моих силах.

– Но зачем вам в это впутываться?

– Сделав ближнему пользу, сам себе сделаешь пользу[10], – уклончиво ответила Варя. – Я тоже оказалась втянута по воле случая. Нужно разрешить проблему как можно скорее.

На самом же деле она пришла к поразительному выводу: ей не просто захотелось уберечь собственную семью от скандала. Её снедало жгучее любопытство выяснить, кому и зачем понадобилась подобная громкая афера.

Глава 3

Вечером после ужина часть старших институток занялись рукоделием, часть предпочли послушать пение младших «кофейных» смолянок в кабинете музыки и лишь немногие отважились выйти на короткую прогулку. Виной тому были особенно злые комары, поздние и назойливые. А ещё ранние сумерки. Времени до темноты оставалось немного, поэтому мало кто пожелал выходить на улицу.

Варя сослалась на тягу к свежему воздуху и упорхнула в сад быстрее, чем остальные её подруги дали себя уговорить на променад перед сном. Осталась в институте и Эмилия Карловна, как девушки условились. Варя отправилась на встречу одна.

Золотистое солнце сползало к линии горизонта. Его тяжёлый оранжевый свет залил монастырский сад с неестественной яркостью, будто прожекторную лампу включили. Лучи просвечивали сквозь редеющие кроны, очерчивая янтарные контуры жухлой листвы. Таилось в этом свете нечто неуютное, нечто обманчиво безопасное. Или, быть может, просто воображение разыгралось? В конце концов, не каждый день ищешь встречи с посыльным неизвестного лица, сумевшего обокрасть всеми уважаемого аристократа.

Варя облачилась в глухое светло-серое платье с высоким воротом, который застёгивался под подбородком. Она надела тонкие перчатки, обула осенние ботиночки на шнуровке с таким маленьким каблучком, который позволил бы ей бежать в случае необходимости. Затем надела шляпку и, подумав, захватила зонтик-трость кремового цвета. Дождя не предвиделось, но острое навершие из слоновой кости могло сойти за подобие оружия, случись что недоброе.

От волнения до тошноты свело живот. Будто бы она совершала преступление, а не пыталась вывести на чистую воду настоящего преступника. Но Варя твёрдо решила для себя, что не отступится. Крылось в этой краже что-то необъяснимо подлое, и Воронцова не могла отделаться от дурного предчувствия, что это вовсе не обычное воровство с целью перепродажи. Нет. Столь редкую и ценную вещь просто так не продать. Она могла разве что осесть в коллекции другого богача или безумца. Но почему ему понадобилась именно эта брошь? Чем больше Варя размышляла, тем нестерпимее становилась её тяга получить ответы.

Милые, юные и весёлые, несмотря на утомительный учебный день, смолянки вышли на прогулку организованной группой. Варя поначалу плелась в последних рядах, а затем отстала. Присела на лавку и неспешно перешнуровала правый ботинок. Сделала вид, что хочет нагнать подруг, но по пути свернула на другую аллею. Убедившись, что из окон института её не видно, девушка заторопилась в сторону монастыря, к месту встречи с таинственной женщиной в зелёном платке, о которой ей рассказала Эмилия.

Чем ближе к монастырю, тем гуще здесь росли плодовые деревья. Аллея тянулась далеко вперёд сквозь сад. От неё тут и там разбегались тропинки. Они петляли и вели обратно в Смольный или к обители, которая располагалась левее. Иные уводили к реке. Каждая тропка здесь была знакома. Ухоженные кусты заметно облетели и были острижены. Отцвели яркие цветы. На смену буйству красок и птичьему пению пришло тягучее, сонливое умиротворение. Природа готовилась оцепенеть перед трескучими зимними морозами. Погрузиться в сладкое забвение, чтобы по весне пробудиться с новым буйством красок.

Но тревога давала знать о себе столь остро, что никакое окружающее блаженство не спасало. Поджилки тряслись у гордой дворянки так, что она чувствовала себя глупым зайчишкой, решившим прогуляться возле лисьей норы. Но стремление узнать правду оказалось в ней сильнее любых страхов.

Варя замешкалась, лишь когда в конце аллеи заметила мужчину. Высокий силуэт в тёмной, простой одежде. Но он ушёл быстрее, чем девушка разглядела его как следует. Незнакомец выбрал тропинку, которая вела в сторону города.

Вот и славно. Ни к чему ей свидетели.

Воронцова прибавила шагу, чтобы встретиться с неизвестной женщиной до того, как её хватятся. Она прошла ещё немного вперёд и свернула на тропинку в сторону реки, туда, где под ивой лежало потемневшее от сырости бревно. Летом оно служило скамьёй для гуляющих.

Первая желтизна тронула раскидистое старое дерево. Оно роняло листья в тёмную, хладную Неву, и течение уносило их прочь по подёрнутой рябью реке. Запах стылой воды и жирного ила здесь перебивал пряные ароматы осени.

Даму в изумрудно-зелёном платке, покрывавшем голову, Варя заметила издалека.

Впрочем, особу лет тридцати вряд ли можно было назвать дамой. Она более напоминала кухарку в богатом доме. Росту эта женщина была невысокого. Чуть сгорбленная, сутулостью своей обязанная тяжёлой физической работе. Оттого же весьма утомлённая на лицо, с такими печальными серо-голубыми глазами неопределённого оттенка, что становилось её жаль. Помимо яркого платка, вероятно, ей вовсе не принадлежавшего, а служившего лишь опознавательным знаком, равно как и голубой веер Эмилии, вся одежда на женщине была простой и пережившей множество стирок. Такой, чтобы оставлять хозяйку неприметной в городской толпе, и уж тем более подле монастыря. Словно шла она вовсе не на прогулку, а на вечернюю службу в храм или же возвращалась с неё.

Варя пошла прямиком к ней, едва их взгляды встретились.

Женщина выглядела не менее взволнованной, чем Эмилия Карловна во время их дневной беседы. Даром что не плакала.

– Добрый вечер, барышня, – негромко поздоровалась она, присев в реверансе.

Несмотря на осанку, ей удалось исполнить это ловко, что говорило: сия особа кланяется чаще, чем отдыхает.

– Добрый вечер, любезная сударыня. – Варя остановилась в двух шагах напротив. Она перевесила зонтик с одного локтя на другой. – Недурная погода для петербургской осени, вы не находите?

Женщина коротко кивнула. Она не сводила с Воронцовой взгляда, изучая её пугливо и вместе с тем пристально. Силилась понять, та ли явилась девица, с какой условлено встретиться. Сомневалась, и сомнение отражалось на сероватом осунувшемся лице с тонкими губами и крупным орлиным носом.

Повисла пауза.

Посыльная в зелёном платке не решалась спросить о передаче вещи. Варя же, напротив, умышленно медлила. Но женщина лишь глядела то на неё, то на ведущую к Смольному тропинку.

– Вы ожидаете кого-то? – наконец нарушила тишину Воронцова, задав вопрос нарочито деликатным тоном, преисполненным светского дружелюбия. И прежде, чем незнакомка ответила, Варя изрекла: – Я вот, признаюсь, должна здесь кое с кем встретиться. Но боюсь ошибиться и помешать вам. Потому будьте любезны, развейте мои сомнения, назовитесь, уважаемая сударыня, не сочтите за оскорбление.

Женщина побледнела ещё сильнее, будто общалась не с институткой, а с судебным приставом на допросе. Она сплела пальцы на уровне живота так крепко, что побелели костяшки, в тщетных стараниях унять нервную дрожь. Но всё же ответила:

– Я Мильчина. Анастасия Павловна, – а затем торопливо пояснила на случай, если девушка не знает имени, а только род занятий, – горничная в доме Обухова.

Варя нахмурилась.

– Обухова? Бориса Ивановича, который генерал-лейтенант? – переспросила она. Другого Обухова Воронцова не знала.

– Именно, – Мильчина заговорила быстрее и увереннее. – Мне, барышня, велено у вас забрать…

Она осеклась, так и не договорив. Вероятно, её осенило, что ошиблась. Перепутала одну рыжую смолянку с другой. Быть может, разглядела, что у Вари веснушек нет или что волосы не такие медные и кучерявые, как у Эмилии. Оставалось лишь гадать, какими описаниями Мильчина руководствовалась.

– Вы меня простите, я, вероятно, обозналась, – пробормотала она, пятясь. – Я лучше пойду. Не стану вам мешать.

Анастасия Павловна отвернулась, чтобы поспешно уйти, но Варя поймала её за запястье. Стиснула руку женщины мёртвой хваткой, а когда Мильчина попробовала вырваться, заверила с твёрдостью в голосе:

– Попытаетесь скрыться, я закричу так, что сюда сбежится весь Смольный. Сторожа вызовут полицию. Лучше вам на все мои вопросы ответить и с миром уйти, нежели объясняться с ними.

Мильчина ойкнула и перекрестилась свободной рукой. Её глаза так и забегали в поисках путей к спасению.

– Вы знаете, что вам должны передать? – строго вопрошала Варвара.

Так она разговаривала с младшими братьями, когда тем взбредало в голову несносно шалить. Срабатывало безотказно. Главное, не давать слабину.

– Нет, помилуйте, барышня, – взмолилась Анастасия Павловна, на глазах которой уже вскипали слёзы. – У меня трое деток. Пощадите. Я только ради них и согласилась.

Варя вскинула брови.

– Вам угрожали?

– Нет. Просто обещали щедро заплатить, если я полученную от смоляночки вещицу положу к хозяйским ценностям. – Мильчина выглядела так, словно с ней вот-вот случится обморок. – Умоляю! Я о дурном не помышляла. Мне денежки нужны детям на учёбу.

– А где живёт ваш господин?

– Умоляю! – Женщина захныкала. – Не надо. Меня выгонят. Я думала, это игра какая. Или проделки поклонницы. Мало ли что у господ на уме, я никогда не вмешиваюсь. Не моё это дело.

– Mon Dieu. Успокойтесь. Я про вас не расскажу. – Варя вздохнула. – Но мне нужно побеседовать с вашим Борисом Ивановичем. Кажется, он в беде. И ситуация носит крайне деликатный характер.

Воронцовой подумалось, что они теперь все в беде: она сама, Эмилия Карловна, Мильчина и Обухов в особенности. Потому что кто-то, очевидно, замыслил подбросить ворованную наградную брошь одного дворянина другому. Обухов вряд ли заказал кражу сам. Уж слишком много звеньев в цепочке. И как минимум двое из них – особы женского пола в трудном положении. Виновный мог надавить на каждого из них, случись что. Но случайно в сие уравнение лишней переменной попала Варя, и теперь ей чудилось, что все рискующие стороны, так или иначе, зависят от неё.

– Не тревожьтесь, Анастасия Павловна. Просто назовите адрес. А с Борисом Ивановичем я пообщаюсь так, что никто не узнает о вашей причастности.

Мильчина молчала, глядя на девушку с неподдельным ужасом, будто та обернулась вдруг палачом и уже готовила гильотину.

– Сколько вам обещали за… кхм… работу?

Исподволь женщина прошептала сумму.

Непроизвольный шумный вздох сорвался с Вариных губ.

– Столь крупными средствами вас не обрадую, но дам половину, если удастся всё утрясти. И вы не будете замешаны в истории, которая может довести до каторги, любезная Анастасия Павловна. И кто тогда оплатит учёбу детям? Так что же, вы согласны мне помочь?

Разумеется, ничего иного ей не оставалось. Мильчина и без того была напугана, а малейшее упоминание каторги привело в ужас. Севшим голосом она пробормотала адрес. Варя повторила его вслух пять раз, чтобы лучше запомнить. Мысленно она прикинула, насколько далеко от Смольного находился дом Обухова.

– А теперь ответьте, вы знаете нанявшего вас человека?

– Нет, он передавал мне записки через одну прихожанку в храме, куда я хожу по воскресеньям.

– Не удивлена. Сможете её описать?

Мильчина задумчиво нахмурилась.

– Высокая, пожилая, костлявая. Одета как гувернантка или учительница. Нос с горбинкой, будто после перелома. Вот тут, – она показала на себе, постучав указательным пальцем чуть ниже переносицы. – Волосы какие у неё, не видела, они всегда под косынкой были. Косынки каждый раз повязывала разные. Больше ничего. Я её всего трижды видела. Последний раз в позапрошлое воскресенье. А на минувшей неделе её в храме уже не встретила.

Последнее Варю не удивило. Вероятно, ту женщину использовали столь же ловко, надавив на её потребности. Вряд ли она объявится вновь. До воскресной службы уж точно. Значит, у Вари были в запасе три дня, чтобы найти способ покинуть Смольный и наведаться в дом Обухова. В то, что причастен он сам, Воронцова не верила. Нелепо вовлекать столько народа, да ещё и приказывать положить брошку к собственным личным ценностям. По первому впечатлению она бы с уверенностью сказала, что драгоценность пытаются ему подбросить.

– Ступайте домой, Анастасия Павловна. Ведите себя тихо. Если с вами выйдут на связь, скажите, девица пришла с пустыми руками и призналась, что посылку она не получила. Но лучше в воскресенье в церковь не ходите вовсе. А если меня в доме у Обухова вдруг встретите, притворитесь, что впервые видите.

– Поняла, – с готовностью ответила Мильчина.

Но, по совести, вряд ли она действительно поняла хоть что-то, просто хотела убраться поскорее и подальше.

Женщина жалостливо свела вместе брови и слабым голосом взмолилась:

– Барышня, вы позволите мне уйти? Я более ничего не знаю.

Она сказала это так, словно вопрос денег её и вправду теперь не беспокоил. Только стремление выйти из сложившейся ситуации без последствий.

Варя мысленно перетасовала колоду вопросов, которые мучили её, и пришла к выводу, что Мильчина не ответит ни на один. Вряд ли она знала того юнкера или каким-то образом была связана с Куракиным и его окружением. И уж тем более не имела понятия о реальной ценности броши, которую ей велели пронести в хозяйский дом.

Воронцова оглянулась на тропинку, чтобы убедиться, что никто поблизости не объявился, и наконец отпустила женщину. Доверять ей всецело Варя не собиралась, но и причин держать её дольше более не осталось.

– Идите. Но не забудьте о нашем уговоре. Поверьте, надёжнее получить меньшую сумму от меня, нежели большую от человека, который втянул вас в подсудное дело.

Мильчина присела в торопливом реверансе.

– Прощайте, сударыня, – пробормотала она, опустив голову, а затем развернулась и засеменила прочь.

Варя проводила её задумчивым взглядом.

Солнце стремительно садилось. Сумерки густели, и глубокие синие тени пролегли промеж садовых деревьев. Но возвращаться в Смольный Воронцова не торопилась. Она решила переждать ещё пару минут после ухода Анастасии Павловны прежде, чем идти обратно. Остальные девочки наверняка уже возвращались с прогулки.

Варя прислонилась спиной к ивовому стволу. Вновь перевесила с локтя на другой локоть мешающий зонтик. Погрузилась в размышления.

Итак, ниточка вела в дом Обухова. Воронцова о нём знала не столь уж много, и то по большей части из рассказов отца.

Первое: Борис Иванович Обухов был отставным генерал-лейтенантом. И второе: он был хозяином нескольких металлургических заводов на Урале. Обуховский завод много лет оставался одним из наиболее важных звеньев в производстве паровозов. Отец Вари, граф Николай Михайлович Воронцов, служил в Министерстве путей сообщения, поэтому ему доводилось иметь дело с Обуховым. О Борисе Ивановиче папенька отзывался исключительно с уважением и называл его надёжным и порядочным человеком. Но о его семье или приватных делах Варя осведомлена не была. В свете Обухов бывал редко в силу возраста, и то в тех кругах, которые с кругами общения самой Варвары не пересекались.

Однако же девушка и не думала отказываться от идеи посетить Бориса Ивановича с целью личной беседы. Возможно, подобный дерзкий поступок в Смольном расценили бы как вопиюще скандальный и неподобающий, но если Обухова действительно решили подставить, при этом втянув уйму посторонних людей, эта история выглядит дурно. А ещё по меньшей мере странно.

Варя оттолкнулась от ивового ствола и пошла в сторону института, решив, что времени прошло достаточно, а смеркалось буквально на глазах. Её накажут за опоздание, чего доброго. Тогда о поездке к Обухову можно будет забыть.

Высокая пожухшая трава у реки росла вдоль тропинки шелестящим ковром. Она колыхалась на ветру и мягко шуршала, вторя плеску воды. А ещё цеплялась за подол платья, словно заставляя Варю идти помедленнее. Не спешить с берега обратно в сад, в глубину тенистых аллей и дорожек. Серые, помертвевшие метёлки качали головами на стебельках-былинках.

Воронцова ступила под сень яблонь, размышляя о том, как могут быть связаны Куракин и Обухов. Оба вроде бы служили в Русско-турецкую войну, но князь оставил службу, едва всё завершилось. Были ли они знакомы? Быть может, вели совместные дела или же состояли в родстве. Это предстояло выяснить.

Варя миновала четверть пути в тишине, никем не замеченная и погружённая в размышления, как вдруг произошло нечто совершенно чудовищное.

Всё, что девушка успела разобрать, это шорох позади себя. Высокая тёмная фигура, скрывавшаяся за деревом, стремительно отделилась от него.

Мужчина напал на её сзади быстрее, чем Варя успела опомниться.

Одна рука крепко перехватила её поперёк туловища, прижала к себе и заставила уронить зонтик в траву возле тропинки. Другая грубая горячая ладонь зажала ей рот.

Незнакомец ловко подхватил Варю, оторвал от земли и поволок в сторону, игнорируя попытки вырваться, укусить, лягнуть или закричать. Бедная, перепуганная до смерти Воронцова извивалась изо всех сил, но негодяй держал её словно в тисках. Будто бы он не первый раз таскал сопротивляющихся девиц против их воли.

От страха Варю замутило. Она представила все наихудшие ужасы, которые только могут обрушиться на невинную девушку в подобной ситуации, и от этого сердце зашлось в груди. Все попытки унять страх и придумать, как освободиться и спастись, успехом не увенчались. Незнакомец с ней не церемонился. И ещё страшнее было от того, что Варя не видела его лица.

От него горько пахло смесью пороховой гари и сапожной ваксы, а ещё немного лимоном.

Они оказались под деревьями, когда Варе наконец удалось издать сдавленный писк, но мужчина лишь перехватил её крепче. Стиснул так, что стало нечем дышать.

Он прижал её к широкой груди и пробормотал прямо в ухо:

– Тише, барышня. Не шумите. Вам ничего не грозит, если вы скажете мне, куда дели брошку.

Варя замерла. Она безошибочно узнала голос.

Это был тот самый «юнкер», который танцевал с ней вчера на балу.

Глава 4

– Только в обморок не упадите. Это затруднит жизнь нам обоим.

Но девушка падать в обморок и не собиралась. Напротив, осознание того, что пленитель ей знаком, парадоксально придавало ей уверенности.

Первой мыслью было продержаться во что бы то ни стало до того момента, когда её начнут искать. А второй, как ни странно, стало наблюдение: кожа на ладони юноши, которой он зажимал ей рот, огрубела, как у человека, привыкшего к тяжёлому физическому труду. На балу из-за лайковых перчаток она этого не заметила. Теперь же всё встало на свои места: отросшие волосы, гладко выбритое лицо, скованность движений во время танца, да и вообще манеры. Ей следовало испугаться, но Варя необъяснимым образом пришла в восторг.

«Юнкер» же, крепко прижимавший девушку к широкой груди, подождал, пока она перестанет трепыхаться, как рыба в сетях, и тихо произнёс ей на ухо так, что Варя почувствовала кожей жаркое дыхание:

– Не хотелось бы вас задушить. Я сейчас уберу руку, и вы не станете кричать, договорились? Потому что, если вздумаете пикнуть, мне придётся вести беседу иными методами, и они вам, поверьте, не понравятся.

Его голос звучал жёстко, но отчего-то угрозы Воронцову не тронули. Однако же она на всякий случай отрывисто кивнула, насколько ей позволяла мужская рука.

«Юнкер» сначала ослабил хватку на лице девушки, а затем медленно убрал ладонь, переместив на талию так, чтобы она не вырвалась и не могла дотянуться до него.

Варя воспользовалась моментом, чтобы вдоволь надышаться. От испуга и нехватки воздуха перед глазами запрыгали чёрные мушки.

– Где брошка? – нетерпеливо повторил вопрос юноша.

– Отпустите, вы делаете мне больно, – едва слышно процедила Воронцова, напрягаясь всем телом.

Но чем сильнее она рвалась на свободу, тем крепче и душнее становились объятия.

– И не подумаю. Прекратите дёргаться, – холодно парировал он, а затем отчеканил злее: – Где эта проклятая безделица, пропади она пропадом? Говорите, куда вы её дели?

– Спрятана так, что если вы со мной что-то сделаете, то никогда её не найдёте, – без колебаний ответила Варя.

Она попыталась повернуть голову, чтобы взглянуть в лицо юноши, но тот не позволил. Поэтому ей не оставалось ничего, кроме как задать встречный вопрос быстрее, чем он опомнился:

– Вы ведь явились, чтобы исправить свой вчерашний промах, ведь так, сударь?

Она выделила голосом последнее слово, давая понять, что узнала его.

Юноша с досадой выругался кабацким едким словцом, о значении которого утончённая Варвара Воронцова догадывалась лишь приблизительно. Но подобная реакция послужила живым доказательством того, что она попала в яблочко.

– Вы, барышня, забываетесь. Вы в моей власти.

Замечание прозвучало скорее раздражённо, нежели угрожающе. И всё же юноша дёрнул её на себя так резко, что Варя едва устояла на ногах.

К этому моменту она успела оглядеться и понять, что от главной аллеи они ушли не столь уж далеко. Вечерние тени сгустились под деревьями, а над ухом зудели комары. Стоит на тропинке объявиться хоть одной живой душе, пришедшей на её поиски, она закричит, и её непременно услышат. Нужно только потянуть время. А ещё лучше – воспользоваться моментом и решить проблему без чужого вмешательства. В противном случае пойдут слухи о её добродетели и прочих глупостях.

– Боюсь вас огорчать, но вы в моей власти не менее. От моих слов зависит ваша судьба, я полагаю, – Варя старалась говорить как можно увереннее, но дыхание то и дело сбивалось. – Надо признаться, мы с вами оба в неприятном положении. Так что же будем делать?

– Отдайте брошку. На что она вам? Небось, своих цацек штук сто имеется.

Варя едко усмехнулась.

– Так эта сто первой будет. Или же я её верну хозяину, как наиграюсь. Мелкие слабости проходят сами собою[11], как говорится.

«Юнкер» глухо зарычал. Он легонько встряхнул её, продолжая удерживать, но хватка заметно ослабла.

– Что же вы хотите взамен, несносная девица?

Варя кокетливо пожала плечами.

– Хочу узнать, на кого вы работаете, сударь. Только и всего.

Настал черёд юноши язвительно усмехнуться.

– Понятия не имею, – ответил он.

– Я вам не верю.

– Тогда вынужден разочаровать. Работу мне предложили через записку, которую мне всучил мальчишка-посыльный. Также через разных посыльных я получил указания касаемо работы. И через посыльного же ожидал оплату, которая, вероятно, мне не светит, потому что…

Он умолк.

– Договаривайте же, – нетерпеливо потребовала Варя. – Потому что вы наблюдали за мной на балу после того, как отдали платок. И по моей реакции вы сделали вывод, что происходит неладное. Затем вы дежурили в саду Смольного. И поняли-таки, что перепутали меня с другой девушкой. Вы решили забрать брошь. Но, увы, я вам её не отдам. Более того, я требую, чтобы вы выяснили, кто ваш заказчик.

В ответ юноша тихо засмеялся. Этот глухой, раскатистый смех сотряс его грудь и отозвался во всём теле Вари. Она попыталась воспользоваться случаем и вывернуться, но он лишь половчее обнял девушку и подбородком прижался к её голове. Варваре же удалось лишь высвободить одну руку и положить поверх его скрещённых под её грудью рук.

– Зачем вам это, барышня, в толк не возьму? – По голосу она вдруг поняла, что юноша улыбался. – Если рыба крупная, то пиши пропало. Нам всем крышка.

– Ясное дело, что крупная, – согласилась Воронцова. – Мелкая вряд ли бы подобное замыслила, да ещё столько народу вовлекла без страха быть раскрытой. И про брошь знала. И про людей, которых можно задействовать. И про бал у князя. И ещё про человека, которому брошку решила подкинуть.

– Подкинуть? – недоверчиво переспросил «юнкер».

– Вы видели женщину, с которой я говорила у реки? – Варя как бы невзначай потянула его руку ниже на талию, чтобы избежать неуютного, неловкого ощущения мужской ладони под сердцем.

– Ну допустим, – нехотя признался он.

– Она служит у Бориса Николаевича Обухова. Ей было велено забрать брошь и подбросить в его личные вещи. И я хочу понять почему. Уверена, тот, кто за всем стоит, так просто не остановится.

Юноша вздохнул и снова выругался. На сей раз так тихо, что Варя вовсе не разобрала слов.

Поразмыслив, он спросил:

– Не проще ли в таком случае брошку вернуть хозяину и обо всём рассказать? Если это сделаете вы, фараонам князь вас не сдаст.

– Тогда этот человек наверняка попробует снова добраться до Обухова, – возразила Варя. – Более того, он может отомстить тем, кто не справился в первый раз. Отомстит всем. А я не желаю, чтобы моё имя прозвучало в этом скандале вовсе.

– Боюсь, что мне всё это безразлично.

– Хотите выйти из дела?

– Хочу, – шепнул он ей в самое ухо, так пылко и неожиданно, что Варя вздрогнула.

Это напомнило ей о том, что за её спиной вовсе не благородный юнкер, а беспринципный негодяй, которого могло волновать лишь одно. И это не имело ничего общего с понятиями чести или совести.

Девушка переступила с ноги на ногу. Юноша за её спиной качнулся следом, как маятник. Повторил движения, словно они снова танцевали на балу.

– Помогите мне, – она сглотнула и увереннее добавила: – А взамен я предлагаю вам деньги.

Варя назвала ровно ту же сумму, что обещала Мильчиной за молчание. Где она возьмёт столько денег, девушка представляла слабо. Можно было заложить какие-нибудь безделушки, продать книги из коллекции или написать сестре с просьбой выделить ей средства на туалеты, потому что ей хочется обновок, а папенька уже ругается. Господи помилуй, как всё это нелепо и низко. Но выхода нет.

– Я вам не верю, – сердито ответил юноша. – Говорите, где брошь. Иначе…

– Что же иначе? – Варя устало вздохнула, потому что они вновь пришли к той точке беседы, с которой начали. – Что вы мне сделаете, право? Убьёте и бросите тело в Неву? Тогда вам уж точно не видать ни брошь, ни денег.

В ответ она услышала тихий недобрый смех.

– Любезная барышня, – вкрадчиво прошептал он, – существует масса вещей пострашнее убийства, о которых благородной девице лучше бы никогда не узнать вовсе.

В саду стемнело окончательно. Сизые сумерки поглотили последние солнечные лучи. С реки потянуло прохладой, и эта прохлада заползала по ногам под юбку, отчего кожа под чулками покрылась мурашками.

– Вы всё же негодяй.

– А ещё подлец и последний мерзавец. Уж простите, если разочаровал.

– Чего же вы хотите, упрямый человек? – Варя подняла глаза к редеющей кроне дерева, под которым они стояли. Небеса в вышине преображались чернильной синевой, бархатной и холодной. – Быть может, вашей семье нужна помощь? Я с радостью…

– Вздор, – перебил он. – Семьи у меня нет. Мне нужны только деньги. И вы пообещали меньше, чем мой первый заказчик, уж простите…

Он не договорил. Замер. Прислушался. И в то же мгновение со стороны Смольного раздались голоса:

– Варвара Николаевна!

– Варенька, где вы?

– Отзовитесь, душенька!

– Варвара!

– Смотрите, что это?

– Кажется, её зонтик?

– Неужто выронила?

– Ищите лучше! Может, к реке пошла?

Варя разобрала голоса подруг и Ирецкой. Классная дама, похоже, всё-таки заметила её чересчур долгое отсутствие и разволновалась не на шутку. Воронцову искали. Но вместо того, чтобы позвать на помощь, девушка поступила совершенно противоположно.

Воспользовавшись замешательством «юнкера», Варя выскользнула из объятий, решительно вцепилась в ворот сюртука и рывком развернула юношу так, чтобы тот прижался спиной к широкому древесному стволу. Теперь его было не видно с тропинки. Если бы и заметили кого, то лишь её одну, но Варя бесшумно отступила в тень и присела за разросшийся куст барбариса. В укрытии она терпеливо дождалась, пока искавшие её дамы уйдут в сторону берега, и, лишь когда их голоса удалились, она выпрямилась.

Стоящий под деревом юноша выглядел сбитым с толку.

Он, как и в день их встречи, оставался пригож на лицо и статен, вот только юнкерскую форму сменил на скромный светский наряд, пригодный для извозчика или мелкого служащего. Вся одежда его, начиная с блёклых ботинок и заканчивая полинявшим шейным платком цвета пыльной вишни, выглядела поношенной и простой, а насколько чистой – в потёмках понять сложно.

Тёмные волосы молодого человека теперь не были прилизаны. Они слегка завивались и обрамляли загорелое лицо, прикрывая уши. Более чёрные у корней и выгоревшие к концам, как у человека, который всё лето работал на солнце.

Юноша прищурил тёплые карие глаза, наблюдая за подошедшей ближе Варей, будто впервые видел её.

– Смело, – только и прошептал он.

Она бы сказала «безрассудно», но «смело» тоже подходило для более деликатной характеристики её действий.

Варя привела в порядок юбку и сняла с неё приставший сбоку сор.

– Сколько вам предложили за кражу и передачу вещи?

– Как низко это звучит из ваших уст, – он поднял руки, будто сдавался на её милость.

– Сколько? – с нажимом повторила Воронцова.

Молодой человек назвал сумму, от которой ей сделалось нехорошо.

– Я заплачу вам столько же и четверть добавлю сверху, – наконец изрекла она, мысленно распродав всё собрание сочинений Шекспира, пару томиков французских классиков с автографами авторов и первые коллекционные пластинки для граммофона от «Berliner’s Gramophone Company», которые подарил ей отец. – Но только при условии, что вы поможете мне разобраться в этом деле так, чтобы о моём участии никто не узнал.

Он глядел на неё томительно долго, вероятно, прикидывая в уме все возможные варианты – от простого обмана до жалобы в полицию с вытекающим из неё арестом и каторгой за кражу и шантаж. Сомневался. Варя его не торопила, хоть и очень хотела. Наверняка эта афера в жизни юноши была далеко не первой. Но вряд ли ему приходилось связываться с девицами из Смольного.

Варя же чувствовала, как нарастает волнение. Вечер сделался по-осеннему промозглым, но от беспокойства её тело беспрестанно бросало в жар.

Молодой человек засунул руки в карманы брюк. Задумчиво скривил губы, будто усмехался. И наконец ответил:

– Будь по-вашему. – Он вытер правую ладонь о штанину и протянул девушке. – По рукам, барышня. Постараюсь узнать, кто передавал записки через посыльных.

Воронцова глянула на его грубоватую, мозолистую руку и после краткого колебания вложила в неё свою. Юноша сжал её и слегка встряхнул. Как девушке показалось, не так сильно, как мог бы.

– Договорились. – Она высвободила пальцы и непроизвольно отступила на шаг. – Если удастся что-либо узнать, приходите послезавтра к реке около четырёх часов. Туда, где вы видели меня с той женщиной сегодня.

– А если ничего выяснить не удастся? – Он склонил голову к плечу. Жест вышел насмешливый, будто выслушивать указания от Вари ему казалось занятием крайне нелепым. – Или кому-то из нас не удастся прийти?

– Там есть старое бревно. Оставьте под ним записку.

– Воля ваша, барышня, – юноша отвесил нарочито глубокий поклон и попятился.

– Варвара, – вдруг назвалась она. – Воронцова Варвара Николаевна. А… вы?

Он усмехнулся, лукаво вздёрнув правый уголок губ. Глянул на неё на ходу исподлобья.

– Ну, допустим, Пётр, – небрежно ответил он и снова театрально поклонился. – Доброй ночи, Варвара Николаевна.

Юноша повернулся к ней спиной и поспешил прочь, виляя меж деревьями.

– Доброй ночи, – ответила она и затем едва слышно проворчала вслед удаляющейся фигуре: – «допустим, Пётр».

А может, и не Пётр вовсе.

Она возвратилась на тропинку и окольными путями добралась до института в тот момент, когда на другой дорожке показалась Ирецкая в сопровождении сестёр Шагаровых.

– Нашлась! – воскликнула Марья Андреевна. На лице классной дамы читалось облегчение. – Где же вы были, голубушка?

Варя остановилась на полпути и непонимающе воззрилась на свою наставницу.

– Была? Я ведь гуляла. И… ох, Марья Андреевна, не ругайтесь, умоляю, – Воронцова сложила ладошки в молитвенном жесте с видом самого невинного ангела на небесах. – Я потеряла зонт в саду. Все дорожки обошла по три раза. Ума не приложу, где и как могла его обронить. J’ai honte. Excusez-moi[12].

– А мы с ног сбились, Варвара Николаевна, – просияла Наденька.

– Мы ваш зонтик нашли недалеко от реки, – с улыбкой добавила её старшая сестра. – Его Марина Ивановна забрала.

– Нужно сказать остальным, что вы нашлись, – всплеснула руками Надя Шагарова.

– Непременно, – согласилась Ирецкая, которая рассматривала Варю столь внимательно, словно боялась, что ту как минимум успели повалять по лесной чащобе медведи.

Возможно, она не была столь уж далека от истины.

– Я заставила вас нервничать. Прошу прощения, – Варя виновато склонила голову.

Она заранее знала, что её простят. И что перед сном в дортуаре девочки будут весело обсуждать эту историю, а преподавательницы в учительской за чаем посмеются над рассеянной девицей, которая умудрилась в пустой осенней аллее обронить зонтик. Только Эмилия Карловна посмотрит на неё с тревожным ожиданием, но новостями Варя поделится с ней завтра, когда представится возможность. А ещё признается, что брошь всё-таки у неё. Но пока же лучше соблюдать осторожность.

Глава 5

– Из всех ярких произведений минувшего года роман Колетт Ивер, пожалуй, достоин вашего внимания, дамы, – звучал громкий, музыкальный голос учителя словесности Артура Альбертовича.

Окна в классе были открыты, чтобы впустить тёплый, свежий воздух, столь полезный для девичьего здоровья.

Наверняка учителя было слышно даже в саду. Когда тот увлекался темой, его карие глаза распахивались шире, горя огнём вдохновения, щёки покрывались румянцем, голос звучал звонче, а жесты оживали так, будто он выступал в театре. Этот его живой, увлечённый подход к подаче материала вызывал ответное увлечение в ученицах.

Но была у Артура Альбертовича и ещё одна примечательная черта: он не презирал современную литературу. Напротив, с интересом следил за наиболее яркими авторами, в том числе и за рубежом. Не одну лишь классику знали девушки. Учитель зорко следил за тем, что читают воспитанницы. Из интереса, а ещё из соображений контроля: благородным девицам не пристало брать в руки недостойные и опасные для их душевного спокойствия книги. На деле он просто не поощрял чересчур модные веяния. Однако кое-что советовал для ознакомления самостоятельно, если произведение прошло его пристальную проверку и получило одобрение.

Поэтому после того, как Артур Альбертович выслушал доклады смолянок о том, что они прочли за лето, перешёл к рассказу о молодой французской писательнице и её книге, с которой сам ознакомился во время летних каникул.

Но Варя слушала вполуха. Её внимание занимал лист бумаги, на котором она писала, пока учитель говорил.

На уроке словесности Воронцова села одна за последнюю парту, сославшись на то, что хочет сидеть подальше от распахнутого окна. Делать заметки во время урока не возбранялось, поэтому она, не таясь, достала чистый лист и приступила к работе.

– Он называется «Princesses de science»[13], – продолжал Артур Альбертович, важно расхаживая перед графитовой доской, будто длинноногая серая цапля в синем сюртуке. – В своём романе Колетт Ивер повествует о тех несчастьях, с которыми сталкиваются женщины, решившие посвятить жизнь науке.

Девушки слушали с интересом. Они не сводили глаз с учителя.

Артур Альбертович не был красавцем ни по меркам юных девиц, ни в глазах классных дам. Однако же он пользовался уважением тех и других. Долговязый, угловатый обрусевший выходец из Австро-Венгрии, он мог похвастаться большим острым носом и не менее внушительным кадыком. Учитель и вправду напоминал журавля или цаплю, особенно когда расхаживал по классу, заложив руки за спину. Его тёмные волосы давно поседели, а одежда всегда одинаково пахла мылом с гвоздикой. Сухой на лицо, часто страдающий насморком, но разговорчивый, внимательный и обладающий таким тёплым понимающим взглядом, что воспитанницы относились к учителю словесности с уважением и приязнью.

– Большинства трудностей героини могли бы избежать, если бы посвятили жизнь домашним делам. – Артур Альбертович назидательно воздел перст. – Совмещение деятельности научной с жизнью семейной – задача крайне непростая…

Варя вновь отвлеклась и погрузилась в записи. Она выводила слова осторожно, с особым вниманием. Переписывала трижды, прежде чем осталась довольна проделанной работой. И подняла голову как раз в тот момент, когда учитель спросил:

– В минувшем году это произведение было удостоено литературной премии «Vie Heureuse»[14]. Кто-нибудь из вас знает, что это за премия? – Его взгляд скользнул по рядам воспитанниц в одинаковых форменных платьях с белоснежными накладными рукавчиками и с заплетёнными в одинаковые косы волосами. Он остановился на Варе. – Воронцова?

Варвара поднялась с места и встала возле парты так, чтобы прикрыть собою записку.

– Если я верно припоминаю, эта премия сравнительно молода и вручается за особый вклад в литературу именно для женщин, в качестве некой противоположности привычным мужским премиям. – Варя мило улыбнулась, а сама ощутила лёгкий испуг.

Она боялась, что скажет нечто недопустимое, Артур Альбертович рассердится, подойдёт ближе и заметит бумагу, а тогда он поймёт, что содержание её записей не имеет ровным счётом никакого отношения к творчеству Колетт Ивер.

Но учитель остался вполне доволен ответом и вовсе не обратил внимания на её стол.

– Совершенно верно, Варвара Николаевна. Присаживайтесь, пожалуйста. – Артур Альбертович отвернулся к доске, чтобы написать на ней название этой литературной награды. – Кто может перечислить иные премии?

Варя с облегчением опустилась на своё место. Первым делом она проверила, высохли ли чернила, а затем достала из-под тетради чистый конверт и вложила в него записку, сложив её дважды.

К тому моменту, как урок завершился, Воронцова успела написать на конверте адрес и имя адресата.

А дальше оставалось мысленно просить у Господа прощения и помощи, и Варя решила, что она прощена, потому что между занятиями ей удалось прогуляться мимо парадного входа и положить конверт в ящик к остальной утренней почте, которую уже принесли, но ещё не успели разобрать. Всё это время от волнения руки тряслись так, что она едва не выронила заветное послание. Но всё же конверт спрятался среди остальных писем и газет, и Варя заспешила к подругам на следующий урок. С трудом она дождалась обеда, когда в трапезной к ней подошла классная дама.

– Варвара Николаевна, – негромко обратилась к ней Ирецкая, при этом вид у неё был слегка озадаченный, – право, не знаю, как и быть, но сегодня утром ваша учительница японского языка прислала записку в институт.

Разумеется, самой записки при ней не было.

– Танака-сама? – Варя изобразила искреннее изумление. – Всё ли хорошо? Она здорова? Мы не виделись с ней с июня.

– Именно поэтому она и написала, – Марья Андреевна мягко улыбнулась. – Ваша Танака-сама ругает вас, Варвара Николаевна. Говорит, что проку от занятий не будет при столь больших перерывах. И если вы не явитесь сегодня к пяти часам, от уроков лучше вовсе отказаться.

– Mon Dieu, – только и вымолвила Воронцова. Она округлила глаза и приоткрыла губки с выражением наивной беспомощности.

Сидевшие здесь же за столом подруги зашептались. Кто-то захихикал и пошутил, что японка решила с Варварой распрощаться, раз уж та прилежностью не отличается. Но ей это было совершенно безразлично, ведь спектакль она разыграла не для одноклассниц, а для одной лишь Ирецкой. Даже Эмилии Карловне Варя толком ничего не поведала, чтобы та поменьше волновалась. Сказала лишь самое необходимое на всякий случай. К примеру, что женщина оказалась горничной в доме Обухова, с которым Варя хочет поговорить при случае и предупредить, что его пытаются подставить. И что брошь нашлась, она спрятана в надёжном месте, но вернуть её пока не удастся, покуда они не выяснят, кто за всем стоит. Эмилия испытала смесь облегчения и шока, но всё же поддержала Варю в её начинаниях.

Но для Марьи Андреевны Воронцова расстаралась. Приготовила реквизит, декорации и наиболее живые эмоции, кои могли растрогать сердце суровой классной дамы.

Варя от души потрудилась, подделывая почерк уважаемой преподавательницы японского, с которой она занималась вне стен института уже два года.

Родители всячески поощряли тягу дочери к азиатскому языку, рассматривая это слега экзотическое увлечение как наиболее безопасное из всех Вариных интересов. Оно не только не вредило здоровью и не развивало неподобающие помыслы, но, напротив, дисциплинировало и открывало новые пути для девушки после выпуска. Дочь могла бы заниматься переводами литературы или же преподавать японский сама. К сожалению, в стенах Смольного подобного педагога не нашлось, но мать подняла все связи и отыскала для дочери учительницу неподалёку от института. Да не абы какую, а самую настоящую японку!

Танака-сама – так уважительно обращались к ней все, включая Варю – была миниатюрной женщиной средних лет, с узкими раскосыми глазами, бледной кожей и волосами настолько чёрными, словно они были выкрашены тушью. Одевалась японка по европейской моде, но её квартира напоминала музей Страны восходящего солнца. Это привело Варю в восторг в первый же день. Особенно девочку пленила коллекция чудных японских кукол, занимавших половину серванта. Вторую половину Танака-сама отвела для чайной посуды из такого тонкого фарфора, что на свет он казался полупрозрачным.

Варя убедила родителей в том, что просто не сможет жить без уроков японского. Отцу пришлось лично идти на приём к начальнице Смольного, светлейшей княжне Елене Александровне Ливен. Разумеется, та была категорически против поначалу, не желая подвергать воспитанницу риску и отпускать её из института. Её светлость даже сказала, что позволит японке приходить к девушке в Смольный. Но тут отказалась Танака-сама, категорически не пожелавшая тратить время на выездные уроки. Отцу удалось убедить княжну Ливен. Что именно он сказал, Варя не представляла. Знали лишь только от Елены Александровны, что, если выезды в город и трата времени на посторонние занятия навредит Вариной успеваемости в институте, с японским придётся распрощаться.

Дважды в неделю специально нанятый Воронцовыми извозчик забирал девушку из Смольного, отвозил к учительнице, там дожидался, а после вёз обратно. Танака-сама проявляла строгость и требовала усердия, несмотря на то что её ученица получала образование в совершенно ином месте. Варвара не возражала. Напротив, выезды на уроки приравнивались к празднику. Девушка старалась изо всех сил, чтобы не огорчить Танаку-сама и не отстать по другим предметам в институте от одноклассниц, настолько важными стали для неё эти уроки, столь отличающиеся от всего, к чему она привыкла.

Ирецкая об этом знала. А ещё приметила, в какое замешательство привела Варю записка.

– Что же делать, Марья Андреевна? – прошептала Воронцова, глядя снизу-вверх на наставницу. – Я ведь по наивности полагала, у меня есть ещё неделя в запасе до возвращения к урокам японского. И нашего извозчика не предупредила. Папенька расстроится, если Танака-сама от меня откажется.

Девушка прижала ладонь к щеке, будто старалась унять волнение.

Классная дама показалась ей слегка раздражённой, уж слишком плотно она сжимала губы, покуда Варя говорила.

– Mon ange[15], возьмите себя в руки. – Крылья носа Ирецкой дрогнули. Она едва заметно поморщилась, недовольная излишней эмоциональностью воспитанницы. – Ситуация неприятная, но поправимая. Экипаж я для вас отыщу, к половине пятого он будет ожидать вас возле института, но после вы обязаны немедля возвратиться и заняться домашними заданиями не позднее половины седьмого.

– Merci. – Варя с благодарностью улыбнулась Марье Андреевне, а после склонила голову, выражая полнейшую покорность. – Je reviendrai à temps[16].

Остаток дня до назначенного времени Воронцова провела в беспокойном состоянии. Большого труда ей стоила борьба с рассеянностью на занятиях, а ещё сокрытие тревоги от подруг. Собственный обман раздразнил её разум до предела. В мыслях всплывали разнообразные итоги грядущей поездки. Варя проигрывала в уме сценарии бесед. А ещё успела представить, что произойдёт, если обман раскроется. Допустить подобного нельзя.

Пока остальные девушки собирались на прогулку, Варя переоделась в строгое серо-голубое платье из шерсти и выбрала удобную обувь, неприметную шляпку и перчатки. Взяла зонт и не забыла кожаный портфель, в котором носила тетрадки и учебник для занятий японским. Она как раз проверяла, всё ли положила, когда к ней как бы невзначай подошла Эмилия Карловна.

– У вас тут ниточка на плече, позвольте убрать, – громко сказала Драйер, а затем шепнула: – К Обухову?

Варя повернулась к подруге. Та смотрела на неё огромными, покрасневшими глазами. Светлые ресницы девушки слегка дрожали, а искусанные губы побледнели, выдавая волнение.

Раскрывать правду о том, куда она едет на самом деле, Воронцовой не хотелось. Боялась, что её выдадут. Однако же она посчитала, что было бы неплохо поведать хотя бы одной живой душе, откуда начинать её поиски, случись что непредвиденное. Стоило бы сказать верной Марине Быстровой, но втягивать подругу в очевидно преступное дело Варя не желала. А с Эмилией они хотя бы переживали одну общую беду, так чем не повод для доверия?

Варвара стрельнула глазами по сторонам, чтобы убедиться, что прочие одноклассницы на них не глядят, занятые тихим щебетанием на девичьи темы.

Варя чуть отвернулась от Эмилии и коротко кивнула, после чего промолвила едва слышно:

– Никому. Я еду на урок.

Драйер вдруг, повинуясь порыву, схватила её за руку.

– Удачи вам, Варвара Николаевна. – Она часто заморгала, когда заметила, что сёстры Шагаровы повернулись в их сторону, и добавила: – Успехов в изучении японского. У вас такая строгая преподавательница. Не представляю, как вы с ней нашли общий язык.

Варя добродушно улыбнулась.

– Я стараюсь не шутить при ней про самураев, хвалю её чай и вовремя сдаю задания, – призналась девушка.

Эмилия Карловна ответила искренней, тёплой улыбкой. Прежде чем отпустить руку Вари, подруга ещё раз легонько сжала её. Будто безмолвно пожелала доброго пути.

– Аu revoir, mesdames[17], – громко попрощалась Варвара. – Увидимся вечером.

– До встречи, душенька. Не бросайте нас надолго, – донеслось ей вслед вместе с прочими прощаниями.

Увы, она бы не посмела, даже если бы очень страстно захотела. Время на поездку строго ограничено, словно она играла в шахматы с неизвестным противником.

Экипаж уже ожидал её у ворот, когда Ирецкая лично вышла проводить воспитанницу. Приехал Иван Тимофеевич – пожилой сухопарый возница, к которому часто обращались в институте, когда требовалась срочная поездка. К примеру, к зубному врачу. Иван Тимофеевич знал все дороги в Петербурге, мог ловко объехать любой затор и всегда ездил столь аккуратно, будто возил не смолянок, а великих княжон. А ещё у старика были презабавные седые усы, торчащие в разные стороны. Зимой эти усы покрывались инеем, а щёки краснели от мороза, придавая старику вид добрый и ласковый.

– Полагаю, мне следовало бы поехать с вами, – задумчиво сказала Марья Андреевна, пока они шли к экипажу, запряжённому одной гнедой лошадкой с умными карими глазами. – Приличий ради.

– И сидеть в экипаже час, а то и полтора, покуда Танака-сама не убедится, что тему я усвоила? – Варя глубоко вздохнула. – Избавьте себя от этого удовольствия, Марья Андреевна. А меня от чувства неловкости и стыда за то, что моя упрямая учительница не приглашает посторонних в дом, даже чтобы вы могли подождать в коридоре.

Воронцова старалась говорить небрежно, но внутри всё затянулось в тугой узел от волнения. Что, если Ирецкая вдруг надумает ехать с ней? Не успела она порадоваться Ивану Тимофеевичу, с которым договориться было проще, чем увидеть тучи над Петербургом, как весь её план грозился рухнуть в мгновение ока. Но трижды в прошлом упрямой Ирецкой приходилось дожидаться в экипаже при скверной погоде, поэтому с разрешения родителей и Елены Александровны Варя выезжала одна в сопровождении знакомого извозчика.

– Различия культур, которые я, увы, понять не в силах. – Марья Андреевна сдержанно покачала головой, а затем со всей строгостью приказала: – Ведите себя достойно, Варвара Николаевна. Не забывайте, что честь Смольного – в каждой его воспитаннице.

Будто она того не знала. Или же собиралась вести себя недостойно.

– Oui, madame[18], – Варя грациозно присела в реверансе и затем подала руку Ивану Тимофеевичу, чтобы забраться внутрь.

За её спиной скрипнула дверца, и девушка закрылась на маленькую щеколду изнутри. В экипаже душно пахло чужими духами и чем-то жирным, вроде касторового масла или очень концентрированного крема. Похоже, до неё везли какую-то пожилую кокотку, уж больно запах соответствующий. Дышать решительно невозможно, однако придётся потерпеть.

Пока возница забирался на своё место, экипаж качнулся из стороны в сторону, будто лодка на волнах. Варя дождалась, когда они отъедут от Смольного на достаточное расстояние, а затем пересела на сиденье напротив, чтобы ехать спиной вперёд, и постучала в маленькое окошко, после чего приоткрыла его.

– Иван Тимофеевич?

– Что, барышня? – возница глянул на неё. – Ежели пахнет дурно, уж простите. Отвозил тут двух пожилых…

– Нет-нет, – торопливо перебила Варя. – Вы скажите, как ваше здоровье? Мне почудилось, у вас спина болит. Вы с таким трудом на козлы взобрались…

Она завела с ним беседу о том, как у всех возниц болят спины и немеют конечности из-за трудной работы в одном положении, посетовала, посочувствовала со всей искренностью, а потом вдруг сказала ни с того ни с сего:

– Иван Тимофеевич, мне надо по другому адресу сейчас, а вовсе не туда, куда вас направила моя классная дама.

– Ишь, какая прыткая! Это куда же? – изумился возница.

Варя назвала адрес Обухова.

Иван Тимофеевич озорно крякнул и пригладил усы.

– Не положено, – только и сказал он.

Девушка молча достала из портфеля припасённую монету и протянула через открытое оконце со словами:

– Вам на доктора, спину подлечить.

– Так ведь… – начал было возница.

– На обратном пути столько же дам. Но прошу вас, ни слова никому. У меня дело к горничной князя. Не беспокойтесь, никто не знает о том, куда вы меня возили.

– А…

– А по первому адресу мне не надобно вовсе.

– Барышня-барышня, – пожурил Иван Тимофеевич. Он говорил мягко и с отеческой заботой, как человек, который хочет добра, но и от денег бы не отказался. – Нельзя вам, Варвара Николаевна. И мне нельзя.

– Я бы больше дала, но мне папенька немного выделил. – Мысленно Варя с тоской пересчитала все свои внезапные траты. – Иван Тимофеевич, миленький. Мне правда надо с одним человеком повидаться. Очень быстро. Обещаю. А потом обратно поедем в институт.

Возница усмехнулся в усы. Почесал затылок под шапкой, сдвинув её набекрень. И всё же взял монетку. Сунул за пазуху, во внутренний карман на потёртом сюртуке. Переспросил адрес. И Варя с облегчением ответила.

От других смолянок она знала: с Иваном Тимофеевичем можно договориться. Чего нельзя сказать, к примеру, об упрямых садовниках, почтальонах и швейцарах в Смольном. К последним вовсе лучше не соваться. Записку подруге, сестре или даже маменьке с папенькой перво-наперво отнесёт классной даме на проверку, а уж та будет решать, позволительно ли её передавать или же нет. Не говоря уже о переписках с возлюбленными. Для того девушки прибегали к всяческим хитростям, вроде неприметных тайников в саду за монастырём, но и то с опаской.

Иван Тимофеевич был не таков. То ли от того, что остро нуждался в деньгах (говорили, у него мать дряхла и больна, жены нет, а пятерых детей надобно обучить, одеть и накормить), то ли просто отличался мягкосердечием. Он мог передать записочку, съездить за пирожными или забрать заказ с почты, вроде выписанной книги или журнала. О нём девочки разговаривали исключительно почтительным шёпотом, ещё и потому, что на подобные просьбы классных дам Иван Тимофеевич всегда упрямо отвечал отказом. Понимал, видимо, что его проверяют. Смолянок он никогда не выдавал, а если того требовал случай, то и не отходил ни на шаг.

Вот и теперь возница как бы невзначай спросил, наклонившись к приоткрытому окошку:

– К чему вам в тот дом, барышня?

Варя решила не озвучивать истинных целей, потому ответила неправду:

– Там горничной служит особа по фамилии Мильчина. Знаю, что у неё дети. Она хочет перевестись в другой дом, где будут платить побольше, но пока не имеет такой возможности. Я бы хотела помочь, но так, чтобы о том никто не узнал в институте. Знаете, Иван Тимофеевич, скажут ещё, дворянская дочка тешится и не в своё дело лезет. До папеньки моего дойдёт, чего доброго. Или до хозяина, у которого она сейчас трудится. Ни к чему это.

Возница крякнул, усмехаясь.

– Ваша правда, – наконец согласился он, и Варе стало стыдно за свою ложь. – Но только очень быстро, барышня. Иначе я за вами пойду.

– Я мигом, – торопливо заверила Воронцова, пусть и вовсе не представляла, сколько времени займёт беседа с Обуховым.

Дорога показалась ей долгой, как никогда прежде, пусть и заняла не более получаса. Варя не глядела в окно. Напротив, она села так, чтобы её не смогли увидеть с улицы, и лишь размышляла о том, что скажет Борису Ивановичу обо всей щекотливой ситуации. Но что бы ей ни приходило на ум, всё чудилось неубедительным и до смешного наивным.

– Прибыли, – вдруг сообщил возница.

Он остановил лошадку, спрыгнул с козел и подошёл к дверце, которую открыл, едва Варя успела щёлкнуть шпингалетом.

Иван Тимофеевич подал ей руку в чистой, но пожелтевшей от стирок перчатке:

– Мне пойти с вами?

– Нет, благодарю. Просто дождитесь меня, Иван Тимофеевич.

С его помощью Воронцова выбралась из экипажа и замерла.

Девушка очутилась на набережной Фонтанки перед парадной лестницей изысканного трёхэтажного особняка в стиле позднего Ренессанса. Здание смотрелось ярким пятном благодаря цвету спелого персика, с белоснежными колоннами и группой изящных кариатид, удерживающих своими телами портик над входом. Ажурные кованые решётки с пиками огибали весь первый этаж. Балконы второго этажа выглядели такими же ажурными и воздушными. Солнечный свет отражался в огромных намытых стёклах и придавал особняку лёгкий оттенок позолоты. Всё здание, несмотря на монументальность и внушительность, производило впечатление чего-то сказочного и невыразимо романтичного.

Варя ощутила волнение, от которого закололо в кончиках пальцев.

Возница тем временем терпеливо переминался с ноги на ногу за её спиной. Наверняка считал, что девица в любой миг передумает. Но Воронцова решила идти до конца.

Она лёгким шагом поднялась по широким белым ступеням и позвонила в электрический звонок, выделяющийся возле двери.

Где-то внутри раздался резкий, дребезжащий звук. Такой громкий, что не услышать его было попросту невозможно.

Открыл невысокий швейцар, молодой и русоволосый, прилизанный на одну сторону. Облачён он был в серо-зелёный сюртук и широкие форменные брюки.

– День добрый, сударыня. – Швейцар поклонился, а после смерил Воронцову взглядом. – Чем обязаны-с?

– Добрый день. – Варя до скрипа стиснула ручку портфеля. – Меня зовут Варвара Воронцова. Я бы хотела увидеть Бориса Ивановича Обухова. Передайте ему, пожалуйста, что у меня к нему срочное, даже безотлагательное дело.

Швейцар посторонился, пропуская девушку.

– Прошу вас, проходите, – предельно вежливо пригласил он. – Борис Иванович нынче отсутствует, но дома Герман Борисович. Он вас выслушает. Извольте ваш зонт-с.

Поборов мимолётную растерянность, Варя протянула зонт швейцару. Общение с младшим Обуховым в планы не входило, но всё же могло принести пользу, поэтому возражать она не стала.

Воронцова прошла за слугой мимо широкой лестницы с беломраморными перилами и очутилась в небольшой, но весьма уютной гостиной. Воронцовой хватило лишь раз обвести взглядом комнату, чтобы понять, сколь глубоко Обуховы уважают стиль французского Ренессанса.

– Будьте любезны, сударыня, подождите в этой комнате-с. Я схожу за Германом Борисовичем.

– Благодарю вас. – Варя медленно вплыла в помещение, продолжая взглядом впитывать детали изысканного интерьера.

Швейцар удалился, оставив гостью одну. В доме было так тихо, что девушка различила тиканье больших часов в смежной комнате и отдалённые голоса прислуги где-то на цокольном этаже.

Варя прошлась по гостиной и остановилась в центре.

В её голове остро зудела одна лишь мысль: зачем обладателю подобной роскоши какая-то брошь? Неужели кто-то бы мог поверить в потребность Обухова в подобной краже? Или же это она ошиблась?

Деревянные панели в нижней части стен, резные карнизы и двери, с такими сложными узорами, что невозможно не восхититься, отделанные арки оконных проёмов – всё словно из романа о Париже. Ключевым элементом комнаты служил монументальный камин из белого мрамора в центре длинной стены напротив окон. Декоративное панно над камином изображало сплетение элементов из мифов о Геракле: горгоны, кони, вепрь, бык, птицы и лань, а в центре – сам грозный герой в битве с Немейским львом.

Вся мебельная группа казалась сложной из-за обилия золота и вензелей и вместе с тем воздушной из-за общей лёгкости и тонких ножек столов, стульев и диванов вдоль стен. Светлая обивка с цветочным узором перекликалась с похожими портьерами, тяжёлыми и украшенными золотыми шнурами и кистями. Дополнением служила мягкая ковровая дорожка на грушевом паркете и бесконечные хрустальные подвески люстр и настенных бра. Но более всего Варе понравилось немецкое фортепиано орехового цвета в простенке меж окнами.

Инструмент стоял открытым, клавиши из слоновой кости блестели, словно покрытые толстым слоем прозрачного лака. Над ним под наклоном висело единственное зеркало. В прочих рамах красовались большие массивные картины – сплошь изображения сражений Русско-турецкой войны. Последний элемент казался мрачным, учитывая, насколько светлой была комната.

Варя подошла к фортепиано, чтобы заглянуть в раскрытые ноты, и узнала этюд Шопена. Она задумчиво погладила пончиками пальцев верхнюю крышку без единого следа пыли на ней. Похоже, слуги старались на совесть. Значит, рук в таком огромном особняке хватает.

– Это инструмент моей покойной матушки, – раздалось за её спиной. – Она любила играть.

Варя вздрогнула и отдёрнула руку, порывисто развернувшись.

В гостиную вошёл молодой мужчина лет двадцати пяти, облачённый в английский костюм-тройку цвета хвои. Его прямые светлые волосы были коротко острижены и аккуратно зачёсаны на пробор. На чуть жёстком аристократичном лице ни следа усов или иной щетины, впрочем, как и ни малейшей радости в связи с её появлением. Тёмно-серые, с зеленцой глаза глядели столь остро, что Варе почудилось, будто она заметила в них толику раздражения. Равно как и в изгибе его правильно очерченных губ. Напряжённый, строгий и холодный, а ещё, судя по едва различимой складке меж бровями и прочей сдержанной мимике, крайне недовольный её внезапным визитом. Единственное милое, что Варя отметила в мужчине, – это маленькая родинка у левого виска.

– Простите, я вас напугал. – Мужчина остановился в трёх шагах от неё и поприветствовал гостью коротким поклоном, а затем представился: – Герман Обухов. Вы желали видеть моего отца? К моему глубокому сожалению, его сейчас нет. Чем я могу помочь, госпожа?.. Простите, наш швейцар позабыл ваше имя.

– Варвара Николаевна Воронцова, – торопливо представилась Варя.

На миг она дёрнулась, чтобы подать ему руку, но расстояние меж ними показалось ей слишком большим, кроме того, она не смогла решить, обменяться ли с мужчиной светским рукопожатием или же, как требовал этикет, позволить поцеловать кисть, поэтому она качнулась вперёд, а затем назад, словно маятник, и вцепилась обеими руками в ручку портфеля перед собой.

Герман проследил за её жестом, но никак не отреагировал, лишь сдержанно и слегка надменно сказал:

– Очень приятно, Варвара Николаевна. Так для чего столь юной институтке понадобился мой отец? Признаюсь, ваш визит меня озадачил.

Он приметил всё: строгое платье и ботинки на шнуровке, заплетённые в косу волосы, перчатки и портфель. Но в его исполнении «институтка» прозвучала несколько оскорбительно.

Варя напряглась ещё больше. Подумала, что следовало уйти в тот момент, когда слуга упомянул отсутствие хозяина. Но теперь отступать поздно. Вот только младший Обухов совершенно не располагал к себе.

– Прошу простить за столь внезапное беспокойство, – начала она издалека с твёрдым стремлением обратить неловкость в шутку. – Признаюсь, я и сама смущена и пребываю в волнении. Я репетировала разговор с вашим уважаемым отцом, но совершенно не планировала увидеть сына.

– Вы желали просить у него денег на нужды института?

– Я? – Варя часто заморгала, не веря своим ушам. – Что, простите?

Только сейчас ей пришло в голову, что Герман не предложил ей присесть.

– Это естественно, на мой взгляд, – младший Обухов лениво пожал плечами. – Отец – знаменитый меценат. У него часто просят поддержки. А не так давно даже приезжали из какой-то маленькой гимназии за Уралом, просили оплатить обновление учебной библиотеки.

– Вовсе нет. – Воронцова энергично покачала головой. – Я по другому делу.

Она почувствовала, как краска вспыхивает на щеках и удушливо растекается на шею. Чтобы ей, благородной смолянке, вот так в лицо говорили о том, что она пришла просить денег, – возмутительно! Об этом стоило сказать, но Варя не хотела говорить о Смольном вовсе, чтобы в институте ничего не узнали о её внезапном визите.

Но Герман и не думал её щадить.

– Вы только не переживайте, сударыня. Просить денег у более состоятельных господ в час нужды ничуть не зазорно. Но боюсь, что вынужден вам отказать за моего уважаемого родителя. Сейчас он занят другими срочными делами, поэтому отсутствует. Но если ваша проблема терпит, придите через месяц. Мы будем вам рады.

Это его «мы будем вам рады» прозвучало скорее как «но лучше не объявляйтесь вовсе».

Неуютный, холодный взгляд пронзал насквозь, а столь пренебрежительный тон вызывал раздражение, граничащее с обидой. Она-то хотела помочь. Предупредить хотела. А он… Невоспитанный грубиян!

– Боюсь, я пришла не вовремя. Простите за беспокойство, Герман Борисович. Наша с вами беседа явно не заладилась. Предпочту зайти в другой раз, когда смогу застать вашего батюшку. – Она изобразила подобие реверанса и заспешила прочь, мимо младшего Обухова, стараясь обогнуть его на безопасном расстоянии. – Всего доброго.

Она прошла, опустив взгляд, а он отвернулся к окну. Даже не посмотрел на неё, а на прощание бросил совершенно бесцветное:

– И вам всего доброго, Варвара Николаевна.

Варя не помнила, как вышла из дома и села в экипаж. Иван Тимофеевич вопросов не задавал. Наверняка по её лицу понял, что успехом её крестовый поход не увенчался.

Не верилось, что сын у Обухова грубиян. Быть может, и отец такой. Тогда он всецело заслуживает того, что ему готовили.

Воронцова зажмурилась. Она бросила портфель на сиденье и прижала пальцы к вискам.

Нет. Так говорить нельзя. В дело втянута она сама, а ещё Эмилия Карловна. Нужно что-то предпринять. Пообщаться с Петром уж точно. Оставалось надеяться, что на заказчика ему выйти удалось и в назначенный день она узнает новости. Человек, затеявший столь дурное, просто не способен оказаться праведником.

Мучимая тревожными мыслями и острым стыдом, Варя едва не забыла о том, что обещала доплатить вознице.

Она вновь приоткрыла окошко в передней части экипажа и протянула монетку:

– Иван Тимофеевич, вот, примите. Благодарю вас за помощь, – а затем задумчиво добавила: – Мы с вами слишком быстро управились. Вернёмся в институт рано. Вот что. Давайте-ка сделаем крюк и заедем в один чайный магазинчик на Невском? Я прикуплю гостинец для моей уважаемой классной дамы.

– Как пожелаете, барышня, – ответил возница, пряча монету за пазуху.

Варя объяснила ему дорогу.

Она купила кулёк отменного японского чая у знакомого продавца азиата под видом сувенира от Танаки-сама для Марьи Андреевны, которую желала немного задобрить. И к тому времени, как они возвратились в институт, Варя уже окончательно успокоилась. А на Германа Обухова она решительно навесила ярлык молодого избалованного скупца. Типичного представителя «золотой молодёжи», недостойного и капли внимания.

Глава 6

Пётр не пришёл. Что ничуть не удивляло.

Однако же Варя нашла в условленном месте записку. На обороте обрывка жёваной листовки неряшливыми, словно детскими буквами, карандашом значилось всего четыре слова: «Вѣстей нѣтъ. Дамъ знать».

Неслыханно. И, если не давать волю эмоциям, очень здраво.

Заявляться в институт рискованно, а делать это, не собрав информации, вовсе бессмысленно. Но всё же Варя беспокоилась, ведь на неё напрямую могли указать Пётр, Эмилия или горничная Мильчина. О юноше заказчику кражи было заведомо известно куда больше. До него могли добраться. Тогда в лучшем случае Пётр в бегах. В худшем – на дне Невы.

– Господи помилуй, – прошептала Варя, перекрестившись.

Она повертела в руках записку. Обычная плотная бумага из числа не самых дорогих, которые использовали для одноцветной печати листовок в типографиях повсеместно. Прекрасный и весьма бюджетный способ заявить о себе для небогатых хозяев мелких предприятий и магазинчиков. Карандаш заточен грубо, вероятно, ножом. Линии жирные, неряшливые. Кое-где графит размазался, оставив серые пятна.

На обратной стороне значилось объявление, от которого уцелела лишь одна половина, в которой говорилось об обувном магазине Апраксина, в котором можно починить обувь и прочие изделия из кожи, перечень которых сгинул вместе со вторым обрывком бумаги. Адресом значилась Екатеринославская улица, но номер дома отсутствовал.

Варя в задумчивости подняла глаза. Пепельные тучи затянули небеса над Петербургом привычной угрюмой пеленой. Начинало накрапывать, и девушка подставила лицо первым прохладным каплям, чтобы немного освежить спутанные мысли.

Она попыталась припомнить Петра во всех подробностях. Мог ли он служить у этого Апраксина? Вряд ли. Однако от него пахло чем-то похожим на порох и сапожную ваксу. Если только она не спутала этот запах ни с чем иным. Быть может, Пётр и к Апраксину с его магазином никакого отношения не имел, а листовку попросту подобрал на улице. Но что, если юноша служил там подмастерьем, а это послание – ключ к месту, где его можно найти?

Варя спрятала записку в рукав и заспешила обратно в институт, потому что дождь усиливался. Все подруги сейчас уйдут с улицы. Не хватало, чтобы её снова искали. Она и без того стала слишком часто отлучаться. Вот-вот суета первых дней после летних каникул сойдёт на нет, и тогда на странное поведение обратят внимание строгие инспектрисы.

Группа воспитанниц, заливающихся весёлым смехом, бежали по аллее в сторону Смольного, чтобы как можно скорее спастись от дождя. Варя присоединилась к ним. Когда они вбежали в здание, лёгкая морось превратилась в промозглый осенний ливень.

Встречавшие воспитанниц классные дамы отправляли их переодеваться в сухую одежду.

– Приведите себя в порядок поскорее, пока не простудились, – ворчала Марья Андреевна, – а не то сляжете и пропустите воскресную службу.

Её слова, преисполненные искренней заботой, подали Варе очередную дерзкую идею. По обыкновению, девушки посещали богослужения в Воскресенском соборе при Смольном монастыре, но время от времени старших «белых» воспитанниц вывозили и в другие храмы, разумеется, в сопровождении классных дам и учителей. В грядущее воскресенье обещали посещение службы в Казанском соборе.

Девушки восприняли эту новость с радостью: хор мальчиков при Казанском соборе считался одним из самых больших и лучших в Петербурге наравне с Придворной капеллой. Шестьдесят певчих птичек с самыми выдающимися способностями обладали поистине ангельскими голосами, отчего божественная литургия наполняла сердца прихожан чувством особой благодати, от которой на глаза невольно наворачивались слёзы. Но Варя решила подойти к вопросу практично.

В субботу уже с утра она разыграла недомогание, пожаловалась на озноб, головную боль и першение в горле. Ирецкая предположила, что девушка простыла накануне, и отправила Варю в лазарет. Их доктор, Виктор Борисович, осмотрел Воронцову и сказал, что острых признаков заболевания не находит, но велит ей понаблюдать за своим состоянием.

К вечерней прогулке Пётр снова не явился. Записки тоже не было, значит, он не приходил вовсе. Это вызвало неуютную тревогу. Варя убедила себя в том, что судьба самого Петра её не волнует ничуть, а всё дело лишь в беспокойстве за собственную жизнь и их с Эмилией репутацию. Поэтому Воронцова решила идти до конца.

Она кратко предупредила Драйер о своих планах срочно навестить обувной магазин на Екатеринославской улице (на случай, если её саму придётся искать), а затем взяла с неё слово, что та никому не скажет и поможет.

Эмилия Карловна глядела на Варю полными шока и восхищения глазами. Разумеется, помочь она согласилась.

Уже перед сном Драйер раздобыла у кого-то из кухарок неприметное платье и жакет под предлогом пойти в храм, одевшись как можно скромнее. Одежду она сложила под кроватью, даже не примерив, и сделала это так, чтобы привлечь как можно меньше внимания. Сказала, утром наденет. А затем подсела к Варе на край кровати и довольно громко возвестила:

– Mon ange, Варвара Николаевна, простите, но вы неважно выглядите. Как вы себя чувствуете?

– Немного ломает, – ответила Воронцова слабым голосом.

Верная Марина Быстрова тут же вспомнила про подругу и оказалась подле неё, настойчиво подвинув Эмилию. Она потрогала лоб Вари и нахмурилась:

– Вроде бы немного жар. Быть может, завтра проведёте день в лазарете вместо поездки в храм?

– Посмотрим утром, – обречённо ответила Варя. – Я всё же не хотела бы пропустить поездку.

Когда же Ирецкая явилась будить девушек, Воронцова придала себе вид предельно несчастный и пожаловалась на разбитость, а затем попросилась к Виктору Борисовичу. Врач отметил бледность её кожи, покраснение глаз (которые Варя предварительно от души потёрла) и налёт на языке, но жара у девушки не было, как не нашлось и причин запирать её в лазарете на пару с двумя «кофейными» воспитанницами. Те чихали и кашляли так, что запросто могли заразить ослабленную Варвару. Тогда Ирецкая сама предложила оставить девушку в дортуаре, чтобы она выспалась и набралась сил, а в лазарет пошла, если почувствует себя хуже. Варя грустно согласилась и вновь посетовала на невозможность поехать с остальными.

Разумеется, никто не смел обвинить честную благовоспитанную смолянку во лжи и симуляции недомогания, поэтому её оставили в покое довольно быстро. Варя же попросила Марью Аркадьевну предупредить прочих классных дам, что она будет спать и непременно выйдет сама, как только проснётся или почувствует себя иначе. Ирецкая пообещала, что её не побеспокоят, ласково улыбнулась и с остальными девушками удалилась к ожидавшим их экипажам.

Но едва двери за ними закрылись, а голоса в коридорах стихли, Варя откинула одеяло и бросилась к кровати Эмилии. Она выудила из-под неё свёрток с одеждой, которую Драйер так и не надела, назвав чересчур большой и колючей.

Воронцовой платье подошло, лишь было слегка широко в талии, но кожаный ремешок исправил положение.

Горничная выдала девушке тот наряд, с которым ей явно было не жаль расставаться. Мышино-серое платье из дешёвой шерсти с узором в слабую бежевую клетку смотрелось поношенным до прискорбного состояния. На юбке имелись широкие накладные карманы, а её подол прикрывал щиколотки. К платью прилагался строгий жакет из более грубой и тёмной шерсти. Он застёгивался на крупные старомодные пуговицы и пропах кухней так, словно подле него только что варили щи из кислой капусты и пекли сдобу. Но Варя решила, что это даже к лучшему.

Она спешно оделась, надела высокие ботинки на шнуровке, а волосы вместо привычной косы заколола на затылке так, чтобы спрятать их под шляпку. С собой девушка взяла светло-коричневую шаль и немного денег, а после выскользнула в коридор, где царила тишина.

Смольный опустел. Все ушли на воскресную службу, если не считать дежурного швейцара и ещё нескольких служащих.

С бешено бьющимся сердцем девушка прокралась по коридорам в страхе быть пойманной в любой миг. Этот же страх сделал её донельзя осторожной. Варя успешно добралась до служебной двери, которая запиралась разве что на ночь, и выскользнула прочь, в серое петербургское утро.

Очутившись в саду, она опустила голову пониже и покрылась шалью так, чтобы частично спрятать лицо, якобы от моросящего дождика, а затем прошла к хозяйственным постройкам, которые обогнула стороной и, сделав большой крюк, вышла в город.

Внутри всё дрожало от страха и напряжения. Но Варя успокоила себя тем, что это не первый её побег и уж точно не последний, раз уж она оказалась втянутой в эту историю. Все действия направлены во благо. Особенно если Пётр что-то узнал, но отказался делиться информацией.

Воронцова поймала первый попавшийся экипаж. К несчастью, оказавшийся открытой пролёткой, но возница заблаговременно поднял откидной верх, чтобы сберечь сиденье сухим.

Варя легко без его помощи запрыгнула на подножку и юркнула под крышу, чтобы поскорее спрятаться от посторонних глаз.

Возница, долговязый и большеротый до смешного, оглянулся на неё и без всякой эмоции на рыбьем лице спросил:

– Ну что, барышня, куда едем-то?

– На Екатеринославскую улицу. Только, пожалуйста, как можно быстрее, – а затем торопливо добавила: – Погода портится. Не хочу намокнуть.

Возница тряхнул вожжами, и серая в яблоках лошадка потянула экипаж прочь от Смольного.

– А поточнее бы адрес? Нумер дома знаете? – Он снова мельком оглянулся. – А то улица большая и вся ломаная. Да ещё и одна половина её на этой стороне, другая – за Обводным каналом, а мост там, где казачьи казармы.

Варя выудила из кармана обрывок объявления, которое прихватила с собой.

– Мне нужен обувной магазин Апраксина, а номер дома я не знаю.

После краткого колебания она протянула кусок листовки вознице. Тот вскользь глянул и возвратил ей.

– Не припомню там такого магазина, – возница задумчиво пожевал щёку изнутри. – Нет. – Он уверенно покачал головой. – Точно нет никакого Апраксина на Екатеринославской.

– Как нет? – Варя уставилась в листовку так возмущённо, словно клочок бумаги её обманул. – Но тут же сказано: магазин Апраксина, Екатеринославская улица.

– Да мало ли что там сказано, – фыркнул возница. – Может, бумажка старая. Или адрес они сменили.

Растерянность холодная и липкая сковала тело оцепенением. И правда, с чего она взяла, что этот листок что-то значит?

Варя откинулась на сиденье и закрыла лицо ладонями.

– Так что, едем иль нет? – донёсся до неё недовольный голос возницы.

– Не знаю, – пробормотала девушка.

– Что значит не знаете, барышня? – возница в изумлении натянул поводья и остановил экипаж прямо посреди улицы. – Или говорите, куда едем, или сходите, не сочтите за труд. Недосуг мне вас по городу без цели катать.

– Да-да, – Варя отняла ладони от лица и спросила: – А не знаете ли других обувных магазинов на той улице? Или, может, сапожника Апраксина, но в ином месте?

Позади им посигналил автомобиль. Резкий звук клаксона заставил возницу вновь подогнать лошадку и поехать дальше.

На минуту-другую он задумался, и Варя успела было отчаяться, но тут мужчина сказал:

– Есть вроде бы один, прямо напротив трактира или портерной. Но вывеску я не помню. Кажется, «Сапожник» и есть, без всякой фамильи. Поедем?

– Поедем.

– Заплатите тогда сразу, барышня. Не серчайте. Уж больно вы чудная.

Воронцова не обиделась. Она и сама виделась себе со стороны странной и невообразимо глупой, словно наивная девица из деревни, а не образованная смолянка, которая знает несколько языков.

Девушка расплатилась и снова села поглубже под откидным верхом, закуталась в шаль поплотнее, а затем повторила просьбу:

– Поскорее, пожалуйста.

Возница кивнул и подстегнул лошадку, насколько ему позволило движение. К счастью, пасмурное воскресное утро освободило дороги от заторов. Экипажей было немного, а машин и того меньше, поэтому добрались меньше чем за полчаса.

Чем дальше от центра, тем у́же и грязнее становились улицы. Дома – проще, а дворы – беднее. Из обшарпанных парадных выходили скромно одетые люди. Стайка неряшливых детей пускала бумажные кораблики в грязной, дурно выглядящей канавке прямо у дороги. Средь домов встречались витрины магазинов, мастерских и мелких лавочников. Несколько вывесок гласили, что они проезжают мануфактуры и склады таких-то хозяев. Никаких дворцов или особняков поблизости, как Варя и ожидала, оттого и оделась как можно проще, чтобы сойти за свою и не выдать в себе институтку, как это получилось у Обухова.

Экипаж немного попетлял по улочкам, отчего Варя едва не сбилась, запоминая повороты и молясь за своё здравие, а потом вдруг остановился напротив неприветливого коричневого здания в два этажа с облупившейся вывеской «Обувь» над запертой дверью. В мутной витрине рядком стояли дешёвые сапоги и туфли.

– Приехали, – сообщил извозчик. – Ну верно. «Обувь». Но сегодня они не работают-с. Воскресенье, – он показал на прибитую возле двери табличку с часами и днями. – Поедемте обратно? Я вас за полцены довезу, барышня.

– Погодите минутку, будьте любезны. – Варя вышла из экипажа.

Сначала она подошла к витрине и, приложив ладони к стеклу на манер козырька, чтоб не отсвечивало, заглянула внутрь. Никого. Только полки с коробками и обувью, заваленные материалами столы и инвентарь. Беспорядок, но не то чтобы полный. Скорее рабочий бардак.

Тогда она отступила на самый край тротуара, чтобы задрать голову и посмотреть на окна второго этажа. Все были закрыты. Света не было ни в одном. Словно второй этаж вовсе нежилой.

Добротный тяжёлый замок на дверях висел снаружи, поэтому даже не стоило и пытаться стучать.

– Поедемте, барышня, – терпеливо позвал возница. – Никаких Апраксиных тут нет, а новый хозяин, ежели он старого владельца и знал, вряд ли объявится до понедельника.

Варя с досадой подумала, что он прав. Она уж было собралась залезать обратно в экипаж, но тут её внимание привлекли люди на другой стороне улицы.

Там стояло трёхэтажное деревянное здание с коньком на крыше и наличниками на окнах, выкрашенное выцветшей зелёной краской. Напоминало оно то ли насмешку над русскими теремами, то ли попытку привести в порядок старый дом, чтобы он имел хоть сколько-то опрятный вид. Во всех окнах первого этажа горел свет. А над тяжёлой входной дверью размашистыми подновлёнными буквами на вывеске белой краскою значилось: «Рюмочная и нумера».

Трое мужиков сидели на лавке под окнами рюмочной и громко, хрипло хохотали. Все трое вид имели неопрятный: с осоловелыми глазками на бордовых небритых лицах, хранивших царапины и следы недавних побоев. Глаз одного из них заплыл. Другой же хвастался шишкой на весь лоб. А третий на всю улицу рассказывал о том, как убегал от него некий Федька, покуда в уплату карточного долга бравый рассказчик отвешивал ему затрещины и пинки, а тот верещал пуще иной свиньи. Рассказ изобиловал красочной нецензурной бранью, оттого все трое и потешались на всю улицу.

– Утро воскресенья, а некоторые уже на бровях. Бога не боятся, – вполголоса проворчал возница. – Ну и место вы выбрали для прогулки, барышня.

Но Варя его не слушала, потому что, пока он говорил, дверь в рюмочную вдруг со скрипом распахнулась, и ещё одного пьяницу, синего и совершенно невменяемого, за шкирку выволокли наружу и усадили прямо на тротуар.

Сделал это высокий, широкоплечий юноша с кудрявыми чёрными волосами, при свете дня ещё более похожий чертами лица на античную статую.

Сердце Вари подскочило к горлу, а спустя всего миг рухнуло в желудок и так там и осталось. Восторг заполнил её всю, неведомо почему.

«Нашёлся! Как же хорошо, что я не уехала сразу!»

– Проспись, Семён, – хмурясь, грозно велел Пётр и возвратился в помещение, хлопнув дверью.

Мужичок на тротуаре ответил что-то бессвязное и махнул рукой, но так и остался сидеть на месте.

Воронцова же взволнованно затараторила, обращаясь к вознице:

– Дождитесь меня, я вас умоляю. Всего пять минут. Доплачу вам рубль за ожидание.

И, не дождавшись ответа, бросилась на другую сторону улицы к рюмочной, обогнув захмелевшего мужчину, сидевшего у неё на пути.

Она с трудом открыла тяжёлую, скрипучую дверь и ворвалась внутрь, словно её там правда ждали.

В зале рюмочной было грязно и скудно: занозистый, дощатый пол, покрытый сором, облупившиеся стены неопределённого цвета, нестираные желтоватые шторы на окнах, разномастная мебель, вся в пятнах от еды, спиртного и ещё неизвестно чего, а в дополнение ко всему – запах. Его можно было выделить как отдельный элемент интерьера: кислый, чадный, прокуренный, напитанный духом алкоголя и человеческого пота. В конюшнях пахло приятнее. Под потолком сизой пеленой висел душный дым от дешёвых самокруток. Сквозь него лился скудный электрический свет ламп в обшарпанных рожках без всяких абажуров.

Варя сошла по двум покосившимся ступеням внутрь зала и замерла в нерешительности.

Вопреки ожиданиям, здесь было довольно шумно и людно. Несколько столов были заняты исключительно мужчинами разных возрастов, но, судя по их одежде, самых низких сословий. Все они пили, переговаривались и играли в карты. Меж столами сновали трое угрюмых, суровых подавальщиков в засаленных зелёных фартуках. Они же принимали ставки и отвечали за порядок игры, правил которой Варя не знала.

Пётр, который подошёл к своему месту за одним из столов и хотел было сесть, уже взявшись за спинку стула, чтобы его отодвинуть, заметил появление Воронцовой. Он оставался одним из немногих трезвых людей в рюмочной.

Лицо юноши вытянулось, едва он увидел Варю на пороге. Он наклонился и что-то коротко сказал соседу слева, а затем быстрым шагом направился к ней.

Воронцова приметила лёгкую, небрежную щетину на его лице, сердитую морщинку меж бровями, а ещё полинявшую рубаху цвета олова с закатанными по локоть рукавами. На обнажённых предплечьях, покрытых тёмными волосками, выделялись ниточки мелких светлых шрамов, которыми обыкновенно обзаводятся все крестьянские мальчишки в первые же десять лет жизни. У Петра таких шрамов было очень много. Чёрные штаны, напоминавшие брюки от какой-то рабочей униформы, держались на нём благодаря широким кожаным подтяжкам потёртого вида. Не менее потёртыми выглядели и ботинки.

– Вот так сюрприз, барышня, – без тени радости произнёс Пётр вместо приветствия.

Он ловко приобнял её одной рукой за плечи и отвёл в сторону, а затем встал так, чтобы спиной прикрыть её от остального зала. Пётр понизил голос и сказал:

– Вы зря заявились. Тут вам не институт и не картинная галерея. Местечко не для благовоспитанной дамы, Варвара Николаевна.

– Благодарю, но я справлюсь без вашей протекции. – Варя гордо задрала нос.

В зале раздался новый взрыв хохота, и она попыталась выглянуть из-за плеча Петра, но тот помешал ей.

– Как вы вообще меня нашли, позвольте узнать?

Вместо ответа она протянула ему обрывок листовки, на которой он оставил для неё записку.

Пётр стиснул зубы, чтобы не разразиться бранью, и закатил глаза. Ему потребовалось несколько мгновений, дабы унять негодование. Варя тем временем сказала:

– Я пришла, потому что волновалась. Вы не явились. И я думала, что с вами что-то случилось. Кстати, откуда у вас объявление? Оно ведь старое настолько, что потеряло всякий смысл. Судя по всему, магазин через дорогу давно не принадлежит Апраксину. Я вас отыскала только благодаря помощи извозчика, который сообразил про обувной магазин.

– Я оставил записку, как вы просили. – Пётр скомкал листок и бросил на ближайший пустой стол. Вопрос про Апраксина он оставил без внимания. – Сказал же, новостей нет. Тот, – Пётр понизил голос, – человек на связь больше не выходил. И даже если бы со мной случилось что-то, вы бы мне ничем не помогли, сударыня.

– Напрасно вы так думаете. – Варя всё же выглянула из-за его плеча, чтобы получше рассмотреть собравшихся и обстановку. – Пьяным народом легче управлять[19], как говорят. И я правда беспокоилась за вас. С Обуховым пока ничего не вышло. Я была у него дома, но застала только его сына. Крайне неприветливый человек. Совсем как вы, любезный. Вы бы с ним точно поладили.

Она подняла на него глаза.

Пётр стоял неподвижно, заложив большие пальцы за лямки потёртых подтяжек на уровне подмышек и рассматривал Варю практически в упор. На лице читалась смесь удивления и негодования.

– А что это за место? – прошептала она. – Не похоже на обычный трактир, насколько я могу судить. Это какой-то игорный притон? Властям о нём известно?

Пётр с шумом вдохнул через нос.

– В институте знают, где вы? – вопросом на вопрос ответил он. – Сомневаюсь, что вас отпустили добровольно. Или вы извели их, как и меня?

Варя ответила язвительной улыбкой.

– Что вы думаете делать, чтобы отыскать заказчика? – Времени у неё было мало, поэтому Воронцова решила покончить с любезностями.

– Ничего.

– Что значит, ничего?!

– Не шумите, Варвара Николаевна. – Его большая, грубая ладонь легла на её плечо. – Я уверен, что он сам меня отыщет со дня на день. Не переживайте.

– А посыльные? – Она нервно облизала губы. – Те мальчики, которые приносили вам записки с указаниями?

– С одним из них я пересекусь на неделе. И тогда…

Он не успел закончить мысль, потому что в их сторону шёл один из половых с крайне недовольным видом.

– Яшка! – прикрикнул он, а затем тише добавил, мотнув головой в сторону столов: – Иди работай. Люди ждут. – После чего скрылся за дверью в кухню.

Варя упёрлась руками в бока.

– Яшка? Яков, значит? – Она прикрыла глаза, чтобы унять вспышку собственного раздражения. – Mon Dieu! Выходит, не Пётр вовсе? Вы меня обманули.

Юноша пожал плечами и невозмутимо ответил:

– А чего вы, барышня, ждали? У всех свои интересы. По вашим правилам играть никто не будет. Не только я. Уж извиняйте.

Он развёл руками.

Девушка бросила ещё один взгляд в сторону столов и с горечью усмехнулась:

– Так вы шулер, значит? – Она досадливо прищурилась, не в силах скрыть огорчения. – Ловкач. Не даёте другим выигрывать больше дозволенного, чтобы заведение не прогорело. Вот почему вас наняли. Искали профессионального мошенника.

– Говорите тише.

Но Варе добавить было нечего. Она просто развернулась и ушла.

Воронцова громко хлопнула бы в сердцах, но тяжёлая дверь сделала это за неё сама. Юноша за ней не пошёл, чем только усилил горечь от настигшего Варю разочарования.

К счастью, извозчик дождался. Он заворчал, что хотел уже уезжать, но девушка сунула ему деньги с обещанным рублём сверху и велела поскорее отвезти её к Смольному.

Обратно она возвратилась той же дорогой, но в институте народу прибавилось, поэтому пришлось соблюдать ещё большую осторожность и сделать вид, что она идёт с прогулки.

Едва же она проскользнула в дортуар, скинула чужую одежду и спрятала её под кроватью Эмилии, как в комнату без стука заглянула одна из классных дам.

– Варвара Николаевна, вам лучше? – она натянуто улыбнулась. – Я заходила дважды вас проведать, но вы отсутствовали. Мне сказали, что видели вас через окно в саду несколько минут назад.

– Да, я решила немного подышать свежим воздухом. Не спалось. – Варя, стоявшая в одном нижнем платье, присела в реверансе. – Но мне и вправду лучше. Благодарю вас, Ксения Тимофеевна.

Женщина смерила её долгим недоверчивым взглядом и напомнила прежде, чем выйти в коридор:

– Не гуляйте в одиночестве. Это не принято.

А когда дверь за ней закрылась, Варя с облегчением рухнула на кровать.

Ей предстояло о многом подумать и принять решение, как действовать дальше. Рассчитывать оказалось не на кого, кроме себя самой.

Глава 7

– Слышали новости? – громким шёпотом спросила София Заревич, пока девушки шли плотной стайкой из одного класса в другой. – Говорят, приставы опрашивают всех, кто был на балу у князя Куракина. Ищут пропавшую драгоценность.

– Долго же им придётся вести допросы, – покачала головой Додо и поморщилась, отчего её вытянутое лицо приобрело некрасивое выражение. – Народу-то вон сколько пришло.

– Да и всех ли отыщут? – Венера Михайловна Голицына изящно пожала плечами. – Наверняка многие после бала разъехались.

– А настоящий преступник и подавно скрылся, – хором ответили сёстры Шагаровы и переглянулись, а потом тихо засмеялись, прикрыв губы ладошками, довольные тем, что их мысли сошлись, как и всегда.

Прочие девушки согласились с ними: проще иголку в стоге сена отыскать.

Но «настоящая преступница» замыкала их компанию вместе с Эмилией Карловной.

Драйер украдкой бросила на Воронцову взволнованный взгляд. Варя же никак не выразила эмоций. Она считала, что иголку в стоге сена отыскать на самом деле крайне просто, если использовать магнит побольше. Наука решила бы подобный вопрос играючи, и Воронцова не сомневалась, что приставы из полицейского управления в таких делах наверняка доки. Поимка вора – вопрос времени. Значит, рано или поздно истина выплывет на поверхность. Особенно если Эмилия Карловна не перестанет бледнеть и краснеть при каждом упоминании бала у Куракиных. Допроси её пристав – она всё чистосердечно выдаст, как бы Варя её ни успокаивала.

Прошло три дня. За брошью так никто и не явился. С Драйер не связывались. Да и презренный аферист Яков не объявлялся. Во время прогулок Варя на всякий случай проверяла тайник на берегу под ивой, но записок более не было. И всё же смутная тревога не покидала девушку. Она просто не верила, что затеявший нечто подобное человек легко отступится или допустит, чтобы на него вышли.

Рано или поздно в Смольном должны объявиться приставы. Очередь обязательно дойдёт. Варя ждала их визита со смесью предвкушения и страха, но в четверг утром произошло нечто такое, что отвлекло её внимание.

Во время урока словесности в дверь класса постучали, и внутрь заглянула Ирецкая.

– Désolé de vous interrompre[20], – Марья Аркадьевна сдержанно улыбнулась учителю, который замер у доски с кусочком мела в руке. – Артур Альбертович, я на минуту. Дамы, – она обратилась к воспитанницам с видом гордой торжественности, – сегодня вечерняя прогулка отменяется. Идём в театр смотреть балет «Дон Кихот». Нам выделили ложу. После урока, пожалуйста, пройдите в дортуар. Вас ожидают портниха и горничная. Нужно успеть привести в порядок ваши наряды.

Девочки радостно защебетали и захлопали в ладоши, но Ирецкая строго глянула на них и уже без всякой улыбки велела:

– Ведите себя прилично. Урок ещё не окончен.

После чего она ушла, но смысл в изучении литературы улетучился. Артур Альбертович безошибочно уловил перемену в девушках и отнёсся к ней с пониманием, которого, к примеру, от Ермолаева они бы не дождались никогда.

– Значит, «Дон Кихот», – протянул учитель, отряхивая руки от меловых крошек. – Кто может припомнить сюжет и автора?

Девушки снова оживились, с радостью включаясь в беседу, и Варя охотно последовала их примеру. Оставшаяся часть занятия пролетела незаметно, равно как и весь день.

К вечеру заморосил дождь, но настроений это не испортило. Тридцать смолянок в сопровождении трёх классных дам расселись по закрытым экипажам и покатили к Мариинскому театру. Про себя Воронцова любовно звала его «тортом с безе».

Она обожала Мариинский, боготворила балет и души не чаяла в подругах в подобные дни. Ни с кем танцевать не нужно, светские любезности ограничены ложей и редкими встречами со знакомыми в фойе, а удовольствие от досуга такое, что потом надолго запоминается. Варя надеялась отвлечься и хотя бы несколько часов не думать о «Красном кардинале», который снился ей по ночам в кошмарах. Хорошо, не прилетал в сновидениях, как Орёл к Прометею, и не клевал печень. Варя бы не удивилась. Правда, Прометей украл огонь у богов и подарил его людям, а она лишь случайно вынесла из дома князя злосчастную брошь.

В театральном гардеробе девушки сдали верхнюю одежду и отошли к зеркалам. Все они, по обыкновению, были наряжены в одинаковые белые платья с декольте и короткими рукавами, а ещё в тончайшие лайковые перчатки до локтя. Причёски тоже сделали похожие: все заплели и уложили волосы на головах на манер венков. Из украшений разрешили только веера, и почти все они захватили те же самые, с которыми ходили на злополучный бал к князю. Варя исключением не была и взяла с собой тот самый голубой веер. Никаких серёг, браслетов или даже духов. Классные дамы, облачённые в строгие тёмно-вишнёвые платья, зорко следили за воспитанницами.

Позволялось вежливо приветствовать знакомых, делать реверансы и подавать руку для поцелуя случайно встреченному родственнику, но только под надзором наставницы. Отходить далеко и тем более оставаться в одиночестве запрещалось настрого.

Пока зрители заполняли театр, девушки прошли в фойе. Сочетание мятного и белого цветов создавало ощущение простора и лёгкости в огромном помещении, которое могло бы сойти за бальный зал. Ковровые дорожки оттенка морской волны прекрасно смотрелись на янтарном паркете, блестящем и гладком, словно свежий каток. Довершали картину две громадные хрустальные люстры под ажурным потолком с лепниной, в центре которого красовалась изысканная роспись.

Величественная, праздничная атмосфера подобного дворцу театра будоражила кровь. А внутри, в роскошном зале, станет ещё лучше. Погаснет свет. Зазвучит музыка. И артисты балета волшебным образом превратят повседневность в чудо, перенеся зрителей в новый, необычный мир, который развернётся на сцене…

Чувство сладостного предвкушения внезапно распалось, и Варя не сразу поняла, что послужило тому причиной. Словно яркий мыльный пузырь вдруг лопнул.

Пока подружки тихо переговаривались, обсуждая программки, которые приобрела для них Ирецкая, Воронцова как бы невзначай огляделась, лениво обмахиваясь веером. Она сделала вид, что любуется залом, но на деле искала источник беспокойства.

Из знакомых на глаза попался лишь Павел Ильич Зимницкий, сослуживец и друг отца, с которым она порой встречалась в праздники на светских мероприятиях, где бывала вместе с родителями. Варвара его сразу приметила: среднего роста, слегка круглый в талии, любящий немецкие костюмы и французские трости – он не менялся годами. Разве что клиновидные залысины на коротких волосах углубились, отчего лоб стал казаться больше. Усов Зимницкий не носил, предпочитал бакенбарды. Вкупе со слегка обвисшими круглыми щеками и пухлыми губами они придавали ему забавно-печальное выражение.

К Павлу Ильичу Варя всегда питала симпатию. В быту он был человеком добрым, а на службе – внимательным. В гости к Воронцовым всегда заявлялся с гостинцами для детей. Покупал красивые книги и оставлял в них доброжелательные дарственные надписи. Рассказывал забавные истории. Частенько брал с собой шоколадного сеттера, с которым Варя с удовольствием играла. Но в последние годы жаловался на коленные суставы и ходил меньше, в том числе и по гостям. Сеттер издох от старости. А Зимницкий из забавно-печального с возрастом всё больше казался лишь печальным.

Павел Ильич узнал Варю словно бы не сразу. Он остановился шагах в двадцати и долго внимательно смотрел на девушку. Меж кустистых, лохматых бровей пролегла морщинка, когда Воронцова ему улыбнулась и сделала реверанс. Лишь тогда мужчина широко распахнул серые, чуть покрасневшие глаза и будто пришёл в себя.

– Варвара Николаевна! – со смесью изумления и радости возвестил он на ходу так громко, что на них оглянулись. – Это и вправду вы, моя милая? Как выросли! Как изменились, что я вас не сразу и признал!

– Здравствуйте, ваше превосходительство. – Варя смущённо улыбнулась и подала ему руку, когда он протянул свою. – Просто вы всё реже у нас бываете, а я всё больше провожу время в институте.

Зимницкий запечатлел короткий поцелуй на её перчатке и, словно повинившись, продемонстрировал лакированную чёрную трость:

– Увы, старику сложнее ходить с возрастом. Устаю быстро. Раньше вспоминал о своих годах, только когда в зеркало смотрелся, а теперь каждый раз, как неудачно наступлю на ногу. Доктор велел больше ходить, а оно всё через силу. Но не буду портить вам вечер своими старческими жалобами, голубушка. Желаю приятно провести время с подругами. Обязательно загляну в гости к вам домой, как будете на каникулах.

Он старательно раскланялся, превозмогая неприятные ощущения.

– Доброго вам здоровья, Павел Ильич, – ответила со всей искренностью Варя.

А когда мужчина заковылял прочь, возле Воронцовой словно из-под земли возникла Ирецкая.

– C’était qui?[21] – едва слышно спросила классная дама, не глядя в сторону мужчины вовсе.

Варя подождала, пока он отойдёт подальше, а потом тихо пояснила:

– Добрый друг моего отца по службе, Зимницкий Павел Ильич, генерал-майор в отставке. Его превосходительство ныне хозяин крупных ткацких фабрик, которые обеспечивают сукном Министерство путей сообщения. Они с papá[22] раньше много времени вместе проводили. Сейчас несколько реже видятся, – а затем уверенно добавила: – Он хороший, благородный человек.

Марья Андреевна качнула головой, выражая одобрение, после чего отошла к другим девушкам.

Дали первый звонок. Зрители потянулись в зал. По правилам хорошего тона первыми заходили те, чьи места располагались ближе к середине, чтобы не мешать рассаживаться тем, кто с краю. Но смолянки никуда не торопились, потому что их ожидала ложа. Во время спектаклей девушки почти никогда не сидели с другими зрителями – это считалось неприемлемым. Одно из тех правил, которые Варя мысленно именовала глупостью и пережитком нелепых устоев.

Воронцова вовсе никуда не спешила. В гардеробе она взяла бинокль и теперь рассчитывала сесть позади подруг так, чтобы иметь возможность спокойно им пользоваться без постоянных просьб поделиться. Она шла в хвосте за остальными, когда заметила боковым зрением приближавшегося к ней человека – ещё одного знакомого, которого никак не ожидала увидеть.

Им оказался несносный блондин Герман Обухов в парадном чёрном фраке с галстуком-бабочкой. Этакий безукоризненный дворянин, разодетый с иголочки на манер английского джентльмена, с напомаженными гладкими волосами и блестящими ботинками. Статный. Красивый. И донельзя раздражающий своим появлением.

Варя предпочла бы не видеть его вовсе, но едва их взгляды встретились, она поняла, что Герман направлялся прямо к ней, а вовсе не в зал.

Впрочем, до Варвары он так и не дошёл.

– Обухов! – окликнул его какой-то усатый мужчина со странно-ядовитым выражением на лице. – Вы что же, один по театрам ходите, без батюшки вашего? Здоров ли он?

Герман, кажется, хотел вовсе не отвечать и обойти этого человека, но тот преградил ему дорогу. Обухов-младший был вынужден остановиться. Он что-то сдержанно ответил, но Варя не разобрала слов, потому что Ирецкая поторопила девушек, которые растянулись в длинную цепочку на входе в зал. Смолянки продолжали беспрестанно перешёптываться и обсуждать всё на свете.

Воронцова прошла в ложу вместе с остальными, сбитая с толку появлением Германа Обухова. Она бездумно выбрала место с краю и присела, размышляя о том, что эта внезапная встреча напоминает жестокую насмешку судьбы. Только Варя решила не вспоминать о броши, как нежданно сын Обухова объявился прямо перед ней. Вне всяких сомнений, он тоже её приметил, поэтому и целенаправленно шёл к Варе. Наверняка он попытается отыскать её снова, и лучше бы не встречаться с ним вовсе, но предпочтительнее переговорить не на глазах у Ирецкой и всего класса. В последнем заключалась сложность: одну её не отпустят даже в буфет.

Балет уж давно начался, но за происходящим на сцене Варя следила лишь мельком. Она подняла бинокль и как бы невзначай оглядела зал. Несколько раз. Но Германа Обухова так и не заметила. Вероятно, он тоже занимал место в какой-нибудь ложе. Мог даже прийти не один. Было бы невероятной удачей, если бы его сопровождал старший Обухов, но, если верно расценивать разыгравшуюся перед ней сцену в фойе, Герман пришёл в театр без отца.

Тем временем вихрь ярких нарядов и плеск вееров под темпераментную музыку превратили театральную сцену в настоящую Испанию. Сложный орнамент знойного, живого танца производил запоминающееся впечатление. Смолянки затаили дыхание, наблюдая за развитием романтичного сюжета. Но Варя, поглощённая тревожными размышлениями, глядела на сцену рассеянно, бездумно. Она едва не пропустила танец тореадоров, покуда её подруги украдкой вздыхали, и опомнилась окончательно, лишь когда в финале общей коды упал тяжёлый занавес. Золото и морская волна, сшитые на манер мантии императрицы, отрезали зрительный зал от волшебства театральной постановки. Первый акт завершился, и вспыхнул электрический свет.

Девушки зашептались, обсуждая балет с нескрываемым восхищением.

Варя же украдкой бросила взгляд на драпировку, отделявшую ложу от двери в фойе.

Кто-то из смолянок попросился в буфет. Кто-то пожелал размять ноги. Кто-то деликатно намекнул на посещение уборной. И если на первой просьбе Ирецкая строго заворчала, что не пристало девушкам бродить по театру, лучше наслаждаться отдыхом на местах, то на последней классная дама сдалась.

Марья Андреевна сама повела нескольких девушек в уборную. Другая наставница вызвалась пройтись с желающими до буфета, но настрого велела не брать ничего, кроме эклеров и лимонада. Третья же осталась в ложе с группой смолянок, которые предпочли читать друг другу программку и обсуждать балет.

Варя подождала минуту, а затем тоже встала с места.

– Я всё же догоню Марью Андреевну, – сказала она классной даме, а затем торопливо сделала реверанс и выскочила за дверь.

Где чудом не столкнулась с Германом Обуховым.

Как она и предполагала, тот шёл в их ложу.

Варя ощутила волну холода от макушки до кончиков пальцев ног. Она напоминала электрический разряд. Испуг, как при прыжке в стылую речную воду в знойный полдень. Она не ныряла с тех самых пор, как поступила на обучение в Смольный, но ощущение сомкнувшейся тёмной толщи над головой поглотило её. Оставалось лишь молиться, чтобы никто их вдвоём не увидел.

– Bonsoir[23], – Варвара присела в реверансе, но на Обухова даже не посмотрела.

Вместо этого она окинула взглядом заполняющееся народом фойе. Ни Ирецкой, ни девочек не увидела и заторопилась прочь от дверей в ложу на случай, если ещё кому-то вздумается выйти.

– Сударыня, подождите, – раздался за её спиной встревоженный голос Германа Обухова. – Нам нужно поговорить. Я бы хотел попросить прощения…

– Помолчите, ради всего святого, – Варя едва повернула голову в его сторону. – Где ваша ложа?

– Что? – столько замешательства она не ожидала, поэтому едва сдержала торжествующую улыбку.

– Ваша ложа далеко? Вы там один? – тихо уточнила она.

– Да.

– Я так и думала. Ступайте туда, пока меня не хватились. Иначе извинения принести вам не удастся, Герман Борисович.

Воронцова замедлила ход и позволила Обухову обогнать себя, немного задержалась и лишь затем пошла за ним.

Он действительно занимал ложу в полном одиночестве, у самой сцены. Подобных мест Варя никогда не понимала: если не видно всего действа полноценно, всякий смысл посещения театра теряется. Уж лучше стоять где-нибудь на галёрке.

У приоткрытых дверей Воронцова остановилась, встав к ним спиной. Огляделась и, убедившись, что до неё нет дела никому, юркнула за синий занавес, а после встала, прижавшись спиной к стене так, чтобы её можно было заметить разве что со сцены, где в эту минуту не было ничего, кроме помпезного занавеса. Вблизи он выглядел особенно вычурно.

Герман Обухов, стоявший вполоборота к двери, и вправду находился в ложе в полном одиночестве. Ещё одно бессмысленное времяпрепровождение. Если только…

– Ваш батюшка здоров?

– Позвольте попросить у вас прощения.

Они произнесли обе фразы одновременно, пылко и взволнованно.

Варя робко улыбнулась.

Герман слегка нахмурился. Во фраке он по-прежнему виделся ей чересчур важным и заносчивым, но теперь в тёмно-серых глазах она прочла замешательство.

Он опустил руки вдоль тела, затем спрятал их за спину, будто не мог придумать, куда их деть.

– Вы должны были пойти с отцом, но почему-то один, я права? – осторожно спросила Варя, стараясь вести себя более пристойно.

Хватит и того, что она потребовала уединённой встречи без всякого приглашения или оправдания столь дерзкому поведению.

– Да, всё в точности так. – Герман виновато опустил голову. – Варвара Николаевна, в третий раз прошу вас меня простить за недостойное поведение при нашей первой встрече. Я не знал, что вы из Смольного. Принял вас за одну из гимназисток, которым мой отец имеет привычку помогать по доброте душевной. Они своими просьбами порой переходят все границы, а он совершенно не умеет отказать. Но сегодня увидел вас с вашими mesdames и всё понял. Едва от стыда не сгорел, когда осознал, как дурно с вами обошёлся.

Варя поджала губы, чтобы спрятать улыбку. От одной мысли, что младший Обухов запомнил, как её зовут, в районе солнечного сплетения разлилось приятное тепло. И всё же Воронцова ничем не выдала мимолётного триумфа.

– Выходит, девушка простая подобных извинений бы не удостоилась? – отринув всякую сентиментальность, спросила Варвара.

– Ох, нет. Я не то хотел сказать. – Герман шагнул к ней, но едва не налетел на стул, в последний миг схватившись за его спинку.

Варя издала смешок, прикрывшись сложенным веером.

– Успокойтесь, Герман Борисович. Считайте этот вопрос маленькой женской местью. Ваши извинения приняты. – Улыбка на её губах растаяла. – Но ваш отец? Как он? Вы так и не сказали, почему он не пришёл с вами в театр.

Герман глядел на неё вроде как озадаченно. То ли пытался понять, легкомысленна ли она, то ли попросту счёл любопытной. Но на вопрос всё же ответил после краткого колебания:

– К нам в тот день приезжали с обыском. А после отца вызвали на допрос. – Его губы сложились в жёсткую напряжённую линию, выдавая сожаление собственным признанием. – С тех пор он неважно себя чувствует. Слабое сердце. Доктор прописал ему покой. Поэтому от посещения театра он отказался, а меня отправил. Велел отвлечься.

Времени на долгие беседы, увы, не было, поэтому Варя решила спросить напрямую:

– Всё дело в краже у князя Куракина?

Ей почудилось, что Герман побледнел. Его глаза распахнулись шире.

– Откуда вы знаете? – только и смог вымолвить он.

– Мне известно, что брошь «Красный кардинал», подарок вдовствующей императрицы, украдена во время бала в доме князя. Мне также известно, что её хотели подкинуть вашему отцу. Полагаю, чтобы подставить. Вызвать некий скандал. Но зачем? И, что куда важнее, кому это понадобилось? Ведь полиция заявилась в ваш дом очевидно не просто так, а по указанию. У вашего батюшки есть враги?

Пока она говорила, выражение лица Германа менялось несколько раз и в итоге стало недоверчиво-подозрительным.

– Я приходила к вашему отцу не за деньгами, а чтобы предупредить. – Варя поманила младшего Обухова и, когда тот подался к ней, шепнула: – По ошибке брошь попала ко мне.

Герман отшатнулся.

– Mon Dieu, – Варя развела руками. – Не делайте такое страшное лицо. Я её не крала. Вор перепутал курьеров и случайно отдал брошку мне. Так я узнала про кражу и про то, что цель – ваш отец.

Лишних подробностей она решила избежать, но сочла, что толика откровенности пойдёт их беседе на пользу.

– Я пошла в ваш дом, чтобы предупредить, – настойчивее повторила она. – Видите ли, Герман Борисович, я страшно рисковала своей репутацией. И теперь рискую не меньше, беседуя с вами в подобной обстановке наедине. Думаете, я воровка? Или же руководствуюсь злым умыслом?

Герман немного пришёл в себя, потому что вполне осмысленно и очень тихо уточнил:

– Брошь у вас?

– Не совсем, – без колебаний ответила Воронцова. – Но она в надёжном месте, будьте спокойны. Никто её не найдёт до Страшного суда, если я не пожелаю.

Обухов медленно опустился на ближайший стул. Теперь он смотрел на Варю снизу вверх.

– Вы знаете, кто за всем стоит, Варвара Николаевна?

– К несчастью, нет, – она разочарованно покачала головой. – Но очень хочу узнать. Видите ли, вся эта путаница поставила меня в крайне щекотливое положение. Более того, я убеждена, что…

Прозвучал первый звонок, и девушка вздрогнула, вжалась спиной в стену и заговорила быстрее:

– Я уверена, что истинный виновник кражи никого в покое не оставит: ни меня, ни тем более вашего отца, из-за которого всё и затеял. Герман Борисович, у вас есть хотя бы малейшие подозрения, кто мог возыметь столь острое желание уничтожить Бориса Ивановича?

Обухов задумчиво покачал головой, мрачнея.

– У вашего батюшки есть враги?

– Враги? Помилуйте!

– А что сам Куракин?

– Александр Петрович? – Герман вскинул голову. – Нет, сомневаюсь. Они с отцом вместе служили, насколько мне известно, но их уже давно ничего не связывает.

Младший Обухов вскочил и прошёлся по ложе, насколько позволило замкнутое пространство. Он нервно сплёл пальцы перед собой, лихорадочно размышляя над словами Вари.

– А кто тот человек, который отвлёк вас, когда вы хотели подойти ко мне в фойе? – вдруг спохватилась девушка. – Такой усатый…

От волнения она едва не начала показывать усы на себе.

– Это Баранов. – Герман остановился напротив Вари. – Александр Александрович Баранов. Они с отцом друг друга на дух не переносят. Баранов не устаёт припоминать, что мой отец якобы постройкой собственных заводов разорил его металлургическое предприятие, а потом выкупил его за бесценок. Ныне Баранов занят в мелкой сахарной промышленности, но я бы не сказал, что он похож на жаждущего мести врага.

– Соглашусь. – Воронцова в задумчивости постучала пальцем по сложенному вееру. – Но вы ещё хорошо подумайте, Герман Борисович. И папеньку вашего расспросите насчёт недругов, завистников и конкурентов. Только осторожно. Не волнуйте его сильно. А я…

Дали второй звонок, и Варя вспорхнула, с птичьей лёгкостью оторвавшись от стены.

– Я к вам зайду, скажем, – она оглянулась, уже взявшись за край синей драпировки перед дверью, – завтра? Около шести вечера? – И в смущении заморгала, чувствуя, как краснеет. – Если вы, разумеется, не против.

Он резко выдохнул, и это вздох напомнил усмешку.

– Разумеется, не против, Варвара Николаевна, – согласился он и озадаченно добавил: – Какая вы, однако, бойкая девушка.

– Всему виной нелепый случай. – И вместо прощания, с робкой улыбкой бросила через плечо: – Если бы я была мужчиной, то была бы непременно убита, не дослужившись до капитанского чина[24].

Когда она вышла, фойе почти опустело. Едва она сделала два шага, как увидела впереди Ирецкую. Классная дама явно искала её. И прежде чем та успела открыть рот, Варя выпалила:

– Вот вы где, Марья Андреевна! А я вас искала. Вы видели их лестницу? Просто невероятное убранство, я хотела вам показать, да теперь некогда уж. Идёмте скорее в зал. Второй звонок дали.

– Не суетитесь, – только и сказала Ирецкая, сбитая с толку напором воспитанницы.

Они возвратились в ложу с третьим звонком. Два оставшихся акта прошли в относительном спокойствии, если не считать постоянных восторженных вздохов одноклассниц. И без того полный напряжения и впечатлений вечер не мог бы стать ещё более утомительным, как казалось Варе. Но она ошиблась.

«Дон Кихот» завершился. Отгремели овации. Девушки пустились в обратную дорогу в институт, обсуждая по пути балет так, словно они – настоящие знатоки и глубокие ценительницы высокого искусства. Эти обсуждения смолкли, пока смолянки шли по коридорам к дортуару, и возобновились, едва они оказались внутри. Но не успели они подготовиться ко сну, как зазвучал раздражённый голос Евдокии Малавиной.

– Снова «голубые» девочки шалили, пока нас не было, – сварливо заворчала дочка генерал-майора. – Порылись в моих вещах.

– Всё вроде бы в порядке, – возразила София Заревич. – Додо, тебе показалось.

– Да нет же. Я вовсе не так клала носовые платочки, – не унималась Малавина. – И ещё расчёска переложена. Я никогда её не оставляю щёткою вниз, вы же знаете.

– Действительно. И у меня покопались в тумбочке и всё сложили, как смогли, – оживлённо закивала княжна Голицына. – Но вроде ничего не пропало.

– И у меня то же самое.

– И у меня.

– И у нас.

Дортуар вмиг заполнился гвалтом, как на птичьем базаре. Девушки оживлённо пересказывали друг другу, какие вещи вдруг мистическим образом поменяли местоположения, и возмущались произволу, учинённому младшими девочками.

Не прошло и двух минут, как в дортуар явилась Ирецкая. Вид она имела крайне рассерженный.

– Что происходит? Вас слышно на весь коридор, – отчеканила она, готовая прочитать проповедь о недостойном поведении, наказать зачинщиц беспредела, а ещё наверняка пригрозить, что нового похода в театр им теперь не видать ещё долго, раз уж не умеют держать себя в руках.

Но стоило Марье Андреевне появиться на пороге, как воспитанницы обступили её и принялись жаловаться на баловство «голубых» смолянок, которые наверняка порылись в чужих вещах просто назло, либо из чистого любопытства. За воровство отчисляли, поэтому никто не удивился, что не пропало ни булавки. Младшие бы на столь тяжкое преступление не решились. Но само озорство без внимания не осталось. «Белые» теперь требовали отыскать и покарать виновных. Ирецкая насилу их успокоила. Кажется, на столь возмущённый пыл она не рассчитывала. Пообещала поговорить с другими классными дамами, чтобы усмирили девочек, но заверила, что волнения напрасны. Наверняка подобное не повторится.

Марья Андреевна велела всем поскорее ложиться спать, но уйти не успела.

– А что, если это привидения погибших смолянок? – Наденька Шагарова перекрестилась. – Вдруг мы следующие? Я слышала, что в их комнатах тоже был разгром прежде, чем они погибли минувшим летом…

– Что?! – Ирецкая вспыхнула. Её вытянувшееся лицо немедля пошло пятнами от возмущения. – Чтобы я больше не слышала этих глупостей!

– Но девушки погибли! – Губы Нади задрожали, а глаза в ужасе наполнились слезами.

– Это был несчастный случай. Страшная трагедия, которую лучше поскорее оставить позади, – отчеканила Ирецкая, а потом сухо добавила: – Всё! Спать! Через пять минут гашу свет. Кто не успеет лечь, заночует стоя в коридоре. Так вы точно быстро убедитесь, что никаких привидений в Смольном нет.

Ирецкая вышла, закрыв за собой дверь с такой ледяной сдержанностью, что Варя истово позавидовала её умению брать себя в руки.

– Говорят, отец Лизу не забирал из института, – раздался громкий шёпот Марины Быстровой. – Все рассказы о её расстройстве – выдумки. На самом деле она тоже умерла. Просто это скрыли.

Надя громко всхлипнула и закрыла лицо руками. Её сестра Анна тотчас оказалась подле неё, чтобы обнять и успокоить.

– Перестань, право, – шикнула на Быстрову старшая Шагарова. – Лизонька уехала от огорчения. Но сейчас с ней всё хорошо. Раз нам так сказали, значит, это правда. Точка.

– А как же их классная дама? И ещё учитель словесности…

Но на сей раз её перебила сама Варя, не выдержав этой атмосферы нарастающего ужаса. Страха перед мистическими глупостями, который способен захватить девиц в считаные секунды, если даже просто говорить в темноте жутким шёпотом.

– Прекрати, – Воронцова подошла к Марине и тронула её за руку. – Привидений не бывает. А даже если бы они и были, в твоём исподнем им искать нечего. Давайте не будем портить вечер и доводить друг друга до истерики?

Быстрова надулась, но промолчала. Кажется, обиделась на Варю за то, что подруга её не поддержала.

Но Воронцова и вправду не хотела думать о плохом. В институте происходили несчастные случаи. Некоторых девочек забирали или переводили в другие места. Учителя увольнялись. Даже порой назревали скандалы, которые стремились поскорее замять. Варя не хотела об этом думать. Уж точно не сейчас, когда есть своя беда.

Она шла к кровати, когда на пути возникла Эмилия Карловна. Девушка и вправду бледностью, длинной сорочкой и громадными напуганными глазами напоминала привидение.

– Варвара Николаевна, а у вас ничего не пропало? – выразительным шёпотом спросила Драйер.

– Будьте спокойны, голубушка, ничего, – не моргнув и глазом заверила Воронцова.

Она поскорее отвернулась, чтобы не привлекать к ним внимания, но поймала сердитый взгляд Быстровой. Мариночка глянула коротко и обиженно, как переживающий предательство человек.

Глава 8

Марья Андреевна листала тетрадь с таким серьёзным видом, словно и вправду понимала японский язык. Внутри не было ничего, кроме летних заданий, которые Варя тщательно выполняла во время каникул. Но Ирецкой она сказала, что тетрадку необходимо сдать до конца недели, и лучше сделать это в пятницу, когда Танака-сама достаточно свободна, чтобы ответить на все её вопросы и выдать новые задания на выходные.

Классная дама просматривала записи Воронцовой, поджав губы. Сомнение было написано на её лице, но не нашлось ни единой причины, чтобы уличить Варю во лжи.

– Мне не более получаса понадобится. Уверена, Танака-сама не задержит, – Воронцова старалась говорить уверенно, но при этом умоляюще-вежливо. Требовалось убедить Ирецкую в острой необходимости срочной поездки, которая, опять же, наметилась без всякого предупреждения.

Но Марья Андреевна не торопилась с ответом. И пока она размышляла, рассматривая витиеватые иероглифы, Варя ощутила, как шея на затылке под косой покрывается испариной от волнения. Классная дама была вправе отказать без объяснений, но отчего-то медлила.

– Должна признать, вы пишите очень красиво, Варвара Николаевна, – вдруг призналась она, словно залюбовавшись. – Кроется в этих чёрных символах некое очарование. Пленительная загадка Востока, от которой всё внутри замирает. Словно пагоды теснятся меж персиковых деревьев на закате.

Варя невольно вскинула брови, покуда её строгую классную даму внезапно потянуло на изысканный поэтический слог. Она не стала нарушать высокопарный настрой, поправлять Ирецкую или же вовсе признаваться, что Танака-сама часто укоряла девушку за небрежность при письме. Напротив, она всеми силами постаралась поддержать лирическую ноту:

– О! старый пруд!

Скачут лягушки в него, – Всплески воды![25]

Варя прочла перевод стиха проникновенно, с душой, а потом позволила себе робкую улыбку и смущённо пояснила:

– Это хайку о лягушке поэта Мацуо Басё. Не спорю, от родной русской поэзии отличается, но разве ли не красиво, Марья Андреевна? Разве не тонко и при этом кратко?

Губы Ирецкой вдруг дрогнули, но она сдержалась. Лишь глаза её как-то по-доброму смеялись, когда она сказала:

– Проникновенно о скачущих в пруду лягушках? Вряд ли я способна с вами согласиться, Варвара Николаевна. Рекомендую поискать в следующий раз что-нибудь о цветущей сакуре или свежести весеннего утра. У японцев наверняка об этом достаточно стихов сложено. – Классная дама возвратила Воронцовой тетрадку. – Но вы движетесь, несомненно, в положительном направлении, не смею осуждать. Позволяю вам в пять часов навестить учительницу японского. Я договорюсь насчёт извозчика. И возьмите с собой Нину Адамовну Петерсон. Погода сегодня чудесная, она подождёт вас в экипаже и немного прогуляется. Вы сказали, что пробудете недолго.

Варя прижала к груди тетрадку и растерянно заморгала.

– Но как же…

– Это моё условие, Варвара Николаевна, – Ирецкая не позволила возразить. – В половине пятого будьте готовы. А сейчас поторопитесь на урок, будьте любезны. Пётр Степанович не терпит опозданий.

– Oui, madame. – Варя изобразила реверанс, а затем без промедлений заспешила в кабинет Ермолаева.

Она сникла поначалу, едва осознала, что от сопровождения никуда деться ей не удастся.

Нина Адамовна Петерсон, пепиньерка, была всего на два года старше Вари. После окончания учёбы ей позволили остаться в Смольном и готовиться в учительницы немецкого языка. Нина Адамовна постоянно проживала в институте, поскольку идти ей было некуда, как и большинству пепиньерок. Злые языки говорили, что подобных ей девушек-бесприданниц и офицерских сироток государство содержит из жалости. Но Варя видела в том определённое благородство. Так пепиньерки не только имели свой угол, но и получали достаточную практику, чтобы после устроиться на приличную работу в какую-нибудь женскую гимназию, остаться в институте преподавать, а то и вовсе пойти гувернанткой в состоятельную семью.

«Белые» смолянки промеж собой называли Нину Адамовну исключительно Ниночкой – ласково и по-доброму. Но со старшими она почти не работала, разве что время от времени читала с ними на досуге немецкую литературу, когда девушек требовалось чем-то занять. Ничего дурного от Ниночки «белые» не видели. Напротив, считали её приятной старшей подругой. Младшие же, «кофейные» девочки, порой жаловались на Нину Адамовну, прозвав её кайзером в юбке. Они утверждали, что на уроках немецкого она чуть ли не муштрует их на армейский манер, и частенько ныли, когда требовалось идти на дополнительное занятие. Оттого Варя и не представляла, что ей ждать от пепиньерки Петерсон. Так или иначе, поездка до дома Обухова превратилась в неразрешимую проблему. Ниночка могла запросто нажаловаться Ирецкой или даже княжне Ливен, чтобы выслужиться перед руководством. Что предпримет Герман, если Воронцова у него не появится, девушка и вовсе представить боялась.

В назначенный час Варя нарядилась в строгое серо-голубое платье, подходящее для города, надела приталенный жакет, выбрала шляпку и обувь попрактичнее, а затем, натянув тонкие осенние перчатки и прихватив портфель с бутафорским домашним заданием, вышла в коридор. От волнения её трясло куда сильнее, чем во время воскресного побега на Екатеринославскую улицу.

Нина Адамовна дожидалась у выхода. Тёмно-серая юбка из драдедама и чёрный жакет придавали ей крайне строгий вид. Её волосы цвета воронова крыла, затянутые в тугой пучок на затылке, дополняли суровый облик. Петерсон держалась гордо, даже величественно. Её тонкий, точёный нос был высоко вздёрнут, а идеальные губы в форме лука Купидона поджаты. Живыми в её холодном образе казались разве что глаза: ярко-голубые, лучистые и необычайно добрые, с такими пушистыми ресницами, что сложно не залюбоваться.

После обмена дежурными приветствиями девушки прошли к закрытому экипажу. Нина Адамовна назвала вознице адрес, и они поехали.

Вечер выдался пасмурным. Предчувствие первых сумерек пропитало Петербург. Низкое свинцовое небо отобразилось в воде каналов. Воздух, напитанный хладной сыростью, неуютно теснил лёгкие. Варе чудилось, что пробивший её озноб связан именно с погодой, а вовсе не с нервозным состоянием, которое не удавалось унять.

Экипаж удалялся от Смольного, время шло, и никак не получалось сочинить предлог, чтобы завязать разговор.

С последним, к счастью, помогла сама Петерсон.

– Думаю, я понимаю, что вы нашли в этом восточном языке. – Нина Адамовна вздохнула, с тоской глядя в окно. – Музыкальный, певучий. Эмоциональный. С богатыми интонациями. Непохожий на привычные нашему уху европейские языки. Этакая утончённая экзотика. – Она вздохнула ещё раз, с тихой обречённостью. Поправила перчатки. Заговорила снова: – Помню, как за год до нашего выпуска с балетмейстером приехал скрипач-японец. Настоящий виртуоз. И большой весельчак к тому же. – Петерсон подняла на Варю глаза и позволила себе улыбнуться столь смущённо, будто делилась с подругой секретами. – Мы тогда его уговорили поговорить по-японски с нами. Он что-то болтал, смеясь, минут пять, а потом перевёл одной фразой, словно остальное вовсе не для наших ушей было. Сказал, что все мы красивы, как небесные ангелы, и что каждая из нас найдёт достойного мужа и будет блистать на балах. Будто только в этом и смысл жизни для женщины.

Нина Адамовна снова отвернулась к окошку.

– Соглашусь с вами, – уверенно ответила Варя.

Ей хотелось поддержать тему равноправия мужчин и женщин, но Петерсон снова её удивила.

– Так нелепо однажды свыкнуться с навязанной тебе мыслью о том, каким должно быть счастье, а затем видеть, как оно сбывается у всех вокруг. – Она позволила себе задумчивую паузу, прежде чем сказала: – Кроме тебя. – Затем последовала усмешка, но совершенно безрадостная и сухая. – Помню свой выпускной бал. Никогда не думала, что он окажется и моим последним балом.

Воронцова промолчала. Внезапно ей вспомнилось, как кто-то из старших девочек однажды обмолвился, что Ниночка в своём выпуске одна осталась при институте пепиньеркой. Семья Петерсон разорилась. На что жили её родители (и жили ли вообще), Варя не знала. У Нины Адамовны не было ни приданого, ни связей, ни подходящего места, где бы её ждали. Вроде бы она пробовалась певицей в какой-то театр, но её не взяли за недостатком таланта.

Петерсон поправила шляпку. Снова взглянула в окно на прохожих без всякого выражения во взгляде.

Всё встало на свои места. И её приятельские отношения с «белыми» смолянками, в которых она видела себя, несбывшуюся и окрылённую. И её строгость с девочками помладше, которые толком ещё ни к чему не стремились, не умели важное отличать от глупостей. Ниночке судьбой было уготовано подталкивать других, направлять по жизни в нужное русло, к счастью и достижениям, к балам, на которых ей не суждено блистать.

Нет, Петерсон не могла помочь Варе решительно ничем. Но зато сама Воронцова могла помочь молодой пепиньерке.

– Нина Адамовна. – Варя отложила портфель на сиденье напротив и повернулась к той вполоборота. – Вы меня простите, если я скажу что-то неуместное, но я из лучших побуждений, даю вам слово.

Петерсон подарила девушке столь озадаченный взгляд, словно бы только что о ней вообще вспомнила. Маска горделивой важности вдруг дала трещину, уступив место отчётливому женскому любопытству, с которым даже богини в мифах совладать не умели. Варя уловила эту перемену и решила сыграть на ней, но очень осторожно.

– Я вас внимательно слушаю, Варвара Николаевна. – Ниночка словно бы давала этой фразой разрешение высказаться.

– Видите ли, – Воронцова облизала губы, стараясь выглядеть как можно взволнованнее (что не составляло особого труда ввиду обстоятельств), – супруг моей старшей сестры Анастасии служит в посольстве. Он человек весьма общительный и располагающий к себе. Он много раз упоминал случаи, когда атташе просят порекомендовать горничную, гувернантку или просто компаньонку для жены или дочери. Некоторые дипломаты с трудом говорят по-русски и ищут преподавателя. Не сочтите за дерзость, но я только что подумала предложить при случае вашу кандидатуру для рекомендаций в хорошую семью.

– Мою кандидатуру? – Ниночка приподняла брови, словно она не понимала, о чём Воронцова толкует.

Её лицо слегка вытянулось. В сумраке экипажа, который то и дело раскачивался и подпрыгивал на неровностях, Петерсон напоминала очень красивую большеглазую куклу, запертую капризным ребёнком в пыльной коробке.

– Нина Адамовна, разве вы хотите преподавать в какой-нибудь гимназии всю жизнь до старости, так и не выйдя замуж и не заведя собственных детей? – спросила вкрадчивым голосом Варя. – Разве не желаете снова ходить на балы и блистать, как пророчил вам тот скрипач-японец? Я вас умоляю, будьте со мной честны.

– Я…

Петерсон растерянно осеклась. Тогда Воронцова взяла её за руку, успокаивая.

– Нет ничего справедливого в том, чтобы только другие люди переживали то счастье, о котором вы тоже мечтали. Я вас отлично понимаю, Нина Адамовна. Позвольте помочь. Муж моей сестры даст вам рекомендации. Посетите пару балов при посольстве. Работу точно найдёте сразу. Но… быть может… и счастье своё. – Варя не лукавила.

Она была уверена, что такая образованная красавица, как Ниночка, незамеченной не останется. Она вполне сможет найти себе супруга среди дипломатов.

– Даже устроившись гувернанткой, у вас появится возможность хотя бы путешествовать вместе с семьёй, а это новая строка в рекомендательном письме, не говоря уже о личных впечатлениях. Но, разумеется, без вашей на то воли я ничего никому не скажу. Прошу вас, подумайте.

Лучистые глаза Петерсон разгорелись взволнованным блеском, а щёки зарумянились по мере того, как Варя говорила.

– Вы правда сможете посодействовать? – наконец спросила Нина Адамовна, поборов первое изумление.

Варя прикрыла глаза и мысленно прикинула, какими аргументами придётся умасливать Анастасию, чтобы та уступила и помогла.

В этот момент на улице кто-то закричал, и возница рывком натянул поводья, чтобы остановить экипаж. Девушки внутри резко качнулись вперёд, а потом назад, продолжая держаться за руки. Судя по обрывкам долетавших до них фраз и брани, на дорогу выскочила кошка, едва не став причиной аварии.

Варя тотчас вспомнила о том, что нужно поторопиться, и заговорила скорее:

– Я обещаю, что сделаю всё, что в моих силах. Но, милая моя Нина Адамовна, я вынуждена умолять вас помочь и мне, потому что мне более не к кому обратиться и не у кого искать понимания.

Не успела Воронцова договорить, а Ниночка уже вырвала у неё руки.

– Das ist unerhört![26] – Её ноздри затрепетали, а голос задрожал, будто пепиньерка готова была расплакаться. – Вы вздумали сыграть на моей слабости? Или же просто нашли повод понасмехаться?

– Нина Адамовна, я вас умоляю, дослушайте прежде, чем обижаться. – Варя сложила ладони в молитвенном жесте и с видом небесного ангела прошептала: – Я вам со всей искренностью помогу. От всей души. Клянусь. Но и мне нужна ваша помощь и поддержка. Я даже готова заплатить. Поверьте, умоляю, потому что я целиком в вашей власти, – и ещё тише добавила: – Мне необходимо встретиться с молодым человеком.

Петерсон отстранилась от Вари так, словно не узнавала её.

– И с кем же? – И снова в голосе пепиньерки звучало не осуждение, а простое женское любопытство.

Ниночка прищурилась:

– Уж не с учителем ли японского, которого вы выдаёте за учительницу?

Воронцова едва не рассмеялась от облегчения.

– Вовсе нет, – она покачала головой. – Учительницу мне нашли родители. С ней всё в порядке, но… я собиралась ехать не к ней. Мне нужно увидеться с одним дворянином. И это просто прекрасно, что я буду в компании наставницы…

– Кто он? – нетерпеливо перебила Ниночка.

Сама того не заметив, она вновь придвинулась к Варе ближе. Сердце у той от страха едва не разорвалась, потому что лгать приходилось всё чаще, а от этого внутри шевелилось препротивное чувство вины, поэтому Воронцова решила свести любую ложь к минимальной. Она была твёрдо уверена, что Ниночка удовлетворит-таки любопытство, но откажет ей в поездке. Побоится. Заговорит о репутации и правилах. Быть может, не выдаст её Ирецкой ради обещанных рекомендаций. Но уж точно поездку не одобрит. И всё же Варя решила рискнуть и сказала:

– Я обещала сегодня наведаться, ради краткого разговора, в дом Обуховых на Фонтанке. Ненадолго. И совершенно в рамках приличий. Но этот разговор очень важен для меня, потому что…

Она осеклась, потому что Нина Адамовна округлила глаза и приоткрыла рот в крайнем изумлении, которое сменилось внезапным восторгом, когда пепиньерка вдруг воскликнула:

– У вас роман с Германом Обуховым?!

Она едва не захлопала в ладоши, но Варя перехватила её руки. Ей захотелось уверить её, что ни о каком романе речи быть не может, она едва его знает, но Воронцова вовремя прикусила язык.

– Я вас умоляю, тише, – горячо зашептала Варя. – Нина Адамовна, дайте слово, что ни единой живой душе в институте не расскажете. Ни одна моя подруга не знает. И, как мне кажется, узнать не должна. Потому что мы, современные девушки, и без того живём под неусыпным надзором родителей и воспитателей, не имея никаких прав на собственное волеизъявление, словно мы существуем в Средние века. Словно мы не прогрессивны. А я, между прочим, считаю, что замуж нужно выходить не просто по любви, а хорошо человека узнав. И уж точно не по настоянию отца с матерью за того, кого для тебя выбрали просто потому, что им этот союз сулит выгоду или видится матримониально удачным. Германа Обухова я лишь хочу узнать чуть лучше, чтобы понять, есть ли у нашего с ним знакомства будущее. Осознанное решение принять, если на то пошло.

Пылкий монолог Воронцовой пронял Ниночку настолько, что к его кульминации ни следа не осталось от напряжённой, холодной пепиньерки. Сидевшую рядом в экипаже молодую особу словно бы расколдовали. Её яркие глаза блистали восторгом, а румяное лицо выражало самое живое участие. Петерсон улыбалась так, что на щеках появились ямочки. И Варя невольно удивилась тому, сколь сильно меняют их облик порядки и рамки.

– Пожалуйста, Нина Адамовна, помогите мне. Всего одна краткая беседа. Вы будете неподалёку. Мне тоже так будет спокойнее. Но никто не должен узнать.

Петерсон покачала головой. Не в осуждении, а, скорее, просто не в силах уложить в уме происходящее.

– Никогда бы не подумала, что вы способны на подобные авантюры. – И затем вдруг изрекла пространное: – Молодой граф Обухов весьма хорош собой, насколько я припоминаю его на тех редких балах, где мы пересекались. Он тогда учился в Санкт-Петербургском Императорском университете. На юридическом, если не ошибаюсь. А ещё он графских кровей, как и вы. Удачная партия, не спорю. И очень, как вы выразились, осознанное решение. – Петерсон махнула рукой. – Велите извозчику поменять адрес. Я не знаю, где живут Обуховы.

Эти простые, легко сказанные слова вызвали смесь ужаса и облегчения, но времени на продолжительные объяснения почти не оставалось, поэтому Варя постучала в окошко вознице и назвала новый адрес. Тому было совершенно безразлично, куда барышни направляются и зачем. Его дело – отвезти, дождаться и возвратить в институт обеих. Поэтому спустя четверть часа Воронцова в сопровождении Петерсон, принявшей вновь серьёзный облик, позвонила в двери особняка на Фонтанке.

Открыла горничная в форменном платье и белом кружевном чепце. Ею оказалась та самая Мильчина, которую подкупили, чтобы подкинуть в дом украденную брошь.

Женщина чуть не лишилась чувств, едва увидела на пороге Варю, но та притворилась, будто видит её впервые, как они и условились.

Воронцова вежливо улыбнулась и сказала:

– Добрый день, передайте Герману Борисовичу, что пришла Варвара Воронцова. Он…

– Он вас ожидает, – без всяких приветствий закивала Мильчина и, посторонившись, запоздало добавила: – Добрый день, сударыни. Следуйте за мной, будьте любезны.

Горничная более не поднимала на Варю глаз, а появления Петерсон, кажется, вовсе не заметила. Она проводила девушек в ту самую гостиную с фортепиано, где состоялось неудачное знакомство с Германом, затем пробормотала что-то невнятное о том, чтобы дожидались здесь, но даже удалиться не успела.

Из дверей в противоположном конце комнаты появился Герман в светло-сером домашнем костюме-тройке без галстука. Выглядел он весьма достойно, что как бы намекало: младший Обухов Варю действительно ждал.

– Bonjour[27], Герман Борисович, – Воронцова изобразила самый идеальный реверанс, на какой вообще была способна, чтобы только Ниночка не сомневалась в том, сколь сильно Варя заинтересована произвести правильное впечатление. – Это моя компаньонка, Нина Адамовна Петерсон.

– Добрый день, дамы. – Младший Обухов вежливо поклонился, после чего поцеловал обеим руки по очереди, начав с Вари. – Признаюсь, ожидал вас одну.

Но прежде, чем он успел сказать что-то ещё, Воронцова предложила:

– Быть может, угостите Нину Адамовну чаем, пока мы немного побеседуем? Думаю, она утомилась с дороги.

Она повернулась к Петерсон, чтобы подарить ей умоляющий взгляд. Пепиньерка выразительно возвела очи к потолку.

– Да, от чая я бы не отказалась, – уступила она весьма неохотно и крайне выразительно, поскольку явно с бо́льшим удовольствием послушала бы, о чём будут говорить Варя и её кавалер.

– Анастасия Павловна, будьте любезны, напоите нашу гостью чаем с конфетами в синей столовой, – велел Герман, вежливо улыбаясь.

Мильчина увела Ниночку. Та напоследок бросила на младшего Обухова пристальный, угрожающий взгляд, но всё же удалилась без споров. И едва их шаги стихли, Варя первым делом спросила:

– Как чувствует себя ваш почтенный батюшка?

Улыбка Германа заметно приугасла.

– Всё ещё неважно, – признался он, пряча за спину руки. – Врач прописал постельный режим и полный покой. Отец сейчас у себя, отдыхает. Но я готов ответить на любые ваши вопросы, Варвара Николаевна. Признаюсь, ваши слова со вчерашнего вечера лишили меня всяческого спокойствия. Вы позволите пригласить вас в кабинет? Он в конце коридора. Там никто нам не помешает. Разумеется, если не боитесь остаться со мной наедине.

Глава 9

Рабочий кабинет графа походил на музей, полный дорогих вещей и покрытых пылью воспоминаний. Обшитые деревянными панелями стены были увешаны трофейным оружием. Варя мало что смыслила в огнестреле, а саблю едва отличала от ятагана, но коллекция старшего Обухова поразила её разнообразием.

Над помпезным камином из яркого малахита крест-накрест висели две винтовки, а над ними красовался золочёный герб Российской империи. Вся мебель в комнате, кажется, была подобрана под этот камин: сплошь массив дуба, зелёная обивка, травяные узоры и золотые вензеля. За громадным письменным столом возвышались часы с маятником и таким сложным циферблатом, каких Варя прежде не видела. Но более всего её удивило не богатое убранство и даже не военные трофеи.

Всюду стояли фотографии в рамках. Желтоватая сепия и серый графит. Моменты семейного счастья и взросления детей сочетались с торжественными эпизодами служебного характера. На таких кадрах облачённый в военную форму Борис Обухов, ещё молодой и красивый, с гордостью взирал в объектив фотокамеры. На некоторых снимках граф присутствовал один, но в большинстве своём это были групповые фотокарточки с его сослуживцами.

Герман посторонился, пропуская Варю, и прикрыл дверь. Она же прошлась по кабинету и остановилась напротив буфета со стеклянными дверцами. На гладкой, как зеркало, поверхности тумбы теснилось особенно много фотокарточек. Воронцова осторожно взяла в руки одну. Со снимка в овальной раме взирал молодой офицер, удивительно похожий на Германа.

– Это ваш отец? – с восторгом спросила Варя, поворачиваясь. – Поразительно, сколь сильно ваше с ним сходство! Буквально одно лицо. Вы разве что усов не носите.

Она не смогла скрыть улыбки, говоря это.

Улыбнулся и Герман, но весьма сдержанно. Он по-прежнему стоял у двери и словно бы со стороны наблюдал за гостьей. Воронцовой его взгляд показался изучающим, даже слегка недоверчивым. Эта перемена заставила её вернуть фотокарточку на место.

– Но вам хорошо и без усов, – вымолвила она первое, что пришло на ум, и тотчас прикусила язык, мысленно побранив себя за глупость.

Однако Герман вряд ли придал особое значение её словам. Вместо этого он направился к ней.

– Как вам удалось уговорить классную даму допустить нашу встречу? – Обухов остановился в двух шагах от девушки.

Варя возвратилась к изучению снимков на тумбе.

– Во-первых, она не моя классная дама, а лишь пепиньерка при институте. – Она провела указательным пальцем по краю столешницы, переходя от одной фотокарточки к другой. – Во-вторых, я обещала похлопотать за неё и дать рекомендации. В-третьих, она с чего-то решила, что у нас с вами романтическая связь и нашла это необычайно увлекательным. А в-четвёртых, Нина Адамовна кажется мне достаточно прогрессивной юной особой, готовой пойти наперекор правилам одного лишь бунта ради, не задумываясь о целях далеко.

Её речь была текуче-непринуждённой. Варя открыла всё столь легко, словно и вправду скрывать ей нечего.

Герман же приподнял брови и заметил:

– На вашем месте я бы ей не доверял.

– Она не знает про брошь, – заверила Варя. – Но я всё ещё чувствую себя в опасности, а вашего папеньку вовсе считаю находящимся под угрозой. Будьте осторожны с горничной, Мильчиной.

– С Настасьей? – Герман нахмурился.

– Её тоже втянули в это дело и могут шантажировать. Переговорите с ней наедине, но, прошу вас, не увольняйте и не выгоняйте. Уверена, она будет нам полезна, если организатор кражи на неё снова выйдет. Впрочем, очень в последнем сомневаюсь.

Обухов коротко кивнул.

– Вам что-нибудь удалось выяснить о врагах вашего почтенного семейства или о…

В коридоре раздались шаги. К ним присоединилось старческое покашливание. А затем ручка повернулась, и дверь кабинета отворилась, впуская пожилого мужчину приятной наружности. Несмотря на груз прожитых лет, что давил на его плечи и серебрился сединою на висках, в нём Варя без труда узнала самого Бориса Ивановича Обухова. Он обладал приятной аристократичной наружностью, которая располагала к себе с первого взгляда.

В отличие от Германа, глаза у Бориса Ивановича глядела тепло и ласково. Они ничуть не потускнели с возрастом. В уголках глаз и губ собирались морщинки, выдававшие в нём человека, который часто улыбается. Да и его наряд не наводил на мысли о чрезмерной строгости. Яркий халат морковного цвета с набивным узором пейсли, шёлковым поясом, воротником и манжетами, надетый поверх домашней рубашки и брюк, сочетался с остроносыми восточными туфлями. Старший Обухов носил богатые генеральские усы и зачёсывал волосы на пробор. Всё портил лишь землистый оттенок лица, намекавший на глубокое нездоровье.

– Мне сказали, у нас гости, – взгляд Бориса Ивановича остановился на Варе, которая тут же присела в реверансе и потупила взор. – Признаюсь честно, ожидал увидеть одного из твоих приятелей по институту, Герман, а оказывается, к нам явилось чудное мгновенье. Что же ты не предупредил, что принимаешь даму? Я бы оделся поприличнее. – Он развёл руками, подходя ближе. – Для встречи с Анной Керн уж точно выбрал бы наряд попристойней, да и привечал бы её не в кабинете, в царстве пыльных бумаг и старческой меланхолии, а в парадной гостиной, где и свету больше, и акустика приятнее.

Старший Обухов одарил сына преисполненным осуждения взглядом. Герман же показался Варе растерянным. Будто он не рассчитывал на столь скорое и внезапное появление отца.

– Виноват, – младший Обухов коротко шаркнул ногой и склонил голову быстрым кивком. – Позвольте представить Варвару Николаевну Воронцову. – Затем он повернулся к Варе: – Как вы уже поняли, это мой почтенный родитель, Борис Иванович Обухов собственной персоной.

– Bonjour, – Варвара изобразила самую ангельскую улыбку из своего арсенала.

– Очарован, – тот поцеловал руку девушки, едва коснувшись губами пальцев, а после отступил на шаг. Его брови вдруг сошлись к переносице. – Постойте. Варвара Николаевна? Дочь графа Воронцова?

– Совершенно верно, Борис Иванович.

– Не знал, что у него есть такая прелестная дочь, – задумчиво сказал старший Обухов и вновь глянул на сына так, что у Вари от стыда вспыхнули даже пятки, не говоря о щеках и шее. – Мы с Николаем Михайловичем пересекаемся по рабочим делам весьма часто. Всё паровозы виноваты. А теперь, сдаётся мне, не только они.

Борис Обухов издал крякающий смешок и прошёлся по кабинету, чтобы опуститься в старое вольтеровское кресло с изумрудной обивкой, стоявшее у камина вполоборота к молодым людям.

– Присяду, уж простите. Нездоровится. – Кресло под ним заскрипело. Борис Иванович показал на софу напротив. – И вы присаживайтесь, сударыня. В чести и благородстве помыслов моего сына я полностью уверен, но всё же позвольте спросить, что занесло вас двоих в эту часть дома?

Варя послушно заняла место на софе с грацией балерины и осанкой такой идеальной, что Ирецкая расплакалась бы от гордости, увидь она её сейчас. Герман остался стоять возле буфета. Его лицо по-прежнему выдавало замешательство, поэтому Воронцова решила действовать быстро и говорить как можно увереннее.

– Простите моё внезапное появление, Борис Иванович. Не хотела показаться назойливой.

– Ну что вы! – Старший Обухов добродушно покачал головой и улыбнулся шире. – Я вас умоляю! Пожалуй, я даже рад столь приятной внезапности.

– Я проезжала мимо с моей компаньонкой и решила проведать Германа Борисовича. Мы, – Варя на миг задумалась, – познакомились в театре. И он упоминал вас и вашу службу. Разговор зашёл о вашей невероятной коллекции оружия. Признаюсь, я не поверила на слово.

– Нашёл чем хвастаться перед дамой, Герман, – старший Обухов с усмешкой пригладил усы тыльной стороной ладони. – Престарелым отставным генерал-лейтенантом с больным сердцем.

– И тем не менее я поражена, – Варя обвела жестом комнату. – Вы – герой Русско-турецкой войны. Позвольте выразить вам моё глубокое почтение, Борис Иванович.

Образ деликатной наивности никак не вязался с её острым желанием расспросить Обухова обо всех его недругах, завистниках и конкурентах, но другого шанса могло не представиться вовсе.

Варя колебалась. Выручил Герман.

Младший Обухов отошёл от замешательства и неторопливо двинулся по кабинету, на ходу взяв первую попавшуюся (как можно подумать) фотокарточку в рамке и протянул её Воронцовой.

– Отец любит скромничать, но вы правы, Варвара Николаевна. Взгляните. Этот портрет сделан после обороны Шипки.

– Как интересно.

Взгляд Воронцовой забегал по рядам офицеров на общем снимке в поисках знакомого лица.

– Ох. Вот же вы, – она просияла, ткнув пальчиком в молодого человека, удивительно похожего на Германа.

Но не успела Варя восхититься их фамильному сходству, как едва не лишилась дара речи, потому что приметила мужчину рядом с Обуховым. От удивления её глаза распахнулись шире.

– Это ведь…

Она подняла взор на Германа. Тот медленно кивнул.

– Князь Куракин, – подтвердил он, как бы невзначай. – Александр Петрович собственной персоной. Тот самый, из-за кражи в доме которого отца вызывали в полицейское управление.

– Герман! – одёрнул его граф и сердито нахмурился. – Ты рассказал девушке? Для чего посвящать постороннего человека в наиболее скандальные подробности прямо с порога?

– Герман не виноват, Борис Иванович, – горячо вступилась за него Варя. – Я сама поделилась с ним, насколько потрясена историей с кражей. Ведь в тот злосчастный день я присутствовала на балу вместе с подругами. Нас тоже наверняка допросят. Мы ни в чём не виноваты, но это столь страшно и унизительно, вы ведь понимаете? А Герман Борисович поделился со мною, что и вас допросили, хоть вы и вовсе с тем делом не связаны. – Варя прижала ладони к груди и пылко добавила: – Это такое потрясение. Я всей душой вам сочувствую.

Старший Обухов фыркнул и откинулся на спинку кресла. Слова Воронцовой его несколько успокоили и вместе с тем вызвали небольшое раздражение.

– Равная нелепость допрашивать юных девиц и отставных военных, – проворчал он. – Пусть лучше начнут со слуг или с тех, кому Куракин перешёл дорогу.

Варя слегка прикусила губу и робко спросила:

– Быть может, приставы могли подумать на вас, если между вами случался конфликт в прошлом?

Борис Иванович усмехнулся.

– Помилуйте. Мы с князем давно не имеем поводов для общения, не говоря уже о конфликтах. Он оставил службу, едва закончилась война. А размолвка за всё время у нас с ним произошла лишь одна. И то спустя годы мы вспоминаем о ней не иначе как в шутку.

Воронцова часто заморгала, не решаясь спросить.

Снова выручил Герман.

– Уж не о той дуэли речь, из-за которой вас, отец, лишили награды? – нарочито вежливо спросил он, забирая у Вари снимок, чтобы поставить его на место.

– Именно.

– Вы правы. Случай вышел презабавный, и вовсе на ссору непохожий, – небрежно заметил Герман, а потом лениво уточнил: – Изволите рассказать Варваре Николаевне?

– О, прошу вас, – Воронцова подалась вперёд, всячески демонстрируя живой интерес позой и поворотом головы к собеседнику.

– Да это и вправду анекдот скорее, нежели повод для преступления, – старший Обухов вновь повеселел. Он устроился удобнее в кресле и поведал охотно, как человек, истово любящий рассказы о военном прошлом. – Во время обороны Шипки мы оказались в малом числе. Ждали нападения турок. Готовились как могли, а сами мучились. Кто молился, кто со страху трясся. Я вот пытался прослыть здравомыслящим. Дёрнуло меня сказать, что позиция наша проигрышная, нас перебьют ещё до рассвета. А Куракин, горячая голова, возмутился. И трусом меня обозвал. – Обухов засмеялся густым, добродушным смехом, словно и вправду верил в то, что история вышла глупая. – Ну я оскорбления снести не смог. Гордость задушила. Вызвал Куракина на дуэль.

Варя сглотнула тяжело и взволнованно.

– Mon Dieu! Так ведь в военное время дуэли запрещены? – осторожно промолвила она.

– Думаете, милая Варвара Николаевна, нас это остановило? – Обухов утёр выступившие от смеха слёзы. – Мы, горячие головы, вздумали стреляться. А тут как раз турки напали. И дуэль наша так и не случилась, к счастью. Шипку мы отстояли. Господь помог, не иначе. – Он перекрестился. – В бою я получил ранение. Куракин предложил мне мир и принёс извинения. Но история с дуэлью дошла до Радищева и выше. И при раздаче памятных наград всяческого рода меня как зачинщика в списки не включили. А Куракин спустя несколько лет получил в числе прочего какую-то брошку от императрицы. Вот она-то и пропала. Да только к чему она мне? – Старший Обухов показал на стену с трофейными винтовками. – Вот если бы наполеоновское кремнёвое ружьё ему вручили, я бы позавидовал.

Воронцова понимающе кивнула. Обухов не походил на вора и уж точно не нуждался в брошке с рубинами. С его состоянием он мог позволить себе не одну подобную. Вот только «Красный кардинал» был подарком не простым, а памятным. Таким, какого Обухов, герой Шипки, оказался лишён из-за нелепой случайности. Тут важен не сам предмет, а обстоятельства его получения. Но Варя могла поклясться, что Борис Иванович не опустился бы до столь нелепого преступления. Однако же человек, решивший его подставить, собрался сыграть именно на истории с дуэлью как на мотиве преступления.

– Полагаете, князь Куракин и вправду подумал на вас, когда брошка пропала?

Старший Обухов пожал плечами, а потом упёрся в подлокотники и поднялся с кресла с тяжестью утомлённого возрастом человека.

– Я бы назвал нас с Александром Петровичем старыми приятелями. Но если он посчитал меня виновным, то я могу лишь пожалеть, что та дуэль так и не состоялась. – Он улыбнулся, но несколько натянуто, что от Вари не укрылось. – Вы меня простите, молодые люди. Я вам помешал. Сделаем вид, что я не врывался, снедаемый любопытством, как юнец. Герман, позаботься о гостье, а я, пожалуй, пойду к себе отдыхать. Варвара Николаевна, рад знакомству. Обязательно заглядывайте к нам снова. В любое время будем рады вашему обществу. Тогда уж подберём более приятные темы для беседы.

Он снова поцеловал её руку и после вежливого прощания удалился. А пока его шаги стихали в коридоре, Герман с виноватым видом негромко сказал:

– Простите. Я не думал, что слуги побегут к нему докладывать о вашем приезде. Он спал с самого обеда. Напротив, я хотел побеседовать с вами в тишине. Неловко вышло.

– Отнюдь. Главное, чтобы мой папенька от вашего о моём визите к вам не узнал. Остальное мелочи. – Варя встала с места и прошлась по кабинету, остановилась она вновь возле снимка с Обуховым и Куракиным. – Вся эта история с дуэлью и брошью и вправду подходит для мотива.

Герман встал за её плечом и вкрадчиво произнёс:

– Даже сильнее, чем вы думаете. Отец поведал вам не всю правду. Он эту историю полностью рассказывает крайне редко.

– Что вы имеете в виду? – Варя с озадаченным видом оглянулась.

Герман стоял близко и говорил тихо, чтобы их не могли услышать из коридора на случай, если мимо проходил кто-то из слуг:

– Та дуэль на самом деле состоялась. Отца ранили именно на ней, а вовсе не в сражении. Радищев правду знал, но решил замять конфликт. Однако же отца пожелал наказать, и, когда императору вздумалось раздавать очередные памятные подарки, имени отца в списке не оказалось. А вот князь Куракин, напротив, отличился особым мужеством в боях, и его простили. Но историю с вызовом на дуэль они изменили обоюдно, когда расспросы пошли, потому что Куракин сам отца на дуэли и подстрелил. За такое не то что в герои бы не записали, а отправили бы под суд.

На его последней фразе, произнесённой напряжённо и с жаром, Варя невольно вздрогнула.

Герман отошёл к камину и сказал громче, уже без всякой утайки:

– Не обижайтесь на отцовское любопытство. У меня есть три старшие сестры, которые повыходили замуж и оставили дом. – Он взял с каминной полки семейную фотокарточку и протянул её Варе. – Ещё есть младший брат, но он учится в гимназии в Москве. Домой приезжает только в каникулы. А матушка скончалась два года назад. Мой отец – образцовый семьянин. Ему сложно даётся эта тишина в столь большом доме. Поэтому любые мои дела он воспринимает с живым участием. Отсюда и его стремление помогать нуждающимся.

– Думаю, я вас вполне понимаю, у меня тоже большая семья, – заверила его Варя без лишних подробностей. Они и без того потеряли много времени. Стоило поспешить, поэтому она спросила: – Мог ли кто-то узнать об истории с дуэлью? Особенно правдивую её часть.

– Вряд ли отец и князь делали из неё большой секрет, – с сомнением произнёс Герман.

Он отвернулся от Вари так, что она невольно засмотрелась на его родинку у виска. Тёмное пятнышко теперь почему-то показалось Воронцовой милым, по форме немного напоминающим капельку. Ей даже пришлось отвернуться и возвратиться к изучению фотокарточек в рамках, чтобы только не рассматривать собеседника чересчур назойливо.

– Они порой пересекаются в одном дворянском клубе, – продолжал Герман. – Могли обмолвиться, но и то в шутку. Но народу в том клубе бывает много. Вряд ли мы сможем найти зачинщика просто в лице человека, который слышал про дуэль. Отец даже вам легко рассказал. Для него это просто эпизод юношеской глупости, не более.

Воронцова тем временем бездумно взяла один из снимков с молодым Борисом Обуховым на фоне то ли театра, то ли дворца. На этой фотокарточке у него ещё даже усов не было.

– Это в Болгарии, перед самым объявлением войны. В Софии, кажется, где он находился по служебным делам, – пояснил Герман. – Отец очень многое пережил и многих потерял, поэтому пошёл в армию воевать с турками без раздумий.

Месть старшему Обухову показалась девушке какой-то бессмысленной жестокостью. С фотокарточки на неё смотрел юнец с открытым лицом и ясными глазами, преисполненный чаяний и устремлений. Он служил в армии много лет, завёл семью, которую любил и без которой тосковал, помогал нуждающимся и даже не осудил чрезмерно любопытную девицу за её развязное появление в его доме, а, напротив, ответив на все её бестактные вопросы с отеческим терпением.

– Уверена, что надо искать врага вашего отца. – Варя возвратила снимок на место. – Поспрашивайте его о тех, с кем он общается в клубе. С кем у него ссоры. В том числе в деловых вопросах.

– Да-да, – оживился Герман. – Я уже попытался расспросить его с утра. Он упомянул одного человека, с которым, кстати, порой пикируется в клубе. Георгий Николаевич Нелидов его зовут. Не знаете такого? Он просил отца определить его сына, Андрея, на службу в хорошее место. Но так вышло, что Андрей погиб в Русско-японскую войну. Нелидов до сих пор пребывает в трауре. А как выпьет, начинает обвинять отца в том, что тот вместо хорошего места послал его наследника на верную смерть.

– Да, это может сойти за мотив для мести, – задумчиво согласилась Варя. – А ещё есть версии?

Она хотела спросить что-то, но замялась. Потеряла мысль, встретившись с холодными глазами Германа. Когда он вот так изучающе глядел на неё, внутри что-то обрывалось от предчувствия смутной, ничем не оправданной тревоги, граничащей с тщеславным удовольствием. Увы, Нина Адамовна была права: Герман Обухов хорош собой настолько, что любое его внимание вызывало приятный трепет. А это очень мешало Вариному маленькому авантюрному расследованию с целью выпутаться из истории, а не увязнуть в ней крепче некуда.

Воронцова отвернулась и отошла подальше, чувствуя, как к щекам и шее приливает душный румянец. Ей вдруг вспомнился собственный отец и неминуемое осуждение, с которым он начнёт читать нотации, если узнает об этом визите в дом Обуховых.

– Есть один человек, который часто брал в долг у отца, но не имел привычки отдавать вовсе. – Герман нахмурился, припоминая. – Недели три назад отец говорил с ним по телефону и кричал на весь дом, когда тот в очередной раз попросил новую сумму взаймы. Мой почтенный родитель – дворянин благородный и далеко не жадный, как вам уже известно, но Драйер перешёл все границы. Он отдавать не любит вовсе…

– Как вы сказали? – внезапно перебила Варя. – Драйер?

– Верно.

– Уж не Карл ли Эдуардович?

– Он, насколько мне известно. Он вам знаком?

– Его дочь, Эмилию Карловну, вынудили участвовать в постыдной роли курьера и вынести украденную брошь как раз из-за долгов отца. Именно с ней меня перепутали на балу у князя, – прямо ответила Воронцова.

– Как интересно выходит, – Герман заметно помрачнел. – Она упоминала имена кредиторов?

Варя покачала головой. Чем глубже она вникала в это дело, тем нелицеприятнее оно выглядело.

– Нет, но я подробнее расспрошу Эмилию Карловну, а вы, пожалуйста, поговорите с отцом. Если удастся что-нибудь узнать, прогуляйтесь в саду за Смольным монастырём около четырёх часов. В это время мы обычно выходим на свежий воздух. Боюсь, что в ближайшее время наведаться к вам не смогу, Герман Борисович. Но постараюсь узнать как можно больше. А вы…

– Я найду способ с вами связаться, – Герман сказал это с такой уверенностью, что Варе вдруг сделалось очень спокойно.

– Боюсь, мне пора вас покинуть.

Она глянула на большие изысканные часы с маятником и поняла, что они с Петерсон опоздают к назначенному часу, если немедля не покинут Обуховых. Придётся брать грех на душу и выдумывать для Ирецкой очередное оправдание.

Герман не стал спорить. Он проводил девушку на первый этаж, где в гостиной уже дожидалась Нина Адамовна с хитрой, понимающей улыбкой на устах.

Они вежливо и предельно официально распрощались с Обуховым, после чего сели в экипаж. Но едва отъехали, Петерсон нетерпеливо спросила у притихшей Воронцовой:

– Вы не поругались?

Варя ответила ей непонимающим взглядом, и Ниночка деликатно (и будто бы слегка разочарованно) пояснила:

– Вы так прохладно расстались.

Воронцова усмехнулась. Вероятно, романтичная пепиньерка ждала слёз и объятий двух разлучённых влюблённых.

– Вовсе нет. Мы с Германом Борисовичем пока просто общаемся. Ничего не выдумывайте раньше времени, прошу вас. – Варя устало прикрыла глаза. История с брошью и без того держала её в постоянном напряжении. Не хватало ещё переживать из-за Ниночки. – Я не хочу огласки. Это несовременно и глупо.

– Понимаю, – выразительно протянула Петерсон, отводя взгляд.

Варя решила, что она не желает знать, что именно та понимает. Однако ей подумалось, что пепиньерка запросто может шантажировать её этим свиданием, поэтому напомнила:

– Я должна вам деньги и рекомендации в качестве благодарности за помощь.

Ниночка ответила переливчатым, озорным смехом, который в стенах Смольного себе позволить попросту не могла, но зато в закрытом экипаже наедине с Варей решила не сдерживаться.

– Денег не надо, любезная Варвара Николаевна. Вы правы. Всё это чересчур несовременно. Пережиток. Ненужный рудимент, если изволите. – Она вздохнула мечтательно и радостно, как человек, полностью довольный свершившимся маленьким бунтом, и с удовольствием повторила: – Денег ваших мне не надобно. Но от рекомендаций и небольшой протекции со стороны вашего семейства я не откажусь. И ещё на будущее: вы всегда можете на меня рассчитывать.

Глава 10

– Уверяю вас, я понятия не имела, что папенька занимал средства у Обухова, – от волнения Эмилия непроизвольно произнесла «сг’эдства». Её щёки раскраснелись, а в больших глазах блестели слёзы. – Я вовсе не знаю имён его кредиторов. Полагаю, он скрывает от нас не только имена, но даже истинные суммы долга.

Она судорожно вздохнула и умолкла, чтобы перевести дух.

Варя молча, чтобы хоть немного поддержать Эмилию, слегка похлопала её по руке.

Девушки шли под ручку, возвращаясь вместе с остальными смолянками с субботней службы в храме. Они неторопливо брели парами через монастырский сад.

Утро выдалось свежим, а к полудню и вовсе распогодилось. С реки тянуло сыростью, но яркое солнце блистало на высокой лазури небес, обещая ясный день.

Воронцова осторожно завела разговор о том, что узнала от Германа, ещё во время службы. При упоминании её отца бедная Эмилия не на шутку растерялась.

За последние несколько дней она изрядно похудела от беспокойства. На бледном лице выступили розовые пятна, которые подчёркивали веснушки, а глаза всё время блестели так, будто она вот-вот расплачется. Эмилия Карловна сделалась нервной, как вспугнутая птица. То впадала в тихую задумчивость, то, напротив, становилась чересчур деятельной и весёлой. От учителей это её состояние не укрылось. Ирецкая расспрашивала Драйер, но та сослалась на переутомление в начале учебного года после летнего перерыва и обещала взять себя в руки. Кроме того, Эмилия получила несколько замечаний за свои искусанные губы и истерзанные заусенцы.

«Барышне не пристало иметь столь неопрятный вид. C’est inacceptable[28]», – твердила классная дама, поджимая губы в осуждении.

Варю подобное отношение попросту злило. Ей было жаль Эмилию, которую положение вещей приводило на грань нервного срыва. Однако же расспросов избежать не удалось.

– Emily, mon ange, я умоляю вас, вспомните все детали, которые мог упоминать ваш папенька хотя бы вскользь. – На ходу Воронцова подалась к Эмилии и зашептала тише, чтобы другие девушки не могли разобрать слов: – С кем созванивался? Кого упоминал? От кого получал письма? Особенно личного характера. Приходил ли чей-нибудь стряпчий, чтобы нотариально уладить некие дела, например приносил расписки?

– Нет, не припоминаю, – Эмилия страдальчески вздохнула. – При мне точно нет. Разве что соседи заходили в гости, но все были в весёлом расположении духа.

– Никто не грозился подать в суд на вашего батюшку или обратиться в полицию? – не унималась Воронцова.

От последних слов Драйер вздрогнула, как от пощёчины.

– Господи помилуй, нет.

Она дёрнулась было перекреститься, но Варя удержала её руку.

– Не привлекайте внимания. На нас и без того смотрят девушки сзади, вот-вот нагонят, – предупредила она. – Лучше попытайтесь вспомнить. Точно ли имя Бориса Обухова не звучало из уст вашего отца?

– Точно, – горячо заверила Эмилия. – Варенька, я вам клянусь, он ни одного своего ростовщика не назвал по имени. Я поэтому была уверена, что займы папенька брал только в банках.

– Но соответствующих документов не видели?

– Нет.

– И даже не слышала от отца про металлургические заводы, Урал и паровозы?

– Нет же. – Губы девушки задрожали, когда она, едва сдерживая слёзы, спросила: – Зачем вы меня так мучаете?

– Затем, что наш злодей достаточно знаком и с Обуховым, и с Куракиным, и даже с вашим отцом. Настолько, что осведомлён о его долговых обязательствах. И в случае неудачи с подброшенной брошью всю вину вполне мог бы свалить на вашего папеньку как на человека, заинтересованного в устранении Обухова.

– Что вы такое говорите!

Но Варя пропустила мимо ушей возмущение Эмилии. Она вытянула из рукава платок и подала его девушке со словами:

– А теперь быстро возьмите себя в руки и приведите лицо в порядок. Кто спросит, скажете, стояли на службе близко к свечам и слегка надышались нагаром. Мы уже подходим к институту.

К удивлению, Драйер послушалась безропотно. Будто единственную свою защиту она видела в одной лишь Варе. Эмилия старалась держаться к ней поближе во время занятий, прогулок и трапез, чего прежде не случалось.

Их внезапную дружбу заметили и в дортуаре. Но если подруги самой Драйер отнеслись к этому совершенно спокойно, то Марина Быстрова явно заревновала. Она то и дело бросала на Варю с Эмилией недовольные взгляды и дула губы, как капризная «кофейная» девочка. Воронцова решила, что подобная ревность мало что беспочвенна, так ещё и опасна, вздумай Марина вмешаться в это дело, поэтому после обеда, когда у девушек было запланировано занятие музыкой, она как ни в чём не бывало присоединилась к Быстровой и сёстрам Шагаровым по пути к кабинету.

Сей факт несомненно обрадовал Марину Ивановну. Улыбку она сдержала, но по лукавому прищуру зелёных глаз нетрудно было догадаться: ревнивая Быстрова довольна возвращением дорогой подруги.

Девушки чинно прошли к учебным классам и свернули в распахнутые двери первого на их пути помещения – музыкального класса, где уже собирались их одноклассницы.

Варя любила занятия музыкой. В особенности уважала игру на фортепиано, оттого и обратила внимание на дорогой немецкий инструмент в доме Обуховых. Воронцова считала пианистов настоящими виртуозами своего дела, способными перевернуть душу и вызвать совершенно разные эмоции. До высокого мастерства ей было далеко. Терпения не хватало. Однако же Варя любила играть. Это удавалось ей весьма недурно, по словам учителей и родителей. Дома в Петербурге у Воронцовых стоял превосходный рояль благородного антрацитового цвета, на резных ножках и с чуть пожелтевшими костяными клавишами. Варя этот инструмент боготворила с детства, а первые простенькие пьески, сыгранные на нём с видом величайшей важности, она вспоминала со смехом.

В музыкальном кабинете Смольного рояль был иным – старинным, массивным и повидавшим многие поколения воспитанниц. Этакий дедушка всех роялей, уважаемый и почитаемый. Он стоял в центре помещения с высоким потолком и зелёными стенами. Даже узор золотистого паркета, казалось, сходился к нему неспроста. На этот величественный инструмент взирали с портретов композиторы. И, разумеется, восхищались им зрители, для которых вдоль стен стояли стулья. В конце кабинета располагались стойки с прочими музыкальными инструментами, пюпитры и шкаф с нотами.

Большие окна в сад были распахнуты здесь довольно часто, чтобы проветривать помещение. День выдался для начала сентября весьма тёплый, но всё же слишком прохладный, чтобы проводить урок на открытом воздухе в одних лишь платьях с белыми пелеринами на плечах, поэтому девушки предпочли на сей раз оставить окна закрытыми. Смолянки расправили подвязанные атласными шнурами шторы, подготовили помещение к уроку, расставив пюпитры и разложив ноты, и принялись ждать, покуда не явится учитель. Но, как оказалось, можно было не спешить вовсе. Учитель музыки по субботам часто брал выходной, а Марья Андреевна, которая подменяла его в своём классе в такие дни, отчего-то задерживалась.

Класс Вари собрался в полном составе. Смолянки поначалу бродили вокруг рояля или стояли возле окон, тихо переговариваясь. Спустя четверть часа от скуки они расселись на стульях в ожидании. Священный рояль, разумеется, без дозволения никто не дерзнул тронуть и пальцем. Если учитель бы и простил девушек, то Ирецкая наверняка бы в красках напомнила о дисциплине.

– Маменька уже прислала мне костюм для маскарада, – радостно сообщила Марина. – Я буду русской царицей. Не терпится показать вам, но платье осталось у Марьи Андреевны на хранении.

– Наши платья тоже у неё, – Наденька Шагарова разочарованно вздохнула.

– Мы подумали нарядиться балеринами, даже туфли отыскали, на пуанты похожие, но Марья Андревна сочла подобные костюмы чересчур вызывающими, а юбки – короткими и написала нашим родителям, чтобы те прислали перчатки выше локтей, дополнительное кружево на подолы и накидки на плечи, – пояснила Анна. – Всю красоту спрячет.

– Именно так, – с грустью согласилась Надежда.

Варя, которая перепоручила подготовку наряда старшей сестре, более опытной в подобных светских развлечениях, за пристойность своего одеяния была полностью спокойна. О большом маскараде, который должен был состояться восемнадцатого сентября в Михайловском замке, Воронцова совсем запамятовала. Не до того было. Тем более её костюм прибыл вместе с ней и хранился у классной дамы. От Смольного института на бал-маскарад отпускали только старших воспитанниц, получивших дозволение как родителей, так и самой начальницы института, княжны Ливен.

– Уверена, всё разрешится в вашу пользу, дамы. – Мариночка, сидевшая промеж ними, с живостью и жизнелюбием взяла обеих подруг за руки. – А даже если и придётся внести в наряды изменения, они ничуть не навредят образу, а лишь добавят шарма. Правда ведь, Варенька?

– Несомненно так, – улыбнулась Варя.

– А какой костюм вы приготовили, голубушка, позвольте полюбопытствовать? – Наденька заёрзала на стуле, заскрипев атласной обивкой.

Но ответила Быстрова, которая опередила подругу и выпалила с блеском в глазах:

– Ох! Просто невероятной красоты русское платье с сарафаном из перламутровой парчи и кокошник ему под стать. Я видела своими глазами, когда летом гостила у Вареньки. – Она сложила ладони вместе и прижала к сердцу с видом невероятного блаженства. – Волшебный наряд, как в сказке про Царевну Лебедь! Варя обязательно всех сразит.

– Merci, – Воронцова ответила на похвалу ласковой улыбкой, а сама задумалась о том, сможет ли уговорить Германа достать пригласительный билет на маскарад через неделю. Тогда бы у них нашлось время побеседовать, не таясь чересчур сильно.

Девушки вмиг умолкли, потому что открылась дверь кабинета. Но вошёл не учитель музыки, а Ирецкая с пачкой писем в руке – обычной корреспонденцией от родителей, которую девушки получали через неё. Классная дама явилась одна.

– Mesdemoiselles, s’il vous plaît ne faites pas de bruit[29]. – Ирецкая строго покачала головой.

Она прошлась по комнате и остановилась перед роялем так, чтобы окинуть пристальным взором всех девушек, точно коршун цыплят. Те спешно поднялись с мест, чтобы изобразить реверансы, а затем выстроились перед ней, виновато потупившись.

Марья Андреевна положила стопку писем на крышку рояля и снова обратилась к воспитанницам, на сей раз сдержаннее:

– К несчастью, ваш урок музыки на сегодня задержался, прошу прощения. Час назад в институт прибыл следственный пристав. Он проводит опрос классных дам. Цель его визита вполне всем понятна: выявить все возможные детали нашего с вами пребывания на балу. Наша с ним беседа затянулась, но я вижу смятение на ваших лицах, поэтому спешу вас успокоить: опрашивать вас никто не будет. – Ирецкая воздела перст, пресекая любые расспросы и перешёптывания. – Ваша чрезмерная впечатлительность может спать спокойно, дамы.

Варя так и застыла, боясь пошевелиться и случайным движением привлечь к себе внимание. Даже взглянуть на Драйер боялась, чтобы понаблюдать её реакцию. Визит пристава оказался чересчур внезапным. Эмилия и без того беспокоилась, а встреча с человеком в форме, да ещё без подготовки, могла вызвать у неё истерику, не говоря о раскрытии их секрета.

– Но отчего же? – прозвучал внезапный вопрос. Спрашивала Додо в своей недовольной, даже раздосадованной манере. – Прошу простить меня, Марья Андреевна, но совершено преступление. Почему же нас, непосредственных свидетельниц, не подумали опросить?

Ирецкая ответила снисходительной улыбкой.

– Какие ещё свидетели, Евдокия Аркадьевна? Вы разве что-то видели? – классная дама медленно пошла вокруг рояля.

– Нет, разумеется, – и без того длинное лицо Додо вытянулось от возмущения. – Мы не покидали бальную залу.

– Тогда не придумывайте романтической чепухи, прошу вас. Она в подобных делах неуместна. – Марья Андреевна чинно сложила ладони на уровне живота. – Все подтвердили, что ни одна из вас из бального зала не отлучалась, оттого и нет смысла вас опрашивать. В основном, насколько мне известно со слов пристава, проверяют юнкеров, которые и покурить выходили, и в гардеробе умудрились распить три бутылки портвейна, о которых никто не знал.

– Но ведь любая из нас могла заметить нечто важное, – не унималась Малавина, но теперь в её голосе отчётливо звучали сомнения.

Классная дама остановилась на том же месте, откуда начинала свой короткий променад, и одарила девушку тяжёлым взглядом.

– Что, например? – Ирецкая нахмурила тёмные, густые брови, сделавшись в очередной раз похожей на сердитую сову. – Пьяного юнкера или чересчур нервничающую на балу девицу? Подобное – частое явление на балах. Я уверена, что настоящий вор наверняка не сунулся бы в общую залу, где в толпе его могли запросто заприметить. Я так и сказала приставу. А ещё я объяснила, что напрасно вас волновать настоятельно не рекомендую. На этом всё. Начнём наш урок музыки, а после я раздам вам письма от родных, которые пришли ещё утром.

С этими словами Марья Андреевна открыла крышку рояля, давая понять, что разговор окончен.

Варя мысленно поблагодарила классную даму. Та не обязана была вовсе делиться с девушками подобного рода новостями. Она сделала это, вероятно, чтобы унять их волнение по поводу визита пристава. Однако же Воронцову смутило другое, а именно столь лёгкий отказ властей от допроса девушек. Минувшим летом несчастье уже случилось. Тогда из них вытрясли всю душу. Усатый пристав Шаврин заявлялся несколько раз, чтобы уточнить детали. А теперь вдруг решил ограничиться одной беседой с классными дамами? Нет, здесь явно что-то нечисто.

Была у Вари и другая версия, более прозаичная: Мариинское ведомство, отвечавшее за деятельность благотворительных организаций и учебных учреждений, попросту могло выказать обеспокоенность и замять возможную связь Смольного с кражей вовсе. Императорские институты, столь старые и близкие к монархам, в последнее время подвергались особенно жёсткой критике. Пресса расшатывала их положение, сочиняя скандал за скандалом порой без всяких к тому оснований. Не всегда ради умышленного вреда репутации института, а просто с целью повышения интереса к очередной газетёнке. Журналисты то выставляли воспитанниц настоящими мученицами в руках безжалостных учителей, а атмосферу того или иного института сравнивали с тюремной. То, наоборот, без всякой жалости называли учениц безграмотными, пустыми и безнадёжными язвами современного общества. Сплетни множились. Недовольство росло. Волнения тревожили как народ, так и умы юношей и барышень в стенах учебных заведений. Наверняка очередным распоряжением сверху был приказ замять всякое участие смолянок в том балу у Куракина во избежание очередной волны скандальных статей.

Ещё одна причина сберечь в секрете участие Вари в этом деле. Не только ради неё, но ради всего института и его доброго имени. Из преданности, благодарности и благородства.

За этими размышлениями Воронцова почти не заметила, как миновал остаток урока музыки. Девушки встали тесным кружком вокруг рояля. Ирецкая играла, а они пели, то и дело бросая любопытные взгляды на стопку писем. Варя письма не ждала вовсе, оттого очень удивилась, когда Марья Андреевна протянула ей один из конвертов во время раздачи воспитанницам личной корреспонденции.

– Воронцова, вам послание от матушки, – сухо возвестила классная дама, вручая Варе письмо.

Варвара взглянула на несломанную сургучовую печать и витиеватую карандашную пометку, сделанную рукой маменьки: «Исключительно семейное содержание». На обороте был выведен адрес Смольного института и имена получателей (Вари как конечного адресата и Марьи Андреевны как ответственного лица). Обратным адресом значился их дом в Петербурге, а отправителем – графиня Капитолина Аркадьевна Воронцова.

Читая имя матушки, Варя невольно улыбнулась, потому что маменька имела удивительное свойство даже инициалы свои выводить с царским величием.

Классная дама была в праве вскрыть послание и прочесть его. Случалось такое, что девушки получали весточки от поклонников под видом переписки с родителями или некими пожилыми тётушками. А порой в иных институтах происходило нечто и похуже: вовлечение благовоспитанных девиц в тайные организации, махинации и даже антимонархические кружки. Недопустимое и совершенно невозможное деяние для Смольного, оттого за девушками тщательно приглядывали, особенно если девица давала повод.

Варя поводов не давала, а на сургуче стояла печать Воронцовых, оттого конверт Ирецкая вскрывать не стала. Быть может, просто времени не хватило из-за хлопот с визитом пристава. Интересным Варваре показалось другое: что за семейный вопрос внезапно решила осветить матушка?

Пока подруги изучали полученные письма и записки от родных, Варя отошла к окну и, развернувшись к свету, сломала печать.

Маменька писала сжато, но весьма ёмко. Она спрашивала, как прошли первые недели после каникул, рассказывала об отъезде отца по службе, о новостях от Романа, старшего брата Вари, служившего сейчас обер-офицером в Москве, обещала навестить дочь в будущие выходные, а ещё… хвалила за рвение в изучении японского, но настоятельно просила посещать учительницу пореже, покуда не прознал отец, который, к счастью, отсутствовал дома, когда маменька получила записку с уведомлением об этом от классной дамы. Мама уверяла, что возвратиться к изучению японского всё же лучше с октября, дабы не перегружать себя чрезмерно. Все возможные недоразумения она разрешит и обязательно встретится с Танакой-сама лично. А пока желает дочери приятных выходных, советует почаще бывать на свежем воздухе и поскорее написать ответ.

Абзац про уроки японского языка Варя прочла пять раз, чувствуя, как по шее от затылка за воротник стекает ледяной пот.

Маменька всё знала про её эскапады. Ирецкая уведомила Воронцовых о том, что Варя отлучалась, возобновила уроки и дважды брала экипаж. Наверняка так Марья Андреевна снимала с себя ответственность, а ещё говорила о незапланированной необходимости оплатить траты на извозчика. Но…

Маменька всё знала! И поняла, что дочка солгала, но уличать во лжи напрямую её не стала. Лишь косвенно велела прекратить. А ещё предупредила, что наведается к ней в институт сама, чтобы во всём разобраться.

От волнения во рту пересохло, а зрение по краям расплылось и затуманилось.

Варя прижала к груди письмо. Крепко зажмурилась.

Обмануть матушку не получится. Потому что та прекрасно знала правду: Танака-сама уехала в Токио ещё в начале лета и обещала возвратиться в Петербург не раньше октября. Оттого она и задала Варе так много на время перерыва.

Слегка успокаивало лишь одно: маменька публичного скандала не допустит. Отца волновать она вряд ли пожелает подобной мелочью, но спуску Варе не даст, покуда не выяснит правду. Капитолина Аркадьевна, генеральская дочь и утончённая аристократка с подвижным умом, держала в узде два поместья (под Москвой и в Крыму) и большой дом в Петербурге, была в курсе всех светских дел, посещала вместе с мужем Дворянское собрание, где пользовалась большим уважением, а ещё держала под неусыпным присмотром пятерых детей.

Романа и Анастасию из-под своей опеки она выпустила не так давно. Теперь всё её материнское внимание принадлежало Варе и её младшим братьям, гимназистам Косте и Мише. Маменька, к счастью, обладала удивительным чувством такта и демонстрировала прогрессивность во взглядах. Она никогда не бывала так строга, как отец, предпочитая сохранять с детьми близкие, доверительные отношения. Но и в развязке их не держала.

Узнай папенька, было бы хуже. Он бы наверняка решил, что дочка либо поддалась чьему-то влиянию из-за увлечений науками, либо стал бы искать человека, с которым у неё непозволительный роман. Вышло бы дурно, как ни взгляни.

Варя перевела дух и убрала письмо обратно в конверт. Ей удалось успокоиться до того, как подлетел кто-то из подруг с расспросами.

С матушкой будет непросто объясниться. Главное придумать, как это сделать, чтобы не упоминать Обуховых или кражу у Куракиных.

– Погода дивная, дамы, – с толикой торжественности возвестила Ирецкая. – Почему бы нам не выйти на прогулку сегодня чуть раньше, пока природа позволяет? А урок рукоделия перенесём на вечер.

Разумеется, возражать никто не стал. Стайка повеселевших воспитанниц направилась в дортуар переодеваться, а после в сад. Варя потратила время, чтобы убрать письмо к остальным в тумбочке и переплести косу. Она вышла из общей комнаты в числе последних. Хотела нагнать Эмилию и обменяться парой фраз на тему визита пристава. Но в коридоре её отвлекла горничная – одна из новеньких девиц, поступивших на службу совсем недавно. Варя помнила её круглое простое лицо, но не знала имени.

– Барышня, у вас ниточка на подоле. Позвольте убрать.

Она отвела Варю в сторону и незаметно для остальных сунула ей в руку маленькую записочку.

– Это вам от поклонника. Сегодня утром меня в храме поймал. Хотел к вам подойти, но сказал, не смог. Народу больно много было. Очень умолял передать, – краснея, быстро прошептала девушка, а затем наклонилась и сняла несуществующую ниточку, после чего громче добавила: – Ну вот и всё. Ступайте.

Варя оторопело стиснула обрывок бумажки в руке. На горничную она не взглянула, лишь коротко поблагодарила. Вероятно, эта девушка вовсе не задумывалась о том, что за подобную вольность её выгонят без всяких объяснений. Служила недавно, опыта мало. Не увольняли при ней никого. Оттого и смелая такая в помощи влюблённым сердцам.

Варя попыталась припомнить, кого из мужчин видела утром в храме. Но знакомых никого не заметила. Быть может, приходил кто-то от Германа? Так или иначе, и поведение горничной, и эта записка, показались ей странными.

На лестнице Воронцова чуть помедлила, чтобы тайком развернуть измятый листочек. Почерк был аккуратным. Почти каллиграфическим. Но содержимое никоим образом не указывало на младшего Обухова.

«Ожидаю въ саду за монастырѣмъ съ утра и до тѣмнотъ.

Готовъ ждать и дольше, лишь бы прiшла.

Я».

Ей пришлось сунуть записку в рукав, едва успела дочитать. Позади раздались голоса задержавшихся в дортуаре Заревич, Малавиной и Голицыной.

Варя заторопилась вниз, чтобы с ними лишний раз не пересекаться. Она легко сбежала по лестнице и нагнала дожидавшихся у перил Шагаровых и Быстрову.

– Что в письме было, Варвара Николаевна? – Мариночка озорно прищурилась.

Варя вздрогнула и воззрилась на подругу.

– Что? – только и смогла вымолвить она.

Шагаровы переглянулись и засмеялись, а Марина весело подхватила Воронцову под руку и потянула к выходу в сад.

– Ну в письме от вашей маменьки, – напомнила Быстрова. – Вы сама не своя, как прочли.

– Думаете, мы не заметили? – вторила ей Наденька.

Они с Анной не отставали.

– Ах в письме, – Варя не смогла сдержать вздоха облегчения.

Послание в рукаве будто обжигало кожу. Из-за него матушкино письмо вовсе стёрлось из памяти, оттого вопросы подруг застали её врасплох.

– Ничего необычного, – заверила Воронцова, лихорадочно вспоминая, о чём вообще писала мама. – Обещается заглянуть к нам от скуки на днях. Пишет, папенька уехал по делам. А Роман из Москвы шлёт привет.

– Ах, Роман Николаевич, – Мариночка мечтательно вздохнула, закатив глаза. – Как он там, в этой шумной и недружелюбной Москве?

– С такими же, как он, офицерами несёт службу, а по выходным ходит по трактирам да навещает чужих сестричек и о нас вовсе не думает, – в словах Анны промелькнула тонкая умышленная насмешка.

– Злая ты, Аня, – Наденька легонько толкнула её локтем. – Может, ему подобное веселье однажды наскучит, и он остепенится. Наследник графа ведь. Должен остепениться.

Быстрова заглядывалась на старшего сына Воронцовых, но он видел в ней лишь подружку младшей сестры, как и в прочих смолянках. Варя встревать в вопросы симпатий братьев не стала бы ни за что. Тем более сейчас ей было не до того, но, чтобы чуть поддержать Мариночку с её переменчивыми симпатиями и отстоять честь брата, она возразила:

– Боюсь, Роману сейчас не до развлечений. Матушка пишет, у него под началом новая рота. Первые месяцы всегда самые сложные. Дисциплина не то, что у нас. Верно, mesdames?

– Ох, папенька много подобного нам рассказывал, – согласилась Анна.

Они с Надей переключили внимание на истории о своём уважаемом отце, капитане лейб-гвардии, и Варя немного перевела дух.

Ей хотелось снова заглянуть в записку, припрятанную за манжет. Всё в том послании настораживало. Во-первых, почерк не совпадал с почерком первой записки, которая была накорябана на обрывке объявления, да и чернила по качеству были намного лучше использованного ранее карандашного огрызка. Во-вторых, Яков, который прежде вовсе не пожелал представляться и назвался Петром при их первой встрече, подписался буквой «Я» (если это вообще от него). В-третьих, Яков знал от неё часы прогулок, к чему же было дожидаться целый день, да ещё и горничную втягивать? Странно всё это. Если только причина его прихода и вправду не важна жизненно.

Или это вовсе не Яков.

Варя тяжело сглотнула.

Они тем временем дошли до остальных одноклассниц, собравшихся тесной стайкой на лужайке.

– А давайте играть в прятки, покуда погода позволяет! – громко предложила Воронцова, а затем весело добавила: – Но чур место не менять, где спряталась, там и ожидай. И не в монастырском саду, а всё возле института. Иначе мы так до ночи искать друг друга станем.

Как она и предполагала, все поддержали затею. Даже Ирецкая отнеслась к игре на свежем воздухе благосклонно. Она подсела на лавку к вышедшей за компанию учительнице рукоделия и увлеклась беседой, пока её подопечные отдыхали.

Считалочкой выбрали водящую. Ей оказалась княжна Голицына. И пока она громко считала по-французски до ста, встав лицом к стене Смольного, прочие девушки с весёлым смехом рассыпались в разные стороны, точно горох.

Варя того и добивалась. Она попетляла по дорожкам, словно искала место получше вблизи, а затем углубилась в сад, где убедилась, что никто её не видит, и устремилась в ведущую к монастырю аллею. Там она перешла на быстрый шаг, оглядываясь то и дело, пока не свернула за остриженные кусты на тропинку поуже, где перевела дух.

Она направилась в сторону их с Яковом места встречи – к старой иве с поваленным деревом подле неё. Но так и не дошла. Едва она спустилась с холма на пустынную набережную, как заметила сидевшего на лавке мужчину.

Он был слишком далеко от ивы, но сидел так, чтобы видеть и часть дорожки вдоль берега, и ведущую к Смольному тропу, при этом его самого видно не было, покуда не спустишься в низину.

Это оказался не Яков.

Варя окинула его беглым взглядом и приняла за простого разнорабочего, коих в большом городе предостаточно: слишком уж поношенная одежда на нём, а картуз и вовсе такой сальный, что даже издали блестит.

Едва девушка показалась на тропинке, мужчина вскинул голову, и хмурое лицо его прояснилось. Варя остановилась, а он поднялся с места и пошёл к ней. Незнакомец оказался долговязым и крайне неприятным на лицо. Не только из-за неопрятной жёсткой щетины и рыбьих, водянисто-серых глаз, но из-за косого, неровного шрама, который тянулся от левого виска через всю щёку и заканчивался на губах.

Варя попятилась, готовая броситься бежать в любой миг. Но от испуга ноги вдруг сделались слабыми и чужими.

– Не бойтесь, барышня, – голос был хриплым. – Я вас не трону. Я от Яшки, потолковать пришёл. Про брошку-с.

Он разулыбался шире, обнажая прокуренные коричневатые зубы. Из-за шрама улыбка вышла безобразной. Но, как ни странно, именно эта жуткая улыбка привела Варю в чувства.

В голове молнией пронеслось: «Яков бы подобного человека к ней, нежной девице, ни за что не послал, это ловушка, нужно бежать».

И она приготовилась, подхватив юбки, ринуться вверх по тропинке так быстро, как только могла. Даже набрала в грудь воздуха, чтобы закричать. Но тут в руке незнакомца блеснул нож, длинный, с широким лезвием. Наподобие охотничьего. Солнце сверкнуло на кромке лезвия холодным, угрожающим бликом.

– Ни звука, – он продолжал нагло ухмыляться. Ловко крутанул в руке нож, от которого Варя теперь не смела оторвать взгляд. – Пикнешь – прирежу, как свинью. Дёрнешься – всё одно прирежу. Ежели жить хочешь, говори, куда брошь дела.

Глава 11

От страха язык тотчас сделался ватным. Ощущение чего-то нереального, неправдоподобного завладело рассудком, лишая возможности здраво оценить ситуацию. Варя не могла оторвать взгляда от лезвия, на кромке которого играл солнечный блик.

Она прекрасно понимала, что угодила прямиком в ловушку. Побежать – догонит. Заговорить его, чтобы потянуть время, покуда её не хватятся? Но на это может понадобиться целый час. Кроме того, её угораздило сказать, чтобы в монастырском саду не прятались, значит, и искать здесь станут в последнюю очередь. И как нарочно, поблизости ни души.

– Ну! – Подкарауливший её разбойник перекинул нож из правой руки в левую, а затем обратно так быстро, что Варя вздрогнула. – Где брошка, барышня? Скажи – и уйдёшь отсюда. А ещё лучше отдай.

Он наклонился вперёд и цыркнул слюной промеж зубами. Плевок улетел на тропинку.

Сердце в груди затрепетало, вторя возрастающей панике. Мечущийся в поисках спасения разум подсказал ей не очень надёжный, но всё-таки выход.

– Я… я, право, не понимаю, о чём вы говорите, – дрожащими губами пролепетала она, стараясь выглядеть напуганной, едва ли не до обморока. Варя прижала ладони к груди возле самой шеи. – Вы, вероятно, с кем-то меня перепутали.

Она часто заморгала, чтобы придать лицу выражение растерянной невинности. А сама приметила краем глаза лежащую в двух шагах толстую ветку. Интересно, успеет она до неё дотянуться, чтобы хоть немного защитить себя? Мужчина крупнее её и явно ловчее. Привык отстаивать своё слово в драке, если нужда возникнет. А раз живой, значит, победителем выходил всяко чаще, чем получал на орехи сам.

Но и она не такая уж кисейная барышня, как принято считать. Физической культуре в Смольном внимания уделяли достаточно, чтобы укреплять здоровье воспитанниц. А дома её всегда ждали младшие братья, с которыми наравне она переиграла во все игры, какие только было позволительно. Отлично бегала на коньках и проворно освоила модный английский бадминтон. Так что при всём своём изяществе не была совсем уж беспомощной.

Только бы дотянуться до той ветки быстрее, чем этот изувер настигнет её.

Варя сделала осторожный шажок назад, пятясь и вместе с тем стараясь приблизиться к заветной деревяшке.

Незнакомец шагнул за ней следом.

– Я уверена, вы меня с кем-то путаете, – чуть смелее вымолвила Воронцова. – Недаром говорят, что мы, смолянки, друг на дружку похожи из-за одинаковой казённой одежды и манер. А брошек у нас нет. Нам вообще украшения иметь не позволено. Разве что изредка серьги по праздникам, но и то самые простые. Только чтоб уши не зарастали.

Мужчина хмыкнул и повёл носом так, словно пытался скрыть усмешку. К добру ли это или к худу, Варя понять не успела. Её мысли занимала палка, а внимание – сам незнакомец.

Воронцова силилась подметить в нём каждую деталь облика, чтобы потом воссоздать его словесный портрет в разговоре с Германом Обуховым. Или полицмейстером, если потребуется. А ещё Варя пыталась понять, видела ли этого пугающего человека прежде. Вряд ли. Столь примечательный шрам она бы уж точно запомнила. И горничную он обманул, потому что утром на богослужении его определённо не было.

Когда разбойник с ножом открыл рот снова, его голос изменился.

– Ты мне зубы-то не заговаривай. – Он прищурил водянистые глаза. – Выбирай: или брошь, или ножом по горлу и в Неву. Да так, что вовек не сыщут.

В последнем Варя сильно сомневалась, но спорить не стала. Уж больно угрожающим сделался тон незнакомца.

– Считаю до трёх.

Он медленно провёл большим пальцем левой руки по лезвию, словно проверяя остроту. Воронцова же набрала в грудь воздуха, чтобы рвануть к заветной ветке.

Разбойник многозначительно протянул:

– Один…

Но «два» так и не произнёс. Вместо этого вскинул голову в напряжении и уставился на тропинку позади Вари.

– Сказала же барышня, ты перепутал её с кем-то, – раздался сердитый мужской голос.

Воронцова обрадовалось до головокружения, услышав знакомые нотки, которые прежде лишь раздражали её. Она обернулась.

Яков спускался по тропинке с холма стремительным шагом, почти бегом. Вид он имел весьма грозный: брови нахмурены, руки в карманах короткого поношенного пальто антрацитового цвета, словно там что-то есть, вроде ножа или даже пистолета. Всё те же блёклые ботинки и выцветший вишнёвый платок на шее. Те же чёрные кудри, придающие ему угрюмый, даже несколько цыганский облик.

На Варю он не взглянул. Прошёл мимо, оттеснив плечом, и встал промеж ней и незнакомцем со шрамом.

По растерянному лицу второго Воронцовой почудилось, что Якова он уже встречал прежде, но сегодня не ожидал увидеть никак.

– Нехорошо пугать миленьких благородных барышень своей гнусной рожей. Проваливай, пока цел, – лениво промолвил Яков и дёрнул правой рукой в кармане, чтобы достать что-то. А затем насмешливо добавил: – Считаю до трёх.

Сердце у Вари ушло в пятки.

Если эти двое схлестнутся, быть беде. Расстояние уж больно маленькое меж ними. Яков точно получит ножом. Хорошо, если успеет увернуться. А что, если сам выстрелит? И выстрел все услышат. И убьёт он этого разбойника наповал прямо на месте.

Ужас, охвативший Воронцову, был назойливым и неумолимым. От него каждая жилка в теле напряглась до дрожи. В женских романах такого не писали. В историях о приключениях – тоже. Но сейчас ни куража, ни отваги она не ощущала. Только отчётливый привкус речного воздуха на языке, который неприятно отдавал железом и гнилью.

Она выглянула из-за широкой спины Якова как раз в тот момент, когда незнакомец со шрамом развернулся и пошёл прочь по тропинке в сторону монастыря. Как он спрятал нож, Варя не разобрала, но быстро сообразила, что от человека с подобной реакцией не делась бы никуда.

Яков не двигался до тех пор, пока разбойник не скрылся из виду. Лишь тогда он позволил себе шумно вдохнуть и повернуться к Варе.

– Целы, Варвара Николаевна? – Яков окинул её цепким взглядом, а когда она отрывисто кивнула, хмуро промолвил: – Вечно вас тянет оказаться в самом неподходящем месте в наиболее неподходящее время.

– Вы удивитесь, насколько правы. – Варя вдруг поняла, что возразить ей нечего. Оттого на сердце сделалось до странного легко.

Пережитый страх схлынул, оставив за собой слабость и дрожь в коленках. Шатаясь, девушка побрела к той самой скамье, на которой её поджидали, чтобы с облегчением присесть.

– Mon Dieu! Вы знакомы с тем ужасным человеком? – спросила она Якова, который сел рядом без всяких дозволений и приглашений, но оставил меж ними достаточно пространства.

Юноша всё ещё поглядывал в том направлении, куда ушёл мужчина.

– В некотором роде, – нехотя ответил он. – Штык его прозвище. За то, что вроде бы рану на лице штыком в драке и заработал. На вопрос: «Откуда увечье?» – всегда одно отвечает: «Штык». Так кличка к нему и привязалась. Настоящего имени не знаю. – Яков вытащил левую руку из кармана и потёр подбородок, чуть потемневший от лёгкой щетины. Варе в этот миг он напомнил гончую, готовую ринуться вслед за лисой. – Он вроде как мошенник. Но на кого и как работает, не интересовался.

– Пренеприятный мужчина. – Варя непроизвольно передёрнула плечами, ощущая одновременно отвращение, усталость и шок. – Это хорошо, что у вас при себе пистолет и вы его прогнали. Спасибо вам.

– Что? – Яков медленно моргнул и повернулся к ней, позабыв о тропинке, которую созерцал гневным взглядом. – Как вы сказали?

– Спасибо…

– Нет. Я про пистолет.

Его губы медленно растянулись в хитрую улыбку, до неприличия широкую.

Яков вынул правую руку из кармана и показал ей потемневший портсигар, старый и крайне дешёвый на вид. Сплав помутнел и в углублениях покрылся чёрной патиной так, что в чеканном узоре едва читались цветы одуванчиков.

– Вы что, без оружия ходите?! – Варя не сумела скрыть возмущения.

Ей подумалось, что человек, не совсем чистый на руку, просто обязан иметь при себе хоть что-то для защиты собственной жизни.

Юноша тихо рассмеялся. Словно мысли её прочитал.

– У меня имеется отменный складной нож, но я оставил его дома. – Он склонился к ней, чтобы прошептать: – Согласитесь, странно заявиться в Смольный с ножом. Меня могли неверно понять.

Воронцова нахмурилась, едва уловила смысл слов.

– Так вы за мной следили?

Она вся подобралась, вмиг позабыв о том, что Яков только что спас её. Будто теперь он сам собирался напасть и потребовать «Красного кардинала».

– Скажем, я проходил мимо вашего института, когда заприметил Штыка, и решил за ним понаблюдать, – уклончиво ответил юноша. – Штык – вор и прощелыга, уж простите. Вблизи монастыря и вашего дивного учебного заведения ему делать нечего. Я сразу смекнул, что здесь что-то нечисто. Наблюдал за ним издали, но старался на глаза не попасться ни ему, ни местным монашенкам. Штык мог меня узнать столь же легко, как и я его. И узнал. Судя по его спешному побегу.

На последних словах лицо Якова помрачнело. Он запустил пядь в волосы и движением ото лба к затылку убрал упавшие на глаза пряди.

– И где же вы с ним прежде встречались, смею спросить? – Варя поднялась со скамьи, холодной и неуютно сырой.

Юноша глянул на неё снизу вверх с пристальным прищуром. Ни дать ни взять – мастерский шулер, который безошибочно понимает настроение человека и с лёгкостью отличает блеф от правды, потому что сам таков: склонен к аферам всякого рода.

– А вы, барышня, уже и не боитесь, будто вам не угрожали ножом каких-то пять минут назад.

Он упёрся ладонями в колени. Взгляд Вари невольно упал на его мозолистые руки. Кожа на костяшках была ссажена, но успела покрыться болячками. Подрался? Наверняка у себя в рюмочной.

– Извольте отвечать на вопрос.

– Изволю, пожалуй. – Яков медленно встал и снова оказался значительно выше Вари. Говорил он быстро и негромко, так, чтобы случайные свидетели их расслышать не могли. – Мы со Штыком пересекаемся во время кулачных боёв. Не глядите так, Варвара Николаевна. Я сам по-крупному никогда не дерусь, но ставки делаю. От лица тех высокопоставленных особ, кои хотят остаться неназванными, но до запретных развлечений азартны до жути.

Варя отвернулась к реке, не выдержав испытующего взгляда, от которого у неё мороз пробежал по коже.

– Кулачные бои? – Она незаметно сглотнула. – Такие, в которых люди умирают, получив неудачный удар, скажем, в висок?

– Именно, – с деланым равнодушием ответил Яков. – Оттого и незаконные. Но пользующиеся спросом, как изысканное кушанье, которое можно отведать лишь тайно. Своего рода закрытый клуб, куда посторонним просто так не попасть.

– И где же эти бои проходят?

– Ха! – воскликнул он так громко, что Воронцова вздрогнула и бросила на него через плечо короткий осуждающий взгляд. – Нет уж, барышня. Этого я сказать не могу. Но лучше я вам поведаю следующее: именно во время этих боёв я и получал через посыльных мальчишек записки от неизвестного нанимателя. А ещё видел, как одного из них Штык треплет за ухо за какую-то мелкую провинность. Потому предположу, что наш таинственный кукловод и сам те бои посещает с удовольствием достаточно часто, чтобы хорошенько присмотреться к окружающей публике.

– В тех записках были подробные указания о том, как совершить кражу? – Варя с сомнением приподняла брови.

– Вплоть до того, где раздобыть подходящую юнкерскую форму, как проникнуть в дом князя, дабы не вызвать подозрений, а ещё какой танец выучить и как отыскать среди смоляночек в белых платьицах ту самую, что придёт с голубым веером. Ей-то мне и было велено передать завёрнутую в платочек брошь, а после удалиться. – Яков улыбнулся ей дружелюбнее и теплее. – Откажитесь вы от танца, всё пропало бы. Я ведь только несчастный полонез и разучил пристойно. С остальными видами танцевания едва знаком.

– Я сразу поняла, что вы держитесь чересчур напряжённо.

Воронцова позволила себе лишь лёгкую ободряющую улыбку, хоть и ощутила в груди приятное тепло от того, что Яков выказал этим откровением мимолётное доверие. Сама она доверяла ему, что называется, с оглядкой. И не исключала возможности того, что Яков и Штык были заодно, чтобы выведать у неё, где на самом деле спрятан «Красный кардинал». Терять бдительность Варя не хотела ни под страхом смерти, ни под дюже ласковым влиянием обаятельного мошенника.

Она выудила из рукава записку, которую ей дала горничная, и протянула юноше.

– Вот. Взгляните, пожалуйста. Вам знаком почерк? Я из-за этого послания и явилась. Полагала, оно от вас.

Яков осторожно взял записку и развернул её. Нахмурился. Его губы беззвучно задвигались по мере того, как глаза скользили по строчкам. Затем он снова улыбнулся, но на сей раз словно смущался перед барышней своей невежественности, потому как сказал:

– Я так красиво писать не обучен. Начертание слов вроде как похоже на те записки с указаниями, которые я получал от посыльных. Но утверждать не возьмусь. Для меня все буквы с вензелями друг на дружку похожи.

Он возвратил записку Варе, словно стремился поскорее избавиться.

– Если те приказы и это послание действительно писал один человек, который всеми силами контролировал дело, но упустил вожжи в самый ответственный момент, это объясняет и появление Штыка, и даже подпись в записке. – Варя ткнула в букву «Я.» – Будто это и вправду вы меня вызываете на разговор, понимаете?

– Вроде того.

– Значит, – задумчиво протянула Воронцова и медленно пошла по тропинке в сторону института, а Яков направился за ней чёрной тенью, заложив за спину руки, – этот человек до сих пор за нами внимательно наблюдает. Более того, стремится как можно скорее спасти положение. И стремится сделать это тихо.

– Почему вы так решили?

– Ни я, ни вы, ни кто бы то ни было, кроме князя Куракина, пока в полицию не обратился. Выходит, шуму мы не хотим. И тот человек тоже. Только вот он уже понял, что брошь именно у меня, а мы ещё даже представлений не имеем, с кем столкнулись.

Она с досадой закусила нижнюю губу.

– А дайте-ка мне вашу записку, – вдруг попросил Яков, оживившись.

– Зачем? – Варя обернулась.

– Схожу завтра на бои. Покажу её мальчикам-посыльным. Расспрошу, кто ещё так пишет, если мне они имени своего нанимателя с ходу назвать не смогут. Они все малограмотные, но зрительная память у них блестящая. – Он подмигнул озорно и весело. – И думается мне, что за гривенник они и имя вспомнят, и адрес, и всех прочих господ, кому ещё подобные записочки разносили.

Они уже удалились от реки. Варе следовало возвращаться как можно скорее, поэтому она решила перейти прямо к делу:

– Отведите меня завтра на эти бои, Яков.

Воронцова остановилась и развернулась к юноше лицом. Тот выглядел озадаченным. Почесал в затылке. Усмехнулся, словно принял эти слова за каприз.

– Это не место для нежной барышни, знаете ли. Зачем вам туда?

– Позвольте уж мне самой решить, где моё место, – строже произнесла она. – Я желаю лично поговорить с теми посыльными. А ещё, быть может, смогу приметить кого знакомого из дворян. Вдруг это что-то прояснит.

Яков скрестил руки на груди. Выпрямился, не желая уступать.

– Ну уж нет, – категорично отрезал он. – Институтка там сразу в глаза бросится, уж простите. Да и не пустят вас в подобное место. А ежели сбежите по своей воле, выгонят с учёбы, чего доброго.

Но Варя уступать не собиралась. Более того, она уж всё для себя решила, едва Яков впервые упомянул про кулачные бои. Поэтому сдержанно и непреклонно ответила, умышленно копируя менторский тон Ирецкой:

– Вы обо мне не беспокойтесь. Я осознаю все риски и отлично понимаю, как уйти из института без риска быть раскрытой всеми возможными сторонами.

Глава 12

Место оказалось чудовищным. Ничто (даже чудесная погода) не могло этого исправить.

День выдался тёплым и относительно ясным для Петербурга. По пронзительной синеве небес вереницей тянулись редкие облака и падали за горизонт. Яркое солнце заставляло по-кошачьи жмуриться от удовольствия, пока его золотистые лучи ласкали кожу.

Но туда, куда Варю привёл Яков, казалось, солнце не проникало вовсе. В угрюмых лабиринтах узких улочек прятались похожие на котлы дворы безликих промышленных зданий. Здесь царили вечные сумерки. В просторном полуподвальном помещении одной из ткацких фабрик на окраине города и была устроена арена для кулачных боёв. Попасть сюда мог лишь тот, кто знал, куда и зачем направляется.

Кругом – склады, фабрики и мастерские. Череда непримечательных, однообразных зданий с чадящими трубами и горами ящиков во дворах, что громоздились всюду, покуда кипела работа. Окна многих разбиты или заколочены. Иные, напротив, блестели на солнце частой сетью мелких сот, словно гигантские ульи. А прочие закрашены изнутри белой краской так, чтобы свет немного проникал внутрь, но не создавал изнуряющей жары. Только в помещениях всё равно было душно и зачастую смрадно. Запахи производств мешались с духом конского пота. Здесь кипела своя, отличная от центра города жизнь с собственными правилами и законами. Порядочной девице захотелось бы уйти отсюда поскорее. И уж точно не приближаться к злачному подвалу, где проводились бои. Опрятная барышня тотчас бы бросилась в глаза среди местной публики. Но Воронцова всё предусмотрела.

Наряд она выбрала наиболее простой из всех своих светских платьев, только ещё закуталась сверху пропахшей нафталином шерстяной шалью, которую захватил для неё Яков. Где он взял эту тряпку, Варя даже спрашивать не хотела, дабы не поддаться приступу брезгливости. На шали не было дырок от моли, но выглядела она весьма худой и придавала девушке вид бедный, если не сказать, глубоко несчастный. Воронцова покрыла голову, перехлестнула концы полотна на груди и завязала сзади. Этакая тихая работница в небогатом доме. Нужно только прятать руки, чтобы не заметили, что кожа у неё вовсе не груба, как полагается у привыкшего к труду человека.

Особым театральным реквизитом в её образе стала корзина с пирожками, пустая наполовину и купленная по пути сюда. Продажа угощений должна была помочь Варе вписаться в толпу, будто она лишь зашедшая распродать выпечку торговка. Если не рассматривать пристально, ничего не заподозришь.

И всё же Яков бросал на неё косые взгляды всю дорогу от места их встречи до нужной двери.

Шли они рядом, но друг друга не касались даже локтями: словно вместе, а будто бы и врозь. Не понять наверняка. Он заложил руки в карманы и слегка сутулился, отчего чёрные волосы падали на лоб и глаза. Она же то и дело перекладывала с локтя на локоть накрытую чистым полотенцем корзину, словно та была тяжела.

– И всё-таки не могу унять любопытства. – Яков в очередной раз откинул чёлку со лба и, лукаво прищурившись, спросил: – Как вам удалось отпроситься из института?

Варя с ответом не спешила. Ей не хотелось слишком уж раскрываться перед человеком, которому она не смела доверять, поскольку знала о его преступных делах, а ещё свято верила в то, что карточные махинации, подпольные бои и заказные кражи – лишь малая толика его богатого послужного списка. Однако какая-то её часть хотела ему открыться хотя бы немного, чтобы заслужить встречное доверие с его стороны.

Что-то по-доброму тёплое замечала она в его мягких карих глазах, когда их взгляды невзначай встречались. Варе хотелось верить в искренность этой теплоты. Но подобное обаяние могло лишь служить Якову в угоду личным интересам. Об этом Воронцова не забывала.

Они посторонились в узком переулке, чтобы пропустить гружёную телегу, и Варя наконец осторожно ответила:

– Скажем, у меня есть знакомая учительница, с которой наши интересы совпадают. Она уговорила классную даму отпустить меня с ней в выходной день, чтобы вместе посетить магазин иностранной литературы и навестить мою преподавательницу японского языка.

Яков покосился на Варю с заметным недоумением. Его брови приподнялись, когда он уточнил:

– Не боитесь, что она вас выдаст в институте? Женщины могут строить из себя недосягаемый эталон благородства, а на деле с истовым рвением копят чужие секреты как средство для шантажа.

Варя усмехнулась. Она покачала головой, а сама подумала о том, что в нём сомневается куда сильнее, чем в Ниночке Петерсон.

– Напрасно смеётесь, Варвара Николаевна. – Юноша хмыкнул и кивком указал направление: – Нам туда. А с вашей учительницей всё же держитесь осмотрительнее. Особенно если она привыкла быть сама за себя. Женское общество зачастую куда коварнее, чем крупная преступная организация. Первых практически невозможно разоблачить.

Спорить Варя не стала. Лишь посчитала подобный совет не лишённым смысла, а заботу со стороны Якова приятной. Но всё же не упустила возможности пошутить.

– Благодарю вас, я всенепременно учту ваш совет, как очевидного знатока тонкостей женской психологии, – с хитрой улыбкой тихо отозвалась Воронцова.

Яков усмехнулся в ответ, покосившись на неё в очередной раз.

В чём-то он был прав, разумеется. Тут уж без шуток. Нина Адамовна была сиротой и бесприданницей. Она заботилась о себе сама. Всем видом демонстрировала надёжность и авторитет. Петерсон в тёмно-сером платье из драдедама выглядела суровой важной птицей. Она держалась гордо, совершенно по-учительски. Наверное, поэтому Ирецкая так легко уступила ей, когда та завела разговор о магазине иностранной литературы, где можно приобрести даже издания на японском, столь полезные для учебного прогресса Варвары Воронцовой.

Нина Адамовна подтвердила, что в прошлую поездку отметила интерес Вари к изучению японского, оттого хотела бы её поддержать, а заодно приобрести кое-что и для себя на немецком. А после похода в магазин они могли бы завезти домашние задания на квартиру Танаки-сама, чтобы Воронцова не отвлекалась на это на будущей неделе. И, возможно, выпить чаю на обратном пути в булочной, если погода позволит немного прогуляться. Всё это было сказано не моргнув и глазом. Ирецкая согласилась.

Ниночка, разумеется, не знала правды о цели поездки. Она думала, что Варя решила сбежать на очередное свидание с младшим Обуховым. Едва они сели в пролётку, Петерсон изменилась. Она развеселилась, а глаза загорелись восторгом, словно ей и вправду нравилось участвовать в подобных тайнах куда больше, чем строить из себя строгую учительницу.

Со смехом она сказала: «Если вы попадётесь, меня уволят с позором. Моё будущее в ваших руках».

Варя мысленно поклялась, что сделает всё, чтобы помочь Ниночке найти место получше. Но сейчас её беспокоило иное.

Пока они с Яковом шли по подсохшей грязной улице, Петерсон должна была посетить книжный магазин и приобрести любую литературу на японском для отвода глаз, а после дожидаться Варю в кафе неподалёку, попивая чай с эклерами.

У следующего поворота за угол Яков ловко придержал девушку за локоть, чтобы она не угодила под лошадь, а затем наклонился и шепнул:

– Будьте внимательнее. – Он кивнул на здание с коваными решётками ворот прямо перед ними. – Мы на месте. Следуйте за мной. Говорите поменьше и покороче. Избегайте речевых изысков. Ко мне обращайтесь попроще и зовите Яшей. Далеко не отходите. На вопросы старайтесь не отвечать. Если кто-то спросит, говорите, что вы – моя любовница.

Варя густо покраснела и широко распахнула глаза. Всю мимолётную симпатию сняло, как рукой. От возмущения сбилось дыхание.

– Tu réalises que c›est profondément insultant?[30] – выпалила она, не задумываясь о том, что вряд ли юноша владеет другими языками, кроме родного русского.

Яков лишь нахмурился, отчего лицо мгновенно приобрело жёсткое выражение.

– Не ругайтесь. Я всё равно не понимаю, – лениво ответил он, пока они проходили сквозь приоткрытые ворота. – Это было сказано не в обиду, а чтобы к вам никто не приставал. Девушки приличного склада сюда нечасто заходят. А те, что заходят… в общем, сами увидите.

Они обогнули здание и подошли к неприметной двери, возле которой на перевёрнутой бочке играли в домино двое мужиков. На Якова и его спутницу они едва взглянули, когда он коротко поприветствовал их. Мужчины стучали костяшками по днищу бочки так яростно, словно стремились проломить его. Для воскресного утра во дворе завода было шумно: внутри кто-то работал, отчётливо жужжали станки. Этот шум надёжно укрывал прочие звуки. Возможно, специально для отвода глаз.

Яков провёл Варю мимо «сторожей» и открыл перед ней дверь на тускло освещённую лестницу с крутыми вытертыми ступенями. Она вела в заветный подвал, откуда доносились голоса и гам.

При иных обстоятельствах ничто не заставило бы Воронцову спуститься.

В просторном помещении под фабрикой дух царил спёртый, волглый и смрадный. Пахло сырой плесенью, табачным дымом, перегаром и острым мужским потом, горьким и терпким, будто скипидар. Курили здесь много, оттого дым витал под потолком сумрачной пеленой, сквозь которую лился рассеянный свет редких электрических ламп. В призрачном дымном ореоле и предстала перед Варей арена подпольных боёв.

У самого потолка по левую сторону имелся ряд узких окошек, но все они были закрашены горчичного цвета краской. Свод подпирали толстые кирпичные колонны, с которых обсыпалась дрянная, землисто-серая штукатурка. Такая же штукатурка украшала бугристые стены, и местами из-под неё виднелся покрытый плесенью и белыми разводами высолов кирпич. На колоннах кое-где висели чадящие керосиновые лампы с жирным слоем нагара.

В залитом бетоном полу тут и там виднелись решётки стоков. В центре помещения круг из грязноватых опилок и стружки образовывал некое подобие ринга. Эти опилки растаскивались потом с ногами по всему подвалу. Горбатый мужичок в криво подпоясанной рубахе только что подсыпал свежих, а сметённые в сторону он теперь собирал совком и пересыпал в мешок. Из-за скудного освещения Варя не сразу сообразила, что темны эти опилки вовсе не от грязи, а от крови.

Она торопливо отвела глаза и невольно пробежала взглядом по узкому железному балкону, который тянулся под самым потолком и опоясывал подвал буквой «Г». На него можно было взойти по узкой ржавой лестнице с кривыми перилами или же попасть из дверей в дальнем конце помещения, но двери эти находились на уровне балкона. В нескольких местах этот балкон был завешен шторами из плотного сукна на манер театральной ложи, но находились ли там люди, Варя разобрать не смогла. Она только приметила троих мужчин, которые прогуливались наверху и созерцали помещение. Возможно, следили за порядком.

По углам подвала громоздились ящики и бочки. На некоторых сидели люди. Но больше всего народу собралось ближе к центру. Зрители – по большей части просто одетые мужчины – образовывали круг. Гвалт стоят такой, что несложно догадаться: только что завершился один бой и теперь готовился следующий.

Варя приметила нескольких мальчишек, сновавших промеж старшими. Дюжину мужчин в костюмах вполне приличного вида. А ещё пятерых девиц вида неприличного. Слишком густо накрашенные и ярко разодетые в блестящие платья, они громко смеялись и вызывающим поведением выдавали род своих занятий без зазрения совести. Одна из девиц была рябой, но зато прочие выглядели молодо и вполне привлекательно. Они явно присутствовали на боях не впервые.

Распутная красавица в розовом платье, что висела на локте у зрелого мужчины импозантной наружности, смерила Варю ледяным взглядом, едва та спустилась в подвал. Её взор, жёсткий, ревнивый и ядовитый, сбил Воронцову с толку настолько, что она запнулась на ровном месте.

Но шедший позади Яков догнал её как раз вовремя, чтобы приобнять одной рукой за плечи и наклониться к уху.

– Не глазейте на проституток, – шепнул он, улыбаясь так широко, словно это и вправду забавно. – Они обидчивы и не терпят возможных конкуренток.

Воронцова поспешно отвернулась. Она поудобнее перехватила корзину, а затем кивнула в сторону железной галереи над залом.

– Места для особо важных гостей, смею предположить? – негромко спросила Варя.

Яков проследил за её взглядом.

– Вы проницательны, сударыня, – не без удовольствия заметил он, продолжая улыбаться, пока вёл к толпе. – Вход туда через фабрику. Там отдельная дверь для тех, кто желает посмотреть бои, но предпочёл бы остаться незамеченным. – Он понизил голос и склонился ещё ниже, щекоча горячим дыханием щёку. – Эти люди носят громкие фамилии и делают наиболее высокие ставки на самые кровавые исходы.

Варя вздрогнула. А затем вздрогнула снова, потому что Яков клюнул её в висок коротким, сухим поцелуем, после чего отпустил.

Ей бы следовало разозлиться, но она смолчала, потому что распутница в розовом немедля потеряла к ней интерес, а две другие проститутки обменялись парой фраз, глядя в их сторону, да и разошлись по залу. Пришедшая с кавалером девушка, да ещё принёсшая с собой угощения на продажу, мало их интересовала.

Яков заметил кого-то в толпе и помахал рукой.

– Стойте тут. Я сейчас вернусь, – сказал он и ушёл быстрее, чем Варя успела возразить.

В это время через дверь в другом конце подвала вошли двое высоких, плечистых мужиков. У одного была всклокоченная борода цвета калёного ореха и громадные кулаки. У другого был сломан нос и отсутствовало одно ухо. Их поприветствовали радостными возгласами, из чего Варя сделала вывод, что явились новые бойцы.

Народ пришёл в возбуждение. Мимо забегали мальчишки. Двое молодых людей в серых фартуках двинулись по залу, собирая ставки и записывая их в журналы. В дальнем углу откупорили бочку с пивом и теперь наливали за деньги. Там же с корзин и лотков предлагали снедь, вроде выпечки, жареных семечек, сушёной рыбы и бутербродов с ветчиной сомнительного вида. За выпивкой и закуской немедля скопилась очередь.

– Почём пироги? – раздался хриплый голос за плечом.

Варя обернулась.

Перед ней стояли двое мужиков вида настолько пропитого, что их опухшие лица имели оттенок то ли сливовый, то ли сизый. От обоих разило.

Воронцова без запинки назвала цену. Не ту, к которой привыкла в ресторанах и буфетах, а чуть меньше, сколько велел говорить Яков.

Мужчины заворчали, однако же спорить не стали. Полезли в карманы, отсчитали копейки и расплатились. Варя вручила им по пирогу и отвлеклась на новых подошедших к ней покупателей.

Хлопала входная дверь. Мимо сновали люди. Подвал заполнялся зрителями всё быстрее. Смеялись проститутки, развлекая клиентов. Лысоватый толстяк в старомодном сюртуке громким голосом призывал делать ставки и расписывал достоинства бойцов. Варя признала в нём распорядителя.

К счастью, на неё саму никто внимания не обращал. Всех более привлекала корзина с пирогами – купить угощения, да и отойти побыстрее, чтоб встать на место получше, откуда будет видно бой. Воронцова и сама как бы невзначай двинулась вокруг ринга, как делали большинство торговцев, чтобы не стоять на месте. Словно бы невзначай, она поглядывала на лица зрителей, особенно на тех, кто был одет поприличнее и побогаче, но ни одного знакомого человека не заметила.

Когда корзина с пирогами опустела, а очередной покупатель ушёл ни с чем, Варя отыскала взглядом Якова.

Тот стоял чуть в стороне у колонны под коптящим керосиновым фонарём и не сводил с неё взгляда. Вид у него был напряжённый: руки скрещены на груди, брови нахмурены. На каждого покупателя он глядел с пристальным вниманием. Словно опасался, что кто-то напугает её или обидит. Воронцова успела смутиться прежде, чем заметила мальчика, который стоял подле Якова спиной к ней.

На вид ребёнку было не больше десяти лет. Щуплый, костлявый и чумазый, он опасливо оглянулся на Варю, едва она подошла к ним. Понял, что это всего лишь хорошенькая девушка. Вытер рукавом веснушчатый нос. А после протянул ладошку Якову со словами:

– Это всё, милсдарь. – Вся одежда на ребёнке была с чужого плеча, и вся была ему велика, включая съехавший на лоб картуз. – Ежели увижу его, скажу.

Яков вложил в грязную ладошку монетку и махнул мальчику, мол, может быть свободен. Дважды уговаривать не пришлось. Тот удрал, смешавшись с толпой.

Варя проводила мальчика взглядом.

– Это один из посыльных? – Она поправила сползающую с головы шаль и убрала под неё выглянувшие волосы.

– Угу, – хмыкнул Яков. Он говорил тихо и делал вид, что всё больше интересуется происходящим на ринге. – Я показал ему ту записку, которой Штык выманил вас. Почерка он не признал, потому как грамоте не обучен вовсе. А вот человека, который передавал записку мне, он запомнил.

Варя дёрнулась. Едва корзину не выронила.

– Кто же это? Не томите, умоляю, – оживилась она, и её голос непроизвольно взлетел выше.

Кто-то оглянулся на них.

Яков пружинисто оттолкнулся от столба, чтобы одной рукой привлечь девушку к себе в коротком объятии. Будто они ссорились, а теперь вдруг помирились.

– Один мелкий стряпчий. Давыдов его фамилия. То ли Степан Христофорыч, то ли Семён. Не помню имени, – произнёс он негромко и чуть в сторону, после чего отпустил замершую девушку. – У него контора где-то неподалёку, а над ней – квартира. Он здесь частый гость, ставки делает от души. Да и много чьи дела ведёт, у кого склады или производство в этом квартале.

Варя сглотнула, ощущая, как удушливый жар от внезапного прикосновения сменяется неприятным холодком.

– И мальчик уверен, что записка была именно от него? – шепнула она.

Яков медленно кивнул.

Он перевёл взгляд с девушки на ринг, где двое бойцов уже разделись до пояса. Их тела покрывали застарелые шрамы и свежие ссадины. Оба мужчины выглядели свирепо. Они раззадоривали друг друга бранными окриками и тем ещё сильнее веселили толпу, готовую поставить на этот бой всё больше с каждой минутой. Но Варя старалась не глядеть туда вовсе. Сама мысль о скорой расправе просто забавы ради заставляла нутро скручиваться в недобром предчувствии.

– Хорошо бы узнать поточнее адрес его конторы, – заметила Воронцова.

Яков не ответил, потому что к ним обратился проходивший мимо мужчина с пышными усами:

– Что, Яшка? Ставку не делаешь сегодня? – Его маслянистые глазки скользнули по Варе, и та невольно отвернулась, чтобы не встречаться с ним взглядами. – Не узнать тебя прям.

Яков хмыкнул.

– Неинтересно. Клим победит. Тут и ставить нечего.

Усатый усмехнулся, открывая широкую щербинку промеж жёлтыми зубами.

– Поспорим? – Он подбоченился. – Я за Ивана. У него удар, как у паровоза.

– Не сегодня.

– Боишься перед девкой опозориться, небось?

– Я сказал, не сегодня, – жёстче повторил Яков. А потом улыбнулся. – Готовь деньги на следующую неделю. Там уж будет на что посмотреть. Говорят, тот горняк из Екатеринбурга приедет, который голыми руками подковы разгибает.

– Да ну! – громко изумился усатый, вмиг позабыв о насмешках. – Заливаешь!

– Чтоб мне провалиться. Картавый вчера обмолвился в «Рюмочной».

– Пойду мужикам скажу. Вот это будет бой!

Усатый ушёл, смешавшись с толпой.

Варя перевела дух.

– Хорошо разбираетесь в этом варварском занятии? – пробормотала она, стараясь не смотреть на ринг вовсе, но невольно оглянулась через плечо, когда распорядитель объявил начало боя.

– С чего такой вывод? – Яков усмехнулся уголком губ и вскинул одну бровь.

– Вы уверены, что победит Клим. – Варя поморщилась, когда бородатый ударил второго кулаком в челюсть так, что у того брызнула кровавая слюна, но взгляда не отвела. – Кстати, который это?

Яков встал позади и склонился к ней так, чтобы и видеть бой, и шёпотом комментировать происходящее.

– Тот, у которого нос сломан.

– Он же едва на ногах стоит. – Воронцова прижала руку к шее промеж ключиц. – Этот Иван ему сейчас челюсть сломает.

– Иван устаёт быстро. Клим выносливее и крепче. Кроме того, Иван вчера пил много у нас и кричал, что победит. Гляньте, как у него руки дрожат, когда он их опускает. Из-за похмелья. Ещё немного, и…

Клим увернулся от очередного удара так ловко, что Иван полетел вперёд и едва не опрокинулся лицом в опилки. Толпа взревела. А Клим уже развернулся и, не замечая идущей изо рта крови, приложил противника ударом в плечо. Тот заорал, потому что сустав с влажным хрустом вылетел под неестественным углом.

– Что я сказал? – равнодушно заметил Яков.

Варя зажмурилась и отвернулась. Она невольно сделала несколько шагов в сторону, чтобы отойти подальше.

И задела корзиной прилично одетого мужчину, который с явным недовольством смерил её взглядом:

– Смотри, куда идёшь.

– Простите, – только и смогла вымолвить Варя, когда увидела его лицо.

Это был Баранов. Тот самый человек, который придирался к Герману Обухову в театре. Воронцова безошибочно узнала его ядовитую гримасу. К счастью, он Варю не признал. Более того, отшатнулся, как от прокажённой, и тут же позабыл о ней. Отвлёкся на бой.

Яков дёрнулся было за ним, но Варя его удержала, ухватив за локоть, а затем отвела к стене и быстрым шёпотом выдала:

– Это Александр Александрович Баранов. Я его встречала прежде. Знаю, что он с Обуховым в плохих отношениях, потому что тот разорил его металлургический завод. Теперь он занимается сахаром.

– Сахаром? – насмешливым эхом повторил Яков, глядя в спину Баранова, который всецело был поглощён происходящим на ринге. – А рожа такая, будто уксус самолично по бутылкам разливает.

Бой стал совсем уж яростным. Толпа кричала. Люди, толкаясь, сгрудились вокруг устланной опилками площадки плотнее. За шумом вряд ли кто-то мог их услышать, но всё же Варя говорила так, чтобы разобрал лишь Яков.

– Вы его прежде встречали здесь? – спросила она, а затем предположила: – Может, у него дела с этим стряпчим?

– Не берусь утверждать, потому как не уверен…

Юноша вдруг вытянулся и привстал на цыпочки, словно заметил кого-то среди зрителей. Его губы приоткрылись, а глаза, напротив, пристально сузились. Варя попыталась проследить за его взглядом, но так ничего и не разобрала за головами.

– Кто там? – не выдержала она и потянула Якова за рукав. – Отвечайте же. У меня от волнения сейчас голова закружится.

– От дыма, скорее уж, – невозмутимо ответил он, а затем наклонился и тише вымолвил: – Давыдов здесь. Собственной персоной. Смотрит бой.

– Где? – встрепенулась Варя, вытягивая шею.

– Не суетитесь. Он возле распорядителя. Кажется, ругаются. Наверное, хочет ставку отменить. Но после начала боя это запрещается делать.

– Не сводите с него глаз, – велела девушка, которой решительно ничего видно не было. – Если вздумает уйти, пойдём за ним. Посмотрим, куда пойдёт. Может, выясним адрес его конторы. Только не упустите его.

Яков смерил её негодующим взглядом.

– Барышня изволит приказывать холопу? – Он скрестил руки на груди и с вызовом подался к ней.

– Барышня платит, – сердито напомнила Воронцова.

– Весомый аргумент. Но могли бы солгать что-нибудь приятное, – скривился юноша.

– Ложь изо всех вреднейших есть порок[31]. Постараемся хотя бы друг другу лгать поменьше, если это возможно? – Она вздохнула и терпеливо напомнила: – Любезный Яков, мы здесь, потому что друг другу полезны. И потому что оба оказались в пренеприятной ситуации. Но, смею предположить, через этого стряпчего нам с вами будет легче всего выйти на настоящего виновника всех наших бед.

– Думаете, Давыдов не сам эту кашу заварил? – Яков вдруг сделался до невозможного серьёзным. Словно бы разгневанным.

– Сильно сомневаюсь, но не исключаю полностью. – Варя показала глазами в сторону Баранова. – Но хорошо бы понять, кто ещё с ним работает.

Яков только кивнул в ответ.

Они дождались окончания боя, которое случилось спустя пару минут. Иван рухнул в опилки, лишившись сознания из-за удара в висок. Началась неразбериха. К прочим запахам примешался острый, железистый запах крови. Кто-то кричал и возмущался. Кто-то ликовал. Невесть откуда взялся врач, но он никак не мог пробиться сквозь толпу к упавшему бойцу. Тот не двигался. Кто-то крикнул: «Убит!» – но прозвучало это не с испугом из-за возможно свершившейся трагедии, а с неким кровожадным восторгом, которого Воронцова понять не сумела. Воспользовавшись суматохой, Яков взял Варю за руку и поспешно вывел её на воздух.

Но едва они покинули душный подвал, он потянул Воронцову от дверей и дальше за ворота на улицу, где остановился на углу возле высокой тумбы с объявлениями. С этого места им было видно ворота. Яков утверждал, что другого выхода с территории фабрики нет.

Варя нервничала так, что принялась кусать губы. Впервые она поняла смысл этой вредной привычки, которая терзала Эмилию Драйер. Яков же, напротив, выглядел скучающим. Он забрал у Воронцовой пустую корзину и от нечего делать пытался вправить на место вылезшие в нескольких местах прутья. Мало кто обращал внимания на их вполне себе заурядную пару: небогато одетые юноша с девушкой посреди шумного, многолюдного города остановились поворковать о личном, покуда вокруг кипит жизнь, грохочут станки и дымят фабричные трубы. Ничего примечательного. К счастью.

Ждать пришлось недолго.

Вскоре сквозь ворота потянулись люди. Кто-то уходил группой, а кто-то – по одному. Вот выбежала ватага галдящих мальчишек. И, наконец, пружинистой походкой вышел мужчина лет сорока. Шёл он, чуть наклонившись вперёд и заложив руки за спину, и возмущённо бормотал под нос, недовольный тем, что ему не позволили отменить проигрышную ставку.

Это был невысокий человек с треугольным лицом и острым подбородком, на котором он любовно вырастил аккуратную эспаньолку. Эта эспаньолка вкупе с впалыми щеками придавала ему вид ещё более «треугольный» и надменный. Лицо его казалось слегка смуглым. Короткие пепельные волосы он расчёсывал на аккуратный пробор, а одет был в тёмно-зелёный костюм-тройку из шерсти отменного качества. Лакированные ботинки дополняли щегольской образ. Словно он шёл с Дворянского собрания, а вовсе не с подпольных кулачных боёв.

– Это он. Давыдов. – Яков повернулся к Варе, делая вид, что вовсе не смотрит в сторону фабрики. – Изволите следовать за ним?

– Разумеется, – уверенно заявила Воронцова и забрала у него корзину.

Они подождали, пока стряпчий удалится вверх по улице на приличное расстояние, и пошли за ним. Более всего Варя боялась, что мужчина оглянется и заметит их, но тот, огорчённый крупным проигрышем, не замечал вокруг ничего.

Давыдов двинулся от окраины к центру города, удалился от фабрик и складов и пошёл по извилистой улочке, нашпигованной мелкими мастерскими и магазинчиками. Людей здесь оказалось больше, и не потерять низкорослого стряпчего помог лишь высокий рост Якова, который не спускал с него глаз. Но в какой-то момент улица в очередной раз вильнула, и за углом обнаружился перекрёсток. Мимо прогрохотала конка, закрыв обзор. Стряпчий пропал из виду.

– Куда он делся? – Варя встревоженно заозиралась, но теперь все мужчины в костюмах казались ей одинаковыми.

Однако Яков глядел вовсе не на пересечение улиц перед ними. Он повернулся вполоборота к длинному серому дому, на углу которого они стояли, и кивком указал на вход справа.

Две ступени вели к свежевыкрашенной двойной двери, на которой висела табличка:

«Давыдовъ Самуилъ Хрiстофорович.

Юрiдическiя услуги»

Ниже шрифтом помельче значились приёмные часы. Ещё ниже – совсем неразборчиво – стоял краткий перечень оказываемых услуг. Сплошь стандартные хлопоты, какие за плату брал на себя каждый стряпчий.

Яков озадаченно почесал в затылке.

– Самуил, значит, – протянул он. – Что делать дальше будем, Варвара Николаевна? Прижмём его? Я могу подождать до темноты и собрать ребят. Нагрянем к нему. Он быстро расколется.

Но Воронцова решительно покачала головой.

– Никого мы прижимать не будем. И к нему не пойдём, чтобы не спугнуть.

Она медленно пошла вдоль дома, чтобы отойти подальше от двери конторы. Полезла в карман юбки и выудила маленькую записную книжку с привязанным к ней карандашиком. Прищурившись, отыскала взглядом номер дома. Потом начала писать короткое послание на французском.

Яков заглянул ей через плечо.

– Это письмо для Германа Обухова, – пояснила Варя, не отрываясь от работы. – Отнесите ему. Я вам на обороте напишу адрес. Только обязательно убедитесь, что отдаёте эту записку ему лично в руки. Скажите, вы от меня. Он всё поймёт.

Юноша нахмурился. Хмыкнул, выражая недовольство.

– Полагаете, я сам не управлюсь? – он спросил насмешливо, кривя губы в язвительной улыбке, но ей почудилась обида в голосе.

– Не нужно, прошу вас. Это несвоевременно. – Воронцова вырвала листок из записной книжки и разборчиво по-русски написала адрес, чтобы Яков мог разобрать без затруднений. – Герман Борисович сможет выяснить, кто из знакомых его отца ведёт дела с этим Давыдовым. Возможно, так нам удастся выйти на того, кто решил отомстить старшему Обухову. Сильно сомневаюсь, что за всем стоит сам Давыдов.

Она протянула бумажку Якову, но тот лишь скрестил руки на груди.

– Почему вы в этом столь уверены? – Он двинулся дальше по улице, и Варе пришлось засеменить следом за ним, чтобы не отстать.

– Потому что подобное преступление и с таким количеством вовлечённых лиц требует вложений, чтобы остаться незамеченным, – терпеливо пояснила она. – Вряд ли у стряпчего, который усердно трудится прямо возле промышленного квартала, да ещё и любит спускать деньги на подпольных боях, хватит на то средств. Герман Обухов может нам помочь. Особенно если выяснится, что Баранов неспроста обитает в тех же местах и работает с Давыдовым. Я была свидетельницей пренеприятнейшей сцены, когда Баранов прямо в театре вздумал цепляться к Герману Борисовичу на пустом месте. Если его неприязнь действительно столь сильна, он способен и на месть.

Яков сделал кислое лицо, но всё же забрал у Вари записку. Мельком глянул на адрес.

– Как пожелаете, я всё передам, – нехотя ответил он, а затем вдруг остановился, едва они свернули за угол. Его светло-карие глаза блеснули отчётливой тревогой, когда юноша повернулся к Варе и сказал, наклонившись к ней: – Вам нужно выпутываться из этого дела, Варвара Николаевна, и как можно скорее.

Варя отпрянула.

– Это ещё почему? – возмущённо вспыхнула она.

– Потому что подпольные бои, подкупленные стряпчие и нанятые для отмщения жулики опасны, – терпеливо пояснил Яков, оттесняя Варю ближе к стене в тень, чтобы они не мешали снующим прохожим. – Это не занятие для хорошенькой барышни. Хотя бы потому, что за вами послали Штыка, а он – тип премерзкий, как вы уже поняли.

Но Воронцова сердито ткнула его указательным пальцем в грудь и, не допуская возражений, отчеканила:

– Позвольте мне самой решать, что для меня занятие, а что – нет. Поверьте, я могу за себя постоять. – Её щёки вспыхнули от негодования и смущения.

Яков ответил ей обаятельной улыбкой и укоризненно покачал головой.

– Désagréable[32], – буркнула Воронцова и, смягчившись, добавила: – Я постараюсь быть очень осторожной и не совершать глупостей, а вы… – она со вздохом прикрыла глаза. – Этого нет в записке, поэтому, пожалуйста, передайте Герману Борисовичу на словах, что я иду на бал-маскарад в Михайловском замке восемнадцатого сентября вместе с подругами. Если ему удастся что-то выяснить, пусть приходит. Уверена, он найдёт способ достать приглашение. Передайте ему, что я буду ждать новостей.

Яков спрятал записку в карман. Кивнул. Его адамово яблоко дёрнулось. А когда юноша снова заговорил, голос изменился, сделавшись жёстче:

– Передам. – Он забрал у Вари пустую корзину. – Нам лучше разделиться. Ступайте. Поймайте пролётку и езжайте к вашей учительнице. Она наверняка беспокоится. Хотите, задержусь и поищу для вас экипаж?

Но Варя уходить не торопилась. Она опасливо оглянулась через плечо, а потом взволнованно спросила, покусывая нижнюю губу:

– Скажите, тот боец, который упал без чувств… Иван… он… – Она тяжело сглотнула. – Мёртв?

Яков с нарочитым безразличием пожал плечами.

– Скорее всего.

Воронцова подавила острое желание перекреститься прямо посреди улицы.

– Вы правы. Это куда опаснее, чем я предполагала. Большие деньги влекут за собой большие связи и наиболее страшные преступления. Настолько огромные, что простой человек порой не видит их настоящего масштаба. Да и не ждёт подобных низостей от сильных мира сего вовсе, считая аристократов за людей исключительно благородных. Но в свете ничего совершенного нет[33]. Увы.

Яков выслушал её горячую, отчаянную тираду с непроницаемым выражением лица, будто не заметил ни воспалённого румянца на щеках, ни взволнованного блеска в очах. А едва она умолкла, коротко раскланялся и сказал:

– Не тратьте время на меня. Я всё это превосходно понимаю. А вам следует поторопиться. Прощайте, Варвара Николаевна.

И ушёл. Смешался с безликой толпой на улице.

Варя же направилась в другую сторону в поисках пролётки. Но вместо экипажа наткнулась на группу из семи мальчишек. Это были те самые чумазые ребятишки, которые вертелись в толпе во время кулачного боя. Теперь они делили посыпанную сахаром булку. Веснушчатому мальчугану, который общался с Яковом, достался самый маленький кусочек.

– Милостивые государи, вы не поможете даме? – позвала их на ходу Варя.

Дети, опасливо переглядываясь, приблизились.

Воронцова достала из кармана вырученные от продажи пирожков деньги. При виде монет детские глаза заблестели.

– Я вам дам денежки, а вы мне за это поможете найти экипаж…

Мальчики, не дав ей договорить, принялись толкаться и голосить, благодаря и вымаливая побольше.

– Тише вы! – строго шикнула Варя и скомандовала так же чётко, как порой командовала младшими братьями, когда те шалили: – В рядок встать. Ладошки раскрыть. Ну! Живее!

Дети послушно заторопились выполнить приказ, не веря своему везению. Варя вложила в грязные ручки монетки, стараясь раздавать одинаково. Но о поисках экипажа ребятишки забыли моментально. Вместо этого, едва закончились деньги, они снова обступили девушку и принялись клянчить ещё.

Растеряться или ответить хоть что-то Воронцова не успела, потому как до неё донёсся густой мужской голос:

– Варвара Николаевна! Глазам не верю! Каждая наша встреча удивительнее предыдущей!

Варя вздрогнула и обернулась. К ней шёл, неловко прихрамывая и опираясь на резную черепаховую трость, Павел Ильич Зимницкий – тот самый отцовский сослуживец и друг, с которым они столкнулись в театре недавно. Полноватый и комично неуклюжий, сейчас он выглядел озадаченным. Одет он был в светский воскресный костюм в мелкую серую клетку, который прекрасно подходил по погоде и превосходно гармонировал с английской шляпой-котелком. При ходьбе его густые седые бакенбарды смешно топорщились.

– Ваше превосходительство, – Воронцова растерянно опустилась в реверансе.

Встретить знакомых она никак не ожидала. Особенно друзей семьи. Это оказалось ужасно несвоевременным.

– А ну, паршивцы, брысь! – На ходу Зимницкий властно махнул тростью, и мальчишки бросились наутёк. Со страху даже забыли поблагодарить Варю.

Впрочем, той было не до благодарностей.

– Вы какими судьбами здесь? – поравнявшись с ней, Павел Ильич нахмурился и окинул её негодующим взглядом. – Да ещё в подобном виде?

– Я…

Варя замялась. В мыслях промелькнул образ Якова. Она невольно бросила взгляд в ту сторону, куда тот ушёл. Счастье, что он уже давно скрылся. Зимницкий не мог его видеть. Иначе вопросов возникло бы намного больше.

Павел Ильич сердито причмокнул губами и стукнул тростью о мостовую.

– Знает ли ваш батюшка о том, где вы бродите в одиночестве? Почему без сопровождения? И как вообще институт допустил? Что за дыра, а не учебное заведение! – С каждой фразой он краснел и распалялся всё сильнее. – Вопиюще непозволительный скандал! Я немедля сообщу почтенному Николаю Михайловичу!

Варе следовало испугаться, расплакаться, решив, что с жизнью и честью её покончено навсегда, а семья теперь не оберётся пересудов. Однако реакция девушки оказалась совершенно иной.

Она… засмеялась.

Звук её беззаботного девичьего смеха, мелодичного и очаровательного, заставил Зимницкого оторопело замереть с открытым ртом.

– Mon Dieu! Ваше превосходительство, – отсмеявшись, невозмутимо произнесла Варя. – Вы всё неправильно поняли. Наказывать меня не за что, потому как я никуда не сбегала.

Она приблизилась к нему и сказала вкрадчивым голосом, каким обычно раскрывают самые сокровенные тайны:

– Я подаю милостыню нуждающимся. Каждое воскресенье хожу к храмам, в приюты для сирот или же вот так прогуливаюсь по улочкам, чтобы дать монетку на хлеб беспризорным деткам, которые дичатся храмов и не состоят в приютах, а то и вовсе боятся оказаться в них. А так я могу хотя бы немного помочь им. Даже спасти от голодной смерти.

Зимницкий часто заморгал. Смысл её слов доходил до него очень медленно.

– Но как же…

– Это часть волонтёрской работы, – Варя показала на своё платье и расправила завязанную внахлёст на груди шаль. – А наряд помогает мне не привлекать внимания, потому что, как вы правильно заметили, дворянке в одиночестве лучше не разгуливать. Но на простую горожанку не смотрит никто, уж поверьте. Да и дети меня не пугаются.

– Дети, – Павел Ильич фыркнул. – Ходили бы, как все, по сиротским приютам, а не шатались по улицам.

Воронцова пожала плечами.

– В сиротский приют есть кому пойти, а вот к таким малышам на улице люди побогаче относятся с нескрываемой брезгливостью, – невозмутимо возразила она и затем добавила: – Но вас я не виню, Павел Ильич. Это дело сугубо личное. Мне вот доставляет радость хоть немного помочь тем, кому мало кто помочь вовсе подумает.

Зимницкий усмехнулся.

– Занятная вы девушка, Варвара Николаевна, – его тон заметно смягчился, да и хмурая морщинка промеж бровей пропала. – Прямо-таки вижу в вас вашу матушку, Капитолину Аркадьевну. Да и от папеньки предостаточно имеется, – он хмыкнул и махнул рукой. – Ладно уж. Воля ваша, кому и как подавать. Но позвольте хотя бы проводить вас.

– Разве что только до пролётки. – Варя лучезарно улыбнулась. – Я тороплюсь. Пора возвращаться к остальным.

Зимницкий подал ей руку крендельком, точно юный кавалер своей даме, и весьма повеселел, когда Варя взяла его под локоть.

Вместе они двинулись по улочке, но шаг их был неспешным, скорее прогулочным.

Варя мысленно перевела дух, когда он заговорил о том, сколь сильно удивился, заметив её. Она ведь изумилась ничуть не меньше. Павел Ильич явился, к счастью, не от конторы стряпчего и не с улицы, которая вела в сторону фабрики, где проходили кулачные бои, но всё же Воронцова не смогла побороть искушения и осторожно поинтересовалась:

– А вы, ваше превосходительство, отчего в воскресенье не отдыхаете дома? Да ещё ходите один, без слуги.

Неуютное предчувствие, что шевельнулось в груди, пропало, когда Павел Ильич досадливо ответил:

– А в мой склад сегодня ночью залезли воры. Он тут неподалёку. Ходил с приставами общаться. Дело заводить не станут. Ничего ценного не взяли. Успели только вскрыть замок, да пёс наш, Гектор, проснулся и лай поднял. Сторожа разбудил. Тот засвистел в свисток. И воры убежали.

– Молодец ваш Гектор, – Варя похлопала Зимницкого по руке. – Наградите его непременно. Мяса купите.

Павел Ильич засмеялся добродушно и весело. Тем самым смехом, какой она помнила в детстве.

– Собака – лучший друг, что уж сомневаться? Вернее и надёжнее многих людей, Варвара Николаевна. Собака придёт на выручку без страха там, где всякий человек побоится. Вот окончите институт и заведите собаку обязательно. Или я вам подарю. Хотите? Я хорошего вам пса выберу, воспитанного.

Варя подарила старику ласковую улыбку в ответ на его задорный, блестящий взгляд.

– Обещаю подумать, Павел Ильич. – Она отпустила его и махнула рукой, приметив на дороге впереди пустую пролётку. – А вот и экипаж.

– Я мог бы отвезти вас на своём. – Кажется, Зимницкий расстроился. Беседа с Варей его явно развлекла. – Он здесь, за углом. Не желаете составить старику компанию?

– Благодарю вас, но в другой раз. Была очень рада этой внезапной встрече. Будто снова оказалась в тех днях, когда вы гостили у нас подолгу. Дивное время было. Мне его порой не хватает. – Воронцова изобразила грациозный реверанс. – Au revoir[34].

– Au revoir, mon ange[35], – отозвался Зимницкий и подал девушке руку, чтобы помочь ей сесть в экипаж.

Варя не спросила более ни о чём. Даже не справилась, собирается ли он рассказать её отцу об этой встрече. Словно ей дела не было никакого, потому что она и вправду ничего страшного не совершила: просто подавала бедным детям на улице.

Но сердце трепетало в груди как безумное. Страх смешался с прочими переживаниями и отзывался ноющей болью под левой рукой.

Едва они отъехали подальше, как её зубы застучали, а ладони вспотели. Варя сплела дрожащие пальцы и закрыла глаза. Принялась читать про себя молитву, чтобы немного успокоиться.

Нина Адамовна ожидала её в нетерпении со стопкой купленных новеньких книг на японском и немецком языках. Петерсон жаждала увидеть счастливую девушку, преисполненную романтических переживаний, а вовсе не ту, на глазах у которой, кажется, убили человека во время подпольного кулачного боя. Ниночка желала радостных новостей. Таких, какие стоили отчаянной эскапады и прочих рисков.

Варе стоило огромных усилий взять себя в руки и с художественной точностью отобразить на лице выражение безмятежного счастья.

Глава 13

Варя сдержала данное Якову слово. Она сидела ниже травы и тише воды всю неделю. Вела себя кротко и послушно. Внимания лишнего не привлекала. Ждала, что получит посреди недели от маменьки записку о своей вылазке в город, но её всё не было. Выходит, либо Зимницкий не счёл нужным доносить на неё родителям, либо матушка желала отругать её при личной встрече. Но если бы узнал отец, он уже примчался бы самолично выяснять причину, по которой институт подобное вовсе допустил. Оставалось надеяться на лучшее.

Воронцова ждала бала в пятницу в надежде встретить там Германа Борисовича и узнать новости. А пока посвятила дни учёбе, что особого труда не составило. Забот хватало.

Всякого рода праздность в Смольном осуждалась. Будто бы даже считалась за непростительный грех. Варя давно привыкла и к распорядку дня, и ко всем требованиям внутри института.

Любое время воспринималось как подходящее для труда и обучения. К примеру, чтобы лучше усвоить иностранные языки, смолянки с самого поступления один день говорили по-французски, а другой – по-немецки. Лишь к старшим классам, когда практики хватало с лихвой, девушкам давали поблажки для работы над их повседневной светской речью на всех языках, включая родной. А на занятиях рукоделием одна из девушек всегда читала вслух книгу на французском или немецком, пока её подруги трудились.

К самому же рукоделию относились не как к приличествующему дамам досугу, но как к получению навыков, необходимых для ухода за собой и обладания некоторыми умениями для заработка. К выпуску девушки были способны пристойно шить, штопать, владели разными видами вышивки, умели изготавливать искусственные цветы и даже приобщались к более изящным искусствам, вроде шитья золотой нитью и плетения кружева. Приглашённые портнихи учили девушек шить не хуже себя самих, и к последнему году в институте смолянки имели небольшое приданое, набор собственных выкроек, а ещё деньги, вырученные с продаж их рукоделий и прочих художеств. Для некоторых подобные умения играли важную роль для выживания и поиска работы, особенно среди мещанок.

Сама же Варя более всего любила вязать чулки, находя это занятие не только успокаивающим, но и полезным. Чулки можно было носить самой, дарить, отправлять в приюты, продавать. А к частым шуткам подруг о том, что Воронцова завела сороконожку и тайно прячет её под кроватью, Варя относилась снисходительно.

Вставали девушки рано, в шесть утра каждый день. Нагрузки хватало. Усиленный умственный труд в старших классах доходил порой до десяти часов в сутки. Но Воронцова справлялась. Оттого начальство и давало ей небольшие поблажки в виде возможности осваивать японский вне институтских стен, пока она успевала по остальным дисциплинам.

При хорошей погоде много гуляли и занимались гимнастикой на воздухе. Учителя твердили, что это исключительно полезно для растущих юных организмов, а об их здоровье они радеют всей душой. Из-за повышенных нагрузок, умственных и физических, меню составляли особенно питательное. Стол в Смольном готовили из свежих продуктов. Он был относительно разнообразен, но прост и грубоват, как считали большинство смолянок. Находились и избалованные девицы, которые жаловались по каждому поводу: от ранних подъёмов и казённых платьев до пирогов с рыбой и супов со свежей петрушкой в них. Одних удавалось приструнить классным дамам, к другим приходилось проявлять терпение и снисхождение, потому что те легко впадали в нервозность.

Варя охотно ела почти всё, кроме разве что квашеной капусты, от которой у неё всегда неприятно урчало в животе. Порой покупала пироги в платном буфете, а иногда вместе с подругами посылала служанок тайком в лавку за лакомствами. «Кусочками», как звали их девушки. Служанки приносили для них медовые пряники, леденцы, пирожные, колбасу, а зимой – замороженные яблочки, которые особенно вкусны были с горячим чаем. Младшие девочки и вовсе любили утащить из столовой хлеб, тайком подсушить на печке и съесть с солью. Варя и сама так частенько делала в детстве. Не столько от голода, сколько от желания сделать нечто непозволительное.

Теперь ей чудилось, что из этого мелкого неповиновения и выросло у неё желание поступать наперекор, руководствуясь лишь собственными умозаключениями, но при этом оставаться гармоничной частью институтской среды. Своего маленького мира, границы которого ей в одночасье показались тесными.

Дни после посещения подпольного кулачного боя виделись Воронцовой неправдоподобно тихими. Где-то совсем рядом за деньги дрались и умирали люди, голодали дети и совершались преступления разного рода, а она, как и прежде, пила чай с булкой, завтракала, обедала, а в восемь снова пила чай с булкой за ужином. Но теперь и режим, и весь её внутренний маленький бунт казались Варе не более чем глупой блажью. Привычный ход вещей вдруг сделался тесным, а прежние желания – бессмысленными.

Центром мира стала маленькая брошка в виде красной птички. Она пугала, очаровывала и вызывала отвращение одновременно.

Всё больше времени Варя проводила подле Эмилии Драйер, которая оставалась расстроенной из-за долгов отца. Она даже ввела девушку в их дружеский кружок так, чтобы Марина Быстрова перестала ревновать. В маленькой компании Мариночка охотно оставалась ярким, шумным центром. Сёстры Шагаровы поддерживали их общую сестринскую атмосферу. Варя старалась держаться непринуждённо. И постепенно Эмилия обвыклась и начала улыбаться чаще. Даже сама подсаживалась к ним во время выполнения домашних заданий или работы над рукоделиями.

Её прежние подружки, Малавина, Заревич и Голицына, кажется, мало обращали внимание на пропажу из их общества Эмилии. Теперь им не приходилось терпеть её нервозность и печальный вид, а на уроках всё равно все собирались вместе. Так что особой разницы для них не случилось.

Перед сном в дортуарах разговаривать не полагалось, однако же это правило мало кого останавливало. Особенно сейчас, когда близился бал-маскарад. Подобные развлечения дозволялись разве что на Крещение или Рождество, но в этом году осень оказалась яркой на светские события.

Каждый вечер девушки обсуждали наряды и взволнованно предвкушали пятничный выезд. Они шептались в темноте, пока не уснут. Или пока не заглянет с проверкой классная дама. Но в среду разговоры свернули в неожиданное русло.

– Жаль, что Лиза Бельская не сможет к нам присоединиться, – с грустью заметила Венера Голицына. Княжна тихо сидела на постели и почти не принимала участия в беседе, но вдруг вспомнила об однокласснице, которая отсутствовала в институте с лета. – Она бы блистала на балу, без сомнений. – Венера Михайловна печально вздохнула и принялась меланхолично накручивать на пальчик блестящий русый локон. – И Оленька Сумарокова тоже. И остальные наши девочки, земля им пухом.

В дортуаре воцарилась тишина. Такая пронзительная, что стало слышно, как кашляет во дворе под окнами сторож во время обхода.

Заревич торопливо осенила себя крестным знамением и пылко прошептала, округлив и без того большие карие глаза навыкате:

– Господь с вами, душенька. Вы так говорите, словно Лизонька тоже преставилась.

– Может, и так, – княжна Голицына жеманно повела плечиком. – Кто же нам правду скажет? Вы посмотрите, сколько ужасов случилось летом[36]. На месте Елизаветы любая бы либо сбежала, либо в реку с обрыва кинулась.

По тёмной спальне прошлись перешёптывания. Этот шёпот, как холодный ветерок на погосте, заставил волосы на голых руках шевелиться. Свет давно погасили, полагалось спать, а не говорить о погибших подругах и прочих кошмарах. Любые скандальные истории старались замять как можно скорее, дабы не чернить доброе имя института и его покровителей. Недавняя трагедия исключением не была.

– Мы вообще их не вспоминаем. – Венера Михайловна обняла подушку. – Живём дальше, словно их и не было. Думаете, это справедливо?

– Не принято тревожить покойников напрасно, – проворчала Евдокия Аркадьевна. – Так батюшка у нас в имении говорит.

Кто-то согласился. Кто-то запричитал в ответ, что, мол, всякие трагедии случались. И самоубийства бывали. И побеги. Зачем же о дурном говорить, когда такое настроение хорошее перед балом?

– Бельская-то не покойница вовсе, – возразила Варя, принимая сторону княжны Голицыной.

– Просто от нас её забрали, – согласилась Наденька Шагарова.

– И нас заберут, если не перестанем, – сердито шикнула её старшая сестра. – Лизе после пережитого покой нужен, а в этих стенах она, бедняжка, чего доброго, рассудка лишится. Всякое будет мерещиться.

– Или не померещится, а взаправду явится к ней одна из подруг.

Все девушки одновременно воззрились на Мариночку Быстрову.

– Пустое говоришь, – отмахнулась Малавина.

– Вовсе нет, – возмутилась Марина Ивановна и села в кровати повыше. – Все знают, что в казённых домах привидений более всего и водится. А тут если и умирали, то сплошь девочки да женщины.

Наденька ойкнула и мышкой юркнула на постель к сестре, да так быстро, что босые ноги едва коснулись пола. Эмилия Карловна же, сидевшая тише всех, повыше натянула одеяло. Так, что одни перепуганные глаза и виднелись.

Варе и самой сделалось не по себе. В привидений она верила не особо, но и не отрицала их существования, поскольку считала, что разум человеческий ещё слишком многого не постиг о мире.

– Незачем нашим новопреставленным подругам привидениями бродить по институту и являться в кошмарах другим девушкам и учителям, – заметила вслух Воронцова, стараясь говорить как можно увереннее.

– Ну не скажите, голубушка. – Марина Быстрова вдруг заметно развеселилась, словно разговоры о потусторонних вещах до страсти развлекали её. – Будь я покойницей, первым делом направилась бы тёмной ноченькой, как эта, к Ермолаеву в гости и кошмарила бы до первых петухов за все наши страдания над его предметом.

Некоторые девочки захихикали, пряча лица в подушках, чтоб не было слышно в коридоре.

– Зря смеётесь над подобными вещами, Марина Ивановна. – София Заревич вновь суеверно перекрестилась. – Между прочим, бабка моя всякое рассказывала.

– К примеру что? – Быстрова наморщила носик.

– Что призраки женщин обычно самые мстительные и наиболее привязанные к месту, где умерли, или к вещам, какие им дороги были, – со знанием дела сообщила Заревич. – Про даму в белом все слышали наверняка? Так ею любая покойница может стать. Та, что сама детей своих убила, а потом утопилась. Что убита была во сне. Или над которой надругались до смерти.

Комната вновь наполнилась охами и причитаниями.

– Полно вам, девочки, – поморщилась Додо, демонстративно ложась на бок и отворачиваясь к стене. – Лучше темы для разговоров не нашли? Спать давайте, пока не наказали.

Но впечатлительных, склонных к мистическим фантазиям девиц было уже не унять. Они оживились, раззадоренные собственными страхами перед темнотой и неизведанным. Дортуар наполнился шепотками, которые звучали страшнее самих историй.

– Няня рассказывала про то, как один муж по пьяни жену топором зарубил, а она ему каждую ночь потом являлась. Просто стояла и глядела на него. А поутру подле себя он находил топор, куда бы ни положил его. Где бы ни закрыл на замок. Даже с моста в реку выбросил, а на следующий день топор подле него опять очутился, мокрый и в тине. Тот мужик не выдержал, и на ленте жены своей и повесился.

– А у нас на дачах на Купалу никто к реке не ходит. Говорят, там утопленницы гуляют.

– В Петербурге много привидений. Слышала, есть медиумы, которые с ними знакомят людей за деньги. Некоторые призраки сами таких медиумов ищут, чтоб помощи попросить.

– На Мойке часто видят девицу в белом платье по ночам. Только она ни с кем не говорит. Просто по набережной прогуливается в одном и том же месте.

– Дядюшка рассказывал, как перед самой Русско-турецкой войной он с другими волонтёрами в Болгарию поехал. И будто привязалась к ним одна женщина по пути. По ночам приходила и всё воды для сына просила. Они её поили и с собой давали. А однажды она их разбудила, потому что башибузуки совсем близко подошли. Так их и спасла, а сама пропала. Наутро они к разорённой деревне вышли. Там турки никого не пощадили. Дома какие пожгли, а какие заколотили намертво. Волонтёры стали искать, может, выжил кто. И в одном заколоченном доме нашли замурованную женщину с ребёнком. Они от жажды и голода умерли. Дядя сказал, это та женщина и была, что к ним являлась.

Последнюю историю тонким голоском поведала Эмилия Драйер. А потом беззвучно заплакала, как плачет утомлённый, отчаявшийся человек. Все решили, она это от чувств. Некоторые тоже пустили слезу от жалости. Но Варя знала, что дело вовсе не в мученической смерти невинных людей, а в личных терзаниях. В страхе, который не находил выхода.

Воронцова молча встала и пошла к Эмилии, чтобы сесть на краешек её кровати и обнять подругу. Та прижалась к её плечу. Задрожала.

Варя погладила её по спине, зашептала успокаивающие слова. Она хотела бы помочь Драйер поскорее разобраться со всеми её тяготами, но не могла.

– Все знают о том, какие зверства творили турки против христиан. Сколько жестокости было. Сколько крови пролито и невинных жизней загублено из одной лишь религиозной неприязни, – наконец сказала она. – Я вас умоляю, дамы, закроем уже эту чудовищную тему и ляжем спать, покуда нас не замучили кошмары о привидениях и башибузуках. Ça suffit pour aujourd’hui[37].

– Уж лучше бы про наряды говорили, – пробормотала со своего места Малавина. Она дёрнула ногой, и бледная, нескладно большая ступня, как у мужчины, на миг показалась из-под одеяла, которое та старалась расправить поудобнее. – Головы глупостями забиты. Сами не спят и другим мешают. Только настроение испортили.

Спорить с ней никто не стал. Притихшие девушки разбрелись по кроватям.

Варя и сама возвратилась на своё далеко не царское ложе. Улеглась. Закрыла глаза.

Но сон никак не шёл. Его вытесняли разрозненные, неуютные мысли. Воронцова поймала себя на том, что ей снова передалась нервозность Эмилии. Будь она менее крепкой духом, сама бы наверняка расплакалась. Болезненное предчувствие неминуемой беды теснило грудь. Были тому виной страшные разговоры о покойницах и привидениях или же поиски виновника в истории с брошью, Варя понять не могла. Состояние смятения не давало уснуть.

Прочие воспитанницы завозились в постелях, укладываясь. Заскрипели кровати. Кто-то тихонько высморкался. Затем наступила тишина. Дортуар погрузился в оцепенение, и совсем скоро раздалось негромкое сопение. Но Воронцова по-прежнему лежала без сна, даже когда в дортуар заглянула Ирецкая, чтобы проведать воспитанниц перед тем, как самой пойти отдыхать.

Марья Андреевна едва слышно прошла до середины комнаты, а затем столь же бесшумно удалилась. Дверь в дортуар она закрыла неплотно. Оставила небольшую щель. Быть может, чтобы в спальню был приток воздуха. Но вскоре и её лёгкие шаги затихли в коридоре.

Варя украдкой вздохнула. Перевернулась на спину. Подняла глаза к потолку, утопавшему в сером сумраке.

Чтобы чем-то занять голову, она представила себе бал у князя Куракина и всех, кого смогла припомнить на нём, включая Якова. Затем принялась мысленно перечислять тех состоятельных господ, кто имел хоть какой-то мотив для того, чтобы подставить Обухова и очернить его доброе имя. Конечно, в деле мог быть замешан и некто небогатый, вроде стряпчего Давыдова или не получившего достаточные средства студента на грани голодной смерти. Но Варя сильно сомневалась в том, что старший Обухов мог показать себя столь уж скупым меценатом, а его протеже продемонстрировать подобную неблагодарность.

Первым подозреваемым в её списке оставался сам князь Куракин, который вдруг вспомнил старые обиды. К примеру, ту историю с дуэлью. А быть может, и вовсе Обухов и Куракин не сошлись в политических взглядах на публике, и князь решил сыграть на памятной броши как на причине, с которой был хорошо знаком. Но подобное казалось Воронцовой поводом слишком уж мелочным. Куракин не стал донимать расспросами ни дочь, ни прочих смолянок, но, будь он замешан самолично, должен был понять, что «Красный кардинал» у кого-то из них.

– Не он, – беззвучно шевельнула губами Варя и легла на левый бок.

Отец Эмилии. Драйер Карл Эдуардович. Отставной коллежский асессор и большой любитель жить не по средствам. Он сильно в долгах. Занимал у Обухова, а привычки отдавать не имел.

Мог ли он затеять столь сложную аферу ради того, чтобы устранить крупного кредитора?

Вряд ли. Во-первых, Карл Драйер не настолько дальновиден, судя по всему, чтобы организовывать нечто подобное. Он не может разобраться с займами, что уж говорить о чём-то более сложном. Во-вторых, он не посмел бы втягивать в преступление Эмилию. Дочь Карл Эдуардович любил столь сильно, что её достойное образование стало одной из причин, почему он влез в долги. Рисковать Эмилией он бы не стал. И в-третьих, Обухов не похож на лютого зверя, способного довести человека до преступления, чтобы только тот расплатился. Борис Иванович помогал институтам безвозмездно. Не слишком уж нуждался, насколько понимала Варя. К чему тогда было давить на Драйера? Ни к чему.

– Не он. – Воронцова скрипнула постелью и перевернулась на правый бок. Закусила губу в задумчивости.

Стряпчий Давыдов. Человек мелкий и явно скользкий. Любитель подпольных кулачных боёв. Знакомый с преступниками, вроде Штыка или Якова. Возможно, видевший их в деле. Но оплачивать такое количество вовлечённых лиц – это вряд ли. Да и откуда ему знать про долги Драйера? Если только отец Эмилии не пользуется его услугами. Это нужно выяснить.

Варя положила руку под жёсткую подушку. Подтянула ноги к животу, чтобы стало поуютнее. Но сон по-прежнему не шёл.

Кто ещё?

Тот разорённый промышленник Баранов? Неужели он мог до сих пор желать отомстить, даже после ухода в совсем иную отрасль производства? Баранов объявился на боях, но Варю не узнал. Хотя должен был хоть чем-то себя выдать, если подсылал к ней Штыка. Или просто он умелый актёр, а нападки на Германа Борисовича в театре – попытка отвести подозрения. Брехливая собака не кусает. Но всё же стоит уточнить, занят ли он общими делами с Давыдовым. Это важная ниточка.

– Mon Dieu, – устало шепнула она и вновь перевернулась на спину. Легла повыше, чтобы дать затёкшей шее отдохнуть. Со своего места на кровати она видела почти весь дортуар и приоткрытую дверь в тёмный коридор.

Был ещё некто Нелидов, которого упомянул Герман. Но для Вари этот человек оставался фигурой неизвестной и фантомной. Нелидов обращался к старшему Обухову с просьбой определить сына на приличное место, но вместо продвижения по службе юноша погиб на войне. Нелидов с потерей так и не смирился. Более того, имел привычку публично обвинять в том Бориса Обухова. Нужно будет поподробнее расспросить о нём Германа. Очередное воспоминание о скорой встрече с ним отчего-то вызвало приятное волнение в области солнечного сплетения. Воронцова подавила сей несвоевременный всплеск эмоций и возвратилась к рассуждениям про Нелидова. Мог ли страдающий отец…

Варя потеряла мысль.

Потому как в приоткрытой двери мелькнуло что-то белое. Отчётливый девичий силуэт в некоем подобии савана.

Впору бы поверить в призраков, как сказали бы её подруги. Но секундный испуг сменился любопытством. Воронцова легко вспорхнула с постели и, как была босиком, на цыпочках заспешила к двери.

Варя осторожно выглянула в коридор.

Белый силуэт никуда не исчез. Лишь проследовал по коридору. На фоне окна в его дальнем конце этот силуэт выделялся особенно отчётливым голубоватым контуром.

Воронцова затаила дыхание, лишившись дара речи. Она глядела во все глаза в спину призрака, который двигался короткими перебежками.

«Призрак» прошлёпал босыми ножками по полу и жалобно шмыгнул носом.

Варя вздохнула и закатила глаза. Вспышка суеверного страха обернулась облегчением, и девушка вышла в коридор, чтобы догнать девочку в белой сорочке и позвать её шёпотом по имени:

– Юленька, это вы? Душа моя, отчего не спите? Не гуляйте ночью. Вас непременно накажут.

Одна из младших «кофейных» девочек, Юлия Рубинштейн, обернулась. На заплаканном личике застыл испуг.

Юля успела заслужить репутацию маленькой проказницы, и Варя бы не удивилась, если бы узнала, что девочка затеяла очередное озорство, но что-то насторожило Воронцову в том, как Юля выглядела. Худенькая, растрёпанная девочка показалась Варе измученной.

– Qu’avez-vous, mon ange?[38] – Воронцова заспешила к ней.

Юля виновато опустила глаза.

– Ничего, – пролепетала она едва слышно. – Я просто шла в уборную. – Она зябко поджала пальчики ног. – Вот уже шестой раз за вечер. – На глазах вскипели слёзы стыда. – Умоляю. Никому не говорите, Варвара Николаевна. – И добавила ещё тише: – Засмеют ведь.

Она переступила с ноги на ногу. Воронцова проследила взглядом за её движением.

– Жжётся? – деликатно предположила она.

– Горит, – Рубинштейн жалобно захныкала. – Ужасно горит.

– Душа моя, – Варя ласково погладила её по голове. – Вы, вероятно, застудились. Босиком нельзя ходить. И сидеть на холодном.

– Вы тоже босиком, – Юленька неловко вытерла ладошкой слёзы.

– И мне нельзя, – согласилась Воронцова. Она обняла девочку одной рукой за плечи и повлекла в другую сторону. – Пойдёмте разбудим вашу классную даму и отведём вас в лазарет. Со мною тоже подобное случалось. Ужасно мучительный недуг. И весьма стыдный, соглашусь с вами. Но, к счастью, лечению поддаётся.

– А… – протянула Юленька, но завершить вопрос не решилась.

– Никому не скажу, обещаю, – заверила её Варя.

Ей сделалось невыразимо жаль несчастного ребёнка. Уж лучше бы Рубинштейн затеяла новую безобидную шалость, нежели страдала от расстройства мочевого пузыря.

Воронцова отвела девочку к её классной даме и всё ей объяснила, а когда Юля с наставницей ушли в лазарет будить доктора, возвратилась к себе и наконец уснула.

Но снился полнейший сумбур. На карнавальном балу все гости были в одинаковых масках красного кардинала, и Варя никак не могла отыскать среди них Германа Обухова. Ей постоянно попадались какие-то безобразные старики. А потом она вдруг увидела Якова в юнкерской форме. Он стоял посреди зала в луже крови и словно не мог понять, откуда она взялась. Когда же Варя приблизилась к нему, чтобы узнать, не ранен ли он, Яков превратился в красную птицу и улетел в раскрытое окно, не сказав ни слова.

Наутро она проснулась совершенно разбитой. Пыталась восстановить в памяти подробности сна, но они напрочь истёрлись. Истаяли вместе с промозглым перловым[39] туманом, который разлился по саду от самой Невы.

Глава 14

Maman[40] – так институтки звали промеж собой начальницу – поехала на бал с ними в сопровождении трёх классных дам.

Светлейшая княжна Ливен, разумеется, карнавального костюма не надела. Подобное ей не пристало. Однако строгое платье из тяжёлого тёмно-вишнёвого шевиота и матового шёлка смотрелось на этой внушительной даме весьма презентабельно.

Елена Александровна была женщиной крупной, высокой и слегка склонной к полноте. Лицо её удивительным образом сочетало доброту и строгость, и, хоть не отличалось привычной привлекательностью, все находили светлейшую княжну приятной и обаятельной. Елену Александровну, особу культурную и весьма образованную, почитали в высшем свете. Вот и сегодня перед ней открывали двери, мужчины кланялись с почтением и стремились поцеловать округлую руку в белой лайковой перчатке, а женщины приседали в реверан-сах и пускались в любезности на французском или немецком.

Группа старших смолянок в пёстрых карнавальных костюмах чинно шла за нею следом. Несмотря на разнообразие нарядов, всё равно угадывалась их принадлежность к общему институту.

Замыкали шествие классные дамы в синих платьях. Все три имели при себе ажурные серебряные полумаски на тонких ручках. Подобным можно было лишь подчеркнуть официальную роль на празднике, но никак не выделиться.

Каких только нарядов здесь на празднике не было! От расшитых национальных костюмов до сложных платьев образа маркизы де Помпадур – все они пестрели богатством и изысканностью, стремясь перещеголять друг друга и вернее запомниться. Разумеется, воспитанникам и воспитанницам казённых учебных заведений наряжаться чересчур вызывающе не разрешили, но и в незамысловатых на первый взгляд нарядах имелись изюминки.

Кроме того, мода на русский национальный костюм никуда не делась. Впечатления от костюмированного бала 1903 года, который состоялся в Зимнем дворце, не истёрлись ничуть. На нём вся знать веселилась в великолепных нарядах допетровских дней. Кафтаны из золотой и серебряной парчи, сарафаны, усыпанные жемчугами кокошники, одеяния стрельцов, сокольничих и бояр – все они придали и без того яркому светскому развлечению особое незабываемое настроение, которое после стремились скопировать многие в последующие годы.

На празднике в Михайловском замке бриллиантов и мехов, конечно, было значительно меньше. Да и фамильные драгоценности молодёжи никто надевать не разрешил. Но старшее поколение позволило себе чуть больше роскоши в костюмах, а младшее обошлось бисером и яркими тканями. Об этом маскараде было известно ещё в июле, и многие девушки не без удовольствия потратили летние каникулы на собственноручный пошив нарядов.

Переливались шелка и парча. Мягко шуршали многослойные юбки. Позвякивали бусы-рясны на кокошниках и повойниках. Атмосфера сказки царила в залах Михайловского замка. Она смешивалась с лёгкой музыкой и сладкими ароматами духов, вызывая волнующее покалывание в ладонях и стопах.

Нарядная молодёжь потихоньку заполняла просторные, богато украшенные помещения. Чинные светские расшаркивания, низкие поклоны и глубокие реверансы удивительным образом сочетались с неофициальными весёлыми приветствиями промеж родственниками. Кто-то обнялся. Кто-то расцеловал дочь в обе щёки со всей присущей родительской радостью.

Воронцовы на балу не ожидались, но Варя нисколько не тосковала. Напротив, она была рада, что не придётся объясняться с матушкой или развлекать сестру или братьев, раз ей нужно отыскать Германа Обухова для разговора. К счастью, не все люди были в масках. Почти никто не скрывал лиц. Да и её саму узнать было бы несложно.

Варя пришла на праздник в наряде, который Марина Быстрова восторженно окрестила Царевной Лебедь. Это был русский народный костюм: поверх белой шёлковой рубахи с высоким воротом-стойкой и с широкими у плеча и зауженными на запястьях рукавами надевался приталенный сарафан из изумительной перламутровой парчи. Сарафан сбегал до самого пола к сапожкам из белёной кожи с загнутыми мысами. Вышивка искусственным жемчугом украшала подол, манжеты и ворот. А три нити из такого же фальшивого жемчуга свисали от кокошника под подбородком. Головной убор был небольшим, но весьма искусно оформленным серебряной канителью и более мелкими жемчужинами. Свои карамельно-рыжие волосы Варя заплела в косу и украсила белой лентой. Воронцова душой не кривила: она себе в этом наряде нравилась. Чувствовала себя если не сказочной царевной, то настоящей княжной. А ещё Варя платьем очень гордилась, потому что сама трудилась над ним и мало кому из домашних позволила помогать ей.

Шедшая подле неё в паре Марина Быстрова выглядела не менее восхитительно. Её платье с расшитым лифом напоминало один из нарядов Екатерины Великой. Мариночка даже озаботилась накидкой со шлейфом, правда, небольшим, чтобы не мешать никому.

Следом шли сёстры Шагаровы, выглядящие слегка опечаленно, поскольку узнать в их костюмах балетные пачки можно было лишь с большим трудом. К и без того удлинённым юбкам пришили плотные кружева в несколько слоёв. Они полностью скрывали обувь. Длинные белые перчатки обтягивали руки до локтей, а на плечах лежали ажурные пелерины с одинаковыми камеями. Ничего общего с балетом.

Позади шла Эмилия Драйер в довольно простом розовом платье, пошитом на венецианский манер. К платью прилагалась полумаска, которая скрывала часть лица девушки и немного скрадывала её неизменно взволнованный вид.

Парой для Эмилии была Заревич. Сияющая от восторга София Владимировна нарядилась в пёстрый татарский национальный костюм из пурпурного бархата, просто потому что ей уж очень нравилось заплетать волосы в косы и украшать себя необычными головными уборами. Каждый год Заревич выбирала самые броские. Однажды на Крещение даже изобразила египетское платье и раздобыла в театре клафт, как у фараона. Остановить Софию было сложно. Вот и теперь она, кажется, радовалась празднику более всех, а сдерживалась лишь благодаря присутствию maman.

Прочие девушки были не менее прелестны и нежны. Яркими украшениями смотрелись они. И заметнее всех выделялась княжна Голицына в русском костюме, более вычурном, чем у Вари. На ней прочие гости задерживали взгляды дольше всех. Если Воронцова выглядела очаровательной Царевной Лебедь, то утончённая Венера Михайловна казалась настоящей гордой царицей – Хозяйкой Медной горы в своём малахитовом сарафане и высоком кокошнике. Впрочем, Воронцову это вполне устраивало. Она была бы рада даже поменяться платьями с одной из Шагаровых, чтобы выглядеть ещё неприметнее.

– Ах, какое всё красивое! – горячо прошептала Заревич, когда они прошли в бальную залу.

Здесь в свете хрустальных люстр уже собирались к танцу первые пары.

– И угощения носят, – заметила Наденька, проводив взглядом лакея с подносом.

Угощений действительно было много: как на столах у стен, так и у слуг, которые предлагали небольшие лакомства гостям на блюдах и подносах. Во фруктовницах красовался крупный виноград с ягодами такими спелыми, что на свет можно было увидеть семена сквозь тонкую кожицу и янтарную, сочную мякоть. На многоярусных фарфоровых тарелках произведениями искусства лежали пирожные с кремом и ягодами. Большинство из них были такими маленькими и аккуратными, что запросто поместились бы в рот на один укус для удобства робких барышень. Всё выглядело крайне аппетитным.

– Не объедайтесь сладким, – негромко сказала Ирецкая, словно прочитав мысли воспитанниц. – Soyez prudent[41].

При этом сама она бросила изучающий взгляд на столик с эклерами, словно выбирая глазами, что бы при случае попробовать самой.

После прибытия в зал последовала привычная череда скучных официальных приветствий и реверансов с хозяевами бала, меценатами, покровителями, инспекторами и начальством прочих институтов. Затем старшие заняли места на специально расставленных для них креслах, откуда можно было созерцать весь зал. Воспитанницам же разрешили пройтись, полюбоваться костюмами и интерьерами. А ещё потанцевать, но не более одного танца с каждым кавалером. Подобное полагалось считать небывалой поблажкой, если бы не пристальное внимание: классные дамы зорко приглядывали за воспитанницами.

Мариночка как бы невзначай потянула Варю за собой.

– Хочешь пирожное? – шепнула подруге Воронцова.

– Хочу получше рассмотреть костюмы и людей. – Быстрова хитро улыбнулась и тише добавила: – До меня дошёл слух, что сегодня можно встретить кого-то из великих княжон. Если так, то любопытно, кем они нарядятся.

Варя только снисходительно улыбнулась. В возможность встречи с настоящими царевнами вот так, среди праздника для институток и студентов, она верила слабо. Однако же разочаровывать Марину не спешила. В конце концов, среди гостей она замечала многих знакомых. Приметила друзей старшего брата и одну пожилую баронессу – подругу матушки, которая не скупилась на пожертвования в пользу монастырей и сиротских приютов. Подобные ей люди масок не носили, а молодёжи улыбались со всей отеческой искренностью. Как люди, которым нравилось видеть плоды своих трудов и счастливые юные лица. Благодаря их протекции и состоялся этот праздник в начале учебного года в столь красивом месте. Благодаря им же подавали угощения и звучала музыка.

Вот только Германа Обухова нигде не было видно, но Варя не теряла надежды, что он обязательно объявится до завершения бала. Если только ему удалось достать приглашение.

Воронцова не исключала и другой возможности: Яков мог не доставить послание вовсе. Или же Герман ничего толком не разузнал. Что делать в последнем случае, Варя не представляла. В одном Яков был прав: история опасная, ей нужно выпутываться, несмотря на мнимое затишье. Ничего хорошего оно не сулило. Поэтому она и поглядывала на гостей как бы невзначай, а сама искала среди них младшего Обухова.

Варе пришлось поприветствовать баронессу со всем подобающим почтением и терпеливо выслушать приветы и пожелания, которые та просила передать Капитолине Аркадьевне. Баронесса сокрушалась, что графиня Воронцова пропустила подобной красоты мероприятие. Затем, к счастью, она отвлеклась на своих протеже, и Воронцовой удалось ускользнуть, воспользовавшись моментом.

Вместе с Мариной Быстровой они пообщались с её тёткой, затем поприветствовали начальницу Екатерининского института в компании незнакомых классных дам и Павла Ильича Зимницкого. Последнего они застали в обществе юнкеров, которым он рассказывал о своей службе в Русско-турецкую войну и о том, как презирал турок с их жестоким отношением к христианам. На Варю Зимницкий едва взглянул, ограничившись дежурными любезностями. К счастью, про их встречу в минувшее воскресенье он не вспомнил. И Воронцова с облегчением перевела дух.

– Ах, до чего же досадно лицезреть этих напыщенных лицемеров, – убеждённо произнесла Марина, когда они под ручку отошли подальше. – Всегда устраивают подобные балы, чтобы якобы развлечь молодёжь, которую опекают, но на деле просто желают лишний раз покрасоваться и напомнить о себе. Подчеркнуть, как много они для нас делают. Неправедно, не находишь? Не по Писанию.

Варя слегка повела плечом, выражая сомнения.

– Думаю, дело не в том, что все меценаты и покровители в этой зале поголовно ожидают похвалы.

– Так в чём же тогда? – Быстрова часто заморгала, в недоумении глядя на Варю.

Девушки остановились недалеко от столика с пирожными. Мимо них прошёл молодой лакей с подносом.

– Народ, который поёт и пляшет, зла не думает[42], – шепнула Варя, продолжая вежливо улыбаться. – Довольной молодёжи недосуг забивать головы крамолой. Но об одном они забывают: это не тот народ, который выходит на площади или устраивает теракты во имя революционных идей. Тот народ порядком беднее одевается и ест пореже.

– Ну тебя с твоими умозаключениями, душенька, – фыркнула Быстрова. – Не желаю предаваться дурным мыслям. Желаю развлекаться.

– Кто же мешает? – Варя с укором покачала головой. – Ещё немного, и кавалеры потянутся к тебе, как гуси в тёплые края.

– Клином? – Марина озорно прищурилась.

– Непременно клином, – заверила Воронцова, похлопывая её по руке.

Девушки засмеялись. Их смех привлёк внимание слуги, который кондитерскими щипцами перекладывал пирожные с подноса на блюдо на столе. Он глянул на шумных смолянок с укором, и те тотчас уняли веселье, возвратив себе чинный вид. Но глаза их по-прежнему блестели радостью.

– Волнительно, – шепнула Быстрова. – Вдруг не пригласит никто? Это же форменный позор.

– Ты каждый раз так говоришь. А на следующий день жалуешься, что оттанцевала ноги, – возразила Варя.

Они с Мариночкой подошли к столику, покрытому белоснежной скатертью с красивой юбкой, которая свисала до пола волнистыми складками. Девушки хотели пригубить безе, но тут к ним подошёл молодой человек в костюме стрельца и пригласил Быстрову на танец, галантно назвав царицей и поклонившись ей в пояс.

Марина, разумеется, пришла в восторг. На приглашение она согласилась весьма сдержанно, но на Варю бросила такой красноречивый взгляд, словно шла танцевать с кем-то из Романовых.

Воронцова же выразительно приподняла брови, будто говоря: «Я же тебе говорила».

Она проводила взглядом Марину и её кавалера, а затем отвернулась к столу с угощениями. Не столько хотелось сладостей, сколько изобразить занятость, чтобы не пригласили её саму. Тогда у неё появится больше времени, чтобы поискать Германа Борисовича.

Пирожные на многоярусных фарфоровых блюдах были красивыми до неприличия. Корзиночки с ягодами красной смородины и клубники блестели, словно усыпанные рубинами. Замысловатая горка профитролей, политых шоколадом, выглядела крайне аппетитной. Аккуратными рядами лежали эклеры в белой глазури. Подле них расположились трубочки с кремом. Но более всего Варю привлекли воздушные розовые безе, похожие на маленькие облака с хрустящей корочкой.

Воронцова не успела пригубить ни одного.

– Барышня, попробуйте лучше мороженое. Его только начали разносить.

При звуках весёлого мужского голоса сердце в груди замерло. Варя признала его сразу, на первом же слове, и ей стоило больших усилий сохранить невозмутимый вид, когда она медленно обернулась к говорящему.

Яков предстал перед ней в лилейной лакейской ливрее из тяжёлого сукна, обшитой по бортам золотыми галунами и застёгнутой на крупные золочёные пуговицы с двуглавыми орлами. На безупречных прямых брюках лосинного[43] цвета красовались чёткие стрелки. Чёрные ботинки были начищены до блеска. Непослушные кудри зачёсаны назад и напомажены так крепко, что облегали голову, а лицо было идеально выбрито. Яков стоял, приосанившись, с серебряным подносом в руке, а другую держал за спиною. Он украдкой улыбался. Уголки его губ едва поднимались, а тёплые карие глаза лучились искристым озорством.

– Вы, – только и смогла прошептать Варя.

Она мельком огляделась, чтобы убедиться, что никто на них не смотрит.

Яков подошёл ближе и как бы невзначай забрал пустую десертную тарелку, чтобы поставить её на поднос, а сам тихо произнёс, не поворачивая головы:

– За большим вазоном справа дверь на служебную лестницу. Там почти никто не ходит. Ступайте. Я догоню.

И пока он возился подле стола, Варя без возражений проследовала в указанную сторону. Она шла чинно, будто просто прогуливалась по залу и любовалась костюмами. Сама же она следила за тем, чтобы не привлекать внимания.

Воронцова остановилась у вазона с хризантемами. Справа от него действительно обнаружилась неплотно прикрытая штора из светло-синего бархата с кистями, а за ней – приоткрытая дверь. Эта дверь была расположена и укрыта от глаз столь искусно, что человек не знающий вряд ли вообще заметил бы.

Варя бросила короткий взгляд в ту сторону, где в своих креслах восседала maman с другими начальницами и классными дамами. Но тех более занимали танцующие пары, коих в бальной зале сложилось превеликое множество. Музыка играла громко и торжественно, скрывая прочие звуки. Воспользовавшись моментом, Воронцова выскользнула за штору.

Она очутилась на белой каменной лестнице с широкими перилами, которая вела как вверх, так и вниз. Один служебный коридор, убранный тёмно-красной ковровой дорожкой, убегал влево, другой уходил правее и оканчивался тупиком с большим окном в эркере. Там на широком подоконнике кто-то позабыл табакерку. Её можно было заметить не сразу из-за тяжёлых бархатных штор, которые почти полностью скрывали эркер от потолка и до самого пола. Весьма укромное место, учитывая слабое освещение: снаружи уже совсем стемнело, а в коридоре и на лестнице горела лишь пара бра на стенах. Только чтобы слуги не споткнулись впотьмах. Противоположный конец коридора и вовсе утопал в полумраке. Вероятно, свет там не зажгли, чтобы в ту часть замка никто посторонний не ходил.

Варя подошла к окну и сделала вид, что рассматривает табакерку, на случай, если за ней кто-то последовал.

Но когда дверь снова приоткрылась, из неё вышел лишь Яков с подносом и направился прямо к ней.

– Какими судьбами вы здесь? – Варя сделала шаг навстречу, но в волнении остановилась, оглядывая его с головы до ног. – Да ещё в таком виде.

– Увы, все юнкерские формы на сей раз разобрали, поэтому пришлось наняться лакеем, чтобы попасть на праздник. – Он подмигнул и демонстративно поклонился, после чего поставил поднос на подоконник рядом с табакеркой, чтобы освободить руки.

– Невероятно. – Воронцова широко распахнула глаза и покачала головой. – Поверить не могу, что вы здесь. – Она вдруг нахмурилась и отступила на шаг. – Вы меня преследуете?

Яков расстегнул верхние пуговицы на ливрее и полез во внутренний карман.

– В некотором роде, – торопливо заговорил он. Юноша пытался шутить, но по напряжённому выражению его лица Варя поняла, что дела складываются дурно. – Выслушайте меня, Варвара Николаевна. У нас может быть совсем немного времени. Боюсь, что вы в куда более серьёзной опасности, чем мы предполагали.

Он наконец выудил из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок.

– Что это? – севшим голосом спросила Варя. По коже пробежал мороз.

Яков заговорил снова. На сей раз вовсе без тени улыбки, отчего его правильные черты лица показались девушке резкими и даже несколько пугающими.

– Я выполнил ваше поручение и в тот же день передал записку Герману Обухову. Он никаких объяснений мне не дал, но пообещал во всём разобраться. Держался в разговоре весьма холодно. С явным недоверием. – Яков облизал губы. – Я не смог сидеть без дела. Подумал, а что, если вдруг он сам решил избавиться от отца, чтобы поскорее заполучить титул и наследство?

– Глупости, – вспыхнула Варя. – Убеждена, что вы ошибаетесь. Герман Борисович – честный человек…

Яков досадливо закатил глаза. Это заставило Воронцову умолкнуть.

– Оставьте, прошу. – Он оглянулся, чтобы убедиться, что лестница по-прежнему пуста, а затем продолжил ещё тише: – Той же ночью мне удалось влезть в дом стряпчего Давыдова и немного порыться в его документации.

– Что? – Воронцова отступила к окну, чтобы упереться в подоконник бедром, потому что кровь внезапно прилила к вискам, вызвав лёгкое головокружение.

Она живо представила себе Якова, влезающего под покровом ночи через окно, крадущегося ощупью в темноте и совсем по-воровски рыщущего в чужом кабинете так, чтобы все бумаги после были разбросаны по помещению в полнейшем беспорядке. Но отчего-то ей вдруг сделалось не гадко узнать о подобном вторжении, а, напротив, страшно за Якова.

– Как вам это удалось? – Она едва сдержалась, чтобы не схватить его за руку в белой перчатке.

– Взломал замок с чёрного хода. Не беспокойтесь, – невозмутимо ответил он. – Уходя, я запер его снова. А в кабинете искал крайне осторожно, чтобы оставить поменьше следов.

– Вас ведь могли поймать.

– Господь милостивый, это не важно. – Он развернул перед ней записку. – Вот что важно.

Варвара забрала из его рук бумагу. Она взглянула на размашистые буквы в послании и не сразу поняла его смысл. Почерк показался ей до странности знакомым, но она никак не могла припомнить, где прежде встречала подобное старомодное начертание букв.

– Несносная проблема вовсе не поддаётся контролю. Суёт нос куда не следует. Даже в «Бочку». Если не сговоришься, убери вовсе. Но пусть будет несчастный случай, – прочла вслух Варя.

Земля под ногами вдруг утратила твёрдость.

Яков оказался подле неё и придержал за талию, но Варя отстранила его строгим жестом.

– Всё хорошо, – прошептала она побледневшими губами.

Её взгляд заскользил дальше по листу. Чернильная запись была одна. Прочие были карандашными. Всё сплошь математические расчёты в столбик. Кажется, какие-то деловые сметы для клиента.

– Давыдов взял первый попавшийся листок, чтобы выполнить срочные подсчёты, оттого и схватился за эту записку. Иначе наверняка бы уничтожил её, – пробормотала она, пытаясь вникнуть в смысл цифр. Но, помимо математических действий, разобрала лишь букву «м» в нескольких местах. – Эм? Метры?

Она нахмурилась.

– Да я вас умоляю, – не выдержал Яков. – Здесь явная угроза. Даже я со своим никчёмным образованием сельской школы это понял. А вы про какие-то метры! – Он подался к ней. – Вы в опасности, Варвара Николаевна.

Но Воронцова сохранила остатки хладнокровия и ответила, глядя на него снизу вверх:

– Это просто записка. Это не улика. Речь может идти о ком угодно.

Яков поморщился.

– «Бочкой» называют для секретности тот подвал под фабрикой, где проводятся кулачные бои, – он ткнул пальцем в записку. – Я уверен, речь идёт про вас.

– Ох, – только и смогла выдохнуть она.

Варя свернула листок и спрятала его в рукав.

– Подписи нет, – Воронцова старалась рассуждать здраво и не поддаваться панике. – А не попался ли вам под руку пустой конверт с обратным адресом или иные улики?

Яков покачал головой. Он глядел на неё как-то странно, с непривычным вниманием. Будто в карнавальном костюме со всеми этими фальшивыми жемчужинами и кокошником она сделалась другим человеком, в котором признать прежнюю Варю юноша не может.

– Только документы. Сплошь счета, гроссбухи, накладные, договора, – перечислил он. – Почерк Давыдова, кстати, очень похож на тот, которым была написана записка для вас в тот день, когда Штык вас выманил на встречу к реке, – припомнил юноша, а затем добавил: – В камине я нашёл обрывки жжёной бумаги, но ничего толкового. В основном, просто пепел. Полагаю, Давыдов не только вёл законные дела, но и стряпал для клиентов «чёрную бухгалтерию».

– Фамилии Драйер, Куракин, Нелидов, Баранов или Обухов вам не попадались? – с надеждой спросила Варя.

Но Яков снова покачал головой.

– Не припоминаю таких, простите. Я слишком торопился, – он виновато нахмурился. – Записку эту нашёл на столе в стопке среди прочих похожих бумажек с арифметикой, потому и заметил её. Но когда заметил, сразу про вас подумал. Хотел предупредить, но никак не мог до вас добраться. Вы в своём институте – что в неприступной крепости. Оттого я и решил наняться сюда на праздник, чтоб уж наверняка с вами увидеться и лично всё сказать.

Он умолк. Его тёплый, участливый взгляд показался Варе вполне искренним.

– Вам нужно что-то предпринять, и срочно, – продолжал Яков, стоя к ней так близко, что она видела каждое светлое пятнышко в его карих глазах. А затем он, будто исподволь, добавил: – Молодой граф Обухов здесь. Я заметил его в зале среди гостей. Отыщите его как можно скорее. Быть может, проку вам от него будет больше, чем от меня. И всяко больше дворянской протекции.

А потом он решительно отступил от неё, потому что на лестнице раздались отчётливые шаги. Кто-то поднимался.

Яков быстро застегнул пуговицы на ливрее и подхватил с подоконника поднос, а потом, ни слова не говоря, поспешил к лестнице. Варя же заторопилась к дверям в зал. И уже проходя сквозь них, она услышала, как другой слуга с раздражением в голосе распекает Якова за то, что тот отлынивает от работы.

Ей сделалось ужасно совестно. Из-за неё ему приходится терпеть несправедливый выговор. Он нанялся, чтобы увидеть её и предупредить. Даже нашёл её вперёд Германа. А теперь Варя вынуждена оставить его, чтобы отыскать Обухова. Ему следовало взглянуть за записку, которую раздобыл Яков. Быть может, почерк окажется знакомым. Сама же Воронцова не могла отделаться от ощущения, что прежде где-то видела подобное начертание букв – округлое и широкое, не щадящее места вовсе.

За несколько минут её отсутствия гостей прибавилось, а музыка стала веселее и торжественнее. Водоворот блестящих платьев и ярких костюмов царил на паркете, где уже танцевало множество пар. Сквозь распахнутые широкие двери открывался вид на анфиладу просторных залов. Гости прогуливались и общались. Некоторые пробовали угощения, но весьма сдержанно, чтобы не нарушать приличий и не показаться чересчур голодным. Старшее поколение любовалось воспитанниками и рассказывало им истории о собственной молодости, без которых просто не могло обойтись. Начальство институтов и классные дамы зорко приглядывали за порядком. Им хватало одного лишь строгого взгляда, как бы невзначай брошенного на танцующую пару и слишком громко говорящих молодых людей, чтобы они немедля прекратили и разошлись. Веселье весельем, но правил хорошего тона никто не отменял.

Все подруги танцевали. Даже равнодушная к светским развлечениям Малавина не стала исключением. Кавалер у Додо был ещё более долговяз, чем она. Его уши топорщились, а кадык выделялся над воротником острым гребнем, но лицо он имел вполне приятное. Кажется, Додо радовалась его компании.

Танцевали и сёстры Шагаровы. Наденька веселилась при этом особенно. Анна же сохраняла чинный и благородный вид. Впрочем, их молодых людей, высоких и широкоплечих юношей, это нисколько не смущало.

В кавалере Эмилии Драйер отчётливо угадывался студент. Не столько из-за круглых очков в золотой оправе, сколько из-за телосложения вообще. Юноша выглядел изящным и холёным.

А вот новый партнёр по танцу у Быстровой своими чернявыми усами, озорно подкрученными вверх, напоминал гусарского поручика. Костюм стрельца на нём только усиливал ассоциацию.

Княжна Голицына кружилась в центре зала, как настоящая царевна. Её кавалера Варя узнала сразу. Это был один из её кузенов по матери. Он частенько приглашал Венеру Михайловну во время балов, чтобы как бы невзначай обсудить важные семейные новости.

Но Воронцову привлёк молодой человек в боярском наряде, которого из-за меховой шапки с парчовым верхом она признала, лишь когда он обернулся. На нём был расшитый изумрудно-зелёный кафтан с высоким воротником-козырем и полами до колен, подпоясанный широким кушаком из рубинового бархата с золочёными кистями. А ещё остроносые сафьяновые сапоги, в которые были заправлены широкие тёмно-серые шаровары. В таком одеянии статный, аристократичный Герман Обухов со слегка утомлённым взором и жёсткой линией губ выглядел не просто боярином, а настоящим королевичем.

Впрочем, всякая усталость стёрлась с его лица, едва их с Варей взгляды встретились.

Герман Борисович что-то сказал своим собеседникам, попрощался коротким наклоном головы и направился прямо к Воронцовой.

– Варвара Николаевна, моё почтение, – он поклонился, после чего подал руку. – Вы позволите?

– Герман Борисович, рада встрече, – борясь со вскипевшим волнением, как можно сдержаннее, ответила Варя.

Обухов запечатлел вежливый поцелуй на её руке. Поднял глаза, серо-зелёные и проницательные. Но руку не отпустил.

– Вы превзошли всех, не побоюсь признаться. – Его губы тронула улыбка, которая могла бы оказаться шире, если бы не толпа свидетелей вокруг. – Кто шил ваш восхитительный костюм?

– Я сама.

Брови Германа приподнялись.

– В таком случае моей похвалы недостаточно, потому как подобное мастерство стоит оценить втройне высоко, – он улыбнулся отчётливее.

– Благодарю вас. – Варя присела в реверансе, продолжая держать Обухова за руку.

– Смею я надеяться, что вы подарите мне танец?

– После столь лестной оценки моих скромных навыков – разумеется. – Выражение лица Воронцовой было благопристойным настолько, что от напряжения у неё свело скулы. Ни тени кокетства, дабы избежать ненужного внимания.

Они отошли в сторону и дождались следующего танца. Им оказался вальс-гавот – не самая удобная обстановка для беседы и перешёптываний, но выбирать не пришлось.

Едва Герман Борисович вывел её на паркет, Варя чуть слышно произнесла:

– Я боялась, что вы не придёте.

– Как я мог?

Мимо замелькали прочие пары, разгорячённые танцами и опьянённые музыкой, совершенно очарованные друг другом и этим вечером. Негромкий гул голосов и смех смешивались с весёлыми звуками быстрого вальса. Из-за карнавальных костюмов атмосфера бала становилась всё сказочнее и прелестнее с каждой минутой. Но только сейчас, рядом с серьёзным Обуховым, Варя вдруг почувствовала себя уверенно. Будто оказалась подле надёжного защитника – именно такое впечатление производил молодой граф.

Герман Борисович деликатно увлёк её подальше к окнам, где их не могли услышать сидящие на стульях классные дамы или чересчур охочие до сплетен девицы. Обухов вёл в танце уверенно, с превосходным мастерством, как человек, станцевавший не один десяток гавотов. Его безукоризненные движения чётко совпадали с каждым жестом Воронцовой.

– Как поживает ваш папенька? – шепнула Варя.

– Чувствует себя гораздо лучше, благодарю, – Герман слегка наклонил голову.

– Вам удалось что-нибудь узнать? – От нетерпения и волнения её щёки пылали.

Ей почудилось, что в танце они летят, а не ступают по паркету. Вокруг мелькали прочие пары. Но Варя не смотрела ни на кого, кроме Германа. Она была уверена: Ирецкая заметит и сделает выговор. Но Воронцовой это вдруг показалось безразличным.

– Да, у меня при себе два списка, – Герман говорил быстро и очень осторожно, делая паузы, когда поблизости оказывалась иная, не занятая собственной беседой пара. – В одном – знакомые отца по клубу. В другом – краткий перечень тех, кто водит дела с этим Давыдовым. Увы, я смог выяснить имена далеко не всех его клиентов. Пришлось действовать осторожно через знакомых юристов. Не уверен, что мои расспросы остались незамеченными. – Он снова выждал паузу, покуда они двигались мимо компании седовласых господ в парадных мундирах, а затем продолжил таким тоном, будто пытался сделать ей выговор: – Но вы, Варвара Николаевна, признаюсь, меня убили наповал, когда я получил от вас записку. Как вы вообще узнали об этом стряпчем?

Варя, глубоко оскорблённая попыткой бранить её за помощь, гордо вздёрнула нос и с вызовом сообщила:

– Встретила его во время подпольных кулачных боёв, где искала мальчиков-посыльных, которые разносили от него указания при подготовке к… делу. Один из мальчиков указал на Давыдова.

– Вы посещали подпольные кулачные бои? – лицо Германа вытянулось. – Но это ведь не просто опасно. Это могло вас погубить. Буквально. Для чего такой риск? Почему же хотя бы меня не позвали?

– Наследника графа Обухова? – Варя с сомнением прищурилась, окидывая его беззастенчивым взглядом. – Простите, но вы слишком приметны для подобных мест.

– А дочь тайного советника, значит, внимания не привлечёт? – искренне возмутился он.

Это возмущение придавало его обыкновенно сдержанному лицу особое обаяние, оживляя холодные черты и невольно раскрывая пылкий темперамент, который Герман тщательно скрывал.

– Я замаскировалась, – спокойнее возразила Варя. – Нам лучше пообщаться tête-à-tête[44]. Хочу взглянуть на ваши списки и поделиться собственными мыслями. А ещё показать вам одну записку, в которой, кажется, просят от меня избавиться. Быть может, она наведёт вас на некие мысли. – Она часто заморгала, заметив, как нахмурился Герман Борисович, и поэтому выпалила без раздумий: – Ах, не глядите так, будто вы моя инспектриса в институте. Я просто желаю поскорее добиться правды, только и всего. Издержки меня не пугают.

Герман коротко кашлянул в сторону, словно у него сбилось дыхание. А когда вновь повернулся к ней, на его строгих губах блуждала озадаченная улыбка. Воронцова ожидала, что он снова начнёт осуждать её за безрассудство, но вместо этого Обухов удивил её.

– Если бы в Божье воинство набирали самые справедливые и бесстрашные души, ваше место назначили бы подле Господа, Варвара Николаевна.

Варя зарделась.

– Mon Dieu! Оставьте эти глупости. Не до них вовсе, – пряча улыбку, смущённо произнесла она. – Лучше взгляните на тот вазон с цветами, возле которого висит синяя драпировка. Она скрывает запасную лестницу для прислуги. Ступайте туда. Я приду через один танец.

Обухов выразил согласие едва заметным наклоном головы.

Они завершили вальс в молчании. Последние фигуры дались им на загляденье изящно, и Варя мысленно призналась себе, что рядом с Германом ей легко, а возникающее то и дело смущение ей даже нравится. В конце концов, их связывал общий интерес поскорее отыскать истинного зачинщика кражи, а не одно лишь желание произвести друг на друга положительное впечатление. Они могли общаться свободнее, чем если бы их знакомство было простой светской формальностью, преисполненной официальными правилами хорошего тона. Их отношения даже походили на дружеские. А ещё Варе не терпелось поскорее взглянуть на те списки, которые удалось собрать младшему Обухову.

После окончания гавота они чинно раскланялись и разошлись. Воронцова даже не взглянула вслед уходящему Герману, чтобы ничем их не выдать.

Ей пришлось вежливо отказать новому кавалеру, сославшись на усталость после вальса.

Варя отошла в сторону и встала возле вазона. С огромным трудом она дождалась завершения следующего танца, и, пока пары обменивались любезностями, она улизнула в заветную дверь за драпировкой.

Герман Борисович обнаружился в сумраке коридора, за поворотом в той его части, где бра были выключены, а единственный свет был светом, проникавшим с лестницы. Обухов стоял возле ещё одного эркера, за которым наверняка было окно, но тяжёлые синие шторы были плотно задёрнуты. Здесь же стояла узкая мягкая скамья, обтянутая розовым шёлком с набивным рисунком, но Герман предпочитал дожидаться стоя. Вероятно, тоже места себе не находил.

Варя прошла к нему мимо ряда закрытых дверей по одну сторону и наглухо зашторенных окон по другую. Ковровая дорожка скрадывала звук её торопливых шагов.

Завидев её, Обухов молча вытянул из рукава свёрнутые листы.

– Взгляните, – он передал их Воронцовой. – Вот здесь полный список гостей клуба. А здесь имена тех, с кем работает Давыдов, если мои знакомые ничего не перепутали… Что с вами?

Воронцова медленно опустилась на скамью. Если бы её не было, Варя наверняка села бы прямо на пол. Она переводила взгляд с одного списка на другой и не верила своим глазам. Ей захотелось застонать от досады, когда внезапная догадка болью пронзила сердце.

– Варвара Николаевна, что с вами? – встревоженно переспросил Герман, наклоняясь к ней. – Вы меня пугаете. На вас лица нет. Скажите хоть слово.

Ей не хотелось говорить. Ей хотелось заплакать от отчаяния.

В списках совпадали три фамилии, но лишь одна имела смысл. И она расплывалась, потому что на глазах навернулись слёзы – от злости и обиды. Варя чувствовала себя обманутой. Преданной. Записка в её собственном рукаве с приказом избавиться от назойливой девицы обжигала кожу.

– Варвара Николаевна, умоляю, – Герман опустился перед ней на колено. В полумраке коридора его растерянные глаза казались изумрудными. – Не будьте жестоки. Скажите же, что вас столь остро взволновало. Клянусь вам, я найду способ разобраться…

– Я знаю, кто за всем стоит, – севшим голосом перебила Варя, но более не успела сказать ни слова.

Скрипнула дверь, впуская звуки весёлой музыки на несколько мгновений. Затем послышались голоса. Кто-то покинул зал и теперь разговаривал с лакеем, которого встретил на лестнице. Прямо за поворотом.

Варя вспорхнула с места. Её взгляд заметался в поисках укрытия для Обухова.

– Быстрее. За штору, – шёпотом скомандовала она, наспех утирая непролитые слёзы.

– Но…

– Герман, прошу вас. Быстрее.

Он встал к окну в эркере, и Варя прикрыла его шторой, после чего снова присела на лавку и сделала вид, что занята изучением двух записок. Почерк Германа Борисовича был резким, чуть угловатым, но при этом аккуратным, как у всех людей, одинаково требовательных к себе и окружающим. Он писал разборчиво и даже красиво, но Воронцова не могла сосредоточиться. Она просто бегала взглядом по строчкам, когда краем глаза заметила мужской силуэт, появившийся из-за угла.

Кокошник мешал. Неудобное карнавальное платье стесняло движения. Ноги в неразношенных сапожках ужасно устали. Ладони покрылись ледяным потом. Но Варя сидела так, словно ничто её не интересовало, кроме записок в руках. Она узнала шедшего к ней мужчину по голосу, ещё когда он спрашивал у лакея на лестнице, не видел ли тот рыжую барышню в белом русском наряде.

Варя не была готова к разговору, но понимала, что его не избежать. Поэтому Воронцова бесстрашно взглянула в глаза тому, кто приближался к ней нарочито ленивой походкой человека, которому спешить некуда. Сейчас он виделся ей плывущей на запах крови акулой.

Зимницкий.

Глава 15

– Варвара Николаевна! – Из-за скудного освещения его улыбка показалась Воронцовой приторно-хищной, а вовсе не забавной, как случалось прежде. – А что же это вы делаете здесь в одиночестве? – Его взгляд забегал по ряду дверей, мимо которых он шёл. Вероятно, Зимницкий думал, что собеседник Вари сбежал через одну из них. – Кажется, я слышал мужчину?

– Вам почудилось, Павел Ильич, – бесстрастно ответила Варя, поднимаясь со скамьи, будто насиделась и уже собралась уходить. – Здесь везде слишком шумно и душно. Танцы в неудобных нарядах меня порядком утомили. Вот я и вышла из зала, чтобы немного прийти в чувства.

Зимницкий остановился в трёх шагах от неё. Ровно посреди коридора, словно намеренно преграждал путь. Поставил перед собой трость и упёрся в неё обеими руками.

Костюм на нём был зеленовато-серым, слегка старомодным, но великолепного качества, как всегда. Для него, человека невысокого и с нестандартной фигурой, вся одежда шилась исключительно на заказ и в лучших ателье Берлина. Наряды помогали ему создавать изысканный образ утончённого аристократа. Иначе Павел Ильич смотрелся бы просто милым, слегка круглым мужчиной в годах, с залысинами, кустистыми бровями и презабавными пушистыми бакенбардами.

– Вечно вы, сударыня, оказываетесь там, куда приличной девушке ходить не следует, – нарочито ласково пожурил он. – Ваша начальница знает о том, что вы покинули залу в непозволительном одиночестве?

– Почему вы без карнавального костюма, ваше превосходительство? – вопросом на вопрос ответила Варя, невозмутимо складывая листки со списками.

Каждый раз, когда она наклонялась, бусы-рясны мягко постукивали друг о друга.

Зимницкий проследил за её движениями. Нахмурился.

– Всё же развлечение с переодеваниями более подходит для молодёжи. А я слишком стар для подобного лицедейства потехи ради. – Он кивнул на бумаги в её руках. – Читали любовное послание тайком, смею предположить?

– Фи, как низко. Как дурно вы обо мне думаете, Павел Ильич. – Воронцова осуждающе поджала губы. А затем нахмурилась и спросила: – А почему вы никогда не надеваете форму и награды на светские мероприятия? Вы ведь воевали в Русско-турецкую и дослужились до генерал-майора. Папенька много мне рассказывал о вашей отваге. Все ваши награды оправданны. К чему же ненужная скромность?

Зимницкий досадливо покачал головой. Он продолжал улыбаться, но взгляд сделался жёстче.

– К тому, что война – это прежде всего кровь, жестокость и страдания. И некоторые награды лишний раз напоминают о том, что хочется позабыть навсегда, – сухо признался Павел Ильич.

Он поиграл пальцами на рукояти трости, поудобнее перехватывая её, но с места не сдвинулся.

Варя же, напротив, неспешно прошлась от скамьи к противоположной стене и обратно.

– Где же вы служили?

– Под Плевной.

– Занятно, – протянула она и остановилась напротив Зимницкого, который не сводил с неё взгляда, точно кот с мыши. Даже голову чуть пригнул, когда Варя напрямую спросила: – Значит, при Шипке вас не было? Но когда же вы, в таком случае, успели познакомиться и, более того, не поладить с Борисом Ивановичем Обуховым?

Лицо Зимницкого помрачнело.

– Не возьму в толк, о чём вы, mon ange. Вы, вероятно, и вправду перетанцевали. Позвольте проводить вас в зал к вашей начальнице, покуда вам не сделалось хуже.

Он шагнул к ней и протянул руку, но Варя отпрянула.

– Не приближайтесь ко мне, иначе закричу, – сердито предупредила она. – Вам не кажется, Павел Ильич, что пришла пора открывать карты?

Он засмеялся натянутым, старческим смехом, похожим на кашель.

– Для чего вы меня искали на самом деле? – громче спросила Воронцова таким тоном, словно вовсе не испытывала страха, но на деле чувствовала, как каждая жилка внутри дрожит натянутой струной.

– Я заметил ваш уход и решил выяснить, куда вы направились, чтобы уберечь вас от неизбежных ошибок молодости, – без запинки ответил Зимницкий. – Вижу, я переживал не зря. Вы слишком склонны к необдуманным поступкам. Ходите где ни попадя. Не стесняетесь дерзить старшим. Не выказываете должного уважения. Вижу, папенька вас чересчур распустил, да и в институте к подобным выходкам относятся с невероятной небрежностью. Следует подать жалобу. Возмутительно.

Последнее слово он почти выплюнул, кривя полные губы в брезгливо-недовольном выражении. Но Варя сохранила спокойствие.

– Мне всё известно, Павел Ильич.

Зимницкий изобразил недоумение. Даже причмокнул совершенно по-рыбьи. Он по-прежнему перекрывал путь к лестнице, и единственный источник света в коридоре оставался за его спиной. Из-за этого пушистые бакенбарды Зимницкого просвечивали ореолом, а округлившиеся глаза казались выпученными. Вид он имел больше комичный, нежели угрожающий, но Варя отлично понимала теперь, сколь лжива бывает безобидная внешность.

– Не возьму в толк, о чём вы. – Павел Ильич тряхнул головой, и его обвисшие щёки, напоминающие бульдожьи, колыхнулись вместе с ним.

Он шагнул было к ней, но Воронцова отступила, давая понять, что приблизиться не позволит.

– А я объясню вам. – Она подняла сжатые в руке бумаги. – Здесь сказано, что вы состоите в одном дворянском клубе, который имеют удовольствие посещать и другие важные люди. Например, Александр Петрович Куракин, Борис Иванович Обухов и Карл Эдуардович Драйер.

Зимницкий насмешливо фыркнул.

– Посещал, посещаю и буду посещать – то ни для кого не секрет, – невозмутимо парировал он, а затем насмешливо прищурился. – Ваш папенька, к слову, тоже там временами появляется, когда не загружен делами и желает поиграть в карты или шахматы.

Но Варя проигнорировала замечание о её собственном отце и продолжила:

– А вот здесь – иной список. В нём указано, что делами вашей фабрики и складов заведует некто Давыдов Самуил Христофорович.

– Так и то не тайна, – улыбка Зимницкого сделалась шире. – Самуил Христофорыч – человек исполнительный и опытный. Он много чьи дела ведёт.

– Это так, – Варя кивнула. – Перечень фамилий довольно длинный. Но только, если сравнивать два этих списка, в клуб вхожи лишь вы да ещё пара человек. А значит, историю про дуэль между Обуховым и Куракиным, а ещё про брошь «Красный кардинал» вы вполне могли услышать там. Это вы стоите за её кражей. Вы, Павел Ильич, – тот самый кукловод, привыкший делать грязную работу чужими руками.

Лицо Зимницкого вмиг сделалось чернее тучи.

– Вздор! Что за нелепые обвинения я слышу? Какая-то брошь! Кража! Чем вообще вы занимаетесь в вашем институте? Мы столько лет знакомы! Вы выросли на моих глазах! И смеете обвинять меня в низости, смысла которой я вовсе не понимаю!

Под конец он почти кричал. Но Варя оставалась невозмутимой. Отчего-то чем сильнее выходил из себя собеседник, тем увереннее она себя ощущала.

– Я тоже сомневалась. Более того, даже в расчёт вас не брала. – Она медленно пошла от стены к стене, на ходу размышляя вслух: – Поначалу я подозревала Баранова, у которого был серьёзный повод ненавидеть графа Обухова. – Она скользнула взглядом по шторе, за которой по-прежнему тихо стоял Герман, слушая их разговор. Варя очень надеялась, что младший Обухов не сорвётся и ей не помешает. – Но затем всё, что я выяснила, сложилось в единую картину.

Варя глянула на Зимницкого, который брезгливо скривился, словно она сошла с ума и бредила.

– Прекратите позориться, Варвара Николаевна, – отчеканил Зимницкий. – Придите в чувства, и давайте уже вернёмся в зал, покуда вас не хватились и не случился скандал.

Вот только Воронцова и не думала останавливаться.

– Вы использовали слабости жадного и азартного Давыдова, чтобы привлечь его к делу и заручиться помощью человека, который водит совершенно разнообразные знакомства по долгу службы и личным увлечениям. – Она принялась загибать пальцы. – Далее. Вы надавили на бедную Эмилию Драйер, потому что знали о долгах её отца, ведь наверняка он занимал и у вас, но отдавать, увы, привычки не имеет. А вот робкая Эмили, напротив, оказалась готова на всё, чтобы спасти отца. Уверена, если спросить самого Драйера, он признается, что либо занимал у вас, либо имел неосторожность пожаловаться на своё незавидное положение. Теперь третье. – Варя резко развернулась к нему и принялась обмахиваться листками. – Вы бывали на подпольных кулачных боях, раз знакомы с «Бочкой». Оно неудивительно. Бои проводят совсем рядом с вашим складом. Наверняка вы были наслышаны от Давыдова о них, а потом и сами втянулись. И смотрели не из зала, а с балкона из-за шторки в числе особых гостей, чтобы остаться неузнанным. Могу поклясться, что в минувшее воскресенье вы возвращались именно из «Бочки», а вовсе не ходили на склад, где якобы случилась попытка взлома. Будь эта попытка реальна, вы не были бы столь спокойны, да и не ходили бы в одиночестве.

– Я всё ещё ничего не понимаю.

Зимницкий покачал головой и нетерпеливо стукнул тростью об пол, но ковёр смягчил звук.

– Стряпчий сам нашёл для вас исполнителя? – продолжала Варя. – Или это вы во время боёв приметили ловкого Яшку, который, я уверена, проникнет куда угодно? – Странное ликование, граничащее с гордостью, поднялось в её груди, когда она с удовольствием похвалила нечистого на руку мошенника. – Яков, смею заметить, превосходный актёр и весьма искусный аферист. Вот только с похожими голубыми веерами промашка вышла. Из-за них он нас с Эмилией и перепутал. И вместо того, чтобы вручить злосчастную брошку Эмилии, отдал её мне. А вы к тому времени уже донесли в полицию. Наверняка анонимно. Что, мол, ищи́те пропажу у Обухова. Только до графского дома «Красный кардинал» так и не долетел, а остался у меня.

– Сударыня, вы что, пьяны? – процедил Зимницкий. – Я немедля позову вашу классную даму.

Даже в темноте Варя заметила, как краснеет от злости его лицо.

– Нет уж, дослушайте, Павел Ильич. Иначе мне придётся рассказывать мою версию случившегося уже полицейскому приставу. – Варя остановилась напротив него и снова принялась демонстративно обмахиваться листами. – Итак. Веер. Из-за него Яков перепутал меня с Эмилей. И по вееру же вы догадались, что брошь оказалась у меня. Помните нашу встречу в Мариинском театре? Вы ещё так долго и удивлённо глядели на меня, будто не признали. Но на самом деле вы приметили мой веер и догадались обо всём. Неприятно вышло, правда? – Воронцова нахмурилась. – И вот тогда вы наняли Штыка, которого Давыдов встречал в той же «Бочке». Хотели меня припугнуть и забрать брошь, но снова не сложилось. Всё зашло слишком далеко. Вы встретили меня недалеко от конторы стряпчего. Следили за мной от самой «Бочки», где заметили случайно, верно? Поэтому пришлось написать Давыдову записку, что от меня пора избавиться.

Зимницкий шумно вдохнул и схватился за сердце.

– Вы сошли с ума, – вытаращив глаза, прошипел он. – Сыпать подобными обвинениями – безумие!

– Я бы с вами согласилась, если бы у меня не было доказательств. – Варя медленно вытянула из рукава ту самую записку, которую сегодня получила от Якова. – Вот ваше послание Давыдову с приказом отделаться от «несносной проблемы, которая не поддаётся контролю», как вы меня назвали. Представьте себе моё изумление, когда я узнала в этом бессердечном указании ваш почерк, который знаю с детства, любезный Павел Ильич. – Лицо девушки вдруг стало печальным. – Вы же подписывали для меня книги. Оставляли такие чудесные душевные пожелания, которые я обожала перечитывать. Вы и вправду видели, как я расту. Вы были дружны с моим отцом. Я любила вас, как доброго дядюшку. Как… – Она сглотнула подступивший к горлу ком. – Как вы могли приказать убить меня из-за какой-то бестолковой брошки?

– Варвара Николаевна, – голос Зимницкого будто треснул, подскочив неестественно высоко. – Что вы такое говорите?

У неё более не было ни одного убедительного доказательства. Лишь домыслы и выводы. Поэтому она мысленно попросила у Господа прощения и решилась на крайнюю меру. Блеф.

– Победителей не судят[45], Павел Ильич. И вас бы никто не осудил, если бы всё прошло гладко. Если бы не узнал никто. Вы ведь поэтому всё спланировали тщательно. Вы всё сделали чужими руками. Но моего появления в этой истории никак не ожидали. – Она подняла выше свёрнутую записку. – Как не ожидали, что на этом же листке, вместо того чтобы уничтожить его, Давыдов запишет срочные расчёты, чтобы не забыть. Вероятно, он внезапно вспомнил о ваших с ним делах сразу, как получил послание и понял, что шутки с вами плохи. Здесь записан подсчёт метров сукна для какой-то поставки от вашей фабрики Министерству путей сообщения. Здесь же указаны ваше имя и адрес склада.

Ни имён, ни адреса не было. На самом деле мало что в этой записке намекало на Зимницкого, кроме почерка, который Воронцовой удалось вспомнить.

Варя развернула бумажку и лишь мельком показала её Зимницкому, чтобы в сумраке коридора он заметил только карандашные записи.

Павел Ильич побледнел. Пошатнулся. Дёрнулся было к Варе, чтобы вырвать из её руки листок, но она отпрянула.

– Отдайте, – только и смог выдавить он.

Зимницкий глядел на девушку затравленно. Со смесью отчаяния, презрения и злости. Этот взгляд обидел Воронцову ничуть не меньше, чем приказ избавиться от неё.

– Расскажите мне, что заставило вас возжелать мести настолько, чтобы подставить Обухова, – мягче попросила она. – Я заслуживаю знать ваш мотив, и тогда, быть может, мы поймём друг друга и разойдёмся, как будто ничего не произошло.

Она снова блефовала. И всей душой надеялась на то, что у Германа Борисовича хватит терпения выслушать фарс до конца. Без признания Зимницкого выводы оставались пустыми домыслами.

Павел Ильич молчал.

– Вы затеяли сложное, опасное преступление ради того, чтобы уничтожить чужое доброе имя. Вы даже готовы были пожертвовать дочерью друга, чтобы выйти сухим из воды. – Варя позволила себе грустный вздох и печальный взгляд, хоть и желала на самом деле высказать Зимницкому всё, что было на сердце. – Я имею право узнать причину, потому как хочу вас понять.

Зимницкий вынул из нагрудного кармана платок и вытер испарину со лба. Доковылял до скамьи и грузно опустился на неё.

– Вы никогда не поймёте.

Краем глаза она заметила, как шевельнулась штора у эркера. К счастью, Зимницкий глядел в другую сторону.

– И всё же, – торопливо заговорила она. – Облегчите душу, Павел Ильич. Я не столь глупа, как вы можете судить.

Зимницкий поднял на неё задумчивый взгляд. Он устроил трость промеж коленей и возложил сверху рукояти ладони. Его пальцы дрожали.

– Не глупа вовсе, – Зимницкий хмыкнул. – Признаю.

А потом, когда Варя уже решила, что ничего не добьётся, он заговорил с печалью в голосе:

– С Борисом Обуховым мы крепко дружили с детства ровно до одной страшной трагедии перед самой войной с турками. Моя старшая сестра тогда была замужем за болгарином. У них родился сын. Она написала мне, что мужа убили во время антитурецкого восстания. Всё складывалось очень плохо. Она просила помощи. Сказала, в Батак идут башибузуки. И я испугался за неё. Телеграфировал тогда Борису Обухову, который по службе находился в Софии. Я умолял его забрать мою сестру с сыном из Батака. Русскому дворянину со связями вроде него ничего не стоило сделать это быстро. Я же находился в Петербурге. Мне требовалось больше времени. Но Борис возвратился один. Сказал, что смалодушничал. Испугался за собственную жизнь и спешно покинул Болгарию. Я поехал за сестрой. Клял себя, что не сделал этого сразу, понадеялся на кого-то. И опоздал. Башибузуки ворвались в Батак. Они вырезали почти всех. Ни детей, ни женщин, ни стариков – никого не пощадили. Я потерял сестру и племянника. Пошёл воевать. Мы все тогда пошли. И пока одни убивали турок за свободу братьев-славян, я убивал за сестру, которую некому оказалось защитить. Наша дружба с Обуховым прекратилась обоюдно и без всяких объяснений. Но я до сих помню то ощущение, которое возникло у меня, когда я увидел его, сошедшего с поезда в одиночестве. Утрата, Варвара Николаевна, – это то чувство, которое не имеет срока давности.

Голос Зимницкого сорвался. Он поморщился, силясь скрыть горькую боль, что завладела им, возвратив мысленно в те страшные дни. Стиснул левой рукой лацкан пиджака, словно тот мешал ему дышать. Перевёл дыхание.

Варе во внезапном приступе острой жалости захотелось сесть с ним рядом, но она сдержалась, не посмев шевельнуться.

Воронцова помнила всё: от его визитов в их дом, когда она была совсем маленькой, до записки, в которой он хладнокровно велел устранить её, как «назойливую проблему».

Она бы ни за что прежде не подумала, что этот забавный, невысокий мужчина с добрыми глазами, смешными бакенбардами и круглым животом, который весело смеялся и дарил детям очаровательные подарки, хранил в душе боль, что отравила всю его жизнь, обратив благочестивые помыслы в примитивную жажду мести.

Где-то за стеною продолжался пёстрый бал. Доносились звуки музыки и гул голосов. Но для Вари не было ничего, кроме этого крошечного сумрачного пятачка в коридоре, на котором она выслушала исповедь Зимницкого. Голова кружилась от переживаний.

– Вы оба были молоды, а молодость – пора ошибок и сожалений, – сочла нужным сказать она. – Ни к чему искать виноватых. Столько лет миновало. Вы уже давно другие люди. Зачем же…

– Оставьте эти ваши институтские нравоучения, – отмахнулся Зимницкий, скривившись. – Уверен, Борис не позабыл то своё решение. Совесть бы ему не позволила. Однако же я смиренно позволил ему прожить жизнь в покое и счастье. Теперь пришла пора заплатить. – Павел Ильич поднялся с места, тяжело опираясь на трость. – В прошлом году в клубе я случайно услышал от них с Куракиным эту глупую историю про дуэль и брошь и решил, что это знак. Господь предоставил великолепный повод рассчитаться спустя годы. У меня в планах не было убивать его, разумеется. Только сломить дух на закате лет.

– Вы знали про его проблемы с сердцем? – Варя вскинула брови. – Он едва пережил обыск и допрос. Столь крупный скандал мог свести его в могилу.

– Это было бы справедливо, думаю. Я пронёс чувство вины сквозь всю мою жизнь, а Борису бы досталось под занавес. – Зимницкий протянул руку. – Я всё вам рассказал, как вы просили. Лучше возвратиться в зал поскорее, пока вас не хватились. Отдайте записку и брошь. Вы тут ни при чём, да и отца вашего я искренне уважаю. Ни к чему чернить доброе имя Воронцовых.

Он говорил терпеливо, но Варя уловила напряжение в голосе, равно как и во всей позе.

Она отступила на два шага и покачала головой, зазвенев ряснами. Кокошник теперь жутко давил и вызывал головную боль, сапожки натирали ноги, а в сарафане сделалось жарко. Но если бы пришлось, она бы побежала со всех ног, чтобы позвать на помощь.

«Интересно, услышит ли кто-нибудь мои крики сквозь громкую музыку?»

– Нет? – Зимницкий раздражённо усмехнулся.

– Записку я вам не отдам, а броши при мне нет вовсе. Вы втянули столько людей. Угрожали, подкупали, использовали чужие слабости в своих интересах. И ради чего? Ради мести человеку, который мог погибнуть там же, в Батаке. Да, он сбежал. Но вы сами сказали, не может такого быть, чтобы Борис Иванович о том не сожалел. Да вы и меня были готовы убить, в конце концов! Лишь бы не открылась ваша личность!

Варя попятилась, и Павел Ильич двинулся за нею, поудобнее перехватив трость. Этот жест не остался незамеченным.

– С вами ничего бы не случилось. – Зимницкий поник головой. – Вас бы просто припугнули как следует, только и всего. Моя цель – Обухов. А вам вредить мне без надобности, поэтому не вынуждайте меня идти на крайние меры.

– Крайние… что? – Варя не поверила ушам.

Они удалились глубже в темноту коридора, поэтому она не сразу сообразила, что за щелчок услышала.

В левой руке Зимницкий по-прежнему держал трость, а в правой – маленький револьвер, который скрывал под пиджаком. Её брат Роман подобное оружие в шутку прозвал дамской хлопушкой, но Варя не видела ничего смешного в этой «хлопушке» сейчас, когда дуло поднялось на один уровень с её лицом. Быть может, и не убьёт, но искалечит.

– Не делайте глупостей, Павел Ильич. – Варя замерла на месте.

Остановился и Зимницкий.

– Отдайте записку немедля, – холодно велел он.

Глава 16

Варя медленно моргнула, но наставленный на неё револьвер не исчез.

Не верилось, что это было правдой.

Зимницкий. Павел Ильич. Добрый и забавный папенькин друг, бывавший у них в праздники, даривший подарки и таскающий всюду старого пса как самого верного компаньона… Нет, это не мог быть он. Тот Павел Ильич из её детства учил её хитрым приёмам в шахматах и показывал, как правильно бросать бумеранг, чтобы собака могла поймать его на лету. Тот папин друг тайком забирал с её тарелки невкусные овощи и охотно танцевал с ней на семейных балах, когда для маленькой девочки кавалера не находилось. Тот Зимницкий был совершенно иным, а этого… Этого человека Варя не знала. Его она впервые видела.

– Павел Ильич, – прошептала она и едва разобрала собственный голос. От шока он сел. В горло будто насыпали битого стекла. – Вы ведь это несерьёзно.

Её руки похолодели. Происходящее поразило Воронцову настолько, что она просто не могла сообразить, как поступить. Зимницкий мог ранить её, даже если спустит курок случайно.

– Ещё как серьёзно. – Он пошевелил рукой, и оружие блеснуло в тусклом свете. – Вам ни к чему становиться соучастницей всей этой истории. Позвольте забрать записку и прочие улики и избавить вас от необходимости объясняться с кем-либо. – В уголках его губ словно бы затаилась улыбка. – Но я знаю, как вы упрямы. Просто так ни за что не уступите. Иначе вы не дочь Николая Воронцова. Потому вынужден прибегнуть к крайним мерам. Брошь я тоже ожидаю получить. Вы можете передать её мне лично или же…

Он осёкся, потому как уловил движение слева от себя. Закрывающая эркер штора колыхнулась, расходясь в стороны.

Герман Обухов выступил из укрытия. Его взгляд пылал возмущённым огнём, но голос звучал холодно, когда он сурово отчеканил:

– В таком случае вы угрожаете не тому человеку. Брошь у меня.

Зимницкий отшатнулся к стене, подальше от Германа. Глаза Павла Ильича распахнулись так широко, будто готовы были выскочить. Он не просто не ожидал свидетеля, который может прятаться за шторой, так ещё и не рассчитывал увидеть младшего Обухова. Варе даже подумалось, что в первые мгновения в сумраке коридора он принял юношу за отца – настолько сильно Герман походил на Бориса Ивановича в молодости. Наверняка и карнавальный наряд смутил Павла Ильича, который не сразу сообразил, кто предстал перед ним.

Побелевший Зимницкий ткнул револьвером в младшего Обухова, но затем вдруг, словно опомнившись, вновь вскинул трясущуюся руку в сторону Вари, когда та дёрнулась, чтобы отойти. Воронцова застыла, даже ладони, в которых сжимала все обличающие бумажки, подняла.

– Брошь у меня, – настойчивее повторил свою ложь Герман Борисович. – Не становитесь негодяем более, чем есть. Отпустите девушку. Она ни в чём не повинна и не должна в этом участвовать. – Он медленно протянул руку к Варе: – Варвара Николаевна, идите сюда. Вас не тронут.

– Стоять! – вскрикнул Зимницкий, потрясая рукой с револьвером. – Ни с места! Отдайте бумаги!

На его покатом лбу с глубокими залысинами блестящими каплями выступил пот. Он упёрся одной рукой в трость, чтобы стоять ровнее.

– Ты! – выплюнул он в сторону Вари так резко, что девушка вздрогнула. – Это всё ты виновата! Влезла, куда тебя не просили! Доверилась… кому? Сыну подлеца и труса! Такому же подлецу и трусу, который наверняка ни слову твоему не верил до сего момента!

Голос Зимницкого звучал зло и плаксиво, с глухим отчаянием.

– Ну отчего же не верил? – Герман боком двинулся вдоль стены с окнами, чтобы самому оказаться поближе к оторопевшей Варе. Он говорил спокойно, чуть растягивая слова, и двигался плавно, без резких движений. – Я сразу понял, что Варвара Николаевна не шутит, когда поведала мне про брошь и про то, что кто-то силится подставить моего отца. Целью этого человека, очевидно, был скандал. Столь громкий и унизительный, какой способен довести уважаемого пожилого дворянина со слабым сердцем до удара. И ему, признаюсь честно, это почти удалось. По вашей вине отец до сих пор приходит в себя.

На лице Зимницкого отобразилась нервная усмешка.

– По моей вине? – Он мотнул головой. Револьевер в его руке указал на Германа, а потом снова на Варю. – Да благодаря мне он жизнь прожил, совестью не мучимый, поскольку я ни разу его не упрекнул! Пора под конец расплатиться!

– Вашу сестру и племянника мне жаль. – Движения Германа стали ещё медленнее. Он не сводил взгляда с Зимницкого. – Но отец мой тут вовсе ни при чём. Вы не там ищите виновного.

– Хотите сказать, виноват в их смерти я сам, раз не поехал сразу, а на другого человека понадеялся? – Пётр Ильич переступил с ноги на ногу. Его глаза налились кровью. – Полагаете, я их сгубил?!

Револьвер задрожал в его руке. Дуло глядело теперь прямо в грудь Германа.

– Вовсе нет! – горячо заверила Воронцова, отвлекая внимание на себя. Она даже шагнула к нему, ласково улыбаясь, как старому другу. – Павел Ильич, ведь война была! Она одна и виновата в смерти невинных! Она и башибузуки, которым никто указывать толком и не мог. Они почуяли кровь. Слабость. И собственную безнаказанность. Вам это известно. Но слишком сильна была ваша боль, оттого и Борис Иванович Обухов видится вам наиболее достижимым виновником.

– Защищаешь его? – Зимницкий скривил губы. – Да ты вовсе не знаешь, о ком говоришь!

– Лучше оправдать десять виновных, чем обвинить одного невинного[46], – Варя пожала плечами и сделала ещё маленький шажок в сторону Германа, до которого оставалось всего ничего. – Столько лет прошло. Вы оба давно другие люди. Я Бориса Ивановича едва знаю, но хорошо знаю вас, Павел Ильич. И вы не таков, чтобы совершать преступления из мести и тем более убивать людей. Разве же я не права?

Зимницкий горестно покачал головой, словно сомневался в себе. Он опустил глаза лишь на мгновение, но этого хватило, чтобы Герман быстро преодолел разделявшее их расстояние и закрыл собой Варю.

В ответ на это порывистое движение Павел Ильич лишь глумливо рассмеялся.

– Игра в благородство вашему роду чужда, Обухов. – Револьвер дрожал в его руке. – Вам впору девицей прикрыться самому. Вы лживы и трусливы, как и ваш отец. Иначе бы серьёзнее отнеслись к её словам и давно пошли в полицию.

– Я и пошёл. Сразу, как понял, что Варвара Николаевна говорит правду, – Герман Борисович гордо выпрямился. – Переодетые полицейские сейчас в зале среди гостей. Уверен, наше длительное отсутствие уже заметили. Вам стоит отпустить нас и попытаться убраться из Петербурга, а лучше и из России как можно скорее.

– Вы лжёте. – Взгляд Зимницкого метнулся в пустой конец коридора, ведущий на лестницу для слуг.

– Нисколько, – невозмутимо ответил Обухов. – Отпустите нас и уходите. Двоих людей вы всё равно не убьёте. А выстрел только привлечёт ненужное внимание. Тогда уж вам точно не скрыться.

Зимницкий колебался недолго. Утомлённый этим разговором и раздосадованный его исходом, он устал держать поднятую руку с оружием.

Павел Ильич попятился к лестнице. Он ступал неловко. Трость теперь будто не помогала, а даже мешала, цепляясь за ковровую дорожку. Зрелище выходило жалкое. Зимницкий злился, его лицо побагровело. Губы мелко тряслись. И уже перед самым поворотом на лестницу он вдруг снова вскинул руку, чтобы прицелиться в Германа Обухова.

Варя разгадала его движение ещё до того, как револьвер поднялся. Что-то особенно недоброе промелькнуло во взгляде Павла Ильича, когда он напоследок глянул на Германа. Словно бы решился ради отмщения лишить Бориса Ивановича дорогого ему человека, чтобы тот испытал боль утраты в полной мере, как сам Павел Ильич когда-то.

Варя рывком сдёрнула шапку с Германа и швырнула её в Зимницкого, а сама, что было сил, оттолкнула младшего Обухова к стене.

Грянул выстрел.

Этот звук прозвучал громом, перекрыв доносившуюся из зала музыку.

Варя упала на пол, потеряв опору. Вспышка боли расцвела в ушибленном локте. Лента под косой развязалась, и кокошник упал с головы.

– Варвара Николаевна! – Герман оказался подле неё и склонился так, чтобы закрыть её собой. – Вы целы?

– Да, всё в порядке. В вас не попали? Где Зимницкий?

Обухов помог ей встать как раз в тот момент, когда в коридор вбежали люди. Первыми на месте происшествия очутились несколько мужчин из числа слуг и гостей. Герман прокричал им что-то о том, чтобы Зимницкого задержали, пока тот не сбежал. Началась суматоха.

Кто-то (вероятно, переодетый полицейский) опрометью бросился на лестницу, но, судя по крикам, догнать хромого старика с тростью не стоило особых усилий.

Коридор быстро заполнялся людьми.

Зажгли свет в электрических бра на стене. Варя, жмурясь, подняла с пола кокошник и плечом опёрлась о подставленное плечо Германа. Голова закружилась. Осознание случившегося медленно настигало её, вызывая озноб. В ушах зашумело. Хотелось закрыть глаза и провалиться сквозь землю.

Младший Обухов не отходил от неё ни на шаг. Он забрал у неё все бумажки и усадил на мягкую скамью. Он сам же и отвечал на вопросы, которые сыпались со всех сторон.

Но главный кошмар настиг Варю, когда в коридоре послышались знакомые встревоженные голоса. Княжна Ливен и Марья Андреевна спешили к ним сквозь любопытную толпу.

Ирецкая очутилась перед Воронцовой первой.

– Что произошло? – Её хмурый взгляд заметался от бледной Вари к Герману и обратно.

Классная дама присела перед воспитанницей, оттеснив мужчину.

– На меня только что было совершено покушение человеком, на которого я собрал улики, – Герман Борисович показал бумаги в своей руке. – Он планировал отомстить моему отцу, но решил, вероятно, ограничиться выстрелом в меня.

– Господи помилуй! Кто это был? – встревоженно спросила её светлость.

– Зимницкий Павел Ильич, – громко и чётко ответил Обухов, обводя ледяным взором толпу.

Коридор наполнился охами и встревоженными восклицаниями.

– А Варвара Николаевна… – начала было Ирецкая, которая уже присела возле воспитанницы и рассматривала её, чтобы убедиться, что девушка цела.

Но Герману хватило одного взгляда в умоляющие глаза Вари, чтобы без запинки сказать, перебив классную даму:

– Варвара Николаевна случайно услышала, как мы спорим, и вышла посмотреть, что происходит. Она узнала наши голоса. Зимницкий был другом её отца, – после чего он присел на корточки перед Воронцовой и поцеловал её руку. – Мне очень жаль, что вы стали свидетельницей столь ужасной сцены, Варвара Николаевна. И вместе с тем благодарю вас, что вмешались. Без вас меня бы уже не было на этом свете.

Варя рассеянно закивала, не в силах вымолвить ни слова.

Герман выпрямился.

Подоспел полицейский пристав, переодетый во фрак. Сквозь причитания Марьи Андреевны Варя услышала, как Герман сказал, что Зимницкий пытался подставить его отца ради застарелой мести, но, когда тот вычислил причастность Павла Ильича, тот приказал убрать его.

Герман показал ту записку, в которой упоминалась «несносная проблема», и сказал, что речь как раз о нём. Гул вокруг сделался ещё громче, и Обухов непреклонно заявил, что на все прочие вопросы будет отвечать полиция после того, как во всём разберётся.

На Варю Герман Борисович более не смотрел, но ей казалось, что каждая фраза прозвучала ради неё одной. Он взял всё на себя не моргнув и глазом и вскользь попросил пристава, чтобы её поскорее отпустили, дабы не тревожить ещё более, поскольку девушка ни при чём. Она лишь случайная свидетельница. Эта чуткая, благородная забота поразила её до глубины души.

Ирецкая что-то спрашивала, но Варя едва разбирала вопросы. Она спрятала лицо в ладонях, а отняла лишь, когда услышала голос Зимницкого.

– Бессовестная, голословная ложь! Ты ничего не докажешь, – холодно процедил он, когда полицейские возвратили его и повели дальше по коридору.

На Варю Павел Ильич не взглянул, щедро даруя всю свою ненависть одному лишь Герману.

– Вы стреляли в меня в общественном месте. Этого достаточно, – сухо возразил Герман. – Поверьте, ваша попытка довести моего почтенного отца до сердечного приступа вам с рук не сойдёт.

– Отправишь больного старика на каторгу, мальчишка? – прокричал Зимницкий напоследок, но его уже поволокли дальше.

– Безумец, – пронеслось в толпе.

В коридоре сделалось душно. Люди гудели, как встревоженный улей. От пёстрых нарядов рябило в глазах до тошноты.

Подоспел дежуривший на празднике врач. Его внимание досталось Варе, поскольку Герман сказал, что выстрел никого из них не задел благодаря именно её вмешательству.

Кругом звучали возгласы вроде «немыслимо», «скандал», «бал испорчен» и «кто бы мог подумать»! Но не один лишь страх сквозил в них. Варя безошибочно уловила восторг перед сенсационным событием, которое случилось не с ними. Бал вовсе не испорчен. Уже к утру этот выстрел наверняка обрастёт невероятными подробностями, которые будут разниться от газеты к газете. Оставалось смутно надеяться, что её имя не прозвучит в невыгодном свете. Возможно, Герману Борисовичу удастся уладить и это, раз он столь решительно и без колебаний взял всё на себя.

К тому времени, как врач закончил весьма поверхностный осмотр и даже не обнаружил ушиб на её локте, Варя окончательно пришла в себя. Она собралась с мыслями достаточно, чтобы обратиться к maman:

– Елена Александровна, мы уже можем уехать? Мне дурно здесь находиться. – Воронцова спросила так, чтобы голос звучал слабо и расстроенно, как и должен звучать у случайной свидетельницы скандального покушения.

– Сейчас, дитя моё, – с тёплой, почти материнской заботой ответила княжна Ливен.

Она отошла, чтобы справиться у пристава, могут ли они покинуть замок прямо сейчас. Варя проводила её взглядом, а потом повернула голову и встретилась глазами с Ирецкой.

Марья Андреевна смотрела пристально, словно бы с подозрением. От этого её совиный взор приобрёл весьма характерное недоверчивое выражение. Сердце Вари замерло в ожидании худшего, но классная дама промолчала, так и не озвучив ни одного подозрения.

Возвратилась maman и сказала, что их отпускают. Эта новость, кажется, у всех смолянок вызвала должное облегчение. Девушки стайкой окружили Воронцову на пути к экипажам. Они не шумели и не задавали вопросов, молчаливо поддерживая подругу. Расспросить они её ещё успеют сотню раз наедине, а при посторонних смолянки держались чинно и скромно, пресекая всякую попытку приблизиться к Варе.

Это удалось лишь лакею, который расторопно прошмыгнул мимо всех и первый оказался возле экипажа, чтобы открыть Воронцовой дверцу быстрее возницы.

– Осторожнее, милая барышня.

Она повернула голову на голос и признала в слуге Якова. Их взгляды пересеклись лишь мельком. Юноша показался ей не на шутку встревоженным, хоть и улыбался нарочито широко. Сама же Варя даже губами пошевелить не успела, чтобы сказать, что с ней всё хорошо. Наверняка Яков слышал выстрел и примчался в коридор вместе с остальными, когда всё уже случилось. Но поговорить с ним Воронцова не могла. Разве что после найдёт способ передать для него краткую объяснительную записку в «Рюмочную».

Следом за Варей в экипаж села сама Ирецкая, опередив прочих воспитанниц. Классная дама твёрдо решила не спускать с Воронцовой глаз. Она уселась подле неё и тихо сказала так, словно размышляла вслух:

– Сначала кража у князя Куракина. Теперь это покушение. Очередного визита приставов не миновать. Да и Мариинское ведомство после подобного в покое не оставит. – Марья Андреевна утомлённо вздохнула. – Убеждена, что более нас никуда не выпустят из института до самого конца учебного года.

Воронцова ничего не ответила. Она села поглубже в дальний угол и прикрыла глаза в надежде, что, когда она их откроет, всё окажется дурным сном, растаявшим поутру.

Глава 17

К утру всё лишь усугубилось.

На ночь Варю оставили в лазарете под присмотром дежурной сестры милосердия, но к завтраку уже отпустили, убедившись, что девушка здорова, а шок перенесла весьма легко. Воронцова направилась в столовую в сопровождении как никогда молчаливой Ирецкой.

Классная дама не изрекла ни единого нравоучения о том, что с благовоспитанными девицами не случается ничего подобного. Марья Андреевна выглядела особенно хмурой. А когда в столовой Варю обступили взволнованные подруги и начали расспрашивать наперебой, ведь накануне узнать подробности происшествия им так и не позволили: из кабинета maman Воронцову отправили прямиком в лазарет. Ирецкая все допросы пресекла парой кратких строгих замечаний, после чего велела воспитанницам вести себя прилично и приступать к трапезе.

Варя ловила на себе любопытные взгляды. Глаза Марины Быстровой так и блестели от предвкушения интересной истории, которую она пропустила. А вот Эмилия Драйер, напротив, выглядела ужасно напуганной и бледной. Воронцова предпочла бы первым делом переговорить именно с ней, раскрыть правду и успокоить, что самое страшное осталось позади. Однако с этим пришлось повременить.

В конце завтрака, когда девушки уже допивали чай с булкой, в столовую чинно вошла одна из инспектрис. Она что-то шепнула на ухо Ирецкой, и та обратилась к Варе:

– Варвара Николаевна, прибыла ваша матушка. Она ожидает в кабинете у её светлости.

Сказано это было сдержанно и официально, но Воронцовой почудилась жалость во взгляде классной дамы. Поэтому к матушке она шла, точно на страшный суд.

Но Капитолина Аркадьевна Воронцова вовсе не походила на взбалмошную мамочку, заламывающую руки в слезах, едва узнав о том потрясении, что настигло её дочь. Напротив, она хранила спокойствие со всем присущим ей достоинством.

Варя застала их с Еленой Александровной распивающими чай с мятными пряниками. Обе дамы сидели друг напротив друга за маленьким круглым столиком у окна с видом чинным, но вполне дружелюбно настроенным друг к другу.

– Bonjour, mesdames, – Варя остановилась, едва переступив порог, и присела в почтительном реверансе.

Капитолина Аркадьевна, облачённая в строгое платье густого сливового цвета, скользнула по дочери цепким взглядом, от которого вряд ли что-либо могло укрыться. Этот взгляд заставил Варю выпрямиться так, словно она была солдатом на плацу в ожидании государя императора.

– Ma chère enfant[47], – матушка послала ей ласковую улыбку, а после вновь обратилась к её светлости: – Елена Александровна, погода сегодня чудесная. Вы не станете возражать, если мы с Варварой немного прогуляемся в институтском саду? Я бы хотела пообщаться с дочерью приватно.

– Понимаю, – Елена Александровна ответила одобрительным наклоном головы. – Наденьте пальто, Варвара Николаевна. У реки прохладно.

Варя использовала время переодевания как краткую отсрочку для размышлений, но к тому моменту, как они вышли в сад, все доводы улетучились, стоило маменьке взять её под руку.

Неспешным прогулочным шагом они двинулись по тропинке меж облысевших клумб. С них убрали омертвелую растительность, освободив место для новых посадок на будущий год. Зимой здесь будет место для их игр на свежем воздухе. Возможно, даже зальют небольшой каток или позволят построить снежную крепость. Но до первых настоящих морозов было ещё далеко.

Утреннее небо, лишённое цвета, нависало над Петербургом низкой пеленой. Приглушённые краски природы навевали тоску своей серо-бурой палитрой. Даже матушкины волосы, видневшиеся из-под аккуратной коричневой шляпки, наводили на мысли об унылой осенней поре.

Прежде они цветом были такими же карамельно-рыжими, как у Вари, но с возрастом приобрели оттенок палой листвы. Первые серебряные нити блестели в них, будто первые заморозки в межсезонье. Капитолина Аркадьевна старела медленно и благородно. Её талия по-прежнему оставалась осиной, а походка – изящной. Не лишённая красоты, с годами маменька будто становилась горделивее и строже. Но вся её строгость немедля оборачивалась ласковой мягкостью, стоило ей улыбнуться, демонстрируя прелестные ямочки на щеках. Графиню Воронцову в высшем свете любовно прозвали Дианой Петербурга – в честь римской богини женственности, плодородия и охоты.

Едва они немного удалились от института, Капитолина Аркадьевна замедлила шаг, словно давала понять, что спешка нежелательна до тех пор, пока она не узнает у дочери всё, что нужно. Варя отчасти её понимала. Наверняка маменька уже в курсе происшествия в Михайловском замке. Загадкой оставалось лишь то, как ей удавалось сохранять столь завидное хладнокровие. Но она нашла, чем удивить дочь без применения прямых упрёков.

– Вы все такие разные у нас с отцом. – Матушка вздохнула мечтательно и протяжно. – Рома – упрямый и нетерпимый до невозможности. Живая озорница Настенька, которая теперь стала всецело заботой мужа, дай ему Господь терпения. Непоседливый, задиристый Костя. И наш тихий, робкий ангелочек Мишенька, которому всегда нужно особое внимание, иначе он чахнет. Но ты, моя душа… – Мама с пристальным прищуром глянула на неё искоса. – Ты – сложнее всех.

– Отчего же, маменька? – весело возмутилась Варя.

– Ты – хитрая лиса, – без всякого укора сообщила Капитолина Аркадьевна. – Про тебя – каждая вторая народная сказка, Варюша.

– Разве же так дурно быть немножко лисой?

– Лиса в сказках всегда сурово расплачивается за все свои хитрости. Порой даже идёт на воротник простому мужику.

Какое-то время Варя непонимающе смотрела на мать, затем моргнула несколько раз, словно разгоняя морок, и прямо спросила:

– Ты сердишься на меня?

Капитолина Аркадьевна подарила ей короткий саркастический смешок.

– Сержусь? Помилуйте, барыня моя любезная! Разве похоже на то, чтобы я сердилась? – Маменькин голос наконец пошёл вверх, голубые глаза раскрылись шире, а на непроницаемом лице вспыхнул румянец. Это немного успокоило Варю. – Я лишь в ужасе пребываю с самого утра. Счастье, что твой отец ещё не вернулся. Вообрази, что с ним сделается, когда и до него дойдут известия?

Но Варя представила себе изумлённого отца и отчего-то тихо засмеялась.

– Веселишься, значит? – Капитолина Аркадьевна часто заморгала в недоумении. – Совсем я тебя распустила. Думала, твой живой ум в институте направят в нужное русло, а на непокорный норов найдут управу, а ты…

Последнее она протянула, укоризненно качая головой.

– Разве не забавно, мамуленька моя золотая? – заворковала Варя, нарочито ласково приникая к плечу матери. – Ты только вдумайся: прямо уморительный анекдот выйдет. Зайдут к папеньке в кабинет и скажут: «Вообразите, ваше превосходительство Николай Михайлович! Встречаются как-то на маскарадном балу дочь некоего тайного советника, служащего в Министерстве путей сообщения, его старый друг, хозяин крупных ткацких фабрик, что обеспечивают сукном это самое министерство, а также сын хозяина металлургических заводов на Урале, производителя паровозов. И вот друг стреляет в сына…»

– Варвара! – оборвала её мать, пылая возмущением.

Они остановились посреди тропинки, глядя друг другу в глаза.

Варя залилась смехом первой, едва заметила обозначившиеся ямочки на матушкиных щеках. Капитолина Аркадьевна позволила себе тихо засмеяться в ответ.

– Ты несносная девица, Варвара. И ещё потешаешься? – Тон матушки немного смягчился, когда они пошли дальше под ручку. – Нормальной воспитанной девушке полагается сейчас лежать в бреду в лазарете. Ты хоть понимаешь, как сильно рисковала?

– Разумеется. И ещё прекрасно осознаю, в каком гневе ты и как рассердится отец.

– Je vais devenir folle[48], – заявила Капитолина Аркадьевна, на сей раз серьёзнее.

– Не сойдёшь, – заверила Варя. – Всё это нелепая случайность. Мелочи, твоего внимания не стоящие. Павел Ильич Зимницкий, как я поняла, собирался мстить Обухову, а Герман Борисович подвернулся под руку. Я услышала их голоса и лишь полюбопытствовала, что происходит.

– Говорю же, несносная лиса, – мать вскинула брови.

Варя невинно взмахнула ресницами.

– Ну а Герман Обухов? Откуда ты его знаешь? – наседала Капитолина Аркадьевна, как заправский пристав. Без жалости.

Отвечать надо было быстро. И не сомневаясь, иначе почует подвох.

– Познакомились в театре случайно. Он услышал мою фамилию и спросил, не дочь ли я Николая Воронцова. Мы обменялись любезностями. Он довольно мил. Вот и всё.

– А твои побеги на уроки японского, до настоящего начала которых ещё недели две? – мать прищурилась. – Уж не к нему ли бегала?

– Нет.

– А к кому?

– В книжный магазин и в кафе за трубочками с кремом.

– Ты прогуливала?

– Нет. Ездила после занятий.

– Как ваша классная дама допустила?

– Она отравляла со мной пепиньерку.

– И что же пепиньерка?

– Я её подкупила. Сделала соучастницей своего греховного бегства в кондитерскую.

– Чем именно подкупила?

– Обещала протекцию.

– Какого рода? – брови матушки взлетели вверх.

– Сказала, что Настенькин Андрей Львович сможет дать пару рекомендаций в посольстве. – Варя повисла у матери на руке и затараторила: – Маменька, пожалуйста, не ругайтесь! Моя Нина Адамовна – настоящее сокровище! Умница и красавица!

– И соучастница, – сухо вставила мать.

– Она достойна куда большего, чем скромное учительствование! И она добрая! Премилейшая! Тебе понравится, слово даю! Прошу, маменька, мой ангел, не ругайся! Позволь мне написать Насте, попросить похлопотать за мою Ниночку Адамовну!

– Варвара…

– Она сирота. За неё больше некому. И она слишком скромная, чтобы просить помощи самой.

По взгляду матери Варя поняла, что та сдалась на «сироте», но на всякий случай добавила:

– Пусть она попробует. Помогать ближнему – богоугодное дело. Не ругай её, что на мои уговоры поддалась. Мы ничего ужасного не совершили. За пирожные и книжки девиц бранить бесполезно, знаешь ведь.

Капитолина Аркадьевна вновь покачала головой.

– На твои уговоры, Варвара-лиса, не поддастся разве что камень. Ты всегда знаешь, куда надавить, чтоб ларчик отворился. Ладно уж. Напиши Настеньке записку, а там пусть Андрюша сам разбирается, что можно сделать для этой твоей пепиньерки.

От радости Варя запрыгала на месте и звонко поцеловала мать в щёку.

– Маменька, мой ангел! Благодарю!

Мать осадила её строгим взглядом.

– Но чтобы с этим Обуховым и прочими мужчинами мимо меня общаться не смела! – Она слегка встряхнула развеселившуюся дочь. – Обещай мне, Варвара.

– Обещаю.

Ей было совестно за каждую свою ложь так искренне, что пылали пятки в тонких осенних башмаках. Но Варя продолжала счастливо улыбаться, потому что знала – так лучше и спокойнее для всех. Для родителей особенно. А значит, удалось обойтись малыми потерями. Со всем прочим она разберётся позднее, когда приведёт мысли в порядок.

– Мне следует подумать, как деликатнее преподнести твои приключения отцу, – утомлённым голосом произнесла Капитолина Аркадьевна.

Они свернули на ведущую к монастырю аллею.

Матушка продолжила расспросы, но уже не столь напористо. Всё больше она уговаривала Варю вести себя прилично в преддверии выпуска, проявить должное прилежание в учёбе и не попадать в скандальные ситуации. Варя охотно давала обещания, а сама с содроганием размышляла о Зимницком. Павел Ильич мог выдать её причастность, сказав, что «Красного кардинала» из дома Куракиных вынесла именно она. Мильчина может подтвердить это. Да и бедняжка Эмилия наверняка тоже, если на неё надавят. Даже если младший Обухов ничего не скажет про брошь, а ограничится историей с покушением и выстрелом из мести, её могут привлечь к делу как соучастницу. И Якова тоже наверняка не составит труда поймать. Что тогда? Маменькиного доверия она лишится навсегда. Не говоря уже о том, что разобьёт отцу сердце.

Матушка незаметно сменила тему, заговорив об учёбе. Затем поведала новости из дома. Они беседовали и гуляли целый час, покуда не озябли. Варя держалась беззаботно, но не слишком уж весело, чтобы Капитолина Аркадьевна не заподозрила ничего дурного. Но, кажется, маменька поверила в Варины обещания, пусть и неохотно, и немного успокоилась. Они уже направлялись обратно к институту, как вдруг что-то заставило Воронцову оглянуться.

В конце тропинки, засунув руки в карманы, стоял Яков. Казалось, он только что явился со стороны монастыря, но двинуться дальше не посмел, завидев Варю в компании другой дамы. Головного убора на нём не было, и ветер с реки шевелил его чёрные кудри.

Сердце забилось часто: от неожиданности, испуга и радости. Заметалось в груди, глупое. Так, что смущённая улыбка на губах расцвела первее здравых мыслей.

Его не арестовали. До него не добрались. Господь пока миловал.

– Маменька, душа моя, – заворковала Варя. – Мои mesdames сейчас, должно быть, все на рукоделии. Занимаются выкройками и обсуждают костюмы вчерашнего бала. А что, если нам пойти в институт и написать письмо Настеньке и Андрею, пока все заняты? Чтобы ты сама передала его, минуя инспекцию института. Мне подумалось, им вовсе не обязательно знать о нашем с Ниной Адамовной уговоре, чтобы к ней не приставали с ненужными расспросами.

– Пожалуй, соглашусь с тобой. О твоей протекции лучше вообще никому не знать. А этой девушке и вовсе пока не следует озвучивать свои планы об уходе, покуда она зависит от казённого содержания.

Варя знала, что маменька поймёт.

Они пошли чуть быстрее.

Когда Воронцова оглянулась снова, Якова на дорожке уже не было.

Ушёл? Зачем же вовсе приходил? Убедиться, что она здорова? Потребовать обговорённое вознаграждение? Или же отправился на их место у реки, чтобы дождаться встречи с ней? Быть может, даже надеялся на эту встречу.

Варя отогнала ненужные рассуждения и вновь увлеклась беседой с матушкой. Вместе они возвратились в институт, где в пустом классе составили послание для старшей сестры и её мужа с просьбой похлопотать за милую пепиньерку. Затем Варя проводила маменьку до швейцарской, где они обнялись на прощание.

– Ты обещала мне. Не забудь, – строго шепнула Капитолина Аркадьевна, хмуря идеальные брови.

– Да, мой добрый ангел, – весело ответила Варвара и поцеловала мать в щёку.

Но едва матушка покинула институт, Варя развернулась и пошла к дверям во внутренний сад.

В коридорах Смольного, как и всегда в субботу, царила благородная тишина. Некоторых девочек забрали на выходные домой. Оставшиеся были заняты дополнительными занятиями, выполнением домашних заданий или рукоделием. Пасмурная погода, которую матушка окрестила чудесной, чтобы побыть с дочерью наедине, никак не способствовала скорому выходу на прогулку. Ко всему прочему заморосил мелкий дождик. Но даже он не помешал Варе на пути к цели. Она твёрдо решила: если никто её не остановит, улизнёт на десять минут только ради краткого разговора с Яковом, а потом сразу обратно.

Ей встретилась лишь уборщица, которая натирала полы в одном из классов. На Варю она не взглянула, поглощённая собственной незамысловатой работой. Поэтому Воронцова покинула институт незамеченной и сразу поспешила уйти подальше от окон.

Холодная морось, словно пропущенная через сито, сыпала с небес. Сквозь водяную взвесь очертания далёких предметов размывались, становясь нечёткими. Промокнуть под таким дождём было сложно, но и долго находиться в промозглой сырости желания не возникало, оттого Варя и ускорила шаг, едва оказалась в алее под сенью облетающих деревьев. Мокрые, скользкие листья скрипели под башмаками. Зонт Воронцова не взяла, боясь быть пойманной в момент побега, а осенняя шляпка едва скрывала голову, что делало погоду ещё более неприятной для прогулки.

Оглянувшись на бегу несколько раз, она убедилась, что следом никто не идёт. К счастью, впереди дорожка также пустовала.

У кустов живой изгороди, почти уже совсем голых и колючих, Варя спешно свернула на тропинку к реке. Она слишком торопилась, чтобы как следует оглядеться по сторонам, поэтому и не сразу заметила, как стоявший за толстым дубом силуэт метнулся к ней.

Краем глаза Воронцова уловила какое-то движение, чересчур порывистое для дружелюбной встречи с человеком, которого с нетерпением ожидал. Инстинктивно Варя отшатнулась как раз в тот момент, когда рука нападавшего уже почти схватила её за плечо. Одного взгляда хватило, чтобы горло сдавило от испуга.

В подкараулившем её мужчине Воронцова признала Штыка.

В мгновение ока он обогнал девушку, и его рябое лицо, изуродованное кривым шрамом и заросшее бурой щетиной, оказалось прямо перед ней. Он сузил водянистые глаза и ощерился.

– Здрасьте, барышня, – с этими словами он схватил Варю и дёрнул на себя, лишая опоры.

Она попыталась закричать, но успела лишь сдавленно пискнуть, когда мозолистая, пахнущая кислой капустой и табаком рука зажала ей рот и нос, не давая дышать. Другой рукой Штык развернул девушку и прижал к себе спиной, больно стиснув. Что-то упёрлось под рёбра.

– Ни звука. Дёрнешься – зарежу, – пригрозил он.

Варя замерла, подняв руки, будто сдавалась. Тогда Штык ослабил хватку, чтобы она могла дышать, а нож развернул удобнее. По блеснувшему чуть ниже груди лезвию побежали дождевые капли.

Страх вытеснил все прочие здравые мысли. Воронцовой даже подумалось, что она вовсе ошиблась и это Штыка она увидела на тропинке, но издали приняла за Якова. А то и вовсе Яков выманил её. Это оказалось бы досадной оплошностью. Лучше бы оставалась в институте и более не высовывалась, как и обещала маменьке. Бедная её родительница! С ней сделается удар, если она узнает!

– Мне уплочено тебя убить, барышня. – Его горячее смрадное дыхание касалось щеки, и Варя зажмурилась в попытке хоть немного отвернуться из-за острого отвращения, с которым не могла совладать. – Ну-ну. Не нужно меня бояться, – он сипло засмеялся ей в ухо. – Того, кому ты дорогу перешла, сегодня поутру фараоны загребли прямиком из конторы. – Воронцова сообразила, что говорит он про стряпчего, а вовсе не про Зимницкого, фамилии которого, скорее всего, не знал. – Так я и подумал: чего такую красивую барышню губить почём зря?

Его влажные губы впились в челюсть под ухом в коротком звонком поцелуе.

Варю передёрнуло, и она повела плечом, чтобы прекратить это.

Но Штык будто не заметил и также негромко произнёс:

– Говорят, у тебя есть брошь, которая всем нужна? Отдай мне её. Я тебя и отпущу. И жизнь сохранишь, и от заботы избавишься.

Не сохранит. Это он от неё избавится, едва заполучит «Красного кардинала».

– Я не убивец. – Штык поднял нож и медленно провёл ледяным лезвием по щеке Вари, заставляя её зажмуриться и затаить дыхание. – Да и ты всяко не воровка. Потому…

На том фраза оборвалась, а Штык вдруг дёрнулся и осел назад, вмиг обмякнув, как набивная кукла.

Ножик со звоном выпал из его руки на дорожку.

Варя же вырвалась и отпрянула, готовая бежать прочь без оглядки. Лишь бы не поскользнуться на мокрой листве.

– Варвара Николаевна! – окрик Якова заставил её остановиться и оглянуться.

Юноша возвышался над распростёртым на земле Штыком, лишённым всяких признаков жизни. В руках он держал увесистую ветку, надломившуюся в месте удара о голову Штыка. Яков дышал тяжело и надрывно, с присвистом, будто мчался к ним со всех ног. Его кудри растрепались, а глаза горели каким-то безумным, безудержным блеском.

– Вы целы? – выдохнул он, с трудом переводя дух.

Воронцова отрывисто закивала. На всякий случай провела рукой в перчатке по щеке в том месте, которого касалось лезвие, но крови не обнаружила.

Яков выдохнул долгим, протяжным вздохом и уронил ветку.

Варя накрепко обхватила руками плечи, чтобы побороть мелкую дрожь. Она кивнула на бездыханного Штыка.

– Умер?

– Оглушён. – Юноша коснулся его носком грязноватого ботинка. – Скоро очухается. Вам лучше уйти.

– И бросить его тут? Он тогда опять может вернуться за мной. – Варя нахмурилась, проследив взглядом, куда повернул голову Яков в растерянности. – В Неву тоже нельзя. Утопим.

– Он хотел вас убить, – напомнил юноша.

– Счастье, что вы оказались неподалёку. – Варя на безопасном расстоянии обогнула Штыка и приблизилась к Якову. Прищурилась. – Вы следили за ним? Или за мною?

В ответ Яков покачал головой и слегка сконфуженно вымолвил:

– Скорее уж он следил за мной. Или вовсе явился ещё раньше. Я понятия не имел, что он поблизости. Гулял внизу у воды и размышлял о том, удастся ли вам улизнуть из института одной, когда вдруг услышал ваш крик. Сразу вспомнил про ту записку из конторы Давыдова. Думал, опоздаю.

Он переступил с ноги на ногу, глядя куда-то в сторону. В пространство промеж унылыми, осенними деревьями.

Варя склонилась над Штыком. Она заметила выступившую на голове кровь, которая стекала тонкой струйкой на землю. Но негодяй по-прежнему дышал.

– Он мне угрожал, – Воронцова показала на валяющийся тут же нож. – Требовал отдать брошь в обмен на мою жизнь. Но смею предположить, что он бы убил меня сразу, едва получил её, чтобы я не рассказала никому о нём самом. – Варя удивилась тому, сколь легко подобные ужасы слетели с её губ, а дрожь прошла почти полностью. – Штык упомянул арест Давыдова сегодня утром. Это правда?

– Не могу сказать. Я со вчерашнего бала сбежал сразу, как вас забрали, и направился к себе. – Он кашлянул в кулак, чтобы не уточнять подробностей. – А утром немного выждал, прежде чем прийти, потому новостями не располагаю. Простите. Однако мне известно про вчерашний выстрел. Я был в кухне, когда это случилось. Там шумно, оттого мы не сразу поняли, что стряслось, когда прибежавший лакей начал размахивать руками и рассказывать о происшествии. – Яков наконец повернулся к ней и досадливо свёл вместе брови. – Вы для чего так собой рисковали, Варвара Николаевна?

Губы Воронцовой приоткрылись от изумления быстрее, чем она успела с собою совладать. Догадка, поразившая её в самое сердце, оказалась скорой и бесконечно приятной.

– Так это что же, вы сегодня явились потому, что беспокоились обо мне? – Она почувствовала, как запылали щёки. – Вы ведь страшно рисковали, придя сюда. До сих пор рискуете.

Юноша пригладил кудри рассеянным жестом и, слегка насупившись, нехотя возразил:

– Конечно, я беспокоился. – Он придал лицу нарочито надменный вид и горделиво вскинул подбородок. – Вы мне заплатить обещались за помощь. Если с вами что-то случится, кто со мной рассчитается?

Сдержать тёплую, озорную улыбку Воронцовой не удалось. Да она не очень-то и старалась.

– Я вам заплачу, раз дело в одних лишь деньгах, – ответила она с лукавым прищуром.

Яков дёрнулся. Подался к ней и уже руку протянул, чтобы коснуться её ладони. Приоткрыл губы для очередного возражения…

Но тут в саду неподалёку раздались женские голоса. Слов было не разобрать. Быть может, это её искали под моросящим дождём, обнаружив пропажу. Или же кто-то попросту шёл через сад по своим делам.

Варя вздрогнула. Её взгляд заметался в поисках всех возможных вариантов развития событий.

– Господи, спаси и сохрани! – пробормотала она, крутанувшись на месте. Приметила нож. Потом сломанную палку, которой Яков оглушил Штыка. Затем развернулась к самому юноше. – Вам нужно уходить. Немедля.

Она подхватила палку. Та оказалась тяжёлой, но не настолько, чтобы девица не смогла её поднять.

– Яков! – горячо зашептала она. – Не стойте же столбом! Уходите! По набережной к монастырю, а оттуда в город! Да поскорее!

– А вы…

– Я сама тут разберусь. Не переживайте. – Она поудобнее перехватила палку. Ей вдруг вспомнилась их первая встреча со Штыком, когда тот угрожал ей ножом, а она отыскала взглядом подходящее орудие для самозащиты. Уж не та ли это палка, что попалась ей на глаза тогда? Забавно, если так. – Торопитесь же. Кто-то идёт.

Юноша развернулся и сделал пару шагов прочь, но затем вдруг остановился и вновь вернулся к девушке.

– Нет, так не годится. Я ведь поговорить с вами хотел. – Он нервно сжал губы в линию.

– Ах, умоляю! – Варя застонала. – После поговорим обязательно. Вас не должны увидеть.

Но Яков не двинулся с места. Он навис над Воронцовой, непреклонный в своём решении озвучить то, что мучило его. Его не беспокоили ни морось на лице, ни Штык, ни факт того, что их могли вот-вот застать над бесчувственным телом.

– Помните тот обрывок объявления, из-за которого вы меня отыскали? – торопливо заговорил Яков, перебивая сам себя. – Про обувной магазин Апраксина? Так вот, тот магазин принадлежал моему отцу. Он продал дом в деревне, когда мама умерла от чахотки, забрал меня и перебрался в Петербург. Решил открыть своё дело в большом городе, но быстро прогорел. Был вынужден продать всё другу, Ивану Синелину, а тот его обманул. Отец спился и умер прямо в одной из комнат «Рюмочной», а меня взяла на воспитание хозяйка. Пожалела сопляка. Под самой крышей там комната. Она полна старых вещей, оставшихся от отца, в том числе тех листовок, никому уж ненужных. Я там живу. И каждое утро в чердачное окно смотрю, как Синелин открывает отцовский магазин. Я…

Он запнулся, потому что голоса теперь звучали ближе и громче. Яков мельком глянул в сторону аллеи, словно был готов в любой миг сорваться с места, как почуявший лису заяц. Облизал губы, подался вперёд и с жаром заключил:

– Я не хочу, чтобы вы считали меня последним лгуном, Варвара Николаевна. Это всё правда. Вам стоит знать обо мне хоть что-то настоящее.

– Помилуйте! Я вам верю, Яша. – Она выронила ветку и порывисто схватила его за рукав, но лишь чтобы поскорее подтолкнуть в противоположную сторону. – Я вас умоляю, поспешите! Уходите немедля, пока вас не заметили! Потом поговорим, даю вам слово!

Ей пришлось толкнуть его ещё раз сильнее, чтобы Яков, наконец опомнился и бросился прочь, вниз по тропе к реке.

– Mon Dieu, – обессиленно выдохнула девушка, глядя ему вслед.

Воронцова дала Якову несколько мгновений, пока он не скрылся из виду, и лишь тогда начала действовать. Она сосредоточилась, взяла палку поудобнее и встала так, словно это она ударила Штыка. И лишь после этого набрала в грудь побольше воздуха и пронзительно закричала.

Тут ей бы самой упасть в обморок, но, как нарочно, сознание её не покинуло.

Варя запомнила всё: прибежавших на её крики монахинь и сторожа, дорогу в институт, суматоху и мельтешение лиц вокруг. Её светлость, Ирецкая, девочки, инспектрисы, доктор, сёстры милосердия – все что-то спрашивали. Варя отвечала механически. Она рассказывала, как проводила маменьку и как потом возвратилась, чтобы подобрать оброненную перчатку, потому как испугалась, что дождик её замочит и испортит. Как напал на неё неизвестный с ножом и требовал денег, расспрашивал, какие ценности хранятся в институте, а когда отвлёкся на шум, она ударила его по голове веткой. Брошь она не упоминала вовсе. Связь Штыка с Зимницким – тоже. Варя надеялась на чудо. А ещё на то, что маменьке ещё не сообщили.

Явились приставы. Они приехали так быстро, будто дежурили прямо у ворот. Один из них, самый возрастной и усатый, по фамилии Шаврин, сказал, что Варю надлежит опросить. Воронцова ожидала беседу при княжне Ливен или Марье Андреевне, но вместо этого её усадили в закрытый экипаж и увезли прочь из Смольного, пообещав возвратить сразу после допроса.

Никто Шаврина не остановил.

Никто не позволил ей возразить.

Никто не поехал в качестве сопровождения.

Более того, Ирецкая едва взглянула на её, когда провожала Воронцову до экипажа. Выражение лица классной дамы осталось нечитаемым и полностью бесстрастным.

Глава 18

– В которое именно полицейское управление мы едем, Иван Васильевич?

– В самое что ни на есть правильное. – Шаврин усмехнулся в густые, висячие усы, скрывавшие всю верхнюю губу. – Вам нет нужды переживать, любезная Варвара Николаевна. К ужину поспеете обратно.

Сидевший напротив неё пристав отвернулся к окошку, в очередной раз давая понять, что разговор у них не сложится.

За двадцать минут тряской езды Варя успела выяснить, как пристава зовут, сколько лет он служит, как часто занимается делами институтов благородных девиц и отчего не любит осеннюю слякоть. Шаврин держался учтиво, с каким-то заботливо-отеческим вниманием. На Варю с расспросами не наседал. Но и на её вопросы отвечал весьма сухо, всё больше уверяя её, что их поездка – лишь формальность, потому как Воронцова по воле случая задержала преступника. На вполне закономерный вопрос о том, почему ей в сопровождение ради соблюдения приличий не отрядили инспектрису или хотя бы пепиньерку, Шаврин ответил, что он сам вполне уполномочен отвечать за безопасность и сохранность воспитанниц Смольного. В противном случае Варю бы с ним никуда не отпустили.

Но отчего-то первое лёгкое смятение, связанное со столь внезапным отъездом, всё более сменялось волнением и даже страхом. Варя стискивала на коленях пальцы в перчатках и размышляла о том, уж не арест ли это, совершённый столь тихо, чтобы не допустить скандала и сплетен. Мысли её метались.

Поначалу Варю настолько смутило то, сколь легко её отправили с приставом (буквально в считаные минуты снарядили и усадили в экипаж), что она вовсе не могла поверить в реальность происходящего.

– Я арестована? – на всякий случай спросила она севшим голосом.

– Вовсе нет. Вы же ведь ничего противозаконного не совершили. Даже не убили нападавшего, а действовали исключительно ради защиты собственной жизни, насколько я понял. – Шаврин едва удостоил её взглядом, а потом пробормотал, морщась: – Совсем погода испортилась. Похолодает к утру. Сил нет, как колени ломит. Завтра вообще беда будет.

Последнее более походило на досадливые сетования вслух, нежели на жалобу ради чужого сочувствия.

Пасмурный день рано превратился в стылые сумерки. Варя зябко ёжилась в сумраке холодного экипажа. Она вглядывалась в проплывающий мимо городской пейзаж, но ещё в начале поездки потеряла направление и теперь не могла сориентироваться вовсе. Последним Варя приметила Таврический сад, в котором смолянки часто прогуливались. Затем она отвлеклась на Шаврина, а когда выглянула вновь, уже не смогла признать улицу. Здания вокруг казались ей незнакомыми. Воронцова была уверена, что ближайшее к Смольному полицейское управление осталось далеко в стороне, но на её вопросы пристав отвечал коротко, либо вовсе отшучивался.

Они попетляли по узким улочкам и подъехали к серо-голубому зданию казённого вида со двора. Выбежавший под моросящий дождик швейцар прикрыл за ними высокие решётчатые ворота и без всяких расспросов пригласил Шаврина и Варю следовать за ним.

– Разве же это полицейское управление? – шепнула приставу Варя, пока они шли по засыпанной гравием тропинке к заднему крыльцу, над которым нависал кривоватый козырёк.

Вопреки опасениям, пристав более не шутил. Лицо его сделалось серьёзным. Он приосанился так, словно готовился к встрече с высоким начальством. И затем, чуть наклонившись к Варе на ходу, негромко произнёс:

– Ведите себя учтиво, но не молчите. Отвечайте прямо. Говорите правду. Тогда всё разрешится быстро.

Воронцова остановилась у крыльца, не собираясь и шагу ступать в темноту неизвестного здания, покуда она не получит ответов.

– Но…

– Не упрямьтесь. Сейчас сами всё поймёте. – Шаврин подхватил её под локоть и едва ли не силой втянул в крошечную прихожую.

Девушке пришлось засеменить на опасно скользких ступенях, чтобы поспеть за ним.

Однако Варя не поняла ровным счётом ничего.

Она увидела прошмыгнувшую мимо неё служанку в переднике, которая несла стопку чистых кухонных полотенец. На гостей девушка не взглянула, просто вышла из одной двери и прошла по изгибающемуся коридору в другую.

Зато гостями заинтересовались двое мужчин в строгих штатских костюмах, сидевшие за круглым столом в комнате прямо напротив входа. Они поднялись с мест и вышли, чтобы обменяться парой фраз с Шавриным. По ним Воронцова догадалась, что эти двое – на службе. Из полиции они или нет, понять девушка не успела, но с приставом они общались весьма почтительно.

– Выпейте чаю, Иван Васильевич, а я пока провожу вашу протеже наверх, – сказал один из них – сухой и суровый на вид, словно строгий учитель математики лет пятидесяти.

Тут же суетился швейцар, расторопный, молодой и угловатый:

– Позвольте ваши пальто и шляпку, мадемуазель.

Воронцова замешкалась и отступила на полшага назад. Её взгляд испуганно заметался с незнакомых мужчин на Шаврина и обратно.

– Нет. Извольте объясниться. – Голос сел, а во рту предательски пересохло. Она сделала над собой усилие, чтобы звучать увереннее: – Это не полицейское управление, и я никуда не пойду, пока вы не скажете мне, что это за место.

Мужчины в костюмах переглянулись, а Шаврин улыбнулся в усы, отчего его глаза сузились и потеплели, а у висков собрались глубокие морщинки, как у человека с особо живой мимикой.

– Нет, вы только взгляните на неё. – Иван Васильевич покачал головой. – Когда Зимницкий револьвером угрожал, она не забоялась. Когда разбойник с ножом в саду напал, она его сначала по голове огрела, а только потом закричала. А тут вдруг застыла как вкопанная и глазками моргает. Ох уж эти кисейные барышни. Сладу с вами, сударыня, никакого.

Тот, что вызвался провожать Варю, развеселился и спросил:

– Значит, это она Штыка отдыхать отправила? Нам уже доложили новости по телефону. Одним ударом по голове? – Он радостно крякнул. – А била чем? Кирпичом, что ль?

– Да нет, веткой с руку толщиной.

– Шутить изволите, Иван Васильевич.

– Вот и я задумался… – Взгляд Шаврина сделался настолько пристальным, что Варе вдруг стало ужасно неуютно. – Как она подняла её так легко и размахнулась? И удар пришёлся сверху вниз, а Штык ростом больше. Да и тропа там под горку идёт, а он стоял выше её.

Второй мужчина в штатском задумчиво почесал кончик носа, разглядывая невозмутимую Воронцову.

– Я бы её на какую-нибудь борьбу отправил. Бокс, к примеру. Или что-то поизящнее и повосточнее. Например каратэ. Слыхал, она японский любит.

Варя обмерла. Эти люди столь многое о ней знали? Кто они?

– А я бы к ней того итальянца приставил, который про яды в прошлом марте лекцию читал. Уж больно хитра, – возразил первый.

– Хитра, – соглашаясь, протянул Иван Васильевич. – Штык, едва в себя пришёл, указал на Давыдова. А наша Варвара Николаевна, разумеется, такую фамилию прежде никогда не слышала и о связи этого Давыдова с Зимницким не знает ничего, если её расспросить.

Шаврин засмеялся громче и отчётливее, а потом вдруг опомнился и словно бы язык прикусил. После чего наконец сжалился и пояснил:

– Ожидает вас, Варвара Николаевна, ваша главная покровительница и заступница. И уже давно ожидает, потому как промешкали мы с вами из-за вашей встречи со Штыком изрядно. Так что не тяните более. Ступайте наверх за уважаемым господином. И помните, что этого разговора никогда не было. Я возил вас в управление, записал показания, вы опознали Штыка и после возвратились в институт усталая, но довольная своим героизмом. Ясно вам?

Воронцова коротко кивнула. Этот разговор расставил всё по местам, и оттого спорить более не было смысла.

Она рассталась с пальто и шляпкой, передав их швейцару, после чего безропотно пошла за одним из мужчин в штатском по коридору к лестнице.

Если на первом этаже все помещения напоминали служебные, то на втором располагалась… квартира. Дорого обставленная, но не слишком роскошная. Чем-то напоминающая отель: всё необходимое есть, но о хозяевах мало что говорит за отсутствием личных вещей. Никаких портретов или фотографий. Несколько морских пейзажей на стенах в коридоре. Смежные комнаты. В одной из них за вышивкой обнаружилась не то фрейлина, не компаньонка – приличная, хорошо одетая женщина слегка за сорок с храпящим мопсом подле неё на диване. Старый пёс не заметил визитёров, продолжив спать. А вот женщина оторвалась от вышивки и прошла к закрытой двустворчатой двери. На ходу она смерила Варю придирчивым взглядом, и девушка невольно приосанилась.

Женщина постучала, а затем чуть приоткрыла двери и спросила, может ли прибывшая мадемуазель войти. Ответ Варя не разобрала, но сочла его утвердительным, потому что женщина открыла двери шире и посторонилась.

Сопровождавший Воронцову мужчина чуть подался к ней и шепнул:

– Я подожду вас здесь. Идите.

Механическим, отрепетированным движением Варя расправила платье. Ноги будто стали деревянными от волнения и едва сгибались в коленях. В правдивость происходящего ей верилось весьма смутно. Она всё ждала: вот сейчас переступит порог и поймёт, что это глупый розыгрыш, а внутри ожидает матушка, которая решила её проучить. Или того хуже – отец.

Она вошла в неярко освещённую комнату одна, и дверь позади тотчас деликатно прикрыли. Варя остановилась на краю турецкого ковра, который заполнял центр помещения, словно большое сине-бежевое море.

Вся тёмная резная мебель здесь напоминала убранство гостиной в немецком салоне: запертый стол-бюро у стены, большие часы с маятником в углу, книжный шкаф со стеклянными дверцами у входа, круглый стол со стульями у одного окна, ещё один шахматный столик поменьше напротив дверей в соседнюю комнату, пара одинаковых сапфирово-синих диванов и кресел, несколько торшеров на высоких ножках и погашенная люстра.

Горело лишь два торшера: у самого входа и возле окна. Там, где подле изящного комода в кресле читала женщина. Она неспешно заложила страницу и закрыла книгу.

Едва взгляд Воронцовой скользнул по убранству и остановился на женщине в кресле, девушка потупилась и опустилась в изящном, глубоком реверансе.

– Bonjour, Votre Majesté Impériale[49], – без запинки произнесла она, совладав с волнением.

– Bonjour, ma chère enfant, – прозвучал в ответ мягкий голос.

Варя узнала её сразу, едва взглянув. Она бы и по одному этому голосу узнала: уверенному, доброму, с небольшим акцентом.

Мария Фёдоровна Романова, вдовствующая императрица и мать государя, множество раз посещала Смольный наряду с прочими институтами и приютами. Будучи верной и внимательной покровительницей, она много лет возглавляла как Мариинское ведомство, так и Российское общество Красного Креста. Она всеми силами заботилась о бедных и обездоленных. Под её влиянием открывались приюты для беспризорных и школы для малоимущих, в том числе для девочек, образованию которых должного внимания в небогатых семьях не уделялось вовсе. По её же воле благотворительность стала незримой обязанностью каждого человека: к стоимости билета при посещении любых культурных и развлекательных мероприятий, включая цирки, театры и даже спортивные выступления, прибавлялась пара копеек, которые после направлялись на финансирование благотворительных нужд.

К работе институтов, являвшихся своего рода лицом всего Мариинского ведомства, Мария Фёдоровна бывала особенно строга. Она приезжала с проверками неофициально и без предупреждений.

Варя отлично помнила, как прошлой весной её императорское величество внезапно посетила их во время обеда, прошла в столовую и попробовала суп. На сей раз повару повезло. Суп оказался вкусным и горячим.

Марию Фёдоровну любили, уважали и побаивались. Институтки же относились к ней со священным благоговением, и теперь Варя стеснялась поднять глаза. Ей было стыдно за свой внешний вид, потому что перед благородной покровительницей она предстала в самом простом из своих осенних платьев: тёплом, чуть грубоватом, серо-зелёном, с мышиным отливом. Да и волосы она заплела в простую косу. Воронцовой ведь обещали визит в полицейское управление, но никак не тайную встречу с вдовствующей императрицей.

– Подойдите. Хочу посмотреть на вас поближе, Варвара Николаевна. Наслышана о ваших подвигах.

Варя послушно приблизилась и снова замерла в центре комнаты. Под её ногами оказался замысловатый бежевый цветок, от которого в разные стороны расходились побеги узора. Воронцова не смела отвести от них глаз, хоть прежде встречала Марию Фёдоровну и знала, что ничего ужасного в ней нет. Но то были встречи при совершенно иных обстоятельствах. Не наедине, когда её доставил сюда полицейский пристав.

– Вы понимаете, что наш разговор должен остаться в секрете? – всё так же мягко и терпеливо спросила Мария Фёдоровна. – Обсуждать его не полагается ни с кем.

– Да, ваше императорское величество. Разумеется, – поспешно заверила её Варя.

– Хорошо.

По голосу ей показалось, что женщина улыбается, и Варя позволила себе несмело взглянуть на неё.

Мария Фёдоровна сидела удобно, с прямой спиной, сложив аккуратные, ухоженные ладони на закрытой книге. Возраст и тяготы тронули её аристократичное лицо, но бережно и весьма деликатно, той благородной старостью, которая идёт женщине и прибавляет ей мудрости даже внешне. Вдовствующая императрица была одета в красивое платье из плотного тёмно-вишнёвого бархата, с розоватым отливом на свету. Его высокий ворот украшала крупная камея, а по груди до пояса шёл ряд мелких перламутровых пуговиц. Лёгкое кружево украшало узкие манжеты и подол. На шее – две длинные нити жемчуга. Никаких более изысков, словно и сама Мария Фёдоровна на пути сюда желала остаться незамеченной.

Она внимательно рассматривала Варю и вправду слегка при этом улыбалась. Вот только понять, к добру или к худу подобная улыбка, предсказать затруднительно.

– Как думаете, почему вы здесь?

– Я в чём-то провинилась? – осторожно переспросила Воронцова.

– Напротив, – ровным голосом возразила Мария Фёдоровна. – Оказавшись в центре крупного скандала, именно вы не позволили ему прозвучать. Ваше имя осталось за скобками. Более того, не причастен и Смольный институт, а с ним и те, кто ему покровительствует. Моя семья. – Её улыбка стала отчётливее и теплее. – Знаете, что это, дитя моё? Не трусость, не предусмотрительность. Нет. Верность. Себе, своему имени, дому, институту, а с ними и Родине. А верность я ценю особенно высоко. А ещё – ум. Настоящий ум, а не одно лишь умение зубрить учебный материал на высший балл. Я давно за вами наблюдала, но обстоятельства убедили меня в том, что вы не зря привлекли моё внимание.

Воронцова вновь потупилась. Она совершенно не представляла, что ответить. Мария Фёдоровна не ругала её. Напротив, говорила весьма лестные вещи. Но соглашаться со своей причастностью к истории с кражей броши Варя не торопилась. Оттого и не могла смотреть императрице в глаза.

Но вместо расспросов на эту щекотливую тему, Мария Фёдоровна спросила:

– Что вы слышали о получательницах золотого шифра?

Воронцова в недоумении часто заморгала:

– Его получают лучшие ученицы…

– Ещё, – перебила Императрица.

– Нужно достичь успехов…

– Ещё.

– Отличиться в учёбе и иметь идеальную репутацию…

– Ещё.

– Самые лучшие имеют право претендовать на пост императорской фрейлины.

– Ещё. Варвара Николаевна, ну же. Не разочаровывайте меня. Я прождала вас почти три часа, читая самый тоскливый роман в моей жизни. Любые слухи. Не только то, что принято. Мне нужна информация за рамками.

Варя почувствовала, как вспыхнули щёки. Говорить с Марией Фёдоровной о досужих сплетнях она не имела никакого права. Поэтому Воронцова заставила себя поднять голову и сказать:

– Я более ничего не знаю.

Вопреки опасениям, женщина вновь снисходительно улыбнулась.

– Вы слышали что-нибудь о тайном женском обществе? – прямо спросила она.

Разумеется. Разве кто-то в Смольном хоть раз не пошутил о том, что некоторых воспитанниц императрицы приближают к себе, ведут с ними переписки и учат тонкостям светской и политической игры, чтобы с малых лет взрастить для себя шпионок. Особых верных сторонниц, достаточно умных и хитрых, чтобы влиять на мужчин. Не только в России, но по всему миру. Порой они просто передавали информацию, которая помогала предотвращать трагедии. А порой и вмешивались в определённые решения напрямую. Но все эти россказни казались столь нелепыми, что стыдно пересказывать, поэтому Варя ответила:

– Да, ваше императорское величество. Но, насколько мне известны слухи, попасть в это тайное общество могут лишь лучшие из лучших. Самые умные обладательницы золотого шифра.

Мария Фёдоровна покачала головой.

– Оставьте шифр фрейлинам. Мы с вами говорим о наиболее умных юных дамах. О верных своей стране и государю и свято чтящих здравый смысл. О тех, кого приглашают не за лучшие баллы в учёбе, а за особые заслуги. Например за самоотверженное самостоятельное расследование кражи фамильной драгоценности столь находчиво и деликатно, чтобы остаться неназванной и не допустить малейшей тени на своё имя или институт.

Варе показалось, что земля уходит из-под ног. Ей не надо было отвечать, всё становилось ясно по её лицу, побледневшему и вытянувшемуся.

Мария Фёдоровна смотрела прямо и далее говорила без всяких намёков:

– Зимницкий не назвал вашего имени. Хоть в чём-то проявил благородство. На допросе твердил лишь про желание отомстить Обухову. Куда делась брошь, не знает. Но ему хватит обвинений и без громкой кражи. Молодой граф Герман Обухов, к слову, обаятельный и благородный юноша, всячески заступался за вас, называя случайной свидетельницей кошмарной сцены и своей небесной спасительницей. Как поэтично, не находите?

Варя молчала. Дар речи словно бы покинул её навсегда из-за одного лишь осознания: Мария Фёдоровна всё знала. А значит, в курсе дела была не одна она. И ей вовсе не удалось столь уж незаметно провести расследование. Вся её дальнейшая жизнь висела теперь на волоске.

– «Красный кардинал» был подарен князю Куракину мною лично, во время одного из праздников в честь героев Русско-турецкой войны, которые устраивал мой покойный супруг, – продолжала Мария Фёдоровна. – Эта брошь очень многое значит лично для меня, поскольку мой дорогой муж выбирал её самолично. Настолько, что я отдала приказ вывезти вас из института в Мариинский театр и провести обыск в дортуаре, но, увы, мои люди ничего не нашли, а Елена Александровна обещала не поднимать шум и взять дело под личный контроль. И вот тогда я решила вас проверить и выяснить, на что вы вообще способны, когда движимы нуждой и убеждениями. Мой доверенный человек в институте горячо поручился за вас. Заверил, что вы меня не огорчите. Так и вышло. – Мария Фёдоровна улыбнулась особенно ласково. – Теперь я бы хотела получить «Красного кардинала» обратно. Он ведь при вас, насколько я полагаю? Он с самого начала был при вас? Оттого никто и нигде отыскать его так и не смог, как ни старался.

– Да, ваше императорское величество. Простите.

Непослушными пальцами Варя расстегнула верх платья настолько, чтобы просунуть руку за пазуху, под тесное бельё, и после небольшой возни выудила тот самый платок, который получила от Якова ещё на балу. Все эти дни она носила его за корсетом, у левой подмышки в районе сердца. Она успела натереть кожу через платок, но всё равно не решалась оставлять украшение где-либо и даже спала с ним.

Приколотая к помятой ткани брошка хранила её тепло.

Варя отстегнула «Красного кардинала» от несвежего платка и подошла, чтобы вложить брошь в раскрытую ладонь императрицы. Она отдала его и отступила на несколько шагов, с покорностью ожидая своей участи.

Глаза Марии Фёдоровны потеплели.

– Очаровательная вещица, не правда ли?

– Согласна с вами.

– Благодарю, что сберегли «Красного кардинала» и были честны.

– Я? – искренне изумилась Варя. – Прошу меня простить, но я же ведь и слова не сказала.

– Именно, – неопределённо ответила Мария Фёдоровна.

Пару минут в молчании она рассматривала брошь, размышляя о чём-то своём, пока Варя приводила в порядок платье. Быть может, погрузилась в воспоминания о тех днях, когда её венценосный супруг был жив и они оба были глубоко счастливы. Затем же императрица накрыла руку другой ладонью сверху и подняла взгляд на Варю.

– Непростые наступили времена, Варвара Николаевна, вы не находите? Оттого для меня особенно важны рядом люди верные, умные и честные. Такие, как вы. Прелестная юная девушка не вызывает подозрений. При ней мужчины говорят свободнее. Её же саму никогда не упомянут, если мнят себя благородными господами. И даже лучше, если эта девушка не выделяется золотыми шифрами, фрейлинской службой и прочими регалиями. Никто не заподозрит в ней моего человека. А я буду спокойна, что есть в числе верных людей та, на кого я могу положиться. Кому могу доверить вопросы особой деликатности, несмотря на её юный возраст. Так что же, Варвара Николаевна, хотели бы вы стать частью подобного тайного женского общества, которое, разумеется, не существует вовсе?

Невероятное, прежде неизвестное ощущение зародилось в груди и разлилось по телу тёплой волной тревожного восторга, удивления, радости, предвкушения и сомнения. Всё это не могло быть правдой.

– Но разве я могу похвастаться столь уж блистательными качествами, которые достойны вашего внимания? – осторожно уточнила она.

Лицо Марии Фёдоровны приобрело печальное выражение.

– Тех, кого, как вы выразились, можно было бы причислить к числу обладательниц блистательных качеств, более нет на свете именно из-за этих качеств. От вас я жду иного: разумности, сообразительности, осторожности и верности мне и моей семье, а с нею – всей России.

Варя тяжело сглотнула.

– Что станет со мною, если я соглашусь?

– Ваша жизнь никогда не будет прежней, – неопределённо ответила Мария Фёдоровна, а потом вновь ласково улыбнулась и заметила: – С обязательствами и требованиями вы также получите некоторые полномочия и поблажки. Не только для себя. Например для верных вам людей: информаторов, посыльных или обаятельных молодых аферистов с невысокими стандартами жизни.

При упоминании Якова Воронцова нахмурилась и задала следующий вопрос, который так и вертелся на языке:

– А если я откажусь?

Отказывать вдовствующей императрице и своей возлюбленной покровительнице казалось ей делом вопиюще недостойным. Однако и становиться инструментом в чужой игре без оглядки не хотелось.

Варя понимала: вступивший в подобное тайное общество человек себе более не принадлежит. Мария Фёдоровна станет принимать за неё решения, с которыми предстоит считаться, а приказы исполнять безоговорочно.

Императрица деликатно пожала плечами и отвернулась к окну, за которым морось обратилась крупным осенним дождём.

– Вы никогда не узнаете, что могло бы быть. Какие двери открылись бы перед вами. И в каких судьбоносных делах ваше участие сыграло бы ключевую роль. Вы выйдете из этой комнаты, сядете в экипаж и поедете обратно. Окончите Смольный. Получите аттестат. А там уж как ваша семья распорядится. Выйдете рано или поздно замуж и проживёте тихую, сытую жизнь, вспоминая этот наш разговор, как растаявший поутру сон. В любом случае вы будете правы в своём выборе. Но знайте, что вы нужны, Варвара Николаевна. Иначе мы бы не встретились сегодня.

Мария Фёдоровна потянулась к комоду, чтобы взять с него колокольчик.

– Попрошу подать вам чай. Согреетесь и подумаете немного.

Дребезжащий звук прорезал тишину дома.

В двери заглянула сидевшая снаружи женщина. Императрица попросила чай для себя и гостьи. Но Варе не требовалось ни чаю, ни времени для размышлений. Всё, чего боялась она в жизни – это прожить скучную, заурядную жизнь, как у всех, так и не узнав, от чего она отказалась. Воронцова жаждала куда большего, чем однообразное, как осенний дождь, существование. История с брошью помогла это осознать. Поэтому, едва дверь закрылась, Варя присела в почтительном реверансе и с жаром озвучила свой ответ:

– Ваше императорское величество, не нужно ничего. Я согласна.

Июнь 2024 – сентябрь 2024 г.

Письмо от автора

Спасибо, что прочёл эту историю до конца, мой любимый читатель.

«Красный кардинал» – это непрямое продолжение детективного романа «Безупречные создания». Почему непрямое? Его можно прочесть отдельно. Или читать всю серию «Тайны института благородных девиц» по порядку выхода.

Продолжение будет? Обязательно. Героям прошлых частей предстоят самые разные приключения и новые загадки, требующие разрешения. Одна только встреча Вари и Марии Фёдоровны чего стоит! Но обо всём в своё время.

Писать в историческом антураже для тех, кто свидетелем эпохи не является, всегда непросто. Мне доставляет огромное удовольствие работа над подобными текстами. Невероятно увлекательно сочетать исторические факты и художественный вымысел. А ещё очень хочется передать вам через текст свою любовь и пробудить интерес к тем временам. К нашей России, прекрасной и сильной во все века.

«Красный кардинал» я посвящаю сыну, который своим присутствием в моей жизни помогает куда сильнее, чем может себе представить.

Славочка, спасибо, что ты у меня есть!

Я благодарна всей моей семье за неиссякаемую поддержку в творчестве. В этом году я ощутила её в полной мере. Спасибо, мои бесценные! Люблю вас!

Не могу оставить без внимания моего дорогого редактора Екатерину Ирмеш. Благодарю судьбу и «Эксмо» за наше знакомство.

Катя, спасибо! Знаю, что у тебя все тексты в надёжных руках, а поддержка твоя – самая искренняя.

Благодарю всю нашу команду в редакции! Вы – герои, которые не носят плащей, но без вас не случается чуда, что называется книгой.

Отдельное бесконечное спасибо моим коллегам-авторам и читателям, с которыми мы постоянно на связи в соцсетях. Ваша поддержка на всех этапах работы над романом бесценна!

Благодарю вас за отзывы и обратную связь на всех удобных для вас площадках. Помните, что ваш отклик помогает мне оценить результаты творческих трудов, а книге – найти новых читателей.

Здесь я веду группу, посвящённую работе над книгами, и отвечаю на ваши вопросы:

https://vk.com/mikhalevabooks

Обнимаю и жду следующих встреч!

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Примечания

1

Очаровательно! (фр.)

2

Вовсе нет (фр.).

3

Спасибо (фр.).

4

Верно я говорю, Эмилия? (фр.)

5

Боже мой (фр.).

6

Дамы (фр.).

7

Простите меня (фр.).

8

Да. Спасибо (фр.).

9

Моя подруга (фр.).

10

Цитирует Екатерину II (прим. авт.).

11

Цитирует Екатерину II (прим. авт.).

12

Мне стыдно. Простите меня (фр.).

13

Принцессы науки (фр.).

14

Счастливая жизнь (фр.).

15

Мой ангел (фр.).

16

Спасибо. Я вернусь вовремя (фр.).

17

До свидания, дамы (фр.).

18

Да, мадам (фр.).

19

Цитирует Екатерину II (прим. авт.).

20

Простите, что прерываю (фр.).

21

Кто это был? (фр.).

22

Папа (фр.).

23

Добрый вечер (фр.).

24

Цитирует Екатерину II (прим. авт.).

25

Перевод В. Мендрина, 1904.

26

Это возмутительно! (нем.)

27

Добрый день (фр.).

28

Это неприемлемо (фр.).

29

Дамы, пожалуйста, не шумите (фр.).

30

Вы понимаете, что это глубоко оскорбительно? (фр.)

31

Цитирует Екатерину II (прим. авт.).

32

Несносный (фр.).

33

Цитирует Екатерину II (прим. авт.).

34

До свидания (фр.).

35

До свидания, мой ангел (фр.).

36

Читайте об этом в книге «Безупречные создания».

37

Этого достаточно на сегодня (фр.).

38

Что с вами, мой ангел? (фр.)

39

Жемчужный – от фр. perle, жемчуг (прим. авт.).

40

Мама (фр.).

41

Будьте благоразумны (фр.).

42

Цитирует Екатерину II (прим. авт.).

43

Грязно-белый, цвета лосин (прим. авт.).

44

Наедине (фр.).

45

Цитирует Екатерину II (прим. авт.).

46

Цитирует Екатерину II (прим. авт.).

47

Моё милое дитя (фр.).

48

Я сойду с ума (фр.).

49

Добрый день, ваше императорское величество (фр.).

Content

Елена Михалёва
Красный кардинал

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Письмо от автора

Примечания