Ирина Степановская

Рыба для кота

Рыба для кота

– Хек привезут завтра. Нам по понедельникам и четвергам рыбу завозят.

– Буду знать. – И скрип двери. И опять никого в зале.

– С кем это ты? – Светкин голос из подсобки низкий, хрипловатый. Светка всегда там курит, хоть и нельзя. Светке лет тридцать. Она всю жизнь в магазинах. Сначала в своей деревне у матери в ларьке, потом в райцентре, теперь вот в город перебралась. Светка хваткая, плотная, с хвостом на затылке, взгляд вроде светлый, наивный, а видит тебя насквозь. Светка весёлая, как и сам магазинчик – маленький, в синенькое окрашенный, c крошечными карамельками на прилавке в стеклянной вазе, как у гигантов торговли (смех один), с рекламой кошачьего корма над кассой. Магазинчик так и называется «на районе»: «Синенький».

– Да ходит тут один красавчик. То за молоком зайдёт, то за рыбой. – Это Оксана. Она сегодня за кассой и за прилавком. На следующей неделе они со Светкой поменяются. Так и работают – одна неделя на свету с карамельками, другая – в темной подсобке с мышами. Мыши они ведь тоже любят весёленькие магазинчики.

– Молоко и рыба? Его с этого… нет? Ничего?

– Рыба для кота. Может, и молоко тоже.

– Это он так сказал?

– Ага.

– А-а. И дорогую берёт? – Светка вышла на свет с упаковкой газировки. Разодрала упаковочный пластик, стала ставить бутылки в шкаф-витрину.

– Когда как. Путассу брезгует. Сегодня про хека спросил. Взял минтая.

– Минтай и хек не такие уж дешёвые.

– Для кота не жалко.

– Ксан, ты чё, маленькая? Это он просто так говорит. А сам принесёт домой, нажарит и лопает с пивом. Чё у нас здесь, Рублёвка, что ли? – Одет вроде неплохо. И лицо, знаешь, такое… Ухоженное.

– Менеджер, наверное, какой-нибудь. Но у них теперь тоже. Не разжиреешь.

– Арсен приехал. – Оксана выглянула в окно. – Торты привёз. И хлеб. Пойди, оформи накладные. Если эклеры сегодняшние, я прямо сейчас один сожру. Или два. Принесёшь?

– Чайник тебе поставить?

– Ага. Пока покупателей нет и Арсен не видит.

– Арсен всё видит. У него где-то здесь камера стоит.

– Я одно место знаю, там самое интересное.

Обе засмеялись, и каждая занялась своими делами.

* * *

Магазинчик приютился к боку первого этажа нового многоэтажного дома. Знаете, про такие говорят: «человейники». И район был новый. Не слишком отодвинутый на прозябающую окраину, но и не в центре. Ипотечный район. И вот в этом доме у Марины из 325-й квартиры на 16-м этаже к вечеру так разболелась голова, что не был ей мил белый свет. А свет её заключался в новой квартире (ага, как раз в ипотеку), сделанном в ней ремонте (всё в серо-белых тонах, успела, пока «Икея» не закрылась), рыжем коте, как из «Завтрака у Тиффани», да вот в этом вот ещё… Димке.

С Дмитрием Марина познакомилась в интернете.

Нормальный в смысле внешности, подумала она, увидев фотографию на аватарке. Интересно, что он на самом деле скрывает: лысину, возраст, жир на животе, кривые ноги? Она-то на аватарке была красавицей, и вообще она была красавицей и взаправду. Но плохо было то, что Марина красивой себя не осознавала и не несла миру ни внешними данными, ни внутренними, и поэтому чувствовала себя несчастливой. Как-то у неё ничего не складывалось: и работа была так себе, и семьи собственной не было. И до недавнего времени у Марины были только квартира (ну, да, в ипотеку, повторюсь) и кот. А в последний год появился Димка. Красавчик не красавчик, но очень даже ничего, симпатичный. Хотя единственная подруга, оставшаяся со школьных времен, посмотрев на Димкину фотографию, скептически скривилась. «Бросит! На морде написано, что бросит». И это «бросит» теперь занозой сидело в Марининой голове.

Почему она сразу стала называть его Димкой? Потому что она была его старше. На целых восемь лет. Димке было двадцать семь, по Марининым понятиям мальчик. И поэтому когда он практически сразу после знакомства предложил ей жить вместе, она засомневалась. Паспорт свой она Дмитрию не показывала, о возрасте не говорила, но эти восемь лет были постоянно в её памяти. И коту как раз тоже было 8 лет. Кота Марина называла просто: Рыжий. А Димка был брюнет, и не будешь же своего мужчину называть по масти. Поэтому для Марины кот был уважительно Рыжим, а Дима – неуважительно Димкой, но когда она о нём думала, а думала она о нём постоянно, то он был «её солнышком», «без него я умру», а иногда и «подлецом», «эгоистом» и… ещё по-всякому. И это всё было не заслуженно, а из ревности и на всякий случай, и она это прекрасно понимала, но когда думала так, ей было почему-то легче. Про кота же Марина не думала ничего, он за 8 лет стал неотъемлемой частью её жизни, как работа и квартира.

– Димка, рыбу принёс? – спросила Марина из спальни, где она лежала, зарывшись в подушки и накрывшись с головой одеялом. Каждый раз, когда она слышала поворот ключа в замке входной двери, в сердце её начинала пениться и пузыриться гордость – вот, хоть она и старше, а он всё-таки каждый день с работы идёт к ней, а не к друзьям и не к бабам, не пьёт, не курит, рыбу приносит и другие продукты, неизменно вежлив и матом не ругается. Но Димке Марина гордости не показывала, была с ним, как на работе, сдержанна и серьёзна. Ей и бабушка говорила, когда ещё была жива: «Мужиков баловать нечего».

– Ты где? – не понял Дима, снимая в коридоре ботинки.

– В спальне, не слышишь, что ли? Рыбу, говорю, принёс?

Рыжий соскочил с диванной спинки, пошёл тереться Димке в ноги.

– Принёс. Но она сильно заморожена. Сразу коту такую не дашь.

– Положи на кухне в тазик.

Дима почесал Рыжего за ухом, положил рыбу в раковину.

– Ну, что делать, кот, придётся тебе подождать.

Кот развернулся и пошёл в спальню, заскочил к Марине на кровать, попытался пожаловаться: просунул морду между одеялом и подушкой, стал щекотать усами. Есть хочу. Рыбу давай.

Марина не выдержала, встала.

– Ну, сказала же, налей воды в тазик. Теперь раковина будет рыбой вонять.

Дима ушёл в ванную, сделал вид, что не слышит.

* * *

Оксана обслуживала других покупателей. Подавала товар, выбивала чеки, а сама всё думала, врёт или не врёт этот парень, что рыба для кота. С одной стороны, Светка могла быть права: болтает просто так, для красного словца. А с другой стороны, ещё неизвестно, какой у него кот. Бывают и такие, что сам не съешь, а ему отдашь. Это она ещё не принимает во внимание, что и корм может быть такой, что проще рыбой кормить. Хотя она слышала, что вроде сейчас рыбой кошек кормить вредно. Черт знает что! У бабки с дедом кошка прямо в тазик лапами залезала, когда дед с речки маляв приносил. И не вылезала, пока всех рыбок не переловит и не сожрёт. Ещё и воду из этого тазика пила. С удовольствием! Только розовый язычок высовывался из пасти.

Бабку с дедом вообще-то Оксана вспоминала нечасто. С матерью она жила в городе, но летом несколько раз приезжала к родителям отца в небольшой посёлок. Мать привозила её на автобусе, сдавала свекрови и на следующий же день уезжала. Бабка с дедом были с Оксанкой не то чтобы неласковыми, а какими-то ей непонятными. А к ласке ей некогда было и привыкнуть. Мать работала на предприятии, от работы имела комнатушку, Оксанка всё детство просидела на продлёнке, то в саду, то в школе. Однажды мать, оставляя Оксанку свекрови, с какой-то ехидной усмешечкой сказала:

– Ты, Оксанка, почаще в библиотеку ходи, книжки читай. Прочитаешь за пару дней, и опять. Тётенька в той библиотеке интересная работает, умная, догадливая. Она тебе и книжки менять будет.

– Чему девчонку учишь, – вмешалась свекруха. – Привезла её, так уезжай. Не думаешь же сама здесь оставаться?

– Уеду завтра, не беспокойтесь, сыночку вашему не буду мешать, не нужен он мне, – отвечала мать, но всё-таки, прежде чем уехать, ярко красила губы перед старым зеркалом в коридоре и вечером шла в клуб, в кино. Брала с собой Оксанку.

– Да мы же это кино уже видели?

– Ничего, ещё раз поглядим. Может, и папка твой в кино подвалит. Он раньше это дело любил. Ты смотри внимательно, может, его и увидишь. Тогда кричи громко: «Папка!» Не стесняйся.

– А где он живёт?

– Живёт недалеко. В ус не дует.

– У него усов нет.

– Не было, будут. Теперь с усами модно. Может, отрастил.

Но сколько бы Оксанка ни высматривала отца в полутёмном зале, ни с усами, ни без никого похожего не находила.

Были и другие непонятки. Они касались денег. С тех самых поездок в посёлок деньги для Оксаны были в жизни и самым желанным, и самым каким-то постыдным. И стыд этот всё время приходилось преодолевать, чтобы деньги были, и не фетишем, и не богатством, а просто нормальным средством существования. И с этим Оксана теперь вполне справлялась, хотя слово «фетиш» и не знала. Но деньги на жизнь зарабатывала. Не так чтобы много.

* * *

– Минтай какой кривобокий. – Марина сама налила в тазик холодной воды, положила в него упаковку с рыбой, размораживаться. Коту насыпала корм. Рыжий с места не двинулся. Ждал.

– А хека не было?

– Девушка сказала, привезут в четверг.

– Девушка?

– Ну, да. Продавщица. – Дима аккуратно повесил полотенце, пришёл в кухню.

– Это такая, коровистая?

– Не знаю, вроде нормальная. Светленькая.

– Ясно. Мужчины предпочитают блондинок.

– Кто кого как.

Подлец, подумала Марина. Заглядывается на каждую бл…

Дима включил чайник, присел на табуретку к столу.

– Ну что ты уселся на кухне в уличных штанах? Где ты там только не протирал?

– Марин, я на работе ничего не протираю. Я работаю.

Что у неё за язык? Если он уйдёт, она умрёт.

– В кастрюле суп, я с утра свежий сварила. В холодильнике сардельки и картофельное пюре.

– Я только чаю попью. На работе у коллеги был день рождения. Все пироги ели. И пиццу.

– У коллеги у женщины или у мужчины?

– У женщины.

– Ясно.

– Что ясно?

– Ничего.

Он встал и немного послонялся по кухне.

– Чай сам заваришь–? – спросила Марина. Почему она всё время сердится на него? Вот он стоит у окна, смотрит куда-то вдаль, не то чтобы совсем худой, чахлый, но какой-то тонкий, бледный, всегда спокойный. И не выведешь его из себя. То ли слишком культурный, то ли он считает её дурой, пустышкой, не достойной, чтобы с ней связываться…

– Пожалуй, не буду, мы после работы ещё пива выпить зашли.

– С коллегой?

– Ну, там все были.

– Ясно.

Он помолчал, а потом сказал:

– Я тогда спать пораньше лягу. – Но прошёл не в спальню, а в комнату, включил ноутбук.

«Шарится по сайтам знакомств, – подумала она. – Если кого-нибудь найдет, я повешусь».

– Ты же хотел спать пораньше? – крикнула она.

Он ничего не ответил.

Она стала разделывать рыбу, кот вскочил на подоконник и смотрел сверху на стол, как с рыбы соскальзывает чешуя. Внизу, где-то глубоко за окном, было по-мартовски грязно. Островки бурого снега, начавшая оттаивать земля, лужи, мокрый асфальт. Машины во дворе все одного цвета – серые до крыш. Деревья голые.

– Ешь, Рыжий.

Чешуя заляпала весь стол, и Марина скорей кинулась отмывать, вдруг Димка придёт и увидит, какая она грязнуля.

Кот ел и урчал.

«Кот, – думала она. – Ты хоть меня не бросай».

А про девушку из магазина Марина запомнила.

* * *

Через день она решила пойти за рыбой сама. Вернувшись с работы, на всякий случай переоделась. Новые джинсы, модные кроссовки, помада, линзы вставные средиземноморской лазури, что очень шли к её тёмным волосам. Стрижка свежая, только вчера из салона, волосок к волоску, взбрызнута дорогим лаком. В самый раз для похода за рыбой в крошечный магазинчик.

Вход в магазинчик был по узкой лесенке в четыре ступеньки, с лёгкими перилами. Возле лесенки на уже освобождённой от снега земле тянулись кверху две туйки, можжевельник и ростки будущего лилейника. В июле он взорвётся оранжевыми цветками на невидимых издалека тонких стеблях, будто облако ярких бабочек застынет над клумбой, а сейчас пока из мёрзлой земли торчат только жалкие росточки, предвестники летнего рая. В самой большой комнате – торговом зале – стеллажи с товарами по стенам, в центре ящик-холодильник с замороженными продуктами, сбоку касса. За кассой в защитно-пестром трикотаже в обтяжку пышногрудая блондинка. Три когтя на каждой руке фиолетовые, остальные сирень с перламутром. Ресницы приклеены, достают при взмахе до широких чёрных бровей. Танк! Самоходная артиллерийская установка. В целом ужас, но вместе с тем и секс-бомб.

Марина сосредоточилась.

– Есть у вас рыба для кота?

Оксана жевала бутерброд и сначала не поняла, в ушах потрескивало от жевания, и думала о чём-то своём.

– Консервы, что ли? Или в пакетиках?

– Мой кот консервы не ест. Только свежемороженую. Причем от слова СВЕЖЕмороженую. Хек или минтай.

Оксана бутерброд ото рта отнесла, на рекламку сырковой массы положила. Как тигрица глаза сначала медленно расширила, потом прищурила.

– Для котов обычно осетрину берут, но ее сегодня не завезли.

Ага, подумала Марина. Что ж… Фигурально выражаясь, перчатка брошена.

– Очень жаль. Хотя у нас в провинции все почему-то считают, что чем еда дороже, тем полезнее. Чёрный хлеб не едят. Только батоны. И осетрину. – Нарочно сказала. Пусть знает. А то понаехали.

Оксана свой бутерброд опять взяла, но откусывать не стала. В бою не едят.

– Форель вот есть недорогая. Стейками. Правда, один стейк – половина вашей зарплаты будет. Но для котов ничего ж не жалко. Я дома, в деревне, свою Мурочку только икрой и кормлю.

Марина даже растерялась. Не смогла сразу придумать, что сказать. Только губы скептически сжала. Потом придумала с натяжкой:

– А у Мурочки вашей ничего от икры не треснет? Если минтая нет, то дайте бутылку молока.

Оксана смачно зевнула.

– Никто у нас ничего не трескает, кроме котят. У Мурочки их восемь. Редкость по нашим временам. Но мы кошечку нашу бережём, парным молочком поим, а не этой гадостью разведенной. – И хлопнула на прилавок бутылку с молоком, и кофточку свою маскировочной окраски на грудях одёрнула.

– Ещё что-нибудь? Наличными будете платить?

Наличные захотела! Это они от налогов уходят. Ещё чего. Фиг вам. Марина картой уплатила, с вызовом взяла чек, молоко и вышла, дрожа от негодования.

– Чё ты врешь-то? У тебя же нет никакой Мурки? Да и не из деревни ты, местная, – удивилась Светлана, слышавшая разговор из подсобки.

– А чего она? Вырядилась тут. Я ж в окно видела, какая она полчаса назад к своему подъезду притащилась. Мочалка старая.

– Может, она в театр собралась? Или на свидание.

– Ага. С минтаем и молоком в пакете. Пакет-то не купила, с собой принесла. Жмотница.

– Может, вынюхивает? – спросила Света. – Может, хочет у Арсена точку перекупить?

– Такие, как она, точки не проверяют. Если и вынюхивает что-то, то ищет, куда ходит этот… То ли муж её, то ли парень. Кольца-то у него на пальце я не заметила. И у неё тоже.

– Это ты про того, что минтай берёт? А почему ты знаешь, что он и она как бы вместе?

Оксана почесала когтем макушку. Продавцы и парикмахеры наблюдательнее многих профессиональных психологов.

– Да кроме них так никто не говорит. Берут и берут товар, а что берут, для кого – какое наше дело? Покупателей у нас наперечёт, всех уже знаем. А эти оба как зайдут: «Есть у вас рыба для кота?»

– Ой, божечки… – покачала головой Света. – По мне так лишь бы хоть что-то брали. Кассу бы сделать.

* * *

Мда… Кошки своей у Марины действительно никогда не было, зато у деда был поросёнок.

– Денег-то оставишь на ребёнка сколько-нибудь? – спросил однажды дед у матери, когда она, привезя Оксанку, собиралась на автобус. Обычно он не вмешивался в разговоры невестки и жены, а тут вышел из сарайчика, где у него жил поросёнок, и встал в коридоре, как бы бабку поддерживая морально.

– У сыночка своего возьмите в счёт алиментов. Или порося заколите, вот вам и денежки. – Мать, торопясь, чтоб не опоздать на автобус, прищурившись, кидала в сумку свою дешевую косметику. – А мне бы самой кто дал.

Оксанка, тут же вертевшаяся, дёрнула её за подол.

– А что такое алименты, мам?

Мать выпрямилась, развернулась, зло поглядела на деда с бабкой.

– А это такой долг, доча, который тебе все должны, а делают вид, что это ты кому-то что-то обязана.

– Чему ребёнка-то учишь… – затараторила бабка.

– Ничего, пускай знает. А ты, Ксаночка, мне потом расскажи, как тебя тётенька в библиотеке-то встретит!

Мать дежурно целовала Оксанку в макушку и топала каблуками по пыли к остановке, как-то по-особому передвигая ноги.

– От бедра идёт, – с издевкой поглядев ей вслед, плевалась бабка. – Не заплелась бы на дороге.

– Красавица хренова, – крякал дед и шёл назад в сараюшку. Оттуда при его приближении доносились хрюканье и повизгивание. А Оксанке всегда хотелось ходить на каблуках таким же манером, как мамка. По телеку показывали, что ходят так на показах манекенщицы, заплетая ногу за ногу. Она даже и пробовала, но материны туфли были ещё сильно велики и слетали на ходу.

* * *

Марина, выскочив из «Синенького», пошла в «Перекрёсток». Димка вернулся с работы тоже не с пустыми руками.

– Ты где минтай покупал? – спросила Марина, разглядывая упаковку.

– Да у нас же внизу, у Оксаны.

– У Оксаны?

– Ну, кажется. В теле такая.

– Вот, блин, тебе дала, а мне не дала. А ты как узнал, что её Оксаной зовут?

– Так напарница её так называет. Я и запомнил. Людям же приятно, когда их знают по имени.

– Мне, например, неприятно, что ты знаешь по именам всех здешних шлюх.

– Не всех. Вторую я не знаю. Да и про первую не знаю ничего. Ну и потом, результат сам за себя. Ты в «Перекрёсток» ходила, а мне рыбу дали прямо у подъезда.

– А больше тебе ничего не дали?

– Ну, даже если б и предлагали, я бы не взял.

– Правда? – Марине вдруг полегчало.

– Слушай, кот рыбу просит, и я есть хочу.

И в самом деле, Рыжий царапал когтями ножку стола, и Димке, и Марине не захотелось спорить. И ужин прошёл даже весело.

* * *

В следующие дни Оксана специально находила такие дела, чтобы поглядывать в окно. Двор быстро очищался от снега, на газонах дворники формировали кучки прошлогодних листьев. Ушедшее на зиму в депрессию солнце показывалось всё чаще, напитывало оптимизмом. Запахло весной.

– Кого ты там высматриваешь? – спросила Оксану Светка из-за кассы. Теперь пришла её очередь работать в зале.

– Никого.

– Я же вижу.

– По моим подсчётам сегодня явятся.

– Кто?

– Или он, или она. Те, что за рыбой для кота ходят.

– Сдались они тебе.

– Не сдались. Парень пусть приходит, он вежливый, весёлый. А вот его бабёнку потроллю. Спесивая больно.

– Слушай, ты сама говорила, что скоро за съём квартиры надо платить, а Арсен деньги задерживает. Ты посчитай ей за минтай побольше.

– Хм, – сказала Оксана. – Это правда. Обиду смывают кровью. Или откупаются. Если она придёт, пустишь меня за прилавок. – И подправила электронные весы.

* * *

А Димка в тот день как раз приболел. Договорился с начальником и работал из дома. Кашлял.

– Ешь курицу и пей молоко с мёдом и не вылезай никуда, – сказала Марина, уходя на работу. – Всё, что надо, сама вечером куплю.

Дима сидел на диване под клетчатым пледом, занимался делами, гладил Рыжего и думал, какая же Марина заботливая. Да, грубовата немного, да, закомплексована, и старше него, это заметно, но она славная. И красивая. И неизбалованная. Всё, что у неё есть, добыто ею самой. И не кичится она, не воображает. Помешана на ипотеке, но кто не будет помешан, если жизнь сейчас совершенно не предсказуема? В этой жизни, похоже, все командуют друг другом. Вот и Марина командует. Только с Юлей было по-другому. Юля любила, когда командовал он, вернее, делала вид, что он главный. Но с Юлей был рай. А рая на самом деле не бывает. Или он кончается очень быстро. Народ из рая выпинывают, чтобы не расслаблялся. А Марина и не командует по большому счету, она просто покрикивает, и по-другому не может. Криком, правда, много не возьмёшь, но он её переучит. Наверное. И вообще она ему подходит, во всех смыслах. И Дима представлял, как Марина в халатике расхаживает по кухне, как кормит Рыжего, как старается для них обоих. А они оба скучают по ней, ждут. О! На дисплее телефона загорелась её фотография. Лицо такое весёлое. Лето. Окно открыто. А за окном будто лес вдалеке, а на самом деле это просто соседний двор, что виден из их кухонного окна. И день тогда был даже не выходной, обычный рабочий. Он помнит. Просто погода была хорошей. Обманывает фотография. И все друг друга обманывают, наверное. И думают, что так будут счастливее. И чему тогда в жизни вообще можно верить?

– Димка, Рыжего есть чем кормить?

– Сейчас загляну в холодильник. Знаешь, Марин, пусто.

– Поняла. – Она ещё не решила, куда лучше идти, сразу в «Перекрёсток» или сначала в «Синенький», но близость перевесила. Хотелось быстрее домой. Марина за день соскучилась. Да и ноги устали.

– Ладно, попробую зайти к этой твоей, Оксане.

– Запомнила? Ей будет приятно.

– Не уверена.

Интересно, он в самом деле такой наивный? Такое впечатление, что ему жалко всех. Бедный маленький Димка. Или она все же в нём ошибается?

Марина потянула на себя стеклянную дверь и подумала: здороваться или нет? Решила не здороваться, но и оказалось, что не с кем. За кассой пусто, а спина второй продавщицы скрылась в подсобке. Марина сделала строгое лицо.

– Иди, там твоя пришла, – сказала Оксане Светка. Ксана смачно вытерла рот – пила как раз чай с куском медового торта, и вышла с сосредоточенным лицом десантника, готового к прыжку с парашютом. Марина стояла, как проверяющая из санэпидстанции. На училку похожа, подумала Оксана. Или на библиотекаршу.

Марина стояла и не знала, что сказать. Почему-то произнести сакраментальное «Мне рыбу для кота» язык не поворачивался.

– Котика покормить? – вдруг пришла на помощь Оксана. – Организуем, а как же. Котики – наше всё.

Это Марине совсем не понравилось. Что-то больно эта Оксана вежливая сегодня.

– Треску вон отличную завезли. Всё, что надо, найдём.

– Тогда килограмм хека, – сухо сказала Марина.

– Сделаем.

Когда Марина ушла, Светка опять вышла из подсобки, заняла место за кассой.

– Ну, как?

– Нормально.

– Чего она взяла?

– Хека.

* * *

Марина не то чтобы в библиотеке вообще никогда не работала, она и была там всего только пару раз в школе, когда на лето задали прочитать «Войну и мир» и ещё что-то такое же, тяжёловесное. Всё остальное она читала в интернете. А Оксана об этом вообще даже никогда не думала, но библиотека в её жизни была.

– Книжки рвать не будешь? Молодец. – Тётенька в зале сидела и вправду зачётная: с модной стрижкой-укладкой на тёмных волосах, худая, с беременным животом и недоверчивыми глазами. Она достала из-за стола свой живот и понесла его к специальному столику, где в длинном деревянном ящике хранились какие-то карточки.

– Давай свидетельство о рождении, запишу тебя, – тётенька с чистой карточкой в руках снова пришла на прежнее место. Оксана дала ей свой документ и бабушкин паспорт. Тётенька посмотрела в него, потом на Оксану, потом стала часто-часто дышать, и шариковая ручка в её руке сама стала выплясывать кривули, за которые в школе неминуемо поставили бы двойку и переписывать бы заставили. Что такого-то сложного? – думала Оксана, записать моё имя, фамилию, отчество. Оксанка почему-то тоже разволновалась и вместо того, чтобы попросить что-нибудь про любовь и дружбу, как хотела, сказала:

– Дайте мне почитать что-нибудь про детей.

Тётенька вся побагровела, потом поджала губы, ушла куда-то к полкам и, выйдя, положила перед Оксанкой пыльное «Детство Тёмы» в старом, затасканном переплете. Тёма с его проблемами Оксанке показался классово чуждым и нисколько не интересным, и поэтому на следующий день она опять пришла в библиотеку поменять его скучное детство на другую, более весёлую, книжку.

Вечером к бабушке с дедом пришёл отец. Он оказался без усов, но с бородой, поэтому Оксанка его даже сразу не узнала, а он ничего у неё не спросил и долго разговаривал в закрытой сараюшке с бабушкой и дедом. Поросёнок опять визжал, но отчего-то недовольно.

– Все только претензии выставляют, а хоть бы кто-нибудь денег дал, – в сердцах сказал дед, когда вернулся в дом, а потом опять ушёл в сарай и долго там о чём-то беседовал с поросёнком. А бабушка пришла ещё позже и сказала:

– К Маше, родственнице нашей, тоже приехала девочка из города. Ты в библиотеку больше не ходи, ходи к той девчонке. Вместе играть будете. И книжки у неё тоже какие-то есть. – Оксана согласилась, решив, что с новой девочкой познакомиться вреда не будет.

Новая подружка пробел в причинно-следственных отношениях, который Оксана уловила, но не поняла до конца, ликвидировала.

– Папка твой твою мамку бросил, а на библиотекарше поженился, – с возбуждённым лицом доложила она в первый же день знакомства. – Сам поженился, а твоим дедушке и бабушке денег на тебя не даёт. Я за дверью подслушивала.

Оксана, к удивлению девочки, ничего не спросила, а когда мамка приехала через месяц, сразу же сказала, что у бабки с дедом больше не останется.

– Почему?

Оксана не знала, что сказать, поэтому насупилась и сказала самое простое:

– Они поросёнка убрали.

– Ну, что ж теперь? Вкусный был поросёнок?

– Продали его. Целиком.

– А ты переживала, что ли?

– Не знаю. – Оксане не хотелось вспоминать, с каким неожиданным интересом она пробралась в сарай и долго рассматривала лежащего в большом корыте заколотого порося. Ей было не страшно, но её вдруг забила дрожь, когда она увидела его прикрытые глаза с белыми ресницами, бледный тёмный пятачок и подвернутые связанные ноги с отрубленными копытцами, чтобы вымокли в отдельном тазу. Её мелкая трясучка была не дрожью страха или отвращения, а следствием твёрдого решения человека, задумавшего что-то великое. Так для Оксаны стал великим интуитивный посыл заботиться о себе самой, не рассчитывать ни на чью помощь и смертно ненавидеть библиотекарш. И хотя о последнем пункте она с годами забыла, зато теперь вполне была удовлетворена своей жизнью. Что с того, что нет у неё своего жилья? Вон, люди рассказывают, что вся Европа на съёмных живёт. В этом смысле Оксана чувствовала себя европейкой. И даже на мать за то, что продала их комнатушку и купила на море хибару, похожую на гараж, Оксана не злилась.

– На море езжу, – с гордостью говорила она тем, кто спрашивал, куда она девается на праздники и в отпуск. О деде с бабкой Оксана с матерью никогда не разговаривала.

* * *

Теперь Оксана в подсобке еще грызла яблоко, а Марина в это самое время уже сидела за столом в кухне напротив Димки и строчила возмущённый пост в домовом чате. Три жалкие рыбьи тушки беспомощно оплывали льдом в пластмассовом тазике.

«Соседи! Замечаете ли вы, какое безобразие творится в «Синеньком» магазине? Хамство, недостаточный ассортимент товаров, постоянная грязь и обсчёты. Сегодня купила там рыбу и оплатила за килограмм и двести граммов. Принесла домой, взвесила – всего 700 г. И лёд на рыбе был толщиной чуть не в палец…»

Она прочитала вслух и спросила:

– Ну, как?

– Марин, я не специалист по заморозке рыбы.

– Но на траулерах явно не так замораживают!

– Ты даже слово «траулер» знаешь, – он улыбнулся.

– Я не поняла, – Марина посмотрела на него внимательнее. – Ты что, их защищаешь?

– Не защищаю. Обманывать покупателей нехорошо. Но грязи там какой-то особенной я тоже не заметил. Зимой они в тех местах, где покупатели ходят, всё время полы мыли. И витрины, я тоже видел, протирают часто.

– Нет, из-за таких, как ты, нас вечно будут обсчитывать! И правды никакой не добьёшься.

– Если хотеть правды, – он посмотрел куда-то в окно этим его отсутствующим взглядом, который она не любила и даже боялась, – то надо и самому всегда говорить правду. Быть объективным. А ты свалила всё в кучу… – Он плохо себя чувствовал, но ссориться не хотелось. Какая-то странная ситуация всё время возникала из-за этого магазинчика. Или не из-за магазина. А из-за чего тогда?

Рыжий пришёл, забрался к нему на колени, стал подсовывать крутую башку под руку, мурчать, и Дима сказал:

– Чаю выпьем? Ну его на фиг, этот магазин.

Марина встала из-за стола, кликнула по чайнику, чтобы включился, из шкафчика достала вазочку с вафлями, пошуршала целлофановой упаковкой тульского пряника, пальцем сквозь упаковку помяла – свежий или нет. И что-то стало распирать её в груди, пухнуть, какая-то обида, чувство несправедливости и даже зависть. Как у него получается, у этого Димки, быть всегда таким спокойным, рассудительным? Ничего его, кажется, не может вывести из себя. Не человек, робот какой-то. Интересно, а может он когда-нибудь стукнуть кулаком по столу? Она взглянула исподтишка. Сидят, красавчики! Он и кота её приманил, это ведь точно, что к нему Рыжий лезет чаще, чем к ней.

Она уперлась лбом в дверцу шкафчика и, сглотнув, сказала прямо в сахарницу, что стояла за стеклом на полке:

– Ну, тогда и ты мне правду скажи, Димка. Что тебе у меня надо? Жить негде?

На некоторое время повисло молчание, будто разом замолкли все соседские электродрели, застрял где-то лифт, замолчали дети, и собаки, сцепившиеся возле подъезда, заткнулись. Даже одинокий, и по общему домовому мнению, несчастный пианист, живущий где-то через четыре этажа, но прекрасно слышимый в кухне Марины, встал из-за инструмента и ушёл читать детектив. Наступила полная тишина.

– А я тебе что, надоел? – сказал Дима в этой тишине. Марина обернулась, и все у неё внутри похолодело. Он сидел на том же месте, где и сидел, но ноутбук его теперь был закрыт, а руки лежали на крышке и пальцы были какого-то зелёного цвета, как у мертвеца. И лица такого у него раньше Марина никогда не видела.

– Да не надоел ты мне, ты что? – забормотала она. Заюлила, заёрзала, и самой стало противно, страшно, будто падала в пропасть. – Пей, давай, горячее с мёдом, – торопясь поставила перед ним кружку с молоком. – Курицу, наверное, прямо из холодильника ел? Днём-то с голосом у тебя было гораздо лучше…

Дима взял ноутбук и пошёл из кухни.

– Просто я не понимаю! – горячечно побежала за ним Марина. – Я вроде старше тебя, ты никуда не ходишь, ни к родителям, ни к друзьям. Ни о чём со мной важном не разговариваешь… – Она увидела, как отъехала в коридоре дверца встроенного шкафа и закричала: – О себе ничего не рассказываешь! – И даже пошутить попыталась: – Ты что, шпион? – А сама уже чувствовала, что всё, разбилось уже всё, не склеить. А почему, что, так быстро… Она ведь сама нарывалась, зачем?

– Это что, плохо, что я никуда не хожу? – Дима встал в коридоре уже в куртке, и она поняла, это он теперь не тот, прежний Димка, которого она знала, и никогда прежним не будет. Рыжий прошёл в коридор и сел Димке в ноги.

За окном стала реветь, разворачиваясь к помойке, мусорная машина, и под этот её стук и рев Марина окончательно поняла, что всё, что было у них с Димкой, закончено.

– Предатель. Подлец! – сказала она, непонятно к кому адресуясь, к коту или к Димке, а может быть, и к обоим, подскочила, схватила Рыжего поперёк мягкого живота, бросила в спальню и захлопнула дверь. Кот стал орать, пытаясь вырваться. Дима засовывал ноут в рюкзак, взглядом отыскивал свой телефон. Она почувствовала, что умирает.

– Убирайся, – сказала отчётливо. Лучше сразу. Лучше хлоп, как инфаркт. И тут же хлопнула дверь. Зашумел лифт. Кот продолжал отчаянно мяукать. Она его выпустила, кот побежал в кухню и вспрыгнул там на подоконник, лицом на улицу, как будто хотел посмотреть Диме вслед. Что, он не мог посмотреть из спальни?

Она подошла к окну, прижала кота к животу. Мусорная машина погрузила баки, развернулась и уехала. За колесами крутился пёстрый обёрточно-бумажный вихрь. На клёнах набирала силу коричнево-серая весенняя дымка. По двору уходил Димка. Она отстукала СМС.

«Прости! – Непослушные пальцы делали ошибки в простых словах. – Вернись. Я никогда больше ничего не спрошу!»

Через некоторое время пришел ответ. Рисунок домика, шагающий кот и поднятый кверху большой палец. «Я не сержусь», – было написано словами.

– Боже! – сказала она, вернулась к раковине и зачем-то стала драить кастрюльку.

* * *

По двору со стороны магазина к обшарпанному «Хёндаю» шёл худощавый мужик с двумя огромными пакетами. За ним косолапила Оксана в леопардовых легинсах. Леопард на попе выглядел виновато.

– Арсен! – выбежала из магазина Светлана. – Рыбу не забудь привезти! Минтай закончился, ещё надо хек и треску.

Мужик хотел обернуться, но пакеты мешали, поэтому он только тряхнул узкой головой и стал укладывать пакеты в багажник. Оксана с потухшим видом стояла рядом.

Дима шёл по весенней улице с рюкзаком за плечами. В рюкзаке лежал ноутбук, а во внутреннем карманчике ключи от дома. Дима шёл и думал, что его однокомнатная студия заросла пылью, что в крошечном коридоре ещё стоят зелёные Юлины тапки. Детская пустая кроватка у окна, новая, без подушки, накрытая простынёй, тоже мысленно мозолила глаза. Какие ещё вещи кроме этих оставались в комнате, было неважно. Вообще, всё уже было неважно, даже воспоминание о том, что когда он вернулся из роддома, в комнате никого не было, на столе валялись ампулы, оставленные врачом «Скорой», и он стал мыть пол, чтобы убить время. «Скоротечные роды, кровотечение, ничего не успели сделать, ребёнка спасти тоже не удалось». Теперь эти слова звучали в его голове, как из когда-то увиденного тяжёлого фильма. А тогда он ушёл из этой комнаты и скитался по знакомым.

Через некоторое время он познакомился с Мариной.

На развилке улиц, одна шла к метро, а другая к «Перекрёстку», он машинально свернул к магазину. В витрине, напоминающей ледяной саркофаг, сквозь стеклянную сдвигающуюся крышу, просвечивали пакеты с минтаем и хеком. Не совсем понимая, что он делает, и действуя по привычке, он взял и того, и другого и пошёл к кассе. На улице постоял немного и вдруг очнулся, решил, что глупо везти упаковки с рыбой домой, и повернул к Марининой многоэтажке. Он нёс пакеты с рыбой в руке, и на внутренних их стенках уже стали образовываться противные холодные капли. Он подумал, что Марина положит один пакет в раковину, а другой в холодильник, и завтра Рыжий опять будет мурчать и тереться об её ноги. Ей надо бы ребёнка, думал он, тогда её ревность и неуверенность в себе не переносилась бы на мужчин. Но он ей материнство не предлагал, а она ни о чём таком не упоминала. Может, надо было рассказать ей о Юле, но он не мог. Слова цеплялись бы друг за друга, а за ними пряталось то, о чем лучше молчать. Нет, Юля была только его, он не мог ни с кем ею делиться.

Он достал телефон и ткнул в выделенный номер.

– Мам. Это я.

Он слышал, как настороженно звучала в трубке тишина.

– Не пугайся. Ничего не случилось.

– Ты где?

– Иду по улице. Несу мороженую рыбу.

– Неси её домой, я пожарю.

– Не сегодня. Я уже ел.

– Митенька… – Он знал, что она боится спросить и боится его ответа. – Ты… не зайдешь?

– В другой раз, мама.

Она опять помолчала.

– Ты не звонил целый год.

– Год и четыре месяца, мама. И еще четыре дня.

– Хорошо считаешь. – Её голос наполнился иронией. – Это Юлия Николаевна тебя научила считать? Ну, конечно, она же математику у тебя в восьмом классе преподавала.

– Мама, ты ведь прекрасно знаешь, что Юли нет уже год, четыре месяца и четыре дня.

– Это Бог её наказал за мои мучения. И вообще, что это за манера, вечно находить женщин старше себя. Я ведь видела твое фото в «В контакте». Снова с какой-то дамочкой, явно не первой свежести.

– Мам, пока.

– Митя! Может, эта тётка к тебе вообще не имеет отношения? Вы, наверное, просто работаете вместе?

– Господи, какая разница.

– Ну, скажи, это так?

– Если тебе от этого легче – так.

Интересно, это Марина выложила их совместное фото в «В контакте»?

Он вошёл в подъезд, поднялся на лифте, аккуратно поставил пакет возле двери. Туда же в пакет положил ключи от Марининой квартиры. Позвонил, прислушался и, как мальчишка, выскочил на «чёрную» лестницу. Запасная дверь подъезда выходила на другую сторону дома, и он обрадовался, что Марина не сможет увидеть его в окно.

* * *

Арсен грузил в багажник то, что забрал в магазине. Погрузив, он выпрямился, достал из кармана телефон и показал экран стоящей рядом Оксане.

– Что это такое, а?

– О чем ты говоришь, Арсенушка, дорогой?

– Ты на домовой чат этого дома подписана?

– Да на фиг он мне сдался, какой-то там чат.

– А надо понимать, чем живут наши клиенты. – И он сунул телефон под самый нос Оксане. – Читай!

– Да не вижу я ничего, зачем я буду читать… Мало ли что там написано.

– Написано. «Сегодня купила рыбу хэк, – Арсен всегда так выговаривал, жёстко. – Заплатила как за килограмм двести граммов». Он спрятал телефон назад. – Оксана, совесть у тебя есть? Когда она её взвесила, оказалось всего семьсот граммов. Ты клиентов не видишь, что ли? Не понимаешь, как с кем себя вести?

– Да ладно, Арсенушка, чё сразу на меня? – Оксана покрылась пятнами. Блин, думала ведь, что переборщит. И переборщила. И дело ведь всё-таки было не в деньгах, и не в том, что просто хотелось наказать заносчивую бабёнку. А в чём?

– Почему ты веришь, Арсенушка всему, что покупатели говорят? Она же не в магазине покупку перевешивала, а дома! Сожрала сама пару рыбёшек, а теперь жалобы пишет. А я ведь ей дала, как себе. Рыбу свежую, вкусную. А написать и я могу!

– Ээээ, не то говоришь. Меня подставляешь. Но я добрый человек. Хороший. Я тебя не увольняю. Дело есть. На соседней улице в пекарне будешь работать. У меня там новая точка. Пирожки, булочки печь будешь. Продавать штуками. Помогать будешь, двоюродная сестра моя там хозяйка.

– Ой, Арсенушка! Золотой ты человек, а не просто хороший! – Она благодарила, а слёзы кипели внутри и испепеляли душу, и в их истовой накипи мелькали где-то в глубине образы бабушки и деда, непутёвой матери у моря в своем гараже, и стрижка волосок к волоску у покупательницы хека с минтаем, похожей на ту, беременную библиотекаршу с недоверчивыми глазами. И так глубока была эта тьма, и так толста накипь жизни, что Оксана всего этого даже не понимала. Зато хорошо она поняла другое.

Она зашла в подсобку, где с озабоченным видом перекладывала что-то с полки на полку Светлана.

– Это ты ему про чат рассказала?

– Какой чат? – Светка сделала наивные, невинные глаза.

– Можно подумать, я не знаю, что ты каждую свободную минуту в разных чатах сидишь. Так я и поверила, что Арсен сам там что-то читает. – Оксана швыряла в клетчатую сумку из дешёвой рогожки свои немудрёные вещи, как когда-то швыряла в дешёвую косметичку косметику мать. – Не думай, что останешься здесь полновластной хозяйкой. Он и тебе наверняка какую-нибудь родственницу приведёт. Чтобы смотрела тут за тобой.

– Ой, Оксаночка, неужели он тебя… того? Куда ж ты пойдёшь? – Притворно-жалостливо причитнула Светка.

– Куда, куда… С тебя десятка на квартиру. Давай из кассы. Потом отдам. И только попробуй сказать Арсену, что у меня недостача. Убью.

– Может, больше? – заторопилась Светлана, открывая ключиком кассу. – Ты скажи, я сама вложу.

– Вот видишь, беру две по пять. – Оксана сама вытащила из подвального отделения кассового аппарата пятерки. – Вложит она. Сама верну с зарплаты. – Она забросила в сумку поверх своего барахла бутылку красного сухого вина из коробки, что стояла в углу. – Это в качестве компенсации. – Посмотрела на Свету. – Счастливо оставаться, подруга. Удачно ты меня подставила. Но жизнь ведь круглая, Светка. Да? Встретимся ещё, не боись. – Оксана пошла с сумкой к выходу.

Света выглянула в окно. Удаляющиеся леопардовые леггенсы забавно колебались и блестели на свету. Приближалось время закрытия. Она достала из укромного ящика детский металлический совок на короткой деревянной ручке, надела плотные резиновые перчатки и вышла на улицу. К вечеру выглянуло солнце. Вдоль бордюра торчали кинжальные лезвия молодых ирисов. Света поддернула дешевенькие шаровары и принялась за работу. Она ловко орудовала совком и мечтала, что через месяц на грядке распустятся желтые и сиреневые пузыри цветов, а она, поливая их, будет чувствовать себя настоящей хозяйкой своего магазина, этого крыльца, этой грядки и, пожалуй, всего этого громадного дома, в чате которого она иногда тоже писала под псевдонимом «Светлая Мечтательница».

* * *

Услышав звонок, Марина вышла и увидела пакет. Она заглянула, увидела рыбу и ключи. Она занесла в квартиру пакет, положила в тумбочку ключи, оставленные Димой. Как автомат она разделала рыбу, дала коту и вдруг решила пожарить хек. Сто лет она его уже не жарила, и вообще ненавидела готовить и запах еды. В детстве, когда мать или старшая сестра готовили что-то в кухне, Марину сильно тошнило. Тогда она убегала в туалет, закрывалась там и читала что-нибудь, чтобы отвлечься. Иногда это помогало, иногда не очень. Посуду мыть она тоже отказывалась, потому что остатки еды на тарелках вызывали ужасные спазмы, и её могло тут же вырвать, прямо в кухонную раковину.

– Белоручка наша Маринка! – говорила мать. – По врачам ходить с ней замучишься, если на её выкрутасы внимание обращать.

Почему она почти целый год готовила Димке, она сама не понимала. Она готовила, её не тошнило, она этому радовалась. Сейчас Марина жарила хека, и её снова рвало, она бегала в туалет, возвращалась в кухню, перевертывала тушки на сковородке и снова бежала в туалет. Рыжий смотрел на всё это без сочувствия.

Когда рыба была готова, Марина сложила её в глубокую тарелку, поставила тарелку на подоконник и стала есть, стоя, глядя в окно. Рыжий вспрыгнул рядом и стал коситься в сторону хека, несмотря на то, что уже был сыт. Марина дала ему.

Хек казался Марине невкусным, сухим, противно пах, но она ела и думала обо всём, что с ней случилось. Нет, думала она, я ведь на самом деле не ревнивая, не истеричка. Это Димка меня сделал психопаткой. Это его вечное спокойствие. Я слишком боялась его потерять. Тот, кто всегда спокоен, не любит. И не волнуется.

Марина закрыла форточку, машинально глянула вниз. Женщина в розовых шароварах возилась в клумбе. Марине ужасно захотелось на улицу, на солнце. Она взяла ключи и пошла из дома. Высокая, красивая, стройная. У неё ещё всё впереди. Ещё будет кому жарить рыбу. Не только коту.

Светлана, закончив грядку ирисов, готовилась к штурму землицы напротив. Куплю в садовом центре красивый кустарник и розы, думала она. Буду за ними ухаживать, поливать… Сергей-то Викентьевич, выписывая её после операции, правильно сказал, что жить она теперь может в полную силу, не нужно ей ничего бояться, во всём для неё полное раздолье, там-то теперь ничего уже у неё нет. Хороший он был гинеколог, женщин жалел, относился к ним нежно. Только ошибся он в главном. Он ведь имел в виду жизнь половую, а ей теперь это совершенно не надо. И это так здорово оказалось, что она даже не ожидала. Полная свобода! Плевать она хотела на этих мужиков, пошли они куда подальше… Ей бы вот этот магазинчик да маленький домик с садом.

Света разогнула спину, подняла глаза и увидела, как та самая женщина с удивительной стрижкой, что вечно покупала рыбу для кота, вываливается из подъезда и с воплем падает в только что вскопанные, нежные ирисы.

– Охерела совсем?

– Я сейчас сдохну, – сказала женщина и перевернулась на спину.

– Ни хрена себе, – обалдела Света. – Обкололась, что ли? Или обнюхалась?

Марина лежала в клумбе, не в силах вздохнуть. На грудь будто навалилась громада дома, и весь мир представал перед ней опрокинутым в каком-то фантастическом свете. Перевёрнутый дом, синенький магазин, зелёного цвета помойка, на асфальте разводы от дворницкой метлы и кучки прелых листьев, машины вверх ногами и посторонняя женщина в розовых шароварах перед ней на корточках. Но вот как будто кто-то поднял изнутри её грудную клетку, и в ушах бешено заколотилось сердце.

– Что со мной? – спросила Марина.

– Не знаю. Я тут была, ты вышла из подъезда и прямо вниз, рыбкой на землю. «Скорую» вызвать?

Марина почувствовала внутри себя странную пустоту, как будто она, лежа на земле, одновременно летит по небу. Одна. Без Димки. А кот за ней, вытянув лапы и хвост. Подошли несколько прохожих. Вышла чья-то бабушка с внуком, посмотрела на Марину, взяла внука за руку и увела. Какой-то мужчина с криком выскочил из подъезда и стал стучать в окно первого этажа палкой.

– Сволочи! Уроды! Обесточивать надо подъезд, когда с электричеством что-то делаете! Разложили провода на полу! Меня из-за вас током дёрнуло! Я на вас в суд подам!

– Точно, – сказала Марина. – В подъезде провода были, а свету не было. А я и не поняла. Это у меня будто озарение наступило.

– Выпить хочешь? – спросила Света.

– Ага, – кивнула Марина.

– Тогда пошли. У меня сегодня праздник. Я хозяйкой осталась. Может, и ненадолго. Но хоть на сколько, а всё равно моё.

Марина попыталась встать и встала сначала на четвереньки. Света помогла ей и подтащила к лестнице.

– Напьются же тётки, хуже мужиков, – сказал кто-то из прохожих.

Марина взялась за перила, и они со Светой, медленно ступая обеими ногами на каждую ступеньку, вошли в магазин.

Хиханьки да хаханьки

После похорон мы приехали на поминки. Это были уже не первые поминки в нашем классе. На дни рождения мы не собирались лет двадцать, а вот на поминки в третий раз. С другой стороны, дни рождения что отмечать? А поминки… Ещё и повод собраться, как ни смешно, как ни грустно.

Умер Витька Жуков, наш одноклассник. Ещё молодой, как теперь говорят. Генерал. На самом деле он был уже то ли генерал-полковником, то ли генерал-лейтенантом, я не очень разбираюсь в званиях, но мы все про Витьку так и говорили: «Витька-генерал». Головокружительная карьера.

Генералом был и его отец, и Витька со своей семьёй жил всё в том же доме, где жили его родители, и я сегодня, когда украдкой осматривала комнату, где мы собрались, никак не могла понять, та ли это самая комната, в которой Витькина мать когда-то накрывала нам стол с чем-нибудь вкусным, или другая. Витькина мать идеально вела хозяйство. А теперь квартира у них вообще занимала целый этаж.

Народу было много. Витькиной жене, а теперь вдове, было не до нас. К ней все время подходили какие-то солидные дядьки, кто в военном, кто в штатском, а мы сидели в своём углу и тихонько разговаривали под закуску и водку. Вспоминали не только Витьку, но и других. Якубовский в Америке, Любочка в Израиле, Петя крутой бизнесмен, а ты, Танька, всё кропаешь там чего-то для своего издательства?

– Все кропаю.

– Слушайте, а помните Соколову? Она ушла после восьмого. Кто-нибудь знает что-нибудь про нее?

Кто-то сказал: «Да, по-моему, она и живет, где жила».

– А как ее звали? Маша?

Я сказала: «Женя».

Оборачиваясь назад во время уроков, я видела на предпоследней парте Женю Соколову. Женя обладала совершенно греческими, классическими чертами лица. Про её греческие черты нам сказал пожилой учитель рисования – Женин тёзка, Евгений Палыч. Он, по-моему, к грекам и к Соколовой неровно дышал, поэтому на уроке в качестве модели вместо пирамид и кубов выставлял нам Артемиду в короткой тунике, а когда Жени не было, то гипсовый бюст Платона с отбитым носом.

Фигура у Женьки тоже была почти как у Артемиды, но её лицо с закрытыми глазами (а на уроках они почти всегда были закрыты, потому что Женька на занятиях элементарно спала) точно просилось в наши ученические альбомы. А спала Женя на уроках, потому что осталась жить одна с братом, сильно моложе её, в крошечной однокомнатной квартирке недалеко от школы. Никто не знал подробностей, но поговаривали, что их родители-алкоголики куда-то сгинули, а скорее всего, были посажены.

Мы, конечно, не представляли себе, что значит пятнадцатилетней девчонке одной воспитывать и кормить маленького брата.

Класс у нас был дружный.

«Жень, пойдёшь вечером на дискотеку в «Орбиту»? Или: «Женька, у Смирновой днюха. Приглашает всех на мороженое. Гони деньгу на подарок, но лучше в баксах, не в деревянных».

Как я заметила, греческие богини в музеях никогда не улыбаются, но Женька часто смеялась, простовато прикрывая ладошкой рот, и это сильно портило её образ.

– Да ну вас, девки, – отвечала Женька. – Баксы на подарок это вам не хиханьки да хаханьки. Мне тётка лавэ раз в месяц присылает. А брат вчера что учудил. С почты пришла, на стол пачку положила, на кухню только вышла, вернулась – не хватает. Ох, добьётся он у меня. – И Женька при этом покатывалась со смеху. – Представляете? Сам малец, а курить уже начал. Мамка бы его до смерти излупила, но я не бью, он же маленький.

Как мы понимали, Женька даже гордилась братом и тем, как его воспитывает. «Женька – молоток», – говорили мы и с чистой совестью шли без неё в кафе и на дискотеку. «Ну, да, вот так получилось, а что сделаешь? Мы-то разве виноваты? Каждому своё». И когда Женька ушла после восьмого, незаметно исчезнув из наших повседневных забот, мы про неё практически не вспоминали. А училась она совсем не плохо, особенно по математике, некоторые из нас даже у неё списывали.

Несколько раз после окончания школы я видела её по вечерам с Витькой Жуковым, когда он из своего военного училища приходил домой в увольнительные, и это было для меня удивительно. Потом я их встречать перестала, а через некоторое время была приглашена в числе других одноклассников к нему на свадьбу. Витькина невеста, кстати, показалась мне в сравнении с Женькой сушеной воблой, но, вероятно, у него был свой взгляд на эти вещи. Сейчас тёмный траурный платок делал её лицо бледным и строгим, а возраст смягчил рыбьи кости лица, так что Витькина вдова показалась мне ныне даже не некрасивой. Но к нам она ни разу не подошла. Впрочем, за что её осуждать?

– Пора идти, ребята. – Мы выпили в последний раз за землю, которая воображаемым пухом покрыла Витькин гроб, и подошли к вдове попрощаться.

На улице было хорошо, как-то по школьному, будто мы вышли после уроков и захотелось оглянуться и посмотреть, где, в какой куче собранной палой листвы валяются наши сумки. Не хотелось расходиться, но меня ждали дела, и я, обнявшись по очереди со всеми, быстро пошла по дорожке к метро.

Район остался прежним, его не коснулись ни реновация, ни какие другие события, только пара новых одноподъездных башен воткнулась между моим бывшим домом и школьным стадионом. Теперь стадион оградили забором, а раньше мы бегали прямиком через футбольное поле. Я пошла по новой дорожке мимо забора, а незнакомая девочка с белой кудлатой собачкой, поравнявшись со мной, почему-то поздоровалась, а я умилилась. За стадионом выстроили загородку для мусорных баков, теперь она была выкрашена в симпатичный зелёненький цвет. Раньше баки были ободранные, тёмные, ржавые, и бывало, что летели в них вырванные страницы из моего дневника. Сейчас в кармане у меня скопились испачканные бумажные салфетки, мокрый носовой платок, какие-то ненужные чеки. Вытащив мусор из кармана, я подошла к помойке.

Какая-то женщина в старой вязаной шапке стояла у одного из баков ко мне спиной и что-то складывала в чёрный пластиковый пакет. Под ногами у неё валялись затоптанные капустные листья, картофельные очистки, ещё какая-то дребедень. Я выкинула свой немудреный хлам и повернулась, чтобы уйти.

– Ёкалэмэнэ! – сказала она. – Кого я вижу!

Настоящие греческие боги не только никогда не улыбаются, но и не стареют. На меня же из-под нелепого головного убора уставилось старое, морщинистое лицо.

– Извините, – сказала я и сделала шаг, чтобы пройти.

– Танька, это ведь ты? Чё притворяешься?

Теперь уйти стало неудобно.

– Женя… Слушай, мы о тебе только сейчас вспоминали…

– Кто это вспоминал?

– Семь человек из нашего класса. Тебе никто не сообщил? Витю Жукова сегодня похоронили.

– Витька умер? Пипец. – Она засмеялась легко, как раньше, запрокинув лицо и открыв рот. Вот теперь-то ей точно было зачем его прикрывать, но она этого не сделала. Мне были отчетливо видны несколько металлических зубов и в дырках между ними голые десны.

– Не думала я, что он так рано Богу душу отдаст. Правду говорят, что каждому своё.

Мы все ещё стояли у помойки. Пластиковый пакет Женя так и держала в руках.

– Ты идешь? – спросила я. – Мне в сторону метро.

Она поколебалась. Сначала двинулась, будто тоже хотела идти, но остановилась. Видно было, что что-то её удерживает у этого контейнера.

– Тогда… пока? – Я пошла вперёд по узкой асфальтовой дорожке. Она неловко заложила руку с пакетом за спину и пошла за мной. Потом остановилась.

– Таньк, погоди!

Я обернулась. Она смотрела на меня и как-то нехорошо улыбалась. Прежде русые волосы, теперь плохо выкрашенные в какой-то несуразный чёрный цвет, выбились из-под шапки. И улыбка была уже не прежняя, а какая-то злая.

Боже, – подумала я, что же с ней стало?

– Здесь постой, – сказала она. – Я сейчас. – И она быстро вернулась к баку, наклонилась, извлекла из его парного нутра обкромсанный кочан капусты и стала обдирать его цепкими кривыми пальцами. Складывала обрывки листьев в свой старый пакет и поминутно заглядывала, достаточно наполнился или нет. Оборвав весь кочан, она выхватила из бака еще что-то похожее на морковку, отправила туда же, закрыла пакет и пошла ко мне.

– Ну, вот, – сказала она. – Теперь расскажи, чё там с Витькой случилось?

– Рак, – сказала я и пожала плечами. – Теперь у многих. Говорят, рак очень помолодел. На работе, наверное, нервничал много.

– На работе, да… – повторила она. – Я часто видела, как к его подъезду машина за ним приезжала. А жена его на «Тойоте Сamry» ездит. Иногда его самого видела.

– Подглядывала, что ли?

– Чего мне подглядывать. Вон мой подъезд, первый этаж. Из окошка и так все видно. Если хочешь знать, не он мне отказал, а я ему.

– В смысле, отказал?

– В том самом и смысле. Замуж звал. А я не пошла. – И она равнодушно, но с достоинством шмыгнула носом. – Не веришь?

Я молча пожала плечами.

– Разве мой брат его матери был бы нужен? – Я опять промолчала, а Женя по-бабьи опечалилась. – То-то я смотрю у их подъезда сегодня много машин… Я ведь внука в нашу школу вожу. Каждое утро мимо Витькиного дома гуляем туда-обратно.

Я удивилась:

– У тебя внук?

– А что?

Мне в общем-то не было никакого дела до перипетий Жениной жизни. Я уже приготовилась окончательно распрощаться, но она остановилась.

– В принципе, малой мне как бы не совсем внук. На самом деле я ему тётка. Он сын брата моего. Но для школы проще – бабка и бабка, меньше расспросов.

– А мать ребёнка где? – не удержалась я.

– А что мать, – Женька вздохнула. – Ребёнка растить это ведь не хиханьки да хаханьки. Сама, наверное, уже знаешь. Невестка честно попробовала, даже старалась. Но не выдержала, уехала от нас через месяц, как родила. Сказала, что родителей повидать, а я и искать не стала. Старшего вырастила и этого не брошу.

– Брат-то хотя бы помогает?

Она вздохнула.

– Ну, помогает, конечно, когда не пьёт. Главное, чтобы домой не водил, пускай бы сам к бабам шёл. А то ведь комната одна, малой всё видит. Мы с ним тогда в кухню уходим. В кухне лучше, теплее, диванчик. Мы на нём вместе спим. И еда всегда есть. Я щи наварю – капуста, крупа. Если ещё сметана да хлеб, вообще хорошо. Малой там и уроки делает, при мне. Сам-то отвлекается, задачки не может решать.

Я вспомнила капустные листья у неё под ногами.

– Слушай, у тебя карта есть? Давай я тебе денег переведу.

Она удивилась, но не так, чтоб сильно.

– А давай. По номеру телефона. – Она никогда не была «душной», вот и сейчас спокойно залезла куда-то под пальто, под кофту, пошарила где-то на животе. – Если не спрятать, так ничего не найдёшь. Или продаст, или бабе какой подарит.

Она всё ворчала, пока я делала перевод. Когда телефон тренькнул, она проверила.

– Дошло. – Оценила сумму. Казалось, только теперь в первый раз на меня внимательно посмотрела, но не поблагодарила. Только хохотнула как-то странно. – Вот и жизнь прошла. И у всех пройдёт. А пока-то смейтесь, девки. Всё хаханьки.

Она снова полезла под пальто, спрятала телефон в штаны, повернулась и пошла, неся свой пакет. И дождик пошёл. И стало совсем темно. Я постояла ещё немного, глядя ей вслед, и побежала к метро.

Молоко, хлеб и др.

Таня стояла в прихожей на одной ноге, на другую натягивала сапог. Мельком кинула взгляд на каблук, хорошо, что набойка цела. Извернулась, глянула на другую ногу, уже обутую, – кажется, тоже, чинить пока не надо. Застегнула молнию на сапоге, завязала на талии пояс пальто, натянула на лоб берет. Всё. Теперь – Тимоша.

Тимка стоял ещё в колготках и кофточке. Волочил за лямки комбинезон. Таня сняла с крючка его шапку, шарф.

– Давай, Тимош, одеваться.

Специально для одевания в коридоре поставлена была скамеечка. Скамеечку отдали соседи, у них дети уже выросли, а Тане с Тимошей в самый раз, дерматиновый верх, дээспэшный низ. Отличная штука. В цвет тумбочки с зеркалом.

Сейчас, чтобы было быстрее, Таня села на скамейку сама. Сына взяла на руки, натянула комбинезон, потом резиновые сапожки – тоже достались от соседей, но от других, не тех, что отдали скамейку, поставила малыша на ноги.

– Держись, не падай! – Варежки оставила болтаться на верёвочках, завязала шарф, напялила шапку с помпоном – синяя с красным, очень Тимоше идёт, сама ещё летом ему связала, повернула к двери.

– Шагай!

Тимоша всем своим видом – лицом, глазами, рукой показал в угол.

– Лопата?

Тимоша решительно направился к стоящей в углу лопате.

– Ладно. И лопату возьмём, и машинку, только сам будешь нести, договорились?

Тима любил эту машинку. Поднял с пола, зажал в руке. Голубая легковушечка. Передние дверцы и капот открываются. Обязательно брал её с собой, когда ходил гулять. И лопату любил. Красную, пластмассовую, с голубой ручкой в виде буквы «Т».

– Тим, пошли! Нам надо к открытию после перерыва успеть.

Маленькая машинка ладно поместилась в маленькую ладошку. Тимка зажал её крепко, чтобы не потерять.

– Держись за меня! Опаздываем!

Таня открыла дверь, подхватила одной рукой сумку, лопату, другой сына и побежала со всем этим своим богатством вниз по лестнице. На ступеньках ещё подумала, положила ли в сумку кошелёк, талоны и записку. Записку писала на всякий случай, по привычке из прошлой жизни, когда ещё можно было что-то купить в магазинах. А теперь был такой дефицит всего, что даже записку она писала на обратной стороне листка календаря. 11 ноября 1990 года. К тому же после рождения Тимы она предпочитала всё записывать на бумажки. В голове, на улице и в стране была такая круговерть, что всё не упомнить.

Купить.

1. Молоко.

2. Хлеб.

3. Банку для сметаны (взять с собой)

4. Мыло

5. И др.

Под этим «др.» могло подразумеваться всё, что угодно. И порошок стиральный, и майонез. Сметану, сгущёнку или майонез вместе никогда не продавали – либо то, либо другое, либо третье, но банка всё равно бы пригодилась в любом случае. Исчезли куда-то все упаковки. Сметану, майонез и даже сгущёнку привозили в бидонах, и если посчастливится застать этот привоз, вот она, баночка, наготове. На масло, колбасу, сыр, сосиски, а также мясо или курицу Таня и не рассчитывала. Исчезли куда-то продукты из магазинов. Женщины продавали в переходах колготки, трусы, лифчики, блузки, посуду, краску для волос, а иногда даже сосиски, сыр, макароны – кто что мог достать и у кого что было в запасах, всё теперь служило или для обмена или для пропитания. Натуральный продукт. Ещё у Тани в сумке лежали талоны на крупу. Так и было написано. «Талон. Взрослый. Крупа манная. 0,5 кг. Ноябрь. 1990 год». Таня свой талон ещё не отоварила. Не привезли пока манку, но на Тимошин талон она в прошлом месяце всё отоварила. И муку, и пшёнку, и даже полкило риса. Так что жить было пока можно. Хлеб в магазинах тоже был, недаром писала она когда-то сочинение в школе «Хлеб всему голова». Странные тогда были времена, а сейчас ещё страннее. Не правильно по-русски так говорить, но по-другому и не скажешь. Да и говорить не хотелось, о чём говорить? Без молока не сваришь кашу ребёнку, надо добавить хоть чуть-чуть. Конечно, в войну и не такое ели, голодали, но сейчас не война. В общем, некогда Тане было задумываться, пришлось выживать. Тимофей кашу любил. Да и вообще он всё любил – и кашу, и блинчики, и просто из чашки молока попить. Чашка была ещё Танина, с медведем. А если ещё и хлеб свежий привозили… Недаром Таня молоко и хлеб всегда в списке ставила на первые места.

Дверь из подъезда ногой настежь.

– Всё, Тима, вставай на ножки.

Эх, катается же кто-то на их коляске! Оставили разок у магазина, отошли на двадцать метров на голубей посмотреть. Пока голубей хлебной коркой кормили, коляску увели. Тимоша маленький, а понял, что коляску у них украли. Плакал навзрыд, слёзы катились размером с витаминковое драже – А, В1, В6, РР и С. В холодильнике витаминки у Тани стоят, в баночке с завинчивающейся крышкой. Врач прописала Тимоше по одной три раза в неделю. Нужно бы их сейчас Тане самой попить. А то ещё только ноябрь, впереди зима, а сил совсем нет. Вот и сейчас вся уже мокрая, а впереди ещё магазин и прогулка заодно. Это ещё на улицах снега нет, а так совсем силы потерять можно на нечищеных дорожках с ребёнком на руках.

– Ну, миленький мой, ходу! Побежали ножками к магазину. Наискосок, наискосок, по тропиночке побежали… По асфальту, конечно, бежать удобнее, но по тропинке ближе. Тёплый ноябрь в этом году, середина месяца, а трава на газонах ещё зелёная.

Чёрт, на пригорке кочка, за кочку запнулась Таня, чуть не упала. У-у-ф! А Тимоша молодец, отцепился, не упал.

Вот и виден уже магазин. К счастью, недалеко бежать, если по дворам. Магазин – пятиэтажка со стеклянной витриной вдоль всего первого этажа. Бетонная приступочка над фундаментом. Таня облегчённо вздохнула – очередь ещё не такая большая. Не миллион человек. Женщины и мужчины стоят перед входом в магазин. Не в линеечку стоят, а рассредоточились группками неподалёку. Издалека если смотреть, будто народ на демонстрацию собрался, ждёт, когда надо будет в колонну строиться. Только невесёлый народ, без лозунгов, без транспарантов, без музыки из громкоговорителя. Некоторые из очереди, кто постарше, сидят на приступке, как на скамейке, подстелив под себя матерчатые сумки или газеты. Правда, сидеть очень узко, неудобно. Поэтому люди наклоняются вперёд, будто смотрят на свою обувь и выглядят из-за этого мокрыми, нахохлившимися, как вороны осенью. Но возле магазина есть газон, а на газоне три клёна. Листья уже опали, и получается, будто клёны на газоне стоят, как на коричневом шуршащем ковре. Тима оставил руку матери, направился на газон к этим листьям, стал шебуршить их лопатой.

Таня подошла к людям, громко спросила:

– Кто последний?

Высокая женщина в потёртой норковой шапке:

– Я. – И посмотрела внимательно на Тимошу.

– Годика два?

– Через три месяца два будет.

– Молодец. Сам ножками ходит, на ручки не просится.

Таня улыбнулась.

– Да. Молодец.

Тимоша услышал, раскраснелся от похвалы, прошёлся мимо тётеньки, его похвалившей, туда и обратно, взглянул на мать искоса, но с гордостью, протянул ей лопату подержать и пошёл к бетонной приступке, стал катать по свободному месту машинку. Таня встала рядом. Женщина тоже придвинулась к ним. Сказала Тимоше:

– Какая у тебя лопата красивая! Ну, скажи: ло-па-та.

Тима вдруг повернулся к женщине спиной и перестал катать машинку. Замер с ней в руках.

– Он не говорит ещё. А лопата для снега, – сказала Таня. – А снега нет. Да и вообще сейчас ничего нет.

Тимоша взял опять свою лопату, сорвался с места и начал бегать, стучать ею по асфальту.

– Вот и я тоже мужу говорю, – оживилась женщина. – Раньше в магазин придёшь – чего только нет. И колбаса, и мясо…

– Это в Москве было, – уточнила Таня, наблюдая за сыном. – У меня тётка из Рязани всегда по выходным на электричке за продуктами в Москву таскалась. Как съедят дома всё, так опять сюда. Мучение…

– А! – отмахнулась женщина. – Из-за этих приезжих такие очереди кругом были! Ни сапог не купить, ни сосисок. Пока с работы идёшь, всё расхватали уже. А вот когда с продуктами стало уже совсем плохо, у мужа на работе начали заказы давать. И кофе растворимый был в них, и чай со слоном, и колбаса копчёная, и икра, и тресковая печень… Я помню, один раз муж с работы даже воблу в заказе принёс. Представляете – воблу!

Тимоша отошел от приступочки, упал и заплакал. Таня не дослушала про воблу. Подбежала к сыну, подняла, подхватила на руки. Достала носовой платок, вытерла ему слёзы, стала счищать грязь с его ладошек и со штанов.

Женщина посмотрела на свои ручные часы.

– Ох, как эти детки мамкам-то достаются! А вырастут, и ещё неизвестно… Я внучку нянчила-нянчила, а она сейчас со мной и поговорить не хочет.

– Взрослая она? – спросила Таня.

– Малявка. В третьем классе.

Постепенно люди стали плотнее придвигаться к дверям, кучковаться, искать тех, за кем занимали. Какой-то мужчина встал у дверей, чтобы не пускать без очереди.

– А вы за кем стоите? – спросила женщину Таня.

– Вон, за мужчиной в серой куртке. С приёмником. Я его уж запомнила. Он всегда в очереди стоит и приёмник слушает. Но вам с ребёнком давиться не надо, – в глазах женщины обозначилось понимание. – Войдёте в магазин и встанете за мной. Я же вас запомнила, я подтвержу.

– Спасибо, – сказала Таня. – Мне, самое главное, молоко надо взять. Без молока ведь почти ничего для ребёнка не сделаешь. А потом уж хлеб. – Она с тревогой смотрела на всё возрастающую очередь. – Так много времени на всё это уходит. Погулять с ребёнком и то некогда…

– Сейчас от молока у многих диатез, – заметила женщина и поправила скособочившуюся на голове шапку. Рука у неё была сухая, бледная, длинная, с трещинками и чешуйками на коже. Но ногти были тщательно и остро подпилены, аккуратно покрыты перламутровым лаком. На безымянном пальце сияло толстое обручальное кольцо, а рядом, на среднем, блестел огромный золотой перстень с розовым аметистом.

– Красивое у вас кольцо!

Женщина повернула кольцо камнем внутрь.

– Муж подарил.

Тимофей заёрзал на коленях у матери, сполз опять с них, неловко повернулся и задел женщину лопатой.

– Тима! Осторожнее! – извинилась Таня.

– Ничего. Я детишек очень люблю! – Женщина снова посмотрела на часы, повернулась и пошла к дверям.

– Давай и мы, – Таня встала, отряхнула пальто и крепко взяла сына за руку. – Где твоя машина?

Тимофей высоко поднял машинку над головой.

– Крепче держи.

Люди уже скопились на ступеньках крыльца, собираясь штурмовать пока закрытые двери. Было видно, что это им не в новинку, не в первый день – привыкли. Стояли плотно. Прижимались друг к другу куртками и пальто. Выкрикивали:

– Открывайте! Сколько можно стоять!

Толпа трепыхалась, подавалась то назад, то вперёд. Напряжённая Таня стояла поодаль, крепко держа за руку сына, сжимая лопату и сумку. Теперь нужно было правильно рассчитать момент, чтобы подхватить Тиму на руки, ворваться вслед за толпой в магазин и быстро там сориентироваться. Никогда не узнаешь заранее, в каком отделе «выкинут» что-нибудь. Лопату Таня думала пристроить где-нибудь у входа в углу, чтобы не мешала.

Женщина, её собеседница, стояла сейчас у подножия ступенек, приподнималась на цыпочки, заглядывала поверх людских голов. Её круглая меховая шапка, казавшаяся ещё не по сезону, всё время съезжала ей то на затылок, то вбок, и женщина нервно её поправляла.

Вдруг из-за закрытых дверей раздался скрежет отодвигаемого засова, и из дверей магазина наружу протиснулся мужичок – лет сорока пяти – лохматый, с морщинистым пропитым лицом и свёрнутым на сторону носом. На нём был надет грязный резиновый фартук, у шеи виднелся застиранный морской тельник, а поверху была накинута телогрейка.

– Ну, чего толпимся мы здесь, чего здесь давимся!? – глумливо сказал он в толпу. – Разойдись, народ! Всё равно на всех не хватит! – И он, расталкивая поджавшихся к дверям людей, выбрался на ступеньки, присел и достал из кармана пачку папирос.

– Ишь, специально вылез сюда, а не через подсобку, чтобы над нами поиздеваться! – сказала какая-то женщина, стоящая впереди, но не та, за которой стояла Таня.

– Открыто! – крикнула продавщица, мелькнувшая в дверях, и быстро встала сбоку, чтобы её не смела толпа. Люди ринулись внутрь, а Таня, пока боящаяся из-за Тимоши вплотную следовать за другими, продолжала стоять возле ступенек. Грузчик теперь выбрался окончательно на асфальт и стоял, полуобернувшись на дверь, усмехаясь и пошатываясь, рядом с Таней.

– Ой, поперли… – Он небрежно окинул Таню взглядом и подмигнул заговорщицки. – Я ж сказал Надьке: «В «Ч»! Открывай, а то снесут!» Она и открыла. Слушается меня. – Он усмехнулся довольно и опять обратился к Тане: – Чего стоишь? Заходи!

– Скажите, а молоко привезли? – спросила Таня.

– Привезти-то привезли, да только один контейнер. Вчера-то два было. А сегодня – один. – С многозначительным видом грузчик сунул в рот папиросу и Тане опять подмигнул.

Но она уже не слушала его. Подхватив Тиму на руки, она устремилась за всосавшейся в двери толпой. Войдя, мгновенно огляделась, лопату бросила в углу у входа, а сама, неловко подпрыгивая и подбрасывая Тиму, норовившему выпасть из рук в скользком болоньевом комбинезоне, побежала в центр зала. Туда, куда обычно выкатывали молоко и где сейчас было больше всего людей. Тима, привыкший уже к таким перебежкам, вцепился в неё и молчал.

«Молочку» вывозили в торговый зал в глубоких сетчатых контейнерах, похожих на клетки для зверей. Высокие литровые упаковки с молоком были синего цвета с белыми пшеничными колосками, а упаковки с кефиром зеленели, как лесные поляны. Иногда молоко привозили ещё и в треугольных пакетах-пирамидках, уложенных в серые пластмассовые тазики-корзины. Тогда из них тянулись по полу от подсобки в зал белые молочные полосы – упаковки всегда протекали. Но люди были рады любому товару. Они метались от контейнера к контейнеру, а потом, уже с пакетами в руках, бежали наперегонки «на кассу», чтобы быстрее пробить чек и вырваться из магазина на волю. А больше в зале делать было и нечего. Прилавки, на которых раньше было масло, творог, сметана, давно опустели.

Таня сразу увидела, что сегодня был контейнер с «синим» молоком, а кефир вообще не привезли. Ну, хоть молоко!

– Тима, постой в сторонке! – Она хотела поставить сына у стены, но он не хотел оставаться один. Шумящая толпа пугала его. Он побежал за матерью и вцепился ей в руку. Таня прикрикнула: – Ну, постой же, тебе говорят! Нам молока не достанется!

Тима заплакал.

Люди хватали пакеты наугад. Те, кто сумел пробраться к контейнерам, успевали схватить по пакету в обе руки – больше двух всё равно в кассе не пробивали. Но и завладев пакетами, люди ещё не сразу могли выбраться из толпы – задние ряды напирали.

Таня напряглась. Молоко было необходимо. Но что было делать, не оставишь же плачущего ребёнка в толпе. Для верности она надела сумку на шею, благо ручка была такой, чтобы сумка оказалась на животе, подхватила плачущего Тимошу и стала пробиваться к контейнеру. Врезалась с ним в толпу, перед чьими-то спинами в первом ряду, но спины стояли так плотно, что к самому контейнеру пробиться не удалось. Держа сына одной рукой, другую она просунула между людскими телами и наугад, нашаривая в пустоте край контейнера, ухватилась за него, подтянулась и вслепую запустила руку внутрь, нащупывая пакет с молоком. Рукав пальто задрался, кожу царапал жёсткий край сетки контейнера. Движущиеся тела отталкивали её, руку отбрасывали другие руки. Ей наступали на ноги, толкали в спину, в бока, Тимоша больно вцепился ей в шею. Он изгибался, ему было жарко от сдавивших их тел. Но вот, наконец, она ухватила желанную, запотевшую ещё с холода, скользкую картонную коробку. Кто-то сзади надавил на неё изо всех сил.

Тима закричал.

– А-а-а-а!

– Сейчас! – она пыталась выбраться из давки.

Но вдруг чья-то рука вцепилась в её руку и стала отдирать её пальцы от пакета. Она не видела этого человека.

– Это моё молоко! Это для ребёнка! – закричала она. Но её крик потонул в чьих-то враждебных и равнодушных спинах. И чья-то сильная, враждебная рука расцепила Танины пальцы и выхватила пакет. Таня вскрикнула. Ей показалось, что её ещё цапнули чем-то острым, как будто проволокой или даже ножом. Молока у неё больше не было, ладонь оказалась пуста. Тимоша как-то обмяк, его тело в скользком болоньевом комбинезоне стало стремиться вниз. Она испугалась, что если уронит его, толпа затопчет ребёнка, выбираясь к кассам. В последнем усилии она вскинула его, пытаясь наугад снова пошарить в контейнере, найти другой пакет вместо утраченного, но толпа вдруг быстро отпрянула от контейнера. Люди мгновенно рассасывались вокруг неё и устремлялись к кассам, не обращая ни на кого внимания и толкаясь. Под натиском толпы Таня тоже попятилась назад и с трудом сумела отскочить вбок. Все быстро отпрянули от неё и побежали к кассам. Толпа потянула за собой и Таню с ребёнком, и она, чтобы не опрокинуться, подчинилась натиску людей и тоже попятилась и, еле удержавшись, смогла развернуться и отступить вбок. В миг пространство перед контейнером опустело. Таня опустила Тимошу на пол и в бессмысленной надежде подошла вплотную к контейнеру, заглянула внутрь. Он был пуст, и только одна разорванная и беспомощная синяя упаковка валялась на дне, истекая белыми струйками, будто белой кровью.

– Ну, как? Удалось вам взять? – рядом с Таней оказалась её бывшая собеседница. Она победно укладывала в сумку два пакета – – один за другим.

– Нет.

– Ах, как жаль. – Женщина вздохнула и поправила свою шапку на взмокшей голове. Аметистовый перстень зацепился в её волосах. Она высвободила его, поправила причёску, с сожалением посмотрела на свой палец. – Вот ведь несчастье, оправа разболталась, всё время боюсь, что камень потеряю. Вон, даже сама себя оцарапала до крови, – женщина поднесла палец ко рту и быстро высосала кровь из ранки. – А сходить в ювелирку некогда. Да и не знаю, работает ли теперь…

Таня внимательно посмотрела на её руку, на перстень.

– Это вы меня оцарапали, когда я молоко из контейнера брала! – сказала твёрдо, глядя женщине прямо в лицо.

У той на мгновение мелькнуло в глазах что-то пугливое, но она тут же спохватилась, застегнула свою сумку с двумя пакетами молока, прищурилась.

– Ничего я не знаю. – Быстро отвернувшись от Тани, она торопливо зашагала к кассе.

Таня смотрела ей вслед, видела, как удаляется от неё меховая шапка и рука с кольцом, сумка, в которой лежит так нужное и добытое с таким трудом молоко, и ощущала такую беспомощность, такое одиночество…

Зал опустел, очередь столпилась у касс. Таня с Тимошей прошли мимо. Женщина с перстнем, завидя их, отвернулась. Выйдя из магазина, Таня вспомнила:

– Лопата!

Пошли обратно.

– Тима, машинка хоть у тебя?

Сын был потный, красный, волосы под шапкой сбились, но машинку он не забыл положить в карман и теперь снова зажал её в кулаке.

Лопаты у входа не было. Таня поискала её глазами и мысленно с ней распрощалась. Коляску украли, лопату украли, молоко украли… За молоком придётся опять топать завтра. Может, больше повезёт и привезут два контейнера? А сегодня… Допустим, они сейчас купят хлеба, в холодильнике ещё есть два яйца…

В опустевшем теперь магазине она сняла с Тимофея шапку, расстегнула куртку, развязала шарф и стала дуть ему на лоб, ерошить волосы, чтобы высохли. Высоко на полках сидели и бессмысленно глядели в пространство разноцветные уродливые пластмассовые звери.

В хлебном отделе продавали булки. Очереди за ними не было. Хлебом страна обеспечивала своих граждан.

– Твоя лопата? – На выходе тот самый грузчик в телогрейке и фартуке внимательно разглядывал их красно-голубое сокровище.

Она обрадовалась.

– Моя.

– А чё такая грустная? Молока не хватило?

Она лишь кивнула и забрала лопату.

Грузчик вдруг ей подмигнул.

– Деньги давай.

– Что?

Он наклонился ближе к её уху.

– Своё молоко отдам, только не через кассу.

Она поняла, что он хочет «навариться» на ней, но мысленно увидела и омлет, и блинчики, и кашу, а в чашке с медведем просто молоко, которое выпьет сын.

А если обманет? Деньги возьмёт и… Как доказать, что она ему их дала?

– Сначала принесите, – сказала тихо.

Он усмехнулся.

– Жди здесь, у выхода.

Тима устал, обмяк и стал проситься на руки.

Они вышли из магазина и сели опять на ту самую приступочку. Смеркалось. Сын заснул у неё на коленях. Таня невидящими глазами смотрела на кленовый ковёр из листьев и мысленно подсчитывала, сколько осталось у неё денег. Оставалось мало. Больше в голове не было вообще ничего.

Грузчик появился перед ней, как из воздуха. Протянул пакет.

– Вот молоко, а здесь – пачка масла сливочного, бутылка растительного и два творожных сырка. Помятые, но с изюмом. Свежие. И полкило гречки. С тебя… – он поставил пакеты рядом с ней на землю и характерно постучал себя по горлу.

Какое богатство! Неужели не обманул? – Таня почувствовала, как жар растекается по лицу. А она плохо подумала об этом человеке.

– Возьмите сами, у меня руки заняты. – Она кивком показала ему на сумку, а сама сидела, прислонившись к холодному стеклу витрины. Плечи и спина у неё ныли, на руках саднили царапины, но вдруг свалившиеся на неё молоко, масло, гречка наполнили душу радостью. Да с маслом и молоком – это же совсем другое дело, другая жизнь.

– Э-э, у тебя тут в обрез, – грузчик посмотрел в её кошелёк и высыпал все деньги себе на ладонь. – Вот это как бы по чеку, – он хитро взглянул на неё, а это – налог на добавочную стоимость. – Он хохотнул и сунул ей в руку пустой кошелёк. – Теперь называется НДС.

– Но… – Она замолчала и похолодела в душе. Только смотрела на мужика, широко раскрыв глаза.

– Бывай! – Он моментально скрылся в нутре магазина.

Таня закусила губу, готовая вдруг разреветься. Она ещё завтра хотела идти в овощной за картошкой. Теперь придётся звонить Тимошиному отцу, просить денег. Она посмотрела на пакеты. Нет, ничего. Не будет пока звонить, как-нибудь проживут. А потом она сможет работать. С гречкой они протянут. Когда-нибудь же закончится такая тяжёлая жизнь? И потом гречка… Она уже и сама забыла, когда покупала такой дефицит.

Проснулся Тима. Она подула сыну в лицо, вздохнула и весело сказала:

– А пока ты спал, нам продукты принесли!

Они поднялись, взяли сумку, пакеты, лопату и машину и пошли домой. Тима шёл, стучал лопатой и думал о чём-то своём, а Таня распределяла добычу, что готовить в первую очередь, что во вторую. Ну, а немного денег, в конце концов, можно будет перезанять у соседки.

Грузчик же в сумеречной подсобке торговался с продавщицей из бывшего винного отдела, той самой Надькой, которая раскрывала после перерыва двери. Он понимал, что сейчас всё равно получит заветный пузырь, поэтому стоял в небрежной позе, опираясь плечом о косяк и скрестив на груди руки. Надька считала отданные им деньги и щёлкала на счётах. Пачка гречки, пачка масла, бутылка подсолнечного, два пакета молока…

А он невидимо улыбался и напевал многозначительно и с оттяжкой:

«На-деж-да! Мой компас земной,

А удача – награда за сме-е-лость…»

Продавщица пренебрежительно закатила глаза, хмыкнула, покачала головой и, опустив деньги в карман, пошла в глубину отдела за бутылкой.

На катке

Сегодня среда. И значит, каток работает только до двадцати двух. Ну, и ладно, мне всё равно не разрешают оставаться там до закрытия.

– Чтобы в половине десятого была дома! – всегда кричит мама мне вслед, когда я с коньками вылетаю на лестницу. Это закон, иначе в следующий раз не отпустит. Но сегодня я и сама не собираюсь оставаться на катке долго. Завтра контрольная по математике. Задали всего – целую уйму. Наших, наверное, на катке никого не будет. А я специально сегодня пошла пораньше. У меня новые коньки. Настоящие чешские белые фигурочки. С пластиковыми чехлами, как у настоящих спортсменов. Дедушка-умница ко дню рождения достал. А я-то думала, что мне подарят на пятнадцать лет? Вышло – коньки. Лучше и не придумаешь. Он, я думаю, в спорттовары месяц караулить ходил. Или два. В нашем классе белые коньки теперь будут только у меня. У Галки Моргуновой, правда, тоже есть фигурки, но они мужские, чёрные, и вовсе не чешские, а ленинградские. К тому же Галка маленькая, толстая и кататься на них почти не умеет…

Я вышла в пять, и уже темнеет. Вечер синий-синий, снег на макушках сугробов звездит маленькими искорками. Немного зябко идти в болоньевой курточке, но это ничего, коньки висят у меня на груди, и, я вижу, почти все прохожие на меня поглядывают. А некоторые даже улыбаются. Вот если бы ещё у меня была дублёнка…

До катка уже рукой подать. Снежная кора на тротуаре присыпана песком. Я уже почти бегу и даже иногда подпрыгиваю на бугорках, с разбегу прокатываюсь на длинных гладких раскатанных до льда дорожках, что чернеют как тире вдоль сугробов. Взрослые обходят их стороной, и только высокий парень в длинном зимнем пальто, что идёт впереди меня с дипломатом и коричневым тубусом, иногда не выдерживает и тоже с разбегу пытается скользить на своих модных ботинках на платформе.

От угла уже всегда видно – работает ли каток. Прожекторы на высоких мачтах издалека напоминают инопланетный космодром – будто они освещают взлётную площадку, а самих кораблей ещё не видно. Это потому что со стороны трибун высокий забор. Но всего несколько шагов и … ограда становится невысокой, металлической и прозрачной, открывается белый овал катка. На нём уже мельтешня – но в основном это малыши. Ребята постарше ещё только будут собираться. Вот беленький домик у входа – кассы. По средам, к счастью, совсем не бывает очередей. Боже, это ж моё любимое из громкоговорителя! «Томбе ля неже! Трампампампаммпапапам…» У меня дома такая пластинка – Сальваторе Адамо. «Падает снег… Ты не придёшь сегодня вечером…» Ой, как замирает всё внутри от его голоса… Мама говорит, что у меня в голове только коньки и мальчики. Это совсем неправда. С другой стороны, конечно, и я уже не та прежняя Алька Кожукова из пятого «в» на прямых деревянных ногах в коричневых стареньких ботинках с коньками-полуканадами, которые мне отдали дальние родственники. И Костик Дударев и Витька Черных уже не могут безнаказанно хватать меня под руки на школьной кое-как залитой льдом площадке и с криками «Ко-жа! Ко-жа! Ко-жа! Ап!», разгоняясь, подкатить на огромной скорости к сугробу, коварно разъехаться перед ним и, корчась от смеха, наблюдать, как я со всего маху врезаюсь в эту громаду смерзшегося снега, потому что не умею ещё повернуть на коньках. А потом я стою в этом сугробе, шаровары у меня все в снегу, шапка съехала, а слёзы сами невольно брызжут из глаз. А они и довольны. Идиоты! И чтобы никто не увидел, что я плачу, я наклоняюсь к своим противным коротким ботинкам, в которые уже набился снег, и перевязываю шнурки…

– Один билетик, пожалуйста!

– Пятнадцать копеек, девочка.

– У меня рубль.

Кассирша в полушубке даёт мне сдачу, я застёгиваю карман и пересекаю заветную калитку. Дядька на входе у будки отрывает кусок бумажки от билета с надписью «контроль» и я уже не торопясь, солидной походкой, но еле сдерживаясь, прохожу по прочищенной дорожке вдоль катка мимо трибун к раздевалке.

На скамейках суетятся мамаши с подрастающим поколением, в буфете под застеклённый прилавок выкладывают с подносов только что принесённые булочки с повидлом. Толстая, в искусственной шубе, накрест перевязанная платком буфетчица заливает в огромный самовар ведро кипятка. Возле гардероба небольшая очередь. Я обожаю смотреть фигурное катание по телевизору. Неужели вот сейчас настанет миг – и я смогу заскользить так же плавно и быстро… А мои старые полуканады… надо будет кому-нибудь их передарить.

Я завязываю толстые белые шнурки. Жалко засовывать серые брючки в высокое голенище – но иначе не будет видно ботинок. Придётся смириться. Оглядываю себя сбоку, по-моему, очень элегантно. И понятно, что тот же Костик Дударев, превратившийся с годами в ужасного зануду, давным-давно уже не смеет крикнуть мне: «Кожа! Куда пошла?» А Витька Черных, тот даже иногда называет меня не Алька, а Альбина, только это Альбина мне совершенно не нравится…

В раздевалке слышно, что снова поставили «Падает снег». «Томбе ла неже. Тю не вьендра па сё свар…» Я вчера после урока специально попросила Марину по-французскому проверить, как я перевела это предложение. Я вообще-то думала, что она сама мне и дальше переведёт, но училка хитрая оказалась. Тут же мне в качестве дополнительного задания это же и задала. Пришлось весь вечер покорпеть со словарём. Но зато пятёрку сегодня заработала. «Томбе ла неже… Трампам -пампам-пампампам…» Не туго ли я всё-таки ботинки зашнуровала? Надо бы выучить эти слова к новогоднему вечеру и попросить Любку Ландсберг мне подыграть на фоно. Было бы, конечно, эффектнее самой себе подыграть, как Эдита Пьеха, но… лучше Любки этого всё равно никто не сделает. Любка может что угодно сбацать. Причём сразу с первого раза, прямо со слуха…

Ну, вроде всё. Чехлы надела, чтобы коньки не притупились, теперь сапоги в гардероб и на лёд! Очень эффектно, наверное, выглядит, как я у крайней трибуны чехлы с лезвий снимаю. Ещё один шаг – и я уже качусь… Парю…

Ой?! Вообще-то я уже давно не падала… И прямо на колени. Как в театре – со всего маху – бу-б-ух! Значит, первый блин вышел комом? Ну, ничего. Никто не видел. Скорее отряхнуться и вперёд… Ба-бах! Да что же это такое! Я снова грохнулась на колени. Может, на льду какая-то трещина? Может, я не заметила? Чёрт, однако больно. Два раза упасть на одно и то же место… Но надо вставать… Это просто недоразумение, все же знают, что я хорошо катаюсь! На своих полуканадах я первая среди девочек в нашем классе… Меня по физкультуре уже два года как в пример всем ставят… Так, встала, поехала… Толчок… Теперь левой… Ещё один, второй третий… Разгон… Кажется, получается… Опять! Как нарочно, прямо со всей силы. Зачем же я так разогналась? Нет, нужно понять, в чём тут дело…Раз, два, три… Поехали… Хрясь! Теперь со всего маху назад, на спину, на копчик. Господи, как больно. Нет, это что-то ненормальное, ведь Галка Моргунова, хоть и корова, но всё-таки как-то катается на своих ленинградских коньках…

Только не реветь! Я просто обязана встать. Не отползать же мне в свои пятнадцать лет на четвереньках к кромке трибун, как последней малышне…

– Девушка, вам помочь?

Кто это? Блестящие глаза, горящие с мороза губы, твёрдо и весело растягивается в улыбке чей-то рот. Светлые, чуть вьющиеся волосы без шапки слегка запорошены снегом… Незнакомое и очень красивое лицо нагнулось ко мне.

– Вы не ушиблись?

– А-а… только чуть-чуть…

– Давайте я вам помогу. Поехали к трибунам, а то здесь собьют. Вам вообще надо пока в сторонке кататься – вон там, у западной трибуны.

Ага, у западной трибуны как раз всякая начинающая шваль.

И я опять грохаюсь. А у него настоящие хоккейные коньки – с высокими задниками на ботинках, блестящими заклёпками. Это я вижу в первую очередь из своего наземного положения.

– Ну, вставайте же!

Откуда только силы взялись – я старательно улыбаюсь.

Он выше меня на полголовы. На нём белый в крупную вязку свитер и расстёгнутая кожаная коричневая куртка. Как у лётчика.

– Вы первый раз на катке? Ну, давайте попробуем по кругу, я вас поддержу.

Господи, оказывается я ещё хуже корова, чем Галка Моргунова. Я всё-таки еду, но с каждым толчком то спотыкаюсь, то заваливаюсь назад.

– Ну, хватит для первого раза. – Он, кажется, сам устал. – Поехали к трибунам.

Я понимаю, что никакого удовольствия нет кататься с коровой. И почему я сегодня в последний раз не надела свои миленькие полуканады?

– Давайте я вас отряхну. Как вас зовут?

Я молчу и только, склоняясь, оглядываю себя. Вот нелепость! Я вся мокрая, серые брючки от щиколотки до бедра покрыты снегом. Я смотрю на свои коньки. Чёрт бы вас побрал, дурацкие фигурки!

Кто-то свистит и кричит.

– Вольдема-а-ар!

Только бы ещё не вывернуть голову – отчего-то ещё заболела и шея. Противного вида чернявый парень – сутулый и худой, но тоже на хоккейных коньках и в модной куртке, насмешливо улыбаясь, машет моему новому знакомому. Меня он словно не замечает. Я тоже делаю вид, что его не вижу. Значит, моего неожиданного спасителя зовут Вольдемар.

– Вовка, ты скоро? Наши все уже собрались.

Чернявый парень по виду не собирается уезжать. Он достаёт пачку сигарет, небрежно закуривает и делает какой-то непонятный мне жест – вроде как показывает на нагрудный карман своей куртки. Или на сердце. Вот сволочь, он что, дразнится?

– Сейчас приду…

Вольдемар значительно смотрит на чернявого, потом скашивает глаза на меня и ещё куда-то вдаль – на противоположные трибуны. Чернявый будто нехотя отъезжает.

Вот ведь принесла нелёгкая этого чернявого. Но ведь действительно, у них, наверное, своя компания. Все собрались и ждут. Мне почему-то сейчас кажется, что Вольдемара все и всегда должны ждать.

– Эй, ты не заснула? Так как же тебя зовут?

– Альбина.

В первый раз незнакомый мне молодой человек спрашивает, как меня зовут, и от этого у меня внутри всё замирает, но всё-таки как-то не по себе.

– Я скоро вернусь, Альбиночка. Ты тут пока посиди, – он поднимает меня на руки, как маленькую, и усаживает на кем-то очищенную от снега скамейку. – Кстати, меня зовут Владимир.

Он с лёгкостью на коньках сбегает вниз, перепрыгивая через ступеньки. Уже на льду он снова оборачивается ко мне, как бы стараясь запомнить.

– Ну, пока!

Вольдемар… Владимир… Володенька…

Я вытягиваю шею и смотрю ему вслед. Он проезжает несколько метров, затем разворачивается, машет мне и с шиком задом въезжает в ворота раздевалки. Здорово катается. Я остаюсь одна. Ну, и что же мне теперь делать?

Колени теперь сразу схватывает болью. Я снимаю варежки и пытаюсь их растереть. От этого только хуже. Сквозь тонкую шерстяную ткань брюк проступает что-то коричневое. Похоже, это кровь.

Мне становится очень холодно и очень тоскливо. Я сижу ещё некоторое время, сжавшись. Естественно, если Володю ждут, быстро он не придёт. Нет, на скамейке оставаться дальше нельзя, можно замёрзнуть и простудиться. Стараясь не морщиться, я держусь за обледенелые перила, осторожно переставляю ноги, спускаюсь по ступенькам и иду напрямик на лёд. Останавливаюсь у кромки.

Передо мной весёлое кружение, смех, чьи-то возбуждённые голоса. Уже довольно много взрослых катающихся парочек. «Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам» доносится из громкоговорителя. Вокруг черно, как глубокой ночью, а каток под колпаком света и кажется, что он – это какое-то отдельное место на земле – далёкое от мамы и от дедушки, от учительницы французского, и на нём есть сейчас только эти скользящие на коньках люди и где-то там среди своих друзей Вольдемар. А меня нет.

Ну. как это нет? Надо собраться. Я вбираю в себя воздух и пробую сделать по катку ещё один круг. Теперь я, как самая последняя начинающая, качусь возле самого края, не выползая в центр ледовой дорожки. Скользить не получается – мне что-то мешает, а что – я никак не могу понять. И одна только мысль, что я в любой момент могу снова упасть, причиняет боль. Нет, катание точно не получается. И Вольдемар, наверное, не придёт. Нужна я ему, такая неумеха?! Но в глубине души ещё теплится надежда. Ну, почему же так? Ведь он почему-то подъехал ко мне? Неужели же девушка должна обязательно хорошо кататься?

В последний раз оглянувшись на заветную трибуну, я осторожно ковыляю к раздевалке. Перед входом опять чуть не растягиваюсь, спотыкаясь на ровном месте, но всё-таки вцепляюсь в перила и удерживаюсь на ногах. Навстречу мне, звеня лезвиями, из дверей выбегают раскрасневшиеся счастливые люди – парни и девушки, мальчишки и девчонки, а я, раскорячившись и нелепо взмахивая руками, только мешаю всем пройти. И вслед мне издевательски звучит марш из «Кармен». Тореадор, смелее в бой!

Только тут я вспоминаю, что где-то посеяла свои новенькие чехлы. Искать их нет никаких сил. Я ползу к гардеробу. Равнодушная тётка хапает мой номерок красной клешнёй, выкидывает мне снизу через дверку обувку и так же равнодушно отворачивается.

Добираюсь до скамейки в самом тёмном углу раздевалки и, стискивая зубы, чтоб не разреветься, высвобождаю ноги из кое-где уже поцарапанных ботинок. Вот они, мои миленькие сапожки. Старенькие, но удобные. Я связываю узлом шнурки, встаю и перекидываю коньки через плечо. Толпа снуёт по раздевалке туда и сюда. Настаёт самый радостный час катания – время перед закрытием, когда и музыка, и лёд, и сам воздух, кажется, наполняются радостью скольжения, движением молодых сильных тел, запахом пота и кожи и ещё чего-то сладостного, что можно было бы назвать любовью и красотой.

Опустив глаза, я отправляюсь в туалет. Только бы не встретить сейчас Вольдемара! Ещё ничего не потеряно. Неважно, что я никогда не встречала его раньше. Это просто оттого, что я по средам ходила на каток редко. Но если он так хорошо катается, мы непременно ещё встретимся с ним. Я больше не надену эти противные фигурки. Пускай на мне будут старенькие коньки, но я буду мчаться на них, как стрела. Я увижу его, небрежно подъеду и скажу:

– Привет! Не узнаёшь? А это я, твоя знакомая неумеха…

Но всё-таки последняя надежды, что вот сейчас, именно в этот момент Вольдемар разыскивает меня по всему катку, не шла из головы.

Возле большого мутного зеркала в облезлой деревянной раме я стаскиваю с головы пуховую шапку с печально застывшими на ней островками растаявшего снега и тщательно расчесываюсь. Всё-таки, если не валиться на лёд каждую минуту, то я – очень даже ничего. У меня большие глаза. И волосы пушистые, золотые. Как Дударев говорит: «Кожукова, пригни башку, из-за твоей лохматости доску не видно». Куда я задевала носовой платок? Ой, плакала, как дура… Две малышки позади меня красят губы по очереди одной губной помадой. У матери слямзили небось. Ну, пятиклассницы, наверное. Максимум из шестого – и уже туда же! Ну и молодёжь пошла! Я вздыхаю и взглядываю на часы. Тоже дедушкин подарок. Пора домой. Надевать пока мокрую шапку не хочется. Я приоткрываю дверь, выглядываю и, прихрамывая, выхожу в коридор. В душе свербит. Нужно напоследок всё-таки пройтись по всей раздевалке. Где-то же он должен быть, мой Вольдемар? А если он всё-таки ждёт меня на трибуне? Но если я уже выйду на улицу, невозможно стыдно будет повернуть назад. Что я, ненормальная, что ли, за ним бегать?

Я иду, небрежно поглядывая по сторонам. Вот мужской гардероб… Здесь его нет… дальше тоже… Тут прокат, а напротив, в небольшом зальчике несколько столиков от буфета. А… Да, это они! Вон Вольдемар, с ним чернявый и ещё один парень, которого я раньше тоже никогда не видела. А ещё две девчонки. Одна высокая, в вышитой дублёнке, а рядом… Нет, не может быть, это же моя одноклассница Галка Моргунова собственной персоной. Стоит без коньков, без шапки, но в модных высоких сапогах и искусственной рыжей шубке. В школу она так не ходит! Краем сознания я сразу вспомнила о своих стареньких сапогах с потёртыми носками. Как ни замазывай их кремом, а всё равно видно, что они не новые.

А в их компании, видимо, весело! Все красные, как из бани, на столике на тарелке несколько пирожков, стаканы наполовину налиты… А вот что это чернявый наливает тайком из своей куртки? Такого же цвета, как чай?

Вольдемар что-то весело рассказывает девчонке в дублёнке и широко показывает руками. А та хохочет во всё горло и картинно закатывает глаза…

Ну, что это я, как дура, всё время собираюсь заплакать? Ой, это же Галка глядит в мою сторону… Я отворачиваюсь. Только бы она меня не узнала!

Оказывается, я стою, привалившись к прилавку проката. Седой морщинистый дядька с одним пустым рукавом единственной рукой убирает с прилавка сданные кем-то мокрые коньки. Он подвигает их к самому краю прилавка, жилистым пальцем с выпуклым почти квадратным ногтем стряхивает на пол с лезвий коньков тёмный снег и уже тогда всей пятернёй захватывает сразу оба конька и несёт их в ячейку. Вот он возвращается, я стою, низко опустив голову.

– Тебе чего, девочка?

– Ничего…

Только бы дядька меня не прогнал. Мне почему-то очень хочется смотреть на ту компанию дальше. Особенно на Вольдемара и эту девчонку в дублёнке. Почти как в кино…

– А ты что, девочка, катаешься на этих коньках?

– …Что?

Тёмный палец прокатчика утыкается в мои фигурки.

– На этих коньках нельзя кататься.

Я не понимаю.

– Почему?

– Падать всё время будешь. Это же специальные коньки. Для спортсменов. Они только для прыжков. Для тренировок. Видела, какой у них нижний зубец? Этим зубцом специально упираются в лёд для опоры перед тем как прыгнуть. А ты что, на них пробовала кататься?

Я молчу, огорошенная.

– У меня они только первый день…

Дядька деловито одной рукой снимает с моей шеи коньки и показывает мне зубцы. Действительно, самый нижний намного больше всех остальных, и торчит вперёд и вниз как огромный зуб.

– Ты что, не видела?

– Я не знала…

– Понятно… – Прокатчик вытягивает из пачки папиросу и прищурившись смотрит на меня. – Ну, давай я тебе сточу этот зуб. И будешь нормально кататься.

У меня только восемьдесят пять копеек, и я стесняюсь спросить, сколько это стоит.

– Развязывай! – Он берёт одной рукой мой конёк и внимательно, с прежним хитрым прищуром рассматривает его со всех сторон.

– Хорошие коньки. Сталь настоящая. Где такие взяла?

– Дедушка купил…

– Понятно…

Краем глаза я слежу, как чернявый, заливаясь от хохота, наполняет опять чем-то стаканы, все выпивают и теперь компания, разобрав с тарелки пирожки, направляется в мою сторону.

– Ну, подожди здесь минут десять. – Дядька забирает коньки и скрывается в задней комнатке с табличкой «Мастерская». Я у самого края прилавка сжимаюсь в комок.

– Алька, это ты, что ли? – Кто-то хлопает меня по спине. Я поворачиваюсь с самым независимым видом. Галка Моргунова достаёт мне едва до подбородка. Ого, она подстриглась, и вместо косы её тёмные волосы теперь уложены в модную стрижку. Под мальчика.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает Галка.

Чернявый, Вольдемар и девица в дублёнке, подхохатывая, медленно движутся мимо меня.

– Да, вот, – небрежно, но довольно громко говорю я. – Жду. Пока мне мастер сточит зубец. У меня теперь настоящие спортивные коньки для прыжков. И с этим зубцом кататься было просто невозможно.

Но Вольдемару нет никакого дела до моего зубца. Чернявый и незнакомый парень идут впереди. Вольдемар с девицей в арьергарде. Я очень ясно вижу знакомый красный рот, и этот рот, хищно улыбаясь, шевелится у самого уха этой очень красивой девчонки.

Галка тоже сморит на них, но ещё не оставляет меня в покое.

– Эй, подождите меня, я сейчас! – громко говорит она своим друзьям, и Вольдемар, привлечённый её выкриком, на мгновение приостанавливается и утыкается взглядом в меня.

– Привет! – рассеянно кидает он мне и удаляется вместе с девицей. Чернявый, уже отойдя на пару шагов, ухмыляясь, мельком взглядывает в мою сторону и вместе со своим спутником двигается дальше. И они все четверо уплывают вдаль, как зафрактованный на праздник пароход увозит вдаль по реке чьё-то счастье.

– Ты видишь, у меня новая стрижка?

Галка эффекто проворачивается на одной ноге с явным желанием продемонстрировать мне свои обновки.

– Вижу.

– Мне идёт? – Она поворачивает голову в одну сторону, а потом в другую.

– Не знаю.

Стрижка Галке идёт, и вообще, она выглядит очень взросло, не то что в школе, но я специально не хочу это говорить. Пускай не воображает.

– Ну, ладно, мы тогда пошли!

– Пока. – Я отворачиваюсь с деланым равнодушием и некоторое время ещё вожу пальцем по деревянным разводам прилавка. Какая же я дура! Вообразила, что он будет скакать по трибунам, разыскивая меня…

– Вот, готово! – Я поднимаю голову. Мастер кладёт на прилавок коньки. Нижний зубец теперь не только не выдаётся, он даже немного меньше других, остальных. Я достаю из кармана всю мелочь.

– Вот у меня только… Я в следующий раз могу занести…

– Да, ладно, не надо! – с усмешкой говорит мне мастер. – Не видел я раньше таких коньков. У наших-то, ленинградских…

– Спасибо большое!

– Будешь теперь порхать на них, так не остановишь! – дядька вытаскивает новую папиросу.

– Спасибо вам! – снова повторяю я. Двое мальчишек, тесня меня, бухают на прилавок ещё две пары коньков, и дядька начинает их ругать за то, что мокрые принесли, не отряхнули.

Я забираю свои фигурки и тихонько отчаливаю по направлению к выходу. Компания стоит недалеко от той самой трибуны, на которой оставил меня Вольдемар.

Подняв независимо голову, я прохожу мимо. Никто на меня не смотрит. Последнее впечатление – рука Вольдемара обхватывает за талию незнакомку в дублёнке.

– Граждане катающиеся! До закрытия катка остаётся ровно полчаса! – доносится до меня строгий мужской голос из громкоговорителя. И тут же снова: «Томбе ла неже…» Я вздыхаю. Как верно, но не справедливо: «Падает снег. Ты не придёшь сегодня вечером… И моё сердце кричит от одиночества и боли».

На кухне, из тазика с тёплой водой дедушка отмачивает мне прилипшие к ранам на коленях колготы, а мама в голос ругается:

– Говорила же я тебе, папа… Нечего ей всякую ерунду было покупать. У неё завтра контрольная. Как она пойдёт? Что она напишет? Ей надо думать о том, как в институт поступать…

И совсем поздно, когда я уже в постели, звонит Галка.

– Алька, дашь мне завтра французский списать? А то я сегодня, сама видела, не успела…

Мной одолевают злобные чувства. Но голос у Галки сейчас довольно заискивающий, вовсе не такой, как на катке.

– Ладно, дам, – сонно говорю я, и ковыляю назад в постель.

Перед глазами у меня коньки, мастер из проката, Вольдемар, чернявый, Галка, ещё почему-то Марина Владимировна по-французскому и вышитая дублёнка красивой незнакомки. Мне горько, но как-то одновременно и сладко. Может быть, на будущий день рождения дедушка тоже мне подарит дублёнку… Надо будет осторожно его попросить…

Я уже почти засыпаю и перед самым провалом в сон думаю, что вот задачку по математике мне завтра перед контрольной действительно придётся проверить у Любки Ландсберг. А то она у меня как-то подозрительно не сходится с ответом.

Дворничиха

Мы возвращались с моей собакой с прогулки. Во дворах между домами осень раскрашивала прежде зелёное в красное и золотое. Не сильно ожидаемое уже московское солнце просвечивало между стремительно оголяющихся ветвей, и на душе так же, как в воздухе, было свежо, терпко, пронзительно грустно.

Собака моя, крупная и обученная всем премудростям собачьей службы, шла рядом неспешно, без поводка, принюхиваясь к чему-то в кучках сметённых к краю асфальта листьев, поглядывая строго на голубей, разгуливающих по газону вокруг островка высыпанной им каши.

У меня ныло плечо, и пакет с купленными по дороге продуктами казался не в меру тяжёлым. Мне хотелось поскорее домой, к горячему чаю, к компьютеру, к диванной подушке.

– Пойдём сюда, – сказала я собаке и свернула с широкого тротуара на узкую боковую дорожку, проложенную от разных дворов к нашей общей помойке. И собака, определив мой замысел, спокойно обогнула меня и пошла впереди.

Дороги наши слишком часто пролегают мимо помоек. Мы давно уже научились не обращать внимания на запахи, сопровождающие нас на пути к нашим целям. Бредём себе или бежим, не поднимая головы от асфальта, боясь запнуться. И эта конкретная помойка не представляла для меня ни помехи, ни интереса. Дорога мимо неё была лишь средством сократить путь. Но вдруг подняв голову, я увидела дворничиху, раскорячившуюся с коробом на колёсиках, сколоченным из толстой фанеры. В такие короба дворники у нас ссыпают убранные с асфальта листья, сломанные ветки и всякий мелкий мусор. Единственное переднее резиновое колесо короба удачно преодолело придорожную бровку и прекрасно покатилось бы дальше, везя за собой всю конструкцию, если бы не одно из двух задних колёсиков. Железное, маленькое, похожее на подшипник допотопного детского самоката, оно попало перед бровкой в выбоину и никак не хотело выбираться из неё.

Мы чуть замедлили шаги. Собака подняла голову. Наполненный выше меры растительным городским хламом фанерный короб подрагивал, но было не видно, кто же толкает его с другой стороны.

Я свернула с дорожки, чтобы обойти препятствие по газону, собака интуитивно свернула за мной.

Из-за короба показалась дворничиха. Маленькая, как подросток, и какая-то кривоватая, одетая в форменную, не по размеру куртку предприятия ЖКХ, в сбившейся со лба старой вязаной шапке, в разношенных штанах, в великоватых кроссовках, она была неказиста и вызывала чувство брезгливости, смешанное с желанием скорее перестать её видеть. Тёмными и от пыли, и от природы руками она упиралась в фанерную стенку короба и толкала его, толкала, помогая грудью и животом, наваливалась на короб… Короб сотрясался от толчков её рук и тела, но был слишком тяжёл, чтобы так просто сдвинуться с места – не вывёртывалось из ямы колесо.

– Так не вытолкаешь, надо снизу поднимать, – сказала я, подходя. Собака покосилась на дворничиху.

Дворничиха ничего не ответила, только остановилась, не глядя на меня, не поднимая головы, часто дыша.

– Давай, ты снизу поднимай, а я толкну, – зачем-то сказала я, хотя возиться с этим коробом совсем не хотелось.

Она повернула голову и посмотрела на собаку.

– Охраняй, – сказала я и поставила свой пакет на газон. Собака подошла и легла рядом с пакетом. Дворничиха всё так же, не глядя на меня, наклонилась и взялась за дно короба возле застрявшего колеса.

– Поднимай! – сказала я и руками и коленкой сильно толкнула. Короб сильно накренился, переваливаясь через бровку, и я подумала, что сейчас он опрокинется, но мы с дворничихой как-то сумели его удержать и выровнять, и вот уже он стоял всеми тремя колёсиками на асфальте и даже вроде бы красовался, обращаясь боком к помойке. Даже весело теперь гляделись его фанерные некрашеные бока и яркие листья, наваленные горой, будто короб был домиком невзаправдашнего лесного зверя.

Дворничиха выпрямилась, потёрла спину и в первый раз на меня посмотрела. Глаза её были тёмные, окруженные резкими морщинами, нос вдавленный, а рот широкий и бледный, без следов помады. Я отряхнула ладони. Она отвела взгляд и опять наклонилась к коробу. Я поняла, что ей нужно его поднять и перевернуть в контейнер помойки – вытряхнуть листья и мусор.

– Стой! – сказала я, невольно прислушиваясь к своему плечу. – Не вытряхивай сама, спину сорвёшь.

Она остановилась, глянула на меня искоса.

– Ты же не одна здесь? Наверное, есть кто-то из мужчин?.

– Сын. – сказала она и обернулась. Никого не было позади неё, только ровные кучки сметённых листьев уходили вдаль вдоль дорожек.

– Вот и позови его.

Я стала поднимать свою сумку. Собака встала.

– Не кусается? – спросила дворничиха.

– Нет. Она умная.

– А меня дома собака кусала! Прямо в живот!

Дворничиха вдруг отошла от короба и встала передо мной. В речи её почти не слышался акцент, но по скудности слов и фраз ясно было, что мой язык для неё чужой.

– Я маленькая была. У соседей играла. Там подружка жила. И собака была у них. Большая, ещё больше! – Дворничиха посмотрела на мою собаку. – Лето было. Жарко было. Маленький брат моей подруги… Он закричал. Чего кричал – не знаю совсем. Собака лежала и встала. И прыгнула на меня. Кусала в живот… – Дворничихины пальцы скребли по животу её огромной куртки, сжимались и разжимались, будто собачьи челюсти, глаза увлажнились воспоминанием – Их отец прибежал. Мой отец прибежал… Мать плакала…

Она говорила, а морщины на ее лице вдруг разгладились, кожа зарумянилась и посвежела, стала ясно, что дворничиха – женщина ещё совершенно не старая, вполне вероятно, даже почти ещё молодая…

– А-а-й! Как больно мне было! Кровь текла! – Она вспоминала, и лицо её нежилось воспоминанием, глаза сияли, и в улыбке заблестел металлический зуб. – Уколы мне потом делали… – мечтательно сказала она. – За укол конфету давали!

Я сказала своей собаке:

– Пойдём.

Дворничиха замолчала, но было видно, что она ещё там, на своей родине, среди своих домов, своей семьи и своих соседей. И даже воспоминание о страхе и боли, причинённых давно исчезнувшей во времени собакой, не могло пересилить нежность и радость воспоминаний о земле её детства, о доме.

– Ты всё-таки подожди сына. Одна не поднимай, тяжело, – сказала я.

– Он там работает. – Она снова обернулась туда, откуда разбегались сметённые горки листьев.

Вдалеке на взгорке, где горбился асфальт у дальнего дома, я увидела тонкую тёмную фигуру. Чернявый подросток с лопатой торопился по дорожке к нам. Он шёл, немного странно семеня ногами, как ходят люди, то ли больные, то ли просто слабые от природы.

Я отвернулась и пошла. Почти сразу же за моей спиной раздался грохот. Я обернулась. Не знаю, как уж она сумела, но короб уже был вознесён на край помоечного контейнера, и из него ссыпался, шурша, нескончаемый поток жёлтых листьев. Сын дворничихи, торопясь, подбежал к матери и тоже стал держать, и когда этот золотой поток прекратился, они вдвоём поставили короб на землю. Дворничиха ласково провела рукой по его свитеру, стряхивая не видимую мне веточку или щепку, они о чём-то заговорили, и до меня долетели только неясные, незнакомые звуки.

Собака посмотрела на меня, я на неё, мы повернулись и медленно пошли к своему дому.

Новогодний подарок

Игорь и Надя поссорились перед самым Новым годом. Так сильно поссорились, что прямо хоть до развода. Из-за какого-то пустяка. А так часто бывает: нагрузка на работе, давка в метро, суета в магазинах, то одно не успеешь, то другое, то парикмахерша заболеет, то туфли жмут… И пустяк в этот момент приобретает значение вселенской катастрофы.

В общем, дело было очень серьёзное.

Надя как раз домывала пол в кухне, когда Игорь пришёл откуда-то и протянул ей розочку в целлофановой упаковке. «С наступающим, мол». И пошёл в переднюю по чистому полу грязные ботинки снимать. Надя со всего маху в мусорное ведро эту розочку швырь! Но… Новый год своим чередом всё равно наступил, голодными же сидеть не будешь? Оливье, шампанское, селёдка под шубой… Слово за слово, и Игорь с Надей помирились. Надя ещё выдерживала какую-то паузу для приличия, а рано утром подарок свой мужу на подушку положила. Не могу уже сказать, что именно, но такой, какой он хотел. Надя заранее этот подарок купила.

Игорь подарок взял, посмотрел и спрашивает:

– Ну, а тебе сережки понравились?

– Какие серёжки?

– Ну, там к цветку пакетик привязан был. С сережками. Где цветок то?

– А-а-а… – Надя мысленно закрыла глаза, вспомнив, что накануне часов в десять вечера она как раз мусорное ведро и вынесла на помойку вместе с мусором. Чтобы Новый год со всем новым встретить, даже с ведром.

– А серёжки серебряные были? – спросила она, чтоб не так обидно было, если что…

– Вроде золотые я покупал.

– Знаешь что! – сказала Надя и, не дождавшись ответа, вылетела в коридор, дублёнку на себя напялила, а сапоги застегивать даже не стала. Пока в лифте ехала, соображала. Мусорка, конечно, приехать ещё не должна, слишком рано, но вот люди без определённых занятий…

Помойка, полная, стояла в конце двора.

– Соседи увидят. Плевать! Скажу, не помню, что делала. Шампанское, мол, в голову ударило, в неадеквате была.

Хотела уже Надя к помойке приблизиться, но случайно на окно своё посмотрела. Игорь стоял, отодвинув штору, и, как ей показалось, улыбался.

– А ведь он может и разыграть, – вдруг подумала Надя. – Вдруг неправда это, насчет серёжек? – Муж весело помахал ей из-за шторы.

Вот положение! А вдруг – правда? Не так уж много у меня золотых серёжек, всего одна пара. Неужели же я буду серёжками разбрасываться? Да и интересно, а какие же он купил?

Надя осторожно заглянула за край контейнера. Пахнет, однако, и не видно ведра. Она ведь ещё и размахнулась со злости, когда через борт швыряла. Где она будет искать свой цветок в этой горе мусора?

– Эй, девушка! Ты здесь по делу или пропусти!? – раздался сзади чей-то голос. Два парня по-деловому с палками в руках подходили к помойке с другой стороны.

– По делу! – торопливо сказала Надя и подумала. – Господи, у меня даже денег с собой нет, ведь я могла бы их попросить, поворошить здесь мусор.

«А отдадут они мне серёжки, если даже найдут? – тут же подумала она. – Они что, дураки? Ещё и палкой пристукнут».

А парни уже вовсю переворачивали мусор своими орудиями.

Надо домой идти, вздохнула она и посмотрела вверх. Окошко родное на третьем этаже стало пустым. Сидит, наверное, Игорь на кухне и кофеек попивает… Что ж, не надо было дурой быть и подарки выкидывать, – она уже сделала два шага назад.

– Где наше ведро-то? – Услышала вдруг знакомый голос. Игорь, без куртки, без шапки подходил к ней.

– Ой, вон оно! – закричала Надя, и вправду сейчас увидев донышко своего красного старенького ведра.

– Ребята, момент! – сказал Игорь парням и подтянулся на крае контейнера.

Коллеги по сбору мусора с интересом наблюдали за ним. Повиснув на крае на животе, Игорь одной рукой зацепил ведро, а другой вытащил из горы картофельных очистков сломанную розу.

– Держи! – сказал он, спрыгнув на землю и подав цветок Наде.

– Спасибо, – ответила та тоненьким голоском, взяла цветок в упаковке и быстро направилась к своему подъезду.

Игорь, отряхивая свитер и подмигнув парням, пошёл вслед за ней. Парни, раскрыв рты, стояли рядом не шелохнувшись. Потом, покрутив у виска, снова взялись за своё дело.

– Где серёжки-то? – спросила Надя, осторожно разворачивая дома блестящую упаковку. – Если разыграл – точно разведусь.

– Ищи, может, найдёшь, – пожал плечами Игорь.

И точно. К зелёному стеблю розы был примотан пакетик. А в нём серёжки. И этикетка с надписью. Надя посмотрела…

– Ой! С бриллиантиками, – Надя чуть не заплакала от растроганности. – И изумрудом настоящим? А деньги ты где взял? Занял?

– Премию дали, – Игорь уже наливал шампанское. – Ну… нравятся?

– Нравятся? Очень!!!

И Надя, плача и смеясь, повисла у него на шее.

Женщины в Варне

Миниатюра

Конец сентября.

Женщины спускаются по лестницам домов и отелей и выходят утром на променад, садятся в кафе. Столики под деревьями. Навесы от солнца. Коричневые по краям, но ещё зелёные в центре листья каштанов. Лёгкий ветерок. Пахнет морем. На лицах, на столах, на стульях и на полу как неясные улыбки дрожат тени, мелькают солнечные блики от витрин и металлических трубок стульев.

Женщины торопятся вытащить из сумочек сигареты. Тонкие длинные пачки легко шмякаются на светлые плоскости столов. Бронхи не выдерживают долгого ночного перерыва, то тут, то там слышится кашель. Но вот сделана долгожданная затяжка, вторая. Третья… кашель стихает, лица разглаживаются. Подходят официантки, женщины заказывают кофе. Не капучино, как я, а самый крепкий. Первый в этот день их утренний кофе в маленьких белых чашках. И стакан ледяной кока-колы. Кубики льда звенят о стекло, когда официантка ставит поднос со стаканом на стол. У меня начинает ломить зубы от одного представления этого холода, но женщины не боятся. Холода было много в их жизни, они делают глоток за глотком. Кофе – кока-кола. Кофе – кока-кола. Они одеты тщательно. Не броско и не дорого, но с привычным вкусом. Лёгкие брюки или даже мини-юбка (при таких-то венах!), побрякушки на шее, кольца с камнями, браслеты на руках. Камней и металла много. Они красивы на тёмных запястьях, они тоже дают блики.

У них у всех хорошо прокрашенные волосы. Рыжие или тёмные – оттенок блонд редко идёт к их сурово выточенным лицам. Но закон или их неписаное правило жизни суровы – никакой седины. Седина – это враг, это то, что противоречит их представлению о молодости.

Многим за семьдесят, большинству за пятьдесят. Они выходят утром в кафе, им не хочется болтать, они сидят, курят, пьют кофе и смотрят в сторону моря.

У них осень.

«Ваша внучка Ирочка»

Когда я училась во втором классе, мы жили в Екатеринбурге на улице Восточной, в недавно построенном хрущёвском доме. У нас было две квартиры. Номер семь на втором этаже, в ней жили бабушка и дедушка. А в девятой, на третьем, мы с мамой. Когда меня во дворе спрашивали: «Куда ты идёшь?», я никогда не отвечала: «Домой». Я говорила конкретно:

– В седьмую.

Или:

В девятую.

Но «в девятую» я говорила реже.

Ребята два мои дома не одобряли. Они считали, что всем полагалось жить вместе: мамам и папам с бабушками и дедушками. Но мне это было как-то неважно. Я жила и жила. Хотя на самом деле, когда я возвращалась домой, я сначала поднималась на третий этаж и заглядывала в замочную скважину. Если мама почему-либо раньше возвращалась, она всегда втыкала в скважину ключ изнутри, чтобы потом его не искать. Если я видела воткнутый ключ, а это было совсем нечасто, то принималась звонить. Мама открывала, хотя и не сразу.

– Иди вниз, в седьмую, – говорила она. – У меня и есть нечего, и работать нужно. А там тебе специально готовят обед.

– Я не хочу есть, – говорила я. – Я хочу домой.

И мама вздыхала, и отворяла дверь, и шла в кухню. Кухня в этой нашей однокомнатной квартире была крошечная и плохо обставленная. Мизерный столик, двухкомфорочная газовая плита, гулкая эмалированная раковина, а какой был шкафчик, я даже не помню.

– Будешь яичницу с хлебом? – спрашивала мама. Я радостно бежала мыть руки.

– Ты музыку выучила?

– Да.

– И уроки тоже?

– Да.

Но я могла и соврать. Инструмент стоял в седьмой квартире, там же был и стол, за которым я делала уроки. А у нас с мамой у окна с балконом располагался её письменный стол, весь заложенный папками и бумагами, у другого окна – её кровать, накрытая розовым покрывалом. Квартира была угловой и поэтому в ней было два окна. Маме из окна жутко дуло, она часто из-за этого простужалась. Мою кровать и большой фанерный ящик с игрушками отделял от общего пространства комнаты платяной шкаф с зеркалом от пола до самого верха. Ещё в этой комнате стояли деревянный раздвижной круглый стол и несколько стульев. А в коридоре ютился детский стульчик – небольшое сиденье на четырёх ножках и спинка с перекладинами. На верхней перекладине я зачем-то тайком вырезала дедушкиным перочинным ножом «Ирочка».

Маме было всегда некогда. Насчёт уроков она верила мне на слово. К тому же за моей кормёжкой, уроками и одеждой следила бабушка. Когда я приходила, мама тоже ела со мной яичницу, глотала торопясь, подбирала жидкое яйцо кусочком хлеба на вилке и всё время говорила мне:

– Ну, ты доедай сама и пей чай. А потом иди в седьмую квартиру.

– Можно я здесь поиграю?

– Ладно, только не мешай. Ты же знаешь, у меня норма – пять страниц в день.

– А когда напишешь, ты пойдёшь со мной вниз?

– Пойду. Только не мешай.

Но она часто не помнила, что говорила, и поэтому не выполняла. Она была поглощена работой.

В тот год мама заканчивала докторскую. Очень сложную и трудоёмкую работу. Эксперимент был уже выполнен, маме нужно было оформить результаты. Защита должна была состояться через несколько месяцев.

Я смотрела, как мама пишет, как составляет таблицы – чертит по линейке, вставляет в квадратики какие-то цифры, зачёркивает, подписывает сверху, разрезает уже написанное большими ножницами, склеивает канцелярским клеем из стеклянной бутылки с резиновой соской.

Я уходила за шкаф, перебирала игрушки, выходила. Мне хотелось общения.

– Можно я буду делать тебе причёску?

– Можно. Только не дери волосы. И не разговаривай со мной.

Я приносила из коридора стульчик, брала расчёску, вставала на него.

Волосы у мамы были очень мягкие, каштановые, в перманентной завивке. Расчёсывать кудряшки можно было сколько угодно – они не развивались. Мама терпела, когда я перекладывала кудряшки сначала справа налево, потом слева направо. Потом мне надоедало.

– Сколько ты страниц написала?

– Пока только три. И три таблицы. Но надо сделать ещё. – Она поворачивалась ко мне: – Я тебя прошу, иди в седьмую квартиру! Ты уже большая, повтори там сама музыку или стихотворение. Вам ведь задают в школе стихотворения?

– Сегодня не задали.

– Но всё равно иди!

Я понимала, что мешаю.

– А ты придёшь?

– Приду. Честное слово. Но если вдруг не приду, ты ложись у них. Завтра в школу я за тобой зайду.

Я шла в седьмую квартиру, учила уроки, учила музыку и прислушивалась, не раздастся ли звонок в дверь. Мама приходила.

– Будешь обедать? У нас свежая уха и вчерашний суп, – говорил дедушка. – За ершами я ездил на озеро к моему рыбаку. Очень наваристая уха!

– А суп с мясом? – спрашивала мама.

– Ещё осталось, кажется, – заглядывала в кастрюльку бабушка.

– Тогда, конечно, суп.

– Зря! – кряхтел дед. – Я ведь специально ездил на ВИЗ к моему рыбаку… – он вздыхал. – Уха-то настоящая.

– Пап, я есть хочу! А твоими ершами разве наешься? В них костей столько!

– Не мешай, не суйся! – ворчала бабушка на деда. – Не видишь, она избегалась вся.

А у мамы действительно кроме диссертации каждый день шла работа со студентами, занятия утром, лекции вечером…

– Мне, как нарочно, Софья Григорьевна даёт групп больше, чем другим, – жаловалась родителям мама. – А профессор только пожимает плечами: «Вы ассистент, вам полагается».

А я слушала её из-за своего стола, за которым повторяла уроки, и не любила Софью Григорьевну и профессора, и жалела маму.

Но вот, наконец, уже ближе к весне настал какой-то необычный день. Я поднялась, возвращаясь из школы, в девятую квартиру – там, как часто теперь, никого не было, зато в седьмой пахло пирогами, дедушка был наряжен в выходной костюм с белой рубашкой и галстуком, только бабушка оставалась, как была, но на стуле уже разложено было её выходное платье с брошкой у ворота.

Я даже не успела переодеться после школы, как прозвенел звонок и появилась мама со взбитой причёской, с большими коробками, незнакомой мне сумкой и ещё с какими-то двумя весёлыми женщинами. И у всех что-то было запакованное в руках и даже звенело. Все засуетились, захлопотали, побежали наверх. И я побежала туда вместе со всеми. И бабушка с дедушкой пошли туда тоже.

В девятой квартире все вместе раздвинули наш круглый стол – он оказался огромным. Вымыли полы, принесли снизу все стулья, какие были. Потом раскинули на стол новую синюю плюшевую скатерть с бахромой, поверх накинули белую капроновую с цветочками. Бабушка всё гладила её своими уже суховатыми, скрюченными пальцами, всё не могла оторваться.

– Очень красиво!

На кухне незнакомые женщины стали что-то готовить, резать закуски, звенели тарелки, стучали ножи.

Бабушка сходила вниз, принесла пироги. Дедушка поставил на подоконник торт в коробке и стал доставать из сумок бутылки с вином и ситро. В центр стола поставили несколько бутылок шампанского, водку, коньяк.

– Иди в седьмую квартиру и повторяй доклад! Мы всё здесь сделаем, – уговаривала бабушка маму. – Защита в шесть, а ты всё ещё суетишься!

– Сейчас такси придёт. – Мама доставала из коробки новые рюмки и фужеры, протирала их полотенцем и раскладывала возле тарелок записочки.

– Пожалуйста, не перепутайте, – говорила она деду. – Есть некоторые тонкости в том, кто, где и с кем будет сидеть.

– Иди и не волнуйся! – отвечал ей дед, но было видно, что волновался он ничуть не меньше мамы.

– Ну, что же тут сложного, – размышляла вслух бабушка и поправляла у ворота нарядную перламутровую брошку. – Здесь сядет профессор, здесь – Софья Григорьевна, здесь – Аритинский, а подальше уж Анатолий Петрович. Между ними посадим кого-нибудь из лаборантов, если они все между собой враждуют.

Я завороженно смотрела на стол. Новые синие фужеры из кобальтого стекла с белыми лучистыми звёздами напоминали мне ёлочные игрушки. Мама переоделась за моим шкафом в строгий тёмный костюм и кружевную новую блузку. Положила в сумку туфли.

– Где папка с докладом?

Дед подал папку, мама положила её на мой маленький стульчик.

– Зачем?

– Сяду на неё. На Ирин стул. На счастье.

– _Ну, иди! – Бабушка и дедушка поцеловали маму.

Приехало такси. Обо мне все забыли. Долго стояли в дверях, прислушивались, как хлопнут дверь подъезда, дверца машины, зашумит мотор. Потом все стали расставлять тарелки, раскладывать вилки, ножи. Переговаривались теперь негромко, как будто боялись что-то вспугнуть. Я тихонько ушла за шкаф.

А через некоторое время снова появилась уже счастливая мама с букетом, взрослые нарядные люди, в основном пожилые, но было несколько молодых, все смеялись, шипело шампанское, а мне и бабушке в синие фужеры наливали ситро. Дедушка из маленькой новой хрустальной рюмки выпил водку. Потом заводили радиолу и даже немного танцевали. Женщины, которые помогали готовить и сидели вместе со всеми, тихонько говорили, что мама совершила подвиг, но совсем не умеет танцевать.

И все говорили тосты в мамину честь, хлопали и даже однажды крикнули: «Ура!» И мама тоже вставала, всех благодарила, всем улыбалась, и хрусталь давал красивые блики на новой скатерти, и сияла новая модная люстра.

А потом бабушка подтолкнула дедушку локтем и поднялась из-за стола. Дед тоже поднялся.

– Пойдём-ка, вниз, – он взял меня за руку. – Завтра у тебя урок по музыке. Нужно ещё сонатину и адажио повторить.

Я была пьяная от ситро, от звуков голосов, от патефонной музыки и от счастья за маму.

– Можно я попрощаюсь до завтра?

– Пойдем, маме сейчас не до тебя.

И даже теперь, через столько лет, вспоминая этот суетливый и радостный день, я всё ещё счастлива за неё, хотя её уже нет со мной.

Но всё-таки я думаю, отчего же всю жизнь, когда я уже «большая» настолько, чтобы тоже отправлять куда-то свои работы, приходить на какие-то комиссии, писать доклады, я тоже кладу бумаги на какой-нибудь стул (нет уже давно того, моего детского, с моим вырезанным именем на спинке), сажусь на него, закрываю глаза и тихонько шепчу, прижимая кулаки к груди: «Бабушка, дедушка, миленькие, любименькие… Помогите мне, защитите меня. Это я, ваша внучка Ирочка…».

А маму, молодую, усталую, подмакивающую яичницу, я всего лишь обожаю. До слёз. Но никогда её ни о чём не прошу.

Варенье

Моя мама была прогрессивным для своего времени человеком. Несмотря на то, что бабушка, то есть её мама, обладала большими познаниями в кулинарии и была спецом по вареньям и пирогам, моя мама всё это презирала. Мама много работала и говорила, что все эти варенья не стоят затраченного на них времени, а сладкое для фигуры неполезно.

Когда я была классе в пятом, мама взяла меня к себе на каникулы и сняла небольшую дачку, рядом с дачей её знакомых, чтобы я могла вместе с их дочкой ходить на реку, пока мама на работе. Кормиться же меня пристроили в столовую дома отдыха, который располагался неподалёку. Я два раза в день важно шагала в этот дом отдыха под названием «Урал», а вечером мы обычно с мамой весело закусывали хлебом, консервами, зелёным луком и яичницей.

Однажды наши соседи купили ведро малины, и их бабушка целый день варила малиновое варенье. И принесла мне угоститься баночку варенья и оладьи. Варенье пахло так, что слюнки текли, но я, как воспитанная девочка сказала: «Спасибо, я не голодна». Я в то время сидела, держа спину всегда очень прямо, и думала, что воспитанные девочки должны от всего отказываться.

Соседка посмотрела на меня с сожалением, поставила всё на стол и ушла. Я не притронулась к угощению. Пришла мама, увидела варенье с оладьями и обрадовалась. Вкусно же! И удивилась: «А ты почему не ела?» Я сказала: «Тебя ждала…» – и почему-то заплакала.

Потом мы с ней вместе ели варенье и оладьи, били комаров, а на ночь устраивались в одной кровати. Она, как обычно, читала газеты, а я книжку и старалась осторожно притронуться к её причёске. Мягко завитые шелковистые кудряшки волшебно пахли мамой.

На следующий день она вызвала к себе в кабинет пожилую лаборантку Евдокию Ивановну, и в чистой тетради появилась сделанная маминой рукой первая запись: «Варенье из малины».

Я же, так получилось, на маму никогда не была похожа, поэтому варенье научилась варить гораздо раньше. А тетрадка та, исписанная рецептами, лежит до сих пор у меня в ящике стола.

Зорро

Андрей был вором. Ему было лет двадцать восемь. Он жил один в одиннадцатиметровой комнатушке в старой, каким-то образом не поддавшейся расселению небольшой коммуналке.

Зорро был котом. Бродячим котом, который однажды вышел Андрею на глаза из-за угла дворовой помойки.

– О! Зорро! – сказал коту Андрей, который в детстве смотрел фильм про благородного разбойника Зорро. Сходство с ним придавали коту серые пятна на морде, спускавшиеся со лба и окружающие тёмной меховой полумаской разбойничьи котовские глаза. Нижняя часть котиной морды, и шея, и грудь были чисто белые. А вообще кот не был красавцем. Драные лопоухие уши, ввалившиеся полосатые бока. Но люди, так скажем, свободного образа жизни часто совершают непредсказуемые поступки.

– О! Зорро! – сказал Андрей. – Пойдёшь со мной? – И поманил его посвистом, как собаку.

Кот пошёл и стал у Андрея жить.

Никому было неизвестно, любил ли Андрей кота. Бывало, он исчезал на целые дни, а то и недели, а перед исчезновением просто выпихивал Зорро в коридор своей коммуналки. Впрочем, вор прекрасно знал, что соседка – одинокая незначительная женщина средних лет с десятилетним сыном, каждый день занимающимся на пианино, не дадут ЗОРРО пропасть.

Иногда Андрей играл с котом. Он его дико вертел, крутил, подбрасывал в воздух и ловил на руки, иногда промахивался и тогда кот, не успев сориентироваться, шлёпался животом на пол. Кот терпел. Время от времени Андрей, после выполненного своего таинственного дела, выпивал, разваливался на тахте и звал Зорро. Кот вспрыгивал к нему и начинал мурлыкать. Тереться башкой о неинтеллигентную Андрееву руку. Андрей чесал чувствительными сильными пальцами котовские шрамы. Потом грубо сталкивал кота на пол и переворачивался на бок. Засыпал и храпел, а кот снова вспрыгивал к нему, уже сонному, и приваливался своей спиной к Андреевой спине.

Однажды вор как всегда выпихнул Зорро с утра в коридор, но вечером не вернулся. Соседка с сыном не беспокоились. Думали, что придёт. Кот спокойно ел из мисочки, выставленной ему в коридоре на привычное место, и спал на подоконнике в общей кухне.

Но через несколько дней вместо Андрея явилась полиция, открыла дверь в Андрееву комнату, щуплый участковый стал лениво перерывать какие-то вещи. Кот подошёл к двери, несколько минут постоял на пороге, подёргивая носом. Потом повернулся и ушёл.

– Ваш кот? – спросил женщину с мальчиком представитель закона.

– Соседа.

– Посадят вашего соседа, – равнодушно сказал участковый. – Мышей-то этот кот ловит? Если ловит, давайте его мне, у нас в подвале крысы бегают.

– Пусть уж у нас живёт, – сказала соседка.

Вечером миску кота перенесли в комнату, где стояло пианино. Кот несколько раз подходил к еде, но не ел. Несколько раз прошёлся по дивану, по кровати мальчика, обследовал крышку инструмента, спрыгнул на пол и пошёл в коридор. Несколько недель он спал на своём месте на подоконнике в кухне и время от времени периодически по ночам подходил к входной двери и сидел молча, повернувшись мордой в тёмную щель, из которой дуло. Миску его опять вынесли в коридор, и через несколько дней он стал из неё есть. Потом, постепенно, стал входить в комнату к соседке.

– Зорро! Зорро! – звал его мальчик и пытался развеселить кота купленной на карманные деньги механической мышкой. Кот был равнодушен и к ней, и к верёвочке, вьющейся на манер змеи, и к фирменной когтедралке. Соседка иногда брала кота на колени и гладила, но кот не выдерживал дольше минуты, слегка прикусывал её руку и спрыгивал на пол.

Потом, примерно ещё через год, он всё-таки стал спать на кровати у мальчика, а ещё года через полтора опять научился мурлыкать. Но счастливого выражения морды, такого, как появлялось у него, когда он спал на постели с пьяным Андреем, никто у него больше никогда не видел.

Умер Зорро, не дождавшись прихода своего хозяина, всего несколько месяцев.

Андрей освободился здоровым тридцатитрёхлетним мужиком и появился в своей комнатушке с одной единственной сумкой и с какой-то женщиной. Жить они начали по-старому. То исчезали, то появлялись. На общую кухню выходили редко – ничего не готовили.

Соседка хотела Андрею как-нибудь сказать о Зорро, но он не спросил, и она не сказала.

Через некоторое время Андрей вместе со своей гражданской женой съехали куда-то, уже навсегда. В их комнатушку никто не вселился. Так она и стояла закрытая. Мальчик, играющий на фортепиано, тоже вырос, перестал играть и уехал учиться в другой город. Женщина осталась одна. Но когда вдруг где-нибудь заходила речь о верности и достоинстве, она всегда рассказывала о Зорро, и, судя по её рассказу, не было в мире кота умнее, красивее и порядочнее Зорро.

Джери

Господи, что за невозможное время – осень! Холодно на улице и в квартире. Вторые сутки сечёт, не переставая, дождь. И одиночество, и тяжёлые мысли… Нет, собственно, я не одна, я с собакой. Вон она лежит на своём месте, в коридоре, положив голову на лапы, и смотрит на меня. Она голодна, время ужина. Но я не кормлю её, я жду. Я жду, что во дворе сейчас раздастся шум машины и приедет тот, кого я люблю, с кем живу двадцать лет. Мой муж. Он позвонит и, не поднимаясь на этаж, спросит:

– Ты собаку кормила? Если нет, то я подожду в машине. Пойду с ней погуляю. Она поест, и ты выпустишь её из подъезда. – Джери известен этот ритуал. Он длится почти всю её жизнь.

Я стою у окна, прижавшись лбом к стеклу, загородившись ладонями от электрического света, и пытаюсь разглядеть двор внизу. Все места на стоянке машин уже заняты, кроме одного, нашего. Все вернулись домой, только он, мой муж, с каждым вечером возвращается все позднее.

Собака громко вздохнула за моей спиной.

– Ну, что, Джери, давай буду тебя кормить.

Она приподнимается на передних лапах, повёртывает морду, следя за моими передвижениями. Я усмехаюсь, мы с ней обе не молодеем. Раньше она при стуке миски вскакивала и мчалась в кухню, виляя хвостом. Теперь у неё, видимо, болят кости. Если считать собачьи года относительно возраста человека, то, согласно принятому коэффициенту один к шести, Джери теперь существенно старше меня. Почему собаки живут так мало?

Я сыплю в её миску корм, нарезаю мясо, обвариваю его кипятком.

– На, Джери, ешь!

Она ест, а я опять подхожу к окну. Нет, не подъехал. На нашем месте между машинами зияет черный мокрый асфальт. Что за мука так ждать каждый вечер! На мой стандартный вопрос: «Почему так поздно?» – я теперь всегда получаю стандартный ответ:

– Много работы.

– Но раньше ты приходил вовремя?

Пожатие плеч в ответ:

– То было раньше.

И больше невозможно вытянуть ни словечка. Стандартный ужин у телевизора, стандартный отход ко сну. Моя тихая жалоба перед сном: «Мы с тобой никуда не ходим, ни о чём не разговариваем…»

И такой жене громкий, равнодушный ответ:

– Знаешь, я устал. О чём говорить? А гулять тебя и не выгонишь. Даже с собакой. Сама вечно ждёшь меня с работы, чтобы я ней ходил.

Это правда, я жду. Холодно, не хочется одеваться. Тоскливо ходить одной под дождём. Даже с собакой. Да и Джери теперь не та, что раньше. Не хочет много гулять. Пройдёшься с ней до угла, она там присядет на травке и домой. Нет, в принципе, она все ещё любит прогулки. Но это по выходным, когда мы с мужем всё-таки вместе выходим с ней из дома и идём рядом, но думаем каждый о своём. И тогда она идёт чуть впереди или сзади и время от времени грустно вздыхает.

Слышу стук и как бы шуршанье. Характерный звук. Это она вылизывает миску. Значит, пора. С возрастом у собак бывают проблемы. Надо скорей выходить. Надеваю пальто, сапоги, беру зонтик. Собака уже ждёт меня у двери.

– Сейчас, Джери. Пойдём.

Под ошейник она сама подставляет шею, выходим. Только бы не смотреть в сторону стоянки машин. Чёрная дыра. Противно. Я увожу Джерри в сторонку. Она медленно шагает рядом со мной. Идём по дорожке мимо домов. Во всех окнах свет. Где-то смеются. Где-то шумят. Всё лучше, чем темнота, неизвестность. Отстёгиваю поводок.

– Иди, Джери, гуляй.

Вяло она трусит в сторону кустов. А может, я всё себе накручиваю? И то, что сейчас происходит у нас с мужем, это обычная жизнь, так бывает у всех?

Собака подошла ко мне, посмотрела. «Домой?» Смотрю на часы. Десять минут ещё не гуляли. – Нет, Джери. Ты всё лежишь, а нужно двигаться. Пойдём вдоль газона, пройдёмся.

Наша собака родилась овчаркой. Она ещё не знала, что мы, её будущие хозяева, существуем; ей только-только исполнился месяц, и её мотали по каким-то случайным людям. К одному из таких муж пошёл о чём-то «надо поговорить», в свою очередь тоже не подозревая, что Джери уже родилась и существует. Мужские разговоры часто заканчиваются какой-то непредсказуемой фигней, и вернулся он домой поздно, с непонятного значения улыбкой и в оттопыренной на груди куртке. Вообще-то, за вечерними разговорами в кухне, особенно по выходным, когда обстановка располагает к мечтательности, мы рассуждали о том, что неплохо было бы завести собаку и гулять с ней по вечерам, но разговоры эти были ничем иным, как пустым сотрясанием воздуха.

В тот день, когда из кухни я услышала звук открывшегося на нашем этаже лифта, я сама отворила входную дверь. Вот тут-то и явились мне два блестящих глаза из темноты меховой подкладки.

– Кто это?

– Настоящая немецкая овчарка, – ответствовал муж, доставая щёнка из теплых недр куртки и ставя его в коридоре. Собачка тут же сделала лужицу на полу.

В моём представлении немецкие овчарки должны были быть другими. Правда, я видела их только на поздравительных открытках. Миленькие бутузы с крепкими лапами и округлыми животами играли обычно где-нибудь на газонах в ухоженных дворах или, в крайнем случае, на чистых, красивых паласах. Этой собаке до тех было далеко. Очень маленькая, чёрненькая, абсолютно не пушистая, тощая, хвостик длиной с мизинец, острая мордочка с огромными ушами, казалось, они и были самой выдающейся частью во всём её облике. Передние лапы довольно длинные для маленького худого тельца и совсем не мощные, а задние – кривоватые и тонкие. Всё это никак не тянуло на породистую собаку.

– Разве это овчарка?

– Стопроцентно. Так мне сказал мой знакомый.

– Тот, у которого ты сейчас был?

– Ага.

– Почему же он не оставил её себе?

– Потому что ему тоже кто-то этого щенка подарил, а его жена боится собак и, в общем, он никогда не хотел собаку. И если честно, щенка передают из рук в руки уже целую неделю. Мне просто жалко стало эту псину.

Щенок забился в угол, подмяв под себя мой зимний замшевый сапог. Передние лапы он положил рядом на голенище и внимательно смотрел на меня. Треугольники ушей возвышались над его головой, как две пирамиды Хеопса.

– Мой знакомый сказал, что он видел мать этого щенка. Настоящий волкодав. Ростом тебе по грудь.

– А отца этого щенка тоже кто-нибудь видел?

Муж разделся и прошёл в кухню.

– Есть у нас что поесть?

– Суп и котлеты. – Я пошла накрывать на стол.

Аромат еды заполнял кухню, коридор и нашу единственную на то время комнату, но щенок, к моему удивлению, не вышел из коридора и не пришёл к нам, а остался сидеть в своём углу на моём сапоге и продолжал так же внимательно наблюдать за нами из своего убежища. Потом Джери всю жизнь будет считать этот угол своим законным местом.

– Как его зовут? – спросила я.

Муж двумя пальцами цапнул котлету со сковородки.

– Я забыл.

– Однако.

– У породистых собак сложные имена. Ну, мне так сказали. Их дают по тем буквам, по которым звали их родителей, бабушек и дедушек. Я всего этого не запомнил.

– Что-то не похоже, что тут шикарная родословная.

– Ещё существуют какие-то дополнения к правилам, – сказал он с полным ртом.

– Не волнуйся, дворняжкам никакие дополнения ни к чему. Вырастет криволапая и с хвостом колечком.

Муж прочно сел за стол и взял в руки ложку.

– Я вспомнил имя, – сказал он. – Джери.

– Это вроде мужское. Значит, это «он»?

Муж вышел из-за стола, подошёл к щенку и поднял его двумя руками.

– Сама смотри.

Я посмотрела, но в нужном месте не увидела ничего, кроме худого щенячьего живота, покрытого редкой шерстью.

– Девочка. Переименовывать надо.

– Она уже была то ли Дусей, то ли Дуней, а Джери может быть именем и женским, и мужским, как Евгений.

Ни Джери, ни Евгений были мне в тот момент не нужны, но не выгонишь же собаку на улицу.

– Чем её кормить?

Муж пожал плечами

– Если хочешь, я спрошу.

Но его приятель, очень радостный от того, что удалось удачно сбыть непрошенное приобретение, к телефону не подошёл. И судя по виду, собаку он и не кормил. Я подогрела молоко и наугад сварила геркулесовую кашу, положила её в блюдечко, отнесла в коридор. Только тогда щенок расстался с моим сапогом и неуверенно на шатающихся лапах подошёл к еде. Молоко он вылакал сразу, а кашу стал пробовать. Я удивилась, что такая худая собака не набрасывается на еду, осторожничает. Мне показалось это хорошим знаком почему-то. Я села на пол в коридоре и подвинула блюдечко к самой её морде.

– Ешь давай. Вкусно.

Щенок осторожно наклонил голову, видимо, принюхивался к незнакомой еде. Распробовав, стал жадно загребать кашу языком и даже положил лапу на мою руку, чтобы я не убирала блюдечко, пока он не доест. Это меня растрогало, и я терпеливо досидела на полу, пока он не вылизал всё подчистую. Потом я извлекла из шкафа большую коробку от этих самых сапог, положила в неё старую пуховую кофту. Щенок залез в коробку, свернулся там клубочком и затих. На утро на полу оказалось три лужицы.

На следующий день муж привел эксперта, не знаю, где он выудил этого держателя овчарок, но тот раскритиковал Джери по всем статьям.

– Да ну, что это за порода. Это бастард. И зря вы её взяли. Лаять начнёт, выть, гадить, грызть что попало. Ещё убежит. Лучше вам сразу с ней расстаться. А если нужна действительно овчарка, купите у меня. У меня будут щенки через месяц.

– Ну, что? Отдадим в хорошие руки? – спросил муж после его ухода. – Пиши объявление.

Мне стало обидно за Джери. Пускай она бастард, но ведь она не стала плебейски прыгать вокруг котлет и положила лапу на мою руку. И она быстро научилась подходить ко мне, когда я её звала, и лужицы от неё не так уж противно пахли.

– Не отдам.

Через несколько дней я посадила Джери в сумку и пошла в ветеринарную клинику. Мне выдали свидетельство, в котором моё имя было торжественно вписано в специальную графу «хозяин собаки», и Джери стала моей по закону. Когда доктор заполнял пункт «порода», я затаила дыхание, но ничего не сказала. А он сам, без всяких вопросов с моей стороны, размашисто написал: «немецкая овчарка».

– Так значит, она действительно овчарка? – обрадовалась я.

– А что, не видно, что ли? – удивился врач.

– Я не особенно понимаю в собаках.

– Так вам что, не сказали, кого вы покупаете?

– Я её на помойке нашла, – соврала я.

– Странно, – покачал головой доктор. – Такие собаки на помойке не валяются. Прививки делать будем?

– Обязательно.

Джери стоически перенесла прививку, а когда я засунула ее обратно в сумку, чтобы нести домой, осторожно лизнула мне руку. Язык у неё был не очень длинный и немного шершавый.

Через месяц я с гордостью выводила её на поводке и в ошейнике. Она быстро научилась ходить рядом. Я так и не поняла, почему же мою красавицу Джери так глупо передавали с рук на руки, единственное объяснение было, что, возможно, она явилась плодом внеплановой вязки, но выяснять это у меня уже не было никакого желания.

К году Джери полностью соответствовала классическим овчарочьим стандартам. Из чёрной она стала чепрачной. Это означало, что хотя голова, шея, спина, бока и хвост у неё обросли блестящей густой чёрной шерстью, на мордочке, на животе и лапах шерсть стала нежного бежевого оттенка, и выглядело это так, будто светлую лошадку покрыли чёрной попоной – чепраком. А на груди у Джери на бежевом фоне отчётливо вырисовывались два абсолютно симметричных чёрных треугольника, как крылья большой бабочки. Вообще, для собак, как я потом узнала, признаком породы является симметрия в окраске. У Джери симметрия была полной, классической, в точности, как описано в руководствах по собаководству. И даже самый главный признак овчарочьей породы – хвост – был ровно таким, каким полагается быть у самых элитных и дорогих собак, ни на сантиметр ни длиннее и ни короче. Но самое главное, породе соответствовала не только внешность Джери, но ее ум. Овчарки – сторожевые собаки. Джери умела сторожить всё и всех. Она сторожила дом, мои сумки в магазине, меня, отгоняла всех, включая пьяных и гаишников, если кто-то осмеливался подойти ко мне не просто с сердитым видом, а с видом неласковым. Она охраняла нашу машину и даже наш семейный покой. Когда соседи шумели, она начинала лаять, требуя тишины и уважения, потому что шум, по её овчарочьим понятиям, создавал угрозу нашему дому. Она была нетребовательна и не капризна, она выполняла команды с радостью и достоинством, она могла довольствоваться самой простой едой, а когда у меня не было денег на мясо, не просила и не клянчила еду со стола, а ела всегда только то, что клали ей в миску. Как я сейчас понимаю, Джери была идеальной овчаркой. Единственное, что она не выносила совершенно, это когда разбегалось её стадо. Настоящего стада ей, видимо, не хватало по жизни, а наша маленькая семья из двух человек была его заменителем. Но однажды, когда она уже была совсем взрослой, на прогулке за городом мы увидели, как виртуозно она выполняет свою природную миссию. Мы шли по дороге и нагнали стадо коз. Их пас пожилой мужик, который к своим обязанностям относился вполне равнодушно: козы у него забредали в придорожные канавы и легкомысленно удалялись в заросли кукурузного поля.

Этого Джери вынести не смогла. Её никто никогда этому не учил, но она с отчаянным лаем помчалась вдоль стада и очень ловко, мгновенно отыскивая блеющих отщепенцев, толкала их своими боками на дорогу в точности так, как работают хоккеисты в ответственном матче у бортика.

– Эк же, какая собака! Мне бы такую, – сказал мужик, крутя головой. – С такой собакой вообще целый день спать можно.

– Овчарка! – сказал мой муж. – Одно слово. Умнее человека. Чтобы всех козлов загонять в одно стадо.

И мне казалось, что Джери будет жить с нами вечно. С годами она не выглядела старой. Правда, на подбородке у неё появились седые волоски, она немного как бы просела, и желудок её работал уже не так хорошо, как раньше, но она ещё всё так же хорошо бегала. Правда, она уже не прыгала с азартом через ограды, а норовила либо проскочить сбоку, либо подлезть внизу. Но это можно было отнести не только за счёт её возраста, но и за счёт её собачьего ума. Она будто говорила нам: «Не девочка я уже, чтобы как раньше прыгать через заборы». И мы прощали ей её собачью дерзость – отказ выполнять веление хозяев. И она понимала и принимала наше великодушие. Зубы у неё только постепенно стирались, как человеческий брак. Зубы ведь у всех, и у собак, и у людей, начинают портится с годами, и если их не укрепить или не заменить на искусственные, то они разваливаются, иногда и не поймешь с чего. Вроде надкусишь кусочек хлеба или конфету, а он и кряк! Так же и браки. Вроде всё тихо, мирно, ни тебе жёсткой скорлупы внутренних противоречий, ни скуки навязшей в зубах сексуальной карамели, и вдруг взрыв, пожар, наводнение, сломана челюсть, синяк и почему-то как-то очень обидно и по-новому звучит слово «дурак!» или «дура».

В тот тёмный промозглый вечер, когда я ждала мужа, глядя в окно, мы с ним неожиданно, как потом выяснилось для обоих, разругались насмерть. Всё началось с какого-то глупого пустяка. Двадцать лет брака, двенадцать из которых прошли вместе с Джери, были не шуткой. Какой-то пустяк привёл в действие взрывной механизм застарелых обид, и обоим было уже невозможно остановиться. Холод за окном, рано наступившая осень, лето без отдыха, невозможность поехать на юг, нестабильность, усталость, отсутствие денег…

– Если ты не прекратишь истерику, я уйду, – сказал муж, появляясь на пороге ванной комнаты, где я рыдала под звук льющейся из всех кранов леденящей душу воды. Не исключено, что одной из косвенных причин ссоры было как раз отсутствие отопления довольно продолжительное время. Черт её знает, почему и воду отключили в такую погоду.

– Мне надоело, – в голосе его была не угроза, а решимость. И не сами слова, а их тон подстегнул меня к действиям. Слёзы высохли на моих щеках.

– Прекрасно. Ты думаешь, я боюсь остаться одна? – Я выскочила из ванной, раскрыла шкаф и стала выкидывать из него его вещи. В дорожную сумку и на пол без разбора летели его костюмы и галстуки, куртка и туфли. Молнию заело от попавшего в прорезь рукава рубашки.

– Скатертью дорога! – Я кинула сумкой в мужа.

Всё это время Джери лежала в своём углу, положив морду на лапы, почти как тогда, в свой первый день с нами, когда лежала на моём сапоге. Муж попытался вытянуть застрявший рукав из молнии сумки, но у него не получилось.

– Идиотка!

– Сам идиот! – Я бросилась в коридор, распахнула дверь на площадку и вернулась в комнату.

– Всё кончено, – он кинул на меня полный презрения взгляд и пошёл из квартиры.

– Больше не приходи! – прокричала я ему вслед и вдруг увидела в зеркало, как чёрная тень приподнялась с пола и скользнула к двери.

– И эта туда же! За любимым папочкой! – Я была вне себя от гнева. – Ничего! Ткнётся в закрытую дверь подъезда и вернётся обратно. – Я оставила дверь квартиры открытой и ушла на диван рыдать. Из подъезда тянуло сквозняком и тошнотворными запахами чьей-то еды. Зияющая дверь оставалась порталом в прежнюю жизнь, и вдруг эта прежняя жизнь теперь показалась одновременно и невозможной, и прекрасной.

Прошло какое-то время. Я прошла в коридор. Где-то внизу хлопнула дверь. Вернётся, куда он денется, подумала я про мужа.

– Джери! – позвала я. В подъезде стояла какая-то ненатуральная тишина. Ни отдаленных голосов, ни звука лифта, ни дыма… Я оглянулась, собачья лежанка была пуста. – Джери! – громко крикнула я в лестничный проём. Мне послышался её призывный лай, но это мне только казалось, как кажется шум моря в какой-то глупо привезённой с юга раковине. Никто не отозвался.

Наверное, пошёл с ней погулять, подумала я. Сейчас вернутся. Я прошла в кухню и закрыла за собой дверь. Чайник засипел на плите: «Ушлиииии!» Я выключила его, не дождавшись кипения. А что, если он даже не будет входить в квартиру, а просто запустит собаку и… всё? Какая чепуха! Не может быть, чтобы это было так серьезно. Мне смертельно хотелось раздеться и лечь. Он был раздражён, я сорвалась, но не может быть, чтобы наш брак закончился так глупо. Лечь и ни о чём не думать. Закрыть глаза, и всё рассосётся само собой. В конце концов, так уже бывало. Не бывает семей, в которых люди не ссорятся. Я не ругала себя за грубые слова. Они были сказаны не всерьёз. Да и он тоже будь здоров как орал. Бывают моменты, когда молнии гнева приносят радость. Очевидно, в душе тогда высвобождается какой-то душевный озон. Нет, надо просто заснуть. В конце концов, завтра кто-то первый попросит прощение. Не исключено, что это буду именно я, но это будет завтра.

Я легла, но сон почему-то не шёл. Прошло довольно много времени, но никто не вернулся. Не мог же он взять собаку с собой? Да и куда? А если всё-таки он её взял, то куда он поехал? Теперь уже не злость, не ревность, а беспокойство о собаке, как о ребёнке заставили меня встать и снова одеться. Я позвонила. Муж не взял трубку. Я написала СМС. «Собака с тобой?» Пришёл короткий ответ: «Нет».

Твою мать! Я бросилась к окну. Поливал дождь. Место на парковке, где обычно стояла наша машина, было занято какой-то другой машиной. Я дернула раму и закричала в темноту: «Джери!», но никто не откликнулся.

Я ещё сильней заорала: «Джери!» Впопыхах напялила что придётся, помчалась вниз. Хоть бы услышать размашистый бег быстрых лап, цоканье когтей по полу.

На первом этаже открылась дверь.

– Чего орёте?

– Собаку не видели?

– Здесь она была. Я мусор выносил, машина ваша выруливала задом, собака вертелась возле колес. Я подумал ещё, как бы её не задавили.

– А потом?

– Не знаю. Я мусор выкинул да ушёл.

Я обежала вдоль дома, потом по дороге, по которой на улицу выруливают машины. Кругом была тьма, фонари выдавали только жалкие конусы света, заполненные мелкими секущими каплями. Я бежала по обочине и орала её имя, а догоняющие меня машины истерически вихляли от меня в сторону и обдавали брызгами. Неужели она погналась за давно знакомой ей машиной, повинуясь родовому инстинкту собрать всех в стадо, вернуть человека, который был её главным зверем. Кто-то открыл окно: «С ума сошла? Повесься лучше!»

– Баран! Козёл! – ругалась я вслух. – Неужели ты не видел её, не понял, что она не сможет просто стоять и смотреть, как ты уезжаешь? Собаки ведь всё чувствуют, она поняла, что ты сбегаешь, покидая её и меня. Теперь я уверена, что Джери бежала за машиной, пока дождь окончательно не сбил её со следа, все запахи слились в непонятный поток, но она могла ещё видеть несущиеся вдоль дороги красные фары и бежать за ними, в надежде что через какое-то время к ней вернётся тот единственный запах, который она искала. Дальше она бежала наугад. Она была собакой долга. Она не могла распустить своё стадо, но скорость машины и бег собаки были несоизмеримы. Может быть, кто-то из водителей и видел её бегущий силуэт, но никому не была нужна в такую мерзкую ночь бегущая куда-то грязная собака. Я пробежала, отчаянно крича, несколько километров. Не найдя её, я вернулась.

Дверь подъезда была заперта. С отчаянием я вошла внутрь, придавила дверь каким-то найденным кирпичом, чтобы она не закрылась, поднялась по лестнице до квартиры, спустилась на лифте, снова поднялась, напялила на себя три куртки, взяла зонт и снова вышла на улицу.

Какая-то ужасно грязная, мокрая и худая собака понуро вошла в тень нашего дома и, прихрамывая, крадучись, пошла вдоль отмостки. Я не узнала её и только на всякий случай позвала: «Джери!»

Она нерешительно остановилась, не повернув ко мне головы, но какое-то потустороннее знание толкнуло меня. Я осторожно, чтобы не спугнуть, направилась к ней:

– Джери. Иди ко мне.

Да, это была она. Подавленная и жалкая, она молча стояла, дрожа всем телом, но, когда я приблизилась к ней и стала гладить её голову, она открыла рот и бессильно легла на мокрые плиты у моих ног. Где она была, сколько километров пробежала?

Взрослые овчарки могут весить больше тридцати килограммов. Я не смогла поднять её на руки и тащила её, грязную, вдоль стены, потом по ступенькам к лифту, а она, коротко судорожно дыша, высунула язык и виновато смотрела на меня, а голова у неё заваливалась на бок. Когда мы с ней заползли в квартиру, я даже не стала сразу мыть её губкой, а просто кинула под неё старую простыню, сверху накрыла байковым одеялом и, стянув с себя ворох грязной одежды, стала греть воду в кастрюле, чтобы помыться самой. Я налила ей молока, дала воды, но она не стала пить. Когда я вышла из ванной, она всё ещё лежала в той же позе на боку с вытянутыми лапами, как я её оставила. Я налила в таз воду, оставшуюся от моего мытья, и вымыла ей лапы и живот, потом бока, вытерла насухо спину и голову, подтёрла пол и села с ней рядом. Я была и сердита на неё за то, что она убежала, и счастлива от того, что она нашлась. Я гладила её влажную шерсть, покатый лоб, треугольныме уши. Она тихо лежала рядом со мной, положив голову возле моего колена. До утра оставалась всего пара часов. И мне нужно было идти на работу.

– Ладно, Джери, давай поспим хоть немного, – сказала я. – Миску я тебе оставляю, захочешь, пей. – И ушла от неё на диван. От бега я чувствовала себя полумёртвой, полуживой. Мышцы гудели, в голове не осталось ни одной мысли. Единственное, что я могла сообразить, слава богу, что Джери нашлась. И заснула мгновенно.

Муж открыл дверь своим ключом ровно в шесть. Я это поняла по тому, как неожиданно громко взвизгнула Джери. Потом я услышала какой-то непонятный, издаваемый ею шум: не обычное радостное цоканье когтей по полу, а какой-то звук, похожий на волочение тяжёлого тела, но не придала этому значения, сжалась на своём диване, мне смертельно хотелось спать. Ещё хоть десять минут, чтобы меня никто не трогал. Муж прошёл в комнату, не обратив внимания на собаку. Он и не подозревал, что она бегала за ним по улицам. Он ничего не знал, ни о бессонной проведённой мной ночи, ни о Джери.

– Нам надо разобраться, – заявил он, подойдя к моему дивану. Я нарочно отвернулась лицом к стене и закрылась одеялом с головой.

– Можешь мне объяснить, чего ты всё-таки хочешь? – сказал он в мою спину.

По тону я определила, что он пришёл мириться. Я повернулась к нему и залилась слезами. Я была должна, просто обязана донести до него, что я совсем не истеричка и дура, а требования мои справедливы, и возмущение моё развивалось не на пустом месте…

С дивана я увидела, что Джери ползёт к нам, волоча задние лапы. Из-под хвоста за ней тянулся буроватый след.

– Джери, иди на место! – сказал муж, ненавидящий беспорядок. – Ах, ты ещё и обделалась! Этого ещё не хватало!

Но я уже поняла, что что-то не так. Я быстро села на диване и в ужасе смотрела, как странно она движется.

– Джери!

– Ты не можешь оставить собаку в покое? – муж стоял спиной к ней и в голосе его слышалось раздражение. – Мы можем поговорить, наконец, или нет? Ты ведь этого хотела?

– Отстань! – Я соскочила с дивана.

Джери не могла больше ползти. Она медленно поводила на месте передними лапами и силилась поднять голову. Хвост бессильно тянулся за ней по полу упавшим меховым канатом, вымазанный жидкостью, вытекающей из отказавшегося служить тела. Но по мученическому выражению глаз можно было понять, что Джери ужасно стыдится, что с ней произошло что-то невообразимо плохое, чего она не в силах предотвратить и изменить. Я не знаю, чувствовала ли она физическую боль, но мука душевная отражалась на всей её морде и на той части тела, которую ещё не парализовало. Я не знаю, как это выразить, но всё её ещё оставшееся в живых существо молило: простите меня, простите, простите!

До мужа дошло.

– Джери! Что с тобой?! Мы тебя любим! – сказал он и опустился перед ней на колени. – Ты не волнуйся, Джери, ничего страшного, это всё пустяки!

Я побежала за тряпками, а он, вдруг поняв, что она умирает, отчаянно гладил её и прижимался своим лицом в её плоскому, как у всех собак, затылку. Паралич поднимался по её телу всё выше. Она уже не могла ни лаять, ни глотать, но глаза её ещё видели. Вот у неё побежала слюна и беспомощно отвисла челюсть. Я тоже с глупым, бесконечным повторением на все лады её имени подложила под её челюсть свой мягкий, самый любимый платок. Она могла его нюхать. Она могла слышать нас и всё смотрела на нас, на меня и на мужа. Потом зрение ушло, но наши голоса остались с ней, потому что звук уходит из тела последним. Не знаю, думала ли она о чём-нибудь перед самой смертью. Мне кажется, что хоть она и была напугана, но была в каком-то смысле и удовлетворена: мы были вместе, ей всё-таки удалось согнать нас в своё стадо.

Потом дыхание её прервалось. Она всхрипнула и в мучительном, последнем усилии подняла и потянула ко мне голову. То ли это была последняя судорога, случайно направленная в мою сторону, то ли всё-таки последнее желание обратиться именно ко мне. Потом голова её опустилась на пол и замерла. Я заплакала. Муж ещё долго гладил её, уже мёртвую, а потом пошёл звонить на работу, сказать, что не может сегодня придти потому, что у него случилось несчастье.

Мы повезли её в машине, той самой, в которой она любила ездить и за которой она бежала в последнюю свою ночь. Мы похоронили её в берёзовой роще, где бывали с ней на пикниках и где она любила бегать, таская сломанные ветром сучья и зарывая их в выкопанные ею же ямы. И муж тоже вырыл глубокую яму меж трёх берёз в том месте, где мы любили на костре жарить мясо и давали ей кусочки, и жизнь наша тогда ещё была прекрасной.

Когда мы насыпали над Джери невысокий холмик, дождь закончился и только крупные капли падали с ветвей, и мне казалось, что весь лес плачет со мной о Джери. Потом я ещё долго не могла оправиться после её смерти, и до сих пор мне иногда кажется по утрам, что я слышу аккуратное цоканье её когтей по паркету.

Я до сих пор люблю тебя, моя Джери. Когда по весне мы с мужем едем уже на другой, дорогой новой машине на нашу дачу, построенную недалеко от того места, где ты нашла свой покой, я мысленно вижу твой силуэт. Ты, освободившись из зимнего плена земли, весело носишься между берёз, бежишь параллельно ходу машины, повернув к нам свою умную голову, распугивая лаем сидящих на гнёздах грачей. И в глазах твоих, и в лае кипит восторг и восхищение новой, возрождённой весенней жизнью, и любовь к нам, и желание, чтобы на Земле все любили друг друга и всегда были вместе, во всяком случае, пока все живы.

Вместе на Земле и в твоём стаде, Джери. Прости нас.

Фиалка и серый кот

Домовой чат дома по адресу Ромашковый проезд, дом 129, 2-й подъезд.

Серый кот. Уважаемый жильцы! Продаю гусей к новогоднему и рождественскому столу. Выращены в экологических условиях. Есть пух. Обращайтесь! Кв. 149.

Starpom. Серый кот, ты себе специально такой ник взял?

Милаша. Кто знает, почему не работает мусоропровод? Куда звонить?

Pyotrr. Всех соседей с Наступающим. На площадке 8-го этажа оставлен самокат жёлтого цвета. Он здесь уже два месяца стоит. Загораживает проход.

Фиалка. У вас кто-то оставил самокат, а у нас кто-то оставил мужчину. На шестом этаже. Он лежит возле мусоропровода с утра. Одет вроде прилично.

Милаша. В мусоропровод кто-то засунул коробку, пусть идёт и выковыривает её оттуда. А то пахнет.

Pyotrr. Может, это мужчина пахнет?

Фиалка. Мужчина пахнет дорогим алкоголем. Я нюхала.

Pyotrr. Интересно.

Милаша. Ничего интересного. Через него приходится переступать. Но если вам интересно, можете забрать.

Баба Яга. Я тоже пошла посмотрела. Человек, похоже, без сознания. Надо «Скорую» вызывать.

Милаша. Как же без сознания, когда он мычит.

Баба Яга. Он бредит. Мне еще моя прабабка рассказывала про войну, кто бредить начинал, все потом помирали.

Консьерж. «Скорую» я уже вызвала.

Starpom. Вам всем делать, что ли, нечего? Полежит, встанет и уйдёт.

Фиалка. Он с утра лежит.

Starpom. Значит, на работу не надо. Счастливый человек.

Yurist. На того, кто засунул коробку в мусоропровод, надо составить акт и подать в суд за порчу общественного имущества.

Милаша. Это не так легко сделать.

Yurist. Если заняться, то можно.

Фиалка. Господи, тут человек помирает, а вы с актом!

Pyotrr. Но ведь не с половым же.

Yurist. Какие у нас в подъезде озабоченные люди живут.

Фиалка. Приехала «Скорая». Сказали, забирать не будут. Он пьян.

Серый кот. Уважаемые соседи. Продаю гусей к новогоднему и рождественскому столу. Выращивал сам. В природных условиях. Обращаться в квартиру № 149.

Милаша. Чей это все-таки мужчина? И как он попал в подъезд? Почему консьержка его пустила?

Консьерж. Как я могла его не пустить? Он живёт у нас в подъезде.

Yurist. Возле мусоропровода?

Консьерж. Нет. В квартире 191.

Кв. 191. Ничего подобного. В моей квартире он уже не живёт. Он её снимал, но я его выселил за неуплату и договор аренды с ним расторгнул на прошлой неделе.

Фиалка. Где ж он теперь будет жить?

Кв. 191. Где угодно. Я квартиру хочу сдать новым жильцам. Уже дал объявление.

Yurist. А вы налог с аренды платите? Или мы должны терпеть ваших жильцов просто так?

Кв. 191. А вы что, из налоговой? Вас это в принципе не касается.

Фиалка. Всё-таки это бесчеловечно выгонять человека из квартиры перед самым Новым годом.

Кв. 191. Так возьмите его себе.

Фиалка. Я в принципе. А так-то зачем он мне?

Pyotrr. Как много у нас в доме принципиальных людей.

Yurist. Принципиальных много, а вот убирать за своими собаками во дворе некому.

Милаша. Я думаю, полицию вызывать надо. Может, он наркоман.

Баба Яга. Ага. Или ЛГБТшник.

Yurist. Что у людей в головах! И под статью теперь можно попасть. Вон Фиалка даже нюхать ходила. Не подскажете, может, ещё что нюхаете?

Фиалка. Прекратите немедленно ваши гнусные инсинуации.

Pyotrr. «Инсинуации»…

Милаша. Я вообще не понимаю, у нас человек на площадке помирает, а вы про какие-то инсинуации.

Starpom. Ни у кого ничего нет выпить? Взаймы. А то разговоры разговариваете, а как до дела, так сразу ни причём.

Larina_TD. Между прочим, «причём» нужно писать раздельно.

Starpom. Это с какого?

Larina_TD. С русского. «При чём» пишется раздельно, когда это предлог с вопросительным местоимением. Например, «при чём здесь я»?

Starpom. Вот именно. Причем здесь вы?

Larina_TD. Притом, что я преподаватель русского языка. «При чём здесь вы» это то же самое, что «при чём здесь я».

Starpom. Ни хрена не понял.

Баба Яга. А вы учеников берёте? А то у моего внука в каждом слове по две ошибки.

Starpom. Берёт. Платите бабки и слово «мама» он будет писать с четырьмя ошибками.

Larina_TD. Да у меня все дети в МГУ поступают!

Фиалка. Слушайте, пока вы тут в МГУ поступаете, этот пьяный полез на стенку! Он приполз к моей двери, стучится и орёт! Я вызываю полицию!

Pyotrr. Уже давно вызвали, но она не приезжает. Мужчинам некогда.

Баба Яга. Да у них вызовОв-то сколько. Что, у нас у одних, что ли, кто-то возле мусоропровода лежит?

Серый кот. У меня два гуся. Жирные. Вкусные. Внутреннее сало можно использовать при простуде. Пухом можно что-нибудь набить.

Starpom. Голову себе набей.

Серый кот. Сам себе набей. У меня гуси отличные.

Yurist. А лицензия у вас на гусей есть? Вы налоги платите?

Серый кот. Всё. Не хотите покупать – забудьте. Я их в магазин сдам.

Фиалка. Соседи! Я проверила ЕГО вещи. Там есть его документы. Вы знаете, кто этот человек?

Милаша. Кто?

Yurist. Кто?

Starpom. Ну?

Баба Яга. А какое право кто-то имел рыться в его вещах? Ещё украдёте там что-нибудь, кто потом отвечать будет?

Pyotrr. Так всё-таки, кто этот мужчина? Мне интересно.

Фиалка. Я даже не знаю, как написать… Он – наш депутат.

Starpom. Сцука!

Pyotrr. Ой…

Консьерж. Полиция перезвонила! Спросили, лежит ли он до сих пор. Сказали, что у них ещё три вызова, а потом сразу к нам.

Милаша. А вы им его фамилию сказали? И что он депутат. Пускай они его по базе пробьют.

Консьерж. Вы хотите, чтобы я нашей полиции что-то указывала? Кстати, в магазине внизу, на витрину, выложили два гуся.

Larina_TD. ДВУХ ГУСЕЙ! Родительный падеж.

Yurist. Может, это всё-таки винительный? Вижу кого, что?

Larina_TD. Вы меня запутали! Сейчас в учебнике посмотрю.

Консьерж. Полицейские ещё по телефону сказали, что если вы хотите избавиться от этого пришельца, то лучше всего вызвать нарколога. Нарколог его поставит на ноги, и он уйдёт.

Баба Яга. Это за деньги? Мы должны за деньги нарколога вызывать?

Фиалка. Сейчас погуглю, сколько нарколог стоит. Гуся только засуну в духовку.

Серый кот. КАКОГО ГУСЯ?

Фиалка. Ну, я одного купила. А что?

Серый кот. НИЧЕГО.

Фиалка. Я тут погуглила. Нарколог стоит десять тысяч.

Starpom. Я на десять тысяч целый месяц живу. У меня ипотека.

Баба Яга. Ни хрена себе наркологи зарабатывают.

Серый кот. У меня, значит, никто гусей не покупал, потому что я к родственникам приехал, а как в магазине, так сразу?

Здоровая Челюсть. А я вот хочу спросить, а вы что думаете, врач, который 20 лет учился, будет на лестничной площадке возле мусоропровода бесплатно с алкоголиками возиться?

Серый кот. Я все-таки извиняюсь, но дамочка, которая купила гуся, вы не можете мне в личку написать, почём вы того гуся покупали?

Горец. Я так понял, что срэди нас есть врач?

Здоровая Челюсть. Есть. Но я не нарколог.

Горец. Друг, а кто?

Здоровая Челюсть. Хирург.

Горец. Друг, подскажи, мне язву надо рэзать или нэ надо?

Здоровая Челюсть. Я челюстно-лицевой хирург. Когда челюсть сломаешь, приходи.

Starpom. Если что, я могу ему сломать, чтоб быстрее.

Фиалка. Доктор, может, придёте, посмотрите нашего пришельца? Он хрипит как-то странно.

Милаша. А с падежами там уже разобрались? Вроде учебник пошли смотреть? Какой итог? Мне просто интересно, у меня ребёнок во втором классе.

Larina_TD. Разобралась. Вы меня сами запутали! У одушевлённых существительных во множественном числе родительный и винительный совпадают.

Starpom. Ну всё. Я всё видел. Депутату кирдык. Док депутату в глотку рассолу влил, поверх спиртяшкой заполировал, депутат глаза открыл, внимательно на всех посмотрел, будто запомнить всех хотел перед смертью, и откинулся. Он ещё всем вам в страшных снах сниться будет.

Баба Яга. Хорошо, что 10 тысяч не заплатили. Двадцать лет учиться, чтобы депутата не спасти. Вот такая у нас медицина.

Консьерж. Ритуальную службу вызывать? Они тут мне на прошлой неделе телефончик оставили.

Серый кот. Уважаемые жильцы, в магазине говорят, что у них в продаже гусей не было! А как не было, если я сам их туда отнёс! Они их продали, а денег не хотят мне платить. Говорят, ничего они не знают. Но ведь дамочка купила там гуся? Ну, подтвердите, дамочка!

Фиалка. Ничего я не буду подтверждать.

Серый кот. Дорогая дамочка! Я вас умоляю! Если вас в полицию заберут, как свидетеля, а может и как соучастника, то ведь некому будет доказать, что я гусей своих замечательных, одного пуха сколько было, в магазин этот проклятый сдал!

Фиалка. То есть как это? Соучастника?

Starpom. А ты что думала, депутата угрохали – и ни при чём?

Фиалка. Я вообще-то у него в пиджаке ещё одно удостоверение нашла…

Starpom. Мертвого обыскивала?

Фиалка. Нет, но…

Баба Яга. Ну?

Фиалка. Я даже не знаю, как сказать… Это удостоверение ФСБ.

Yurist. О-о-о, тогда полицию вызывать не надо. Они с ФСБшниками, сами знаете…

Фиалка. Ничего я не знаю!

Милаша. Так если он из ФСБ, нас тогда вообще тут всех…

Баба Яга. Разведывал, что ли, что-то у нас возле мусоропровода? В фильмах про шпионов самые главные всегда притворяются дворниками или слесарями.

Starpom. Ну, ты и хороша, Фиалка! Нашего резидента сдала.

Милаша. Ну кто это орёт «А белый лебедь на пруду качает павшую звезду»? У меня через стенку слышно. Нашли время орать, когда у нас тут такие дела творятся.

Yurist. Это тот мужик возле мусоропровода и орёт. Пришелец ваш.

Pyotrr. А у меня предложение по поводу этого пришельца. А давайте потихоньку его вытащим куда-нибудь и там решим, что с ним делать. А то что он тут валяется.

Фиалка. Он уже не валяется. Я его к себе в квартиру взяла.

Pyotrr. И что вы там с ним делаете?

Фиалка. Кофе пьём. Я ему кофе сварила.

Starpom. Быстренько сориентировалась.

Серый кот. Какие у меня гуси отличные были… Одного пуха сколько!

Sonya. Соседи, я только сейчас проснулась и не понимаю, то ли у нас в мусоропроводе кто-то что-то поджёг, то ли у кого-то в квартире пожар.

Баба Яга. Пришельца в мусоропровод скинули, чтоб не болтал.

Фиалка. Это сгорел мой гусь.

Starpom. А Серый кот вообще убийца. Плавали бы сейчас эти гуси, плодили бы детишек. Правильно магазин тебя денег лишил.

Фиалка. Соседи! Выручайте! Этот депутат-ФСБшник на меня жалобу пишет. На моей же кухне!

Милаша. Кофе не понравился?

Баба-Яга. А чё пишет-то?

Фиалка. Что я испортила его дорогущий костюм и украла пачку долларов. А хозяин из кв.191 оставил его в беспомощном состоянии. А за это срок, между прочим, дают…

Кв. 191. Соседи, если на меня какую характеристику будут запрашивать… Я вообще-то не курю, не пью.

Starpom. Ну, я же говорил, что вас посадят. Он же недаром внимательно так на всех смотрел, чтобы запомнить.

Милаша. А как вы костюм-то испортили? Рвали, что ли, на нём, когда раздевали?

Фиалка. Я на него слегка кофе пролила. Ненарочно.

Pyotrr. Я тоже всегда волнуюсь, когда кому-нибудь кофе подаю.

Баба Яга. Надо его всё-таки в полицию сдать.

Фиалка. Поздно. Он с меня деньги взял на химчистку и ушёл. Обманщик.

Starpom. Ты радуйся, что тебе мокруху не пришьют.

Кв. 191. Не бойтесь, Фиалка. Он к вам больше не придёт. Мне из полиции звонили, сказали, что мошенник.

Фиалка. Знаете что? Мне так тоскливо. Гусь сгорел, но по кусочку ещё всем хватит. Квартира 162. Шестой этаж.

Starpom. Иду!

Милаша. Я тоже.

Баба Яга. Пирог нести?

Starpom. А выпить у кого-нибудь найдётся?

Sonya. Я только что проснулась, но если что, могу принести.

Серый кот. Больше никогда я сюда в этот проклятый дом ни одного гуся не привезу.

Фиалка. Серый кот, ну вы тоже приходите. Я, в принципе, котов уважаю… И гусей люблю.

Yurist. Какие у нас люди всё-таки в подъезде! Замечательные.

И с тех пор никакие пришельцы в доме по Ромашковому проезду больше не появлялись, а Серый кот привозил гусей теперь только Фиалке.

Content

Ирина Степановская
Рыба для кота

Рыба для кота

Хиханьки да хаханьки

Молоко, хлеб и др.

На катке

Дворничиха

Новогодний подарок

Женщины в Варне Миниатюра

«Ваша внучка Ирочка»

Варенье

Зорро

Джери

Фиалка и серый кот