Шуй Жу Тянь-эр

Зимняя бегония. Том 2

Published originally under the title of《鬓边不是海棠紅》 (Bin Bian Bu Shi Hai Tang Hong)

Author © 水如天儿 (Shui Ru Tian Er)

Russian Edition rights under license granted by水如天儿 с/о Jumo Culture Media Co., Ltd

Russian Edition copyright © 2024 Eksmo Publishing House arranged through JS Agency Co., Ltd.

All rights reserved

Во внутреннем оформлении использована иллюстрация: © Phoebe Yu / Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com

Перевод с китайского Е. Фейгиной

Иллюстрации Katiko

© Фейгина Е., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава 1

До полудня у театральной труппы обычно не было никаких дел. Актеры проигрывали те образы, которые выбирали сами, и Шан Сижую не приходилось следить за ними, вот он и сидел дома. Жизнь его под руководством Сяо Лай была расписана по часам, а точнее, по минутам. Если, допустим, пора было есть, а он оказывался чем-то занят, Сяо Лай трижды звала его и, если Шан Сижуй не садился за стол, принималась браниться, и силой выхватывала книги или какие-то безделушки у него из рук. И в этот раз Сяо Лай подала обед по расписанию. Шан Сижуй, поджав губы, сидел за обеденным столом и, хмурый, читал книгу. Завидев Чэн Фэнтая, он радостно вскочил.

Чэн Фэнтай схватил Шан Сижуя за плечи и усадил его обратно на стул, сказав со смехом:

– Шан-лаобань[1], вы сидите, не вставайте.

Шан Сижуй поерзал и уселся. Чэн Фэнтай отступил на пару шагов, опустился на одно колено и, взмахнув правой рукой, отвесил Шан Сижую самый что ни на есть почтительный поклон:

– Приветствую Шан-лаобаня! Желаю Шан-лаобаню долгих лет жизни и драгоценного благополучия!

Глядя на него, Шан Сижуй радостно рассмеялся, беспрестанно кивая.

Чэн Фэнтай спросил:

– Ну как, похоже или нет? Это я вчера у Фань Ляня выучился.

Шан Сижуй пробормотал что-то невнятное, продолжая улыбаться.

Чэн Фэнтай похлопал его по затылку:

– Шан-лаобань, что вы там бормочете? Проглотите сперва, что у вас во рту, а потом уж говорите.

Шан Сижуй взял заварочный чайник и вышел во дворик прополоскать рот, а Чэн Фэнтай приметил на столе деревянную шкатулку с жемчужным порошком, что дал певцу вчера князь Ци, и не удержался от смеха:

– И ты это ешь? И в самом деле ты гонишься за красотой.

Шан Сижуй с бульканьем сплюнул на землю и сказал:

– Это рецепт, который Цзюлан привез из императорского дворца. Каждый день нужно держать немного пудры под языком, очень полезно для кожи и мускулов. Если следовать ему, то в сорок лет совсем не видно будет возраста.

Чэн Фэнтай проговорил:

– Ну раз рецепт из императорского дворца! Они-то знают в этом толк. Что ты только что говорил?

– Говорил, что привычка отдавать поклоны очень хороша, второму господину следует ее перенять!

– Ладно! Отныне я каждое утро буду приходить сюда, чтобы поклониться Шан-лаобаню и справиться о его здоровье.

Шан Сижуй вскинул запястье и взглянул на часы:

– Это называется утром? Уже половина двенадцатого! После девяти часов никакое уже не утро.

Такой уж он был человек – относился ко всему слишком серьезно, особенно что касалось пунктуальности. Его швейцарские часы с кожаным ремешком были исключительно точными, он с ними и спать ложился, и каждый день сверял по ним время, когда актеры труппы – и стар и млад – приходили на репетиции. Частенько он смотрел на часы и бранился:

– Ты посмотри! Уже сколько времени, а ты опаздываешь! Даже десять минут – уже опоздание! Ты не годишься для театра!

Ох как хотели актеры труппы «Шуйюнь» разбить вдребезги его часы!

Чэн Фэнтай, впрочем, не был одним из его актеров, а потому с полнейшим безразличием к словам Шан Сижуя уселся в деревянное кресло с резной спинкой и подлокотниками[2] и принялся листать книгу, взятую со стола:

– Время, когда второй господин встает, и считается утром, если еще светло.

Шан Сижуй недовольно фыркнул, но спорить с ним не стал. Сяо Лай положила в миску горячий рис и поставила ее перед Шан Сижуем, себе же накидала палочками немного овощей в пиалу и ушла есть на кухню, совершенно не обращая внимания на Чэн Фэнтая. Однако холодный прием Сяо Лай никогда не задевал Чэн Фэнтая, он и сам, словно не замечая ее, с нахальным видом высунул голову:

– Шан-лаобань, пожалуйте мне кусочек мяса.

Шан Сижуй стремительно запихнул мясо себе в рот, а затем, так же стремительно, палочками подал кусочек Чэн Фэнтаю, чтобы тот не жаловался. Чэн Фэнтай, глядя в книгу и жуя мясо, сказал:

– А Сяо Лай неплохо готовит. Дай-ка еще один.

Так как второй пары палочек у них не было, ели они по очереди – кусок Шан Сижую, кусок Чэн Фэнтаю, – и даже простая домашняя пища казалась им вкусной. Они съели половину, когда Чэн Фэнтай дочитал пьесу и в изумлении воскликнул:

– Что за занятная история, две девушки стали подругами!

Шан Сижуй ответил:

– «Любимая подруга»[3]. Пьеса старая, – с этими словами он взял кусочек картофеля и дал его Чэн Фэнтаю.

Чэн Фэнтай удивленно спросил:

– Так Шан-лаобань знает это либретто?

– Знаю немного. Не целиком.

Чэн Фэнтай вновь пролистнул книгу и сказал:

– Ли Ливэна я знаю, но никогда не слышал, чтобы он писал эту пьесу, история довольно необычная. Ты исполнял ее?

Когда-то в молодости Чэн Фэнтай возил товары по всему Китаю, повидал немало удивительного и думал, что ничего уже его не поразит. Но сегодня, прочитав пьесу из библиотеки Шан Сижуя, он понял, что не так-то много знает об этом мире. То, что героини старинной пьесы, написанной несколько сотен лет назад, девицы из внутренних покоев, оказались способны на невиданную храбрость, полностью перевернуло представление Чэн Фэнтая о женщинах прошлого.

Шан Сижуй сказал со смехом:

– Ты еще многих пьес не знаешь! Эту мы с Нин Цзюланом как-то ставили между собой, но публике отчего-то так и не представили.

Чэн Фэнтай ответил:

– Интересно, очень интересно. Когда-нибудь стоит ее поставить, а ты сыграешь Цуй Цзяньюнь.

Шан Сижуй со вздохом покачал головой:

– Я-то сыграю Цуй Цзяньюнь, но никто не сыграет Цао Юйхуа!

– У тебя столько актеров, неужели не найдется никого, кто мог бы исполнить куньцюй[4] в амплуа сяодань[5]?

Шан Сижуй высоко вскинул голову и высокомерно проговорил:

– Где уж в труппе «Шуйюнь» взяться актеру, который бы сыграл Цао Юйхуа под стать моей Цуй Цзяньюнь!

Чэн Фэнтай, увидев заносчивое выражение на его лице, захотел поддразнить Шан Сижуя, ущипнул того за талию, и Шан Сижуй тут же принялся смеяться, всячески вертясь на стуле и пытаясь от него спрятаться, так что даже миску опрокинул на пол.

– Шан-лаобань, ты и в самом деле говоришь как безумец! Тогда скажи-ка мне, кто, кроме Нин Цзюлана и труппы «Шуйюнь», достоин сопровождать твою Цуй Цзяньюнь на сцене?

– Это под силу только Юань Сяоди – великому лаобаню! – Шан Сижуй выбрал известного артиста, твердо уверенный, что имя Юань Сяоди на слуху даже у далеких от театра людей, так широко простиралась его популярность. Чэн Фэнтай и в самом деле слышал об этом Юань Сяоди, и решил уточнить:

– Юань Сяоди – не тот ли, кто открыл лавку шелковый тканей?

Шан Сижуй восторженно вскрикнул, глаза его загорелись.

Чэн Фэнтай самодовольно заявил:

– Ох! Да я ведь хорошо с ним знаком! Вот только в прошлом месяце виделись. Это я привозил ему шелк высшего сорта, без твоего второго господина он не смог бы начать торговлю! А разве он не говорил, что больше не будет выступать на сцене?

Шан Сижуй проговорил с тяжелым вздохом:

– То, что он не поет, и в самом деле прискорбно!

Когда Шан Сижуй приехал в Бэйпин, больше всего он сожалел, что Хоу Юйкуй и Юань Сяоди – два знаменитых актера – уже ушли со сцены. Всякий раз, вспоминая об этом, он принимался сетовать на то, что не приехал раньше. Хоу Юйкуй и в самом деле был уже стар. Юань Сяоди еще не достиг преклонного возраста, он был моложе Нин Цзюлана на несколько лет, однако никто не знал, отчего он покинул театр на пике карьеры, оставив многочисленных поклонников неистово сокрушаться. После ухода Юань Сяоди исполнял лишь отдельные сценки для покупателей-богачей на семейных торжествах или от случая к случаю выступал вместе с приятелями на собраниях общества «Грушевого сада» [6]. Шан Сижуй слышал его выступление дважды: один раз на семейной встрече у какого-то богача и второй – на собрании «Грушевого сада», где тот исполнял «Нефритовую шпильку» [7] и «Пучины греха» [8]. Юань Сяоди так же уважали в обществе, как и Хоу Юйкуя, вел он себя осмотрительно, а сейчас и вовсе преуспел в торговле, окончательно отошел от театра, и никто больше не смущал его просьбами о выступлении, боясь тем самым проявить неуважение. Те два коротеньких выступления по десять минут покорили Шан Сижуя. В опере куньцюй Шан Сижуй уступал только Юань Сяоди.

Шан Сижуй вился вокруг Чэн Фэнтая в нерешительности, и тот искоса взглянул на него:

– Шан-лаобань, что это значит? Думаете попросить Юань-лаобаня вернуться на сцену, чтобы исполнить вместе «Любимую подругу»? Это невозможно: раз он сказал, что не станет больше выступать, значит, не станет. Начни я его принуждать, я поступлю не слишком-то уважительно, я так не могу.

Шан Сижуй весь был словно объят пламенем, он не мог усидеть на месте, то приседал, то вновь вскакивал, в нетерпении подпрыгивая:

– Я не это имел в виду! Я просто… я просто заволновался! Я видел его всего два раза! И к тому же так давно. Так хочу послушать его рассказы о театре!

– Так повстречайся с ним!

– Как мне с ним встретиться? Мы ведь незнакомы.

– Видел его дважды, да так и не познакомился?

– Не познакомился! Я все время прятался в уголке и слушал его пение. Я стесняюсь! – В присутствии выдающихся актеров старшего поколения Шан Сижуя всегда охватывало смятение, он не смел даже попросить кого-нибудь представить их, всячески избегая личной встречи, – так он боялся, что корифеи начнут высмеивать его или не полюбят. Характером он не походил на артиста.

Чэн Фэнтай, похоже, понял, на что тот надеялся.

– Э?.. Так что же, Шан-лаобань, вы желаете, чтобы второй господин навел для вас мосты? Устроил вам встречу?

Шан Сижуй по-прежнему топтался на месте, несколько разгоряченный.

– Так не пойдет. Я застесняюсь.

– Так как же быть?

– Тебе нельзя говорить, кто я! Просто скажи, что я твой друг… или же я притворюсь твоим подручным.

Чэн Фэнтай рассмеялся:

– Ладно-ладно, какой еще подручный! Где ты видел такого красивого слугу? Я возьму на себя это дело. Придумаешь потом, как меня отблагодарить.

Шан Сижуй ответил:

– А? Каждый раз, когда я прошу тебя помочь, ты требуешь благодарности! Вот уж и правда, нет такого торговца, кто бы не обманывал.

Чэн Фэнтай не стал огрызаться в ответ, лишь ушел с улыбкой на устах.

Глава 2

С тех пор Чэн Фэнтай и впрямь твердо придерживался данного им обещания: каждое утро, поднявшись с кровати, он проходил пол-улицы, чтобы преклонить перед Шан Сижуем колено и поприветствовать его. При виде Шан Сижуя Чэн Фэнтай начинал кричать во весь голос, напрягая связки и подражая актерам:

– Желаю счастья Шан-лаобаню!

Шан Сижуй кивал и с торжественной улыбкой отвечал:

– Второй господин, поднимайтесь!

День за днем они обменивались этими двумя фразами, словно никак не могли наиграться. Сяо Лай и Лао Гэ уже привыкли к их легкому помешательству.

Теперь Чэн Фэнтай хранил свой черный чай и закуски у Шан Сижуя и, придя к нему, чаевничал совсем как в собственной усадьбе. Они с Шан Сижуем заваривали чай, ели сладости и разговаривали по полдня – о «грушевом саде», о старине. Забавные истории для обсуждения у них не иссякали. Сперва Шан Сижуй, завидев аппетитные пирожные и вафли, радостно хватал их и надкусывал, но заканчивалось все тем, что от каждого пирожного он кусал только раз, ни одно ему не нравилось, потому что были они несладкие. Тогда Чэн Фэнтай добавил в его чай молоко с сахаром, сделав напиток по-английски, который Шан Сижую необычайно понравился, хотя прекрасный сорт чая Чэн Фэнтая был тем самым испорчен.

На банкете по случаю дня рождения старой княгини Ань Шан Сижуй получил от Нин Цзюлана сокращенный и исправленный текст пьесы, благодаря которой его страсть к опере куньцюй вспыхнула с новой силой. Теперь куньцюй не сходила с его уст. После того как эта опера всецело завладела им, он потратил немало усилий, чтобы вопреки нынешней моде поставить полные версии «Пионовой беседки» [9] и «Западного флигеля» [10], которые шли несколько дней подряд. Хотя куньцюй всегда пользовалась успехом среди элиты, образованные приятели Шан Сижуя, смыслящие в искусстве, встретили эти постановки горячими протестами. Все же тогда духу времени больше всего соответствовала цзинцзюй [11], она и была самой популярной, а все прочие виды театра казались лишь ее жалкой свитой. По счастью, на постановках Шан Сижуя свободных мест не было, а иначе управляющий традиционного театра сорвал бы свой гнев на нем. После того как Хоу Юйкуй увидел Шан Сижуя в резиденции князя Аня, он начал уделять ему пристальное внимание. Услышав, что Шан Сижуй совсем позабыл пекинскую оперу и теперь исполняет куньцюй, он забеспокоился и изо дня в день звал Шан Сижуя к себе в усадьбу. Шан Сижуй, польщенный столь неожиданной милостью, надел новую кофту китайского кроя и отправился внимать наставлениям. Многие полагали, что Лао Хоу собрался передать ему свои знания, совсем как когда-то Нин Цзюлан, вдохнувший в Шан Сижуя частичку своего таланта, дарованного небожителями. На деле же Шан Сижуй выучился у Хоу Юйкуя лишь правильно прокаливать опиум для курения, да еще старик вел с ним непринужденные беседы о неофициальной истории «грушевого сада», показывая, как исполнять ту или иную роль. Так все и шло, пока однажды, когда Шан Сижуй прощался, Хоу Юйкуй не стерпел и сказал:

– Пой хорошенько, не разрывайся, а то упустишь свое!

Шан Сижуй с поклоном принял его наставление.

Когда дело касалось людей, которым Шан Сижуй поклонялся, нрав его менялся необычайно: он становился благочестивым, будто последователь Будды, отбрасывал прежнее безрассудство и несговорчивость вперемешку с упрямством. Взять хотя бы Хоу Юйкуя: если кто другой сказал бы Шан Сижую подобную фразу, когда он, охваченный воодушевлением, исполняет новое, он непременно бы ответил:

– Пекинская опера – это театр, и опера куньцюй тоже театр, с какой стати исполнение куньцюй означает проявление непостоянства? Что я пою, тебя вовсе не касается!

Однако от Хоу Юйкуя он смиренно принимал наставления. То же самое касалось и Юань Сяоди. Чэн Фэнтай с легкой руки согласился устроить им встречу, но стоило им распрощаться, как он тут же позабыл о своем обещании. Однако Шан Сижуй все помнил, но ничего не говорил Чэн Фэнтаю, с трудом сдерживая расстройство и нетерпение. Вот таким упрямцем был Шан Сижуй.

Как-то раз за обедом, когда на столе стояли лишь вчерашний куриный бульон с китайской капустой да тушеный соевый творог в соусе, совершенно безвкусные, Шан Сижуй взбаламутился и принялся докучать Чэн Фэнтаю:

– И где мой Юань Сяоди? Ты ведь обещал!

Чэн Фэнтай отложил палочки и, прищурившись, взглянул на него:

– А чего это ты зовешь его своим? Он ведь больше не выступает, как это он мог стать твоим?

Шан Сижуй не поддержал эту тему, а продолжил шумно требовать встречи с Юань Сяоди. Чэн Фэнтай, сделав вид, что вовсе не забыл об обещании, невозмутимо проговорил:

– Он в последнее время очень занят, я условился с ним, через день-другой должны увидеться. Давай-ка выберем место с хунаньской кухней [12]! А ты поразмысли пока, о чем будешь с ним беседовать при встрече.

Шан Сижуй поднялся, выудил из горшочка куриную ножку, голыми руками растрепал ее на части и принялся есть, обмакивая мясо в соевый соус, всем своим видом напоминая деревенского разбойника.

– Я совсем не знаю, о чем с ним говорить, пожалуй, и вовсе говорить не буду.

Чэн Фэнтай нахмурился и сказал, едва не смеясь сквозь слезы:

– Ты бы сперва изменил манеры за столом. Юань-лаобань – человек благовоспитанный, так ты его до смерти напугаешь.

Шан Сижуй отер рот тыльной стороной ладони.

– Разве я могу есть так на людях? Шан-лаобань тоже человек благовоспитанный.

Чэн Фэнтай, разумеется, нисколечко ему не поверил.

В день встречи благовоспитанный Шан-лаобань явился со складным веером в руках, на нем был серо-синий шелковый халат. Жил он просто, и все его украшения в обычные дни – капля масла, втертая в волосы, новая одежда да красивый веер. Однако благодаря очаровательной наружности ему стоило слегка принарядиться, чтобы тут же засиять особой чистотой и изяществом, он точь-в-точь походил на стеклянную статуэтку.

Когда они пришли в ресторан, Юань Сяоди уже ждал их за столом. Вовсе не потому, что они опоздали, это Юань Сяоди пришел пораньше. Он сидел с чинным видом, попивая чай, – истинный коммерсант, руководствующийся конфуцианским этикетом.

Юань Сяоди был из тех актеров, что поднялись с самых низов, он уже привык к гонениям, и оттого, что был выходцем из актерского сословия, зачастую принижал себя. Ему неважно было, какой головокружительный успех поджидал его, с людьми он всегда оставался скромен и осмотрителен. И даже сейчас, когда он ушел в торговлю, его нрав так ему и не изменил. Доходило до того, что из-за его чрезмерной скромности и предупредительности он казался холодным и неприступным. Став старше, Юань Сяоди покинул театр и открыл собственную шелковую лавку. Чэн Фэнтай доставлял ему шелк высшего качества, который Юань Сяоди продавал супругам и барышням, некогда слушавшим его выступления, товар его был превосходным, тщательно отобранным, и дело шло хорошо. Иногда покупатели приглашали его на банкеты или же звали сыграть в карты, время от времени упрашивая продемонстрировать голос. Всякий раз на Юань Сяоди накатывала грусть, ему казалось, что до конца жизни звание актера не оставит его.

Когда Шан Сижуй завидел Юань Сяоди, ноги его словно приросли к полу. Чэн Фэнтай толкнул его в спину, заставляя сесть, а сам учтиво приветствовал Юань Сяоди. Юань Сяоди сразу же приметил Шан Сижуя, ведь их, людей, выступающих в театре, отличает особая выправка: в сравнении с обычными людьми они двигаются грациознее, манера держаться у них живая и свободная, совсем как плывущие облака над текущей водой. Что бы они ни делали, выглядят так, будто играют на сцене, взмахивая струящимися рукавами или изящно складывая пальцы, из толпы их выделяет блеск в глазах.

Юань Сяоди, наблюдая за Шан Сижуем, спросил с легкой улыбкой:

– А это что за господин?

Чэн Фэнтай взглянул на Шан Сижуя:

– А это мой… дружок Тянь Саньсинь, любит слушать оперу. Все время доставал меня вопросом, когда сможет вас увидеть, вот я захватил его с собой сегодня. Вы уж не обижайтесь! – Чэн Фэнтай с легкой руки разобрал имя Шан Сижуя на части, придумав ему новое. Шан Сижую тут же стало неловко, что еще за Тянь Саньсинь, вот уж и правда неблагозвучное имя. Но он приветствовал Юань Сяоди, нисколько не изменившись в лице, словно скрываться под чужим именем и обманывать людей вошло уже у него в привычку.

Юань Сяоди сказал:

– Кажется, я уже где-то видел молодого господина Тяня. Если вы страстный театрал, мы наверняка встречались на собраниях общества «Грушевого сада», – договорив, он с улыбкой кивнул Шан Сижую, а затем принялся обсуждать с Чэн Фэнтаем дела.

Чэн Фэнтай изо всех сил старался направить разговор в сторону театра, но Юань Сяоди, по-видимому, ничуть не желал говорить об опере, только и знал, что обсуждать, какие узоры на новых шелковых тканях будут в моде в этом году. Шан Сижуй молча сидел рядом с покрасневшим лицом, украдкой бросая на Юань Сяоди беспокойные взгляды, совсем позабыв о еде. Чэн Фэнтай, заметив, в каком он состоянии, нашел это забавным, решил наконец не ходить вокруг да около и прямо сказал:

– Дела у вас, господин Юань, идут прекрасно, а спектакли ваши еще лучше. Когда я слышал, как в том году вы выступали с «Нефритовой шпилькой» и декламировали строчку [13] «По телу холод расползается», кто мог бы подумать, но тогда я в самом деле почувствовал, что тело мое сковал холод. Вы истинный бог театра! Что за непревзойденное мастерство! А та строчка «О небеса!», ах, какая непередаваемая экспрессия!

Обернувшись, Шан Сижуй уставился на Чэн Фэнтая свирепым взглядом – очевидно же, что это было его суждение, а Чэн Фэнтай незаконно присвоил его себе.

Юань Сяоди удивленно проговорил:

– Второй господин, вы тоже слушаете оперу?

Кто бы ни слышал, что Чэн Фэнтай тоже начал ходить в театр, мигом изумлялся. Чэн Фэнтай всегда являл себя миру человеком западного образца, словно он только что вернулся на родину после учебы за границей.

Чэн Фэнтай махнул рукой:

– Ох! Только начал посещать, знания мои совсем поверхностны. Вы наверняка будете смеяться.

Юань Сяоди сказал:

– Но разве эти ваши слова поверхностны! Признаюсь вам по секрету, из всей «Нефритовой шпильки» я больше всего горжусь этими двумя строчками.

Во взгляде Шан Сижуя вспыхнуло самодовольство, он словно говорил: «Ты посмотри, как я разбираюсь в опере, ничто не ускользнет от моего слуха». Чэн Фэнтай с улыбкой бросил на него беглый взгляд.

– Вы поете так хорошо, но ушли со сцены так рано. Огромная потеря для артистических кругов! – Чэн Фэнтай и в самом деле вжился в роль страстного поклонника театра: – И закончилось все тем, что мы, страстные театралы, теперь лишены чести услышать ваше выступление.

Юань Сяоди всячески принялся отнекиваться от похвалы:

– Вы и сами знаете, что сейчас куньцюй ценится не так, как прежде, а пекинская опера у меня не выходит, я умею исполнять только куньцюй. Годы берут свое, вот я и решил воспользоваться своими связями в Бэйпине, сменить профессию и заняться надежным делом – торговлей, чтобы прокормить семью и скоротать дни. – Он помолчал немного, а затем испустил протяжный вздох и проговорил с легкой улыбкой: – Но если второй господин и в самом деле любит оперу, я могу порекомендовать вам двоих исполнителей.

У Чэн Фэнтая возникло странное предчувствие, и он украдкой взглянул на Шан Сижуя. Тот не сводил глаз с Юань Сяоди.

Юань Сяоди и в самом деле проговорил:

– Первый – прославленный ныне Шан Сижуй, вы непременно его знаете.

Чэн Фэнтай уже догадался, что он упомянет Шан Сижуя, так оно и случилось; сдержав смех, он закивал:

– Знаю, очень хорошо его знаю.

Юань Сяоди усмехнулся, словно смеясь сам над собой:

– Еще бы! Даже среди тех, кто не ходит в театр, сложно найти человека, не слышавшего о нем. Вот только поклонники знают его по пекинской опере, а вот о том, что он мастер всех амплуа и шести инструментов, догадываются немногие. Мне посчастливилось услышать, как он исполняет «Пионовую беседку», это было хорошо, поистине хорошо.

Шан Сижуй широко раскрыл блестящие, пронизанные светом глаза, те засияли от восторга.

Чэн Фэнтай, нарочно подбивая Юань Сяоди, чтобы тот сказал еще пару фраз о Шан Сижуе, проговорил:

– Я тоже видел тот спектакль, но не очень-то понял, прошу господина Юаня разъяснить мне, что же там такого примечательного?

Юань Сяоди ответил:

– Судя по тому, как второй господин только что рассуждал о театре, вы прекрасно в нем разбираетесь. Говорить о пении не стану, скажу лишь о том, как он продекламировал всего одну строчку «Не побывав в саду, как красоту весеннего пейзажа мне познать?». Ему удалось выразить все очарование весны. А вот следующая сцена с цзаолопао [14], на мой взгляд, была лишней, – в пылу разговора он добавил несколько резко: – На самом деле не такой уж и лишней, ведь декламация в опере призвана подчеркнуть либретто. Но если декламация исполнена безупречно, в пении нет нужды, основная мысль уже прозвучала.

От его похвалы у Шан Сижуя загорелись уши, и, раскрыв веер, он принялся обмахиваться. Юань Сяоди заметил пейзаж, изображенный на веере, и изумленно спросил:

– Молодой господин Тянь, этот веер ведь расписан почтенным господином Ду Минвэном?

Шан Сижуй сложил веер и двумя руками подал его Юань Сяоди, чтобы тот полюбовался:

– Да, это его роспись.

Этот веер с росписью ему тайком передал из дома Ду Ци.

Взяв веер в руки, Юань Сяоди принялся внимательно его разглядывать, затем произнес пару восторженных фраз – веер ему необычайно понравился. Опера куньцюй всегда славилась классической изысканностью, и, после того как Юань Сяоди получил известность, его окружали образованные и просвещенные люди из высшего общества, совсем как сейчас они собирались вокруг Шан Сижуя. Однако Юань Сяоди, в отличие от Шан Сижуя, любил книги, с удовольствием учился и, долгое время пробыв среди людей просвещенных, выработал собственный стиль и вкусы в рисовании, был искусен в каллиграфии и рисовании – точь-в-точь кабинетный ученый.

Шан Сижуй, сегодня вдруг непривычно проницательный, застенчиво предложил:

– Если вам по душе этот веер, можете его забрать.

Только сейчас Юань Сяоди понял, что его поведение таило в себе уж слишком прозрачные намеки, похожие на вымогательство, и он поспешно вернул веер Шан Сижую, раздосадованно усмехаясь:

– Молодой господин Тянь, некий Юань вовсе не это имел в виду. Почтенный господин Ду преподносит в дар собственную роспись только близким друзьям, раз он подарил его вам, как я могу его забрать?

Что там для Шан Сижуя Ду Минвэн в сравнении с Юань Сяоди! Однако после отказа Юань Сяоди он смутился, язык его словно отсох, и он больше не мог вымолвить и слова. Чэн Фэнтай подумал, что на сцене этот ребенок рассыпается звонкой иволгой, отчего же вне сцены он становится таким застенчивым? Он сказал со смехом:

– Господин Юань, вам следует принять веер, мой юный друг не слишком-то красноречив, если вы не возьмете веер, он будет еще долго переживать.

Юань Сяоди с прежней решительностью отказывался от подарка, однако спустя несколько раундов уговоров все же принял его, сгорая от стыда. Глядя на то, как и взрослый, и юнец сидят с красными лицами, Чэн Фэнтай чуть было не рассмеялся, в его представлении актеры по большей части люди общительные, ничем не скованные, однако Юань Сяоди с Шан Сижуем оказались исключением.

Полученный только что веер сбил Юань Сяоди с толку, он позабыл, о чем говорил, и принялся обсуждать Ду Минвэна и прочих гражданских чиновников и цзюйжэней [15] старшего поколения. Шан Сижую это было не особо интересно, но сказать он постеснялся. Когда Юань Сяоди и Чэн Фэнтай закончили болтать и обсуждать дела, вина и кушаний на столе почти не осталось, настало время прощаться. Втроем они вышли на улицу, и Юань Сяоди снова принялся рассыпаться в благодарностях за преподнесенный веер. Тогда Шан Сижуй набрался смелости и наконец спросил его:

– А кто второй человек, которого вы порекомендовали бы, кроме Шан Сижуя?

Юань Сяоди рассмеялся.

– Ох! А вы и в самом деле обратили на это внимание. Я уж совсем и позабыл, как хорошо, что вы напомнили! В труппе «Юньси» [16] есть один ребенок, его зовут Сяо Чжоуцзы. Он еще не закончил обучаться мастерству, а потому очень редко выходит на сцену.

Шан Сижуй запомнил это имя. Юань Сяоди уселся в рикшу. Шан Сижуй проводил его взглядом, а затем вернулся к Чэн Фэнтаю. Уже в машине он закрыл лицо холодными ладонями и принялся бормотать что-то себе под нос. Чэн Фэнтай спросил, что с его лицом, на что Шан Сижуй ответил, что он в порядке, просто ему несколько жарко.

– У Шан-лаобаня такой вид, совсем как у девицы! – Чэн Фэнтай медленно вел машину и словно между делом проронил: – Да не простой девицы, а прямо-таки помешанной на мужчине. Ну что такое? Все из-за этого Юань Сяоди? На мой взгляд, это уже слишком.

Шан Сижуй громко проговорил:

– Ты просто не понимаешь, насколько хорошо поет Юань Сяоди! В пекинской опере немало хороших исполнителей, а вот в куньцюй – лишь один Юань Сяоди! – Он продолжал бормотать себе под нос: – Он и так великолепен, а тут еще и меня похвалил! О! Второй господин! Юань-лаобань похвалил меня, похвалил!

Чэн Фэнтай высвободил одну руку и потрепал его по волосам, рассмеявшись:

– Тогда тебе нельзя было его обманывать, да к тому же чего ты так смущался? Вы живете в одном городе, а вдруг как-то повстречаетесь на каком-нибудь вечере, погляжу же я, как ты будешь с ним объясняться.

Шан Сижуй сказал:

– И вовсе я не обманывал его. Я ведь не сказал, что я не Шан Сижуй, я вообще ничего не говорил. Это ты его обманул, сказал, что меня зовут Тянь Саньсинь – уродливое имя, кстати.

Чэн Фэнтай кивнул:

– Хорошо, это моя вина. В следующий раз сорву с тебя все покровы прямо перед его лицом.

Шан Сижуй пропустил его слова мимо ушей, опустил стекло, и ветер подхватил его голос – он принялся декламировать строчку, что без умолку нахваливал Юань Сяоди: «Не побывав в саду, как красоту весеннего пейзажа мне познать?» Он растягивал каждый звук, и всякое из десяти слов обрело собственное звучание и очарование. Голос его звучал так звонко, что, вырываясь из салона, разносился по улице, заставляя прохожих оборачиваться в поисках этой Ду Линян. Тут же он продолжил сцену на мотив цзаолопао: «Ах, вот оно, прекрасные цветы оставлены теперь у полусгнивших стен…» За окном беспрерывной чередой тянулись старые бэйпинские дома с древними стенами, время от времени перемежаемые пышной зеленью софоры японской. Этот старинный однообразный городской пейзаж хоть и разнился с цветущими садами, воспеваемыми Шан Сижуем, но все же вместе они создавали ощущение необъяснимой гармонии. Чэн Фэнтай все вздыхал от избытка чувств, ему трудно было вымолвить хоть слово. Когда он проводил время с Шан Сижуем, на него частенько находило чувство, будто современное и древнее переплетаются воедино, в один миг сменялись династии, и от этого осознания на сердце у него была неизъяснимая тяжесть. Шан Сижуй обладал какой-то волшебной силой, точь-в-точь как сирена из греческих мифов. Стоило ему открыть рот – и мир тут же менялся: расцветал новыми красками или, напротив, тускнел – зависело от того, какую пьесу он исполнял. Едва человек попадал в этот зачарованный мир, он не мог уже избежать обольщения.

Чэн Фэнтай принялся тихонько подпевать в тон Шан Сижую, хоть и не совсем верно.

Глава 3

Многие известные актеры, пообщавшись с состоятельными бездельниками, начинали курить опиум, играть по-крупному ночи напролет или прожигать деньги впустую. Однако Шан Сижуй так и не пристрастился к опиуму или азартным играм; кроме покупки дорогих костюмов для выступлений, других пороков за ним не наблюдалось. Все, что он любил, относилось к кормившей его профессии и никогда не могло наскучить. Каждый раз, как Чэн Фэнтай встречался с ним, Шан Сижуй или слушал оперу, или сам ее исполнял, либо говорил о новой постановке.

Однако в тот день Шан Сижуй, необычайно спокойный, припал к столу и что-то переписывал, рядом громоздилась стопка газет, и он с такой серьезностью отдавался своему занятию, что даже не услышал, как Сяо Лай со скрипом отворила двери Чэн Фэнтаю. Сяо Лай сразу развернулась и ушла, даже не взглянув на Чэн Фэнтая и уж тем более не уведомив Шан Сижуя о его визите. Чэн Фэнтай этому только обрадовался, тайком прокравшись в комнату, он встал за спиной Шан Сижуя и принялся подглядывать, что же тот делает. Шан Сижуй, держа кисть в руке, с трудом выводил иероглифы. На листе в полном беспорядке теснилось несколько слов, столь огромных, что они с трудом помещались на строке, всеми чертами так и норовя выползти за границы, – душераздирающее зрелище! Когда Шан Сижуй сталкивался с иероглифом, чье написание он не знал, он принимался листать газеты в поисках нужного слова, страницы громко шуршали под его пальцами, и в итоге он нацарапал следующее послание:

«Ду Ци, не виделись год, очень скучаю. Хочу ставить новую оперу, но все не то, тексты вязнут во рту, мне нужны лишь твои. И еще я узнал, что фаньалин – это скрипка, западные инструменты в подметки не годятся нашему хуциню. Очень скучаю, надеюсь лишь на возвращение сударя. Шан Сижуй».

Это послание, где байхуа [17] шел вперемешку с вэньянем, едва не стоило Шан Сижую жизни. Он испустил долгий вздох облегчения, поднял исписанный лист и принялся внимательно его рассматривать. Кажется, он остался весьма доволен плодами своего труда. По крайней мере, можно разобрать, что он написал, а значит, цель его достигнута. Распрямившись и вскинув голову, он увидел Чэн Фэнтая и испуганно вскрикнул:

– Второй господин, когда ты пришел? Да еще не издал ни звука!

Чэн Фэнтай ответил:

– А я тут тайком подсматриваю, кому это Шан-лаобань пишет послание. Взять хоть это: «Очень скучаю, надеюсь лишь на возвращение сударя». Гляди-ка, какой ты нетерпеливый!

Шан Сижуй втянул ноздрями воздух, сложил письмо пополам и впихнул его в конверт:

– А ты только эти две строчки и увидел! Ну что за пошлость! Это ведь для Ду Ци!

Чэн Фэнтай прекрасно знал, что из себя представлял Ду Ци, этот беззаботный и романтичный ученый. Должно быть, во Франции он спит среди цветов и ночует в ивах [18], пойманный в сети западных красавиц. Неужто в Бэйпине не нашлось ни одной фаньалин, иначе к чему ему бежать во Францию да еще проводить там год за годом? Только Шан Сижуй, которого легко обмануть, мог поверить в эти выдумки.

Чэн Фэнтай спросил, засомневавшись:

– Отправишь письмо, и Ду Ци мигом вернется?

Шан Сижуй ответил:

– Не знаю. Я просто подгоняю его. Второй господин, раз уж вы пришли! – Он вытащил листок бумаги, на котором латиницей был написан французский адрес Ду Ци, Шан Сижую пришлось бы знатно покорпеть, чтобы перерисовать все эти буквы. – Второй господин, подойди и помоги мне переписать адрес.

Чэн Фэнтай взял в руку кисть, почувствовал неладное и с улыбкой проговорил:

– Так второй господин не справится! – с этими словами он достал из-за пазухи перьевую ручку и переписал на конверт адрес в две строчки, на латинице он писал даже красивее, чем на китайском.

– Что хорошего во Франции? Все туда бегут один за другим, а потом не возвращаются и совсем забывают писать либретто! – У Шан Сижуя был один недостаток – ему казалось, что за исключением театра, дела важного и серьезного, к тому же увлекательного, все прочие занятия – лишь пустые забавы, недостойные внимания. Вот почему он никак не мог понять Ду Ци, который за весельем и не вспоминал о своем царстве Шу [19].

Чэн Фэнтай чиркнул спичкой, закурил и сказал:

– Когда мне было двенадцать, отец взял меня со старшей сестрой в поездку по Англии и Франции. Франция хороша! Женщины там особенно прекрасны – благоухающие всяческими ароматами, белокожие и крепкие. Только увидят кого, сразу обниматься да целоваться. Твой Ду Ци, хе-хе…

Шан Сижуй выхватил у него конверт:

– Второй господин, ты снова болтаешь вздор!

Он направился в спальню, а Чэн Фэнтай последовал за ним и тут же раскинулся на его кровати. Над пологом кровати висели две маски дахуалянь [20], которые они купили во время прогулки по Тяньцяо. Маски эти, с насупленными бровями и гневным взглядом, пышущие красками, с первого взгляда пугали. Они походили на образцы грима отгоняющих злых духов, однако сам Шан Сижуй ими любовался.

– Шан-лаобань, днем вынужден буду у вас отпроситься. Я условился пообедать кое с кем.

Шан Сижуй осведомился между делом:

– О, и с кем это вы обедаете?

– Я скажу тебе, только ты не сердись.

– Угу, сердиться не буду.

Чэн Фэнтай, снова и снова обдумывая этот вопрос, все же решил сказать правду, ведь если ложь его обнаружится, последствия будут ужасающими:

– Я встречаюсь с Чан Чжисинем и Фань Лянем. Мы время от времени собираемся поболтать.

Шан Сижуй с виду казался спокойным:

– О! Ну тогда, если этот Чан Цзысин что-нибудь тебе расскажет, я потом послушаю от тебя.

Чэн Фэнтай вздохнул:

– Ты все еще переживаешь о тех двоих? Как можно быть таким упрямым?

Стоило ему только упомянуть ту пару, как Шан Сижуй тут же рассвирепел, принялся бить кулаками по кровати и кидать на землю подушки, шипя сквозь стиснутые зубы:

– Да кто о них переживает! Об этой парочке негодяев! Что, уже и посплетничать мне нельзя?

Чэн Фэнтай сказал со смехом:

– Но ты только впустую тратишь силы. Чан Чжисинь и Фань Лянь – близкие друзья между собой, а я так, просто развлекаю их, болтая всякий вздор. Он ведь человек закона, говорит так, что ни к чему и не придерешься, а ты все еще надеешься, что из его рта можно услышать какие-то сплетни.

Шан Сижуй подпрыгнул:

– Болтаешь вздор, а все равно идешь! Ты скорее пойдешь нести всякую чушь вместе с ними, чем послушаешь мое выступление!

Чэн Фэнтай беззаботно проговорил:

– Да я послушаю! Представление же начинается только вечером? К вечеру я уж точно вернусь, заберу тебя да еще принесу тебе торт, хорошо?

Шан Сижуй сидел с тоскливым лицом, ничто не могло его порадовать.

Тем временем Чэн Фэнтай собрался со своими шуринами. Чан Чжисинь опоздал, а вот Фань Лянь явился пораньше. С этими двоими Фань Лянь никогда не церемонился, ждать попусту ему было невыносимо, и он пригласил в отдельный кабинет певичку с пипой в руках [21], чтобы скоротать досуг. Когда Чэн Фэнтай зашел в кабинет, Фань Лянь уже держал ее за маленькую ручку, усадив к себе на колени, и они пили из одного бокала – одна отопьет, затем другой, – тесно прижимаясь друг к другу.

Чэн Фэнтай сделал вид, что собирается уходить:

– Ох, вы заняты? Потревожил вас, потревожил.

Фань Лянь, которому испортили настроение, выпил остатки вина из бокала:

– Ну раз пришел, так заходи! Эх, умеешь же ты выбрать время…

Опытная певичка повидала в своей жизни уже немало, а потому изящно вспорхнула с колен Фань Ляня, забрала с собой пипу и прошла совсем близко от Чэн Фэнтая, оставив после себя легкий флер духов.

Чэн Фэнтай проследил за ней взглядом, а затем сказал с усмешкой:

– Неплохо, шурин! Умеешь же ты находить себе развлечения. Ни минутки не теряешь.

Фань Лянь махнул на него рукой:

– Зять, ты хорошо меня знаешь, я ведь не такой человек. Это девчушка, разглядев во мне очаровательного молодого красавца, сама бросилась ко мне в объятия. Разве мог я ее оттолкнуть?

Чэн Фэнтай, очистив орешек от скорлупы и кинув его себе в рот, продолжил с серьезным видом нести околесицу:

– Ну конечно! Я хорошо тебя знаю, ты не можешь отвергнуть расположенную к тебе девицу. Уж такой ты человек – чувствительный, с добрым сердцем, искренний и открытый.

Фань Лянь кивнул и налил ему вина:

– Зять и в самом деле прекрасно меня знает. Точно! Ты меня действительно понимаешь. Есть у меня этот недостаток – чувствительность, никогда не могу отказать девице, боюсь ее смутить.

– Точно! – Чэн Фэнтай призадумался на мгновение: – Честно говоря, этот недостаток есть и у меня.

Так эти двое и могли болтать всякую чепуху без устали днями напролет, ни одного серьезного слова, сплошь ерунда, от повседневных мелочей до выпивки и закусок да чувственных наслаждений. В прежние времена, когда Чэн Фэнтай, обняв Фань Ляня за плечи, принимался с ним сплетничать, тот всеми силами выражал страшное недовольство, все крутил носом да отворачивался, ясно давая понять: меня все эти дела нисколечко не интересуют, разве обсуждать за спинами людей всяческие пошлости – это не бабское занятие, как настоящие мужчины могут заниматься подобным… Но Чэн Фэнтаю нравилось с ним забавляться, оскверняя его облик человека высших моральных качеств. Прошло немало времени, и Фань Лянь разительно переменился, вот уж правда, кто близок к туши, тот и черен. Сейчас Фань Лянь и сам заговаривал с пошлым выражением на лице: «Зять, только тебе рассказываю это, ты уж никому не пересказывай, что услышишь», – а затем принимался вываливать о нем всю подноготную да сплошь небылицы. Или же он мог гнаться за Чэн Фэнтаем по пятам, настойчиво повторяя: «Зять, скорее же расскажи мне, что там происходит-то в конце концов. Ты что же, мне не доверяешь? Я нем как рыба». И в душе преследуемого им Чэн Фэнтая поднималась волна огромного удовлетворения.

Вторая госпожа давно уже решительно высказалась на этот счет: куда бы Чэн Фэнтай ни пошел, мигом все испортит, ясно же, что это он корень зла.

Так они и болтали впустую до пяти часов, а Чан Чжисиня все не было видно, и Чэн Фэнтай между делом поинтересовался, где же тот мог задержаться. Он вовсе не ожидал, что Фань Лянь замолчит надолго, положит в рот тыквенную семечку и наконец разгрызет ее, после чего проговорит со вздохом:

– Чан Чжисиню сейчас нелегко приходится.

Чэн Фэнтай раскрыл глаза пошире:

– Что такое?

– Эх, в двух словах и не расскажешь!

Сказано это было таким тоном, чтобы подбить Чэн Фэнтая на расспросы, а тот и рад соответствовать своему статусу, тут же принялся допытываться.

Наконец Фань Лянь проговорил:

– Чан Чжисинь такой уж человек – слишком твердый и открытый. Ты же знаешь, нынешние ямэни [22] еще хуже, чем при династии Цин. На Чжисиня повсюду давят.

Чэн Фэнтай заметил:

– Мне кажется, он весьма красноречив, человек он великодушный, не может же быть, чтобы у него не ладились отношения с людьми.

Фань Лянь покачал головой:

– Что толку от хороших отношений с сослуживцами. Он не соглашается участвовать в темных делишках, не подлизывается к начальству, не желает вести в суде нечестные разбирательства. Его начальство больше не в силах его терпеть. В командировках он объездил уже пол-Китая, работа у него опасная. А жалованье совсем ничего, даже приличных папирос себе позволить не может.

Услышав это, Чэн Фэнтай помрачнел, Чан Чжисинь с его гордостью ни за что не примет от них помощи.

А Фань Лянь продолжал:

– Неурядицы на работе еще полбеды. В наши времена каждый мужчина, зарабатывающий себе на пропитание, сталкивается с трудностями. Взять хоть нас с тобой, невзирая на наше богатство и почести, наступает миг, когда и мы должны склонить головы подобно мальчишкам.

Это было правдой, пусть и неприятной. Чэн Фэнтай вспомнил нестерпимые времена, когда ему приходилось строить из себя дурачка, и холодно пробормотал что-то себе под нос.

Фань Лянь добавил:

– Но больше всего страданий ему приносят дела домашние.

Чэн Фэнтай озабоченно спросил:

– Невестка Пин?

Фань Лянь ничего не ответил, лишь молча кивнул.

– У них же всегда были такие хорошие отношения, что могло произойти?

– Не то чтобы что-то произошло. Это было с самого начала.

Чэн Фэнтай глядел на Фань Ляня, а тот постучал пальцем дважды по столу, понизил голос и серьезно проговорил:

– У них нет детей!

Чэн Фэнтай, все еще надеявшийся на какое-нибудь шокирующее откровение, тут же оттолкнул его с разочарованным видом и рассмеялся.

– И это называется дело! Нет детей – и что с того! У Чан Чжисиня нынче нет какого-нибудь семейного предприятия, чтобы непременно передать его сыну. Ну нет и нет, зато и хлопот, и расходов меньше! Ты не знаешь, сколько головной боли доставляют дети!

Фань Лянь усмехнулся:

– Сытый голодного не разумеет, от праздной болтовни спина не заболит.

Чэн Фэнтай хотел было еще порасспрашивать Фань Ляня о делах супругов, но тут распахнулась дверь и в кабинет вошел Чан Чжисинь. Он прибыл к ним прямиком из суда, на нем был выглаженный костюм, а в руках он держал портфель. Только Чан Чжисинь сел за стол, как тут же снял очки и потер переносицу, вид у него был чрезвычайно усталый, однако он быстро собрался с силами и с улыбкой проговорил:

– Почему еда еще не на столе? Ради этого обеда я голодал несколько дней.

Трудно было понять, шутит ли Чан Чжисинь, но Фань Лянь принял его слова за правду, он вспомнил, как молодой господин Чан проматывал когда-то деньги, как он был беспечен, и на душе у него сделалось тяжко. Он поспешно подозвал слугу и заказал лучший обед.

Чан Чжисинь взглянул на Фань Ляня и насмешливо проговорил:

– Второй Лянь, ты все меньше понимаешь шутки, думаешь, я попрошайничаю?

Фань Ляню показалось, что, говоря это, Чан Чжисинь пытается сохранить лицо, и он с улыбкой признал свою вину. Прежде Чэн Фэнтай не обращал на это внимания, а сегодня, вглядевшись в Чан Чжисиня, заметил, что тот здорово похудел с их последней встречи, нос его выделялся еще сильнее, а подбородок заострился. Держаться он стал холоднее прежнего – истинный слуга закона, суровый, но справедливый. Трое друзей отобедали, Чан Чжисинь заказал с собой несколько горячих блюд для Цзян Мэнпин, и Чэн Фэнтай догадался, что они отпустили всех слуг, должно быть, из экономии.

Чан Чжисинь, как и всегда, шутил и балагурил во время их беседы, но Чэн Фэнтай обменялся с Фань Лянем нехорошими взглядами. Чэн Фэнтай подумал, что если Шан Сижуй узнает об их нынешнем положении, то непременно начнет кричать во весь голос, что наступила заслуженная расплата. От этого на душе у него стало еще тягостнее, и Чэн Фэнтай решил ничего не говорить Шан Сижую.

Глава 4

С тех пор как сто лет назад аньхойские труппы прибыли в столицу, опера куньцюй утратила прежнюю любовь зрителей. Однако в Бэйпине, императорской столице в прошлом, оставалось еще немало образованных людей, обладателей степеней [23], и куньцюй они всячески превозносили. Они частенько устраивали собрания, куда звали известных актеров, владеющих куньцюй, наслаждались пьесами в живописных галереях и павильонах, одновременно с этим сочиняя стихи и рисуя картины, дегустируя чай и играя на цине. В прошлом, когда Юань Сяоди еще не покинул мир куньцюй, он был любимцем этих господ. Все потому, что он был серьезен, в какой-то мере образован, владел каллиграфией, умел рисовать и слова в беседе вставлял всегда к месту. Все эти ученые люди ценили его не за голос, как простые обыватели, а за знания и каждодневную работу над собой. Однако теперь, когда Юань Сяоди всячески желал освободиться от звания актера, он перестал являться на эти собрания, и место любимчика публики перешло к Шан Сижую. Несмотря на юный возраст и отсутствие образования, Шан Сижуй был смышлен и находчив, знал наизусть ши, цы, гэ и фу [24], а еще обладал особым мышлением и взглядом на мир, что делало его в глазах образованных господ человеком своеобразным. Именно так он и получил в свое пользование молодого господина Ду Ци, который писал для него либретто, они познакомились на одном из литературных вечеров, устроенных Ду Минвэном.

В тот день Шан Сижуй выступал на семейном торжестве Дун Ханьлиня. Исполнив несколько отрывков, он вместе с гостями сел пить чай. Господа заговорили о том, что в Бэйпине почти не осталось актеров, владеющих куньцюй, а из тех, кому эта опера была под силу, Шан Сижуй был самым молодым. Кроме Юань Сяоди одна лишь актриса Яо Сифу могла с ним сравниться.

Едва услышав это, Шан Сижуй тотчас улыбнулся:

– Яо Сифу – моя наставница! У нее я и выучился куньцюй.

Все в один голос принялись нахваливать его, говоря, что у хорошего учителя хорошие ученики; да еще добавили:

– Так выходит, что Юань-лаобань считается дядюшкой-наставником Шан-лаобаня!

Шан Сижуй замер на мгновение, а затем все понял. Ему посчастливилось два года учиться опере у Яо Сифу, но он не знал, что она была шимэй[25] Юань Сяоди, так значит, они с Юань Сяоди еще связаны таким образом!

– Никогда не слышал от наставницы Яо об этом. Должно быть, потому, что я стал ее подмастерьем без договора, ей не было необходимости мне сообщать, кто был ее соучениками.

Некоторые из пожилых участников собрания сделали загадочные лица и со смехом добавили:

– У Яо-лаобань всегда душа нараспашку, тем для разговора у нее много, вряд ли она намеренно тебе не говорила. В свое время она была главным человеком в Бэйпине, каких ей стоило трудов снова прославить куньцюй! Она превзошла даже своего шисюна[26]! Но затем из-за недоразумения с соучеником она тоже в порыве злости бросила все нажитое и бежала в Пинъян.

Это «тоже» было произнесено с особой таинственностью. Шан Сижуй был не слишком-то догадлив, а потому пропустил это мимо ушей. Однако те, кто все расслышал, принялись украдкой бросать на Шан Сижуя взгляды, думая про себя: оказывается, и Яо Сифу покинула труппу из-за неудачного романа с шисюном и шиди[27], выходит, не только певческое мастерство передается из поколения в поколение.

Дун Ханьлинь сказал с улыбкой:

– Те годы и вправду были удивительными, сразу несколько знаменитых актеров один за другим бежали в Пинъян, этот скромный городишко, чтобы выступать там. В Пинъяне была и засуха, и разруха после войны, и что только их туда тянуло?

Благодаря тому, что прославленные актеры один за другим приезжали в Пинъян, чтобы показать себя, Шан Сижуй и смог подглядеть у них разнообразные приемы. Казалось, сама судьба привела их в Пинъян, чтобы они создали Шан Сижуя.

Дун Ханьлинь развернул бумагу и приготовился сложить пару стихотворений, а Шан Сижуй, уже отлично обученный, взял брусок туши и принялся его растирать, видно было, что проделывал он это уже много раз, сам понимал все без намеков и указаний не ждал. То, что эти ученые люди позволяли актеру готовить для них тушь с кистями, явно показывало, насколько они обожали Шан Сижуя. Шан Сижуй, с опущенной головой растирая тушь, проговорил:

– Опера куньцюй существует уже сотни лет, не верю, что в Бэйпине не осталось никого, кто бы мог ее исполнить.

Кто-то сказал:

– То, что она насчитывает несколько сотен лет, это правда, да и кто из актеров пекинской оперы не может исполнить хотя бы один отрывок куньцюй? Однако тех, чьи выступления и впрямь запали в душу нам, старикам, можно пересчитать по пальцам одной руки.

А еще кто-то добавил:

– А не сходить ли в труппу «Юньси», не поискать ли драгоценности там? Глава труппы Сыси-эр [28] разве не занимается именно куньцюй? Среди его учеников вполне можно сыскать какого-нибудь толкового ребенка!

Шан Сижуй повторил про себя название труппы «Юньси» и вспомнил вдруг, что не так давно Юань Сяоди советовал присмотреться к одному актеру из труппы «Юньси» по фамилии Чжоу. Внутри у него затеплилась надежда.

Когда Шан Сижуй возвратился из резиденции Дун Ханьлиня, было уже время ужина; войдя в дом, он увидел Чэн Фэнтая, тут же схватил его за руку и потянул за собой, ему не терпелось отправиться в труппу «Юньси» на поиски того самого человека. Труппа «Юньси» значительно уступала труппе «Шуйюнь», ее члены никогда не давали представлений в роскошных театрах западного образца. Располагались они в одном из традиционных китайских театров неподалеку от Тяньцяо. На заднем дворе театра теснилась многочисленная труппа, они проводили дни, беспрерывно стукаясь лбами и ставя друг другу подножки, по полгода-год им не разрешалось возвращаться домой. Глава труппы «Юньси» Сыси-эр был известным актером в последние годы династии Цин, по красоте и таланту он не знал себе равных. В амплуа дань он прославился едва ли не наравне с Нин Цзюланом. Однако оттого, что Нин Цзюлан долгое время проживал во внутренних покоях дворца, простому народу не суждено было его видеть, и потому казалось, что в те годы слава Сыси-эра простиралась даже дальше, чем его. Сыси-эр пошел по проторенной для актеров династии Цин дорожке: он и выступал в театре, и продавал себя, время от времени находясь на содержании у чиновников и богатых купцов. Однако язык у него был колкий, нрав завистливый, и добром это никогда не кончалось, всякий раз благодетели палками вышвыривали его за ворота. После тридцати пороки юности дали о себе знать, голос и облик его угасли, он располнел и превратился в маленького старичка. Давать представлений Сыси-эр уже не мог. В результате характер его стал еще хуже, с языка сочилось еще больше яда, и он стал еще скупее. Его ненавидели сослуживцы, а также прежние любовники и даже актеры его собственной труппы, вот таким он был презираемым всеми человечишкой.

Как бы ни был порочен Сыси-эр, в театральном искусстве он снискал успех. Основав труппу «Юньси», он редко покупал актеров из театральных школ, предпочитая отбирать сирот из мальчишек на побегушках, тех, у кого была склонность к театру. Он растил их, а затем оставлял при себе. Сыси-эру не нужны были другие наставники, он лично взялся за дело и обучал мальчишек, должно быть, стремясь таким образом сэкономить. Помимо того что маленькие актеры учились каждый день, так им еще приходилось стирать одежду, готовить еду и заниматься другой грязной работой – видимо, тоже из соображений экономии. В артистических кругах Бэйпина все были неразрывно связаны друг с другом, утаить что-либо не представлялось возможным. Стоило в какой-нибудь из театральных школ появиться хоть немного одаренному ребенку, во всех труппах об этом узнавали в тот же миг, никак нельзя было укрыть его от чужих глаз. Лишь таким труппам, как «Юньси», которые сами обучали подмастерьев за закрытыми дверями, удавалось втайне взрастить исключительные таланты, способные поразить театральный мир.

Шан Сижуй и Чэн Фэнтай смотрели представление в театре уже добрых два часа, Чэн Фэнтай, нахватавшийся кое-каких знаний, почти ничего не понимал в услышанном, лишь без остановки ел. Шан Сижуй слушал оперу не особо внимательно, мыслями он витал где-то в облаках, обхватив себя руками и съежившись на стуле. Чэн Фэнтай, глядя на его скучающий вид, понял, что представление на сцене, должно быть, не слишком удачное.

– Быть может, пойдем домой, Шан-лаобань?

Шан Сижуй вяло ответил:

– Нет, так не годится. Актеры на сцене стараются, просто взять и уйти из зала без какой-либо на то причины гнусно!

Сидевшие позади них почтенные супруги уже встали со своих мест, чтобы уйти; услышав эти слова, они обернулись и вперились в них гневными взглядами.

Оставался последний номер – амплуа дань в куньцюй. Чэн Фэнтаю, как человеку из Цзяннани [29], нравилось, когда мужчины переодевались женщинами, и всякий раз, глядя на них в амплуа дань, он искренне считал их выступления неплохими. Подобные низкие вкусы у Шан Сижуя вызывали лишь презрение. Взять хоть сейчас: Чэн Фэнтай сидит, опьяненный чарующим номером актера на сцене, Шан Сижуй же совсем нерадостен, то и дело напевает мелодию себе под нос. Услышав бормотание Шан Сижуя, Чэн Фэнтай подумал было, что тот одобряет выступление, он спросил с улыбкой:

– Это он тот Чжоу, которого мы ищем сегодня?

Шан Сижуй изумился:

– А? Это ведь не он? Не может быть он… Этот грим, эта жестикуляция – неясно, мужчина он или женщина, вряд ли бы он приглянулся Юань Сяоди…

Чэн Фэнтай притворно пожурил его:

– Шан-лаобань! Ну что за злой у тебя язык!

В присутствии Чэн Фэнтая Шан Сижуй и впрямь не стеснялся в выражениях. Обычно он скрывал свое недовольство, опасаясь, что, если начнет высказываться, испортит отношения с сослуживцами и вызовет раскол между ними. Но сейчас у него появился человек, с которым он мог говорить обо всем свободно, который охотно слушал все, что он рассказывает. Шан Сижуй долго еще критиковал актера со знанием дела, а закончив, принялся сокрушаться:

– Все говорят, что в артистических кругах сейчас расцвет, но на деле процветает только пекинская опера, актеров, которые смогли отшлифовать куньцюй, по-прежнему немного.

Служка позади, который подавал зрителям чай, услышал это и прыснул со смеху. Шан Сижуй тут же обратил на него внимание. Служка подложил белое полотенце под заварочный чайник, подошел к ним, чтобы подлить еще воды, и с улыбкой сказал:

– Господин, ваши слова прежде уже говорили благородные господа.

Шан Сижуй улыбнулся:

– И кто же?

Служка с улыбкой покачал головой, но так ничего и не ответил. Шан Сижуй догадался, кто были эти благородные господа, и заговорил о другом:

– А этот Чжоу-лаобань, что сейчас на сцене… В труппе «Юньси» он единственный Чжоу-лаобань?

Служка ответил:

– Вы совершенно правы, он один Чжоу-лаобань. С детства рос в труппе «Юньси», выступает уже много лет.

Шан Сижуй разочарованно кивнул, больше он ничего не спрашивал. Мальчик перекинул полотенце через плечо и собрался уже уходить, как Чэн Фэнтай его остановил:

– Не говори о лаобане, спроси, есть ли у них кто-то по фамилии Чжоу? Как его могут звать…

Шан Сижуй, уловив намек, поспешно проговорил:

– Верно, например Сяо Чжоуцзы. Есть ли тут кто-нибудь, кого кличут Сяо Чжоуцзы?

Служка, должно быть, хорошо знал этого Сяо Чжоуцзы, на лице его тут же появилось презрительное выражение, он сказал с неодобрением:

– Ах! Вы спрашиваете про этого паренька! Есть такой!

Шан Сижуй и Чэн Фэнтай переглянулись, они почувствовали, что это и был тот, кого они искали.

– Когда этот Сяо Чжоуцзы выступает?

Презрение на лице служки проступило еще явственнее:

– Какое там выступает! Не поколотят его три дня, уже неплохо!

Чувствовалось, что за этими словами что-то скрывается. Шан Сижуй совершенно гнуснейшим образом бросил смотреть представление, вскочив на ноги, он ухватился за служку:

– Идем! Отведи меня к нему, хочу повидаться!

Служка вцепился в перила и взмолился о пощаде:

– Так нельзя! Господин! Это против правил! Владелец их труппы очень вспыльчивый!

Шан Сижуй отпустил служку и сам спустился по лестнице, характер у него был такой, что и минута промедления ему была в тягость:

– Тогда я сам его найду.

Чэн Фэнтай напрасно кричал Шан-лаобаню вслед, чтобы тот помедлил, но разве мог Шан Сижуй спускаться медленнее? Глядя в спину спешащему Шан Сижую, Чэн Фэнтай вздохнул, а затем преспокойно вытащил из бумажника банкноту и сунул ее служке под кофту. Служка сжал банкноту через ткань, выдавил смущенную улыбку, и Чэн Фэнтай улыбнулся ему в ответ, с усмешкой он развернул его за плечи и пинком спустил вниз по лестнице. Раз уж служке что-то перепало, он, споткнувшись, устоял на ногах и, с радостным видом переваливаясь с боку на бок, побежал за Шан Сижуем:

– Господин, позвольте служке вас проводить.

Представление как раз было в разгаре, и все актеры толпились у сцены. Двор, где они жили, был просторным, но убогим, в нем царила неразбериха – настоящие трущобы. На бамбуковых шестах висели разноцветные театральные костюмы, весьма недурные, а под шестами лежали бамбуковые циновки, на которых сушилась на солнце рыба и хранились соленья. Четверо мальчишек носились взад и вперед по двору, пытаясь отобрать друг у друга конфету. Когда Шан Сижуй шел по двору, один из бесчинствующих мальчишек врезался в него, а вместо извинений лишь сердито толкнул Шан Сижуя и собрался бежать дальше. Служка тотчас же к нему подскочил, схватил мальчишку за шиворот и потянул к себе:

– И побежал! Бежит, словно на похороны матери! Где этот сукин сын Сяо Чжоуцзы?!

Мальчишка принялся лягаться и отбиваться от него, крича во весь голос:

– На заднем дворе стирает пеленки! Вонища страшная! – договорив, он наконец вырвался и убежал, аж пятки засверкали.

Служка, всячески заискивая, пригласил Шан Сижуя с Чэн Фэнтаем пройти на задний двор. Шан Сижуй ничего не замечал вокруг, в то время как Чэн Фэнтай с любопытством осматривался по сторонам, ему казалось, что он угодил в лабиринт. Банки с засоленными в сое овощами, эмалированные тазики для умывания, маленькие скамеечки – все разбросано в беспорядке, словно ловушки, стоит сделать хоть один неверный шаг, непременно обо что-нибудь споткнешься. Воздух казался затхлым, пропитанным ароматом чего-то ветхого. Дорогу им преградила кушетка, на которой дремал старый кот. Когда Чэн Фэнтай проходил мимо, тот открыл глаза и уставился на него золотисто-желтыми зрачками. Чэн Фэнтаю показалось, будто на него смотрит пронзительным взором старик, и по коже у него побежали мурашки.

Пройдя через зал, они оказались в небольшом внутреннем дворике. Там на корточках сидел юноша в изношенной одежде. Тяжело дыша, он усердно отстирывал в большом тазу белое тряпье, рядом стояло еще два таза с уже отстиранными тряпками, неясно было, зачем ему стирать столько ветоши, – ни один новорожденный не прописывает столько пеленок. Шан Сижуй кое-что понимал и потому невольно нахмурился. Юань Сяоди и Дун Ханьлинь рекомендовали ему этого Сяо Чжоуцзы как исполнителя амплуа дань, но ни в одной труппе актерам на женских ролях не поручают такую тяжелую работу, опасаясь испортить их прелестную манеру игры и руки. Шан Сижуй не стал подозревать Сыси-эра в злостных намерениях, а напротив, засомневался, тот ли это Сяо Чжоуцзы, и недоверчиво взглянул на служку. Служка почтительно склонился перед Шан Сижуем, прося его набраться терпения, развернулся и пнул деревянный таз с грязными тряпками, отчего мыльная вода выплеснулась на ноги юноши. Тот, впрочем, даже не поднял головы.

– Вставай-вставай! Важные гости пришли на тебя посмотреть! Вот дурная башка!

Юноша по-прежнему сидел на корточках, отстирывая тряпье, он прошептал:

– Чего на меня смотреть? Смотреть тут нечего. Брат, сделай милость, не шути надо мной. Если я запоздаю с работой, хозяин снова меня побьет.

– Кто это над тобой шутит, вставай же! Тут и правда пришли гости, хотят тебя видеть! – И, не допуская возражений, потянул юношу за руку. Рукав юноши задрался по локоть, и Чэн Фэнтай увидел, что вся кожа под ним была в синяках и царапинах. Он и в самом деле пережил немало.

Шан Сижуй долго смотрел на него, прежде чем спросить:

– Это ты Сяо Чжоуцзы?

Юноша опустил голову и угукнул себе под нос, неясно было, стесняется он или же безразличен к происходящему. От Чэн Фэнтая веяло богатством, а Шан Сижуй выглядел как человек с тонким вкусом, он будто бы весь светился. Должно быть, юноша, который и света-то белого не видел, боялся незнакомцев.

Шан Сижуй снова спросил:

– Так ты выступаешь?

Услышав его вопрос, Сяо Чжоуцзы закусил нижнюю губу и еще долго не разжимал зубы. Казалось, признание в том, что он играет в театре, стоило ему немалых усилий. Но когда он наконец заговорил, голос его звучал твердо:

– Да. Я исполняю амплуа дань.

Шан Сижуй кивнул:

– Мне посоветовали посмотреть на твое выступление, когда будет твоя очередь играть?

Сяо Чжоуцзы показал наконец лицо и посмотрел на Шан Сижуя, тот, воспользовавшись случаем, принялся его разглядывать. У Сяо Чжоуцзы было типичное лицо для исполнителей женских ролей: с правильными чертами, несколько печальное, в форме тыквенного семечка. Пусть он и не обладал несравненной красотой, все же для мальчика подобная внешность была редкостью. Когда взгляды этих двоих встретились, в тот же миг между ними возникло скрытое от глаз посторонних понимание, смешанное со взаимным одобрением.

Сяо Чжоуцзы снова опустил голову и обиженно проговорил:

– Ни в один день мне не дают играть…

От его слов Шан Сижуй затосковал, но помочь был не в силах, лишь печально глядел на него.

– Пожалуй… пожалуй, в следующем месяце очередь дойдет и до меня.

Шан Сижуй изумленно выпалил:

– В труппе «Юньси» ведь не так много людей, почему же тебе приходится ждать так долго?

Сяо Чжоуцзы молчал, стоя с опущенной головой, он казался совсем сломленным под тяжестью обрушившихся на него невзгод.

Шан Сижуй вздохнул и с улыбкой проговорил:

– Хорошо. Когда подойдет твоя очередь, отправь кого-нибудь к северу переулка Логусян, дом тридцать один, сообщи мне. Моя фамилия Шан.

Когда Шан Сижуй вышел за ворота, Сяо Чжоуцзы продолжил стирать ветошь, но тут душу его взволновало смутное предчувствие. Он все стирал, как вдруг руки его ослабли, и он уронил мыло в воду, но даже не стал его поднимать. Одна мысль поразила его, он догадался, кем был тот человек.

Глава 5

Прошло не так уж много времени после их визита в труппу «Юньси», а Чэн Фэнтай успел уже выбросить из головы изящного и хрупкого Сяо Чжоуцзы, этого мальчика для битья. Весь его интерес к китайской опере был целиком и полностью сосредоточен на Шан Сижуе. Станет ли Сяо Чжоуцзы сокровищем артистических кругов Бэйпина или же превратится в очередной рубец на страницах его истории, его совершенно не заботило.

Прошел целый месяц, пока одним ранним утром Шан Сижуй не позвонил в усадьбу Чэнов – это был его первый телефонный звонок Чэн Фэнтаю. Трубку подняла Ланьхуа, служанка второй госпожи. Шан Сижуй сказал по телефону:

– Сегодня первое число, прошу второго господина Чэна проверить товар.

Ланьхуа заглянула в соседний флигель и осмотрелась, Чэн Фэнтай еще не вставал с постели. Она спросила:

– Хорошо, как ваша фамилия?

Шан Сижуй задумался на мгновение:

– Моя фамилия Тянь.

Ланьхуа попросила его подождать и, желая сделать как лучше, повернулась к спальне и тихо прокричала:

– Второй господин! Некий господин Тянь просит вас проверить товар!

Она крикнула еще дважды, но ответа так и не получила. Тогда молоденькая служанка, позабыв о приличиях, начала выкрикивать «Второй господин!», голос ее звучал все звонче. В этот миг занавесь вдруг отбросили, в комнату ворвалась личная служанка второй госпожи Инхуа, руками она изобразила, будто перерезает себе горло. Ланьхуа не успела ничего сообразить, как в комнату с сердитым видом вошла вторая госпожа, сощурив раскосые глаза, она принялась браниться:

– Чем дальше, тем все больше забываешь о приличиях! Что за крик подняла! На севере ты тоже так себя вела?

Ланьхуа, держа в руках трубку, стояла с опущенной головой, она не смела даже вздохнуть, а глаза ее покраснели от слез. Чэн Фэнтай, разбуженный их галдежом, не мог больше оставаться в постели, шаркая домашними тапочками, он направился к телефону, чтобы ответить на звонок. Волосы у него были всклокочены, глаза еще не открылись после сна, и про себя он жаловался: у него ведь нет друзей по фамилии Тянь, все его друзья в это время или в объятиях женщин, или спят крепким сном! Только те, кто занимают у него денег или торопят с доставкой товара, могли его искать. Взяв трубку, Чэн Фэнтай нарочно улыбнулся Ланьхуа, чтобы успокоить ее. Не прошло и несколько лет, как ее купили на севере, а она по-прежнему оставалась неуклюжей деревенской глупышкой, и потому ей часто доставалось. Чэн Фэнтай обращался с ней особенно ласково. Завидев его улыбку, вторая госпожа тотчас помрачнела и с решительным видом села за рукоделие, чтобы не покидать комнаты. Дрожащая от страха Ланьхуа тихонько прокралась к выходу, не зная, что ждет ее дальше.

Шан Сижуй так и не дождался ответа, не в силах терпеть тишины, он принялся напевать себе под нос отрывок из оперы, чтобы развлечься, он напевал всякий раз, как у него появлялась свободная минутка. Едва Чэн Фэнтай взял трубку, как тут же услышал приглушенное пение с другой стороны – мягкое и проникновенное, словно губами певец прижимался к уху, щекоча их, это была куньцюй. Чэн Фэнтай рассмеялся, но, испугавшись, что его смех заметит вторая госпожа, повернулся спиной и нарочно принялся кричать на пекинском диалекте:

– Тянь-лаобань сегодня в недурном настроении, раз решили позвонить мне по телефону. Чем могу вам служить?

Шан Сижуй изумленно вскрикнул:

– Я не сказал еще ни слова, как ты понял, что это я?

Чэн Фэнтай ответил:

– Кто, кроме нашего Тянь-лаобаня, может петь так красиво?

Шан Сижуй тотчас же ликующе рассмеялся, он не в силах был сдержать воодушевления, и смех его полнился детским озорством:

– Есть кое-кто! Хотя и уступает немного Тянь-ла-обаню!

Чэн Фэнтай рассмеялся вслед за ним:

– И в самом деле появился товар, способный меня поразить?

– И впрямь появился.

– Тогда в котором часу встретимся?

– Сейчас.

– Сейчас? – Чэн Фэнтай взглянул на часы, была четверть первого, не рано и не поздно. Но по правилам традиционного китайского театра самые стоящие пьесы ставили вечером, а знаменитым артистам отдавали заключительные номера в представлениях:

– И какой стоящий товар может быть в это время?

У Шан Сижуя не осталось терпения говорить, он лишь добавил:

– Ты просто приходи! Приходи скорее! А если опоздаешь, я уйду один.

Чэн Фэнтай повесил трубку, впопыхах оделся и отправился на встречу, выражение лица у него было совсем иным, чем когда он шел обсуждать деловые вопросы. Вторая госпожа озадаченно глядела на него, подумывая позвать Лао Гэ, чтобы тот подготовил машину. Лао Гэ как раз обедал с женой, на столе стояло горячее, одет он был в старую домашнюю кофту с жирными пятнами, волосы и лицо у него тоже все засалились, и, пока он переоделся бы и собрался, прошло бы время. Но не такой у Шан Сижуя был нрав, чтобы ждать. Чэн Фэнтай не простоял у порога и минуты, прежде чем сам не выдержал, потуже затянул галстук и сел за руль. Так или иначе вторая госпожа что-то заподозрила: на деловые встречи он не отправлялся без водителя, самое важное для Чэн Фэнтая – пустить пыль в глаза.

Подъехав к дому Шан Сижуя, Чэн Фэнтай дважды посигналил, и Шан Сижуй тут же выпрыгнул из ворот и ворвался в машину:

– Едем! Труппа «Юньси»!

Чэн Фэнтай и не подумал тронуться с места, а хмуро улыбнулся:

– Давай-давай, садись рядом со мной. Бросил меня за руль, заставил вести машину, а сам уж и превратился в барина!

Вытянув шею, Шан Сижуй вгляделся в его лицо:

– О! Это второй господин! И в самом деле виноват, не заметил тебя. А где Лао Гэ?

Чэн Фэнтай в раздражении закатил глаза: ну что за человек! Все мысли только об опере, а его даже и не замечает. Не говоря ни слова, Чэн Фэнтай ухватил Шан Сижуя за воротник и силой усадил рядом с собой. Хорошо еще, что тело у Шан Сижуя гибкое и податливое, с громким криком он свалился на сиденье, а усевшись, собрался было уже ругаться. Чэн Фэнтай приказал:

– Не шуми! Сиди смирно!

Увидев, что Чэн Фэнтай и правда недоволен, Шан Сижуй тотчас же присмирел и уселся прямо, он хорошо понимал, когда стоило помолчать.

От хутуна Наньлогу [30] до труппы «Юньси» всего десять минут, однако Чэн Фэнтай давно не сидел за рулем, растерял все навыки да и дорогу уже подзабыл. По пути он объехал пару лишних улиц, и Шан Сижуй начал уже подозревать, что тот намеренно тянет время, чтобы позлить его. Шан Сижуй начал сердиться, то и дело он закатывал рукав и глядел на свои швейцарские часы, громко причитая и ахая. Чем сильнее он волновался, тем медленнее ехал Чэн Фэнтай, и под конец Шан Сижуй уже прямо-таки извивался на сиденье, словно ему приспичило помочиться. Когда они подъехали к воротам театра, машина не успела еще остановиться, как Шан Сижуй уже выскочил из салона и пропал, словно помчался в объятия возлюбленной. Чэн Фэнтай взглянул на опустевшую дорогу и невольно выругался:

– Твою мать…

Оставалось загадкой, что происходило между Шан Сижуем и Сяо Чжоуцзы после их первой встречи, но сейчас они необычайно сблизились. Пробравшись извилистыми путями за сцену, Чэн Фэнтай нашел Шан Сижуя в темной, захламленной комнатушке, тот своими руками наносил Сяо Чжоуцзы грим. На Сяо Чжоузцы было белое монашеское платье. С гримом его лицо выглядело особенно прекрасно: вытянутое, с алыми губами и блестящими глазами. Взгляд юноши выражал скорбь и беспокойство, казалось, стоит только подуть ветерку, и он тут же рассыплется. Пышущий энергией и воодушевлением Шан Сижуй лишь усиливал это ощущение.

Сидевший скованно Сяо Чжоуцзы жалобно взглянул на Шан Сижуя:

– Шан-лаобань, вы расскажите мне, как сыграть… Правда… Расскажите мне…

Шан Сижуй, взяв его за подбородок, сдержал дрожь во всем теле Сяо Чжоуцзы и принялся растушевывать румяна на его лице, отчего Сяо Чжоуцзы зарделся розовым, словно цветы персика:

– Твое дело – просто петь. Пой как ты привык. Ты ведь не стал еще звездой! Никто тебя и не знает, так что не бойся сыграть плохо. Дай мне посмотреть на твою игру.

Сяо Чжоуцзы ответил:

– У меня нет своей игры. Я все беру у наставника.

Рука Шан Сижуя замерла, и он сказал:

– У тебя есть свой стиль игры. Ты талантлив, я не могу ошибаться. Не смотри на своего наставника, его навыки игры уже не в моде, он не достоин тебя учить. Играй свободно! Помнишь, что ты говорил мне той ночью?

Хоть они и говорили тихо, людей за сценой было совсем немного, в полдень не многие ходят на спектакли. И все же Шан Сижую не следовало обсуждать недостатки других под их же крышей. Время от времени он безрассудно следовал своему сердцу, распоясавшись вконец: что думал, то и говорил, не обращая внимания на запутанные отношения в артистических кругах.

Сяо Чжоуцзы хотел было что-то сказать, глаза его наполнились слезами, но Шан Сижуй прервал его:

– Эй! Не разговоривай! Еще немного – и ты разревешься, а как идти на сцену с размазанным гримом?

Тут послышался скрипучий грубый рев:

– Сяо Чжоуцзы! Сяо Чжоуцзы! Ах ты мелкий сукин сын! Эй ты! Мигом катись на сцену!

От этого рева Сяо Чжоуцзы тут же пришел в смятение и крепко ухватил Шан Сижуя за руку, в ответ тот обхватил его за плечи и с силой встряхнул:

– Запомни: в зале одни пустоголовые! Даже не смотри на них. А захочешь посмотреть, взгляни на меня, я буду сидеть справа!

Снова послышались ругательства. Сяо Чжоуцзы закивал и сломя голову поспешил на сцену, а Шан Сижуй окликнул его:

– Метелка! [31] Метелку забыл! – Сяо Чжоуцзы в два шага ринулся назад и взял из рук Шан Сижуя метелку, но тот не сразу ее отпустил, а пристально глядел на мальчишку с легкой улыбкой. Какое-то время они смотрели друг на друга, обмениваясь чем-то сокровенным, словно Шан Сижуй передавал Сяо Чжоуцзы тайные знания, для других непостижимые. Под взглядом Шан Сижуя Сяо Чжоуцзы странным образом успокоился, руки его перестали дрожать, а глаза мало-помалу заблестели:

– Шан-лаобань, вы смотрите на меня.

Шан Сижуй выпустил из рук метелку и ответил с улыбкой:

– Ай, буду смотреть.

Сяо Чжоуцзы пошел на сцену, а Шан Сижуй обернулся, Чэн Фэнтай стоял в дверном проеме, скрестив руки на груди и гаденько ухмыляясь:

– Хм-хм… Шан-лаобань, а этот благородный юноша и в самом деле исключительной красоты!

Шан Сижуй ухватил его за руку и потащил за собой:

– Ну что ты опять говоришь! Идем скорее смотреть!

Благородный юноша Чжоу исполнял отрывок «Спуститься с гор» [32] из «Тоски по мирской суете» [33]. В этой сцене юная монахиня выпархивает из монастырской клетки и, спустившись с гор, врывается в совершенно новую жизнь. Она пересекает горы и переходит реки вброд, и от актера в этом отрывке требовалось и петь, и танцевать, а еще отточить жестикуляцию. Чэн Фэнтай раз пять видел, как Шан Сижуй играл этот отрывок, и по меньшей мере восемь слышал, как тот критикует других актеров в этой роли. Он не знал, то ли требования Шан Сижуя были столь высоки, что он придирался к каждому пустяку, или же опера куньцюй и в самом деле находилась в упадке, но, казалось, никто не мог удовлетворить вкусу Шан Сижуя, кроме него самого.

Зрители дневного представления состояли из полуслепых и полуглухих нищих стариков, нескольких пьяниц да носильщиков. Они кое-как рассыпались по всему залу, попивая чай да лузгая семечки, была заполнена лишь треть мест, каждый сидел развалившись, безразличный к тому, что происходит на сцене. Чэн Фэнтай и Шан Сижуй, блещущие красками и благородством, сидели в ложе второго яруса, мгновенно обращая на себя внимание, однако сидевшие внизу их не видели. Сяо Чжоуцзы легким шагом вышел на сцену, походкой он напоминал летящего дракона, его простое монашеское одеяние взметнулось, привнося в зал освежающий ветерок, и уныние зрителей тут же развеялось. Даже Чэн Фэнтай не удержался и сел прямо, серьезно глядя на него.

Чэн Фэнтай только начал разбираться в ариях китайской оперы, а о жестикуляции и искусстве игры он ничего и не знал. Однако, наблюдая за актером на сцене, он заметил, что у того гибкая талия, метелкой он махал так плавно, как облака плывут по небу или же течет вода, а в струящихся рукавах его платья таилось особое очарование – зрелище это и завораживало. Вдруг он услышал радостные возгласы Шан Сижуя:

– Ах! Как ловко он размахивает метелкой! Эти жесты он добавил сам!

– Эй! Он и в самом деле мастер лежащей рыбки [34]! Смотри, какая у него талия! Это все юность! Какая гибкость!

Чэн Фэнтай, глядя на Сяо Чжоуцзы, тоже им очаровался, но в то же время засомневался, какого же тот пола:

– И в самом деле не разглядеть, мальчик ли это.

К сожалению, несмотря на похвалы Шан Сижуя и Чэн Фэнтая, публика по-прежнему проводила свое время во хмелю, на сцену они и не смотрели. Лишь несколько стариков пытались что-то разглядеть помутившимися глазами, но, даже сощурившись, так ничего и не увидели. Чэн Фэнтай заметил, что Шан Сижуй сегодня ведет себя не как обычно. Он всегда восхищался лишь тремя актерами: Нин Цзюланом, Хоу Юйкуем и Юань Сяоди, у прочих же выискивал изъяны. Чэн Фэнтай не мог поверить, что Сяо Чжоуцзы, еще не закончивший обучаться мастерству мальчишка, сумел угодить придирчивому Шан Сижую. Вскоре Шан Сижуй мало-помалу умолк, он слегка нахмурился, а во взгляде его мелькнуло выражение досады, словно он хотел что-то сказать, да не решался. Чэн Фэнтай все ждал, когда тот начнет разносить представление, но так и не дождался от него критики. Наконец Шан Сижуй поджал губы и все же выдавил из себя:

– Жаль…

Жаль-то жаль, но о чем именно Шан Сижуй сожалел, он так и не высказался. Выступление Сяо Чжоуцзы с отрывком из «Спуститься с гор» в пустынном китайском театре было изумительным. Прекрасные цветы распускаются вдали от людских глаз. Кроме Шан Сижуя, серьезной публики там не было. Но там, где есть Шан Сижуй, к чему другие? Только Сяо Чжоуцзы сошел со сцены, как Шан Сижуй тотчас сорвался со своего места, бросил Чэн Фэнтая и без оглядки бросился за кулисы. Чэн Фэнтай, засунув руки в карманы брюк, с ленивым видом проследовал за ним, то и дело зевая. Дойдя до закулисья, он оперся о дверной косяк, закурил сигарету и принялся бросать на этих двоих актеров презрительные взгляды, как будто желая отгородиться от них. Шан Сижуй в подробностях разбирал два отрывка из представления, как вдруг Сяо Чжоуцзы в полном монашеском облачении зарыдал и рухнул перед ним на колени, прижав к себе метелку. Лбом он прижался к полу, точь-в-точь как монахи поклоняются богине Гуаньинь [35]. Шан Сижуй слегка изумился, но быстро овладел собой. А вот Чэн Фэнтай остолбенел, забыв даже про затяжку, и пепел с его сигареты уже начал осыпаться на пол.

Сяо Чжоуцзы без остановки бился лбом об пол, никто его не останавливал, и в непрерывных поклонах он едва не разбил себе лоб. Наконец он заговорил, всхлипывая:

– Шан-лаобань, помогите мне! Спасите меня! Шан-лаобань!

Чэн Фэнтай сразу же все понял. Этому ребенку некуда метнуться и неоткуда ждать помощи, и тут небеса послали ему Шан Сижуя. У того были слава и талант, хоть какое, но доброе сердце. Мальчик полнился решимостью ухватиться за него. Однако в артистических кругах существовало непреложное правило: всякий молодой актер, кто подпишет контракт с учителем, тут же лишался свободы, каждый ноготь, каждый волос на его голове принадлежал теперь наставнику, и перейти в другую труппу было невозможно. Пусть даже Шан Сижуй – истинный бог театра, он не мог нарушить это правило, к тому же, несмотря на все свои новаторские постановки, в некоторых вопросах он упорно держался за старое.

Шан Сижуй сказал:

– Вставай!

Сяо Чжоуцзы не шелохнулся. Шан Сижуй не знал, что и делать:

– Я не могу взять тебя к себе.

– Почему?

– Я не могу нарушать правила. Все должны соблюдать законы профессии.

– Выкупите меня! Я смогу зарабатывать для вас! Шан-лаобань! Только с вами я могу продолжать выступать!

В этот миг Шан Сижуй глядел на Сяо Чжоуцзы таким сочувствующим и любящим взглядом, словно обратился Буддой. Никто во всем мире не мог понять душу актеров лучше, чем он. Они мечтают быть на голову выше других, мечтают привлечь всеобщее внимание, мечтают голосом выплеснуть все обиды, что скопились у них на сердце за первую половину жизни, чтобы те обратились золой. Слава или смерть – третьего пути у них нет. Шан Сижуй, разумеется, прославился, в детстве его наставник Шан Цзюйчжэнь хоть и бил его, но любил больше родного сына, каждую трапезу кормил мясом [36]. Около десяти лет о нем заботилась Сяо Лай, согревая его своим вниманием. Он никогда не испытывал тех страданий, что пережил Сяо Чжоуцзы, вот почему тот еще отчаяннее стремился к успеху, стремился так жадно, что цена для него ничего не значила. Шан Сижуй всячески желал помочь ему, он проговорил со вздохом:

– Если ты можешь петь только со мной, то не сможешь петь никогда. Если ты не можешь опереться на себя, как же ты будешь играть на сцене, под таким давлением? Вставай.

Заливаясь плачем, Сяо Чжоуцзы поднялся. Шан Сижуй взял его за руку и сказал:

– Обычно если я не дома, то в театре «Цинфэн». Дорогу ты знаешь. Впредь если захочешь, найди возможность улизнуть и отыщи меня, я объясню тебе, как играть.

Тем самым он согласился принять его в ученики, пусть и не дал официального статуса. Сяо Чжоуцзы ликовал, от волнения он вновь собрался кланяться ему. Но Шан Сижуй заключил его в объятия, не позволяя упасть на колени. Близость между ними была такой трогательной, что от нее сводило зубы. Много-много лет спустя отношения между Шан-лаобанем и Чжоу-лаобанем так и оставались запутанными, полными тайн, и люди безостановочно спорили, были ли они учителем и учеником. Слухи и кривотолки ходили самые разные, темные и неоднозначные. Однако сами они молчали, публике прийти к определенному решению так и не удалось, и эта история стала одной из бесчисленных загадок в жизни Шан Сижуя.

Но в тот миг, за кулисами захудалого ветхого театра, Чэн Фэнтай имел счастье лицезреть зарождение дружбы двух величайших актеров китайского театра своего времени. Впрочем, отнесся он к этому с совершеннейшим безразличием. Когда Сяо Чжоуцзы закончил изливать душу Шан Сижую, Чэн Фэнтай кивнул ему, и Сяо Чжоуцзы, съежившись и всхлипывая, подошел. Чэн Фэнтай грубо схватил его за руку, задрал юбку и оттянул штаны. Бросив быстрый взгляд, он стремительно отпустил его и разочарованно протянул:

– И все-таки мальчик…

Впервые за всю свою жизнь в театре Сяо Чжоуцзы столкнулся с подобным хамством, он не знал, что и ответить. Отпрянув, он спрятался за Шан Сижуя. Губы его дрожали, лицо побледнело – выглядел он ужасно жалко, при одном взгляде на него сжималось сердце. Шан Сижуй так разозлился, что и не знал, как выругаться, вся прежняя трогательная атмосфера развеялась без остатка. Если бы кто-то попытался запечатлеть всю историю «грушевого театра», описание этого эпизода, несомненно, заставило бы его попотеть.

Глава 6

В те дни Чэн Фэнтай и Шан Сижуй частенько засиживались до полуночи в доме Шана, болтая о всяких пустяках в главном зале. Вдруг во дворе с приглушенным стуком что-то рухнуло на землю и послышался тихий болезненный вздох. Шан Сижуй тут же помчался во двор. Сяо Лай, услышав шум, тоже вышла посмотреть, что произошло. Сяо Чжоуцзы стоял, потирая колени и глупо хихикая:

– Шан-лаобань, хе-хе… У вас такие высокие стены, и правда высокие… – Он стоял на месте в растерянности, ничего больше не говоря.

Однако Сяо Лай, кажется, очень полюбился этот паренек. Она подошла к нему, оправила ему одежду и проговорила с улыбкой:

– Я же говорила тебе, не лазай по стенам, просто постучи в ворота. Труппа ваша далеко отсюда, чего бояться? – А затем засмеялась: – Погоди, мы тут оставили тебе кое-что вкусненькое!

Чэн Фэнтай никогда не удостаивался от Сяо Лай подобной доброжелательности и в этот миг даже немного приревновал.

Сяо Чжоуцзы хлопнул себя по лбу:

– Ой! Сестрица Сяо Лай! Я забыл снаружи кое-что! – с этими словами он отодвинул засов и выбежал со двора, а затем внес корзину фруктов, то ли крупных яблок, то ли слив, понять было сложно. Удивительно, как он, с его хрупким телосложением, смог протащить огромную корзину по улицам и переулкам, ему явно пришлось тяжело:

– Шан-лаобань, это вам. Сорвал их утром на горе, пока распевался, они свежие!

Чэн Фэнтай выбрал из корзины не самое зеленое яблоко и откусил, оно оказалось сочным и кислым, как раз пришлось бы по вкусу Шан Сижую, который уже полгода болел. И он тут же запихнул яблоко в рот молодому актеру. Шан Сижуй попробовал яблочного сока и сморщился от его кислоты, в конце концов не стерпев, он сплюнул, попав прямиком на европейский костюм Чэн Фэнтая. Чэн Фэнтай как ни в чем не бывало стряхнул с одежды слюну, подумав про себя, что, если бы этот мальчишка-актер с безобразным поведением противной обезьянки оказался бы у них дома, вторая госпожа каждый день наказывала бы его по-разному.

Увидев, что Шан Сижуй сплюнул с таким трудом собранные им фрукты, Сяо Чжоуцзы сделал столь жалкое лицо, словно он и хотел заплакать, да не мог. Однако Шан Сижуй никогда не замечал чужих переживаний, выхватив из рук Сяо Лай чашку, он прополоскал рот и указал подбородком на двор:

– Начинай.

Сяо Лай держала в руках чайный поднос, она хотела было предложить Сяо Чжоуцзы что-нибудь перекусить, но, раз Шан Сижуй уже приказал ему приступать, он, разумеется, не смел возразить и через силу кивнул испуганно. Однако Чэн Фэнтай вспомнил, что сам Шан Сижуй, прежде чем выйти на сцену, обычно съедал хотя бы кусочек мяса.

Под руководством Шан Сижуя Сяо Чжоуцзы, измотанный и разваливающийся на части, приступил к тренировке. Кулаки и ноги слепы, и потому Чэн Фэнтай отошел под крышу, опасаясь, как бы Сяо Чжоуцзы его не задел. Шан Сижуй, как и всегда, наставлял с неохотой, несмотря на то что этого ученика он позвал к себе сам. Скрестив руки на груди, он с ленивым видом привалился к плечу Чэн Фэнтая и наблюдал за происходящим из-под полуопущенных ресниц, изредка произнося:

– Сделай-ка еще разок летающую рыбку, когда прогибаешься назад, не мешкай! – Или: – Руки и ноги работают вместе. Помедлишь хоть немного, будет уже плохо смотреться.

Взгляд Шан Сижуя был самой строгой проверкой – ни одна мельчайшая неточность не ускользала от него. Сяо Чжоуцзы готов был к самым изнурительным тренировкам, вид у него был смиренный и послушный. Иногда он не понимал указаний Шан Сижуя, переспрашивал, и тот нетерпеливым тоном повторял все то же самое, не давая никаких дополнительных разъяснений. Если Сяо Чжоуцзы все равно не понимал, он лишь недоуменно кивал, не смея спросить еще раз. Когда же он повторял ту же ошибку, Шан Сижуй принимался его высмеивать:

– Сколько раз говорил тебе, что это делается не так! И правда дурной.

Он любил таланты, но, когда доходило до дела, энтузиазм его длился два-три дня, пока терпение не иссякало. Даже юных учеников из своей труппы он не очень-то охотно обучал, и можно сказать, что он уже весьма польстил Сяо Чжоуцзы, раз давал тому частные уроки.

Чэн Фэнтай с улыбкой наблюдал за обучением Сяо Чжоуцзы, потом обернулся к Шан Сижую и тихо проговорил:

– Шан-лаобань, я никогда еще не видел такого учителя, как ты. Разве так можно хоть чему-то выучиться? Ты лишь выискиваешь недостатки.

Шан Сижуй ответил:

– В Сяо Чжоуцзы уже есть дух оперы. У него есть все задатки! Когда талантливый ученик идет к наставнику, он учится только так. В свое время и я учился у Нин Цзюлана таким же образом.

Чэн Фэнтаю и в самом деле стало жаль Сяо Чжоуцзы:

– Разве кто-то может с тобой сравниться?! Ты же прирожденный актер, самоучка, опера у тебя в крови, газеты только об этом и кричат. А ты берешь и сравниваешь себя с этим мальчиком. Ты собираешься вообще его учить?

Сяо Чжоу давно уже выбился из сил под руководством Шан Сижуя. Он плохо питался, выполнял много черной работы и исхудал так, что остались одни только обтянутые кожей кости. Теперь же было уже за полночь, он старался изо всех сил, желая одним махом все освоить и снискать похвалу Шан Сижуя. От волнения он не находил себе места, а когда Шан Сижуй указывал ему на промахи, начинал беспокоиться еще сильнее. Вдруг ноги его подкосились, и он рухнул на землю. Сяо Лай бросилась его поднимать, но от смертельной усталости ноги мальчишки лишились силы, даже с помощью он не мог подняться и в отчаяньи прислонился к старому сливовому дереву.

Шан Сижуй взглянул на него с высоты своего роста и вздохнул:

– Иди съешь что-нибудь.

Сяо Чжоуцзы покачал головой и с тоскливым видом остался сидеть на месте, тяжело дыша.

Шан Сижуй был особенно придирчив к Сяо Чжоуцзы, потому как разглядел его нетерпеливый нрав, и сейчас принялся выговаривать ему с видом умудренного жизнью наставника:

– Ты куда так торопишься? Я с пяти лет упражнялся от зари до зари и лишь в тринадцать впервые вышел на сцену, представляешь, какая это была жизнь? Ты потратил прежде столько времени впустую, и куда это привело? Ты скажи, вот зачем ты торопишься?

Стоявшая в сторонке Сяо Лай, памятуя о трудном детстве Шан Сижуя, сочувственно закивала, пытаясь подбодрить Сяо Чжоуцзы. Тот взглянул на Шан Сижуя, затем на Сяо Лай, и, держась за старую сливу, медленно поднялся и отправился вместе с ними в комнаты поесть.

За этим поздним ужином Сяо Чжоуцзы сбросил груз с души, он поглощал еду так жадно, словно обратился тигром, у него и рук не хватало. Чэн Фэнтай, глядя на него и выдыхая дым, с улыбкой обратился к Шан Сижую:

– Уж не знаю, как он поет, но манеры за столом у него точно твои.

Сяо Чжоуцзы стало неловко, и он опустил палочки. Шан Сижуй ударил Чэн Фэнтая по руке и сказал Сяо Чжоуцзы:

– Ты ешь, его не слушай.

Набив полный рот еды, Сяо Чжоуцзы стал есть помедленнее, не зная, сколько ему придется голодать после этого ужина. Он с жадностью и упорством принимал и еду, и заботу Шан Сижуя, подобная милость трогала его до слез.

При свете лампы Шан Сижуй внимательно оглядел руки Сяо Чжоуцзы, его длинные и выразительные пальцы, на которых, впрочем, уже появились мозоли, они начали грубеть. В какой театральной труппе актеров сяодань не баловали, позволяя им жить изнеженной жизнью! Подобное отношение Сыси-эра казалось не просто недовольством, а желанием разрушить будущее Сяо Чжоуцзы. Однако Сыси-эр любил деньги больше жизни, какой ему прок с того, что он погубит столь многообещающий талант из своей труппы?

Шан Сижуй воспользовался удобным случаем и спросил Сяо Чжоуцзы:

– Почему твой учитель обращается с тобой так дурно? В чем ты перед ним провинился?

Над этим вопросом Сяо Чжоуцзы и сам сломал голову:

– Не знаю, я ничего такого не делал.

Тут вмешался Чэн Фэнтай:

– Сыси-эр, наставник благородного юноши Чжоу, это не тот ли старый актеришка, которому уже за пятьдесят, а он все пудрится, мажет волосы маслом османтуса, а манера говорить у него то ли старой сводницы, то ли евнуха?

Описание Чэн Фэнтая было сказано столь бойко и точно, что даже Сяо Лай не удержалась от смеха.

Шан Сижуй спросил с улыбкой:

– Второй господин его знает?

– Сперва я и не сообразил, но потом подумал и вспомнил, видел такого человека за игрой в мацзян. Сам уже испещрен морщинами с ног до головы, а все садится на колени к другим, твою же мать, у меня от него мурашки по коже.

Когда Чэн Фэнтай дошел до этого, на лице его возникло отвращение, не было нужды говорить, что и на его коленях посидел этот старый актеришка:

– Если это он, я знаю, в чем провинился благородный юноша Чжоу.

Все в комнате ждали, когда же он раскроет правду, и Чэн Фэнтай, выдержав паузу, медленно выговорил всего одно слово:

– Зависть.

Всех тут же поразила одна и та же мысль. В сочетании с нравом Сыси-эра эта причина казалась весьма убедительной. Хотя актеры, воспитанные в труппе «Юньси», и были хороши, в них не было ни капли индивидуальности. Одаренность Сяо Чжоуцзы же била ключом, если бы он прославился, то превзошел бы самого Сыси-эра в его лучшие годы. Подобный одаренный человек днями напролет маячил перед взором Сыси-эра, чем доводил его до исступления. Сыси-эр растратил большую часть жизни, так и не добившись славы на века. Теперь же он хотел уничтожить будущее Сяо Чжоуцзы, не желая отпускать того на волю.

Сяо Чжоуцзы наконец осознал всю серьезность своего положения, с трудом проглотив кусок, он умоляюще взглянул на Шан Сижуя, моля о помощи. Однако у того уже имелся вдохновляющий своей дерзостью ответ:

– Не бойся! Сыси-эр младше моего отца на восемь лет, ему уже пятьдесят семь, не так уж много ему осталось! Ты учись хорошенько, а когда твой учитель умрет, тут-то ты себя и покажешь!

При этих словах Чэн Фэнтай закашлялся дымом сигареты:

– Кхе-кхе, Шан-лаобань, не стоит так надеяться на чью-то смерть. А если Сыси-эр проживет до семидесяти, это ведь еще десять с лишним лет! И что делать все эти годы? Раз в месяц выступать с двумя отрывками в дневном представлении, так ничего и не добившись?

– Этого не будет, – самодовольно проговорил Шан Сижуй, – я попрошу Шицзю выступить от моего имени и договориться с труппой «Юньси», чтобы они одолжили мне Сяо Чжоуцзы для двух спектаклей. Кто знает, может, тут-то его и заметят? А если и нет, он хотя бы насытится выступлением на публике, тоже хорошо. – Шан Сижуй похлопал Сяо Чжоуцзы по плечу. – Но я обучу его так, что он непременно прославится!

Хотя Шан Сижуй и стоял твердо на том, что не станет брать Сяо Чжоуцзы в ученики, втайне он делал для него все, что полагается настоящему учителю. Сяо Чжоу был столь тронут, что собрался вновь пасть на колени и отбивать земные поклоны. Шан Сижуй остановил его и вдруг задал вопрос:

– Эй! Когда ты впредь будешь выходить на сцену, то под каким псевдонимом? Не можешь же ты зваться Сяо Чжоуцзы.

Сяо Чжоу поразмыслил и так и эдак:

– Я знаю только, что моя фамилия Чжоу.

Чэн Фэнтай решил подшутить:

– Пусть тогда Шан-лаобань подберет ему имя! С вашей процветающей ци оно непременно прославится.

Шан Сижуй и в самом деле призадумался. Сяо Чжоуцзы смотрел на него огромными, полными ожидания глазами, как будто получить имя – это что-то невероятное, словно имя это тут же его прославит. Чэн Фэнтай тоже с нетерпением ждал позора или Шан Сижуя, или Сяо Чжоуцзы, способ, каким Шан Сижуй дает имена, он прекрасно знал: какое там прославиться, разве только что в борделе.

Кто же знал, что на сей раз Шан Сижуй подойдет к делу со всей серьезностью и проявит истинный талант в выборе имени:

– У актера должно быть цветочное имя, в особенности у того, что выступает в амплуа сяодань. Пусть будет Чжоу Сянъюнь [37]!

Чэн Фэнтай тут же взял бумагу, написал два иероглифа имени и протянул Шан Сижую на проверку:

– Пишется вот так?

Шан Сижуй ответил:

– Верно! С чертами «злак» и «трава» [38], это оно. – А затем с довольным видом протянул бумажку Сяо Чжоуцзы: – Посмотри-ка! Это твое имя, а то вдруг потом и не признаешь его.

Сяо Чжоуцзы с любовью все смотрел и смотрел на три иероглифа, не в силах наглядеться, а затем свернул бумажку и спрятал за пазуху, со слезами на глазах поклонившись Шан Сижую и Чэн Фэнтаю:

– Шан-лаобань, однажды Сяо Чжоуцзы непременно отплатит вам за вашу милость!

Шан Сижуй глубоко задумался, и Чэн Фэнтаю показалось, что сейчас тот и в самом деле выдвинет какое-нибудь условие, он вовсе не ожидал от него следующих слов:

– Тогда не собирай больше для меня кислые фрукты, те острые утиные шеи, что ты принес в прошлый раз, были хороши, впредь их и приноси.

Сяо Чжоуцзы поспешно согласился. Чэн Фэнтай снова не смог удержаться от смеха. Когда Сяо Лай провожала Сяо Чжоуцзы к воротам, Чэн Фэнтай сказал:

– Ха! Шан-лаобань, он же мальчик на побегушках, где уж ему взять деньги, чтобы с почтением преподнести вам утиные шеи…

Едва он договорил, как увидел, что Сяо Лай сует Сяо Чжоуцзы несколько монет, тот сперва отказывался, но она настояла; рассыпаясь в благодарностях, он все же их принял, да еще как будто отер слезы украдкой.

Чэн Фэнтай и Шан Сижуй провожали мальчика взглядом. Чэн Фэнтай спросил:

– Шан-лаобань, он и в самом деле сможет стать актером?

Шан Сижуй покачал головой:

– Не знаю, – и, направившись в дом, вздохнул: – Недостаточно просто петь оперные арии, чтобы стать актером.

Глава 7

Этой осенью «грушевый сад» Бэйпина переживал настоящий расцвет. Цзэн Хунъюй, Сюэ Лянь, Ван Сяопин, Ли Тяньяо и прочие именитые актеры один за другим съезжались в Бэйпин, чтобы дать представления и повидать друзей. Как гуси, пролетая по небу, оставляют после себя крик, так и их визиты не остались незамеченными. В те дни на мосту Тяньцяо представления шли одно за другим, и жителей всего Бэйпина охватило крайнее возбуждение. Образованные люди в спешке писали рецензии и биографии, а влиятельные и знатные – приглашали звезд театра к себе на банкеты, да и простой народ поддерживал их что было мочи. По всему Бэйпину днями напролет били барабаны, а улицы города украсили яркие краски театрального грима. Даже давно отошедшие от дел Хоу Юйкуй и Юань Сяоди поддались всеобщей страсти и согласились исполнить несколько своих коронных номеров на радость заядлым театралам, у которых наступил настоящий праздник.

В ту пору Шан Сижуй оказался не только самым занятым человеком во всем Бэйпине, но и по популярности он был на голову выше других. Нрав он имел мягкий, нос не задирал, так что легко сошелся со многими знаменитыми актерами. В обществе «грушевого сада» непрерывной чередой следовали друг за другом банкеты, и все гости непременно указывали на Шан-лаобаня, настаивая на его присутствии. Хотя Шан Сижуй и находился уже на пределе, отказать он не мог. Друзья приехали издалека и всячески его зазывали, не прийти на встречу значило выказать неуважение. Но, стоило ему сесть за стол, как при виде лакомств он тут же забывал свое недовольство, только и знал, что есть, совершенно не заботясь о разговорах с людьми. Всякий друг, прибывший в Бэйпин, договаривался сыграть с ним вместе, а Шан Сижуй, человек невысокомерный, не отказывал, с радостью выступал на вторых ролях. Не покладая рук он наносил грим, заучивал либретто и совсем позабыл о своей труппе. Однако, когда выступить вместе его приглашал актер, которого он совершенно не уважал и чье имя казалось ему пустым звуком, он прибегал к самым нелепым отговоркам, чтобы отказать, чем ставил того человека в затруднительное положение; себя же он считал правым, и подобное поведение стало темой для бесчисленных пересудов. В те дни Шан Сижуй ходил с одного банкета на другой, завязывал новые знакомства, выступал с выдающимися артистами – в общем, занят был так, что, казалось, имя его проносилось по всему Бэйпину ветром и дождем.

Мало-помалу люди начали замечать нечто странное: несмотря на то что знаменитые актеры сменяли друг друга на сценах, заголовки местных газет всегда начинались с имени Шан Сижуя, да еще и подчеркивалось оно особо: в собрании каких благородных людей Шан-лаобань пел, с кем Шан-лаобань сошелся лучше всего, с кем Шан-лаобань исполнил шедевр на века. Те, кто не знал истинного положения вещей, могли подумать, что все эти звезды прибыли в Бэйпин издалека лишь для того, чтобы поддержать Шан Сижуя!

В те дни Чэн Фэнтай и Шан Сижуй виделись реже обычного. Ровно в половине одиннадцатого утра, – что, впрочем, уже сложно назвать утром, – из хутуна Наньлогу Чэн Фэнтай являлся в северный переулок Логусян, чтобы засвидетельствовать почтение, однако не успевал он вымолвить и слова, как Шан Сижуй в черной бархатной накидке уже стремительно шагал к воротам, с необычайно горделивым видом махая Чэн Фэнтаю рукой:

– Дорогой сановник, поднимайтесь скорее с колен! – и тут же собрался пройти мимо Чэн Фэнтая. В этот раз Чэн Фэнтай ухватил его за руку и преградил путь:

– Куда это ты собрался спозаранку?

– Сегодня Юй Цин приезжает в Бэйпин! В обществе «Грушевого сада» будет представление! Ай-яй, ну скорее же пропусти меня, не задерживай! У меня серьезное дело!

– Юй Цин? Та самая актриса, что отказалась выходить за вдовца-генерала Чжао?

– Да!

Чэн Фэнтай давно уже был наслышан о Юй Цин, ее спектаклей он не видел, но знал, что вышла она из литературной семьи, цветущие годы юности провела одна, поклявшись жизнью, что не станет второй женой самодовольного и величественного генерала Чжао, а за последние два года прославилась в Хэнани. Такие удивительные женщины всегда интересовали Чэн Фэнтая больше красавиц, сегодня самой судьбой ему представился случай встретиться, и, потянув Шан Сижуя за руку, он заговорил с волнением:

– Идем-идем, второй господин пойдет с тобой на встречу!

– А где машина второго господина?

– Если ждать Лао Гэ, не успеем. Поедем на рикше.

Среди собравшихся было немало знакомых лиц по игре в мацзян, даже второй господин Фань, шурин Чэн Фэнтая, изо всех сил созывал туда друзей и знакомых. Чэн Фэнтай впервые вошел в актерское гнездо, он постоянно оглядывался, подмечая новое. В доме стояла статуя божества покровителя театра, еще больше и изящнее той, что была за кулисами театра Шан Сижуя. Это был длиннобородый красавец-мужчина с лицом чистым, как нефрит, принадлежало оно Тан Мин-хуану [39]. Чэн Фэнтай, который возил товары, поклонялся Гуань-гуну [40]. Один был белолицым, другой – краснолицым, и оба удивительно похожи. Завидев Чэн Фэнтая, Фань Лянь вышел вперед, похлопал его по-братски по плечу, ткнул его кулаком в бок, а затем с громким смехом сказал:

– Зять! Есть приглашение или нет, а ты все равно приходишь! Еще немного, и места для тебя тут бы не нашлось!

Чэн Фэнтай указал куда-то в сторону:

– Точно, я просто сопровождаю Шан-лаобаня… – Но в той стороне Шан Сижуя уже не оказалось, он сбежал в толпу актеров болтать и обсуждать постановки. Фань Лянь громко расхохотался. Стоявший рядом почтенный актер, известный во всем театральном мире, побоявшись, что второй господин Чэн угодит в неловкое положение, поспешил разрядить обстановку:

– Ну что братец Лянь такое говорит, приход второго господина Чэна – честь для всех нас, как это для него может не найтись места? Если понадобится, я подниму свои старые кости, место для него будет!

После этого Чэн Фэнтай принялся любезничать с почтенными старцами, обмениваясь бессмысленными, ничего не значащими фразами. Немного погодя швейцар сообщил, что явился хозяин труппы «Юньси». Все присутствующие тотчас же изменилась в лицах – неудовольство их читалось без слов, настроение омрачилось. Шан Сижуй бросил взгляд на двери, но Сыси-эра там не было, вот он и отвернулся, продолжив как ни в чем не бывало болтать. Однако другие готовились к встрече с Сыси-эром, затихнув и обратив взоры к дверям, поэтому Шан Сижую пришлось говорить с самим собой, что, впрочем, нисколько не умалило его радости. Если какой-то человек был ему не по душе, он считал его пустым место.

Сыси-эр явился в светло-пурпурном парчовом наряде, который не соответствовал ни его возрасту, ни положению, воротник его держала запонка с драгоценным камнем и кисточкой, которую скорее встретишь на женском платье. Волосы его лоснились от масла. На одной руке он носил сразу три кольца. Казалось даже, что он и макияж нанес. Несмотря на свой возраст и какое-никакое положение в театральных кругах, он нарядился так, словно был мальчиком для удовольствий или певцом на похоронах, и при одном взгляде на него у гостей перехватывало дыхание. Сопровождал его не кто иной, как Сяо Чжоуцзы, раз сегодня он вышел к гостям, то сменил свою потрепанную одежду на чистый синий халат, лицо и руки отмыл от грязи и выглядел теперь прелестно и утонченно. Он робко следовал за учителем с поникшей головой, а проходя мимо Шан Сижуя, взглянул на него пару раз. Однако их отношения были подобны роману на стороне, и из-за никчемного нрава Сыси-эра Шан Сижуй решил притвориться, что не знает Сяо Чжоуцзы. Мальчик с побитым видом жалобно взглянул на Чэн Фэнтая, и тот улыбнулся ему в ответ.

Не успел Сыси-эр войти в комнату, как тут же принялся визгливо смеяться:

– Ах! Полная комната народу! Тс-тс-тс, все театральные верхушки уже собрались, а главный герой все еще не явился! Это нехорошо! Это против всех правил приличия!

Его пронзительный голос резанул по ушам, и не нашлось никого, кто бы ему ответил. Какое-то время все молчали, пока наконец один храбрец не подавил раздражение и не ответил со смехом:

– Поезд Юй-лаобань запоздал, да и одежда ее испачкалась, она заканчивает туалет в задних комнатах! Вы пока сядьте, выпейте чаю, скоро подадут еду.

Сыси-эр недовольно поджал губы, окинул взглядом собравшихся и тут увидел Шан Сижуя, глаза его мигом вспыхнули воинственным светом и ненавистью, хорошо знающие его люди тут же сообразили, что он собирается устроить сцену. Сыси-эр и в самом деле вышел вперед вихляющей походкой и с наглой усмешкой проговорил:

– Да разве это не наш прославленный Шан-лаобань! Хе-хе-хе, хе-хе! Затерялись тут в толпе красавчиков, я вас чуть было и не заметил, заслуживаю смерти, заслуживаю смерти!

Смысл его слов заключался в том, что среди очаровательных актеров Шан Сижуй нисколько не выделялся. Чэн Фэнтай выругался про себя:

– Чтоб мать твою…

Фань Лянь похлопал его по плечу, предупреждая, чтобы тот не вмешивался в перебранку между актерами. Все расслышали слова Сыси-эра, в один миг в зале воцарилась тишина, и гости замерли в ожидании ответа Шан Сижуя. Но Шан Сижуй или не понял намека, или сознательно сделал вид, что не расслышал. Он мельком взглянул на Сыси-эра – выражение его лица сделалось несколько отсутствующим, а затем решительно развернулся к другу и продолжил:

– Нет, эта мелодия не подходит, нельзя использовать «Песнь продавщицы цветов». Вот Ду Ци вернется из-за границы, мы с ним и обсудим, вы пока что не беспокойтесь.

Друг, стоявший рядом, без слов все понял и тут же поддержал его:

– Хорошо-хорошо, мы не беспокоимся, когда дело переходит в руки Шан-лаобаня и молодого господина Ду, нам вообще не о чем беспокоиться.

Все вокруг заулыбались, сдерживая смех, а Чэн Фэнтай, качая головой, рассмеялся от души. Хоть между ними и была душевная близость, он сам не мог понять, когда Шан Сижуй и в самом деле дурачок, а когда только притворяется. Иными словами, непостижимой глупости Шан Сижуя хватило на то, чтобы сконфузить Сыси-эра.

Сыси-эр переменился в лице, схватив Сяо Чжоуцзы за руку, он подтащил его к Шан Сижую. Сяо Чжоуцзы запнулся и едва не врезался лбом в грудь Шан Сижуя. Сыси-эр холодно усмехнулся:

– Шан-лаобань! Не стоит вам игнорировать меня! Я ведь поступил с вами по-дружески, труппа «Шуйюнь» полнится хорошими актерами, а вы пришли ко мне еще за одним! Я и возражать не стал, мигом согласился! Вы посмотрите! Я наставлял его столько лет, он и в моей труппе не выступил еще ни разу, а я уже дал его вам!

Шан Сижуй бросил взгляд на Сяо Чжоуцзы и холодно проговорил:

– А что это за ребенок? Я его не знаю. С чего бы вам мне что-то говорить.

Несколько старцев в комнате без устали раскаивались, втайне укоряя друг друга: никто не знал, чья это идея пригласить Сыси-эра. Если этот насмешливый разговор раззадорит Шан Сижуя с его упертостью и один нахал схлестнется с другим сумасшедшим, поднимется такой шум, что мало не покажется никому. Самые проницательные поспешили на задний двор просить о помощи, и в этот миг явилась Юй Цин в белом ципао с длинными рукавами, расшитом синими узорами, напоминавшем расцветкой старинную фарфоровую вазу цинхуа. Легкой походкой на высоких каблуках она вошла в зал. С модной тогда стрижкой короткий боб с аккуратным срезом, заложив за уши черные, как смоль, волосы, она выглядела совсем как хорошенькая студентка. Только Юй Цин вошла, как Чэн Фэнтай тут же почувствовал, что она отличается от прочих актрис особой серьезностью и сдержанностью, настоящая барышня из интеллигентной семьи.

Появление Юй Цин тут же сняло напряжение между Сыси-эром и Шан Сижуем. Она всем поклонилась, каждому сказала доброе слово, радушно приветствуя гостей, как и полагается хозяйке. С Шан Сижуем ее связывала долгая заочная дружба, каждый был наслышан о другом: так, Шан Сижуй получил от Юй Цин две ее пластинки, а она исполняла переработанные им пьесы. Гости начали занимать свои места, и изначально Шан Сижуй хотел сесть подле Чэн Фэнтая, но тут Юй Цин пододвинула к себе стул и сказала с улыбкой:

– Шан-лаобань, садитесь-ка здесь, поговорим с вами о новых пьесах.

Шан Сижуй мельком взглянул на Чэн Фэнтая и, радостный, быстро убежал.

После его ухода место рядом с Чэн Фэнтаем не пустовало долго: Сыси-эр бесцеремонно на него плюхнулся, бросил на Чэн Фэнтая лукавый взгляд, а руку положил ему на колено:

– Второй господин Чэн! Как давно мы с вами не виделись! В прошлую встречу за игрой вы как раз рассказывали что-то интересненькое о перевозке товаров за Великую стену, да так и не договорили, расскажите-ка мне еще раз.

Склонив голову, Шан Сижуй насмешливо покосился на Чэн Фэнтая, а Фань Лянь, сидевший с другой стороны, похлопал его по колену, на устах его играла злорадная ухмылка. Чэн Фэнтай вздохнул и подумал: «Что мне еще рассказывать, повстречав тебя, я уж пожалел, что вообще вернулся из-за стены».

Глава 8

На банкете в доме «Грушевого сада» Чэн Фэнтай выпил полчайника вина и съел половину тарелки скверных засоленных куриных пупков. Рука Сыси-эра так и лежала у него на колене. Будучи бывшим певцом, Сыси-эр выучился принимать гостей, подливать им вино и подавать кушанья, всегда оставаясь внимательным и обходительным. Однако от его радушного обращения Чэн Фэнтая лишь тошнило.

Чэн Фэнтай, замыслив недоброе, перевел разговор на Фань Ляня, проговорив со смехом:

– Второй господин Фань хорошо разбирается в вашем деле, да еще и поет! Не лучше бы вам обсудить пьесы с ним?

Фань Лянь поспешил отвести взгляд, притворившись, что не услышал слов Чэн Фэнтая, сам же под столом как следует зарядил ему. Сыси-эр, впрочем, никакого интереса к Фань Ляню не проявил; покосившись на Чэн Фэнтая, он сказал:

– Второй господин Чэн слишком уж скромен. Все, кто смог прийти сюда сегодня, достойны зваться страстными театралами столицы. Неужто вы совсем ничего не смыслите?

Чэн Фэнтай делано рассмеялся:

– Смыслю… но лишь когда играет кто-то достойный, – с этими словами он невольно оглянулся в поисках Шан Сижуя.

И увидел, как на глазах у всех Шан Сижуй и Юй Цин, совершенно не заботясь о том, как бы избежать подозрений в излишней близости, разговаривают и пересмеиваются, склонивши головы друг к другу, объятые сердечной дружбой.

Юй Цин сегодня была главной звездой вечера, старые друзья и новые знакомые один за другим подходили выразить ей свое почтение. Она выпила уже немало, и вино расцветило ее щеки румянцем. Она взглянула на дальний край стола взором, подернутым пьяной рябью, во взгляде этом таились и невозмутимость девицы из хорошей семьи, и изящное очарование актрисы. Когда взгляд ее упал на Чэн Фэнтая, того немедленно обдало вдохновением, и, отделенный от нее целым столом шумящих и галдящих людей, он поднял издалека рюмку в ее честь. Хотя Юй Цин, должно быть, и не знала Чэн Фэнтая в лицо и несколько изумилась, но тут же широко улыбнулась и показала ему дно своего бокала.

История Юй Цин была редкостью для артистических кругов. Большинство актеров – нищие дети, чьи семьи отдали их в труппы, будучи не в состоянии прокормить самостоятельно, или же красивые мальчики, которых увели обманом и продали. Юй Цин же происходила из семьи чиновников – дед ее служил при прежней династии Цин, и дома ее всячески баловали: стоило ей кликнуть служанок, как те тут же являлись. Она училась в хорошем университете, однако внезапно бросила его и ушла в театр, избрав для себя доживающую последние дни оперу куньцюй. Она не искала славы и не стремилась к выгоде, никто не знал, что ее влекло. Ее поступок не только изумил общественность, став темой для многочисленных пересудов, но и разъярил пожилого отца. Дело дошло до того, что он поместил в газетах объявление, что рвет с ней всяческие отношения, и запретил ей пользоваться фамилией, Юйцин – это ее имя без фамилии. Она была необычайно одарена от природы, благодаря чему, сменив род деятельности в середине жизненного пути, смогла прорваться на вершину театрального искусства. Имя восходящего светила Юй Цин гремело в артистических кругах. Затем она приглянулась генералу Чжао, и тот пожелал сделать ее своей второй женой, однако Юй Цин отчаянно этому сопротивлялась, подняв большой шум и поклявшись ни за что не выходить за него замуж. Молва докатилась и до центрального правительства, которое осудило генерала Чжао за «злоупотребление властью и попытку принудить к браку девушку из хорошей семьи», что дурно сказалось на его репутации. Хоть генерал Чжао пострадал от этой истории, имя Юй Цин зазвучало еще громче. Сперва Шан Сижуй внутренне не одобрял прославившихся путем сплетен и слухов актрис, посчитав, что настоящего таланта у них нет, одни лишь хитрости да уловки. Однако после сегодняшнего их разговора он понял, что Юй Цин не только хороша на сцене, но и мыслит весьма правильно. Так, оба сошлись на том, что в постановки требуется привнести что-то новое, они сдружились с первой же встречи. Тут же договорились поработать вместе, не жалея сил. Несколько молодых актеров, слушавших разговор, почувствовали, как в жилах их забурлила кровь, невзирая на опасность быть облитыми кипятком, они пожелали следовать за Шан Сижуем. Глядя на них, Шан Сижуй закивал:

– Хорошо, очень хорошо, когда пьеса будет написана, каждый получит роль.

В сравнении с молодым поколением, задумавшим новое, обладающим собственным взглядом на мир и пышущим энтузиазмом, Сыси-эр и другие разлагающиеся старики казались чем-то отжившим, заслуживающим смерти. Однако заслуживать смерти – не значит желать ее. Если за этим столом солнце только взошло, то за столом по соседству старики сидели мрачные как тучи, словно молодежь им претила. Шан Сижуй, человек простой и несообразительный, ничего и не почувствовал, продолжая оживленно беседовать о новых постановках. Он и прежде ни во что не ставил дряхлых стариков. Однако Юй Цин ощутила повисшее в воздухе напряжение, мало-помалу прекратила откликаться на разговор и глядела на Шан Сижуя с жалостливой улыбкой, думая про себя, раз уж она здесь не местная, ей следовало бы вести себя сдержаннее. Сыси-эр, впрочем, не собирался ее щадить, взяв бокал, он обольстительной походкой подошел к Юй Цин, чтобы выпить в ее честь, а на деле – показать ей свою власть. Юй Цин знала, что в прошлом это был известный актер, а также, что с этим грубияном лучше не связываться, и потому поспешно поднялась, чтобы выпить ответную чарку:

– Вы, почтенный старец, слишком уж любезны, это мне, девчонке, следовало подойти и почтить вас первым.

Больше всего Сыси-эр ненавидел, когда другие называли его старым, во взгляде его тут же промелькнул злобный огонек. Он сказал со смехом:

– Юй-лаобань чересчур скромничает. Как Юй-лаобань прибыла в Бэйпин, так наш императорский город озарился вашим сиянием. Вот вы скажите, Шан-лаобань, разве не так? Никого он не замечает, без устали говорит только с вами. Раз уж сам Шан-лаобань так высоко вас оценил, неудивительно, что генерал Чжао не хотел жениться ни на ком, кроме вас!

Эти слова Сыси-эра загнали Юй Цин в тупик, она замерла в оцепенении. Сыси-эр, которому доставляло удовольствие говорить гадости, решил поднажать еще:

– Да уж, только вы, девица из знатной семьи, можете сохранить стойкость и в бедности, соблюсти моральную чистоту, – он взглянул искоса на Шан Сижуя, собравшись одной стрелой уложить двух ястребов: – А вот будь на вашем месте другой актер, при виде главнокомандующего или же командующего – достаточно любого, облеченного властью, он не мешкая преподнес бы ему наложниц!

Даже Шан Сижуй, при всем своем простодушии, понял, о ком тот говорит. В гневе лицо его приняло капризное, словно у ребенка, выражение, и он даже поджал губы. Взяв пустой бокал, он принялся вертеть его в руках, и окружающие тут же начали подозревать, что еще немного – и Шан Сижуй метнет бокал прямиком в лоб Сыси-эра, разбив его вдребезги. В этот миг Чэн Фэнтай легонечко постучал пальцами по столу. Услышав этот звук, Шан Сижуй взглянул на него, взгляды их встретились, и Чэн Фэнтай спокойно улыбнулся. Шан Сижуй понял, что тот имел в виду, и улыбка разгладила его нахмуренные брови.

После минутного замешательства Юй Цин твердо решила вступиться за Шан Сижуя, не желая раздувать ссору из пустяка, и холодно проговорила со смехом:

– Вы просто не знаете, у меня дурной нрав, язык острый, обхожусь я с людьми жестоко. Последуй я за кем-то, облеченным властью, не прошло бы и пары лет, как меня изгнали бы из его дома, лучше уж сразу довольствоваться своей участью и сохранить хоть немного чести. Вы ведь это хотели сказать?

Всего парой изящных фраз она раскрыла подноготную Сыси-эра. Тот не нашелся с ответом, по лицу его пробежали тучи, и, выпив вина, он уселся на свое место, надутый от обиды. Чуть погодя он подозвал к себе Сяо Чжоуцзы и тайком со всей силы ущипнул его за руку. Когда Сыси-эр встречал молодых и способных актеров, в нем тут же пробуждалась беспричинная ненависть и злоба, люди не зря опасались, что он учинит скандал, однако сегодня самому Сыси-эру пришлось несладко. Юй Цин говорила как человек ученый, чем отличалась от других актеров, в спорах она никогда не прибегала к непристойностям.

Фань Лянь потянул Чэн Фэнтая за рукав и с тихим смешком проговорил:

– Ха, оказывается, среди актеров есть те, сладить с которыми еще труднее, чем с Шан-лаобанем.

Чэн Фэнтай рассмеялся:

– Шан-лаобань – человек наивный и очаровательный, но и я никогда его не задираю.

Обычно на подобных банкетах, стоило за столом оказаться актеру, после третьего бокала гости дружно призывали его спеть что-нибудь для удовольствия. На банкетах в артистических кругах, где требовалось поддерживать дружбу, еще сложнее уклониться от выступления, таково проклятие артистических пирушек. И вот, когда выпито уже было достаточно, гости принялись упрашивать популярных нынче звезд театра спеть что-нибудь. В подобной обстановке Шан Сижуй всегда первым принимал на себя удар, и гости, увидев, как хорошо они с Юй Цин разговорились, захотели услышать их совместное выступление. Но Шан Сижуй наелся и напился от души, настроения играть у него не было совершенно, да еще он боялся, что не в форме, ему не хотелось осрамиться перед Юй Цин. Забравшись на стол, он принялся кричать, что напился и петь не в силах, а если запоет, то не попадет в ноты. Несколько человек тут же принялись хлопотать вокруг него, сказали даже, что если он пьян, то и петь не надо, пусть скорее пойдет приляжет, чтобы протрезветь. Чэн Фэнтай и в самом деле решил, что тот пьян, помог дойти ему до плетеного стула и усадил отдохнуть.

После того как Шан Сижуй отступил, следовало найти достойную ему замену. Юй Цин, бесспорно, была главной героиней сегодняшнего вечера, и в поисках подходящего ей партнера следовало оглядеться по сторонам: Сыси-эр даже не обсуждался, Сяо Чжоуцзы еще не дебютировал, оставался один лишь Юань Сяоди. И он не устоял перед уговорами. Поднявшись со своего места, он учтиво поприветствовал Юй Цин сложенными руками, а та кивнула ему в ответ. Оба были людьми учеными и, стоя рядом, смотрелись очень гармонично. Посовещались, решили, что исполнят они классический отрывок «Тайная встреча» из «Пионовой беседки», в котором между Ду Линян и Лю Мэнмэем завязываются отношения. В доме «Грушевого сада» был небольшой дворик с беседкой и прудом, и во время выступлений сад этот становился своеобразной декорацией, никакого грима не требовалось, одна лишь флейта-ди [41]. Несколько актеров-любителей принялись оживленно обсуждать готовящееся представление.

Шан Сижуй и в самом деле несколько опьянел: щеки его стали горячими, голова кружилась, но, стоило ему услышать, что Юань Сяоди собирается выступить, как он сразу же предстал перед Чэн Фэнтаем эдаким зверьком с ушками навостро; вдруг он воскликнул:

– Второй господин, я хочу пойти посмотреть представление.

Чэн Фэнтай попробовал его остановить:

– Так не пойдет. Ты пьян. Ветер подует, непременно простудишься. Ты ведь не первый раз слышишь, как поет Юань-лаобань.

Шан Сижуй лишь ответил:

– Хочу посмотреть, хочу посмотреть, хочу! Непременно надо взглянуть! На сей раз он выступает в особенном месте!

Чэн Фэнтай уступил:

– Ладно. Тогда пойдем посмотрим! – Он снял с себя пиджак и набросил его поверх длинного халата Шан Сижуя, нарядив его весьма странным образом. Шан Сижуй, впрочем, не обратил на это никакого внимания, и они направились в сад.

В осеннем саду ярко-алые кленовые листья соседствовали с хризантемами разных цветов и вечнозелеными остролистами, сплетаясь в буйстве красок. Единственным голубым пятном среди них была Юй Цин, а белым – Юань Сяоди. Одетые по современной моде, они исполняли старинную пьесу, что, впрочем, не выглядело нелепо. Садовые постройки превратились в декорации, подчеркивая игру актеров и ход старинной истории; они сливались воедино, и уже трудно было отделить одно от другого, отчего зрителям начинало казаться, что та самая беседка из оперы сейчас у них перед глазами. Но только зазвучала флейта сяо [42] и запела Юй Цин, как Шан Сижуй рассмеялся, хорошо еще, что стояли они чуть поодаль, и никто не услышал его смеха.

Чэн Фэнтай уже знал, что он собрался придираться к игре, и толкнул его:

– Шан-лаобань, я запрещаю тебе вредничать! Это же твоя новая подруга, позволь барышне сохранить лицо, хорошо?

Шан Сижуй ответил:

– Я просто посмеялся, ничего про нее и не говорил, – однако после этих слов он снова принялся хихикать. Обычно на его лице висела легкая улыбка, но сегодня от выпивки он несколько забылся и начал посмеиваться в голос, не в силах остановиться. Чэн Фэнтай вздохнул:

– Ну ладно, раз уж вам так не терпится покритиковать, Шан-лаобань, не сдерживайтесь.

Шан Сижуй покачал головой, отказываясь говорить. Когда Юань Сяоди допел свою арию, снова пришел черед Юй Цин, и Шан Сижуй наконец проговорил:

– Слушать выступление Юй-лаобань все равно что читать книгу. В ее манере петь можно расслышать голоса всех старых мастеров, но только не ее собственный. Она просто-таки панорама всей оперы куньцюй!

Чэн Фэнтай не сдержался и разразился хохотом:

– Ну и язык же у тебя, такой ехидный! Как по мне, речь ее быстрая и частая, совсем как капельки дождя, а она еще умудряется исполнять напев «водяной мельницы» [43], сменить выговор совсем ведь непросто!

Шан Сижуй закивал без остановки:

– Верно, она говорит, как стучит по крышам мелкий дождик. Впредь будем звать ее Сяо Юйдянь-эр [44].

Чэн Фэнтай, посмеиваясь, потрепал его волосы:

– Только не называй ее так в лицо! Барышни очень чувствительны, еще разгневается и побьет тебя.

В саду стояли двое, во взоре Юй Цин плескалась вечная любовь, и, опутанная ею, она тянулась к своему Лю Мэнмэю. Взгляд Юань Сяоди, впрочем, был пустым, пел он кое-как, что совершенно не походило на его прежнюю манеру выступать. В какой-то момент Лю Мэнмэю полагалось приобнять Ду Линян за плечи, однако Юань Сяоди вдруг замешкался. То ли из-за этой его оплошности, то ли по какой-то другой причине, но манера Юй Цин говорить, словно мелкий дождик стучит по крышам, перешла в пение. Сбившись с ритма, она начала фальшивить. Собравшиеся здесь были людьми сведущими, а потому сразу это заметили. Юань Сяоди с его абсолютным слухом, едва заслышав фальшь, не стал допевать строчку, махнул рукой, останавливая представление, дабы не ставить Юй Цин в неловкое положение:

– Сегодня все перебрали, и правда перебрали, пока хватит. Назавтра Юй-лаобань выступает в театре Тяньбао [45], все присутствующие смогут прийти и поддержать ее.

Юй Цин все еще не вышла из сценического образа, покрасневшими глазами она оцепенело глядела в спину удаляющегося Юань Сяоди, во всем ее облике читалась затаенная обида. Юань Сяоди не стал задерживаться ни на минуту и быстро распрощался, словно огнем ему подпалило хвост. Когда он проходил по каменной дорожке мимо Чэн Фэнтая, тот увидел во взгляде его мучительную боль. Поразмыслив совсем недолго, Чэн Фэнтай почти сразу понял, в чем дело, и переглянулся с Фань Лянем. На лице Фань Ляня так же застыло сумрачное выражение. Сыси-эр бросил на Юй Цин презрительный взгляд и, скривив шею и покачивая бедрами, холодно усмехнулся, тихонько выругавшись:

– Хоть приплатит, а все равно никому не нужна!

Только Шан Сижуй, глупый настолько, что оставался за пределами этого мира, недовольно принялся бурчать себе под нос:

– И как Юань Сяоди мог допустить подобную ошибку! Непохоже на него, совсем непохоже! Ох! Я так разочаровался! Даже Юань Сяоди может ошибаться!

Чэн Фэнтай, которому было и смешно, и горько, похлопал его чуть ниже спины.

Глава 9

На пятый или шестой день пребывания Юй Цин в Бэйпине из Франции в большой спешке возвратился Ду Ци. Только сойдя с поезда, не повидав еще семью, он прямиком направился в дом Шана, а войдя во двор, первым делом потрепал Сяо Лай по щеке:

– Девчушка! Как давно мы не виделись! Ты так выросла!

Сяо Лай, обычно глядевшая хмуро, вдруг изменила своему суровому виду и, запрокинув голову, заулыбалась ему:

– Седьмой молодой господин вернулся! Шан-лаобань весь истомился, пока ждал вас!

Ду Ци закивал:

– Я знаю-знаю, получил во Франции его письмо. Писать он стал еще хуже, чем когда я уезжал.

Сяо Лай проговорила со смехом:

– А как иначе? Каждый день у него одно представление за другим! Где уж тут взять время на каллиграфию, – о том, что в свободное от выступлений время Шан Сижуй обычно перебрасывается шуточками с Чэн Фэнтаем, она говорить не стала.

Ей всегда была ненавистна «золотая молодежь», кружащаяся подле Шан Сижуя, погрязшая в распутстве и азартных играх, актеров они считали забавными игрушками. При встрече превозносили до небес, а за спиной втаптывали в грязь, все сплошь лицемеры. Однако к Ду Ци она относилась по-особенному, поскольку знала, что они с Шан Сижуем – знатоки китайской оперы, задушевные друзья, повязанные искусством. Хоть Ду Ци и вел себя легкомысленно и даже распущенно, он и в самом деле любил театр. Как и Шан Сижуй, он был одержим духом оперы. Отбросив манеры ученого человека и замашки барчука, он считал себя спутником Шан Сижуя, разделяя с ним и славу, и позор. С Чэн Фэнтаем все обстояло иначе. Сяо Лай ясно понимала, что Чэн Фэнтай вовсе не любил оперу, и за исключением тех случаев, когда выступал Шан Сижуй, на представления он смотрел как на потеху.

Ду Ци, на ходу ослабляя галстук и расстегивая пуговицы на пиджаке западного кроя, громко закричал:

– Братец Жуй! Выходи скорее! Я до смерти по тебе соскучился!

На дворе стоял полдень, и Шан Сижуй по своему обыкновению собирался вздремнуть. Сяо Чжоуцзы уже не таясь готовили к выступлению, сейчас он усердно занимался, чтобы показаться во всей красе, играть он собирался в «Чжаоцзюнь покидает пределы родины» [46]. Сейчас Сяо Чжоуцзы как раз отрабатывал взмахи железной плетью [47]. При виде Ду Ци он робко опустил плеть. Он знал, что гости Шан Сижуя сплошь люди влиятельные и благородные, совсем не простые, и потому заволновался. Увидев его, Ду Ци перестал звать Шан Сижуя, неспешно и аккуратно он развязал галстук и, с любопытством глядя на Сяо Чжоуцзы, проговорил:

– Ты ребенок из труппы «Шуйюнь»? Исполняешь дань? Такой изящный! Сколько уже учишься? Что за пьесу репетируешь?

Сяо Чжоуцзы так запинался, что не смог ничего толком ответить, щеки его залило румянцем. Ду Ци тотчас потерял к нему всякий интерес. По виду Сяо Чжоуцзы было лет тринадцать-четырнадцать. В свои тринадцать лет Шан Сижуй уже закончил обучаться мастерству и сыграл первый спектакль, а зрителями его были главнокомандующий Чжан со всей своей армией. Стоило неверно взять хоть одну ноту в присутствии этих кровожадных солдафонов, как они тут же повытаскивали бы пистолеты и расстреляли бы виновника; даже хозяин труппы Шан Цзюйчжэнь, увидев их, несколько растерялся. Однако Шан Сижуй спокойно вышел на сцену, как назло, исполнив «Целомудрие Даин» [48] и тронув тем самым весь город Пинъян. Если застенчивый актер выйдет на сцену, то при виде разношерстной толпы зрителей голос его непременно начнет дрожать. Тотчас же отнеся Сяо Чжоуцзы к людям заурядным и не стоящим внимания, Ду Ци оставил его и быстрым шагом вошел в главный зал. Сяо Лай подлила холодного чаю в чашку и подала ее Ду Ци.

Шан Сижуй, застегивая пуговицы на длинном халате, вышел ему навстречу. Ду Ци радостно обнял его и звонко расцеловал в обе щеки:

– Дорогой! Я вернулся! Ты скучал по мне?

Шан Сижуй дотронулся до щеки, куда его поцеловали, и принялся трясти руку Ду Ци:

– Седьмой барич, ты вернулся! Я скучал по тебе! Юй Цин и остальные уже здесь! Лишь тебя не хватало!

Ду Ци обхватил его за талию и закружил по всей комнате:

– Поезд мой не успел еще доехать до Бэйпина, а я уже все слышал. Братец Жуй! Ты снова покорил всех своим мастерством, цветущая ветвь затмила собой другие! Да и я во Франции не бездельничал! Собрал для тебя два прекрасных сценария, эти старые хрычи и придраться ни к чему не смогут!

Отношения их были очень крепкими, Ду Ци, можно сказать, наблюдал за восходом Шан Сижуя, они считались столь преданными друзьями, словно были братьями по крови. Его захватило столь сильное волнение, что он не смог сдержаться и оставил поцелуи на щеках Шан Сижуя, отчего тот прикрыл лицо руками и разразился смехом.

Так они и не могли отлипнуть друг от друга, когда из комнаты вышел Чэн Фэнтай. Завидев Ду Ци, он кашлянул. Шан Сижуй поспешил представить их друг другу, и Чэн Фэнтай весьма дружелюбно кивнул Ду Ци. Он прошел мимо него и налил себе стакан холодной воды. Ду Ци вдруг замер, уставившись на Чэн Фэнтая и нахмурив брови, затем заскрежетал зубами, оттолкнул Шан Сижуя в сторону и гаркнул Чэн Фэнтаю:

– Сянь Юнь!

Чэн Фэнтай на мгновение замер, прежде чем осознал, что Ду Ци кричал именно ему. Повернув голову, он недоуменно спросил:

– Что?

Ду Ци запылал от ярости и, засучив рукава, бросился к Чэн Фэнтаю, явно собравшись с ним подраться:

– Да иди ты! Ты еще и Сянь Юнь забыл! Сперва завлек ее, а потом просто-напросто забыл!

Однако Ду Ци был слишком худым и, как избалованный барчук, по-видимому, нечасто дрался. Прежде чем его кулак достиг лица Чэн Фэнтая, тот успел перехватить его за запястье и изумленно воскликнул:

– Молодой господин Ду! Давайте поговорим! Что все это значит?

Шан Сижуй сзади обхватил Ду Ци за талию, проговорив в смятении:

– Седьмой барич! Седьмой барич, ты что делаешь, седьмой барич! Не бей его!

Заслышав шум, прибежали Сяо Лай с Сяо Чжоуцзы, готовясь разнимать драку. Сяо Чжоуцзы был худ и слаб, и потому не в силах был остановить разбушевавшегося Ду Ци. Сяо Лай, хоть и девушка, все же оказалась сильнее и самоотверженно протиснулась между драчунами, намереваясь их разнять. Ду Ци оттолкнул Чэн Фэнтая, опрокинув на него чайную чашку, отчего рукав у Чэн Фэнтая промок насквозь. Выругавшись, он затряс рукой, и несколько капель попало на лицо Ду Ци. Оскорбленный Ду Ци, которому словно дали оплеуху, вытер лицо и, поднявшись, в гневе указал на Чэн Фэнтая:

– Ты не помнишь Сянь Юнь из «Байхуалоу»! Ты и меня забыл? Значит, недостаточно тогда я тебя поколотил!

Стоило тому упомянуть терем «Байхуалоу», как Чэн Фэнтай, глядя на разгневанное лицо Ду Ци, начал что-то припоминать, и романтические дела прошлого всплыли в его памяти. Это произошло где-то года два назад, он как раз обсуждал с одним из партнеров сделку по морскому жемчугу. А где жемчуг, там в разговоре неминуемо появляется и женщина. Так что неудивительно, что под конец банкета владелец лавки сказал со смехом:

– Второй господи Чэн все время вращается в обществе западных танцовщиц да певиц, откуда ему знать, что жемчуг сверкает ярче всего на наших девушках!

Так его и затащили в Восемь больших хутунов [49], чтобы показать, как сияет жемчуг на телах обнаженных красавиц. Когда они вошли в терем «Байхуалоу», Чэн Фэнтай выбрал именно Сянь Юнь, она преподнесла ему вино, однако не успели они приступить к делу, как какое-то отродье выбило дверь – это и был Ду Ци. Сянь Юнь смертельно боялась разгневать своего возлюбленного и немедля приняла вид, будто Чэн Фэнтай ее домогался. Ворвавшийся нахал не стал разбираться, где правда, а где неправда, тут же засучил рукава и ринулся в драку. На счастье Чэн Фэнтая гостей в то время было немало, их мигом разняли, и Чэн Фэнтай особо не пострадал. К тому же он тогда напился и подумал, что кто-то из гостей устроил пьяный дебош, а содержательница публичного дома цветистыми фразами заболтала его, и Чэн Фэнтай не стал допытываться, кто такой нападавший. Теперь же все прояснилось.

Чэн Фэнтай гневно усмехнулся и принялся разглядывать Ду Ци. Близкий друг Шан Сижуя оказался таким же безумцем, как и он сам:

– Седьмой господин должен быть мастером в цветочных делах, отчего же ты принял все так близко к сердцу? Сянь Юнь продает свое тело, а если ты ее не выкупил, то с чего бы тебе заботиться, с кем она ведет дела? До сих пор питаешь злобу на меня, разве это не смешно?

Ду Ци, услышав слова Чэн Фэнтая, понял, что если продолжит скандалить, то это навредит его репутации почитателя цветов. Он взял себя в руки, одним движением поправил волосы, уложенные французским муссом, вытащил сигарету, закурил, а на лице его воцарилось безразличное выражение:

– На самом деле Сянь Юнь, эта девчонка, всегда была двуличной, я знал обо всем, разве могла она обмануть меня? Просто вот взглянул на тебя, и такой ты мерзкий, что руки так и зачесались тебя поколотить.

Чэн Фэнтай вскинул брови и улыбнулся ему, слова Ду Ци ничуть его не разгневали.

Затянувшись еще пару раз, Ду Ци понял, что сказать ему больше нечего. Он затушил сигарету, крепко обхватил Шан Сижуя, притянул его к себе и зашептал прямо на ухо:

– Я еще раз просмотрю сценарий, а завтра пришлю его тебе. Ты всерьез возьмись за новую пьесу и поменьше общайся со всякими подонками. Я пошел!

Договорив, он не стал ждать, когда Шан Сижуй его проводит, а надел шляпу и не спеша удалился. В его фигуре сквозили непринужденность и безудержность. Даже его уход был элегантным и небрежным одновременно. Это и был тот самый молодой господин Ду Ци, имя которого не покидало уст Шан Сижуя, родной племянник почтенного учителя Ду Минвэна, что передал ему все свои знания, мастер в написании пьес. Чэн Фэнтай кивнул, подумав, что этот красавчик с замашками жиголо похож на Шан Сижуя.

Глава 10

Намерение Шан Сижуя поставить новую пьесу было равнозначно поиску проблем на свою же голову. Его уже обливали кипятком на сцене, поносили в газетах, строили против него тайные заговоры и игнорировали – он вкусил достаточно горестей, но ничто не могло его отпугнуть. Страсть Шан Сижуя к постановке новых пьес была проявлением молодости, и потому никакие угрозы не могли его остановить.

Чэн Фэнтай прекрасно осознавал, что актеры – безумцы, а их поклонники – душевнобольные. Новая постановка, в особенности такая выдающаяся и величественная, в случае провала могла не только повлечь за собой ряд критики (что, впрочем, было мелочью), но и свести с ума страстных театралов – вдруг кто-то из них совершит глупость, которая будет стоить жизни. Не слишком ли это высокая цена? Ход мыслей Чэн Фэнтая, человека несведущего, был именно таков, однако на деле поклонников театра сводили с ума лишь переписанные старые пьесы, успех или провал новых постановок не так волновал их сердца.

Чэн Фэнтай похлопал Шан Сижуя пониже спины, поразмыслил немного и медленно проговорил:

– Когда ты станешь играть новую пьесу, я попрошу мужа старшей сестры, чтобы он одолжил нам солдат, мы выставим их вокруг театра, пусть охраняют тебя. Если кто-то посмеет баламутить публику, мы его отметелим на месте – и прямиком в полицейский участок. Проделать подобное пару раз, и все тут же станут как шелковые.

Шан Сижуй вскинул голову и взглянул на него с некоторым изумлением:

– Как это можно допустить? Привести солдат на сцену! Никогда в театре не бывать таким правилам!

– А правилу обливать кипятком бывать? Если бы они только бранились, мне и вовсе неохота было бы вмешиваться в ваши актерские дела. Ну а что, если заявится какой-нибудь негодяй, которому жизнь не мила, и плеснет в тебя не кипятком, а азотной кислотой? – Чэн Фэнтай ущипнул Шан Сижуя за щеку: – Тогда он уничтожит это прекрасное личико.

Шан Сижуй хлопнул его по руке, но решил оставить этот спор.

В последующие дни Шан Сижуй не только был занят постановкой новой пьесы, но и продолжал выступать в труппе «Шуйюнь», вдобавок обучая Сяо Чжоуцзы исполнять «Чжаоцзюнь покидает пределы родины». Он хотел, чтобы Сяо Чжоуцзы официально дебютировал в интерлюдии его новой пьесы, и это требовало тщательной подготовки, дабы имя юного актера тут же взвилось к небесам. Шан Сижуй никогда не верил в медленный путь к успеху, он считал, что так слава приходит через знакомства и связи. Если же человек и в самом деле одарен, стоит ему только выйти на сцену, как он тут же очарует всех в зале.

С приближением премьеры силы покидали Шан Сижуя, он почти не выходил из дома, а ворота в его двор были широко распахнуты, зазывая актеров репетировать прямо тут – спеть, зачитать свою роль или отработать жестикуляцию. Во дворе Шан Сижуя не было ничего лишнего, в отличие от других домов, – ни навесов, ни рыбных чаш или прочей чепухи, только простор да сливовое дерево, так что оставалось достаточно места для репетиций. К тому же здесь не мешались никакие домочадцы, была лишь одна служанка, которая прекрасно заботилась об актерах: заваривала для них чай с архатом и семенами стеркулии [50], готовила еду без соли и не подавала холодных закусок из опасений, как бы они не застудили горло. Более подходящего места для сборов, чем дом Шана, не существовало. Актеры репетировали, в то время как соседские детишки взбирались на стены и тайком за ними подглядывали. На тех сценах, которые особо удавались, они забывались и, вытягивая шеи, принимались восторженно голосить.

При поддержке Юань Лань и прочих актеров из труппы «Шуйюнь» Сяо Чжоуцзы ушел от Сыси-эра и на время остановился в доме Шан Сижуя, где обучался театральному искусству. День премьеры новой пьесы приближался. Всех актеров, задействованных в постановке, охватило смятение, у них темнело в глазах. Шан Сижуй был хоть и уникальным воином, но вовсе не талантливым полководцем. Дайте ему роль, и он мог исполнить ее столь проникновенно, что достигал небывалых высот. Но вот если велеть ему спланировать какое-то дело от начала до конца, здесь его ждало поражение – это становилось ясно при первом же взгляде на труппу «Шуйюнь». Если бы не участие Юй Цин и Ду Ци, неизвестно, удалось ли бы вообще поставить эту пьесу. Шан Сижуй только и мог, что размахивать руками, придираясь к мелочам, и навязывать обычным людям недостижимые идеалы; отказов при этом он не терпел, говоря:

– Вы ни во что меня не ставите! Да еще спрашиваете моего мнения, а сами не слушаете. Я ведь все говорю верно…

Тут Юй Цин уж не знала, смеяться ей или же плакать, ей так и хотелось воззвать к его предкам, и она бросала на Чэн Фэнтая жалобные взгляды. Чэн Фэнтай усмехался и приобнимал Шан Сижуя за плечи со словами:

– Шан-лаобань, ну что за самодовольный нрав! Я знаю, ты голоден. Пойдем-ка перекусим на ночь. Отведаем в ресторане «Люго» [51] миндальный тофу по иностранному рецепту!

Так и сяк уговаривая Шан Сижуя, он наконец уводил его прочь, и труппа получала возможность в спокойных условиях прорепетировать хотя бы один отрывок. Чуть позже они втайне заключили соглашение: Юй Цин и Ду Ци будут отвечать за постановку пьесы, а Чэн Фэнтай возьмется утихомиривать Шан Сижуя, поскольку тот в одиночку мог устроить такой беспорядок, какой сравнится со всеми хлопотами, вызванными спектаклем. Достойный владелец труппы «Шуйюнь»!

За три дня до премьеры Чэн Фэнтай и в самом деле отправился к командующему Цао, чтобы одолжить у того солдат. Обычно его товары сопровождали лучшие отряды командующего – все равно что он обратился бы в специальную компанию по перевозке грузов, к тому же оружие у тех солдат было даже лучше, чем у наемников, да в придачу имелся боевой опыт.

В этом году третий день двенадцатого лунного месяца считался особенно удачным и счастливым как для свадеб, так и для жертвоприношений и начала нового дела. Труппа «Шуйюнь», как основной костяк этой постановки, выбрала благоприятный час на рассвете, и Шан Сижуй вместе с Сяо Чжоуцзы и другими питомцами «грушевого сада» торжественно воскурил благовония и попросил благословения у основателя профессии. Церемония проходила во дворе Шан Сижуя, где установили простенький столик и расположили на нем фрукты и приношения. Впрочем, все присутствующие отнеслись к ритуалу с большой набожностью. Даже молодой господин Ду Ци, окутанный клубящимся дымом, проникся торжественной обстановкой и, встав в ряд, с изящным и горделивым видом отвесил основателю профессии целых два поклона.

Юй Цин невольно повернула голову и взглянула на Ду Ци, во взгляде ее изумление смешалось с восхищением. Она и сама вышла из чиновничьей семьи. Ду Ци, этот избалованный отпрыск богатой семьи, частенько проводил время среди цветов, ночевал в ивах и якшался с актерами, в лучшем случае он слонялся без дела, что тоже бывало нередко. Однако этот поклон был равнозначен чуть ли не вступлению в актерскую профессию, и телом, и душой он поддерживал своих друзей. Юй Цин лучше всех знала, какое резкое осуждение это может вызвать, если долетит до ушей старейшин рода Ду. Она тайком кивнула. Затем взглянула на Шан Сижуя, на нем был темный длинный халат, лицо бледное, что белая яшма. Худощавый, он выпрямился в струну и был столь полон очарования, что от одного взгляда на него сердце радовалось. На сей раз не требовалось упрашивать его воскурить благовония, настроение у него было бесстрастное и вместе с тем строгое и почтительное – воплощенный дух одной из трупп «грушевого сада».

Впрочем, когда церемония была окончена, Шан Сижуй отряхнул полы халата, повернулся к актерам и с покрасневшим от стыда лицом улыбнулся им, закивав:

– Увидимся в театре, господа!

Актеры стояли в некотором замешательстве, они-то думали, что перед премьерой полагается еще раз пройтись по самым важным моментам или дать наставления каждому, однако Шан Сижуй, казалось, завершил уже все свои дела и позволил им разойтись. Требовалось понимать, что из-за грандиозности постановки каждый актер ощущал огромное давление и косые взгляды, все они рисковали обрушить на себя всеобщее неодобрение. Речь даже не о провале: если они не смогут продать достаточно билетов, путь для новых постановок окажется закрыт.

Завидев замешательство собравшихся, Юй Цин улыбнулась:

– Почему вам не отправиться со мной в дом собраний «Грушевого сада», там мы еще раз прогоним некоторые отрывки, прорепетируем на сцене? Да это и ближе к театру.

Все, разумеется, с радостью согласились. Ду Ци также последовал за ними. Он совершенно не беспокоился насчет пьесы, поставленной Шан Сижуем, ему не требовалось пристально за всем наблюдать, и потому он просто сказал Шан Сижую:

– Не спи слишком долго после обеда, а то лицо опухнет, вечером не снимай грим второпях.

Ду Ци прекрасно знал все мелочи актерской жизни. Шан Сижуй кивнул в ответ.

Когда всех гостей проводили, маленький дворик в один миг опустел. Шан Сижуй зашел в дом, отыскал пластинку с записью Хоу Юйкуя и включил граммофон погромче, затем передвинул стул во двор и уселся греться на солнышке, слушая оперу и наблюдая, как Сяо Лай убирает подношения и благовония со столика для обряда.

Сяо Чжоуцзы с самого начала просто стоял на месте, не зная, что ему делать. Сегодня должен состояться его первый серьезный выход на сцену – Шан Сижуй выделил ему интерлюдию перед их новой пьесой. Говорят, что зал должен быть забит, а Сяо Чжоуцзы к такому не был привычен, и это для него стало огромным событием. Прошлые его выступления казались ему теперь репетициями или даже детскими забавами. Шан Сижуй не раз говорил ему, что актер, исполняющий амплуа дань, или поразит всех, впервые запев, или же он гроша ломаного не стоит; никогда не бывает такого, чтобы успех пришел к нему позже. Ему казалось, что, если он не справится с этой сценой, Шан Сижуй наверняка отвергнет его. При одной мысли об этом Сяо Чжоуцзы охватывал страх, сердце его колотилось в груди как бешеное, руки и ноги холодели. Шан Сижуй ниспослан ему самой судьбой, он его единственная соломинка. Ему казалось, что после встречи с Шан Сижуем жизнь его обрела ясность и цель, в ней забрезжил свет надежды. Без Шан Сижуя, учитывая его положение, кто знает, в каком году и каком месяце горести его в труппе Сыси-эра подошли бы к концу.

Закончив уборку, Сяо Лай заварила обжигающего зеленого чая билочунь и, прихватив чайник полотенцем, понесла его Шан Сижую. Повернув голову, она заметила, что Сяо Чжоуцзы в растерянности застыл на месте. Он жил в доме Шана с полмесяца, и, хотя тренировался так усердно, что пот с него катился ручьем, обилие еды явно пошло ему на пользу, он вытянулся и теперь болтался в дверях эдаким верзилой, не зная, куда девать руки и ноги.

Сяо Лай с легким смешком подтолкнула его:

– Вечером уже спектакль, ты чего тут замер?

Сяо Чжоуцзы поспешно ответил:

– Ой, пойду поупражняю голос.

Не успел он пройти и пары шагов, как Шан Сижуй остановил его:

– Разве утром ты уже не разогрел голос? К чему снова упражняться?

– Представление скоро начнется, я хотел поупражняться еще.

Шан Сижуй махнул рукой, пригубил чай и, совсем как почтенный старец, кичащийся прожитыми летами, неторопливо проговорил:

– Тебе петь где-то через полдня, ты совсем не бережешь голос? Если сейчас примешься упражняться через силу, к вечеру дыхания у тебя совсем не останется. – Он призадумался. – Лучше разомни руки и ноги, разогрей мышцы. Лежащая рыбка в этой пьесе требует сил!

Сяо Чжоуцзы закивал и тут же отправился разминаться, в сторонке на пустыре сгибать и разгибать руки, сосредоточившись на тренировке. Шан Сижуй время от времени поглядывал на него, изредка поправляя парой фраз, а затем вдруг спросил:

– Как тебе этот отрывок в исполнении Хоу Юйкуя?

Сяо Чжоуцзы как раз уселся на шпагат, притянув руки к стопам и прижавшись грудью к бедру, другую ногу он согнул в колене; воздуха в легких у него почти не осталось, так что говорил он через силу:

– Шан-лаобаню нравится… Само собой, она хороша…

Шан Сижуй покачал головой:

– И все же он исполняет эту партию не так хорошо, как мой отец, – помедлив, он добавил: – Моего отца звали Шан Цзюйчжэнь. Когда он выступал в столице, о твоем учителе Сыси-эре никто еще не знал. Говорят, как-то они даже пели вместе. Твой учитель когда-нибудь упоминал о нем?

Когда Сыси-эр не бил Сяо Чжоуцзы, то бранил, никогда он не вел с ним дружеских бесед. Сяо Чжоуцзы покачал головой, и Шан Сижуй больше не заговаривал с ним.

Когда Шан Сижуй дослушал свою драгоценную пластинку, Сяо Лай уже приготовила еду и накрыла на стол, и как раз в этот миг заскрипели ворота. Это Лао Гэ растворил их перед Чэн Фэнтаем. На том был светло-бежевый костюм, поверх которого он набросил черное драповое пальто, и солнцезащитные очки. Опираясь на трость, он вошел во двор размашистым шагом, величественный и непоколебимый.

Чэн Фэнтай первым же делом приметил накрытый во дворе квадратный столик, куда Сяо Лай одно за другим выставляла разнообразные блюда, и сказал с улыбкой:

– Такая холодная погода. Шан-лаобань решил отобедать снаружи?

Затем он увидел, что Шан Сижуй с улыбкой оглядывает его с головы до ног, и не удержался от вопроса:

– Что такое? Чего смотришь на меня и хихикаешь?

Шан Сижуй поспешно затряс головой:

– Второй господин пришел в этом костюме да еще надел круглые темные очки, вошел опираясь на трость. Я уж было подумал, что к нам явился сам император.

Сяо Лай когда-то давно сопровождала Шан Сижуя в Тяньцзинь [52], где тот выступал по приказанию императора, самого государя она тоже видела и, услышав слова Шан Сижуя, скользнула стремительным взглядом по Чэн Фэнтаю. Если говорить о наряде, он и в самом деле был похож на императорский. Однако лицо и манеры поведения Чэн Фэнтая весьма отличались. Сяо Чжоуцзы лишь слышал от Сыси-эра, как тот хвалился представлением, сыгранным для императора и вдовствующей императрицы; охваченный тщетными мечтаниями, он решил взглянуть на Чэн Фэнтая, не отвлекаясь от тренировок.

Чэн Фэнтай решительно раскинул руки, показывая себя во всей красе:

– Что, похож на Пуи? Да это Пуи на меня похож!

Чэн Фэнтай видел в газетах фотографии Пуи, однако его картина мира никогда не включала в себя концепцию почитания государя, с улыбкой он обратился к Шан Сижую:

– Пуи сплошь кожа да кости, разве сравниться ему с прекрасным вторым господином! Правда ведь?

Шан Сижуй был человеком республики, а у нового начальника – свои люди, о делах прошлой династии он уже позабыл и сейчас видел перед собой лишь этого изящного императора, что было мочи он закивал:

– Второй господин самый красивый из всех!

Чэн Фэнтай взглянул на часы и кивнул подбородком в сторону Шан Сижуя:

– Ешь скорее, нам скоро выезжать. Сегодня у Шан-лаобаня большой день!

Чэн Фэнтай сам сел за руль, Шан Сижуй устроился рядом на переднем сиденье, а Сяо Лай и Сяо Чжоуцзы сели позади. Лао Гэ, человеку незначительному, велели взять рикшу и следовать за ними. Однако дорога оказалась не такой свободной, как ожидал Чэн Фэнтай, где-то за пол-ли [53] от театра по обеим сторонам улицы уже собрались люди, они громко кричали «Браво!», поднимая оглушающий шум. Издалека Чэн Фэнтай заметил, как некоторые особо любящие внимание актеры из труппы «Шуйюнь» медленно проезжали на рикше сквозь толпу, сложив руки в знак приветствия.

«Это что еще за переполох, – подумал Чэн Фэнтай, – представление еще даже не началось, отчего они шумят так, словно мы вернулись из победоносного боя и теперь нас надобно приветствовать, выстроившись вдоль улиц». Это напомнило ему, как командующий Цао хвастался своим приездом в Бэйпин: стоило командующему под руку с супругой сойти с поезда, как студенты, посланные властями, заполонили вокзал и все улицы, устроив им жаркую встречу. Однако тогда все было спланировано, здесь же толпа собралась стихийно, и из этой битвы победителем вышел Шан Сижуй. Чэн Фэнтай обратился к Шан Сижую с улыбкой:

– Что, Шан-лаобань едет на заморском автомобиле, чтобы показаться?

Шан Сижуй, и так человек горячий, в дороге то и дело поглядывал на часы, беспрерывно крича, что они не успеют и вот-вот опоздают, ему было не до поддразниваний Чэн Фэнтая, он без остановки поторапливал его с каменным лицом. На самом деле он и сам не ожидал поддержки подобного размаха. Он столько раз выступал в театре «Цинфэн», где путь за кулисы пролегал через узкий переулок, что почти уже позабыл, какие облавы могут устраивать на него заядлые театралы.

Чэн Фэнтай тоже ощутил некоторую беспомощность, подумав даже, а не стоит ему одолжить свою шляпу Шан Сижую, чтобы прикрыть тому лицо и провести прямиком через оцепление? Сяо Чжоуцзы, который когда-то прислуживал Сыси-эру, пока тот выступал в этом театре, нерешительно проговорил:

– Я знаю один переулок, через него можно пройти, в этом театре имеется задний вход. Но мы потратим чуть больше времени.

О чем еще тут было говорить, они поспешно вышли из машины и стремительно бросились вперед. Пока добежали до артистической уборной, чуть припозднились, все актеры были уже в сборе. В уборной тускло горели лампы, воздух заволокло смрадом и дымом, тут и там были разбросаны гримировальные краски и яркие театральные костюмы, кто-то кинул на спинку стула цветастое ципао и длинные шелковые чулки. В воздухе смешались запах опиума, аромат духов, перегара и еды. Актрисы кокетливо хохотали во весь голос, кто-то из мужчин продекламировал вслух пару строчек чудным голосом, отчего их смех стал еще невыносимее. На удивление, и владелец театра веселился вместе со всеми. С первого взгляда стало ясно, что это уборная труппы «Шуйюнь». Куда бы они ни пошли, везде поднимали страшный шум, актеры из других трупп подобного раньше не видали, они молча собрались в уголке, сосредоточенно нанося грим, по-видимому, пораженные тем, какой предстает труппа «Шуйюнь» за закрытыми дверьми.

Чэн Фэнтай усмехнулся и пробормотал сам себе:

– Совсем как в цирке…

Шан Сижую такое поведение тоже показалось постыдным, как-никак сегодняшний спектакль особенно важен для всех, да и в конце концов здесь были приглашенные актеры. Встав в дверях, он кашлянул пару раз, Сяо Лай стрелой ворвалась в уборную, один за другим собрала в пепельницы окурки, брошенные актерами, выбросила остатки еды и обертки, хоть немного наведя здесь порядок. Юань Лань и другие актеры зашумели при виде Шан Сижуя, с улыбкой его браня:

– Хозяин, вы чего застыли, чего ждете? Вам пора уже гримироваться! Второй господин, вы тоже пришли! Как давно мы вас не видели!

Чэн Фэнтай неловко улыбнулся, ничего не сказав.

У Шицзю был острый взор, и она вытянула из-за спины Шан Сижуя Сяо Чжоуцзы, ноги у того запнулись от неожиданного рывка. Шицзю вытащила его под свет ламп, где он встал с низко опущенной головой. Она сказала со смехом:

– Этот парнишка пожил у нашего хозяина несколько дней, а уже посвежел и даже поднабрал жирка. Интересно будет взглянуть, справится ли он с «Чжаоцзюнь покидает пределы родины»!

Юань Лань подхватила:

– Разве человек, которого наставлял сам хозяин, может оплошать?! Сяо Чжоуцзы – ребенок, поклоняющийся Будде Майтрейе [54] и изучающий канонические писания [55].

На деле же Юань Лань и прочие были очень недовольны тем, что Шан Сижуй так рьяно поддерживал чужака, у них в труппе и своих детей навалом, но что-то не видно было, чтобы Шан Сижуй относился к ним с подобной нежностью. К тому же после того, как Сяо Чжоуцзы прославится своим дебютом, ему все равно придется вернуться к Сыси-эру, так с чего бы шить свадебный наряд для другого, какой в этом смысл?

Сяо Лай, поняв, что они вот-вот собираются наговорить колкостей Сяо Чжоуцзы, поспешила увести его в укромное местечко, попросив Ла Юэхуна помочь тому нанести грим, а сама отправилась прислуживать Шан Сижую. Шан Сижуй притянул к себе Чэн Фэнтая:

– Ты не пойдешь со мной?

Чэн Фэнтай похлопал его по плечу и с легкой улыбкой проговорил:

– Мне нужно идти вперед и удостовериться, что император… – в новой пьесе Шан Сижуй играл императора, – …что император под защитой своих подданных!

Шан Сижуй радостно рассмеялся и вслед за Сяо Лай отправился в отдельную гримерку для актеров главных ролей.

Глава 11

Гримерка для ведущих актеров только так называлась, на деле же под нее приспособили каморку с окном, эдакий «карман» [56], отгороженный от главной уборной, и ни в какое сравнение с условиями большого театра «Цинфэн» она не шла. Шан Сижуй и Сяо Лай, болтая и перешучиваясь, с треском распахнули двери и вошли внутрь. Подняв взгляд, к своему изумлению они увидели, что Юань Сяоди, одной рукой держа Юй Цин за подбородок, кистью подводил ей брови, на лице его было ласковое и в то же время жалостливое выражение. Юй Цин же, запрокинув голову с закрытыми глазами, была одета лишь в серебристо-голубоватую рубашку. Внезапное появление Шан Сижуя с Сяо Лай застало их врасплох.

Сяо Лай уже привыкла следить за порядком в огромной труппе «Шуйюнь», да в «грушевом саду» слышала и видела она немало, а потому мигом захлопнула дверь. Засова на ней не было, и ей ничего не оставалось, кроме как привалиться к двери спиной, чтобы никто больше не смог ворваться внутрь. Тем самым обстановка в гримерке стала еще напряженнее, словно этих двоих голышом застали в постели.

Юань Сяоди так и застыл с поднятой в руке кистью, продолжи он подводить Юй Цин брови, это выглядело бы бесстыже; однако опустить руку и бросить кисть – значило признать, что совесть у него нечиста, дать повод для пересудов, и он растерянно выдавил:

– Шан-лаобань, приветствую вас.

Тут неожиданно смутился Шан Сижуй, опустив голову, он принялся разглядывать паркет, словно ему неловко наблюдать такую неоднозначную сцену между мужчиной и женщиной. Юань Сяоди зарделся вслед за ним. Сяо Лай подумала уже, не следует ли ей открыть дверь и отыскать для Юань-лаобаня предлог, чтобы тот скорее удалился.

– Юань-лаобань, – стыдливо начал Шан Сижуй, – вы пришли сегодня, а мне и не сообщили. Я оставил бы для вас хорошее место.

Прежде он, не без помощи Чэн Фэнтая, отобедал с Юань Сяоди за одним столом, правда, назвавшись выдуманным именем – Тянь Саньсинь, а затем на одном из собраний общества «Грушевого сада» Юань Сяоди столкнулся с ним и все же разоблачил его истинную личность. Вот почему при следующих встречах Шан Сижуя грызла совесть, как какого-то мошенника. Отсюда и происходило его смущение. Увидев, как Юань Сяоди подводит Юй Цин брови, он не подумал даже ни о чем романтическом. В его представлении они с Юань Сяоди были людьми разных поколений, да еще и талантливыми, а такие должны держаться друг друга. Юань Сяоди и Юй Цин – одаренные актеры, так что наверняка без умолку болтали об опере.

Договорив, Шан Сижуй взглянул на кисть в руке Юань Сяоди, а затем с завистью посмотрел на Юй Цин. За эти дни, проведенные подле Шан Сижуя, Юй Цин успела хорошо его изучить и почти всегда могла предугадать ход его мыслей. Шан Сижуй и в самом деле был человеком простым, другие видели его насквозь, сердце у него было словно хрустальное, душа открытая и честная. Он всегда говорил и действовал откровенно, сама простота и наивность. Никогда его мысли не шли в дурном направлении, он не надумывал многого. Завидев выражение его лица, Юй Цин тут же догадалась, что у него на уме. Вот почему она решительно улыбнулась великодушной улыбкой, вскинув голову, бросила взгляд на Юань Сяоди и легонько кивнула, давая понять, что он может продолжать гримировать ее, а сама сказала:

– Говорят, у Юань-лаобаня получаются самые красивые брови, сегодня я насилу его поймала и привела сюда. Прошу, Юань-лаобань, из уважения ко мне, нарисуйте брови и Шан-лаобаню, вы согласны? Наш Шан-лаобань сегодня выступает в амплуа шэна [57], играет самого императора! – Юй Цин провела несколько дней в труппе «Шуйюнь», и когда произнесла имя Шан-лаобаня, то сделала это в той же манере, что и дети из труппы.

Шан Сижуй был так счастлив, что едва не начал пускать пузыри, тут же принялся повторять: «Хорошо, хорошо!» Он боялся, как бы Юань Сяоди не передумал. Охваченный беспредельным восторгом, он нанес основу грима, надел повязку на голову и вытянул шею в ожидании Юань Сяоди. Ему всегда казалось, что брови, нарисованные Юань Сяоди для цзиньшэнов [58], самые изящные. Юань Сяоди, завидев воодушевление Шан Сижуя, мало-помалу начал осознавать, что тот вовсе не притворяется невежественным, чтобы снять с них вину, а и в самом деле невежественен, по-настоящему простодушный человек. Неясно было, откуда взялись слухи о романтических похождениях Шан Сижуя. Невольно улыбнувшись, он все же расслабился и спокойно подвел брови Юй Цин, послав ей подбадривающий взгляд. Затем он снова окунул кисть в краску и с улыбкой обратился к Шан Сижую:

– Шан-лаобань, вы уж заждались. Какие брови вы хотите? Обычно у императоров брови должны быть под стать их величественному и гордому облику.

Шан Сижуй ответил с улыбкой:

– Этому императору подобное ни к чему. Этот император никудышный. Юй Цин играет мою наложницу, а вы нарисовали ей брови Ду Линян, тогда уж мне подведите брови как у Лю Мэнмэя!

Всего одна фраза взволновала сердца Юй Цин и Юань Сяоди, взгляды их пересеклись, а затем они в спешке отвели взор.

Чэн Фэнтай осматривал солдат, которых одолжил у своего зятя. Молодые парни выстроились вдоль стен театра, каждый стоял, выпрямившись по струнке, рукоятки винтовок они уперли в землю, а штыки начистили так, что те блестели, и весь их вид внушал ужас. Зрители в зале, должно быть, догадались, что это солдаты командующего Цао, во всем Бэйпине именно он считался самым упрямым и высокомерным. Куда бы он ни отправлялся, всегда брал с собой комендантское отделение в качестве пышной свиты, да и его солдаты считались самыми бравыми и крепкими, рослыми и крупными. Командующий Цао наверняка придет поддержать своего любимого Шан-лаобаня на его спектакле, это было бы вполне логично. Зрители внизу хоть и думали, что командующий Цао пришел, но никто не смел взглянуть в сторону лож, опасаясь встретиться с ним взглядом и оскорбить неуважением. Представление еще не началось, и внизу слышались шепотки и обсуждения, отчего обстановка в зале напомнила Чэн Фэнтаю атмосферу западного оперного театра, которым он так восхищался.

Чэн Фэнтай подошел к одному из солдат, взял его винтовку и открыл затвор, чтобы проверить, есть ли внутри патроны. Солдаты знали, что это шурин их командующего, и стояли не шелохнувшись, позволяя ему осмотреть оружие. Командир взвода подбежал к Чэн Фэнтаю, отдал ему воинское приветствие и тихо проговорил:

– Второй господин, не беспокойтесь, все как вы и приказывали, патронов в стволах нет. Вздумай кто-то чудить, сразу же получит прикладом по спине, затем выволочим его за дверь и там уже решим, что делать дальше!

Чэн Фэнтай кивнул, вернул винтовку хозяину и похлопал командира по плечу:

– Братья, благодарю за ваш тяжелый труд.

С этими словами он вытащил из позолоченного портсигара две сигареты, одну положил себе в рот, другую протянул командиру. Командир тут же расслабился, совсем как тетива, которую отпустили, обрел непринужденный вид, дал Чэн Фэнтаю прикурить, затем закурил сам и с наслаждением затянулся:

– Я не посмею сказать, что служить второму господину – работа тяжелая. Разве второй господин хоть когда-то обходился с нами несправедливо! Вы не беспокойтесь, братья наши знают меру, неприятностей второму господину доставлять не станут! Достаточно и того, что мы здесь стоим. Кто объестся белены и посмеет напрашиваться на неприятности у самого командующего?

Чэн Фэнтай цокнул языком:

– Ты не понимаешь. И актеры, и зрители – все поголовно сумасшедшие, натворить глупостей им раз плюнуть. Это новая постановка Шан-лаобаня, кто знает, что за безумцы на нее слетятся!

Устремив взгляд на сцену, командир взвода хохотнул:

– Это вы верно говорите! У нас во взводе много кто страстные поклонники Шан-лаобаня! Перед тем как сюда прийти, я особо приказал: только служба, никаких восторженных криков. Кто не сдержится и лишит нас авторитета, тот по возвращении получит десять толстых палок! И то все сюда рвались! И это благодаря второму господину, получить такую завидную должность, где бы иначе мы достали билеты на новую постановку Шан-лаобаня!

Чэн Фэнтай, перебросившись с солдатней парой шуточек и выкурив пару сигарет, вытянул карманные часы и взглянул на время – представление вот-вот начнется. Поднявшись в ложу второго яруса, он огляделся. Вот и чудесно, почти все богачи и власть имущие Бэйпина собрались сегодня здесь, на дамах и барышнях переливались жемчуга и сверкали бриллианты, блеск их слепил глаза издалека. Чэн Фэнтай обвел взглядом зал, кивнул нескольким закадычным друзьям, а затем приметил Шэн Цзыюня, тот давно уже не показывался на людях. Сейчас Шэн Цзыюнь примостился между членами семьи вице-министра Хэ, теша себя надеждой, что тем самым укроется от взора Чэн Фэнтая. Студенческой формы на нем не было. Чэн Фэнтай немало изумился: Новый год на носу, все учебные заведения давно должны были распустить на каникулы, так почему же он все еще в Бэйпине. Интересно, что он наплел семье, раз смеет тянуть с возвращением домой на Новый год! [59] Если Шэн Цзые обвинит Чэн Фэнтая в том, что он недостаточно рьяно присматривал за его братом, объясниться будет непросто. Чэн Фэнтай нахмурился и решил, что завтра поймает Шэн Цзыюня и выяснит все, на сегодня же пощадил его. Он перевел взгляд, и лоб его вдруг разгладился, на лице заиграла улыбка, и он поманил к себе кое-кого пальцем. Там, впрочем, сделали вид, что его не заметили. Чэн Фэнтай снова поманил человека, и тот просто-напросто повернул голову, принявшись бесцельно скользить взглядом по залу.

Лао Гэ тоже его заметил, склонился и спросил с улыбкой:

– Второй господин, мне пойти позвать его?

Чэн Фэнтай махнул рукой:

– Не надо. Если ты пойдешь, будет слишком много чести для него. – Он поднялся и крикнул вниз: – Командир Ли! Поднимитесь!

– Есть! – с лязгом ухватив винтовку, командир взвода притворился, что собирается броситься на верхний этаж.

Тот самый человек поспешно ухватил чашку с блюдечком, пригнулся и засеменил в ложу к Чэн Фэнтаю, смертельно боясь пролить чай:

– Как кстати! Зять!

Чэн Фэнтай искоса взглянул на него:

– Как кстати! Шурин!

– Столько дней вас не видел, чем же вы были заняты?

Чэн Фэнтай злорадно усмехнулся:

– А чем я могу быть занят? Занят тем, что поддерживаю актеров! А вы, почтеннейший, чем были заняты? Должно быть, тем, что прячетесь от кредиторов?

Фань Лянь недоуменно спросил:

– О чем это ты? Разве есть у меня долги?

– А если у тебя нет передо мной долгов, что же ты отворачиваешь лицо, едва завидев меня? Я уж подумал было, что твоя текстильная фабрика разорилась и теперь тебе совестно глядеть в глаза акционерам!

От услышанного Фань Лянь тут же смутился:

– А ты зачем решил кликнуть того военного, чтобы припугнуть меня! Разве ты не знаешь, что после событий восемнадцатого сентября [60] я начинаю беспокоиться при виде солдатни?

– Да разве ж ты видел солдатню восемнадцатого сентября? Ты так стремительно прискакал в Бэйпин, что и штаны не успел натянуть!

Фань Лянь похлопал его по руке:

– Ну хватит! Не говори обо мне как об изменнике родины. Смотрим спектакль! Смотрим! – И, посмеиваясь, поменял их чашки местами: – Зять, попробуй-ка моего дахунпао [61], взял его с собой из дома, прекрасно сочетается с постановкой Шан-лаобаня!

Чэн Фэнтай поднял чашку и прихлебнул, решив не опускаться до уровня Фань Ляня.

Открывала представление сценка из «Чжаоцзюнь покидает пределы родины», которую Сяо Чжоуцзы репетировал столько дней. Его изящная и легкая Ван Чжаоцзюнь, одетая в белоснежную телогрейку с хлыстом в руке, сразу же обратила на себя все взгляды, очаровав зрителей свежестью и ясным взором. Воплощенная им особа обладала чистотой и бесстрашием молодости, стоило ему объявиться на сцене и застыть в картинной позе, как зрители тут же разразились восторженными криками: и потому, что он был поистине прекрасен, и потому, что они в самом деле смотрели на него. В отличие от прежних его выступлений перед пьяными стариками, где все зрители были под хмельком и лишь он один оставался трезвым, на сей раз Сяо Чжоуцзы обратил на себя пристальное внимание каждого в зале и с первой же минуты собрал одобрительные крики «Браво!». Именно это его выступление можно было назвать настоящим дебютом. Прежнее беспокойство Шан Сижуя насчет того, что он смутится перед публикой, не только не оправдалось, но Чэн Фэнтаю показалось даже, что Сяо Чжоуцзы выступал еще свободнее обычного. Изначально сильной стороной Сяо Чжоуцзы была его выразительная жестикуляция и движения, а обучение у Шан Сижуя, в котором он передал все свои секреты мастерства, закалило и отшлифовало его талант, отчего природная одаренность Сяо Чжоуцзы засияла еще ярче, и он выставил себя во всей красе перед огромной толпой. Шан Сижуй стремился к тому, чтобы жестикуляция Сяо Чжоуцзы смотрелась еще выигрышнее и он произвел бы на публику неизгладимое впечатление, чтобы о нем принялись справляться, преследовать его, ходить на каждое его представление.

Взять хоть Фань Ляня, глядя на сцену, тот рассыпался в похвалах:

– И где же Шан-лаобань отыскал этого ребенка, настоящее сокровище? Да еще скрывал его, показал нам лишь сегодня!

– Шан-лаобань еще и пожаловал ему имя, назвал Чжоу Сянъюнь. Как тебе? Хорошо?

Фань Лянь расспросил, как пишутся эти три иероглифа, и покачал головой, изумленно вздыхая:

– И в самом деле неплохо! Эта талия, просто удивительно, такая гибкость… Как по мне, он может соперничать с самим Шан-лаобанем, а ведь он такой юный, сколько ему – тринадцать или четырнадцать? Еще пара лет занятий, и он, быть может, сумеет даже превзойти Шан-лаобаня, когда достигнет его возраста. Пока трудно сказать! – Он заискивающе улыбнулся: – Вот только, зять, ты не говори этого Шан-лаобаню, Шан-лаобань человек с большими амбициями.

Чэн Фэнтай не принял его слова всерьез, но в то же время задумался: а если вдруг Сяо Чжоуцзы и впрямь когда-то превзойдет Шан Сижуя, тому наверняка непросто будет смириться с тем, что его поджимает младшее поколение, которое он сам же и наставлял. Разве не потому бесился Сыси-эр, до смерти изводя Сяо Чжоуцзы?

Все потому, что Чэн Фэнтай недостаточно хорошо узнал Шан Сижуя и глядел на него свысока. Даже шицзе Шан Сижуя из труппы «Шуйюнь», которые выросли вместе с ним, недооценивали Шан Сижуя в этом вопросе.

Когда Сяо Чжоуцзы вышел на сцену, Шан Сижуй, держа в руках грелку, наблюдал за ним из-за кулис, едва заметно кивая и бормоча себе под нос слова пьесы вслед за Сяо Чжоуцзы. Несколько молодых актеров, взглянув на сцену, тут же попались на крючок и принялись зазывать друзей за кулисы, чтобы и те посмотрели: воистину, в труппе «Шуйюнь» родилась новая звезда, эта лежащая рыбка поразительна! Кроме хозяина Шана, разве мог существовать еще человек, кто с такой ловкостью прижался бы спиной к земле, а затем пружиной вскочил на ноги, словно мышцы у него сделаны из каучука? Это привлекло Юань Лань и Шицзю, которые, набросив на себя широкие накидки, по очереди подошли, приподняли полог и устремили взгляд на сцену.

Юань Лань, понаблюдав за Сяо Чжоуцзы некоторое время, подумала про себя: «Если потом труппа “Юньси” воспользуется Сяо Чжоуцзы, чтобы бороться с труппой “Шуйюнь”, мы и в самом деле придавим камнем собственную ногу! Как бы ни был хорош Шан Сижуй, зрители всегда будут гнаться за чем-то новеньким, разве не так?»

Шицзю ясно осознавала, что этот тихоня Сяо Чжоуцзы и в самом деле непрост, донельзя возмущенная, она переглянулась с Юань Лань, и каждая подумала об одном и том же. Обе актрисы, не сговариваясь, посмотрели на Шан Сижуя, тот весь сиял от радости за другого человека, и глядеть на это было невыносимо.

Юань Лань с непринужденной улыбкой заметила:

– Ну уж не ожидала! Этот Сяо Чжоуцзы и впрямь умелец! Многообещающий талант.

Шицзю откликнулась:

– Ну конечно! Второго такого в труппе «Шуйюнь» не сыскать. Мы с тобой, две сестрицы, уже старые, руки и ноги у нас уже не те, остается полагаться лишь на нашего хозяина! – Шицзю помолчала, окинула взглядом столпившихся молодых актеров и медленно проговорила, обратившись к Шан Сижую: – Хозяин труппы! Как я посмотрю, этот Сяо Чжоуцзы обладает высоким мастерством, совсем скоро и вас догонит. А если продолжите его наставлять, то и вовсе превзойдет своего учителя! – эти слова она произнесла нерешительно, и собравшиеся актеры молча уставились на Шан Сижуя, внимательно наблюдая за выражением его лица и опасаясь, как бы тот не вспылил.

Шан Сижуй довольно закивал, не держи он в руках грелку, то и сам бы захлопал в ладоши, радости у него было столько, как будто похвалили его самого:

– И мне так кажется! И в самом деле человек, достойный того, чтобы я его наставлял!

Не будь Сяо Чжоуцзы его учеником, они не посмели бы такое ему говорить! Юань Лань и Шицзю поняли: их речи все равно что игра на цине перед быком. Закутавшись в накидки, они разошлись по своим делам, больше не разглагольствуя. Когда-то в древности богиня Нюйва [62] сумела починить небосвод, однако где найти такого небожителя, кто наградил бы Шан Сижуя смекалкой, утраченной еще в утробе матери? Пожалуй, если однажды и в самом деле настанет тот день, когда Сяо Чжоуцзы превзойдет его, он наверняка в приподнятом настроении будет слушать представление из зала, а затем примется хвастать людям:

– Этого молодого актера я обучал еще ребенком, а сейчас он основал уже свою труппу, превзошел своего учителя!

Когда Сяо Чжоуцзы спустился со сцены, первым он увидел Шан Сижуя. С улыбкой, полной радости, тот всучил ему грелку, которую держал при себе полдня. На лбу Сяо Чжоуцзы виднелись мелкие бисеринки пота, в оцепенении приняв грелку, он не понял даже, тепло ему или же холодно, лишь спросил Шан Сижуя:

– Шан-лаобань, как я вам?

Во время выступления он думал лишь о том, как бы отдаться полностью, не подвести ни себя, ни Шан Сижуя. Но как он выступил, и сам не понимал.

Шан Сижуй обеими руками похлопал его по плечам:

– Хорошо! Чудесно! Я и в самом деле не ошибся в тебе! – А затем еще раз похлопал его что было силы: – С сегодняшнего дня ты – Чжоу Сянъюнь! Кроме меня, никто не посмеет звать тебя Сяо Чжоуцзы!

Повернувшись, он принялся мерить закулисье торжественным, под стать императору, шагом, громко хохоча, подражая манере дахуалянов, а затем забормотал себе под нос арию лаошэна [63]. Прислушавшись, можно было разобрать, что напевает он, вопреки ожиданиям, как Чжугэ Лян сидит на башне городской стены.

Сяо Лай чарующе улыбнулась Сяо Чжоуцзы, закивала ему, а затем бросилась вдогонку за Шан Сижуем, чтобы присматривать за ним. Сяо Чжоуцзы – теперь его следовало звать Чжоу Сянъюнь – переполнял восторг, внутри у него будто взрывались фейерверки счастья, глаза же были на мокром месте.

Глава 12

После выступления Чжоу Сянъюня начиналась главная часть вечера – новая пьеса Шан Сижуя «Записки о прячущемся драконе [64]». Нин Цзюлан кратко изложил сюжет пьесы, а молодой господин Ду Ци переписал, улучшил и доработал текст. Написание либретто и подбор музыки заняли почти два года, сам же спектакль состоял из десяти небольших актов и длился четыре часа, укладываясь в один вечер. В этом и состоял замысел Шан Сижуя касательно нововведений в опере: очистить и сократить историю, чтобы рассказать ее за один вечер от начала и до конца, а не растягивать представление, утомляя зрителей, на несколько дней, – это озарение пришло к нему после просмотра западных фильмов.

Императора в пьесе с восемнадцати до сорока-пятидесяти лет играл сам Шан Сижуй, и это было вызовом не только его голосу, но и актерскому мастерству. Когда восемнадцатилетний император ступал на сцену, он упражнялся с мечом в императорском саду Юйхуаюань [65] в ярко-желтом парадном платье, с густыми бровями и большими глазами; весь горящий отвагой, он пел о своем стремлении очистить страну, обликом напоминая молодого рыцаря. Он проговорил:

Сияет меч под лунным светом, скользя по шелку желтому,

Взглянув назад, огонь свечей я вижу, что пылают в прошлом,

И сизой дымкой вдруг опустится туман,

Железным обручем раскинувшись по рекам и горам!

Чэн Фэнтаю показалось, что голос Шан Сижуя, проскользнув по его позвонкам, устремился прямиком к макушке, обратившись горячим источником, отчего кожа на голове у него занемела. Он тихонечко вздрогнул, хрипло выдохнул, и ему стало так хорошо, будто он целиком погрузился в обжигающую ванну.

Фань Лянь захлопал в ладоши:

– За эти два года я уж привык, что Шан-лаобань исполняет дань, и все же шэнов он поет убийственно хорошо! И это еще куньцюй, будь то пекинская опера, он мог бы дать голосу еще больше воли!

Всем известно, что в Пинъяне Шан Сижуй прославился, исполняя амплуа ушэн [66], однако после приезда в Бэйпин сосредоточился на ролях цинъи, благородных девиц, и сяодань, славой своей почти затмил небеса, так что публика мало-помалу и позабыла, насколько многогранны его таланты, насколько он непревзойден во всех амплуа.

Внизу, где располагались сидячие места, вдруг раздался звон бьющейся фарфоровой посуды, несколько заносчивых нахалов в коротких куртках вскочили со своих мест, засучив рукава и готовясь ринуться в драку. Они начали переворачивать стулья и браниться, кидая объедки фруктов и шелуху от семечек на сцену. Однако оттого, что сцена находилась далеко от партера, угодили они в сидящих впереди зрителей, посеяв смуту в зале и взбаламутив всех зрителей.

– Эй! Убирайся-ка! Убирайся!

– Чтоб тебя..! Что за дрянь ты исполняешь!

– Проститутка, торгует своим задом! Вали со сцены!

Случилось то, с чем они пытались бороться. Голоса выдали зачинщиков, стало ясно, что это не простые страстные театралы, борющиеся с оригинальностью Шан Сижуя, а его товарищи по «грушевому саду», решившие подставить ему подножку. Шан Сижуй только открыл рот, не успел спеть еще и пары фраз, где же ему успеть опротиветь зрителям? Коллеги Шан Сижуя затесались среди зрителей и решили подорвать его авторитет, прежде чем зал разразится первыми восторженными криками.

Чэн Фэнтай подумал, что этим людям жизнь не мила, раз они смеют безобразничать в присутствии солдат командующего Цао. Насколько же велика их ненависть к Шан Сижую! Нахмурив брови, он показал рукой вниз. Командир Ли давно уже стоял, вытянув шею в ожидании его приказа, и в этот миг вдруг заметил, что и жест Чэн Фэнтая, и его облик напоминали их молодого маршала, старшего сына командующего Цао. Хоть эти двое и не были связаны по крови, но вот уж и правда, «сыновья походят на дядюшек по матери».

Несколько смутьянов могучего телосложения оказались городскими хулиганами, которые без дела слоняются по улицам, владея парой приемчиков шаолиньской школы бокса, но вовсе не были отчаянными головорезами. Они заранее выяснили, что командующего Цао на представлении не будет и это прекрасная возможность учинить скандал. Если затесаться в толпе, солдатня не станет утихомиривать их из страха навредить зрителям, и у хулиганов будет немного времени, чтобы устроить смуту. Да они и не собирались вовсе выбегать на сцену и кого-то избивать или срывать представление – лишь побраниться всласть да поднять шум, чтобы пристыдить Шан Сижуя и опозорить его новую пьесу.

Стоящие за кулисами наблюдали за происходящим в бессильном волнении, их обжигала нестерпимая тревога. Юань Лань и Шицзю тоже поняли, что это происки коллег, и яростно обсуждали, какая из школ могла за этим стоять, готовясь разоблачить врага и отплатить ему око за око. Ду Ци цветисто поносил их матушек и предков – нечасто встретишь культурного человека, владеющего столь грязным языком. Сяо Лай вцепилась в занавес, вся превратившись в комочек нервов. Сколько подобных стычек она прошла, и всякий раз душа ее тревожилась безмерно. А что тогда чувствуют актеры на сцене! Столько пота и крови они вложили в это представление, и если оно провалится из-за каких-то подонков, сколько боли это принесет! Она обернулась к Сяо Чжоуцзы, лицо которого исказилось страхом, и похлопала его по тыльной стороне руки:

– Не бойся. Шан-лаобань уже много раз видел подобное.

Юань Сяоди, стоя подле Юй Цин, тихим голосом успокаивал ее:

– Шан Сижуй – человек, разбирающийся в своем деле и умный, пока он не остановит представление, поражением это считаться не может!

Повернув голову, Юй Цин одарила его натянутой улыбкой, но смятение ее не покидало.

Шан Сижуй все же был Шан Сижуем, он недаром заслужил благосклонность Юань Сяоди и не подвел надежд остальных. В этой скверной ситуации, когда все зрители в зале начали за него волноваться, он прочистил горло и переглянулся с дядюшкой Ли, мастером игры на хуцине, пребывающем в его единоличном распоряжении. Дядюшка Ли хоть и не знал, какое чудо собирается сотворить Шан Сижуй, но по его взгляду все понял, махнул рукой другим аккомпаниаторам, чтобы те прекратили играть, а сам приготовился следить за каждым движением Шан Сижуя. Он знал, что тот собирается отойти от либретто, по счастью, в этой сцене он выступал один и мог не бояться, что другой актер не подхватит его слов. Однако хуцинь должен быть наготове, чтобы следовать за Шан Сижуем: если он хорошо исполнит эту арию, представление можно считать удавшимся. Если же Шан Сижуй оплошает, дядюшка Ли не оставит его позориться в одиночестве, а как сможет прикроет его недостатки, чтобы хоть чем-то улучшить его положение.

Дядюшка Ли, надежный товарищ Шан Сижуя, понимал его без слов. Некогда он блистал в артистических кругах, однако сейчас предпочитал не говорить о своем удивительном прошлом, история его прервалась вместе со сгинувшей с лица земли императорской династией. Сейчас же писалась история Шан Сижуя. Однако дядюшка Ли ясно видел в Шан Сижуе образы прошлого – легендарные, ослепительные и самобытные, нанизанные на сменяющие одну за одной династии. Шан Сижуй расцветил прежде черно-белые образы, пронзив былое снопом света, и помутневшие от старости глаза дядюшки Ли обожгла жгучая боль – это были подступившие от тоски слезы.

Шан Сижуй рвано вздохнул, меч в его руке сверкнул ясным блеском, будто заискрившись от столкновения с другим мечом. Повернувшись, он принялся исполнять акробатические фигуры, порхая в воздухе, клинок его серебрился хрустально-чистым сиянием в огнях ламп, двигался он так быстро, словно обратился пеленой света, которая поглотила его фигуру. Виднелось лишь ярко-желтое пятно, он был быстр и стремителен, как встревоженный лебедь. Движения его несколько напоминали танец Юй Цзи [67] с мечом, однако ощущались в них несвойственные для сцены сила и свирепость, как будто меч его и в самом деле жаждал отведать крови.

Зрители невольно замерли, в оцепенении таращась на сцену, не в силах реагировать. Кто бы мог подумать, что Шан Сижуй, выступающий сегодня в роли цзиньшэна, вдруг примется фехтовать со всей страстью, да еще и сделает это так убедительно? Зрителям внизу казалось, что они ощущают дуновение от взмахов его меча, их обдавало холодом. Многие из них впервые видели, как Шан Сижуй владеет мечом. Его грим, одеяния и украшения, арии и жестикуляция резко отличались от знакомого им Шан Сижуя, да еще этот танец с мечом, от которого ветер задувал в ушах. Они не могли поверить, что на сцене тот самый Шан Сижуй, хорошо известный им первый актер амплуа дань во всем Бэйпине, и невольно пораскрывали рты, вытаращили глаза, не смея и моргнуть.

Юй Цин и Юань Сяоди глядели на него в остолбенении из-за кулис. Ду Ци хлопал в ладоши и рассыпался в похвалах:

– Ха! Какое прекрасное добавление! Братец Жуй еще и на это способен!

– Сяо Лай поджала губы в усмешке и за руку притянула к себе Сяо Чжоуцзы:

– Смотри…

Чэн Фэнтай, оперевшись на перила, глядел вниз, взор его был как у пьяного или тяжело помешанного. Фань Ляню не сиделось на месте, подойдя к зятю, он сбивчиво проговорил, прищелкивая языком от восторга и вздыхая:

– Этот братец Жуй… этот Шан-лаобань…

Сегодня они словно впервые познакомились с Шан Сижуем.

Шан Сижуй замер на месте и запел:

В Цзяннане хаос воцарился, слышен звон мечей,

На севере и западе трясутся горы.

Нас двести лет величия и славы подвели к концу,

Лишились под ногами мы опоры!

Он излучал одухотворенность и спокойствие, в нем не было и намека на усталость после упражнений с мечом, ни разу он не сбился и не перевел дух, а голос его звучал так звонко, что пробивал собой небеса. Пропев эти несколько строк, он резко направил острие меча прямиком в зал, со свистом разрезав воздух, указывая на кончики носов хулиганов, и меч его засверкал холодным ледяным блеском, несущим смерть! Тут-то грубияны и солдаты разглядели, что в руках у Шан Сижуя настоящий клинок, призванный убивать людей, даже две выемки для отвода крови на нем имелись! Лицо его было исполнено скорбью, невыносимой тоской и величием последнего императора, зрачки вобрали в себя всю ненависть, переполнявшую грудь, и взгляд Шан Сижуя разил еще острее меча, холодил пуще стали. Он собирался очистить императорский двор от продажных чиновников, разгромить варваров [68], а кучка сброда под ногами лишь первое препятствие на его пути к великим делам, слава о которых будет греметь в веках, подношение для бесплотного духа его меча. Он в самом деле хотел их зарезать!

Один из наглецов вдруг почувствовал, как ноги у него подкосились, в один миг он осел на землю, вскрикнув от ужаса, широко раскрытыми глазами уставился на Шан Сижуя, будто увидел перед собой что-то ужасное и не смог сдержаться. Люди увидели, как в паху у него расплывается пятно, на пол закапало. Он и в самом деле обмочился из страха перед фальшивым императором.

Прочих же хулиганов разом охватило замешательство, солдаты тут же этим воспользовались и принялись их пинать, целясь в уязвимые места на пояснице, всего пара ударов им потребовалась, чтобы вытеснить смутьянов за двери театра. Оказавшись снаружи, они услышали, как зал взорвался восторженными криками и громом аплодисментов, что аж в ушах зазвенело. Зрители помешались, и в самом деле помешались. Мулы на улицах, запряженные в повозки, испугались криков, шарахнулись в сторону и, повалившись друг на друга, чуть не затоптали смутьянов, отчего те едва не обмочились снова.

Внутри оперного театра хуцинь дядюшки Ли устремился за Шан Сижуем, исполнив для него прекрасный и величественный финал, под стать его императорскому звучанию. После этой сцены император должен быть нанести визит вдовствующей императрице, где она пожаловала бы ему брак. Однако зрители слишком взволновались, оглушительные возгласы не утихали, накатывая волнами, серебряные юани и украшения дождем пролились на сцену, отчего актеры на сцене не в силах были устоять на ногах. Им пришлось на время уйти за кулисы передохнуть, подождать, пока зрители слегка остынут, прежде чем продолжать.

Оттого что Чэн Фэнтай не очень-то разбирался в опере, ему вполне подходило звание благовоспитанного зрителя. К тому же они с Шан Сижуем тесно дружили, так что на его выступлении он сохранял некую отстраненность и невозмутимость. Но сегодня и он не удержался от громких выкриков «Браво!», его охватило такое волнение, что от аплодисментов у него жгло руки. Фань Лянь вслед за прочими снял с пальцев два кольца и бросил их на сцену, однако этого ему показалось мало, и вслед он метнул позолоченный, инкрустированный жемчугом зажим для галстука, а затем, поразмыслив, потянулся за перстнем Чэн Фэнтая, бесстыже смеясь:

– Ай-яй, хоть вы и ужасно близки с нашим Шан-лаобанем, ты что-то и не подумал подготовить для него подарок.

Чэн Фэнтай оттолкнул его:

– Сгинь! – Однако тут же развернулся, снял с руки перстень и отдал его Лао Гэ, чтобы тот отнес его за кулисы и передал Шан Сижую в качестве дополнительной награды.

Лао Гэ сжал перстень в руке и отправился за кулисы на поиски Шан Сижуя. За кулисами царило такое же оживление, что и в зале, все окружили Шан Сижуя, бесконечно галдя, переполненные запоздалым страхом и радостью, и все говорили, не умолкая. Сяо Лай заварила ему женьшеневый чай с астрагалом, чтобы прибавить ему объема дыхания. Шан Сижуй отхлебнул прямиком из носика, слушая, как актеры наперебой его восхваляют, а потом с улыбкой поправил грим перед зеркалом. Только Сяо Чжоуцзы, потрясенный выступлением Шан Сижуя, погрузился в странное молчание, стоя в стороне, он глядел на все удивленно и растерянно, тень его отражалась в краешке зеркала, словно маленький бумажный человечек. Заметив его взгляд, Шан Сижуй отнял от лица руку и улыбнулся ему. Веки Сяо Чжоуцзы едва дрогнули, он остановил взор на губах Шан Сижуя, но на лице его по-прежнему оставалось не то радостное, не то горестное оцепенение.

Лао Гэ протиснулся через толпу актеров, раскрыл ладонь и протянул Шан Сижую перстень, тот мельком взглянул на него и сразу же широко заулыбался – он видел, что перстень этот носил второй господин.

Лао Гэ сказал с улыбкой:

– Второй господин говорит, что Шан-лаобань пел великолепно, после спектакля он поздравит вас с успехом.

Шан Сижуй взял перстень и с улыбкой закивал.

Следующий акт начинался лишь через двадцать минут. Император, проявив смекалку, пошел против воли вдовствующей императрицы и взял в супруги свою любимую. Гуйфэй [69] в исполнении Юй Цин была утонченна и пленительна, образ ее полнился благородством и спокойствием. Волосы она взбила в высокую прическу, и все равно была ниже Шан Сижуя на полголовы. Стоя бок о бок вдвоем на сцене, они казались отражением луны в воде, цветов в зеркале – прекрасные и призрачные.

Шан Сижуй взял за руку Юй Цин, во взгляде его плескалась нежность, и он запел:

Где на земле следы остались от нагара фонарей,

Там тяжело отринуть грезы о любви.

Я здесь стою; вокруг меня и сливы белый свет,

И красных персиков цветы –

Сорвать их только некому со смехом.

Чэн Фэнтай и Фань Лянь вернулись на свои места, но чай их уже остыл. Фань Лянь не в силах был с ним расстаться, а потому велел официанту подогреть всю чашку на водяной бане. Затем, поправив очки, он с улыбкой проговорил:

– Шан-лаобань и в самом деле талантлив и в амплуа военных, и в амплуа ученых, вместе с либретто Ду Ци добрая слава их останется в веках! Зять слышал ведь эти строчки: «Вокруг меня и сливы белый свет, и красных персиков цветы – сорвать их только некому со смехом» – как легко они льются!

В другой стороне зала знаток либретто Шэн Цзыюнь, укрывшись от их взглядов, тоже рассыпался в похвалах, восхищенный до глубины души.

Чэн Фэнтай указал на сцену и с улыбкой спросил:

– Раз уж он так хорошо исполняет шэнов, почему же потом начал петь дань? Разве в то время людям не нравилось слушать шэнов? Женские амплуа были не так популярны, как сейчас.

Фань Лянь взял чайную крышку и с нарочитой серьезностью принялся крутить ее в руках:

– Ох, есть об этом одна сплетня. Но я не хочу говорить, я хочу как следует послушать представление.

Чэн Фэнтай смерил его упрекающим взглядом и больше расспрашивать не стал. Чэн Фэнтай взрастил в Фань Ляне противоречивый характер: с одной стороны, тот твердо держался образа человека чести, высших моральных качеств, неизменно повторяя: не обсуждай со мной сплетни, я не желаю слушать, да и тебе ничего не расскажу, сплетничать за спиной у людей вообще нехорошо, а с другой – его мучил сердечный зуд, все у него чесалось, и он не в силах был сдержаться и не поделиться с Чэн Фэнтаем тайной новостью.

Не прошло и минуты, как Фань Лянь, весь исколотый давней сплетней, уставился на актера на сцене и медленно заговорил:

– Шан-лаобань превосходно пел шэнов, почему же он перешел в амплуа дань – об этом деле следует рассказать по порядку.

Чэн Фэнтай не стал ему потакать, опасаясь, что Фань Лянь начнет важничать, и лишь холодно откликнулся: «О!»

– Ты ведь так сблизился с Шан-лаобанем, наверняка заметил, что в его теле чего-то не хватает?

Чэн Фэнтай аж испугался, на ум ему тут же пришла труппа «Наньфу» [70], подумал он и о певцах-кастратах с Запада, а затем еще раз вспомнил Шан Сижуя в женских образах, его обворожительность и мягкий голос. Всплыли у него в памяти и потешные слухи насчет Шан Сижуя. «Не может того быть, – подумал он, – если этому актеру и впрямь недостает столь важной детали, как же ему живется?» Впрочем, в тот же миг подумал, что с Шан Сижуем, скорей всего, все в полном порядке. Другие могли городить всякий вздор, не стал бы он в самом деле снимать с Шан Сижуя штаны перед всеми, чтобы не обидеть его, ему же эти подозрения казались смехотворными.

– И чего ему не хватает? Я вот не заметил, чтобы ему чего-то недоставало.

Фань Лянь с невинным видом указал на горло:

– У него нет кадыка.

И вот тут-то Чэн Фэнтай вспомил, что и правда, когда верхние пуговицы на халате Шан Сижуя были расстегнуты, виднелась его гладкая шея. Расстегни ты еще одну пуговицу – и увидишь плавный изгиб шеи, идущий прямиком до ключиц.

– Прежде чем у Шан-лаобаня в подростковом возрасте начал ломаться голос, он исполнял мужские роли, причем амплуа ушэн! Когда же пришло время голосу ломаться, у всех он переменился, лишь у одного Шан-лаобаня остался почти таким же, как прежде, слишком молодым и нежным. Старый хозяин труппы Шан – приемный отец Шан-лаобаня Шан Цзюйчжэнь – человек вспыльчивый и раздражительный, десять лет он воспитывал этого ребенка, однако владыка небес словно закрыл глаза, послав ему это несчастье. Старый хозяин труппы Шан от волнения так вспылил, что схватил толстенную дубинку и избил Шан-лаобаня, приговаривая, что тот, подражая своей шицзе, игравшей женские роли, сам испортил себе голос. Однако в то время Шан-лаобань не уступал и в боевых навыках, он перелез через стену и выбежал на улицу, оборачиваясь и громко крича: «В том, что голос не меняется, моей вины нет! Отец, что тебе толку с того, что ты меня лупишь? Пусть даже ты забьешь меня до смерти, это все равно что лишай на голове у монахини вырастет, волос и так и так не будет!»

Проговорив это, Фань Лянь весело хихикнул, Чэн Фэнтай расхохотался, да и Лао Гэ, слушавший их разговор позади, не сдержал радости.

– С тех пор эта прибаутка «Все равно что лишай на голове монахини вырастет, волос и так и так не будет» разошлась по всему Пинъяну, до Шан-лаобаня никто такого и не слышал. Мы все засомневались даже, не сам ли он ее придумал, ха-ха!

Чэн Фэнтай сказал со смехом:

– Шан-лаобань говорит верно, в том, что голос его не сломался, вины его нет. Этот его учитель и в самом деле неразумен, ничего не желал слушать. С самого детства на долю Шан-лаобаня, видимо, выпало немало обид и горестей.

Фань Лянь проговорил:

– На актеров удары сыпятся один за другим, и когда они поют хорошо, их бьют, а уж когда поют плохо, тем более им достается. Изначально он обучался амплуа ушэн, а для ушэнов важна медная кожа и железные кости, им ведь достается еще больше побоев.

Чэн Фэнтай с трудом мог увязать прелестного, изнеженного и пышущего молодостью Шан Сижуя с медной кожей и железными костями, и сердце у него заболело от острой жалости.

– Но, на мой взгляд, он и сейчас прекрасно исполняет шэнов, разве не так?

– Да, исполняет прекрасно. Но и многие из наших друзей-любителей тоже поют прекрасно. Однако они навряд ли смогут вступить в труппу и стать профессионалами, зарабатывать на этом долгие годы. Тут есть тонкости! Если основоположник профессии тебе не благоволит, какое-то время ты пропоешь, но не всю жизнь. Только те, кто выступает на сцене, это понимают.

Чэн Фэнтай не совсем его понял, но все же кивнул:

– И после этого он стал исполнять дань.

– После этого он отправился изучать игру на цине. Именно тогда он обучился играть на всяческих музыкальных инструментах. Он и в самом деле решил, что петь больше не сможет, но расстаться с театром был не в силах, вот и решил обучиться этому мастерству, чтобы не умереть с голоду в театральной труппе. Так он и промаялся год с лишним, пока однажды на семейном торжестве одной чиновничьей семьи не должна была выступать невестка Пин. Однако она застудила горло и петь не могла, испугалась, что прогневает чиновника. Тут-то Шан-лаобань и отважился выступить вперед, укрывшись за занавесом, он запел вместо невестки Пин, что стояла на сцене, – вот что значит «у платья небожителей нет швов», проделано все было безупречно!

Чэн Фэнтай самодовольно захихикал сквозь зубы, он представил себе, сколько сноровки требовала эта пьеса, в которой дракона украли и подменили его фениксом, как она была изумительна.

– После того вечера невестка Пин взяла дело в свои руки и поручилась, что сама обучит его исполнять дань. Старый хозяин Шан уже не возражал против его учебы. Затем Шан-лаобань принялся то здесь стучать молотком, то там, то есть тайком обучаться у выдающихся мастеров, а потом наконец выучился и вышел на сцену. – Дойдя до этого места в своем рассказе, Фань Лянь не сдержался и почесал в затылке, на лице его застыло изумленное выражение, словно он не мог и представить, о чем говорит: – Ты говоришь, он судит о новом по тому, что уже знает, но как же стремительно он все схватывает! Мужские роли в его исполнении были совершенно в духе школы Шан, он перенял их от учителя. Но вот женские его героини не похожи ни на одно из течений, словно он взял понемногу от каждой школы, и в то же время есть в его образах какая-то самобытность. Да и голос у него такой, что слушать его приятно. Вот почему он больше прославился за счет женских ролей, – Фань Лянь помолчал немного и добавил: – Он прибавил иероглиф «жуй» [71] к своему имени только тогда, когда сменил амплуа на дань.

Тем временем на сцене вдовствующая императрица отравила гуйфэй и заключила императора под стражу. Десять лет император провел в заточении, на него обрушилась невыносимая печаль. Меч его, прежде сверкавший чистым блеском, теперь пропал, и император, стоя на мосту, под которым бушевала река, только и мог, что бессильно вздыхать, безоружный:

– И где сейчас Шэнь Бао-сюй [72], что голову свою горячую сложил?

Не видел кто пять сотен смельчаков?

Нет больше сосен у ступеней красных, что к трону моему вели,

Лишь поросли полынью да репеем из золота палаты.

Эй, кто-нибудь! Вопрос наш передайте, прошло уж десять лет,

Остался ли здесь кто, на острове Интай [73],

Не изменивший долгу своему?

Как и ожидалось, только когда отзвучала эта строчка, все в зале поняли, что же за историю ставил сегодня Шан Сижуй. В зале воцарилась странная тишина. Все они глядели на Шан Сижуя, словно подсматривали за скрывавшейся в стенах императорского дворца тайной, давно покрывшейся пылью.

Фань Лянь протянул длинное «Ой!» и сказал:

– Смелости Шан-лаобаню не занимать! Вот же счастье! Император сейчас в Тяньцзине! – А затем усмехнулся: – А он и в самом деле хорош! Этим представлением он обрушит на себя не только пересуды, но и слепую любовь как барышень, так и молодых замужних дам!

Чэн Фэнтай сказал со смехом:

– Эти слова звучат так, словно вызывать на себя любовь барышень ему не впервой!

Фань Лянь прыснул со смеху:

– Вот это новости! Шан-лаобань покидал Пинъян трижды, и впервые как раз из-за этого!

– Э! Это из-за чего же?

Фань Лянь понизил голос:

– Из-за барышни.

Чэн Фэнтай вскинул брови, он и слыхом не слыхал об этом прежде.

– Он пленил дочь начальника уезда, и девица подарила ему семейную реликвию в знак своей привязанности. Когда же об этом стало известно, Шан-лаобаню пришлось уехать на чужбину и выступать с концертами на стороне, и вернуться он осмелился, лишь когда та барышня вышла замуж.

Чэн Фэнтай хмыкнул:

– А ведь так с виду и не скажешь…

Фань Лянь обожал рассказывать Чэн Фэнтаю то, о чем он не знал, он еще понизил голос, едва не шепча ему в ухо:

– А вот чего зять точно не знает, так это почему Шан Сижуй покинул резиденцию командующего Цао.

Полагаясь на только что услышанную историю, Чэн Фэнтай невольно предположил:

– Он пленил мою сестру? Нахлобучил зеленую шляпу [74] на моего зятя?

Фань Лянь плюнул ему в лицо:

– Ну что за бессмысленные у тебя измышления?! Хотя… не так уж ты и далек от истины. Он чуть не сделал твоего шурина своим тестем, – договорив, он тут же обеспокоенно добавил: – Только об этом ни в коем случае нельзя распространяться, ты сам знаешь, каков нрав твоего зятя.

В семье командующего Цао было три сына и дочь, девочка родилась третьим ребенком и только в этом году поступила в университет. Она была на два года моложе Шэн Цзыюня. Если так подсчитать, в то время, когда Шан Сижуй покинул резиденцию командующего Цао, третьей барышне Цао было всего тринадцать или четырнадцать лет, о какой пикантной истории тут можно сплетничать?!

Фань Лянь откинулся на спинку стула и подвел этой сплетне следующий итог:

– Подробностей этого дела я не знаю, поэтому ничего толком сказать не могу. Но если командующий Цао отпустил Шан Сижуя, чтобы избежать подозрений, это вполне имеет смысл.

На сцене тем временем близилась кульминация всего спектакля, верный слуга императора отдал тому свою жену, чтобы государь мог оставить наследника, а сам император притворился мертвым и бежал из дворца. В зале ходило немало сплетен, однако же на сцене их было еще больше, да и касались они самого государя-императора, отчего зрители то и дело вздрагивали, на лицах их застыл испуг. Фань Лянь сидел молча, ничего не говоря, погрузившись в глубокие раздумья. Чэн Фэнтай же не раз наблюдал подобные сюжетные ходы, в которых совершались величайшие преступления, он уже предвидел, что все первые полосы в завтрашних газетах отведут под мельчайшие детали сегодняшнего представления, и слава Шан Сижуя разгорится еще большим пламенем.

Глава 13

Закончив исполнять «Записки о прячущемся драконе», Шан Сижуй все же не устоял перед обожанием зрителей и вышел на сцену еще раз, чтобы сыграть отрывок из пекинской оперы «Битва при Сяояоцзине» [75]. Пока все разошлись после спектакля, пока он снял грим, было уже глубоко за полночь. Чэн Фэнтай, обменявшись с Фань Лянем парой шутливых фраз, распрощался с шурином, приказал Лао Гэ ждать его в машине, а сам отправился за кулисы. В узком коридорчике, ведущем в гримерку, он столкнулся с бэйлэ Анем, которому явно дали от ворот поворот: наверняка он смог повидать Шан Сижуя, однако вспышкой гнева явственно старался прикрыть смущение, на лице его повисло выражение ярости, и он был бледен как смерть, словно только что поцеловался с дверью. У дверей гримерки стояли Сяо Лай и какой-то посторонний мужчина, по виду телохранитель. Кажется, у Шан Сижуя был гость, да не простого происхождения.

Чэн Фэнтай слегка приподнял шляпу и первым окликнул бэйлэ Аня:

– Ох! Господин бэйлэ! Доброго вам вечера!

Бэйлэ Ань сложил руки в приветственном жесте, насупив брови и выдавив краешком губ улыбку – можно считать, ответил поклоном, а затем бочком протиснулся мимо и поспешно ушел. Чэн Фэнтай и не ожидал от Шан Сижуя, что тот способен так сильно выводить из себя других. Взгляд его забегал по сторонам, и тут он заметил старшую шицзе Юань Лань, которая как раз вышла из гримерки, что напротив уборной Шан Сижуя, и теперь курила, стоя в дверях. Она накинула на плечи большое пальто, из-под которого виднелось шелковое платье на бретельках. Скользнув взглядом по уборной Шан Сижуя, она подмигнула Чэн Фэнтаю. Тут-то Чэн Фэнтай кое-что и сообразил. Проведя последние годы в светском обществе, он давно перестал быть безрассудным юнцом, который не разбирает, где хорошее, а где дурное, отстаивая свою честь. Не обладал он и тем грубым нравом детей маньчжурской знати, стоящей под восьми знаменами. И правда, только он подошел к уборной, как стражник скалой преградил ему путь, ясно показывая, что никто не войдет внутрь без дозволения. Сяо Лай не успела еще ничего сказать, как Чэн Фэнтай уже повесил на лицо распутную улыбку, присущую отпрыскам знати, палец прижал к губам, показав, что собирается держать язык за зубами, и тихим голосом ласково проговорил:

– Я понимаю, входить не буду, подожду снаружи, сколько требуется, пойдет? Барышня Сяо Лай сегодня тяжело потрудилась, я подменю.

Разве могла Сяо Лай согласиться? Тут уж Чэн Фэнтай взглянул на Юань Лань, подав ей знак. Та закатила глаза, подумав про себя, что он и в самом деле считает ее прислугой, но сигарету затушила, оправила полы пальто и с нежной улыбкой обняла Сяо Лай за плечи, увлекая ее внутрь:

– Ай-яй! Сяо Лай, и ты отдохни немного! Братец Жуй на сцене – ты стоишь здесь, ему прислуживаешь, братец Жуй сошел со сцены – а ты снова подле него. Как ты же вытерпела семь или восемь часов на ногах? Отвлекись на минутку, братец Жуй ведь не упорхнет! Глупышка!

Сяо Лай не смогла ее переспорить, и Юань Лань утащила ее за собой против воли. Повернув голову, Юань Лань бросила на Чэн Фэнтая кокетливый взгляд, а тот вынужденно ответил ей тем же, это все-таки театральная труппа, а они превратили ее в кабачок, где развлекаются с мисс.

Чэн Фэнтай встал у двери, прижался к ней и заглянул внутрь. Дверь и окна были обклеены на старомодный манер шелковой бумагой, которая почти ничего не пропускала, даже сколько внутри людей, было неясно. Охранник рядом глядел на него широко распахнутыми глазами, словно браня его за бесцеремонность. Чэн Фэнтай лишь улыбнулся ему, одну руку засунул в карман, другой предложил охраннику сигарету. Тот отказался. Тогда Чэн Фэнтай закурил сам, затянулся и, запрокинув голову, не спеша выдохнул дым, словно он и правда пришел посторожить вход, вид у него был пренебрежительный и равнодушный.

Однако шелковая бумагах на окнах все же оставалась бумагой – тонкая, наклеенная кое-как, она позволяла ясно расслышать, как Шан Сижуй внутри говорит:

– Не стоило тебе ссориться с бэйлэ Анем. Бэйлэ Ань вовсе не это имел в виду.

Ответил ему глухой и хриплый мужской голос:

– Да что он там имел в виду! Я уж столько терпел их выходки, больше терпеть не намерен!

Чэн Фэнтай давно уже пребывал среди актеров, так что, едва услышав этот голос, сразу понял, что он принадлежит одному из них. Актеры выговаривают слова четко, не как заурядные люди. От этой привычки им уже не избавиться, а простым обывателям ей не выучиться.

Шан Сижуй вздохнул:

– Ах, хорошо, будь тогда по-твоему.

В голосе его слышалась беспомощность.

Тот человек помолчал. Подавив прежнее недовольство, он овладел собой и с некоторой нежностью произнес:

– Твое выступление сегодня… Ты пел хорошо, правда хорошо… Давно я не слышал, чтобы ты исполнял амплуа шэн.

Шан Сижуй тихонько рассмеялся:

– Да, давно я не пел шэнов, на сей раз роль была хорошая.

Раздался звук шагов и шуршание одежды, неизвестный подошел ближе – неясная тень остановилась перед лампой. Он, должно быть, встал за спиной Шан Сижуя, поглаживая его по спине или волосам. Чэн Фэнтай вообразил уже, с каким восхищением тот человек смотрит на Шан Сижуя в зеркале.

– Когда я смотрел на тебя на сцене, невольно подумал о себе. Не оставь я тогда театр, что было бы со мной сейчас?

Шан Сижуй призадумался и ответил в той же озорной манере, в какой говорил со своими шисюнами и шицзе по труппе:

– Если бы ты выступал до сих пор, кто знает, смог бы ты добиться второго после меня места.

Шан Сижуй никогда не бахвалился перед другими, опасаясь, как бы люди не принялись распускать слухи о его надменности. Хотя в душе он и был высокомерным человеком. Раз сегодня он позволил себе подобную дерзость, должно быть, этот человек ему очень хорошо знаком.

Его собеседник тоже тихо засмеялся, однако неясно было, злится он или нет.

Шан Сижуй продолжал:

– Если ты и в самом деле желаешь выступать, то выходи и пой. Столько лет ты оттачивал мастерство, жаль будет бросить все вот так.

Только Шан Сижуй договорил, человек внутри еще не успел ничего ответить, как Чэн Фэнтай увидел, что охранник вдруг нахмурился, настороженный, прижал голову к дверной щели, словно собирался в любой миг ворваться внутрь.

Неизвестный наконец, повысив голос, проговорил:

– Мне петь? Где я сейчас смогу петь? Старикан прав, я лишь актер, хоть я своим пением и обрушу небеса, мне никогда не выпрыгнуть из его ладони [76]. Угодить к нему в руки – это моя судьба!

Голос его сорвался на фальцет, по-видимому, прежде он исполнял женские роли.

Шан Сижуй сказал:

– В тот год, когда я хотел покинуть командующего Цао и уехать в Бэйпин, командующий тоже не соглашался. Но я поставил свою жизнь на кон и сбежал.

Человек долго молчал, а затем горько усмехнулся:

– Мы с тобой разные. Ты свободный человек.

Шан Сижуй никогда не знал, что значит быть несвободным в этом мире:

– Если захочешь сбежать, способ всегда найдется. Или же приходи выступать в мою труппу «Шуйюнь», я тебя защищу как следует!

Стоило охраннику услышать эти слова, как он не выдержал, постучался дважды в дверь и тихо проговорил:

– Господин Чу, уже два часа ночи, хозяин, должно быть, беспокоится.

Господин Чу, однако, пропустил его слова мимо ушей и продолжил говорить:

– Я давно уже не пел, если и в самом деле запою, боюсь, голос мой будет не таким чистым, как у тебя. Голос твой за последнюю пару лет стал еще звонче прежнего, а как ты управлялся с мечом! И все же я больше люблю твоих сяодань – твою Хуннян [77]. Когда ты снова сыграешь Хуннян?

Шан Сижуй ответил со смехом:

– Я уже больше года не играл эту пьесу. Сейчас здесь Юй-лаобань, и я думаю воспользоваться случаем, чтобы побольше сыграть куньцюй. Как отыграем «Записки о прячущемся драконе», в следующем году собираемся с Юй-лаобань поставить «Любимую подругу»!

Господин Чу захлопал в ладоши, радостно засмеявшись:

– А эта пьеса еще лучше! Люди сейчас знают только пекинскую оперу «Любимая подруга», а о куньцюйской и не слышали, хотя очевидно же, что это две разные истории, их следовало бы и назвать по-разному. Разве ты не пел ее с Цзюланом когда-то? Твоя Цао Юйхуа была поистине великолепна!

Чэн Фэнтай ясно себе представил, как Шан Сижуй, получив похвалу, принял одухотворенный вид и задрал свою мордашку с острым подбородком.

Но вдруг господин Чу снова заговорил с грустью в голосе:

– Жаль только, что в этот раз я вас не услышу. После Нового года я со стариком отправляюсь в Нанкин по службе, не знаю пока, смогу ли вернуться в Бэйпин. Старикану уже много лет, не помешало бы ему и умереть…

Шан Сижуй хотел было что-то сказать, но господин Чу, едва не заливаясь беззвучно горькими слезами, перебил его:

– За все эти годы, что я провел подле старика, нажил себе немало врагов, всем им не терпится, как только старикан сомкнет глаза, тут же сожрать меня! Мне, пожалуй, больше и не посчастливится вернуться. Почтенный Жуй, это наша с тобой последняя встреча!

Шан Сижуй вздохнул в нетерпении, разгневанный его нежеланием бороться, видимо, он снова собрался высказаться о предательстве и побеге. Только эти слова сорвались с его языка, как охранник оттолкнул Чэн Фэнтая в сторону, выбил дверь и, низко склонив голову, проговорил с необычайным почтением:

– Господин Чу, время уже позднее, нам и в самом деле пора.

Чэн Фэнтай переглянулся с Шан Сижуем, а затем посмотрел на этого господина Чу, пораженный им с первого же взгляда. Он давно уже знал, что все актеры театра по-своему красивы: будь то безмятежная красота Цзян Мэнпин или изящность Шан Сижуя, в труппе «Шуйюнь» собрались прямо-таки небожители и небожительницы, сошедшие со старинных свитков. Ясно было, что и Чжоу Сянъюнь обещает вырасти красавцем. Даже Юй Цин, которая пришла в эту профессию уже взрослой, была ослепительно прекрасна. Но вот господин Чу… Лицо его будто было покрыто легкой дымкой, черты, тонкие и нежные, выведены тушью, и во всем его облике сквозила обида вперемешку с негодованием. Он был хрупок, словно веточка ивы, раскачивающаяся на ветру, излишне худой, казалось, что и традиционный китайский костюм для него слишком тяжел. В голове Чэн Фэнтая мгновенно всплыло три иероглифа – Линь Дайюй [78].

Обликом господин Чу и в самом деле напоминал Линь Дайюй, и пусть судьба у них была схожа, нрав у него был намного круче, чем у нее. Он свирепо воззрился на того охранника, однако глаза его заволокло влажной дымкой, словно он вот-вот прольет слезы. От этого жестокость его развеялась, и у людей он вызывал жалость. А затем, прежде чем хоть одна слезинка сорвалась с его глаз, господин Чу подошел к охраннику и зарядил ему оплеуху:

– Попробуй только вернуться и начать сплетничать!

Возвышающийся над ним охранник, уже привыкший к его нраву, даже не шелохнулся, лишь еще ниже опустил голову:

– Не смею, прошу господина Чу вернуться домой.

Господин Чу встал у двери, спрятав обе руки в широкие рукава, тяжелым взглядом он рассматривал Чэн Фэнтая, а затем повернулся к Шан Сижую и сказал со смехом:

– У каждого своя судьба. Цюнхуа высоко ценит доброту Шан-лаобаня, но принять ее не сможет. Вы берегите себя, ни в коем случае не ходите по моей дорожке. Чему суждено случиться, от того не получится бежать всю жизнь, – голос его внезапно переменился, если с Шан Сижуем он говорил нежно, сетуя на обиды, то теперь зазвучал холодно и отстраненно, всем своим видом выражая нарочитую непринужденность и независимость.

Шан Сижуй проводил его до двери, господин Чу прошел немного по коридору, затем оглянулся и посмотрел на Шан Сижуя, тот кивнул ему и помахал рукой на прощание. Дойдя до театральных подмостков, он снова остановился и в оцепенении устремил взгляд на сцену. Высокий и болезненно худой, один-одинешенек он стоял за пределами сцены, напоминая душу, так и не нашедшую перерождения, что напрасно мечтает о великолепии прежней жизни. Так он и простоял там в забытьи, уйдя лишь спустя долгое время.

Проводив Чу Цюнхуа, Шан Сижуй в волнении притянул Чэн Фэнтая к себе:

– Второй господин, второй господин! Как вам мое сегодняшнее выступление?

Чэн Фэнтай погладил его по голове и сказал со смехом:

– Великолепно! Никогда не видел ничего лучше! У Шан-лаобаня был такой величественный вид! Солдаты, которых привел второй господин, не очень-то соответствовали Шан-лаобаню! А какой Шан-лаобань выдающийся талант!

Шан Сижуй прищурился в улыбке:

– Ну это само собой!

Так они и разговаривали, обсуждая судьбу Чу Цюнхуа, пока Чэн Фэнтай помогал Шан Сижую снять грим. Когда грим был снят, Шан Сижуй словно смыл с себя и бодрость духа, тут же принялся зевать аж до слез, выступавших на глазах. Чэн Фэнтай взглянул на часы – скоро начнет светать, поглаживая Шан Сижуя по спине, он рассеянно улыбнулся:

– Ох… Неужели господин Чу признал такого большого человека своим покровителем? На сей раз он едет в Нанкин, кто знает, может быть, станет и премьер-министром Цзяном. А господин Чу теперь наследник престола.

Сонный Шан Сижуй, услышав эти слова, глупо захихикал. Его охватила полудрема, разум затуманился, как у пьяного, самый что ни на есть настоящий дурачок. Улучив момент, Чэн Фэнтай тихо заговорил о другом:

– Почему ты покинул резиденцию командующего, когда он так горячо о тебе заботился?

Глаза Шан Сижуя почти закрылись:

– Потому что я хотел выступать. Добиться славы в Бэйпине для моего отца.

– А что же насчет третьей барышни?

– Какой еще третьей барышни?

– Третьей дочери командующего Цао!

Шан Сижуй говорил все прерывистее:

– Я… пою. Какое мне дело до нее? …Что она говорила?

Чэн Фэнтай похлопал его по щекам, приводя в чувство:

– Кажется, ты ей очень нравился?

– Мм… Правда? Нравился… – Шан Сижуй наполовину уже погрузился в сон.

– А что же ты? Тебе нравилась третья девчонка Цао?

На этот вопрос ответа он так и не получил. Шан Сижуй мгновенно заснул, тихонько похрапывая, белоснежную сценическую рубашку он так и не снял, и теперь крепко прижимался к Чэн Фэнтаю.

Чэн Фэнтай ущипнул его за щеку и с улыбкой покачал головой.

Так они и сидели в тишине некоторое время, пока дверь не отворилась со скрипом. Все актеры уже разошлись, и Сяо Лай наконец высвободилась. Увидев этих двоих в тусклом свете лампы, прильнувших друг в другу с улыбками на лицах, Сяо Лай и сама не поняла, что за чувства на нее нахлынули, она вот-вот готова была заплакать, да так и застыла в оцепенении.

Было уже за полночь. Слушая дыхание Шан Сижуя, Чэн Фэнтай тоже наконец почувствовал усталость и вздохнул:

– Вещи собирать не будем, пойдем! Возвращаемся домой! – с этими словами он с особой осторожностью как следует укутал Шан Сижуя в свое суконное пальто, поднял его на руки и прижал к себе:

– Нельзя застудить нашего Шан-лаобаня. Ай, а он тяжелый.

На руках его оказался актер, придавленный многовековой оперной историей, разве мог он оказаться легким? Огни на сцене и за кулисами уже погасли. Сяо Лай шла впереди, освещая путь фонарем. В коридоре валялись разбросанные тут и там сценические костюмы, окурки да искусственные бархатные цветы для украшения головы. Чэн Фэнтай шел очень осторожно, бормоча себе под нос:

– Эх, если я споткнусь и упаду, наш маленький актер разобьется вдребезги.

Вот почему он шагал все медленнее, чуть ли не переминаясь на месте как старик, каждый шаг давался ему с трудом, словно он делал его наугад, потратив немало времени. Казалось, он прошагал с Шан Сижуем на руках целую жизнь, так он устал. В неверном свете фонаря, покачивающемся впереди, ему почудилось, что они оказались во сне, и нет у них больше пристанища, некуда им возвращаться.

Сяо Лай, освещая землю фонарем, подняла глаза и увидела на лице Чэн Фэнтая неясное умиротворенное выражение. Шан Сижуй, пригревшийся у него на груди, чуть закопошился во сне.

Сяо Лай вдруг почувствовала, что в носу у нее снова защипало.

Глава 14

«Записки о прячущемся драконе» Шан Сижуя играли три дня подряд, после чего театр закрыли перед Новым годом. Однако Бэйпину не суждено было провести Праздник весны [79] в спокойствии. Как и предполагалось, «Записки о прячущемся драконе», подобно одному брошенному в озеро камню, подняли тысячу волн, получив неоднозначные оценки со стороны зрителей и критиков – кто-то их восхвалял, а кто-то поносил. Движения, взгляды и поступь, пение и речитатив, жестикуляция и акробатика – все это, само собой, было исполнено безупречно, Шан Сижуй с Юй Цин и поодиночке могли справиться с большой постановкой, а тут уж тем более, раз двое непобедимых объединились. Видные представители старшего поколения и актеры-любители, сидевшие тогда в зале, в один голос заявили, что Шан Сижуй стремительно взлетел в сравнении с теми годами, когда он только приехал в Бэйпин, отчего они даже не смели его признать. Будь здесь Нин Цзюлан, он тоже ошеломленно ахнул бы, удовлетворенный тем, что передал все свои душевные силы правильному человеку. Танец Шан Сижуя с мечом в особенности поразил театральный мир, цветущей ветвью он затмил собой всех прочих актеров. Столько лет они слушали оперу и вовсе не ожидали, что у Шан Сижуя имеются подобные неизведанные таланты, как и не знали того, когда именно он обучился владению мечом – еще в Пинъяне или уже в Бэйпине. Ну как это могло не восхитить людей?

Во всем Бэйпине из года в год интерес к Шан Сижую рос вслед за его популярностью – как среди любителей оперы, так и среди тех, кто ее не слушал. К этому времени слава его достигла таких вершин, о которых актеры прошлых лет не смели даже мечтать. Каждый судачил о Шан Сижуе, обсуждал труппу «Шуйюнь», обменивался высосанными из пальца, не имеющими под собой доказательств слухами. Даже одну новость, мало-мальски касающуюся Шан Сижуя, сплетники могли смаковать еще очень долго. Все это напоминало, как по ту сторону океана люди с Запада обсуждали кинозвезд. Поклонявшимся ему людям не терпелось расцеловать носки его обуви. Мальчики на побегушках крали оставленные Шан Сижуем за кулисами браслеты и веера и продавали их по высокой цене. Хотя Шан Сижуй и находился в добром здравии, описания его жизни, растиражированные на страницах крупных и мелких газет, давно уже обросли множеством всяческих небылиц. На следующий же день после премьеры «Записок о прячущемся драконе» газеты разразились статьями, что уж говорить о глубоких исследованиях неофициальной истории дворца маньчжурского императора? Не стоит упоминать, что нашлись и те, кто обозвал Шан Сижуя желторотым юнцом, болтающим вздор. Достаточно сказать, что в одной газетенке напечатали статью, в которой Шан Сижуя назвали потомком незаконнорожденного сына императора, сыгранного в спектакле, а иначе откуда ему так хорошо известны все эти тайны? Не прошло и нескольких дней после публикации статьи, как один знающий человек заявил, что историю из «Записок о прячущемся драконе» поведал Нин Цзюлан, следовательно, это он тот самый тайный потомок императора, а Шан Сижуй, в свою очередь, уже его внебрачный сын. Сопровождалась эта новая статья подсчетами возраста Нин Цзюлана и Шан Сижуя, а также полным исследованием их жизни. Также в ней говорилось, что именно благодаря крови истинного дракона, текущей в жилах артистических кругов, театр переживает сейчас небывалый расцвет, тут и обсуждать нечего.

Шан Сижуй в силу своего возраста, а еще потому, что был лучшим и с детства привык к восхвалениям, и из-за того, что последние дни вокруг него воцарилась особая шумиха, поддался привычному для талантливой молодежи высокомерию. На сцене он настолько вживался в роль, что ничего уже не соображал: ни какой сейчас год, день или ночь на дворе, ни где он вообще. Сыграв спектакль, он перебирал в памяти мельчайшие детали прошедшего выступления, как удачные, так и, по его мнению, позорные, – все западало ему в душу. Он и сам, должно быть, понимал, что собирать критику – дело постыдное, потому не делал этого в открытую. Впрочем, в окружении его были люди, которые всячески льстили ему, передавая хвалебные слова. Как только Шан Сижуй слышал приятные речи, на сердце у него сразу становилось хорошо, он превращался в отзывчивого, чрезмерно доброго ко всем человека; лесть окупалась. Критику же никто не решался сообщать ему лично, поэтому Шан Сижую приходилось искать ее самому. Он приказывал Сяо Лай скупать все газеты со сплетнями и, запершись, зачитывать их вслух одну за другой. Когда ему попадались слова похвалы, он готов был слушать их снова и снова, каждый раз его с новой силой охватывало ликование. Дойдя до критики или откровенной клеветы, он широко распахнутыми глазами глядел на Сяо Лай, говоря: «Они опять несут чушь! Я ведь не такой!» Сяо Лай тут же сворачивала газету и откладывала ее в сторону, вторя ему: «Ну конечно, Шан-лаобань совсем не такой!»

Однако последние газетные сплетни приятно удивили Шан Сижуя. Обычно журналисты писали о любовных делишках далекого прошлого или же пускали слухи о его запутанных отношениях с сослуживцами: с кем он дружит, а с кем враждует. Шан Сижуй уже привык к этим сплетням, обсуждались в основном его связи с несколькими шицзе из труппы «Шуйюнь». Затем к этим слухам прибавился Чэн Фэнтай. Чэн Фэнтай мало что знал о сплетнях из театрального мира, и Шан Сижуй постоянно пересказывал их ему, так что Чэн Фэнтай сполна наслушался о мерзких делишках, которые творят актеры. На сей раз все внимание было обращено к Юй Цин. Шан Сижуй и Юй Цин сошлись с первой же встречи, а после нескольких совместных спектаклей отношения между ними стали еще ближе. Юй Цин много где была – уж побольше Шан Сижуя, много с кем общалась, так что и познания о мире у нее были шире.

Они вдвоем щебетали над газетами, безмерно радуясь. То они обсуждали тайны императорских покоев, то задавались вопросом, получают ли эти журналисты взятки за то, что обливают помоями честных людей, где в их сплетнях нестыковки. Глядя на них, другие невольно ощущали, что сплетни никак не связаны с эрудицией или отношениями между мужчиной и женщиной, – все зависит от того, считают ли тебя своим человеком, задирают ли в твоем присутствии нос.

Шан Сижуй ударил рукой по столу и громко рассмеялся:

– Если верить их подсчетам, когда я родился у Цзюлана, он уже повстречал князя Ци. Если князь Ци узнает, что Цзюлан зачал с какой-то женщиной ребенка… Ба! Небеса наверняка содрогнутся!

Эта история весьма заинтриговала Юй Цин, и она попросила Шан Сижуя рассказать ей все об их отношениях с самого начала и во всех подробностях. Сперва Шан Сижуй принялся отнекиваться по своему обыкновению, но Юй Цин упрашивала его снова и снова, заверив, что скорее умрет, чем расскажет об этом другим, так что Шан Сижуй без какого-либо внутреннего сопротивления как на духу поведал ей всю историю. Все равно ведь Нин Цзюлан никогда не запрещал делиться его историей, к тому же и Юй Цин теперь стала своей.

В самый разгар их оживленной беседы явился с визитом Чэн Фэнтай; увидев Юй Цин, он сказал со смехом:

– Ах! Юй-лаобань! Обсуждаете оперу с Шан-лаобанем! Новый год на носу, а вы все в хлопотах!

Юй Цин была близка с Шан Сижуем, но не с Чэн Фэнтаем. Подглядывание за тайной жизнью других мало кому делает чести, как можно прилюдно в этом признаться? Юй Цин стерла с лица беспечную улыбку и с благовоспитанным видом прижала платок к уголкам губ:

– Верно! Нам с Шан-лаобанем редко удается собраться вместе, как раз обсуждали, что поставить на открытие сезона. Второй господин Чэн, раз уж вы пришли, мне пора идти. Благодарю Шан-лаобаня за радушный прием, задержала вас надолго, а ведь мне нужно поспешить на дружеский обед.

Чэн Фэнтай приказал Лао Гэ отвезти Юй Цин, и едва она вышла за ворота, как Чэн Фэнтай развернулся и хлопнул Шан Сижуя по спине:

– Ты такой великий актер, почему же все еще любишь перемывать косточки с женщинами?

Это увлечение никогда не казалось Шан Сижую чем-то неподобающим, более того, он отчаянно гордился тем, что собирал сплетни по всему «грушевому саду».

– Откуда ты знаешь, что мы с Юй Цин сплетничали?

Чэн Фэнтай ответил с улыбкой:

– Да взглянуть на выражения ваших лиц, и ясно становится, хихикаете как два подлеца.

Шан Сижуй хмыкнул:

– А когда вы играете в мацзян, неужто не сплетничаете?

– Так это для того, чтобы разобраться в сути дела и удачно заключить сделку, ты не понимаешь! – Чэн Фэнтай снова хлопнул его по спине: – Одевайся, мы идем на обед, будем есть твой любимый стейк из телятины.

Шан Сижуй с радостью согласился и тут же убежал переодеваться.

Глава 15

На этот Праздник весны пришлась третья годовщина знакомства Чэн Фэнтая и Шан Сижуя.

Чэн Фэнтай отмечал Новый год дома, в канун праздника вся семья собралась за столом, старший барчук и второй молодой господин восседали за столом в порядке старшинства. Третий барчук говорить еще не умел и прильнул к кормилице, которая чистила для него креветки. Четвертая наложница сидела подле второй госпожи, а Чача-эр и Мэйинь о чем-то шушукались между собой. За окном искрились фейерверки, освещая комнату внезапными всполохами, и оттого дети уже позабыли про еду, все оглядывались на улицу, пытаясь придумать, как бы им сбежать запускать хлопушки. Вся семья наслаждалась праздничным теплом. Чэн Фэнтай заметил, что за их круглым столом оставались еще пустые места, все же семья у них была не слишком большая, на весь стол ее не хватало. Тут он подумал, что Шан Сижуй, должно быть, сидит за новогодним столом вместе с Сяо Лай. Хозяин и слуга, два одиноких человека. Новогодний ужин всегда богат мясом и рыбой, и Шан Сижуй наверняка наестся до отвала, а Сяо Лай не сможет его остановить. Разумеется, объевшись, он станет придерживать поясницу двумя руками, совсем как беременная женщина, с трудом дожидаясь, пока еда переварится.

Чэн Фэнтай вдруг улыбнулся, сжав бокал, и тихонько вздохнул с грустью.

Впрочем, у Шан Сижуя все было совсем не так уныло, как представлял себе Чэн Фэнтай. Юй Цин, будучи гостем в Бэйпине, провела новогоднюю ночь с Шан Сижуем, прихватив с собой две бутылки превосходного хуадяо [80]. Как и было заведено в прошлые годы, пришло несколько одиноких актеров из труппы «Шуйюнь», следуя друг за другом беспрерывной чередой, каждый принес с собой вино и закуски. Они установили в гостиной большой круглый стол, за которым вели застольные игры [81] и шутили, так что обстановка царила на редкость оживленная и праздничная. Шан Сижуй съел так много, что ему стало жарко, он скинул обувь, расстегнул воротник и, усевшись на стуле по-турецки, принялся состязаться с актером амплуа цзин [82] в ариях хуаляней. Когда перевалило за полночь, тех актеров, кто напился, уложили спать, трезвые же сами разошлись. Юй Цин находилась в приподнятом настроении, сложив столешницу круглого стола, она пересела за стол восьми бессмертных [83], налила себе вина и продолжила беседовать с Шан Сижуем. Она рассказывала ему, как когда-то сбежала из дома, как рассорилась с семьей, как матушка выплакала себе все глаза и как старший брат гнался за ней тысячу ли, чтобы перед всеми отвесить ей пощечину.

Шан Сижуй лишился родного отца еще в детстве, а отношения с приемным строились на том, что он должен был унаследовать семейное дело, так что семейные узы для него мало что значили, не особо он к ним стремился, вот почему ему нечего было добавить к рассказу Юй Цин. Она говорила, а он слушал, его чашка из светло-синего фарфора до краев была наполнена хуадяо, он облизал губы и почувствовал на языке острую сладость. Вино ему очень понравилось, и он спросил, не задумываясь:

– Раз уж покидать дом было так горько, почему ты ушла? Ты ведь могла остаться и играть в театре как любитель! Ты посмотри на Фань Ляня, на бэйлэ Аня. Театральные клубы [84] пользуются популярностью среди барчуков и барышень из знатных семей.

Юй Цин горько усмехнулась:

– Не ради славы, не ради денег, я ушла потому, что гналась за одним человеком.

Шан Сижуй тут же почуял сплетню, отставив чашку с вином, он принялся ждать, пока она продолжит говорить:

– Э? Так ты его догнала?

Юй Цин покосилась на него:

– Тот человек обзавелся уже семьей.

Шан Сижуй обомлел:

– Так он выбрал супругу, а не тебя?

– У него не одна только жена. Еще имеется куча детей, где уж там отыщется местечко для меня?

– Если он твердо решил быть с тобой, как его супруга может помешать? Все равно ведь она не единственная.

Юй Цин лишь медленно покачала головой:

– Именно оттого, что она не единственная, и исходят все проблемы.

Шан Сижуй, изо всех сил желая избавить ее от невзгод, задумался:

– Угу… Тогда не выходи за него замуж, вы все еще можете воссоединиться и быть вместе.

Юй Цин почувствовала, что он и в самом деле истинное дитя, раз с такой наивностью и простотой рассуждает о делах. Они как будто находятся в совершенно разных мирах. Какое же это счастье – всю жизнь прожить таким наивным, нисколько не потревоженным суровой действительностью!

Два человека пили одну чарку за другой, мало-помалу напившись. Глаза у Шан Сижуя осоловели и, прикрывшись бокалом, он с особой осторожностью спросил:

– Этот твой человек живет в Бэйпине? Я его знаю?

Юй Цин обратила на него затуманенный взор, но ответить ничего не успела, лишь с глупой улыбкой легла грудью на стол и заснула пьяным сном. Увидев, что она спит, Шан Сижуй не в силах был больше держаться, щекой он прижался к холодному лаковому дереву и лишился чувств. Заметив, что он лег, Юй Цин слегка улыбнулась, поднялась, надела пальто и обратилась к Сяо Лай:

– Шан-лаобань напился, если так будет спать, назавтра отлежит шею. Ты иди, растолкай кого-нибудь из этих пьяниц, пусть отнесут его в кровать.

Сяо Лай с улыбкой согласно кивнула, взглянув на порозовевшие щеки Юй Цин, которая, судя по всему, тоже напилась, она сказала:

– Уже так поздно, не лучше ли Юй-лаобань перетерпеть как-то ночь в моей комнате?

Юй Цин ответила с улыбкой:

– Я заказала рикшу, он уже ждет меня снаружи, домой доберусь легко.

Услышав это, Сяо Лай ничего больше не сказала. Юй Цин поспешно отправила ее присмотреть за Шан Сижуем, а сама вышла на улицу, темной ночью она шагала одна-одинешенька, на лице ее застыло неясное выражение. Пройдя так целый час, она остановилась у ворот одного дома, а по щекам ее текли слезы.

В первый день Нового года Чэн Фэнтай со второй госпожой и двумя старшими сыновьями отправился к командующему Цао, дабы поздравить его с праздником. Раздав в семье командующего Цао красные конверты [85] и отобедав, они направились к Чан Чжисиню и Цзян Мэнпин, где посидели еще немного. Когда Чэн Фэнтай с домочадцами вернулись к себе, Фань Лянь уже поджидал их в гостиной, закинув ногу на ногу. Сидел он там, по-видимому, уже давно. Завидев сестру и зятя, он тут же встал, шагнул вперед и поприветствовал их с льстивой улыбочкой, преклонив колено:

– Сестра, хорошего Нового года! Зять, хорошего Нового года!

Увидев его, два барчука сердечно обрадовались, словно он был им роднее Чэн Фэнтая, бросились вперед и обхватили Фань Ляня за талию, выпрашивая красные конверты. Фань Лянь выдал каждому по одному, а затем усадил второго барчука себе на плечи и принялся забавляться. Чэн Фэнтай бросал на него многозначительные взгляды, который тот оставлял без внимания. Все же в присутствии второй госпожи не слишком-то сподручно было выказывать свое недовольство, поэтому, зайдя во внутреннюю комнату переодеться, он громко позвал Фань Ляня.

Фань Лянь, продолжая играть с племянниками, откликнулся:

– Ай!

Чэн Фэнтай сказал:

– Зайди!

Фань Лянь не желал расставаться с племянниками, не оборачиваясь, он крикнул ему:

– Зайти зачем? Пеленки тебе поменять?

Вторая госпожа отругала его с улыбкой:

– Ну что за невоспитанность, здесь же дети!

Чэн Фэнтай проговорил из комнаты:

– Сынок, послушный мой сыночек, зайди-ка, я дам тебе красный конверт!

Фань Лянь взглянул на сестру, как бы говоря: «А язык зятя не уступает моему», и только после этого, не спеша приподняв занавеску, вошел. Чэн Фэнтай как раз снял носки и грелся около жаровни:

– Подходи ближе, поговорим.

Фань Лянь с отвращением проговорил:

– Ишь! Что еще за вздор! Ты что же, позвал меня, чтобы удушить вонью от своих огромных ног?

Чэн Фэнтай поднял ногу повыше, понюхал и сказал со смехом:

– Чем это я тебя душу? А будешь докучать мне болтовней, я тебе в рот носок засуну.

Фань Лянь плюхнулся напротив него:

– Я тоже собирался с тобой кое-что обсудить, но сначала говори ты.

Чэн Фэнтай понизил голос, чтобы снаружи их не услышали:

– Тот человек из Посольского квартала [86] теперь полностью твой.

Фань Лянь остолбенел, затем спросил:

– Это оттого, что сестра начала тебя подозревать?

Чэн Фэнтай закурил и равнодушно ответил:

– Да нет, просто мне это наскучило, не желаю больше развлекаться. Теперь, кто бы тебя ни спросил, ты все возьми на себя. Я тут ни при чем, просто одолжил тебе дом.

Фань Лянь не сдержал крика:

– С чего бы это?!

Чэн Фэнтай едва не заткнул ему рот носком, и Фань Лянь, прикрывшись рукой, отполз от него подальше, прошептав с неохотой:

– Ты и сам провел с ней немало времени! Почему теперь все валишь на меня?

Чэн Фэнтай ответил с полным осознанием своей правоты:

– Будь у тебя сейчас кто-то другой, я бы не стал все сваливать на тебя. Ты ведь холостяк, о чем тебе волноваться? К тому же твой вклад тоже довольно весомый.

Фань Лянь, запинаясь, пробормотал:

– Думаешь, я не боюсь, что сестра захочет преподать мне урок? – склонив голову, он оглянулся на дверь: – Ладно, раз уж ты зовешься моим зятем, я взвалю на себя этот любовный долг! – Тут тон его переменился, и он добавил: – Если уж на то пошло, ты свое слово тоже сдержи, с сегодняшнего дня больше с ней не встречайся. Мне уже давно от тебя тошно!

– Договорились, с сегодняшнего дня ты – тот самый продавец масла, что заполучил куртизанку в свое единоличное пользование [87], – рассмеялся Чэн Фэнтай. – Так о чем ты хотел со мной поговорить?

– О крепости семьи Фань и землях поблизости. Я хочу их продать.

Улыбка сошла с лица Чэн Фэнтая, и он внимательно взглянул на него:

– Однако же это большое дело.

– Начиная с меня и дальше все младшие братья и сестры учатся в городе, кто же после такого пожелает возвращаться в глушь, где и трава не растет? Мы не очень-то удачно ведем дела из Бэйпина. Но самое главное, что сладить с японцами непросто. Зять, по-моему, ситуация совсем нехорошая, японцы без особых усилий захватили Маньчжурию, заполучив такую выгоду, как думаешь, смогут они умерить свои амбиции?

Что до ситуации между Китаем и Японией, Чэн Фэнтай был того же мнения:

– Если ты и в самом деле об этом раздумываешь, искать покупателя нужно уже сейчас, сумма ведь не маленькая, покупатель наверняка не сможет выплатить все разом, лучше начать пораньше, чтобы не упустить время и не допустить осложнений. А твои двоюродные братья – что будешь делать, если они начнут возражать? Разделишь между ними земли или все же деньги? Выясни сперва, что они обо всем этом думают. К тому же в семье у тебя столько ртов, если ты собираешься промотать все это состояние, так не пойдет. Через пару лет сестры одна за другой повыходят замуж, братья обзаведутся семьями – все это огромные расходы, одними процентами их не покроешь. Ты уже нашел, куда вложить деньги?

Каждая его фраза глубоко запала Фань Ляню в сердце, и с каждой он был абсолютно согласен:

– Я совсем недавно задумался об этом, решил сперва сообщить тебе, если возникнут новые обстоятельства, приду к тебе за советом. Хорошо же, мне пора идти.

Чэн Фэнтай махнул рукой и провожать его не стал.

Только Фань Лянь вышел из комнаты, как к нему подошла служанка второй госпожи Инхуа и попросила его пройти с ней, сказав, что вторая госпожа желает поговорить с уважаемым шурином. Фань Лянь подумал даже, что эта супружеская пара сегодня особенно занятная – каждый хочет что-то с ним обсудить в Новый год. Он последовал за Инхуа в комнату в восточной части усадьбы, вторая госпожа уже переоделась в домашнее платье цвета осенних хризантем маньчжурского кроя и забавлялась с третьим барчуком. Увидев, что брат пришел, она бросила многозначительный взгляд на служанок, и те вместе с кормилицей покинули комнату, закрыв за собой дверь. Внутри у Фань Ляня все сжалось, но внешне он оставался спокоен; приблизившись к сестре, он принялся поддразнивать третьего барчука.

Вторая госпожа взглядом указала на стул:

– Садись туда!

Фань Лянь уселся прямо, точь-в-точь примерное дитятко.

– Ты днями напролет проводишь время подле своего зятя как привязанный, я спрашиваю тебя, появился ли у него недавно кто-то еще?

Взгляд Фань Ляня забегал, он не знал, что и ответить.

Вторая госпожа окинула его раздраженным взором:

– Тебе ни к чему придумывать, как бы его выгородить. Разве мужчины, у которых есть хоть немного денег, в силах устоять перед соблазном и не отыскать любовницу на стороне? Даже если у них и не было подобных мыслей, они все равно не смогут противиться потаскухам, что сами бросаются в их объятия! Я не из тех, кто беспорядочно хлебает уксус [88]. Просто спрашиваю тебя, повстречал ли он кого-то в последнее время? Расскажи в подробностях.

Фань Лянь ответил без утайки:

– В последнее время и правда никого не было! Совсем-совсем никого! Почему сестра спрашивает? Разве зять плохо к тебе относится? Или не возвращается домой? Так уж я разберусь с ним вместо тебя!

Вторая госпожа скривила губы в усмешке:

– А когда это ты видел, чтобы он подолгу торчал дома? Отношение его ко мне не переменилось.

У Чэн Фэнтая могла быть хоть сотня любовниц, ко второй госпоже он по-прежнему относился как к чистой жемчужине, никогда не позволял себе пренебрегать ею. Вторая госпожа знала: это не только потому, что Чэн Фэнтай – человек совести, но и потому, что его обращение с ней и с любовницами разительно отличалось. Кроме первых двух лет после женитьбы, когда между ними все же случались разногласия, с тех пор Чэн Фэнтай не говорил ей ни слова поперек. Время от времени она позволяла себе проявить нрав старшей избалованной барышни из богатой семьи, и Чэн Фэнтай всегда отвечал с улыбкой, был еще покорнее ее младшего брата да сыновей.

– Раз уж зять не сделал ничего неподобающего, тогда у сестры, должно быть, разыгралась мнительность.

– Это я мнительная? Да он постоянно витает в облаках, так обожает Чача-эр, а за новогодним столом даже не слушал, что она ему говорит.

Фань Лянь подумал, что Чэн Фэнтай и та танцовщица встречались уже несколько лет, вряд ли это может считаться делом последних дней. В последние пару лет он разве что ходил вместе с Шан Сижуем в театр послушать оперу, дело же не в этом. То, что он сказал дальше, нельзя было посчитать за ложь:

– Тогда я знаю. По слухам, он сейчас беспокоится из-за новой машины, на которую положил глаз. Машина из-за границы, формальности не так-то легко уладить. Ты сама знаешь зятя, такой уж он человек, раб своих увлечений, разве в его глазах машины и женщины не одно и то же?

Вторая госпожа поверила этому объяснению, поразмыслив немного, она сказала с облегчением:

– Женщины – пусть, машины тоже хорошо, раб своих увлечений – ну и ладно. Ты присматривай за ним для меня, чтобы не появилась какая-нибудь алчная да не родила ему ребенка…

Фань Лянь решительно прервал ее:

– Сестра любит надумывать. Это ведь все светское общение, кто будет настолько глуп, чтобы заводить от него ребенка? Ты не знаешь, каким ужасным он бывает! Кто осмелится? Да даже если кто-то и посмеет, ему это зачем? С его-то нравом!

Вторая госпожа хотела еще что-то сказать, слова так и вертелись у нее на языке, но она поджала губы и лишь добавила:

– Я ведь отобрала для него несколько служанок-наложниц, все сплошь белолицые и прекрасные, но ни одна ему не приглянулась. Уж лучше бы тогда я сразу выдала за него ту студентку, чтобы он хотя бы объявлялся дома.

Иной раз, подсматривая в щелочку за миром старшей сестры, Фань Лянь чувствовал, как по коже у него бегут мурашки. Эти так называемые второстепенные жены, большеногие [89] служанки, за исключением молодого тела и кипящей энергии, – совершеннейший пережиток прошлой династии, они только и знают, что заниматься рукоделием, подавать госпоже суп да прислуживать хозяину в постели. Что уж говорить о Чэн Фэнтае, хоть он и вырос в большой семье старого образца, подобный уклад казался ему невыносимым. Фань Лянь подумал даже, что спустя столько лет сестра все еще не поняла характер мужа, по-прежнему считает его щеголем, тоскующим по женской красоте. Однако натура его устроена намного сложнее, так и не знаешь, с чего начать рассказ.

А вторая госпожа все продолжала:

– Видишь ли, дело не в том, что я не прощу ему другой женщины. Возьми он себе благородную, с чистыми помыслами барышню, которая уважала бы правила нашей семьи, сказала бы я ему хоть слово? Но он вечно бежит из дома, а какая барышня из хорошей семьи станет круглыми сутками таскаться с господами по городу? Как смею я сдаться так просто? Не позволю ему привести в дом какую-нибудь обольстительницу, от которой одни лишь бедствия! Это взбаламутит нашу семью!

Фань Лянь сказал со смехом:

– Да разве ж зять болтается все время с женщинами? Игра в мацзян, вино и опера – вот и все его развлечения. Дай ты ему в жены хоть небожительницу, она и два дня его не удержит на месте!

Вторая госпожа покосилась на него:

– Не только его это касается! Ты тоже хорош! Ни одной порядочной жены нет, только и знаешь, что развлекаться, да ты ничем не лучше его!

Фань Лянь и так знал, что разговор непременно дойдет до него, и легкомысленно проговорил:

– Сестра, у меня есть одна идея, вы обязательно выслушайте. Почему бы вам просто не ходить с ним повсюду? Хочет развлекаться – развлекаетесь вместе, играете в мацзян за одним столом, на танцах обнимайте его, всяко так будет спокойнее.

Вторая госпожа лишь рассмеялась в ответ на его поддразнивания. Фань Лянь засмеялся вслед за ней:

– Я ведь серьезно говорю! Разве современные жены не все такие? Неважно, что за случай, они вместе с мужьями выходят на приемы, играют в мацзян и танцуют, да еще пьют с ними заодно, так их мужьям и вторые жены становятся не нужны. Ты взгляни только на двоюродного брата и невестку Мэнпин, у них жена во всем следует за мужем, живут они в мире и согласии, отсюда у них и отношения хорошие.

Вторая госпожа плюнула в него:

– Если я стану показываться на публике, во что же превратится тогда уклад нашей семьи? Неужто главная жена должна еще и обязанности наложниц на себя брать? Этому мне никогда у них не выучиться. Но раз ты так говоришь, все же я подыщу, пока не стало поздно, какого-нибудь надежного понимающего человека, кто будет знать свое место и присматривать за ним, пока какая-нибудь распутная обольстительница не увлекла его и все не разрушила.

Фань Лянь хлопнул себя по бедру, больше говорить тут было не о чем. Очень часто они с Чэн Фэнтаем могли понять, как мыслит вторая госпожа, но вот ей постичь ход их мыслей было невозможно.

Глава 16

В десятый день нового месяца Ду Ци пришел к Шан Сижую, чтобы пригласить его на игру в мацзян, в то же время к нему на машине приехал известный в Бэйпине коммерсант Сюэ Цяньшань – и тоже с приглашением. Первый звал его туда, где многолюдно, второй – где много наложниц, и в любом из этих мест голова у Шан Сижуя пошла бы кругом. Хотя Шан Сижуй и приятельствовал с Сюэ Цяньшанем, крепкой духовной связи между ними не было, да еще Сюэ Цяньшань отсутствовал два года, а когда вернулся, показался Шан Сижую еще большим чужаком. Шан Сижуй говорил с ним учтиво, ласковым тихим голосом, совсем не так бесцеремонно и дерзко, как с Чэн Фэнтаем, отсюда следовало, что и друзья делятся для него на дальних и близких, и роднее Чэн Фэнтая никого у него не было.

Шан Сижуй с тоской сказал:

– Но Ду Ци пригласил меня сыграть в мацзян.

Услышав отказ, Сюэ Цяньшань заволновался:

– Какая удача, я подвезу тебя, давно не видел седьмого молодого господина.

В их кругу все авторы либретто, актеры и заядлые театралы давно уже были знакомы друг с другом, но Шан Сижую всегда казалось, что Ду Ци не очень-то любит второго господина Сюэ. Всякий раз при их встрече он закатывал глаза и шумно выдыхал через нос, никогда не обращал на него внимания. Ду Ци обладал капризным нравом, свойственным людям образованным, и когда начинал сердиться, то даже над Шан Сижуем, своим ближайшим другом, мог язвительно насмехаться, выказывая раздражение. Шан Сижуй боялся, что если приведет Сюэ Цяньшаня, то Ду Ци снова разозлится, и ему самому, человеку постороннему, тоже достанется. Пока он раздумывал, как бы отказаться, Сюэ Цяньшань уже загнал его, словно утку, в машину, и хорошо знакомой дорогой отвез к садам у озера Хоухай [90], где прежде охотились императоры и где сейчас жил Ду Ци. Шан Сижуй и не подозревал, что Сюэ Цяньшань так хорошо знает, где находится усадьба Ду Ци, словно бывал там уже много раз.

Как и следовало ожидать, в усадьбе у Ду Ци уже сидели четыре проститутки, три играли с ним в мацзян, а еще одна курила, прильнув к спине хозяина дома, и шептала ему на ухо что-то игривое. Обернувшись, Ду Ци взял из рук проститутки мундштук и зажал сигарету в зубах. Слуга сообщил, что пришел Шан-лаобань, и Ду Ци, даже не повернув головы, сказал со смехом:

– Братец Жуй, ты сперва садись попей чаю, я вот-вот доиграю эту партию.

Сюэ Цяньшань сказал:

– Пусть седьмой господин Ду не торопится, я пока развлеку Шан-лаобаня разговором.

Ду Ци с сигаретой во рту резко обернулся, и лицо его тут же заледенело, он сплюнул окурок на пол, словно тот был чем-то мерзким, и с глубокой ненавистью в голосе процедил:

– Убирайся!

У Шан Сижуя екнуло сердце, пробормотав «да», он в нерешительности собрался уходить.

Ду Ци сурово окликнул его:

– Да не ты! Ты садись, сыграем.

Сюэ Цяньшань с масляной улыбочкой разогнал проституток, усадил Шан Сижуя и миролюбиво заметил:

– Седьмой молодой господин, не надо так! Все мы здесь друзья, чем больше людей, тем веселее. Шан-лаобань, ты согласен? – А сам уже начал раскладывать кости, готовясь к новой партии.

Шан Сижуй подумал: «Откуда мне знать, я чувствую только, что Ду Ци сердится».

К его удивлению Ду Ци лишь яростно взглянул на Сюэ Цяньшаня, а затем присоединился к игре, должно быть, не желая демонстрировать дурные манеры в присутствии проституток. Шан Сижуй сыграл две партии и благодаря проституткам, что безостановочно веселились в стороне, оживляя обстановку, совсем позабыл, что Ду Ци сердится. С веселым видом он съел тарелку сладкой каши из лотосового крахмала и два печенья с фасолью.

Взгляд Ду Ци вдруг переменился, он посмотрел на одну из певичек, с которой играл в мацзян, улыбнувшись ей донельзя соблазнительно. Проститутка в ответ послала ему непонимающую невинную улыбку. Тут Ду Ци, поразмыслив, почувствовал что-то неладное. Он откинулся назад, заглянул под стол и, с яростью отшвырнув стул, тотчас же вскочил на ноги, грязно выругался («Чтоб твою мать!») и перевернул стол ножками вверх.

Шан Сижуй, ужасно перепугавшись, вскочил на ноги, миска с обжигающе горячей кашей перевернулась ему на бедра, и, хотя надел он толстые зимние штаны, ему стало так больно, что на глазах выступили слезы. Если горячая масса пропитает ткань и дойдет до кожи, дело плохо! Он принялся быстро стягивать с себя штаны, не обращая ни на кого внимания. Проститутки, не взирая на гнев Ду Ци, били друг друга по рукам, одна подмигивала другой. Собравшись кучкой, они с улыбочками наблюдали, как Шан Сижуй снимает штаны. Из-под чангуа [91] виднелись его стройные длинные ноги, и, хотя проститутки повидали немало мужчин, сердца их дрогнули.

Шан Сижуй обернулся к Ду Ци и яростно закричал:

– Ты что это, совсем рехнулся?!

Ду Ци указал на Сюэ Цяньшаня, оба гневно воззрились друг на друга. Тут-то все и увидели, что на ноге Сюэ Цяньшаня не было туфли, и теперь он стоял на одной ноге, пытаясь обуться. Ду Ци тут же стремительно прыгнул вперед, схватил туфлю и швырнул ее далеко за дверь. Поняв, что в два-три прыжка до туфли теперь не добраться, Сюэ Цяньшань остался стоять в носках и с дерзким смехом проговорил:

– Нрав седьмого господина все такой же вспыльчивый, хорошо же, Сюэ с вами прощается. Шан-лаобань, вы пойдете со мной?

Девушки, увидев Сюэ Цяньшаня в одном носке и реакцию Ду Ци, тут же сообразили, что произошло под столом, им и хотелось рассмеяться, да только они не смели, лишь безостановочно глядели друг на друга широко распахнутыми глазами. Шан Сижуй так и не понял, что же с ними, вытер со штанов кашу скатертью и в ярости бросил:

– Я тоже ухожу!

Ду Ци, разозлившийся от смущения, нахмурил брови и заорал на проституток:

– И вы тоже убирайтесь все отсюда!

Обычно, когда Ду Ци вызывал запиской девушек из публичных домов, то не считал проигранных за столом в мацзян денег, а когда выигрывал, все отдавал проституткам в качестве своеобразных чаевых. На сей раз награждать их он не стал, и проститутки одна за другой спешно присели на корточки и принялись подбирать бумажные банкноты, не обращая внимания на рассыпанные повсюду керамические осколки. Дождавшись, пока Шан Сижуй натянет штаны, а Сюэ Цяньшань обуется, они быстренько свернули банкноты и догнали их:

– Второй господин Сюэ! Вы нас подвезете? В такую погоду сидеть в рикше ужасно холодно.

Шан Сижуй заметил, что две проститутки порезали руки осколками, деньги они завернули в платок и принялись высасывать кровь из ранок. Губы их, густо накрашенные помадой, казались алее крови.

Шан Сижуй частенько мог видеть этих цветущих, сверкающих красками женщин на вечерах, где играли в мацзян, было среди них и немало горячих его поклонниц, которые покупали ему подарки на деньги, заработанные собственным телом. Привело это к тому, что отношение Шан Сижуя к ним сложилось неоднозначное. С детства он исполнял пьесы, где пелось: «Невинность девушки всего превыше в этом мире, его покинуть в чистоте – невиданная честь и счастье», из чего вытекало, что потерявшая невинность девушка становится женщиной второго сорта, да и вообще теряет право зваться женщиной в этом мире. И все же были такие героини, как Лян Хунъюй [92], Ду-шинян [93] и другие проститутки, которых люди прославляли и спустя века. Шан Сижуй не мог этого понять, а потому решил и вовсе не задумываться. Со временем, пройдя через многое, он начал замечать за собой, что презирает только тех, кто кормится, не полагаясь на свои способности, кто слишком уж важничает без повода, а вот чем человек зарабатывал на пропитание, его нисколько не волновало, актерство ведь тоже считалось низкой профессией. Шан Сижую никогда не казалось чем-то неподобающим, если актрисы из труппы проведут ночь с каким-нибудь господином или баричем. Среди проституток время от времени находились те, кто играл на инструментах или исполнял оперу – и причем весьма недурно, таких он почитал. Шан Сижуй считал, что проститутки эти только и умеют, что играть в мацзян да спать с мужчинами, они находятся недостаточно высоко, чтобы умереть чистыми, и недостаточно низко, чтобы овладеть искусством привязать к себе мужчину. Неважно, чем они занимались, в любом деле оставались бы на дне, так что и упоминать их не стоит. Но сегодня он обнаружил, что кое-какие таланты у них имеются: столкнувшись с гневом Ду Ци, они осмелились все же таскать каштаны из огня, да еще не побоялись поранить нежные ручки об осколки фарфора, когда собирали деньги, и причем собрали все подчистую, ни гроша не оставили. Их талантом было зарабатывать деньги в любое время при любых обстоятельствах.

Шан Сижуй подумал: «Если однажды я не смогу больше петь или играть на цине, мне не прожить так, как им». В душе его поднялось необъяснимое облегчение вкупе с запоздалым страхом.

Как раз в десятый день нового месяца Чан Чжисинь уехал по служебным делам, и Цзян Мэнпин приехала в резиденцию Чэн погостить на несколько дней. Чэн Фэнтай отвез Чан Чжисиня на вокзал, а к вечеру вернулся домой вместе с Цзян Мэнпин. Вторая госпожа велела, чтобы на кухне приготовили побольше блюд для гостьи, сломав перед этим всю голову, пытаясь предположить, что же та любит.

Чэн Фэнтай вдруг вспомнил о трех «нет» Шан Сижуя: первое – он никогда не пел «Легенду о Белой Змейке» [94], второе – никогда не учил ши, цы, гэ и фу, и третье – не ел рисовые клецки из Нинбо. Все потому, что из-за «Легенды о Белой Змейке» Цзян Мэнпин и Чан Чжисинь сошлись, а Шан Сижуй тогда по глупости подыграл им, исполнив роль Сяо Цин [95], и в итоге пьеса стала предупреждением, Белая Змейка и впрямь ушла вслед за Сюй Сянем, а Шан Сижуя настиг оглушающий позор. Второе проистекало из тогдашней ссоры с Чан Чжисинем, который сказал ему: «Ты же толком и не учился, что ты можешь понимать на этом свете? А я вот выдающийся студент. Потому в том, что касается твой старшей сестры, мое мнение единственно верное, и ты должен меня слушать». А в доказательство своих слов показал стихи, которыми они обменивались с Цзян Мэнпин, – своеобразное свидетельство, что они даже больше, чем задушевные друзья. Шан Сижуй ужасно разгневался. Хоть он и отличался большой эрудицией и великолепной памятью и вполне мог стать вторым Юань Сяоди, образцом утонченного вкуса «грушевого сада», с тех пор он больше не желал разбираться в текстах. Третье же было совсем просто, рисовые клецки из Нинбо – самое любимое блюдо Цзян Мэнпин; всякий раз, как они шли в ресторан, она их заказывала, и Шан Сижуй съел их за компанию с Цзян Мэнпин столько, что теперь ему хотелось блевать от одного только запаха.

Вспомнив об этом, Чэн Фэнтай вдруг вмешался:

– Осталась ли у нас еще забродившая рисовая каша после Нового года? Приготовьте еще немного рисовых клецок из Нинбо.

Временами Чэн Фэнтай мог быть по-бабьи заботливым. Вторая госпожа по-прежнему ревностно оберегала его от женщин, и потому лишь мельком взглянула на него. Чэн Фэнтай рассмеялся:

– Разве жена двоюродного брата не из южных краев? На Новый год женщины и дети с юга очень любят есть рисовые клецки из Нинбо.

Вторая госпожа не очень-то хорошо разбиралась в пристрастиях южан и ничего больше не сказала.

Во время ужина Цзян Мэнпин и в самом деле больше всего понравился этот сладкий бульон, она съела даже две чашки, приняв его за основное блюдо. Вторая госпожа упомянула, что это блюдо приготовили специально для нее, и Цзян Мэнпин, сгорая от стыда, улыбнулась:

– Чжисинь всегда такой, только и знает, что беспокоиться обо мне, совсем не задумывается, удобно ли это другим. В Бэйпине забродившую рисовую кашу редко встретишь, да она и не такая сладкая, а в доме младшей двоюродной сестры ее готовят как надо, – когда она говорила это, глаза ее светились радостной нежностью, блистали так ярко, как капельки дождя, от нее исходила такая ласковость, словно вот-вот она обратится теплым ветерком.

Она считала, что во всей Поднебесной ее вкусы знает один лишь Чан Чжисинь. Думала, что именно он наказал приготовить для нее это блюдо. Однако она забывала, что существовал человек, чья ненависть к ней не уступала любви Чан Чжисиня, и ненависть эта навечно запечатлена в его сердце, вырезана в костях, она еще яростнее, чем та же любовь. Шан Сижуй всей душой ненавидел Цзян Мэнпин, раскаленным железом она оставила клеймо у него под грудью, и стоило ему услышать краем уха, ухватить краем глаза что-то, что касалось ее, рана эта вновь болела так, что он готов был выть от боли. А оказалось, что ненависть эта никакого места в жизни Цзян Мэнпин и не занимала. Не зная всех тонкостей дела, она, счастливая, пила сладкий бульон, а Чэн Фэнтай ощутил отчего-то необъяснимую тоску.

Глава 17

Отгремел Праздник фонарей, все юаньсяо [96] были съедены, и труппа «Шуйюнь» вновь распахнула двери. За десять с лишним праздничных дней Шан Сижуй ни разу не подумал купить газету, чтобы почитать новости, однако в день открытия управляющий театром «Цинфэн» господин Гу, дабы польстить Шан Сижую, скупил все газеты за полмесяца, в которых печатали хвалебные статьи о «Записках о прячущемся драконе», и лично, отчетливо выговаривая каждое слово, зачитал их Шан Сижую за кулисами. Шан Сижуй не был похож на прочих популярных актеров, которые непременно держали при себе одного-двух подхалимов из актеров-любителей. Хоть он и наслаждался пышной свитой, окружающей его, но не желал, чтобы кто-то сопровождал его за пределами театра. Сяо Лай ему хватало. Что касалось настоящих, самых близких друзей, он был весьма разборчив. Обычно Шан Сижуй приходил в театр строго к началу представления или репетиции, чтобы дать указания труппе, а после спектакля тут же спешил домой, где легко перекусывал на ночь и засыпал крепким сном. Если кто-то задерживал его хоть на минутку, он тут же начинал нервничать. Управляющему Гу выпадало не так уж много возможностей подольститься к нему.

В день открытия дверей театра Шан Сижуй как хозяин труппы должен был возглавить церемонию поклонения основоположнику профессии, лично сорвать печати с сундуков, где хранились театральные костюмы, и подсчитать новые украшения для головы, диадемы и цветы из самоцветов, вот почему он следил за всем с самого утра. Тут-то управляющий Гу его и подловил.

Он, подобно громкоговорителю, протараторил одну из рецензий, и все актеры труппы «Шуйюнь» как один одобрительно закивали, не забыв еще раз рассыпаться в похвалах. Шан Сижуй с заварочным чайником в руках прислонился к спинке стула Юань Лань и слушал их с улыбкой, нисколько не скрывая своего тщеславия, слушал и время от времени хлебал прямо из носика чайника, подобной манерой напоминая скорее грубияна-ушэна. Никогда исполнители дань не вели себя столь невоспитанно.

Судя по газетам, китайская традиционная опера и в самом деле нравилась абсолютно всем – от классиков литературы и крупных ученых до рикш и носильщиков, поклонники Шана Сижуя находились в каждом социальном классе. Когда он исполнял пекинскую оперу в традиционных театрах на Тяньцяо, чернорабочие покупали билеты за несколько фэней, чтобы скоротать вечер, а затем напевали услышанное, подражая ему. Как-то раз Шан Сижуй ехал на рикше, и во время подъема возчик, дабы подбодрить себя, во весь голос прокричал строчку из амплуа ушэна, которую исполнял Шан Сижуй, тот сразу узнал манеру собственной школы Шана. Скрывая улыбку, сходя с рикши, он нарочно пожаловал возчику на пять мао больше. Хотя «Записки о прячущемся драконе» и относились к жанру куньцюй, который городские обыватели не могли напеть так легко, все же она особенно угодила вкусам людей образованных, и в газетах вокруг нее развернулась настоящая шумиха. Даже те из представителей культуры, кто совершенно не умел исполнять оперу, взяли в руки кисти и принялись писать статьи, где все разложили по полочкам. Они не касались того, как актеры держались на сцене и пели, однако, послушав их, можно было извлечь немало полезного касательно героев пьесы и сюжета, знатоков музыки среди них было немного. Чернорабочие же до хрипоты в голосе выкрикивали похвалы Шан Сижую. Когда Шан Сижуй только дебютировал, ему очень нравился этот шумный восторг публики, но со временем, углубившись в оперу, он больше полюбил отзывы, полные стоящих размышлений. Вот почему, несмотря на бешеную популярность цзинцзюй, за все эти годы он не смел бросить куньцюй. После приезда в Бэйпин Шан Сижуй отвоевал свое место в «грушевом саду», финансовое положение труппы «Шуйюнь» улучшилось, они вздохнули посвободнее, и наконец-то Шан Сижуй смог ставить собственные пьесы – не для продажи билетов, а ради сердечного удовлетворения, чего другие актеры не разделяли.

Управляющий Гу поднял большой палец вверх:

– Эх! Все говорят, что сейчас пекинская опера заглушила куньцюй, но я, некий Гу, осмелюсь с этим не согласиться! Будь то пекинская опера или куньцюй – все зависит от того, кто исполняет! Верно? Шан-лаобань, я вам вот что скажу, ради того, чтобы купить билеты на три новогодних представления «Записок о прячущемся драконе», люди дрались до смерти! Сейчас все устроено так: если в спектакле не играет Шан-лаобань, у людей не найдется времени на него сходить, даже если стоить он будет гроши. Но если в представлении задействован Шан-лаобань, билеты не купить и за несколько десятков юаней!

Шан Сижуй весь засиял от удовольствия:

– И все же цены на билеты завышать не стоит, не будем бесчинствовать.

Управляющий Гу согласно кивнул и добавил:

– Шан-лаобань знает, что за люди придут сегодня? Большие люди из военных кругов, политики и коммерсанты – и молодой господин Цзинь, сын министра, и заместитель министра Хэ. Все они следуют за вами по пятам, к нам в театр пришел целый отряд солдат, обшарили все как следует, говорят, боятся, как бы кто не заложил бомбу, сейчас по-прежнему стоят на посту.

Шан Сижуй сказал:

– Кажется, я видел их по дороге сюда.

Управляющий Гу огляделся по сторонам, приложил руку ко рту и прошептал на ухо Шан Сижую:

– Говорят, приехали с севера!

Шан Сижуй ничего не понял:

– Кто приехал с севера? Император вернулся?

Несмотря на то что сейчас со всех сторон над страной звучали песни чусцев [97], в Бэйпине и Нанкине царили тишь да гладь, радость и веселье. Шан Сижуй, будучи актером, оставался совершенно безучастным к политике, враги, взявшие Китай в тиски, его ни капельки не интересовали. Разглядев его невежество, управляющий Гу не стал ничего ему растолковывать, лишь улыбнулся, рассчитывая одурачить его и отвести от темы. Однако Шан Сижуй продолжал допытываться:

– Так кто все-таки приехал? Такая таинственность. Это император?

– Это я приехал!

Шан Сижуй обернулся и увидел, как Чэн Фэнтай с газетой в руках распахивает дверь. Актеры труппы «Шуйюнь» и даже управляющий Гу встретили его с большой любезностью, поприветствовали его смешками и разговорами.

Чэн Фэнтай положил шляпу на чайный столик и снял пальто, совсем как по возвращении домой:

– Всякий раз, как я к вам прихожу, вы всегда такие шумные и веселые, что же хорошего у вас такого происходит?

Юань Лань ответила со смехом:

– У нас в Пинъяне есть одна старая поговорка: «Хочешь веселиться, отправляйся в театральную труппу». Театральная труппа – самое веселое, самое оживленное место. Если актеры сами не в силах веселиться, как же вам тогда слушать оперу с радостью?

Чэн Фэнтай рассмеялся вслед за ней:

– Кажется, это не совсем верно. Если вы соберетесь ставить «Чжугэ Лян приносит соболезнования» [98], как вам тогда радоваться?

Юань Лань похлопала Шана Сижуя по спине:

– Ага, а почему, вы думаете, наш хозяин труппы всегда пристально следит за нами, неважно, есть спектакль или нет? Если кто посмеет радоваться перед тем, как играть трагедию, он тут же начнет браниться! Ужасно свирепый! А по виду и не скажешь, правда? Что уж говорить о нас, если лампы плохо светят, а сцена не выметена начисто, даже управляющему Гу не сбежать!

Управляющий Гу присоединился к ее словам с горькой усмешкой:

– Так и есть, всегда рад помочь.

Чэн Фэнтай поднял взгляд на Шан Сижуя:

– Угу, и в самом деле по виду его не скажешь. Когда я впервые увидел вашего хозяина труппы, он, как веточка ивы, дрожащая на ветру, играл Ян-гуйфэй в тереме «Хуэйсянь». Смыв с себя грим, он предстал таким воспитанным, таким спокойным, что еще очень долго я обманывался этим впечатлением! Кто бы мог подумать, что на самом деле он такой мускулистый, с крепкими костями здоровяк, совсем как рычащий тигр!

Шан Сижуй лишь фыркнул. Актеры рассмеялись. Поскольку Чэн Фэнтай вырвался вперед, перетянув на себя всеобщее внимание, управляющий Гу собрался откланяться. Чэн Фэнтай окликнул его, он желал обсудить отдельную ложу в театре. В этот напряженный момент заполучить у управляющего Гу ложу было еще сложнее, чем его жизнь. Управляющий Гу со страдальческим видом принялся объяснять, что о цене его жизни договориться еще можно, но вот получить ложу решительно невозможно. Сконфуженный, он проговорил:

– Второй господин Чэн тоже коммерсант, а для коммерсантов доброе имя превыше всего, как же можно отобрать забронированную уже ложу? Прошу вас, не ставьте меня в неловкое положение. А что, если я предложу второму господину передние места, ручаюсь вам, что оттуда можно разглядеть каждую складочку на одежде Шан-лаобаня! Из ложи вы такого не увидите.

Чэн Фэнтай презрительно проговорил:

– Поменьше дурачьте меня! Думаете, я впервые в театре? Тогда я сяду за кулисы и буду смотреть на Шан-лаобаня оттуда, хорошо? С того места видно ведь еще лучше! Смогу разглядеть Шан-лаобаня!

Все тут же взорвались хохотом, а управляющий Гу только и знал, что кивать, беспрестанно заискивая:

– Если вам так угодно, то пожалуйста!

Чэн Фэнтай пристально взглянул на него, и управляющий Гу, чуть не забывшийся, тут же посерьезнел:

– Тогда я могу предложить вам вот что. Сегодня будет командующий Цао, не желает ли второй господин сесть рядом с ним?

Чэн Фэнтай проговорил со вздохом:

– Как ни крути, а это единственный выход. А я ведь условился со вторым господином Фанем!

– Совсем неважно! Подставим еще один стол, места хватит всем, вы все родня, разве не так? Мы приготовим вам самый лучший чай, как вы любите – дахунпао! Ничем вас не обидим!

Хотя большой театр «Цинфэн» и был построен европейцами по западному образцу и считался первым драматическим театром Бэйпина, все же в торговле с китайцами сложно было не перенять некоторые веяния традиционного китайского театра. Во всех ложах второго этажа стояли черные квадратные столы, покрытые лаком, за которыми предлагали чай, фрукты и сладости, а прислуживали гостям официанты. Даже управляющий обладал манерами хозяина традиционного китайского театра, постоянно заискивал перед актерами и могущественными людьми.

Чэн Фэнтай достал сигарету, и управляющий Гу, вытащив зажигалку, тут же дал ему прикурить. Чэн Фэнтай сказал:

– Сейчас ладно. Но на этот год – нет, даже на три! – я хочу зарезервировать себе постоянное место. А когда бронь закончится, непременно мне сообщите, не утаивайте. И для второго господина Фаня оставьте местечко.

Управляющий Гу поспешно откликнулся и распрощался. Шан Сижуй сказал со смехом:

– Второй господин так уверен, что я стану выступать здесь еще три года?

Чэн Фэнтай улыбнулся ему в ответ:

– Где бы Шан-лаобань ни пел, я последую за ним. Буду пристально следить за тобой эти три года, ни на шаг не отходя.

Несколько актрис тут же принялись им свистеть. Чэн Фэнтай развернул газету и стал читать новости, не обращая на них внимания. Шан Сижуй, такой довольный, словно съел что-то сладкое, решил вдруг спросить:

– Что за газету ты читаешь? Говорится что-то обо мне?

Чэн Фэнтай сказал со смехом:

– Ты совсем стыд потерял? Ничуть не стесняешься? С какой стати в каждой газете должно быть что-то о тебе?

Шан Сижуй решил, что это правда, и с разочарованным видом отправился умываться, затем он хотел перекусить, перед тем как накладывать грим. Но Чэн Фэнтай вдруг не сдержал крика:

– Ой! А знаешь что? И правда есть про тебя!

Шан Сижуй тотчас встрепенулся:

– И что там пишут, что?

Чэн Фэнтай быстро пробежал взглядом по статье, прокашлялся и словно между делом перевернул страницу:

– А что там могут писать? Куда ветер подует, туда и они. Когда Шан-лаобань исполнял дань, они решительно утверждали, что у Шан-лаобаня нет члена. Теперь Шан-лаобань сыграл шэна, и они тут же бросились писать, что у тебя их целых два.

Шицзю и два других актера как раз наносили грим, от смеха рука их дрогнула, и вся работа пошла насмарку, тут же они принялись жаловаться на испорченный язык Чэн Фэнтая, не в силах удержаться от смеха.

Шан Сижуй стоял рядом, вытирая лицо теплым полотенцем:

– Прочитай мне вслух, что именно они написали, во всех подробностях.

– Да так и написали, больше читать там нечего.

– Есть чего! Наверняка есть!

– Шан-лаобань, вытирайте лицо скорее и смажьте кожу маслом, а то вся пересохла.

Но подобные отговорки не могли отвлечь внимание Шан Сижуя; бросив полотенце Сяо Лай, он начал наступать на Чэн Фэнтая:

– Не буду я мазаться маслом, говори скорее! Я хочу послушать!

– Да что слушать-то? Разве я не сказал тебе? Расхваливают два твоих члена!

– А как именно расхваливают? Расскажи мне слово в слово! Скорее же, скорее!

– Тогда подожди, прочитаю тебе после спектакля.

– Не хочу после! Хочу послушать сейчас! Ай, да ты нарочно выводишь меня! Скорее же!

– Ну а что, если я прочитаю после спектакля? Газета ведь никуда не денется.

Шан Сижуй уже места себе не находил, ждать он не мог, и в один миг его ликование сменилось бешеной яростью. Он заорал:

– Сказал же тебе читать, ты и читай! А ты все споришь со мной, перечишь! Ты что же, иероглифов не знаешь?

Чэн Фэнтай остолбенел, в одночасье на лице его отразилось смущение, и он поднял взгляд на Шан Сижуя.

Очень часто, в особенности в присутствии Чэн Фэнтая, Шан Сижуй походил на упрямого наглого осла, ни капельки он себя не сдерживал. В волнении он показал свое истинное лицо, и все присутствующие замерли в изумлении.

У некоторых из старших шицзе екнуло сердце. Юань Лань рассмеялась первой:

– Никак братец Жуй не избавится от привычки заводиться с пол-оборота, только его начинают дразнить, сразу уже пылает от гнева, Второй господин просто дразнит тебя! – Она подмигнула Чэн Фэнтаю, призывая того отступить первым.

Однако Шан Сижуй уже не мог ждать:

– Выбесил меня! Я сам посмотрю! – И, выхватив газету из рук Чэн Фэнтая, принялся яростно листать страницы. В глаза ему бросился заголовок: «Прячущегося дракона следует запретить, Шан-лаобаню к прочтению».

Шан Сижуй мигом переменился в лице, усевшись рядом с Чэн Фэнтаем, он насупил сурово брови и начал молча читать. Это была сегодняшняя газета, должно быть, управляющий Гу еще не знал о ней. «Прячущегося дракона» начали показывать в конце прошлого года, не прошло еще и месяца, но слава о нем разлетелась так быстро, что кому-то он уже успел насолить, и стерпеть этого не могли.

Тут с черного хода зашли Юй Цин и Ду Ци. Юй Цин стянула с головы розовую шелковую косынку и сказала с улыбкой:

– Я припоздала! Забыла, как идти с черного хода, хорошо, что встретила седьмого молодого господина.

Редко когда Ду Ци улыбался так дружелюбно:

– Я пришел поздравить вас всех с прошедшим праздником.

Приветствия их не вызвали особой реакции, тут они заметили, что все актеры пытливо наблюдали за выражением лица Шан Сижуя, а тот, в свою очередь, пристально смотрел в газету, и лицо его стоило изучения. Он с трудом дочитал статью, поднял голову, брови его были нахмурены, а глаза смотрели не моргая.

Чэн Фэнтай, поглаживая его по затылку, медленно проговорил:

– Я же говорил, что прочитаю тебе после спектакля, а тебе приспичило взглянуть сейчас. Шицзе Юань Лань только что же говорила: тот, кто выступает, должен быть веселым, иначе как развеселить слушателей? А ты сидишь, бормочешь что-то себе под нос с недовольным лицом, как тут открывать двери театра?

Чэн Фэнтай был из тех людей, кто мог успокоить других и отложить дела на время, но вот Шан Сижуй таким не был. Получив столь сильное потрясение, он отчаянно пытался найти товарища, с которым мог бы разделить ненависть к общему врагу. Вытянув шею, Юй Цин спросила с улыбкой:

– Что такое с Шан-лаобанем? На что это вы глядите так задумчиво?

Шан Сижуй потряс газетой прямо перед лицом Юй Цин:

– Давайте! Юй-лаобань, взгляните же!

Юй Цин была человеком ученым, отличалась превосходной выдержкой, а потому, взяв газету и скользнув по ней взглядом, ничуть не поменялась в лице, вручила ее Ду Ци с легкой улыбкой:

– Уже и монархию свергли, а пороки аристократии у нас по-прежнему запрещено упоминать.

Ду Ци тоже был человеком образованным, но сдержанности у него было еще меньше, чем у Шан Сижуя; дочитав статью, он скомкал газету и швырнул ее в стену, громко выругавшись:

– Да я их всех..! Нарочно выискивают ведь промахи?

Прочие актеры тоже заинтересовались этой новостью. Юй Цин, опасаясь, что это может повлиять на их настрой перед выходом на сцену, отказалась раскрывать подробности и, обернувшись, тихо проговорила Шан Сижую и Ду Ци:

– Давайте обсудим все вечером, после представления.

Ду Ци, засунув обе руки в карманы, не в силах был сдержать гнев и раздражение:

– Сценарий я писал, если наверху станут что-то предъявлять, сам пойду разбираться. Вам требуется только играть!

Юй Цин поспешила его успокоить:

– Вряд ли эти слухи правдивы. У Шан-лаобаня столько известных знакомых среди людей культуры и чиновников, если бы и впрямь что-то произошло, неужели они не предупредили бы его в первую очередь?

Поразмыслив, Ду Ци и Шан Сижуй согласились, что смысл в ее словах есть. Однако Ду Ци по-прежнему возмущался. Шан Сижуй, быстро что-то сообразив, отправил Сяо Лай к управляющему Гу, чтобы та разузнала, кто из видных людей пришел на сегодняшнее представление, а сам уселся, прижавшись к Чэн Фэнтаю и застыв в оцепенении, чем-то озабоченный. Только что он набросился перед всеми на Чэн Фэнтая, и тому неохота было отвечать ему сейчас, развернув другую газету, он начал читать ее. Все читал и читал, как почувствовал вдруг, что голова Шан Сижуя упала ему на плечо и заскользила вниз. Испугавшись, он поспешно отбросил газету и придержал бесценную голову Шан Сижуя.

– Шан-лаобань, ты что же это, заболел? Дремлешь с открытыми глазами?

Шан Сижуй лениво уложил голову на плечо Чэн Фэнтая, шея его искривилась, и он ответил обессиленно:

– Устал.

– Еще не вышел на сцену, а уже устал?

– Устал не от пения. Размышлял, что же предпринять, вот и устал.

– И над какими же ответными мерами ты мог раздумывать? Если кто запретит твою пьесу, возьмешь меч да зарежешь его?

Шан Сижуй бросил на него презрительный взгляд, поднял голову и выпрямился:

– Что за мелочность! Ты слишком поверхностно мыслишь!

Время поджимало, не начни он готовиться к представлению прямо сейчас, опоздал бы. Шан Сижуй ловко принялся переодеваться и наносить грим, а Чэн Фэнтай продолжил читать газету за газетой с сигаретой во рту, попивать чай и болтать с актрисами.

Глава 18

За кулисами Чэн Фэнтай наслаждался чаем, читал газеты и болтал, и только когда набрался сил, не торопясь поднялся и направился к зрительному залу. Фань Лянь с подругой давно уже поджидали его, загородив проход. Рассказывая барышне шутки, чтобы развлечь ее, в то же время Фань Лянь озирался по сторонам в поисках кого-то, и тут увидел Чэн Фэнтая; тот, оглядывая зал, приближался к ним вальяжным шагом.

Чэн Фэнтай приветствовал их:

– Вы двое, должно быть, уже заждались меня, забронировать места было непросто. Давайте же пройдем скорее!

С улыбкой он скользнул взглядом по лицу девушки и кивнул ей, про себя же решил, что они с Фань Лянем разойдутся совсем скоро. Лицо у девчушки лучилось невинностью. Она казалась слишком уж нежной, чтобы взвалить на себя обязанности хозяйки семьи Фань. К тому же происходила она, судя по всему, из хорошей семьи и вряд ли могла развлечь Фань Ляня в постели. Скорее уж с ней только и можно было, что поговорить на возвышенные темы. Они с Фань Лянем всегда предпочитали студенток.

Однако всегда находились такие неопытные, не вкусившие еще горя девицы из хороших семей, которые вручали свое сердце лишь дурным мужчинам, чья ветреность и составляла большую часть их очарования. Если мужчина не посещает бордели, если не имеет тайных связей с женщинами, такую девицу он не привлечет. При одном взгляде на Чэн Фэнтая сразу становилось ясно, что он не из благовоспитанных, во взгляде его горело желание или, быть может, стремление пробудить это желание у другого, он был намного испорченнее Фань Ляня.

Девица мигом заалела, подняв руку, провела по волосам и отвела взгляд. Фань Лянь, оберегая свою добычу, недовольно воззрился на Чэн Фэнтая, однако тот послал ему в ответ невинный взгляд и зашагал вперед, ведя их за собой. Больше он барышню не задевал.

Ложи второго этажа уже были забиты до отказа высокопоставленными лицами и знатью. В Китае дельцы всегда неразрывно связаны с чиновниками, и Чэн Фэнтай с Фань Лянем отправились к нескольким важным сановникам, ради приличия выказав им горячее внимание. Командующий Цао так и не явился до самого начала представления. У него была привычка пускать пыль в глаза, и, несмотря на весь хаос нынешней обстановки, этот король без короны крепко стоял на ногах и уж точно не собирался изменять своим принципам и приходить вовремя. Пока он не пришел, Чэн Фэнтай со спутниками чувствовали себя несколько привольнее.

После двух миниатюр на разогрев началось «Великое восхождение на трон» [99] Шан Сижуя и Юй Цин. В этой пьесе было три главных героя, и каждого из них Шан Сижуй когда-то играл; сегодня же, на открытии сезона, они представили лишь одну часть – «Пожалование титулов во дворце», но не потому, что спектакль новый, а из желания усилить шумиху. Сама программа несла в себе счастливое предзнаменование, от декораций до актеров и их костюмов все сияло праздничными красками. Таился в сегодняшнем представлении и скрытый посыл, «обе стороны остаются в выигрыше, вслед за горем приходит радость», всем в зале пьеса была хорошо знакома, и актеры легко могли привнести от себя кое-какие дурачества.

Командующий Цао вошел в зал одновременно с появившейся на площадке Юй Цин, исполняющей роль Ван Баочуань. Грациозная и нежная красавица на сцене поднималась в тронный зал, чтобы приветствовать государя, а внизу неотесанный мужлан в спешке садился на свое место, чтобы послушать оперу. Картина на сцене и в зале предстала перед Чэн Фэнтаем как на ладони: ласковая и стойкий, деликатная и дерзкий, – сравнивать их было странно. Случись это несколько лет назад, во время междоусобицы милитаристов [100], войди командующий Цао в театр, адъютант тут же заголосил бы: «Командующий прибыл!» – и неважно, что играли поворотный момент, весь зал обязан был подняться и приветствовать командующего, а музыку следовало остановить. Пожалуй, даже князья и принцы из прошлой династии не удостаивались такого почитания. И все же с тех пор, как командующий Цао переехал в Бэйпин, он стал намного скромнее. Однако зрители первого этажа решили, что лучше будет подняться. Два старика из музыкальной труппы по инерции перестали играть. Дядюшка Ли не отложил смычок и, обернувшись, взглянул на них с упреком, те поспешно бросились его догонять.

В этот же миг актер, играющий Сюэ Пингуя, слегка привстал, словно не знал, должен ли он остановить пьесу и выйти навстречу командующему Цао. Однако Юй Цин с Шан Сижуем, сдружившиеся с первой же встречи, обладали схожим нравом, стоило им выйти на сцену, и все прочие дела меркли перед спектаклем. Тяжелым величественным взглядом Юй Цин придавила Сюэ Пингуя, и тот, утихомирившись, спокойно уселся на трон.

Топот сапог командующего Цао гулко раздавался по залу, когда он, облеченный славой и могуществом, поднимался на второй этаж. Кто-то из чиновников в ложах с улыбкой кивнул ему в знак приветствия, другие сделали вид, что не заметили его появления. В это непростое время командующий Цао мгновенно сообразил, кто расположен к нему, а кто противостоит, впрочем, вида он не подал.

Другие еще могли вести себя сдержанно, однако Чэн Фэнтай и Фань Лянь обязаны были выразить командующему Цао свое сердечное отношение. С возрастом командующий Цао особенно полюбил многообещающую молодежь, умеющую красиво говорить. Он был рад заполучить себе Фань Ляня, этого яркого представителя юношества, и во всеуслышание назвал его «шурином шурина», похлопал его по спине, потрепал по руке, совершенно не обратив внимания на очаровательную девицу подле него. У девушки, напуганной могущественной аурой этого военачальника, походившего на тигра, затряслись поджилки и бешено заколотилось сердце, она даже подпрыгнула и отодвинула свой стул подальше, боясь, как бы командующий ее не заметил. Чэн Фэнтай помог девушке передвинуть чайную чашку и тарелочку для фруктов поближе. Девица тут же покраснела, а Чэн Фэнтай ей улыбнулся.

У командующего Цао, похоже, был зоркий глаз, он приметил это движение и хлопнул Чэн Фэнтая по руке:

– Я еще не пришел, а ты уже расположился тут как у себя дома и смотришь спектакль! Ишь! Вкусно ешь, вкусно пьешь! Да еще смеешь строить глазки девицам!

Фань Лянь смерил Чэн Фэнтая негодующим взглядом. Тот сказал со смехом:

– Не стоит зятю, едва явившись, тут же надо мной шутить. Смотрим спектакль, смотрим же!

Тут объявили принцессу Дайчжань в исполнении Шан Сижуя. На ногах у него были туфельки на платформе, так называемые цветочные горшочки [101], а голову венчал маньчжурский головной убор из перьев зимородка. Все же он был мужчиной, высоким и широкоплечим, и стоило ему так нарядиться, как Ван Баочуань рядом с ним в один миг показалась особенно нежной и трогательной, такой хрупкой и слабой, что совместное появление наложниц на одной сцене выглядело до нелепости забавным. Совсем как в шуточной сценке сяншэн [102], где один высокий, а другой низкий, один толстый, а другой тощий, – актеры не успеют еще раскрыть рта, а зрителям уже смешно.

Внизу и правда раздался взрыв хохота, смех сливался с одобрительными возгласами, атмосфера спектакля на открытие дверей отличалась от обычных дней, и кто-то кричал «Шан-лаобань!», кто-то выкрикивал пожелания огромного богатства, а особо горячая голова вскочила и крикнула ему: «Шан-лаобань! Да за прошедший год вы как-никак поправились?»

Некоторые из зрителей-мужчин особенно любили акробатику Шан Сижуя, а потому пристально следили за его фигурой. Он и сам порой не замечал, поправился он или похудел, а они вот ясно могли разглядеть даже осеннюю шерстинку [103]. Веди себя Шан Сижуй как обычно на сцене, он и не обратил бы внимания на этот выпад. Однако спектакль на день открытия был не таким, как прочие, здесь не требовалось соблюдать правил, вот он и решил рассмешить зрителей. Шан Сижуй обернулся, указал на зал рукой и принялся декламировать:

Мой государь вернулся лишь спустя десяток дней,

И день и ночь я думала о нем.

Я только вспомню государя, как в волнении

Три плошки риса скушаю за раз;

Я только вспомню государя, как в волнении,

Шесть мисок супа выпью в три глотка.

Ох! Что мне рис, что суп? Одно название!

И ем, и пью, а счастья никакого!

Нельзя так! Вы взгляните на меня!

Волнения все мои ушли в жирок!

Эти были измененные строки из «Опрокинутого зеркала» [104], зал тут же разразился смехом, свистом и криками «браво». Тот самый милостивый государь, заведший разговор, вновь крикнул на сцену:

– Глядите-ка! И все еще хорош собой! – чем вызвал новый приступ хохота у зрителей.

Некоторые чиновники со второго этажа, никогда прежде не знавшие таких грубых песенок, услышали смех внизу и решили присоединиться к общему веселью, не совсем, впрочем, понимая, над чем они смеются. Вся изюминка сценки так от них и ускользнула. Лишь командующий Цао, выходец из глуши, одной рукой указывал на Шан Сижуя, другой хлопал по подлокотнику стула, смеясь громче всех:

– Ах этот Сяо Шан-эр, голова-то у него варит на зависть быстро!

В отдалении Ду Ци, стоя у стены с сигаретой в зубах, тоже поперхнулся от смеха. Он прекрасно ориентировался в текстах пьес, знал и «Лотосы опадают», и от всей души восхитился Шан Сижуем, истинным актером!

Закончив заигрывать с публикой, принцесса Дайчжань вернулась к пьесе, с самодовольным видом она исполнила отрывок из вхождения во дворец, а затем обратилась к Ван Баочуань:

– Ма Да, Цзян Хай [105], откуда перед ликом императора взялась та государыня, властительница взглядов?

Ма Да и Цзян Хай ответили хором:

– Она та самая, о ком великий государь на трех заставах говорил: Ван Баочуань – госпожа Ван, вот она!

Принцесса Дайчжань проговорила:

– О, та самая госпожа Ван, о ком великий государь на трех заставах говорил, она и есть?

– Так точно!

Принцесса Дайчжань украдкой осмотрела Ван Баочуань, хлопнула в ладоши и со смехом обратилась в зал:

– Ай-яй-яй! У этой госпожи глаза как абрикосовые косточки, и брови у нее вразлет, подобно листьям ивы, а губки вишенкой! И как так вышло, что похожа она на Юй Цин, Юй-лаобань?

Эта фраза, должно быть, являлась импровизацией, и описывала она лицо Юй Цин словно какую-нибудь корзинку с фруктами. Ма Да и Хай Цзян напрочь обалдели, а затем, спохватившись, бросились ему подпевать. С довольным видом Шан Сижуй слегка приподнял подбородок, только что он досадовал, что на втором этаже не слишком смеялись, однако на сей раз его заигрывание с публикой удалось, хохот волнами накатывал из зала. Оставалось только узнать, как эту шутку воспримет сама Юй Цин.

Чэн Фэнтай сказал со смехом:

– И как только он это придумывает! Такой озорник! Юй-лаобань застиг врасплох его резкий выпад, спустившись со сцены, она наверняка задаст ему взбучку!

Фань Лянь тоже рассмеялся:

– В других труппах все веселье царит на заключительном спектакле, и только у братца Жуя на открытии сезона так оживленно, как бывает на групповой сценке сяншэн, все места распроданы именно здесь! Ты взгляни-ка, сегодня пришли даже те молодые господа и барышни, что обычно не слушают оперу.

Шан Сижую с его живым, незаурядным нравом подмостки театра явно были тесноваты, ведь опера требовала строго придерживаться правил. Вот почему он переделывал постановки, создавал новые пьесы и смело шагал вперед, невзирая на дурную славу за его спиной. Не стоит и говорить, что стремление нарушать традиции и отходить от правил было у него в крови. В день открытия дверей он мог забыться в веселье, только сегодня ему позволялось творить на сцене что заблагорассудится, и никто его за это не осудит – напротив, все станут поощрять одобрительными возгласами. С детства он, проходя через изнуряющую учебу, где не было и капли радости, весь год только и ждал этого дня, чтобы как следует повеселиться на сцене.

На театральных подмостках принцесса Дайчжань и Ван Баочуань обменялись приветствиями. Юй Цин, сдержав смех, вышла вперед и помогла Шан Сижую подняться, сделала вид, что осматривает его с головы до ног, а затем произнесла по установленному уже образцу:

– Ох! Внимательно вгляделась я в ее лицо, моя сестра высокая и стройная. Глаза ее горят, как звезды; прямые, как мечи, у ней брови; красой она побила Пань Аня [106]. И отчего она похожа так на Шан Сижуя, Шан-лаобаня нашего?

Зрители в зале вновь разразились хохотом. Юй Цин ответила так, что и капля воды не просочится: «горящие, как звезды, глаза», «прямые, как мечи, брови», «красота, превосходящая Пань Аня» – выражения для описания мужской внешности. Ясно было, что тем самым она подколола Шан Сижуя, который, будучи мужчиной, исполнял амплуа дань. Однако Шан-лаобань все же оставался Шан-лаобанем, пусть он и терялся несколько за сценой, на подмостках же блистал умом и смекалкой, ничто не могло его смутить.

В притворной застенчивости Шан Сижуй прикрыл пол-лица платком:

– Не разрешаю я сестре смеяться надо мной! Шан-лаобань манерами изящен, во всей столице известный он красавец-юноша! Куда ж мне до него!

Все уже катались по полу от смеха.

Ударив рукой по столу, Фань Лянь расхохотался:

– Ох, и как же умело он обращает все в свою пользу! Вся его находчивость и энергия проявляются на сцене.

Чэн Фэнтай добавил с улыбкой:

– Это ты называешь находчивостью? Как по мне, у него ни стыда, ни совести! – Хотя слова его и звучали как упрек, про себя он восторгался этими выходками Шан Сижуя.

Уже здесь открытие дверей достигло своей цели. Шан Сижуй и Юй Цин сообща написали новую страничку в истории «грушевого сада», и еще много лет следующие поколения театралов будут ею восхищаться. Однако стоило Шан Сижую начать представление, как он тут же вырывался из оков ограничений, разве мог он так легко остановиться, не поразив публику и не обрушив небеса? Затем на сцену вышли шесть молодых актеров из труппы «Шуйюнь», все в разнообразных масках амплуа цзин. Оттого что маски были им велики, сами актеры казались худенькими, вовсе неприметными. Завидев их, Чэн Фэнтай тут же рассмеялся: Шан Сижуй напомнил ему духа – статную обольстительницу, которая явилась со свитой злых духов помельче в масках на любой вкус, чтобы дать уличное представление. Казалось, все зрители угодили в логово нечистой силы, им предначертано сегодня потерять голову от восторга.

На сцену поднялся ведущий, отвесил зрителям глубокий поклон, а затем объяснил правила следующего представления. Оказалось, что молодые актеры будут только изображать персонажей, озвучивать их станут голоса за кулисами, и зрителям предстоит угадать, чей голос сейчас звучит.

Первый ребенок в пурпурной маске [107] шагнул вперед и запел, это оказался отрывок из хэнаньской оперы «Хуа Мулань» [108]. Зрители гадали: кто-то ставил на Шицзю, кто-то на Юань Лань, иные подумали на Юй Цин. Но когда огласили правильный ответ, вопреки ожиданиям оказалось, что это был Шан Сижуй.

Чэн Фэнтай взглянул на выдающегося поклонника Шан Сижуя Фань Ляня. Тот лишь покачал головой:

– Я тоже никогда не слышал, чтобы он так пел. Он всегда любил скрывать способности, чтобы неожиданно продемонстрировать их и изумить всех.

Чэн Фэнтай закивал:

– А я давно говорил, проказник!

Следующими вышли два мальчика: один в белой маске, другой в золотисто-желтой [109], попеременно они исполнили «Проводы в восемнадцать ли» из шаосинской оперы «Лян Чжу» [110], голоса звучали мягко и обволакивающе, это оказались Юй Цин с Шицзю. Юй Цин специализировалась на куньцюй, а в куньцюй, как и в шаосинской опере, требовалась четкая артикуляция, так что вывод напрашивался сам.

Затем последовала хунаньская опера под барабан [111] «Лю Хай рубит дрова» [112], и публика сразу разгадала, что такая озорная сценка непременно должна быть задумкой Шан Сижуя. Шан Сижуй откликнулся из-за кулис:

– Ах! Уважаемые господа и дамы обладают, должно быть, духовным зрением, верно, это я спел!

Хунаньская опера хуагуси схожа с хэнаньской, здесь требуется петь настоящим голосом. Многие впервые услышали, как Шан Сижуй выступает со своим истинным мужским голосом, и его простой юношеский тембр, близкий к народу, так всех покорил, что публика сошлась на мнении: одно это выступление стоит денег, потраченных на билет. Но вот кто такая старшая сестрица Ху, никто так и не понял. Бессмысленные обсуждения продлились битый час, чиновники на втором этаже тоже не удержались и принялись шушукаться. Фань Лянь сомневался в своих предположениях, обменялся парой суждений с подругой, но к единому мнению они так и не пришли.

Чэн Фэнтай не сдержал усмешки, он-то знал правильный ответ, вот только другим говорить не стал.

И в самом деле Шан Сижуй за кулисами стыдливо проговорил:

– Старшая сестрица Ху – это тоже я, везде был я!

Он так стремительно переходил от мужского тембра к женскому, не давая себе ни мгновения передышки, что неудивительно, что никто не смог этого понять. Чэн Фэнтай уже слышал, как Шан Сижуй выступал сам с собой, «Лю Хай рубит дрова» – это еще пустяк, но вот «Склон Уцзяпо» был вершиной его мастерства. Шан Сижуй исполнил роль и мужа, и жены, сам с собой заигрывал, сам себя прерывал, а затем сам на себя бранился, чувства его то нарастали, то обрушивались вниз, он то был счастлив, то скорбел – жизнь так и била ключом из этой его сценки. Чэн Фэнтай сказал тогда:

– Раз уж ты можешь сам исполнять все роли, зачем тебе еще труппа «Шуйюнь»? Не лучше ли взять все на себя одного?

Шан Сижуй всерьез задумался над его вопросом, затем ответил:

– Нехорошо это, если все время так петь, можно и с ума сойти.

Чэн Фэнтай подумал: «Чего тебе бояться? Ты и так недалеко ушел от безумия».

Очередь дошла до последнего мальчика в синей маске [113], выйдя вперед, тот упер руки в боки, и музыка резко оборвалась. Во внезапно наступившей тишине зрители никак не могли понять, что за сценка это будет, как вдруг раздался оглушающий рев:

– Вышел я из восточных ворот и на запад пошел, по пути повстречал человека, что собаку кусал. Он схватился за голову пса и ударил кирпич, а кирпич взял – и цап его! Старший дядя и дядя второй – все дядьки ему, столик высокий, скамейка низка – все из дерева. Едет повозка, колеса все крутятся, а петухи яйца не стали нести; даже змеям без ног под силу бежать, погреб с колодцем сколько ты не толкаешь, не сдвинутся с места!

Ясно было, что так звучно и мощно, так протяжно могли исполнять только отрывок из циньских арий [114], однако исполнитель не рассчитал сил, и к концу голос его охрип и сорвался. Услышав народную песенку из родных краев, командующий Цао так развеселился, что не мог и вздохнуть, принялся кричать «Хорошо!», он почувствовал знакомый дух циньской оперы в этом исполнении. У Чэн Фэнтая в ушах зазвенело. Окажись они среди высоких гор и крутых утесов, стоило затянуть эту песенку на одном горном пике, как с другого на звук тут же набежали бы девицы. Наверняка даже в Телине[115] слышно было сегодняшнее представление. Кто, кроме Шан Сижуя, мог петь с подобной дикостью?

Однако эту дикую и необузданную сторону Шан Сижуя видел только Чэн Фэнтай. В глазах прочих зрителей он представал изящным и прелестным исполнителем дань, а когда время от времени не в силах был сдержать свою мужскую природу и играл сяошэней[116], делал это с тем же очарованием и гибкостью. Для друзей Шан Сижуй был мирным и воспитанным человеком. Никто из них не мог и вообразить, что Шан Сижуй и этот вольный исполнитель циньских арий как-то связаны, все наперебой ставили на ушэнов и лаошэнов из труппы «Шуйюнь».

Фань Лянь, завидев довольное выражение лица Чэн Фэнтая, словно на сцене засияло его сокровище, не сдержал смеха:

– Ну хорош! Это точно не может быть он!

Обернувшись к нему, Чэн Фэнтай вскинул бровь:

– Э?

Фань Лянь сказал:

– Люди, не обученные циньским ариям, не могут поднять голос так высоко, оплошать проще простого. К тому же это вредит голосу. Он поет дань, обязан беречь себя.

Чэн Фэнтай проговорил:

– Беречь себя – это вообще что? Как по мне, он только и делает, что бесчинствует, откуда ему знать, что такое беречь себя?

Зрители так и не разгадали, кто же пел, и в один голос начали упрашивать актера показаться. Наконец из-за кулис вышел Шан Сижуй, он по-прежнему был в облачении принцессы Дайчжань, в женском наряде кланяться ему было не с руки, а потому он присел, махнув платочком через плечо, как это делали маньчжурки, и сказал с улыбкой:

– Виноват, милостивые государи, и вновь это оказался я.

Обманутые зрители тут же принялись освистывать Шан Сижуя, на все лады его стыдя, однако и подарков на сцену полетело не меньше. Были среди них и свертки, а что внутри – серебряные юани или что-то еще, никто не знал, один из них угодил в ногу Шан Сижую, его пронзила боль. Вслед за детьми он в спешке покинул сцену.

Чэн Фэнтай самодовольно взглянул на Фань Ляня. Тот прикрыл смущение вспышкой гнева:

– Он совсем себя не бережет!

При звуках местного говора у командующего Цао на сердце распустились цветы от восторга, и он приказал адъютанту, чтобы чуть позже Шан Сижуя пригласили к ним в ложу на чай.

Затем последовала пьеса «Дракон и феникс – предвестники радостного события» [117], где актеры менялись амплуа. Поскольку Шан Сижуй прославился как исполнитель ролей дань, на сей раз он выступил в амплуа шэн, что считалось для него перевоплощением. И все же, как ни крути, а любая роль давалась ему с такой легкостью, что и перевоплощений для него не существовало. Актрисы из труппы «Шуйюнь» сыграли Цяо Сюаня [118], Чжоу Юя [119] и прочих, Юй Цин достался Лю Бэй [120], а Шан Сижую – Чжао Юнь [121]. На сей раз представление шло своим чередом, от либретто они не отходили – ничего такого, что могло бы удивить публику. Все потому, что актрисам непривычно было петь грубыми голосами, если они исполнят оперу точно в соответствии с либретто, это уже, считай, большое достижение. Шан Сижуй тоже не осмеливался выкидывать всякие штучки, боясь, как бы не перехитрить самого себя и не опростоволоситься.

Когда Лю Бэй входил в храм Ганьлусы [122], два одетых на европейский манер господина подошли к командующему Цао. Сперва командующий и вовсе не обратил на них внимания, но заметив одного из них, хоть и не встал, разумеется, чтобы поприветствовать, но все же сел прямо, весь подобравшись, словно собрался вступить с ними в схватку. Чэн Фэнтай и Фань Лянь были людьми смышлеными, всегда глядели в оба и держали ухо востро, а потому сразу сообразили, что надо уступить места. Тем временем господа подошли совсем уже близко. Первый, с густыми бровями и большими глазами, выглядел на редкость энергичным, второй, с очками на переносице, казался человеком культурным и благовоспитанным. Первого Фань Лянь узнал: это был высокопоставленный чиновник из Нанкина по фамилии Сунь, а вот второй господин в очках казался совершенным незнакомцем, никогда они не встречались прежде.

Командующий Цао остановил шуринов, не позволив им уйти, он надеялся, что в присутствии посторонних удастся избежать острых разговоров с господином Сунем. Господин Сунь разгадал его замысел и, после того как все обменялись приветствиями и представились друг другу, сказал со смехом:

– Вот уж не ожидал встретить здесь господина Фаня и господина Чэна, вы все родня, пришли вместе насладиться спектаклем, а некий Сунь, выходит, вам помешал.

Фань Лянь изучающе взглянул на лицо командующего Цао, тот казался отстраненным, однако не похоже было, что он собирался выдворять нежеланных гостей. Поспешив разразиться словами вежливости в ответ на похвалу, он приказал сопровождающим принести еще два стула для господ.

Командующий Цао уселся посередине, по правую руку от него разместились Чэн Фэнтай и Фань Лянь с девушкой, а слева – господин Сунь и господин в очках, фамилия его была Хань.

Чэн Фэнтай шепнул Фань Ляню:

– Этот господин Хань…

Фань Лянь как раз находился в раздумьях. Когда господин Сунь представлял господина Ханя, то назвал лишь его фамилию, не упомянул ни полного имени, ни должности. За подобной таинственностью наверняка скрывалась какая-то история [123]. В семье Фань было немало отпрысков, служащих сейчас чиновниками, и Фань Лянь разбирался в политике и правительственных кругах намного лучше Чэн Фэнтая, а потому сказал:

– Кажется мне, это человек непростой. Не будем много болтать, наше дело слушать представление.

С этим словами он подлил чаю своей девушке, и двое влюбленных обменялись нежными взглядами.

Господин Сунь, видимо, принялся посвящать господина Ханя в немеркнущие подвиги командующего Цао. В его устах разбойник, разбогатевший на раскопке могил, превратился в стража государства, что уничтожает злодеев и обеспечивает народу мирную жизнь. Господин Хань выслушал его весьма сдержанно, а когда господин Сунь наконец закончил болтать без остановки, кивнул с улыбкой и проговорил:

– Имя командующего Цао гремит в ушах подобно грому, давно наслышан о его прижизненных достижениях, покорный слуга очень вами восхищается!

Командующий Цао кивнул в ответ, по-прежнему сохраняя холодный вид. Господин Сунь принялся рассказывать господину Ханю о том, как в год переворота командующий Цао прекрасно сориентировался в ситуации и полностью перешел на сторону центрального правительства. Командующий Цао возражать не стал, поскольку смена флага была правдой. Господин Хань же поправил очки и улыбнулся:

– У командующего Цао нет ни отца над ним, ни собачьего отродья в подчинении, ваш сын на стороне командует ста восьмьюдесятью тысячами солдат и конницей, а у командующего достаточно свободного времени, чтобы прийти сегодня и послушать оперу сударя Шана. Подобную удачу не выменять ни на один высокий пост.

Командующий Цао едва заметно усмехнулся краешками губ. Сто восемьдесят тысяч солдат и конница хотя формально и не подчинялись ему, на деле же оставались в распоряжении семьи Цао, и командующий ужасно этим гордился.

Глаза господина Суня сузились, он окинул взором лица господина Ханя и командующего Цао и сказал со смехом:

– Старший молодой господин Цао унаследовал от отца его нрав, всем сердцем он служит родине, защищает наши земли и подавляет бунт, председатель комитета [124] может не беспокоиться.

В каждой фразе, каждом слове Чэн Фэнтай расслышал укол, направленный на соперника. Господа Сунь и Хань были то ли друзьями, то ли врагами, отношения их казались тайной. Фань Лянь, в конце концов, был коммерсантом, состоявшим на государственной службе, больше всего он заботился о собственном благосостоянии и никогда не становился рабом своих увлечений. Притворился, что всеми помыслами души он устремлен к сцене, но давно уже не слушал представление, а только и делал, что следил за скрытой битвой господ Суня, Ханя и командующего Цао.

Тем временем на сцену вышел дахуалянь, игравший обычно амплуа цзин, сегодня он исполнял Сунь Шансян [125]. Ему было уже за пятьдесят, весь круглый и полный, он отличался могучим телосложением. Для всех исполнителей хуалянь характерно широкое крупное лицо, ходила про них даже такая шутка: «Слезу, что в прошлом году пролил из тоски по любимой, сегодня только стер с уголка губ». Вид его в красном платье, с румяным и напудренным лицом, внушал некий ужас. Стоило ему появиться на сцене, как зрители тут же покатились от хохота, а от того, что встал он рядом с Юй Цин, ее Лю Бэй в одночасье превратился в нежную и утонченную красавицу, как будто девица наклеила себе бороду с усами. Шан Сижуй в роли Чжао Юня невольно выпятил грудь, опасаясь, как бы тот не затмил его мужественность.

Спектакль уже подходил к концу, а господин Сунь все разглагольствовал о тесной связи между центральным правительством и армией семьи Цао. Сунь Шансян и Лю Бэй, взявшись за руки, ступили в комнату новобрачных. Тут дахуалянь, игравший Сунь Шансян, вдруг перестал имитировать тонкий женский голосок и вернулся к своей привычной манере, громко рявкнув на Лю Бэя:

– Благородный человек! Прошу следовать за мной! Ва-ха-ха-ха-ха! – И все на сцене и в зале подпрыгнули в испуге!

Господин Сунь обалдел, все льстивые речи мигом вылетели у него из головы. Командующему Цао стало очень весело, он захохотал, вторя смеху дахуаляня, и громко крикнул, приглашая Шан-лаобаня к себе. Господин Хань же был сдержаннее в своем веселье.

Шан Сижуй быстро снял грим, избавился от украшений для головы и, переодевшись в халат и куртку на подкладке, пришел повидать командующего Цао. Боясь, как бы его не узнали, Шан Сижуй укутал половину лица шерстяным шарфом и быстрым шагом прошел сквозь зал. Сегодня он надеялся воспользоваться присутствием важных людей, чтобы пожаловаться им на запрет «Записок о прячущемся драконе». Командующий Цао имел вспыльчивый нрав, стоит ему услышать такую новость, как он наверняка хлопнет по столу со злости. Некоторые гражданские чиновники, отвечавшие за культуру, очень его боялись.

Шан Сижуй бросил взгляд на Чэн Фэнтая, но ничего ему не сказал. Он вежливо поздоровался с господами Сунь и Хань и с благовоспитанным видом уселся на стул, подставленный ему кем-то из свиты. Шан Сижуй говорил, только когда к нему обращались, нисколько не торопясь с жалобами.

За разговором выяснилось, что господин Хань, хотя по виду и не скажешь, – страстный театрал, и с Шан Сижуем у него завязалась непринужденная беседа. Он упомянул, что на шестнадцатом году образования Китайской Республики [126] слышал выступление Шан Сижуя в Гуанчжоу и с тех пор считает его своим старым другом. Все слушали его с улыбкой, только Фань Лянь вдруг изменился в лице, закатив глаза, он бросил на Чэн Фэнтая многозначительный взгляд. Чэн Фэнтай же так и не понял, что он имел в виду.

– Как раз в тот год я и перешел на амплуа дань, вы видели мое последнее выступление в роли ушэна! – с улыбкой сказал Шан Сижуй. – Тогда моих сяодянь можно было только слушать, манера исполнения никуда не годилась.

Господин Хань ответил:

– Не стану скрывать от Шан-лаобаня, мне всегда нравились ваши ушэны. Хоть вы и были молоды, уже тогда отличались превосходным мастерством. Потом только и было слышно о Шан Сижуе, первом исполнителе дань, я прикидывал и так и эдак, все пытался понять, о каком Шан Сижуе идет речь, я ведь знал только Шан Си-эра, играющего шэнов! Никак не мог соотнести его с вами!

Прежнее имя Шан Сижуя позабавило Чэн Фэнтая. Простоватое и наивное, несколько ребячливое, оно, впрочем, вполне соответствовало нраву Шан Сижуя. Однако сам Шан Сижуй испытывал неловкость при звуках своего старого имени, оно скорее походило на молочное имя маленького ребенка [127], нисколечко не серьезное, совершенно неказистое. Он даже укорял приемного отца за недостаток учености, раз тому потребовалось целых десять лет, чтобы придумать сыну такое сценическое имя.

Шан Сижуй добавил:

– Хоть я и прославился в амплуа дань, когда я состарюсь и голос мой огрубеет, придется мне вновь вернуться к амплуа шэн. Ни за что нельзя лишаться искусства, с которого я начинал свой путь.

Господин Хань заботливым тоном осведомился у него:

– Однако до того как приехать в Бэйпин, я слышал, что Шан-лаобань исполнил недавно роль шэна? «Записки о прячущемся драконе», верно? Я опоздал, если представится еще возможность послушать, прошу сударя Шана пожаловать такое удовольствие для моих ушей.

Наконец Шан Сижуй завел разговор в нужное для себя русло, поджав губы, он легко усмехнулся:

– Скорее всего, больше мне ее не спеть.

Фань Лянь и командующий Цао, не сговариваясь, обернулись к нему.

– В газетах пишут, что эту пьесу могут запретить.

Фань Лянь изумленно вскрикнул. Командующий Цао сплюнул:

– Что это за сукин сын скажет запретить, и ее сразу запретят! Старик еще ее не видел!

Господин Хань помолчал, затем проговорил с улыбкой:

– Шан-лаобань нашел нужного человека для своего дела! Этот господин Сунь имеет вес. В последние годы пекинская опера совершенно вытеснила куньцюй, однако и западные драматические пьесы набирают популярность с каждым днем, искушая сердца молодежи и укрепляя свое влияние. Если так пойдет и дальше, вполне может настать день, когда гость одурачит хозяина, мы потеряем и цзинцзюй, и тогда всем нечего будет играть! – Затем он повернулся к господину Суню: – Господин, вот скажите, куньцюй и пекинская опера – развлечение для нас, китайцев, как можем мы сами себя и притеснять, чтобы выгоду из этого извлекли иностранцы?

Командующий Цао молча прихлебывал чай. Взгляд Фань Ляня лихорадочно бегал.

Господин Сунь издал пару смешков, словно его осенило:

– Мы вместе с господином думаем одинаково! Пусть старший и младший братья и ссорятся внутри, но вне дома должны защищать друг друга, хватит с нас всяких дрязг. Сплоченность и совместная работа ценятся превыше всего. Раз уж мы оба подумали об одном и том же, дальше нам легко будет все уладить. Господин может совершенно успокоиться!

При этих словах командующий Цао невольно изменился в лице. Фань Лянь призадумался. Шан Сижуй, который дорожил и цзинцюй, и куньцюй, не смог удержаться и вмешался:

– На самом деле не может быть и речи о том, что пекинская опера вытеснила куньцюй, у каждой свои достоинства. Просто в куньцюй мало новых пьес, вот сегодня и кажется, что она отжила свое.

За разговором об опере двое господ обсуждали свои дела, а Шан Сижуй и в самом деле ратовал за искусство. Хоть Чэн Фэнтай и не понимал всего, однако уловил, что беседа этих двоих ни капельки не совпадает со словами Шан Сижуя. Все за столом тихонько рассмеялись, Шан Сижуй покраснел и сказал:

– Тогда попрошу господина Суня позаботиться обо мне! Мне нужно еще выйти на поклон к публике, прошу уважаемых господ посидеть немного, вынужден вас покинуть.

Даже во время поклона зрителям Шан Сижуй все еще стоял красный от смущения. Он совершенно не был силен в том, чтобы пускать в ход связи и водить шапочное знакомство, и в актерстве именно это представлялось ему самым тяжелым.

После окончания представления господин Сунь с господином Ханем ушли первыми. Командующий Цао скользнул взглядом по сцене, развернулся и тоже удалился. Чэн Фэнтай по инерции хотел было пойти за кулисы, но тут его окликнул Фань Лянь. Вид у него был такой загадочный, словно он собирался обсудить что-то важное. Хоть Чэн Фэнтай всячески и выказывал нетерпение, Фань Лянь всячески уговаривал его задержаться – и уговорил-таки. Особенно Чэн Фэнтая раздражало то, что Фань Лянь не спешил говорить, а сперва непременно должен был проводить свою девушку домой. Чэн Фэнтай, вооружившись терпением, отправился провожать подругу Фань Ляня вместе с ним, и только когда тот отпустил водителя, они оба встали на улице, посреди царства холода и стужи, закурили и завели разговор.

– Зять, заметил ли ты что-то необычное на сегодняшнем представлении?

Чэн Фэнтай, не придав особого значения его словам, ответил:

– Имеешь в виду борьбу двух фракций в верхах? Тот, что по фамилии Сунь, считает, будто командующий Цао их человек, хвастался этим перед вторым по фамилии Хань. А тут оказалось, что Хань больше его знает о командующем Цао, и решил сразу же это показать. Затем Сунь захотел примириться с Ханем, – слова его прозвучали чересчур запутанно, и он сам над этим рассмеялся: – Ну что за беспорядок. А нас это как касается?

Фань Лянь с серьезным видом посмотрел на него:

– Говоришь, что господин Хань вовлечен во фракционную борьбу, а вот мне так не кажется, как по мне, он человек с другой стороны.

Чэн Фэнтай выпустил струйку дыма и, прищурившись, взглянул на него:

– С другой стороны? Японец, что ли? А по-китайски говорит так бегло, неужто шпион?

Фань Лянь, раздраженный его тупостью, возмущенно воскликнул:

– Ну куда тебя понесло! Я говорю о севере! После того как их разбили, они разбежались по всей стране! Никак их не могут уничтожить! [128]

Чэн Фэнтай в изумлении широко раскрыл глаза, подобное предположение показалось ему донельзя абсурдным:

– Да ты рехнулся! Как человек с той стороны посмел явиться, чтобы просить шкуру у тигра [129]?

Фань Лянь ответил:

– Это лишь мое предположение. Слышал, как он говорил, что в шестнадцатый год Китайской Республики был в Гуанчжоу [130], скрытый смысл его слов, эта манера держаться, что-то там о сплочении и совместной работе… Ай, попроси меня объяснить все странности, я и правда бы не смог. Короче говоря, я видел хоть и не всех чиновников, но множество из них, пусть даже он и не с той стороны, но уж явно не с этой, манера держаться у него совсем иная. Как я думаю, даже командующий Цао ясно это понял, при удобном случае выведай у него, что он думает обо всем этом.

Чэн Фэнтай кивнул:

– Ладно, я верю твоему чутью. Так что же мы, по-твоему, сегодня вечером связались с разбойниками? И ты ради этого отнял у меня половину вечера?

Фань Лянь зацокал, качая головой и браня его:

– Недаром говорят, что вы, южные мужчины, только и умеете что считать нитки с иголками, совсем как бабы, никакого широкого взгляда на мир!

Чэн Фэнтай нашел это забавным:

– Ну-ка, поделись со мной своим широким взглядом на мир.

– Тут настолько все очевидно, что и думать нечего! Если обе стороны прекратят колотить друг друга, не значит ли это, что мы снова сможем заняться торговлей в той стороне?

Улыбка пропала с лица Чэн Фэнтая, он продолжил молча курить. Чэн Фэнтай понял, какую торговлю имеет в виду Фань Лянь, уж точно он говорил не о чае и не о шелке, это все мелочи для отвода глаз. В шестнадцать лет Чэн Фэнтай, опираясь на имя семьи Фань, закупил товар, в двадцать с небольшим вновь объявился, подобно отшельнику с горы Дуншань [131], поддержал командующего Цао, достав ему двести тысяч даянов, да вдобавок оснастил целый полк. Какая торговля могла принести быструю прибыль в столь неспокойное для Китая время? Кроме опиума, противоречащего моральным принципам, это могла быть только продажа оружия. Младший дядя семьи Чэн когда-то давно уехал на учебу в Англию, да там и обосновался. Он навел для племянника мосты, чтобы тот занялся контрабандой, и теперь большая часть английского огнестрельного оружия на рынке продавалась под фамилией Чэн.

– Раньше мы боялись разозлить правительство, вот и не смели продавать туда слишком много оружия. Но если сегодня я все понял верно, этот путь к деньгам снова откроется.

Чэн Фэнтай только посмеялся над его словами:

– Путь к деньгам? Ты не представляешь, какая там нищета! А я с ними общался! Солдаты едят раз в день, и то только жидкую похлебку. А зимой на севере так холодно, что у командиров из зимнего обмундирования торчат клочья ваты, ни кусочка кожи или меха на всем теле. Зато люди там одаренные, цену сбивают вдвое, а за два ящика требовали с меня еще и масло с порохом. Еще немного, и мне самому придется им доплачивать! Только во имя японского сопротивления я помогу своим, вооружу вашу крепость семьи Фань, хорошо?

Чэн Фэнтай так много жаловался, в лице его и голосе не было ненависти, скорее искреннее негодование коммерсанта. Фань Лянь сказал со смехом:

– Тогда по рукам, ты предоставишь мне вооружение для крепости семьи Фань, цену рубим пополам, да еще накинешь мне пороха с маслом.

Чэн Фэнтай вскинул ногу, собравшись дать ему пинка под зад, однако Фань Лянь увернулся, струйкой дыма проскользнул в свой автомобиль и оттуда принялся подначивать Чэн Фэнтая.

Глава 19

Хотя Шан Сижуй и говорил медленно, с виду казался обладателем мягкого нрава, однако все его действия были необычайно точными и эффективными. Вот только проведя столько времени подле Чэн Фэнтая, он и сам принялся откладывать все на последний момент. В тот день, когда они с Юй Цин должны были сыграть оперу куньцюй «Любимая подруга», Шан Сижуй так затянул со сборами, что добрался до кулис уже в страшной спешке. Он никогда особо не интересовался работой актеров, а сейчас и вовсе ловил рыбу три дня, а сети сушил два [132], наблюдал только за теми пьесами, что ему самому нравились. К счастью, в «Любимой подруге» задействовано было не так уж много актеров, все они уже собрались, а Юй Цин как раз подводила брови. Чэн Фэнтай по своему обыкновению решил посидеть немного за кулисами, где и обнаружил, что на сей раз оформление спектакля отличалось от обычного. Костюмы и прически подражали изображениям древних династий, они были на редкость своеобразными и реалистичными, совсем непохожими на яркие и сверкающие театральные наряды, едва не слепившие глаза, что использовались обычно. Украшения очаровывали изысканностью. Шан Сижуй быстрыми движениями нанес грим и с гордостью открыл ящик и вытащил оттуда театральный костюм, показав его Чэн Фэнтаю: в нежно-розовый креп-жоржет были вплетены золотые нити, можно было себе представить, как в свете ламп ткань эта станет переливаться, будто водная рябь в солнечный день. Нечего и говорить, что выглядело платье завораживающе. Чэн Фэнтай, торговец шелком, повидал немало тканей высшего качества, а все же этот наряд сумел его поразить. Был и еще один костюм с украшениями бирюзового цвета, сшитый по тому же образцу, что и розовый, только с вплетенными серебряными нитями. Два этих наряда составляли комплект и предназначались для женской пары уточек-мандаринок [133] в пьесе.

– Что за невиданная драгоценность, – со вздохом покачал головой Чэн Фэнтай. – Какой фирмы эти костюмы? Мне следует пойти и испросить у них совета.

Юй Цин сказала со смехом:

– Эту ткань привез из Франции седьмой молодой господин, а затем отыскал портниху. Второй господин, вы не видели, как седьмой молодой господин, недовольный работой, схватился за ножницы и порезал платья, перевел столько ткани! Я всегда говорила, что все в труппе «Шуйюнь» слишком уж расточительны, потратили на эти костюмы столько сил, а ведь ни в какой другой пьесе они не пригодятся.

Шан Сижуй разложил наряды на диване и принялся ими любоваться:

– Пусть даже они сшиты для одной только пьесы, это того стоит. Нет, даже если они пригодятся один только раз, они стоят того.

Все на сцене должно быть прекрасным, и за красоту эту не жалко отдать никаких денег, пусть она довлеет над людьми, заставляет вглядываться в себя. Тут они с Ду Ци были единодушны. Шан Сижуй жил за счет открытого рта[134], деньги к нему приходили легко, прибавить еще Ду Ци, барчука из знатной семьи, живущего за счет родового имущества, и тогда становилось понятно, почему этих двоих совершенно не заботило, сколько денег они пускают на ветер.

Однако, если бы Шан Сижуй знал, что эти его слова и правда воплотятся в жизнь, он наверняка сожалел бы о них, не переставая.

Поскольку «Любимая подруга» считалась высоким искусством, билеты на нее стоили дороже обычного. Но, стоило только вывесить имя Шан Сижуя, как зрительный зал заполнился, да тут еще поддержка в виде Юй Цин. Разумеется, вся это громкоголосая деревенщина да носильщики сегодня не смогли прийти, и в непривычно спокойном зале сидело много незнакомых господ, на вид людей образованных и воспитанных, они тихонько перешептывались. Чэн Фэнтай сел в свою ложу, и занавес вскоре начал подниматься. Чэн Фэнтай подметил, что специально для этой пьесы его заменили на более подходящий прозрачный тюль, лампы горели теплым светом, театральные подмостки казались тусклыми, будто припыленными, и подобное невыразимое изящество радовало и сердце, и глаза.

На этот раз Шан Сижуй вернулся к амплуа дань, партнером его была женщина, а потому он не мог, как прежде, расправить плечи и петь, возвышаясь над сценой. Когда две женщины стоят рядом, разница в их росте слишком уж будет бросаться в глаза. Он заранее придумал, как с этим справиться: выучился у чоу [135], играющих У Далана [136], слегка сгибать колени под юбкой, стоило ему сделать легкий шаг, как подол юбки колыхался вслед, и разглядеть неладное было невозможно.

Неудивительно, что в газетах сплетничали о Шан Сижуе и Юй Цин. Когда один исполнял амплуа шэн, а другая – дань, они, безо всяких сомнений, походили на золотого отрока и яшмовую деву [137], но когда оба играли женские роли, и хуадань стояла, взяв за руку благородную девицу цинъи, они становились парой красавиц, подобных которым не сыскать во всем мире. Пленительная красота Шан Сижуя и возвышенная чистота и изящество Юй Цин оттеняли и в то же время высвечивали друг друга, дополняли и подчеркивали различия, отчего две героини и в самом деле казались идеальной парой. И вовсе необязательно они были возлюбленными, скорее уж двумя половинками драгоценной яшмы или цветком, распустившимся с обеих сторон, встреча их несла в себе гармонию и особую завершенность. Будь на месте одной из них цзиньшэн, это уже оказалось бы излишним, излишество потянуло бы за собой пошлость, а та – похабщину. В сравнении с одухотворенностью двух женщин, мужской герой предстал бы ходячим реквизитом.

Чэн Фэнтай все глядел и глядел на них, и вдруг невольно вспомнилась ему детская любовь из Шанхая – соседка Чжао Юаньчжэнь. Кажется, барышня Чжао тоже обладала привычкой восхищаться ароматом цветов [138]. До знакомства с Шан Сижуем он считал эту пьесу скандальной шуткой, повествующей об одиночестве в женских покоях, но после их встречи не удержался от того, чтобы взглянуть на нее по-новому.

После представления Ду Ци лично подал букет цветов на сцену, и Шан Сижуй велел Юй Цин принять его. Они сфотографировались все вместе и вышли на поклон публике, провели на сцене немало времени, прежде чем разошлись. В это время Чэн Фэнтай успел повстречать друга, который тоже пришел посмотреть спектакль, и переброситься с ним парой фраз. Только после этого он не спеша направился за кулисы, где царило веселье. Управляющий Гу пропустил в уборную госпожу с острым личиком и большими глазами, на ней был маньчжурский наряд и богатые украшения, а следовали за госпожой две служанки в возрасте, охраняя ее с обеих сторон. Скорее всего, это была очередная состоятельная дама, которая недополучила удовольствия от представления, вот и проследовала за кулисы, чтобы поболтать с актерами и наградить их.

– Шан-лаобань, Юй-лаобань, вы оба хорошо постарались, устали, должно быть! Это третья жена господина Юаня, Юань Сяоди.

Только Юй Цин услышала имя Юань Сяоди, как лицо ее тут же приняло неестественное выражение; оцепенелым взглядом она уставилась на третью наложницу, а затем немедленно отвела взор. Она едва успела стереть кармин с губ и теперь пила чай, однако наряд и украшения еще не сняла, казалось, сейчас они защищали ее, подобно доспехам, но на деле мысли у нее путались, она не знала, куда деться от стыда, ее охватило необъяснимое смущение. Шан Сижуй с Чэн Фэнтаем хорошо знали, в чем дело, и незаметно покосились на Юй Цин.

Шан Сижуй слишком увлекся иллюзиями, придумал себе, что она пришла поддержать актеров, а потому решил как можно быстрее спровадить ее парой любезных фраз и шагнул вперед, собравшись завести разговор. Третья наложница оглядела закулисье, взор ее упал на Юй Цин, и она заговорила первой:

– Юй Цин, Юй-лаобань?

Юй Цин, которую назвали по имени, только и могла, что в смущении подняться и сказать с улыбкой:

– Третья жена…

Третья наложница вскинула руку и указала на нее:

– Ударить ее!

Старухи рванулись вперед, засучили рукава и одной пощечиной сбили Юй Цин на землю, затем одна уселась на Юй Цин сверху и принялась бить ее по лицу, разрывая в клочья одежду, а вторая – пинать ногами, не давая посторонним вмешаться. В схватке с этими мегерами, свирепыми, как тигрица с волчицей, Юй Цин не выдержала и одного удара, слабая, будто дрожащая на ветру веточка ивы, она только и могла, что пронзительно визжать без остановки. Актеры из труппы «Шуйюнь» срочно бросились их разнимать, Сяо Лай оказалась впереди всех, но тут одна из служанок пнула ее в низ живота, и Сяо Лай побледнела от боли.

Третья наложница оттолкнула Сяо Лай, уперла руки в боки, выставив живот, преградив тем самым путь, и громко проговорила:

– Кто посмеет меня тронуть? У матушки в животе сокровище!

Тут актеры и в самом деле испугались, не понимая, блефует ли она. Они застыли в нерешительности, не смея тронуть ее, ведь если они ненароком навредят беременной женщине, объясниться будет ой как непросто. Им хватило ума не взваливать на себя ответственность за человеческую жизнь из-за Юй Цин, так что они принялись на все голоса приказывать управляющему Гу, чтобы тот позвал кого-нибудь на помощь. При виде схватки управляющий Гу рассудил так же, как и актеры. Беспрестанно кивая, он улучил момент и в спешке сбежал куда подальше.

Третья наложница указала на Юй Цин и, скрежеща зубами, принялась поносить ее:

– Какого черта ты прибежала под Новый год к воротам чужого дома и завывала там, словно на похоронах? А еще из ученой семьи! Какая ученая семья породит лису, которая только и знает, как совращать чужих мужей! Рухлядь, которой генерал Чжао попользовался и выкинул! Как смеешь ты заигрывать с мужчиной из чужой семьи! Нечего и удивляться, что отец даже фамилии тебе не оставил! Какое позорное дело! Будь на твоем месте другая, она уже повесилась бы на дверном косяке! Как же ты уродилась такой бесстыжей?

Служанки продолжали ее колотить, обзывая сукой и подлой тварью. Никто никогда не встречал столь свирепой беременной женщины. Ду Ци и Чэн Фэнтай не считались ни с чем, но в конце концов и они не могли ничего предпринять, им только и оставалось, что растаскивать служанок в разные стороны, в то время как третья наложница острыми ногтями оставляла на них царапины.

У Шан Сижуя лопнуло терпение, трясясь от гнева, он ринулся вперед. Чэн Фэнтай притянул его к себе:

– Она же беременна! Не бей ее!

Шан Сижуй оттолкнул его, подбежал к третьей наложнице, крепко обхватил ее и оттащил на несколько шагов. Третья наложница, столкнувшись с домогательством, от страха громко закричала, а затем начала колотить и пинать его руками и ногами, так что Шан Сижую досталось немало крепких тумаков. Обернувшись, он заорал от злости:

– Что же вы медлите, помогайте!

Все тут же бросились в спешке оттаскивать старух от Юй Цин, театральный костюм ее оказался разорван в клочья, вся она тряслась, израненное лицо невозможно было признать, а в уголках губ запеклась кровь. Сяо Лай помогла ей присесть – она задыхалась, слезы текли из-под опущенных век, обжигая раны. Сяо Лай вытащила носовой платок и стала оттирать ей лицо, платок тут же промок насквозь от слез. Эта картина напрочь вывела Ду Ци из себя. Он, барчук из знатной семьи, и сам умел притеснять других, но никогда не переносил притеснений. Еще о Ду Ци следовало знать, что актеров он считал самыми близкими и родными людьми, опозорить актера значило опозорить его. Изо рта его тут же полилась брань, он стал пинать старух, бросив их на землю, а затем принялся раздавать им оплеухи, отчаянно бранясь:

– Передайте-ка этому гребаному Юань Сяоди! Это я, Ду Ци, избил вас, двух вонючих старух! Не будь его баба беременна, и ей бы досталось! Ты сама спроси его, приличный ли он человек! Да все равно что уличный фокусник, что продает себя! Удалось ему скопить немного денег на продаже своей задницы, а затем стереть грим с лица, так он и решил, будто освободился от прежней жизни! Завтра же отыщу людей, чтобы зажали его в переулке да прирезали!

Ду Ци пылал такой злобой и жестокостью, что спустя минуту лица старух все расцветились красным, однако ответить ударом на удар они не смели, лишь беспрестанно стенали от боли, а зубы у них начали шататься от ударов. Тут управляющий Гу, который все это время поджидал у дверей, прислушиваясь, что же творится внутри, вошел со своими людьми, и те вытащили служанок из уборной. Оттого, что случившееся не красило ни одну из сторон, замешаны были именитые актеры, никто не осмелился вызвать полицию. Шан Сижуй все еще держал третью наложницу, тогда Чэн Фэнтай вышел вперед и похлопал его по плечу:

– Будет, будет тебе, отпусти уже, неужто так пристрастился к объятиям?

Шан Сижуй слегка ослабил хватку, и третья наложница мигом залепила ему пощечину, длинные женские ногти оставили на его лице кровавые полосы. Чэн Фэнтай машинально схватил ее за запястье и грубо заломил руку за спину, в гневе нахмурив брови: к чему эта пощечина? Шан Сижуй закрыл лицо рукой, а потом отнял ладонь и увидел на ней кровь. Как и всякий артист, он очень дорожил своим лицом и потому в гневе стиснул зубы.

Заломленное запястье третьей наложницы пронзила боль, и она закричала:

– Шан Сижуй! Я бью кого хочу! Это дело никак не связано с твоей труппой «Шуйюнь»! С какой стати ты вообще лезешь в чужие дела?

Шан Сижуй не испытывал особого сострадания к беременным, и сейчас ему очень хотелось вернуть ей пощечину. С огромным трудом он обуздал ярость и мрачно сказал:

– А если это не связано с моей труппой «Шуйюнь», с чего третья наложница разбушевалась у меня за кулисами? Юй-лаобань – гостья, которую я сам пригласил! За пределами этой гримерки делайте что хотите, но здесь этому не бывать!

Эти слова прозвучали вполне разумно, и третья наложница испустила несколько раздраженных вздохов, прекратив, впрочем, ругаться. Чэн Фэнтай оттолкнул ее, посмотрел на покрасневшее наполовину лицо Шан Сижуя с тремя кровавыми царапинами – зрелище пугающее – и возненавидел эту сварливую бабу. С едва проскальзывающим в голосе отвращением он проговорил:

– Третья наложница, умейте вовремя остановиться, скорее возвращайтесь домой! Вы сами знаете, нрав вашего мужа утонченный, он не потерпит подобного безобразия. Если ему все станет известно, он обвинит вас в недостатке добродетели, зная, что вы опозорили его, да, может, еще в гневе отдаст старшего барчука на воспитание другой, мало ли?

Третья наложница вспомнила Чэн Фэнтая: когда ее сыну исполнился год, он лично преподнес подарок. Она знала, что он влиятельный делец. Разумеется, сам Юань Сяоди и не подозревал о сегодняшнем скандале, женщины устроили его явно по наущению старшей жены. Третья наложница полагалась на то, что родила Юань Сяоди единственного сына. Она ничего не боялась, только решит побуянить – и тут же начинает бесчинствовать. Однако после слов Чэн Фэнтая третья наложница растерялась: а вдруг это – коварный замысел старшей жены, кто знает наверняка? Она бросила Юй Цин еще пару злобных предупреждений, чтобы та и не думала соблазнять ее мужа, и уже готова была отступить, отозвать свои войска. Увидев, что она все еще смеет важничать, Ду Ци шагнул вперед и притворился, будто хочет ее ударить, так что третья наложница испугалась, что сейчас и ей достанется, и ускорила шаг.

Тут актрисы труппы «Шуйюнь» осмелели, рты у них так и зудели, догнав третью наложницу, они принялись тыкать пальцами ей вслед, не забывая браниться:

– Тебя зовут третьей госпожой Юань! А на деле ты простая наложница, да и то уже позабыла, кем была прежде! Если бы ты сама не умела соблазнять чужих мужей, разве смогла бы ты выйти за Юань Сяоди? Тьфу! Посмотри в воду на свое уродство! Дуболомиха с Тяньцао, выступала на улицах! Пять мао за полдня – вот цена твоего выступления, столько и проститутки в борделе стоят! И за грудь полапать, и по заднице хлопнуть! Вы, небось, сегодня первый раз в театре, да? Ай! Вы не уходите, третья госпожа! Осмотритесь тут хорошенько!

Крики неслись по дороге, и прохожие с любопытством косились на третью наложницу, переглядываясь меж собой, что доставило актерам труппы «Шуйюнь» необычайную радость. Шан Сижуй, прежде относившийся к подобной брани иначе, одобрительно захлопал в ладоши:

– Хорошо! Хорошо! Вот так и нужно их поносить!

У Юй Цин не было настроения злорадствовать вместе с ними. Она была начитанна и образованна, до восемнадцати лет жила по правилам и ушла в театр только ради Юань Сяоди. Она стерпела смрад и ядовитую атмосферу артистических кругов, генерал Чжао принуждал ее стать женой, но она ни секунды не колебалась, сохранив тело в чистоте до сегодняшнего дня. Истинный ученый человек, истинная скромная и добродетельная девушка, как могла снести она подобное публичное унижение? Ей и жить-то дальше не хотелось.

Закрыв лицо руками, Юй Цин вошла в гардеробную, все повторяя про себя: «Я не заставляла его жениться на мне, я приехала в Бэйпин просто повидать его, я не сделала ничего предосудительного». Сяо Лай, места себе не находя, пошла за ней, и они не выходили из гардеробной очень долго. Актеры мало-помалу разошлись, Ду Ци, прождавший у дверей немало времени, тоже вынужден был попрощаться, перед уходом со скорбным видом наказав Шан Сижую хорошенько утешить Юй Цин, непременно отвезти ее домой. Шан Сижуй пообещал все исполнить, но, обернувшись, принялся разглаживать порванные костюмы, тяжело вздыхая над ними и едва не плача, как будто Юй Цин его вовсе не заботила.

Чэн Фэнтай легонько пнул его под зад:

– Шан-лаобань, нельзя же быть таким бессердечным. Когда Юй-лаобань выйдет, не вздумай сокрушаться над своими лохмотьями.

Едва услышав это, Шан Сижуй тотчас рассердился:

– Почему это лохмотья! – Но перед ним и правда лежали разорванные в клочья тряпки. – А ведь они были прекрасны!

Хотя случившееся и могло вывести из себя кого угодно, он все же не мог понять, насколько велика печаль Юй Цин, ему казалось, что, раз Ду Ци за нее заступился, этого достаточно. А если обида ее так и не утихнет, можно вылить на ворота семьи Юань пару ведер с нечистотами безлунной ночью и до самой смерти больше не знаваться с ними – вот тогда будет хорошо.

– Юань Сяоди, должно быть, ослеп, не разглядел своими собачьими глазами, кого берет в жены! – Шан Сижуй дважды стукнул по израненной щеке: – Как бы я хотел ее побить!

Чэн Фэнтай начал растирать ему плечи и руки, на которых уже проступали синяки:

– Юань Сяоди хоть и метит высоко, да судьба у него несчастливая! Какая образованная и воспитанная девушка из хорошей семьи выйдет за него с таким-то происхождением?

Шан Сижуй спросил:

– А разве Юй Цин не такая?

Чэн Фэнтай заговорил тише:

– У него три жены, и одна хуже другой, одну ты и сам видел сегодня, жестокая и сварливая, как можно еще кого-то привести в дом? Она же устроит скандал не на жизнь, а на смерть!

– Тогда прогнать всех! – с ненавистью проговорил Шан Сижуй. – Прогнать всех, а затем жениться на Юй Цин!

Чэн Фэнтаю неохота было разъяснять этому недоразвитому дурачку всю запутанную суть брака.

Сяо Лай, поддерживая Юй Цин за руку, помогла ей выйти из гардеробной. Чэн Фэнтай, не желая смущать ее, отпустил Лао Гэ и сам сел за руль. За всю дорогу Юй Цин не проронила и слова, полуприкрыв глаза, она лежала на плече Сяо Лай. Раз она молчала, то и Чэн Фэнтай с Шан Сижуем не смели ничего сказать. Когда они приехали, Юй Цин вышла из машины и, встав в дверях, измученно улыбнулась Шан Сижую.

Шан Сижуй выпалил не задумываясь:

– Ты не переживай, мы придумаем, как проучить Юань Сяоди!

Юй Цин покачала головой, на сей раз улыбка ее посветлела, и она серьезно проговорила, выделяя каждое слово:

– Я и правда стала актрисой ради Юань Сяоди. Но и без него я еще остаюсь Юй-лаобань.

Шан Сижуй отчего-то не разобрал, что Юй Цин говорила о своем призвании, и потому ничего не ответил. Стоявший в отдалении Чэн Фэнтай, однако, все понял и про себя зауважал Юй Цин еще больше, посчитав ее исключительной. Все говорят, что актерское ремесло – занятие низкое, в особенности для женщин. Если актриса не соглашается продаваться, ей будет очень непросто добиться успеха. Для большинства актеров дело первостепенной важности – найти себе надежного покровителя, а уж хорошо они выступают или нет, не играет роли, сцена всего лишь уловка, чтобы набить себе цену. Таких, как Юй Цин, нечасто можно встретить в артистических кругах: она играла ради игры, для нее опера была благороднейшим из искусств, разве можно относиться к ней без должного уважения?

Юй Цин не отрывала взора от царапин на лице Шан Сижуя, а затем вдруг подошла к нему и с нежностью обняла, склонив голову и прижавшись щекой к его шее, как будто не в силах была с ним расстаться, безумно им дорожа. Шан Сижуя не раз обнимали против воли восторженные поклонницы, однако подобное объятие, совершенное по всем правилам, было для него в новинку. Несколько смутившись, он нежно, словно драгоценную жемчужину, придержал Юй Цин за спину, удивляясь, когда это она обзавелась заморской привычкой обниматься.

Юй Цин медленно проговорила:

– Шан-лаобань, наши «Записки о прячущемся драконе» поистине хороши, замечательная «Любимая подруга» тоже хороша, я правда очень рада, что выступаю с тобой на одной сцене.

Шан Сижуй ответил:

– И я.

Душевное волнение, охватившее их, было столь велико, что все остальное перестало для них существовать – ни различия между мужчиной и женщиной, ни взгляды прохожих их не заботили. Во взглядах Чэн Фэнтая и Сяо Лай, устремленных на них двоих, читались полное умиротворение и спокойствие.

Когда Юй Цин вошла в свой дом, Чэн Фэнтай решил подшутить над Шан Сижуем:

– Шан-лаобань, и каково тебе обнимать девушку?

Шан Сижуй буркнул в ответ:

– А это тебя не касается!

Шан Сижуй не мог и подумать, что после сегодняшнего расставания они с Юй Цин не увидятся долгие годы.

Глава 20

Хотя Шан Сижуй и строго-настрого запретил своим актерам распространять слухи о Юй Цин и Юань Сяоди, разве труппу «Шуйюнь» так легко обуздать? Эта сплетня мигом вышла за переделы труппы, разлетелась по всему городу и в конце концов, как и всякие пересуды о личной жизни звезд, попала на страницы газет, превратившись в секрет, знал который каждый житель Бэйпина. Однако в сплетнях издавна переплетались правда и ложь, газеты так и не пришли к единому мнению, статьи в них то и дело противоречили друг другу, притом что каждая звучала на редкость убедительно.

Не прошло и пары дней после публикаций, как нашлась кучка знающих людей, которые смело поручились, что на самом-то деле Юй Цин и Юань Сяоди ничто не связывает, ведь истинные родственные души – это Юй Цин и Шан Сижуй. А иначе с чего бы Юй Цин так помогать Шан Сижую, да еще ставить вместе с ним новые пьесы и искать для них актеров? Когда актеры прибывают в Бэйпин на поклон к признанным мастерам, согласно порядку старшинства, первым делом полагается обратиться в общество «Звуков циня», основанное Нин Цзюланом, так с чего бы труппе «Шуйюнь», вмешавшейся так кстати, перепала подобная выгода? На худой конец, если поначалу они и не испытывали друг к другу никаких чувств, вполне возможно, что после страстных взглядов, которыми обменивались император и его наложница на сцене, шутка обернулась правдой. Шан Сижуй относился к Юй Цин с дружеским участием, а Юй Цин к Шан Сижую – с нежностью, и это видели все служащие «грушевого сада». От того, как Юй Цин накладывала ему еду, до того, как Шан Сижуй придерживал над ней зонт, – подобных романтических мелочей и не счесть. Какие мужчина и женщина станут так часто путаться вместе, если только между ними нет непристойной связи – разве могут это быть простые дружеские чувства?

Наконец появилась третья версия, объединившая две предыдущие: оказывается, Юань Сяоди и Шан Сижуй сражаются за сердце Юй Цин. Оттого, что эта напечатанная сплетня собрала имена сразу троих известных актеров, она произвела больше всего шума, выжала из читателей больше всего слез и предстала наиболее убедительной. Каждый добавлял что-то от себя, и история обрастала все более красочными деталями. Когда же сплетня эта сквозь все преграды долетела наконец до ушей Шан Сижуя, ему нечего уже было возразить, кроме как фыркнуть «Ну и чушь!» в ответ. Однако «чушь» эту, вышедшую из-за кулис труппы «Шуйюнь» и дошедшую до общественности, публика истолковала на свой лад. Ведь когда дело касается слухов, терпеливое их разъяснение главными участниками воспринимается как попытка утаить истину. Не обращать внимания на слухи – значит молчаливо признать их, а бурно отрицать – прикрыть смущение вспышкой гнева. Шан Сижуй прекрасно понимал: посторонние могут говорить о тебе что им вздумается, и будь у тебя хоть сто ртов, ты и тогда не оправдаешься. Слухи о его романе с Юй Цин в конце концов стали восприниматься как правда.

Раз слухи уже забурлили, забили фонтаном и обе стороны потеряли лицо, разве мог Чэн Фэнтай позволить Шан Сижую молча сносить обиду? Для человека благородного, коим считал себя Чэн Фэнтай, и спустя десять лет отомстить не поздно, не оставить зло безнаказанным. Опасаясь, что слухи эти будут ходить кругами, но до Юань Сяоди стараниями добрых людей, желающих сохранить его репутацию, так и не дойдут, он специально подговорил одну барышню, сопровождающую господ за обедом, чтобы та в красках обрисовала Юань Сяоди бесчинства третьей наложницы. Услышав эту историю, Юань Сяоди так испугался, что краска отлила у него от лица, в гневе он вскочил из-за стола. Человек ученый, он всегда отличался интеллигентным нравом, однако обида за Юй Цин заставила его потерять лицо, и на сей раз он и в самом деле не сдержал ярости. Как и предполагал Чэн Фэнтай, вернувшись домой, Юань Сяоди сразу же передал старшего барчука, рожденного от третьей наложницы, на воспитание главной жене. Когда же третья наложница разродилась еще одним сыном, не успела она отсидеть месяц после родов [139], а грудничка уже унесли и передали второй наложнице. Третья наложница рыдала и скандалила, даже отыскала веревку, чтобы повеситься, но Юань Сяоди оставался непреклонен: он женился на третьей наложнице только ради детей, она была молода и полна сил, разумеется, никаких чувств он к ней не испытывал. Две старшие супруги, заполучив столь желанных сыновей, не только не вступились за третью наложницу, но и, напротив, подбивали Юань Сяоди дать ей денег и отослать прочь: а вдруг в будущем родная мать барчуков, полагаясь на свой статус, вновь примется за бесчинства и опозорит семью? Юань Сяоди только и думал, как бы смыть с себя имя актера, изо всех сил старался войти в круг интеллигентных семей, а потому боялся, что дурная и сварливая женщина испортит его детей, так что он всерьез задумался над предложением двух старших жен. Словом, третья наложница окончательно осталась не у дел в семье Юань.

Но все это случится потом, а теперь расскажем о Шан Сижуе, исцарапанном острыми ногтями третьей наложницы. Боясь, что пудра не скроет царапины, он по меньшей мере несколько дней не показывался на сцене. В один из таких дней Чэн Фэнтай пришел навестить Шан Сижуя и увидел, что Сяо Лай, опрокинув сундуки и перевернув шкафы, разыскивала что-то, а на полу были разложены бумажки, исписанные иероглифами, и карточки. Сам Шан Сижуй сидел на корточках и перебирал их одна за другой.

Чэн Фэнтай сказал со смехом:

– У Шан-лаобаня так много денег, что за эти дни безделья, пока солнце светит, вы решили просушить бумаги от плесени? – И присел рядом, чтобы посмотреть, чем тот занимается. Оказалось, что это памятные для Шан Сижуя вещи: его письма к старшим братьям и близким друзьям, документы, свидетельства о вкладах, фотографии с известными актерами и фотографии с поклонниками; каллиграфия и стихи, преподнесенные ему известными писателями и учеными, благодарственные грамоты от правительства за благотворительные спектакли, поставленные в годы бедствий. К особому изумлению Чэн Фэнтая нашлась там и большая стопка долговых расписок, перевязанных красной нитью. Когда он начал разбирать их и просматривать, выяснилось, что все они от сослуживцев по «грушевому саду», клянчивших у Шан Сижуя деньги, причем суммы исчислялись сотнями и тысячами, а занимали, судя по всему, безвестные актеры, не достигшие каких-либо успехов. Шан Сижуй готов быть тратить деньги на еду да украшения для оперных костюмов; на прочем же при возможности экономил, был весьма непритязателен в жизни, а потому подобной широты чувств и щедрости от него никто не ожидал.

Разглядывая расписки, Чэн Фэнтай изумлялся:

– Ох, какой наш Шан-лаобань щедрый! Если все это сложить, хватит на несколько усадеб в Бэйпине! Вы что же это, промышляете ростовщичеством?

Глаза Шан Сижуя превратились в щелочки, он улыбнулся Чэн Фэнтаю, объясняться ему было неловко. Достав одну из расписок, Чэн Фэнтай проговорил:

– Этот человек должен тебе шестьсот пятьдесят юаней, просрочка уже пять лет, как собираешься возвращать долг?

Вытянув шею, Шан Сижуй заглянул в бумажку:

– Этот человек умер два года назад, как мне вернуть долг?

Чэн Фэнтай спросил:

– В семье никого больше нет? Долг отца возвращает сын, можно отыскать его сына. Вот уж и правда, манеры безнравственного дельца!

Шан Сижуй ответил:

– Он умер, так и не успев обзавестись детьми.

Чэн Фэнтай смерил его взглядом, а затем достал еще одну расписку:

– А вот эта? Дата совсем недавняя.

На это Шан Сижуй сказал:

– Дата-то недавняя, да вот человек далеко. Хозяин труппы уехал со всеми актерами в Ухань, неужто мне надо теперь бежать в Ухань за ним?

– А вот на эту посмотри, вот те на, две тысячи юаней!

Шан Сижуй хлопнул в ладоши, выхватил у него из рук расписку и проговорил, донельзя довольный:

– О-о-о! Этот хуалянь просто великолепный актер! Ты непременно должен увидеть его «Посещение горы Иньшань» [140], как представится случай! До смерти прекрасно! – И тут же запел: – Отправился наш Бао неподкупный к горе Иньшань, чтоб духа масла [141] выслушать, его правдивые слова…

Чэн Фэнтай аж поперхнулся:

– Ты чего это запел? Я разве с тобой об опере говорю? Мы говорим о деньгах!

Так и не получив отклика, Шан Сижуй перестал петь, с сердитым видом собрал расписки обратно и снова их перевязал, чтобы Чэн Фэнтай не смог разглядывать их дальше:

– Деньги, деньги, ты только деньги и знаешь! Что хорошего в разговорах о деньгах? Какой же ты приземленный!

Тут Сяо Лай, которая все суетилась, роясь в ящиках и выкидывая бумаги на пол, достала из шкафа ротанговый ларчик и вмешалась в их разговор:

– Пока не поздно, перестаньте говорить с ним о деньгах! Труппа «Шуйюнь» и так бездонная пропасть, стоит кому со стороны – неважно, известный он актер или нет, – открыть рот, как он тут же соглашается помочь! И что с того, что люди эти хорошо поют? Они повсюду занимают деньги, потом ходят по публичным домам и развлекаются с проститутками, а затем и вовсе перестают выступать… Вы спросите его, сколько бессовестных обманщиков обвели его вокруг пальца за последние годы? Сколько он мог накопить?

Сяо Лай до того ненавидела подход Шан Сижуя к финансам, что готова даже была поддержать разговор с Чэн Фэнтаем, настолько благородный гнев распирал ей грудь. Чэн Фэнтаю польстила ее неожиданная поддержка. А у Шан Сижуя уже лопнуло терпение:

– Так, никому не позволяется заговаривать об этом! Я сам заработал эти деньги, как хочу, так их и трачу! Не лезьте не в свои дела!

Сяо Лай подтянула к нему плетеный сундучок:

– Кому вообще надо тебя обсуждать?! Вот отыщешь потом себе строгую жену, поставит она тебя на место, посмотрим тогда, как ты не станешь слушаться!

Однако не стоило обвинять Шан Сижуя в излишнем великодушии, на деле же у него была своя система. Так, если актер приходил плакаться на горькую жизнь, тем, кто пел хорошо и пел плохо, он занимал разные суммы; на свадьбу он давал меньше, чем на помощь в тяжелой ситуации. Если же актер, не особо талантливый, приходил просить на женитьбу или воспитание детей, в лучшем случае ему перепадало несколько десятков юаней. Но вот если одаренный служащий «грушевого сада» желал взять передышку, Шан Сижуй готов был каждый день кормить того мясом, хоть он ему не сват и не брат. Потому сложно было сказать, являлся ли он Мэнчан-цзюнем [142] или же непутевым расточителем.

Шан Сижуй вытащил что-то из плетеного сундучка и принялся рассматривать, и тут Чэн Фэнтай наконец поинтересовался:

– Впервые вижу, чтобы ты помогал Сяо Лай убирать в комнате. Что вы ищете?

– Газета хочет опубликовать мою фотографию, – ответил Шан Сижуй. – Ты взгляни только на эти шрамы на лице, куда там сниматься, только и остается, что отыскать для них готовый снимок.

Шан Сижуй очень любил, когда его восхваляли, но вот фотографироваться ему не нравилось. Почти все его снимки были совместными, и на всех его лицо величиной с ноготь. Если поместить такую фотографию в газету, ничего там не разглядеть. На двух фотографиях его тайком сняли в саду: на первой была еще Сяо Лай, а на второй волосы его закрыло веткой дерева. Шан Сижуй с Чэн Фэнтаем продолжили искать, и вдруг оба замерли над одним и тем же снимком. На нем Шан Сижуй был чуть полнее, чем сейчас, с короткими волосами и наивной радостной улыбкой. Он сидел смирно, прильнув к девице – Цзян Мэнпин. Личико у Цзян Мэнпин тоже было круглее нынешнего, совсем как гусиное яйцо, а взгляд нежный, словно весенний ручеек. Хотя на дворе стояла зима, оба они надели светлые длинные халаты и ципао, но совершенно не казались продрогшими, оба улыбались так похоже, что скажи кто: это брат с сестрой – сразу поверишь. Выглядели они необычайно счастливыми.

Чэн Фэнтай испугался, что Шан Сижуй в гневе порвет снимок, поспешно выхватил его из рук и на все лады принялся расхваливать:

– Шан-лаобань такой красивый здесь!

Шан Сижуй с мрачным выражением на лице лишь пробормотал:

– Само собой!

На обратной стороне фотографии было подписано: «Цзян Мэнпин от Шан Сижуя. Восемнадцатый год Китайской Республики, восьмой день первого месяца, снято в пинъянском тереме «Тайхэлоу» в ресторане».

Шан Сижуй с вытянутым лицом отобрал фотографию. С тех пор как он повстречал Чэн Фэнтая, воспоминания об этой женщине все меньше тревожили его, но, как только он увидел связанную с ней вещь, застарелая ненависть вскипела в нем с прежней силой. Чэн Фэнтай заметил, как Шан Сижуй мертвой хваткой вцепился в снимок, кончики пальцев его аж побелели, а глаза яростно засверкали. Ему послышалось даже, что Шан Сижуй заскрипел зубами, казалось, он вот-вот вырвет Цзян Мэнпин со снимка и проглотит ее живьем.

Шан Сижуй закричал в гневе:

– Сяо Лай! Неси ножницы!

Немного погодя Сяо Лай принесла ему ножницы, увидев снимок, она сразу же поняла, что Шан Сижуй собирается сделать. Чэн Фэнтай тоже подумал, что он хочет растерзать фотографию на мельчайшие клочки, однако тот, вопреки ожиданиям, безо всякого снисхождения разрезал снимок пополам одним движением. Половинка с Цзян Мэнпин упала на пол, а свою он передал Сяо Лай:

– Держи, если тот репортер придет снова, отдашь ему.

Пока он говорил, Чэн Фэнтай присел на корточки и поднял фотографию Цзян Мэнпин, сдунув с нее пыль. Обернувшись, Шан Сижуй как раз застал эту картину и тут же в ярости вскрикнул, нахмурившись. Чэн Фэнтай и бровью не повел, потряс снимком и зацокал, качая головой:

– Ты только посмотри на это огромное круглое лицо! Такая уродливая, куда ей до нашего Шан-лаобаня! Вот как только вернется Чан Чжисинь, покажу ему этот снимок, теперь уж ему не скрыться от моих насмешек, выскажу все, что думаю о его вкусе! – с этими словами он бережно вложил фотографию в чековую книжку.

Шан Сижуй довольно закивал:

– Вот и правильно! – и дальше допытываться не стал.

Затем Шан Сижуй сам заговорил с Чэн Фэнтаем об истории этого снимка. В тот год брат и сестра Шан и Цзян были популярны в Пинъяне, и заядлые театралы решили угостить их запеченной уткой в тереме «Тайхэлоу», пришел туда и Чан Чжисинь. Только он вошел, как они с Цзян Мэнпин улыбнулись друг другу и тайком взялись за руки. Все в труппе «Шуйюнь» прекрасно знали об упрямстве Шан Сижуя, изо всех сил старались скрыть тайную связь возлюбленных, опасаясь, как бы Шан Сижуй чего не заподозрил. Шан Сижуй, впрочем, заметил эти знаки внимания, но не почуял неладного, с младых ногтей он соображал медленнее прочих людей, так что, наоборот, обрадовался: вот как хорошо дружат его шицзе и третий молодой господин Чан, с его поддержкой имя шицзе прогремит еще громче!

Дойдя до этого места в своем рассказе, Шан Сижуй начал бить себя в грудь, раскаиваясь в содеянном, как бы ему хотелось повернуть время вспять и размазать по лицу Чан Чжисиня запеченную утку с лепешками:

– Вот я дурная голова, ну правда, настоящий дурак! Эта парочка изменщиков ворковала на глаза у всех, а Юань Лань и прочие, боясь, как бы я чего не заметил, изо всех сил заговаривали меня, все подкладывали мне утку! В тот день я за один присест съел две большие жареные утки! Чуть не лопнул!

Хотя такое поведение и правда выглядело глупым, однако Шан Сижуй так рьяно проклинал себя за пустоголовость, что Чэн Фэнтаю неловко было над ним насмехаться, он лишь молча похлопал его по плечу, преисполненный сочувствием.

У других воспоминания об этом обеде вызывали смех, Шан Сижуй же чувствовал себя подавленным. Тогда Чэн Фэнтай продолжил учить его грамоте; то и дело подшучивая, держал его за руку и помогал выводить иероглиф «феникс», объясняя, что это «птица, завернутая в большой плащ»[143]. Когда дело доходило до насмешек над другими, Шан Сижую смекалки было не занимать, он тут же принялся дразниться, что Чэн Фэнтай взял себе птичье имя, однако Чэн Фэнтай чуть было его не побил. От смеха он не мог и вздохнуть, все катался по полу. Так они и забавлялись до вечера, и на душе у Шан Сижуя стало легко.

Чэн Фэнтай с нарочито серьезным видом взглянул на часы и перешел к главному делу сегодняшнего дня:

– Сегодня я отведу Шан-лаобаня поужинать в одно особенное место.

Глаза Шан Сижуя заблестели, и он бросился переодеваться:

– Что за особенное место? В Бэйпине осталось что-то, чего я не пробовал?

Чэн Фэнтай похлопал его по животу:

– Какой ты самонадеянный! У тебя такой огромный желудок?

– А то! – ответил со смехом Шан Сижуй. – Ты разве не знаешь, у нас в артистических кругах есть те, кто не любит водиться с проститутками, не любит азартных игр, не пристрастился к опиуму, но вот поесть любят все. Какой бы ресторанчик с хорошей кухней ни открылся, не пройдет и трех дней, как кто-нибудь тут же пригласит меня туда отведать новые блюда!

Чэн Фэнтай заметил:

– У Шан-лаобаня много друзей. Сегодня в том ресторане обновляют меню, так что Юань Сяоди сделал правильный выбор.

Шан Сижуй, застегивавший пуговицы, замер:

– Юань Сяоди угощает?

– Да, хочет извиниться за свою наложницу.

Услышав его слова, Шан Сижуй тут же разъярился и идти отказался, однако Чэн Фэнтай предвидел это. Подвергнувшаяся унижениям Юй Цин на следующий же день уехала в Шанхай, никого не предупредив и не забрав свой гонорар за два спектакля, лишь оставила Шан Сижую письмо. Шан Сижуй уже собирался сыграть с ней «Пионовую беседку» и «Нефритовую шпильку», а также «Городок Мэйлун» и «Сы лан навещает мать» из репертуара пекинской оперы, а теперь все его надежды обратились прахом. Потеряв столь внезапно хорошего партнера и близкого друга, как мог он не затаить обиды?

Чэн Фэнтай застегнул ему две оставшиеся пуговицы и сказал с улыбкой:

– Шан-лаобань ведь тоже человек бродячей профессии, неужто сложно проявить хоть толику уважения? Не время давать волю своему нраву.

Шан Сижуй угрюмо проговорил:

– Ну и ладно! Пусть он возвратится в мир оперы и выступит со мной пару раз, споет хорошо, и я его прощу.

Чэн Фэнтай смахнул с его лба челку, сказал в шутку:

– Как легко ты говоришь! Если поменять «выступить пару раз» на «встретиться пару раз», получится прямо-таки самодур, которому приглянулась девица. – Шан Сижуй пристально взглянул на него, а Чэн Фэнтай все продолжал смеяться. – Как по мне, Юань Сяоди скорее согласится составить тебе компанию, чем выступить на сцене. Ты все еще не понял хода его мыслей? Назвать его актером – значит смертельно оскорбить.

Шан Сижуй насупился, махнул рукой:

– Так с чего бы ему тогда приближать к себе меня, актера, да еще и извиняться?

– Шан-лаобань, ты именитый актер, со многими толстосумами тебе найдется о чем поговорить, разве можно оскорблять тебя столь необдуманно? А вдруг ты примешься строить козни у него за спиной? – Чэн Фэнтай похлопал его по спине. – А может, он о моем лице заботится, кто знает… Разве не говорят: прежде чем побить собаку, следует спросить ее хозяина?

– Да ты сам собака! Паршивый пес! – с ненавистью процедил Шан Сижуй. – Вот пойду и прямо сейчас замучаю этого Юань Сяоди до смерти!

Хоть Шан Сижуй и преисполнился героической решимости, в ресторане к нему вернулись прежняя молчаливость и покладистость, он сделался таким послушным, что и словами не передать. Вот только вид у него был не очень-то довольный, стыдливое выражение, что всегда появлялось на его лице при встрече с Юань Сяоди, куда-то делось, а вместе него читалось недовольство, которое складывалось в четыре иероглифа: «Верни мне Юй Цин!»

Чэн Фэнтай похлопал Шан Сижуя по спине и прошептал ему на ухо:

– Ну давай! До смерти?

Шан Сижуй злобно на него зыркнул, но не пикнул.

Разумеется, Юань Сяоди также заметил перемену в настроении Шан Сижуя. С большим радушием он усадил их обоих, а затем приказал подавать на стол блюда. Шан Сижуй словно воды в рот набрал; только Чэн Фэнтай любезничал с Юань Сяоди.

Юань Сяоди первым поднял бокал и обратился к Шан Сижую:

– Это все вина некого Юаня, совсем распустил семью, не только свое лицо потерял, но и добавил столько хлопот Шан-лаобаню, я в самом деле чувствую себя ужасно виноватым.

Шан Сижуй с равнодушным видом чокнулся с ним и очень холодно проговорил:

– А-а.

В присутствии людей, которых Шан Сижуй недолюбливал, стеснение покидало его, он только и знал, что за обе щеки уплетать свинину, жир так и стекал с губ. Во время беседы с Чэн Фэнтаем Юань Сяоди поглядывал на Шан Сижуя, он знал, что тот еще сердится, и подумал: «Но ведь Шан Сижую вовсе не обязательно изливать гнев подобным образом, неужто тот и в самом деле решил промотать мои деньги, чтобы отвести душу? Ну что за ребячливость!» При мысли об этом он слегка улыбнулся и немедленно заказал еще роскошных и изысканных яств. А Шан Сижуй все набивал желудок. Откуда Юань Сяоди было знать, что в прошлый раз Шан Сижуй только притворялся вежливым и интеллигентным человеком, сегодня же он пришел с обычным для себя аппетитом.

Подождав, пока Шан Сижуй наестся, – уши у него заалели, воротник он ослабил, а на губах заиграла легкая улыбка, – Юань Сяоди решил, что настал самый лучший момент для нападения, он мягко принялся выведывать, где сейчас Юй Цин.

Шан Сижуй отложил палочки, на лице его отразилась досада. Чэн Фэнтай с улыбкой взглянул на Юань Сяоди, подумал про себя: «Так вот, оказывается, зачем он пригласил нас сегодня».

– Юй Цин уехала не попрощавшись, должно быть, отправилась на юг. Члены твоей семьи избили ее, вся она покрыта шрамами, неизвестно, доберется ли она благополучно до дома. К тому же и лицо у нее обезображено, кто знает, сможет ли она выступать дальше! – Шан Сижуй явно преувеличивал, но обман у него выходил на редкость убедительным.

Только Юань Сяоди это услышал, как от ужаса у него душа ушла в пятки, еще долго он не мог прийти в себя. Шан Сижуй снова смерил взглядом когда-то знаменитого актера, возраст его стремительно приближался к пятидесяти, лицо утратило прежнюю гладкость, стало тусклым и утомленным. Бремя общественного мнения давило на него, он изо всех сил старался выскоблить историю первой половины своей жизни. Хоть он и выдавал себя за знатока циня, шахмат, каллиграфии и живописи, днями напролет он занимался торговлей, и веяло от него торгашеским духом, запахом медных монет. Больше десяти лет он увивался как муха и пресмыкался как собака, наконец сколотил какое-никакое состояние, заполучил статус образованного коммерсанта. Дома его поджидал целый выводок надоедливых жен, которые постоянно ссорились друг с другом за право воспитывать сыновей, и в этой борьбе не чурались никаких средств. Юань Сяоди оказался простым мещанином, набросившим на себя плащ утонченности! Шан Сижуй не понимал, чем вообще он мог понравится Юй Цин, ослепла она, что ли? За исключением прекрасного владения куньцюй в нем не находилось ни одного достоинства. Чем дольше Шан Сижуй на него глядел, тем большая злость его охватывала, и в конце он решил добить Юань Сяоди:

– Юй Цин осталась одна-одинешенька, лишена заботы и поддержки семьи, вся изранена, должно быть, и жить она дальше не в силах.

Юань Сяоди в оцепенении уставился на Шан Сижуя, отвернулся, из глаз его полились слезы, и – кто бы мог подумать! – он заплакал в голос.

Чэн Фэнтаю стало ужасно неловко, он попытался утешить Юань Сяоди, но как можно говорить об отношениях, не связанных браком, в открытую? Шан Сижуй пытливо, с удивленным выражением вглядывался в лицо Юань Сяоди, он не понимал, насколько унизительно для взрослого мужчины плакать на людях, когда слезы сдержать невозможно. Чэн Фэнтай мигом схватил Шан Сижуя за воротник и, стремительно распрощавшись с Юань Сяоди, потянул прочь. Юань Сяоди так сокрушался, что душевных сил уговаривать их остаться у него уже не нашлось.

Только они вышли за дверь, как Чэн Фэнтай схватил Шан Сижуя за нос:

– Шан-лаобань, ну ты и мерзавец, в самом деле заставил Юань Сяоди плакать.

Шан Сижуй тяжело вздохнул:

– А в какое неловкое положение он меня поставил! Чего уж теперь проливать слезы? Где он был раньше?! – И добавил, довольный: – Я отомстил за Юй Цин!

Чэн Фэнтай сказал:

– Кажется, Юань Сяоди все же любит Юй Цин.

– Так почему он не женится на ней?

Чэн Фэнтай начал говорить что-то о сложностях, о ситуациях, когда приходится действовать против своей воли, но Шан Сижуй прервал его взмахом руки:

– Не может жениться на ней, так пусть ничего больше не говорит. Юань Сяоди ничем не лучше этого вонючего Чан Цзысина, такой же трус! Отношения между ними невозможны без брака, окажись они вместе, тут же смогли бы свить гнездышко и снести яйца!

Такое сравнение насмешило Чэн Фэнтая, и он потрепал Шан Сижуя по лицу:

– Какой ты испорченный! И чей же ты такой, мелкий ублюдок?

Шан Сижуй словно получил заслуженную похвалу, донельзя довольный, обрадовался еще сильнее.

Глава 21

Начало года не предвещало ничего хорошего. Вовсе не из-за случившегося с Юй Цин, дело ее относилось к душевным переживаниям, и, хотя было запутанным и горьким для нее самой, для посторонних оно ничего не значило. Когда она добралась до Шанхая и устроилась там, отлично поладив с местными именитыми актерами китайской оперы, то послала Шан Сижую письмо со сладким печеньем «Борода дракона» [144]. В письме она сообщила, что на время пустит корни в Шанхае и Сучжоу с Ханчжоу, а еще попросила Шан Сижуя отыскать ее и сыграть вместе, если когда-нибудь он приедет в те края с гастролями. В письме не читалось никакого недовольства, она описывала цзяннаньские пейзажи и местные обычаи, и, судя по всему, печаль ее уже развеялась. Но вот в Бэйпине Хоу Юйкуй, один из именитых актеров старшего поколения, перед которым преклонялся Шан Сижуй, одной ногой стоял уже в могиле.

Хоу Юйкуй полжизни курил опиум, а с этой зависимостью любая болезнь становится опасной, никакие лекарства не помогают. Сперва его начало поносить из-за того, что он съел слишком много тушеного свиного окорока, а затем все переросло в опиумную горячку. Когда весть о его болезни долетела до Шан Сижуя и других, тяжелый недуг уже приковал старика к постели. Ду Ци вместе с дядей Ду Минвэном навестили больного и привели врача европейской школы. Ду Минвэн и Хоу Юйкуй были дружны еще со времен жизни в Запретном городе [145], и, хотя дружбу эту нельзя было назвать такой уж крепкой, Ду Минвэн относился к старику-актеру с большой нежностью, как к древней реликвии, бывшей в распоряжении императора. Приглашенный врач вколол антибиотик, который, разумеется, не помог. Вернувшись к Шан Сижую, Ду Ци сказал со вздохом, что смертный час Хоу Юйкуя пробьет совсем скоро, он никого уже не узнает. Говоря это, Ду Ци едва мог обуздать тоску на сердце, глаза его покраснели от слез.

Шан Сижую тоже стало тяжко на душе, и он поспешил навестить Хоу Юйкуя. Рядом с Хоу Юйкуем были только его ученики, заботившиеся о нем. Неизвестно, то ли те и в самом деле были такими нерешительными, то ли боялись ответственности, но они докучали Шан Сижую разъяснениями, дескать, Хоу Юйкуй глубоко верит в традиционную китайскую медицину и западными лекарствами пользоваться отказывается. В отличие от уколов китайские травяные отвары не так эффективны, они не доходят до кровеносных сосудов, вот болезнь Хоу Юйкуя и затянулась. У Шан Сижуя не хватало никакого терпения слушать их. Глядя на лицо Хоу Юйкуя, он осознал: тот и правда умирает. Ему вспомнилось, как на Новый год он пришел к Хоу Юйкую с поздравлениями, тот заботливо разжег для него две трубки с опиумом и, лежа на кушетке, целую вечность рассказывал о старинных преданиях «грушевого сада», поведал о расцвете куньцюй и причинах ее упадка, объяснил даже, как ставить новые пьесы, как следует наставлять учеников, а заодно перечислил всех хороших актеров современности. Теперь же Шан Сижую казалось, что то было предсмертным наставлением, недобрым знаком.

Шан Сижуй не сдержал горячих слез, хлынувших по щекам; присев на край кровати, он взял Хоу Юйкуя за руку:

– Дедушка! Вам никак нельзя уходить! Мы с вами еще не наговорились…

Некоторые ученики обменялись растерянными взглядами, они никак не могли взять в толк, кем приходятся друг другу этот актер и их наставник.

Капельницы с физраствором еще какое-то время поддерживали в Хоу Юйкуе жизнь, однако не успели распуститься цветы граната [146], как он отмучился. Когда Шан Сижуй узнал о его смерти, царапины на его лице давно уже зажили, и он как раз снимал грим за кулисами, радостно выслушивая шуточки Чэн Фэнтая. Тут явился Ню Байвэнь, глава общества «Звуки циня», и со скорбным видом сообщил ему о кончине Хоу Юйкуя. За кулисами сразу повисла мертвая тишина, а затем раздались всхлипывания и горестные вздохи. Шан Сижуй медленно поднялся, издал «А!» и так же медленно сел обратно.

Ню Байвэнь, свидетель зарождающейся дружбы между Хоу Юйкуем и Шан Сижуем, над которой оказалась не властна разница в годах, искренне попытался утешить Шан Сижуя:

– Старому Хоу было уже столько лет! Наверху он отстаивал свое имя перед вдовствующей императрицей и государем-буддой, а внизу принимал восхваления от простого народа. Считай, оно того стоило! Не следует нам слишком уж убиваться, самое важное сейчас – устроить почтенному человеку достойные похороны, – и тут же добавил: – Я вот что хочу сказать, Шан-лаобань, от детей и внуков старого Хоу толку мало, самому старшему из внуков в этом году исполнилось десять, даже дела вести в семье Хоу некому! Я, Ню Байвэнь, отдам все силы, что у меня только есть, ни от чего не отказываюсь! Но вы первый человек в артистических кругах Бэйпина, можете и тут взять на себя ведущую роль!

Шан Сижуй оцепенело кивнул:

– О-о! – А затем подумал и добавил: – Но я слишком молод, разве достоин подобной чести?! Да ведь у нас имеется несколько почтенных учителей!

Ню Байвэнь подумал, что тот просто скромничает, и сказал со смехом:

– Молод – и что с того, чего бояться? Имя ваше уже весит достаточно! – Он поднялся и сложил руки в прощальном жесте: – Вы меня не провожайте, не опоздайте на спектакль. Я должен сообщить о смерти еще нескольким актерам.

Весь вечер и всю ночь Шан Сижуй провел в тоске. На следующий день он отменил все представления, облачился в траурные одежды и вместе с учениками Хоу Юйкуя, его близкими и другими актерами сел у гроба. Хоть Шан Сижуй и выказывал Хоу Юйкую искреннюю сыновью почтительность, он не выдержал и дня, уже в первую же ночь им завладела скука. Он сидел подле воскуряемых благовоний, сжигал в тазу жертвенные деньги. В безмолвной ночи веяло особым холодом, повсюду развесили белые траурные пологи. Шан Сижуй подумал, что под стать обстоятельствам придется исполнение отрывка из нашумевшей пьесы Хоу Юйкуя «Необычайная месть» – та рассказывала о духе умершего, явившегося за отмщением, и запел тихонько себе под нос. Он так проникся стилем школы Хоу, что у учеников от его пения волоски встали дыбом по всему телу, и они взмолились:

– Шан-лаобань, добренький лаобань, когда учителя обрядят и положат в гроб, вот тогда и пойте во весь голос! Не пугайте нас сейчас!

Шан Сижуй ответил:

– Да как я вас пугаю? Это ведь известный отрывок из репертуара вашего учителя, звучание его должно казаться вам родным, чего же тут страшного?

С правой стороны, на менее почетном месте, сидела маленькая внучка Хоу Юйкуя, которая не вытерпела бессонной ночи и только что задремала, но мрачные, далекие напевы пекинской оперы в исполнении Шан Сижуя пробудили ее. Открыв глаза, она не могла различить, сон это или явь, и громко заплакала от испуга, утверждая, что только что слышала пение дедушки. Несколько невесток испугались так сильно, что, сославшись на необходимость успокоить ребенка, увели девочку прочь да так и не вернулись.

Шан Сижуй скривил губы и скрепя сердце умолкнул.

На следующий день весть о смерти Хоу Юйкуя распространилась по всему Бэйпину, и почтить память покойного пришло столько людей, что о числе их говорить не приходилось. Шан Сижуй провел у гроба всю ночь, а днем улучил момент, чтобы поспать в одном из флигелей усадьбы Хоу, но не успел он прилечь на часок, как Ню Байвэнь громким криком поднял его с постели: в труппе «Шуйюнь» случилась беда.

Шан Сижуй медленно сел на кровати и обулся, эта нечисть из труппы «Шуйюнь» целыми днями только и знает, что устраивать неприятности, когда его нет рядом, так что это вовсе не новость. Шан Сижую неохота было разбираться, кто с кем поскандалил, а кто изобличил вора, таскающего общие деньги.

Ню Байвэнь помог ему подняться, надел на ногу вторую туфлю:

– Только что приходил один старик, как вошел в зал с телом покойного, так громко закричал: «Старый Хоу!», глаза у него закатились, и он лишился чувств. Кто-то узнал его, сказал, что это дядюшка Ли, ваш аккомпаниатор на хуцине. Лучше бы вам самому пойти скорее и удостовериться!

Этого еще не хватало! Оставив Ню Байвэня далеко позади, Шан Сижуй помчался в погребальный зал посмотреть. И правда, на полу лежал дядюшка Ли. Его окружили актеры и домочадцы, щипали и вливали ему в рот холодный чай, пытаясь привести в чувство, но дядюшка Ли намертво сомкнул зубы. Невестка Хоу Юйкуя произнесла в нерешительности:

– Не может же это быть апоплексический удар?

Только она это произнесла, как все подумали, что симптомы и правда похожи, и тут же принялись кричать, чтобы позвали врача.

Шан Сижуй с его вспыльчивым нравом не мог просто глядеть, как умирает человек; пробравшись через толпу, он взвалил дядюшку Ли на спину:

– Сколько еще ждать этого врача! Я сам его донесу на спине!

Все закричали и принялись стягивать дядюшку Ли с его спины:

– Шан-лаобань, не безобразничайте! При этой болезни ни в коем случае нельзя трясти человека!

Ярость Шан Сижуя била ключом, он ястребом кружил вокруг дядюшки Ли, сжав кулак так, что костяшки побелели, и стуча им по ладони другой руки, совсем как хлопушка, что вот-вот взорвется. Никто не осмеливался подходить к нему, опасаясь, что, если тронуть его, он разнесет все вокруг. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем врач наконец пришел, прощупав пульс, он подтвердил, что это и в самом деле кровоизлияние в мозг. Хоу Юйкуй умер из-за недоверия к западной медицине, а потому в усадьбе Хоу теперь прибегали к помощи не только китайских лекарей. Старший ученик Хоу Юйкуя взял на себя всю ответственность и немедленно вызвал английского доктора, чтобы тот сделал укол. Разумеется, один укол не мог помочь в критической ситуации, и дядюшку Ли на несколько дней отправили в больницу. Чудом его вернули к жизни, но, когда он очнулся, оказалось, что половина тела у него парализована, даже в самых простых вещах ему требовалась помощь, какая уж там игра на хуцине! Когда его спросили, что связывало их с Хоу Юйкуем и есть ли у него кто-то из семьи, дядюшка Ли только моргал подернутыми тусклой пеленой глазами, раскрыв рот, из уголка которого капала слюна. Он не мог выговорить и предложения.

Как же случившееся ранило Шан Сижуя! Он и так смертельно устал, устраивая похороны Хоу Юйкуя, а теперь ему приходилось постоянно бегать в больницу к дядюшке Ли. На деле же в больнице осталась Сяо Лай, она хорошо заботилась о больном и в неуклюжей помощи Шан Сижуя не нуждалась. Однако Шан Сижуй никак не успокаивался, каждый день он приходил проверить, зашевелился ли дядюшка Ли. Чэн Фэнтай вызвался стать его водителем, отвозил его из усадьбы Хоу в больницу и обратно, и спустя три-четыре дня невооруженным глазом стало заметно, что Шан Сижуй сильно исхудал, а во взгляде его запылала жажда убийства. Если кто-то из недогадливых актеров труппы «Шуйюнь» сейчас снова устроил бы шум из ничего и пришел бы докучать Шан Сижую, он не стал бы разбираться, кто прав, кто виноват, а просто набросился бы на всех с ревом и с бранью отослал бы прочь. В этот день в труппе «Шуйюнь» снова возник спор из-за порядка выступлений на репетициях, Шан Сижуй тут же вспылил и уже закатал рукава, чтобы побить шицзе, пришедшую с жалобами, так что она в страхе убежала, а он еще и погнался за ней для вида.

Сидя в автомобиле, Чэн Фэнтай сказал с улыбкой:

– Шан-лаобань, как насчет того, чтобы подкинуть вам одну идею?

Шан Сижуй тут же раскрыл рот, не дав ему договорить, свирепо взревел:

– Надо тебе трепаться без толку! Лучше веди машину как следует! До смерти надоел!

Чэн Фэнтай смерил его презрительным взглядом, но больше ничего не сказал, так они и провели в молчании всю дорогу. Сорвавшись на Чэн Фэнтае, Шан Сижуй ощутил легкое беспокойство и раскаяние, но, как бы он ни сожалел, первым пойти на поклон не мог, когда они добрались до больницы, так и вышел из машины с упрямо поднятой головой, да еще с силой хлопнул дверью, не оглядываясь назад.

Чэн Фэнтай окликнул его и поманил пальцем.

Шан Сижуй подошел к нему с ледяным выражением на лице:

– Ну что еще?

Взглянув на него, Чэн Фэнтай нарочито медленно закурил сигарету и затянулся пару раз, испытывая его терпение, после чего сказал, прищурившись:

– Сегодня собери всех свободных актеров, пусть ходят в больницу по очереди. Во-первых, надо подменить Сяо Лай – сколько дней эта девчушка выдержит в одиночку? Во-вторых, пусть они каждый день приходят в усадьбу семьи Хоу и докладывают тебе о состоянии дядюшки Ли, так тебе не придется лишний раз бегать.

Шан Сижуй намотал все на ус и понял, что мысль эта и впрямь хороша, так актеры не будут сидеть без дела и заниматься вредительством. И как же ему самому не пришло это в голову?

Чэн Фэнтай окинул его взглядом с головы до ног и с особой неприязнью проговорил:

– Если у тебя такой уж вспыльчивый нрав, хватит, знаешь ли, изливать свое раздражение только на меня. Я разбаловал тебя до невозможности, совсем как родного внучка. Какой тебе толк меня принижать? С другими-то ты такой мягкий, почтительный и уступчивый, такой участливый.

Шан Сижуй пробормотал что-то себе под нос, и Чэн Фэнтай подумал, что тот снова его бранит:

– Ты что сказал? Говори громче!

Шан Сижуй и ответил громко:

– Я сказал, ты ведь не другие!

Чэн Фэнтай мигом обомлел и еще долго приходил в себя, с трудом сдерживая улыбку, он изо всех сил старался сохранить неприязненное и нетерпеливое выражение на лице, махнул на Шан Сижуя рукой:

– Катись!

Шан Сижуй, и так уже смущенный, в три шага оказался за порогом больницы. Чэн Фэнтай подумал про себя: «Разве сам я не веду себя жалко? Вызвался быть козлом отпущения, не то что “другие”, да еще и делаю это с такой охотой».

В такую погоду нельзя затягивать с похоронами, и на седьмой день Хоу Юйкуя обрядили и положили в гроб. Актеры из Бэйпина и Тяньцзиня, известные и не очень, те, кто выступает на сцене, и те, кто дает уличные представления, съехались отовсюду, чтобы понести гроб. Были и те, кто приехал совсем издалека, а еще собрались сотни и тысячи поклонников оперы, которые едва не перекрыли улицу Цяньмэн. Актеры, спешившие на похороны коллеги, признали Хоу Юйкуя как одного из патриархов профессии. В семье Хоу не нашлось столько траурной одежды, поэтому они разрезали на полоски белые полотнища и раздали их пришедшим, чтобы те повязали себе на пояс. Какой-то из актеров в летах, о прошлом которого никто ничего не знал, облачился в наряд юной вдовы, нанес густой грим из оперы и всю дорогу следовал за гробом, рыдая. Убивался он по Хоу Юйкую так сильно, что и впрямь напомнил молодую вдову, оставленную покойным мужем. Похороны эти были столь торжественными, что потрясли правительство, на пути похоронной процессии установили столики с поминальными угощениями, да еще и направили с соболезнованиями большого чиновника, ответственного за культуру и просвещение. В комитет по похоронам вошли как чжуанъюани [147] прошлой династии, так и популярные ныне актеры, крупные писатели и финансисты; Хоу Юйкуя можно было назвать воплощением посмертной славы.

Солнечный свет в конце весны слепил глаза, в нескольких паланкинах сидели женщины из семьи Хоу, актрисы и представители старшего поколения, в то время как прочие актеры прошли пешком десять с лишним ли [148] до кладбища за городом. Шан Сижуй весь обливался потом на солнце, кроме того, раздражение и усталость, скопившиеся за последние дни, распалили его внутренний огонь. Чей-то пронзительный плач раздался прямо над его ухом, и Шан Сижуй вдруг почувствовал, как из носа у него потекло что-то теплое. Он резко шмыгнул, и в горле у него перехватило, он в спешке прикрыл рот рукавом, весь побагровев от раздирающего его кашля.

Ню Байвэнь не сдержал мучительного крика:

– Шан-лаобань! Ох, бог ты мой! Что же это вы!

Родные и друзья покойного, обезумевшие от горя, разом повернули головы и увидели, как с губ Шан Сижуя на похоронную одежду брызнули капли крови, промочив насквозь рукав. Алые пятна на белоснежной ткани казались еще ярче. Все с изумлением вдруг обнаружили, что этот молчаливый популярный актер с самого начала испытывал к Хоу Юйкую чувства более глубокие, чем любой из них. Хоть в те дни, что они провели у гроба, его почти не видели льющим слезы, оказывается, все это время он сдерживал внутренний жар, и тот наконец вышел с кровью из его рта. Дружба их была на редкость искренней и крепкой, дочери и внуки Хоу Юйкуя застыдились, что уступают Шан Сижую в скорби по покойному, а его ученики, униженные и разгневанные тем, что Шан Сижуй отнимает у них хлеб, упали перед могилой и зарыдали так, что вопли их, казалось, сотрясли небеса.

Члены семьи Хоу и Ню Байвэня так растрогались приступом Шан Сижуя, что им стало неловко и дальше утомлять его, и они пригласили актера передохнуть в паланкине. Шан Сижуй не мог ни вздохнуть, ни выдохнуть, руками он уперся в бедра и попытался распрямиться, желая объяснить им, что это всего лишь кровотечение из носа. У старшей тетушки Хоу сердце разрывалось при одном взгляде на этого истощенного упрямого мальчика, так глубоко привязанного к Хоу Юйкую, прижав к его губам платок, пропитанный слезами, она всхлипывала:

– Шан-лаобань, не говорите ничего, мы, семья Хоу, понимаем ваши чувства.

Ню Байвэнь тоже нахмурил брови и проговорил с глубоким сожалением:

– Шан-лаобань, вам следует отдохнуть поскорее! Как бы у нас в «грушевом саду» не стряслось еще одно горе! – Не дождавшись ответа от Шан Сижуя, он подозвал двоих молодых артистов из труппы «Шуйюнь»: – Почему вы все еще не помогли своему хозяину сесть в паланкин?

Так Шан Сижуй со спокойной совестью уселся в паланкин и весь обратный путь проклевал носом. После полудня один за другим шли представления, семья Хоу не осмелилась утруждать Шан Сижуя, так что тот снова со спокойной совестью уселся подле старшей тетушки Хоу и смотрел хорошие спектакли, съев немало угощений. Ню Байвэнь все метался в хлопотах, и Шан Сижуй, улучив момент, схватил его за рукав:

– Господин Ню, я хочу исполнить со старшим учеником Хоу Юйкуя отрывок из «Склона Уцзяпо» [149].

Это была первая пьеса, которую они сыграли с Хоу Юйкуем в резиденции князя Аня.

Ню Байвэнь изменился в лице, не в силах сдержать чувств:

– Если вы считаете, что здоровье ваше позволяет, почему бы и не спеть один акт? Только один!

В старшем ученике Хоу Юйкуя, облачившемся в театральный костюм, угадывалось некое сходство с его учителем. Ван Баочуань в исполнении Шан Сижуя вплыла на сцену, он переглянулся со старшим учеником Хоу, и первый подумал: «Вот преемник сокровенного учения старого Хоу», а у второго мелькнуло: «Вот человек, которого наставник осыпал похвалами». Хоть и думали они о разном, горе их было общим, даже слезы выступили на глазах. Звонко пропев арию, Шан Сижуй вернулся во флигель, так и не переодевшись, представление он дальше не смотрел, лишь присел на край стола в оцепенении.

Старший внук семьи Хоу вбежал с чашкой в руках и поставил ее перед Шан Сижуем:

– Шан-лаобань, тетушка говорит, играли вы замечательно, вы так тяжело потрудились, просим вас отведать этого отвара для укрепления тела.

Увидев, что он не откликается, мальчонка хихикнул, развернулся и собрался уже уходить. Шан Сижуй вдруг притянул его к себе, поставил перед собой и принялся ощупывать всего с ног до головы, да так грубо, что мальчик все пытался извернуться, беспрестанно крича.

Шан Сижуй сдвинул брови и схватил мальчонку за щеки:

– Давай, позови меня по имени пару раз, чтобы я послушал.

Мальчика так перепугал его взгляд, в котором безумие смешалось со страстью и упрямством, что он стряхнул с себя руку Шан Сижуя и выбежал из флигеля, в страхе крича по дороге:

– Ма! Ма! Тут безумец!

От крика мальчонки блеск во взгляде Шан Сижуя стремительно потух, он прислонился к столу и снова погрузился в оцепенение. Укрепляющий отвар в миске уже остыл, позабытый Шан Сижуем, скорое забытье ждало и представление за окном. На стене висели меч и накладная борода Хоу Юйкуя. Хоу Юйкуй умер, его старшему ученику недоставало его голоса, а из его маленького внука и вовсе не слепить ничего путного – потомку Хоу Юйкуя не перепало ни капли таланта великого деда! Тут на Шан Сижуя нахлынула безудержная печаль из-за смерти Хоу Юйкуя, он хотел было заплакать, да не мог. Затем он вспомнил о дядюшке Ли, и сердце у него заболело так сильно, будто в него вонзили нож да еще провернули как следует, ничто не могло развеять его печали.

Порывом ветра во флигель ворвался Чэн Фэнтай, встав перед Шан Сижуем на одно колено, рукой он гладил его по затылку, с беспокойством заглядывая в лицо:

– Я слышал, Шан-лаобань кашлял кровью! Как ты посмел еще и петь?

Шан Сижуй уткнулся головой ему в грудь и заплакал.

Глава 22

После похорон Хоу Юйкуя труппа «Шуйюнь» во главе с Шан Сижуем по своей воле приостановила все спектакли на три дня в знак траура, желая в то же время хоть немного отдохнуть от недавних скорбных и утомительных событий. В доме Шана без остановки крутились старые пластинки Хоу Юйкуя, а сам Шан Сижуй, облаченный в однобортную белую рубаху и штаны, танцевал во дворе с мечами под звуки оперы. В эту пору опадал в переулках ивовый пух, распускались бутоны софоры японской, и крохотные белые цветочки то и дело проливались на прохожих дождем, осыпая их с головы до ног. Чэн Фэнтай часто повторял, что в Бэйпине снег идет по полгода, и цветы софоры японской с ивовым пухом – это снег, что выпадает в Бэйпине по весне.

Подул ветер, и опавшие цветы подобно снежной крупе заполонили весь двор; Шан Сижуй купался в цветочном дожде, его юная и тонкая фигура двигалась проворно, с большим изяществом, словно развевающаяся на ветру белая шелковая лента.

Толкнув двери, Чэн Фэнтай как раз застал эту картину. Не в силах оторвать взгляда, он прислонился к дверному косяку, руки сложил на груди и молча наблюдал за Шан Сижуем. Изначально сильной стороной фехтовального искусства на сцене были позы, вряд ли настоящий мастер боевых искусств смог бы их повторить, но на них и в самом деле приятно было глядеть: стройная фигура сливалась с мечом в одно целое, от нее словно исходило ледяное небесное сияние, такая грация сквозила в каждом движении Шан Сижуя. Двое мальчишек из соседних домов, шмыгая сопливыми носами, подглядывали за ним, лежа на стене и наслаждаясь танцем: Шан Сижуй напоминал им великого рыцаря Бай Юйтана [150] из книжек с картинками. Шан Сижуй знал, что они смотрят, и продолжал выполнять свои движения, закончив один набор, отклонился назад; меч в его руках двигался без передышки, и, когда тренировка была окончена, он сделал мостик, а клинок направил в корни сливового дерева, выбив из грязи под ним камешек. Чэн Фэнтаю оставалось лишь беспомощно наблюдать, а вдруг сейчас камень этот угодит мальчишкам в глаза? Он хотел было помешать, но не успел. По счастью, Шан Сижуй хотел всего лишь припугнуть их, камень хоть и летел быстро, но просто-напросто ударился о черепицу, отчего мальчишки в страхе разжали руки и перемахнули через стену, обгоняя один другого. Тут же за стеной послышался истошный крик боли, охи и вздохи – это они приземлились прямо на попу.

Закончив измываться над детьми, Шан Сижуй очень возгордился собой, да еще крикнул через стену:

– Это какой по счету раз? Еще раз осмелитесь залезть на стену, я тут же пойду и сообщу вашим матерям! Те вас до смерти забьют! – И легко вонзил меч в ножны, с величественным видом сбросил с себя мокрую от пота одежду и вытер полотенцем лицо. Затем швырнул все на стул, с хлюпаньем приложился к носику чайника и поманил рукой Чэн Фэнтая:

– Второй господин, подойди!

Впечатление от танца с мечом, прекрасного настолько, что и не налюбуешься, будто выведенного полупрозрачными мазками акварели, тотчас развеялось без следа, словно тот был лишь миражом. В один миг Шан Сижуй рухнул вниз, из небожителя Му Ина [151], танцующего с мечом, он превратился в актера с его мирскими привычками.

Чэн Фэнтай накинул на него рубашку:

– Ты как себя ведешь?! Средь бела дня стоишь во дворе полуголый! А если Сяо Лай увидит, не сгоришь со стыда?

– Сяо Лай сегодня нет дома, – Шан Сижуй почувствовал себя ужасно уязвленным. – Я умираю с голода.

Чэн Фэнтай усмехнулся:

– Вот и отлично! Оденься поприличнее, и пойдем в резиденцию уважаемых Фаней. У Фань Ляня сегодня день рождения, возьму тебя с собой развеяться.

В большинстве случаев Шан Сижуй избегал ненужных ему банкетов и светской жизни, вот и сейчас сразу же отказал:

– Не пойду! Фань Лянь меня не приглашал!

Чэн Фэнтай предвидел такой ответ, вытащил из-за пазухи приглашение, развернул его и сунул под нос Шан Сижую:

– На! Ты ведь имя свое узнаешь? В последние дни ты был занят похоронами, он никак не мог тебя разыскать, так что сегодня специально отправил меня передать приглашение. Идем скорее! Фань Лянь нашел повара, который готовил для императора, будут и маньчжурские, и китайские блюда! Даст тебе попробовать огромного жирного гуся, запеченного на дровах из дерева личжи [152]!

Шан Сижуй тут же заинтересовался и поваром, бывшим в высочайшем распоряжении, и банкетом с маньчжурскими и китайскими блюдами, привел себя в порядок и живо последовал за Чэн Фэнтаем на торжественный обед, хоть и повторял при этом:

– Я уже дважды пробовал блюда поваров, что готовили для императора, ничего особенного, во многом уступают кухне уезда Сяньцзюй! – и добавил: – Я пойду с пустыми руками, никакого подарка не приготовил!

На деле же изначально Фань Лянь не собирался приглашать Шан Сижуя, все же это был его день рождения, и первым делом требовалось собрать домочадцев. Если бы явились вторая госпожа и Цзян Мэнпин, то приглашать Шан Сижуя значило смерти своей искать, тогда весь банкет пошел бы насмарку. Однако по удачному совпадению после рождения третьего барчука вторая госпожа часто ощущала необъяснимую усталость, то и дело на нее накатывало раздражение, к тому же ребенок связывал ее по рукам и ногам, да и жаркой погодой она была недовольна, вот и заявила в последний момент, что не пойдет, в конце концов, это ведь не юбилей. Раз вторая госпожа не пошла, не пошла и Цзян Мэнпин, осталась с семьей Чэн составить компанию второй госпоже. Вот почему Фань Лянь попросил Чэн Фэнтая привезти Шан Сижуя, желая к нему подлизаться.

Чэн Фэнтай сказал со смехом:

– Если Шан-лаобань согласится пойти, это польстит Фань Ляню, разве посмеет он еще просить и о подарке? А если и решится открыть рот, ты тут же влепи ему затрещину.

Семья Фань, как и командующий Цао, жила в доме западного образца в предместье Бэйпина, однако оттого, что домочадцев у них было много, то и сама усадьба была не в пример больше, чем у командующего. Одна большая вилла предназначалась для жен, оставшихся после смерти отца, да младших братьев с сестрами, позже к ним добавились соблюдавшие вдовство тетки и двоюродные братья и сестры, ищущие прибежища. В маленьком домике жили их служанки и няньки. Несмотря на это, семья Фань все же привыкла к привольной жизни за Великой стеной, где небо широко, а земля обширна, и вилла в европейском стиле стесняла их. Когда прибавились вдовы и дети, в доме с утра до вечера воцарился галдеж, отовсюду раздавался плач и всхлипы – сущий хаос. Снаружи Фань Лянь был способным дельцом, однако дома никакой властью и величием хозяина семьи он не обладал. Когда выводили из терпения Чэн Фэнтая, он мог еще проявить свой дурной нрав, схватиться не на жизнь, а на смерть, однако Фань Лянь был сыном от наложницы и с детства привык молча сносить обиды и оскорбления. По сей день он терялся перед главной женой отца и старшими наложницами. Он спутался с танцовщицей главным образом, чтобы сбежать из дома, и причины такого поведения вызывали в людях жалость.

Хотя Шан Сижуй и был знаком с Фань Лянем почти десять лет, всего этого он не знал, поскольку никто ему не растолковывал, в чем дело, он-то считал, что Фань Лянь унаследовал все величие и богатство семьи Фань, точь-в-точь наследный принц, взошедший на трон и ставший императором. Разве мог он подумать, что вдовствующая императрица и наложницы захватят гарем и станут повелевать каждым движением головы, а дядья императора начнут вмешиваться во внешние дела, обдирая его как липку в погоне за собственной выгодой. Если так подумать, Фань Лянь, этот император, совсем как Тунчжи [153] и Гуансюй [154], иными словами, живется ему не очень-то хорошо.

Сидя в машине, Шан Сижуй отчаянно жалел Фань Ляня. Чэн Фэнтай взглянул на него и сказал со смехом:

– Если Фань Лянь и бывает невнимателен, порой обижает кого-то, нам не стоит слишком резко его осуждать, что скажешь? Он хороший человек, верный и преданный друзьям.

Когда они прибыли к дому семьи Фань, то обнаружили, что в саду уже расставили фуршетные столы. На деле же в главном зале не хватало места, взрослые боялись, что дети так разыграются, что испортят убранство комнат, и вдоль длинного стола на лужайке, накрытого белой скатертью, уже бегали детишки. Завидев Чэн Фэнтая, они всей толпой бросились к нему с криками: «Муж старшей сестры!» Собственные сыновья не слишком-то заботили Чэн Фэнтая, но вот с чужими он был ласков и приветлив, взял на руки самого младшего и расцеловал его в щеки со словами:

– Смотрите-ка, какие вкусности привез вам муж старшей сестры!

Лао Гэ вытащил из багажника два больших ящика с сосновой газировкой «Хэйсун», две больших коробки с леденцами и целую кучу сдобного печенья, жвачки и шоколада. Дети с радостным смехом тут же стали отбирать друг у друга сладости, а одной из девочек, совсем слабенькой и лишенной сил, растрепали косы, и она зарыдала в голос. Лао Гэ поспешно кликнул слуг, чтобы те отнесли сладости к управляющему домашним хозяйством. Чэн Фэнтай с легкой улыбкой наблюдал за плачущими и галдящими детьми, а сам думал: «Фань Лянь, этот трус, превратил свой дом в сиротский приют, где уж этим детям выглядеть как барчуки и барышни из знатного рода?»

Большого труса Фань Ляня редко можно был увидеть в белом костюме, он лично вышел встречать гостей, при этом ловко уворачиваясь от буянивших детишек. Когда он подошел ближе, улыбка озарила его лицо, сперва он поприветствовал Шан Сижуя:

– Братец Жуй! Я так надеялся, что ты придешь! Не приди ты, мне так тоскливо было бы отмечать день рождения! Ах! Братец Жуй и в самом деле хорошеет с каждым днем, ну что за очарование и изящество!

Чэн Фэнтай наблюдал со стороны, как он несет всякую чушь, а сам Шан Сижуй, чье «изящество» расхваливали на все лады, не удержался и даже ухмыльнулся, да еще казался на редкость довольным, в этот миг его истинная природа исполнителя дань особенно бросалась в глаза.

Фань Лянь похлопал Чэн Фэнтая по плечу и назвал его зятем. Чэн Фэнтай хлопнул его в ответ и сказал:

– Ты иди развлекай Шан-лаобаня, а я пойду сперва представлюсь теще.

Родная теща Чэн Фэнтая была законной женой в семье Фань, матушкой второй госпожи. Неизвестно отчего, но во многих богатых и влиятельных семьях отцы часто умирают рано, зато их овдовевшие супруги все как одна удостаиваются долгих лет жизни. Старую госпожу Фань все еще нельзя было назвать старухой, но она уже не очень-то любила двигаться. Облокотившись на кушетку, она курила и пила чай, в то время как другие ей прислуживали. Окружали ее несколько наложниц в одинаковых платьях маньчжурского кроя, самой молодой среди них едва исполнилось тридцать – и все же она уже считалась человеком старшего поколения. Женщины смеялись и перебрасывались шутками со старой госпожой. Разумеется, на таких праздниках, как день рождения Фань Ляня, где собиралось много молодежи, они не могли показываться. Войдя, Чэн Фэнтай долго говорил со старой госпожой, а та все вспоминала виды из крепости семьи Фань, вспоминала старого господина, с каким размахом отмечали его дни рождения, что за известные актеры в спешке приезжали за тысячу ли, чтобы спеть на их семейном торжестве. Затем она стала жаловаться на дурной вкус Фань Ляня, который пригласил выступить в главном зале какую-то группу, игравшую западную музыку на скрипках, а ведь как хорошо в прошлом году Шан Сижуй исполнил «Дар жемчуга на радужном мосту», как красиво он фехтовал мечом и какие блистательные позы принимал.

Две молодые наложницы, заслышав имя Шан Сижуя, едва заметно покраснели, одна неестественно отвела взгляд и улыбнулась, а вторая отерла уголок рта платком и кашлянула. За эти два года Чэн Фэнтай не мог взять в толк, почему женщины нескончаемым потоком стекаются к Шан Сижую, ведь этому подростку недоставало искренности и чувств. Как вообще он мог нравиться женщинам? Сам же Чэн Фэнтай, напротив, держался свободно и непринужденно, был привлекателен и раскован, он сновал по внутренним комнатам семьи Фань, но что-то так и не заметил симпатии со стороны старых наложниц.

Чэн Фэнтай улыбнулся и сказал:

– Фань Лянь – человек несведущий, он не заслуживает того, чтобы Шан-лаобань пел для него. Когда у матушки будет юбилей, я приглашу для вас труппу «Шуйюнь».

Он не посмел сказать им, что Шан Сижуй уже здесь, а иначе вдовы зазвали бы его к себе, чтобы разогнать тоску и предаться несбыточным мечтам, разве это не будет выглядеть, будто актера используют как проститутку?

Пока Чэн Фэнтай развлекал тещу, Фань Лянь проводил Шан Сижуя в гостиную, где тот выпивал и закусывал, слушая западную музыку в исполнении оркестра. Фань Лянь непрерывно развлекал его разговорами и подтруниваниями, советовал попробовать то, затем другое, совершенно позабыв на время о других гостях. Шан Сижуй отведал все десерты и пудинги, а затем с чашкой чая с молоком плюхнулся на диван и не спеша стал потягивать напиток в ожидании обеда, он-то пришел сюда сегодня только ради вкусной еды, а не чего-то еще.

В этот миг к дверям со смехом и шумом подошло несколько человек, это явился Сюэ Цяньшань. Фань Лянь встал и сказал с улыбкой:

– Братец Жуй, отыщи-ка себе место, где можно развлечься, на втором этаже в третьей комнате справа есть комната для отдыха, там можно послушать пластинки, когда настанет время обеда, я тебя позову, – и склонившись, шепнул ему на ухо: – Сегодня пришло немало твоих поклонников, если они тебя поймают, свободного времени точно не останется.

Шан Сижуй вдруг ощутил приступ страха, еда уже его не заботила, он даже не стал дожидаться Чэн Фэнтая. Фань Лянь увидел только, как он кроликом рванул на второй этаж, уворачиваясь от людей.

Глава 23

Чэн Фэнтай распрощался с матушками, вышел из комнаты и отправился на поиски Шан Сижуя, однако того уже и след простыл. На лужайке играли дети, внизу в главном зале господа и дамы, держа в руках бокалы, закусывали и тихо беседовали. Среди всех присутствующих Фань Лянь и Сюэ Цяньшань поладили особенно хорошо, оба уселись на длинный диван, Сюэ Цяньшань курил сигару и, прищурившись, то и дело кивал, одной рукой приобняв Фань Ляня за плечи. А Фань Лянь трепал его по колену, сияя от радости. При одном взгляде на этих двух капиталистов, таких дружных, словно вскормила их одна мать, становилось ясно: они задумали что-то недоброе, вступили в какой-то тайный сговор.

Обычно на подобных мероприятиях, если только не прижать его к стенке, Чэн Фэнтай не удосуживался даже поздороваться с Сюэ Цяньшанем. Встав в отдалении на лестничной площадке, он попросил одного из официантов с подносом, разносящего вино и закуски, подать знак Фань Ляню. Официант уже привык к таким просьбам, подойдя к Фань Ляню, он наклонился к нему с бокалом вина, при этом незаметно взглянул в сторону лестницы и легонько кивнул. Фань Лянь намек понял и, хоть ему и хотелось продолжить разговор с Сюэ Цяньшанем, пошел к Чэн Фэнтаю.

Облокотившись на перила, Чэн Фэнтай курил сигарету и выглядел ужасно недовольным:

– О чем это вы так радостно болтали? Будь осторожнее! Это не самый хороший человек!

Фань Лянь рассмеялся:

– А кто хороший человек, скажи-ка мне? Где вообще хоть что-то хорошее? В нашем нечестном деле главное – смотреть, кто кого хочет обдурить! – И добавил: – Ну конечно, я не собираюсь его обманывать, мы хотим вместе разбогатеть!

Заслышав его самодовольный тон, как будто Фань Лянь получил уже все желаемое и деньги у него в кармане, Чэн Фэнтай не удержался от предположения:

– Опять собираетесь открывать фабрику?

Фань Лянь знал, что его зять всегда готов сорваться с места со всей семьей и переехать за границу, а потому открытия фабрик никогда не одобрял, вот немедленно и понизил голос, заговорив загадками:

– На это раз все будет не так, как с прядильной фабрикой в Шанхае, на сей раз наверху будут кушать мясо, а нам перепадет бульон.

Чэн Фэнтай сразу понял, что к чему, потушил сигарету и принялся упрекать Фань Ляня, что тот поддерживает противоположную сторону вместо того, чтобы помогать своим, утаивает от семьи хорошие новости. Он не стал даже расспрашивать о масштабах фабрики и каналах сбыта, лишь сказал, что, раз узнал о ней, тоже хочет войти в долю.

Фань Лянь ударил его кулаком в грудь и сказал со смехом:

– А я так и знал, что ты непременно пойдешь за нами! Вот ты хитрец какой! Но тут все не так просто, не стоит спешить и сразу же тебя привлекать, сперва надо разобраться с другими, потом уже вернемся к этому вопросу!

В ту пору верхушка власти прогнила насквозь, вся окутанная коррупционными связями, однако самим отбирать у народа средства им было не с руки, и потому они посылали своих прихлебателей и сыновей открывать фабрики и заниматься торговлей, тайно предоставляя им всяческие удобства. Кто-то из дальних родственников семьи Фань занимал высокие должности в Нанкине, а у сладкоречивого Сюэ Цяньшаня была твердая рука, с делами он управлялся на славу, Чэн Фэнтай же, будучи коммерсантом, мог свободно распределять средства, да и каналов сбыта у него предостаточно. Все трое – один отвечал за связи, другой за ведение дела, третий за деньги – очень быстро смогли бы открыть фабрику, и получение за день доу [155] золота для них не было бы проблемой.

Чэн Фэнтай мельком взглянул на Сюэ Цяньшаня:

– И ты так быстро с ним разобрался?

Фань Лянь сказал со смехом:

– Другие молят об этом деле, но ничего не получают, так как с ним можно было не разобраться? У меня в Бэйпине вся семья, он не боится, что я его обману! – Тут он вздохнул: – Эх, мы с тобой совсем обленились от хорошей жизни, нравится нам бездельничать. Если бы сами хорошо потрудились, ему бы не перепала возможность нажиться на этом!

Чэн Фэнтай тоже вздохнул с улыбкой:

– Покуда есть время, можно и побездельничать, что ж до денег, за эту жизнь мы заработали уже столько, что можем вдоволь потратиться, нет нужды изматывать себя, будто собак, следует поберечься. – И с этими словами толкнул Фань Ляня локтем, добавив с пошлой улыбкой: – Ты вот еще не женился, тебе тем более следует хорошенько заботиться о своем здоровье.

Фань Лянь подбородком указал на Сюэ Цяньшаня:

– Этот милостивый государь совсем не такой, как мы, этот милостивый государь оставил и родную мать, и наложниц, из кожи вон лезет, чтобы разбогатеть! Ты вот скажи, семейное состояние у него уже немаленькое, так почему же он ради трех тыкв и пары фиников готов исходить долгие пути и по суше, и по воде, преодолевать трудности?

Чэн Фэнтай ответил:

– Все, кто родился в бедности, такие, как он, пусть даже на землю упадет кунжутное семечко, он все равно нагнется и поднимет, чтобы съесть. Деньги для них дороже родной матери. У них к деньгам страсть, это все из страха бедности!

Фань Лянь покачал головой, вздыхая:

– Иногда я им восхищаюсь, голыми руками взяться за дело безо всякой поддержки, сколотить такое состояние – это нелегко, для этого нужен талант. А иногда, говоря по правде, мне это совсем не нравится. Ради того, чтобы заработать немного денег, он забывает жить! Я вот смотрю на то, как он одну за другой берет наложниц, и не вижу, чтобы у него было время с ними спать!

Чэн Фэнтай недобро ухмыльнулся:

– А чего тут страшного? Разве я ему не помогаю изо всех сил?

Фань Лянь вспомнил о коротенькой интрижке, которую Чэн Фэнтай завел с восьмой наложницей семьи Сюэ, и вслед за зятем недобро расхохотался. Насмеявшись, эти два молодых господина, именующих себя вдоволь вкусившими горестей современного мира баричами, с сочувствием и презрением разом взглянули на Сюэ Цяньшаня. Молодые господа так и остаются молодыми господами, пусть даже они и вкусили горестей, образ мыслей у них прежний, самое главное для них – наслаждаться жизнью и гнаться за удобствами. На тех вечных тружеников, кто карабкается с самых низов и постоянно ломает голову, как бы подзаработать, они глядят презрительно, сверху вниз.

Фань Лянь хотел еще отвести Чэн Фэнтая к Сюэ Цяньшаню, чтобы всем вместе обсудить как следует план действий, но Чэн Фэнтай огляделся по сторонам и сказал:

– Сегодня у тебя дома шум и гам, столько людей, это не место для серьезных разговоров. Ты сперва договорись с ним, а потом уже мы условимся о встрече и все обсудим.

Фань Лянь подумал и решил, что так тоже годится, развернулся и только собрался уходить, как Чэн Фэнтай его окликнул:

– Эй! А тот! Тот, кто выступает на сцене?

– Кто выступает?.. Сегодня тут много кто выступает, одни играют шэнов, другие дань, есть те, кто выступает с боями и без, что только захочешь, любого тебе представлю, – разумеется, Фань Лянь сразу понял, о ком идет речь, да вот притворился дурачком: – Что же до пения, это отдельный разговор, вот наружность их и манера игры, ручаюсь, ничуть не уступают тому человеку! – И не дожидаясь, пока Чэн Фэнтай его пнет, поспешно добавил: – Я понял! Понял! Он на втором этаже!

Чэн Фэнтай засунул руки в карманы брюк и с непринужденным видом поднялся по лестнице. Фань Лянь вернулся к Сюэ Цяньшаню и снова сел рядом, тот же, заметив по выражению его лица, что случилось что-то непредвиденное, взглянул вдаль и спросил с улыбкой:

– Второй господин Чэн?

Фань Лянь рассмеялся:

– Разве это мой зять, да это несчастье мое!

Сюэ Цяньшань кивнул:

– Не будем, не будем о нем, я чуть было не позабыл, что вы родня. Так ты говоришь, что и Шан-лаобань сегодня пришел?

Фань Лянь замер в оцепенении. А Сюэ Цяньшань в дерзновенной своей манере сказал:

– Хорошо! Как удачно я пришел!

Неизвестно было, что он задумал.

Когда Чэн Фэнтай разыскал наконец Шан Сижуя и вместе с ним спустился к обеду, гости уже приступили к еде. Фань Лянь оставил для них два места рядом за главным столом, и, увидев их, гости тут же начали сыпать приветствиями и комплиментами.

Хоть они оба и опоздали, нашелся человек, который явился еще позже. Ду Ци опоздал с привычным ему изяществом, за ним следовал слуга с подарками. Войдя в зал, он щелкнул пальцами и указал в сторону, и слуга послушно передал подарки управляющему. Сам Ду Ци снял шляпу и улыбнулся краешками губ:

– Прощу прощения, второй господин Фань, я опоздал.

Фань Лянь всем сердцем не любил Ду Ци. Актерам позволяется быть несколько сварливыми, но Ду Ци, человек образованный, учившийся в университете, вопреки ожиданиям так же дерзок, как и актеры, а это уже признак дурного характера. Такой злобный, насмешливый человек с сердцем, как игольное ушко, не заслуживал крепкой дружбы. Чан Чжисинь и Чэн Фэнтай, люди открытые, с широкой душой, вызывали у него намного больше симпатии. Но все же Фань Лянь был мастером притворства, и всякий раз, когда они встречались, он вел разговор с обычной увлеченностью и балагурством, отчего они с Ду Ци сделались неплохими друзьями. За почетным столом уже не было свободных мест, и Фань Лянь поспешил кликнуть, чтобы принесли еще один стул. Сюэ Цяньшань подвинул свой со словами:

– Седьмой молодой господин может сесть здесь.

Ду Ци пропустил его слова мимо ушей, указал на место подле Шан Сижуя и велел слуге:

– Ставь здесь.

Чэн Фэнтай с крайне недовольным видом сдвинул тарелки и стул. При виде Ду Ци Шан Сижуй обрадовался:

– Седьмой молодой господин! Ты пришел! Как ты в последние дни?

Ду Ци всегда привык вести себя несколько распущенно, вот и сейчас, сев и заметив, что в уголке рта Шан Сижуя застыла капелька бульона, он смахнул ее большим пальцем, сказав с улыбкой:

– Очень хорошо, мой Шан-лаобань!

В одночасье чарки и бокалы на пиру перемешались, радостное возбуждение охватило и гостей, и хозяина. Все встали, чтобы провозгласить тост за именинника, Фань Ляню желали, чтобы каждый год у него был таким же веселым, как сегодняшний день. Фань Лянь осушил рюмку и уже хотел было сесть, но тут Сюэ Цяньшань громко произнес:

– Милостивые государи, погодите садиться! Всем наполнить бокалы, всем!

Взгляды всех гостей обратились на этого разрумянившегося молодого человека, который, судя по его виду, собирался объявить о каком-то радостном событии. И правда, Сюэ Цяньшань сказал:

– Пользуясь днем рождения второго господина Фаня, ваш покорный слуга осмелится погреться в лучах его торжества! Сообщаю всем милостивым государям, что восемнадцатого числа текущего месяца я, некий Сюэ, собираюсь жениться на наложнице! Если у дорогих друзей найдется свободная минутка, прошу вас удостоить наш свадебный пир своим присутствием!

Только что Фань Лянь беседовал с ним обо всем на свете, но об этом его намерении не услышал ни слова, остальные уж тем более ничего не знали. В отличие от Чэн Фэнтая с Фань Лянем, Сюэ Цяньшань не мог наслаждаться прохладой, укрывшись в тени влиятельного семейного древа, он ревностно занимался торговлей, все делал сам, вникая в каждую мелочь, дома в Бэйпине, где он мог бы сидеть сложа руки, почти не бывал, так что слухов о нем ходило немного. Знали только, что он взял себе девять наложниц подряд, был еще высокомернее командующего Цао, а с учетом сегодняшней новости у него получалось прямо-таки круглое число.

Кто-то спросил:

– Второй господин Сюэ, из какой семьи ваша новая госпожа?

– Было так тихо, никаких новостей, а тут раз – и ты вдруг женишься! Второй Сюэ! Неужто ты похитил девицу из простого народа?!

Гости бросились подначивать Сюэ Цяньшаня, забрасывая его шуточками. Они не видели ничего необычного во множестве жен и любовниц, а когда состоятельный человек держал одну только главную жену, блюдя моральную чистоту, то неизбежно обращал на себя косые взгляды, все начинали строить догадки: неужто в семье у него устроено так, что он у жены под каблуком? Или есть какая-то дурная болезнь, физические недостатки? Или он и вовсе лицемер? Однако Сюэ Цяньшань брал себе наложниц со слишком уж большим усердием, так что это стало уже шуткой другого рода.

Чэн Фэнтай и Фань Лянь обменялись взглядами, в которых читалось легкое презрение, каждый думал об одном и том же: разве для того, чтобы взять себе наложницу, требуется приходить на чужой день рождения и объявлять об этом во всеуслышание? Не слишком ли он кичится?

Все ждали, пока Сюэ Цяньшань расскажет о своей новой госпоже, а Ду Ци уже схватил палочки и с каменным лицом принялся за еду и выпивку. Сюэ Цяньшань скользнул по Ду Ци взором, в котором таилась легкая улыбка, затем взгляд его остановился на Шан Сижуе, он лично налил ему до краев и сказал:

– Моя новая госпожа – это… Ай! Шан-лаобань, давайте-давайте, поднимайте бокал!

Гости уже ничего не понимали, как его женитьба на наложнице связана с Шан-лаобанем? Неужто он собрался взять Шан-лаобаня себе на содержание? Шан Сижуй поднялся, охваченный недоумением, с бокалом в руках, под пристальными взглядами многочисленных гостей лицо его раскраснелось от смущения. Чэн Фэнтай выругался про себя: «Да чего ты, мать твою, застеснялся этого сукина сына?!»

Сюэ Цяньшань сказал:

– Этот бокал я поднимаю в честь Шан-лаобаня! Премного благодарен Шан-лаобаню, что вы столько лет наставляли Эръюэ Хун! Шан-лаобань, давайте, за вас!

Все в зале зашумели. То, что Сюэ Цяньшань выбрал себе актрису из труппы «Шуйюнь», было естественно и в то же время неожиданно. Слава актрис из «Шуйюнь» простиралась далеко за пределы труппы. Участь актрис обычно сводится к тому, что, обретя мало-мальскую популярность, они становились наложницами обеспеченных людей, вот почему над труппой «Шуйюнь» насмехались, называя ее бэйпинской колыбелью вторых жен. Однако эта Эръюэ Хун только начала завоевывать известность в последние годы, хорошо показала себя в амплуа гуймэньдань, девушки-подростка, и было очевидно, что Шан Сижуй изо всех сил продвигает ее. Она еще не достигла заметных успехов, а уже собралась отказаться от сцены и выйти замуж! Как может Шан Сижуй согласиться на это по доброй воле?!

Разумеется, Шан Сижуй не мог примириться с этой новостью, он так и замер в недоумении с бокалом в руке, не зная, пить ему или нет. Радостный Сюэ Цяньшань махом осушил свой бокал и продемонстрировал Шан Сижую сверкающее дно. Шан Сижуй был потрясен до глубины души, его только что прилюдно ограбили, и он все размышлял: «Эръюэ Хун сошлась с Сюэ Цяньшанем… Я ведь так долго ее растил! Разве он этого не знает?!»

Ду Ци выхватил у Шан Сижуя из рук бокал и со стуком поставил на стол, жест этот был слишком грубым, так что вино расплескалось. Затем он схватил его за рукав и усадил на место, не оставив Сюэ Цяньшаню ни малейшей возможности сохранить лицо. Шан Сижуй неподвижно застыл в оцепенении, Чэн Фэнтай наблюдал за ним с легкой улыбкой, налил ему еще супа из акульих плавников, а про себя уже соображал, как поступить со всем этим.

Сюэ Цяньшань, обдумывая, что же значит выражение лица Шан Сижуя, сказал:

– Шан-лаобаню не стоит обижаться, что я увожу у вас Эръюэ Хун. На самом деле я ведь круглый год не дома, не могу со всем почтением заботиться о матушке. Матушка как раз любит слушать пение Эръюэ Хун. Я делаю это из любви и преданности к матери, так что выходит, что устроить этот брак – моя обязанность.

Всех женщин, с которыми Сюэ Цяньшань делил постель, он пытался взять себе в наложницы, чтобы дать им имя и содержание, да и о почтении и уважении к матушке он не лгал. Публичное объявление ясно показывало его решимость, и Шан Сижуй вряд ли станет при всех портить отношения с таким могущественным дельцом, как Сюэ Цяньшань, из-за Эръюэ Хун. И все же Шан Сижуй был ужасно недоволен, покончив с едой, он поспешно собрался на поиски Юань Лань и Шицзю, чтобы добраться до сути дела. Разумеется, Чэн Фэнтай должен был его сопровождать, Фань Лянь хотел сперва задержать их на пару партий в мацзян, но Чэн Фэнтай указал на павшего духом Шан Сижуя:

– Не задерживай его, даже если он и останется, веселья уже не будет, а вдруг кто-то несообразительный начнет его задирать, он тогда надерзит твоим гостям.

У Фань Ляня в голове тут же промелькнуло жизнеописание Шан Сижуя, и он поспешно встал, чтобы проводить их к выходу. Ду Ци с сигаретой во рту приобнял Шан Сижуя за плечи и повел вперед, все повторяя по пути:

– Эръюэ Хун, эта девчонка, в общем-то, неплохая, да что там, хорошая она! Девочки, которые пришли в труппу в одно с ней время, не слишком-то ей уступают, нет нужды так мучиться сожалениями. Так или иначе, девушки долго не поют, через несколько лет она все равно выйдет замуж, ты ведь не думаешь, что все такие, как Юй Цин!

Шан Сижуй открыл было рот, чтобы возразить. Ду Ци перебил его:

– Я знаю, тебе кажется, что все силы, брошенные на нее за эти два года, потрачены напрасно, ты оказался в убытке, вот и не можешь совладать с гневом. Этот Сюэ Цяньшань подонок! В Бэйпине столько театральных трупп, а он облюбовал именно твоего человека! Да и я в бешенстве! Ты не переживай, я помогу тебе довести его до смерти!

Шан Сижуй, находившийся под защитой этого грубияна, послушно закивал, он и правда поверил, что Ду Ци сможет довести Сюэ Цяньшаня до смерти.

Глава 24

На следующий день Чэн Фэнтай поднялся рано для себя, хотя для остальных это считалось поздним утром. Он почистил зубы, позавтракал и в начале одиннадцатого вышел из дома. Глянув в зеркало, он заправил в воротник шелковый шарф и направился прямиком в дом Шана.

В это время Шан Сижуй, словно розовощекий младенец, лежал во дворе на плетеной кушетке, задрав голову, тяжело дыша. Сзади стояла Сяо Лай и держала над ним зонтик, а перед ним был маленький квадратный столик, на котором разложили заварочный чайник, махровое полотенце, складной веер и арбуз. Столик этот мог служить подмостками для уличного рассказчика, однако сейчас он превратился в рабочий кабинет Шан Сижуя, что-то наподобие императорского стола. Юань Лань и Шицзю прибрали к рукам внутренние дела труппы «Шуйюнь», причем каждая заведовала в отдельности от другой. Вот и сейчас они непременно должны были вмешаться, уселись по обе стороны от Шан Сижуя рядом с двумя старшими шисюнами, со всех сторон окружив стоявшую на коленях Эръюэ Хун, которая заливалась плачем. Вся эта картина напоминала допрос сразу в трех инстанциях.

Актеры обычно ведут ночной образ жизни, распорядок дня у них перевернут. Ярость Шан Сижуя вчера не знала предела, однако никого ему не удалось изловить – по его же приказу все актеры труппы «Шуйюнь» отправились поминать Хоу Юйкуя и под этим предлогом предавались пьянству и разврату! Так кто прибежит сюда по доброй воле, чтобы выслушивать ядовитые жалобы Шан Сижуя! Сегодня все как один хорошенько отоспались и, едва волоча ноги, лишь после полудня привели под охраной Эръюэ Хун к Шан Сижую. К этому моменту он своей злостью довел себя до обострения застарелой болезни: из носа у него пошла кровь, а голос совершенно сел. Голос у актеров часто повреждается, каждую осень Шан Сижуй начинал кашлять, а в тяжелые времена кашель преследовал его целый месяц. Однако на сей раз очевидно было, что плохое самочувствие настигло его из-за избытка внутреннего жара, вызванного гневом. Болезнь обострилась так неожиданно, что Шан Сижую показалось это ужасно несправедливым, и оттого он еще сильнее раздражался.

Войдя во двор и застав эту картину, Чэн Фэнтай замер на месте и сказал с улыбкой:

– Ой! Шан-лаобань разбирается с домашними делами? Тогда я мешать не буду.

Шан Сижуй раскрыл рот, собираясь что-то сказать, но из горла его вырвался хрип, он кашлянул пару раз и, в досаде нахмурив брови, уставился на Чэн Фэнтая во все глаза. Завидев это выражение на его лице, Юань Лань поспешно встала и ответила со смехом:

– Второй господин, ну какой же вы посторонний? Проходите и садитесь вот здесь, правда, стульев хороших у нас нет.

Чэн Фэнтай неторопливо шагнул во двор:

– Пусть шицзе садится, а я постою в прохладе, выпью чая, – с этими словами он без стеснения схватил чайник Шан Сижуя и отхлебнул, но вкус у чая, заваренного для устранения внутреннего жара, был странный, Чэн Фэнтай к такому не привык. Раскрыв веер, он принялся им обмахиваться, с одной стороны веер был расписан под золотистое сияние – это оказался старинный позолоченный веер с пионами, который использовали на сцене.

Юань Лань обернулась и, стерев с лица улыбку, с нескрываемой злобой в голосе обратилась к Эръюэ Хун:

– А ты продолжай!

Эръюэ Хун все уже рассказала о связи с Сюэ Цяньшанем, что еще она могла добавить? Ясно было, Юань Лань так упорно ее допытывалась, дабы Эръюэ Хун, совсем еще девице, стало совестно. Неудивительно, что Юань Лань так негодовала: зависть к более талантливым в артистических кругах и так неискоренимый порок, а тут добавилась еще и женская ревность к тому, что молодая и красивая актриса отыскала себе хорошего мужа. Юань Лань уже много лет вертелась в Бэйпине, но так и не смогла урвать себе кусок жирного мяса в лице Сюэ Цяньшаня. Эръюэ Хун она считала дрянью, вылезшей из канавы! Подлая девчонка, даже перьями еще не обросла!

Шан Сижуя совершенно не интересовало, как они спутались, беспокоило его лишь одно: как разорвать эту связь, как бы повлиять на Эръюэ Хун, чтобы она осталась в труппе «Шуйюнь», главным образом ради того, чтобы сыграть с ней. За закрытыми дверями, перед своими шицзе и шисюнами он, не скрываясь, демонстрировал свой главный порок – упрямство. Какое там мягкосердечие, братская любовь и терпение! Всё, чему учил его Нин Цзюлан касательно правил поведения в «грушевом саду», он разом отбрасывал прочь. С большим трудом он проговорил:

– Не выходи замуж, оставайся, я буду тебя оберегать.

При звуках его голоса, царапавшего слух грубым хрипом, Чэн Фэнтай невольно затосковал. Для Шан Сижуя лишиться голоса все равно что для красавицы, не знающей себе равных во всем белом свете, поцарапать личико, для бесподобного мастера – утратить все свои боевые навыки. Так тяжело на это смотреть – настоящая трагедия! Всякий раз, как у Шан Сижуя возникали проблемы с голосом, Чэн Фэнтай терзался сомнениями, сможет ли он и дальше выступать в театре, но всякий раз голос его восстанавливался без каких-либо последствий, и приходилось признать, что это его природный дар.

Эръюэ Хун, совершенно смешавшись, взглянула на Шицзю. Шицзю прекрасно понимала, к чему сегодня вел Шан Сижуй, а потому не собиралась вступать в открытое противостояние с Юань Лань – что ей было совершенно не свойственно. Ей ни в коем случае нельзя было идти наперекор Шан Сижую из-за Эръюэ Хун! Шицзю, вскинув одну бровь, сосредоточенно пила чай, на Эръюэ Хун и не смотрела, а сама думала: и чего эта девчонка растерялась? Сюэ Цяньшань уже объявил всем о браке, как он может теперь удержать тебя? А если Шан Сижую все же удастся ее удержать, его можно будет считать поистине талантливым хозяином труппы. Два старших шисюна ничуть не интересовались происходящим, их это дело и вовсе не касалось. Один перекатывал в руках грецкий орех, прикрыв глаза, другой мурлыкал себе под нос песенку, сам себе подливая весьма недурной чай и прихлебывая его. Выглядели они в точности как отошедшие от дел бэйпинские господа, и посадили их здесь для видимости.

Юань Лань стала глашатаем Шан Сижуя, хлопнув по столику, она с возмущением плюнула в красное от смущения лицо Эръюэ Хун:

– Хозяин уже сказал, что оставляет тебя, найдется ли у тебя хоть капелька стыда! Или ты и правда надеешься, что семья Сюэ станет бить в гонги, стучать по барабанам и доставит тебя в свой дом на паланкине, что несут восемь человек? Вот мать твою, ты себе и напридумывала! Он просто переспал с тобой, а сейчас и вовсе водит за нос! И еще, твой договор с труппой «Шуйюнь» пока что не истек, мы тебя не отпустим, а семья Сюэ не сможет прийти и забрать тебя в открытую. Если и дальше будешь такой же непонятливой, впредь я не позволю тебе выйти на сцену, так ты и состаришься и подохнешь в труппе!

Стоявшая на коленях Эръюэ Хун только и знала, что плакать без конца, то ли от палящего солнца, то ли от сдерживаемых рыданий, но личико ее вспыхнуло алым. От гнева Юань Лань распалилась, и лицо ее тоже покраснело. Наблюдая за жестокостью и черствостью, царившей в артистических кругах, Чэн Фэнтай не вмешивался, однако в душе чувствовал лишь презрение. Ему невыносимо было смотреть на такое: целая толпа издевается над одной девчушкой, это разве дело? Он легонько похлопал Шан Сижуя по плечу, собираясь пойти в комнату подремать, однако Шан Сижуй намертво вцепился в его руку, не отпуская. Слезы Эръюэ Хун вывели его из себя, и вместе с тем ему казалось, что колкие нападки Юань Лань бьют не туда. По разумению Шан Сижуя выйти замуж – значило прыгнуть в огненную яму, а вот выступать вместе с ним на сцене – пойти единственным светлым путем. Как Юань Лань удалось все вывернуть так, будто речь шла о проститутке, которая желает выкупить себя и отойти от дел, а сутенерша взвинтила цену до небес, не собираясь ее отпускать!

Шан Сижуй перевернулся на другой бок и с хлюпаньем молча принялся за арбуз, не выплевывая косточки, совсем как Чжу Бацзе [156], съев женьшень, не почувствовал никакого вкуса. Чэн Фэнтай засомневался даже, ощутил ли он сладость во рту. Съев дольку и освежив горло, он коротко проговорил хриплым голосом:

– Расскажи ей про Лу Цзиньчань.

Шицзю и оба шисюна опешили. Юань Лань тоже замерла в оцепенении, а затем резко повернулась и уставилась на Эръюэ Хун. Под ее злобным взглядом та вся съежилась.

С тех пор как Шан Сижуй встал во главе труппы «Шуйюнь», он успел выдать замуж семь-восемь актрис, некоторые были его шицзе, с которыми они вместе росли, другие пришли в труппу позже. Все как одна вышли замуж в качестве вторых жен. Самый удачный для них исход – рождение детей и скучная, полная безмятежности жизнь наложницы. Судьбу Лу Цзиньчань хоть и нельзя было назвать самой худшей, но она точно считалась самой показательной. Прежде чем позвать Лу Цзиньчань замуж, очарованный возлюбленный, вторя ее имени [157], выплавил из чистого золота статуэтку цикады размером с гусиное яйцо и лично преподнес ее за кулисами. Только девушка распахнула шкатулку, как сияние золотого слитка ослепило ее. Крылья цикады были сплетены из золотых нитей, прожилки выглядели такими тонкими и были вылиты столь искусно, что казалось, будто цикада вот-вот взмахнет крыльями и взлетит. Глаза ее из черного нефрита глядели живо, и даже сочленения лапок казались настоящими. Поговаривали, будто это работа дворцового мастера, подобное произведение искусства и в самом деле можно назвать уникальным. Все тогда восхитились, даже Шан Сижуй, повидавший немало редких драгоценностей в резиденции и князя Ци, и командующего Цао, впился в статуэтку взглядом и еще долго не выпускал ее их рук. Муж Лу Цзиньчань сказал со смехом:

– Шан-лаобань, вы отпустите Лу-лаобань, сделанную из плоти и крови, а я отдам вам эту выплавленную из золота актрису, как, по-вашему, годится?

Окружившие их актеры тут же зашумели. Лу Цзиньчань рассмеялась, сияя от радости. Однако после свадьбы все переменилось в одночасье: муж к ней охладел и проводил с ней все меньше времени. И вот Лу Цзиньчань мало-помалу обнаружила, что оказалась совсем одинешенька: вся семья – и домочадцы, и слуги – были людьми первой жены, следили за ней во все глаза, только и ждали, когда она оступится, чтобы тут же свести с ней счеты. Привыкшая оправдывать чужие ожидания, раскрывшая в труппе свою индивидуальность, она не в силах была жить без рукоплесканий. Ей тяжело далось расставание с шумным, насыщенным красками актерским бытом, ведь предстояло стать заурядной замужней женщиной, поддерживающей мужа и воспитывающей детей. Выступая на сцене, она думала, что замужем станет жить в праздности и блаженстве, но после свадьбы все ее мысли устремились к театру. Оттого, что ее настигло уныние, она то радовалась, то грустила, со временем муж начал раздражаться, увидев ее, и дни в доме стали еще тяжелее. Желая получить хоть немного радости от пения, она выступила как-то раз на одном семейном торжестве, тут же поползли лживые слухи, что она строила глазки актеру-мужчине. За это муж влепил ей такую сильную оплеуху, что она оглохла на одно ухо. Потом она родила ребенка, голос ее и внешность окончательно испортились, так что, даже если бы она и захотела вернуться, ей уже не удалось бы.

Однажды, когда шел сильный ливень, Лу Цзиньчань снова повздорила с родней мужа и с растрепанными волосами прибежала за кулисы труппы «Шуйюнь», где упала на колени перед Шан Сижуем, повторяя, что она должна вернуться, пусть даже она не станет больше петь на сцене, ей достаточно будет и костюма с изображением дракона [158]. Слыша ее охрипший голос, глядя на ее отечное и бледное лицо, Шан Сижуй замер в изумлении, не в силах отвести взора: она выглядела ужасно – то ли человек, то ли призрак. Потрясенный тем, как меняются женщины после родов, он и правда раздумывал, не принять ли ее обратно. Не дожидаясь, пока он определится, родня мужа прислала за Лу Цзиньчань людей, которые силой утащили ее обратно. Под струями дождя Лу Цзиньчань выкрикивала имя Шан Сижуя, моля о помощи, ее крики ножом проходились по сердцу каждого, кто их слышал. Шан Сижуй бежал за ними под дождем, промокший насквозь, и громко кричал:

– Она хочет выступать! Дайте ей решать самой!

Никто его не слушал. Если женщина уже сделала этот шаг, попала в чужую семью, разве может она оставаться хозяйкой своей судьбы!

Ведя рассказ о прошлом Лу Цзиньчань, Юань Лань и запугивала, и нарочно сгущала краски. Один из шисюнов, что еще помнил свою очаровательную шимэй, с горечью вздохнул. Этот скорбный вздох добавил истории достоверности. Чэн Фэнтай заметил, что ярко-красное лицо Эръюэ Хун побледнело, она низко склонила голову.

На фоне хлюпающего арбузом Шан Сижуя Юань Лань хлопала себя по груди, словно душа у нее разрывалась на части:

– Да ты меня возьми! Хоть я и не смею сравниться с нашим хозяином, но ведь и я какая-никакая знаменитость! И ведь есть те, кто мной восхищается! И были те, кто на коленях молил меня выйти замуж! Мне скоро тридцать, так почему я не ушла с кем-то из них? Разве я не женщина? – Тут ее глаза покраснели от слез, она высморкалась в платок и продолжила: – Ты еще мало повидала в жизни! Какой из мужчин при деньгах, берущий наложниц, не гонится за новизной? На кого из них можно положиться? Простые женщины, которые не могут зарабатывать себе на жизнь сами, вынуждены полагаться на мужа, и ничего с этим не поделаешь! Но ведь мы можем прокормить себя сами, если ты не скопишь достаточно денег, пока молода, то в чужом доме окажешься тестом, из которого каждый будет лепить то, что ему вздумается. Да ведь ты и не станешь его законной супругой, без покровителя, без накоплений, без каких-либо умений, тебе останется только ждать, когда ты попадешься под горячую руку! Разве Лу Цзиньчань не была умнее тебя в тысячу раз? Ей даже преподнесли золотую цикаду, а конец у нее все равно вот какой. Ты же такая глупая, Сюэ Цяньшань должен вручить тебе золотого дракона с фениксом, чтобы при тебе осталось хоть что-то!

Хотя Юань Лань и говорила резко, в словах ее был резон. Чэн Фэнтай и Шан Сижуй, давно уже вращавшиеся в этой среде, прекрасно понимали, о чем она говорит. Не то чтобы нельзя было становиться наложницей, однако войти в дом богатого господина с голыми руками, не зная жизни, в лучшем случае значило ранить душу, а в худшем – смерть. Шан Сижую казалось, что Эръюэ Хун прыгает в огненную яму. Свидетелем стольких поломанных судеб он стал, что мог предсказать и судьбу Эръюэ Хун.

Услышав это, Эръюэ Хун одной рукой схватилась за живот, другой прикрыла рот и горько разрыдалась:

– Я опоздала, уже слишком поздно! – прокричав эту фразу, кипя от ярости под тяжестью позора, она согнулась, едва не рухнув ничком на землю и заливаясь слезами.

Все тут же обратили взгляды на ее живот, переменившись в лице.

Чэн Фэнтай подумал: «Сюэ Цяньшань, ох, Сюэ Цяньшань, вот скотина! Мало того что сперва обесчестил, а потом только решил жениться, так еще и обрюхатил девчонку до свадьбы. Неудивительно, что она все время выглядела испуганной. Девчушке пятнадцать лет, она сама еще ребенок, а уже станет матерью, как тут можно не страшиться?»

Сяо Лай убрала зонтик и попыталась поднять Эръюэ Хун. Но та не шелохнулась, лишь сокрушалась в рыданиях.

Шан Сижуй оторвался от своего арбуза, не понимая, отчего Эръюэ Хун так убивается:

– Ничего не поздно, ты не бойся, я пойду и поговорю с Сюэ Цяньшанем, он не станет принуждать тебя.

Чэн Фэнтай прищелкнул языком и хлопнул Шан Сижуя по спине: оказывается, тот и в самом деле ничего не понимает.

Юань Лань тоже не спешила ничего разъяснять Шан Сижую, обернувшись, она уставилась на Шицзю и проговорила с ледяной усмешкой:

– Эта твоя протеже уже собралась нести яйца, а ты и не знала?

По их правилам, прислуживать мужчине в постели – это пустяки, но вот забеременеть по неосторожности – это и правда поступок падшей женщины! А уж если, забеременев, девушка никому об этом не говорит и пытается втайне устроить свою судьбу, тем самым она позорит предков и оскорбляет своего учителя, так что наказание для нее – смерть. Шицзю изменилась в лице, вышла вперед и отвесила Эръюэ Хун затрещину. Хоть удар и не пришелся по лицу, прядь волос выбилась из пучка и повисла одиноко, падая на глаза. Выглядела она еще более жалко, чем если бы и правда получила оплеуху.

Наконец Шан Сижуй все понял. Отбросив арбуз, он закашлялся так, что земля содрогнулась, а горы сотряслись, вдруг поднялся и проговорил в гневе:

– Избавиться!

Услышав это, все вокруг посчитали, что он собрался избавиться от Эръюэ Хун, и пришли в ужас, они и не подозревали, что Шан Сижуй обладал столь злодейским нравом. Чэн Фэнтай тоже изумился: кто бы мог подумать, что этот покладистый с виду актер, повстречавшись с тем, кто решился ему противоречить и пойти наперекор, возьмется за такое черное дело! Тут во дворе раздались глухие стуки и треск, как будто кто-то ворвался в дом: оказалось, это Лаюэ Хун спрыгнул со стены, разбив при этом немало серой черепицы. Разве мог он оставаться спокойным, когда Эръюэ Хун судили? Он проследил за ними и подглядывал за происходящим со стены, от увиденного его прошиб холодный пот, а в этот миг он и вовсе не стерпел. Лаюэ Хун смерти не боялся, смело ворвался во двор и встал на колени перед своей шицзе, заслонив ее собой:

– Если хозяин желает избавиться от шицзе, то сперва избавьтесь от меня!

Шан Сижуй смотрел на него во все глаза:

– Это я собираюсь избавиться от нее? Я хочу, чтобы она избавилась от ребенка! – повернувшись, он взглянул на осколки черепицы, валяющиеся на земле, и нахмурился: – Я учил тебя кунг-фу, а ты приходишь в мой дом и ломаешь мне крышу?!

Юань Лань и остальные тоже разгневались, что Лаюэ Хун позабыл все правила, и только Чэн Фэнтай не удержался от легкого смешка.

Шан Сижуй заложил руки за спину, прошел пару шагов, а затем резко развернулся и продолжил:

– Я приказываю твоей шицзе избавиться от ребенка ради ее же блага, а ты не вмешивайся. Эръюэ, что ты в конце концов решила?

Эръюэ Хун медленно покачала головой, она боялась, что если не сможет выйти замуж за Сюэ Цяньшаня, то ей придется растить ребенка без имени и статуса, но еще боялась, что если все же выйдет за него замуж, то перед ней откроется судьба, подобная той, что постигла Лу Цзиньчань. Но еще больше она боялась, что если избавится от ребенка, то это может стоить ей жизни. К тому же ребенок этот – плоть от ее плоти, разве способна она пойти на такое?!

Шан Сижуй с искаженным гневом лицом подошел к Эръюэ Хун и остановился перед ней, взирая на нее сверху вниз. Лаюэ Хун прижался к шицзе, стремясь защитить ее, и тут над их головами прогремел грозный голос Шан Сижуя:

– Ну ты и девчонка! Столько перед тобой распинались! Ты что же, совсем ни о чем не беспокоишься? Так сильно хочешь стать наложницей? Сюэ Цяньшаня никогда не бывает дома, что за жизнь тебя там ждет? – и вдруг тон его переменился, он заговорил вкрадчиво, завлекая Эръюэ Хун цветистыми фразами: – Оставайся в труппе «Шуйюнь», я обещаю, что в следующем году ты закончишь обучаться мастерству, увеличу твои ежемесячные расходы, дам тебе отдельную комнату, ну что ты думаешь?

Шан Сижуй считался самым молодым из сослуживцев того же поколения в труппе «Шуйюнь», редко когда ему удавалось выступать в роли старшего, так что, стоило этому произойти, как он начинал вести себя бесчувственно и непорядочно, и ему неважно было, как воспринимали его слова другие. Он размышлял о том, что если Эръюэ Хун выйдет замуж, то он, безо всяких сомнений, лишится искусного полководца, если же она останется в труппе и родит ребенка, это грозит ее голосу и фигуре. Если она не сможет привести себя в порядок, то сгинет многообещающий талант. Пусть даже она станет тщательно о себе заботиться, по крайней мере два года она не сможет упражняться в кунг-фу и выходить на сцену. Эръюэ Хун находилась как раз в таком возрасте, когда два года не купишь ни за какие деньги! А потому, обдумав положение дел со всех сторон, он решил так: от незаконного дитя Сюэ Цяньшаня необходимо избавиться, тут и думать нечего.

Шан Сижуй считал свои доводы весьма разумными, но при проявлении его бесчеловечной стороны у всех присутствующих в груди что-то оборвалось. Юань Лань, которая до того распиналась так рьяно, при словах об аборте замерла в испуге. Как и всякая женщина, она словно прочувствовала эту боль на себе. Под ложечкой у нее засосало, и она невольно пробормотала себе под нос:

– Лучше уж избавиться от чужого семени, чем оставлять незаконнорожденного! – однако голос ее зазвучал тише прежнего, и больше она ничего не добавила.

Чэн Фэнтай не знал, какие правила установлены для актрис в «грушевом саду», и подумал, какой же Шан Сижуй, мать его, ублюдок, разве жалкие выступления на сцене стоят человеческой жизни!

У Эръюэ Хун внутри все похолодело, она не могла даже плакать, лишь бессильно качала головой:

– Хозяин, я не… Это не пойдет… – Прядь волос, свисавшая с ее лба, била Лаюэ Хуна по шее, будто царапая его по сердцу, – его слабая, нежная и добрая шицзе!

Шан Сижуй ответил:

– Что еще не пойдет? Ты не вытерпишь этой боли?

Да разве ж дело тут было в том, стерпит она боль или нет!

Вскинув голову, Лаюэ Хун закричал:

– Хозяин! Смилуйтесь, позвольте шицзе выйти замуж!

Тут Шан Сижуй обрушил свой гнев на него:

– Заткнись! Тут не тебе говорить! – а затем поднял голос и выкрикнул: – Эръюэ Хун! – от этого крика его и так хриплый голос исказился до неузнаваемости, напомнив манерой дахуаляня. Прозвучал он особенно сердито.

Эръюэ Хун вся тряслась от страха, вдруг она вскинула голову и встретилась с чистым, лишенным какой-либо человечности взглядом Шан Сижуя – он глядел холодно и жестоко, казалось, что глаза эти не принадлежат живому, такое темное упрямство в них читалось. Она обучалась в труппе «Шуйюнь» под личным руководством Шан Сижуя уже три или четыре года и думала, что хорошо знает его нрав, однако сегодня оказалось, что он в тысячу раз хуже ладит с людьми, чем она представляла. Тут же ей вспомнились слухи, что, когда шицзе Шан Сижуя собралась замуж и захотела покинуть труппу «Шуйюнь», он оказался столь жесток, что собственными руками содрал с супругов кожу. С учетом того, что она приходится Шан Сижую ученицей, ее тем более поджидает множество бед.

На лице Эръюэ Хун выступил холодный пот, лбом она прижалась к спине Лаюэ Хуна. У Лаюэ Хуна сердце разрывалось от боли, волнение его достигло высшей точки. Словно новорожденный теленок, он вскинул голову и врезался в Шан Сижуя, отчего тот пошатнулся и отступил на несколько шагов. Кто бы мог подумать, что он и в самом деле осмелится напасть!

Лаюэ Хун ткнул Шан Сижую кулак в нос и в ярости закричал:

– Вы вините мою шицзе?! Да с какой стати вы ее обвиняете?! Сюэ Цяньшань сам ее отыскал, разве она желала сходиться с ним? Когда она не хотела к нему идти, вы все ехидничали над ней, нисколечко о ней не заботясь, а стоило беде случиться, тут же на нее набросились!

Согнувшись и потирая грудь, Шан Сижуй еще долго кашлял, Чэн Фэнтаю было и жалко его, и в то же время смешно, он погладил его по спине и шепотом выругался:

– Ох, вашу ж мать… все как бешеные собаки.

Но безумие ждало их впереди, Лаюэ Хун схватил со стола нож для арбуза и, обернувшись к толпе, принялся им размахивать. Юань Лань и прочие вскрикнули и в испуге разбежались по двору. Чэн Фэнтай не ожидал, что Лаюэ Хун настолько выйдет из себя, что всерьез возьмется за дело, от испуга краска тут же отлила у него от лица, и он шагнул назад, бросившись на защиту Шан Сижуя. Сяо Лай изо всех сил тянула его к себе. Сперва Лаюэ Хун направил острие ножа на Юань Лань, замахнулся им, а затем перевел нож на Шан Сижуя, пристально на него уставился и заскрежетал зубами, выдавливая слово за словом:

– Моя шицзе выйдет замуж! А кто попробует ей помешать, станет дурно с ней обращаться, я… я!

Беспомощно наблюдая за тем, как он размахивает ножом, словно решая, на чью голову обрушить удар, Эръюэ Хун обхватила его за талию и, захлебываясь рыданиями, выговорила с трудом:

– Лаюэ! Нельзя!

С оглушающий криком Лаюэ Хун замахнулся что было сил, вонзив нож в столик! И тут же Шан Сижуй, словно бродячая собака, вырвавшаяся из своей клетки, выбежал вперед, гаркнул и, размахнувшись ногой, пинком сбил Лаюэ Хуна с ног. Нож для арбуза отлетел далеко в сторону. В конце концов, у Лаюэ Хуна еще молоко на губах не обсохло, куда ему тягаться с Шан Сижуем. В прошлом, когда Шан Сижуй еще играл ушэней в Пинъяне, в кулачном бою он не знал себе равных, в одиночку мог справиться с пятью рослыми и крупными хулиганами. Оказавшись в Бэйпине, он захотел исполнять более утонченные роли, и уж точно не ожидал нападения в собственном доме! Его не заботило, прав ли был Лаюэ Хун в своих обвинениях, сперва необходимо было вернуть должок, а потом уже поговорить! Он уселся на спину лежащего на земле Лаюэ Хуна:

– Ты смеешь меня бить? – Он поерзал и уселся поудобнее. – Давай, ударь меня!

Лаюэ Хун закашлялся и сплюнул кровью – его и правда сейчас раздавят.

Присутствующие не знали, что и делать: пугаться им или же смеяться, но уж точно они не могли спокойно смотреть, как Шан Сижуй насмерть давит человека. В суматохе все бросились оттаскивать его прочь. Шан Сижуй уселся намертво, его невозможно было сдвинуть с места: в этой жизни никто, кроме названого отца и командующего Цао, не бил его! Как же он разгневался! Как это было для него унизительно! Он продолжал отвешивать удар за ударом по голове Лаюэ Хуна, вовсе не собираясь убирать свою задницу с его спины. Лаюэ Хун – тощий, как цыпленок, едва не околел под его кулаками.

Сяо Лай, изо всех сил пытаясь оттащить Шан Сижуя, повторяла:

– Шан-лаобань, вставай же! А то убьешь его сейчас, ну, Шан-лаобань!

Два шисюна, не желая расставаться с орехом и чашкой чая, пытались приподнять его одними только локтями, а когда он от них отмахнулся, сказали, едва сдерживая смех:

– Шиди! Маленький наш шиди! Ну будет, будет тебе, не стоит упрямиться из-за этого ребенка, подобно ослу! Не станем же мы упрямиться по пустякам?

Юань Лань и Шицзю, стоя в сторонке, тоже его уговаривали:

– Зачем же тебе, выдающемуся и важному хозяину, самому его наставлять? Пусть его наставник отхлещет его батогами!

Одна лишь Эръюэ Хун не смела вмешиваться, только и знала, что истошно рыдать.

Чэн Фэнтай чуть не умирал со смеху! Шагнув вперед, он разогнал толпу и, скрестив руки на груди, исполненный любопытства, с улыбкой глядел на Шан Сижуя, а взор его словно говорил: «Ты такой важный хозяин! Ну разве не смешно творить такое?»

Шан Сижуй вскинул голову и посмотрел на него, затем отвернулся и снова отвесил Лаюэ Хуну удар, словно говоря: «Не твое дело!»

Чэн Фэнтай вскинул брови, засучил рукава и ухватил Шан Сижуя за загривок. Тот тут же ощутил, как шея у него занемела, все тело обмякло, руки и ноги стали деревянными, и он лишился способности драться. Пару раз он дернулся, совсем как кот, которого схватили за шкирку, а затем Чэн Фэнтай поднял его и увел прочь. Так и держа Шан Сижуя за шею, Чэн Фэнтай направился в комнаты, предупредив толпившихся позади актеров:

– Расходимся, все расходимся, дамы и господа, если есть что обсудить, поговорим об этом завтра.

Шисюны и шицзе, вытаращив глаза и раскрыв от изумления рты, непонимающе глядели на Шан Сижуя: когда это у него появилась такая брешь в броне? Они ведь выросли вместе, как могли этого не знать? Ну конечно, они не могли этого знать, даже Шан Сижуй не знал, когда обзавелся этой слабостью.

Чэн Фэнтай так и тащил его прямиком в комнату, а Шан Сижуй издавал протяжные, негодующие звуки, все повторял «мы» да «мы», да еще что-то неразборчивое в конце. Как раз в этот миг какая-то собака из соседнего хутуна завыла так, словно ей наступили на хвост, голос у щенка был звонкий и звучный, намного выше голоса Шан Сижуя, однако интонации те же. Чэн Фэнтай обомлел, не веря своим ушам, напряженно прислушался. Шан Сижуй был необычайно чувствителен к звукам, когда собака завыла в первый раз, он тотчас услышал сходство, и ему стало неловко: он подумал, что Чэн Фэнтай непременно станет над ним смеяться. Вот почему он уселся на стул, обхватил голову и продолжил кряхтеть.

И правда, расслышав как следует собачий вой, Чэн Фэнтай безмерно обрадовался и хлопнул Шан Сижуя по спине:

– Ай! Шан-лаобань! Твои соседи тебе подпевают! И исполняет ведь в стиле школы Шана!

Шан Сижуй гневно процедил:

– Тьфу! Это твои соседи!

Они оба жили на одной улице, и Чэн Фэнтай великодушно признал:

– Да, это наши соседи. Так оказывается, что стиль школы Шана пошел от наших соседей!

Шан Сижуй, пытаясь сдержать недовольство, издал печальный смешок, который тут же растворился в воздухе, а затем сердито проговорил:

– Выбесили меня! Эта дешевая тварь!

Служа в таком месте, как труппа «Шуйюнь», можно выучить немало грязных ругательств. Однако Шан Сижуй прибегал к ним крайне редко, в гневе его словарный запас ограничивался только «дешевой тварью» и «бесстыжими». Неизвестно, кого именно он обозвал «дешевой тварью», но точно кого-то из той парочки шицзе с шиди. Чэн Фэнтай испустил пару коротких смешков, присел рядом с ним и беспечно сказал:

– А я ведь говорил, у вас в труппе «Шуйюнь» и в самом деле занятно. Вот ты захотел убивать, раз твоя шицзе выходит замуж. А он решил убить, если его шицзе замуж не выйдет. В любом случае от вас, шиди, одна только головная боль! А ведь у ребенка, между прочим, ума побольше твоего будет! Правда ведь? Вот поменяй вас двоих местами, тогда воцарилась бы в мире тишь да гладь! И в первую очередь на сердце полегчало бы у Цзян Мэнпин.

Шан Сижуй недовольно забрюзжал.

Чэн Фэнтай спросил его:

– А эта твоя Эръюэ Хун и впрямь так хороша?

Шан Сижуй лишь меланхолично угукнул.

Девочки, исполняющие роли дань, делают это совершенно естественно, не то что мальчики, которым требуется потрудиться в поте лица, чтобы выучиться манерам противоположного пола, а потому Эръюэ Хун на голову опережала своих сверстников. От осознания, что он потерпел поражение на полпути к победе, у Шан Сижуя слезы выступали на глазах.

Чэн Фэнтай спросил:

– А кто лучше: Эръюэ Хун или же Сяо Чжоуцзы?

Шан Сижуй произнес в задумчивости:

– По искусству пения они почти одинаковы. Но вот что до игры на сцене, то Сяо Чжоуцзы, разумеется, лучше. Эръюэ Хун недостает мастерства в исполнении дань.

Чэн Фэнтай сказал со смехом:

– А как Шан-лаобань думает, выгодно ли будет обменять Эръюэ Хун на Сяо Чжоуцзы?

Шан Сижуй резко вскинул голову и уставился на него:

– Фань Лянь хочет забрать Сяо Чжоуцзы?

Чэн Фэнтай ответил:

– Как раз таки Фань Лянь и не хочет забирать Сяо Чжоуцзы. Что ему с ним делать? Многие ждут выступления Сяо Чжоуцзы на сцене, Сыси-эр, человек хитроумный, это прекрасно понимает, он не желает его дебюта, разве согласится так легко его отпустить?

Шан Сижуй лишился последней надежды:

– Фань Лянь, этот бесполезный человечишка! И еще смеет улыбаться мне своей блаженной улыбкой! И что теперь делать?

Чэн Фэнтай сказал:

– Судя по поведению Сыси-эра, остается лишь силой вытребовать у него Сяо Чжоуцзы. А принудить его можно только деньгами и влиянием. Это дело не для меня, в ваш театральный мир я не вхож, ничего путного и не скажу. Фань Лянь тоже не подходит, он бережет свою шкуру, в споры не ввязывается, не желая обижать других. Ду Ци же человек ученый, хоть и с деньгами, но могущества у него не хватает, Сыси-эр его не боится. Нрав у него тоже не сахар, вне всяких сомнений, его разговор с Сыси-эром зайдет в тупик. Остается только отправить Сюэ Цяньшаня, он не боится шантажа, да и свой уже в артистических кругах, хорошо ладит с людьми, а ежели понадобится, этот негодник сможет и схитрить!

Шан Сижуй в раздумье опустил голову. Чэн Фэнтай не спеша, словно давно уже все просчитал, говорил дальше:

– Пусть твоя старшая шицзе Юань Лань пойдет и поговорит с Сюэ Цяньшанем. Запомни, ни слова о деньгах, пусть скажет, что Эръюэ Хун великолепна, невероятно талантлива, лишившись ее, ваша труппа «Шуйюнь» обеднеет, и один лишь Чжоу Сянъюнь насилу сможет ее заменить. Да и даже если вы заполучите Чжоу Сянъюня, все равно не отпустите Эръюэ Хун просто так, пока она не возместит каждый потраченный на нее цзяо.

Чтобы вырвать Сяо Чжоуцзы из цепких лапок Сыси-эра, потребуется выкуп как за две Эръюэ Хун. И это еще называется не упоминать о деньгах! Хоть и прямо об этом не говорится, за глаза получается очень неплохая выгода! Эту логику Шан Сижуй очень хорошо разумел, так что непрерывно кивал головой.

– На самом же деле, если Юань Лань будет говорить убедительно, она сможет вознести Эръюэ Хун на небеса и даже обменять ее на двух молодых актеров. Кого еще Шан-лаобань хотел бы переманить? Но только из тех, кто еще не прославился!

Взгляд Шан Сижуя просветлел:

– Есть такой! И в самом деле есть! Еще без имени! Есть один! Исполняет амплуа цинъи! Манера исполнения у него особенно хороша!

Чэн Фэнтай глядел на его кукольное, как у ребенка, личико: то он хмурился, то снова светлел; только что он метал гром и молнии, забывшись в своей жестокости, а сейчас радовался так, что весь расцвел:

– Второй господин, ты и в самом деле мой стратег с собачьей головой [159]!

Чэн Фэнтай сказал с улыбкой:

– Я уже все дела, какие только есть в Китае, перепробовал! А эта твоя театральная труппа и вовсе пустяк для меня! Совсем как стрелять из пушки по воробьям!

Шан Сижуй взъерошил Чэн Фэнтаю волосы, тем самым испортив его щегольскую прическу, уложенную гелем, а затем серьезно проговорил:

– Стратег с собачьей головой, вот я глажу тебя по собачьей макушке!

Чэн Фэнтай бросил ему раздраженную усмешку:

– Смеешь говорить, что у твоего второго господина собачья голова? Смотри, как бы я не призвал тебя к ответу!

Глава 25

Юань Лань поручили переговорить с Сюэ Цяньшанем, они условились о встрече в кабачке, где за молодым вином каждый мог излить свои сокровенные думы. Почти все актрисы умеют поддерживать разговор с гостями так искусно, что на языке у них словно расцветают лотосы, в особенности же те, кто вышел из труппы «Шуйюнь», – их отличает очень живая манера общаться, совсем как у куртизанок. Неизвестно, как именно она нахваливала Эръюэ Хун, но ей и в самом деле удалось выпросить сразу двоих молодых актеров! Своим достижением она похвасталась Шан Сижую, а заслуга и впрямь была немалой! Шан Сижуй тут же позабыл о сплоховавшей Эръюэ Хун, он сгорал от нетерпения, дожидаясь появления новых лиц в своей труппе.

Поскольку Эръюэ Хун была беременна, промедление могло привести к тому, что живот ее станет уже заметен, люди тогда примутся говорить, что сперва она пораспутничала, а потом уже вышла замуж, а кому нужны эти неблагозвучные слухи? День свадьбы вот-вот наступит, на подготовку осталось меньше месяца, Сюэ Цяньшань, в свою очередь, тоже очень волновался, уже на следующий день назначил Сыси-эру встречу в том же кабачке, намереваясь кнутом и пряниками вытребовать у него Чжоу Сянъюня. В молодости Сыси-эр прославился благодаря своей прекрасной внешности, а его извращенный несговорчивый нрав придавал ему особую прелесть. Как говаривали его старые любовники, он был «аль денте». Теперь же, когда ему перевалило за пятьдесят и красота покинула его, все эти капризы у всех стояли комом в горле, и аль денте его теперь напоминало скорее пережеванную до невозможности, лишенную всякого вкуса резинку, от которой уже устали челюсти. Сюэ Цяньшань проговорил с ним битый час, так что во рту стало сухо, и наконец откупился огромной суммой. Однако и на этом дело не кончилось: по нему прошлись руками везде, где только можно, так что Сюэ Цяньшань едва не почувствовал себя изнасилованным. Униженный, он так устал душой и телом, что его едва не стошнило.

Судьба Чжоу Сянъюня была определена. Другого молодого актера, который приглянулся Шан Сижую, звали Ян Баоли. Ему было лет семнадцать-восемнадцать, всеми позабытый, в труппе он исполнял второстепенные роли. Положение его, в отличие от Чжоу Сянъюня, было еще сносным – Сыси-эр не бранил и не изводил его побоями. Шан Сижуй любил смотреть представления, в свободное время он обошел все укромные уголки Бэйпина, побывал на спектаклях всех передвижных трупп, и кроме того, что так он выражал поддержку актерам, так еще и своим огненным взглядом выискивал жемчужины, достойные восхищения, притаившиеся среди рыбьих глаз. Безусловно, Чжоу Сянъюнь прошел проверку, он и был той самой чистой жемчужиной, которую заядлые поклонники театра будут помнить вечно, теперь они частенько заходили к Шан Сижую, чтобы разузнать об этой Ван Чжаоцзюнь [160]. Что же до Ян Баоли, по мнению Шан Сижуя, он был еще юн, весьма симпатичен – одним словом, талант, который можно развить обучением. Заполучить его было легче, чем пылинку сдуть: Сюэ Цяньшань вытащил из-за пазухи двести юаней, передал просьбу – и дело было сделано. Когда Ян Баоли услышал, что его имя назвал сам Шан Сижуй, от радости не мог уснуть всю ночь. Они жили в одном городе, зарабатывали на хлеб одним и тем же, даже возраст у них был примерно одинаковый, и все же положение их отличалось разительно, как облака отличаются от грязи. Для Ян Баоли Шан Сижуй был божеством, одним из основателей профессии, человеком из газет и радиопередач. Время от времени он поглядывал на него со своего места – тот был так далеко, что и лица не разглядишь, в глаза бросались лишь пышные красочные узоры на театральном костюме, украшения на голове, выполненные, должно быть, из превосходных материалов, и всякий раз, стоило Шан Сижую шелохнуться, как они искрились под ярким светом ламп, сияя подобно звездным скоплениям. Шан Сижуй, в шелках и жемчугах, казался ему человеком из другого мира, ожившей статуэткой. Ян Баоли никогда не встречался с Шан Сижуем, не разговаривал с ним, никакие дружеские чувства их не связывали, но вдруг отчего-то на него свалилась удача, сам император Шан Сижуй вознес его на девятое небо своим указом.

Откуда Ян Баоли было знать, что Шан Сижуй уже видел его на сцене – в тот раз, когда они с Чэн Фэнтаем смотрели представление. Когда Ян Баоли пел, в голосе его проскальзывали врожденные всхлипывающие нотки, некая гнусавость, отчего его исполнение казалось особенно обволакивающим и пронзительно скорбным. Тем, кто мог воспринимать подобное звучание, оно казалось волнующим, как, например, Шан Сижую; те же, кто не мог его выносить, никак не могли в него вслушаться – как Чэн Фэнтай.

В тот день Чэн Фэнтай без остановки лузгал семечки, закусывал и с прихлебыванием потягивал чай, не забывая попыхивать сигаретой, чем до смерти надоел Шан Сижую. Тот стукнул по столу и тихо прорычал:

– Можешь ты или нет быть немного потише? – И смерил его взглядом сверху донизу. – Рот у тебя ни на миг не закрывается! Совсем как у женщины!

Чэн Фэнтай послал ему улыбку:

– Послушай-ка, приятель, мы разве на судебном заседании? Что здесь вообще можно слушать. – И, испугавшись его недовольства, добавил немного лести: – Ему далеко до Шан Сижуя.

Хмурое было лицо Шан Сижуя и в самом деле прояснилось, и он самодовольно заявил:

– Ну конечно! И все же он тоже неплох!

Чэн Фэнтай сказал:

– Не думаю, что он лучше Сяо Чжоуцзы, его пение звучит чересчур жалко и мрачно.

Шан Сижуй покачал головой:

– Ты не понимаешь. Не каждый человек может отыскать свой стиль, многие поют в театре всю жизнь, так и подражая своему наставнику. Отыскать свой стиль ужасно трудно! А Ян Баоли в свои юные годы уже его выработал, среди тысячи и даже десятков тысяч нет ни одного похожего голоса. Если я наставлю его, он определенно вырастет в настоящий талант!

Чэн Фэнтай уставился на человека на сцене, пытаясь распробовать его на вкус, но ничего хорошего так и не разглядел.

Глядя на сцену, Шан Сижуй вздохнул:

– Больше всего я ненавижу, когда талантливый человек теряет свой дар и сливается с толпой! Лишь тот, кто отличается от прочих, проявляет себя достойно!

И после этих слов Чэн Фэнтай все понял. Едва ли Ян Баоли был так уже хорош, но он уже победил, задев струны сердца Шан Сижуя. На сцене и вне ее, когда он выступал и когда общался с другими, Шан Сижуй всегда стремился выделяться из толпы, демонстрируя всем свою уникальность.

Перед Чжоу Сянъюнем и Ян Баоли открывалось блестящее будущее, каждый из них с большой радостью распрощался со старыми друзьями, собрал вещи, и оба они в день солнечного солнцестояния явились в труппу «Шуйюнь» поклониться новым сослуживцам. За день до этого Эръюэ Хун, одетая в новое платье, соответствующее ее теперешнего статусу, тихонько пришла за кулисы, чтобы попрощаться. Тихонько, потому что все исподлобья глядели на выражение лица Шан Сижуя, не смея обращать на нее слишком много внимания. Опытные актеры всегда считали ее неприметной, не слишком-то красивой, не слишком умелой, они и подумать не могли, что она отыщет себе мужа еще до того, как начнет карьеру, вот уж и правда, не стоит судить книгу по обложке! Молодые же актеры, следуя взглядам Шан Сижуя, все как один презрительно фыркали в сторону Эръюэ Хун, представляя ее мятежницей труппы «Шуйюнь».

Пусть другие и не замечали ее, однако Лаюэ Хун был на это не способен. Вытянув шею, он бережно потянул Эръюэ Хун за руку. Они стояли в уголке за кулисами, и со взглядом, в котором читалась искренняя просьба, он молил:

– Если шицзе решила уйти, к чему такая спешка, посмотри на мое представление, а потом уходи, хорошо?

Эръюэ Хун собралась замуж так внезапно, так неожиданно забеременела, что не успела сыграть напоследок с Лаюэ Хуном, спеть еще раз на прощание. Только Эръюэ Хун собралась кивнуть в знак согласия, как посланная семьей Сюэ старая служанка заозиралась и принялась ее подгонять. Эръюэ Хун тихим голоском спросила у нее трусливо:

– Можно задержаться еще ненадолго? Я хочу посмотреть сегодняшнее представление, а потом уже пойти, можно так? – в голосе ее не было ничего от хозяйского тона.

Не дождавшись ответа служанки, Юань Лань громко произнесла протяжным голосом:

– Не беспокойтесь! Десятая жена, прошу вас поторопиться! У нас здесь смрад и дым, разве смеем мы вас так долго задерживать? Ваше желание исполнилось, это главное!

Эръюэ Хун поняла, что над ней начинают смеяться и оставаться здесь дальше не имело смысла. Она крепко сжала руку Лаюэ Хуна, попрощалась с Шан Сижуем и собралась уже уходить.

Шан Сижуй лишь угукнул, развернувшись к ней спиной. Сяо Лай, как представитель Шан Сижуя, вытащила заранее подготовленный красный конверт и собралась было вручить его Эръюэ Хун. Тут Юань Лань снова вмешалась и остановила Сяо Лай:

– Десятая жена, не подумайте, что я придираюсь к вам! Но тут вы не правы! Труппа «Шуйюнь» кормила вас столько лет, заботилась о вас так хорошо, что и голос, и фигура – все при вас, такая вы стали притягательная и сияющая, совсем как цветочная почка! Теперь же вы уходите, не посчитавшись ни с чем, ни на какую благодарность мы уж и не надеемся. Но уж по крайней мере поклонитесь нашему хозяину до земли [161], хорошо?

У Эръюэ Хун от смущения слезы выступили на глазах, разумеется, встать перед Шан Сижуем на колени было бы правильно, но сделать это из принуждения все же обидно. Лаюэ Хун дернулся, готовясь вступить в драку ради шицзе, если она не пожелает кланяться, и вместе с ней вышел вперед. Шан Сижуй тоже не ожидал, что Юань Лань втайне прибегнет к этому грязному приему, он подумал: «Вы задеваете ее, ну и задевайте, какое отношение это имеет ко мне?»

Говоря начистоту, хотя от Шан Сижуя с его-то характером не следовало ожидать особой заботы и внимания, однако он никогда не бил и не придирался к Эръюэ Хун, в отличие от прочих жестокосердных хозяев трупп. Скорее он обращался с актерами как коллега старшего поколения, довольно великодушно и дружелюбно. Если человек начинал втираться к нему в милость цветистыми фразами, Шан Сижуй говорил с ним сердечно и перебрасывался шуточками, если же кто-то оказывался немногословным, с трудом подбирал слова, он общался с тем человеком по делу, нисколько не затрудняя его. Самое отвратительное в Юань Лань и ее подругах было то, что они притесняли других, пользуясь своим положением. Самая отвратительная черта Шан Сижуя – полное игнорирование дел, которыми он должен был управлять. Он ничего не предпринимал, и в труппе «Шуйюнь» постоянно бесчинствовали коварные льстицы, иными словами, он был наивным и невежественным правителем.

Эръюэ Хун вспомнилось, с какой доброжелательностью относился к ней Шан Сижуй в прошлом, и, едва сдерживая слезы, отвесила ему три земных поклона. Сяо Лай в спешке помогла ей подняться и сунула в руки красный конверт. Шан Сижуй чуть развернулся и взглянул на нее:

– Впредь полагайся на свои силы!

Эъюэ Хун удалилась, а Лаюэ Хун догнал ее, чтобы проводить, и не уходил до тех пор, пока она не села в машину и не уехала, и лишь тогда, потерянный, вернулся и стал готовиться к представлению.

На следующий день, когда в труппу должны были вступить Чжоу Сянъюнь и Янь Баоли, вместе с ними к «Шуйюнь» присоединились два лаошэна, два хуаляня и один ушэн. Все они собрались в доме общества «Грушевого сада», чтобы подписать договоры и поклониться основоположникам профессии, и по обыкновению предстояло шумное зрелище. Зрелище хоть и было оживленным, но допускать на него посторонних нежелательно. Чэн Фэнтай никогда не интересовался всеми этими актерскими делами, пришел он сегодня только для того, чтобы составить компанию Шан Сижую. А раз Шан Сижуй пригласил его посмотреть церемонию, никто не посмел возражать. Кроме Чэн Фэнтая из посторонних были несколько известных в «грушевом саду» актеров-любителей, знатоки из старшего поколения и Ду Ци, охваченный огромным воодушевлением. Скрестив руки на груди, Ду Ци улыбался так радостно, словно это у него в семье прибавление, так ему приглянулись эти двое молодых актеров.

На Чжоу Сянъюне и Ян Баоли были темные халаты, чисто выстиранные и заштопанные, они подписали договоры и поставили печать отпечатком пальца. Ян Баоли, воодушевленный тем, что одним шагом вознесся на небеса, уже представлял себе, как станет знаменитым актером. Чжоу Сянъюнь же, напротив, был не так взволнован, он чувствовал лишь, что ему наконец улыбнулось счастье, больше не придется ему сносить побои и брань. Когда он ставил печать пальцем, на глазах у него выступили слезы. Пришло время кланяться основоположнику профессии, Чжоу Сянъюнь сделал все согласно правилам, отбил земной поклон и зажег благовония, а Ян Баоли после поклона вдруг развернулся и отбил челом перед Шан Сижуем, лоб его со звонким стуком трижды коснулся земли. Все присутствующие несколько изумились, не понимая, что он имеет в виду. Шан Сижуй слегка отшатнулся и задумался, почему за эти два дня все время находится кто-то, кто спешит поклониться ему до земли.

Из уст Ян Баоли вырвались следующие слова:

– Основатель профессии, которому мы возлагаем благовония, – патриарх всего «грушевого сада», Шан-лаобань же мой, Ян Баоли, патриарх. Великий патриарх, примите поклон от своего подмастерья!

Чжоу Сянъюнь так и застыл на месте в остолбенении. Если бы от него потребовали сделать так же, он не смог бы! Хотя Ян Баоли высказал то, что и у него таилось на сердце, все же он не в силах был последовать такому примеру!

Поступок Ян Баоли в самом деле выглядел несколько вызывающе. Посторонним тут же пришло на ум, что с таким безобразником какие только неприятности не поджидают труппу! Некоторые из актеров «Шуйюнь», обладающие теми же дерзкими, вызывающими замашками, почуяли в Ян Баоли родного человека и вместе с тем дух соперничества, тотчас принялись бросать на него презрительные взгляды. Неважно, как смотрели другие, ясно было, что Шан Сижуя эта лесть привела в восторг, он весь искрился самодовольной улыбкой, для вида произнес несколько уничижительных фраз и лично помог Ян Баоли подняться. Истинный невежественный правитель, при одном взгляде на которого у людей в жилах вскипала ненависть.

По окончании церемонии все собрались на пышный банкет, Чэн Фэнтай, разумеется, не пошел и распрощался с Шан Сижуем. На людях Шан Сижуй вел себя еще более-менее сносно, придавая своим манерам некую детскую наивность, он все же сохранял порядочность и серьезность, и, глазом косо не взглянув, он учтиво уговаривал Чэн Фэнтая остаться, однако в конце концов отпустил его без лишних слов.

Вернувшись домой, Чэн Фэнтай вытер лицо и собрался ужинать, как его старший помощник, то краснея, то бледнея от волнения, прибыл с донесением, что с грузом на севере случилась беда! Едва это услышав, Чэн Фэнтай тут же догадался, что именно могло произойти, нахмурившись, он спросил:

– В чьих руках сейчас товар? С нашей стороны есть урон?

Урон был, и немалый: двое погибли, трое ранены, причем среди погибших оказался самый дельный его помощник. Чэн Фэнтай потерял партию товара по заоблачной цене, и даже без гибели его помощников уже ужасно сожалел. Все последние годы после приезда в Бэйпин он пользовался военной мощью командующего Цао и поддержкой семьи Фань на севере, и, если оба его помощника не в силах совладать с опасной ситуацией, деньги уж точно проложат путь! Хотя в стране царило смятение, дела Чэн Фэнтая шли на редкость успешно. И все же шел беспокойный век, непредвиденные обстоятельства возникали одно за другим, предотвратить их было невозможно, и никакой системы в этом хаосе нет. Даже в собственном доме за закрытыми дверьми, сидя за своим столом, нельзя было уберечься от беды, в любой миг готовой свалиться с небес, что уж говорить о торговле, где все равно что каштаны таскаешь из огня, в мире цзянху[162] свои темные дорожки!

Чэн Фэнтай очень быстро успокоился, приказал кухне подавать на стол, а сам усадил помощника рядом, чтобы за едой он все рассказал в подробностях. Вторая госпожа заметила, что помощник выглядит неважно, села в комнате рядом и через окошко стала слушать, и чем дальше она слушала, тем сильнее ее сердце трепетало от страха. Она давно уже знала, что перевозка грузов – занятие опасное, но не ожидала, что до сих пор творится такая неразбериха, опасность за опасностью, и, хотя груз сопровождает армия во всеоружии, все равно находятся люди, смеющие нападать, да еще отнимают груз так, словно находятся на войне.

После ужина Чэн Фэнтай пошел в комнату, чтобы обсудить со второй госпожой выплаты семьям погибших помощников. Эти двое, рискуя жизнью, служили ему десять лет, следовало поступить по совести, и он выписал сумму, которой хватило бы, чтобы прокормить обе семьи – и стар, и млад – на всю жизнь, да к тому же прокормить неплохо, сумма эта была весьма немаленькая. Услышав это, вторая госпожа не стала торговаться, а немедленно открыла шкатулку и вытащила печать, подышала на чек, чтобы краска лучше схватилась, и сказала:

– С этим делом ты должен пойти к ним сам, только когда деньги и дружеские чувства соединяются, рождается истинное человеколюбие.

Чэн Фэнтай ответил с улыбкой:

– Ай! Верно, но сперва я заеду к сестре, если припозднюсь, выезжать из города будет уже неудобно. Сейчас я даже не знаю, кто приложил к этому руку, ну не шутка ли? Если это не люди моего зятя, придется искать другой путь. Ты меня не жди, сегодня я переночую у Фань Ляня, мне надо с ним поговорить, – и добавил: – Чек ты придержи при себе, такую сумму нельзя отдавать всю сразу. Когда простые люди внезапно богатеют, хорошим это не кончается.

Когда Чэн Фэнтай прибыл в резиденцию Цао, там тоже никто не спал, горели все огни. Охранник у дверей стоял прямой как палка. Даже когда командующий Цао не сражался, он все равно носил военную форму. Он наворачивал круги в гостиной, бешено ругаясь, сапоги его со звонким цоканьем отбивали шаги по плитке, словно в любой миг он готовился отвесить кому-нибудь яростный пинок. Дети в страхе не знали, куда и бежать, Чэн Мэйсинь же его не боялась и с беззаботной улыбкой стояла в стороне, позволив мужу изливать свой гнев:

– Я давно должен был уложить этого сукина сына! Ублюдок! Бесполезная тварь! Этот сукин сын ест мой хлеб, пьет мою воду! Это я дал ему армию! А он не слушает приказов! А если не слушает приказов, на кой черт он нужен, пристрелить его! Это, мать его, и есть бунт!

Чэн Фэнтай спросил с озорной улыбкой:

– Ах! Кого это собираются расстрелять? Как не вовремя я пришел, что попал зятю под горячую руку!

Задыхающийся от злости командующий Цао пристально на него уставился. Чэн Мэйсинь замахала ему рукой:

– Не твое дело. Ты заходи.

Брат и сестра плечом к плечу уселись на диван, и Чэн Мэйсинь объяснила, что произошло. Оказывается, в своем лагере старший сын командующего Цао неоднократно сталкивался с провокациями японской стороны, все терпел-терпел, а сегодня терпение его лопнуло, и он самовольно начал перестрелку с японцами! Обошлось без рукопашного боя, обе стороны лишь обстреливали из орудий позиции друг друга. Один из офицеров штаба улизнул тайком, чтобы донести об обстановке командующему Цао, и в трубке командующий слышал лишь оглушительные раскаты орудий. Он отдал приказ прекратить огонь, старший молодой господин Цао не послушался, тогда командующий закричал, чтобы молодой господин подошел к телефону, – тот снова не послушался. Командующий Цао позвонил еще раз, но трубку поднял рядовой, о чем ни спросишь, ничего он не знает, а офицера, который донес о случившемся, уже схватили и побили батогами.

От злости командующий Цао едва не рухнул на пол! Если японцы начинают стрелять, наша сторона может ответить одним-двумя ударами, по большому счету ничего страшного в этом нет. Но ни за что нельзя стрелять первым! Хотя командующий Цао и вышел из народа, но был остер и на язык, и на меч, внутри на вид грубого человека нашлось место утонченному. Как его воспитанный, с виду такой культурный старший сын, который и в школе западного образца успел поучиться, совсем не думал головой и сотворил такое?

Командующий Цао резко остановился, вытянул из-за пояса пистолет и проверил патроны в магазине – магазин был полон, хватило бы завалить быка. Пинком распахнув двери, он выбежал на улицу:

– Да я … его мать! Сейчас же пойду и пристрелю этого сукина сынка.

У Чэн Мэйсинь давно уже сложился в голове план действий, она намеренно позволила мужу выплескивать гнев, пока тот не достигнет предела, и лишь тогда собралась предложить дельную мысль. Так что она поспешила преградить командующему Цао дорогу и сказала с улыбкой:

– Дорогой, ох! Опусти! Опусти пистолет! Разве можно обращать оружие против собственных детей! Это ведь твой родной сын!

Сдержав гнев, командующий Цао позволил Чэн Мэйсинь забрать пистолет. Глядя на них, Чэн Фэнтай подумал, что командующий Цао и впрямь любит его сестру, лишь ей одной было под силу обуздать его ярость. Да и сам командующий осознал, что по-настоящему любит Чэн Мэйсинь, никому прежде не позволялось выхватывать у него из рук оружие. Только он собрался зарычать, как Чэн Мэйсинь ласково прервала его:

– Ты злишься уже битый час, сядь и передохни! Есть у меня один способ, если он не сработает, тогда и отправляйся на поле боя и стреляй в кого хочешь, годится?

Не иначе как Чэн Мэйсинь часто развеивала печаль командующего Цао, тот и в самом деле смиренно уселся рядом с Чэн Фэнтаем, махнув Чэн Мэйсинь рукой, чтобы она действовала скорее. Нисколечко не торопясь, та позвала из комнат третью барышню, пробормотала ей на ухо распоряжение, а она непрерывно кивала, в страхе поглядывая на отца.

Чэн Мэйсинь спросила ее:

– Золотко, ты все запомнила?

Третья барышня Цао закивала:

– Запомнила, мама.

Чэн Мэйсинь подняла трубку и набрала в штаб:

– Эй! Это госпожа, позовите к телефону вашего командира! Скажите, зовет третья барышня – его третья младшая сестра! Скорее же! Бегом! – договорив, она передала трубку третьей барышне, та подождала с минутку, и на том конце провода объявился старший молодой господин Цао. Запинаясь, она повторила слова Чэн Мэйсинь:

– Ага… старший брат, это я… я ничего… старший брат, ты не серди папу. Папа дома так разозлился, что схватился за пистолет и собрался расстреливать людей, мы с младшим братом ужасно перепугались. Старший брат, ты когда вернешься домой? Я немного боюсь…

Брат с сестрой говорили несколько минут, связь на фронте была не очень хорошей, и чем дальше, тем утомительнее становился разговор. Тут Чэн Мэйсинь решила поговорить сама и взяла трубку, с доброжелательным выражением на лице она проговорила:

– Гуйсю? Это я. Ну ты, дитя, хорош! Характер у тебя еще несдержаннее, чем у отца!

Командующий Цао обернулся и уставился на нее во все глаза, а она бросила ему обольстительный взгляд:

– В такое время, Гуйсю, ты не должен терять самообладания! Если ты на горячую голову принимаешь такие решения, что прикажешь делать твоему отцу? Наша семья Цао все же не близкие родственники императора! Даже когда стихает ветер и успокаиваются волны, и то на нас пытаются повесить всех собак, а тут появилось настоящее доказательство нашей вины! Ты вспомни семью Ню, как они потерпели поражение в прошлом году! – Неизвестно, что сказал молодой господин Цао на том конце провода, но наверняка это было что-то неприятное, раз настроение Чэн Мэйсинь переменилось, хоть улыбка ее осталась прежней, но взгляд заледенел и стал жестче. Вдруг она закрыла глаза, когда открыла вновь, на лице ее сияла широкая улыбка:

– Верно, я просто женщина, играю в мацзян да воспитываю детей, что еще с меня взять? Что я могу знать, не то что вы, закаленные в боях, пережившие многое! – острый взор Чэн Мэйсинь остановился на третьей барышне, и в улыбке ее засквозила доля серьезности:

– Ваших мужских дел я и правда не понимаю. Я просто беспокоюсь о твоей сестре, а потому твое поведение кажется мне неподобающим. Твоя сестра в будущем году выходит замуж за того второго молодого господина из семьи Линь, ты встречал его, да… Верно, он и есть, воспитанный и образованный, характер у него сдержанный и достойный. Ты вот что мне скажи, если в такое время с нашей семьей Цао случится какая-то беда, как быть твоей сестре? Это двое младших мальчишек, как бы их ни швыряло оземь, смогут жить дальше, а как девице стерпеть подобные унижения?

Тут молодой господин Цао, кажется, начал колебаться, и Чэн Мэйсинь воспользовалась случаем, чтобы добить его:

– Ваша матушка вырастила вас с сестрой, а дальше передала заботы о вас мне. Ты уже вырос, я тебе не указ. Я просто хочу, чтобы твоя сестра благополучно вышла замуж, приложу все силы, чтобы выполнить свой долг, это то, что поручила мне ваша матушка. Даже я, будучи второй женой вашего отца, думаю об этом, а ты, родной старший брат, не можешь перетерпеть ради сестры? Если хочешь позлиться, дождись, пока третья барышня не выйдет замуж, а потом уже и давай волю гневу, годится? Японцы здесь уже столько лет, ну куда они убегут?

Когда третья барышня услышала о семье будущего мужа, тут же раскраснелась от смущения и вернулась к себе в комнату. Договорившись обо всем по телефону с молодым господином Цао, Чэн Мэйсинь наказала ему напоследок как следует о себе заботиться и положила трубку. К этому моменту гнев командующего Цао уже рассеялся, он понял, что ему не придется утруждать себя поездкой на фронт и поступаться родственными связями ради великой цели, однако крайнее его раздражение никуда не делось:

– И что это значит? Как только третья девчонка выйдет замуж, он сможет творить, что ему вздумается?

Чэн Мэйсинь укоризненно вздохнула, а затем улыбнулась:

– Самое важное сейчас – одурачить его, чтобы он стал послушным, разве ты, отец, не сможешь приструнить его за оставшийся год? Если нет, значит, напрасно ты его растил, и вот тогда-то его и следует пристрелить.

Командующий Цао холодно буркнул что-то себе под нос и усмехнулся. Наблюдая за этой сценой, Чэн Фэнтай невольно вспомнил, как в юности Чэн Мэйсинь использовала против него те же методы. До сих пор он так и не возненавидел старшую сестру за это, но, глядя на происходящее со стороны, остался под огромным впечатлением, сердце у него защемило. Он и сам не понял, как перешел на сторону Цао Гуйсю, ведь когда-то в прошлом и положение его, и даже слабости были точь-в-точь, как у Цао Гуйсю.

Тут у командующего Цао выдалась наконец минутка подумать о своем шурине, и он со всей силы хлопнул Чэн Фэнтая по бедру, тем самым напугав его:

– А ты чего пришел?

Чэн Фэнтай очнулся и поспешил во всех подробностях объяснить, что же стряслось. Выслушав его, командующий Цао грязно выругался и сделал несколько звонков сразу по всем направлениям. Сперва он подозревал того, затем – этого, врагов у него хватало, если так поразмыслить, по всей Поднебесной найдутся его недоброжелатели. Так или иначе, неважно, военные это были или нет, в кратчайший срок добиться ответов было невозможно. Распрощавшись с командующим Цао и покинув его резиденцию, Чэн Фэнтай отправился прямиком к семьям двух его погибших помощников, чтобы выразить соболезнования. Оказалось, что обе большие семьи и правда содержали и старых родителей, и детей, старики за восемьдесят были прикованы к постели, младенцы в пеленках еще сосали грудь. Всю семью из десяти с лишним ртов кормил один человек, и его смерть обернулась для них страшным несчастьем. Женщины и дети рыдали так, что на душе у Чэн Фэнтая заскребли кошки. Пока он хлопотал по делам, уже стемнело, а поужинать он так и не успел. Сидя в машине, он потирал виски; давно Чэн Фэнтай не трудился так тяжело, как сегодня.

Не прошло и двух дней, как пришли новости от командующего Цао: похитители товара и в самом деле оказались военными, их называют еще армейскими бандитами. Командующий Цао и командир этих военных бандитов находились далеко друг от друга, никаких дел никогда не имели, и командиру разбойников не было нужды считаться с Цао, так что он просто-напросто захватил партию груза, должно быть, рассчитывая тем самым прощупать границы и вытянуть из командующего деньги.

После того как разбойников нашли, все пошло как по маслу. То, что можно решить за деньги, – сущие пустяки. Чэн Фэнтай поднял Фань Ляня с кровати, и они взялись за работу. Командующий Цао надавил на командира бандитов, Фань Лянь начал искусно лавировать в коридорах власти, а Чэн Фэнтай отправился искать, кого бы подкупить. Так они и провели в трудах два-три дня. Только они немного выдохнули, как раздался звонок от Фань Ляня. Голос его звучал несколько странно, не как обычно, слышалась в нем непривычная подавленность и даже тайная горечь.

Держа трубку, Чэн Фэнтай сел:

– Что с тобой? Что случилось?

Фань Лянь прочистил горло и шумно выдохнул через нос:

– Я-то ничего. В половине пятого ты должен встретить Чан Чжисиня на вокзале вместо меня.

Чэн Фэнтай сказал со смехом:

– Разве вы не лучшие друзья? Что могло тебе помешать устроить для него приветственный обед сразу по прибытии?

Фань Лянь снова откашлялся:

– Так ты поедешь?

Чэн Фэнтай взглянул на часы:

– Прямо сейчас и отправлюсь, как раз отвезу его к нам домой, чтобы они с невесткой Пин сразу и встретились.

На другом конце провода Фань Лянь испустил полумертвое «угу», и на сей раз Чэн Фэнтай явственно почуял неладное:

– Да что с тобой такое, в конце-то концов? Поссорился с кем?

Фань Лянь ответил:

– Нет. Просто не опоздай на станцию, – и с этими словами повесил трубку.

Чэн Фэнтай в сердцах выругался в трубку и все-таки отправился на встречу.

Ровно в половине седьмого он встретил Чан Чжисиня. С чемоданом в руке Чан Чжисинь не спеша сошел с перрона, загоревший и исхудавший, весь в дорожной пыли, однако взгляд его горел ярче прежнего, кажется, дела на новом месте шли неплохо, было где развернуться и продемонстрировать свои амбиции. С улыбкой на лице он пожал Чэн Фэнтаю руку:

– Вот так уехал и пропал на полгода, двоюродная сестра и дети в порядке?

Чэн Фэнтай улыбнулся:

– Все хорошо! – помолчав, он подумал, что Чан Чжисиню неловко, должно быть, расспрашивать о невестке, и вновь добавил с улыбкой: – Невестка Пин тоже прекрасно, живет у нас и радуется, совсем скоро увидишь ее, так располнела, что ты ее и не узнаешь.

Чан Чжисинь рассмеялся в ответ.

Сев в машину, Чан Чжисинь спросил и о Фань Ляне, отметив, что его голос звучал несколько странно. Что же с ним произошло? Чэн Фэнтай видел Фань Ляня позавчера, и тот был в полном порядке, так что он тоже не мог понять, в чем причина столь причудливого поведения, лишь сказал:

– У них в семье столько хлопот и сложностей, быть может, матушки снова не дают ему жить спокойно.

Они условились выбрать подходящий день и пригласить Фань Ляня на обед, да там и выяснить, что же произошло.

Дома давно уже знали о возвращении Чан Чжисиня, два дня назад вторая госпожа отправила людей в дом семьи Чан, чтобы те помогли Цзян Мэнпин сделать уборку, а сейчас готовила вечерний банкет по случаю приезда Чан Чжисиня. Когда муж и жена встретились, им пришлось сдержать чувства при посторонних, никаких искренних объятий и поцелуев, они лишь улыбнулись друг другу, кивнули да перебросились парой фраз. Вся семья, радостная и оживленная, уселась ужинать, как вдруг Чан Чжисинь обернулся к Цзян Мэнпин, вгляделся в ее лицо и вздохнул:

– И правда пополнела.

Цзян Мэнпин в смущении опустила голову и улыбнулась. Чэн Фэнтай и вторая госпожа незаметно обменялись шутливыми взглядами. Они не расслышали печали в словах Чан Чжисиня; они с Цзян Мэнпин были женаты столько лет, но за все эти годы она так и не поправилась, а в семье Чэн, где и поили, и кормили вдоволь, ей хватило всего полгода. Говоря по правде, это все была его вина, даже приличную служанку он не мог себе позволить, так что Цзян Мэнпин приходилось самой ходить за продуктами и заниматься глажкой, жилось ей не очень-то хорошо.

После ужина Чан Чжисинь и Цзян Мэнпин распрощались с Чэн Фэнтаем и его семьей. Чэн Фэнтай отправил их домой на машине, между делом договорившись с Чан Чжисинем о встрече в ресторане, где они совместными усилиями могли бы напоить и разговорить Фань Ляня. Однако не успели они привести свой план в действие, как через два дня напившийся вдребезги Фань Лянь сам рухнул замертво у ворот резиденции Чэн.

Глава 26

В тот день Чэн Фэнтай собирался пойти с Шан Сижуем на представление его наставника. У кого Шан Сижуй только не учился! Пересчитать всех его наставников было невозможно, многие снискавшие славу актеры нынешней эпохи дружили с ним, не забывая обучать. Этот умудренный опытом актер, достигший непревзойденного мастерства в амплуа дань, приехал в Бэйпин из Нанкина не столько давать представления, сколько подзаработать на жизнь частными выступлениями, и Шан Сижуй принял его со всей щедростью, на которую только был способен. Сегодня был первый день, когда давали полную версию «Нефритовой шпильки», и Шан Сижуй лично послал ему четыре корзины с цветами. Этим он не ограничился: в последующие дни он приглашал его на банкеты, осыпал подарками, публиковал статьи в газетах, – в общем, всячески его превозносил. В искусстве почитания наставника Шан Сижуй был на редкость толковым учеником.

Чэн Фэнтай уже разоделся и от души набрызгался духами, волосы его блестели от геля, он как раз поставил ногу на стул, завязывая шнурки на кожаных ботинках. Тут в комнату опрометью вбежал слуга:

– Второй господин, вам нужно пойти взглянуть, ваш шурин напился и упал у наших ворот. Мы уже затащили его внутрь, а куда дальше его положить?

Чэн Фэнтай с безразличным видом завязал шнурки на другом ботинке и притопнул обеими ногами по полу, проверяя, как они сидят:

– Куда угодно – найдите какой-нибудь кан и бросьте его туда. Второй госпоже уже донесли?

– Донесли, вторая госпожа уже снимает с него одежду и отпаивает медовой водой.

Чэн Фэнтай презрительно рассмеялся:

– Фань Лянь, этот ублюдок, вот уж знает, где прикорнуть! Ясно же, что дома он не ночевал, напился в хлам неизвестно где! – Он повернулся к зеркалу и пригладил волосы: – Мне нужно срочно уходить, если шурин примется вдруг бесчинствовать, вы свяжите-ка его веревкой и не подпускайте к нему вторую госпожу.

Слуга со смехом ответил: «Слушаюсь!»

Только Чэн Фэнтай шагнул за порог, как еще один слуга быстрым шагом вышел к нему из галереи:

– Второй господин, задержитесь, ваш шурин просит вас подойти, у него есть разговор.

Не сбавляя шага, Чэн Фэнтай ответил в нетерпении:

– Пусть дождется моего возвращения, тогда и поговорим.

Однако краем глаза он заметил вторую госпожу с золотыми украшениями на голове, всю увешанную яшмой. Та стояла в галерее и глядела на него суровым взором, так что Чэн Фэнтаю пришлось остановиться и вернуться:

– Ну скажите, пожалуйста, что у него могло случиться? Если и впрямь что-то серьезное, откуда у него нашлись силы напиться вдребезги?

Вторая госпожа бросила на него внимательный взгляд и задала встречный вопрос:

– А у тебя что такого важного? Если и впрямь что-то серьезное, откуда силы наряжаться да еще душиться?

Ехидные слова второй госпожи, высмеивающие модные замашки Чэн Фэнтая, били точно в цель.

Чэн Фэнтай ответил:

– У меня дело серьезное! Нужно поддерживать отношения с партнерами!

Отвернувшись, вторая госпожа холодно усмехнулась, отчего Чэн Фэнтай немедленно закрыл рот. Супруги вошли в комнату, где стоявший в углу электрический вентилятор с шумом обдувал кан. Полураздетый Фань Лянь ничком лежал на кане, пуговицы на его рубашке были расстегнуты, веки полуприкрыты, выглядел он ужасно жалко. Чэн Фэнтай уселся на кан, похлопал его по щекам, и только тогда Фань Лянь медленно повернул голову, словно очнувшись. При виде Чэн Фэнтая он почувствовал себя еще несчастнее, еще и слова не произнес, а уже начал вздыхать, собираясь лить слезы.

Чэн Фэнтай перепугался и в изумлении засмеялся:

– Ой! Шурин, ты чего это? Дай-ка взгляну! тебя японские черти опозорили?

Вторая госпожа прикрикнула на него:

– Говори нормально! Что за поведение!

Успокоив Фань Ляня парой фраз, она вышла из комнаты, плотно закрыв за собой дверь и оставив их наедине. Фань Лянь схватил Чэн Фэнтая за руку, прижал ее к своему лбу и, стиснув зубы, испустил тяжелый вздох, исходивший, казалось, из самых глубин его души. От этого вздоха по всему телу Чэн Фэнтая прошел холодок, он подумал, что и впрямь случилось что-то ужасное. Склонившись к Фань Ляню, он тихонько шепнул:

– Земли семьи Фань захватили японцы?

Фань Лянь покачал головой.

Чэн Фэнтай призадумался:

– Тогда разбойники?

Фань Лянь ответил:

– Наша семья сама вышла из разбойников.

Чэн Фэнтай спросил снова:

– Монголы?

– Моя четвертая тетка – гэгэ [163].

После того как Чэн Фэнтай расспросил о самых пугающих вариантах, складка меж его бровей разгладилась:

– Эй, кто-то надул тебя в делах?

Фань Лянь снова покачал головой:

– Это я надуваю других.

Чэн Фэнтай хотел было в гневе отдернуть руку, но Фань Лянь вцепился в нее намертво, не желая отпускать. Тут Чэн Фэнтай воскликнул в раздражении:

– И какого хрена ты, спрашивается, пришел? Что за фарс тут передо мной разыгрываешь?

Прижав руку Чэн Фэнтая к груди, Фань Лянь взглянул ему в глаза и тихо проговорил:

– Зять, я вот что тебе скажу: у меня будет ребенок.

Чэн Фэнтай опешил на мгновение, затем невольно бросил взгляд на живот Фань Ляня и выругался на самого себя – все этот жалобно голосящий Фань Лянь, совсем его запутал своим нытьем! У Фань Ляня, этого бесстыдника, были любовницы по всей Поднебесной, Чэн Фэнтай понятия не имел, с какой из своих подружек тот путается сейчас. Стерев с лица улыбку, он спросил:

– И кого же ты обрюхатил? Что за неосторожность?

Фань Лянь долго молчал, глаза его покраснели, и он сказал наконец:

– Та самая из Посольского квартала – Цзэн Айюй – беременна.

Танцовщица из Посольского квартала… Только сегодня они назвали вслух ее полное имя, и то с неким недовольством и нежеланием, будто бы вскользь. Они привыкли называть ее «та из Посольского квартала», «та танцовщица», и почти позабыли уже, как ее зовут, да и в этом деле навряд ли кто использует свои настоящие имена. Услышав эту новость, Чэн Фэнтай принялся подсчитывать в уме дни, он был человеком непостоянным и ветреным, не уделял слишком много внимания диким цветам, а потому с большим трудом вспомнил, когда же встречался с Цзэн Айюй в последний раз. Фань Лянь догадался, что за грязные мысли бурлили в его голове, закатил глаза и сказал:

– Не переживай, это точно не твой. Мы ходили в больницу, срок – чуть больше двух месяцев.

Чэн Фэнтай ляпнул:

– Ну тогда точно не мой.

Фань Лянь очень недовольно на него покосился, тогда Чэн Фэнтай откашлялся и спросил:

– И что же ты будешь делать?

Фань Лянь вздохнул:

– Трудно сказать!

Чэн Фэнтай долго-долго молчал, а потом проговорил:

– Отпусти-ка для начала мою руку, а то ты так сильно ее сжал, что она вся мокрая.

Фань Лянь ослабил хватку – и правда, ладонь Чэн Фэнтая была вся в поту. Тот вытер ее о рубашку Фань Ляня и медленно выговорил:

– Сперва ты должен понять, хочешь ли этого ребенка. Если хочешь, возникнут некоторые сложности, ну а если нет – все проще простого.

Фань Лянь стиснул зубы и выдавил с трудом всего одно слово:

– Хочу.

Чэн Фэнтай ответил:

– Точно, ты же любишь детей, а тут ведь еще и свой. – Он помолчал и хлопнул Фань Ляня по груди: – Ну и оставляй тогда! Большое дело! Пусть она и дальше живет в Посольском квартале, родит ребенка, – разве ты не сможешь прокормить и мать, и ребенка?

Этим вопросом он задел Фань Ляня за живое:

– Я не могу на ней жениться, а она не соглашается жить со мной. Она не соглашается на ребенка! – По-видимому это и в самом деле обижало Фань Ляня, он шмыгнул носом и с детской наивностью добавил: – Она хочет родить ребенка и тут же уйти. А мне что с ним делать? Воспитывать его на стороне? Но где я найду надежного человека, которому смогу его поручить? Растить дома тоже нельзя, я уж не говорю о том, что еще не женат, но пусть даже я и женился бы, в нашей семьей незаконнорожденных детей ждут одни лишь мучения. Разве я сам недостаточно натерпелся?

Чэн Фэнтай не знал, что ответить. Он не жил в подобных семьях старого образца, хотя его отец и брал наложниц, но детей никто не делил на законнорожденных и рожденных от наложниц, ко всем относились одинаково, и даже старшая жена никогда не показывала своего превосходства. Вот почему Чэн Фэнтай не очень-то мог представить, как все устроено в семье у Фань Ляня. Когда десять лет назад они впервые встретились в Шанхае, под тяготами семейных перемен Чэн Фэнтай уже повзрослел и зачерствел. Фань Лянь же, хоть и вырос в роскоши, казалось, ничего легче травинки в руках и не держал, в душе же ясно понимал, что к чему, был искусен в самозащите. Когда требовалось, мог быть жесток и бессердечен, и такое поведение, должно быть, стало следствием тех горестей, что обрушились на него с самого детства. Для чувствительного и смышленого ребенка нет ничего хуже уничтожения его самоуважения. В семьях старого образца чувство собственного достоинства у незаконнорожденных детей отбирают с момента их появления на свет.

Фань Лянь продолжал:

– Когда я был маленьким и матушка еще не умерла, отец всячески ее баловал – а мне-то что с того? Однажды старшая семья выругала меня лишь за то, что какая-то кошка меня напугала, ну я ее и пнул, за это меня поставили на колени и влепили пощечину. А что уж говорить о ребенке без матери? В семье Фань столько народу, правила необъятные, мне не под силу не спускать с него глаз, не под силу защитить его! – Заговорив об испытаниях, выпавших на его долю в детстве, он погрузился в пучину тоски: – Да и неважно даже, рожден ребенок от наложницы или от главной жены. Вот моя сестра – твоя жена, она ведь рождена главной женой? Я буду говорить с тобой откровенно: в тот год, когда пошли слухи, что ваша семья Чэн захотела расторгнуть помолвку, в семье Фань было столько обмолвок и шепотков, любого бы в могилу свели! Даже слухи со стороны были уже ни к чему! Затем, когда заговорили о том, чтобы обручиться с другой семьей, все эти бабы прилюдно унижали мою старшую сестру, наговорили столько всего дурного и отвратительного. Со злости сестрица и уложила волосы как замужняя женщина. Вот какая семья Фань: человек здесь притесняет человека, гонит прочь, свои люди и есть самые злейшие враги, никому не дадут хорошо жить.

Чэн Фэнтай соотнес слова Фань Ляня с поведением членов семьи Фань и даже оцепенел на мгновение. Увидев, что тот молчит, Фань Лянь покосился на него, усмехнулся холодно и мрачным, будто бы чужим голосом сказал:

– А что такое? Ты и правда думал, что такой уж очаровательный красавчик и что сестрица, увидав твою карточку, решила, будто выйдет только за тебя и ни за кого другого? Не стану от тебя скрывать! Когда она услышала, что муж младше ее на пять-шесть лет, совсем еще ребенок, она горько рыдала ночами! И меня, и ее этот семейный уклад, этот порядок едва не погубил!

Разозленный от смущения Чэн Фэнтай плюнул на него:

– А ну-ка, заткнись! Мать твою, поделом тебе, если ты и вовсе останешься без потомства! Меня это не касается! – И вскочил, собираясь уйти.

Фань Лянь тут же крепко обхватил его за талию, вскричав в тревоге:

– Зять! Зять! Я просто вспылил от тоски, давай сейчас поговорим как следует!

Чэн Фэнтай, которого он крепко сжал в своих объятиях, положил руки ему на плечо:

– Этот ребенок еще даже не родился, а уже несчастен: ни на отца, ни на мать не может положиться, и куда его пристроить – непонятно… – Вдруг в голову ему пришла одна мысль: – А что, если отдать его кому-нибудь на воспитание? У Чан Чжисиня ведь нет детей?

Фань Лянь ответил:

– Это сейчас нет, а потом ведь родятся свои, возиться еще и с приемным им будет слишком тяжело.

Чэн Фэнтай изо всех сил старался найти за него решение проблемы, все размышлял, пока наконец не впился в Фань Ляня пристальным взором. Тот встретил его взгляд, но тут же стыдливо отвел глаза. Чэн Фэнтай резко выдохнул, с силой отцепил его от себя и швырнул на кан, совсем как холщовый мешок, так что от его броска Фань Ляня пронзила боль, и он развалился на лежанке.

– Ты что же это, собрался мною воспользоваться? А?!

Фань Лянь позвал его, запинаясь:

– Ох… Зять…

Чэн Фэнтай только махнул рукой:

– И не зови меня зятем! Всегда у тебя был этот бабий нрав, вместо одной фразы скажешь десять, столько сил на это тратишь! Нарочно ведь поджидал меня здесь? Ждал, пока я сам тебе предложу? Да еще и напился так, чтобы упасть на пороге моего дома? Делаешь такой жалкий вид, будто и выхода-то нет, и все ради того, чтобы вынудить меня самому это сказать? Вот уж и правда, хорошенько ты потрудился!

Фань Лянь почесал в затылке, перевернулся на бок и сел:

– Выпил-то я для храбрости.

Чэн Фэнтай яростно уставился на Фань Ляня. Тот повесил голову и растер щеки, ему и самому было стыдно. Они с Чэн Фэнтаем знакомы вот уже десять лет, и тот имел право называться надежным другом, а он проворачивает с ними такие трюки! И в самом деле, разве достоин он после этого зваться братом Чэн Фэнтая? Он прошептал беспомощно:

– У меня нет выхода, зять, нет выхода… Я уже и не знаю, каково это, говорить с людьми начистоту. Всегда мне кажется, что надо мной станут потешаться. А от тех, кто не смеется, я все время жду затрещины.

Чэн Фэнтай взглянул на его гладко выбритую, как бильярдный шар, голову, отвернулся и подумал про себя, что этот еще не родившийся племянник никак не может оказаться в семье Фань.

Чэн Фэнтай поехал в малый особняк в Посольском квартале, где небезызвестная Цзэн Айюй уже отужинала и сейчас развалилась на диване, покуривая сигарету и листая иллюстрированный журнал. У Чэн Фэнтая все еще оставался ключ от малого особняка, завидев его, Цзэн Айюй подняла от журнала свои прекрасные глаза и томно проговорила, растягивая слова:

– О! А вот и переговорщик явился!

Чэн Фэнтай бросил свое пальто старой служанке:

– Выйди-ка отсюда!

Служанка повесила его пальто и вышла на задний двор, где села, сложив руки. Чэн Фэнтай уселся на одноместный диван:

– Ребенок и правда есть?

Цзэн Айюй коротко хмыкнула:

– Правда.

Чэн Фэнтай склонился к ней, вырвал сигарету из ее пальцев, затушил о пепельницу, а затем забрал вдобавок еще лежащий в сторонке женский портсигар:

– Куришь беременная, у ребенка все лицо в веснушках будет.

Цзэн Айюй тяжело вздохнула и села прямо:

– Увидим ли мы вообще лицо этого ребенка – вот в чем вопрос!

Чэн Фэнтай бросил на нее презрительный взгляд и усмехнулся:

– Не пытайся провернуть со мной эти штучки. Если бы ты не хотела ребенка, давно бы уже избавилась от него тайком, а ты все лежишь здесь и ждешь, пока я приду с переговорами.

Цзэн Айюй покосилась на него, а он продолжил:

– Уж не знаю, что ты устроила Фань Ляню, у него все мысли спутались, сидит дома в размышлениях. Но вот когда он все обдумает, тогда тебе не поздоровится.

Цзэн Айюй пригладила волосы, откинулась на подушку и бросила на него задумчивый взгляд из-под опущенных век, по-прежнему не отвечая. Чэн Фэнтай понял, что переговорщица она опытная, ведь переговоры дело такое: кто первым предложит условия, тот и окажется в невыгодном положении. Так они и сидели в молчании. Чэн Фэнтай, видя ее невозмутимое и выдержанное поведение, понял, что она готова идти до конца, невзирая ни на что. Фань Лянь в сравнении с ней – изнеженная девчонка, лелеющая свои детские травмы. Некоторые женщины от рождения обладают большей дерзостью и смекалкой в сравнении с мужчинами. Взять хоть Чэн Мэйсинь или их старую соседку из Шанхая Чжао Юаньчжэнь – кажутся кроткими и нежными, но стоит каре небесной обрушиться на их головы, как они, пролив пару слезинок, продолжают жить все так же нежно и покорно, да живут еще беззаботнее прежнего. С мужчинами такого не бывает: они с виду непреклонны, но если уж сломаются, так сломаются, был – и нет человека. Фань Лянь и Цзэн Айюй – хороший тому пример. Чэн Фэнтай никогда не смел недооценивать таких женщин, он относился к ним с той же осмотрительностью, с какой обращался со своими партнерами.

– В богатых семьях детьми всегда дорожат, это величайшая драгоценность, будь их хоть сотня, все равно мало. Если ты правда любишь ребенка у себя в чреве, хочешь дать ему жизнь, тебе следует обсудить с Фань Лянем условия, и он все тебе возместит. Если же ребенок тебе неважен, я сейчас же отвезу тебя в больницу на машине, а Фань Ляню мы скажем, что ты поскользнулась в ванной и упала. Оставлять ребенка или нет – выбор простой. Или ты все еще хочешь стать госпожой Фань?

Склонив голову набок, Цзэн Айюй печально глядела на Чэн Фэнтая.

– Довольно, пройдет еще пара месяцев, у тебя станет виден живот, и тогда, пожелай ты пыжиться перед Фань Лянем, он тебя уже не испугается. Ребенок у тебя в животе, случись что, страдать тебе, и умирать от осложнений тоже тебе. Торговаться с уже рожденным ребенком на руках совсем не то, что сейчас. Ты считаешь Фань Ляня таким уж слабаком? Пока что ты его перехитрила, так что он сейчас в растерянности, но только он опомнится, как отберет у тебя ребенка, и что ты тогда ему сделаешь?

Цзэн Айюй швырнула подушку, с которой сидела в обнимку, в лицо Чэн Фэнтаю:

– А ты, оказывается, тот еще мерзавец!

Чэн Фэнтай отложил подушку в сторону:

– Не притворяйся, будто мои слова тебя обижают, разве ты сама не думала об этом? Ты устроила все так, что мы с Фань Лянем содержим тебя уже три или четыре года, я восхищаюсь тем, как ловко ты все продумала. – Он добавил со смехом: – Как будто мы двое дрались друг с другом за право обеспечивать тебя, а на деле это ты водила нас обоих за нос, и причем весьма успешно, не так ли?

Когда Цзэн Айюй впервые повстречала шурина с зятем, они показались ей славными людьми, да еще и состоятельными, так почему бы не закинуть их в один котел и не получить двойную выгоду? Тогда она быстрее добьется желаемого. Стоило ей приложить толику усилий – и вот они уже сражались за ее внимание, еще и переживали, что доставляют ей тем самым хлопот! Сейчас же она в изумлении смотрела на Чэн Фэнтая – она не ожидала, что он вовсе и не лишался рассудка от ее красоты.

– Я с тобой не как с женщиной сейчас разговариваю, не раскуси я тебя, в торговле мне делать нечего. А еще мне кажется, что и этот твой ребенок – часть плана. Даже если изначально он не входил в твою интригу, сейчас ты с удовольствием им воспользуешься. – Чэн Фэнтай вспомнил о Эръюэ Хун: – Не так давно я повстречал одну девушку, положение у нее схоже с твоим, забеременела, неприкаянная, но вот реакция у нее была совершенно иной. Ты точно все еще можешь зваться женщиной?

После этих слов Цзэн Айюй холодно усмехнулась:

– Вы, мужчины, такие смешные. Если женщина ревет навзрыд, падает духом, то она настоящая женщина, но если у нее есть хоть капелька мужества, чуточка расчетливости, в ваших глазах она недостойна уже зваться женщиной. Женщины, по-вашему, обязаны страдать, дожидаясь, пока у вас появится минутка, чтобы приголубить их? Если я не женщина, тогда я, должно быть, твой отец!

Чэн Фэнтай поднял руку:

– Твой пол мы обсуждать не станем.

Прежде у них была интрижка, относились они тогда друг к другу с такой сердечностью, словно братец с сестрицей, сейчас же отношения между ними в одночасье переменились: Чэн Фэнтай видел в ней делового партнера, равного по силе, весьма смышленого, и потому больше не проявлял мягкости, с которой обращался с женщинами. Цзэн Айюй же глядела на него как на мешок с серебром, как на живую расписку, доверенное лицо Фань Ляня и потому перестала притворяться с ним ласковой и нежной. Они сидели, скрестив руки на груди, друг напротив друга, и атмосфера в комнате повисла совсем не такая, как когда мужчина с женщиной остаются наедине. Оба источали уверенность и силу.

Цзэн Айюй уже начала злиться, от разговоров она притомилась и выставила три пальца:

– Называю реальную цену – вот столько за ребенка, неважно, мальчик это или девочка. После рождения Фань Лянь его забирает.

Чэн Фэнтай спросил:

– Десять тысяч?

Цзэн Айюй ответила:

– Прибавь еще ноль!

Чэн Фэнтай едва не задохнулся от возмущения:

– Ты рехнулась? Ты хоть знаешь, сколько девиц можно купить за такие деньги? Да если Фань Лянь немного постарается, он и сам себе целый Бэйпин нарожает!

Цзэн Айюй убрала руку:

– Ну вот ты ему и скажи, чтобы шел рожать себе целый Бэйпин! А когда родится мой ребенок, будь это девочка, я продам ее в бордель, а мальчика – в театральную труппу.

Чэн Фэнтай долго на нее смотрел:

– На что тебе такие деньги? Я не говорю уж о том, чтобы копить, но ведь ребенок – это целое денежное дерево, разве ты не сможешь еще долгие годы собирать с него урожай? Ты же творишь не пойми что, хочешь бросить ребенка и уйти с такой огромной суммой, должна же быть у тебя цель. Скажи мне, а я предложу уже свою цену.

Цзэн Айюй вскинула брови:

– Нет никакой цели, просто буду их тратить!

Чэн Фэнтай задумался, а затем сказал с усмешкой:

– Тогда я раскрою тебе душу: моя родная мать была очень на тебя похожа, ты танцуешь, а она вот пела. Она родила меня, а потом, когда я еще даже людей не узнавал, вытребовала с отца крупную сумму денег и упорхнула далеко-далеко. Дома ей стало скучно, вот она и решила вернуться в Гонконг, продолжила там петь и развлекаться. Но тебе-то это зачем?

Тут настал черед Цзэн Айюй изумляться: она совсем не ожидала, что у Чэн Фэнтая такой жизненный путь, такое происхождение. Они молча смотрели друг на друга, и она сказала:

– Я хочу выкупить наш дом, есть еще родственники, нужно отыскать всех, и тогда мы заживем хорошо! – Она заговорила тише: – Чем дольше тянется время, тем труднее их разыскать. Молодость все стерпит, мне нужно побыстрее разжиться деньгами.

Чэн Фэнтай ненадолго погрузился в размышления:

– За все эти годы ты наверняка скопила больше ста тысяч наличными и в драгоценностях? Если дом стоит больше двухсот тысяч – значит, принадлежал он известной семье, где бы они ни находились сейчас. Ты…

Цзэн Айюй прервала его:

– Об этом не спрашивай, я все равно не скажу. За то, чем я здесь занимаюсь, на моей родине топят.

Теперь намерения Чэн Фэнтая и выражение его лица полностью переменились, эта Цзэн Айюй не только Фань Ляня задела за живое, но тронула потаенные струны его собственной души. У кого нет прошлого, которое страшно вспоминать? Когда он встречал человека со схожей судьбой, сердце его заходилось, сказать, что они товарищи по несчастью – ничего не сказать, он чувствовал, что такие люди приходятся ему родными братьями и сестрами. Этого ребенка ждет та же участь, что и его, ясно же, что встреча их предопределена судьбой. Цзэн Айюй тоже заметила перемену в его настроении, и потому манеры ее смягчились, она прокручивала кольцо у себя на пальце, дожидаясь его ответа.

Чэн Фэнтай хлопнул себя по бедру и проявил невиданную щедрость за счет Фань Ляня:

– Тогда договорились, сто тысяч, пусть я хоть зубы ему выбью, но вырву для тебя из его собачьего рта эти деньги.

Цзэн Айюй невольно растрогало его обостренное чувство справедливости:

– А ты не боишься, что я все это насочиняла, чтобы обмануть тебя?

Чэн Фэнтай усмехнулся:

– Обманешь так обманешь, значит, слишком уж удачно твоя ложь легла мне на душу и мне суждено быть обманутым.

Цзэн Айюй немного убавила напор и снова стала походить на изнеженную женщину:

– Это немаленькие деньги, а если Фань Лянь не согласится?

Чэн Фэнтай сказал со смехом:

– Тогда я заплачу сам.

Цзэн Айюй глядела на него непонимающе, она никак не могла поверить, что эти цепкие коммерсанты могут быть столь щедры. Чэн Фэнтай разъяснял ей серьезным тоном:

– Фань Лянь поручил мне воспитывать этого ребенка. Положение в семье Фань непростое, я не могу тебе объяснить всего, но ребенку там будет плохо, да и на будущем браке Фань Ляня это скажется не очень хорошо. У меня же дома все в порядке, моя жена – родная тетка ребенка, она не станет дурно с ним обращаться.

Цзэн Айюй вспомнился никудышный нрав Фань Ляня, и она подумала, что и в самом деле лучше уж доверить ребенка Чэн Фэнтаю. И все же язык ее оставался по-прежнему острым:

– Твоя жена и Фань Лянь рождены от разных матерей, разве могут они быть так уж близки? Да и ты подкаблучник.

Чэн Фэнтай прыснул со смеху:

– Кто это сказал, что я подкаблучник?

Цзэн Айюй ответила:

– А этого и говорить не надо, я сама вижу.

Чэн Фэнтай мигом посерьезнел:

– Моя жена срывает гнев только на мне, к остальным же она проявляет истинное человеколюбие. Будь она бессердечной, неважно, сколько милостей она мне оказала, я ушел бы от нее, невзирая ни на что.

Цзэн Айюй глядела на него исподлобья, а Чэн Фэнтай добавил:

– Ни к чему тебе думать об этом, если так уже переживаешь, оставляй ребенка себе.

Цзэн Айюй отвернулась. Чэн Фэнтай хлопнул себя по коленям и поднялся с места:

– Завтра я пришлю к тебе человека с деньгами, тебе нужно как следует питаться. И еще найду медсестру, чтобы следила за тобой. Хорошо?

Он взглянул на настенные часы и тут же затрепетал в предчувствии беды, представление, на которое позвал его Шан Сижуй, должно быть, сыграно уже наполовину, это никуда не годится! В ужасе он схватил одежду и собрался уже убегать, Цзэн Айюй проводила его до двери, а он не забыл похлопать ее по плечу:

– Не провожай, ты славная девушка, говоришь все напрямую.

Он и в самом деле перестал видеть в Цзян Айюй женщину, не хватало только пожать ей руку со словами: «Пусть наше сотрудничество будет плодотворным!»

Глава 27

Закончив дела Фань Ляня, Чэн Фэнтай поспешил в отдельную ложу. Сегодня в Бэйпин пожаловал из Нанкина наставник Цзинь, он собрался навестить родных и друзей и заодно дать один спектакль. Шан Сижую требовалось устроить наставнику радушный прием, и он пригласил Чэн Фэнтая составить ему компанию. Чэн Фэнтай прибыл туда в ужасной спешке, но увидел Шан Сижуя и тут же успокоился. Ню Байвэнь сидел за одним столом с Шан Сижуем и о чем-то оживленно с ним шушукался! Это как раз кстати, если кто-то намеренно развлекает Шан Сижуя, тот не почувствует себя одиноко, а значит, и настроение у него улучшится. Слуга хотел было проводить Чэн Фэнтая на его место, но тот махнул рукой и тихонько подкрался сзади к этим двоим, сложив руки за спиной, он решил послушать, о чем же они говорят. Наставник Шан Сижуя еще не вышел на сцену, и тот беспечно рассуждал:

– Хуцинь, который привез с собой наставник Цзинь, и в самом деле неплох.

Ню Байвэнь ответил с улыбкой:

– Вы еще молоды, неудивительно, что не знаете этого мастера игры на хуцине. Когда-то этот человек занимал в Бэйпине – тогда он еще звался Пекин – так, значит, занимал он в нашем старом Пекине место в первых рядах! Слышали вы в музыкальных кругах такое прозвище, как Цинпинлэ [164]? Цин – это Хэ Шаоцин, Пин – Ци Цзяпин, а вот этот человек и есть Цяо Лэ, Цяо-лаобань. Почтенный мастер! После спектакля мне нужно навестить его, Шан-лаобань, вы пойдете со мной?

Шан Сижуй ответил:

– После представления я собирался поужинать с наставником Цзинем, присоединяйтесь к нам как сможете! – И тут он призадумался: – А почему аккомпаниатора на цине называют лаобанем?

Ню Байвэнь затрясся от смеха:

– Да он ведь и есть артист! Ха-ха, ха-ха-ха! Музыканты же делят гонорар с актерами, правильно? Сколько мог получать ваш дядюшка Ли?

Шан Сижуя нисколько не смущали подобные вопросы:

– Со мной он всегда получал сорок процентов, с другими же дядюшка Ли мог попросить и семьдесят или восемьдесят.

Ню Байвэнь кивнул:

– Дядюшка Ли великолепно играет на цине, но отчего-то особо не прославился. Я удивился даже, столько лет я провел в Бэйпине, а никогда не слышал об этом почтенном. Вот уж не ожидал, что благодаря вам большой талант наконец созреет! Такой подход к разделению гонорара – по способностям, а не по известности – мне очень близок. Шан-лаобань, вы человек справедливости!

Шан Сижуй закивал, признавая себя человеком справедливости. Когда они встретились впервые в тереме «Хуэйсянь», он сразу же расслышал необыкновенную игру дядюшки Ли, однако тот все время ленился, постоянно работал спустя рукава, только и мечтал, как бы поскорее вернуться домой и отдохнуть. Именно Шан Сижуй пробудил в дядюшке Ли давно позабытый им артистический дух.

Ню Байвэнь продолжал:

– Наоборот, в нашем обществе «Звуки циня» аккомпаниаторы на хуцине никогда не получают столько же, сколько актеры. Этот господин Цяо Лэ играл как-то с Сыси-эром, Сыси-эр обкурился тогда опиума и вышел на сцену опьяневший. После представления, когда пришла пора распределять гонорар, Цяо Лэ потребовал себе семьдесят процентов со словами: «Если бы я не поддержал твое пение своей игрой, ты точно осрамился бы, а так публика даже и не услышала, где ты оплошал. Вовсе не потому, что ты такой умелец, а потому что я прикрыл твои огрехи». Хорош ведь! А насколько знаменит был Сыси-эр в те годы? А тут, стоило ему только раскрыть рот, как какой-то музыкант, пиликающий на струнах, затмил его, тогда-то и зародилась между ними вражда! – Ню Байвэнь снова зашелся в смехе. – Ты вот скажи, с таким-то стойким нравом достоин он зваться Цяо-лаобанем?

Шан Сижуй тоже засмеялся вслед за ним, а отсмеявшись, сказал:

– Раз уж мы заговорили о дядюшке Ли, я вспомнил, что в труппе «Шуйюнь» мне по-прежнему не хватает аккомпаниатора на хуцине, который сопровождал бы меня! Дядюшка Ли ушел, а замену ему я не могу найти, в некоторых сценах без боев мне даже самому приходится играть на хуцине! Господин Ню, вы же много кого знаете, уж затрудню вас, не могли бы вы порекомендовать мне кого-нибудь?

Ню Байвэнь ударил себя по груди, словно ручаясь за успех дела:

– На этот счет не волнуйтесь, вы человек щедрый, да еще боитесь, что с вами не захотят работать? Получать хоть тридцать процентов под вашим руководством – уже огромная удача для любого аккомпаниатора, от радости они должны головы лишиться!

Шан Сижуй загордился тем, что его оценили так высоко. Он откинулся на спинку стула, поднял чашку чая, выловил из нее чаинки и пену и с чрезвычайно важным видом сделал глоток и только после этого заметил краем глаза Чэн Фэнтая, который стоял в нескольких шагах от него. Шан Сижуй повернулся, взглянул мельком на Чэн Фэнтая, – тот, посмеиваясь, смотрел на него с интересом. Шан Сижуй, проявляя полнейшее равнодушие, покачал головой, притворившись недовольным. Ню Байвэнь заметил это, обернулся взглянуть и поспешно поднялся, сложив руки в малом поклоне:

– Ох! Второй господин Чэн! Как долго мы с вами не виделись, вы давно уже здесь стоите? Садитесь скорее, садитесь!

Чэн Фэнтай ответил ему поклоном, сел и сказал с улыбкой:

– Если бы я не стоял тут и не подслушивал ваш разговор, откуда бы мне узнать столько всего об укладе «грушевого сада»!

Ню Байвэнь рассмеялся:

– Ну что вы такое говорите! Разве нужно вам стоять в сторонке, чтобы послушать нас? Раз уж сам Шан-лаобань смотрит на вас такими глазами, значит, вы истинный знаток театра!

Эти слова очень насмешили Чэн Фэнтая, и он покосился на Шан Сижуя:

– Правда? Шан-лаобань так высоко меня ценит?

На сцене как раз меняли занавес, так что смотреть там было не на что, однако Шан Сижуй уставился на помост, не отводя от него взгляда, притворившись, что ничего не слышит. Чэн Фэнтай же так и следил за ним с легкой улыбкой. Ню Байвэнь поболтал с ним немного о всяких пустяках, после чего распрощался и ушел за кулисы. Только он ушел, как Чэн Фэнтай придвинулся поближе к Шан Сижую:

– Ты слышал или нет, господин Ню назвал меня истинным знатоком театра.

Шан Сижуй бросил на него косой взгляд:

– И снова ты опоздал! Куда ходил?

Что должно случиться, то обязательно произойдет, Чэн Фэнтай был готов к подобному вопросу и, охваченный ликованием, возбужденно заговорил:

– Я ходил за новыми сплетнями для Шан-лаобаня! У Фань Ляня, этого подлеца, неприятности, хочешь послушать какие?

Шан Сижуй тут же потерял интерес к пустой сцене, лицо его озарилось радостью, он повернулся и с некоторым злорадством спросил:

– Э! И что же с ним? Говори скорее!

Чэн Фэнтай заговорил тише:

– Он станет отцом!

Шан Сижуй обомлел и в изумлении воскликнул:

– Ой! Он ведь еще не женат, что же это выходит, внебрачный ребенок? А мать кто?

Чэн Фэнтай ответил:

– Я тебе скажу по секрету, это та самая барышня Цзэн из Посольского квартала!

Шан Сижуй нахмурился:

– А я ведь ее знаю, разве она не танцовщица?

Чэн Фэнтай усмехнулся в изумлении:

– Кто бы мог подумать, что Шан-лаобань делит людей по происхождению!

Шан Сижуй ответил на это:

– У Сяо Лай происхождение тоже низкое, однако она славная девушка, из нее выйдет добродетельная супруга и любящая мать. А вот эта по фамилии Цзэн – дурная женщина, слишком уж сильно она обнажает грудь перед мужчинами.

Шан Сижуй был как-то раз в малом особняке вместе с Чэн Фэнтаем и видел там Цзэн Айюй. В своем отношении к женщинам он по-прежнему придерживался консервативных взглядов и сексуально распущенных девушек не любил. Всякий раз, когда Чэн Фэнтай просматривал один из тех киножурналов, обложки которых украшали фотографии голивудских знаменитостей с декольте, разодетых в кружевные ночные рубашки, он закипал от ярости под тяжестью стыда и всячески бранил Чэн Фэнтая, приговаривая, что он «не тому учится», после чего собирался выбросить эту «грязь» прочь. В его представлении даже проституткам не стоило одеваться так откровенно, и женщины в подобной одежде для него были еще хуже куртизанок. Вот почему он не мог сказать ничего хорошего о Цзэн Айюй.

Чэн Фэнтай сказал:

– К чему ей быть добродетельной супругой и любящей матерью, если ее нельзя взять в жены? Внешность у нее на редкость привлекательная, она сможет родить такого же прелестного ребенка – на этом и сочтутся. Фань Лянь сейчас главный в семьей Фань, а они очень серьезно относятся к подобным вещам, разве сможет он в будущем жениться на девушке без хорошей родословной? Подходящая ему для брака пара – будь это девица из знатного рода, образованная и талантливая девушка из хорошей семьи, в общем, все эти барышни, которых всячески восхваляют, – все они на деле значительно уступают Цзэн Айюй в красоте. На мой взгляд, характером и внешностью они во многом проигрывают даже вашим актрисам из труппы «Шуйюнь», каково это стерпеть Фань Ляню?

Шан Сижуй тут же согласился:

– Ну разумеется! Мы, наставники, не берем в труппы тех, кто вырос уродливым.

Чэн Фэнтай кивнул:

– Шан-лаобань вырос таким красавцем, должно быть, он приглянулся учителю с первого взгляда, так ведь?

Шан Сижуй сказал с гордостью:

– Я не только вырос красавцем! У меня еще и голос хороший! Только мой папа услышал мой плач, тут же вытащил даяны из-за пазухи, чтобы взять меня на обучение!

Чэн Фэнтай рассмеялся:

– Верно, ты и правда хорош во всем!

Шан Сижуй с легкостью принимал похвалу, он заулыбался несколько глуповато, разительно переменившись: это был уже не тот Шан-лаобань, что совсем недавно разговаривал с Ню Байвэнем. Тут на сцену вышел его учитель, наставник Цзинь, и Шан Сижуй немедленно ухватил Чэн Фэнтая за руку, напрягся всем телом и, часто задышав, сурово на него прикрикнул:

– Не болтай!

Чэн Фэнтай не смел даже пукнуть лишний раз. Шан Сижуй сидел с закрытыми глазами, кончики его пальцев скользнули по тыльной стороне ладони Чэн Фэнтая и принялись отбивать ритм – совсем как прилежный ученик, он изучал манеру пения своего наставника. Наставник Цзинь выступал не больше четверти часа, после чего удалился со сцены. Голоса других Шан Сижуя нисколечко не интересовали, он снова поболтал немного с Чэн Фэнтаем, а затем увидел, как Ню Байвэнь машет ему из нижних рядов. Шан Сижуй тут же засобирался к наставнику Цзиню – помочь тому снять грим и устроить ночной ужин. Чэн Фэнтай пообещал прийти к Шан Сижую завтра, составить ему компанию на очередном спектакле, да еще принести парочку арбузов без косточек. После этого он отправился домой.

Возвратившись домой и увидев вторую госпожу, Чэн Фэнтай несколько раз собирался заговорить с ней о ребенке, слова так и вертелись у него на языке, но всякий раз застревали в горле. Прежде чем обсуждать это дело со второй госпожой, необходимо было все тщательно продумать, и в первую очередь вставал вопрос о статусе Цзэн Айюй. Вторая госпожа из тех людей, для которых происхождение очень важно, если она узнает, что мать ребенка – куртизанка, вполне вероятно, не согласится его оставить.

На следующий день Чэн Фэнтай намеревался обсудить это дело с Фань Лянем, но тот, перекинув тяжкое бремя на плечи Чэн Фэнтая, мигом переменился. Радостный и беззаботный, он отправился на ужин с друзьями, Чэн Фэнтай его обыскался, пока наконец ближе к вечеру не отловил в конторе.

Чэн Фэнтай сообщил Фань Ляню о результатах переговоров. Услышав сумму, Фань Лянь, кажется, даже оглох, переспросил неверяще:

– Сто тысяч? Она что, рехнулась? Пусть даже она родит ребенка из чистого золота, разве стоит он ста тысяч? – Он поставил чашку с кофе на стол и махнул рукой: – Ладно, дам ей тридцать тысяч и пусть уходит, а если захочет оставить ребенка себе, получит шестьдесят.

Чэн Фэнтай ответил:

– Ты сейчас такой радостный ходишь, а ведь поздно радоваться. Чего ж тогда раньше заливался плачем и умолял меня пойти к ней! Я уже согласился на ее условия!

Фань Лянь долго глядел на Чэн Фэнтая, затем в ярости повернулся к письменному столу, сел за него и принялся что-то лихорадочно писать:

– Так это не она рехнулась, а ты! Отчего она не посмела обсудить эти условия со мной? Ясно же, что она тебя надула! Перед тобой она выкладывает все козыри, передо мной же, ох… только важничает! – он с глубокой ненавистью покачал головой.

Чэн Фэнтай уселся к зятю на стол и, глядя на него, сказал с улыбкой:

– Эх, она всего лишь пыталась выудить у меня немного денег. Ты вот что мне скажи, как вообще ее уловки смогли задеть тебя за живое? Ты ведь не притворялся тогда, когда плакал у меня дома?

Фань Лянь ответил:

– Меня задели ее уловки? Да я просто оплакивал свою судьбу!

Чэн Фэнтай хлопнул по стопке бумаг:

– Верно сказано. Ты вот послушай, я никогда не поддавался бабским переживаниям, как вы, люди ученые, ведь так? Но знаешь что? Когда я встретился с ней позавчера и поговорил по душам, тоже принялся оплакивать свою судьбу. – Он замялся, а потом добавил: – Глядя на нее, я вспомнил о своей маме.

Ручка Фань Ляня писала с перебоями, он потряс ею и сказал:

– Вот и славно, тогда ты можешь признать ее своей названой матерью и относиться к ней с сыновьей почтительностью.

Чэн Фэнтай вырвал ручку у него из рук, хлопнул ею по столу и холодно воззрился на Фань Ляня. Фань Лянь встретился с ним взглядом, вздохнул и проговорил:

– Я и в самом деле хочу этого ребенка, и уж наверняка хочу его больше, чем она. Но она такая докучливая, а если вдруг поднимет шум, репутация моя будет подмочена. Платить ей деньги и в самом деле несколько унизительно…

Чэн Фэнтай ответил:

– Да кто ж заставлял тебя быть таким дураком! С самого начала, когда она проверяла, желаешь ли избавиться от ребенка, тебе не следовало выдавать своего волнения! Будь на твоем месте другой избалованный барчук, ее принудили бы сделать аборт, даже если она не желала бы этого, да вдобавок погнали бы еще взашей! Пожелай она родить, не родила бы! А ты хорош! Так старался остановить ее, что она разглядела тебя насквозь, не шантажируй она тебя, кого еще ей шантажировать? К тому же она назвала цену, исходя из твоего статуса, ты проигрываешь в мацзян десятки тысяч, купил себе часы за десятки тысяч, а эта картина сколько стоит? Итальянская? – Тростью Чэн Фэнтай указал на картину на стене, едва не коснувшись вод Венеции. Фань Лянь подпрыгнул и схватил его за руку, тогда Чэн Фэнтай с силой его отшвырнул, вскинул трость и сделал вид, что сейчас его ударит: – Неужели она не знает твоего социального положения, а? И вот еще что, неизвестно, сможет ли она после рождения ребенка сохранить свою красоту, сможет ли вообще зарабатывать телом себе на пропитание. А если она перейдет во второсортные проститутки, цена ее упадет! С ее красотой и манерой вести беседы, хватит ли ста тысяч, чтобы обеспечить ее будущее? Будь капельку щедрее, считай это выкупом популярной проститутки из публичного дома или же отступными, что ты заплатил бы своей наложнице. Пойди на уступки, чтобы избежать дальнейших неприятностей!

Фань Лянь не проронил ни слова.

Чэн Фэнтай продолжил:

– Ну тогда у тебя остается один только путь – заказать наемного убийцу и покончить с ней.

Фань Лянь медленно вскинул голову и спросил:

– И сколько это будет стоить?

Видимо, он всерьез задумался над этой идеей. Разгневанный Чэн Фэнтай отвесил ему парочку ударов:

– Ну ты и вконец испорченный мерзавец! – Встал со стола и снова надел очки: – Словом, твоя плоть и кровь сейчас в плену у Цзэн Айюй, а выкупать тебе ее или нет, решай уже сам!

Эти слова разожгли огонь в сердце Фань Ляня, теперь он смотрел на Цзэн Айюй как на преступницу, что похитила его ребенка и шантажирует им, подобное поведение вызывало у него отвращение. И в самом деле, для него не имело значения, находится ребенок в материнской утробе или же вне ее, все равно это один и тот же, отдельный человек. Со вздохом он покачал головой, признав про себя поражение. Все эти полгода он хлопотал по работе впустую, с такими трудом заработанные деньги пойдут теперь на ребенка, и вдруг его окатило нежной скорбью и сочувствием, словно он в миг постарел без причины.

Чэн Фэнтай решил, что он все еще переживает из-за своих кровно заработанных, и проговорил насмешливо:

– Если тебе и впрямь не под силу расстаться с этими деньгами, давай я заплачу.

Фань Лянь глянул изумленно на него, а Чэн Фэнтай продолжал:

– Я просто куплю Шан-лаобаню юного ученика, потом поменяем ему фамилию на Шан, и он станет для тебя выступать.

Фань Лянь вскочил как ужаленный:

– Не валяй дурака! Куда это годится?!

Чэн Фэнтай, посмеиваясь по пути, прихватил с собой большой арбуз и отправился повидать Шан Сижуя.

Глава 28

Сегодня вечером Чэн Фэнтай снова явился на представление и на этот раз уже не опоздал. Впрочем, Шан Сижуя уже окружило несколько актеров, все они шумно переговаривались, а при виде Чэн Фэнтая уступили ему место рядом с Шан Сижуем. Чэн Фэнтай попросил официанта, разносящего чай, принести из его машины два арбуза, нарезать их и подать на стол.

Некоторые из известных актеров поделились с Шан Сижуем своими соображениями касательно представления, закусывая при этом арбузом. Чэн Фэнтаю неохота было пачкать руки липким соком, и он молча слушал их праздные разговоры. Каждый в своих речах превозносил наставника Цзиня, выступающего на сцене. Наставник Цзинь полностью оправдывал свое сценическое имя [165] – голос его лился плавно и мягко, обволакивая слушателей, совсем как парчовый атлас, что преподносят в качестве высочайшего дара. Раскрыв рот, он, казалось, расправлял отрез шелка над зрительным залом, пение его было подобно текущей воде, и никто даже не замечал, когда он успевал переводить дыхание. Хотя за свою жизнь наставник Цзинь брал немало учеников, только трое из них, в том числе и Шан Сижуй, переняли от него истинные знания. На деле же Шан Сижую удалось получить кое-какие наставления только благодаря Шан Цзюйчжэню. Хотя его и не приняли в официальные ученики, но, поскольку и наставник, и подмастерье были знаменитыми актерами, окружающие воспринимали их отношения всерьез. Толпа забрасывала Шан Сижуя вопросами касательно наставника Цзиня, но Шан Сижуй долгие годы не получал от него ни весточки, даже знакомыми их нельзя было назвать, так что он не мог ответить ничего внятного. Шан Сижуй перенял у наставника его умения вовсе не потому, что наставник Цзинь особенно ценил его, а лишь благодаря своей природной одаренности, и только. Певческий стиль наставника Цзиня был таков, что талантливый человек мог выучиться ему за три месяца, однако обделенный способностями не освоил бы и за всю жизнь. Быть может, отсюда и проистекала городская легенда, что язык у Шан Сижуя состоит из ста восьми мышц. Кто-то за столом упомянул Чу Цюнхуа, всем казалось, что после ухода наставника Цзиня именно он покорит всю страну. Однако против всяческого ожидания судьба его сложилась иначе – и неизвестно еще, удачно или нет, – он ушел в названые сыновья. Теперь он не испытывал недостатка в еде и питье, но его природный дар начал угасать. На сей раз наставник Цзинь вернулся из Нанкина с поразительной сплетней: покровителя Чу Цюнхуа по политическим причинам посадили под домашний арест, и след самого Чу-лаобаня пропал. Нрав у него был довольно резким, он легко мог обидеть, и вполне возможно, что семья старикана воспользовалась удобным случаем, чтобы втайне навредить ему. Всех до единого эти новости ужасно раздосадовали.

Актеры сплевывали арбузные семечки в ладонь, а сплюнув достаточно, разом кидали их в фарфоровые блюдечки и вытирали начисто руки. Шан Сижуй сидел с широко распахнутыми глазами, изумленно выслушивая сплетни. Сплюнув пару семечек, дабы выразить признательность Чэн Фэнтаю за его дар, он съел кусок или два арбуза, после чего весьма сдержанно вытер руки, на этом покончив с закусками. После представления актеры сразу же ушли за кулисы, чтобы поздравить участников представления, а Шан Сижуй по своему обыкновению остался сидеть с Чэн Фэнтаем, развлекая его болтовней. Только он заметил, что сослуживцы спустились с лестницы, как тут же схватил арбуз и неистово в него вгрызся. Нахмурив брови, Чэн Фэнтай глядел на него беспомощно с легкой улыбкой, словно испытывая боль вместо арбуза:

– Шан-лаобань, отчего за спиной у людей ты один в один как Чжу Бацзе?..

Шан Сижуй не обратил на него внимания, и Чэн Фэнтай, вдруг подскочив в страхе, продолжил свои поддразнивания:

– Ах! Шан-лаобань! Кто-то обернулся и смотрит на тебя, сейчас заметит твои манеры за столом!

Шан Сижуй есть не перестал, но глаза его заметались по сторонам. Никого он, впрочем, не заметил – никто за ним не следил, и он недовольно буркнул что-то. Брызнул сок от арбуза. Семечки он уже не выплевывал, так и глотал вместе с ними.

Когда он почти доел арбуз, Чэн Фэнтай протянул ему платок. Шан Сижуй вытер руки и рот и подпрыгнул на месте:

– Барину Шану нужно за кулисы. А ты будь послушен, маленький второй господин!

Чэн Фэнтай рассмеялся:

– Я и в самом деле пришел сюда только формально отметиться! Так что это за наставник Цзинь, такой важный, что полностью захватил твое внимание? – Чэн Фэнтай бросил ему улыбку: – Я слышал, как Фань Лянь рассказывал сплетни о твоем наставнике Цзине.

Шан Сижуй слегка склонился и повернул к нему лицо, желая послушать. Чэн Фэнтай продолжал:

– Говорят, во времена юности он сопровождал некоторых чиновников, они-то и перевезли его в Нанкин. Когда же он стал старше и сопровождать важных людей уже не мог, начал рекомендовать своих учеников?

Разумеется, Шан Сижуй слышал все эти сплетни, но своими глазами он никогда не видел ничего подобного, клеветать на наставника для него было неприемлемо, и он лишь покачал головой:

– Я не знаю.

В их «грушевом саду» многие наставники и хозяева трупп подрабатывали сутенерами, выступая этакими содержательницами публичных домов: они распределяли роли среди актеров на сцене, да и вне ее не давали талантам подчиненных пропадать зря. Когда актеры сходили с подмостков и снимали грим, их тут же разводили по кроватям покровителей. А некоторые из тех, кто мыслил особенно широко, еще и просили хозяина труппы подыскать для них удачный вариант! Когда Шан Сижуй еще учился, он встречал подобных наставников, когда же начал выступать, сталкивался и с подобными хозяевами трупп. Сам он во главе труппы ничем таким не занимался, хотя и не возражал против того, чтобы актеры искали себе покровителей – ему же было неохота обращать внимание на такие пустяки.

Чэн Фэнтай злорадно улыбнулся:

– Так что же, когда Шан-лаобань учился у него, было такое, чтобы…

Не дожидаясь, пока он договорит, Шан Сижуй плюнул на него арбузным соком. Чэн Фэнтай разразился смехом.

Наставник Цзинь и Шан Сижуй исполнили вместе отрывок из «Си Ши» [166], после чего наставник вернулся в Нанкин. В эту пору обжигающие летние деньки подходили уже к концу, но погода все еще стояла жаркая. В последнее время труппа «Шуйюнь» не давала представлений с участием Шан Сижуя, и Чэн Фэнтай отправился в гримерку на его поиски, однако так и не нашел. Зато он почувствовал, что за кулисами разлилось едва заметное напряжение: особо вздорные актеры отчего-то притихли и смирно расселись по углам, не смея и вздохнуть. Чэн Фэнтай вскинул бровь, обратившись к Юань Лань «Старшая сестрица», и та указала ему на сцену. Он подошел к краю подмостков и заглянул наверх – на сцене Шан Сижуя не было. Затем, присмотревшись, все же его нашел. Оказывается, Шан Сижуй сидел на месте музыкантов, с головой погрузившись в игру на хуцине!

Он был весь в поту, брови сурово нахмурены, а волосы мокрые, как после дождя. Облачился он в поношенный синий халат. Этот юноша всегда отличался горячим нравом, сейчас же он наполовину засучил рукава, а на груди и на спине проступили два больших влажных пятна. При взгляде на него создавалось впечатление, что он ужасно страдает.

Чэн Фэнтай мигом сообразил, отчего актеры молчат, как цикады зимой, невольно и его охватило чувство, будто он оказался перед лицом могучего врага. Он спросил:

– Что это здесь происходит?

Ему ответила Юань Лань:

– Мастер игры на хуцине сегодня выходной, другие музыканты хозяина не устраивают, так что он сам взялся за дело! Изначально он так утомился от жары, что на эти несколько дней взял перерыв от выступлений, однако свободного времени у него так и не появилось! Вы бы только знали, в каком он настроении сегодня, ах!

Чэн Фэнтай спросил:

– Дядюшка Ли в самом деле не в порядке?

– А как иначе! Так он, конечно, все понимает, вот только сказать ничего не может. Хозяин нашел двух пожилых служанок, чтобы выносили за ним испражнения, как по мне, жизнь его невыносима.

Спустя какое-то время представление остановилось. Кто-то в зрительном зале узнал, что на хуцине играет сам Шан Сижуй, и принялся кричать, упрашивая его сыграть «Глубокую ночь» [167], а затем и вовсе попросил спеть «Листья лотоса увядают под дуновением ветров» [168]. Шан Сижуй всегда был вежлив и учтив со своими зрителями, возгласы их накатывали на него волной, и он, с трудом выносивший жару, обернулся к музыкантам и, посовещавшись с ними, решил, что сыграет небольшой отрывок. Стоило ему, однако, провести по струнам, как воодушевление охватило его с головы до пят, и с той же извечной энергией, с которой он играл, Шан Сижуй увлек слушателей за собой. Странно было вот что: когда Шан Сижуй выступал на сцене, зал наполняли аплодисменты и восторженные крики, а когда же он играл на хуцине, внизу проносился лишь легкий шорох, никто не смел и вскрикнуть, словно опасаясь, что тем самым оборвет струны сударя Шана. Актеры давно уже сошли со сцены, теперь это было выступление Шан Сижуя на хуцине: когда танцевала Юй Цзи, мелодия его взмывала с той же горячностью, какая сквозила в ее движениях; когда Ми Хэн [169] бранил Цао Цао, чувствовалась в его звучании та же пылкость. Неизвестно отчего, но одинокая мелодия хуциня, вторил которой лишь барабанный бой да юэцинь [170], звучала так холодно и дерзновенно, что в этот знойный день слушателей по коже пробрал мороз, а в груди у них отчего-то распирало.

Когда Шан Сижуй закончил играть на хуцине, зал разразился аплодисментами, зрители бросали на сцену деньги и драгоценности. Выступление это распалило их сильнее виденного ранее, кажется, что и в заключительном номере сегодняшнего спектакля они уже не нуждались – всем уже насладились, всё, что хотели, получили. Театральная прислуга бегала с блюдами, до краев заполненными разноцветными бумажными свертками и серебряными юанями, завернутыми в банкноты. По-видимому, зрители начали уже бросать подарки, припасенные для заключительного номера.

Закончив исполнять отрывок, Шан Сижуй опередил собравшихся было бесноваться зрителей, шагнул вперед и, склонившись перед ними в глубоком поклоне, сказал:

– Я еще присмотрю за почтенными господами в сегодняшнем заключительном номере. Главное представление вечера – «Ло Чэн приказывает открыть ворота» [171], сона [172] там играет неповторимая, так что больше я вам ни к чему.

Кто-то внизу тут же подхватил, едва не сорвав голос:

– Сударь Шан! Вы уж сегодня хорошенько о нас позаботьтесь! Мы, почтенные господа, ждем вас!

Этот крик повлек за собой шуточки и свист, на деле же все были давними поклонниками театра. Они не собирались никого оскорблять, хотели лишь поддразнить его, совсем как дети малые, вот и не соглашались отпускать Шан Сижуя, вынуждая его сказать еще что-нибудь, желая посмотреть, как от стыда у него запылают уши.

Наивность сударя Шана, как, впрочем, и его туповатость, были одинаково известны. Прежде чем Шан Сижуй переехал в Бэйпин, слава о его глупости уже вошла в город, когда же Шан Сижуй оказался в городе сам, то зрители, слушая его пение и наблюдая за игрой, постепенно начали замечать его простодушие и невольно стали относится к нему с той же нежностью, какую взрослые питают к детям. При всяком удобном случае они поддевали Шан Сижуя, не слишком-то его уважали, но при этом всячески защищали и горячо обожали.

Шан Сижуй и в самом деле смутился, он не знал, что и ответить, на лбу его проступили крупные горошинки пота. Те, собираясь на бровях, едва не капали ему в глаза. Он вытащил махровое полотенце из-под циня и отер пот со лба, так что вся его голова стала белой от канифольного порошка. Зал взорвался хохотом, Шан Сижуй не понимал, над чем они опять смеются, и от смущения снова раскраснелся, после чего сразу же дал знак начать представление.

Хулиганская фраза, выкрикнутая из зала, достигла и ушей Чэн Фэнтая, сидевшего за кулисами, а услышав взрывы хохота, он и сам невольно рассмеялся.

Весь мокрый от пота, Шан Сижуй шагал по коридору, то и дело тряся головой, живо напоминая упавшую в воду собаку. Капли его пота попадали на лица других людей, он прямо-таки пылал жаром. Сяо Лай подала ему полотенце, он кое-как отерся, в точности как делают это чернорабочие, а не исполнители амплуа дань; затем ему подали холодного чаю. Отпив чая, Шан Сижуй в один миг уселся рядом с Чэн Фэнтаем, залпом прикончил чашку, снова вытер пот со лба и молча повесил голову.

Все заметили, что хозяин утомился от жары, никто не смел и выдохнуть, боясь вызвать у него еще больший внутренний жар. Чэн Фэнтай, однако, не ощущал такой уж страшной жары и не понимал, отчего Шан Сижую так тяжело. Сперва он хотел поддразнить его, но, увидев страдания Шан Сижуя, похлопал его по пояснице и вытер пот ему с шеи, ничего не говоря.

Непонятливый Шэн Цзыюнь решил поддержать разговор как умел:

– Сижуй, ты будешь сегодня еще играть на цине? Ты так много дней не выходил на сцену, что вы ставите следующим спектаклем?

Не обращая на него ни малейшего внимания, Шан Сижуй поднялся и ушел.

Телефона за кулисами не было, и Шан Сижуй позвонил из кабинета управляющего. Заметив, что Шан Сижуй сегодня не в духе, управляющий Гу послушно удалился из кабинета, оставив его одного, – так он мог свободно высказать все, что лежит у него на душе. Сперва Шан Сижуй сделал звонок в общество «Звуков циня». Он стоял, прислонившись к письменному столу, – от долгой игры на хуцине ноги у него затекли. Чэн Фэнтай уселся на стол и следил за Шан Сижуем.

Спустя какое-то время их соединили.

– Господин Ню, это я, – в разговоре с неизвестным Шан Сижуй был необычайно дружелюбен и мягок, совсем как человек искусства, обладающий немалой добродетелью: – Да, все еще по тому же делу, я очень тороплюсь, не могу подменять всякий раз. Придется все-таки вас побеспокоить.

На другом конце провода гремели гонги и стучали барабаны, хоть Ню Байвэнь и говорил громко, слова его были слышны с трудом. Шан Сижуй тоже повысил голос:

– Да, нескольких я уже посмотрел, кое на что они сгодятся, но вот до дядюшки Ли им далеко… Лао Цю хорош, но разве он не играет уже с известными актерами? Не может же он все время находиться в труппе «Шуйюнь»! Всех в Бэйпине, кто играет сейчас на хуцине, я знаю, и все уже кем-то заняты… Да, если найдется новый умелый человек, было бы прекрасно… Так или иначе, благодарю вас за ваши труды! Можете приступать!

Шан Сижуй повесил трубку.

Со сцены доносился грохот ударных, сопровождавших представление, словно какой-то сосед по дому включил радио. Чэн Фэнтай только и мог расслышать, что играли пекинскую оперу, гонги и барабаны вторили высоким голосам актеров, но вот что именно они пели, Чэн Фэнтай разобрать не мог. Однако Шан Сижуй обладал острым слухом, каждое движение на сцене доносилось до него; вдруг он встрепенулся и вскочил на ноги, будто выпущенная из арбалета стрела, – хуцинь снова сфальшивил, случись это, когда на сцене оказался бы Шан Сижуй, страшно представить, каким был бы его гнев.

Глава 29

Спустя несколько дней Чэн Фэнтай пришел к Шан Сижую домой, Ню Байвэнь тоже был там. Он указывал пальцем на стоящего в сторонке высокого, болезненного худого молодого человек. На юноше была светло-голубая чангуа, на поясе висел футляр от хуциня, наполовину прикрытый курткой. Это и было то сокровище, которое наконец разыскал Ню Байвэнь, сейчас же он прибыл наниматься к Шан Сижую. Чжоу Сянъюнь и прочие молодые актеры как раз репетировали, поглядывая на юношу. Шан Сижуй спросил его:

– А-а, значит, играешь на хуцине уже четырнадцать лет.

Только Чэн Фэнтай вошел, как Ню Байвэнь в спешке уступил ему место рядом с Шан Сижуем. Чэн Фэнтай поприветствовал Ню Байвэня и без лишних церемоний уселся рядом с Шан Сижуем, да еще отпил чаю из его чашки. Молодой человек казался немногим старше Чжоу Сянъюня, но уже играл на хуцине четырнадцать лет. С какого же возраста он начал учиться игре?

Шан Сижуй тоже об этом подумал:

– Кажется, он слишком юн. Учиться игре на цине четырнадцать лет и играть четырнадцать лет – две совершенно разные вещи! – Он с улыбкой посмотрел на Ню Байвэня: – Когда я учился игре на цине, усвоил одну истину: флейта ди [173] требует ста дней учебы, флейта сяо [174] – тысячи, а маленький хуцинь сотрет поясницу в порошок.

Только Ню Байвэнь открыл рот, еще ничего и не сказал, как юноша легко улыбнулся и проговорил почтительно и в то же время несколько холодно:

– Я постоянно слышу, что Шан-лаобань известен во всех девяти областях Китая, завоевал первое место в «грушевом саду». Многие актеры дань, полжизни учившиеся этому амплуа, не сравнятся с Шан-лаобанем, который всего лишь три года назад сменил роль и уже в совершенстве овладел искусством женских ролей. Сегодня, едва увидев вас, я понял, что и Шан-лаобань очень молод.

Эти его слова несколько изумили Ню Байвэня с Чэн Фэнтаем, – однако Шан Сижуй лишь рассмеялся. Он тоже не ожидал, что этот паренек, только раскрыв рот, сразу же бросит ему вызов. Вдруг Шан Сижуй по-ребячьи встрепенулся, расстегнул запонки на рубашке, закатал рукава и закричал:

– Cяо Лай! Неси мой хуцинь! Я хочу поучиться у него игре!

Ню Байвэнь вскрикнул «Ай-яй», не зная, как бы его остановить, сказал с изумленной улыбкой:

– Почтенный Жуй! Так не делается! – и беспомощно глядел на Чэн Фэнтая, а у того голова просто-напросто раскалывалась.

Он притянул к себе Шан Сижуя и прошептал тому на ухо:

– Шан-лаобань, ты мне вот что скажи, тебе нужен соперник в игре на хуцине или же аккомпаниатор для выступлений?

Шан Сижуй ответил:

– Ну конечно же, аккомпаниатор для выступлений!

Чэн Фэнтай сказал:

– Ну так пой и слушай! К чему тебе соревноваться с ним в игре на хуцине? Если он победит, а ты проиграешь, что это докажет? Не привыкай вести себя совсем как бойцовый петух, разве это не утомительно?! Садись-ка.

Шан Сижуй поразмыслил немного, и ему тоже показалось, что он страдает ерундой, играть соло и аккомпанировать другому не одно и то же. В душе же он по-прежнему негодовал, так что обратился к Чжоу Сянъюню:

– Сяо Чжоуцзы! Иди-ка сюда, подыграй ему! – А сам сел на место и отпил из чашки, уставившись на них во все глаза, – он не шевелился, а на лбу у него все равно проступил пот.

Чжоу Сянъюнь, одетый в светло-голубую тренировочную курточку, покраснел от смущения, не зная, куда ему деться. Эту робость он и в самом деле унаследовал от своего наставника Шана. Когда взглядом он встретился с этим молодым человеком, то раскраснелся еще больше, спросил у Шан Сижуя:

– Хозяин, какой отрывок мне исполнить?

Шан Сижуй ответил:

– Какой тебе угодно, только пой поскорее.

За закрытыми дверьми Шан Сижуй не стеснялся проявлять свой дурной нрав, продолжи они медлить, он снова принялся бы браниться. От волнения Чжоу Сянъюнь ничего не мог вспомнить, а прочие молодые актеры лишь глядели на него со злорадными улыбочками, не желая ничего подсказывать. Тут юноша предложил:

– Давай исполним «Государство под великой защитой» [175]. Эрхуан сяокаймэнь [176], – с этими словами он откинул полы одежды и вытащил из-за пояса свой хуцинь.

Когда хуцинь извлекли на свет, Ню Байвэнь с гордостью взглянул на Шан Сижуя в ожидании его реакции. Шан Сижуй несколько изумился – шея его напряглась, однако ничем прочим он себя не выдал. И все же создалось впечатление, что слышать игру на хуцине ему уже не было нужды, на лице его проступило выражение какой-то злобы. После того как молодежь закончила совместное выступление, Ню Байвэнь спросил с улыбкой:

– Ну как, Шан-лаобань, Нин-лаобань никогда ведь не ошибается?

Шан Сижуй ответил пристыженно:

– Так это Цзюлан…

Все вещи, что оставил после себя Хэ Шаоцин, Нин Цзюлан передал этому юнцу, к игре его на струнах невозможно было придраться. Шан Сижуй спросил:

– Ты приехал из Тяньцзиня?

Юноша ответил:

– Я прожил у Нин-лаобаня два года, время от времени развлекал его, подыгрывая ему на цине, благодарен, что он наставлял меня.

– Цзюлан просил что-то передать мне?

– Нин-лаобань говорит, что характер у меня несговорчивый и странный, я легко обижаю людей. Шан-лаобань отличается от прочих актеров. С Шан-лаобанем я легко смогу прокормить себя, – пока он говорил, внимательно следил за выражением лица Шан Сижуя. Услышав похвалу, Шан Сижуй встряхнул головой, лицо его тут же озарилось радостью; одно это уже отличало его от других актеров, которые умело притворялись, не выказывая ни радости, ни гнева.

Подумав, Шан Сижуй сказал:

– Хорошо, тогда сосредоточься на работе со мной, тебя рекомендовал Цзюлан, а потому себе я буду брать семьдесят процентов, тебе же остается тридцать.

Ню Байвэнь, руководивший театральной труппой, был не в пример чувствителен к денежным вопросам, услышав это, он отреагировал громче остальных. С трудом заставив юношу поклониться Шан Сижую в знак признательности, он радостно проговорил:

– Вот это, юнец, тебе повезло! Ты хоть знаешь, сколько это денег? Плати тебе хоть десять процентов, и то ты проснулся бы счастливым, если бы увидел такой приятный сон! Хорошо же! У тебя нет никого, кого нужно было бы кормить, так что совсем скоро ты станешь настоящим богачом! Вот только не пускай все на ветер!

Молодой человек лишь равнодушно кивнул Шан Сижую, не выказывая особой благодарности. Шан Сижуй и сам относился к деньгам с безразличием, с отсутствующим видом он поднялся и отряхнул брюки, сказав с улыбкой:

– На празднике десятого месяца я вместе с Лэй Шуаном и другими буду исполнять «Битву при Ваньчэне» [177], тогда уже о хуцине можно будет не переживать, сосредоточусь на самой пьесе.

Ню Байвэнь также добавил с улыбкой:

– Вы поглядите-ка, и все равно пришлось положиться на Нин-лаобаня, чтобы все уладить. Как бы там ни было, и я хоть немного, да потрудился. Хоть заслуг у меня особых и нет, но ведь усилия я приложил, не так ли?

Шан Сижуй поспешил заверить его, что все именно так, и Ню Байвэнь продолжил:

– Тогда давайте условимся с вами так, вы оставите мне пять билетов на «Битву при Ваньчэне», а я приду с детишками посмотреть, только не заставляйте меня прорываться за кулисы!

На словах-то Шан Сижуй согласился, а вот про себя подумал: «Ты еще просишь пять билетов? Хороший же у тебя аппетит! Когда настанет время спектакля, не то что сидячие места в зале, уже просто попасть за кулисы для всех тех, кто обслуживает актеров, будет великим счастьем!»

Проводив Ню Байвэня к главным воротам, он потянул Чэн Фэнтая за рукав, собравшись вернуться в свою комнату и вздремнуть. Юноша, которого привел Ню Байвэнь, все еще стоял посреди двора, и, только когда Шан Сижуй развернулся, он вспомнил, какой вопрос хотел ему задать:

– Как тебя зовут?

– Ли Цяосун, – ответил молодой человек.

Тогда Шан Сижуй еще не сообразил, что же не так с его фамилией, он-то решил, что тот носит обычную фамилию Ли, где ключ – «дерево» [178], широко распространенную, которую можно встретить повсеместно.

Глава 30

Новое либретто для «Чжао Фэйянь» [179], написанное Ду Ци, было закончено, оставались только репетиции. За исключением финальных репетиций, которые проходили в театре, актеры собирались в доме Шана, поскольку самому Шан Сижую лень было его покидать. Сперва Шан Сижуй с шисюнами и шицзе прогнали спектакль, как вдруг их особенно заинтересовала одна из арий: они во все глаза уставились на Ли Цяосуна, заставляя его раз за разом искать верное звучание, не жалея сил. Ли Цяосун всегда аккомпанировал очень умело: стоило Шан Сижую указать на какое-то место в арии, как он тут же послушно подыгрывал, да еще повторял один и тот же отрывок снова и снова, позволяя Шан Сижую вновь и вновь оттачивать голос.

Прошло уже много времени, и шисюны с шицзе заметили, что Шан Сижуй рассвирепел. Один за другим они уселись на свои места и принялись попивать чай, не обращая на него внимания. Только Чжоу Сянъюнь смиренно стоял рядом. Шан Сижуй все горячился, указывая Ли Цяосуну: это не годится, так неправильно, а тот лишь сидел с угрюмым выражением на каменном лице, по которому неясно было, сердится он или нет.

Чэн Фэнтай взглянул на часы и обратился к Юань Лань:

– Вот те раз, почти два часа прошло, ваш хозяин и впрямь очень упрямый.

Юань Лань прошептала в ответ:

– Сегодня, можно сказать, все пошло прахом, что нам еще репетировать? И уйти мы не можем, если уйдем, он еще больше разозлится! Вся труппа обязана терпеть его капризы!

Чэн Фэнтай указал подбородком на Шан Сижуя:

– Он всегда такой? Должно быть, ужасно раздражает!

Юань Лань скривила рот в усмешке:

– Еще бы!

Чэн Фэнтай скользнул по ней взглядом и понизил голос:

– Старшая сестра ненавидит его?

Юань Лань не посмела сказать «ненавижу», а потому насмешливо протянула:

– Как бы я посмела ненавидеть божество богатства?! Или, по-твоему, я не собираюсь больше зарабатывать себе на жизнь?

Только она это сказала, как Ли Цяосун легонько стукнул смычком по полу, посмотрел на Шан Сижуя и уверенно проговорил:

– Хозяин, вы не торопитесь, все, что мы пробовали только что, не годится. Не лучше ли вернуться к образцу, установленному седьмым молодым господином?

Шан Сижуй громко воскликнул: «А?»

А Ли Цяосун продолжал говорить:

– Если вы хотите изменить установленный формат, придется переписать и либретто. А как его ни меняй, тут же потеряется смысл. Неужто вы не доверяете тексту седьмого молодого господина?

Шисюны с шицзе и даже Чэн Фэнтай ужасно изумились, на их лицах отразился страх вперемешку с интересом. Все они с удовольствием наблюдали, как щекочут за усы Шан Сижуя, этого спящего тигра. На деле же, будь здесь Ду Ци, он давно уже разбранил бы Шан Сижуя, не позволив ему поступать столь неразумно. Однако актеры продолжали играть свои роли, не заботясь о том, насколько хорошо они это делают. Как бы Шан Сижуй ни бесчинствовал, прикажи он им завтра хоть отправиться исполнять хэнаньский банцзы [180], они бы и слова не сказали – только бы это по-прежнему приносило им большие деньги. Никто из актеров, кормившихся за счет Шан Сижуя, не смел бросать ему вызов, – один лишь Ли Цяосун!

Чэн Фэнтай, склонив голову, тоже следил за ними с огромным интересом, а про себя подумал: «Идею Шан Сижуя отвергли прилюдно, маленький актер наверняка разъярится!»

Никто, впрочем, не ожидал, что Шан Сижуй, пробывший в оцепенении какое-то время, вдруг согласится и попросит Чжоу Сянъюня сперва спеть по образцу, установленному Ду Ци, а затем исполнить тот вариант, который придумал он сам. Внимательно прослушав и сравнив оба образца, он долго о чем-то размышлял со склоненной головой, а затем тихо проговорил:

– Хорошо, ты говоришь верно.

Чэн Фэнтай порядком изумился про себя.

Ли Цяосун, сохранявший все то же отстраненное выражение лица, опустил хуцинь и отправился пить чай, нисколько не гордясь тем, что с его предложением согласились. Шан Сижуй тоже подбежал к Чэн Фэнтаю, двумя руками схватился за чайник и принялся жадно пить.

Чэн Фэнтай покосился на него:

– Шан-лаобань, и как только ты не прикончил Сяо Сунцзы в вашем противостоянии!

Шан Сижуй отер рот:

– А зачем мне его убивать, он ведь прав! – и помолчав, высказался предельно ясно: – Я подумываю убить только тебя!

Чэн Фэнтай развеселился.

Прошло несколько дней, и во дворике сменилась группа актеров. Репетиции стали еще напряженнее, Шан Сижуй крутился волчком, браня и актеров, и игру на хуцине. Только дело касалось театра, как он посвящал происходящему на сцене все свое внимание. Время от времени речь его звучала не очень-то благозвучно, и Чэн Фэнтай замечал, как на лбу Ли Цяосуна пульсировала жилка. Впрочем, он по-прежнему сохранял полное хладнокровие, и Чэн Фэнтай подумал, что и он человек с характером. Чжоу Сянъюнь тоже отдавал все силы. Один только Ян Баоли спустя несколько дней все же не выдержал придирок Шан Сижуя, от усталости сел на землю и заплакал, обиженный. Шан Сижуй окликнул его раз – тот не вставал, окликнул второй – он все сидел на земле. Тут же Шан Сижуй вскинул ногу, собравшись его пнуть, не забывая при этом браниться:

– Не можешь вынести даже такой нагрузки, а все еще желаешь стать актером?

Слова «стать актером» в их деле – что-то сродни мантре, вершина всех чаяний, и Ян Баоли, который лежал на земле, переводя дыхание, распахнул глаза и, выгнувшись назад, вскочил на ноги.

Чэн Фэнтай оставался безучастным зрителем, но и он, глядя на них, ощутил усталость. Про себя же подумал, ничего удивительного, что Ду Ци так стремился отвертеться от всего этого, повторять одно движение сотни раз, сорвать глотку, пропевая одну и ту же фразу, еще не выйдя даже на сцену, до ужаса утомительно! И страдают не только те, кто репетируют, зрители со стороны также мучаются. От этого насильного повторения вся красота оперы улетучивается. Шан Сижуй, жадный до новизны, по характеру своему порывистый юноша, ничем обычно не интересуется, ни на что ему не хватает терпения, на сцене же терпением он превзойдет любого, да к тому же не перестает получать удовольствия от оперы, находя в бесчисленных репетициях особую прелесть. То, что для обычного человека мучение, для него игра, а разве можно утомиться от игры?

Так прошло еще немало дней, пока однажды в полдень Ду Ци не привел с собой рабочих, доставивших огромный барабан для сцены. На мембране его был выписан крупный, ярко-красный цветок бегонии, вторя узорам на декорациях (впрочем, несколько старомодным), которые использовал Шан Сижуй для своих спектаклей.

Ду Ци склонился к уху Шан Сижуя, что-то сказал ему с сияющим лицом, и Шан Сижуй, глядя на барабан, тоже улыбался без остановки. Этот барабан прежде не использовался, а Шан Сижуй с Ду Ци, казалось, уже видели картину великолепного успеха перед собой, и чем дольше они грезили, тем притягательнее становилась мечта. Ду Ци вытащил пару специальной обуви для танцев, на первый взгляд та была очень похожа на балетные пуанты, и все же в сравнении с пуантами была намного прочнее, подошву имели тверже. Преисполненный радости, Ду Ци проговорил:

– Внутри я добавил еще прослойку из поролона и кожи, ты только попробуй.

Шан Сижуй уселся на стул и скинул матерчатые туфли, и Ду Ци немедля, в точности как прислужник государя Будды, встал перед ним на одно колено, ногу Шан Сижуя уложил к себе, чтобы надеть на него балетки и завязать шнурки. Сейчас Ду Ци демонстрировал исключительную покладистость, заняв самое скромное положение. Как бы к нему ни придирались, что бы ни поручали, он терпел все, так велико было его помешательство на театре. Шан Сижуй обратился к актерам:

– Сяо Сунцзы остается, а вы все идите, выучите слова пьесы наизусть, ошибетесь хоть раз, убью на месте!

Подчинившись приказу, актеры удалились. Переобувшись, Шан Сижуй сделал два шага, балетки оказались на редкость удобными и мягкими. Только собрался ступить на барабан и встать в позу, как Ду Ци откашлялся и взглядом указал Шан Сижую на Чэн Фэнтая. Шан Сижуя будто осенило, резко повернувшись, он сказал:

– Ах, второй господин, и ты тоже иди!

Чэн Фэнтай только приготовился поглазеть на что-то новенькое, поэтому невольно обомлел:

– В чем дело?

Шан Сижуй ответил:

– Никому это видеть нельзя, мы держим в тайне.

Чэн Фэнтай изумленно проговорил:

– Что же, и от меня надо держать в тайне?

Взгляд Шан Сижуя уже застлала опера, ничего другого он и не видел. Отвернувшись, он проговорил на редкость обидные слова:

– Да, тайна! Ты человек или нет? Если человек, значит, и для тебя это секрет! Иди скорее же! Пораньше вернешься домой на обед!

Чэн Фэнтай был не из тех, кто упорно бьется головой в захлопнутую перед ним дверь; повесив голову, чувствуя себя оскорбленным, он вышел за порог. Обернувшись, он хотел еще разок взглянуть на Шан Сижуя, однако Сяо Лай подошла с невозмутимым лицом и стремительно захлопнула ворота прямо перед его носом, не забыв задвинуть щеколду, так что и просвета не осталось. Чэн Фэнтай услышал, как со двора донеслась барабанная дробь, вздохнул и пошел прочь.

И вот десять дней спустя все вопросы были улажены и новая постановка «Чжао Фэйянь» должна была увидеть свет! В газетах снова поднялась немалая шумиха, все улицы и перекрестки были увешаны афишами с новой постановкой, а на самих афишах разместили фотографию Шан Сижуя в старинном одеянии. Всякий раз, как Чэн Фэнтай выходил из дома, по пути он видел немало подобных афиш, однако к вечеру, когда он возвращался обратно, афиш было уже не видать – это страстные поклонники Шан Сижуя срывали их и забирали себе на память. Вот до чего дошло их помешательство! Незамужние барышни вырезали из газет снимки Шан Сижуя и вкладывали их в книги и дневники, носили при себе в дамских сумочках – они нисколько не стеснялись проявлений своей любви. Для женщин он был идеальным, да к тому же не представляющим никакой опасности возлюбленным. Если кто-то вдруг замечал, что сердце девушки занято Шан Сижуем, ничего предосудительного в этом не было, кто знает, не составил бы этот случайный наблюдатель ей компанию, радостно воскликнув:

– Ой! И тебе он нравится!

Выйдя из ресторана, Шан Сижуй в кои-то веки направился за кулисы труппы «Шуйюнь», где его уже ждал личный портной. Там он в восьмисотый раз примерил театральный костюм. На сей раз ничего менять не потребовалось, Шан Сижуя все удовлетворило. Он любил все сверкающее и блестящее, однако в старых костюмах нельзя было многое менять, ему оставалось только усердно трудиться над украшениями для головы. А вот для новых пьес костюмы можно создавать по своему усмотрению, как сердце прикажет: позолотить наряд, расшить серебром или добавить павлиньих перьев. Так, на сей раз, он велел портному пришить по краям «юбки, удержавшей небожительницу» [181] несколько тысяч пайеток и страз, так что издалека казалось, будто героиня только вынырнула из воды и сейчас по телу ее проходит сверкающая водная рябь, совсем как в строчке «Та, о которой я мечтаю, стоит вдали, на берегу реки» [182]. Шан Сижуй сказал, что позже этот костюм можно использовать и для «Феи реки Лошуй» [183], однако же всем прочим казалось, что госпожа Чжэнь не сможет облачиться в столь откровенный наряд, который обнажал и руки, и ноги, да еще и грудь приоткрывал.

Чэн Фэнтай обошел вокруг Шан Сижуя раз семнадцать или восемнадцать, все поглаживая подбородок и не говоря ни слова. Шан Сижуй приподнял голову, уголки его глаз были уведены вверх, создавая лисий взгляд, и, когда он посматривал на людей, взор его полнился кокетством:

– Второй господин, ну как вам? Красиво?

Раз уж он спросил, Чэн Фэнтай ответил честно:

– У Шан-лаобаня такая белая кожа, талия тонкая, ноги длинные – все это очень красиво. Даже иностранные девицы, танцующие стриптиз, не столь распущенны!

Только Шан Сижуй это услышал, как уже собрался было разозлиться, так что Чэн Фэнтай немедленно закрыл рот.

Юань Лань, слушавшая их в сторонке, не смогла удержаться от смеха, а закончив хихикать, выручила Чэн Фэнтая из неловкого положения:

– Хозяин, пока ты будешь играть «Чжао Фэйянь», в труппе «Жунчунь» [184] ставят «Павильон, касающийся звезд» [185]!

Услышав это, Шан Сижуй протянул только «эге», нисколько не взволнованный этой новостью.

Он был слишком уж простодушен, и Юань Лань пришлось ему разъяснить:

– Сегодня утром, пока тебя еще не было, пришел человек из «Жунчунь» и сказал, что эти наши пьесы перебивают друг друга, придется нам помериться силами!

Шан Сижуй продолжал любоваться своим нарядом в зеркале и проговорил безразлично:

– Все билеты из кассы у меня уже распроданы! А раз уж они заговорили о состязании двух театральных трупп, я уж тем более не стану ничего менять!

Юань Лань улыбнулась:

– Я так и сказала! Спросила, на какой день у них проданы билеты, чтобы сверить даты. Если наш спектакль раньше, виноваты они; если же наш спектакль окажется позже, то, как только представление будет сыграно, Шан-лаобань лично придет к ним с извинениями. Только я это сказала, как семья Цзян заволновалась еще больше! Говорят, это труппа «Шуйюнь» не признает своей неправоты, да еще валит с больной головы на здоровую!

Шан Сижуй ничего не понимал:

– А что не так с вопросом о дате билетов? При чем тут валить с больной головы на здоровую?

Юань Лань ответила:

– Да они ведь намеренно ищут ссоры! Будь это какая-нибудь другая труппа, они давно уже бежали бы, поджав хвост, разве посмели бы приходить в труппу «Шуйюнь» и бросать нам вызов? Но это ведь семья Цзян! Говоря по существу, вы должны звать младшего Цзян-лаобаня своим шисюном!

На деле Шан Цзюйчжэнь и прежний хозяин труппы «Жунчунь» господин Цзян были шиди с шисюном, так что, когда старший сын господин Цзяна встал во главе труппы, этот порядок старшинства все равно сохранился, хотя они с Шан Сижуем ни дня не проучились вместе. В тот год, когда Шан Сижуй приехал в Бэйпин, один лишь Нин Цзюлан бросился ему на помощь, прочие же дядюшки-наставники да шисюны только и знали, как пугать его, пользуясь своим положением, совершенно не заботясь о нем. У Шан Сижуя с рождения был такой нрав, что родства он не признавал, для него имела значения одна лишь дружба, на кровные связи внимания он не обращал. С тех пор он начал с еще большим пренебрежением глядеть на наставников. С улыбкой он проговорил:

– И что с того, что он шисюн? У моего отца было много соучеников! Я его-то и не знаю! Он не имеет ко мне никакого отношения, так что я уступать ему не собираюсь! – Он добавил, не скрывая отвращения: – Каждый год на три главных праздника [186] я посылаю господину Цзяну подарки, этого хватит, чтобы выразить почтение к старшим! Чего еще они хотят? Если они в самом деле думают, что меня можно призвать к порядку, как младшего по возрасту, то я этого не позволю!

Когда Шан Цзюйчжэнь был еще жив, он мог надавать Шан Сижую тумаков трижды за день – и то тот никогда не покорялся и не смирялся, что уж говорить о каком-то номинальном старшем брате учителя! Юань Лань заметила, что вот-вот Шан Сижуй начнет проявлять свой ослиный нрав, и поспешила сказать:

– Никто и не заставляет тебя менять репертуар. Я лишь хочу сказать, что как поставим «Чжао Фэйянь», ты должен поднести подарок семье Цзян! Никто не сможет сделать это за тебя, это ведь старший брат твоего учителя! У труппы «Жунчунь» тоже громкое имя, не станем же мы их оскорблять, не так ли, хозяин?

Шан Сижуй издал что-то неразборчивое, этот разговор ему явно надоел, и непонятно было, согласен он или же нет, а прочие не осмеливались снова об этом заговаривать.

В день премьеры «Чжао Фэйянь» Чэн Фэнтай с Фань Лянем отобедали с несколькими деловыми партнерами, а вечером повели их в отдельную ложу слушать пьесу. Великолепное зрелище, устроенное Шан Сижуем, уже не удивляло Чэн Фэнтая с Шан Сижуем, однако их гости не из Бэйпина, не привыкшие к этому миру, только вошли в театр, а уже начали восхищенно охать и вздыхать, отчего Чэн Фэнтай загордился так, словно это и его успех тоже. Когда представление началось, на сцене показалась Чжао Фэйянь, известная своими крошечными ножками. Для этого Шан Сижую пришлось ступать на цыпочках, он шагал столь невесомо, будто обратился духом, весь его облик был подобен трепещущей на ветру тонкой веточке ивы – от одного взгляда на него щемило сердце. Его наряд, украшения для головы и грим – ничего подобного зрители не видали прежде, каждое его движение полнилось живостью и очарованием, он соблазнял одним взмахом руки. Он не произнес еще ни слова, а все в зале уже сидели завороженные. Шан Сижуй и добивался, чтобы, облачившись в театральный наряд, он уже предстал героем старинной картины. Не было нужды танцевать или петь, едва ступив на сцену, он уже захватывал зрителей. В старых пьесах все было не так, костюмам и украшениям недоставало эффектности, и Шан Сижую всегда казалось, что им не хватает очарования.

Чжао Фэйянь завоевала обожание императора непревзойденным танцем, вот почему в этой пьесе особый акцент ставился на жестикуляции и движениях. Шан Сижуй пел и танцевал все то, что Чэн Фэнтай уже видел на репетициях. И все же, когда он облачился в наряд и нанес грим, все ощущалось совершенно иначе. Хотя Чэн Фэнтай и видел эту пьесу уже сотни раз во время прогонов, на сей раз были и декорации, и полное облачение. Шан Сижуй всецело захватил его внимание, он начал свой танец, и Чэн Фэнтай, рассказывающий партнеру об укладе труппы «Шуйюнь», вдруг замолк.

Хань Чэн-ди приглянулась Чжао Фэйянь, и он ввел ее в императорский дворец, где между государем и наложницей случилась близость, исполненная страсти, представленная столь достоверно, что зрители тут погрузились в фантазии. Когда Чэн Фэнтай смотрел репетиции, сцена эта не произвела на него особенного впечатления, сейчас же, стоило Шан Сижую облачиться в наряд Чжао Фэйянь и войти в роль, как происходящее на подмостках стало слишком уж достоверным. Затем Чжао Фэйянь представила императору свою родную младшую сестру Хэдэ, обе сестры сопровождали императора в прогулке на лодке по пруду Тайечи [187], где Фэйянь, встав на самое видное место, пела и танцевала, исполнив «Ветер, дующий в сторону дома» и «Проводы» [188]. Чтобы воспроизвести «плывущую поступь» Чжао Фэйянь, Ду Ци чего только не делал: и просматривал всевозможную литературу, разыскивал танцовщиц-гейш, не жалел никаких усилий, пытаясь что-нибудь придумать, и все же его задумка оставалась кабинетными разглагольствованиями ученого: на словах красиво, но как же трудно это исполнить! Испробовав, казалось бы, все варианты, они так и не достигли желанного изящества. Шан Сижуй много раз ссорился с Ду Ци, обвиняя его в том, что он ничего не понимает, думает, будто все так просто. Они кричали друг на друга и всячески изводили, и все же Шан Сижую удалось передать ту дрожь, с которой цветочная ветвь трепещет на ветру, так что Ду Ци наконец удовлетворенно кивнул. Сегодня же Шан Сижуй облачится в торжественный наряд, в котором и вышел на помост, а Ду Ци сидел вдалеке, бросая на него неясные взоры.

Чэн Фэнтай уставился на сцену, держа в руках чашку с чаем – тот уже совсем остыл, а он и не заметил. Прежде он считал, что у людей прошлых династий не было особых развлечений, одни лишь песни да танцы, и, если кто-то делал это сносно, этого было достаточно. Сегодня же, увидев Шан Сижуя, он понял, что танец может быть настолько прекрасным, настолько соблазнительным, что даже виденные им прежде балет с танго казались ничего не стоящим пустяком!

Шан Сижуй был в одноцветном платье, удержавшем фею. Неизвестно, к каким хитростям он прибегнул, однако широкие рукава его развевались будто сами собой, описать словами это зрелище невозможно: казалось, небожительница спустилась на сцену, а из ее рукавов и подола юбки струились потоки божественного ветерка, неся с собой прохладу. Шан Сижуй словно был отлит из стекла и, двигаясь, весь сверкал и искрился, словно пришел из мира грез.

В глазах Ду Ци застыли слезы, ему пришла на ум фраза из древней книги, описывающей красоту Фэйянь: «Никто другой подобной красоты не в силах перенять…»

С тех пор как Чэн Фэнтай в тот самый день вошел в театр, никогда здесь не стояла такая тишина, как сегодня, никто не смел и вздохнуть, боясь, что дыхание их унесет Чжао Фэйянь прочь и она разобьется вдребезги. Один из провинциальных друзей Чэн Фэнтая сидел с застывшим выражением лица, уставившись на сцену во все глаза. Спустя долгое время он наконец-то легонько выдохнул, – и все же происходящее на сцене было выше его понимания. Чжао Фэйянь сделала круг, платье ее заколыхалось еще сильнее, словно она парила среди облаков в потоках ветра, а рукава возносили ее еще выше к небесам. Рука Чэн Фэнтая невольно дернулась, словно он желал протянуть руку и схватить Шан Сижуя. Только он об этом подумал, как император на сцене воскликнул: «Ах! Не дайте упорхнуть ей!» Стоявшие поблизости музыканты и дворцовые слуги поспешили ухватиться за юбку Чжао Фэйянь, потянув ее на себя с двух сторон. А может, это был очередной порыв ветра, но в один миг ткань треснула, наполовину обнажив пару стройных ножек Чжао Фэйянь. Император ахнул, хлопая в ладоши, а Чжао Фэйянь отступила в смущении, – из этой сцены и произошел классический сюжет о юбке, удержавшей небожительницу.

Все в зале как один издали возглас, полный изумления и восхищения. Мужчины взволнованно кричали, а женщины застенчиво хихикали, они и подумать не могли, что Шан Сижуй одарит их сегодня подобным пикантным зрелищем. Любуясь, они не могли в то же время избавиться от чувства, что та притягательная сила, при помощи которой Чжао Фэйянь овладела императором, – это красота, не принадлежащая миру людей.

Когда Шан Сижуй сошел со сцены, театр ожил вновь, наполненный привычным уже шумом. Провинциалы восторженно говорили о Шан Сижуе, им не терпелось обсудить его с кем-нибудь, и Фань Лянь мигом подхватил разговор, так что гости уставились на него, принялись выпытывать подробности. Фань Лянь с улыбкой взглянул на Чэн Фэнтая и сказал:

– Все, что знал, я уже рассказал, вот второй господин Чэн знает о Шан-лаобане побольше моего.

Чэн Фэнтай от него не отставал, с гордостью, весь сияя, он принялся сыпать разнообразными подробностями из жизни «Шуйюнь», а также поделился забавными случаями, произошедшими с Шан Сижуем. Сейчас Чэн Фэнтай и в самом деле знал обо всех этих актерах побольше Фань Ляня. Он говорил так радостно, словно хвастался семейной реликвией, опасаясь, что другие недостаточно восхищаются Шан Сижуем. Пока провинциалы слушали его, успели слегка опьянеть, недаром говорят, что красивый человек подобен отличному вину.

Честно сказать, и Чжао Хэдэ в исполнении Юань Лань была полна очарования и чувственности, голос ее звучал обольстительно, выглядела она прекрасно. Но когда Шан Сижуй показался на сцене, то, как бы Хэдэ ни жеманничала, увлечь она могла только императора, – зрители же, вытянув шеи, ждали одну лишь Чжао Фэйянь. Только что Шан Сижуй обнажил бедра, и все же важнейшая часть пьесы была впереди. Ему ни к чему было держать интригу: он вышел на сцену в платье, открывавшем руки и ноги, приготовившись исполнить танец на барабане. Когда зрителям открылся его наряд, снизу снова накатил шум, раздались вздохи восхищения невиданной смелостью. Фань Лянь тоже вскинул брови, вытаращив глаза, издал протяжное «О-о-о»!

Из-за того что игра на хуцине в этой сцене требовала особого напряжения, выражение лица Ли Цяосун было на редкость сосредоточенным. Шан Сижуй вскочил на барабан и принялся отбивать ритм, вторя хуциню, – это напоминало чечетку, однако от него требовалось не только размахивать длинными шелковыми лентами, но еще и ногами подстраиваться под такт хуциня, а это намного сложнее. Прошло всего каких-то пять минут, а Шан Сижуй уже весь обливался потом, у зрителей по коже бежали мурашки, а сердца их бились в унисон с барабанным ритмом. Сегодня им открылась невиданная тайна, подобного они не видали прежде – кто бы мог подумать, что найдется человек, способный танцем отбивать на барабане ритм! Он четко понимал, как ему необходимо двигаться, не было ни одного неверного удара, ни одного неверного шага, да еще и танец с шелковыми лентами завораживал. Что за невиданное ранее мастерство! Эта тайна не только для зрителей, но и даже для Чэн Фэнтая сегодня раскрылась; впрочем, и многие актеры труппы «Шуйюнь» не видели раньше этой постановки.

Затем Чжао Фэйянь собрала вокруг себя любовников, вела она себя крайне распущенно: одним взмахом струящихся рукавов увлекала сразу нескольких мужчин, каждая косточка в ее теле пропиталась сладким тягучим медом, и люди вокруг теряли головы при одном взгляде на нее. На лицах зрителей застыло смятение, новая Чжао Фэйянь и та, что исполняла «Ветер, дующий в сторону дома» в платье, удержавшем небожительницу, казались им двумя совершенно разными девушками. Чэн Фэнтай так и сидел, держа чашку с чаем, опьяненный увиденным. Шан Сижуй раз за разом изумлял его все сильнее.

Спектакль окончился, но зрители жаждали продолжения, никто не покинул зал, они сидели, рукоплеща и выкрикивая «браво!», требуя от сударя Шана сказать им хоть пару слов. Журналисты прорвались к сцене, щелкая фотоаппаратами, и в то же время страстные театралы подбежали к сцене с цветами. Воцарилась суматоха, в которой платье Шан Сижуя затоптали. Шан Сижуй, разгневавшись, широко махнул рукой, оттолкнув одну помешавшуюся от любви студентку. Стоило ему указать на какую-либо девицу пальцем, как та уже готова была рухнуть замертво. Вот и эта студентка пошатнулась, и Шан Сижуй поспешил придержать ее за плечо, чтобы она устояла на ногах. Воспользовавшись случаем, студентка вцепилась ему в плечи, сжала в объятиях и расплакалась. Ее охватило безумие, она обнимала Шан Сижуя так крепко, что у Юань Лань, тайком пытавшейся оторвать ее, ничего не вышло.

Рука Шан Сижуя оказалась прижата к груди студентки. Оттолкнуть ее – значило показать отсутствие хороших манер, от ее объятий волосы у него на теле встали дыбом. От смущения все его лицо вспыхнуло алым, к счастью, театральный грим скрыл румянец, и никто не видел его стыда. Журналисты так и ждали чего-то подобного, но одних объятий им было мало, вот бы случился поцелуй! Они принялись хлопать в ладоши этим двоим. Казалось, что аплодисменты воодушевили студентку, она слишком любила Шан Сижуя, страсть ударила ей в голову, рассудок помутился. Сегодняшний вечер представился ей сном, она обнимала свое божество, кто знает, будет ли еще следующий раз! Она в самом деле привстала на цыпочки и поцеловала Шан Сижуя в губы!

Чэн Фэнтай и поразился, и в то же время нашел это забавным. Фань Лянь же расхохотался, не проявив ни капельки снисхождения.

Студентке недоставало роста, да и Шан Сижуй быстро среагировал, так что она лишь клюнула его в уголок губ. Их тут же ослепили вспышки камер. Шан Сижуй ужасно испугался, вырвался из объятий студентки и отступил на пару шагов. Ничего не говоря, он развернулся и убежал за кулисы. Его побег нисколько не охладил страсти девицы, плача, она кричала ему вслед: «Шан-лаобань» – и крики ее были полны безграничного помешательства и обиды, скорби и страданий. Любовь к Шан Сижую уже отравила ее душу, а украденный сегодня поцелуй она наверняка будет вспоминать всю оставшуюся жизнь.

Глава 31

Шан Сижуй от рождения обладал вспыльчивым нравом, теперь же, когда он ставил новую пьесу, жизнь его проносилась в такой спешке, будто за ним гналась собака: даже усевшись в машину Чэн Фэнтая, он не забывал беспрерывно подгонять Лао Гэ. Чэн Фэнтай сказал со смехом:

– Лао Гэ, ты его не слушай, улочка здесь узкая, людей ходит много, езжай не спеша. Не хватало еще сбить кого-нибудь из пешеходов.

Своими словами он беду и накликал: откуда-то сбоку выскочил мальчик – разносчик газет с большим мешком за спиной, хоть он и бежал со всей мочи, все же столкнулся с машиной, выставив обе руки перед собой и хлопнув по капоту. От этого удара он сам шлепнулся на землю, отчего у Лао Гэ душа ушла в пятки, он подумал, что сбил ребенка. Он как раз собрался выйти из машины и проверить, а мальчишка в страхе уже вскочил на ноги, отряхнулся от дорожной пыли да убежал. Лао Гэ так рассердился, что обругал его вслед маленьким хулиганом. Впрочем, убегая прочь, разносчик не забывал кричать:

– Срочный выпуск! Срочный выпуск! Новая пьеса Шан Сижуя вызвала скандал, все в мире «грушевого сада» обсуждают «Чжао Фэйянь»!

Чэн Фэнтай даже испугался. Шан Сижуй уже высунул голову из машины и закричал диким голосом:

– Парнишка! А ну-ка, подойди!

Мальчик-газетчик подбежал поближе, и Шан Сижуй выхватил у него газету и в спешке пролистал ее. Мальчик решил уже, что столкнулся с разбойниками, однако Лао Гэ вручил ему деньги. Чем дальше Шан Сижуй читал, тем сильнее хмурил брови. Чэн Фэнтай осведомился у него дружеским тоном:

– Что случилось, Шан-лаобань? Что о тебе говорят в газете?

Шан Сижуй сидел с хмурым лицом, не отвечая. Чэн Фэнтай спросил его еще несколько раз, а тот только вспылил неожиданно и закричал:

– До смерти надоел! Разве сам не можешь посмотреть! – И, смяв газету, швырнул ее в Чэн Фэнтая. Лао Гэ смотрел на все это, про себя цокая языком: совсем этот актер никого не уважает! Рычит на второго господина, словно на пса какого-то! Куда это вообще годится?!

И все же Чэн Фэнтай уже свыкся с нравом Шан Сижуя, похожим на нрав кролика, ужаленного скорпионом. Он бросил на него недовольный взгляд и, не говоря ничего, принялся листать газету, молча снеся обиду.

В газете опубликовали довольно большую обзорную статью, в которой собрали мнения артистических кругов касательно «Чжао Фэйянь». По большей части Шан Сижуя упрекали за то, что его Чжао Фэйянь слишком уж распутная и страстная, что он «надругался над пьесой» и это совсем не та опера, что исполняли в «грушевом саду» вот уже много лет. Упоминались также и отношения Шан Сижуя с двумя военачальниками, что он и сам слишком уж развратен, искусен в обольщении, а его прошлое в какой-то степени совпадает с прошлым Чжао Фэйянь. Якобы свое распутное поведение он перенес в пьесу, околдовав публику своей соблазнительной вульгарностью. Выражения были подобраны соответствующие, не самые приятные. Да еще выискался один критик, который заявил, будто во время исполнения Шан Сижуем «Ветра, дующего в сторону дома» и «Проводов» рукава и полы его юбки развевались будто у изгнанного в бренный мир небожителя вовсе не благодаря его мастерству, а кое-какому трюку. Якобы по обеим сторонам сцены стояли электрические вентиляторы, которые обдували Шан Сижуя! Звучало так убедительно, словно критик видел эти вентиляторы собственными глазами.

Изначально, когда актеры играют в модернизированой пьесе, критика может быть как хвалебной, так и ругательной, и это абсолютно нормально. Доходит до того, что многие актеры сговариваются с редакциями, чтобы те публиковали как похвалу, так и отрицательные отзывы, тем самым раскручивая новую постановку. Но на этот раз никакого предварительного сговора не было, да и обычными обсуждениями подобную статью нельзя было назвать. «Надругательство над пьесой» – несправедливое и серьезное обвинение, а использование электрических вентиляторов считалось грязным трюком, все старания Шан Сижуя, вложенные в «плывущую поступь», были перечеркнуты одним росчерком пера. Когда же речь зашла о его личной жизни, Шан Сижуй каким-то внутренним чутьем унюхал злой умысел, от злости он задышал чаще, а затем рассмеялся:

– Это все бред! Если бы вентилятор смог поддувать как нужно, стал бы я так мучиться? Да и кто бы захотел тогда на меня смотреть?

Чэн Фэнтаю пришлось его утешать, он стал вместе с Шан Сижуем бранить стадо этих баранов, бездумно строчивших всякую бессмыслицу. В конце концов, через какие невзгоды Шан Сижуй только не проходил. Он привык уже к несправедливым обвинениям, хоть гнев и захватывал его стремительно, но так же быстро отступал. Не прошло и нескольких минут, как Чэн Фэнтаю удалось его рассмешить. Но когда они добрались наконец до труппы «Шуйюнь», где народ возбужденно обсуждал сегодняшние газеты, оказалось, что шуточки Чэн Фэнтая были напрасны.

Громко выругавшись, Шицзю вскричала:

– Да он и не человек вовсе! Старый ублюдок! Тьфу! Вчера только явился к нам за кулисы, с наглым видом упрашивая нашего хозяина пожаловать ему роль, да ему сколько лет вообще! Срам-то какой! Не хватало ему только на колени рухнуть перед хозяином! Все же это видели, так! Ох! Что он там говорил? «В “Опьянении Ян-гуйфэй”, что вы изменяли прежде, это я играл Гао Лиши, значится, уместно будет мне присмотреть за матушкой Фэйянь и здесь!» А выйдя от нас, тут же опубликовал в газете статейку, губящую людей! Как по мне, этот старый засранец, что никак не сдохнет, слишком долго играл слуг, от кого ему есть хоть какая-то польза, тому он и лижет зад!

Увидев, что пришел Шан Сижуй, она не прекратила браниться, закатывая глаза, обзывала неизвестного «старым придурком, что никак не сдохнет» и «бесстыжим». Прочие актеры вторили ей на все лады, перебивая друг друга самыми оскорбительными ругательствами. Все они полагались на Шан Сижуя как на ходячую вывеску, и, когда репутация его страдает, они ощущали это еще острее, гневались еще больше, чем сам Шан Сижуй!

Шан Сижуй, дуб дубом, непонимающе спросил у Юань Лань:

– Кого это вы браните?

Юань Лань взглянул на него и легонько усмехнулась:

– Хозяин еще не знает о сегодняшней газете?

Шан Сижуй ответил:

– Так, пролистал.

– Тогда, должно быть, ты видел слова Цзинь Лушэна [189]?

Хотя Шан Сижуя и терзали сомнения, он не смел утверждать наверняка, так что спросил:

– Тот человек – Цзинь Лушэн? Я не знаю точно, в газетах все подписываются вымышленными именами.

Шицзю громким голосом перебила его:

– Хозяин, не прикидывайся идиотом! Кроме старого хрыча по фамилии Цзинь, кто еще мог это написать? Он же просил вас дать ему роль старшего евнуха Жуйаня, вы проигнорировали его. Столько раз он получал от вас выгоду, а один раз не накормили старого пса, как он мигом переметнулся к врагу! Вы посмотрите, что пишут в газете, умудренный опытом актер, заслуженный мастер театрального мира! С чего это вдруг он что-то там заслужил! Кто это его уважает! Ночной горшок династии Тан тоже древность, а в него мочу собирают! Он вообще знает, что это значит – надругаться над пьесой?! А уж кто те другие, что развели тут обсуждения, мы попросим выяснить у господина Гу! Никому из них не дадим жить спокойно!

Хотя Шан Сижуй и не стал вслед за ней ни над кем издеваться, по выражению его лица стало видно, что он пришел в хорошее расположение духа. Он бросил на стол складной веер и, обернувшись к Шицзю, поощрительно ей улыбнулся, ясно было, что он не собирался играть роль человека, за зло платившего добром.

Юань Лань проговорила с улыбкой:

– Цзинь Лушэн остается слугой как на сцене, так и в жизни, где уж ему взять храбрости и опубликовать такое в газете. Как по мне, за ним кто-то стоит. – С этими словами она вскинула одну бровь и затянулась, как будто тщательно обдумывая сложившуюся ситуацию. Многие из присутствующих, должно быть, догадались, кто стоял за уничтожением Шан Сижуя, но нашлись и те, кто так ничего и не понял. Шан Сижуй призадумался, в груди у него зашевелились смутные сомнения. Чэн Фэнтай спросил вместо него:

– Пусть старшая шицзе скажет, кто же этот клеветник?

Юань Лань зловеще усмехнулась:

– А чего тут думать? Чжао Фэйянь хозяина и Су Дацзи семьи Цзян сошлись в схватке. Хотя их «Павильон, касающийся звезд» и собрал неплохо, все же в день премьеры заядлые театралы, не сумевшие купить билет на «Чжао Фэйянь», скорее соберутся у дверей театра «Цинфэн» хотя бы послушать представление, чем пойдут смотреть на Дацзи. Я слышала, что зрителей к ним пришло вот столько, – Юань Лань сложила пальцы с зажатой сигаретой в изящном жесте, показывая ноль, и все в зале выдохнули разом:

– Шиди с шисюном померились силами, и шисюн проиграл, как тут радоваться?! И говорить нечего! Это точно мерзкие происки семьи Цзян! Вот же жабы, уселись на ногу: хоть и не кусают, а все равно воротит от них!

Шан Сижуй кивал без остановки, всем своим видом показывая, что его и впрямь сейчас вывернет. Чэн Фэнтай нашел эту историю занимательной, заулыбался, а сам подумал, какая же грязь развелась в «грушевом саду». Вздохнув, он покачал головой. Хоть и неизвестно, из чьих уст исходила эта клевета, в конце концов доказательств никаких нет, нельзя однозначно утверждать, что это чья-то месть. Каждый актер, выходящий на сцену, терпел несправедливость, однако Шан Сижуй, выделявшийся более прочих, нажил себе много врагов, так что и унижений на него сыпалось больше, чем на других. «Чжао Фэйянь» была лишь началом, в последующие дни газеты все свое внимание обратили на Шан Сижуя, наперебой осыпая читателей слухами и кривотолками из его жизни. Обсуждали не только постановки Шан Сижуя, ко всему подводили сплетни из его личной жизни. В гуляющих по городу слухах Ду Ци превратился в личного советника Шан Сижуя, и это стало ответом на вопрос, отчего тот не писал либретто для других, а следил только за гримом одного Шан Сижуя. Людей со стороны, проходивших случайно мимо театрального мира, невольно осенила догадка; однако знающие, читая все эти статейки, лишь смеялись.

Не имело значения, что газеты пошли войной против «Чжао Фэйянь», это нисколько не умаляло ее популярности у публики. Новому поколению театральных знатоков всегда казалось, что критика в газетах – ничего не стоящая брехня, ясно же, что это актеры завидовали друг другу. Опытные же театралы, прочитав рецензии, хоть и отнеслись к «Чжао Фэйянь» с презрением, а все-таки им самим очень захотелось пойти и взглянуть, так ли сильно волнует кровь Чжао Фэйянь в исполнении Шан Сижуя. Тем временем Ду Ци, взяв себе новый псевдоним, каждый день вступал в перебранки с газетными критиками. Ругань их доходила до того, что они справлялись о предках и родителях оппонента, ни капли учености в их спорах уже не осталось. В ругани Ду Ци был еще искуснее, чем в написании либретто, он с таким усердием обложил нескольких критиков, изранив их своими колкими словами, что даже ступни у тех загноились, они ничего не могли ему ответить. Закончилось все тем, что критики повесили на Ду Ци ярлык «бешеного пса, выращенного Шан Сижуем специально для того, чтобы бросаться на людей», да сами и сбежали, поджав хвосты. Получив этот титул, Ду Ци загордился еще сильнее, обняв Шан Сижуя за шею, он сам провозгласил себя «гончей, охраняющей ворота сударя Шана». Актеры из труппы «Шуйюнь» тоже были не пальцем деланы, с Шицзю во главе они принялись распускать повсюду слухи, что шисюн из семьи Цзян подхватил сифилис, разгуливая по публичным домам, а узнали об этом, застав его в больнице Сехэ, где ему ставили уколы препарата 606 [190]! Еще они поговаривали, что Цзинь Лушэн тайком ворует за кулисами золотые ожерелья и шпильки, а затем проигрывает их на ставках, – что, впрочем, было недалеко от истины. Оскорбленный Шан Сижуй только и мог, что молча сдерживать обиду, затаившуюся в глубине души, самое большее, что он себе позволял, – повздорить с близкими, выказывая тем самым свое раздражение. Если бы не помощь товарищей по труппе, он и не знал бы, как выпустить злость, рвущуюся из груди!

Пусть снаружи и шли горячие споры вперемешку с бранью и перепалками, у Шан Сижуя не было свободного времени для сплетен. Ко всеобщему удивлению, буря еще не успела стихнуть к концу года, а кто-то под покровом ночи успел разгромить редакции тех газет, что распространяли сплетни, да причем их не просто разгромили, но и вымазали нечистотами двери, еще с полгода они не работали. Когда на следующий день Шан Сижуй услышал эту новость, первой его реакцией была радость, он восхитился этим благородным смельчаком. И все же, остыв, понял, что ничего хорошего в этом нет. Допросив по порядку приближенных к нему людей, он вывел в главные подозреваемые Чэн Фэнтая и Ду Ци. Эти двое яростно принялись все отрицать, утверждая, что они не стали бы поступать столь безрассудно и подставлять Шан Сижуя под удар. Пожалуй, это было правдой, и все же долг этот записали на счет Шан Сижуя. Пусть даже формально тот не давай никаких указаний, произошло это, по сути, с его подачи. Получается, если кто-то скажет дурное о Шан Сижуе, у того он отбирает заработок. Разве это не очередное подтверждение того, что он истинный театральный тиран? Совершив круг расспросов, Шан Сижуй так и не получил ясного ответа, дело это осталось нераскрытым. Шумные обсуждения в городе велись еще несколько дней, и все же до конца года их не хватило. В Бэйпине постоянно что-то случается, и вскоре «Чжао Фэйянь» затмила новость, что семья командующего Цао выдает замуж дочь.

Новоявленный зять семьи Цао оказался из обеспеченной семьи, служившей чиновниками при прежней династии. В позапрошлом году он вернулся с учебы из-за границы. В университете он изучал инженерное дело и никакого отношения к политике и нынешнему правительству не имел. Положение его было схоже с Ду Ци, однако он был намного порядочнее и серьезнее, чем седьмой молодой господин. Третья барышня Цао называла его своим братом по учебе, и Цао Гуйсю лично ударил с ним по рукам, признав как мужа младшей сестры. По слухам, кроме излишней робости, других недостатков у него не было. Однако робость считалась даже чем-то хорошим: Цао Гуйсю не стерпел бы, начни кто хитрить с его третьей сестрой.

Неизвестно было, что именно командующий Цао задолжал Цао Гуйсю, но отец с сыном всегда враждовали. И все же в некоторых делах командующий Цао прислушивался к мнению сына, хоть и видно было, что этого зятя, кабинетного мужа, он презирает, делом всей жизни третьей барышни все же распорядился Цао Гуйсю. Минуло уже два месяца, как Цао Гуйсю вернулся с места дислокации, и все это время он занимался организацией свадьбы младшей сестры. И вовсе он не походил на стороннего наблюдателя, пускающего все на самотек, как описывала его Чэн Мэйсинь: сегодня он встречался с каким-то чиновником, завтра обедал с богачом, в точности светский лев, что обошел весь Бэйпин, да еще и ухитрился в итоге собрать приличное приданое. Когда слухи об этом дошли до Чэн Фэнтая, он засел дома, приготовившись встретить врага во всеоружии: он ждал, что племянник и к нему придет клянчить деньги в счет эдакого родственного долга, но отчего-то Цао Гуйсю сделал ему снисхождение, и в дом так никто и не заявился.

В тот день Чэн Фэнтай пришел к Шан Сижую, где застал Цао Гуйсю, распивающего чай в зале. Они с Шан Сижуем вспоминали старую дружбу, говорили о былом, и, судя по смеху, им было очень весело. В комнате горели электрические лампочки, от чашек с чаем поднимался горячий пар, окутывая лицо Цао Гуйсю словно туманом. Сидя против света, он казался уже не таким воинственным, а скорее благовоспитанным и утонченным юношей. Он не знал, куда ему деть длинные ноги, привыкшие к сапогам для езды, так что просто вытянул их, а сам развалился на стуле – редко когда его можно было увидеть столь расслабленным. Увидев вдруг, как входит Чэн Фэнтай, он отставил чашку в сторону и с трудом поднялся, выражение его лица тотчас же переменилось.

– Тогда так, – обратился он к Шан Сижую, – все семейное торжество я поручаю тебе, ты на нем играешь ведущую роль. И передай от меня Ню Байвэню, пусть приглашает всех хороших актеров, ни к чему экономить мои деньги. – А сам повернулся к Чэн Фэнтаю, кивнул ему и поприветствовал: – Второй господин Чэн!

Чэн Фэнтай кивнул в ответ и назвал того старшим молодым господином. Цао Гуйсю даже не стал просить у Чэн Фэнтая денег, да и развивать разговор дальше не посчитал нужным. Не проронив ни одного лишнего слова, он надел шляпу и сразу же ушел, что выглядело не очень-то прилично. Впрочем, Чэн Фэнтай нисколько не обиделся.

Только Цао Гуйсю вышел за порог, как Чэн Фэнтай покосился на Шан Сижуя:

– От моего старшего племянника обычно и улыбки не дождешься, а тут вы с ним так славно поладили.

Шан Сижуй ответил уклончиво:

– Да, мы со старшим молодым господином любим посудачить о минувшем, о делах прошлого.

Чэн Фэнтай изумился:

– У вас еще есть дела прошлого?

– Есть, и причем немало! Я пою ему оперу, а он играет мне на губной гармошке. Когда мы собираемся вместе, нас вполне можно посчитать Бо Я и Цзыци [191]!

Чэн Фэнтай рассмеялся:

– Да куда уж вам двоим до Бо Я и Цзыци!

Шан Сижуй хотел было еще что-то возразить, но не успел он открыть рот, как Сяо Лай прокричала ему со двора:

– Шан-лаобань, пора, нужно собираться на сцену.

Услышав это, Шан Сижуй с шумом собрался, вызвал машину и готов был уже отправляться в театр:

– Сегодня я Чжугэ Лян!

Кроме заключительных спектаклей под конец года, когда они ставили спектакли, где могли выступить в чужом амплуа, он редко пел лаошэнов.

Чэн Фэнтай сказал на это:

– У меня есть одна сплетня, хочешь послушать?

О высокопоставленных чиновниках и всяческой знати Чэн Фэнтай знал уж побольше Шан Сижуя, однако рано или поздно все волнения в их кругах доходят и до актеров. Шан Сижуй скользнул по нему взглядом:

– И какую интересную новость ты можешь сообщить?

Чэн Фэнтай ответил:

– Хочешь послушать о своем враге?

Шан Сижуй, которому словно в кровь яд впрыснули, сразу переменился, схватил Чэн Фэнтая за плечо и принялся трясти:

– Говори же скорее! Что? Они собрались разводиться?

Он тряс Чэн Фэнтая с такой силой, что тот взмолился:

– Ай! Да ты мне все мозги вытрясешь!

Шан Сижуй не унимался:

– Скорее! Что за сплетня?!

Чэн Фэнтай повязал ему шарф и сказал со улыбкой:

– Да это не та, а Цзиньлин.

Цзян Мэнпин для этой Фань Цзиньлин была роднее сестры, барышня Фань никогда не ладила с Шан Сижуем, и ей по праву принадлежало третье место в списке его недругов. Так что воодушевления Шан Сижуй не утратил:

– А с ней что?

– Она собралась обручиться, и угадай с кем? С девятым двоюродным братом вашего господина Ду Ци, – с широкой улыбкой на лице хлопнул его по плечу Чэн Фэнтай. – Вот так вот, хорошая вода не уходит в чужие поля, все остается в семье.

Семья Ду из поколения в поколение служила чиновниками, дельцов они всегда презирали, так что их помолвка с семьей Фань удивила всех. Шан Сижуй даже не пытался понять причины такого решения – он с поразительным простодушием не мог выносить, когда врагам его хорошо, так что весь охваченный горем, принялся беспрерывно вздыхать. Дошло до того, что, закончив представление, он отправился с Чэн Фэнтаем на ночной ужин, где только об этой новости и говорил, выказывая Фань Цзиньлин презрение вместо семьи Ду.

Чэн Фэнтай сказал с улыбкой:

– Сколько человек на тебя клеветали, а ты все спустил. Зато нашел теперь, с кем мериться силами – с девчонкой. Получается, что ты молодец только против овец, а против молодца и сам овца?

Услышав это, Шан Сижуй возмущенно заворчал без остановки.

День свадьбы третьей барышни Цао наступил в мгновение ока. Казалось, что это одно из самых ожидаемых событий в Бэйпине за прошедший год, пришли все видные лица и политики, а те, кто не смог прийти лично, отправили своих представителей. Чтобы всех рассадить, пришлось поставить сорок восемь банкетных столов. Влекомый заботой о собственных интересах, Шан Сижуй воспользовался именем командующего Цао и собрал со всех концов страны обожаемых им актеров, чтобы разделить с ними страсть к опере. Ему хотелось, чтобы каждый из них вышел на сцену и спел хотя бы несколько строчек, от радости он едва ли не приплясывал, как будто Новый год наступил раньше положенного времени.

Но не все сегодня веселились. Семья Ду и в самом деле послала на свадьбу девятого молодого господина, чтобы показать его людям и подготовить к будущей чиновничьей службе; кроме того, молодые смогли хоть немного сблизиться перед помолвкой – разумеется, под присмотром старших. Сперва Фань Цзиньлин собиралась предъявить своего жениха Цзян Мэнпин, чтобы та помогла ей определиться. Но раз явился Шан Сижуй, Цзян Мэнпин не посмела прийти. Глядя на распоясавшегося Шан Сижуя, Фань Цзиньлин люто его ненавидела! Да как назло, Ду Цзю[192] не додумался проявить хоть капельку такта, а кое-как подпевал Шан Сижую, словно опьянев от его выступления. Фань Цзиньлин тотчас помрачнела, не проронив ни слова, сбежала от Ду Цзю ко второй госпоже и уткнулась ей в плечо, дуясь на весь мир. Забавы Шан Сижуя, которым он предавался на сцене, второй госпоже тоже пришлись не по душе, бросив взгляд на младшую сестру, она сказала:

– Осталась ли у тебя хоть капля приличия? Сядь как положено и ешь.

Фань Цзиньлин принялась жаловаться:

– Здесь жарко и душно, я пойду взгляну на новобрачную.

Третья барышня Цао меняла наряд в задних комнатах, совсем скоро ей предстояло выйти к гостям, чтобы те выпили за здоровье невесты. В комнате для переодевания толпились служанки, подруги по учебе и актрисы, желавшие награды, повсюду царило буйство красок, а в воздухе расплывался тонкий аромат. Фань Цзиньлин всегда хорошо ладила с невестой, вот и сейчас, увидев ее, искренне обрадовалась, сердечно расцеловала и, обхватив третью барышню Цао за плечи, вставила ей в прическу шпильку, болтая с ней обо всяких девичьих тайнах. Их задушевные разговоры вдруг прервал высокий голос Шан Сижуя, долетевший снаружи. Третьей барышне Цао этот напев был слишком хорошо знаком, в девичестве она наслушалась его сполна, в течение года каждый день он будил ее в школу. Услышав голос Шан Сижуя, она словно повстречала старого друга, мыслями унеслась в прошлое, а затем обратилась к Фань Цзиньлин со смехом:

– Ай? Что это Шан-лаобань поет?

Фань Цзиньлин помрачнела и поджала губы: она готова была ненавидеть всякого, кто превозносил Шан Сижуя будто жемчужину:

– Понятия не имею. Что нового он может спеть, силы он тратит не на театр.

В тот год третья барышня Цао сблизилась с Шан Сижуем, именно тогда его охватило безумие от потерянной любви, однако оперу он любил столь страстно, что даже в помешательстве своем не мог ее позабыть. Она изумленно воскликнула:

– Быть такого не может! Шан-лаобань всегда такой старательный! В тот год, когда он жил в нашей семье, не было и дня, чтобы он не упражнял голос.

Как только всплыла эта тема, присутствующие женщины радостно ее подхватили и принялись выяснять у третьей барышни Цао подробности из прошлого Шан Сижуя. Та сделала вид, что ничего не знает. Тогда они обратились к молодым актерам из труппы «Шуйюнь», но те могли рассказать только недавние новости из жизни Шан Сижуя, о делах минувших дней хозяина труппы они не знали. Фань Цзиньлин, эта неискушенная девчушка, совсем не умела хранить секреты. О Шан Сижуе она знала поболее присутствующих, вот и стала говорить больше других, да еще исключительно в неприятных выражениях, – рассказала, как Шан Сижуй разлучил пару возлюбленных, поведала о его бесчисленных злодеяниях. Своими рассказами она хотела вызвать у гостей неприязнь к Шан Сижую, а может, и вовсе объединиться с ними против общего врага. Разве могла она подумать, что вынесенное на обсуждение прошлое Шан Сижуя лишь раззадорит барышень, в их глазах он стал еще необыкновеннее, а обаяние его заиграло с новой силой. В результате этой беседы те, кто любили его, так и продолжили любить; а те же, кого ранее он не интересовал, теперь обратили на него внимание. Кто-то из девиц тотчас же поспешил выразить свое почтение Шан Сижую: откланявшись, они отправились глазеть на то, с каким изяществом он ведет себя на сцене. В груди у Фань Цзиньлин все сжалось, ей стало нечем дышать. Долго она ничего не говорила, а потом вернулась за стол.

Когда третья барышня Цао закончила наряжаться и вышла к гостям, молодые актрисы получили от нее подарки, сказали пару добрых фраз на счастье и тихонько удалились. Стоило им увидеть за кулисами Шан Сижуя, как они тут же склонились к его уху и стали жаловаться:

– Хозяин, неужто третья барышня из семьи Фань враждует с вами? Только что она клеветала на вас новобрачной в присутствии гостей! – и во всех подробностях передали Шан Сижую слова Фань Цзиньлин.

Хотя эти актрисы и не враждовали с Фань Цзиньлин, от профессиональных привычек трудно избавиться, очень уж они любили мешать правду с вымыслом и подстрекать других.

Шан Сижуй тут же нахмурил брови, воспользовавшись перерывом в представлении, он подсел за стол. Спросил у молодых актеров:

– Где Ду Цзю?

Актеры указали ему, где тот сидит. Шан Сижуй подошел к Ду Цзю со спины, на лице его играла легкая улыбка:

– Девятый молодой господин, приветствую!

Увидев его, Фань Цзиньлин вся напряглась, словно перед ней предстал нечистый дух. Ду Цзю же при виде Шан Сижуя остолбенел, он не знал, что и сказать. Тот был наряжен женщиной, так что Ду Цзю весь зарделся. Шан Сижуй прекрасно умел обращаться с такими желторотыми юнцами, как Ду Цзю. Он склонился к нему, подлил вина в бокал и проговорил с любезной улыбкой:

– Мы с твоим седьмым братом хорошие друзья, я не мог не поприветствовать его младшего брата.

Беседуя с Ду Цзю, Шан Сижуй не забывал поглядывать на Фань Цзиньлин, словно демонстрируя ей свое превосходство. Ду Цзю и в самом деле сплоховал, в спешке он поднял бокал с вином, чокнулся с Шан Сижуем, а щеки его все пылали стыдливым румянцем. Казалось, что перед Фань Цзиньлин он никогда так не смущался. На деле же смущение его проистекало по большей части из-за громких слухов, ходивших о его старшем брате и Шан Сижуе. Актер в его глазах представал обольстительным, окруженным загадками человеком, и таинственность эта совсем не соответствовала образу мужчины. Однако Фань Цзиньлин не могла этого понять, от ярости у нее даже волосы дыбом встали, глаза покраснели. Отбросив палочки, она убежала прочь.

За этой сценой наблюдал с другого стола Чэн Фэнтай.

Чэн Фэнтай выпил бокал за новобрачную и собрался уже отправиться на поиски Шан Сижуя, когда откуда-то из-за угла вдруг выскочил Цао Гуйсю и преградил ему дорогу. Цао Гуйсю уже напился, схватив Чэн Фэнтая за руку, он изо всех сил принялся ее трясти, потом промолвил:

– Второй господин Чэн! Только сегодня я хочу назвать тебя младшим дядей! Я хочу поблагодарить своего младшего дядю!

Чэн Фэнтай подумал, что тот напился до горячки, так что только рассмеялся:

– Ну уж нет, я не смею, не смею! Старший молодой господин, должно быть, шутит!

Цао Гуйсю хлопнул его по плечам и вдруг как гавкнул:

– Смирно!

Чэн Фэнтай невольно вытянулся по струнке. Цао Гуйсю молодецки встал навытяжку, щелкнул каблуками и звонким голосом отдал Чэн Фэнтаю честь:

– Благодарю младшего дядюшку!

Чэн Фэнтай кое-как отдал честь в ответ. Цао Гуйсю снова похлопал его по плечу и, слегка покачиваясь, ушел. Тут подошел Фань Лянь и обнял его за шею:

– И что это было? Ты что же это, выдал ему довольствие?

Чэн Фэнтай и сам недоумевал.

Поговорив с Ду Цзю, Шан Сижуй поспешил за кулисы. Он проходил по галерее, когда чья-то неподвижная тень тихо окликнула его:

– Шан-лаобань? Это Шан-лаобань?

Шан Сижуй повидал уже немало подобных трюков. Кивнув, он пошел дальше, и не думая обращать на этого человека внимание. Однако из тени выскочили и потянули Шан Сижуя в глубь галереи, сбивчиво заговорив:

– Шан-лаобань, вы не узнате меня? Я помощник Чу Цюнхуа, Чу-лаобаня!

Шан Сижуй протянул в оцепенении «О!», не понимая, как ему реагировать. А человек говорил все быстрее, и слова его были исполнены душевной боли:

– Шан-лаобань! Чу-лаобань страдает в Нанкине! Люди из той семьи не люди вовсе, а звери! Настоящие демоны! Они хотят в могилу его свести своими издевательствами! Если между вами и Чу-лаобанем осталась хоть ниточка дружбы, если вы пожелаете проявить милосердие и спасти ему жизнь, я прямо сейчас вам за это поклонюсь! – С этими словами он встал перед Шан Сижуем на колени и отбил ему два земных поклона.

Шан Сижуй глядел на это распахнутыми глазами, не зная, как быть. Затем мужчина впихнул Шан Сижую в руку записку, развернулся и растворился в темноте. На бумажке был записан нанкинский адрес.

Когда свадебный банкет подошел к концу, Шан Сижуй был все еще взволнован из-за зацепки, ведущей к Чу Цюнхуа. Обычно, стоило случиться чему-то важному, первым делом он шел разыскивать Чэн Фэнтая. Однако на сей раз Чэн Фэнтая подловил командующий Цао. Услышав, что Чэн Фэнтай задерживается в резиденции Цао, Шан Сижуй хотел сперва подождать его, но не прошло и четверти часа, как терпение его иссякло. Он так устал, что сразу же вернулся домой и лег спать.

Чэн Фэнтай ждал, когда командующий Цао проводит всех гостей. Уже миновала полночь. Сняв белые перчатки и бросив их на стол, командующий Цао с суровым лицом заговорил без обиняков:

– Через два года будет война с Японией! Я не могу доверить армию Цао Гуйсю, поэтому после Нового года собираюсь уехать на место дислокации. Твоя сестра с детьми остается в Бэйпине, я оставлю им отряд для охраны. Как только станет неспокойно, тут же вывози их. Затем забирай и свою семью, в Бэйпине нельзя задерживаться надолго.

Хотя обстановка в это время и не внушала оптимизма никому, столь точные предположения мог выказать только тот, кто наверняка находился в самом центре политического круговорота, наблюдая за его бурлением. Слова командующего Цао были подобные стреле, которую положили уже на тетиву: значит, в любой миг тетиву эту отпустят. Чэн Фэнтай онемел на какое-то время, после чего спросил:

– Зять, а как же мои караваны на севере…

Командующий Цао ударил рукой по столу и в сердцах выбранил:

– Ты что же, юнец, совсем одурел от денег? Будет война! Что тебе дороже – деньги или жизнь? Как по мне, ты ни того ни другого сохранить не сможешь!

Чэн Фэнтай остолбенел, а когда пришел в себя, то мигом протрезвел и принялся засыпать командующего Цао вопросами касательно его планов. Командующий Цао отвечал на все, что его ни спросишь, он уже тщательно все продумал: нашел безопасное место не только для своих жены и детей, но и для семьи Чэн Фэнтая, да еще рассказал, каким путем им следует отступать из города. Они проговорили до глубокой ночи, и Чэн Фэнтаю казалось, что из царства грез он рухнул на землю; из мира пьянства, танцев и веселья он угодил прямиком в мрачную реальность, где надвигалась война. Когда он вышел из резиденции Цао, уже светало, казалось, что небо накрыто сверкающим стеклом, точно пейзаж, представший во сне. На сердце у Чэн Фэнтая было тяжело – он никак не мог очнуться от собственного дремучего невежества.

Глава 32

На следующий день Чэн Фэнтай пришел в дом Шана, чтобы пойти с ним на прогулку: поесть блюда европейской кухни да посмотреть кино. Обрадованный Шан Сижуй заявил:

– Сперва я хочу пойти на Тяньцяо! А потом уже поесть чего-то европейского!

Чэн Фэнтай с улыбкой возразил:

– Посмотрите на него! Что веселого на Тяньцяо? – И все же он послушно, как и всегда, последовал за Шан Сижуем. Шан Сижуй не знал ни печали, ни забот, он так и светился бесхитростной радостью, в то время как в голове Чэн Фэнтая, хоть он и вышел на прогулку, беспрерывно крутились тревожные мысли. Глядя на оживленный Тяньцяо, он уже испытывал тоску от скорого расставания.

Они посмотрели выступления артистов легкого жанра, затем послушали еще сценки сяншэн, и прохожие, облаченные в короткие традиционные курточки, вовсю глазели на Чэн Фэнтая в его западном костюме и кожаных ботинках, держась при этом на некотором отдалении – должно быть, из опасения, что Чэн Фэнтай начнет выискивать мелкие промахи да придираться. Чэн Фэнтай тихо проговорил Шан Сижую с улыбкой:

– И опять я забыл, что мне следовало надеть твою куртку, прежде чем идти на Тяньцяо.

Шан Сижуй подхватил:

– Ага! А то ты прям манишь воришек!

Они вспомнили о воре, что пытался когда-то обокрасть Чэн Фэнтая на Тяньцяо, и обменялись понимающими улыбками. Тем временем исполнитель сяншэна изо всех сил пытался продемонстрировать собственное красноречие: сперва он рассказал ужасно пошлый анекдот, а затем, дабы рассмешить публику, веером ударил своего напарника по лбу. Все засмеялись, Чэн Фэнтай тоже улыбнулся, один лишь Шан Сижуй рассмеялся деланым смехом, скривив при этом уголки рта в холодном смешке и что-то хмыкнув про себя, словно эти низкопробные шуточки не стоили упоминания и дальше падать уже некуда. Да, они были представителями «низкой» профессии, и Шан Сижуй, стоя рядом с исполнителями сяншэна, считал себя их старшим шисюном, и получить от него похвалу было не так-то просто.

Артист, скрестив руки, взглядом подал напарнику знак, и тот, накрыв маленький медный гонг ладонью, втиснулся в толпу. Артист же сказал с улыбкой:

– Только что мы развеяли тоску, хотели, чтобы и стар, и млад развеселились. Кто-то из господ, глядя на нашу срамоту, рассмеялся сразу, кто-то сказал, что посмеется позже. Давать представления на улице – искусство не из легких, двоих этих братцев так и пучит от голода! Если вы, почтенные господа, поднимете руку и пожалуете нам монетку или две, нам хватит, чтобы закончить с работой да откушать лапши в горячем супе. Двое братцев будут непременно вспоминать вас добрым словом! Вот даже если завести скворца-говоруна да выучить его, чтоб желал вам огромного богатства, и то придется вам кормить ее просом, тем паче мы, два здоровяка семь-восемь чи [193] ростом, что вы об этом скажете? Наевшись до отвала, мы снова будем в силах тоску вашу развеять, сыграем вам большую пьесу… Благодарим вас за награду! Пусть в новом году дом ваш будет полной чашей!

Медный гонг оказался перед лицом Шан Сижуя, а тот лишь взглянул на него исподлобья, ничто в его душе не шевельнулось. Медный гонг тотчас же догадливо поднесли к Чэн Фэнтаю, тот только собрался вытянуть кошелек и положить деньги, как Шан Сижуй остановил его:

– Он ведь еще не исполнил для нас настоящую пьесу!

Чэн Фэнтай хорошо знал его своеобразный характер, так что убрал чековую книжку обратно в карман:

– Всего-то несколько монет, чего ты мелочишься.

Напарник приметил этого дурного барчука в шелковом халате, спутавшего им все дело, шерстяной шарф закрывал половину его лица, одет он был весьма изысканно, в точности молодой господин из богатой семьи. Отчего же он оказался так скуп? Помолчав, напарник, не подавая виду, направился собирать деньги у других зрителей. Когда он сделал круг, артист спрятал банкноты и серебряные монеты под шапку и сказал со смехом:

– Только что я слышал, что один молодой барчук заказал арию из какой-нибудь пьесы, так что мы ее исполним!

Толпа немедленно заволновалась, зрители принялись выкрикивать знаменитые арии из цзинцзюй и пинцзюй [194]. Шан Сижуй тоже крикнул:

– Исполните арию Хоу Юйкуя! «Заставу Вэньчжао»! «Заставу Вэньчжао»!

Голос его мог перекричать гомон сотни человек, так что в толпе было слышно одного лишь Шан Сижуя. Разумеется, услышал это и исполнитель сяншэна. Ужасно возмущенный, он вытер сопли, а сам подумал: «Когда давали деньги, тебя не было, а тут вдруг объявился? И одного медяка не потратил, а еще желаешь выбрать арию? Да иди ты знаешь куда! Совсем правил не разумеешь!» Проныра с улицы, он не хотел в лоб обижать зрителей, но и не собирался давать Шан Сижую желаемое, вот и, расплывшись в улыбке, решил пойти совершенно в другую сторону:

– Хорошо! Я слышал, что за оперу выбрал молодой господин! Сейчас мы, следуя его приказаниям, исполним отрывок из «Ван Чжаоцзюнь» Шан Сижуя!

Толпа разразилась хохотом. Чэн Фэнтай тоже не удержался от смеха, однако смеялся он вовсе не над тем, над чем хохотали все остальные. Шан Сижуй взвыл про себя и с еще большим остервенением натянул шарф на лицо, однако и он с нетерпением ждал, что же те представят.

Артист открыл рот и попытался взять нужную ноту, но она оказалась слишком высокой; прочистив горло, он попробовал снова – высоко, и так еще три или четыре раза. Кто-то начал баламутить толпу, но артист решил не дожидаться издевательств публики, а посмеялся над собой первым:

– Шан Сижуй, Шан-лаобань… Голос его может решать судьбы людей, да вот третьего дня богиня Сиванму уснула в палатах Нефритового государя [195], а он как запел, не сообразив, вот кусочек яшмовой черепицы с крыши Небесного дворца Нефритового императора и откололся да угодил в голову Эрлан-шэню [196], тому стало так больно, что из всех трех глаз его брызнули слезы…

Кто-то в толпе спросил:

– Ну почему же угодило в голову именно Эрлан-шэню?

Артист ответил в нетерпении:

– Потому что тот подглядывал в щелочку незатворенного окошка за супружеской парой, пока те спали!

Эта грубая и неприличная шуточка насмешила толпу, напарник провел по струнам хуциня, и артист сказал:

– Ну что же, спеть я могу, да спою так красиво, что вы все слушайте внимательно – все равно от Шан-лаобаня не отличите! Если явится за мной Эрлан-шэнь, вы уж меня не бросайте! – договорив, он и в самом деле набрал воздуха и запел арию из «Ван Чжаоцзюнь». Разумеется, пел он не слишком-то удачно: голосу его недоставало выразительности и высоты. Да что там голос: манера исполнения у него была, как у деревенской старухи, звучала она невыносимо, да еще чувствовался в ней налет хэбэйского банцзы. Шан Сижуй невольно рассмеялся – ты еще смеешь учить меня? Дождешься, что Эрлан-шэнь тебя пронзит своим копьем!

Зрители, прежде горевшие желанием послушать оперу, после первых же строчек взорвались негодованием, кто-то выкрикнул:

– Артист сяншэна! Это что еще за Шан-лаобаня ты нам исполняешь?

А другой добавил:

– Да это не Шан-лаобань, это бабушка Шан!

Толпа расхохоталась.

Артист прекратил петь, остановил хуцинь и проговорил с угодливой улыбочкой:

– Господи, довольствуйтесь тем, что есть! Только что мы собрали всего-то один юань и три мао! Где вы за юань с тремя мао услышите Шан-лаобаня? Вот и получайте за эти деньги бабушку Шан! А ежели увеличите награду вдвое, то сможете послушать и госпожу Шан!

Под эти слова его напарник вновь отправился в толпу попрошайничать. На этот раз Шан Сижуй отсчитал ему из кармана ровно один юань и три мао: должно быть, он и впрямь захотел послушать госпожу Шан. Напарник поблагодарил его, принял деньги и еще больше укоренился в догадке, что это барчук из какой-нибудь зажиточной семьи, который улизнул из дома на новогодних каникулах, вот и осмелел. Артист взглянул на Шан Сижуя, приказал напарнику подготовиться к игре на хуцине и сказал с улыбкой:

– Вот и славно, тогда мы покажем сейчас нашим господам сценку люхор [197].

Артист и в самом деле раскрыл рот и запел «Заставу Вэньчжао» из репертуара Хоу Юйкуя, и на сей раз его манера исполнения звучала очень живо, голос его с силой обрушивался на зрителей, так что Шан Сижуй мигом переменился в лице – по крайней мере, он наконец услышал что-то стоящее. Чэн Фэнтай, который уже несколько лет был вхож в «грушевый сад», приобрел некоторый музыкальный слух и сейчас шепнул Шан Сижую:

– Ух! А ведь и впрямь неплохо!

Шан Сижуй с ним согласился:

– Эта манера… должно быть, он учился где-то исполнять оперу.

Когда артист сяншэна поет отрывок из какой-либо оперы, он не исполняет арию целиком, а выбирает самые яркие и впечатляющие строки, обычно четырех или пяти достаточно. Публика взорвалась криками «браво!». Напарник снова и снова обходил толпу, собирая деньги, и Шан Сижуй положил ему в медный гонг пять юаней. Самый дешевый билет на его представления стоил шесть.

Шан Сижуй спросил:

– Он неплохо поет, а ты хорошо играешь на хуцине, как вас зовут?

Напарнику не хватало хитрости и вкрадчивости его товарища по игре, у него было бледное лицо кабинетного ученого, опущенные брови придавали ему добродушное, но вместе с тем воспитанное и даже расчетливое выражение. Увидев, сколько денег положил Шан Сижуй, он не мог оставить его вопрос без внимания, и все же казалось, он не очень-то горит желанием завязывать дружбу с незнакомым молодым господином. Слегка поклонившись, он ответил с улыбкой:

– Разве смеем мы пользоваться настоящими именами, как назовем их, только народ насмешим. Зовите нас Чжан Третий и Ли Четвертый [198], если пожелаете. Только кликните, мы тут же отзовемся.

Шан Сижую неудобно было допытываться, и он спросил о другом:

– Я услышал у тебя тяньцзиньский акцент?

– Так и есть!

– Как долго собираетесь выступать на Тяньцяо?

Напарник рассмеялся:

– Если удастся наесться досыта, останемся хоть на полгода-год. А если придется голодать – после праздников вернемся домой.

Шан Сижуй кивнул:

– Если будет время, приду еще вас послушаю.

Он хорошо понимал тяготы уличных артистов, вот и вытянул из кармана брюк Чэн Фэнтая свернутые в трубочку банкноты и отсчитал двадцать юаней. Даже напарник замер в остолбенении, хотел было выразить свою признательность, но Шан Сижуй уже ушел.

Повернувшись к Чэн Фэнтаю, Шан Сижуй начал вздыхать, жалуясь на ужасное поведение учеников Хоу Юйкуя: даже исполнители сяншэна с улицы выступают лучше их. Да еще принялся бранить некоторых шисюнов из труппы «Шуйюнь», которые только и знали, что курить опиум, играть на деньги да таскаться по бабам. Тем самым они вконец испортили свои голоса, уличных артистов и то приятнее слушать. Что на это мог сказать Чэн Фэнтай? Только отвлекать Шан Сижуя разговорами, стремясь успокоить его.

В тот день они посмотрели два фильма подряд, дважды отобедали снаружи, а когда покончили с весельем, вернулись домой. Постучав в ворота, они обнаружили, что те не заперты. Когда Сяо Лай оставалась дома одна, она всегда крепко запиралась. Шан Сижуй в замешательстве начал звать Сяо Лай, и та немедленно отозвалась:

– Вернулся, вернулся!

Навстречу им широким шагом вышел Ню Байвэнь с обеспокоенным лицом, только увидав Шан Сижуя, он повлек его за собой:

– Маленький негодник! Наконец-то ты вернулся! Мы уже полдня тебя ждем! Идем со мной! Расскажу все по дороге! – обернувшись к Чэн Фэнтаю, он выдавил из себя улыбку: – Второй господин, уж придется вас затруднить просьбой, одолжите мне машину на один раз! Седьмой молодой господин убежал куда-то развлекаться, да так и не вернулся!

Чэн Фэнтай ничего не мог на это возразить, и втроем они уселись в машину. Ню Байвэнь выглянул в окно и приказал Сяо Лай:

– Неважно, как поздно он вернется! Как только седьмой господин придет, передай ему, чтобы тотчас же отправлялся в общество «Грушевого сада», запомни!

Выбежав на улицу, Сяо Лай поспешно закивала, выглядела она растерянной.

Чэн Фэнтай спросил в шутку:

– Господин Ню, что стряслось? Где-то ставят оперу, и мы с Шан-лаобанем должны спасти представление?

Ню Байвэнь рассмеялся через силу, он и сам ужасно волновался, да еще ему нужно было ободрить Шан Сижуя. Понизив голос, он взял себя в руки и ответил:

– Шан-лаобань, старый господин из семьи Цзян целый день ждет тебя в обществе «Грушевого сада», раза три он посылал за тобой на дом. Когда мы сейчас приедем, чтобы он ни говорил, не препирайся с ним, а слушай меня, хорошо?

Шан Сижуй опешил на мгновение, затем он сообразил, кто же это – господин Цзян, разве это не тот номинальный старший братец его учителя?! Он изумился:

– И зачем он меня ищет?

Ню Байвэнь вздохнул:

– Да ты забыл, что сегодня за день? Разве не годовщина смерти старого господина Шана? Семья Цзян устроила в доме общества «Грушевого сада» день памяти, позвала всех актеров, каких только смогла. Дожидаются тебя, никому не дозволяют уходить. Юань Лань с прочими актерами из труппы «Шуйюнь» хотела воскурить благовония – их не пустили. Я испугался, как бы они не учинили скандал, убедил их вернуться… Шан-лаобань, нехорошее это дело! Вынуждают тебя в одиночку отправиться на опасную встречу, наверняка подготовили какую-то ловушку!

Выслушав все это, Шан Сижуй занервничал. Он и так и сяк прикидывал, пытаясь вспомнить, что же такого позорного совершил, чем провинился перед братом учителя, но на ум ничего не шло. Нахмурившись, он сказал:

– Неужели это из-за соперничества «Чжао Фэйянь» и «Павильона, касающегося звезд»? Но не до такой же степени мы их оскорбили!

Ню Байвэнь вздохнул:

– Да кто же знает! Может, причина обиды и в этом!

Чэн Фэнтай покачал головой и издевательски проговорил:

– Господин Ню, я уж не удержусь и скажу, что думаю, пусть прозвучат мои слова и неприятно для вашего слуха. Все вы, актеры театра, по одиночке люди порядочные и очаровательные, но стоит вам собраться вместе, пиши пропало! Козни, проделки за спиной, мелкие гадости, то, что вы роете яму другому, – это недостойное поведение! Мужчины пудрятся и румянятся, чтобы выйти на сцену в женских ролях, и заканчивается это тем, что они и бабьи привычки перенимают!

Ню Байвэнь улыбнулся:

– Кажется, второй господин и меня под это описание подвел. И все же сказали вы все верно, в нашей профессии царит такая грязь, что чужим и не покажешь, мне и самому за это стыдно и противно! – Он похлопал Шан Сижуя по плечу и добавил: – Только вы, Шан-лаобань, не такой, как все прочие. Мы с ним вот уже много лет совсем как шисюн с шиди, как бы сильно его ни обижали, никогда я не видел, чтобы он вредил другим. Все завидуют ему, теснят прочь, распространяют клевету. А он только дуется, так и может просидеть полдня, обхватив живот руками в раздражении! А тут вот оно как, если другим он не вредит, чего же они его обижают?

Чэн Фэнтаю приятно было слушать эти слова, он тоже обожал Шан Сижуя за его искренность, простоту и легкость, за то, что он выделялся среди прочих актеров – не было в нем коварства и мрачности, свойственных другим. И вместе с тем в груди его поднялась волна возмущения: такой славный ребенок, отчего же его все время обижают?! Он не сдержался и, повернув голову, взглянул на Шан Сижуя, улыбнулся ему. Шан Сижуй же только сейчас понял, что Ню Байвэнь видит в нем какого-то растяпу и простака, который только и знает, что дуться, схватившись за живот. Нисколько это не походило на образ настоящего мужчины! Он вспомнил, как в детстве гнался за разозлившими его шисюнами, хорошенечко поколачивая их на улицах, – что за величественный вид у него тогда был! Однако тайные заговоры и интриги, к которым прибегают бэйпинские актеры, – не его путь, и обороняться от них он не умел.

Ню Байвэнь тяжело вздохнул и обратился к Шан Сижую:

– Перед отъездом мой наставник приказал мне присматривать за тобой. И вот взгляни теперь, что за шум они подняли! Я не уверен даже, хорошо ли было бы, будь он сейчас здесь.

Шан Сижуй ответил:

– Будь Цзюлан в Бэйпине, разве мне это помогло бы?

За разговорами они добрались уже до общества «Грушевого сада». Только машина остановилась, как с противоположной стороны выехал другой автомобиль и резко затормозил, едва в них не врезавшись под испуганные возгласы Лао Гэ. С водительского сиденья выпрыгнул Ду Ци, выглядел он ужасно сердитым да не забывал громко ругаться по дороге:

– Я смотрю, господин Цзян обкурился опиума, и теперь у него несварение? С таким наслаждением докучает приличным людям! Вызвал меня через полгорода, чтобы развеять тоску!

Ню Байвэнь поспешно замахал руками, чтобы тот не болтал слишком много. Как человек, которому и самому приходилось плести интриги, он позвал Ду Ци, умеющего действовать исподтишка, обсудить положение. От громких, но незначительных членов труппы «Шуйюнь» толку было мало, многие из окружения Шан Сижуя поднимали вокруг него шум, но Ню Байвэнь видел, что один только Ду Ци из них всех преданный и отважный, умный и храбрый, да и уровень воспитания и образованности у него повыше, чем у актеров. Однако Ню Байвэнь ошибался насчет Ду Ци: едва тот услыхал, в чем дело, то даже раздумывать не стал, крепко ухватил Шан Сижуя за запястье и проговорил:

– Я знаю, что задумал старик Цзян, они просто не могут смириться, что кто-то лучше их. Вот и хотят загубить твое первенство. Все новые постановки для тебя написаны мной, я в этом тоже участвовал, так что пойду и наведу порядок вместо тебя!

Шан Сижуй был не из робких, так что схватил Ду Ци за руку в ответ и сказал:

– За годы, что я провел в Бэйпине, никогда я не выдавливал конкурентов, никогда не вредил тайно собратьям. Совесть у меня чиста, что бы они ни сделали, я их не боюсь.

Так, разговаривая, они направились к дому общества. Ню Байвэнь, тяжело вздыхая, подхватил полы халата и поспешил за ними, будучи не в силах их остановить. Чэн Фэнтай, нахмурив брови, следовал позади, думая про себя, что дело это, пожалуй, будет не таким уж простым.

На свадьбу дочери командующего Цао в Бэйпин съехались актеры со всех концов страны, и по меньшей мере половина из них сидела сейчас в гостиной общества «Грушевого сада». Репутация господина Цзяна, хозяина труппы «Жунчунь», удерживала их на месте, так что они прождали Шан Сижуя битый час и сейчас уже были полны недовольства и усталости. Мужчины молча курили, а женщины зевали, прикрывая рты платочками. Слуги все подливали им чаю, пока один ушэн, прибывший из Нанкина, Ли Тяньяо, не сказал со смехом:

– Ну хватит, вы уже раз восемь разносили нам чай, еще разок, и мы все тут обмочимся.

Услышав эти слова, остальные поджали губы, силясь сдержать улыбки. Ли Тяньяо отставил чашку в сторону, накрыл ее крышкой и продолжил, воспользовавшись случаем:

– Батюшка! И ради чего, спрашивается, вы тут тянете время? Когда явится Шан-лаобань, вам даже не придется его допрашивать, я и сам его съем! До смерти меня извел ожиданием!

Старый господин Цзян его проигнорировал. Ли Тяньяо огляделся по сторонам и предложил в шутку:

– А давайте я спою товарищам какой-нибудь отрывок из банцзы [199], развеселю вас?

Как раз на этих словах в зал вошли Шан Сижуй с Ду Ци, а за ними следовали Ню Байвэнь и Чэн Фэнтай. Шан Сижую сразу бросился в глаза алтарь с поминальной табличкой, где было начертано имя Шан Цзюйчжэня, его названного отца. Над табличкой возвышалась статуэтка Тан Мин-хуана. В душе его молнией мелькнуло изумление, он обвел взглядом зал – все сплошь знакомые лица. Его громко поприветствовал и Сыси-эр, он сидел, скривив шею, и чистил ногти. Шан Сижуй поклонился всему залу и громким голосом назвал имя дядюшки-наставника Цзяна. Старый господин Цзян как раз курил опиум в тусклом свете лампы, он даже не поднял на Шан Сижуя взгляда, нарочито игнорируя его, – делал он это, чтобы показать свою власть. Люди в зале – и актеры в возрасте, и молодежь – во все глаза уставились на Шан Сижуя. Так в молчании прошло несколько минут. Представление еще не началось, а Шан Сижуй уже ощущал себя неуютно под взглядами зрителей.

Ню Байвэню ничего не оставалось, кроме как с улыбкой выступить вперед и тихо проговорить:

– Старый господин, Шан Сижуй пришел.

Запрокинув голову, старый господин Цзян выпустил дым и пробормотал:

– Как будто мне уши просто так даны!

Смущенный Ню Байвэнь отступил в сторону. Когда старый господин Цзян выкурил наконец опиум, гнев его несколько развеялся, и он произнес неторопливо в своей заносчивой манере:

– Сегодня мы в «грушевом саду» поминаем покойного. Седьмой молодой господин, вы поклоняетесь учению Конфуция, так что нам, последователям Лаолана [200], с вами не по пути. Не замарайте ваше имя ученого мужа таким грязным местом, принадлежащим людям «низкой» профессии, попрошу вас выйти.

Его поведение было схоже с манерами Хоу Юйкуя в прошлом. Однако замашки старого господина Цзяна издавали едва уловимый душок лицемерия и двусмысленности, ничего в них не было от настойчивости и твердости Хоу Юйкуя.

Ду Ци заметил:

– Испокон веков самые образованные мужи писали либретто для театра. Пусть я и не питомец «грушевого сада», но написал для Шан-лаобаня столько пьес, что, считай, одной ногой переступил уже порог этого дома. Сегодня я собираюсь почтить память старого господина Шана – этой мой долг.

Старый господин Цзян ничего не ответил. Ду Ци сказал со смехом Шан Сижую:

– Я так благоговею перед старым господином Шаном, что прошу Шан-лаобаня не винить меня: пойду первым.

Он зажег палочку благовоний перед табличкой Шан Цзюйчжэня и трижды поклонился.

Шан Сижуй стоял в оцепенении на том же месте. Чэн Фэнтай прочистил горло и проговорил:

– Шан-лаобань, вам тоже стоит поторопиться и почтить память почтенного господина Шана, как закончите, нам нужно еще поспешить на спектакль.

Старый господин Цзян приоткрыл веки, протянул «О-о-о» и сказал:

– А это и есть второй господин Чэн!

Чэн Фэнтай нахмурился, подобный тон ему был не очень-то по душе.

– Верно, это и есть ваш почтенный слуга.

Старый господин Цзян продолжил:

– Второй господин Чэн, вы ведь поклоняетесь Гуань-гуну, тоже не из нашего круга. Отчего же сейчас вы решили переступить порог «грушевого сада», да еще взвалили на себя работу слуги актера?

Этот старик решил по очереди высмеять Ду Ци с Чэн Фэнтаем, должно быть, твердо вознамерился напроситься на неприятности. В подобной ситуации Чэн Фэнтай не мог и дальше проявлять почтение, язвительно усмехнулся, принял дерзкий вид под стать сынку богатеньких родителей и махнул рукой:

– Вот уж нет! В ваших артистических кругах развелось столько грязи, стоит сделать хоть шаг, как мигом окажешься в болоте, да еще и исподнее промочишь. Мне подобное не по душе.

Ли Тяньяо, видимо, придерживался того же мнения и прыснул. А Чэн Фэнтай продолжил:

– Почтенный батюшка, должно быть, не знает, что мы с Шан-лаобанем подписали контракт касательно театра, и, пока срок этого договора не истек, он для меня – Цайшэнь, божество богатства. Как же я могу его не защищать и не хлопотать за него?

Все местные актеры знали Чэн Фэнтая. А приезжие хоть и не знали, но когда им на ухо шепнули, что это шурин самого командующего Цао, их внезапно озарило.

Старый господин Цзян холодно усмехнулся:

– Хлопотать за него! Если бы Шан Сижуй был человеком подготовленным, ваша защита ему была бы ни к чему, он и сам за себя похлопотал бы. А ежели он решил поступить, не подумав о последствиях, чужие люди никак не могут за него хлопотать!

Чэн Фэнтай не успел еще раскрыть рта, Шан Сижуй недоуменно свел брови. Ду Ци вскочил первым, стремительным шагом вышел в центр зала, развернулся, засунул руки в карманы брюк и уставился на старого господина Цзяна:

– Ваши слова, старый господин, звучат странно. Шан-лаобань следует всем правилам, добросовестно исполняет роли. О чем таком он не подумал, чего не предусмотрел? На днях «Чжао Фэйянь» и «Павильон, касающийся звезд», схлестнулись, и закончилось это тем, что «Павильон» лишился больше половины зрителей. Что за неудача, какой срам! Вот уж и правда, к этому делу вы не подготовились. Почтенный ведь не пытается излить на нас злость за неудачу труппы «Жунчунь»? – На губах Ду Ци заиграла ледяная язвительная усмешка, и он покосился на старшего сына старого господина Цзяна, нынешнего хозяина труппы «Жунчунь». – В театре ведь как: поменьше обманывай, довольствуйся похвалой зрителей – в этом и заключается высшая степень подготовленности, что думаете?

Испуганный Ню Байвэнь про себя и ногами топал, и бил в ладоши, на лице его отразилось глубочайшее сожаление. Про себя же он подумал – и почему это Шан Сижуй собирает вокруг себя людей, что, подобно спичкам, вспыхивают от малейшего прикосновения. Старый господин Цзян и Хоу Юйкуй – умудренные опытом актеры, что были вхожи во дворец и играли для императора со вдовствующей императрицей, среди прочих актеров они подобны небожителям, заполучившим пилюлю бессмертия. У них строгий нрав, высокомерие так и хлещет, разве потерпят они пререкания? Старый господин Цзян и в самом деле изумился и пришел в ярость, ударил опиумной трубкой об угол стола, отчего чашечка у трубки отвалилась, и в гневе закричал:

– Твой дядя, дасюэши [201] Ду, и впрямь написал немало хороших пьес, что еще больше прославили наш «грушевый сад». Но пусть даже здесь был бы ваш дядюшка, он и то должен был бы проявить уважение ко мне, приближенному Старой Будды! Ну конечно, твоими развратными писульками только Шан Сижуй и может восхищаться! Я снова обращусь к тебе вежливо и учтиво, как к седьмому молодому господину Ду! Дела «грушевого сада» мы в состоянии обсудить сами, не станем вас беспокоить и отвлекать от дел. Проводите гостя!

Модернизированные пьесы Ду Ци имели такой успех, что ни один актер не осмелился бы ему сказать, что не дорожит ими и не завидует их популярности. Однако характер у Ду Ци был на редкость странный, другим актерам он не позволял исполнять свои пьесы, а если кто их и пел, то он лично шел к ним ругаться. Слова старого господина прозвучали так, что он сам до винограда не дотянулся, вот и говорит теперь, что тот кислый. Другие актеры вовсе не желали, чтобы он выражал их затаенные чаяния, и заволновались. Ню Байвэнь испугался, что найдется еще какой-нибудь любитель скандалов, который раззадорит Ду Ци, поэтому подошел к нему, сделал вид, что собирался проводить, а сам подмигнул Ду Ци. Ду Ци за ним не пошел, оттолкнул его легонько кончиком пальца, обвел собравшихся пылким взглядом и повысил голос:

– Раз уж старый господин Цзян сам заговорил об этом, я воспользуюсь случаем и проясню все почтенными лаобаням! Буду с вами искренен! Ду Ци лишен всяческих талантов, двадцать с лишним лет бездельничал, учебу совсем забросил, куда уж мне до дяди. Пусть даже мне и удалось продать полный зал на несколько спектаклей, благодарить за это мне нужно страстных театралов, чьей благосклонности я не достоин! Наживаться на этом я не смею! Но если кто-то из почтенных лаобаней желает похвалить меня, уж не обессудьте, этой похвалы мне не понять! – С этими словами Ду Ци указал на Шан Сижуя и проговорил с серьезным видом: – Не встреть Шан-лаобаня, Ду Ци в этой жизни навряд ли бы стал писать пьесы. А повстречав его, Ду Ци нет уже нужды писать для других. Четыре пьесы за шесть лет – и все это написано специально под него, никому другому этого не исполнить, никто другой и не сумеет выступить с таким изяществом!

Лица у присутствующих тут же сделались пристыженными, кажется, они были не очень-то согласны с услышанным. Услыхав это, Сыси-эр склонил голову, хихикнул, вложив в эту ухмылку всю свою язвительность, и проговорил резким и высоким голосом:

– Ну уж, седьмой молодой господин! Злые духи вам все глаза повыкалывали? Шан-лаобань изящен и прелестен, поет тоже хорошо, доставляет вам немало радости – все это верно. Но неужели в таком огромном «грушевом саду» не найдется никого, кто сравнился бы с Шан-лаобанем? Неужели только он один достоин ваших либретто, как-то это чересчур… – Сыси-эр стремительно оглянул всех в зале и хлопнул в ладоши: – Так давайте спросим небеса, спросим у земли и у основоположника нашей профессии.

Ду Ци даже не взглянул на него, сразу задал встречный вопрос:

– Когда-то Шан-лаобань, невзирая на опасность подмочить свою репутацию кипятком, исполнил мою новую пьесу, прославил ее, хотя на голову ему сыпалась брань и презрение. Только благодаря ему почтенные лаобани узнали о молодом драматурге Ду Ци и теперь захотели его поддержать. Я хочу задать почтенным лаобаням один вопрос – без злого умысла! – если бы тогда я пришел с этими пьесами к вам и предложил поучаствовать в сделке, которую можно расценить как величайшее преступление в театральном мире, вы бы осмелились согласиться?

Актеры принялись всерьез размышлять над его вопросом, и ответом Ду Ци стала гробовая тишина. Только увидав соевый творог с крабовым мясом, они узнали, что крабов можно есть. Они думали лишь о том, как бы собрать полный зал на пьесах нового образца и заработать кучу денег, у них не было той храбрости, того стремления пойти ва-банк, присущего Шан Сижую.

Ду Ци проговорил:

– Я скажу прямо, пьесы Ду Ци пишутся для Шан Сижуя и только он один может их исполнять. Если не он играет главную роль, я не могу написать ни строчки. Если у почтенных лаобаней припасены для меня какие-то наставления, высказывайте, но если я вновь увижу в газетах клевету и порочащие слухи, уж прошу меня не винить за то, что я потребую справедливости, невзирая на наши дружеские отношения!

Договорив, он взглянул на Шан Сижуя, сложил руки в знак почтения и откланялся.

И появление Ду Ци, и его уход привели всех в полное замешательство, он всегда действовал с большим размахом. Приезжие артисты поняли, что и правда лучше уж познакомиться лично, чем быть наслышанным. Ду Ци полностью соответствовал воображаемому ими образу образованного бунтовщика. Поскольку Ду Ци хорошо знал и уважал порядки «грушевого сада», он понимал, что в некоторые вопросы вмешиваться ему не с руки, заменить Шан Сижуя собой он не мог, но ему было под силу напустить на себя грозный вид, чтобы хоть немного подбодрить Шан Сижуя. Следующим на очереди был Чэн Фэнтай, тот тоже не особо считался со здравым смыслом, и раз уж сказал, что будет сопровождать Шан Сижуя, от слов своих не отступится. Он проговорил настойчиво:

– Шан-лаобань, воскурите благовония, и мы сразу же пойдем. Основоположник профессии наставлял: спасать спектакль все равно что тушить пожар, представление важнее всего! Вы не можете противоречить наставлению основоположника!

Ли Тяньяо вновь сплюнул чай и расхохотался во весь голос. Старый господин Цзян в гневе стукнул тростью по полу и указал на Чэн Фэнтая:

– Второй господин Чэн! Хватит прикрывать его промахи! Сегодня мы выставили в зале статую нашего основоположника, пусть даже дом Шан Сижуя пылает в огне, сперва, согласно правилам, он должен выслушать вопросы старшего поколения и ответить на них!

Чэн Фэнтай улыбнулся:

– Ну что же, тогда вы, почтенные господа, говорите, а я подожду Шан Сижуя здесь, мешать вам не стану.

Старый господин Цзян вскинул брови:

– Людям, которые не имеют к этому делу отношения, слушать тут нечего! Всех, кроме питомцев «грушевого сада», попрошу уйти! Уходите же!

Чэн Фэнтай снова хотел отшутиться парой фраз, но тут заговорил Шан Сижуй:

– Ты иди, все в порядке.

Чэн Фэнтай мельком взглянул на статую Тан Мин-хуана на алтаре и невольно удивился: от всех этих актеров исходит дурной запашок, зато правил у них выше крыши. Если у них находятся силы поднимать такой шум, отчего бы сперва не развеять клевету, что так и витает в воздухе? Чэн Фэнтай переглянулся с Шан Сижуем, тот и правда не желал его задерживать. Чэн Фэнтаю только и оставалось сказать:

– Шан-лаобань, я подожду тебя снаружи.

Затем он, не считаясь с рангом собеседника, без малейшего признака улыбки на лице холодно взглянул на отца и сына Цзян.

Когда все посторонние разошлись, Шан Сижуй встал перед собравшимися, ожидая наставлений от учителя. Дядюшка Цзян, стоявший рядом со старым господином, вдруг вытащил несколько театральных костюмов и бросил Шан Сижую, наблюдая за ним исподтишка.

Старый господин Цзян тростью указал на костюмы и суровым голосом вопросил:

– Срамные и позорные тряпки! И ты все еще не на коленях перед основоположником профессии, не отбиваешь ему поклоны за свой проступок?!

Глава 33

Все актеры вытянули шеи, уставившись на эти костюмы и гадая, что в них такого необычного, раз они послужили началом войны. Шан Сижуй опустил взгляд, лишь покосился на костюмы и сразу же понял, что к чему. От злости его всего застрясло, во взоре запылало пламя, и он лишился дара речи. Старый господин Цзян прикрикнул на него:

– Ну-ка, говори мне, что это такое?!

Глядя на поражение Шан Сижуя, Сыси-эр до ужаса обрадовался, поднял с пола костюмы и тряхнул ими перед собравшимися, едва не напугав их резким движением. Улыбаясь, он пронзительно закричал:

– Ай-яй! Взгляните! Взгляните на это! Есть ли тут опытные люди, которые скажут нам, что это за одежды? Тц-тц-тц… Как наденешь это, все сиськи наружу, тело просвечивает. Боюсь, во всех Восьми больших хутунах подобного не сыскать! Впрочем, есть у них одно достоинство – снимать легче! – Договорив, он не стал даже дожидаться поддержки от других, а сам заливисто расхохотался. Оказалось, что это то самое платье, удержавшее небожительницу, сшитое под старину, которое Шан Сижуй надевал для недавней «Чжао Фэйянь». Нежные многослойные юбки из прозрачного шелка окутывали фигуру, подобно легкой дымке или туману. Но сейчас, оказавшись в руках Сыси-эра, платье растрепалось будто на ветру, выставленное на весь свет и опозоренное, все равно что красавица, проливающая слезы и готовая повеситься – убитая горем и несправедливо обиженная.

Шан Сижуй тут же шагнул вперед и вырвал из рук Сыси-эра свое платье, пристально на него уставившись. Сыси-эр не посмел в открытую с ним враждовать, опасаясь, как бы его не побили, только хмыкнул и вразвалочку отправился на свое место, решив оттуда понаблюдать, какую трепку зададут сегодня Шан Сижую.

Старый господин Цзян медленно проговорил:

– Это твой костюм?

Шан Сижуй ответил:

– Мой.

Старый господин Цзян стукнул тростью об пол, лицо его вмиг переменилось, и он принялся браниться на чем свет стоит:

– Негодяй, развращающий все нравы и устои! Что это ты на себя напялил! Кто позволил тебе так вести себя на сцене? Ты опозорил лицо всех наставников и учеников! Будь жив твой отец, ты бы вогнал его в гроб своим поведением!

Старый господин Цзян обрушился на него, словно наставлял провинившегося внука. Шан Сижуй стал уже именитым актером, однако старик нисколько не щадил его достоинства. Десятки глаз уставились на Шан Сижуя, с особым любопытством глядели те, кто приехал издалека. Они давно уже были наслышаны о Шан Сижуе как о «нечистом духе театра», однако прежде не видали его выходок собственными глазами, о чем несколько сожалели, теперь же, разглядывая этот небывалый, странный костюм, поняли, что представления их о театре значительно расширились.

Шан Сижуй сказал громко:

– Это платье седьмой молодой господин лично срисовал с фресок в Дуньхуане [202]. В древности люди так и одевались. Я исполняю Чжао Фэйянь, императорскую наложницу династии Хань. Отчего это мне нельзя носить это платье? Мы ничего в нем не меняли самовольно!

Старый господин Цзян возразил:

– И ты еще смеешь утверждать, что ничего вы не меняли? В каком виде предстала Чжао Фэйянь в твоей пьесе? Как-никак она все же была императрицей! Ты же изобразил ее какой-то проституткой! Разве творила она всю ту грязь? Мне и говорить-то об этом стыдно!

После этого вопроса Шан Сижуй возмущенно рассмеялся. Когда Ду Ци разъясняет Шан Сижую смысл пьесы, первым делом он всегда говорит об исторических истоках, чтобы тот понял своего героя. Шан Сижуй привык уже заучивать либретто, запоминал он реплики с поразительной точностью, а потому открыл рот и мигом процитировал отрывки из «Исторических записок» [203], «Жизнеописания Фэйянь» [204] и «Записок о Западной столице» [205]. В них описывалось, как Чжао Фэйянь заводила любовников, убивала императорских отпрысков и делила одну постель с Чжао Хэдэ, – и все эти события были подтверждены людьми древности. В пьесе Шан Сижуя было место и выдумке, однако именно это они с Ду Ци не высасывали из пальца. Слушавшие его актеры все как один признали, что слова его имеют смысл.

Почувствовав, что ему бросают вызов, старый господин Цзян помолчал немного, а затем холодно усмехнулся:

– Как древние описали, так ты и исполнил! А к чему тогда ставить пьесы! Отправляйся уж тогда в чайную уличным рассказчиком и выступай там, добавишь еще больше подробностей! Когда ты наставляешь молодежь, сам говоришь, «в нашей пекинской опере мы изображаем прекрасных дев, а не женщин». А теперь вытащил на сцену такие позорные эпизоды!

И эти слова старика актеры нашли справедливыми. Нельзя же, к примеру, ставя историю о Симэнь Цине и Пань Цзиньлянь [206], прямо на сцене показывать, как с Пан Цзиньлянь снимают туфельки и срывают одежду! Ныне же необходимо было разобрать, до каких пределов развратности Шан Сижуй довел эту постановку, – однако четко прописанных критериев не существовало, как и не было судей, их определяющих, каждый мерил по своим представлениям. Приезжие актеры не видали, с каким изяществом урожденный Шан исполнял «Чжао Фэйянь», только сейчас их взорам предстал театральный костюм, а потому представления их о проступке Шан Сижуя были неясными и сомнительными, однозначного решения они вынести не могли. Местные актеры, хоть и могли провести для себя границы, все же не смели высунуть головы, – хоть Шан Сижуй сейчас и популярен, стоит на ногах он неустойчиво. История семьи Цзян в Бэйпине насчитывает три или четыре поколения, влияние их огромно, с редакцией каждой газеты, с каждой труппой они тесно дружат, как же велико их могущество! Если уж сегодня они посмели чинить подобные неприятности самому Шан Сижую, что же говорить о других! Им попросту не защититься! Да и стоит обратиться тут к старинной поговорке: лучше уж прогневить человека благородного, чем мелочного и коварного. Это зеленый дурень Шан Сижуй никому не помешает, зато в семье Цзян все от мала до велика свирепые и жестокие люди!

Нашелся среди актеров и тот, кто дружил с Шан Сижуем, был честен с собой и окружающими, а потому сложил руки в знаке почтения и обратился к старому господину Цзяну:

– Возможно, господин не видел этой «Чжао Фэйянь», вот и поверил клевете о Шан-лаобане. Я своими глазами видел все представление, двадцать лет я выступаю на сцене, и, по моему мнению, в этой пьесе Шан-лаобаня нет ничего чрезмерного. Разве сейчас мы не смотрим западные спектакли и кино? Поцелуи, объятия за талию, обнаженная грудь – чего там только не увидишь! Пусть и наша пекинская опера шагнет вперед в одежде и содержании, чтобы быть в ногу со временем! – Договорив, он улыбнулся в поисках поддержки своим сослуживцам, стоящим по сторонам, дабы разрядить обстановку, и те отозвались одобрительными смешками и кивками.

Старый господин Цзян холодно усмехнулся:

– Ты говоришь, что пьеса Шан Сижуя уместна, ссылаясь на свой двадцатилетний опыт. У старика же опыт шестьдесят лет, мне и смотреть пьесу не надобно, уже знаю, что это полнейшее невежество! И какое же мнение верное: твое, которому двадцать лет, или мое, которому за шестьдесят? И не впутывай сюда кино с западными пьесами, у заморских чертов и волосатых обезьян разве есть хоть малейшее представление о нравственности?! Куда уж им до нашей пекинской оперы! Совсем родства своего не помнишь, да за одно это тебя стоило бы поколотить!

В театральных кругах старый господин Цзян никого не жаловал и не щадил, кого хотел наставить, того и бранил от души. Стоило ему вот так прикрикнуть, и актеры мигом напустили на себя серьезный вид, больше говорить не смели, и уж точно не стали бы вновь заступаться за Шан Сижуя. Говоря по справедливости, старый господин Цзян действительно затаил на труппу «Шуйюнь» обиду за то, что те теснили его «Жунчунь», ему не нравилось, что Шан Сижуй привык действовать по собственному усмотрению, ни на кого не оглядываясь, да вдобавок подрывал устои пекинской оперы. С того самого времени как Шан Сижуй приехал в Бэйпин, старик уже припас для него оплеуху, все время выжидал, чтобы придраться к нему и сбить спесь, дабы восстановить равновесие в артистических кругах города. К его великому сожалению, Шан Сижуй происходит из влиятельной семьи, великодушен и дружелюбен и сумел наладить отношения не только с товарищами по «грушевому саду», но и с большими чинами и видными деятелями. Старому господину Цзяну, прикинувшему и так и эдак, оставалось только терпеть, сжав зубы, он не мог так безрассудно влепить эту самую оплеуху. Он бы и бросил камень в крысу, да боялся перебить посуду. Однако сегодня он готов наконец дать эту пощечину! Старый господин Цзян понимал, что на сей раз проступок Шан Сижуя станет поводом для многочисленных пересудов, и если не воспользоваться удобным случаем, неизвестно, сколько еще лет придется ждать. А он больше ждать уже не мог! Некоторые из его сыновей и учеников, что были одного с Шан Сижуем возраста и статуса, только и могли вредить ему исподтишка. Популярность Шан Сижуя была так велика, что обмолвки и шепотки окаймляли его театральные костюмы, и пересуды лишь прибавляли ему известности. Однако публично его унизить значит нанести настоящий удар!

Недавняя доза опиума вдохнула в старого господина Цзяна новые силы, и он в ярости закричал:

– Грубиян, не признающий ни наставника, ни закона! Будь твой отец жив, он назвал бы меня старшим шисюном, неужто я стал бы обвинять тебя напрасно, совершенно не заботясь о собственной репутации? Если сегодня мне не удастся усмирить твой злобный дух, не удастся вернуть в артистические круги понятия о нравственности и справедливости, как после смерти мне смотреть в глаза основоположника нашей профессии! И ты все еще не на коленях! Проси прощения у своего отца и у основоположника профессии! – слова старика, исполнявшего хуаляней, звучали выразительно и переливчато, то обрушиваясь вниз, то взмывая вверх.

Было в нем что-то от Бао-гуна, и хотя намерения его можно было оспорить, речь его била точно в цель, казалась столь справедливой, что присутствующие едва не затрепетали от страха.

Вот уже много лет никто так не отчитывал Шан Сижуя, он невольно оцепенел, поднял взгляд и в неверии уставился на старика. Стерпеть выговор значило потерять лицо, однако встать на колени перед основоположником профессии и признать свою ошибку – это совсем другое, все равно что отказаться от всех предыдущих постановок, признать, что играл он развратно, что в игре своей ошибся и перешел все границы. Это было немыслимо! Шан Сижуя окатило яростью. Ню Байвэнь, стоявший подле старого господина Цзяна, вперился в Шан Сижуя грозным взглядом и махнул ему рукой, давая знак, чтобы тот потерпел. Если сегодня Шан Сижуй проявит к старому господину Цзяну непочтительность, по театральным меркам это будет считаться огромным проступком – неуважением к наставнику, недоброжелатели с радостью поднимут вокруг случившегося шумиху, и в газетах снова появятся клеветнические статейки. Когда-то давно одного популярного даушэна по имени Цзянхэ Юэ заманили в ловушку, вынудив его пойти наперекор наставнику, в результате в «грушевом саду» и Бэйпина, и Тяньцзиня он стал нерукопожатным, отправился в Ухань да так до сих пор там и оставался.

Шан Сижуй слишком хорошо понимал, что ему грозит! Старый господин Цзян привел с собой в подмогу семь или восемь учеников, чтобы надавить на Шан Сижуя; тот и хотел уйти, да не мог. Завязать с ними драку – только осрамиться, да это расценили бы как серьезное преступление! Шан Сижуй сглотнул, глаза его заблестели от подступивших слез. Вскинув голову, он проговорил:

– Я ни в чем не ошибся! Я не ставил ничего безнравственного! Совесть моя чиста!

Старый господин Цзян ударил по столу:

– Что за распущенность! И ты еще смеешь перечить!

Два бойцовых петуха – старый и малый – сцепились, никто не желал отступать, и в зале повисла тишина. Первым очнулся Сыси-эр, он считался ровесником старого господина Цзяна и решил как раз вставить пару слов. Покачивая головой и виляя задницей, он подошел к алтарю со статуей основоположника профессии и поминальной табличкой, сложил руки в молитвенном жесте и отвесил поклон, а затем вытащил из-за пазухи носовой платок и принялся демонстративно смахивать с таблички Шан Цзюйчжэня воображаемую пыль, не забывая стенать:

– Ах, господин Лао Шан, как же тебя жаль! Ты с таким трудом выбрал этого ребенка из сотен других, полжизни наставлял его, потратив все душевные силы, а он вот так тебе отплатил! Своими руками разрушил твою репутацию! Лишил тебя добродетели в столь почтенном возрасте! Прошу тебя, явись нам и выскажи все, что на душе!

Сыси-эр хотел уважения – и не получал его, желал показать свою добродетель – и этого ему не удавалось. В театральных кругах его не уважали, он и сам не осознавал своего дурного поведения, не понимал, что ему следовало бы быть скромнее, а не подливать масла в огонь. Шан Сижуй, которому неловко было резко возражать старшему брату своего наставника, с Сыси-эром мог не деликатничать, окинув того взглядом, он проговорил:

– Откуда это ты знаешь, что отец не одобрил бы моей постановки? Моему отцу непременно понравилась бы моя пьеса! А если не веришь, можешь спуститься вниз да сам у него спросить!

Уголки губ у всех дернулись в улыбке, словно они не могли удержаться от смеха. Сыси-эр хорошо различал подобные насмешки, его тут же захлестнул гнев вперемешку со стыдом, и с перевернутым лицом он указал на Шан Сижуя:

– Шан Сяосань-эр! [207] Слишком уж ты зазнался! Не думай, что раз уж ты прославился, то стал царем «грушевого сада», которого и судить-то нельзя, и что весь мир театра принадлежит теперь тебе! Что ты можешь самодурствовать и прибирать к рукам все самое лучшее! Твои поклонники готовы ради тебя предавать все и вся огню и мечу, штурмовать города и грабить деревни! Все тебе достается без труда благодаря другим! Такой ты великий! Что ж, хоть я уже и старая саранча, что свое отпела, мне с тобой не совладать, однако найдутся люди, которые призовут тебя к порядку…

Шан Сяосань-эром звали Шан Сижуя потому, что среди своих братьев и сестер он был третьим по старшинству. После отъезда из Пинъяна мало кто называл его этим прозвищем, и если бы Сыси-эр не ткнул пальцем прямиком ему в нос, Шан Сижуй и не сообразил бы, что тот обращается к нему. Шан Сижуй не собирался вести себя враждебно, однако ноготь Сыси-эра в ходе разговора все приближался, казалось, сейчас тот примется царапаться. Шан Сижуй ухватил его за запястье и с легкостью оттолкнул, так что Сыси-эр отступил на пять шагов и с охом рухнул на стул, но тут же подскочил, распаленный, собираясь броситься на Шан Сижуя.

Старый господин Цзян стукнул тростью об пол и пристально воззрился на Сыси-эра:

– Довольно! Что за стыд!

Сыси-эра понесло куда-то не туда, он едва не озвучил истинные причины их сегодняшнего собрания, а потому старый господин не мог позволить ему говорить дальше. Старый господин Цзян перевел мрачный взор на Шан Сижуя, оглядел его с головы до ног и указал на актеров, сидевших рядом:

– Сперва ты дебютировал на сцене, стал лаобанем и только после этого пришел с поклоном ко мне, к старшему брату своего учителя. Наверняка ты меня не очень-то признаешь. Сегодня я специально пригласил так много видных актеров, чтобы они решили беспристрастно. Спроси их сам, и если среди них найдутся хотя бы трое, которые скажут, что пьеса твоя без изъяна, несправедливость с моей стороны тут же раскроется!

Слова старого господина Цзяна сочились насмешкой. Прежде один из актеров уже пытался выступить в защиту Шан Сижуя, однако старый господин Цзян так его разбранил в назидание другим, что сейчас, когда следовало вынести беспристрастное решение, кто еще осмелился бы выступить и потерять лицо? Лучше уж затеряться в толпе и промолчать. Нельзя исключать, что Шан Сижуй прогневается на коллег за их молчаливое согласие со стариком Цзяном, но даже если это и случится, всех-то не переловишь. А если выступишь вперед и произнесешь слова справедливости, то, что и правда лежит на сердце, мигом станешь мишенью для десяток пар глаз, так недалеко и самому пострадать! Кто знает, вдруг на сей раз Шан Сижуй потерпит поражение, вдруг против него ополчится весь «грушевый сад», и он окажется в одиночестве, всеми отвергнутый – эдакий следующий Цзянхэ Юэ. Кто по доброй воле захочет составить ему компанию? Уж простите, дружба наша не так крепка! Люди только о себе любимых и думают!

И вот все присутствующие господа сидели, опустив головы или, напротив, возведя очи к небу. Женщины разглядывали ногти, мужчины втягивали нюхательный табак. Те же, кому нечего было разглядывать или нюхать, крутили на пальцах перстни, оценивая качество камней. Никто из них не глядел на Шан Сижуя, поскольку чувствовал себя виноватым. На старого господина Цзяна тоже не смели смотреть, боясь, что тот посчитает это провокацией. Если дело их не касалось, пользы из него никакой нельзя извлечь, лучше уж оставаться в стороне и не лезть попусту в чужие разговоры. Недаром говорят, что в «грушевом саду» один другого стоит, все не пальцем деланные! Те, кто удостоились сегодня приглашения от старого господина Цзяна, – самые лучшие и крупные из них, прекрасно умеют различать, куда дует ветер.

С каждой секундой всеобщего молчания кривые насмешки семьи Цзян становились для Шан Сижуя все невыносимее, ведь среди этих людей были и те, кого он считал побратимами, они посылали ему за кулисы цветочные корзины и высказывали слова поддержки после премьеры «Чжао Фэйянь». Разумеется, Шан Сижуй не был таким уж глупцом, он знал, что в артистических кругах все относятся друг к другу с равнодушием, но не ожидал, что равнодушие это настолько велико. И это еще он, Шан-лаобань, у которого есть репутация и который охотно делится деньгами! А будь на его месте кто-то другой, быть может, здесь бы его и добили камнями!

Увидев, какая сложилась обстановка, Ню Байвэнь счел своим долгом заступиться за Шан Сижуя. Он шагнул вперед, словно собрался сделать письменный доклад самому императору, и ничего еще не сказал, а уже легко улыбнулся, поклонился и сложил руки в знак почтения. Однако старый господин Цзян не желал, чтобы он говорил. Отхлебнув чаю, он сказал:

– Господин Ню! Я всегда уважал Нин Цзюлана, уважал общество «Звуков циня». Ты с Шан Сижуем шисюн с шиди не на словах, а на деле, и всем это известно. Не стоит тебе выгораживать своих вместо Нин Цзюлана!

Старый господин Цзян давил любого, кто хотел выступить в поддержку Шан Сижуя, кто еще посмел бы заговорить? Стремление навредить Шан Сижую стало уж слишком явным, и Сыси-эр, почувствовав это, сразу оживился. Сам он не смел трогать Шан Сижуя, зато мигом подал совет, размахивая руками:

– Старый господин Цзян! Мы все ясно понимаем, что это безнравственная пьеса! А кто-то пытается сохранить лицо, упорно не признавая свою ошибку! Я вот что скажу, раз осел не хочет пить, придется притянуть его за голову. Силой заставим его склониться перед основоположником профессии. Так мы хотя бы очистим репутацию драгоценного учителя, пусть даже он сам не желает произнести извинения!

Договорив, он многозначительно взглянул на учеников семьи Цзян, те посмотрели на своего наставника в поисках одобрения. Старый господин Цзян сидел, не шелохнувшись, словно молчаливо соглашаясь с предложением Сыси-эра, и несколько учеников воспылали рвением. Ню Байвэнь взволнованно вскрикнул:

– Господа! Так не годится!

Но никто его не слушал. Прочие актеры во все глаза следили за происходящим: если сегодня Шан Сижуя силой заставят склонить голову, это будет страшным унижением.

Шан Сижуй застыл в напряжении.

Когда Ду Ци вышел из дома общества «Грушевого сада», то, задыхаясь от гнева, с силой нажал на газ и мгновенно умчал домой. Чэн Фэнтай же остался ждать Шан Сижуя снаружи. На улице сыпал снег, задувал ветер, и Чэн Фэнтай так промерз, что стал напоминать уже мороженое на палочке. Что за дела государственной важности можно обсуждать два с лишним часа? Никто не заходил в помещение и не выходил. Иногда на Чэн Фэнтая накатывал страх, что Шан Сижуй пострадает от рук толпы, а иногда ему казалось, что Шан Сижуй в своем ослином упрямстве натворит что-то ужасное, навредит кому-то из собравшихся, и тревога не отпускала его. Лао Гэ видел, что Чэн Фэнтай метался между машиной и входом в дом общества, напрочь измотанный этой бессмысленной суетой, и решил купить хозяину пачку «Кэмела». Вскрыв пачку, Чэн Фэнтай закурил и вдруг решился: что бы ни происходило внутри, надо идти за Шан Сижуем! Только он открыл дверцу машины, как ему пришла в голову другая мысль: он не так-то много знает об их театральном мире, а вдруг его вторжение лишь прибавит трудностей, что тогда? Охваченный тоской, он закурил еще одну сигарету.

Вокруг Шан Сижуя уже сжималось кольцо из учеников старого господина Цзяна. Шан Сижуй схватил костюм под мышку, принял боевую стойку и, прикинув, сколько их, воскликнул:

– Я посмотрю, кто посмеет меня тронуть!

Он решил уже, только противник его тронет, он сразу же бросится в драку! Если семья Цзян захотела притеснять других, пусть готовятся к большому скандалу! На худой конец его выгонят из Бэйпина – так он отправится давать пьесы вслед за Цзянхэ Юэ! А если сумеет поколотить кого-то из семьи Цзян, хоть на этом отыграется!

И тут откуда-то с задних рядов вдруг грянул театральный возглас:

– Ох! Помилуйте!

Ли Тяньяо вскочил со своего места и отряхнул полы халата. С самого начала Ли Тяньяо выкидывал что-то чудное, да и сам он был человеком несерьезным и дурачливым, вел себя непоследовательно. Если Шан Сижуй был настоящим безумцем, то Ли Тяньяо просто любил притворяться сумасшедшим, а разыгравшись, не мог остановиться, так что остальные на него уже не обижались. Ли Тяньяо подошел к Шан Сижую и отвесил ему поклон, проговорив нараспев в подражание декламации в пекинской опере:

– Ах, Шан-лаобань! Уж не знаю, позволите ли вы покорному слуге взглянуть на это платье?

Шан Сижуй застыл в смущении под его напором, не понимая, отчего тот вдруг принялся дурачиться в такой серьезный момент? Он встал как обычно и в недоумении поклонился в ответ, а затем поспешно развернул платье перед Ли Тяньяо. Только тот взглянул на костюм, как принялся восторженно щелкать языком и восклицать, да еще притворился, будто с довольным видом оглаживает воображаемую бороду.

Старый господин Цзян повидал немало хитростей в артистических кругах, а потому нисколько не изумился, лишь проговорил с кривой усмешкой:

– Кажется, Ли-лаобань собрался высказать кое-какие соображения? И что же вы думаете по поводу этого платья?

Хватило всего одной фразы Ли Тяньяо в защиту Шан Сижуя, чтобы старый господин Цзян тут же принялся беспощадно его высмеивать.

Ли Тяньяо торжественным шагом приблизился к старому господину Цзян и проговорил нараспев:

– Докладываю почтенному господину! Что за дивная вещь – это платье, вроде длинное, а вроде нет, смотришь так – короткое или не короткое? Верх узкий, а низ у него широкий. А так взглянешь – ан нет, это низ узкий, а верх широкий. Руки и ноги оно открывает, а задницу с грудью прикрывает. Сказать, что оно способствует падению нравов, – что ж, может быть, сказать, что это новаторство, – и снова будет верно!

Кто-то из сидевших в зале рассмеялся, они поняли, что Ли Тяньяо стремится сгладить острые углы. Старый господин Цзян нахмурился:

– Что за чушь ты городишь? И что же это значит?!

Ли Тяньяо поднял полы своего халата и отбросил рукава, совсем как Чжугэ Лян, когда тот вернулся в свой лагерь, и с невероятным мастерством развернулся:

– Эх! Вы говорите, правда на вашей стороне, он говорит, что на его, но кто же прав, знают только Небеса!

Старый господин Цзян понял наконец, что Ли Тяньяо безобразничает здесь лишь для того, чтобы выручить Шан Сижуя. Однако Ли Тяньяо жил на юге, в северных краях он бывал редко и с Шан Сижуем не очень-то дружил. А вот старый господин Цзян играл пару лет в одной пьесе с учителем Ли Тяньяо, так что сейчас старик, в точности как наставник, поучающий младшее поколение, прикрикнул на него:

– Что за безобразие! Катись прочь!

Ли Тяньяо накрыл ладонью одной руки кулак другой:

– Повинуюсь! – Он отбросил полы халата и подхватил их, а затем отступил к дверям, декламируя строчку из пьесы:

– Отплатит благодарностью за добрые дела достойный человек, а мелкий бросит умирать без помощи. – Так, медленной поступью, он и покинул зал.

Только он вышел через внутренние ворота, как снова перекинул край халата через руку и перешел уже на обычный шаг. Уголки рта его скривились, обернувшись, он бросил насмешливое:

– Тьфу, этот старый ублюдок.

Однако он был в Бэйпине, где и люди для него новые, и места незнакомые. По пути он все размышлял, как бы выручить Шан Сижуя из беды, дошел до телефонной будки и набрал номер, как вдруг его осенило: все именитые актеры Бэйпина уже внутри, однако ни один из них даже не пернул! Кого же еще позвать, кто готов рискнуть собой ради спасения другого? Ли Тяньяо горько усмехнулся и покачал головой, сложив руки за спиной, он побрел ко главному входу, где увидел заметенную снегом машину Чэн Фэнтая. Охваченный сомнениями, он подошел к автомобилю, нагнулся к окну и сквозь затуманенное стекло увидел человека. Чэн Фэнтай аж подпрыгнул от испуга, но тут же выскочил из машины и спросил с улыбкой:

– Господин, вы?..

Ли Тяньяо спросил:

– Второй господин Чэн, верно? Вы ведь ждете Шан-лаобаня?

Чэн Фэнтай кивнул, не понимая, к чему тот клонит. Ли Тяньяо, обретший надежду, сказал:

– Тогда скорее же бегите туда! Придумайте что-нибудь, чтобы увести Шан-лаобаня оттуда, в этот раз он может серьезно пострадать!

Услышав это, Чэн Фэнтай не стал спрашивать Ли Тяньяо, кто он такой, а со всех ног помчался на выручку Шан-лаобаню.

А тем временем из-за вмешательства Ли Тяньяо план силой склонить Шан Сижуя и заставить его отбивать земные поклоны пришлось отложить. Сперва подстрекательства Сыси-эра заставили многих потерять голову, но, малость поостыв, актеры осознали, что побаиваются безумства Шан Сижуя. К тому же в их кругах всегда говорили: «Обижай старших, но не трогай младших». Если Шан Сижуй соберет все силы, чтобы противостоять семье Цзян, вражда их может затянутся на десятки лет, и навряд ли старый господин Цзян проживет столько, чтобы увидеть ее исход. Но и вот так просто отступать старый господин Цзян не желал. Зычным голосом он принялся перечислять все проступки Шан Сижуя, а тот ничего не говорил, так и стоял, выпрямившись, терпеливо все снося. Среди присутствующих нашелся и хозяин труппы Люй, который украл однажды либретто Ду Ци. Не успели сыграть и половину пьесы, как явился Ду Ци и всех разогнал. Вот почему он давно уже втайне ненавидел Шан Сижуя, а сегодня как раз выдался удобный случай всласть на нем потоптаться. Так что хозяин Люй с удовольствием присоединился к ругани старого господина Цзяна. Прочие же актеры единогласно решили, что этот по фамилии Люй – полнейшая бездарность. Старый господин Цзян бранил Шан Сижуя, потому как имел на это право, а ты-то куда лезешь?

Хозяин Люй не осмелился вспоминать об украденной пьесе, а потому воспользовался костюмом, чтобы, приплясывая от радости, разнести Шан Сижуя:

– Шан-лаобань, некоторые ваши недостатки вам и впрямь стоит искоренить. Совершили ошибку, так признайте ее, к чему упрямиться, стиснув зубы? Только попусту тратите наше время. Эту «Чжао Фэйянь» я посмотрел, и правда, намного развратнее и непристойнее, чем большинство пьес. Из уважения к вашему имени мы не смели вам ничего сказать. Но сегодня почтенный господин прав абсолютно во всем, он вам высказал в лицо, а вы еще и не признаете! Сами посмотрите, никто из артистических кругов – ни с севера, ни с юга – не надевает такие костюмы и не исполняет подобные пьесы, такое вы только в публичных домах увидите!

Старый господин Цзян остался очень доволен тем шумом, который учинил его друг, поглаживая бороду, он проговорил в прежней манере, исполненной праведного гнева:

– В дела других я вмешиваться не могу, но в Бэйпине – и в особенности среди моих учеников – ни за что не потерплю подобной безнравственности. Этот старик критикует само дело, а не исполнителя, у меня не было намерения никому чинить трудности. Вот в моей труппе «Жунчунь» с сегодняшнего дня всякая пьеса, которую собираются ставить на сцене, будет тщательно проверяться: нет ли какой вульгарности в репликах, соблюдают ли актеры правила, не отпускают ли они каких-то непристойностей с подмостков. Проверим! Все проверим!

Господин Жун с поклоном подтвердил отцовские слова. Старый господин Цзян обратился ко всем:

– Надеюсь, что и присутствующие здесь уважаемые лаобани будут ценить себя и уважать, а потому тщательно за собой следить!

Хозяин Люй первым поддержал его:

– Ну разумеется, о чем тут речь. Я всегда наставляю детишек, вбиваю им в головы правила игры на сцене, чтобы они не гнались за кассой и не оголялись ради дешевой популярности, стремясь угодить публике!

Труппа «Юньси», принадлежащая Сыси-эру и известная в Бэйпине своими низкопробными спектаклями, тоже решила присоединиться:

– Почтенный, вы не беспокойтесь! Мы все понимаем! За всем на сцене мы пристально следим, чтобы не допустить ни малейшего промаха! В артистических кругах выступаем уже полжизни и лицом нашим очень дорожим!

Двое этих вульгарных актеришек наперегонки поспешили выслужиться перед старым господином Цзяном, чтобы сохранить лицо. Прочие же актеры, у которых была хоть капля неуверенности в себе, один за другим также согласились на самопроверку. На деле же старый господин Цзян говорил все это только потому, что остерегался Шан Сижуя. По негласным правилам театральных козней, если сегодня он при всех влепит пощечину Шан Сижую, то завтра тот соберет вокруг себя приспешников, отыщет слабое место в его труппе «Жунчунь» и безжалостно ударит в ответ. Однако старый господин Цзян не понимал, что Шан Сижуй разительно от него отличается – тот не привык поедать людскую плоть, и сейчас его просто-напросто тошнило от происходящего.

Все актеры сидели, дрожа от страха каждый за себя, опасаясь, как бы старый господин Цзян в своей охоте на злых духов не добрался и до их неоплаченных долгов. Шан Сижуй пристально глядел на хозяина Люя и Сыси-эра, несущих полнейшую чушь, а в глазах его от злости пылали искры. Он все терпел, пока наконец не гаркнул:

– Что за брехня!

Чэн Фэнтай как раз подходил к внутренним воротам, когда до него донесся этот крик, подобный раскату грома. Он понял, что дело совсем плохо, и прямо-таки побежал внутрь, еще не ворвавшись в зал, уже закричал:

– Шан-лаобань! Времени почти не осталось! Я пришел забрать тебя!

Шан Сижуй обернулся, и Чэн Фэнтай, увидев его глаза, уже понял, что ему нанесли слишком большую обиду. Он глядел в точности как маленький ребенок, с таким же упрямством и печалью, а в покрасневших глазах его блестели слезы. Все актеры в зале сидели прямо, указывая пальцами и перешептываясь, а он один стоял, терпеливо снося все удары судьбы. Шан Сижуй лучше кого-либо другого знал, что такое одиночество, когда слава твоя гремит по всей Поднебесной, а задушевных друзей твоих можно пересчитать по пальцам одной руки.

Сердце Чэн Фэнтая дрогнуло, он подошел к Шан Сижую и схватил его за руку. Шан Сижуй казался одеревеневшим, и, когда Чэн Фэнтай потянул его к себе, он неловко шагнул, покачнувшись. Старый господин Цзян взглянул на них из-под полуопущенных век и холодно усмехнулся:

– Кажется, я говорил уже, второй господин Чэн, что мы в «грушевом саду» поучаем учеников, неужто вас это задевает за живое?

Чэн Фэнтай ответил с презрением:

– За мой … меня это задевает!

Сыси-эр тут же подхватил, язвительно усмехнувшись:

– Да у второго господина Чэна никак сердечко защемило! Все же знают, каким трогательным может быть наш Шан-лаобань!

Но не успел он договорить, как Шан Сижуй выхватил из кармана Чэн Фэнтая тяжелые золотые часы на цепочке и со всей силы швырнул их в голову Сыси-эра. С пронзительным криком тот схватился за лицо и упал, неясно было, насколько сильно он пострадал на самом деле. Хозяин Люй, увидев, что Шан Сижуй принялся бесчинствовать, возмутился первым и попытался схватить его, но Шан Сижуй приблизился на два шага, замахнулся ногой и как следует пнул его, что тот аж полетел вверх тормашками.

Шан Сижуй долго терпел, но вот терпение его лопнуло! Ученикам из школы старого господина Цзяна ему нехорошо было вредить, но вот поколотить этих двоих – за милую душу!

Старый господин Цзян задрожал от ярости, отбросив трость, он подбежал к ним и принялся орать благим матом:

– Негодяй! Кто позволил тебе безобразничать?!

Ню Байвэнь воспользовался суматохой, чтобы встать на сторону Шан Сижуя: он ухватил старого господина Цзяна за руку и принялся похлопывать его по спине и тереть грудь, стараясь развеять его гнев, не забывая звать учеников семьи Цзян на помощь:

– Что вы медлите, а ну-ка, скорее помогите почтенному господину! А не то его удар от ярости хватит!

Старый господин Цзян в ярости всех растолкал:

– Прочь! Никто мне не нужен!

Пока все были заняты разговорами, Чэн Фэнтай давно уже схватил Шан Сижуя за руку и выбежал с ним через внутренние ворота. Старый господин Цзян дрожащей рукой указал вслед убегающему Шан Сижую, в гневе обратившись по сторонам:

– И как только Шан Цзюйчжэнь вырастил такого бессовестного сына, одни беды от него! Ай!

Тем временем двое раненых все еще постанывали на полу. Прочие же актеры единодушно решили, что сегодняшний день прошел не зря.

Глава 34

За всю дорогу Шан Сижуй не проронил ни слова, и Чэн Фэнтай не смел даже ничего у него спросить. Когда они подъехали к переулку Логусян, Шан Сижуй так и остался молча сидеть в машине, абсолютно неподвижный, глядя перед собой пустым взглядом. Чэн Фэнтай сидел с ним рядом, пока ноги его не окоченели от холода. Только после этого он в нерешительности коснулся его руки и проговорил:

– Пойдем домой, хорошо?

Шан Сижуй вздрогнул, будто от испуга, ресницы его затрепетали, а пальцы слегка задрожали. Чэн Фэнтай вспомнил кроликов Чжао Юаньчжэнь, которых она разводила дома в Шанхае, – иногда они убегали к нему во двор и пощипывали травку, а он подкрадывался к ним из-за спины и пугал криком. Кролики впадали точно в такой же ступор, с жалким видом глядели на каждого как на волка. Шан Сижуй, который только что свирепо махал кулаками, сейчас казался ужасно хрупким и несправедливо обиженным, будто маленький сирота, претерпевший оскорбления от взрослых. Чэн Фэнтай помог ему выйти из машины. Шан Сижуй зашел в дом и так и рухнул на кровать, точно неживой.

Сяо Лай заметила, что с этими двумя творится что-то неладное, и тоже не посмела ничего спрашивать. Она молча вошла в комнату, чтобы разжечь жаровню, не сводя при этом глаз с Чэн Фэнтая. Чэн Фэнтай сидел у кровати и снимал с Шан Сижуя обувь, после чего осторожно уложил его ноги на кровать и накрыл ватным одеялом. Приложив к губам указательный палец, он подмигнул Сяо Лай. Склонив голову и поджав губы, она разожгла жаровню и вышла.

Чэн Фэнтай сел у кровати и ласково спросил:

– Шан-лаобань, что случилось? Расскажи мне.

Но Шан Сижуй молчал, ни на один вопрос он не отвечал, лишь хмурил брови, словно на душе у него творилось что-то невыразимое. От этой картины у Чэн Фэнтая душа ушла в пятки – он боялся, что Шан Сижую слишком уж досталось. Шан Сижуй положил голову ему на плечо и сидел молча, как вдруг глубоко вздохнул, выпрямился и обрушил на Чэн Фэнтая череду ударов. Чэн Фэнтай воскликнул в ярости:

– Да ты спятил? Если у тебя столько сил, так пойди и разберись с ними! А то слабых ты обижаешь, а сильных и сам боишься! Только и можешь, что стрелять из пушки под ватным одеялом! Вот ты только своих и колотишь!

Чэн Фэнтай закрыл глаза, решив, что лучше уж не уклоняться от ударов, пусть Шан Сижуй выплеснет злость. Но тот, однако, прекратил драться. Нрав у него, конечно, дурной, но было в нем кое-что хорошее: когда он сознавал свою неправоту, то готов был стерпеть любую брань Чэн Фэнтая. Чэн Фэнтай же, как и как и многие южные мужчины из Цзяннани, не любил драться, когда сталкивался с неприятностями, но вот подуться как следует или же пуститься в многословные рассуждения, бесконечно наставлять кого-то или разбранить – все это он делал с радостью. Шан Сижуй очень хорошо его знал. Всю ночь Сяо Лай прислушивалась к нескончаемому шуму, который доносился из соседней комнаты, то порываясь войти, то чувствуя, что лучше не вмешиваться, тревога не покидала ее.

Чэн Фэнтай выплеснул злость, складка меж бровей у него разгладилась, взор смягчился. Он смерил взглядом Шан Сижуя, сидевшего с опущенной головой, и поддразнил его:

– Не отмалчивайся, будто ты такой смиренный, я уж знаю, что в душе ты проклинаешь меня за болтовню!

Шан Сижуй сидел с поникшей головой, не говоря ни слова, напрочь лишенный недавней дерзости. Чэн Фэнтай взял его лицо в ладони и взглянул в глаза. Он приметил опущенные уголки губ, надутые в обиде. В глазах Шан Сижуя не было и следа слез, выглядел он донельзя несчастным. Чэн Фэнтай сказал с улыбкой:

– А я-то думал, ты расплачешься из-за моей ругани!

Шан Сижуй насмешливо фыркнул и отвернулся, положив голову на подушку:

– С чего бы это мне плакать? Не дождешься!

Чэн Фэнтай спросил:

– И только что в доме общества «Грушевого сада» тоже не плакал?

Шан Сижуй вскинул подбородок:

– Да кто они такие, чтобы из-за них я плакал?!

Чэн Фэнтай пристально вгляделся в него, не удержавшись от легкой улыбки, а затем снова уселся у кровати и начал расспрашивать о вчерашних событиях. Сперва Шан Сижуй отказывался говорить, но Чэн Фэнтай забрасывал его вопросами, и он отрывочно, в двух словах, но все же обмолвился кое о чем. Чэн Фэнтай прикурил от жаровни, зажал сигарету в зубах и, нахмурив брови, задумчиво проговорил:

– И как этот костюм оказался в руках старика Цзяна? И как твои наставления, которые ты давал молодежи за кулисами, стали известны за пределами труппы?.. Видимо, в труппе «Шуйюнь» завелся лазутчик, да не один.

Труппа «Шуйюнь» насчитывала около ста человек, и вполне возможно, что там завелись изменники, что посреди лагеря Цао думали о Хань [208]. Но кто это был, как против них бороться, какое наказание назначить – на все эти вопросы ответов не было. Одна мысль об этом терзала Шан Сижуя, приносила ему невыносимую боль, словно кто-то скреб его под ребрами жесткой щеткой, отчего душа его зудела невыносимо, он и думать об этом не мог! Он ужасно боялся всяческих интриг и козней, что поджидали его на каждом шагу. Шан Сижуй просто хотел выступать на сцене, но как раз потому, что профессия эта приносила славу и деньги, стоило только ступить на помост, как на тебя тут же обрушивались клевета и слухи, явившиеся без приглашения, и остаться незапятнанным никак не получалось.

Шан Сижуй, точно больная Си Ши [209], прижал руку к сердцу и со страдальческим видом проговорил:

– Так тяжко на душе, так тоскливо! Меня до смерти доведут!

Чэн Фэнтай похлопал его по спине. Шан Сижуй казался ему обиженным ребенком, который не мог за себя постоять, и сердце Чэн Фэнтая сжалось. Шан Сижуй лицом уткнулся в подушку, про себя вспоминая все те страдания, что выпали на его долю за прошедшие годы. Даже те, от кого он не ожидал притеснений, его обижали. С малых лет он прошел через чудовищные тренировки, что были похлеще адских мучений, все мышцы и кости его тела вытягивали и крошили, лепя из него нового человека, да прибавить к этому ежедневные побои от названого отца. Повзрослев, он столкнулся с назойливостью страстных театралов и непристойным обращением со стороны знатных господ. Когда он выступал на сцене, это было для него самым счастливым, самым беззаботным временем, но стоило хоть чему-то пойти не так, как зрители, браня почем свет стоит его матушку, с радостью запускали в него чайник. И это не говоря уж о том, что, как только он сходил со сцены, его ожидала пощечина от Шан Цзюйчжэня, от которой все мозги вылетали наружу. Потоки клеветы от коллег не иссякали никогда. Ни одному человеку Шан Сижуй не рассказывал об этом, даже Чэн Фэнтаю, не желая кичиться своими страданиями, чтобы не показаться жалким. Почти все питомцы «грушевого сада» проходили через подобные испытания, и, глядя на них, Шан Сижуй видел, что не ему одному тяжело, так что и жаловаться не стоит. Но события сегодняшнего дня окончательно надломили Шан Сижуя – ему казалось, в этой профессии не осталось ни одного порядочного человека.

На следующий день, не рано и не поздно, в дом Шана прибыл Ню Байвэнь. Шан Сижуй кликнул Сяо Лай, чтобы та принесла тазик с водой для умывания, и Сяо Лай сообщила о госте. Умываясь и чистя зубы, Шан Сижуй пригласил Ню Байвэня внутрь и попросил говорить. Войдя в комнату, тот не стал терять времени и тихо сказал:

– Вчера вечером я поговорил с Нин-лаобанем по телефону.

Услышав имя Нин Цзюлана, Шан Сижуй замер, так и не вытерев лицо полотенцем, и с почтением выслушал слова Нин-лаобаня, полные поддержки и сочувствия. Передав их, Ню Байвэнь продолжил:

– И еще: рано утром несколько лаобаней прислали людей, условились зайти к тебе после обеда. Мне кажется, они хотят наладить отношения. Что ты об этом думаешь?

Ню Байвэнь боялся, что Шан Сижуй начнет показывать свой характер, а потому поспешил дать совет:

– На мой взгляд, стоит с ними увидеться, показать наше великодушие!

Шан Сижуй подумал немного и кивнул:

– Увижусь! Непременно увижусь!

Он бросил полотенце в воду, поднял голову и внимательно взглянул на свое отражение в зеркале, после чего вновь склонился над тазиком и принялся брызгать себе в лицо, похлопывая по щекам, чтобы вид у него казался здоровее. Он не мог показаться изможденным перед коллегами. Он, Шан Сижуй, всегда должен держать голову высоко, а грудь колесом, величественный и неповторимый!

В боковой комнате закашлял Чэн Фэнтай:

– Что это ты там делаешь! Ради развлечения сам себе пощечины раздаешь? Кто это пришел?

Шан Сижуй бесхитростно огрызнулся:

– Эй! Я тебе и не скажу!

За обедом заговорили о скором визите других лаобаней, и Чэн Фэнтай криво усмехнулся: ничего удивительного, что Шан Сижуй решил принарядиться для встречи гостей.

– А наглости им не занимать! – Чэн Фэнтай обернулся к Шан Сижую: – Ты ведь можешь дать волю своему безумию? Не срывай на мне свое бешенство. Вот когда они придут, я полюбуюсь, как ты станешь отбиваться от них дверной щеколдой, хорошо?

От этих слов Ню Байвэнь ужасно встревожился и потряс палочками для еды, подумав, что этот второй господин Чэн не только не смягчает буйный нрав Шан Сижуя, а напротив, подливает масла в огонь! Он по-прежнему воспринимал Шан Сижуя как безрассудного юнца, плохо понимая ход его мыслей. Истинному безумцу не выжить в «грушевом саду». С близкими Шан Сижуй мог вести себя как только ему вздумается, но с посторонними он оставался человеком высших моральных качеств, скромным и почтительным, на редкость благоразумным и осмотрительным, в делах и разговорах всегда сохраняя здравый смысл.

Вот и сейчас Шан Сижуй не стал поддаваться на провокации, отпив горячего супа, он со снисходительным выражением на лице сочувственно проговорил:

– В подобных ситуациях проявление осторожности и осмотрительности вовсе не ошибка. И не браните меня сообща, тогда мы с вами будем считаться друзьями.

Ню Байвэнь беспрерывно кивал, пораженный его благоразумием:

– Вчера, сдерживаемые порядком старшинства, эти лаобани не могли многого сказать, однако про себя они все понимали, в этом я уверен. Взять хотя бы меня, стоило мне только открыть рот – как меня прервали, ни одного связного предложения я не смог произнести!

Чэн Фэнтаю было не по душе их расплывчатое отношение к добру и злу, и он отпустил немало прозорливых замечаний касательно артистических кругов, криво усмехнувшись:

– Вот умельцы! Там ничего не сказали, боясь разгневать Цзян-лаобаня, а сейчас готовы наговорить приятных слов, чтобы не обидеть Шан-лаобаня. Все в театре слишком хорошо знают, как обращаться с людьми, и слишком легко им это дается!

Шан Сижуй не стал с ним спорил, а молча занялся едой. А вот Ню Байвэнь смиренно выслушал его жалобы, после чего ответил с легкой усмешкой:

– В этом и есть вся суть театрального мира! Мы не похожи на вас, второй господин, это вы, набрав себе солдат и купив винтовки, можете в одиночку заняться торговлей, смеете бросать вызов всей Торговой палате, и если уж говорите, что разрываете всяческие отношения, так оно и есть. Никто не встанет вам поперек дороги. А мы в «грушевом саду» в точности как носильщики паланкинов! Век на сцене короток, а молодость и того короче, вот и получается, что друг без друга обойтись мы не можем и все друг друга ненавидят.

Чэн Фэнтай рассмеялся:

– Господин Ню, как точно вы все подметили.

Ню Байвэнь рассмеялся вслед за ним, и они чокнулись бокалами. После полудня, когда лаобани, играющие в театре, проснулись и позавтракали, они и в самом деле явились к Шан Сижую в дом группками по три-пять человек, с гомоном набившись в зал. Чэн Фэнтай, который прежде считал актеров таинственными героями старинных стихотворений, теперь узнал их истинную сущность, даже глядеть на их физиономии ему не хотелось. Он остался в спальне, где полулежал на кровати и читал газеты, не забывая, впрочем, прислушиваться к происходящему. Ню Байвэнь опасался, что Шан Сижуй не справится в одиночку с приемом гостей, вот и сопровождал его подобно старшему шисюну, усевшись в сторонке. Он слушал, как гости, полные праведного негодования, клеймили семью Цзян. Шан Сижуй с открытой душой выразил им свою признательность и вежливо проводил их. В ходе разговора он так предупредительно обходился с гостями, отвечая на все их расспросы, что Ню Байвэню и слова некуда было вставить. Чэн Фэнтай подумал, что на деловых встречах ему ой как не хватает умения Шан Сижуя ладить с другими, он-то с его вспыльчивым нравом в любой миг мог начать браниться. А вот Шан Сижуй, невзирая на случившееся, ни намеками, ни в открытую не стал поносить семью Цзян.

Гости пробыли у Шан Сижуя минут сорок, после чего ушли. Только Сяо Лай убрала чашки со стола, как явилась следующая группа желающих выразить сочувствие, так что новый чай не успел даже завариться. В этом мире слухи разлетались с поразительной быстротой, теперь весь «грушевый сад» Бэйпина знал о вражде Цзянов и Шана, дяди и племянника. Кто-то из актеров пришел, чтобы наладить личные отношения, усердно притворяясь, другие же искренне выступали в защиту оскорбленного, испытывая отвращение к семье Цзян и сочувствуя Шан Сижую, перед такими гостями ни в коем случае нельзя было захлопнуть двери.

Едва дождавшись, когда и эта группа посетителей наконец уйдет, Чэн Фэнтай тоже решил попрощаться, как вдруг кто-то откинул занавеску и заглянул внутрь. Ду Ци только что покончил с игрой, длившейся ночь напролет; охваченный возбуждением, он ворвался в комнату и поманил Шан Сижуя пальцем:

– Выйдем-ка!

Шан Сижуй знал, что нрав Ду Ци еще круче, чем его собственный, а так как против овец он был молодцом, а против молодца и сам овца, ему ничего не оставалось, кроме как со смиренным видом отправиться на разговор. Им предстояла долгая беседа. За ночным застольем Ду Ци услышал одну сплетню, которая уже успела разойтись повсюду. Неизвестно, кто из членов семьи Цзян ее распустил, но говорили, будто танец Шан Сижуя на барабане он украл из тайной поступи небожительницы, изобретенной семьей Цзян, вот потому-то старший брат его учителя и разгневался! Услышав это, Ду Ци тут же стукнул по столу и без остановки принялся поносить семью Цзян, пройдясь и по их прародителям, и по женам, в открытую выплескивая свою ненависть, чем немало пристыдил разносчиков слухов.

Дослушав, Шан Сижуй не удержался от гневного «Что за чушь!». Ду Ци же громко ругался на все лады. Когда Ду Ци закончил наконец пьяно буйствовать и отправился домой спать, только тогда Чэн Фэнтай с Шан Сижуем почувствовали, что проголодались. Едва они сели за обеденный стол, как в большие ворота с грохотом постучали.

Испуганный Шан Сижуй отложил палочки и вытер рот, готовясь к встрече с гостями, а сам сказал:

– Теперь, стоит мне услышать стук в ворота, сразу начинаю бояться!

Чэн Фэнтай насмешливо проговорил:

– Тебе бы поставить вращающуюся стеклянную дверь, как в международной гостинице, тогда принимать гостей станет намного удобнее!

Но это оказался Ли Тяньяо, в одной руке он тащил кувшин шаосинского рисового вина, а в другой – жареную курицу да говяжьи потроха, сваренные в рассоле. Он насвистывал какую-то народную песенку, причем вид у него был такой расслабленный, будто он и вовсе не считал себя посторонним. Они с Шан Сижуем были знакомы уже давно, еще при жизни Шан Цзюйчжэня Ли Тяньяо присоединился к труппе «Шуйюнь» месяца на два, и за эти два месяца умудрился втихомолку украсть из труппы одну из шицзе. Старый хозяин затаил на него обиду, но так как одна из сторон жила на севере, а другая – на юге, общение они не поддерживали. И все же Ли Тяньяо помнил, должно быть, о старой дружбе, а иначе не стал бы протягивать Шан Сижую руку помощи в доме общества «Грушевого сада». Про себя Шан Сижуй был очень тронут этим поступком, а потому принял гостя с большой учтивостью.

Увидев Чэн Фэнтая, Ли Тяньяо проговорил с улыбкой:

– Раз в эти дни мы не выступаем на сцене, давайте тогда мы, два брата, составим компанию второму господину Чэну и пропустим с ним рюмашку!

Заметив, как уважительно ведет себя Ли Тяньяо, Чэн Фэнтай не только поднялся поприветствовать его, но и лично отнес вино на кухню, чтобы Сяо Лай его разогрела. Гости и хозяева подвыпили, после чего Ли Тяньяо сказал наконец:

– На этот раз я пришел попрощаться с Шан-лаобанем, завтра уже собираюсь возвращаться в Нанкин на Новый год. – Он взглянул на Шан Сижуя и хохотнул: – Сейчас старик Цзян перегнул палку и такой шум устроил в бэйпинском театральном мире, что все перемешалось и встало с ног на голову! А в нашем скромном жилье тишь да гладь! Как бы там ни было, театральный сезон мы уже закрыли, так что же, Шан-лаобань, быть может, съездите со мной, развеетесь?

На лице Шан Сижуя тут же появилось загадочное выражение, умиротворенное и мечтательное, и он протянул в нерешительности:

– Боюсь, никак не получится поехать, за последние дни у меня много гостей.

В этот миг стало очевидно, насколько честный у Шан Сижуя нрав. Чэн Фэнтай наблюдал за ним с улыбкой:

– Вот как раз потому, что гостей у тебя много, ты и должен уехать. Как раз воспользуешься Новым годом, все в Бэйпине вернется на свои места, а когда пыль осядет, ты и вернешься.

Ли Тяньяо взглянул на Шан Сижуя с легкой улыбкой. Тот быстро осознал столь простую истину. В тот же вечер он собрал вещи и предупредил об отъезде близких друзей. А уже на следующий день налегке, без лишнего груза, отправился с Ли Тяньяо в Нанкин, даже Сяо Лай с собой не взял. Чэн Фэнтай сам довез их до станции, и, когда они приехали, несколько раз поклонился Ли Тяньяо, торжественно проговорив:

– Ли-лаобань, я доверяю вам этого человека, будьте любезны, позаботьтесь уж о нем как следует. Буду вам премного благодарен!

Он вручал ему Шан Сижуя, будто доверял маленького ребенка, и Ли Тяньяо даже несколько расчувствовался. Поклонившись Чэн Фэнтаю в ответ, он добродушно рассмеялся:

– Второй господин Чэн, не переживайте, если по возвращении у Шан-лаобаня не будет доставать хоть ноготка, смело призывайте меня к ответу!

В это время Шан Сижуй разглядывал небо, делая вид, что не слышит их разговоров, однако душу его охватило блаженство.

Глава 35

Когда Чэн Фэнтай вернулся домой, вторая госпожа как раз судачила о чем-то за вышивкой с четвертой наложницей. Чэн Фэнтай не решился позвать служанку, опасаясь, как бы та не донесла второй госпоже о его возвращении, иначе та снова начнет докучать ему расспросами. Он тихонечко умылся и собрался уже вздремнуть, только разделся, как в комнату ворвалась очень недовольная Чача-эр, эдакая маленькая хозяйка дома. Громким голосом она вопросила его:

– Брат! Ты куда это ходил все эти дни!

Чэн Фэнтай, не теряя терпения, уклонился от ответа:

– Эй! У меня были дела!

Нахмурившись, Чача-эр взглянула на него, помолчала немного и наконец не сдержалась:

– Знаю я, что у тебя за дела.

Чэн Фэнтай изумленно рассмеялся:

– Ты-то знаешь? А откуда ты знаешь? – Разглядев во взгляде Чача-эр невозмутимую серьезность, словно она и правда все знала, он нарочно проговорил: – Чача-эр выросла, видимо, следует послушать твою невестку и подыскать уже тебе мужа!

Услышав это, Чача-эр едва не подскочила, чтобы броситься на брата. В ее облике сквозило что-то иноземное: эти большие глаза и густые брови, да и в гневе она выглядела особенно свирепой, а в янтарных зрачках будто искрились льдинки. Чэн Фэнтай немедленно поднял руки в знак капитуляции и смиренно принялся ее уговаривать:

– Хорошая сестричка, хорошая, ты не кричи, второй брат понимает, что ты чувствуешь. Прошу, пощади меня, дай спокойно дожить до Нового года, а весной уже посмотрим, хорошо?

Чача-эр еще не успела ничего ответить, как вторая госпожа откинула занавеску и вошла в комнату. Внутренний двор был полностью ее вотчиной, Чэн Фэнтай и хотел бы укрыться от ее глаз и ушей, да не мог. Она вошла с каменным выражением на лице, полная грозной решимости призвать мужа к ответу, но не ожидала увидеть брата с сестрой, готовых сцепиться, подобно бойцовским петухам. Чача-эр выглядела разгневанной, а Чэн Фэнтай – беспомощным, и второй госпоже неудобно было злиться. Она подошла и придержала Чача-эр за плечо, безоговорочно встав на ее сторону:

– Столько дней ты пропадал невесть где, только вернулся, сразу же взялся огорчать сестру. Что это с тобой? Так нам не рад?

Чэн Фэнтай не посмел ничего ответить. Обернувшись к Чача-эр, вторая госпожа мягким голосом уговорила ее уйти.

Чэн Фэнтай откашлялся и, притворившись, что ничего и не произошло, снял брюки и верхнюю рубашку и забрался под одеяло, которое оказалось ледяным, и от холода он со свистом втягивал воздух, не смея, впрочем, попросить вторую госпожу растопить кан или принести ему грелку для ног. Два дня его не было дома, и он ясно осознавал, что вторая госпожа наверняка недовольна. Все, что ему оставалось, – вжать голову в плечи и затаиться, не создавая самому себе неприятностей. Вторая госпожа сидела в комнате и делала вид, что хлопочет над рукоделием, приводя в порядок нитки с иголками. Она ничего ему не говорила, тем самым выказывая свое недовольство. Чэн Фэнтаю и впрямь было неловко просто-напросто уснуть, и, широко зевнув, он с нерешительной улыбкой обратился ко второй госпоже:

– Эти два дня был так занят, умираю от усталости.

Не то чтобы он врал, пусть даже он и правда был бы занят делом, его отсутствие по ночам означало бы, что они с деловыми партнерами шляются где ни попадя, что вторая госпожа также не одобряла.

Чэн Фэнтай едва перекинулся с ней парой фраз, как голова его упала и он уснул. Вторая госпожа тихонько подошла к кану и откинула полог. Только взглянув на мужа, она заметила, что над верхней губой у него пробивается щетина, под глазами залегли синяки, да и в целом цвет лица у него нездоровый. Вторая госпожа досадовала на Чэн Фэнтая, и в то же время ей стало его жаль, она велела служанке налить в грелку горячей воды и сама впихнула ее под одеяло. Чэн Фэнтай прижался к грелке босыми ногами и вздрогнул во сне от обжигающего тепла.

Вторая госпожа сказала:

– Сколько бы ни было развлечений снаружи, дома все же спится крепче, правда?

Чэн Фэнтай пробормотал во сне что-то неразборчивое.

Он проспал десять с лишним часов и даже не поужинал. На следующий день, проснувшись около полудня, первым делом он решил отправиться с Шан Сижуем на прогулку, но тут вспомнил: ох, тот давно ведь уже добрался до Нанкина. Перед Новым годом все домочадцы с головой окунулись в хлопоты, у Чэн Фэнтая тоже скопилось немало дел, которые требовали внимания: обсудить сделки с партнерами, подсчитать доходы и расходы. По телефону он договорился о встрече с Фань Лянем, и во время беседы они начали подшучивать друг над другом. Рассмеявшись, Чэн Фэнтай сказал:

– Не стану я с тобой тратить время на болтовню, выходи скорее и Чан Чжисиня с собой позови. Давно мы с ним не виделись, как раз пропустим по бокалу.

Фань Лянь на том конце провода ответил:

– Говорю сразу, Чан Чжисинь подобные места не очень-то любит, не делай ничего такого, за что потом меня стали бы бранить!

Чэн Фэнтай рассмеялся:

– Я выбрал очень приличное место! Чан Чжисиню оно непременно понравится. А если какая-нибудь барышня станет возле вас крутиться, я от вашего имени выведу ее прочь! – Стало ясно, что без девушек там не обойтись.

Чэн Фэнтай повесил трубку, с его лица не сходила улыбка. В комнату вошла вторая госпожа и смерила его взглядом, она, как ей казалось, предугадала ход его мыслей, и в уголках ее губ залегла холодная усмешка, полная недовольства:

– И опять тебе не сидится на месте?

Чэн Фэнтай взглянул на свое отражение в зеркале, поправил шелковый шарф на шее и честно ей признался:

– Идем ужинать с Фань Лянем и Чан Чжисинем.

Вторая госпожа взялась за пяльцы и продолжила вышивать, показывая тем самым, что не желает слушать его вранье. Чэн Фэнтай не обратил на это ни малейшего внимания, а продолжил угодливо ей улыбаться.

Под вечер Чэн Фэнтай встретился с двумя шуринами там, где они условились, место и в самом деле было хорошим: уединенная изысканная усадьба с отдельным входом. Три девицы в маньчжурских платьях прислуживали за столом, а еще одна барышня играла на семиструнном цине. Когда Чан Чжисинь вошел, он невольно замер от удивления, взгляд его скользнул по комнате, и на губах заиграла легкая улыбка – место пришлось ему по душе. Хоть теперь жизнь его и была далека от красавиц, подающих прекрасное вино.

Фань Лянь расхваливал усадьбу на все лады, явно преувеличивая свой восторг, – он притворялся, будто никогда и не пил вина в обществе проституток:

– Да тут еще и барышни есть! Если невестка Пин спросит меня, куда я сегодня водил Чжисиня, мне не отвертеться! – Хоть с его уст и срывались слова, полные порядочности, взгляд его не отлипал от девиц, а улыбка, залегшая в уголках губ, совсем не походила на улыбку благонравного человека.

Чэн Фэнтай похлопал Чан Чжисиня по плечу и обратился к девицам:

– Нам двоим прислуживайте спокойно, а на этого человека обращать внимания не надо.

Фань Лянь отвесил ему удар. Девицы едва сдержали улыбки. Прежде чем заказать блюда, Чан Чжисинь по праву почетного гостя выбрал песню, условившись через жемчужную занавеску с музыкантшей. Чэн Фэнтай с Фань Лянем обменялись улыбками, каждый подумал, что место они сегодня выбрали правильное. Когда они, мужчины, собирались вместе поговорить за вином, разговор их сводился если не к женщинам, то к политике. Чан Чжисинь состоял на государственной службе, а потому не мог не спросить Чэн Фэнтая, получал ли тот новости от командующего Цао. Однако Чэн Фэнтай не смел разглашать секреты, кому ему вздумается, он крепко сжал руку Чан Чжисиня и сказал:

– Брат Чан, сегодня мы не станем говорить о государственных делах. Все твои вопросы я запомнил, как только у меня появятся точные сведения, первым делом я приду к тебе и все расскажу.

Чан Чжисинь кивнул, похлопал его по руке и улыбнулся:

– Это я так, чтобы поддержать разговор. Мне сейчас не хватает развлечений, не то что у вас. Каждый день только и знаю, что работать, скука смертная. Даже поделиться с вами нечем.

Фань Лянь сказал:

– Я давно уже уговаривал тебя поехать в Нанкин, там я поручился бы за тебя, и ты поступил бы на службу. Но ты отказываешься! Что ж тебя так тянет в Бэйпин? Неужто слухи ходили правдивые, и ты в самом деле не в силах расстаться с нашим Шан-лаобанем!

Чан Чжисинь бросил на него раздраженный взгляд. Фань Лянь еще больше преисполнился самодовольством и повис у Чан Чжисиня на шее:

– Я все понял, так ты не в силах расстаться со мной!

У Чан Чжисиня не было желания с ним препираться, позволив Фань Ляню висеть у себя на шее, он молча опрокинул рюмку и серьезно проговорил:

– Тут не до шуток, я хочу обсудить с вами одно семейное дело.

Чэн Фэнтай опешил, они с Фань Лянем переглянулись, и тот, откашлявшись, сел прямо. Чан Чжисинь снова налил себе рюмку, затем отпустил девиц, оставив за занавеской одну только барышню с цинем, та как раз исполняла «Осенний ветер» [210]. Казалось, у Чан Чжисиня язык не поднимался прерывать ее, и, пока лилась мелодия, он в нерешительности медленно вымолвил:

– Мне не с руки уезжать из Бэйпина из-за вашей невестки Пин. У вашей невестки кое-какие недомогания, которые требуют лекарств старого придворного лекаря из Бэйпина.

В сердца Чэн Фэнтая и Фань Ляня внезапно закрался страх, они тут же вспомнили обычный болезненный вид Цзян Мэнпин, и в мыслях их она уже мучилась каким-то неизлечимым недугом. Но не успели они раскрыть рты, чтобы забросить Чан Чжисиня вопросами, тот с выражением крайне муки на лице проговорил:

– Мне неловко говорить с вами об этой болезни. В прошлые годы музыкантам и исполнителям оперы приходилось тяжко, они скитались по провинциям Срединной равнины [211], повсюду были наводнения и засуха, война и унижения. В таком положении ты сам себе не хозяин, и ради того, чтобы прокормить себя, вашей невестке Пин пришлось… Она принимала жаропонижающее лекарство, отчего здоровье ее испортилось.

Чэн Фэнтай с Фань Лянем многое повидали, они частенько ходили по злачным местам и уж, разумеется, прекрасно знали, для чего использовали жаропонижающее лекарство. Жизнь питомцев «грушевого сада» полна тягостей, и у тех из них, кто отличался изящной наружностью, лежала на сердце особая горечь, которой не поделишься с другими. Должно быть, она решилась на этот отчаянный поступок, чтобы избежать нежеланной беременности от чужого мужчины. Какое же отчаянное это было положение! Чан Чжисинь, этот гордый человек, смог поведать им свою душераздирающую тайну, а значит, считал их самыми близкими себе людьми. В этот миг они и могли только что молчать, все слова утешения здесь оказались бы бессмысленны.

Чан Чжисинь помолчал немного и сказал:

– Все эти годы мы хотели ребенка, обращались и к китайским, и к европейским врачам. Я вовсе не настаиваю на ребенке, это все ваша невестка Пин, ей кажется, будто она мне задолжала что-то, кажется… – Чан Чжисинь сжал губы, продолжать он не мог.

Если ты всю жизнь занимаешься «низким» ремеслом, тут уж не до достоинства и благородных манер, нет времени позаботиться даже о себе, о прочем и думать не смеешь. Наконец она могла зажить честной жизнью, а что для женщины важнее, чем стремление стать матерью? Мысль о ребенке сводила ее с ума.

Чэн Фэнтай вспомнил, как Цзян Мэнпин смотрела на его детей, вспомнил, как она меланхолична и сентиментальна, печаль захватила его с головой, и он не в силах был противостоять боли, что разделял с ними обоими. Фань Лянь тоже опустил голову и не произносил ни звука. Они сами не заметили, когда с той стороны занавески перестали литься звуки циня, пока сама барышня не раздвинула жемчужные нити и не подошла к ним, поклонившись. Чан Чжисинь поспешно отвернулся, вытерев подступившие слезы. Эта барышня с цинем была уже не молода, тонкий слой пудры на ее лице не в силах был скрыть мелкие морщинки, казалось, ей немного за сорок. Неудивительно, что она играла за занавесом. Ее недалекость возмутила Чэн Фэнтая. К чему она выбежала в такой момент, только добавила неловкости Чан Чжисиню? Фань Лянь же разгневался поболее него и решил прогнать ее:

– Хорошо же, пойди прочь, ты здесь больше ни к чему!

Барышня с цинем слегка склонила голову, а когда заговорила, в голосе ее слышался сильный цзяннаньский говор:

– Прошу господ не сердиться, только что я посмела подслушать речь господина, прошу вас извинить меня за то, что я не разумею приличий.

Чан Чжисинь вдруг вскинул брови, глядя на барышню, да и Чэн Фэнтай тоже не понимал ее намерений. А она продолжала:

– Конечно, эти слова я должна была сказать господину тайком, переговорить с ним наедине. Но я испугалась, что у почтенных господ много дел, и если вы сегодня уйдете, то, быть может, больше и не посетите это скромное место, и тогда на мне повиснет грех.

Чэн Фэнтай настороженно кивнул ей:

– Что хотела сказать, говори!

Барышня с цинем вскинула лицо:

– Этот господин сказал, что его уважаемая госпожа приняла когда-то жаропонижающее лекарство и теперь не может понести. Но разве придворному лекарю под силу понять, как это излечить? Наложницы в императорском дворце не могли понести из-за застоя ци в печени, боюсь, что этот придворный лекарь и рецепта жаропонижающего средства никогда-то не видел. У меня как раз есть секретный омолаживающий рецепт, который продлевает менструацию, когда-то давно я привезла его с берегов реки Циньхуай. Он предназначен специально для излечения холода в матке, вызванного жаропонижающим лекарством. Я не посмею сказать, что он чудодейственный, но из десяти сестриц он помог уже семи или восьми. Уважаемая госпожа настойчиво пытается завести ребенка, так почему бы не попробовать?

Первая мысль этих троих – они повстречали мошенницу: певчики всегда говорят цветисто, они на редкость искусны в интригах, и полагаться на них нельзя. Но Чан Чжисинь сейчас в том положении, когда побежишь к любому врачу, он засыпал барышню вопросами – она попала в его самое уязвимое место. Фань Лянь прошептал Чан Чжисиню:

– Мне кажется это подозрительным, неужто она лучше императорского лекаря? Как бы она не навредила невестке Пин и не доставила ей еще больше неприятностей.

Хотя Чан Чжисинь и мыслил всегда осмотрительно, слова Фань Ляня заставили его засомневаться. Заметив, что барышня хорошо изъясняет суть болезни, Чэн Фэнтай уселся рядом, задумался ненадолго и сказал:

– Вот что, ты перепродай нам рецепт, а мы отнесем его императорскому лекарю на проверку. Если он не подойдет, мы не станет спрашивать с тебя денег обратно, ну а если поможет, как следует тебя отблагодарим.

Барышня с цинем ответила:

– Лекарство по этому рецепту для каждого человека готовится свое, и то после осмотра. Каждый человек – особенный, разве можно всем давать одно и то же?

– О, так ты можешь осмотреть хворого? – Чэн Фэнтай изумленно взглянул на Чан Чжисиня и улыбнулся: – Ну тогда завтра я заеду за тобой, чтобы ты взглянула на больную.

Чан Чжисинь возражать не стал.

После такого трое мужчин не хотели больше оставаться в усадьбе. Когда Чэн Фэнтай подошел к воротам во двор, то позвал хозяйку здешнего дома и во всех подробностях расспросил ее о прошлом барышни с цинем, а выслушав, не нашел в ее истории ничего подозрительного. Выходя из дворика, они и словом не обмолвились о недавнем разговоре, а на следующий день Чэн Фэнтай и в самом деле приехал за барышней.

Барышня с цинем оказалась женщиной опытной, она знала, что сегодня ей предстоит встреча с госпожой из добропорядочной семьи, и потому сама уложила волосы как замужняя дама, никакого макияжа и украшений – на ней была простая хлопковая куртка на вате. Всю дорогу Чэн Фэнтай молчал, и она тоже не произнесла ни слова. Когда они доехали до дома семьи Чан, Чэн Фэнтай показал ей дорогу и велел подняться одной, сказав напоследок:

– Когда госпожа Чан спросит тебя, как ты познакомилась с господином Чаном, просто скажи, что ты шимэй придворного лекаря Чжана. Когда закончишь с осмотром, я буду ждать тебя у перекрестка.

Барышня кивнула и вышла из машины, а Чэн Фэнтай принялся болтать о всяких пустяках с Лао Гэ, чтобы хоть чем-то занять время. Они проговорили совсем немного, как барышня уже вернулась. Чэн Фэнтай сразу же спросил ее, как обстоят дела. Барышня ответила очень сдержанно, мол, сперва нужно принять две порции лекарства, а там уж посмотрим. В подробности болезни и ход ее лечения она вдаваться не стала, отчего слова ее прозвучали загадочно. Чэн Фэнтай тут же пообещал ей щедрое вознаграждение.

Глава 36

В канун Нового года, когда все лавочники прекращают торговлю, а театры заканчивают сезон, только один район в Нанкине – набережная реки Циньхуай – процветает, и царит там еще большее оживление, чем в обычные дни. К югу от моста Яньцяо стоял один терем, огни там горели тускло, а в речной воде отражался свет красных фонарей, и алые всполохи проникали в комнаты, отчего казалось, будто стены подернуты сверкающей рябью. Вверх по реке кто-то распевал сказы, и голос певца дрожал, как и блики на воде, даря слушателям покой посреди шума и суеты этого мира.

Шан Сижуй и Ли Тяньяо лежали на кровати архата [212]. Шан Сижуй вглядывался в мерцающие водные блики, долгое время не отводя от них взора. Ему казалось, будто тело его легонько покачивалось на маленьком суденышке, однако и эта лодчонка не могла унести с собой все его печали. Дорога из Бэйпина в Нанкин была тяжелой. Он-то надеялся, что, выбравшись из дома, вдоволь наевшись и напившись, сможет развеять тоску, но на деле это было ничуть не лучше, чем оставаться подле Чэн Фэнтая с его бездумной болтовней. Ему не нужна была критика других, Шан Сижуй и сам понимал, что ведет себя как ребенок. Всякий раз, сталкиваясь с настоящими неудачами, он долго еще ходил подавленным, не в силах успокоиться. Слишком уж легко он позволял тревоге завладеть собой. Однако Ду Ци говорил, что это и есть черта великого артиста: чувствительность, хрупкость – хрустальное сердце его сияет, но, если уронить его, оно разобьется вдребезги. Ду Ци засыпал его примерами из прошлого и настоящего, где люди кончали с собой, сходили с ума, отрезали себе уши. Услышав последнее, Шан Сижуй в ужасе коснулся собственного уха. Самые лучшие актеры «грушевого сада» зачастую плохо заканчивали. В конце концов, все таланты в этом мире приходят к одному концу – пусть и разными дорогами. А Шан Сижуй твердо верил, что он талант.

Шан Сижуй так и застыл в оцепенении, объятый недовольством. Всю дорогу Ли Тяньяо подобно исполнителю сяншэна развлекал Шан Сижуя шутками, песнями и подражанием, однако и он устал от монолога и теперь желал перевести дух. Ухватив стоявшую сбоку проститутку за руку, он настойчиво упрашивал ее:

– Добрая барышня, ну дай мне покурить.

Проститутка рассмеялась:

– Хочешь покурить – иди в опиекурильню, здесь у нас такого нет.

Ли Тяньяо молил о пощаде, щекоча при этом проститутку. Не в силах более сопротивляться, она отворила потайной ящичек и достала оттуда все необходимое для курения опиума, ловко подготовив для Ли Тяньяо трубку. Ли Тяньяо удовлетворил свою страсть к опиуму – тот вдохнул в него новые силы – и, приведя в порядок знамена и барабаны, бросился вновь развлекать Шан Сижуя. Он кинул проститутке выразительный взгляд и передал ей трубку. Та с нежностью прильнула к Шан Сижую и впихнула мундштук ему в рот. Он как раз сидел в оцепенении, когда губы его насильно разжали. Сердце его зашлось в страхе.

Ли Тяньяо засмеялся:

– Эта вещь веселит похлеще выпивки. Ты попробуй, затянись пару раз, и все твои тревоги мигом исчезнут, тотчас же обратишься небожителем.

Проститутка нависла над Шан Сижуем, покачивая бедрами и кокетничая, ей очень хотелось, чтобы он хоть разок затянулся, да тут еще Ли Тяньяо со стороны настойчиво его подбадривал. Сознание Шан Сижуя ускользало, ему и впрямь было ужасно тоскливо, так что он сделал затяжку, а потом еще одну и еще. Ли Тяньяо, сбивший сударя Шана с пути истинного, обменялся с проституткой улыбками, его охватила озорная радость от того, что артель их приобрела еще одного товарища. Однако Шан Сижуй выкурил почти полтрубки и, разжав руку, швырнул ее Ли Тяньяо:

– Никакого возбуждения, только задохнусь сейчас!

Повернувшись, он обнаружил, что проститутка нежно гладит его по паху, охваченный отвращением, он двумя пальцами снял с себя ее руку и велел ей уйти, а сам так и продолжил тосковать в одиночестве.

Ли Тяньяо вздохнул, качая головой:

– Теперь я знаю, отчего ты все принимаешь так близко к сердцу. Опиум ты курить не любишь, на деньги не играешь, проституток тоже не жалуешь, все, что ты любишь, – это исполнять оперу. Ты вот скажи мне, ну а если в театре случается что-то плохое, неужто небеса обрушиваются на землю? – С этими словами он обнял проститутку и поцеловал ее в губы. – Человек должен отвлекаться, все любить по чуть-чуть. Если отвалится одно, будет на что опереться.

Выслушав его, Шан Сижуй покачал головой:

– Я все испробовал – и пьянство с обжорством, и разврат с азартными играми, – ничто мне не по душе! – Тут в его голове промелькнула мысль о Чэн Фэнтае, но, разумеется, вслух он этого не сказал, лишь задумался ненадолго: – О, а я ведь и правда люблю поесть.

Ли Тяньяо вскочил, будто рыбка, выпрыгнувшая из воды:

– Раз нашлось что-то, что ты любишь, тогда все становится намного проще! – Он накинул плащ на плечи Шан Сижуя, собравшись отвести его в место с вкусной едой.

При упоминании еды Шан Сижуй несколько оживился. Затем он вспомнил, что актеры, стремясь позаботиться о голосах, по большей части предпочитают блюда хуайянской кухни, но слишком уж они изысканны, толком и не наешься. Вот почему, оказавшись в южных краях, он задался целью попробовать местную еду. Однако Шан Сижуй обладал аппетитом и любовью к мясу, свойственной настоящему шаньдунцу, разве привычен он ко всем этим деликатесам из рыбы и креветок? Он не удержался от жалоб:

– Да здесь и поесть-то нечего.

Ли Тяньяо, шагая рядом, сказал:

– Мы можем пойти на джонку и поесть там жареного барашка, ты любишь баранину? Лодку со всех сторон обдувает ветром, чтобы дым и жар не скапливались, а еще оттуда можно полюбоваться фонариками – ты только оденься потеплее, ночью на реке можно простыть!

Ли Тяньяо заказал у содержательницы борделя еду, и они с Шан Сижуем рука об руку спустились вниз.

Чтобы девицам и гостям удобно было садиться на лодку без страха попасть под порывы ветра и струи дождя, внизу у терема Сянлоу выстроили крытый серым кирпичом причал, который носил название Шуймэнь [213]. В шаге от Шуймэня покачивались на волнах лодки, и подобная изобретательность весьма радовала посетителей.

Вдруг Ли Тяньяо сказал:

– Шан-лаобань, подожди минутку, мне нужно позвонить твоей шицзе.

Ли Тяньяо ушел, а Шан Сижуй остался ждать его на Шуймэне, словно запертый в крошечной тюремной камере. Поскольку стены здесь были голыми, акустика была на редкость хорошей, и он прекрасно слышал разговор Ли Тяньяо по телефону. Тот высокомерно выговаривал:

– Ты спокойно сиди дома и корми ребенка, поменьше расспрашивай о мужских делах!.. Эй! Бросишь ребенка? Это только мой ребенок? К тебе отношения не имеет? Тебе его не жалко, вот и бросить хочешь, да и старших всех побросаешь? Тебе нелегко было вынашивать его девять месяцев? А мне что, легко?.. Я превосходно! С твоим шиди Шаном! Как это кто? Шан Сижуй!.. С чего бы мне с ним видеться?! Просто привел его, чтобы он развлекся с женщиной! Ходим по публичным домам!.. Хочешь верь, хочешь нет! – Тут Ли Тяньяо замолчал, должно быть, на том конце провода его поносили на чем свет стоит, и сил огрызаться у него уже не осталось, он только и мог, что прокричать: – Шан-лаобань! Шан-лаобань! Скорее подойди сюда и скажи пару слов своей шицзе!

Смущенный Шан Сижуй вбежал наверх и прокричал в трубку: «Сестрица Цуй!» Ничего больше, он, впрочем, сказать не успел, так как Ли Тяньяо с новыми силами принялся ругаться:

– Поменьше неси всякий вздор, мать твою! Вот теперь и жалеешь, а не стоило тебе тогда со мной спорить! Лучше обними ребенка покрепче и подумай над своим поведением!

Затем он повесил трубку, и на лице его расплылось чрезвычайно довольное выражение, так что за едой у него проснулся отменный аппетит – в одиночку он умял полцзиня ягнятины и осушил полцзиня вина, приготовленного зимой.

История Ли Тяньяо и шицзе Цуй, старшей сестрицы-наставницы Шан Сижуя, обычному человеку могла показаться удивительной. Оба они, невзирая на возражения хозяина труппы, старого Шана, страстно желали пожениться, и после свадьбы шицзе Цуй сразу же покинула сцену. Люди незнающие думали, будто между ними царит супружеская любовь, гармония на словах и на деле. Однако все обстояло совершенно иначе. С того самого мига, как Ли Тяньяо впервые увидал шицзе Цуй, стало ясно: они совершенно друг другу не подходят, по всем знакам рождения они не совпадали. Шицзе Цуй также исполняла амплуа шэн, и на сцене они боролись за внимание зрителей, порой во вред самому представлению. И все же сцена пекинской оперы – это мир мужчин, шицзе Цуй всячески пыталась превзойти других актеров, стать мужчинам ровней, а Ли Тяньяо всячески ее принижал, упирая на то, что она женщина. Когда же они сходили со сцены, то боролись друг с другом еще ожесточеннее. Оба они соперничали за любовь как мужчин, так и женщин, как-то раз Ли Тяньяо соблазнил возлюбленную шицзе Цуй, а она в отместку сломала Ли Тяньяо нос, когда тот лежал в кровати какого-то богатенького клиента, подняв совсем уж неприличный шум. Все это, разумеется, были слухи. Шан Сижуй тогда был еще слишком мал, многого не понимал, к тому же о семейных неурядицах нельзя распространяться за пределами дома, и Шан Цзюйчжэнь запрещал своим актерам это обсуждать. Но вот то, что позже шицзе Цуй побилась об заклад с Ли Тяньяо и проиграла, было правдой. Шан Сижуй своими глазами видел, как шицзе Цуй со слезами в голосе на глазах у всех поклялась не выходить больше на сцену. Но тут Ли Тяньяо сказал ей: «Ты можешь торжественно поклясться, но вот стоит мне уйти, как ты опять полезешь на сцену. Или же ты станешь мне прислуживать, или будешь моей женой, только приглядывая за тобой, я смогу спать спокойно». Слезы на глазах шицзе Цуй тут же высохли, она указала на Ли Тяньяо и заявила: «Тетушка прямо сейчас выходит за тебя замуж, если ты не женишься, то ты ублюдок, а тетушка тебя до смерти замучает».

Молодежь «грушевого сада» отличают возвышенные стремления, и такая, казалось бы, немыслимая для простых людей история не получила особого распространения в театральной среде. Поговаривали, что нрав у шицзе Цуй слишком уж горячий, а Ли Тяньяо любит безобразничать по пустякам, так что для всех прочих актеров они представали эдакой несерьезной парочкой. Шан Сижуй помнил шицзе Цуй смутно, и то лишь потому, что она была одна из немногих актрис, что не стала наложницей богатого человека.

Ли Тяньяо без остановки жевал свинину, с гордостью рассказывая Шан Сижую о том, как дома он призвал шицзе Цуй к порядку, заставляет ее рожать одного ребенка за другим, никуда ходить ей не позволялось, и делать она ничего не могла. Подобные семейные дела нисколько не интересовали Шан Сижуя, он все фыркал да хмыкал в ответ, с головой уйдя в поедание мяса. А вот проститутки горячо интересовались этой темой. Сами они лишились возможности стать добропорядочными супругами, вот им и оставалось только надеяться, что они с другими, замужними, женщинами приходят в итоге к одному и тому же, просто разными путями. Все равно ничего хорошего женщин не ждет – нигде, и они подстрекали Ли Тяньяо, чтобы тот говорил еще. Ли Тяньяо перебрал и стал еще болтливее, разгулялся пуще прежнего, и Шан Сижуй совсем перестал обращать на него внимание. Позабытая им проститутка теперь пригодилась, она взяла щипцы, уселась рядом с Шан Сижуем и принялась жарить для него мясо.

И вот когда вся эта группка развратников наслаждалась жизнью, послышался гулкий грохот со стороны больших ворот, кто-то ступил на лодку, и та накренилась под его весом. Внутрь ворвался холодный ветер, погасив две красные свечи. Сцена эта поразительно напоминала появление благородного человека в «Трое храбрых и пятеро справедливых». Вошедший оказался женщиной, на руках она держала грудного младенца, от нее исходила сила и впечатляющая дерзость, и если бы она отрезала волосы и скинула юбки, то по виду ее не отличили бы от мужчины. Войдя, она без лишних слов подошла к Ли Тяньяо и стремительным движением руки отвесила ему затрещину. Обалдевший от удара Ли Тяньяо слегка прищурился, а разглядев, кто перед ним, пришел в ярость:

– Ты! Отвратительная баба! Совсем берега попутала!

Он засучил рукава, но не успел ударить в ответ, как женщина пронзительно завизжала:

– Гляди-ка, это я не посмею?! – И с этими словами высунула младенца в окно, тот повис прямо над рекой!

Одеяло, в которое его запеленали, слетело в воду, и под порывом ледяного ветра малыш задрыгал ручками и ножками, надрывно закричав.

Шан Сижуй, машинально разжевывая кусок мяса, в изумлении глядел на происходящее. Что уж говорить о Ли Тяньяо! Ноги его подкосились, и он шлепнулся на пол, лицо побелело как мел, так что он не мог вымолвить и слова. Женщина, которую поджидал успех, стоило ей только развернуть знамена, пинком швырнула Ли Тяньяо его же ботинки, валявшиеся на полу, и отдала приказ:

– Обувайся!

Валяющийся на полу Ли Тяньяо поспешно надел ботинки. Женщина вскинула подбородок:

– Пошел вперед! Домой!

Ли Тяньяо в точности как заключенный под конвоем двинулся вперед, повесив голову и не говоря ни слова. Он не посмел даже окликнуть Шан Сижуя, напрочь потеряв лицо. Женщина прожгла его свирепым взглядом, а затем поспешно сбросила с себя меховую жилетку и укутала в нее голосящего ребенка, после чего обернулась к Шан Сижую и проговорила с доброжелательным выражением на лице:

– Больше десяти лет не виделись! Ты так вырос, деточка. Оставайся в Нанкине еще на несколько дней, а? Как раз на Новый год придешь к нам на ужин.

Шан Сижуй только успел поклониться и назвать ее сестрицей Цуй, про себя же подумал: «Да ты швыряешься младенцами и избиваешь мужчин, думаешь еще, я осмелюсь прийти к вам на ужин?»

С уходом Ли Тяньяо лодчонка опустела, и Шан Сижуй не мог более оставаться там ни минуты, так что сам отправился в гостиницу отдохнуть. На сей раз он приехал в Нанкин, чтобы переждать бурю и развеяться, и потому никому не сказал о своей поездке, все было спланировано втайне и с большой осторожностью. Однако инцидент, произошедший с Ли Тяньяо, многие нашли забавным, не прошло и пары дней, как он разлетелся по всему Нанкину, и когда начинали расспрашивать о случившемся, разумеется, не обходилось без упоминания Шан-лаобаня. Шан-лаобань приехал в Нанкин издалека, разве мог он остаться незамеченным? На следующий же день у дверей гостиницы остановился автомобиль, чтобы забрать Шан Сижуя, в нем оказались люди, присланные наставником Цзинем. Шан Сижуй не посмел упрямиться, хотя в душе он ощущал смертельную усталость: наставник Цзинь делал все наперекор другим, характер у него капризный, узнай он, что Шан Сижуй не уведомил его о своем приезде, наверняка разозлится.

И правда, когда они доехали до усадьбы наставника Цзиня, при которой был разбит садик с прудом и небольшим павильоном, тот вовсе не спешил выходить навстречу, а заставил Шан Сижуя долго ждать. Другие же наставники, увидев, что ученик их стал знаменитым актером, старались всячески привлечь того на свою сторону, что уж говорить о наставнике Цзине, который и вовсе не был официальным учителем Шан Сижуя. Подобных наставников, которых Шан Сижуй повстречал на жизненном пути, у него было немало, и нетрудно заметить, что наставник Цзинь из всех них, бесспорно, побольше прочих любил давать волю своему дурному нраву. Характер у Шан Сижуя тоже был не промах, выпив две чашки чая, он принялся в нетерпении кружиться по комнате. Вдруг дверь распахнулась, и наставник Цзинь пригласил его к себе.

Наставник Цзинь вел себя заносчиво и высокомерно: пока Шан Сижуй ждал, сам он преспокойно себе дремал в спальне после обеда. Теперь же, натянув халат, он маленьким глоточками потягивал женьшеневый чай, даже не поднимая на Шан Сижуя взгляда. Тот встал посреди комнаты и громко позвал наставника Цзиня, как будто все еще ходил у него в учениках.

Наставник Цзинь по-прежнему глядел вниз, он произнес холодно:

– Шан-лаобань, ну что вы, я не заслуживаю такой чести – зваться вашим учителем.

Он и в самом деле любил оригинальничать, словно тем самым выпускал затаенный гнев.

Шан Сижуй молча стоял на месте, не ластясь к наставнику и не моля о пощаде, он просто смотрел, как тот одевается и умывается, как пудрится перед зеркалом и подводит брови. У многих актеров-мужчин его поколения, исполняющих амплуа дань, была такая привычка: даже в повседневной жизни они наносили макияж, брали с собой мешочки-амулеты с благовониями и надевали красочные шелковые кофты. Наставник Цзинь бросил взгляд на пудреницу, затем на Шан Сижуя. Тот слегка растерялся, но тут же подошел и принялся красить наставника. Наставник Цзинь спросил:

– Я слышал, что в Бэйпине с тобой несправедливо обошлись, так что же, ты теперь прячешься от людей? Так не годится, не говори тогда после этого, что учился у меня опере!

Шан Сижуй поджал губы и ничего не ответил. И правда, хорошие новости не выходят даже за ворота, зато плохие разлетаются на тысячу ли. Потребовалось всего несколько дней, чтобы слухи пересекли горы и моря и достигли Нанкина. Шан Сижую казалось, что он ужасно осрамился, словно под грудью у него кровоточила открытая рана, показывать которую другим он вовсе не желал.

Наставник Цзинь уже закончил пудрить лицо, сам взялся за кисточку и стал подводить брови перед зеркалом, говоря:

– Это всего лишь старик Цзян! Чем там он может тебе навредить! Будь я там в тот день, отругал бы его так, что он и пукнуть бы не посмел, веришь мне? В те годы, когда отец твой был еще жив, старик Цзян все время находился в его тени, я думаю, за долгие годы в нем скопилось столько ненависти, что он и решил оторваться на тебе.

Опустив голову, Шан Сижуй забавлялся с карманными часами наставника Цзиня, украшенными финифтью:

– Ох, так что же делать? Он ведь мой дядюшка-наставник.

Наставник Цзинь отбросил кисточку для бровей в сторону, обернулся к Шан Сижую и негодующе проговорил:

– Проще говоря, сколько весит этот старый имбирь? [214] Разве сегодня слава этого престарелого скелета может сравниться с твоей? Вот то, что он твой дядюшка-наставник, и в самом деле плохо, если об этом пойдут слухи, о тебе заговорят как о человеке, что осудил собственного учителя, а ведь соблюдение иерархии – основа гармонии в нашем «грушевом саду», в конце концов, это даже неприлично!

От этих слов у Шан Сижуя сжалось сердце, настроение его переменилось:

– Так я ведь у кого только не учился, наставников у меня хватает!

Наставник Цзинь гневно проговорил:

– Чушь! Он ведь связан с твоей семьей Шан кровными узами! А это залог твоей спокойной жизни! Разве можно сравнивать его с другими?

В глубине души Шан Сижуй все прекрасно понимал, просто не желал признавать.

Наставник Цзинь взглянул на свое отражение в зеркале: ему было уже за пятьдесят, в волосах блестела седина, на коже собирались морщины – и при этом он наряжался в яркие одежды, так что в целом образ его выглядел несколько странно. И все же в собственных глазах он по-прежнему оставался прежним искусным и своевольным Цзинь Бо-эром – актером, что ровня самому Нин Цзюлану!

Наставник Цзинь влюбленно разглядывал себя в зеркале, а затем вдруг спросил:

– И что по этому поводу говорит Нин-лаобань?

Шан Сижуй ответил:

– Цзюлан позвонил мне и еще написал письмо, велел, чтобы я спокойно занимался театром, а все прочее не принимал близко к сердцу. Придет время, и истина станет очевидной для всех, народ сам рассудит.

Наставник Цзинь холодно усмехнулся:

– Вот уж и впрямь, съязвил так съязвил! Случись подобное с самим Нин Цзюланом в годы его молодости, да он такой шум поднял бы, что добрался до императора в поисках справедливости! Он отошел от этого мира на несколько лет, превратился в отшельника. А ты по-прежнему на каждом шагу зовешь его Цзюланом, преклоняешься перед ним как перед собственным учителем.

Вот если бы Нин Цзюлан позаботился о Шан Сижуе, наставнику Цзиню не очень-то хотелось бы влезать в это дело. Но так как Нин Цзюлан ничего не мог поделать, наставнику Цзиню пришлось вмешаться. К тому же Шан Сижуй так или иначе считался его учеником, он приложил немало усилий к его становлению, и теперь, когда слава Шан Сижуя расцвела буйным цветом, когда имя его разлетелось повсюду и придавало величия самому наставнику Цзиню, разве можно было позволить кому-то погубить его? Наставник Цзинь, глядя Шан Сижую в глаза, сказал:

– Ладно уж, несчастное дитя, на кого еще тебе надеяться, кроме меня? Разве кто-то заставлял меня становиться старым товарищем твоего отца? Я отправлю людей за твоими вещами, поживешь пока у меня, а я помогу тебе обустроиться, – с этими словами он игриво щелкнул Шан Сижуя по носу, оставив после себя легкое благоухание.

Шан Сижуй потрогал себя за нос. Темпераментом и манерой говорить наставник Цзинь напоминал ловкую девицу лет восемнадцати, и иногда Шан Сижуй не поспевал за ходом его мыслей. Сам он мог лишь изображать девиц на сцене.

Наставник Цзинь вдоль и поперек исходил как деловые, так и политические круги и слыл мастером общения, Шан Сижуя он знал как свои пять пальцев и прекрасно понимал: сказать тому пару ласковых, сочащихся медом слов – и Шан Сижуй не сможет ему отказать. Вот почему наставник Цзинь прибег к своим тайным методам, склонился к уху ученика и все нашептывал ему, да еще то и дело трепал по плечу, и выглядело все это так, будто он заигрывал с мужчиной. Оказывается, наставник Цзинь хотел, чтобы Шан Сижуй поклонился одному большому человеку как своему названому отцу! Имя этого влиятельного человека и впрямь было широко известно. Пусть даже Шан Сижуй ничего не смыслил в политике, его-то он, безусловно, знал. Да они даже были уже знакомы: когда-то давно между ними завязались приятельские отношения, Шан Сижуй учился тогда еще у наставника Цзиня, и вместе с этим большим человеком они обедали и ходили слушать оперу. Тогда он не вознесся еще так высоко по службе, но уже являлся личным гостем наставника Цзиня, да и в театральном мире его очень уважали. От случая к случаю он высказывал свое мнение о постановках (он любил порассуждать, как можно изменить мир к лучшему), в общем, считался образцовым знатоком оперы. Поскольку положение его было особенным, никто не смел ему возражать. Прежде этот большой человек подшучивал над Нин Цзюланом:

– Ты шаншу [215] «грушевого сада», ниже одного, но выше тысяч других. Ну а я должен получить титул цензора «грушевого сада», специально чтобы следить за вами, власть имущими и высшими чинами.

В ответ Нин Цзюлан заявил, что не смеет, однако прозвище цензора «грушевого сада» все же широко разлетелось.

Шан Сижуй ужасно изумился и со смешком ответил наставнику Цзиню:

– Куда это годится?! Наставник, прошу не дразнить меня!

Наставник Цзинь только собрался ответить, как к ним без предупреждения заявился мастер игры на цине Цяо Лэ, Цяо-лаобань. С донельзя довольным видом он толкнул двери и вошел внутрь, а за ним следовал Ли Тяньяо. Ли Тяньяо просидел дома два дня подряд, пока отпечаток пощечины не сошел с его лица, и теперь пылал прежним энтузиазмом. Сперва он справился о здоровье наставника Цзиня, и было видно, что они часто друг друга навещают. Цяо Лэ подошел к наставнику Цзиню со спины, взял его ложку, зачерпнул из горшка бульона из старой утки и, не поднимая головы, сказал:

– Я столкнулся с Сяо Ли в дверях, вот и решил привести его с собой. Чтобы не заставлять его полдня ждать на морозе в твоей огромной усадьбе, где куча правил.

В усадьбе наставника Цзиня он чувствовал себя как у себя дома: утиный бульон ему не понравился – слишком жирный, и он кликнул слугу, чтобы тот заварил ему чаю, а затем, никого не спрашивая, закурил в столовой, покашливая и отхаркиваясь. Правила этой огромной усадьбы совершенно его не касались. Наставник Цзинь, этот до маниакальности чистоплотный, утонченный человек, на удивление потворствовал Цяо Лэ. Он лишь бросал на него недовольные взгляды, однако ворчать не стал, а со смехом обратился к Ли Тяньяо:

– Сяо Ли пришел как раз вовремя, ты хороший друг почтенному Жую, и я считаю тебя своим человеком. Есть у меня одна мысль, которую я хотел с тобой обсудить. – И повторил то, что говорил только что Шан Сижую.

Услышав это, Ли Тяньяо ахнул от восторга, обрадовавшись за Шан Сижуя:

– Это в самом деле замечательно! Слова члена комитета Лю приравниваются к императорскому указу, если такой почтенный человек встанет на сторону нашего Шан-лаобаня, никто больше не станет нести чушь, не подумав!

Для актеров было обычным делом поклониться какому-нибудь влиятельному человеку и назвать того своим отцом. Те актеры, у кого не было поддержки, могли и жене начальника уезда отбить земной поклон и назвать ее матушкой. Шан Сижуй вышел из знатного рода «грушевого сада», и потому ему удалось отбиться от многих названых отцов и матерей. И вот кто бы мог подумать! Когда он сам уже прославился, оказался вынужден покрыть себя позором на склоне лет. Наставник Цзинь нашел для Шан Сижуя названого отца, чье имя звучало по всей Поднебесной, а положение было немыслимо высоко, так что Шан Сижуй оказался и смущен неожиданной милостью, и в то же время сомневался. Чувство собственного достоинства не изменяло ему, и бегать за кем-то, называя отцом, для него было слишком унизительно.

Цяо Лэ, потягивая чай, вдруг сплюнул в чашку чаинки, покачал головой и вмешался в разговор:

– Вот уж что называется дрянной идеей! Этот Лю Ханьюнь – старый несговорчивый осел, лицо у него кислое, сердце жестокое, только и может, что поучать своих же! Куда это пропала его третья дочь? Если парнишка Шан примет его фамилию, станет пользоваться его печатью, разве не придется ему с этого дня безмолвно подчиняться, внимая всем наставлениям? Да пусть в Бэйпине говорят, что им вздумается, рано или поздно буря утихнет. Раз уж принялся зарабатывать на жизнь своим трудом, должен быть готов ко всякому, разве нет? К чему звать тигра, чтобы прогнать волка?

Наставник Цзинь вскинул брови:

– Ты, старик! Тебе-то что до этого?! Кто тебя просил трепаться?!

Цяо Лэ поставил чашку и холодно усмехнулся:

– Ты думаешь, другие ничего не понимают и я тоже не понимаю? Думаешь, откуда ему знать? Ученик признает твою старую любовь своим названым отцом, вы и прежде были близки, а тут ты будешь прямо-таки в окружении родных тебе людей, как ни крути, вся выгода достается тебе!

Не успел Цяо Лэ договорить, как наставник Цзинь с криком запустил в него фарфоровые палочки для еды:

– А ну катись отсюда!

Схватившись за голову, Цяо Лэ сунул себе за пазуху сигареты со спичками и прошмыгнул к дверям.

Ли Тяньяо привык уже к переполоху и шуму в собственной семье, так что ничуть не удивился этой сцене, лишь тихонько усмехнулся. Шан Сижую тоже неловко было излишне изумляться. Наставник Цзинь обернулся к нему с легкой улыбкой:

– Не слушай чушь, что несет этот старик. Пусть ты примешь члена комитета Лю как названого отца – так он в Нанкине, а ты в Бэйпине, между этими городами пропасть, как он сможет тебя наставлять отсюда? Да и названых сыновей у него великое множество! Исходя из твоего возраста и опыта, не скоро придет твоя очередь позориться! Сперва разберись с тем, что у тебя сейчас, а потом уже поговорим! Слухи дошли уже до Нанкина, кто знает, вдруг по возвращении старик Цзян не отступится от стремления тебя изничтожить!

Да и Ли Тяньяо его неустанно подстрекал:

– Наставник Цзинь говорит верно, так все и есть. Шан-лаобань, ты непременно хорошенько все обдумай, упустишь эту деревню – другого постоялого двора можешь и не сыскать. Хватит с нас безмолвно сносить обиды от старика Цзяна! Перед столькими людьми, близкими и незнакомыми, он тыкал в тебя пальцем и поносил, ведь достижения его так велики! А кто дал ему это право? Ты все же сам Шан-лаобань! Я гляжу на тебя, и сам не могу уже терпеть!

Шан Сижуй вспомнил о позоре, пережитом в доме общества «Грушевого сада», и сердце его переполнилось негодованием. От природы он обладал вспыльчивым нравом, разве под силу ему дождаться того дня, когда все утихнет само собой? В конце концов, он все еще был молод. Когда-то давно Нин Цзюлан строго-настрого наказывал ему: во всех делах советоваться с шисюнами и шицзе, ни в коем случае нельзя принимать решения самому. Но сейчас все эти наставления вылетели у него из головы, он только и мог, что думать о том, какое разгромное поражение ждет дядюшку-наставника Цзяна и как сам он гордо воспрянет духом. Подумав еще немного, он почувствовал прилив сил и немедленно кивнул наставнику Цзиню со словами:

– Как наставник скажет, так я и поступлю.

Наставник Цзинь хлопнул в ладоши и одобрительно кивнул, а уже на следующий день устроил пышный банкет, куда пригласил нескольких уважаемых людей с юга. На почетном месте сидел Лю Ханьюнь, возвышаясь над остальными, он внушал благоговение своим благородным видом, не смеясь и не болтая попусту. Говоря по правде, Лю Ханьюнь не только славился выдающимися достижениями в политике, но и являлся честным и справедливым человеком – взяток он не брал, за личной выгодой не гнался. Вот уже столько лет во всех разъездах – от Бэйпина до Шанхая, а оттуда в Нанкин – сопровождал его один лишь наставник Цзинь, и его учеников Лю Ханьюнь никогда не трогал. О его рецензиях и критике на спектакли отзывался с похвалой даже такой самодовольный и щедро одаренный человек, как Ду Ци. Если Шан Сижуй признает такого человека своим названым отцом, никакого позора в этом не будет. Однако и в словах Цяо Лэ был свой смысл: этот член комитета Лю дорожил своей репутацией, по характеру он был очень принципиальным, и если кто не попадал под его представление о добропорядочном поведении, он мигом разрывал с этим человеком все отношения – пусть это плоть от его плоти, и все равно он готов был даже родных детей подвергнуть смертельной опасности. В те годы, когда его третья дочь училась за границей, она вдруг забеременела, однако ее молодой человек по трагической случайности погиб в кораблекрушении. Все, что ей оставалось, – вернуться на родину с животом и искать опоры дома. Однако Лю Ханьюнь посчитал это позором, объявил, что в их семье никогда еще не было дочерей, что понесли до брака, и неожиданно для всех прибегнул к наказанию батогами, после чего выгнал третью дочь из дома. Хрупкая девушка не выдержала двойного удара, обрушившегося на нее, и вскоре скончалась. Наставник Цзинь лишь пару раз сидел с третьей барышней за одним столом, перекинулся с ней парой слов, – и все же, услышав о ее смерти, он еще долго сокрушался. Лю Ханьюнь же не пролил ни слезинки. Наставник Цзинь не сдержался – высказал все, что думает о его черствости.

У Лю Ханьюня были некоторые проблемы с потомством, и после пятидесяти он начал с радостью принимать названых сыновей, чтобы нагнать упущенное, так что стал в этом деле уже мастером. В этот раз к сыновьям его добавился Шан Сижуй, а значит, теперь в семье Лю собрались представители всех сословий и профессий. Во время банкета Лю Ханьюнь держался с достоинством, был осмотрителен, и лишь после того как выпил чашку чаю, которую подал ему Шан Сижуй, принялся наставлять его в точности как родного племянника: рассказал, как следует Шан Сижую жить, что, пребывая в «грушевом саду», он должен истово блюсти правила, быть послушным и все тому подобное, да еще торжественно вручил инкрустированный драгоценными камнями золотой жезл жуи [216]. Поговаривали, что у всех его сыновей имелся подобный жуи, что наводило на подозрения, будто жезл этот является неким тайным знаком, объединяющим всех названых сыновей Лю Ханьюня в один отряд.

После банкета отец и сын долго беседовали наедине, от обсуждения спектаклей на сцене они перешли к человеческим отношениям вне ее, и, хотя старец и молодец не виделись много лет, все же им удалось найти общий язык. Лю Ханьюнь слегка кивнул и проговорил:

– Все эти годы в Бэйпине не прошли для тебя даром, ты отточил свой талант, расширил кругозор – превзошел даже своего наставника Цзиня.

Сидевший в сторонке наставник Цзинь лишь поджал губы и отпил чаю. Шан Сижуй слушал Лю Ханьюня с низко опущенной головой. А тот продолжал:

– Твой наставник Цзинь поручился за тебя на этот раз, да и я доверяю ребенку, которого вырастил Шан Цзюйчжэнь. Ты можешь воспользоваться моим именем, чтобы противостоять трудностям, ничего зазорного в этом нет. Для юношей мир этот опасен, в нем полно злобных людей, и твой названый отец согласен стать твоей защитой. Но мы с тобой, сын, должны сразу обговорить: если ты собираешься под моим именем творить злодеяния, притеснять кого-то в артистических кругах, я стану первым, кто не даст тебе пощады!

Шан Сижуй заморгал, затем задумался: он и не собирался, став домочадцем в знатной семье, рыть яму другим актерам. Наконец, полный решимости, он кивнул, ручаясь, что он человек совестливый и порядочный. Наставник Цзинь поспешно сказал с улыбкой:

– Лю Ханьюнь слишком уж строг, эдак вы можете и перепугать нашего Шан-лаобаня!

Лицо Лю Ханьюня наконец смягчилось:

– Что до твоих разборок с семьей Цзян, твой наставник Цзинь все мне разъяснил, ни о чем не волнуйся.

Шан Сижуй вдруг вспомнил слова Ли Тяньяо о том, что, пройдя эту деревню, другого постоялого двора он может и не сыскать, сердце его вдруг дрогнуло, и, вскинув голову, он сказал:

– Я попрошу названого отца помочь мне еще с одним делом, но, если названому отцу это доставит хлопоты, я выкину его из головы, – и с этими словами он в спешке вытащил мятую записку, на которой значился адрес.

Глава 37

Последние два года старший сын старика держал Чу Цюнхуа в заточении. Лю Ханьюнь взял да отправил небольшой отряд солдат в маленький коттедж в западном стиле, чтобы вызволить актера. Шан Сижуй остановился ненадолго у наставника Цзиня, и Ли Тяньяо целыми днями околачивался там же. Когда привезли Чу Цюнхуа, Ли Тяньяо как раз выговаривал Шан Сижую:

– А я-то думал, ты попросишь у члена комитета Лю какой-то необыкновенный подарок в честь встречи! Быть может, ты не знаешь, но твой старший названый брат попросил у него должность начальника уезда. Ну а ты попросил Чу Цюнхуа!

Наставник Цзинь тоже был ужасно недоволен, ему начало казаться, что Шан Сижуй – какой-то простачок. Такую возможность упустил – он мог потребовать у Лю Ханьюня луну и звезды, а вытребовал в итоге потерявшего былую популярность актера! И какой в этом смысл?

Чу Цюнхуа смог сбежать из логова тигра лишь благодаря тому, что он превосходно пел. Шан Сижуй жалел таланты и дорожил ими, очень уважал Чу Цюнхуа и часто досадовал на то, как сложилась его судьба. Актер столько лет усердно учится, становится наконец мастером, а пролитые им слезы и кровь могут переполнить реку Циньхуай. Однако добиться признания публики и критики еще труднее, повсюду его поджидают интриги, козни и нежданные бедствия. Когда Шан Сижуй состоял в труппе при резиденции командующего Цао, целый год он потратил впустую, и теперь при одном воспоминании о том времени сердце его пронзает боль, стыдно рассказывать кому-то. Однако вот чего он, человек с золотым сердцем, никак не мог понять: нанкинский театральный мир не мог не знать, что Чу Цюнхуа находится в заключении, однако никто и пальцем не шевельнул, чтобы его спасти. Но кто знал, как все на самом деле? Вдруг ему хорошо жилось в богатой семье?! Так с какой стати вмешался сам Шан Сижуй?

Когда Чу Цюнхуа, точно цветок лотоса, с которого стекают капли воды, предстал перед всеми, лишь тогда наставник Цзинь понял наконец намерения Шан Сижуя, то, насколько дороги ему таланты. Чу Цюнхуа прославился за счет амплуа цинъи в трагических постановках, и благодаря своему темпераменту и наружности даже в бедственном положении он не выглядел жалким, перенесенные страдания добавили ему чувственности. Ли Тяньяо и то внимательно его разглядывал. Наставник Цзинь тут же приказал слугам нагреть для Чу Цюнхуа горячую воду, чтобы он принял ванну, а еще сварить рисовой каши, добавив при этом:

– Сейчас другой спальни у меня не найдется, так что придется поставить еще одну кровать с одеялом в комнате почтенного Жуя.

Шан Сижуй собрался было протестовать, но наставник Цзинь похлопал его по плечу и тихим голосом сказал:

– Ты должен как следует его подбодрить.

Шан Сижуй ничего больше не говорил.

Чу Цюнхуа принял ванну, откушал горячей каши, а лицо его по-прежнему ничего не выражало, он оставался неподвижен и безжизненен, точно вырубленная изо льда оболочка. Шан Сижуй уселся у кровати на расписанный фарфоровый табурет в виде бочонка и какое-то время так же оцепенело глядел на Чу Цюнхуа. Обычно это его всячески утешали и подбадривали, откуда ему было знать, как развеселить других? Он долго собирался с мыслями, пока наконец не схватился за руку Чу Цюнхуа, совсем как заискивающий ребенок, и не потряс его, выдавив из себя с трудом:

– Чу-лаобань, не горюй ты так!

Слова эти ничего не значили и сказаны были в пустоту. Чу Цюнхуа закрыл глаза:

– Благодарю Шан-лаобаня за доброту, я хочу побыть немного один, – и он отвернулся, собраясь уснуть.

Тут-то Шан Сижуй и осознал, насколько тяжело может быть развеселить человека, и все же он по-прежнему не понимал, почему это он, Шан Сижуй, должен был веселить Чу Цюнхуа – обычно все прыгали вокруг него! Он поднялся, отряхнул одежды и собрался уже выйти из комнаты, как Чу Цюнхуа тусклым голосом проговорил:

– Шан-лаобань, ты не должен был спасать меня…

Шан Сижуй обомлел, а про себя подумал: «Если бы за убийство людей не полагалось наказания, я бы на месте тебя и прикончил».

Чу Цюнхуа пробыл у наставника Цзиня несколько дней и все это время молча сидел в оцепенении, а на лице его застыло выражение печали. Шан Сижуй вел себя с ним необычайно учтиво, а как заканчивал церемониться, вволю развлекался со старыми знакомыми из Нанкина, вместе они и устраивали застолья, и слушали пьески, – за эти дни сильнее всего он сблизился с Ли Тяньяо. Шан Сижуй, памятуя о том, как Ли Тяньяо помог ему, не отказывал тому ни в чем, скрепя сердце зашел даже к нему в гости, где ему представили аж восьмерых детей, рожденных шицзе Цуй за последние десять лет, и каждому он вручил по красному конверту с деньгами, а заодно откушал, и даже предотвратил семейную драку. После обеда Ли Тяньяо вывел Шан Сижуя на прогулку. Покачав головой, он сказал:

– Сидеть дома ужасно скучно, каждый день гляжу на эту отвратительную старую морду, как же надоело! Я собираюсь поехать в Шанхай, Лэй Шуан с друзьями пригласили меня выступить с ними, езжай со мной!

Услышав это, Шан Сижуй сразу же покачал головой – меньше всего ему нравились такие места, как Шанхай с его многоэтажными домами и сплошными сеттльментами, слишком уж это походило на заграницу. Так, Тяньцзинь ему тоже не слишком-то нравился, однако тяньцзиньцы все же были истинными знатоками оперы, а шанхайцы ничего не понимают в театре, слушают и смотрят впустую, да еще скандалят почем зря. И чего туда все стремятся? Ли Тяньяо хорошо разумел ход его мыслей:

– Ты не качай сразу головой, тебе с самого начала следовало представить свою модернизированную оперу в Шанхае, там любят все модное, непременно оценили бы.

Шан Сижуй расхохотался:

– Я просто не люблю иметь дело с непрофессионалами!

С некой таинственностью в голове Ли Тяньяо проговорил:

– Ну тогда я расскажу тебе одну новость, после чего ты непременно отправишься со мной, веришь мне или нет? В первый день Нового года Сюэ Лянь, Сюэ-лаобань, будет исполнять в «Тяньчане» [217] «Сун Цзян слагает стихи» [218]. Ну как, все еще не едешь?

Ли Тяньяо увидел, что лицо Шан Сижуя в тот же миг осветилось, словно кто-то включил электрическую лампочку.

По мнению наставника Цзиня, Шан Сижуй должен был остаться в Нанкине еще на пару недель: с одной стороны, чтобы укрепить отношения с Лю Ханьюнем, ведь железо надо ковать, покуда горячо, а с другой – редкий товар можно и попридержать. В руки наставника Цзиня угодило сокровище, которым он еще не налюбовался и которое следовало явить всему Нанкину. Однако Шан Сижуй принял уже от его имени немало гостей, побывал на всяческих званых обедах. Впереди его ждало еще много забот, и ему не хотелось выдавливать из себя последние силы. Наставник Цзинь подготовил для Шан Сижуя вещи в дорогу, и Чу Цюаньхуа отправился с ними. Он не любил ни минуты проводить в унынии, а сейчас днями напролет трясся, что заклятые враги попытаются снова его похитить после того, как буря утихнет. Наставник Цзинь являлся посредником в продаже актеров, эдаким содержателем публичного дома, и, если следовать за ним, рано или поздно и тебя кому-нибудь продадут. Хотя Шан Сижуя и нельзя было обвинить в особом участии или заботе о других, все же сердце у него было доброе, и своих друзей он никогда не предавал.

Троица приехала в Шанхай и сняла каждому по номеру в гостинице «Хэпин» [219]. Чу Цюнхуа днями напролет сидел без дела, уставившись в одну точку, и, как бы Шан Сижуй его ни уговаривал, тот ничего не слушал, так что в конце концов Шан Сижуй решил оставить его в покое. На сей раз он прибыл в Шанхай тайно, поскольку здесь у него было множество друзей и поклонников, и встреч со всеми он не выдержал бы. В ожидании представления Сюэ Ляня Ли Тяньяо отвел Шан Сижуя в самый знаменитый публичный дом Шанхая, который представлял собой небольшой коттедж в западном стиле, укрывшийся в одном из проулков, стены окрашены в светло-зеленый и синий. На деле же он был жильем для первоклассных певичек. В это время фонари уже зажглись, и в воздухе кружились редкие хлопья снега. Ли Тяньяо подошел к двери и постучал, а смущенный Шан Сижуй стоял на ступеньках, любуясь зимней сливой. От Ли Тяньяо он предпочитал держаться на некотором расстоянии.

Немного погодя дверь открыли, и Ли Тяньяо, подхватив Шан Сижуя, вошел внутрь, обратившись со смехом к горничной:

– Сегодня мы пришли без предупреждения. Уж не знаю, свободна ли Юэлай. Я привел друга послушать, как она играет, есть не будем, просто посидим немного и уйдем. Пусть Юэлай угостит нас чашечкой чая на свой вкус, и хватит с нас.

Тут легкой походкой спустилась с лестницы красавица в ципао, с широкой улыбкой на лице она поприветствовала гостей:

– Ли-лаобань, раньше вы так не церемонились! А в этом году что-то совсем перестали к нам заглядывать, охладели к Юэлай!

Передав им закуски в качестве приветствия, она проводила их в небольшую гостиную. Не зная истинного положения дел, исходя из одной лишь обстановки дома, невозможно было понять, чем именно здесь промышляли на жизнь! В гостиной было много книг, изделий из стекла и картин, написанных маслом, в вазах стояли искусственные цветы из шелка, что вместе создавало необычайно изысканную обстановку. Шан Сижуй, весь охваченный смущением, кое-как уселся и принялся слушать болтовню Ли Тяньяо и У Юэлай, которые вспоминали старую дружбу, впрочем, их цзяннаньский говор он разбирал через слово. Только выпив по чашке чая, они перешли наконец к основной теме сегодняшнего визита. У Юэлай не ощущала ни капли стеснения, тут же поправив накидку, она поднялась и объявила:

– Как я погляжу, этот друг Ли-лаобаня – настоящий знаток, так что я исполню вам отрывок из «Фиолетовой шпильки», а вы послушайте.

У Юэлай еще не начала петь, но уже приняла нужную позу, и, увидев ее взгляд, Шан Сижуй сразу же понял, что эта девушка талантлива. Все то время, покуда она пела, он не отрывал от нее взора. Девушка преклонила колени и проговорила с улыбкой:

– Вот, представляю вам на суд плоды моих скромных усилий, прошу господина не смеяться надо мной.

Казалось, что Шан Сижуй только что испил изысканного вина. Он испустил едва уловимый восхищенный вздох и пальцем указал на Юэлай. Слова застыли у него на языке, но выговорить их он не мог. Ли Тяньяо уж испугался за него, схватил его за руку и проговорил нараспев:

– Если есть вам, что сказать, уж говорите, что вы скрежещете зубами, словно собираетесь кого-то съесть?

Шан Сижуй сказал:

– Твоя наставница – Яо Сифу!

У Юэлай изумилась:

– Ах! Вы даже это сумели расслышать?

Шан Сижуй с улыбкой поклонился У Юэлай:

– Если так можно выразить, теперь вы моя шицзе!

У Юэлай взглянула на Ли Тяньяо и нерешительно улыбнулась Шан Сижую:

– Я уже много лет не переписывалась с наставницей Яо, вы уж извините меня за мое невежество.

Ли Тяньяо хлопнул себя по бедру:

– Как, ты его не знаешь? Это же Шан Сижуй, Шан-лаобань!

У Юэлай испустила изумленный возглас.

Так и вышло, что коротенькая посиделка растянулась на долгие часы, они с Ли Тяньяо пробыли в публичном доме до глубокой ночи. С самого начала Шан Сижуй условился с Ли Тяньяо, что в Шанхае он не споет ни строчки, если кто начнет его уговаривать, с тем он сразу же рассорится. Однако с У Юэлай, своей шицзе, они исполнили несколько знаменитых отрывков из репертуара их общей наставницы Яо Сифу, упомянули, как кто учился опере в прошлом, и очень много хохотали. У Юэлай была прирожденным мастером общения, и даже Шан Сижуй, молоденький паренек, с первой же встречи почувствовал, будто они с Юэлай старые знакомые. Он подписал ей ноты и пообещал прислать свои пластинки. Если бы не Ли Тяньяо, который чуть ли не силой заставил их распрощаться, они еще очень долго могли бы вести столь непринужденную беседу.

Выйдя из коттеджа, Шан Сижуй и Ли Тяньяо отправились к себе. Шан Сижуй, который изредка прогуливался по борделям с друзьями, впервые заинтересовался девушкой. Он сказал Ли Тяньяо:

– Так странно, я даже и не заметил, что уже так поздно, сегодня я столько говорил, будто мы с У Юэлай знакомы уже давно.

Ли Тяньяо сказал с улыбкой:

– Ну а как же! Ты взгляни, хоть она и открывает двери для гостей, на деле же редко кого оставляет у себя на ночь. Умение поговорить по душам так, чтобы без боя захватить сердце собеседника, – это великое искусство!

Шан Сижуй, абсолютно с этим согласный, закивал, в душе же он зауважал У Юэлай еще больше.

– А я-то думал позвать ее в труппу «Шуйюнь»! Однако теперь вижу, что способности ее поразительны, в этом она еще больше преуспела, чем в опере!

Прошло три или четыре дня, и горничная из публичного дома, где жила У Юэлай, принесла Шан Сижую билеты в театр. Той ночью в разговоре Шан Сижуй упомянул, что приехал в Шанхай ради выступления Сюэ Ляня, У Юэлай хорошо это запомнила, так что прислала ему билет, да еще и в отдельную ложу. Они условились, что посмотрят и оценят спектакль вместе.

В день представления Шан Сижуй и У Юэлай встретились уже в театре. На У Юэлай было шелковое ципао, сверху она набросила норковую шубу, а в ушах и на пальцах у нее блестел полный комплект украшений. Если в коттедже она выглядела изящно и свежо, точно неброский цветок, растущий у дороги, то сейчас предстала распустившимся багровым пионом. При этой встрече Шан Сижуй вновь почувствовал, что она стала для него чужой, даже выражение ее лица и манеры переменились, так что им требовалось познакомиться заново.

Они поболтали немного в ложе, пока на сцену не вышел Сюэ Лянь, и У Юэлай невольно присмирела. Спектакль Сюэ Ляня «Сун Цзян слагает стихи» стал причиной душевных терзаний Шан Сижуя, и на то имелись свои причины. О пении, речитативе, жестикуляции и акробатике Сюэ Ляня не стоило и говорить: все, что достигало ушей и глаз Шан Сижуя, было безупречно. Уникальность Сюэ Ляня заключалась в том, что он мог петь и в то же время выводить на светопрозрачной стене разведенной тушью стихотворения, что слагал сам Сун Цзян, голос его следовал за движением рук, а иероглифы – за ходом пьесы, уподобившись плывущим облакам и текущей воде, – тогдашнее волнение Сун Цзяна было прекрасно изображено! Каждый иероглиф был выведен с непринужденным изяществом, за которым виднелся многолетний опыт в искусстве каллиграфии. Взмахи кисти Сюэ Ляня, вслед за которыми черты извивались подобно дракону или змее, приносили истинное наслаждение, из них так и били естественность и решимость!

Шан Сижуй и сам сделал блестящую карьеру в театре, владел даже смесью диалектов, однако, обладая подобным умением, Сюэ Лянь оставил его далеко позади. Вот почему, когда Сюэ Лянь вышел на поклон в самом конце, Шан Сижуй, охваченный восторгом, совсем позабыл, что он Шан-лаобань, вскочил и что было силы прокричал: «Хорошо!» Когда он всерьез повышает голос, то становится похож на грозного Чжан Фэя [220], что «стоя на мосту в уезде Данъян, взревел и ревом воду обратил вспять». Как правило, в шанхайских театрах царила атмосфера спокойствия, они были совсем не похожи на шумные традиционные театры Бэйпина и Тяньцзиня, и рев Шан Сижуя сотряс все здание, зрители испуганно вскричали – им почудилось, что небесный гром расколет сейчас потолок. Стоявший на сцене Сюэ Лянь тоже вздрогнул от испуга, бросив недоуменный взгляд в зрительный зал. У Юэлай, сидевшая прямо, с озорной улыбкой на губах покосилась на Шан Сижуя, подумав про себя, отчего такой великий лаобань все еще шумит, словно заядлый театрал. Как-то это несерьезно!

Электрические лампы давали достаточно освещения, и откуда-то из партера вдруг донесся возглас:

– Шан-лаобань?!

Это оказался Шэн Цзыюнь, он как раз вернулся в Шанхай домой на новогодние праздники.

Когда Шэн Цзыюнь разоблачил Шан Сижуя, тот хотел сразу же скрыться, но присутствующие в зале журналисты, подобно смышленым обезьянкам, немедленно сообразили, что произошло, только услыхав крик «Шан-лаобань!». Разве могли они упустить такую новость? Шан Сижуя мигом атаковали вспышки фотокамер. У Юэлай, оставаясь невозмутимой, потянула Шан Сижуя за рукав:

– Скорее уходим, иначе они нас нагонят!

Она вела его за собой, и они, словно скрываясь от злых духов, добежали до гримерной комнаты актеров, куда посторонним вход строго воспрещался, так что там было сравнительно безопасно. Среди актеров, набившихся в гримерку, нашлось немало старых знакомых Шан Сижуя, а некоторые из них знали и У Юэлай. Так неожиданно встретившись, все они необычайно оживились: актеры обступили парочку беглецов и только успели переброситься парой фраз, как вернулся Сюэ Лянь.

Шан Сижуй ощущал некоторую робость подле Сюэ Ляня. Они оба были актерами, продающими свое искусство, и оба прекрасно знали, что перетягивать внимание на себя – бесстыдно и вредит приятельским отношениям. Неважно, сколько сил вложил Сюэ Лянь в сегодняшнее представление, насколько поразительным оно оказалось, Шан Сижуй, показавший кончик своего хвоста, завтра же появится во всех шанхайских газетах, и никакого дела до Сюэ Ляня никому уже не будет. Поскольку Шан Сижуй восхищался Сюэ Лянем, он вовсе не желал, чтобы тот возненавидел его, и потому, стоя перед ним, начал запинаться, старался выдавить из себя добрую улыбку, приняв самый скромный вид, на который только был способен.

Однако Сюэ Лянь оказался человеком немалой выдержки, двумя руками обхватив Шан Сижуя за плечи, он слегка потряс его и с улыбкой проговорил:

– Эй, мой Шан-лаобань, отчего же вы не сообщили нам, что собираетесь в Шанхай? Захотели приятно меня удивить?

Шан Сижуй промямлил что-то, но что именно прошептал этот ребенок, никто не смог разобрать. Сюэ Лянь не стал заострять на этом внимание:

– Не то чтобы я укорял Шан-лаобаня, но скрываться подобным обзором неуместно для вашего положения, кто-то может подумать, будто вам стыдно показаться людям на глаза. Разве это не подстегнет журналистов к тому, чтобы с еще большим усердием сочинять новые слухи? Пусть вам нет до этого никакого дела, по отношению к барышне это совершенно бестактно! – Он схватил Шан Сижуя за руку и повел к выходу. – Только что я объявил зрителям, что Шан-лаобань приехал специально для того, чтобы поддержать некоего Сюэ, так давайте встретимся с ними лицом к лицу, пообщаемся открыто, без стеснения, вот будет славно!

В конце концов, Сюэ Лянь был поопытнее Шан Сижуя. Только Шан Сижуй бросил на него испуганный взгляд и взметнулся с места, подобно испуганному лебедю, он уже продумал контрмеры: нельзя позволить, чтобы этот паренек безо всякого труда перетянул на себя внимание публики. Более того, Сюэ Лянь захотел обратить замысел врага себе на пользу, заставить Шан Сижуя нести его паланкин славы! Следуя за Сюэ Лянем, Шан Сижуй в душе недоумевал, это ведь всего несколько журналистов, он и сам мог бы с ними справиться, к чему от них скрываться? Все из-за того, что У Юэлай никогда подобного не видала, вот и испугалась.

Когда Шан Сижуй вышел на сцену, он тепло приветствовал зрителей и позволил журналистам сделать несколько снимков. Поскольку сегодня он чувствовал, что виноват перед Сюэ Лянем, то поддался требованиям и согласился исполнить небольшой отрывок, чтобы поднять всем настроение. Сюэ Лянь вволю воспользовался мастерством Шан Сижуя в амплуа дань, укрепив тем самым свой авторитет. Когда Шан Сижуй сошел со сцены, У Юэлай уже ушла, а ослепленный надеждами Шэн Цзыюнь ждал его, после чего отвез прямиком в гостиницу.

Следующим утром Ли Тяньяо решил, что Шан Сижуй, должно быть, ночевал где-то не в гостинице, однако в полседьмого утра из соседнего номера уже донеслось бормотание – это Шан Сижуй упражнял голос. Ли Тяньяо подумал, что хорошо бы над ним подшутить. Каждый позавтракал в своем номере, и вместе с едой им прислали свежую газету. Вчера журналисты сделали множество снимков Шан Сижуя на сцене, однако в выпуск в итоге попал тот, где У Юэлай, прильнув к нему, тянула его за рукав куда-то прочь. Лица у героев фотоснимка были встревоженными, при одном взгляде на них сразу становилось ясно: что-то стряслось! Прочитав саму статью, Ли Тяньяо сложил газету и вздохнул. Даже он, человек посторонний, не имеющий к этому никакого дела, переживал за Шан Сижуя.

Ли Тяньяо не стал рассказывать Шан Cижую о статье в газете, однако не прошло и полдня, как Шан Сижуй сам о ней узнал. Мальчик-газетчик на улице громко выкрикивал: «Шан Сижуй прибыл в Шанхай навестить Сюэ Ляня, а на деле его ждало тайное свидание с У Юэлай», и звучало все так, будто Шан Сижуй из-за женщины позабыл друга. Прикрыв шарфом рот и нос, Шан Сижуй подбежал к газетчику и выхватил у него из рук газету. Стоило ему разглядеть снимок, на котором он выглядел в точности как крадущийся воришка, и сердце его яростно заколотилось от злости. Затем он прочитал саму статью: хотя имена, время и место было указано верно, все прочее оказалось полнейшей небылицей. Что за статья такая, в которой расписываются подробно чувства и желания главных ее героев – мужчины и женщины? И снова журналисты издеваются над ним! Мальчишка-газетчик все размахивал руками, пронзительными криками зазывая покупателей, и Шан Сижуй сердито прокричал:

– А ну прекрати орать! Все это вздор!

Он сунул газету в руки мальчишке, а сам пошел прочь. Мальчишка нагнал его, распекая на шанхайском диалекте:

– Ты совсем больной? Чего глядишь, если покупать не собираешься! Деревенщина!

Ли Тяньяо приготовился уже к тому, что из-за сплетен Шан Сижуй поспешит вернуться в Бэйпин, однако их коллеги, узнав о его визите, устроили для него банкет, где сердечно приветствовали гостя. Пришел даже директор звукозаписывающей компании, чтобы обсудить с Шан Сижуем вопросы сотрудничества. Шан Сижую пришлось признать, что возвращение в Бэйпин в такое время будет выглядеть как проявление слабости, а одна сплетня не стоит его уверенности, поэтому он со спокойной душой проводил время с друзьями из театрального мира, собираясь с ними за обедами и обсуждая деловые вопросы. Единственное, ему было стыдно перед У Юэлай: изначально ничего ведь и не было, а журналисты, высосавшие сплетни из пальца, представили роман между ними как чистую правду, и наверняка репутация У Юэлай теперь пострадает. Своими переживаниями он поделился с Ли Тяньяо, а тот, еще раз убедившись в глуповатости Шан Сижуя, не удержался от смеха и потрепал его по голове, в точности словно собаку по шерсти погладил:

– Так вы, оказывается, и в самом деле не осознаете, какой великий вы актер! Да ведь сплетня с вашим участием только поднимет статус У Юэлай! Ходят слухи, что вы, Шан-лаобань, покорились чарам У Юэлай, сломленные окончательно ее красной юбкой. Напротив, У Юэлай собирается ковать железо, пока горячо, заставит журналистов опубликовать еще несколько статей! В конце концов, вы подумайте о себе: вы впустую растрачиваете свою репутацию на проститутку, разве вас это не злит?

После этих слов Ли Тяньяо вдруг осенило: все это время Шан Сижуй греет несметное число людей в лучах своей славы, а сам Ли Тяньяо, хоть и сторожит горы сокровищ, постоянно остается с пустыми руками – так не годится! Надо отыскать способ и заставить Шан Сижуя сыграть вместе с ним в нескольких спектаклях, и тогда он собрал бы хорошую кассу!

Все то время, пока Шан Сижуй оставался в Шанхае, больше всего его пребывание осчастливило Шэн Цзыюня. Он одолжил у семьи автомобиль и каждый день развлекал Шан Сижуя поездками по городу, со всем рвением исполняя роль маленького слуги. Сейчас подле Шан Сижуя не было управляющего, не было актеров и Сяо Лай, а еще не было Чэн Фэнтая – целыми днями Шан Сижуй принадлежал ему одному, и никогда еще Шэн Цзыюнь не ощущал подобного спокойствия! Он сидел совсем близко к Шан Сижую, болтал с ним о чем угодно, водил в те рестораны, которые выбирал сам, – нечего и говорить, что блаженство охватывало его душу! Однако продлилась эта благодатная жизнь совсем недолго – не прошло и половины первого лунного месяца, как явился Чэн Фэнтай и все испортил!

Глава 38

Шан Сижуя совершенно не интересовало, как обстоят дела у его труппы «Шуйюнь», но вот идею Ли Тяньяо поставить совместный спектакль он сразу же поддержал, желая тем самым вернуть из благодарности долг. Поскольку это предложение поступило неожиданно, надежного человека, который позаботился бы о нем, при Шан Сижуе не оказалось, и тут как раз кстати пришелся доброволец Шэн Цзыюнь. Он был неуклюж и болтлив, но, по крайней мере, не замышлял ничего дурного. За эти дни Шэн Цзыюнь успел полностью завладеть Шан Сижуем. Он будто очутился во сне наяву: служил Шан Сижую верой и правдой, развлекал болтовней, выбирал украшения для головы, заваривал и подносил чай – в общем, всячески раболепствовал, как и полагается простому слуге. В Бэйпине подобное было совершенно немыслимым. От счастья у него кружилась голова, и он не удержался от слов:

– Сижуй, через несколько месяцев я закончу учебу и сразу же устроюсь к тебе в «Шуйюнь» на службу, хорошо?

Окажись на месте Шан Сижуя какой-нибудь лаобань посмышленее, он отшутился бы и отмахнулся от Шэн Цзыюня: куда уж баричу из состоятельной семьи прислуживать актерам! Однако Шан Сижуй всегда считал актерство благородным делом, себя ценил очень высоко, а потому вовсе не думал, будто эта работа унижает студента. Кивнув, он проговорил:

– Можно! Ты приходи, я возьму тебя на службу.

В голосе его послышалась благодушная нотка.

Шэн Цзыюня охватило возбуждение, он хотел было продолжить разговор, но тут настал черед Шан Сижуя выходить на сцену. Он указал на чайник, стоявший на настольной плитке, и очень серьезно сказал:

– Ты не торопись, сперва присмотри за чаем! И глаз с него не спускай, не прогляди!

Шэн Цзыюнь согласно кивнул и, расстроенный, в оцепенении уставился на заварочный чайничек. Он беспокоился, сумеет ли уговорить семью отпустить его на волю, и мысли об этом занимали его на протяжении всего представления, так что у него не было даже времени послушать, что пел Шан Сижуй. В полночь Шан Сижуй с Ли Тяньяо вернулись со сцены, переговариваясь между собой, и Шэн Цзыюнь поспешил поднести Шан Сижую чаю и полотенце, однако чай оказался заварен слишком крепко, отчего горчил, а от полотенца стыли кости. Когда же он снимал с Шан Сижуя украшения для головы, то зацепил серебряной шпилькой накладные волосы, и одна прядь оторвалась. Шан Сижуй нахмурился и взглянул на него, но все же сдержался и не выказал раздражения. Про себя же подумал: «Ты собрался прийти в мою труппу “Шуйюнь”, а с такой тонкой работой справиться не в состоянии, и чему только в университетах учат студентов?!»

Тут вбежал слуга Ли Тяньяо, скользнул по Шан Сижую странным взором, а затем склонился к хозяину и прошептал что-то ему на ухо. Ли Тяньяо заликовал, словно удовлетворил одну из своих низменных страстей. Прочистив горло, он приказал:

– Иди сейчас же и передай барышне Чжан и госпоже Ли, что наш Шан Сижуй приехал в Шанхай исключительно по делам, его волнует только выступление в театре, ни до чего другого дела ему нет. Если они хотят, чтобы я передал записку, это невозможно. Вот так всем и отвечай! – Договорив, он с улыбкой взглянул на Шан Сижуя, такой довольный, словно присвоил себе чужие заслуги. – Шан-лаобань, из-за тебя я обидел немало людей!

Шан Сижуй, глубоко ему признательный, улыбнулся в ответ:

– Ли-лаобань, прошу прощения за хлопоты!

Все эти дни благодаря слухам о его романе с У Юэлай, разлетевшимся по шанхайской набережной, барышням и наложницам из высшего общества не сиделось на месте, их преследовала одна и та же мысль: «Если даже проститутке удалось завоевать сердце Шан-лаобаня, то чем мы-то хуже?» В подобных случаях лучше всего отказать всем разом, а то за каждой барышней не уследишь, легко попасть впросак, да и терпения у Шан Сижуя не хватило бы отклонять одно приглашение за другим. Нельзя допустить, чтобы поползли новые слухи об интрижках Шан Сижуя. Если газеты опять раздуют шумиху, он вовсе не сможет приезжать больше в Шанхай, превратившись в истинного «нечистого духа театра», соблазняющего женщин.

Ли Тяньяо спросил у слуги:

– Задний вход по-прежнему заперт?

Слуга ответил со смехом:

– Ах! Охраняется так, что и сквозняк не проскочит! Все надеются на встречу с Шан-лаобанем! Два года в «Тяньчане» не было так оживленно! Только с приездом Шан-лаобаня я узнал, что шанхайцам, оказывается, так нравится пекинская опера!

Услышав это, Ли Тяньяо нисколько не позавидовал: он выступал на сцене исключительно ради заработка и известность готов был поменять на деньги. Шан Сижуй помог ему заявить о себе во всеуслышание, и чем больше шум, тем лучше для него. Он обернулся к Шан Сижую и пожаловался:

– Ну вот скажите, что нам делать?! Нам ведь надо еще поужинать после спектакля.

У Шан Сижуя уже нашелся способ:

– Сними грим, замотайся шарфом и выходите вместе, затем запри заднюю дверь на замок и скажи, что я уже ушел.

Этот искусный трюк и в самом деле сработал: журналисты и страстные поклонники театра подумали, будто Шан Сижуй смешался с толпой актеров и улизнул, и с тяжелыми вздохами разошлись по домам. Спустя четверть часа никого уже не осталось, и только тогда Шан Сижуй с остальными тихонько проскользнули в заднюю дверь. Шэн Цзыюнь нерешительно пробормотал:

– Наша машина припаркована поблизости на дороге, только мы в нее сядем, и они нас уже не побеспокоят.

Шан Сижую лень было что-то объяснять. Ли Тяньяо сказал со смехом:

– Как раз потому, что эта машина принадлежит семье Шэн, свора журналюг от нас не отвяжется. Стоит им узнать номер вашего автомобиля, как назавтра семья Шэн обнаружит себя на страницах газет.

Испуганный Шэн Цзыюнь мигом умолк.

Задние двери театра «Тяньчань» выходили в переулок, а рядом находился прилавок, где театралы, расходившиеся после спектакля, могли купить суп с вонтонами и рисовыми шариками с начинкой. Когда Шан Сижуй впервые приехал в Шанхай десять с лишним лет назад, эта лавочка с вонтонами уже стояла. Она располагалась на прежнем месте, и продавец, все тот же старик, так и не различает, кто перед ним. Будь ты знаменитым актером, статистом или же рикшей – все одно, он назовет тебя господином. Когда Шан Сижуй выступал в «Тяньчане», всякий раз после спектакля непременно съедал тарелку вонтонов. И хотя Шан Сижуй прекрасно помнил старика, тот, кажется, совершенно его не помнил, потому всякий раз приходилось напоминать ему, чтобы не клал мелко нарезанный зеленый лук. На дне миски с обжигающим супом плавали вонтоны с мясной начинкой, тесто пропиталось ароматным бульоном; стоило их надкусить – и во рту расплывалось невыразимое, густое блаженство. Шан Сижуй добавил в миску две столовые ложки масла из острого перца и с удовольствием все умял, вспотев от остроты. Взглянув на то, как Шан Сижуй поглощает перец с зирой, словно только ради этого и приехал в Шанхай из Нанкина, Ли Тяньяо аж перепугался, в голову ему пришла мысль, что каждый из нас одарен по-разному, вот голосу Шан Сижуя, прекрасному от рождения, никакие измывательства не страшны. Перекусив, они собрались уже вернуться в гостиницу поспать. Шэн Цзыюнь первым уселся в машину на переднее сиденье, и увидев, что шофер, прикрывшись шляпой, задремал, толкнул его. Шофер убрал с лица шляпу, и потрясенный Шэн Цзыюнь вскричал:

– Второй господин Чэн!

Вот уже несколько лет подряд в Шанхае происходили забастовки и студенческие волнения, на сей раз добрались они и до текстильных фабрик. После Нового года рабочие потребовали повышения зарплаты и разговора с владельцами, а если человек не выйдет на работу хотя бы один день, все машины тут же останавливаются. Ну а все, что случалось в Шанхае, разумеется, было целиком в ведении Чэн Фэнтая. Как раз скончалась старая княгиня Ань, и Фань Лянь, как ее родственник, должен был участвовать в похоронах. В этот лютый холод, помимо того, что Чэн Фэнтаю пришлось преодолеть немало трудностей, не успел он разругаться с бригадирами, как, выйдя на улицу, тут же услышал сплетни о романе Шан Сижуя и У Юэлай. Весь Шанхай уже кричал об этом, газеты пестрили снимками и на редкость красочными репортажами – в общем, всеми обычными для Шан Сижуя глупостями.

Чэн Фэнтай даже не взглянул на Шэн Цзыюня, опустил окно машины, высунул голову и с улыбкой обратился к Шан Сижую и Ли Тяньяо:

– Шан-лаобань, Ли-лаобань, поужинаем вместе? Есть у меня новости, которыми я хотел бы с вами поделиться.

Нечего и говорить, насколько счастлив был Шан Сижуй, стремительной трусцой он бросился к автомобилю, уселся рядом с водителем, и без зазрения совести проговорил:

– Молодой господин Юнь, мы уж тебя побеспокоим, вызови-ка себе рикшу, а нам пора по делам!

Шэн Цзыюнь, которого так бесцеремонно вышвырнули на улицу, беспомощно наблюдал, как его собственная машина уезжала все дальше, но поделать ничего не мог.

Но далеко они не уехали – остановились поужинать в ресторане «Хуэйчжун».

Эта занимательная история произошла вскоре после того, как Шан Сижуй покинул Бэйпин. Чем дольше Чэн Фэнтай думал о вражде между Шан Сижуем и семьей Цзян, тем обиднее ему становилось, и воспользовавшись тем, что на китайский Новый год вся семья собралась вместе, в том числе вернулся из части и Цао Гуйсю, Чэн Фэнтай изловил его и выложил всю историю, а закончив рассказывать, спросил:

– Ну скажи, разве это не возмутительно?

Он с самого начала надеялся, что Цао Гуйсю, который позволял себе самовольно открыть огонь по японцам, непременно проявит вспыльчивый нрав, к тому же с Шан Сижуем его связывала старая дружба. Разве не должен он заступиться за друга? Дослушав историю до конца, Цао Гуйсю и впрямь кивнул, тонкие суровые губы на спокойном изящном лице изрыгнули непристойность:

– Старый ублюдок, вот бы его… Дырка в заднице, заняться ему нечем, вот и несет всякую чушь, а еще корчит из себя такого чистенького и благопристойного. Шан-лаобань увяз в интригах в последние годы. Чем дальше, тем меньше в нем от мужика! – Цао Гуйсю покачал головой, явно не поддерживая Шан Сижуя.

Третья барышня Цао с мужем показывали Чэн Мэйсинь модные танцевальные движения, окружившие их дети хлопали в ладоши, а молодожены танцевали, заливаясь смехом. Вслед за третьей младшей сестрой засмеялся и Цао Гуйсю, он еще долго хохотал, а Чэн Фэнтай все продолжал гнуть свою линию:

– Шан-лаобань вовсе не трус, у него нет выбора.

Цао Гуйсю прыснул со смеху:

– Младший дядя, и ты все еще беспокоишься об этом! Ты живешь в мире, где выживает сильнейший, тут не избежать ударов судьбы. Что там Шан-лаобань – мой родной отец не выделяет мне довольствия, а мне и пожаловаться-то некому!

Это было чистой правдой: если в сердце Чэн Фэнтая Шан Сижуй занимал место любимчика, до которого и пальцем коснуться нельзя, то прочие же смотрели на него по-другому; подсиживать друг друга, плести тайные замыслы – обычное дело в театральном мире. Цао Гуйсю, который привык уже видеть смерть на поле боя, не придавал никакого значения позору Шан Сижуя. Чэн Фэнтай весь подобрался, перевел разговор в другое русло и принялся обсуждать с Цао Гуйсю военные расходы. Цао Гуйсю склонился к нему всем телом и слушал, не моргая, мало-помалу на лице его расцветала улыбка, он положил руку Чэн Фэнтаю на ляжку и с чувством похлопал. Цао Гуйсю, обладавший наружностью эдакого божества войны, вел себя как человек простой и приземленный: если прежде он звал Чэн Фэнтая только вторым господином Чэном, то после свадьбы третьей сестры, должно быть, из-за щедрого приданого, преподнесенного Чэн Фэнтаем, стал считать его верным другом и теперь именовал младшим дядей. Чэн Фэнтай прижал руку Цао Гуйсю, по-прежнему лежавшую у него бедре, похлопал по ней и проникновенно сказал:

– Сердце твоего младшего дяди одинаково болит и за Шан-лаобаня, и за тебя, я не в силах смотреть, как несправедливо с вами обходятся. С твоими делами младший дядя еще может помочь. Но вот для Шан-лаобаня я и правда ничего не могу сделать!

Поскольку Чэн Фэнтай выразил уже решимость помочь ему, то и Цао Гуйсю пришлось сделать шаг навстречу, ведь дружба строится на взаимности, долг платежом красен. На губах старшего молодого господина Цао заиграла тонкая усмешка:

– У младшего дяди большая семья, полно своих хлопот, не стоит вам соваться в мутную воду «грушевого сада», навлекать на себя неприятности от этих дрянных трупп. С делом Шан-лаобаня я разберусь вместо младшего дядюшки, долго ждать тебя не заставлю, вот прям сегодня и приступлю.

Это был первый день нового года, и Цао Гуйсю с отрядом солдат направился к дому семьи Цзян. Им навстречу выехала машина, внаглую перегородив въезд в дом, так что два автомобиля едва не столкнулись бамперами. Из окна автомобиля высунул голову Ду Ци и помахал рукой:

– Военный! Отгоните машину чуть назад!

Цао Гуйсю не терпелось поскорее покончить со всем этим и вернуться домой поесть, он не желал тратить без толку слова на избалованного барчука и велел шоферу отъехать на чжан [221] назад. Ду Ци выпрыгнул из машины и вытащил оттуда юношу:

– Надеюсь, ты хорошенько запомнил все, что я тебе говорил, танцуй как следует! Репутация твоего хозяина зависит только от тебя!

Этим юношей оказался не кто иной, как Лаюэ Хун из труппы «Шуйюнь». На дворе стоял такой холод, а на нем не было меха, лишь простенькая короткая курточка. И тем не менее вид он принял доблестно-героический, совершенно не ежился на морозе. Ногами в кожаных ботинках Ду Ци принялся колотить по воротам дома семьи Цзян, и привратник, заметив его надменное и дерзкое поведение, тоже не стал проявлять дружелюбие, а преградил ему дорогу, собравшись уже сообщить хозяину о посетителе. Однако за Ду Ци поднимался по ступенькам Цао Гуйсю, плащ его развевался на ветру, и своей мощью он прямо-таки пригвождал к месту. Ду Ци и Цао Гуйсю смерили друг друга взглядами, не в силах разгадать замысла противника.

Цао Гуйсю приподнял шляпу и, глядя на Ду Ци, спросил его в лоб:

– Господин приехал навестить друга или же искать неприятности?

Ду Ци ответил честно:

– Искать неприятности.

Цао Гуйсю кивнул:

– Тогда не будем ждать, пойдем вместе.

С этими словами он легонько щелкнул пальцем, и солдаты оттеснили привратника, распахнули двери и стремительным шагом ворвались внутрь с громкими криками, чем изрядно напугали домочадцев. Ду Ци показалось, что все это выглядит как конфискация имущества, в процессе которой и всю семью перебьют заодно. Он поспешил сложить руки в знак уважения перед Цао Гуйсю:

– Господин начальник, искать ссоры тоже надо в порядке очередности. Как бы там ни было, мне не нужны жизни членов семьи Цзян. Давайте сперва я докажу им свою правоту, а затем уж вы с ними переговорите, хорошо?

Цао Гуйсю кивнул в знак согласия. Ду Ци пошел впереди, ведя за собой Лаюэ Хуна.

Все семейство Цзян расселось как раз за праздничным столом. Раз уж они претендовали на звание уважаемого рода в «грушевом саду», то накрыли целых семь столов, за которыми усадили всех родственников, женщин, учеников и последователей, а также приятелей из актерской среды. Взрослые и дети, родственники и друзья сейчас стояли, затихнув, словно цикады по зиме, оцепенело таращась на солдат с винтовками, а кто-то из детей уже начал плакать. Войдя в зал, Ду Ци поклонился старому господину Цзяну:

– Старый господин Цзян, хорошего вам нового года! – А затем поприветствовал и других лаобаней.

Старый господин Цзян смерил его недовольным взглядом:

– Седьмой молодой господин, на дворе праздник, чего это вы задумали?

Ду Ци оглядел окруживших их солдат и пожал плечами:

– А я и не с ними. Вот закончу со своим делом, их и спросите.

Тут Цао Гуйсю приблизился к ним медленным шагом, не отрывая взгляда от старого господина Цзяна, от чего у последнего все волосы на теле встали дыбом. Цао Гуйсю не проронил ни слова, и старый господин Цзян не посмел его ни о чем спрашивать. Когда Цао Гуйсю достаточно нагляделся на морщинистое лицо старика, он сделал жест, будто уступает Ду Ци, а сам уселся в кресло с резной спинкой, словно приготовившись поглазеть на интересное представление.

Ду Ци хлопнул Лаюэ Хуна по плечу:

– Не так давно старый господин Цзян застиг меня врасплох, и сегодня я пришел объясниться с ним.

Ду Ци огляделся по сторонам, но так и не нашел места, где бы Лаюэ Хун мог показать себя. Наконец взгляд его остановился на банкетном столе, по высоте и величине он прекрасно подходил на роль временной сцены. Ду Ци сказал:

– Будьте любезны, уберите тарелки.

Слуги семьи Цзян указаний от хозяев не получали, а потому не осмелились даже сдвинуться, что вполне естественно. Несколько сослуживцев по «грушевому саду» собрались было помочь Ду Ци, но замерли под взглядом старого господина Цзяна, он намеренно хотел поставить Ду Ци в неловкое положение. Но тут Цао Гуйсю взглядом подал знак своим солдатам, и они мигом подбежали, засучили рукава по локоть, и с оглушительным звоном смели всю посуду на пол, отчего та разбилась на мелкие кусочки!

Всех объял страх, а старый господин Цзян крепко сжал трость, подумав: «А ведь говорил, что они не заодно». Ду Ци изумился и перепугался: он-то считал, будто может творить что ему вздумается, а оказывается, оно вон как, против винтовки он всего лишь писака с пером. Ду Ци устремил на Цао Гуйсю долгий взгляд и лишь затем повернулся, согнулся в пояснице и вытянул руку, приняв вид слуги из внутренних императорских покоев, спешащего поддержать своего хозяина, и пронзительно затянул на театральный манер, обратившись к Лаюэ Хуну с улыбкой:

– Уважаемый хозяин, прошу вас!

Шан Сижуй был известен как нечистый дух театра, а Ду Ци был им в самом деле. Чтобы помочь актерам достичь непревзойденного мастерства, он готов был пойти на любое раболепство, оказаться на самом дне общества. Однако Лаюэ Хун, заставивший Ду Ци согнуться, тоже не был заурядным человеком. Лаюэ Хун привстал на носочки, оперся на плечо Ду Ци и, перескочив через осколки фарфора, ловко, словно пташка, взмыл на стол, обеими ногами ступив на мраморную поверхность, как на сцену. Цао Гуйсю отметил, что на ногах у него особая обувь, которая делала стопы юноши еще миниатюрнее золотых лотосов в три цуня [222], – оказывается, Лаюэ Хун постоянно ходил на цыпочках.

– Кто-то говорит, что я, Ду Ци, тайком позаимствовал для своего танца на барабане поступь небожительницы, придуманную семьей Цзян. Сегодня я пришел показать всем, насколько отличаются два наших танца! – Ду Ци выразительно взглянул на Лаюэ Хуна, тот принял позу и вновь, уподобившись пташке, встрепенулся и затанцевал, звучно притоптывая. Несмотря на то что совсем недавно, стоя подле Ду Ци, он выглядел полным решимости, на сцене же в нем проявилось что-то от мягкого очарования Шан Сижуя. Хоть Цао Гуйсю знал о театре немного, этот танец был неподвластен его пониманию, однако и он почувствовал, насколько изящен отбиваемый Лаюэ Хуном ритм, звонкий и веселый, словно тот играл бамбуковой трещоткой, а кончиками пальцев выписывал картину – каждый взмах его ног подобен был взмаху кисти, полету дракона и движению змеи. Этот танец без музыкального сопровождения, арии и костюма являл собой обнаженное искусство, и только профессионалы могли оценить, обладает ли это нагромождение белеющих костей скрытым очарованием. Когда Лаюэ Хун станцевал на барабане, он отер со лба пот и поднял ногу, вручая ее Ду Ци. Тот достал что-то из-за пояса и прикрепил к туфелькам Лаюэ Хуна. Лаюэ Хун вновь принялся отбивать ритм, изображая на сей раз поступь небожительницы.

Оба танца были исполнены, и пришло время для оправданий. Не дожидаясь, пока заговорит Ду Ци, дядюшка семьи Цзян вместе со своей компанией принялся высмеивать их:

– Глядя на танец Шан Сижуя, мне показалось, будто они похожи. В конце концов, это движения, изобретенные нашей семьей, как бы другие их ни изменяли, все равно будет выглядеть похоже. Но сегодня, вглядевшись тщательнее, я точно убедился – разве это не наша поступь небожительницы, один в один! Седьмой молодой господин так отчаянно себя позорит, жаль только, что хорошая еда пропала.

Вся родня семьи Цзян принялась дружно поддакивать, а старый господин Цзян так и лучился удовольствием.

Ду Ци знал, что так они и ответят, а потому нисколько не разгневался, спросил в ответ:

– Старый господин Цзян, вы как следует разглядели танец на барабане и движения из вашей поступи небожительницы?

Старый господин Цзян надменно фыркнул в ответ.

Ду Ци хлопнул в ладоши и громко рассмеялся:

– Тогда прошу всех как следует присмотреться, одинаковы эти танцы или все же каждый из них обладает собственным стилем!

Проследив за взглядом Ду Ци, зрители разом выдохнули. Стол весь был устлан густыми красно-синими следами от порошка, на каждый шаг приходился свой след. Было совершенно ясно, что следы эти оставили туфельки Лаюэ Хуна – вот что за хитроумный механизм, оказывается, был в них спрятан. Красный цвет соответствовал движениям танца на барабане, а синий – поступи небожительницы, лиловый же цвет порошка был там, где па двух танцев пересекались. Прежде, чтобы решить, схожи два танца или нет, достаточно было пустой болтовни, кто дольше пробыл заядлым театралом, кто происходит из влиятельной семьи, кто, в конце концов, кричит громче, тот и выиграет этот спор. Теперь же, глядя на следы от порошка, даже неподготовленный зритель в один миг мог уяснить, в чем дело.

Члены семьи Цзян обменялись растерянными взглядами, потеряв дар речи. Несколько лаобаней из «грушевого сада» принялись подавать друг другу знаки глазами, они и хотели бы высказать все, что лежало у них на душе, но не могли. Старый господин Цзян дважды стукнул тростью по полу и сказал с холодной усмешкой:

– Разве это важно – куда ступает нога? Важен такт, где движения ускоряются, а где замедляются, а таких мест в наших танцах очень много! И все равно, как бы вы ни отбивали такт, я же вижу, что шаги пересекаются! Вот что я попрошу вас объяснить мне в первую очередь, а потом уж переходите к деталям!

Старый господин Цзян своим красноречием проложил путь для всей семьи, и, полагаясь на численный перевес, они тут же пустили волну насмешек. Ду Ци, образованный и в то же время наивный юноша, не понимал, что есть клевета, которая, раз уж прилипла к человеку, теперь от него вовек не отлипнет, словно ты голыми руками вляпался в смолу, и имеет значение только то, что говорят об этом, а не то, правда это или нет. Люди страстно желают поглазеть на новизну и шумиху, а разве являемся мы поголовно Бао-гунами, справедливыми судьями, чтобы, передавая из уст в уста пустую болтовню, требовать еще от участника сплетен доказательств? Шан Сижуй осознал эту истину, отчего и пал духом и уехал в далекие края. Чэн Фэнтай также ее понял и потому не скупился на обходные пути, чтобы запугать других. Ну а господин Цзян к старости стал истинным знатоком, всю свою жизнь он поедал человечину, разве мог он позволить, чтобы сейчас молодое поколение вырвало кусок из его плоти! Только Ду Ци собрался огрызнуться, как старик опередил его. В гневе он направил трость на Лаюэ Хуна и громоподобным голосом взревел:

– Что же ты за поганый человечишка такой! Смеешь безобразничать там, где мы, семья Цзян, устраиваем банкет!

И, вскинув трость, стукнул ею по ногам Лаюэ Хуна: большую часть жизни старый господин Цзян изучал технику военного фехтования на сцене.

Лаюэ Хун, которого застигли врасплох, осел под этим ударом, неясно было, не пострадала ли его лодыжка. Он с огромным трудом увернулся, однако обувь его скользнула по рассыпанному на столе порошку, и он рухнул на столешницу. Старый господин Цзян снова вскинул трость, и на сей раз удар грозился прийти Лаюэ Хуну прямиком по носу. В голове у Лаюэ Хуна мелькнула мысль, что сейчас ему только и остается пригнуться и перекатиться на бок, лучше уж упасть на осколки от фарфора, чем получить палкой по голове, – голова еще и разбиться от такого может.

Трость как раз зависла в воздухе, когда Цао Гуйсю стремительно шагнул вперед, ухватил старого господина Цзяна за запястье и прижал его к столу! Щеки старого господина Цзяна измазались в красно-синем порошке, и он закашлялся, едва не задыхаясь, жалкий и униженный. Глядя на то, как на их батюшку подняли руку, молодежь семьи Цзян оцепенела: куда это годится?! Только они собрались подбежать и вызволить старого господина Цзяна, как Цао Гуйсю вытянул пистолет и приставил его к виску старика!

Цао Гуйсю проговорил с жалобным вздохом:

– О чем вы все говорите, а? Ни одного слова я не понял! Вы вообще можете говорить по-человечески? – Тон его звучал так, словно он и впрямь чувствовал себя уязвленным. Молодое поколение семьи Цзян тотчас зарыдало в голос, бранясь на чем свет стоит, а солдаты теснили их прочь, давая своему командиру простор для бесчинства.

Старый господин Цзян был уже в летах, да и положение он занимал высокое, мог ли он трусливо признать свое поражение перед всеми потомками и сослуживцами? Прибавить к этому охвативший его стыд, придавивший к столу похлеще хватки Цао Гуйсю! Он напряг шею и в ярости закричал:

– Да это Ду Ци нанял тебя для расправы! Разве солдаты служат для того, чтобы измываться над простым народом?

Цао Гуйсю щелкнул предохранителем, направил пистолет на стоящий в отдалении цветочный горшок и выстрелил. В зале мигом повисла мертвая тишина. Старый господин Цзян резко вздрогнул. Такого развития событий никто не предполагал. Лаюэ Хун стоял так близко к Цао Гуйсю и старику Цзяну, что, казалось, мог учуять запах пороха! Эта агрессивная, клокочущая мощь вовсе не была похожа на то, как правил в театральном мире Шан Сижуй, или же на то, как Чэн Фэнтай и прочие богатые купцы безо всякого стеснения давали волю своему нраву, – это было истинное могущество, отнимающее людские жизни за малейшую оплошность, высшее проявление тирании в этом мире! Лаюэ Хун оцепенел, с неподдельным ужасом глядя на дуло пистолета, что вот-вот мог разнести в клочья лицо одного из правителей театрального мира. Ду Ци с ходу расчистил путь от осколков, стремительно стащил Лаюэ Хуна со стола и отбежал с ним на несколько шагов, подумав: «Лучше бы тебе отвернуться, а то когда он выстрелит, все лицо твое заляпается в чужих мозгах!»

– Хоть мы с ним и не вместе, дело-то у нас одно, – произнес Цао Гуйсю, бросив взгляд на напольные часы. Время было уже позднее, и он заговорил по существу:

– Старик, просто скажи мне: заимствовал ли Шан Сижуй вашу поступь небожительницы? Считается ли, в конце концов, его пьеса непристойной?

Горячий ствол пистолета обжигал висок старого господина Цзяна, и в душе его остался лишь страх. Всю свою жизнь он строил козни и плел интриги, а оказалось, что против человека, привыкшего убивать других, он бессилен. Поддразнивания и наезды, привычное для «грушевого сада» дело, это все ерунда, фокусы, что показывают ученые обезьянки, задирая друг друга.

Багровый от гнева старый господин Цзян выдавил из себя всего одно слово.

Цао Гуйсю потребовал:

– Во весь голос, чтобы все услышали.

Дрожащим голосом старый господин Цзян проговорил:

– Нет.

Цао Гуйсю продолжал допытываться:

– Что именно нет?

Старый господин Цзян закричал сорвавшимся голосом:

– Шан Сижуй… не использовал мои движения, и в его пьесе нет ничего безнравственного!

Цао Гуйсю закивал:

– Запомни хорошенько эти слова, и впредь только так и отвечай. А если однажды ты откажешься от своих слов, придется нам снова встретиться.

Цао Гуйсю смерил взглядом толпу, объятую ужасом, а когда вновь посмотрел на старого господина Цзяна, во взоре его читалось ничем не прикрытое презрение вперемешку с гневом и насмешкой. Он смягчил тон, заговорив примирительно:

– И не говори потом, что я заставил произнести тебя эти слова под дулом пистолета. В тот год в Пинъяне, когда Шан Сижуй захотел вернуться на сцену, мой отец этого не желал, точно так же он выстрелил, затем прижал пистолет к его виску и спросил, чего же он хочет – жизни или театра. Шан Сижуй ответил, что выбирает театр.

Цао Гуйсю схватил старого господина Цзяна за шиворот, как какого-то шелудивого пса:

– И как только такой изворотливый старый ублюдок смеет клеветать на Шан Сижуя? – С этими словами он швырнул старого господина Цзяна в объятия его сына и ушел, не оглядываясь, отведя свое войско.

После того как Цао Гуйсю ушел, Ду Ци продолжил еще шуметь в доме семьи Цзян, однако что именно там творилось, Чэн Фэнтай не знал. Цао Гуйсю успел вернуться как раз к обеду и за трапезой предоставил Чэн Фэнтаю красочный отчет. Усевшись рядышком за одним столом, они открыли бутылку красного вина в честь падения старого мерзавца. Никогда еще Цао Гуйсю не говорил с Чэн Фэнтаем так много, и, хотя Чэн Фэнтай множество раз опустошал свои карманы, вручая отцу и сыну денежное довольствие в размере миллиона или двух юаней, никогда еще это так не окупало себя, как сегодня, на душе у него воцарилась легкость.

Цао Гуйсю сказал:

– Если бы я давно узнал, что младший дядя такой весельчак, я бы сэкономил немало сил. Это поручение намного легче, чем хитростью завладеть караваном подарков ко дню рождения [223].

Чэн Фэнтай не понял, о чем речь, и, пригубив вино, спросил его, улыбаясь во весь рот:

– Что еще за караван из подарков на день рождения?

Цао Гуйсю сгреб Чэн Фэнтая за плечи и ушел от ответа:

– Если младший дядюшка вновь предложит мне такую завидную работенку, пусть даже Шан-лаобань живьем кого-то проглотил, я все равно улажу это дело за тебя! – Он развел руками, словно желал объять весь мир: – Во всем Бэйпине нет никого, кого бы мы не одолели!

Почуяв в его словах что-то солдафонское, Чэн Фэнтай делано усмехнулся:

– И все же у него не настолько крепкие зубы, но в любом случае первым делом я желаю поблагодарить старшего молодого господина.

И они чокнулись за приятное сотрудничество.

Глава 39

Услышав эти новости, Шан Сижуй откинулся на спинку стула и испустил громкий радостный крик! Ли Тяньяо тоже выказал удовлетворение, да еще добавил:

– Шан-лаобань должен сам пойти в дом семьи Цзян и при всех отвесить старику пощечину, вот это была бы радость!

Улыбка не сходила с лица Шан Сижуя, и все же он медленно покачал головой:

– Я не пойду, не желаю лишних хлопот.

У Шан Сижуя не было ни капли терпения в запутанных делах.

Довольный Чэн Фэнтай, наслаждаясь говяжьим стейком, вдруг заговорил серьезно:

– Ох, есть у меня и плохая новость для Шан-лаобаня. Старая княгиня Ань скончалась на второй день первого лунного месяца, а твой страстный поклонник Шуньцзы не ел и не пил, проплакал и провыл навзрыд три дня и три ночи. Когда настало время похорон, он прыгнул вслед за гробом в могилу и ни в какую не желал вылезать, так что князь Ань приказал засыпать гроб землей вместе с ним.

Шан Сижуй не успел еще ничего ответить, как Ли Тяньяо уже переменился в лице:

– Какой сейчас год на дворе, а в княжеской резиденции Ань по-прежнему живых хоронят вместе с покойниками?

Чэн Фэнтай рассмеялся:

– Ай, Ли-лаобань, да вы не знаете…

– Ох, какое же это горе для меня! Со смертью Шуньцзы во всей огромной княжеской резиденции Ань не осталось никого, кто бы знал толк в опере! – Шан Сижуй, будучи в прекрасном настроении, нарочно прервал Чэн Фэнтая, чтобы подшутить над Ли Тяньяо. Чэн Фэнтай, однако, сразу это понял, и они вдвоем обменялись многозначительными взглядами, да еще прыснули со смеху, а на губах их заиграли гаденькие усмешки.

Чэн Фэнтай поднял бокал со словами:

– Этот бокал за Шуньцзы, исполненного чувством верности и долга.

Шан Сижуй чокнулся с ним чайной чашкой:

– В знак преклонения перед знатоками музыки из «грушевого сада».

А Ли Тяньяо по-прежнему сидел, охваченный ужасом:

– Нет же, я говорю… Но он же живой! Как его можно похоронить? Что за беспредел! Они что же, по-прежнему считают, будто Поднебесной правят Айсиньгёро?!

Не сдержавшись, Чэн Фэнтай расхохотался во весь голос и заговорил о другом:

– Шан-лаобань уехал из Бэйпина с полмесяца назад, есть ли какие-то новости, которыми вы хотите со мной поделиться?

Узнав, что Чэн Фэнтай не пожалел никаких денег, чтобы заступиться за него, Шан Сижуй просто не мог рассказать, что поклонился Лю Ханьюню как своему названому отцу, ему казалось, что тем самым он подвел Чэн Фэнтая, так усердно хлопотавшего. Однако Ли Тяньяо не задумывался о подобных мелочах, а потому выдал как на духу:

– Шан-лаобань! Эй! Да ведь наш Шан-лаобань теперь наполовину сын члена комитета!

И он рассказал Чэн Фэнтаю о произошедшем. Разумеется, Чэн Фэнтай разбирался в политике намного лучше актеров, и выслушав его, тут же начал взвешивать в голове пользу и вред от такого поступка. Он еще долго молчал, не выказывая ни радости, ни гнева. Ли Тяньяо понял, что наговорил лишнего, и смутился. Чэн Фэнтай сказал в шутку:

– Какой везунчик наш Шан-лаобань, наверняка ему вручили пухлый красный конверт с деньгами! За этот ужин платишь ты.

Так, за хихоньками и хахоньками, они больше не возвращались к этой теме. Покончив с ужином, каждый из них собрался немного передохнуть в одиночестве, после чего они хотели все вместе отправиться в театр.

Когда они остались наедине, Шан Сижуй не удержался от вопроса:

– И что ты скажешь о том, что я сделался названым сыном?

Чэн Фэнтай снова погрузился в раздумья и после долгого молчания наконец проговорил:

– Лю Ханьюнь все время проводит в Нанкине, я с ним не очень-то знаком. Однако всех своих названых сыновей он собрал из многообещающей молодежи, не имеющей никакой поддержки. Исходя из этого, можно сказать, что он дорожит добрым именем и нет у него никаких амбиций, однако я в это не очень-то верю. Политики – люди непростые, и тебе, Шан-лаобань, не следует с ними связываться.

Всего парой фраз Чэн Фэнтай задел Шан Сижуя за больное, всколыхнул затаенные тревоги, что лежали у того на сердце, и от услышанного он вновь сделался угрюм и недоволен. Было в нем что-то от деспотичного царька, ему нравилось слушать лесть, но если доводы посторонних оказывались правдивы, но звучали неприятно, ему это было не по нраву. Надувшись, он вернулся к себе в номер, накрылся одеялом и крепко заснул. Однако имел он и одно достоинство: проснувшись, мигом забывал обо всем и принимался требовать еду и питье. Однако же Ли Тяньяо, напротив, еще долго не мог выпустить из мыслей княжескую резиденцию Ань с их варварскими обычаями, и по дороге в театр, с Чэн Фэнтаем за рулем, он все припоминал случившееся. Дошло до того, что, войдя в гримерку, он громко объявил знакомому актеру:

– А ты знаешь, что в бэйпинской резиденции князей Ань живых людей по-прежнему хоронят с покойниками! Кладут в один гроб! Это ли не страшно?

Слушатели тотчас же переменились в лице, объятые смертельным ужасом.

Шан Сижуй лишь молча скалился. К счастью, он смог удержаться от смеха. Чэн Фэнтай, глядя на его милое и в то же время гадкое поведение, не удержался и слегка щелкнул по кончику носа, тихо проговорив:

– Не кажется ли тебе, что это глупо и мрачно? Над чем здесь можно смеяться?

От улыбки кончики бровей Шан Сижуя поднялись высоко-высоко:

– А мне вот весело, это очень даже забавно.

За кулисами вовсю готовились к представлению, звуки гонгов и барабанов нарастали, и время стремительно мчалось вперед. Когда Шан Сижуй вышел на сцену, чтобы представить предпоследний номер, Чэн Фэнтай постоял сперва за занавесом с чайником в руках, посмотрел немного, а затем уселся на место Шан Сижуя, по своему обыкновению потягивая его же чай и просматривая газету, проводя время за праздной болтовней с Ли Тяньяо. Кажется, что за эти дни Ли Тяньяо неплохо узнал нрав Шан Сижуя, так что он сразу подумал: «Вот вернется Шан Сижуй со сцены, увидит, что ты выдул весь его чай, наверняка поколотит тебя, разве не так?»

Когда звуки циня, доносившиеся со сцены, стихли, Чэн Фэнтай добавил в чайник горячей воды с чашечкой меда и не спеша перемешал. Ли Тяньяо в тайне даже восхитился его тщательностью. Сойдя со сцены, Шан Сижуй подобно вихрю ворвался в гримерку, посреди зимы вся его одежда была насквозь мокрой от пота, и даже грим на лице потек. Не проронив ни слова, он вскинул подбородок в сторону Чэн Фэнтая, и тот поднес к его рту заварочный чайник, наполняя его влагой, совсем как цветок, спросив при этом:

– Не годится?

Шан Сижуй ответил:

– Приемлемо. Меда только слишком много, а это вредно для голоса.

Чэн Фэнтай сказал:

– Запомню!

Мастер, укладывающий волосы, помог Шан Сижую снять украшения для головы. Чэн Фэнтай взглянул на тазик для умывания, общий для всех, и дотронулся до него: тазик изнутри был покрыт жирной пленкой из румян и пудры. В отвращении он нахмурил брови и хорошенько вымыл его дважды с мылом, а затем налил крутого кипятка и замочил в нем махровое полотенце, чтобы продезинфицировать при высокой температуре.

Ли Тяньяо никак не мог понять Чэн Фэнтая. Он заядлый театрал? Но только что Шан Сижуй выступал на сцене, и что-то не было заметно, чтобы Чэн Фэнтай внимательно его слушал. Он очарован Шан Сижуем? Но ключик к содержанию актеров – показное расточительство, чтобы удовлетворить их тщеславие, достаточно послать две корзины с цветами, а не преподносить золотые стельки. Чэн Фэнтай отнюдь не нуждался в деньгах, и за спиной у Шан Сижуя он упорно действовал ему во благо, раз за разом выполняя незаметную чужому глазу работу, точно подкладывая Шан Сижую в туфли золотые стельки. Шан Сижуй же этого и не видел, а посторонние и вовсе не понимали, для чего Чэн Фэнтаю все это.

Вдруг вбежал один из помощников и в полной растерянности проговорил:

– Ли-лаобань! Тут явился какой-то поддельный заморский черт! [224] Бормочет что-то невнятное на английском, рвется за кулисы!

Тут пришла пора Ли Тяньяо, дающего заключительный номер, выходить на сцену, так что он не мог уже рвануть навстречу незнакомцу. Шан Сижуй подтолкнул Чэн Фэнтая:

– Явился какой-то поддельный заморский черт! Иди-ка встреться с ним!

Чэн Фэнтай обиделся:

– Как же так, Шан-лаобань, разве я в твоих глазах поддельный заморский черт? – Несмотря на свои слова, он все же улыбнулся Ли Тяньяо. – Я знаю несколько слов на иностранном языке, оставьте это мне, не будем задерживать Ли-лаобаня.

Ли Тяньяо засыпал Чэн Фэнтая выражениями признательности и поспешил на сцену.

Причина, по которой пришедшего обозвали поддельным заморским чертом, заключалась в том, что глаза и волосы у него были цвета воронова крыла, а лицо совершенно очаровательным, – очевидно, он прибыл из Японии. Юноша с коробкой в руках и тот самый помощник, что прибегал, то и дело обгоняли друг друга. Юноше все время удавалось улизнуть – во многом благодаря его исполненным изящества движениям. Только помощник решительно бросился к нему, как юноша поднял коробку высоко над головой, словно держал в руках большую императорскую печать, и закричал:

– Oh my god! [225]

Чэн Фэнтай подошел к ним и оттеснил помощника, кивнув молодому человеку, и вежливо спросил по-английски, какова цель его визита. Юноша, должно быть, не ожидал, что в этом царстве старинной музыки найдется кто-то, кто говорит на английском, и, заикаясь, принялся объяснять, что он является другом Шан Сижуя и пришел вручить ему подарок. Когда его спросили, как его зовут, чтобы передать Шан Сижую, он лишь пробормотал что-то невразумительное. Разумеется, Чэн Фэнтай нисколько ему не поверил: ради встречи с Шан Сижуем заядлые поклонники не гнушались притворяться его друзьями, а еще частенько назывались двоюродными сестрами да тетками. Если же опрометчиво пустить таких «родственничков» к сударю Шану, они принимались заливаться слезами и смеяться, едва не сходя с ума в присутствии изумленных зрителей, захочешь их силой увести прочь, и то не оттащишь. Чэн Фэнтай глядел на юношу с легкой улыбкой, и вид у него был сомневающийся. Юноша осознал, что объяснения его не произвели на Чэн Фэнтая должного впечатления, открыл коробку и показал содержимое, добавив к тому же пару фраз. Увидев, что внутри, Чэн Фэнтай почти ему поверил, а тут еще юноша сказал:

– Я встречался с господином Шан Сижуем в Яньцзинском университете, нас представил друг другу господин Ду Жофан.

Ду Жофан[226] – настоящее имя седьмого молодого господина Ду, и тут уже не поверить юноше было невозможно. Чэн Фэнтай провел его за кулисы, где Шан Сижуй как раз умывался. Чэн Фэнтай предложил юноше присесть, но тому не сиделось на месте, он так и стоял с коробкой в руках, расплывшись в улыбке и глядя на Шан Сижуя. На лице Шан Сижуя еще оставались капельки воды, прищурившись, он взглянул на юношу, но не узнал его. Молодой человек, впрочем, не спешил представляться, словно был уверен, что Шан Сижуй непременно его вспомнит. Однако он ошибался на его счет: вот будь он каким-нибудь персонажем из пьесы, неважно, сколько времени прошло, при виде разукрашенной маски на его лице Шан Сижуй тотчас бы назвал его имя. Но разве было ему дело до человека из плоти и крови, да еще с непримечательными чертами лица?

Тут лоточники с заднего двора принесли актрисам несколько мисок с рисовыми клецками в бульоне из османтуса. Шан Сижуй тут же унюхал сладкий аромат, в два шага оказался подле актрис и заглянул им в миски:

– Что это вы тут едите?

Шан Сижуй так хорошо ладил с женщинами, что, стоило ему обронить лишь слово, как миска тут же оказалась у него в руках, и он принялся за еду.

Молодой человек не мог больше терпеть и заговорил с шаньдунским акцентом:

– Шан-лаобань, я ведь Сюэ Чжичэн! Ты позабыл меня!

Чэн Фэнтай в изумлении обернулся и вперился взглядом в юношу, будто услышал, как кошка залаяла, подумав при этом, что тот, мать его, говорит по-китайски. А чего перед ним притворялся иностранцем?!

Шан Сижуй как раз зачерпнул ложкой клецку и теперь смотрел на Сюэ Чжичэна. Тот понял, что если Шан Сижуй его не вспомнит, то его выгонят из-за кулис. Он поспешно отложил коробку, взял с гримерного столика веер, раскрыл его лицевой стороной и изобразил два не слишком-то вразумительных танцевальных движения:

– Мадам Баттерфляй!

И вот этот козырь сработал! Все, что касалось театра, Шан Сижуй никак не мог позабыть. В противном случае юноша напрасно распинался бы перед ним. Шан Сижуй тут же проглотил две оставшиеся клецки и вытер руки:

– Так это ты! Как давно мы не виделись! А ты переменился, кажется! Садись, садись!

Неудивительно, что Шан Сижуй не мог вспомнить Сюэ Чжичэна. С их последней встречи в труппе драматического театра Яньцзинского университета прошло шесть или семь лет. В то время Сюэ Чжичэн не знал ни слова по-китайски и всецело полагался на переводчика в лице Ду Ци, который, едва не прыгая от радости, пересказывал Шан Сижую сюжет «Мадам Баттерфляй». Из уважения к Ду Ци через день Шан Сижуй пригласил Сюэ Чжичэна в театр послушать оперу. Невзирая на языковой барьер, Сюэ Чжичэн и Шан Сижуй не могли наговориться. Сюэ Чжичэн с гордостью продемонстрировал Шан Сижую коллекцию насекомых, собранную им в Китае, вся она состояла из огромных жуков и крупных бабочек. Коллекция эта произвела на Шан Сижуя ужасающее впечатление. На следующий день уже Шан Сижуй пригласил Сюэ Чжичэна выпить молока из забродивших бобов и поесть зажаренных до хруста бубликов, отчего едва не стошнило уже Сюэ Чжичена. Перед разлукой Сюэ Чжичэн обнял Шан Сижуя и заплакал, словно расставался с самым близким другом.

– Ду сказал как-то раз, что ты его муза, источник его вдохновения. Вот почему в тот раз я специально приехал в Бэйпин, чтобы встретиться с тобой, – сказал Сюэ Чжичэн. – Только увидев тебя, я понял, что Ду не преувеличивал. Да и китайский я выучил только для того, чтобы однажды сказать тебе это лично.

Оказалось, что Сюэ Чжичэн отыскал земляка Шан Сижуя, чтобы выучиться у него китайскому языку. Шан Сижуй понятия не имел, кто такая муза, а спрашивать ему было неловко. Увидев, с каким восхищением Сюэ Чжичэн на него смотрит, он предположил, что это наверняка что-то хорошее, и потому вежливо поблагодарил его с легкой улыбкой. У Чэн Фэнтая от этой сладости свело зубы, он не удержался и склонился к Шан Сижую, шепнув ему на ухо:

– Муза – это иностранный Лаолан, бог актеров. Он хочет сказать, что вы, Шан-лаобань, словно основоположник профессии.

В кругах труппы «Шуйюнь» подобные слова прозвучали бы как вполне заурядная лесть, но вот за ее пределами они приобретали совершенно другой оттенок: выходило, что Шан Сижуй задрал нос до небес. Принимать подобный комплимент ни в коем случае нельзя! Шан Сижуй так резво подскочил с кресла, будто ему подпалили зад, и принялся беспрестанно кланяться Сюэ Чжичэну:

– Да как это возможно! Я, некий Шан, нисколько не заслуживаю подобных слов!

Сюэ Чжичэн, по-прежнему бережно держа на коленях свою коробку, сказал:

– Несколько дней назад я услышал, что ты тоже приехал в Шанхай, сразу же пришел навестить тебя, но твои слуги меня не пустили. Сегодня мне ничего не оставалось, кроме как притвориться иностранцем, против иностранцев-то они ничего не поделают.

Шан Сижуй хотел было воскликнуть, что он и так иностранец, эти слова так и вертелись у него на языке, но тут Сюэ Чжичэн не спеша открыл коробку и явил Шан Сижую вещь, что находилась внутри. Шан Сижуй тут же проглотил все, что хотел сказать. Внутри коробки на золотой шпильке сидела голубая бабочка, крылья ее искрились, подобно шелку или жемчугу, будто лунный свет отражался от морской глади. Даже редчайшие материалы не смогли бы воспроизвести столь завораживающий блеск.

Сюэ Чжичэн сказал:

– Я помню, ты говорил, что вещи на сцене должны выглядеть как настоящие. Так вот, это и есть настоящая бабочка, я ее поймал на американском континенте.

Шан Сижуй не смог устоять перед ее блеском и пригляделся к шпильке с бабочкой под светом лампы. Оказалось, что сзади бабочка была покрыта тончайшим стеклом, а шпилька, к которой она крепилась, отлита из червонного золота. Наверняка на сцене она сослужит долгую службу. Актеры обступили их со всех сторон, не переставая изумляться:

– Эта бабочка и впрямь похожа на украшения из перьев зимородка, вот только перья зимородка никогда не бывают такими большими.

Шан Сижуй привык уже принимать подарки от поклонников, и потому, поотнекиваясь для вида, взял бабочку себе. Сюэ Чжичэн еще долго сидел за кулисами, хвастаясь Шан Сижую своим китайским языком, разглагольствуя о своих взглядах на культуру традиционной китайской оперы. Высказывания его, впрочем, были в высшей степени дилетантскими: он только и делал, что сравнивал китайский театр с западной оперой и японскими кёгэнами [227]. Он не понимал, что китайская традиционная опера самодостаточна, ей не нужны образцы для сравнений, и сопоставлять ее ни с чем не надо: так, например, изящный английский язык не в силах передать «Книги песен». Слух иностранцев не предназначен для восприятия китайской оперы. Шан Сижуй не стал с ним спорить, приняв привычное уже выражение, с которым он общался обычно с поклонниками, и слушал щебетание Сюэ Чжичэна с легкой улыбкой, как какую-то трескотню кузнечика. Сюэ Чжичэн говорил все с большим удовольствием, находя в молчании и легкой улыбке Шан Сижуя одобрение своим словам. Наконец вернулся со сцены Ли Тяньяо и начал снимать грим. Все потихоньку стали расходиться. Сюэ Чжичэн никак не мог распрощаться с Шан Сижуем и перед уходом пообещал ему, что когда-нибудь снова приедет в Бэйпин и найдет его. Шан Сижуй кивнул:

– Как приедешь, я угощу тебя соевым молоком.

Шаньдунский учитель Сюэ Чжичэна не знал такого слова, как напиток из забродивших бобов, а потому Сюэ Чжичэн не мог соотнести его с кисловатым соевым молоком и в душе был очень польщен такой неожиданной милостью.

Как только Сюэ Чжичэн ушел, все немедленно принялись подшучивать над Шан Сижуем. Ли Тяньяо первым поднял шум на пустом месте, сказав со смехом:

– Поразительно! Даже японцы стали интересоваться оперой! И все же талант Шан-лаобаня изумителен!

Шан Сижуй, будучи высокого о себе мнения, лишь отмахнулся от него. Он искренне презирал иностранцев:

– Да что они понимают! Ослиная голова не подходит к лошадиному рту, их просто привлекает новизна! Они смогут понять нашу оперу, только если вновь окажутся в утробе матери!

Все тут же рассмеялись. Чэн Фэнтай сказал:

– Шан-лаобань в одно мгновение признал крупного чиновника своим названым отцом, и так же в одно мгновение обзавелся страстными поклонниками из Японии. Есть что-то еще, чего я не знаю?

Шан Сижуй закатил глаза и, прищурившись, взглянул на него:

– О, ты много чего не знаешь! Когда-то Цзюлан вместо князя Ци принимал иностранных послов, я видел тогда немало и красных, и белых иностранцев, что в сравнении с ними один японец!

Ли Тяньяо спросил:

– А разве существуют еще и красные иностранцы?

Шан Сижуй ответил:

– У некоторых иностранцев такое красное лицо, что им не нужно даже гримироваться, чтобы сыграть Гуань-гуна! [228]

Этой ночью Лао Гэ покончил с поручением, данным ему Чэн Фэнтаем, и снова вернулся к своим обязанностям водителя. Чэн Фэнтай, держа под мышкой коробку, подаренную Сюэ Чжичэном, долго шептался о чем-то с Лао Гэ, как вдруг на дорогу прямо перед ними выскочил человек. Ли Тяньяо вскрикнул, а Лао Гэ едва успел нажать на тормоз. Ли Тяньяо спросил недоуменно:

– А это, случаем, не молодой господин Юнь?

Возмущенный Шэн Цзыюнь встал перед автомобилем и гневно смотрел на Чэн Фэнтая, все лицо его было залито слезами. Он стукнул кулаком по капоту машины и заорал:

– Чэн Фэнтай!

Услышав, как Шэн Цзыюнь выкрикивает его имя, Чэн Фэнтай тут же протянул руку, собравшись открыть дверь и преподать Шэн Цзыюню правила хорошего поведения, но не успел он пошевелиться, как тот развернулся и побежал прочь. Чэн Фэнтай буркнул ему в спину: «Паршивец». Шан Сижуй смутно понимал, откуда взялось возмущение и слезы Шэн Цзыюня. Многие поклонники относились к нему по-собственнически, не могли избавиться от гложущей их ревности, но и что с того? Шан Сижуй совершенно не принимал чувства Шэн Цзыюня близко к сердцу и даже словом о нем не обмолвился.

Так, в веселье, шумных постановках и беззаботных развлечениях настал Праздник фонарей, и в этот день непременно следовало возвратиться в Бэйпин. Чэн Фэнтай вернул автомобиль семье Шэн и отужинал со старым однокашником Шэн Цзые, однако Шэн Цзыюня он так и не повстречал. Шэн Цзыюнь остался в Шанхае, чтобы помогать Шан Сижую, когда же закончились каникулы в университете, он и не думал ходить на занятия, наплел кучу отговорок семье. Но на следующий же день после той печальной ночи, когда он стоял в свете фар, заливаясь слезами, Шэн Цзыюнь, словно призрак, поспешно отбыл в Бэйпин. Шэн Цзые тут же заподозрил неладное, так что ему пришлось спросить у Чэн Фэнтая, как обстоят дела у младшего брата в Бэйпине. Он и не хотел допытываться, но стоило ему спросить, как Чэн Фэнтай голосом, каким рассказывают обычно занятные истории, проговорил:

– Теперешняя молодежь умна не по годам, просто поразительно! Мы в свое время самое большое, что могли себе позволить, так это пригласить одногруппниц на прохладительный напиток или прогулку по парку. Кто бы мог подумать, что нынешние дети умудряются содержать актеров! Ай-яй, и откуда только он этому выучился?

Шэн Цзые поправил очки и, нахмурившись, спросил:

– Содержит актеров? Актеров пекинской оперы?

Чэн Фэнтай ответил:

– Этого я тебе сказать не могу.

Шэн Цзые нахмурился еще сильнее, глядя на беспечного Чэн Фэнтая, он не смог сдержать улыбки в уголках рта:

– Я же давно попросил тебя приглядывать за ним, почему ты говоришь мне об этом только сейчас? Когда это произошло?

– Да раньше я и сам этого не замечал. Он уже большой парень, разве могу я, привязав его к своему поясу, водить повсюду за собой? Опять же, он изучает гуманитарные науки, слушать оперу – вполне обычное явление, откуда я мог знать, что у него в голове крутятся подобные мысли?

Улыбка тут же пропала с лица Шэн Цзыюня:

– Не спроси я тебя сегодня, ты и не подумал бы мне рассказать. Теперь уж придется тебе загладить вину! Найди ему в Бэйпине квартиру по низкой цене, общежитие больше ему не подходит. Ну а я уж отыщу человека, чтобы присматривал за ним.

На это Чэн Фэнтай согласился. Вернувшись в гостиницу, он столкнулся с Ли Тяньяо, который с отчаянным упорством пытался всучить Шан Сижую деньги. Чуть больше чем за неделю выступлений Шан Сижуй заработал чистыми две тысячи юаней, и Ли Тяньяо принес ему чек, вложенный в красный конверт. Однако Шан Сижуй никак не соглашался принимать деньги, упершись лбом. Ли Тяньяо от всей души желал преподнести Шан Сижую этот подарок, он не хотел, чтобы кто-то стал говорить, будто он наживается на Шан Сижуе, это ведь совсем не по-человечески. Шан Сижуй оставался непреклонен:

– Мы с самого начала договорились, что я просто помогу тебе со спектаклем, ни о какой выручке от продажи билетов не было и речи. Теперь ты хочешь заплатить мне, а я не могу уже принять эти деньги, мы ведь договорились!

В представлении Шан Сижуя «договориться» было чем-то незыблемым, что нельзя уже изменить. Даже если изменения шли ему на благо, он все равно не мог их принять, тут же чувствовал себя неуютно, не знал, как ему поступить. Чэн Фэнтай же считал, что эта его косность на самом деле признак болезненной психики: если Шан Сижуй отступал от правил и договоренностей, сразу же терялся, не понимая, куда ему деваться. Ли Тяньяо же полагал, что Шан Сижую просто неловко, он по-прежнему совал ему деньги за пазуху, однако Шан Сижуй коварным маневром перехватил его запястье и крепко сжал. Ли Тяньяо проговорил в недоумении:

– Что это за дела, Шан-лаобань? Я даю тебе деньги, а ты ведешь себя так, словно ловишь вора.

Чэн Фэнтай успел их разнять, прежде чем Шан Сижуй окончательно потерял терпение, и обратился к Ли Тяньяо:

– Два лаобаня грудью готовы стоять друг за друга, деньги только портят ваши высокие отношения! Впредь Шан-лаобань будет еще не раз выступать и на юге, и на севере, ваша помощь, Ли-лаобань, наверняка ему пригодится. Или же Ли-лаобань опасается, что вам не представится больше случая пообщаться с Шан-лаобанем?

При этих словах Ли Тяньяо заулыбался и больше не настаивал. На следующее утро Чэн Фэнтай с Шан Сижуем в сопровождении Чу Цюнхуа отправились обратно в Бэйпин, и Ли Тяньяо пришел с ними попрощаться. Взяв Шан Сижуя за руку, он отвел его в сторону и сказал:

– Шан-лаобань не ограничивает себя соблюдением мелочей, вы человек великодушный и благословленный свыше, воды в «грушевом саду» Бэйпина слишком уж глубоки, а людские сердца переменчивы, пусть Шан-лаобань тщательно взвешивает каждый свой шаг.

Шан Сижуй кивнул и улыбнулся:

– Вторгнется враг – а генералы уж найдутся. Я с самого детства вращаюсь в этих кругах, всегда найдется способ уладить неприятности.

Ли Тяньяо ответил:

– И вовсе вам не обязательно следовать одной дорогой до самого конца, как будто на сей раз не хватило с нас всей этой мерзости! Другого выхода у нас нет, я уже смирился со своей судьбой, привычен мараться в этой грязи, но ты не такой. – Он бросил взгляд на Чэн Фэнтая: – Все эти дни я наблюдал за вами со стороны и, глядя на Чэн Фэнтая, понял, что он не просто поклонник. Если потом тебе выдастся случай уйти со сцены, пусть Чэн Фэнтай поддержит тебя, поможет тебе начать приличное дело, как у Юань Сяоди. Уж это намного лучше для жизни, чем прозябать среди низшей прослойки, разве не так?

Шан Сижую неприятно было выслушивать все эти уничижительные речи, и, хотя улыбка его переменилась, он не хотел возражать Ли Тяньяо. Однако Шан Сижую и в страшном сне не могло такое присниться – оставить сцену! И как только Ли Тяньяо до этого додумался?! Что за смехотворная нелепица! Разумеется, Шан Сижуй знал, что большинство его сослуживцев рассматривают театр как способ прокормить семью, а вовсе не как призвание, посланное им свыше. Сменить кормушку, заняться чем-то другим и забраться на ветку повыше – это совершенно нормально. Чтобы пересчитать истинных любителей оперы, хватит пальцев обеих рук, да еще останется.

Ли Тяньяо сам почувствовал, что ляпнул что-то не то, и поспешил заискивающе улыбнуться:

– Ты посмотри, болтаю всякую чушь, пускай уж Шан-лаобань не гневается на меня.

Пришло время прощаться, и Шан Сижуй, вдруг ощутивший искреннее участие, проговорил задушевно:

– Ли-лаобань говорит мне все это из лучших побуждений, и я благодарен вам. Вот только у каждого свои стремления, я с детства барахтаюсь в этой мутной воде и, если выберусь на берег, даже дышать не смогу.

Больше им нечего было сказать друг другу, и они распрощались. Шан Сижуй сел в поезд, а Ли Тяньяо так и остался на платформе, провожая их взглядом. Шан Сижуй помахал ему на прощание, и в людском потоке ему показалось, будто Ли Тяньяо изобразил хуаляня Лю Цзиня [229] из «Монастыря Фамэнь», а в следующий миг он уже исчез из виду.

Вернувшись в Бэйпин, Шан Сижуй понял, что от имени его названого отца и в самом деле немало пользы. После того как Цао Гуйсю припугнул семью Цзян, они не смели даже пикнуть, однако сплетен все же нелегко было избежать. Когда в газетах появилась рецензия Лю Ханьюня, в «грушевом саду» Бэйпина воцарилось гробовое молчание, прочие критики, держа нос по ветру, бросились поддакивать ему, и это хоть немного восполнило урон, нанесенный репутации Шан Сижуя. И все же среди критиков недоставало одного человека – Ду Ци.

Ду Ци был возмущен их лицемерием, ему претили эти уродливые, льстивые физиономии, а потому он не желал шагать нога в ногу с этими критиками. Редактор несколько раз предлагал ему написать статью, и всякий раз Ду Ци отказывал. Это послужило очередным доказательством, что седьмой молодой господин – из той упрямой породы, что предпочитает браниться, а не подтягивать чужой песне, и не следует необдуманно его провоцировать.

Глава 40

Живот у Цзэн Айюй был уже большой, вот-вот настанет ей пора рожать. Днями напролет она лежала на диване, листая иллюстрированные журналы и перекусывая, или же гуляла вокруг особняка, задирая иностранцев из посольства за оградой. Услышав звук машины Чэн Фэнтая, она немедленно растрепала волосы и улеглась. Как только Чэн Фэнтай вошел, Цзэн Айюй проговорила слабо, словно находилась при последнем издыхании:

– Маленький негодник в животе провертелся всю ночь, так он меня до смерти доведет, я вся исстрадалась от бессонницы. Мне уж кажется, что свою жизнь я обменяю на его, матушка закончит свой путь!

Цзэн Айюй притаилась за высокой спинкой дивана. Чэн Фэнтай хоть ее и не видел, но чувствовал, что она явно притворяется больной, кичась своим положением. Он проговорил с холодной усмешкой:

– И не говори об этом, твоя жизнь стоит столько денег, тебя ничто не возьмет.

Цзэн Айюй сплюнула, а про себя послала Чэн Фэнтая прямиком к матушке.

Они приехали в больницу, и Цзэн Айюй попросила Чэн Фэнтая зарегистрировать ее и заняться всеми необходимыми формальностями. Чэн Фэнтай смерил ее взглядом, и сиделка поспешила сказать:

– Барышня Цзэн, давайте я пойду, мне здесь все знакомо.

Цзэн Айюй оперлась на сиделку всем телом:

– Ты оставайся со мной, я до смерти устала.

Чэн Фэнтай обратился к сиделке:

– Позаботься о ней как следует.

Сам же он, как усердный труженик, отправился по делам, чем Цзэн Айюй осталась несказанно довольна.

Когда пришло время осмотра, перед Цзэн Айюй стояли в очереди уже четыре или пять женщин. Цзэн Айюй не любила молчать впустую, так что завела с ними разговор, из которого узнала, что большинство из них пришло с болезнями по гинекологии, – даже если китайские женщины испытывали трудности с зачатием, им не очень-то было удобно обращаться в больницы западного образца, самое большее, что они делали, – принимали пару раз отвары для сохранения беременности. Другие больные, заметив оживленный вид Цзэн Айюй, как она болтает и шутит, решили отчего-то, что она, напротив, слишком уж хрупка, и принялись в один голос убеждать ее:

– Если в беременность ты плохо себя чувствуешь, нужно беречься от выкидыша, выходить куда-то и много двигаться нехорошо. Я вот, когда ждала нашего старшего, провела в постели все девять месяцев!

Как бы там ни было, Цзэн Айюй была выпускницей школы западного образца и не желала слушать подобные речи, а потому повернулась к сидевшей рядом с ней молодой замужней женщине, проговорив с улыбкой:

– Как по мне, ты отлично выглядишь, совсем не похоже, будто ты страдаешь от болезни по гинекологии. Когда женщины заболевают подобным, все мигом отражается на лице, оно желтеет, становится восковым.

Кажется, от этих слов молодая женщина очень смутилась, лицо ее залило персиковым румянцем:

– Я не болею, муж послал меня провериться, не беременна ли я.

Цзэн Айюй засмеялась:

– Ты не знаешь, беременна или нет, и твой муж вдобавок послал тебя на осмотр?

Молодая женщина улыбнулась покладисто и опустила голову. Цзэн Айюй взглянула на нее с дружеским участием и мало-помалу завела с ней разговор: поделилась ранними признаками беременности. Молодая женщина долго ее слушала, а затем проговорила:

– Прежде мне нездоровилось, а в последнее время я принимаю отвар для скорейшего наступления беременности, в итоге… не знаю даже, забеременела ли я, или же от отвара мне стало хуже, вот и пришла провериться, чтобы быть спокойной.

Цзэн Айюй вздохнула от избытка чувств:

– Ах, вот она, людская участь! Что же до детей, ты ищешь и не находишь, а я не искала, но нашла. Вот бы могли мы поменяться местами, как было бы славно.

Молодая женщина ответила:

– Ни в коем случае так не говори, ради ребенка я готова стерпеть все горести. Подумай о том, что он плоть от плоти твоего супруга, ради своего мужа ты и страдаешь, тогда все эти мучения приобретают смысл.

Взгляд Цзэн Айюй дрогнул, выражение ее лица смягчилось, и она проговорила с влюбленным видом:

– Слушая твои слова, я поняла, как сильно вы с супругом любите друг друга.

Молодая женщина улыбнулась:

– Да и я вижу, как ты одета, вдобавок к тебе приставлен человек, чтобы присматривать за тобой, твой супруг наверняка обходится с тобой очень хорошо, горячо тебя любит.

Как ни странно, хотя Цзэн Айюй и носила ребенка Фань Ляня, при этих словах в сознании ее тут же всплыл образ Чэн Фэнтая. Ну а как иначе? Начиная с обсуждения стоимости этого ребенка и заканчивая заботами о самой Цзэн Айюй, всем занимался Чэн Фэнтай, точно заботливый супруг, преданно исполняющий свой долг. Разумеется, Цзэн Айюй понимала, что к чему: все это предназначалось ребенку, а не ей. Однако женщина, так долго скитавшаяся по жизни, ощутила внезапно заботу, исходящую от чистого сердца, и не смогла устоять перед иллюзией. Никогда еще она не желала так страстно иметь супруга, как сейчас.

Цзэн Айюй с нежностью погладила выступающий живот и ласково проговорила:

– Да что же хорошего?! Такой у него капризный характер, точно как у избалованного барчука, целыми днями со мной пререкается, а если поручить ему какое-то дело, обязательно начнет самоуправничать. Хотя на словах ни за что мне не уступит, а все же сделает то, о чем прошу. Вот какой у них нрав, у мужчин из Шанхая… – Тут она вспомнила, что надо бы послать сиделку на поиски Чэн Фэнтая: – Пойди и разыщи второго господина, пусть бежит сюда, скорее принесет мне регистрационный талон.

Только сиделка собралась подняться, как они увидели Чэн Фэнтая, вольготным шагом прогуливающегося по коридору. Цзэн Айюй улыбнулась молодой соседке:

– Ты только посмотри на них, на этих мужчин. Я здесь страдаю, а он ведет себя как барин. Наверняка не вынес больничного запаха, вот и вышел покурить.

Когда молодая женщина увидела вдалеке Чэн Фэнтая, лицо ее в один миг вспыхнуло алым, и, обескураженная, не произнося ни слова, она развернулась и убежала в уборную, располагавшуюся чуть поодаль. Цзэн Айюй остолбенела, а про себя подумала, что она при виде мужчины так застеснялась. Чэн Фэнтай протянул ей регистрационный талон со словами:

– Так долго ждешь, а твоя очередь все еще не подошла? Да этого гинеколога застать сложнее, чем председателя комитета. Пойду-ка я еще покурю!

Цзэн Айюй, в сердце которой еще теплилась нежность, потянула его за рукав и усадила рядом с собой:

– Ты уж сядь здесь спокойно и подожди, немного осталось. Сколько можно бродить туда-сюда без дела!

Чэн Фэнтай не двигался, и все же был как на иголках:

– Мне, мужчине, как-то неприлично сидеть у дверей.

Цзэн Айюй ответила:

– Я только зайду и выйду, все, что говорит доктор, я уже заучила наизусть. Нужно просто дышать свежим воздухом и есть побольше витаминов.

– Так если ты все уже заучила, зачем мы опять сюда пришли? Неужто ты издеваешься надо мной?

Цзэн Айюй сменила тон:

– А разве не надо ходить на осмотры для собственного спокойствия? А вдруг случится какое-то несчастье, окажется, что ты попусту ждал, а я попусту страдала! – и она звонко похлопала по своему животу.

Сердце Чэн Фэнтая затрепетало, и он сказал:

– Не навреди моей девчушке.

Цзэн Айюй закатила глаза:

– А вдруг окажется, что это мальчик?

Чэн Фэнтай ответил:

– Мальчиков в нашей семье и так полно, мне он не нужен.

Так они и перебрасывались фразами, пока не подошла наконец очередь Цзэн Айюй. Она собралась уже войти в кабинет врача, как вдруг вспомнила о молодой женщине, подошла к двери уборной и, заглянув внутрь, крикнула:

– Госпожа, сейчас твоя очередь заходить на осмотр!

Из уборной донесся неясный голос:

– Спасибо тебе, мне немного нехорошо, ты иди вперед меня.

Цзэн Айюй крайне встревожилась:

– Ох! Все ли хорошо? Хочешь, я позову медсестру?

Из уборной поспешили ответить:

– Не стоит, ничего серьезного.

Тут у Чэн Фэнтая лопнуло терпение, он подошел к дверям и потянул Цзэн Айюй за собой:

– Ты что там делаешь? Врач уже торопит нас.

Цзэн Айюй ничего не оставалось, кроме как уйти, она пробормотала себе под нос:

– Госпожа, что стояла передо мной, уступила мне свое место, теперь так неловко перед ней!

Чэн Фэнтай не удержался и обернулся, отчего-то его не покидало ощущение, что голос незнакомой госпожи походил немного на голос Цзян Мэнпин.

Глава 41

Рано или поздно Цзян Мэнпин должна была столкнуться с Цзэн Айюй. Прошел месяц, как она приняла чудодейственное средство с берегов реки Циньхуай, и у нее появились странные ощущения в теле, так что время от времени они приходила в больницу на осмотр. Цзэн Айюй тоже то и дело поднимала шум из ничего, заставляя Чэн Фэнтая нестись в больницу. И вот, как назло, только они встретились, как разговор их зашел о Чэн Фэнтае и ребенке. Они не успели толком поговорить, а потому для Цзян Мэнпин все осталось путаным и неясным: вроде и похоже на правду, а вроде и ложь. В тот день Цзян Мэнпин так и не пошла на осмотр, с тяжелым сердцем она возвратилась домой, не в силах избавиться от мысли, как жаль ей вторую госпожу. За ужином она обсудила услышанное с Чан Чжисинем. Хотя Чан Чжисинь и не знал, как обстоят дела с этим ребенком, он хорошо понимал, что за человек Чэн Фэнтай:

– Муж младшей сестры не стал бы держать ребенка подле нее, должно быть, он решил воспитывать его тайком, развлекся где-то на стороне. Если уж на то пошло, уговоры уже бессмысленны, не говори ничего младшей сестре. Забудь о том, что сегодня произошло.

Цзян Мэнпин остолбенела:

– Развлекся где-то на стороне? Втайне содержать вторую семью – это развлечения где-то на стороне? Вот уж не ожидала, что ты так скажешь.

Чан Чжисинь понял, что ляпнул что-то не то, но уже было поздно. Цзян Мэнпин горько усмехнулась:

– Значит, сегодня ты его прикрываешь, а завтра он прикроет тебя от меня? Глаза ее наполнились слезами, и Чан Чжисинь тут же, отложив палочки в сторону, стал вытирать ей слезы, пытаясь успокоить. Цзян Мэнпин много дней носила в себе тяжелую тайну чужой семьи, да и у Фань Цзиньлин скопилась уже в душе невыносимая злость, которую некуда было выплеснуть. Встретившись, они принялись жаловаться друг другу, каждая испытала потрясение от услышанного, – и все же новость Цзян Мэнпин оказалась еще более ужасающей. Фань Цзиньлин резко вскочила, схватила Цзян Мэнпин за руку, собравшись уже вести ее за собой, и в страхе закричала:

– Двоюродная невестка! Ты что же, совсем ничего не понимаешь? Как ты могла не сообщить такую большую новость старшей сестрице! Разве это не значит, что мы помогаем чужим людям творить их темные дела?! Когда сестра узнает об этом, мы еще окажемся соучастниками!

На самом деле Цзян Мэнпин была согласна со словами Чан Чжисиня, оба они взаимно уважали и ценили друг в друге чувство справедливости, и все же ей казалось, что вмешиваться в дела чужой семьи неправильно. Фань Цзиньлин разразилась негодованием, вся она сжалась от напряжения, и всю дорогу сердце ее колотилось как бешеное. Они держались за руки, и у обеих ладони были ледяными от пота, словно они совершают что-то непоправимое. Но в чем они ошиблись? Ни в коем случае нельзя позволить, чтобы их сестре морочили голову и несправедливо притесняли!

Когда Фань Цзиньлин вошла в ворота семьи Чэн, душу ее раздирал гнев вперемешку с беспокойством. Обида застряла у нее где-то в горле, и, не сдержавшись, она начала плакать. Цзян Мэнпин, девушка меланхоличная и сентиментальная, тоже принялась вздыхать без причины, а при виде горестных рыданий младшей сестренки и она не удержалась от слез, заплакала вслед за ней. Сердце ее разрывалось от боли за вторую госпожу, от боли за них всех, униженных и оскорбленных женщин. Золовка с невесткой, рыдая в голос, вошли во внутренние покои, это зрелище здорово перепугало вторую госпожу. Ей и в голову не могли прийти, что они льют слезы по ней. Сначала она подумала, что случилось какое-то недоразумение с Ду Цзю или Чан Чжисинем, ведь когда женщина роняет слезы, по большей части предназначаются они мужчине. Когда они путано, кое-как объяснили ей наконец, что произошло, вторая госпожа и заплакать не смогла, она посидела в оцепенении, а затем тело ее обмякло, и она рухнула в обморок. Фань Цзиньлин с Цзян Мэнпин хором закричали, принялись обмахивать ее и щипать за щеки, стараясь привести в чувство. Тут на шум сбежались четвертая наложница с Чача-эр и двумя барчуками, все они столпились у кровати, а второй барчук начал трясти матушку, громко всхлипывая от испуга. Вторая госпожа открыла глаза и окинула взглядом всю семью, затем слабо проговорила:

– Дети, все выйдите. Чача-эр, иди с ними.

Едва дети вышли из комнаты, как оттуда раздались всхлипы и рыдания второй госпожи:

– Он не оставляет мне никакого выхода!

Чача-эр замедлила шаг, и двое барчуков тоже замерли на месте. Тут же из комнаты послышались перешептывания и увещевания женщин, дети прильнули к дверям, полностью обратившись в слух. Хоть они и не услышали причины, отчего матушка плакала, но смутно понимали, что отец чем-то ее расстроил. Второй барчук тихонько спросил старшего брата:

– А что значит «чужое семя на стороне»?

По выражению лица старшего барчука было ясно, что он окончательно запутался и все же в глубине души осознавал, что слова эти означают что-то нехорошее, но объяснять брату ему было неловко. Чача-эр была уже не маленькой, она прекрасно знала о любовных похождениях брата и, нахмурившись, сказала:

– Возвращайтесь скорее прописывать иероглифы, нельзя вам обсуждать дела взрослых!

Дети, объятые страхом, пошли прочь.

Чача-эр немного посомневалась, затем пошла в гостиную и принялась листать телефонную книгу, один за другим набирая номера в поисках старшего брата, оглядываясь при этом по сторонам, чтобы никто из старух или служанок не подслушал ее и не донес невестке. Как только их соединили, она быстро заговорила в трубку:

– Брат, возвращайся скорее, невестка узнала о твоих делах. – Не дожидаясь расспросов от Чэн Фэнтая, она добавила: – Узнала о твоем внебрачном ребенке, – и, договорив, повесила трубку и долго еще стояла в оцепенении, нахмурившись и глядя в пустоту. В душе она ощущала глубокое отвращение и омерзение к этому делу.

Откинувшись на большую круглую подушку, вторая госпожа никак не могла остановить льющиеся слезы, она не отрывала носовой платок от глаз. Ей было уже не до стыда, она жаловалась сестрам:

– Ни в чем я перед ним не провинилась! Что до семейного состояния – все на шанхайской набережной знают о моем приданом! Что до детей – вы только посмотрите, трое подряд – и все мальчики! Есть еще две его младшие сестры, и с ними я обращаюсь как с родными! А он связался с какой-то труппой, дома совсем не появляется. Видели ли вы хоть раз, чтобы я закатила ему скандал? Я ведь знаю, как женщине пристало себя вести! Но он тайком содержит вторую семью! И словом об этом не обмолвился, а ведь даже ребенок уже есть! Вот как упорно он скрывал их от меня!

Четвертая наложница опустила голову и вздохнула украдкой, Цзян Мэнпин за компанию с ней утерла слезы, а Фань Цзиньлин поддерживала сестру своими жалобами. Ей, девушке нового типа, невыносимо было смотреть на то, как мужчины берут себе наложниц. Она бранилась от всей души, благородный гнев так и распирал ее, но, к сожалению, она была еще слишком молода, а потому не могла предложить ничего путного. Сестры так и не пришли к единому решению, и потому пригласили Чэн Мэйсинь как стратегического советника, – в конце концов, это ведь ее младший брат натворил дел. В такое время семья мужа обязана вмешаться и высказать свое мнение.

Чэн Мэйсинь приехала на автомобиле, шикарно разодетая. Только она вошла, как увидела вторую госпожу с покрасневшими от слез глазами, лежавшую на кровати. Вторая госпожа не поднялась, как обычно, чтобы приветствовать Чэн Мэйсинь, а отвернулась и снова заплакала. Впрочем, и по лицам других ей становилось ясно, что их души гложет сокровенная тайна. Чэн Мэйсинь мигом поняла, что дело принимает дурной оборот, с ласковыми увещеваниями она стремительным шагом подошла ко второй госпоже, вытащила свой носовой платок и принялась вытирать ей слезы, исполненная сочувствия:

– Невестка, ну же, не плачь! Ты ведь и так хрупкая, к чему так убиваться? Что такое случилось? Поделись со мной, а я помогу тебе советом!

Вторая госпожа проговорила сквозь слезы:

– Твой брат ужасно меня обидел!

Остальные не стали ничего пояснять, и рассказать обо всем пришлось четвертой наложнице, которая, запинаясь, изложила Чэн Мэйсинь суть дела. Чэн Мэйсинь выслушала, и первой ее реакцией было вовсе не желание обвинить Чэн Фэнтая. Она бросила взгляд на Цзян Мэнпин и выругалась про себя, что та сунула свой нос куда не следует, только внесла беспорядок в их семью. Не одобряя такое поведение, Чэн Мэйсинь улыбнулась второй госпоже:

– Все это высосано из пальца, а я уж подумала, стряслось что-то серьезное! По обрывкам разговора, услышанным женой шурина, нельзя сделать однозначных выводов. Невестка ведь не знает, как они, мужчины, ведут себя вне дома, для них обычное дело отправиться вместо приятеля по какому-нибудь делу, пусть даже тот попросил приглядеть за любовницей. Эти женщины не похожи на нас, многие из них низкого происхождения, поскольку они привыкли уже общаться с мужчинами, для них нет никаких запретов. Кто знает, быть может, та барышня, которую видела жена шурина, была любовницей одного из его дружков! Нехорошо вешать все на голову второго брата! Дождемся, когда он вернется, и тогда уж как следует его расспросим обо всем! Ну а если начнет темнить, я мигом разберусь с ним вместо тебя! – говоря это, она с легкой улыбкой смотрела на Цзян Мэнпин, однако во взгляде ее сквозила ярость, и под этим взглядом напуганная Цзян Мэнпин не смела издать ни звука.

Пока они разговаривали, снаружи пришла с новостями служанка: второй господин вернулся. Четвертая наложница и Цзян Мэнпин с Фань Цзиньлин поняли, что им пора. Вместо себя они оставили Чэн Мэйсинь на роль присяжного. Та села в изножьи кровати второй госпожи, взяла ее за руку и принялась утешать. Четвертая наложница и прочие столкнулись с Чэн Фэнтаем и Фань Лянем у дверей. Фань Цзиньлин бросила на зятя гневный взгляд, а Цзян Мэнпин не проявила обычного дружелюбия, и глазом на него не покосилась, отвернувшись с ледяным выражением на лице.

Чэн Фэнтай и не догадывался, что за беда вот-вот его настигнет, и перешучивался с Фань Лянем:

– Ты посмотри, и опять я страдаю от несправедливости. Когда твоя сестра захочет тебя побить, ты не прячься, уж позволь мне отвести душу.

Смущенный Фань Лянь ответил ему горькой усмешкой.

Изначально план Чэн Фэнтая и Фань Ляня заключался в том, чтобы дождаться рождения ребенка, отослать Цзэн Айюй, и уж тогда Фань Лянь в открытую представил бы его второй госпоже. Все эти было ради того, чтобы избежать встречи второй госпожи с Цзэн Айюй, да так и сподручнее лгать. Вторая госпожа сильнее прочих презирала танцовщиц и певичек и, увидев манеры матери этого ребенка, вполне могла бы и не признать его как члена семьи Фань. Теперь же весь их план рухнул, так что Фань Ляню ничего не оставалось, кроме как явиться к сестре с повинной, чтобы заручиться ее пониманием и прощением. Разве могли они вообразить, что ход мыслей второй госпожи вовсе не так прост, как им представлялось. Когда вторая госпожа увидела, что Чэн Фэнтай явился на поклон с Фань Лянем, для нее это стало неопровержимым доказательством, что Чэн Фэнтая успели предупредить и теперь он притащил Фань Ляня в качестве эдакого козла отпущения. Что за парочка развратных и своевольных молодчиков, младший брат выгораживает зятя перед собственной сестрой, а сам зять не только не наставляет своего шурина на путь истинный, но и, напротив, вместе с ним погряз в распутстве. Что бы эти двое ни сказали, все окажется ложью!

Вторая госпожа спросила с презрительной усмешкой:

– О? Так это твой ребенок? У тебя ведь нет еще законной жены и детей, так с чего тебе тайком заводить ребенка на стороне? Совсем за дуру меня держите! – Она резко вырвала руку из руки Чэн Мэйсинь, схватила стоящую у изголовья кровати цветочную вазу и что было сил запустила ею в Фань Ляня. Фань Лянь и попытался увернуться, но все же ваза угодила ему в голову.

Указывая на Фань Ляня, вторая госпожа горько прорыдала сквозь охватившую ее глубокую ненависть:

– Когда я выходила замуж, то полнородного брата не поддержала, зато сделала тебя главой семьи. И вот так ты мне отплатил, вступил в сговор с противником? Видно, раз вырастили нас разные матери, ты и ожесточился так ко мне!

Душа Фань Ляня переполнилась стыдом, ноги его подкосились, и он рухнул перед сестрой на колени, опустив голову:

– От слов старшей сестры я сгораю со стыда. – Кровь с его лба залила уже половину лица, но он не смел прижать руку к ране, чтобы вытереться, так и говорил, весь окровавленный: – Но этот ребенок и правда мой. С его матерью я рассорился, видеть ее не желаю, вот и попросил зятя позаботиться о ней вместо меня. Старшей сестре ни в коем случае нельзя обижать зятя понапрасну! Зять – человек совести.

Все это совпало с предположениями Чэн Мэйсинь, выдвинутыми ранее, и вторая невестка начала уже подозревать, не замешана ли и Чэн Мэйсинь в этом деле, не сговорилась ли она с ними. Чэн Мэйсинь тоже ощутила угрызения совести, кляня на чем свет стоит этих двоих за их глупость. Она крепко сжала руку второй госпожи в знак своей верности. Вторая госпожа не стала отдергивать руку, и Чэн Мэйсинь в страхе воскликнула:

– Ай! Невестка вся горит!

Чэн Фэнтай опешил, но сразу же пришел в себя и вызвал врача. Из-за сильного волнения и горьких рыданий у второй госпожи обострились застарелые болезни, и врач настойчиво попросил ее хорошенько отдохнуть и впредь не сердиться, да еще вколол ей лекарство для снижения температуры. Вторая госпожа мельком взглянула на Фань Ляня и устало проговорила, обращаясь к врачу:

– И им тоже займитесь.

Кровь из раны Фань Ляня уже остановилась, и он, по-прежнему стоя на коленях, уклонился от осмотра врача, тот настаивать не стал, откланялся и ушел. Следующие слова второй госпожи предназначались не только Фань Ляню, но и Чэн Фэнтаю:

– Ты напрасно стираешь колени. Я знаю, что на стороне есть ребенок и что мать его называет второго господина своим мужчиной. Что же до твоих слов, я не верю ни одной фразе.

Чэн Фэнтай, такой сообразительный и хитрый, когда дело касалось торговли, сейчас сжался от страха при виде гнева второй госпожи. С тех пор как они поженились, всякий раз, стоило им не сойтись в чем-то, как Чэн Фэнтай молча отступал. В этой же ситуации, когда вторая госпожа разгневалась, он по-прежнему напоминал неопытного юнца, к тому же впервые он видел ее такой разъяренной, даже голову Фань Ляню она разбила. Тут уж он тем более лишился дара речи. Чэн Фэнтай так ничего и не сказал, да и вторая госпожа с самого начала на него не глядела, а отыгравшись на Фань Ляне, легла на кровать и отвернулась. Никто в комнате не двигался, Чэн Мэйсинь поправила одеяло второй госпожи, подумав про себя, что на сей раз дело плохо, ей и влезать не стоит. Брат ее вместе с Фань Лянем считали себя людьми опытными, а в этой ситуации ужасно сглупили, и чем дальше, тем глубже простиралась их глупость. Представая пред судом, необходимо избежать подозрений. Но кто же берет в свидетели родного шурина, куда это годится? Уж лучше бы они намертво стояли на том, что никакого ребенка и в помине нет, а Цзян Мэнпин просто ослышалась, и то положение сложилось бы лучше, чем сейчас! Брат и сестра Чэн переглянулись, и Чэн Мэйсинь в возмущении закатила глаза. Чэн Фэнтай указал на кровать, где лежала вторая госпожа, и подал сестре знак, он хотел, чтобы она безотлагательно принялась уговаривать вторую госпожу смягчиться. Чэн Мэйсинь беззвучно сплюнула на Чэн Фэнтая, ей и внимания на него обращать не хотелось. Брат с сестрой, не сговариваясь, посмотрели на Фань Ляня. Семья Фань опиралась на старые порядки, они строго блюли иерархию между поколениями, а дети от главных жен и наложниц занимали разное положение. Когда отец их покинул этот мир, старшие братья с сестрами получили полное право бранить и бить младших. Своими глазами увидев, какая жалкая у Фань Ляня жизнь, брат и сестра Чэн онемели от страха. И это происходило сейчас, когда Фань Лянь стоял во главе семьи, а сколько же унижений он вынес в прошлом, когда был обычным молодым господином?

Вдруг вторая госпожа заговорила:

– Старшая сестра обещала мне дать совет, что же сестра скажет сейчас?

Чэн Фэнтай всем сердцем надеялся, что Чэн Мэйсинь удастся примирить их со второй госпожой и замять это дело. Время все расставит по своим местам, и вторая госпожа в конце концов поймет, что же произошло. Чэн Мэйсинь была на редкость проницательна, обладала выдающимся умом, и десять Чэн Фэнтаев с ней бы не справились. Но с какой стати ей действовать по указке Чэн Фэнтая? У нее имелись свои, далеко идущие планы! Чэн Мэйсинь глубоко задумалась и сказала:

– Младшему брату лучше переехать отсюда на несколько дней. Сейчас, когда младший брат постоянно у тебя перед глазами, ты не в силах позаботиться о своем здоровье. Подождем, пока гнев невестки рассеется, тогда и поговорим.

Вторая госпожа помертвела, ей бы и в голову никогда не пришло разъехаться с Чэн Фэнтаем, это все равно что выгнать его из собственной семьи. Как можно в доме обходится без хозяина?! Вторая госпожа села из последних сил, совершенно растерявшись. Она красилась на старомодный манер, густо румянилась, и сейчас ее красные румяна стерлись, обнажив бледное, изможденное лицо. Чэн Фэнтай, которого никак нельзя было привлечь к ответу в этом деле, при взгляде на вторую госпожу почувствовал острый укол жалости. Чэн Мэйсинь похлопала вторую невестку по спине, чтобы успокоить ее, и подала Чэн Фэнтаю знак. Наконец-то он заговорил:

– Я поживу пока у Фань Ляня, а ты отдохни хорошенько. Ну а когда гнев твой рассеется, я все спокойно тебе объясню.

Потом он потянул Фань Ляня за руку, поднимая его с пола. Фань Лянь понуро взглянул на него, и Чэн Фэнтай отплатил ему презрительным взглядом.

Вторая госпожа никогда не желала, чтобы Чэн Фэнтай покинул дом, все эти годы она, напротив, всяческими способами старалась привязать его к семье, так разве могла она теперь так покорно отдать его? Но тут она увидела, что сам Чэн Фэнтай с легкостью на это согласился и не подумал попросить прощения, да еще и переглядывается с Фань Лянем, словно их коварные замыслы увенчались успехом. Она почувствовала, что они задумали что-то недоброе. Верно, да муж наверняка только этого и ждет! В груди у второй госпожи снова вскипела ярость, она не сдержалась и согнулась, закашлявшись. Чэн Мэйсинь похлопала ее по спине, а она с ледяным выражением на лице проговорила:

– Уходишь… так оставь личную печать! Все деньги семьи Чэн пришли от моей семьи, от семьи Фань! Ты вроде и человек, а ведешь себя как собака, только проматываешь состояние! Вот что я тебе скажу! Не вздумай ни гроша утащить на своих любовников да любовниц! Если есть у тебя гордость, уходи из дома, с чем пришел!

После этих слов не только Чэн Фэнтай переменился в лице, но и Чэн Мэйсинь они поразили в самое сердце. Чэн Фэнтай резко выдохнул: столько раз он выезжал за Великую стену, сопровождая товар, сколько раз играл со смертью, а получается, что в глазах жены все их состояние – одно лишь ее приданое. Все его стремления стать первым, все его самостоятельные решения, все пережитые им горести – все это она перечеркнула одной фразой. Куда ему взывать о справедливости? Чэн Фэнтай побледнел как смерть, без лишних слов он вытащил из кармана чековую книжку с личной печатью и положил на стол. Чэн Мэйсинь растерялась: помимо каких-нибудь содержанцев да обольстителей женщин, нет такого мужчины, для которого эти слова не прозвучали бы величайшим оскорблением. Она спешно проговорила:

– У невестки мысли путаются от гнева! Это она сгоряча сказала!

Вторая госпожа тоже почувствовала, что наговорила лишнего, но, разумеется, отступать она уже не собиралась, спрятала от них лицо и больше ничего не говорила. Чэн Фэнтай продолжал расставаться со всеми своими финансами, а Фань Лянь все тянул его за рукав. Отшвырнув руку Фань Ляня, Чэн Фэнтай ушел прочь. Вторая госпожа горько зарыдала ему вслед.

Как только Чэн Фэнтай вышел из покоев второй госпожи, он мигом распрямился, вернул голосу прежнюю мощь, красноречие его вновь было при нем. Словом, он стал тем самым храбрым и решительным Чэн Фэнтаем, которого все знали. Первым делом он принялся сводить счеты с Фань Лянем:

– Вы говорите еще, что все деньги семьи Чэн принадлежат семье Фань? Ну и чепуха! Все приходно-расходные книги семьи Фань у тебя в руках, открой их и посчитай, помимо приданого, взял ли я хоть один грош у семьи жены? Какой из этих грошей не заработан лично мной? Рискуя жизнью, я семь раз входил и столько же раз выходил из логова разбойников, сам прорубал себе путь! Это я Чжао Юнь, я! Ну а вы, члены семьи Фань? Только, мать вашу, и знаете, что сидеть на заднице да высиживать яйца!

Сегодня Фань Лянь оказался закоренелым преступником: он не только прогневил старшую сестру, но еще и спровоцировал разлад между ней и зятем. Точно презренный подхалим, он беспрестанно кивал, соглашаясь со всеми обвинениями:

– Зять в самом деле головой попирает небо, ногами стоит на земле, ну а я ничтожество, проедающее семейное наследие, не смею даже сравниться с тобой.

По дороге Чэн Фэнтай принялся кричать служанкам, чтобы те собрали вещи, сообщив им, что собрался в дальний путь и ему нужна одежда на всякую пору, а еще трубка с табаком. Мамушка Линь, кормилица второй госпожи, неотступно следовала за ним и хотела его отговорить, но не могла вставить ни слова, только жалобно тянула: «Второй господин, второй господин!» – преграждая ему путь и не давая уйти. Чэн Фэнтай всегда испытывал отвращение к этим старым служанкам и девкам, привезенным второй госпожой из родительской семьи. Будучи преданными хозяйке, они частенько разжигали вражду между супругами – правда, не по своей воле. Для них обычное дело браниться и поднимать в доме шум, вели они себя в точности как кучка свекровей. В этот раз Чэн Фэнтай вовсе не собирался их щадить, криво усмехнувшись, он проговорил:

– Мамушка Линь пришла как раз вовремя, ну-ка, тщательно проверь, все ли, что я уношу из дома, принадлежит мне. Ни одной монеты из несметных богатств семьи Фань я с собой не беру.

Мамушка Линь покрылась холодной испариной, она ужасно испугалась, что господин бросит их барышню и сбежит. От волнения мамушка Линь готова была разрыдаться.

Чэн Фэнтай не стал тратить время на пустую болтовню с ней, дошел до комнаты Чача-эр и в раздражении провозгласил:

– Собирай вещи и сейчас же следуй за мной, или ты не желаешь больше учиться? Второй брат отошлет тебя в школу.

Сперва Чача-эр даже не обратила внимания на пустую болтовню брата, но затем поняла, что он говорит серьезно. В уголках его глаз, в изгибе бровей вечно пряталась радостная улыбка, но как только он становился черствым, превращался в совершенно другого человека, словно лицо его кто-то подменил. Брат с сестрой проворно собрали одежду с ценными вещами – вышло как раз три больших сундука – и привязали их сзади к машине, точно спасаясь бегством от наводнения. На шум вышли четвертая наложница с Цзян Мэнпин, и увиденное потрясло их. Цзян Мэнпин, став свидетельницей огромной беды, которой сама и проложила дорогу, в растерянности опустила руки, ноги ее подкосились, и она проговорила:

– Я погубила младшую двоюродную сестру.

Вид разбивателя женских сердец, что катился прочь из дома, доставил Фань Цзиньлин ни с чем ни сравнимое наслаждение.

– Двоюродная невестка, не будь такой мягкосердечной! Мой зять получил по заслугам, да и сестра теперь избежит унижений, это мы еще должны тебя благодарить!

Цзян Мэнпин теребила в руках носовой платок, душа ее пребывала в полном смятении.

Цокая туфельками на высоком каблуке, Чэн Мэйсинь нагнала Чэн Фэнтая и ткнула острым ноготком прямо ему в лоб, заговорив на родном диалекте:

– Как так вышло, что чем дальше, тем глубже ты утопаешь в этом болоте?! Не своди меня с ума! Давным-давно в Шанхае, когда шум поднялся невыносимый, ты все отмалчивался, ни слова не сказал о том, что собираешься бежать из дома. Теперь нрав твой настолько переменился? Достаточно одного слова, чтобы ты разгневался?

Чэн Фэнтай отвернулся в нетерпении, и ноготь прочертил у его виска белую полосу. Глядя на сестру, он спросил с натянутой улыбкой:

– А разве это не ты сказала, что пустишь меня пожить к себе на несколько дней? И ведь даже сейчас я с ней не ругаюсь, разве не так?

Фань Лянь, вцепившийся в окно автомобиля, поспешил добавить:

– Зять, оставайся лучше у меня! Обо всем и поговорим.

Чэн Фэнтай даже не взглянул на него:

– С тобой мне не о чем разговаривать! Сперва дерьмо свое подотри!

Фань Лянь бросил взгляд на Чача-эр, сидевшую в машине, и попытался воспользоваться ею, чтобы достучаться до Чэн Фэнтая:

– Ну ты еще сможешь где-то пристроиться, но как быть с третьей сестрой, она ведь девушка?! Будет слоняться с тобой невесть где?

Чэн Фэнтай ответил:

– А это тебя, член семьи Фань, волновать не должно!

Он ударил концом элегантной трости по спинке сиденья Лао Гэ, тот мигом завел машину и умчался прочь, едва не отдавив Фань Лян ноги. Чэн Фэнтай так и сидел с мрачным выражением на лице, не произнося ни слова, а Лао Гэ не смел его спрашивать. Так они и кружили по улице Цяньмэнь, пока Чача-эр наконец не спросила:

– Старший брат, а куда мы едем?

Чэн Фэнтай вырвался наконец из оков затаенного негодования, и этот вопрос изрядно его озадачил. Вся его родня была целиком со стороны жены, вместо друзей – собутыльники и приятели, ему совершенно не на кого было опереться, и он ощутил себя изгоем, лишенным поддержки. При побеге из дома его переполняла решительность, теперь же он чувствовал, что совсем ни на что не годится. Десять лет он прожил в этом мире, а разница между ним сегодняшним и тем юношей не так уж велика. Стоит грянуть беде – и он тут же остается в одиночестве! Нет, все не так, теперь все по-другому.

Чэн Фэнтай сказал:

– Мы едем… едем в хутун Наньлогу.

Когда Чэн Фэнтай подъехал к дому Шана, как назло, оказалось, что Шан Сижуй с Сяо Лай отправились смотреть репетицию труппы «Шуйюнь». Чэн Фэнтай с Чача-эр поели в ресторане и теперь сидели в машине, ждали и ждали. Уже близилась полночь, и Чача-эр уснула, положив голову на плечо старшего брата. Шан Сижуй с Сяо Лай, каждый на своем рикше, выехали из переулка, однако Чэн Фэнтай своей огромной машиной преградил в него въезд. Шан Сижуй его не заметил, а Сяо Лай даже если и заметила, то притворилась, что никого не видела.

Чэн Фэнтай нажал на гудок, прогудел дважды, и лишь тогда Шан Сижуй, хлопая глазами, обернулся и вгляделся в него. Однако сегодня Чэн Фэнтаю важно было показать свой авторитет, так что он по-прежнему сидел в машине, и не думая шевелиться. Увидев, что Чэн Фэнтай не желает показываться, Шан Сижую пришлось подойти ближе, чтобы разузнать, что же происходит. Чэн Фэнтай, не выходя из машины, потребовал объяснений через стекло:

– Так поздно возвращаешься домой! Маленький ублюдок! Знал бы ты, сколько я тебя жду!

Шан Сижуй успел устать за день, теперь его клонило в сон. Широко зевнув, он ответил:

– А в чем меня-то упрекать, я ведь не знал, что ты приедешь сегодня, – и с этими словами он развернулся и пошел к дому, не обращая на Чэн Фэнтая внимания.

Чэн Фэнтай подавил вспышку гнева, распахнул дверцу и выскочил из машины. Той же тростью он открыл большие ворота в дом Шана, и теперь, преисполненный достоинства, стоял вместе с младшей сестрой во дворе. Лао Гэ с большим чемоданом в руке глядел на Чэн Фэнтая в ожидании указаний. Чэн Фэнтай указал подбородком на южный флигель, и Лао Гэ отнес чемодан внутрь.

Шан Сижуй, стоявший под сливовым деревом с зубной щеткой и кувшином, как раз чистил зубы. Он взглянул на Чача-эр, затем на большой чемодан и, почуяв наконец, что дело здесь нечисто, во все глаза уставился на Чэн Фэнтая. Взор его метался по лицу Чэн Фэнтая в поисках подсказки. Тот улыбнулся Сяо Лай:

– Я уж побеспокою барышню Сяо Лай просьбой. Не могла бы ты приютить у себя в комнате мою сестру? Всего на одну ночь, покорнейше прошу!

Ради того чтобы отправиться в школу, Чача-эр готова была стерпеть любые трудности, поэтому покорно улыбнулась Сяо Лай. Пусть Сяо Лай и недолюбливала Чэн Фэнтая, все же нехорошо вымещать свое раздражение на девчонке, и она с весьма дружелюбным видом проводила Чача-эр в свою комнату, чтобы та поспала.

Шан Сижуй сплюнул остатки зубной пасты:

– Так что за дело? Ты еще и сестрой отяготился.

Чэн Фэнтай уселся на маленькую каменную лавку и устремил взгляд к небу. Вздохнув так тяжело, будто дал наконец волю затаенному гневу, Чэн Фэнтай уныло проговорил:

– Вторая госпожа вышвырнула меня из дома, отныне я собираюсь жить с тобой, ты не против?

Чэн Фэнтай еще не договорил, а Шан Сижуй уже запрыгнул ему на спину с пронзительным возгласом и безудержно расхохотался. В одной руке он сжимал зубную щетку, в другой – стаканчик для полоскания. Отложить их в сторону он не успел, и почти вся вода из стаканчика пролилась Чэн Фэнтаю на грудь, окатив его леденящим холодом. Шан Сижуй всегда любил подшутить над другими, часто нес полную ахинею, чтобы хоть немного развлечься, все хихикал да хохотал, но никогда еще Чэн Фэнтай не видел его таким веселым, он смеялся так, что не мог уже остановиться, чем изрядно напугал соседей, а собаки, охранявшие дома в переулке, принялись вторить ему лаем.

Поясница Чэн Фэнтая едва не надорвалась под весом Шан Сижуя, и он проговорил через силу:

– Раздавишь, насмерть раздавишь!.. Ай, катись же, все лицо мне измазал пеной от зубного порошка!

Шан Сижуй услышал, что из дома вышел Лао Гэ, и волей-неволей, но ему пришлось принять подобие человека, и он побежал смывать зубной порошок. Чэн Фэнтай откашлялся и сказал Лао Гэ:

– Спасибо тебе за сегодняшние труды, иди домой, а завтра я даю тебе полдня выходного, приходи к обеду.

Лао Гэ кивнул, запоминая распоряжения, и Чэн Фэнтай добавил:

– Да еще приглядывай без меня за домом. Что касается моих дел здесь, держи язык за зубами.

Лао Гэ рассмеялся:

– Второй господин, подумать только! Вы что же, тревожитесь насчет меня?

Чэн Фэнтай тоже улыбнулся.

Хотя Шан Сижуй и утомился за день, сейчас сонливость его сошла на нет. Он сидел на краю кровати и снимал носки, восторженно насвистывая какую-то пошлую песенку. Когда вошел Чэн Фэнтай, он похлопал по кровати рядом с собой, предлагая ему сесть, и спросил:

– И за это твоя жена тебя выгнала? Вы подрались? А из-за чего? Расскажи же мне скорее!

Чэн Фэнтай, расшнуровывая ботинки, покосился на него:

– Ты хоть немного соображаешь? На душе у меня сейчас неспокойно, не можешь ты хоть немного попридержать свою радость в моем присутствии?

На лице Шан Сижуя сияла улыбка до ушей, глаза его сощурились от смеха, а взгляд так и лучился счастьем. Вне себя от радости, он ответил честно:

– Не могу! Никак не сдержусь!

Чэн Фэнтай в сердцах пнул его под зад:

– Сходи-ка, набери второму господину горячей воды для ног, если позаботишься обо мне как следует, я все тебе расскажу.

Шан Сижуй стремительно вскочил с кровати и принес Чэн Фэнтаю таз для ног и бутылку с горячей водой. Чэн Фэнтай снял мокрую одежду, завернулся в одеяло и принялся парить ноги. Он прикрыл веки, и на лице его отразилась бесконечная усталость.

Шан Сижуй, усевшись на корточки, задрал голову и взглянул на Чэн Фэнтая:

– Второй господин, как вам сейчас, хорошо?

Чэн Фэнтай ответил:

– Да так. Не очень-то и хорошо.

Шан Сижуй ущипнул его за голень и прокричал:

– Второй господин! И откуда ты взялся такой бесстыжий?!

Чэн Фэнтай отогнал его похлопываниями, раздраженно проговорив:

– Ты такой великий лаобань, откуда у тебя склонность щипать других?!

И он начал неторопливо рассказывать, что случилось. Шан Сижуй увлеченно его слушал, качая головой, и рассудил в конце:

– Да она с самого детства такая, любит засунуть нос в чужие дела, рассорить какую-нибудь супружескую пару. Пока она продолжает давать вам советы, вы со второй госпожой не помиритесь!

Нетрудно было догадаться, что под «ней» скрывалась Цзян Мэнпин. От этих слов душа Чэн Фэнтая затрепетала в предчувствии беды, и тоска его сделалась сильнее.

Шан Сижуй заговорил вновь:

– Но ведь ты сам поднялся за счет женщины, молоденький красавчик! Вторая госпожа не обижала тебя несправедливо, отчего ты разгневался по-настоящему?

Эти слова потрясли Чэн Фэнтая, и если в присутствии второй госпожи он не смел злиться, то на Шан Сижуе вполне можно было отыграться. Он тут же схватил полотенце для ног и огрел им Шан Сижуя по руке, резко проговорив с сердитым видом:

– Чушь!

Пострадавший от удара Шан Сижуй нисколько не рассердился, а с улыбкой на губах схватился за полотенце и отобрал его. Чэн Фэнтай притворился, что сейчас вытрет свои мокрые ноги о Шан Сижуя, и Шан Сижуй, усевшись на корточки, обхватил голову руками и уворачивался от его ног. Впрочем, это ему не очень-то помогло, одежда все равно промокла, и вот тогда-то он и повалился на Чэн Фэнтая, чтобы вернуть ему мокрый должок. Так эти двое и проводили друг с другом бесцельно время, неясно было, чем они вообще занимаются, а они просто забавлялись и дразнились безо всякой причины, не в силах сдержать радость.

На следующий день, поскольку Чача-эр тоже была здесь, Чэн Фэнтаю неудобно было по своему обыкновению валяться до тех пор, когда солнце окажется уже на высоте трех шагов. Однако, когда он встал, оказалось, что Чача-эр давно уже проснулась и позавтракала. Сяо Лай специально для нее купила корзину вишни, абрикосов, мушмулы и всяких прочих фруктов, чтобы рассеять ее тоску. Чэн Фэнтай сел напротив, потрогал ее за косичку и сказал таким голосом, словно разговаривал с ребенком:

– Наша Чача-эр уже умеет заплетать себе косы на иностранный манер, точно как в западных фильмах.

Чача-эр даже не взглянула на него, схватила косичку и перекинула ее за спину. Выплюнув вишневую косточку, она спросила:

– Брат, ты уже связался со школой? – И, не дожидаясь его ответа, добавила: – Мне неохота рано вставать на занятия, я хочу жить на территории школы.

От этих слов Чэн Фэнтай несколько растерялся. Внимательно разглядев выражение ее лица, он проследил за взглядом Чача-эр и увидел Шан Сижуя, тянущего руки и ноги. На нем была однобортная белая рубашка и штаны, всего себя он отдавал тренировке, и лицо его заливал пот. Когда юноша занимался физическими упражнениями, в движениях его скользило особое очарование и непринужденность, тем более что все театральные движения придуманы были специально для того, чтобы радовать глаз.

Чэн Фэнтай отвел взгляд, взял абрикос и начал сдирать с него кожицу, невозмутимо проговорив:

– Ладно, даю тебе эти два дня на подготовку, а на следующей неделе уже отправлю тебя в школу.

Прежде Чэн Фэнтай беспокоился, что его сестра, покинув семью, не сможет найти общий язык с одноклассницами, что другие девочки не примут ее, но сейчас его захватило вдруг волнение совсем другого толка. Шан Сижуй – уже взрослый мужчина, причем красивый и обаятельный, и оставлять младшую сестру у него дома, где они могли свидеться в любое время дня и ночи… Ох, от одной только мысли становится не по себе! В возрасте цветущей юности, когда у девицы перед глазами ходит красивый юноша, она может любоваться им, любоваться – и налюбуется до беды! По слухам, когда-то командующий Цао отпустил Шан Сижуя по большей части из-за третьей барышни Цао, и это все объясняло. Если в доме имеется взрослая девица, несомненно, с Шан Сижуем следует оставаться настороже.

Примечания

1

Лаобань (кит. 老板) – устаревшее обращение к актерам столичной оперы на «Вы».

2

Подобные кресла были распространены при династии Цин.

3

«Любимая подруга» (кит. 怜香伴) – одна из самых известных пьес прославленного драматурга конца династии Мин – начала династии Цин Ли Юя (второе его имя – Ли Ливэн). Написана в 1651 году и повествует о чувствах двух девушек, Цуй Цзяньюнь и Цао Юйхуа. Познакомившись благодаря поэзии, героини обменялись клятвами перед статуей Будды и в конце пьесы, пройдя сквозь череду препятствий, смогли воссоединиться и стали двумя женами одного мужа.

4

Куньцюй (кит. 昆曲) – или куньшаньская опера – самый почитаемый вид музыкальной драмы с середины династии Мин до начала династии Цин, возникла в уезде Куньшань провинции Цзянсу в конце эпохи Юань (1271–1368). В противовес прочим, «пестрым» видам театрального искусства куньцюй считалась «изящной» драмой – во многом благодаря особо плавным напевам, гибкости и утонченному мелодическому рисунку. Однако сложное устройство и изысканность куньцюй и сыграло с ней злую шутку: она была непонятна простолюдинам, в результате чего ее вытеснили «пестрые» драмы, в том числе и пекинская опера. Впрочем, пекинская опера переняла от куньцюй как сюжеты, так и музыку, костюмы с гримом и движения. Основная разница между ними заключается в используемых напевах.

5

Сяодань (кит. 小旦) – амплуа молоденьких девушек в пекинской опере.

6

«Грушевый сад» (кит. 梨园) – изначально название придворной музыкальной труппы, основанной по приказу императора династии Тан Сюань-цзуном. В эпоху Цин актеры создали общество «грушевого сада» для организации внутреннего порядка и защиты своих интересов. Так иносказательно «грушевый сад» стал обозначать театр.

7

«Нефритовая шпилька» (кит. 玉簪记) – опера в жанре куньцюй, созданная драматургом династии Мин Гао Ляном.

8

«Пучины греха» (кит. 孽海记) – пьеса в жанре куньцюй, созданная во времена поздней династии Мин. Изначально она была написана под иянскую мелодию (то есть исполнялась соло под аккомпанемент гонга и барабана). Частично история взята из пьесы южной музыкальной драмы «Монахиня спускается с горы». Оригинальное либретто «Пучин греха» утеряно.

9

«Пионовая беседка» (кит. 牡丹亭) – самая известная пьеса драматурга времен поздней династии Мин Тан Сяньцзу, относится к драме чуаньци. Повествует о любви Ду Линян, дочери правителя области Наньань, и ученого Лю Мэнмэя. Ду Линян увидела Лю Мэнмэя во сне и умерла от любовной тоски по нему. Однако, переродившись, она смогла воссоединиться с возлюбленным. Пьеса соответствует тогдашней моде на искреннее выражение любовных переживаний.

10

«Западный флигель» (кит. 西厢记) – пьеса Ван Шифу, жившего при юаньском императоре Чэн-цзуне (правил с 1295 по 1307 г. под двумя разными девизами). Первоисточник пьесы – произведение писателя танской эпохи Юань Чжэня. Студент Чжан Шэн сперва обольщает Цуй Инъин, а затем бросает ее. Главная идея «Западного флигеля» – брак по любви. Девица Цуй Инъин, рожденная в состоятельной семье, нарушает моральные устои феодального общества, дабы воссоединиться со своим возлюбленным.

11

Цзинцзюй (кит. 京剧) – пекинская опера.

12

Хунаньская кухня (кит. 湖南菜) – одна из восьми региональных кухонь Китая, известна своим острым пряным вкусом.

13

В китайской музыкальной драме в противовес пению присутствует также декламация.

14

Цзаолопао (кит. 皂罗袍) – один из напевов в опере куньцюй, на него исполняется самая известная ария в «Пионовой беседке».

15

Цзюйжэнь (кит. 举人) – кандидат на сдачу экзамена на степень цзюйчжэнь, второй из трех степеней императорского экзамена.

16

Труппа «Юньси» (кит. 云喜楼) – досл. труппа «Облака радости».

17

Байхуа (кит. 白话) – разговорный, повседневный язык, противопоставляется классическому письменному языку вэньяню (кит. 文言), который вплоть до начала XX века использовался для записи литературных произведений, деловой переписки и официальных документов.

18

Кит. 眠花宿柳 – обр. «проводить ночи в публичных домах».

19

Кит. 乐不思蜀 – обр. «забыть о родных местах». Произошло это выражение из истории последнего царя рода Хань, которого настолько увлек город Лоян с его удовольствиями, что он позабыл о своем родном царстве Шу.

20

Дахуалянь (кит. 大花脸) – полностью загримированное лицо актера, а также большое раскрашенное лицо, амплуа положительного героя.

21

Пипа (кит. 琵琶) – китайский музыкальный инструмент, разновидность лютни.

22

Ямэнь (кит. 衙门) – присутственное место, государственное учреждение.

23

Имеются в виду ученые степени, которые давали право поступить на должность, – до 1905 года в Китае существовала система государственных экзаменов кэцзюй (кит.科举).

24

Ши, цы, гэ и фу (кит. 诗词歌赋) – четыре вида стихотворных произведений, которые составляют основные формы китайской поэзии.

25

Шимэй (кит. 师妹) – младшая соученица.

26

Шисюн (кит. 师兄) – старший по возрасту соученик, брат-наставник.

27

Шиди (кит. 师弟) – младший по возрасту соученик, братец-наставник.

28

Сыси-эр (кит. 四喜儿) – досл. «Четыре радости».

29

Цзяннань (кит. 江南) – заречье, правобережье реки Янцзы, распалагается в южной части Китая.

30

Хутун Наньлогу (кит. 南锣鼓巷) – один из старейших пекинских хутунов.

31

Метелка (кит. 拂尘) – имеется в виду метелка, преимущественно из конского волоса и с деревянной ручкой, которую носили с собой даосы. Она символизировала очищение мыслей как самого хозяина, так и окружающих его людей, а также служила защитным амулетом.

32

Спуститься с гор (кит. 下山) – также используется в значении «вернуться к общественной жизни».

33

Тоска по мирской суете (кит. 思凡) – отрывок из произведения «Пучины греха». В нем повествуется о юной монахине, которую родители отправили в женский монастырь на излечение.

34

Лежащая рыбка (кит. 卧鱼儿) – один из приемов старой китайской оперы, когда артист опирается правой рукой о пол сцены, придавая туловищу горизонтальное положение.

35

Богиня Гуаньинь (кит. 观音) – богиня (бодхисаттва) милосердия в китайском буддизме.

36

В Китае прошлого, если человек ел мясо каждый день, это считалось признаком богатства и благополучия.

37

Сянъюнь (кит. 香芸) – разновидность эдельвейса, благоухающих растений с маленьким белыми цветочками, часто использовалась для защиты книг от моли.

38

В китайском языке принято выделять 214 ключей, или графем, из которых состоят сложные иероглифы. В иероглифе сян 香 присутствует ключ «злак» 禾, а в иероглифе юнь 芸 – «трава» 艹.

39

Тан Мин-хуан (кит. 唐明皇) – храмовое имя Сюань-цзун – жил в 685–762 гг. Считается основателем китайского театра, так как по его приказу был создан «Грушевый сад», где творили актеры и певицы. Сюань-цзун и сам выступал в спектаклях под маской.

40

Гуань-гун (кит. 关公) – настоящее имя Гуань Юй, знаменитый полководец эпохи Троецарствия, возведенный в ранг божества, храбрый и преданный воин. Гуань-гуну и по сей день поклоняются китайские бизнесмены.

41

Флейта-ди (кит. 笛子) – китайская флейта из бамбука с восемью отверстиями.

42

Флейта-сяо (кит. 箫) – китайская продольная бамбуковая флейта, у которой закрыт нижний торец.

43

Напев «водяной мельницы» (кит. 水磨腔) – один из напевов оперы куньцюй, отличается изящным и проникновенным звучанием, в честь чего и получил свое название.

44

Сяо Юйдянь-эр (кит. 小雨点儿) – досл. «мелкие капельки дождя».

45

Театр «Тяньбао» (кит. 天宝戏楼) – «Тяньбао» означает «дар небес», кроме того, это девиз правления императора Сюань-цзуна, покровителя театрального искусства.

46

«Чжаоцзюнь покидает пределы родины» (кит. 昭君出塞) – в основу пьесы лег исторический сюжет о Ван Чжаоцзюнь, жившей в I веке до н. э. Одна из четырех легендарных красавиц Древнего Китая, она попала в гарем к императору Юань-ди, однако тот ни разу ее не навестил: Ван Чжаоцзюнь отказалась давать взятку придворному художнику, отчего тот изобразил ее уродливой. Дабы наладить отношения с северными племенами сюнну, император Юань-ди пожаловал ставленнику Хуханье одну из своих наложниц – Ван Чжаоцзюнь. Благодаря ее красоте и мягкости, очаровавшей грозного владыку сюнну, более 60 лет между сюнну и Китаем царил мир.

47

Железная (многозвенная) плеть (кит. 节鞭) – гибкое оружие в ушу.

48

«Целомудрие Даин» (кит. 大英节烈) – другое название «Железный лук» – пьеса пекинской оперы, рассказывающая о девице Чэнь Сюин, жившей при династии Мин, которая отказывает в близости сыну главнокомандующего.

49

Восемь больших хутунов (кит. 八大胡同) – название пекинских кварталов, которые располагаются к югу от площади Тяньаньмэнь. Прежде они были известны своими публичными домами.

50

Оба фрукта применяются в китайской медицине; так, архат, или фрукт Будды, снимает жар и нервное напряжение, а сушеные семена стеркулии увлажняют легкие и уменьшают болезненность в горле.

51

Ресторан «Люго» (кит. 六国饭店) – ресторан «Шесть государств».

52

С начала 1925 до конца 1931 года Пуи, последний император Китая, как простой гражданин жил в Тяньцзине, городе особого назначения. Многие политические деятели того времени скрывались в нем от преследования.

53

Ли (кит. 里) – мера длины, равна 0,5 км.

54

Будда Майтрейя – Будда грядущего мирового порядка, следует за Буддой Шакьямуни.

55

Поклонение Будде и изучение канонических писаний – два аспекта буддийской веры и практики, помогающих практикующим достичь гармонии и совершенства ума и тела.‌

56

«Карман» – подсобные помещения по бокам сцены.

57

Шэн (кит. 生) – амплуа главного мужского героя.

58

Цзиньшэн (кит. 巾生) – амплуа в опере куньцюй, романтичный и изящный молодой ученый, не достигший еще зрелого возраста и не занимающий пока что официальной должности. Свое название амплуа получило от традиционной квадратной шапочки цзинь, которую носят такие герои.

59

Новый год по лунному календарю (или праздник Весны) в Китае принято встречать в кругу семьи, на этот праздник все возвращаются в родные края.

60

Имеются в виду события 18 сентября 1931 года, когда японцы подорвали железную дорогу и вторглись в Маньчжурию. Это положило начало 14-летней борьбе китайского народа против японской агрессии.

61

Дахунпао (кит. 大红袍) – досл. «Большой красный халат», также известен как императорский чай. Выращивают его в горах Уи, провинция Фуцзянь.

62

Богиня Нюйва (кит. 女娲) – одна из величайших богинь китайского пантеона, создала людей и спасла мир от потопа, залатав дыру в небосводе специально изготовленным для этого камнем.

63

Лаошэн (кит. 老生) – амплуа стариков и пожилых людей.

64

Прячущийся дракон (кит. 潜龙) – о скрывающемся будущем императора или непроявленном таланте.

65

Сад Юйхуаюань (кит. 御花园) – императорский сад в Запретном городе Пекина.

66

Ушэн (кит. 武生) – герой-воин, молодой мужчина, прекрасно владеющий боевыми искусствами.

67

Юй Цзи (кит. 虞姬) – возлюбленная наложница генерала Сян Юя, который провозгласил себя правителем западного Чу. История их любви легла в основу оперы «Прощай, моя наложница». По преданиям, прекрасно обращалась с мечом.

68

Кит. 蛮夷 – имеются в виду некитайские племена, проживающие как внутри Китая, так и по соседству.

69

Гуйфэй (кит. 贵妃) – супруга государя, императорская наложница второго ранга.

70

Труппа «Наньфу» (кит. 南府) – «Южная резиденция» – труппа, состоящая из дворцовых евнухов, созданная при цинском императоре Цяньлуне.

71

Иероглиф жуй 蕊 в имени Шан Сижуя означает «бутон».

72

Шэнь Бао-сюй (кит. 申包胥) – чиновник царства Чу в эпоху Чуньцю (770–476 гг. до н. э.)

73

Остров Интай (кит. 瀛台) – остров в искусственном озере Чжуннаньхай неподалеку от Запретного города в Пекине, где по приказу вдовствующей императрицы Цыси держали в заточении Гуаньсюя, предпоследнего императора Китая.

74

Кит. 戴绿帽子 – в Древнем Китае существовал закон, согласно которому мужья проституток обязаны были носить зеленые головные уборы; впоследствии это выражение стало обозначать обманутого мужа.

75

«Битва при Сяояоцзине» (кит. 逍遥津) – пьеса рассказывает о последнем императоре династии Хань Сянь-ди, которого в 220 г. н. э. вынудили отречься от власти в пользу Цао Пи, сына Цао Цао.

76

Отсылка к Учжишань (кит. 五指山) – пятерне Будды, у которого каждый палец словно гора. В «Путешествии на запад» Сунь Укун, царь обезьян, поспорил с Буддой, что если выпрыгнет из его ладони, то получит небесный трон. Однако Сунь Укуну это не удалось.

77

Хуннян (кит. 红娘) – умная и смелая служанка Цуй Инъин, героиня пьесы «Западный флигель».

78

Линь Дайюй (кит. 林黛玉) – героиня одного из четырех великих классических романов Китая «Сон в красном тереме», написанного Цао Сюэцином, стала именем нарицательным для человека слабого и болезненного. Из-за смерти матери и болезни отца вынуждена была переехать в дом бабушки, где много тосковала. Характер у нее гордый, и в то же время это девушка чувствительная и сентиментальная.

79

Праздник весны (кит. 春节) – другое название китайского Нового года.

80

Хуадяо (кит. 花雕) – одно из лучших шаосинских рисовых вин.

81

Застольные игры (кит. 行酒令) – игры, в которых проигравший пьет вино.

82

Амплуа цзин (кит. 净角) – грубые мужские герои.

83

Стол восьми бессмертных (кит. 八仙桌) – квадратный стол, за которым размещаются восемь человек.

84

Театральный клуб (кит. 票房) – место встречи актеров-любителей, где они могли репетировать и давать представления.

85

Кит. 压岁钱 – досл. «деньги в красном конверте», их традиционно вручают детям на китайский Новый год.

86

Посольский квартал (кит. 东交民巷那) – район в Пекине, где в 1861–1959 годах располагалось большое количество иностранных миссий.

87

Кит. 卖油郎独占花魁 – отсылка к рассказу писателя династии Мин Фэн Мэнлуна (1576–1646) «Продавец масла и фея цветов» из сборника «Слово бессмертное, мир пробуждающее». В нем продавец масла Цинь Чжун целый год копит деньги, чтобы всего раз встретиться с прославленной куртизанкой Мэйнян. Тронутая его чувствами, Мэйнян выкупает себя из публичного дома и выходит за него замуж.

88

«Пить уксус» (кит. 吃醋) – обр. в значении ревновать. Выражение пошло со времен династии Тан, когда император Тай-цзун пожаловал своему верному канцлеру Фан Сюаньлину прекрасных наложниц; однако жена подданного отправила дар государя обратно. Тогда император прислал жене канцлера отравленное вино – та предпочла выпить яд, который на самом деле оказался уксусом, чем изменить себе.

89

В дореволюционном Китае бинтовать стопы своим дочерям могли позволить только знатные или на крайний случай обеспеченные семьи, так как девушка с перебинтованными стопами с трудом передвигалась без посторонней помощи и не могла работать. Девушкам из бедных семей, где требовались рабочие руки, стопы не бинтовали.

90

Озеро Хоухай (кит. 后海) – самое большое озеро в северной части Центрального Пекина.

91

Чангуа (кит.长褂) – куртка китайского кроя выше колен на легкой однослойной подкладке.

92

Лян Хунъюй (кит. 梁红玉) – супруга Хань Шичжуна (1089–1151 гг.), прославленного полководца эпохи Южная Сун, сперва была знаменитой куртизанкой.

93

Ду-шинян (кит. 杜十娘) – героиня новеллы Фэн Мэнлуна «Ду-шинян в гневе топит сундук с сокровищами» из сборника «Слово простое, мир предостерегающее». Трагическая история этой куртизанки легла в основу сразу нескольких пьес.

94

«Легенда о Белой Змейке» (кит.白蛇传) – по сюжету бессмертная Белая Змейка влюбляется в смертного, а монах Фахай пытается их разлучить.

95

Сяо Цин (кит. 小青) – прислужница Белой Змейки, зеленая змея, способная принимать облик девушки, по характеру своему энергичная и отважная.

96

Юаньсяо (кит. 元宵) – вареные клецки из клейкого риса в бульоне, которые принято есть на Праздник фонарей, в 15-й день 1-го лунного месяца. Круглая форма клецок означает единение семьи, собравшейся за круглым столом.

97

Досл. «со всех сторон слышатся песни чусцев» (кит. 四面楚歌) – оказаться в кольце неприятелей.

98

«Чжугэ Лян приносит соболезнования» (кит. 诸葛亮吊孝) – сюжет из классического романа «Троецарствие», в котором Чжугэ Лян отправляется выразить соболезнования по случаю смерти своего давнего соперника – военачальника Восточного У Чжоу Юя.

99

«Великое восхождение на трон» (кит. 大登殿) – популярный сюжет пекинской оперы. В нем рассказывается, как Сюэ Пингуй, вымышленный персонаж из народных сказаний, при помощи принцессы Дайчжань захватывает Чанъань и провозглашает себя императором. Он награждает титулами Ван Баочуань, дочь первого министра Ван Юя, свою любимую жену, и принцессу Дайчжань, а затем расправляется с врагами. Ван Баочуань становится императрицей, а принцесса Дайчжань – властительницей Западного дворца.

100

Кит. 军阀混战 – имеются в виду события в Китае 20-х годов XX века, так называемая эра милитаристов, когда с 1916 по 1928 г. вся страна была разделена между дуцзюнями, военными правителями.

101

Кит. 花盆底的鞋子 – особый вид женской обуви, распространенной у маньчжурок. Маньчжурские женщины не бинтовали ноги (для степного народа, скачущего на лошадях, это было неприемлемо), но при этом подражали крошечным стопам ханьских женщин, так что носили специальные туфельки, платформа которых сужалась книзу.

102

С я н ш э н (кит. 相声) – жанр традиционного китайского комедийного представления.

103

Ясно разглядеть осеннюю шерстинку (на теле животного) (кит. 明察秋毫) – обр. в значении «зоркий, наблюдательный».

104

«Опрокинутое зеркало» (кит. 摔镜架) – песня из «Лотосы опадают» (кит. 莲花落), музыкальных сценок с инсценировкой, которую исполняют нищие или бродячие певцы. В этом сюжете рассказывается о разлуке возлюбленных и радости их встречи.

105

Ма Да и Цзян Хай (кит. 马达, 江海) – условные имена для второстепенных героев, которые указывают на функции персонажей. Так, имена этих прислужников указывают на их способность быстро перемещаться по сцене, поддерживая развитие сюжета.

106

Пань Ань (кит.潘安) – литератор, живший при Западной Цзинь (247–300 гг. н. э.), олицетворяет собой мужскую красоту.

107

Пурпурные маски носили грозные, стойкие персонажи, которые обладают прямым нравом.

108

«Хуа Мулань» (кит. 花木兰) – пьеса рассказывает о легендарной девушке-воине, которая переоделась мужчиной и ушла на войну вместо отца.

109

Белую маску носили или пожилые герои, лица которых, впрочем, отличались моложавостью, или коварные воины и самоуверенные военачальники, а еще могли использовать евнухи. Золотистые маски символизировали свет, который исходит от лиц небожителей, а также могли использоваться для изображения нечистых оборотней.

110

В шаосинской опере «Лян Чжу» (кит. 梁祝) сцена «Проводы в восемнадцать ли» (кит. 十八相送) показывает прощание влюбленных: Лян Шаньбо провожает Чжу Интай, переодетую в мужское платье. Данная сцена стала нарицательной для описания расставания с возлюбленным или возлюбленной. Опера получила свое название из одноименной легенды. Сама же шаосинская опера оформилась в 1906 году, взяв свои истоки из песенных сказов лоди чаншу, распространенных в уезде Шэнсянь провинции Чжэцзян.

111

Или хуагуси (кит. 花鼓戏) – известная также как опера с цветочными барабанами, изначально исполнялась крестьянами, а не профессиональными актерами. Зародилась в XVII веке, во времена ранней Цин, в провинции Хунань.

112

«Лю Хай рубит дрова» (кит. 刘海砍樵) – пьеса рассказывает об эпизоде из жизни бога Лю Хая (один из восьми бессмертных в даосской мифологии), за которым, вполне возможно, стоял реальный человек. По одной из легенд, Лю Хай был отшельником и дровосеком, спасшим лисицу-оборотня и сделавшим ее своей женой.

113

Синюю маску надевали коварные и жестокие второстепенные герои.

114

Циньские арии (кит. 秦腔) – мелодии провинций Шэньси и Ганьсу, под которые отбивали ритм. Исполняли их актеры с раскрашенными лицами. Эти арии должны «бить» зрителя в голову.

115

Телин – городской округ в пров. Ляонин, 660 км от Пекина, где происходит действие.

116

Сяошэн (кит. 小生) – молодые герои, у которых еще не выросли усы, образованные и изящные. Поют и говорят они фальцетом.

117

«Дракон и феникс – предвестники радостного события» (кит. 龙凤呈祥) – эпизод из романа «Троецарствие», в котором Сунь Цюань, правитель царства У, узнал, что Лю Бэй захватил Цзиньчжоу, и вместе с Чжоу Юем придумал хитрый план, собравшись заманить Лю Бэя в ловушку при помощи сестры. В пекинской опере этот спектакль считается счастливым, его ставят во время праздников и семейных торжеств.

118

Цяо Сюань (кит. 乔玄) – годы жизни 109–183 н. э., известный государственный деятель Восточной Хань.

119

Чжоу Юй (кит. 周瑜) – годы жизни 175–210 н. э., один из знаменитых военачальников в эпоху Троецарствия, состоял на службе у царства У и в военном мастерстве и смекалке мог посоперничать с Чжугэ Ляном. Был женат на Сяо-цяо, одной из величайших красавиц того времени.

120

Лю Бэй (кит. 刘备) – годы жизни 162–223 н. э, один из самых могущественных полководцев эпохи Троецарствия, основатель царства Шу со столицей в Чэнду.

121

Чжао Юнь (кит. 赵云) – годы жизни? – 229 н. э., полководец при поздней династии Хань и в раннюю эпоху Троецарствия, один из Пяти полководцев-тигров. Служил военачальнику Лю Бэю, помог тому в становлении царства Шу.

122

Храм Ганьлусы (кит. 甘露寺) – монастырь Сладкой росы.

123

Фамилия господина Хань – 韩, так называлось одно из царств в Древнем Китае. Очевидно, что это вымышленное имя.

124

Имеется в виду Чан Кайши (имя от рождения – Цзян Чжунчжэн), в 1925–1975 годах он являлся президентом партии Гоминьдан, а в 1928–1949 годах фактически управлял материковым Китаем.

125

Сунь Шансян (кит. 孙尚香) – сестра Сунь Цюаня, призванная соблазнить Лю Бэя.

126

1927 год.

127

Молочное или детское имя (кит. 乳名) давали ребенку при рождении и использовали только в кругу семьи.

128

Фань Лянь имеет в виду, что господин Хань приехал из Маньчжоу-го, марионеточного маньчжурского государства, созданного японскими империалистами на Северо-востоке Китая и просуществовавшего с 1932 по август 1945 года. Верховным правителем японцы поставили последнего императора Китая из династии Цин Айсиньгёро Пуи. Интересный факт: как и господин Хань, Пуи носил круглые очки и отличался элегантной наружностью.

129

Кит. 与虎谋皮 – «уговорить тигра отдать шкуру» – обр.: безнадежное дело.

130

На шестнадцатый год Китайской Республики (то есть в 1927 году) в Гуанчжоу произошло Кантонское восстание коммунистов против Гоминьдана.

131

Кит. 东山再起 – выражение произошло из легенды о бывшем крупном чиновнике Се Ане, который вновь вернулся к делам при дворе.

132

Кит. 三天打鱼两天晒网 – делать что-то через пень-колоду.

133

Уточки-мандаринки (кит. 鸳鸯) – обр. о возлюбленных или супругах.

134

Кит. 吃开口饭 – так говорят об учителях и актерах.

135

Чоу (кит. 丑角) – комедийные персонажи с раскрашенными лицами, арий они не поют, лишь умело жестикулируют. Также их отличает бойкий речитатив.

136

У Далан (кит. 武大郎) – один из героев классического китайского романа XIV века «Речные заводи», его имя стало нарицательным для человека невзрачного, слюнтяя.

137

Кит. 金童玉女 – в даосизме свита, сопровождающая бессмертного, также обозначает юную пару возлюбленных.

138

Кит. 怜香 – «любить аромат цветов», то есть с заботой относиться к женщинам. Также используется как метафора любви к женщинам. Выражение это входит в название оперы «Любимая подруга».

139

Месяц после родов (кит. 月子) – согласно китайским традициям, первый месяц после родов женщина не может покидать дом, мыть голову и тело, шить, а также обязана соблюдать диету. Это месяц полного покоя, в течение которого мать восстанавливает силы.

140

«Посещение горы Иньшань» – пьеса рассказывает историю, произошедшую в эпоху династии Сун. Знаменитый неподкупный судья Бао Гун отправляется на гору Иньшань, чтобы разузнать у духа безвинно погибшей девушки обстоятельства ее смерти и покарать обидчика.

141

Дух масла (кит. 油流鬼) – дух из легенд, состоящий на службе в царстве мертвых, в зале Яньло. Он подливает масло в лампы зала, чтобы те никогда не гасли. В пекинской опере он изображается как честный и неподкупный дух. Не испугавшись угроз Паньгуана, ведущего учет жизни и смерти в царстве мертвых, он помогает Бао Гуну выяснить правду о смерти Лю Цзиньчан.

142

Мэнчан-цзюнь (кит. 孟尝君) – умер в 279 г. до н. э., видный политик периода Сражающихся царств, славился своим гостеприимством и радушием.

143

Иероглиф «феникс» пишется следующим образом 鳳, следует отметить, что именно в традиционном написании иероглифа используется ключ «птица» 鳥.

144

Печенье «Борода дракона» (кит. 龙须糖) – десерт из сахарных нитей и мальтозного сиропа.

145

Запретный город (кит. 紫禁城) – резиденция китайских императоров династий Мин и Цин, располагается в Пекине.

146

В Китае цветы граната обычно зацветают в начале мая.

147

Чжуанъюань (кит. 状元) – название ученой степени, досл. «образец для подражания во всем государстве, победитель на государственных экзаменах».

148

Ли (кит. 里) – мера длины, 0,5 км.

149

«Склон Уцзяпо» (кит. 武家坡) – пьеса, рассказывающая о долгой разлуке мужа и жены, Сюэ Пингуя и Ван Баочуань. Восемнадцать лет Ван Баочуань прождала мужа в холодной пещере-яодуне, пока он не вернулся и не решил испытать ее преданность. Время действия – эпоха династии Суй.

150

Бай Юйтан (кит. 白玉堂) – один из героев романа Ши Юй-Куня «Трое храбрых, пятеро справедливых», написанного в XIX веке. Вымышленный странствующий рыцарь по прозвищу «Гладкая крыса», живший во времена династии Сун, непревзойденный мастер боевых искусств.

151

Му Ин (кит. 沐英) – годы жизни 1345–1392, китайский военачальник и политик, приемный сын императора Хунъу, основателя династии Мин.

152

Личжи (кит. 荔枝) – китайская слива.

153

Тунчжи (кит. 同治) – досл. «Порядок и процветание» – девиз правления императора Айсиньгёро Цзайчуня (правил с 1861 по 1875 год), скончался в возрасте восемнадцати лет. Практически все время у власти стояла его мать, вдовствующая императрица Цыси.

154

Гуансюй (кит. 光绪) – досл. «Славная преемственность» – девиз правления императора Айсиньгёро Цзайтяня, предпоследнего из династии Цин. Как и его предшественник, император Тунчжи, безуспешно пытался реформировать Китай, однако его приемная мать и тетка, вдовствующая императрица Цыси, по-прежнему управляла страной вместо него.

155

Доу (кит. 斗) – мера веса, равная 2,5 цзиней или 1,25 кг.

156

Чжу Бацзе (кит. 猪八戒) – один из героев классического романа «Путешествие на Запад», получеловек-полусвинья, олицетворение алчности и похотливости. Вкуса женьшеня он не почувствовал, так как проглотил его, не разжевав.

157

Имя Цзиньчань (кит. 金蝉) означает «золотая цикада».

158

Костюм с изображением дракона (кит. 龙套) – в них облачались актеры, игравшие слуг императора или императорский конвой, иными словами, это был наряд статистов.

159

Кит. 狗头军师 – обр. «горе-советчик».

160

Ван Чжаоцзюнь (кит. 王昭君) – вторая из четырех великих красавиц Древнего Китая, жила в I веке до н. э. в эпоху Западной Хань. Была не только хороша собой, но и прекрасно образованна.

161

Кит. 磕头 – поклон, обычно обращенный вышестоящему лицу, во время которого человек встает на колени, касается лбом земли и простирает обе руки перед собой. Означает очень высокую степень уважения.

162

Ц з я н х у (кит. 江湖) – досл. реки и озера, образное обозначение особого социального слоя в Древнем Китае, далекого от строгого городского уклада жизни, зачастую ведущего преступные дела.

163

Гэгэ (кит. 格格) – почетный титул девушек из монгольских (маньчжурских) аристократических семей, принцесса.

164

Цинпинлэ (кит. 清平乐) – досл. «мелодия процветания» – мелодия из эпохи Тан, которая впоследствии легла в основу стихотворного ритма.

165

Фамилия Цзинь (кит. 锦) означает «парча».

166

«Си Ши» (кит. 西施) – пьеса в жанре пекинской оперы, повествующая об одной из четырех великих красавиц Древнего Китая, родилась она в 506 г. до н. э. При виде ее рыбы забывали, как плавать, а гуси падали на землю.

167

«Глубокая ночь» (кит. 夜深沉) – название типичной мелодии в пекинской опере. Так, ее можно услышать в опере «Прощай, моя наложница», в сцене, где Юй Цзи, возлюбленная генерала Сян Юя, танцует с мечом.

168

«Листья лотоса увядают под дуновением ветров» (кит. 风吹荷叶煞) – ария из оперы в жанре куньцюй «Пучины греха».

169

Ми Хэн (кит. 祢衡) – писатель и ученый времен Восточной Хань, из-за упрямства и пренебрежения к знатному происхождению его невзлюбил Цао Цао, один из военачальников эпохи Троецарствия. Желая унизить Ми Хэна, Цао Цао заставил играть того на барабанах, однако Ми Хэн, играя, успевал еще бранить Цао Цао. Сцену эту как раз и исполняют под «Глубокую ночь».

170

Юэцинь (кит. 月琴) – разновидность китайской лютни с круглой декой.

171

«Ло Чэн приказывает открыть ворота» (кит. 罗成叫关) – пекинская опера, действие которой происходит в эпоху династии Тан. Ли Юаньцзи, четвертый сын императора Гао-цзу в борьбе за престол стремится убрать Ли Шиминя, своего брата. Ради этого он подставляет генерала Ло Чэна, преданного сторонника Ли Шиминя, отправив его в опасный военный поход. Ло Чэн вернулся с победой, однако Ли Юаньцзи посылает его еще в один бой. Изможденный, Ло Чэн возвращается к городским воротам, но коварный Ли Юаньцзи приказывает их закрыть. Тогда Ло Чэн пишет письмо кровью своему приемному сыну, Ло Чуню, прося передать его ко двору, а сам погибает под натиском вражеских войск.

172

Сона (кит. 唢呐) – также называется заморской флейтой, язычковый музыкальный инструмент. Звук у нее громкий и пронзительный.

173

Флейта ди (кит. 笛子) – поперечная флейта с шестью отверстиями для игры. Чаще всего ее изготавливают из бамбука или тростника, но бывают и деревянные и даже нефритовые флейты.

174

Флейта сяо (кит. 萧) – продольная флейта, нижний торец у которой закрыт. Может использоваться как соло, так и в ансамбле.

175

«Государство под великой защитой» (кит. 大保国) – пьеса из репертуара пекинской оперы, основанная на событиях эпохи Мин, в которой преобладают арии шэней, дань и цзиней.

176

Эрхуан сяокамэнь (кит. 二黄小开门) – мелодия в пекинской опере, которую исполняют на хуцине или флейте в свободном ритме, используется в пантомимах. Эрхуан – название одного из напевов в цзинцзюй, отличается плавностью, спокойным исполнением и изяществом.

177

«Битва при Ваньчэне» (кит. 战宛城) – традиционная пьеса пекинской оперы, основная на 16-й главе романа «Троецарствие»; впрочем, с некоторыми отличиями от оригинала. Изначально пьеса принадлежала к жанру куньцюй.

178

Имеется в виду фамилия Ли 李, где присутствует ключ «дерево» 木. Однако фамилия Ли Цяосуна – 黎.

179

«Чжао Фэйянь» (кит. 赵飞燕) – наложница императора династии Хань Чэн-ди (годы жизни 51–7 гг. до н. э.). Фэйянь означает «Порхающая ласточка», получила она это прозвище благодаря своей необыкновенно изящной походке. После того как Чжао Фэйянь попала во дворец, она ввела туда и свою младшую сестру, Чжао Хэдэ. Две сестры завладели сердцем императора, а сама Чжао Фэйянь стала императрицей.

180

Хэнаньский банцзы (кит. 河南梆子) – или хэнаньская опера – жанр зародился в провинции Хэнань, а в период Республики актриса Чан Сянъюй вместе с единомышленниками преобразовали его в новый театральный жанр.

181

«Юбка, удержавшая фею» или «платье, удержавшее небожительницу» (кит. 留仙裙) – название этого костюма происходит из истории, когда Чжао Фэйянь сопровождала императора в прогулке на лодочках. Когда она танцевала, поднялся сильный ветер, и император испугался, что его любимую наложницу сейчас подхватит ветер и унесет прочь. Он приказал слугам схватить Чжао Фэйянь; когда же те отпустили ее юбку, на ней образовались складки.

182

Строчка из стихотворения из «Книги песен» (кит. 诗经), антологии древнекитайской поэзии.

183

«Фея реки Лошуй» (кит. 洛神) – героиня китайских легенд, ассоциировалась сразу с несколькими историческими фигурами, в том числе с госпожой Чжэнь, которая была императрицей и женой Цао Пи из царства Вэй времен Троецарствия. Сравнение это появилось благодаря знаменитому стихотворению Цао Чжи, сына Цао Цао.

184

«Жунчунь» (кит. 荣春) – досл. «Цветущая весна».

185

«Павильон, касающийся звезд» (кит. 摘星台) – по легенде, башню эту построил для своей любимой наложницы Су Дацзи царь Чжоу-ван. Она была такой высокой, что стоящему на ней, казалось, можно коснуться звезд. Затем Чжоу-ван, попавший под коварное влияние Су Дацзи, приказал вырвать на этой башне сердце своего верного слуги Би Ганя.

186

Под тремя праздниками подразумевается Праздник драконьих лодок, приходящийся на начало лета, Праздник середины осени и китайский Новый год.

187

Пруд Тайечи (кит. 太液池) – пруд Тайечи располагается в городе Сиань, древней столице Китая.

188

Кит. 归风 и 送远 – две песни, написанные Чжао Фэйянь во времена династии Хань.

189

Цзинь Лушэн (кит. 金芦笙) – «золотая дудочка».

190

Препарат 606 (кит. 六零六) – или сальварсан, арсфенамин – лекарство от сифилиса, созданное Паулем Эрлихом. В продажу его запустили в 1910 году, в настоящее время уже не используется.

191

Бо Я – великий мастер игры на цине. После смерти своего задушевного друга Чжун Цзыци, который лучше всех понимал его музыку, Бо Я разбил свой цинь и больше не играл.

192

Ду Цзю (кит. 杜九) – досл. Ду Девятый, названный так по старшинству.

193

Чи (кит. 尺) – мера длины, приблизительно равная 1/3 метра.

194

Пинцзюй (кит. 评戏) – хэбэйская (северная) музыкальная драма.

195

Кит. 玉皇大帝 – досл. «Верховный владыка Нефритовый государь» – верховное божество в даосском пантеоне, вершитель всех судеб. Ему подвластны все три мира: небеса, земля и подземное царство. Обитает в Небесном дворце, выстроенном из нефрита.

196

Эрлан-шэнь (кит. 二郎神) – одно из даосских и буддийских божеств, бог-драконоборец, властвует над разливом рек. Имя его означает «второй сын»: по одной из версий, его отец – Северный небесный царь, по другой – он племянник Небесного императора, родившийся от запретной связи его сестры с человеком. Третий глаз у Эрлан-шэня – всевидящий.

197

Люхор (кит. 柳活儿) – разновидность сценок в сяншэн, где артисты имитируют различные традиционные музыкальные жанры Китая, в том числе и пекинскую оперу.

198

Чжан Третий и Ли Четвертый (кит. 张三李四) – идиома, означающая «кто угодно, всякий».

199

Банцзы (кит. 梆子) – в этом жанре музыкальной драмы исполнение идет под аккомпанемент маленького деревянного барабана, отбивающего ритм.

200

Лаоланшэн (кит. 老郎神) – божество-покровитель актеров.

201

Дасюэши (кит. 大学士) – досл. «великий ученый муж», гражданский чин пятого ранга.

202

Имеются в виду изображения, которые китайские буддисты создавали в горных пещерах рядом с Дуньхуаном на протяжении тысячи лет, начиная с середины IV века н. э. Если сперва художники писали религиозные сюжеты, со временем их сменили картины из повседневной жизни китайцев: работа в поле, охота, пиры и танцы.

203

«Исторические записки» (кит. 史记) – объемный труд историографа династии Хань Сыма Цяня, описывает события от легендарного Желтого императора до империи Западная Хань.

204

«Жизнеописание Фэйянь» (кит. 飞燕外传) – древнекитайский любовный роман. Сперва считалось, что написан он был в эпоху династии Хань литератором Лин Сюанем, однако дальнейшие исследования показали, что это подделка и книга была создана в эпоху Тан или Сун.

205

«Записки о Западной столице» (кит. 西京杂记) – древнекитайский сборник коротких рассказов, автор которого не установлен. Действие происходит в основном в городе Чанъань, столице династии Западная Хань.

206

Симэнь Цин (кит. 西门庆) и Пань Цзиньлянь (кит. 潘金莲) – герои классических китайских романов «Речные заводи» и «Цветы сливы в золотой вазе». Певичка Пань Цзиньлянь, которую взял в жены бедный, некрасивый торговец У Далан, завела интрижку с Симэнь Цином, кутилой и развратником. Парочка решает убить У Далана, однако их настигает возмездие в лице У Суна, младшего брата обманутого мужа. Помимо того, что Пань Цзиньлянь – олицетворение развратной и порочной обольстительницы, ее крошечные ножки в три цуня (около десяти сантиметров) стали идеалом женской ножки в Китае на долгие века.

207

Шан Сяосань-эр (кит. 商小三儿) – досл. «третий ребенок Шан».

208

Кит. 身在曹营心在汉 – обр. «душой находится в другом месте». Во времена Троецарствия полководец царства Шу-Хань Гуань Юй находился в лагере Цао Цао, где его принимали со всем радушием, однако тот оставался верным прежнему господину.

209

Си Ши, одну из четырех красавиц Древнего Китая, болезнь сделала только краше.

210

«Осенний ветер» (кит. 秋风词) – стихотворение знаменитого поэта династии Тан Ли Бо, которое впоследствии переложили на мелодию для гуциня.

211

Кит. 中原 – историческая область, очерчиваемая южной частью Великой Китайской равнины и средним и нижним течением реки Хуанхэ, колыбель китайской цивилизации.

212

Кровать архата (кит. 罗汉床) – сиденье императора, на котором он не только мог сидеть или лежать, но также трапезничать и проводить досуг.

213

Шуймэнь (кит. 水门) – «Водные врата».

214

Игра слов: фамилия старого господина Цзяна (姜) означает «имбирь».

215

Шаншу (кит. 尚书) – титул министра с династии Мин по династию Цин.

216

Жуи (кит. 如意) – талисман, символизирующий власть, удачу и исполнение желаний, жезл изогнутой формы.

217

«Тяньчань» (кит. 天蟾) – знаменитая театральная сцена в Шанхае.

218

Сун Цзян (кит. 宋江) – один из героев классического китайского романа «Речные заводи». Лидер восстания крестьян во времена династии Северная Сун слагал стихотворения.

219

Кит. 和平饭店 – знаменитый отель в центре Шанхая, один из символов города, расположен на набережной реки Хуанпу.

220

Чжан Фэй (кит. 张飞) – дерзкий полководец времен Троецарствия, наиболее известен по событиям на мосту Чанбаньцяо, где он в одиночку противостоял войску Цао Цао.

221

Чжан (кит. 丈) – мера длины, приблизительно равная 3,33 метра.

222

Эталон перебинтованных женских ножек.

223

Отсылка к классическому роману «Речные заводи», в одном из эпизодов которого разбойники хитростью украли дары, предназначенные крупному чиновнику в честь его дня рождения.

224

Поддельный заморский черт (кит. 假洋鬼子) – уничижительное прозвище китайцев, преклоняющихся перед западной культурой. Заморскими чертями называли иностранцев.

225

Oh my god! – «Боже мой!» (англ.).

226

Хотя Ду Жофан – настоящее имя Ду Ци, свое прозвище он получил благодаря тому, что явяляется седьмым по старшинству в семье. Ци 七 в его имени означет «семь».

227

Кёгэн – разновидность традиционного театрального искусства Японии, представляет собой комедийные сценки. Часто исполнялись в качестве интерлюдий в театре но.

228

Гуань-гун – знаменитый полководец эпохи Троецарствия, славился своим красным лицом.

229

Лю Цзинь (кит. 刘瑾) – годы жизни 1451–1510, влиятельный евнух, состоявший на службе при императоре Чжу Хоучжао из династии Мин. Узурпировал власть и принялся сеять хаос при дворе, однако впоследствии был разоблачен и казнен.

Content

Шуй Жу Тянь-эр
Зимняя бегония. Том 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Примечания