Элизабет Вейн

Кодовое имя – Верити

Посвящается Аманде – из нас вышла потрясающая команда

Участники пассивного сопротивления должны понимать, что они важны не меньше диверсантов.

«Методы пассивного сопротивления». Руководство спецагента Управления специальных операций

Elizabeth Wein

CODE NAME VERITY

Copyright © Elizabeth Gatland, 2012

All rights reserved

Печатается с разрешения Ginger Clark Literary, LLC.

Издательство выражает благодарность литературному агентству Synopsis Literary Agency за содействие в приобретении прав.

© О. Кидвати, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Иностранка®

Часть первая

Верити

Ормэ, 8.XI.43, Дж. Б.-С.

Я – трусиха.

Мне хотелось быть героиней, и я притворялась, будто так оно и есть. Притворство мне всегда давалось легко: первые двенадцать лет своей жизни я провела, играя с пятью старшими братьями в битву на Стерлингском мосту[1], и, даром что я девчонка, мне дозволялось быть Уильямом Уоллесом[2], который, предположительно, принадлежит к числу наших предков, а все потому, что мои зовущие в бой воинственные речи звучали особенно зажигательно. Боже, я так старалась всю последнюю неделю. Честное слово, я действительно старалась. Но теперь точно знаю, что я – трусиха. Это стало совершенно ясно после абсурдной сделки, которую я заключила с гауптштурмфюрером СС фон Линденом. Я готова ответить на любые ваши вопросы во всех подробностях. Расскажу все, что вспомню, до последней детали.

Вот сделка, которую мы заключили. Я привожу ее тут, чтобы она лучше запечатлелась у меня в мозгу.

– Давайте-ка попробуем вот так, – сказал мне гауптштурмфюрер. – На что вы могли бы польститься?

И я попросила, чтобы мне вернули одежду.

Теперь это кажется малодушным. Не сомневаюсь, он ожидал услышать что-нибудь дерзкое, вроде «дайте свободу» или там «мне нужна победа». А может, он ждал благородных слов. Например, «прекратите издеваться над этим бедолагой из французского Сопротивления, смилуйтесь и дайте ему достойно умереть». Или хотя бы думал, что услышит нечто более конкретное, привязанное к обстоятельствам, допустим, «пожалуйста, позвольте мне поспать (или поесть)» или «избавьте меня от этой чертовой железяки, которая привязана у меня к спине уже три дня». Однако я готова была сколько угодно не есть, не спать и стоять столбом при условии, что это не придется делать в одном исподнем, которое к тому времени стало довольно-таки грязным и мокрым. Жутко неловко. В тот момент важнее патриотизма и совести было желание согреться и вновь обрести чувство собственного достоинства. Для этого требовались моя фланелевая юбка и шерстяной пуловер.

В результате фон Линден продал мне мою же одежду постепенно, предмет за предметом, хотя, конечно, я так и не получила чулки и шарфик: их забрали еще раньше, чтобы не дать мне на них повеситься (а я пыталась). За пуловер пришлось сдать ключи к четырем каналам радиосвязи – полный набор стихотворений для дешифровки, паролей и радиочастот.

Пуловер фон Линден вернул мне авансом. Одежка ждала меня в камере, когда три ужасных дня остались позади и меня наконец развязали, но сперва я не смогла даже натянуть пуловер на себя; впрочем, даже накинутый на плечи на манер шали, он принес мне большое утешение. Сейчас мне удалось влезть в пуловер, и вряд ли я вообще хоть когда-нибудь его сниму. Юбка и блузка стоили меньше, а за туфли с меня взяли всего лишь ключ от одного шифра.

Каналов связи всего одиннадцать. Предполагалось, что за последний из них я куплю шелковую комбинацию. Примечательно, что сперва, по распоряжению фон Линдена, я получила одежду, которая надевается поверх всего остального, чтобы приходилось переживать пытку раздевания на глазах у всех каждый раз, когда мне возвращали очередной предмет туалета. Фон Линден единственный на меня не таращится, он даже пригрозил забрать все вещи обратно, когда я ляпнула, что он пропускает шикарное представление. Именно тогда впервые на всеобщее обозрение был целиком вынесен причиненный моему телу ущерб, и мне хотелось, чтобы гауптштурмфюрер полюбовался своим шедевром, в особенности моими руками, а еще я впервые за все время смогла немного постоять, и это мне тоже хотелось ему продемонстрировать. В любом случае я решила обойтись без комбинации, заодно и раздеваться еще раз, чтобы ее надеть, тоже не пришлось, и за последний канал связи я выторговала чернила, бумагу и немного времени.

Фон Линден сказал на это, что у меня есть две недели и столько бумаги, сколько понадобится. За это от меня требуется сообщить все, что я смогу вспомнить, связанное с британскими военными действиями. И я намерена это сделать. Фон Линден напоминает мне Капитана Крюка: несмотря на всю жестокость, он в своем роде джентльмен, и я, как Питер Пэн, питаю некую наивную уверенность, что он будет играть по правилам и сдержит слово. До сих пор так и было. Чтобы я могла начать признания, он дал мне дивную кремовую бумагу с тиснением, оставшуюся со времен отеля «Шато де Бордо», который раньше располагался в этом здании. (Ни за что бы не поверила, что французский отель может стать настолько мрачным местом, если бы не увидела своими глазами эти ставни с засовами и висячие замки на дверях. Правда, для этого пришлось сделать мрачным весь прекрасный город Ормэ.)

Вроде бы слишком много всего обещано мне за один-единственный канал связи, но вдобавок к этому предательству я пообещала фон Линдену свою душу, хоть и не думаю, что он воспринял мои слова всерьез. В любом случае такое облегчение – писать что-нибудь, все что угодно, лишь бы оно не было связано с шифрами и ключами к ним! Я ужасно устала извергать из себя пароли и радиочастоты, меня прямо-таки тошнит от них. Только когда вся эта информация оказалась на бумаге, я осознала, как много, оказывается, секретных сведений хранила моя память.

Честное слово, это просто поразительно.

ВЫ – ГНУСНЫЕ НАЦИСТСКИЕ УБЛЮДКИ.

А я всего-навсего проклята. Окончательно и бесповоротно. В конце концов, что бы я ни делала, вы меня расстреляете, ведь именно так вы поступаете с вражескими агентами. И мы поступаем с вражескими агентами точно так же. Но даже если после того, как я закончу писать свою исповедь, меня не расстреляют и мне как-то удастся вернуться на родину, там меня все равно арестуют и казнят как коллаборационистку. Однако, когда я смотрю на темные извилистые тропы, которые тянутся передо мной в будущее, эта выглядит самой легкой и самой очевидной. Что ждет меня впереди? Банка керосина, которую насильно вольют мне в глотку, чтобы потом поднести к губам горящую спичку? Скальпель и кислота, ставшие уделом того так и не заговорившего парня из Сопротивления? Или меня, превратившуюся в живой скелет, затолкают в вагон для перевозки скота вместе с еще двумя сотнями несчастных и отправят бог весть куда, чтобы я еще по дороге умерла от жажды? Нет. Я не пойду ни по одной из этих троп. Та, которую я выбрала, легче остальных. А на другие страшно взглянуть даже краем глаза.

Я собираюсь писать по-английски. Мне не хватит словарного запаса, чтобы вести речь на военные темы по-французски, знаний немецкого у меня тоже недостаточно. Кому-нибудь придется перевести все это для гауптштурмфюрера фон Линдена. Например, фройляйн Энгель. У нее прекрасный английский. Это она объяснила мне, что парафин и керосин – одно и то же. То, что у меня на родине зовется парафином, американцы называют керосином, примерно так же это слово звучит на французском и на немецком.

(Насчет парафина, керосина или как его там. На самом деле мне не верится, что у вас есть лишний литр керосина, чтобы извести его на меня. Или, может, вы покупаете топливо на черном рынке? И как это оформляется документально: «1 л авиационного керосина для казни британской шпионки»? Как бы то ни было, очень постараюсь не вводить вас в такие убытки.)

Мне выдали длинный список того, что я должна включить в свои показания, и одним из первых пунктов значится местоположение британских аэродромов, с которых планируется атаковать Европу. Фройляйн Энгель не даст соврать: я расхохоталась, когда прочла это. Вы правда думаете, что мне хоть что-нибудь известно о том, откуда союзники планируют послать в оккупированные нацистами страны свои военные самолеты? Я стала спецагентом потому, что хорошо говорю по-французски и по-немецки, а еще быстро соображаю и придумываю всякие истории; я стала узницей гестапо в Ормэ, потому что совершенно не ориентируюсь в пространстве. Примите во внимание: те, кто меня готовил, всячески поддерживали мое блаженное неведение относительно аэродромов именно на тот случай, чтобы я не могла ничего вам сообщить, если буду поймана. Не забывайте также, что мне не сказали даже название аэродрома, с которого мы вылетели. И позвольте напомнить, что я провела во Франции меньше сорока восьми часов, прежде чем какой-то ваш старательный агент задержал меня, чуть не попавшую под фургон с курами, а все потому, что перед тем, как пересечь улицу, я посмотрела не в ту сторону. Из этого можно понять, насколько гестаповцы дошлые. «Эта дама, которую я вытащил из-под колес и спас от верной смерти, переходила дорогу и сначала посмотрела направо, чтобы проверить, не едет ли транспорт. Направо, а не налево, следовательно, она, должно быть, британка и, вероятно, прыгнула с парашютом из самолета союзников, чтобы оказаться в захваченной нацистами Франции. Значит, нужно арестовать ее как шпионку».

Итак, у меня нет чувства направления. У некоторых из нас имеется этот поистине трагический дефект, поэтому мне нет никакого смысла даже пытаться указать вам расположение каких бы то ни было аэродромов. Разве что мне дали бы точные координаты. Пожалуй, координаты я могла бы и выдумать, причем обставить это очень убедительно, чтобы выиграть для себя еще немного времени, но в конце концов вы все равно раскусили бы меня.

Еще один пункт списка, по которому я абсолютно ничего не могу сообщить, это «конструкции используемых летательных аппаратов». Ну и списочек, обхохотаться просто. Можно подумать, я хоть что-то понимаю в самолетах. Если бы я даже мало-мальски в них разбиралась, была бы пилотом Вспомогательной службы воздушного транспорта, как Мэдди, которая забросила меня сюда, или работала бы механиком либо слесарем. Уж точно не сидела бы в штаб-квартире гестапо, трусливо выбалтывая явки и пароли. (Больше о своей трусости я писать не буду, а то слишком цинично и неловко получается. Да и не хочу я, чтобы вы заскучали, отобрали у меня эту прекрасную бумагу и снова стали пихать головой в тазик с ледяной водой, пока я не задохнусь и не потеряю сознание.)

Хотя погодите, кое-какие типы летательных аппаратов я знаю. И расскажу вам о тех, которые мне известны, начиная с «пусс-мот», что значит «гарпия». На таком самолете начинала моя подруга Мэдди. На самом деле именно «пусс-мот» стал первым воздушным судном, которым она управляла, и даже первым, к которому вообще близко подошла. Да и сама история о том, как я здесь очутилась, тоже начинается с Мэдди. Не надеюсь когда-нибудь узнать, как вышло, что, когда вы меня взяли, вместо собственных документов у меня при себе оказалось ее удостоверение личности вместе с лицензией пилота, но если я расскажу про Мэдди, вы поймете, почему мы прилетели сюда вместе.

Типы летательных аппаратов

Полное имя Мэдди – Маргарет Бродатт. Впрочем, вы и так знаете, у вас же ее документы. Бродатт – нетипичная для Северной Англии фамилия: может быть, у Мэдди русские корни, во всяком случае ее дедушка родом из России. Но сама она настоящая уроженка Стокпорта. И, в отличие от меня, у нее все в порядке с чувством направления. Она может ориентироваться по звездам и по компасу, но, думаю, ей удалось так хорошо натренироваться, потому что дед подарил ей на шестнадцатый день рождения мотоцикл. Потом Мэдди уехала из Стокпорта, ее носило по нехоженым тропам на вересковых пустошах Пеннинских гор. В Стокпорте, куда ни кинь взор, повсюду увидишь Пеннины, зеленые и голые, над которыми, как в цветном кинофильме, быстро сменяют друг друга полосы облаков и солнечного света. Я знаю это, потому что гостила в выходные у Мэдди в доме ее дедушки с бабушкой и подруга возила меня на своем мотоцикле на вершину Дарк-Пик. Этот день стал одним из самых чудесных в моей жизни. Была зима, солнце появилось всего минут на пять, но даже тогда мокрый снег не перестал падать, – Мэдди и дали три свободных дня только потому, что все прогнозы обещали нелетную погоду. Однако на те пять минут Чешир стал зеленым и сверкающим. Дедушка Мэдди держит мотомагазинчик с мастерской, и специально к нашему приезду он купил на черном рынке немного бензина. Хотя сказанное и не имеет никакого отношения к типам летательных аппаратов, я все равно завела об этом речь, чтобы доказать: мне понятно, что чувствовала Мэдди, оказавшись в одиночестве на вершине мира, оглушенная ревом четырех ветров и двух цилиндров, когда вся Чеширская равнина с ее клетчатыми полями и красными трубами дымоходов лежит у ног, будто шотландский плед для пикника.

У Мэдди была подруга по имени Берил, которая бросила школу. Летом 1938 года Берил работала на хлопкопрядильной фабрике в Ладдерале, и по воскресеньям девушки любили выбираться на пикники, оседлав мотоцикл Мэдди. Им очень нравились такие вылазки, потому что теперь у них не было другой возможности повидаться. Берил крепко держала Мэдди сзади за талию, точно так же, как я во время той нашей поездки. Ни у Берил, ни у меня не было защитных очков, хотя у Мэдди они были. Однажды в июньское воскресенье девушки проехали по дорожке между каменными стенами, которые выстроили работящие предки Берил, и перевалили через вершину Хайдаун-Райз, почти по колено заляпав грязью голые ноги. В тот день Берил испортила свою лучшую юбку, и отец заставил ее со следующей же недельной зарплаты купить новую.

– Люблю твоего деда! – прокричала Берил прямо в ухо Мэдди. – Вот бы мне такого. (Мне бы тоже этого хотелось.) Подумать только, он подарил тебе на день рождения этого бесшумного красавчика!

– Не такой уж он бесшумный, – через плечо крикнула Мэдди в ответ. – Достался мне уже не новым, а сейчас ему пять лет. В этом году мне пришлось перебирать мотор.

– Разве его не дед ремонтировал?

– Дедушка даже не позволял мне сесть на мотоцикл, пока я не разобрала двигатель. Мол, или научишься сама, или ходи пешком.

– Но я все равно люблю твоего деда.

Они неслись по зеленым холмам Хайдаун-Райз, по проселочным дорогам и тракторным колеям, едва не врезаясь в каменные стены вокруг полей, а потом – через грязь, крапиву и стада овец. Я помню нашу с Мэдди поездку и знаю, какими были ощущения. Время от времени за поворотом или с гребня холма глаз выхватывал цепь тянущихся строго к западу пустынных зеленых Пеннинских гор или фабричные трубы южной части Манчестера, которые марали голубое небо на севере черным дымом.

– И ты научилась, – проорала Берил.

– Что-что?

– Научилась!

– Чинить моторы! – простонала Мэдди.

– Нормальный опыт! Всё лучше, чем прядильные машины заряжать.

– Тебе платят за то, что ты их заряжаешь! – прокричала ей Мэдди. – А мне никто не платит.

Проселочная дорога впереди была вся в рытвинах, где скопилась дождевая вода: ни дать ни взять Хайлендские озера в миниатюре. Мэдди все сильнее сбрасывала скорость и в конце концов вынуждена была остановиться. Опустила ноги на твердую землю (юбка собралась на ляжках), по-прежнему ощущая всем телом знакомую рокочущую вибрацию Красавчика.

– Разве кто-нибудь наймет девушку ремонтировать двигатели? – вздохнула Мэдди. – Бабушка настаивает, чтобы я выучилась на машинистку. Ты-то хотя бы зарабатываешь.

Им обеим пришлось слезть с мотоцикла и везти его по превратившейся в канаву дороге. Потом путь снова пошел в горку, и девушки оказались у ворот, которые фермеры установили на границе между двумя полями. Мэдди прислонила мотоцикл к каменной стене, чтобы можно было съесть бутерброды. Подруги посмотрели одна на другую и рассмеялись, увидев, что обе по уши в грязи.

– Ох, что скажет твой папаша! – воскликнула Мэдди.

– А что скажет твоя бабушка!

– Она уже привыкла.

Мэдди говорила, что у Берил для пикников было словечко «перекусон». К толстенным кускам хлеба, который тетя Берил каждую среду пекла буханками сразу на три семьи, полагались большие, как яблоки, маринованные луковицы. Сэндвичи Мэдди были на ржаном хлебе из пекарни в Реддайке, куда она каждую пятницу ездила по бабушкиному поручению. Грызя луковицы, особо не поговоришь: когда жуешь, треск в голове такой, что даже себя не слышишь, а глотать приходится осторожно, чтобы от уксуса не перехватило дыхание. (Возможно, фон Линден сочтет маринованный лук подходящим средством убеждения. А заодно и пленники будут сыты.)

(Фройляйн Энгель велела это записать, чтоб довести до сведения капитана фон Линдена, как я зря потратила двадцать минут выделенного мне времени, потому что на этом месте расхохоталась над собственной дурацкой шуткой про маринованный лук и сломала карандаш. Пришлось ждать, пока кто-нибудь принесет нож, чтобы очинить грифель, потому что фройляйн Энгель не разрешено оставлять меня одну. А потом я еще пять минут плакала, снова сломав карандаш, потому что мисс Э. точила его у самого моего лица, так что стружка мне прямо в глаза сыпалась, а шарфюрер СС Тибо при этом держал мне голову, отчего я ужасно разнервничалась. Но теперь я уже не смеюсь и не плачу и впредь постараюсь не нажимать на карандаш слишком сильно.)

Ладно, вернемся к Мэдди в довоенное время. На своей родной земле, свободная, с полным ртом маринованного лука, она могла только давиться и тыкать пальцем в небо, когда там возник захлебывающийся собственным тарахтением дымящийся самолет, сделал круг у них над головой и над полем, которое подруги обозревали, сидя на стене. Это и был «пусс-мот».

Могу рассказать вам немного о «пусс-мотах», которых назвали в честь мотыльков-гарпий. Это быстрые, легкие монопланы – в смысле, у них только одна пара крыльев. Вот «тайгер-моты», они же «медведки» (еще один тип летательных аппаратов, который я помню), допустим, бипланы: это значит, что у них два комплекта крыльев. Крылья «пусс-мота» можно сложить сзади, если самолет нужно куда-то перевезти или убрать для хранения. Из кабины отличный обзор, и, помимо пилота, на борт можно взять двух пассажиров. Я пару раз была пассажиром «пусс-мота». А усовершенствованная версия вроде бы называется «леопард-мот», что значит «древоточец» (вот вам и третий тип летательных аппаратов, и все в одном абзаце!).

Этот «пусс-мот», нарезающий виражи над Хайдаун-Райз, – первый такой самолетик в округе, – казалось, бьется в агонии удушья. Мэдди говорила, что будто бы наблюдала за происходящим из первого ряда в цирке. Самолет находился всего в трехстах футах от них с Берил, и девушки могли разглядеть его во всех деталях: каждый проводок, каждую распорку пары брезентовых крыльев, деревянные лопасти пропеллера, которые мелькали, бессмысленно вращаясь на ветру. Из сопла валили огромные клубы синего дыма.

– Он горит! – вскрикнула Берил, приходя в состояние восхищенной паники.

– Нет, не горит, а сжигает топливо, – возразила Мэдди, потому что разбиралась в таких вещах. – Если у пилота есть хоть капля здравого смысла, он заглушит мотор, и все это прекратится. Тогда можно будет спланировать вниз и сесть.

Девушки наблюдали. Прогноз Мэдди оказался верным: двигатель прекратил работу, дым рассеялся, и стало ясно, что пилот собирается посадить неисправный самолет прямо у них перед носом на поле. Вернее, на луг, непаханый и некошеный, никакого скота на нем не паслось. Крылья над головами подруг на миг заслонили солнце, будто парус проплывшей мимо яхты. На последнем круге самолет поднял в воздух и расшвырял по лугу все, что осталось после их ланча: коричневые хлебные корки и оберточная бумага взметнулись в синем дыму, как дьявольские конфетти.

Мэдди говорила мне, что, будь перед ними аэродром, посадка вышла бы мягкой. Но в поле поврежденный летательный аппарат проехал ярдов тридцать, беспомощно подпрыгивая среди высокой травы. А потом изящно завалился на нос.

Мэдди разразилась аплодисментами. Берил схватила ее за руки, сердито шлепнула по одной из них:

– Корова тупая! Может, он ранен! Ох, что же нам делать?

На самом деле Мэдди вовсе не собиралась аплодировать, это получилось само собой, бездумно. Я так и вижу, как она откидывает с глаз черные кудри, выпячивает нижнюю губу, спрыгивает со стены и бежит по зеленым кочкам к поверженному самолету.

Пламени не было. Мэдди забралась по носу «пусс-мота» к кабине и просунула подбитую гвоздями туфлю сквозь ткань фюзеляжа (ведь так вроде бы называется корпус самолета?). Готова поспорить, ее передернуло, ведь этого она тоже не собиралась делать. Среди сильного жара, в тревоге, она наконец открыла дверцу кабины, ожидая, что пилот сейчас устроит ей головомойку, но почувствовала постыдное облегчение, когда увидела, что тот, явно без сознания, висит вниз головой на полуотстегнутых ремнях безопасности. Мэдди глянула на незнакомый приборный щиток. Подачи масла нет (это она так мне рассказывала). Подачи газа тоже, все выключено. Вот и хорошо. Мэдди отстегнула ремни безопасности и позволила пилоту соскользнуть на землю.

Берил была рядом и подхватила бесчувственное тело. Спуститься с самолета Мэдди было легче, чем добраться до кабины: она просто спрыгнула вниз. Расстегнула шлем пилота, сняла с него защитные очки; они с Берил проходили курсы первой помощи для девочек-скаутов, и этих знаний хватило, чтобы понять: раненый дышит.

Берил вдруг хихикнула.

– Ну и кто тут теперь тупая корова? – воскликнула Мэдди.

– Это девушка! – смеялась Берил. – Девушка!

* * *

Подруга оставалась рядом с бесчувственной девушкой-пилотом, пока Мэдди сгоняла на Бесшумном Красавчике на ферму за помощью. Там обнаружились двое крупных сильных парней, ровесников Мэдди, которые гребли лопатами навоз, и фермерская жена, перебирающая раннюю молодую картошку и костерящая стайку девчонок: те расположились на каменном полу старой кухни и собирали гигантскую мозаику (дело происходило в воскресенье, иначе они кипятили бы белье). Снарядили спасательную экспедицию. Саму Мэдди на мотоцикле послали к подножию холма, где, кроме всего прочего, имелись паб и телефонная будка.

– Понимаешь, дорогуша, ей понадобится скорая помощь, – ласково объяснила Мэдди фермерская жена. – Раз она летела на самолете, ей в больницу надо.

Эти слова всю дорогу крутились в голове у Мэдди, пока она добиралась до телефона. Не «ей в больницу надо, она поранилась», а «раз она летела на самолете».

«Девушка-летчик! – думала Мэдди. – Девушка, которая пилотировала самолет».

Нет, поправила она себя. Не пилотировала она самолет. А завалила его посреди овечьего выпаса.

Но для начала летчица все-таки им управляла. Чтобы посадить самолет на землю (или даже разбить его), нужно уметь с ним обращаться.

Такое умозаключение показалось Мэдди логичным.

«Я вот ни разу не разбила мотоцикл, – подумалось ей. – Я могла бы водить самолет».

Мне известны еще кое-какие типы летательных аппаратов, но сейчас в голову приходит только «лизандер». Это самолет, на котором Мэдди доставила меня сюда. На самом деле она должна была высадить меня на землю, а не выбрасывать с парашютом прямо в небе. Нас подбили, хвост загорелся, Мэдди частично потеряла управление и выбросила меня, перед тем как пойти на посадку. Я не видела, как она села. Но вы показали мне фотографии, и теперь я знаю, что подруга в конце концов тоже разбила самолет. Хотя ее вряд ли можно винить, ведь она попала под обстрел зениток.

О вкладе Британии в антисемитизм

«Гарпия» потерпела крушение в воскресенье. На следующий день Берил вернулась к работе на фабрике Ладдерала.

Сердце щемит от зависти, черной и болезненной, когда я думаю о долгой жизни Берил, о том, как она заряжала прядильные станки и растила сопливых младенцев на пару с вечно поддатым муженьком в промышленном пригороде Манчестера. Даже слезы закапали и промочили половину страницы, прежде чем я это заметила. Конечно, дело обстояло так в тридцать восьмом году, с тех пор район не раз бомбили, и, может, Берил с детишками уже мертвы, и тогда с моей стороны эти слезы зависти – просто вопиющий эгоизм.

И бумаги жаль. Мисс Э. смотрит мне через плечо, пока я пишу, и велит больше не прерывать повествование извинениями.

Всю следующую неделю Мэдди с волчьей хваткой леди Макбет по крупицам воссоздавала историю девушки-пилота, собрав целый ворох газетных вырезок.

Летчицу звали Димпна Уайтеншоу (ужасно дурацкое имя, потому-то я его и запомнила), она была балованной младшей дочерью сэра Как-Бишь-Его-Там Уайтеншоу.

В пятницу вечерняя газета разразилась шквалом возмущения, потому что, стоило Димпне выписаться из больницы, она принялась безрассудно гонять по небу свой второй самолет (биплан «дрэгон-рапид», вот какая я молодец, и его название запомнила), пока чинили «пусс-мот».

Мэдди сидела на полу дедушкиного гаража рядом со своим любимым Бесшумным Красавчиком, которым следовало всерьез заняться, чтобы на нем и дальше можно было совершать воскресные вылазки, и сражалась с газетой. Страницы полнились многочисленными мрачными прогнозами о высокой вероятности вооруженного столкновения между Японией и Китаем, о том, что и в Европе опасность войны все серьезнее. А вот новость об уткнувшемся носом в фермерский луг на Хайдаун-Райз самолете принадлежала прошлой неделе: в пятницу газета не опубликовала ни одной фотографии крылатой машины, зато там имелся снимок самой летчицы, которая радостно улыбалась и казалась счастливой, ветреной и гораздо-гораздо более симпатичной, чем этот идиот, фашист Освальд Мосли[3], чья физиономия скалилась на Мэдди с почетного места на верху первой полосы. Мэдди поставила на снимок Мосли кружку с какао и стала соображать, как быстрее всего добраться до аэродрома Каттон-парк. Путь, конечно, неблизкий, но ведь завтра опять суббота.

На следующее утро Мэдди пожалела, что уделила так мало внимания истории Освальда Мосли. Оказалось, он приехал сюда, в Стокпорт, выступил с речью перед храмом Святой Марии прямо во время субботнего базара, а его последователи-фашисты, эти придурки, устроили шествие, чтобы встретить своего лидера. Марш стартовал от ратуши и окончился возле церкви Святой Марии, вызвав толчею и всеобщие беспорядки. Фашисты несколько поумерили свой антисемитизм и акцию, как ни странно, проводили во имя мира. Пытались убедить всех вокруг, будто поддерживать дружеские отношения с придурками-фашистами из Германии – здравая идея. Последователям Мосли больше не разрешалось носить безвкусные черные рубашки, которые были у них вроде униформы, – уже приняли соответствующий закон, главным образом чтобы помешать этим молодчикам устраивать беспорядки на манер тех, которые начинались с маршей по еврейским кварталам Лондона. Но фашисты все равно вышли приветствовать Мосли. Восторженный отряд его почитателей встретился с разъяренной толпой ненавистников. Еще там были женщины с корзинами, явившиеся за покупками на субботний рынок. Были полисмены, были домашние животные: кое-кто из полицейских прибыл верхом, а еще на рынок гнали стадо овец, в котором увязла запряженная лошадьми повозка молочника. Там были собаки. И, вполне возможно, там были также кошки, кролики, куры и утки.

Мэдди все никак не удавалось пересечь Стокпорт-роуд. (Не знаю, как на самом деле называется улица. Может, как раз именно так, потому что это главная дорога через город, которая тянется с юга. Но на мою информацию нельзя по-настоящему полагаться.) Мэдди все ждала и ждала, стоя на краю людского водоворота и высматривая просвет. Однако через двадцать минут начала раздражаться. Теперь сзади на нее тоже напирал народ. Она попыталась развернуть мотоцикл, держа его за руль, и в кого-то врезалась.

– Ой! Смотреть надо, куда прешь со своим драндулетом!

– Извините! – Мэдди подняла глаза.

И увидела группу молодчиков, вырядившихся ради марша в черные рубашки, даром что за такое могли арестовать. Волосы у всех были зализаны назад и набриолинены, как у летчиков. Молодчики с торжеством смерили Мэдди взглядами с головы до пят, явно не сомневаясь, что перед ними легкая добыча.

– Классный мотоцикл!

– Классные ножки!

Один из компании издал гнусавый смешок.

– Классные… – Он использовал грязное словцо, каких не произносят в приличном обществе. Я даже писать его не стану, ведь вы вряд ли знаете его значение, а мне самой уж точно неизвестен его французский или немецкий аналог. Грубиян пустил словечко в ход, подзуживая Мэдди, чтобы ее спровоцировать, и это сработало. Моя подруга толкнула мотоцикл вперед, наехав колесом на хулигана, в которого уже врезалась до этого, и тот немедленно ухватился своей здоровенной лапищей за руль. Мэдди потянула руль на себя, и несколько секунд прошли в борьбе. Хулиган не отпускал мотоцикл, а его дружки хохотали.

– Зачем такой маленькой цыпочке такая здоровенная игрушка? Откуда она у тебя?

– Сам-то как думаешь? Из мотолавки!

– Значит, от Бродатта, – резюмировал один из молодчиков. В этой части города купить мотоцикл больше было негде. – Он продает мотоциклы евреям.

– Может, это еврейский мотоцикл.

Вы, вероятно, этого не знаете, но в Манчестере и его задымленных предместьях живет довольно много евреев, и ни у кого нет никаких возражений. То есть, конечно, всякие придурки-фашисты недовольны таким положением вещей, но, думаю, вы понимаете, что я хочу сказать. На протяжении всего девятнадцатого века евреи съезжались сюда из России и Польши, из Румынии и Австрии, со всей Восточной Европы. Мотолавка с мастерской, о покупателях которой шла речь, принадлежала деду Мэдди на протяжении последних тридцати лет. Дела шли довольно неплохо, настолько, что элегантная бабушка Мэдди могла вести приятный ей образ жизни, а вся семья обитала в большом старом доме на окраине города в районе Гроув-Грин и держала садовника и поденщицу, которая вела хозяйство. Как бы то ни было, когда свора хулиганов начала плеваться ядом, поминая дедушкину лавку, Мэдди сглупила и ввязалась в перепалку. Она сказала:

– Вы всегда втроем собираетесь, чтобы довести до конца свою мысль? Или кто-то из вас может справиться в одиночку, если дать ему побольше времени?

Хулиганы толкнули мотоцикл, и он упал, потащив за собою и Мэдди. Потому что придуркам-фашистам больше всего нравится издеваться над людьми.

Однако на людной улице выходка вызвала взрыв негодования, а потому кучка хулиганов снова расхохоталась и удалилась восвояси. Мэдди слышала характерный гнусавый гогот одного из них, даже когда его спина уже скрылась из виду.

Людей, которые поспешили к ней на помощь, было куда больше, чем сбивших ее с ног негодяев: какой-то рабочий, молодая мать с детской коляской, мальчишка, две хозяйки с корзинками для покупок. Они не вмешивались в ссору, но помогли девушке подняться и отряхнуться, а рабочий ласково провел ладонью по крылу Бесшумного Красавчика и спросил:

– Вы не пострадали, мисс?

– Классный мотоцикл! – Это сказал мальчишка, но мать быстро одернула его:

– Ой, да замолчи! – Слишком уж узнаваемым эхом недавних слов толкнувшего Мэдди хулигана-чернорубашечника прозвучала такая реплика.

– Он и правда хороший, – проговорил мужчина.

– Не новый уже, – скромно, но польщенно отозвалась Мэдди.

– Надо, милочка, чтобы за твоими коленками кто-нибудь присматривал, – посоветовала одна из хозяек с корзинками.

А Мэдди думала про себя, имея в виду самолеты: погодите, придурки-фашисты, у меня будет игрушка куда побольше, чем этот мотоцикл.

С возрожденной верой в человечество Мэдди протолкалась сквозь толпу и выбралась на задворки Стокпорта с их мощеными проулками. Тут не было никого, кроме крикливых стаек мальчишек, играющих в уличную разновидность футбола, да раздраженных старших сестер, которые, подвязав волосы платком, сердито выбивали ковры или мыли ступени крыльца, пока их матери ходили за покупками. Честное слово, я разревусь от зависти, если буду и дальше думать о том, что все они погибли под бомбами или еще как-нибудь.

Фройляйн Энгель снова заглянула мне через плечо и велела не писать больше «придурки-фашисты»: она считает, что гауптштурмфюреру фон Линдену это не понравится. По-моему, она побаивается своего начальника (да и кто ее осудит?), и шарфюрер Тибо тоже этим грешит.

Расположение британских аэродромов

Не могу поверить, что вам действительно нужно услышать от меня о том, что аэродром Каттон-парк находится в Илсмер-порте, ведь в последние десять лет он был едва ли не самым оживленным летным плацдармом на севере Англии. Там строят самолеты. Перед войной на аэродроме располагался гражданский авиаклуб, весьма шикарный, а еще там годами находилась база Королевских ВВС. Здешняя эскадрилья бомбардировщиков использует Каттон-парк начиная с 1936 года. Предположить, что там творится в данный момент, вы можете с тем же успехом, что и я, и, возможно, ваши догадки будут даже точнее. Но не сомневаюсь, что сейчас летное поле защищено аэростатами и зенитными орудиями. Когда в то субботнее утро Мэдди приехала в Каттон-парк, то сперва, по ее же словам, тупо глазела по сторонам: сперва таращилась на автостоянку, потому что никогда прежде не видела столько дорогих машин в одном месте, а потом в небо, на прежде никогда не виданное ею огромное количество самолетов. Чтобы хорошенько их рассмотреть, она прислонилась к ограде. Через несколько минут до Мэдди дошло, что большинство самолетов вроде бы летают в соответствии с определенной схемой, поочередно приземляясь и снова с ревом взмывая в воздух. Спустя полчаса она все еще наблюдала и могла с уверенностью сказать, что один из пилотов – новичок, потому что его машина, коснувшись летного поля, непременно подскакивала футов на шесть, прежде чем как следует приземлиться; другой летчик выписывал в небе совершенно безумные фигуры высшего пилотажа, а третий катал пассажиров: взлетал с аэродрома, проводил пять минут в воздухе и садился; с вас два шиллинга, и передайте, пожалуйста, защитные очки следующему.

Это было прямо-таки ошеломляющее место в то нелегкое мирное время, когда гражданские и военные самолеты сменяли друг друга на взлетной полосе, но решимости Мэдди было не занимать, и она, следуя указателям, направилась в летный клуб, где совершенно случайно нашла человека, которого искала. На самом деле это оказалось легко, потому что Димпна Уайтеншоу единственная из авиаторов праздно сидела у летного поля в одном из выстроившихся в ряд перед зданием клуба выцветших шезлонгов. Мэдди ее не узнала. Летчица совсем не походила ни на гламурный фотоснимок из газет, ни на раненую в шлеме, которую Мэдди видела в минувшее воскресенье. Та тоже не узнала свою спасительницу, но обратилась к ней с бодрым возгласом:

– Хотите прокатиться?

Произношение летчицы говорило о деньгах и привилегиях. Похожее на мой выговор, но без шотландского акцента. Привилегий у нее, может, было и поменьше, зато денег побольше. В любом случае Мэдди сразу почувствовала себя прислугой.

– Я ищу Димпну Уайтеншоу, – сказала она. – Просто хотела узнать, как она себя чувствует после… после того, что случилось на прошлой неделе.

– Она хорошо себя чувствует, – любезно улыбнулась элегантная летчица.

– Это я ее тогда нашла! – выпалила Мэдди.

– И она пребывает в добром здравии. – С этими словами Димпна протянула лилейно-белую руку, которой определенно никогда не доводилось менять масляный фильтр. (Просто для сведения: мои лилейно-белые руки это проделывали, но только под очень строгим наблюдением.) – В самом добром здравии. Она – это я.

Девушки обменялись рукопожатиями.

– Присаживайтесь, – нараспев проговорила Димпна (просто представьте, что она – это я, выросшая в замке и получившая образование в закрытой швейцарской школе, только немного повыше и не ноет все время). Она махнула рукой в сторону свободных шезлонгов: – Мест предостаточно.

Димпна была одета так, будто собралась на сафари, но при этом постаралась выглядеть эффектно. Она не только занималась частным инструктажем, но и дарила людям приключение. На весь аэродром она была единственной женщиной-пилотом, во всяком случае, единственной среди инструкторов.

– Когда мою бесценную «гарпию» подлатают, я вас прокачу, – пообещала она Мэдди, а та, будучи сметливой, спросила, нельзя ли посмотреть самолет.

Его разобрали и по частям перевезли из Хайдаун-Райз на аэродром. Теперь бригада молодых парней и мужчин постарше в засаленных комбинезонах снова собирали воздушное судно в одном из высоких ангаров, которые выстроились вдоль летного поля. Двигатель у «пусс-мота» оказался прекрасный (это со слов Мэдди; она немного помешана на подобных вещах), но вполовину менее мощный, чем тот, что стоял на ее мотоцикле. Механики металлическими щетками счищали с кожуха куски дерна. Сам двигатель лежал на клеенке тысячью поблескивающих деталек. Мэдди сразу поняла, что попала куда надо.

– Ой, можно посмотреть? – спросила она. И Димпна, которая никогда в жизни не запачкала ручки, тем не менее назвала каждый лежащий на полу цилиндр и клапан, а еще разрешила Мэдди промазать новую ткань, которая пойдет на фюзеляж вместо поврежденной, липкой массой под называнием «аэролак» (та пахла маринованным луком). После того как прошел час, а Мэдди так и продолжала расспрашивать о назначении и названии разных частей самолета, механики дали ей кусок ветоши и разрешили помогать.

Мэдди говорила, что всегда чувствовала себя в полной безопасности, когда летала на «пусс-моте» Димпны, потому что сама помогала собирать двигатель.

– Когда ты снова приедешь? – спустя четыре часа спросила ее Димпна, когда они вместе пили чай из перепачканных маслом кружек.

– Мне слишком далеко ехать, так что я не смогу бывать тут часто, – печально призналась Мэдди. – Я в Стокпорте живу. Всю неделю помогаю дедушке в лавке, и он оплачивает мне бензин, но в каждые выходные сюда не наездишься.

– Ты самая удачливая девушка на свете, – сказала Димпна. – Как только «пусс-мот» снова сможет летать, я перегоню оба своих самолета на новое летное поле в Оуквее. Это возле фабрики, где работает твоя подруга Берил. В следующую субботу в Оуквее будут торжества по случаю открытия нового аэродрома. Я за тобой заскочу, посмотришь на веселье с трибуны для летчиков. Можем и Берил прихватить.

Вот вам и расположение еще одного аэродрома, я назвала целых два.

Я вся как ватная, потому что мне со вчерашнего дня не давали ни есть, ни пить, и я пишу уже девять часов. Попробую рискнуть: швырну карандаш на стол и взвою

Ормэ, 9.XI.43, Дж. Б.-С.

Эта р чка не пишет. Простите за кляксы. Это проверка или н казание. Верните мне карандаш

[Пометка для гауптштурмфюрера СС Амадея фон Линдена, перевод с немецкого]

Эта англичанка из их ВВС не лжет. Ей дали чернила, слишком старые / густые для использования, ручка от них засорялась и ставила кляксы. Теперь чернила разбавили, и я пишу ими, чтобы убедиться в их пригодности.

Хайль Гитлер!

Шарфюрер СС Этьен Тибо

Подлый предатель шарфюрер СС Этьен Тибо, невежественный ты ублюдок, Я ШОТЛАНДКА.

Эти комики Лорел и Харди[4] (я имею в виду сержанта-шестерку Тибо и дежурную охранницу Энгель) очень развлеклись, пока я мучилась с негодными чернилами, которые где-то отыскал мне Тибо. Ему ни много ни мало пришлось разбавлять их керосином. Он был очень недоволен моим возмущением качеством чернил и, похоже, не поверил, что ручка забивается, так что я очень испугалась, когда он ушел и вернулся с литром керосина в жестяной банке. Я увидела банку и сразу догадалась, что внутри, и мисс Э. пришлось выплеснуть мне прямо в лицо воду из кувшина, чтобы остановить истерику. Теперь фройляйн сидит напротив меня за столом и то и дело прикуривает сигарету, чиркая спичкой прямо передо мной. Я каждый раз едва ли не подпрыгиваю на месте, а она при этом смеется.

Вчера вечером она тревожилась: по ее мнению, я не выложила достаточно фактов, чтобы меня можно было считать настоящим иудой, пусть и невысокого полета. Вообще-то я думаю, ее беспокоило, как отреагирует фон Линден, ведь именно она переводит ему мою писанину. Но в результате он охарактеризовал текст как «интересный ретроспективный обзор положения в Британии» и «любопытный личный взгляд» (когда мы с фон Линденом разговаривали об этом, он немного проверял мой уровень немецкого). Еще, думаю, он надеется, что я дам ему какой-нибудь компромат на мсье Лорела и мадемуазель Харди. Он не доверяет Тибо, потому что тот француз, и не доверяет Энгель, потому что она женщина. В течение дня, пока я пишу, я получаю воду (чтобы пить, а также чтобы останавливать рыдания), и вдобавок мне дали одеяло! За одеяло в мою маленькую холодную камеру, гауптштурмфюрер фон Линден, я без колебаний и терзаний сдала бы со всеми потрохами даже своего героического предка Уильяма Уоллеса, защитника Шотландии.

Я знаю, что остальные узники меня презирают. Тибо водил меня для… даже не знаю, как это у вас называется, для вразумления? Когда заставляют наблюдать, что тут делают с людьми. После того как вчера я закатила истерику, мне велели отложить записи. На обратном пути в камеру, прежде чем меня накормить, шарфюрер Тибо приказал остановиться и посмотреть, как Жака снова допрашивают. (Не знаю, как его зовут на самом деле. В «Повести о двух городах» все французы называют друг друга Жаками, и это кажется уместным.) Этот парень меня буквально ненавидит. Совершенно не меняет дела, что я тоже крепко привязана к стулу струнами от пианино, рыдаю, задыхаясь от сочувствия к нему, и смотрю в другую сторону, если только Тибо не держит мне голову, чтобы не дать отвернуться. Жак знает – все тут знают, – что я предательница, единственная среди них трусиха. Никто больше не выдал ни единого фрагмента шифра, не говоря уже об одиннадцати каналах связи, а о письменных признаниях и вовсе речи нет. Когда Жака тащат прочь, он плюет в меня со словами:

– Ничтожный кусок шотландского дерьма.

По-французски это звучит мило: p’tit morceau de merde écossaise. Вот так невзначай я разрушила прочный семисотлетний союз Франции и Шотландии.

Еще одна арестантка, девушка-француженка, при каждой нашей встрече (в качестве моей камеры используется комната, смежная с той, где проходят допросы) насвистывает нашу патриотическую песню «Храбрая Шотландия» или какой-нибудь другой боевой гимн моей страны и тоже плюется. Они все меня не переваривают. Это не та ненависть, которую они испытывают к своему земляку Тибо, переметнувшемуся на сторону противника. Я ведь тоже ваш враг и должна быть одной из этих отважных людей. Но я не заслуживаю даже их презрения. Я просто жалкий кусок шотландского дерьма.

Вам не кажется, что узники становятся сильнее, когда им есть кем гнушаться? Они смотрят на то, как я хнычу в углу, и думают: «Mon Dieu[5], не допусти, чтоб я стал таким же».

Гражданская воздушная гвардия (некоторые аспекты)

Заголовок смотрится ужасно официально. Теперь я чувствую себя лучше, как настоящий мелкий иуда.

Вообразите себя девушкой из Стокпорта 1938 года, которую воспитали любящие, потакающие ей во всем дед с бабушкой и которая буквально одержима всякими двигателями. Вообразите, что вам хочется выучиться летать: летать по-настоящему. Вы мечтаете стать пилотом и водить самолеты.

Трехлетний курс в школе летной подготовки обошелся бы вам больше чем в тысячу фунтов. Не знаю, какую годовую прибыль давали тогда мотомастерская и лавка дедушки Мэдди. Мне сказали, что он неплохо зарабатывал; во время депрессии, конечно, похуже, но все же, по понятиям того времени, любой счел бы его довольно зажиточным. Однако, чтобы оплатить внучке год учебы, ему пришлось бы отдать бо́льшую часть своего дохода. За свой первый полет Мэдди не платила: Димпна устроила для нее часовую экскурсию на своем отремонтированном «пусс-моте». Дело было чудесным ясным летним вечером, дул свежий ветер, светило солнце, и Мэдди впервые увидела Пеннинские горы сверху. Берил тоже взяли с собой, за компанию, ведь она участвовала в спасении Димпны наравне с подругой, но бедняжке пришлось сидеть в самой задней части, обзор у нее был плохой, и ее стошнило в сумочку. Она поблагодарила летчицу, однако никогда больше не пыталась подняться в небо.

И конечно, это было именно развлечение, а не урок вождения. Мэдди не могла позволить себе уроков. Но она прижилась и освоилась на аэродроме Оуквей. Он появился одновременно с ее увлечением самолетами: стоило Мэдди пожелать, чтобы у нее появились игрушки побольше, и, о чудо, неделю спустя заработало летное поле в Оуквее, до которого было всего пятнадцать минут на мотоцикле. Аэродром находился в процессе становления, и механиков только радовала лишняя пара умелых рук. В то лето Мэдди появлялась на поле каждую субботу: возилась с двигателями, проклеивала ткань крыльев и заводила друзей. А потом, в октябре, ее настойчивость нежданно-негаданно окупилась. Именно тогда мы создали Гражданскую воздушную гвардию.

Когда я говорю «мы», то имею в виду Великобританию. В Гвардию вступил чуть ли не каждый аэроклуб королевства, заявление на участие подали тысячи людей – летать учили бесплатно! – поэтому принять смогли лишь примерно одного из десяти. И только каждая двадцатая из принятых была женщиной. Однако Мэдди снова повезло, потому что теперь ее знали и любили все инженеры, механики и инструкторы Оуквея. Ей дали великолепные рекомендации, характеризуя как шуструю и целеустремленную девушку, обладающую всеми необходимыми знаниями насчет уровня масла. Нельзя сказать, что Мэдди немедленно превзошла всех остальных пилотов Гвардии, которые обучались на аэродроме Оуквей. Но она была ничем не хуже остальных. Ее дебютный самостоятельный полет состоялся в первую неделю нового года в промежутке между двумя снегопадами.

Вам стоит обратить внимание на временны́е рамки событий. Мэдди начала летать в конце октября 1938 года. Гитлер (как вы можете видеть, я, по зрелом размышлении, вымарала все красочные эпитеты для фюрера, которые изначально пришли мне в голову) напал на Польшу первого сентября 1939 года, а два дня спустя Великобритания объявила Германии войну. Мэдди сдала на права категории «А» и получила базовую летную лицензию за полгода до того, как в августе по всей стране была запрещена эксплуатация любых средств гражданской авиации. После этого большинство воздушных судов были переданы государству. Министерство авиации реквизировало оба самолета Димпны для нужд связи, и та пришла по этому поводу в неописуемую ярость.

За несколько дней до того, как Британия объявила войну Германии, Мэдди совершала одиночный перелет из конца в конец Англии, проскользнув над вершинами Пеннинских гор и избегая столкновения с аэростатами заграждения, которые, будто серебристые крепостные валы, защищали небо Ньюкасла. Ее путь лежал над северным побережьем к Бамборо и Линдисфарну. Я хорошо знаю эти места, протянувшиеся вдоль Северного моря, потому что именно там проходит железнодорожная ветка Эдинбург – Лондон, по которой я регулярно моталась туда-сюда, пока училась в школе. Когда перед самой войной школу закрыли, я не стала доучиваться в другом месте и несколько неожиданно поступила в университет. Туда тоже пришлось ездить на поезде, и всю дорогу я чувствовала себя ужасно взрослой.

Самый красивый участок этого пути, конечно, побережье Нортумбрии. Даже в августе на севере Англии солнце садится довольно поздно, и Мэдди на своих полотняных крыльях летела низко над длинными песчаными пляжами Холи-Айленд и видела отдыхавших там тюленей. Она летела над возведенными на скалах величественными замками острова Линдисфарн и Бамборо на севере и на юге, над руинами монастыря двенадцатого века, над желтыми и зелеными полями, протянувшимися до самых шотландских холмов Чевиот-Хиллс. Мэдди летела обратно над валом Адриана, этим протянувшимся на семьдесят миль хребтом двухтысячелетнего дракона, в Карлайл, потом на юг через Озерный край, вдоль озера Уиндермир. Вокруг нее вздымались горы, а внизу, в долинах памяти сверкали поэтичные воды – то были края золотых нарциссов, «Ласточек и амазонок»[6], Кролика Питера[7]. Она возвращалась домой через Блэкстоун-Эдж, держась над старой римской дорогой, чтобы избежать дымовой завесы над Манчестером, и приземлялась на аэродроме Оуквей, всхлипывая от томления и любви, – любви к своей родине, острову Великобритания, который видела с воздуха во всей его полноте и уязвимости, всего за день пролетев от берега до берега, затаив дыхание в сиянии лета и солнечных лучей. Всё это должны были вот-вот поглотить ночи, полные пожаров и светомаскировки. Мэдди приземлилась в Оуквее перед самым закатом, заглушила двигатель и, плача, сидела в кабине пилота.

Я думаю, что Мэдди пошла на войну в первую очередь ради тюленей Холи-Айленда.

Наконец она выбралась из кабины принадлежавшего Димпне «пусс-мота». Низкое вечернее солнце освещало другие самолеты в ангаре, который использовала Димпна: дорогие игрушки, звездный час которых должен был вот-вот настать (пройдет меньше года, и этот самый «пусс-мот», пилотируемый другим летчиком, будет доставлять во Францию донорскую кровь задыхающемуся Британскому экспедиционному корпусу). Мэдди провела все проверки, которые обычно делала после каждого полета, и приступила к тем, которые обычно предшествовали вылету. Димпна обнаружила ее спустя полчаса: Мэдди все еще не закончила и в золотистом вечернем свете счищала с ветрового стекла мошек.

– Ты не обязана это делать.

– Но кто-то ведь должен! Мне же снова лететь, так? Причем прямо завтра. И это единственное, что я могу сделать: проверить масло, избавиться от насекомых.

Стоя в лучах заходящего солнца, Димпна некоторое время спокойно курила и смотрела на Мэдди. А потом произнесла:

– На войне найдутся и дела для девушек-летчиц. Погоди, скоро сама увидишь. Чтобы сражаться в Королевских ВВС, потребуются все пилоты. В первую очередь – молодые парни, хотя часть из них налетала меньше часов, чем ты, Мэдди. И тогда пригонять им новые самолеты, возить их письма и так далее станут пожилые летчики и женщины. То есть мы.

– Думаешь?

– Сейчас гражданских пилотов набирают в подразделение, которое будет помогать войскам. Оно называется Вспомогательная служба воздушного транспорта, ВСВТ, туда берут и мужчин, и женщин. Все может завертеться в любой день. Мое имя в списках; женское отделение возглавляет Полин Гауэр. – Полин была подругой Димпны по летному клубу и поддерживала ее в затее с катанием пассажиров. – Пока тебе не хватает квалификации, но я не забуду про тебя, Мэдди. Когда снова начнется подготовка девушек, я пришлю телеграмму. Будешь первая в очереди.

Мэдди перестала отскребать мошек и потерла глаза, слишком несчастная, чтобы ответить.

– А когда закончишь тут батрачить, сделаю тебе кружку лучшего чая под названием «Оуквейский пилотский маслянистый», а завтра утром отведу в ближайший вербовочный пункт ЖВАС.

ЖВАС – это Женские вспомогательные авиационные силы, которые оказывают содействие Королевским ВВС. Девушки из ЖВАС не летают, но при нынешнем положении вещей делают почти то же самое, что и мужчины, выполняя работы, связанные с полетами и боевыми действиями. Среди них есть электрики, техники, слесари, операторы заградительных аэростатов, водители, поварихи, парикмахеры… Вы, наверное, подумали, что Мэдди стала механиком, правда? Нет, в самом начале войны женщин на такую работу не брали. И неважно, что Мэдди была в этом деле куда опытнее многих парней; не положено – значит, не положено. Но в ходе получения лицензии летчика категории «А» она освоила азбуку Морзе и принципы работы с рацией. В августе 1939 года Министерство авиации в панике набирало женщин на должности радисток и диспетчеров, поскольку там сообразили, что большинство мужчин будут задействованы в вылетах. Мэдди вступила в ЖВАС и почти сразу стала диспетчером-радисткой.

Кое-что о ЖВАС

Все это во многом напоминало школу. Правда, не знаю, считала ли так Мэдди, она ведь не училась в швейцарском закрытом пансионе, а окончила гимназию в Манчестере и, конечно, даже не задумывалась о поступлении в университет. Так что, будучи школьницей, она ежедневно возвращалась домой, а следовательно, никогда не жила в одной спальне с двадцатью другими девочками и не спала на соломенном матрасе, сделанном из трех тюков, каждый из которых напоминал диванную подушку. Мы называли их галетами и все время так уставали, что неудобные постели нас ничуть не смущали. Сейчас за такую галету я бы отрезала себе левую руку. И эти придирчивые проверки снаряжения, которые устраивали во Вспомогательных силах, когда нужно разложить все свои пожитки поверх сложенного одеяла вроде бы хаотично, но на самом деле в строго определенном порядке, как будто это части головоломки, и если что-нибудь сдвинется хоть на миллиметр, с тебя снимут баллы – тоже совсем как в школе. А еще жаргон, муштра и физические упражнения, однообразная пища, униформа (хотя группе Мэдди поначалу нормальную форму не выдали). Все носили одинаковые синие жакеты, как девочки-скауты. Конечно, скауты не ходят в форменных жакетах ВВС, но вы понимаете, что я имею в виду.

Вначале Мэдди распределили на аэродром Оуквей, очень близко к дому. Это было в конце тридцать девятого года и в начале сорокового. Шла Странная война, когда почти ничего не происходило.

Во всяком случае, в Британии. Мы в напряжении грызли ногти и тренировались.

Ждали.

Телефонистка

– Эй! Девушка в синем жакете!

Пять девушек в наушниках обернулись от коммутаторов и, указывая на себя пальцем, одними губами произнесли: «Я?»

– Вы-вы! Рядовая Бродатт! Что вы вообще тут делаете! У вас же есть лицензия диспетчера!

Мэдди показала на свои наушники и провод, который как раз втыкала в гнездо.

– Да снимите вы эту идиотскую штуковину и ответьте мне.

Мэдди повернулась обратно к коммутатору и спокойно подключила передний провод. Потом нажала на нужные клавиши и отчетливо проговорила в микрофон наушников:

– Соединяю вас с полковником, сэр. Можете говорить.

Только после этого она сняла наушники и повернулась к настоящему горному троллю, который ждал ее ответа. Это был главный летный инструктор Оуквейской эскадрильи Королевских ВВС, человек, который около года назад принимал у нее первый экзамен по пилотированию.

– Простите, сэр. Меня сюда направили, сэр.

(Я же говорю, все это очень напоминало школу.)

– Направили! Да на вас даже формы нет!

Пять дисциплинированных рядовых Королевской женской службы ВВС одернули синие жакеты.

– Нам пока выдали только часть формы, сэр.

– Направили! – повторил офицер. – Завтра приступите к работе в диспетчерской, рядовая Бродатт. Ассистентка диспетчера слегла с гриппом. – Он снял наушники с пульта Мэдди и кое-как пристроил на свою крупную голову. – Соедините с администрацией ЖВАС, – сказал он. – Хочу поговорить с вашим начальником.

Мэдди пробежала пальцами по клавишам, переключила провода, и инструктор отдал распоряжения о ее новом назначении прямо с ее же телефона.

Диспетчер

– Курсант земле, курсант земле, – пришел вызов с учебного самолета. – Местоположение неопределенное, внизу треугольный водоем к востоку от русла.

– Земля курсанту, – ответила Мэдди. – Это озеро или водохранилище?

– Повторите.

– Озеро или водохранилище? Тот треугольный водоем. – После короткой паузы Мэдди подсказала: – У водохранилища с одного края плотина.

– Курсант земле. Подтверждаю водохранилище.

– Это Ледисвелл? Аэростаты заграждения на десять часов, Макфилд на восемь?

– Курсант земле, подтверждаю. Позиция определена. Видимость неограниченная. Иду от Ледисвелла обратно на Оуквей.

Мэдди вздохнула.

– Земля курсанту, выходите на предпосадочную прямую.

– Вас понял, выполняю.

Мэдди мотнула головой и неженственно выругалась себе под нос:

– Ну здрасьте, я ваша тетя! Видимость неограниченная! Неограниченная, за исключением огромного грязного города на северо-западе. И этот огромный грязный город на три тысячи футов окружен сотнями серебристых заградительных аэростатов, каждый размером с автобус! Как, прах его побери, он собирается искать Берлин, если не может найти даже Манчестер?

В диспетчерской на некоторое время стало тихо. Потом старший радист сказал мягко:

– Рядовая второго класса Бродатт, вы все еще в эфире.

– Бродатт, подождите.

Мэдди и всем остальным велели идти домой. Вернее, разойтись по баракам и другим местам расквартировки на послеполуденный перерыв. Погода в тот день стояла настолько мерзкая, что впору включать уличное освещение, если бы не угроза налета вражеской авиации. Хотя вражеские самолеты тоже едва ли смогут летать в таком мраке. Мэдди и другим женщинам из ее барака так и не выдали нормальную форму, но стояла зима, поэтому они получили шинели Королевских ВВС – мужские шинели. Теплые и непромокаемые, но ужасно нелепые. Как будто палатку на себя надеваешь. Когда офицер обратился к Мэдди, она вся подобралась и выпрямилась в надежде выглядеть как можно презентабельнее. Чтобы он мог ее догнать, она остановилась на уложенных поверх бетонного покрытия досках: кругом были лужи, и, сойдя с мостков, всякий рисковал набрать полные ботинки воды.

– Это вы сегодня утром вели моих курсантов на бомбардировщике «веллингтон»? – спросил офицер.

Мэдди сглотнула. Помогая ребятам приземлиться, она наплевала на все протоколы, убедила их за десять минут проскочить через полоску чистого неба под низкими тучами, а сама молилась о том, чтобы они без вопросов следовали ее инструкциям, и о том, чтобы по ошибке не направить их прямиком на увешанные взрывчаткой стальные тросы аэростатов, предназначенных для сдерживания вражеских самолетов. Тут она узнала офицера: это был один из командиров эскадрильи.

– Да, сэр, – хрипло призналась она, вздернув подбородок. В воздухе было столько влаги, что волосы липли ко лбу. Мэдди тоскливо ждала, что сейчас ее пошлют под трибунал.

– Эти парни определенно обязаны вам жизнью, – сказал командир вместо этого. – Никто из них пока толком не разобрался в приборах и не летал без карты. Нельзя было разрешать им вылет в такое утро.

– Спасибо, сэр, – выдохнула Мэдди.

– Ребята восхваляют вас на все лады. Но мне вот что любопытно: вы хоть представляете, как выглядит с воздуха взлетно-посадочная полоса?

Мэдди чуть улыбнулась.

– Я была пилотом, у меня лицензия «А», она до сих пор действительна. Но, конечно, я не летала с августа.

– Так-так, понятно.

И командир эскадрильи Королевских ВВС решил проводить Мэдди в столовую, расположенную у периметра летного поля. Ей пришлось идти чуть ли не вприпрыжку, чтобы не отставать.

– Вы получили лицензию здесь, в Оуквее, так? Гражданская воздушная гвардия?

– Да, сэр.

– Есть разрешение на работу инструктора?

– Нет, сэр. Но я совершала ночные вылеты.

– Теперь это в порядке вещей. Доводилось сталкиваться с противотуманными полосами?

Он рассказал о ярких газовых фонарях, которые размещают по обе стороны взлетно-посадочной дорожки, чтобы можно было приземлиться в плохую погоду.

– Всего два или три раза, не больше, сэр.

– Выходит, вам все-таки приходилось видеть посадочную полосу с воздуха. И в темноте тоже. Ну…

Мэдди ждала. Положа руку на сердце, она понятия не имела, что собирается сказать этот человек.

– Если вы можете с земли завести самолет на посадку, куда лучше дать вам возможность посмотреть на землю из кабины бомбардировщика. Хотите летать на «веллингтоне»?

– О да, сэр! Спасибо, сэр!

(Говорю же, все это очень смахивало на школу.)

Второй пилот

«Это вне компетенции Женских вспомогательных». Вот что вам говорят, если вас прихватили в полет непонятно ради чего и у вас, в сущности, нет возможности как-то в нем поучаствовать. Пожалуй, Мэдди скорее напоминала пассажира такси, который лезет к водителю с непрошеными советами, чем второго пилота.

– Ты вроде бы не сделал поправку по гирокомпасу.

– Тебе сказали держать курс на двести семьдесят. Ты уклонился к востоку.

– Парни, смотрите в оба, на три часа в тысяче футов под нами борт идет на север.

Как-то раз отказал электропривод шасси, и Мэдди пришлось приводить их в действие вручную, по очереди с другими членами экипажа качая насос, чтобы не разбиться при посадке. В другой раз ей позволили занять место в стрелковой башне. Мэдди это понравилось, она была словно золотая рыбка, которая плывет одна среди бескрайнего неба.

Еще как-то раз Мэдди пришлось вытаскивать из самолета: ее била такая дрожь, что она не могла выбраться из кабины самостоятельно.

Полеты на «веллингтоне» были делом не то чтобы запрещенным, но и не вполне законным. Мэдди числилась среди ННБ – находящихся на борту, – когда бомбардировщик шел на взлет, но ей категорически не дозволялось давать советы новичкам, когда ее брали в полеты на малых высотах над вересковыми пустошами. Поэтому множество встревоженных людей, как находящихся при исполнении обязанностей, так и свободных от дежурств, без верхней одежды, с побелевшими лицами бросились к Мэдди из кабинетов и казарм, мужских и женских, когда увидели, как авиаторы тащат ее через взлетную полосу.

Подруга Мэдди по Женским вспомогательным силам Джоан и виновник всего происходящего командир эскадрильи подоспели первыми.

– В чем дело? Что случилось? У нее ранение?

Мэдди не была ранена. Она уже отбивалась от члена экипажа «веллингтона», который нес ее на руках:

– Пусти, увидят ведь! Девчонки потом всю жизнь мне это припоминать будут…

– Что произошло?!

Мэдди умудрилась наконец вырваться и теперь, дрожа, стояла на бетонном покрытии.

– Нас обстреляли, – сказала она и отвернулась, сгорая от стыда за свою реакцию.

– Обстреляли?! – рявкнул командир эскадрильи. Дело происходило весной 1940 года, и боевые действия пока шли только в Европе. Не наступил еще роковой май, когда союзники вынуждены были поспешно отступить к побережью Франции, не пришло время авиационных сражений, получивших название Битва за Британию, и громовых пылающих ночей Большого блица[8]. Весной же 1940 года в наших небесах было неспокойно, они ощетинились оружием и настороженностью, но пока оставались безопасными.

– Да, обстреляли, – яростно подтвердил пилот «веллингтона». Он тоже был белый как полотно. – Идиоты из ПВО с заградительных аэростатов «кэттеркап». Нас обстреляли из своих же орудий. Кто обучает этих придурков? Проклятые тупоголовые уроды, пострелять им приспичило! Средь бела дня, мать их. Зря тратят боеприпасы и пугают народ до полусмерти. Да любой школьник способен отличить летучую сигару от летучего карандаша!

(Мы называем наши замечательные «веллингтоны» летучими сигарами, а ваши мерзкие «ворнье» – летучими карандашами. Приятного вам перевода, мисс Э.)

Пилот был испуган не меньше Мэдди, но его хотя бы не трясло.

Джоан обняла подругу за плечи, чтобы поддержать и утешить, и шепотом посоветовала не обращать внимания на лексикон пилота. Мэдди издала неуверенный, вымученный смешок.

– Я ведь даже не сидела в стрелковой башне, – пробормотала она. – Хвала небесам, что я не летаю в Европу.

Секретное отделение

– Капитан авиации Моттрам поет вам дифирамбы, – сказала Мэдди ее непосредственная начальница из Женских вспомогательных сил. – Говорит, у вас самый острый глаз во всем Оуквее. – Тут начальница демонстративно закатила собственные глаза. – Может, это и преувеличение, но он уверяет, что в полете вы всегда первой замечаете другие самолеты. Хотите пройти дальнейшую подготовку?

– Что за подготовка?

Начальница деликатно кашлянула, как бы извиняясь.

– Сведения немного засекречены. Ладно: совершенно секретны. Если согласитесь, я отправлю на обучение.

– Я согласна, – сказала Мэдди.

* * *

Просто для ясности: отвечая на замечание, которое кто-то сделал мне раньше, признаюсь, что выдумала все имена и звания. Думаете, я помню фамилии и должности каждого из тех, с кем служила Мэдди, или каждый самолет, на котором она летала? Но, по-моему, так даже интереснее.

Больше ничего толкового я сегодня написать не способна. То есть я, конечно, могла бы и дальше строчить всякую бессмыслицу, если бы думала, что таким образом можно избежать перекрестного допроса, когда Энгель будет сражаться с моим почерком, а фон Линден – прояснять сомнительные места в моем рассказе. Но от этого не избавиться… а значит, нет смысла и откладывать. У меня есть что предвкушать: надеюсь, когда все закончится, мне дадут одеяло и, возможно, тарелку чуть теплого kailkenny à la guerre, рамблдетампса[9] по-военному – капустно-картофельной баланды, почти без картошки и с не таким уж большим количеством капусты. По крайней мере, благодаря бесконечным запасам капусты во французских тюрьмах я до сих пор не заболела цингой. Вот так-то_

Ормэ, 10.XI.43, Дж.-С.

ВВС ЖВАС РиО с / пр

ННБ УСО

Пом диспетч / летн оф

р-т

сл / со

m’aidez m’aidez мэйдэй[10]

Береговая оборона

На самом деле я боюсь это писать.

Даже не знаю, почему я беспокоюсь. Битва за Британию окончена. Запланированное Гитлером вторжение, операция «Морской лев», провалилась три года назад. И вскоре Гитлеру предстоит отчаянно сражаться на два фронта, когда с запада за нашей спиной будут наступать американцы, пока русские идут на Берлин с востока, а в расположенных между ними странах придется иметь дело с подпольем. Не верится, что советники Гитлера все еще не знают, что происходило в наскоро собранных из железа и бетона хибарах по всему юго-восточному побережью Англии летом 1940 года, – хотя бы в общих чертах.

Только мне не хочется войти в историю в качестве человека, который раскрыл все подробности.

РиО обозначает радиолокацию и обнаружение. Те же буквы, что и для радиопеленгации и обнаружения, чтобы запутать врага, но это не совсем одно и то же. Теперь используют американское слово «радар»: тоже сокращение по первым буквам «РАдио Детекция и Расположение» и не слишком-то легко запоминается. А летом 1940 года термины были настолько в новинку, что никто не понимал их значения, и настолько засекречены, что…

Режь меня, жги меня – не могу я это раскрыть.

* * *

Полчаса ушло на нервную перепалку с фройляйн Энгель по поводу кончика ручки, который я, честное слово, в первый раз погнула не нарочно. Да, действительно, после такого я довольно долго могу не продолжать писанину, но ничего не поменялось к лучшему оттого, что эта ведьма прижала искривившееся перо мне к зубам, хотя я легко могла бы выпрямить его о столешницу. Правда и то, что с моей стороны было глупо снова погнуть перо, едва только оно опять попало ко мне в руки. В результате Энгель НЕСКОЛЬКО РАЗ продемонстрировала мне, как медсестра в школе брала у детей кровь на анализ как раз при помощи перьевой ручки.

Не знаю, зачем я во второй раз погнула кончик пера. Вывести из себя мисс Э. очень легко. И она всегда побеждает, а все потому, что лодыжки у меня привязаны к ножкам стула.

Ну и еще потому, что в конце каждого спора она напоминает мне о сделке, заключенной мною с неким офицером гестапо, и я сразу сдуваюсь.

– Как тебе известно, гауптштурмфюрер фон Линден занят и не хочет, чтобы его прерывали. Но у меня приказ при необходимости его вызывать. Тебе дали ручку и бумагу, потому что он одобрил твое решение сотрудничать, но если ты не будешь писать показания, у него не будет другого выхода, кроме как продолжить допрос.

ДА ЗАТКНИСЬ УЖЕ, АННА ЭГЕЛЬ. Я И САМА ЗНАЮ.

Я буду делать что угодно. Стоит ей только упомянуть имя фон Линдена, как я сразу вспоминаю, что на все готова, лишь бы он снова не стал меня допрашивать.

Итак, радиолокация и обнаружение. Береговая оборона. Получу ли я свои тридцать сребреников? Нет, только очередную стопку гостиничной бумаги. Писать на ней очень приятно.

Береговая оборона, полная версия

Мы предвидели, что это грядет, – некоторые из нас предвидели. Мы чуть-чуть вас опережали, а вы не понимали этого. Вы не понимали, какие у нас на тот момент совершенные системы радаров, как быстро мы готовим кадры, чтобы обслуживать эти системы, и как далеко благодаря им можем видеть. Вы не понимали даже, насколько быстро мы строим новые самолеты. Да, мы действительно проигрывали вам в численности, но благодаря РиО всякий раз засекали ваше приближение – видели сонмы воздушных судов люфтваффе, когда они только покидали авиабазы в оккупированной Франции, определяли, на какой высоте движутся самолеты и в каком количестве. И это давало нам время на подготовку. Мы могли встретиться с вами в воздухе, дать отпор, не допустить приземления, гонять по небу, пока у вас не закончится топливо и вы не повернете назад до следующего налета. Прочь от нашего осажденного острова, одиноко застывшего на кромке Европы.

Мэдди жизнью своих будущих детей поклялась хранить эту тайну. Уровень секретности был таков, что у тех, кто имел отношение к радарам, даже должностей не было. Их называли просто «служащий со спецобязанностями». Сокращенно сл / со, так же как р-т вместо «радист» и с / пр вместо «связь по рации». Это, возможно, самая полезная и компрометирующая информация, которую я вам сообщаю. Теперь она вам известна.

Мэдди прошла шестинедельные курсы, обучаясь на оператора радара. Еще ее резко повысили в звании, она стала офицером. Потом ее направили на авиабазу Мейдсенд на побережье Кента неподалеку от Кентербери, где размещалась эскадрилья новых истребителей «спитфайр». Мэдди никогда прежде не оказывалась так далеко от дома. Впрочем, ее не приставили к экрану радара, хотя база и располагала радиолокационной станцией; Мэдди по-прежнему работала в диспетчерской. Среди пламени яростного лета 1940 года она сидела в железной башне и сосредоточенно принимала вызовы. Другие девушки, обучившиеся работе с радарами, сидели перед стеклянными экранами с мигающими зелеными огоньками и по телефону или телеграфу связывались с оперативным отделом. Когда там идентифицировали приближающийся самолет, то сообщали об этом Мэдди, а она вела радиосвязь «земля – воздух», помогая подбитому воздушному судну дотянуть до аэродрома. Но бывали и триумфальные возвращения, и время от времени новые самолеты прилетали с технической базы в Суи

СУИНЛИ СУИНЛИ

В Суинли. Меня заставили написать название целиком. Так стыдно, что снова подташнивает.

Энгель с досадой требует, чтобы я не переживала из-за названия технической базы. Ее уже не раз пытались разбомбить, так что ничего секретного в ней нет. Энгель уверяет, что гауптштурмфюрера больше заинтересует мое описание первой сети радаров. Теперь она сердится на Т. за то, что он нас прервал.

Ненавижу их обоих. Ненавижу их всех. НЕНАВИЖУ ИХ

Береговая оборона, чтоб ее

Разнюнилась, идиотка.

Ладно. На экране радара вы видите зеленые точки, обозначающие самолеты. Одну, две, и они движутся. Не исключено, что это наши самолеты. Можно наблюдать, как разворачивается сражение, точек становится все больше, к первым в мерцающем свете экрана присоединяются новые. Они собираются вместе, некоторые гаснут, как искры бенгальских огней. Каждый погасший зеленый огонек означает закончившуюся жизнь, всего одну, если сбит истребитель, или жизни целого экипажа, если бомбардировщик. «Погасни же, огарок!»[11] (Это из «Макбета». Говорят, он тоже, как ни маловероятно, был одним из моих предков и на самом деле время от времени вершил суд на земле наших семейных владений. По мнению шотландских современников, король не был таким вероломным негодяем, каким изобразил его Шекспир. Запомнит ли меня история как магистра искусств, как человека, получившего орден Британской империи, или как приспешницу гестапо? Даже думать об этом не хочу. Очень может быть, когда перестаешь вести себя по-рыцарски, вполне можно потерять и звание магистра.)

При наличии радиосвязи Мэдди могла передавать на самолеты, что именно служащие со спецобязанностями видят на своих экранах. И говорила пилотам примерно то же самое, что в Оуквее, разве что не так хорошо знала ландшафт Кента. Сообщала координаты движущегося воздушного судна, скорость ветра, есть или нет выбоины во взлетно-посадочной полосе (иногда на нас совершали налеты). А еще отдавала распоряжения предоставлять приоритетное право на посадку тем самолетам, у которых оторваны закрылки или пилот получил ранение и в плече у него застрял осколок, ну и так далее.

Как-то раз вскоре после полудня Мэдди следила, не появятся ли в эфире отставшие после сражения, в котором не участвовала эскадрилья Мейдсенд, и чуть не упала со стула, когда до нее донесся отчаянный голос, раздавшийся на ее частоте:

– Мэйдэй-мэйдэй…

Отчетливый сигнал по-английски. А может, это было французское m’aidez, «на помощь». Дальше передача шла по-немецки.

Голос был мальчишеским, молодым и перепуганным. Каждое появление в эфире обрывалось всхлипыванием. Мэдди сглотнула – она понятия не имела, откуда несется этот отчаянный зов о помощи, – и крикнула:

– Слушайте! Слушайте, – после чего переключила звук с наушников на громкоговоритель, чтобы все могли услышать, и схватила телефонную трубку: – Это помощник диспетчера Бродатт из наблюдательной башни. Я могу связаться непосредственно с Дженни из спецобязанностей? Ладно, значит, с Тессой. С тем, кто у экрана. Мне нужно идентифицировать радиосигнал…

Все столпились вокруг телефона, глядя через плечо Мэдди, как она записывает под диктовку с радиолокационной станции, и громко ахнули, осмыслив координаты.

– Он идет прямо на Мейдсенд!

– Вдруг это бомбардировщик?

– Вдруг у него еще остались боеприпасы?

– А если это ловушка?

– Тогда он говорил бы по-английски!

– Кто-нибудь знает немецкий? – выкрикнул дежурный офицер.

Все молчали.

– Проклятье! Бродатт, оставайтесь на связи. Давенпорт, пробегитесь по базе, может, кто-нибудь из девочек поможет. Приведите мне человека, понимающего немецкий! Живо!

Сердце билось у Мэдди где-то в горле. Она прижимала к одному уху наушник, к другому – телефонную трубку и ждала новой информации от девушки у радара.

– Тсс, – предупредил Мэдди дежурный офицер, перегнулся ей через плечо и взял трубку, чтобы у нее освободилась рука и можно было записывать. – Ничего не говори, чтобы он не узнал, кто его слушает.

Дверь с грохотом распахнулась, и показался Давенпорт. По пятам за ним шла одна из радисток Женских вспомогательных сил.

Девушка выглядела безупречно: ни единой синей ниточки не торчало из униформы, длинные светлые волосы уложены в идеальную прическу, начинающуюся двумя дюймами выше форменного воротничка. Мэдди видела ее в столовой да на редких вечеринках. Между собой ее называли Королевна, хотя официально она не была пчелиной маткой, королевой роя ЖВАС (так мы зовем старшего администратора базы), да и фамилия ее звучала совершенно иначе. Мэдди не знала, как ее зовут по-настоящему. Королевна обладала репутацией быстрой и бесстрашной девчонки, которая безнаказанно дерзила вышестоящим офицерам, но при этом во время воздушной тревоги не покидала помещение, не убедившись, что там больше никого не осталось. Состоящая в отдаленном родстве с королевской семьей, она занимала определенное положение благодаря скорее привилегиям, чем опыту. У нее было звание офицера, но, по слухам, она трудилась за радиоустановкой так же усердно, как любая продавщица, выбившаяся из самых низов. Королевна была хорошенькой, миниатюрной, с легкой походкой, и если в эскадрилье субботним вечером устраивали танцы, летчики стремились пригласить именно ее.

– Дайте ей наушники, Бродатт, – велел дежурный офицер. Мэдди сняла наушники с микрофоном и передала хорошенькой блондинке-радиооператору, которая тут же надела их на голову.

Через несколько секунд Королевна сказала:

– Говорит, он над Ла-Маншем. Ищет Кале.

– Но Тесса же сказала, что он приближается к побережью в районе Уитстейбла!

– Он на бомбардировщике «хейнкель», весь экипаж погиб, мотор подбит, летчик хочет сесть в Кале.

Все уставились на блондинку.

– Вы уверены, что мы говорим об одном и том же самолете? – с явным сомнением спросил дежурный офицер.

– Тесса, – сказала Мэдди в телефонную трубку, – немецкий самолет может быть над проливом?

Теперь все затаили дыхание, ожидая, когда из динамика раздастся бестелесный голос Тессы, которая в этот момент сидела где-то под меловой скалой, неотрывно глядя на зеленые огоньки экрана. Ответ появился на бумаге, выйдя из-под кончика карандаша Мэдди, которая черкнула: «Расположение противника – курс 175, Мейдсенд 25 миль, высота 8500 футов».

– Какого хрена он решил, что летит на Ла-Маншем?

– Ой! – выдохнула вдруг Мэдди, сообразив, что происходит, и замахала в сторону громадной карты юго-востока Англии и северо-запада Франции с частью Нидерландов, которая занимала всю стену за радиостанцией. – Смотрите, смотрите, он движется от Суффолка. Бомбил там прибрежные базы, пересек устье Темзы в самом широком месте и решил, что это и был Ла-Манш! И теперь летит прямо на Кент, а сам считает, что это Франция!

Дежурный офицер скомандовал радистке:

– Ответьте ему.

– Вам придется меня проинструктировать, сэр.

– Бродатт, дайте ей все необходимые инструкции.

Мэдди сглотнула. Но на самом деле времени на колебания совсем не было. Она спросила:

– Он сказал, на чем летит? Какой у него самолет, этот его бомбардировщик?

Радистка сперва сказала название по-немецки, но все смотрели на нее непонимающе.

– «Хе сто одиннадцать»? – неуверенно перевела она.

– «Хейнкель хе сто одиннадцать», а дальше?

– Просто «Хейнкель хе сто одиннадцать», больше он ничего не сказал.

– Значит, просто повторишь тип его самолета, «Хейнкель хе сто одиннадцать». Жми кнопку, которая перед тобой, и говори, только все время держи ее нажатой, иначе он не будет тебя слышать. А когда договоришь, отпусти, чтобы он смог ответить.

Дежурный офицер уточнил:

– «Хейнкель хе сто одиннадцать», это Кале-Марк. Скажите ему, что мы – аэродром Кале-Марк.

Мэдди слушала, как радистка начинает свой первый сеанс в качестве диспетчера, да еще на немецком, невозмутимо и четко, будто всю жизнь инструктировала бомбардировщиков люфтваффе. Пилот с мальчишеским голосом в ответ издал благодарный вздох, чуть не плача от облегчения.

Радистка обернулась к Мэдди:

– Он запрашивает посадку.

– Скажи ему вот что, – Мэдди черкнула в блокноте несколько цифр. – Вначале назови его, потом – нас. «“Хейнкель хе сто одиннадцать”, это Кале-Марк». Дальше номер посадочной полосы, скорость ветра, видимость, – она яростно писала в блокноте. Радистка вгляделась в числа и аббревиатуры и с уверенным спокойствием заговорила в микрофон, отдавая приказы на немецком языке.

Потом замолчала на полуслове и идеально наманикюренным ноготком ткнула в запись, которую дала ей Мэдди, одними губами произнеся: «ПП двадцать семь?»

– Посадочная полоса двадцать семь, – еле слышно ответила Мэдди. – Скажи, «посадку разрешаю, посадочная полоса двадцать семь». И скажи, если у него остались бомбы, пусть сбросит их в море, чтобы не взорвались при посадке.

В диспетчерской стояла тишина, всех словно загипнотизировали резкие, отчетливые инструкции на непонятном языке, которые элегантная радистка произносила с привычной властностью большой начальницы, и страдальческие, столь же непонятные задыхающиеся ответы мальчишки в подбитом самолете, а Мэдди строчила указания в блокноте, где оставалось все меньше свободного места.

– Вот и он! – выдохнул дежурный офицер, и все, кроме Мэдди и радистки, прикованных к наушникам и телефону, бросились к низкому окошку посмотреть, как неуверенно движется возникший в небе подбитый бомбардировщик.

– Когда он пойдет на посадку, просто скажи ему скорость ветра, – проинструктировала Мэдди, продолжая писать как заведенная. – Западно-юго-западный, восемь узлов, порывы до двенадцати.

– Скажите, пожарные службы уже выехали его встретить, – добавил дежурный офицер и хлопнул по плечу одну из девушек-диспетчеров: – Вызовите пожарных. И медиков.

Черный силуэт вдали стал больше. Было уже слышно, как кашляет и завывает его единственный поврежденный двигатель.

– Господи, да он шасси не выпустил! – ахнул молоденький лейтенант Давенпорт. – Он сейчас со всей дури об землю хлопнется.

Однако этого не произошло. «Хейнкель» аккуратно сел на брюхо, взметнув облако травы и дерна, и остановился перед диспетчерской вышкой, а навстречу ему понеслись пожарные и санитарные машины.

Все, кто стоял у окна, сбежали по лестнице и бросились на посадочную полосу.

Мэдди забрала назад свои наушники. Две ее коллеги уже вскочили и стояли у окна. Мэдди изо всех сил вслушивалась, пытаясь разобрать, что происходит снаружи. До ушей доносился исключительно рев сирен. С ее места в окно было видно только небо да ветроуказатель в конце взлетно-посадочной полосы, но не то, что происходит непосредственно внизу. С земли поднялся черный завиток густого дыма.

Королевна, или как там ее на самом деле звали, уже стояла у кромки посадочной полосы и не сводила глаз с истерзанного бомбардировщика люфтваффе.

Лежа на брюхе, он смахивал на большого металлического кита, только извергал из себя не морскую воду, а дым. За треснувшим плексигласом кабины радистке был виден молодой пилот, который отчаянно пытался снять с мертвого навигатора простреленный окровавленный шлем. На глазах у девушки техники и члены пожарной команды обступили самолет и стали вытаскивать оттуда пилота и погибших членов экипажа. Она наблюдала, как искреннее облегчение на лице пилота сменяется замешательством и страхом по мере того, как его все плотнее обступают люди в синей форме со знаками различия Королевских ВВС Великобритании.

Дежурный офицер-радист у нее за плечом еле слышно цокнул языком и чуть нараспев произнес:

– Бедный молодой Ганс! Этот ублюдок не вернется домой героем, ну уж нет. Похоже, у него совершенно нет чувства направления. – Потом легонько и благожелательно опустил ладонь на плечо радистки, которая знала немецкий, и с извиняющимися нотками в голосе проговорил: – Вы не откажетесь помочь нам его допросить?

* * *

Дежурство Мэдди закончилось к тому времени, как медики наспех подштопали немецкого летчика и отнесли его в кабинет на первом этаже диспетчерской вышки. Мэдди мельком увидела, как ошеломленный юноша осторожно отхлебывает из дымящейся кружки, пока санитар прикуривает ему сигарету. Дело происходило в августе, и летчика завернули в одеяло, но зубы немца все равно выбивали дробь. Хорошенькая блондинка-радистка примостилась на краешке жесткого стула у противоположной стены и вежливо смотрела куда угодно, только не на сокрушенного, убитого горем врага. Она тоже курила в ожидании новых распоряжений и выглядела такой же собранной и спокойной, как с наушниками в диспетчерской, однако Мэдди заметила, что палец с наманикюренным ногтем машинально и нервно постукивает по спинке стула.

«Я не смогла бы сделать то, что она вот сейчас сделала, – думала Мэдди. – Без нее нам бы не поймать этого парня. И дело далеко не только в немецком языке: я не сумела бы так притворяться, это мне не по силам, тем более вообще без подготовки, без всего. И не факт, что я справилась бы с тем, что ей предстоит сделать сейчас. Какое же счастье, что я не знаю немецкого».

* * *

Ночью Мейдсенд снова атаковали с воздуха. Это был просто рядовой налет люфтваффе, никак не связанный с захваченным бомбардировщиком; немцы напрягали все силы, стараясь сокрушить оборону Британии. Бомба попала в казармы летчиков (ни одного из них в это время там не оказалось), на взлетно-посадочных полосах появились здоровенные воронки. Служащие ЖВАС жили в сторожке на краю авиабазы, и Мэдди с сослуживицами спали таким мертвым сном, что даже не услышали сирен и проснулись только после первого взрыва. Они бросились через кустарник к ближайшему бомбоубежищу в пижамах и касках, прихватив противогазы и удостоверения личности. Если не считать сполохов от взрывов и пламени, не было никаких других источников света: ни фонарей, ни неплотно прикрытых дверей или окон, ни даже огоньков сигарет. Все равно что оказаться в аду: вокруг лишь тени, пляшущее, мечущееся пламя да звезды над головой.

Мэдди взяла еще и зонтик. Противогаз, каску, талоны на пищевое довольствие и зонтик. Адский огонь низвергался на нее с неба, и она заслонялась от него зонтом. Конечно, никто его не замечал, пока Мэдди не попыталась пройти с зонтом в дверь бомбоубежища.

– Закрой его, закрой эту хреновину, брось его!

– Не брошу! – крикнула Мэдди и наконец умудрилась пропихнуть зонт в убежище. Одна девушка подтолкнула ее сзади, другая схватила за руку и потащила, пока все они не сгрудились, дрожа, взаперти в темном подземелье.

У пары-тройки девушек хватило хладнокровия прихватить курево. Они пускали сигареты по кругу, экономно делясь с остальными. Тут не было ни одного парня; мужчины размещались в полумиле, на противоположной стороне летного поля, и находились сейчас в другом бомбоубежище, – не считая тех, кто поднялся в воздух, чтобы дать отпор противнику. У одной девушки были спички, она нашла свечу, и все уселись на пол и погрузились в ожидание.

– Достань колоду карт, подружка, сыграем в пьяницу.

– В пьяницу? Что за детский сад! Надо в покер. На сигареты. Дьявольщина, Бродатт, да убери ты этот зонтик, совсем, что ли, чокнулась?

– Нет, – ответила Мэдди очень ровно.

Девушки скорчились на земляном полу вокруг игральных карт. Горели огоньки сигарет, и в убежище было уютно, если можно говорить об уюте в аду. Снаружи кто-то на бреющем полете поливал летное поле пулеметными очередями, заставляя стены содрогаться, хоть они и находились главным образом под землей и в четверти мили от линии огня.

– Какое счастье, что я не на дежурстве!

– Жаль несчастных, которые сейчас на смене.

– Можно к тебе под зонтик?

Мэдди подняла глаза. Рядом с ней на корточках сидела в мерцающем свете свечи и одной масляной лампы миниатюрная радистка, знаток немецкого. Она выглядела воплощением женского совершенства и героизма даже в подогнанной под нужды Вспомогательных сил мужской пижаме; на плече лежала нетуго заплетенная светлая коса. Все остальные разбросали свои заколки как попало, но Королевна прицепила их рядком на край кармана пижамы. Там им и предстояло оставаться до тех пор, пока их обладательница не вернется в постель. Тонкая рука с аккуратным маникюром протянула Мэдди сигарету.

– Вот бы и я захватила зонтик, – растягивая слова, проговорила она аристократическим голосом. Такие интонации присущи тем, кто получил хорошее образование в одном из колледжей Оксбриджа. – Гениальная идея! Переносная иллюзия убежища и безопасности. Мы поместимся под ним вдвоем?

Сигарету Мэдди взяла, но подвинулась не сразу. Она знала, что манерная Королевна порой совершает сумасбродные поступки, вроде похищения солодового виски из офицерской столовой. Мэдди была уверена: если у человека хватило смелости в нужный момент выдать себя за вражеского диспетчера, он запросто высмеет того, кто каждый раз ударяется в слезы, услышав стрельбу. На летном поле. Во время войны.

Но Королевна, похоже, не собиралась поднимать на смех Мэдди, совсем наоборот. И Мэдди немного подвинулась, освобождая место под зонтом.

– Замечательно! – радостно воскликнула Королевна. – Как будто я черепаха. Зонтики следовало бы делать из стали. Позволь, я его подержу…

Она деликатно забрала ручку зонта из дрожащей руки Мэдди и подняла нелепую штуковину у них над головами, даром что они сидели в бункере. Мэдди сделала затяжку. Потом она некоторое время поочередно то грызла ногти, то курила, и когда сигарета превратилась в серебристый пепел, руки наконец перестали дрожать. Мэдди хрипло выдавила:

– Спасибо.

– Обращайся, – отозвалась Королевна. – Не хочешь сыграть партию? А я пока буду нас прикрывать.

– Ты кем на гражданке была? – небрежно поинтересовалась Мэдди. – Актрисой?

Миниатюрная радистка радостно рассмеялась, по-прежнему уверенно держа у них над головами зонтик.

– Нет, мне просто нравится изображать всякое из себя, – ответила она. – Знаешь, я и для здешних парней тоже спектакли устраиваю. Флирт – просто игра. На самом деле я очень скучная. Если бы не война, училась бы в университете. Я была на первом курсе, поступила на год раньше, сразу со второго семестра.

– А что изучала?

– Немецкий, естественно. На нем – то есть на его искаженном варианте – говорили в швейцарской деревне, где был пансион, в котором я училась. И мне нравился язык.

Мэдди засмеялась.

– Сегодня днем просто какая-то магия была. У тебя великолепно получилось.

– Если бы ты не подсказывала реплики, у меня ничего бы не вышло. Так что у тебя тоже получилось великолепно. Ты помогала мне точно в нужные моменты, ни разу не сказала ничего лишнего, не вмешалась не по делу. И все решения принимала тоже ты. Мне оставалось только быть внимательной, а это как раз входит в мои обязанности, я же работаю на с / пр, ну знаешь, это сокращенно от «связь по рации», и должна просто слушать и слушать. До сих пор мне не удавалось ничего сделать самой. А сегодня достаточно было всего лишь читать вслух то, что ты для меня написала.

– Ты должна была сперва все это перевести! – возразила Мэдди.

– Мы справились с заданием вместе, – заявила ее новая подруга.

* * *

Люди – создания сложные. Каждый из них вмещает куда больше, чем кажется на первый взгляд. Вы проводите с ними целый день в школе или на работе, в столовой, делитесь сигаретами или кофе, говорите о погоде или вчерашнем ночном налете. Но обычно не так-то часто обсуждаете, какими были самые гадкие слова, которые вы сказали своей матери, или как в тринадцать лет вы целый год представляли себя Дэвидом Бэлфуром, героем романа «Похищенный», или что вы сделали бы с летчиком, похожим на Лесли Ховарда[12], доведись вам оказаться после танцев в его койке.

В ту ночь после бомбардировки никто на базе не спал, и на следующий день тоже. С утра нам пришлось самостоятельно восстанавливать взлетно-посадочную полосу, чтобы привести ее хотя бы в относительный порядок. У нас не было абсолютно никаких навыков, инструментов или материалов, ведь мы не строители, но без взлетно-посадочной полосы авиабаза Королевских ВВС оставалась беззащитной. А если смотреть по большому счету, то и Великобритания тоже. Так что мы занялись ремонтом.

В нем участвовали все, включая раненого немца, которого, думаю, весьма тревожила участь, уготованная ему как военнопленному, поэтому он с радостью провел день вместе с двадцатью пилотами, голый по пояс, ковыряясь в земле. Все лучше, чем отправиться в глубь страны, в места официального содержания интернированных, которые и представить-то страшно. Помню, прежде чем взяться за работу, все мы склонили головы во время минуты молчания, вспоминая погибших товарищей. Не знаю, что потом произошло с тем пленником.

В столовой спала Королевна, опустив голову на руки. Она явно причесалась перед тем, как пришла сюда после двухчасового собирания камней на взлетной полосе, но выключилась, не успев сделать ни глотка чая.

Мэдди сидела за столом напротив нее с двумя кружками свежего чая и одной булочкой с сахарной глазурью. Не знаю, откуда взялась глазурь. Должно быть, кто-то приберег сахар как раз на случай прямого удара по летному полю, чтобы потом всех приободрить. Мэдди стало легче, когда она увидела невозмутимую радистку такой беззащитной. Желая разбудить спящую, она подтолкнула «напиток веселящий, но не пьянящий»[13] поближе к лицу Королевны, чтобы та ощутила его тепло.

Девушки, подперев головы руками, посмотрели друг на дружку.

– Ты хоть чего-нибудь боишься? – спросила Мэдди.

– Кучу всего!

– Назови хотя бы одну вещь.

– Да я тебе десяток могу назвать.

– Тогда давай, начинай.

Королевна посмотрела на пальцы.

– Боюсь сломать ноготь, – с сомнением произнесла она. После двух часов работы, когда им пришлось очищать взлетную полосу от обломков искореженного металла, маникюр нуждался в существенных коррективах.

– Я серьезно, – тихо проговорила Мэдди.

– Ладно, если серьезно, тогда темноты.

– Не верю.

– Чистая правда, – заверила Королевна. – Теперь твоя очередь.

– Боюсь холода, – сказала Мэдди.

Королевна сделала глоток чая.

– Заснуть во время дежурства.

– Я тоже, – засмеялась Мэдди. – И бомбежки.

– Это слишком просто.

– Ну ладно. – Теперь для Мэдди пришла очередь перейти в оборону. Она откинула с воротничка спутанные темные кудряшки; волосы у нее были слишком длинные, чтобы считать их солдатской стрижкой, но не отросли достаточно, чтобы подобрать их наверх и сделать прическу. – Что бомба попадет в дом бабушки с дедушкой.

Королевна кивнула в знак согласия.

– Что мой любимый брат попадет под обстрел. Джейми – самый младший из моих братьев, ближе всех ко мне по возрасту. Он летчик.

– Остаться без востребованной профессии, – призналась Мэдди. – Не хочу спешно выходить замуж только ради того, чтобы не работать на хлопкопрядильной фабрике Ладдерала.

– Ты шутишь!

– Когда окончится война, у меня как раз и не будет востребованной профессии. Спорим, в мирное время особой нужды в диспетчерах не останется.

– Думаешь, это случится скоро?

– Чем дольше будет тянуться война, – сказала Мэдди, аккуратно разрезая булочку ножом пополам, – тем старше я стану.

Королевна звонко, легкомысленно хихикнула.

– Старше! – подхватила она. – Я ужасно боюсь стать старой.

Мэдди улыбнулась и вручила ей половину булочки.

– Я тоже. Но это ведь все равно что бояться смерти. От таких вещей никуда не денешься.

– Ладно, сколько мне еще осталось?

– Ты назвала четыре вещи, если не считать ногтей. Надо еще шесть.

– Хорошо. – Королевна старательно разделила свою половину булочки на шесть одинаковых кусочков и разложила их вдоль ободка блюдца. А потом принялась один за другим окунать в чай, называя при этом страх, и съедать.

– Номер пять: швейцар колледжа Ньюбери. Ух, настоящий великан-людоед. Я была на год младше остальных первоклассниц и боялась бы его в любом случае, даже если ему не было бы до меня дела. Но он меня ненавидел, а все потому, что я читала по-немецки и он считал моего учителя шпионом. Пять пунктов есть, правильно? Номер шесть: высота. Я боюсь высоты. Из-за того, что в пять лет старшие братья привязали меня к водосточной трубе на крыше нашего замка и забыли на весь день. Им потом здорово влетело розгами, всем пятерым. Семь: призраки, то есть я имею в виду конкретного призрака, а не семерых. Хотя тут ему меня не достать. Может, из-за этого призрака я и темноты боюсь.

Королевна запила свои невероятные откровения очередным глотком чая. Мэдди с растущим изумлением смотрела на нее. Девушки по-прежнему сидели глаза в глаза, подперев подбородок ладонями и поставив локти на стол, и вовсе не казалось, будто Королевна выдумывает. Похоже, она весьма серьезно отнеслась к неожиданной инвентаризации страхов.

– Номер восемь: попасться на краже винограда в теплице на огороде. За это тоже полагались розги. Конечно, все мы теперь слишком взрослые и для розог, и для того, чтобы виноград воровать. Номер девять: убить кого-нибудь. Нечаянно либо умышленно. Вот вчера, например, я спасла жизнь этому немчику или разрушила ее? Ты тоже в таких делах участвуешь, говоришь бойцам, где найти врага. Несешь ответственность. Ты об этом думала?

Мэдди не ответила. Она думала, и не раз.

– Может, после первого раза становится легче. Номер десять: заблудиться. – Тут Королевна обмакнула в чай последний кусочек булки и посмотрела в глаза Мэдди поверх чашки. – Вижу, ты настроена скептически и не склонна верить ни единому моему слову. Может, я и впрямь не слишком тревожусь из-за призраков, но на самом деле боюсь заблудиться. Ненавижу в одиночку ходить по аэродрому и пытаться что-нибудь тут найти. Все эти бараки Ниссена[14] выглядят совершенно одинаковыми. Господи, их же тут штук сорок! А рулежные дорожки и приангарные стоянки чуть не каждый день меняются. Я пыталась использовать в качестве ориентира самолеты, но они постоянно куда-то деваются.

Мэдди засмеялась.

– Я вчера пожалела этого Ганса, когда он заблудился, – призналась она, – хоть и знаю, что не надо бы. Но я слишком часто видела, как наши пилоты тоже плутают во время первых полетов над Пеннинами. Казалось бы, невозможно спутать Англию с Францией. Но кто знает, что творится в голове, когда всех твоих товарищей перестреляли и ты летишь на подбитом самолете. Может, это был первый полет паренька в Англию. Мне было его очень жалко.

– Да, и мне тоже, – тихонько сказала Королевна и допила остатки чая залпом, будто виски.

– Как все прошло на допросе? Тебе тяжело пришлось?

Королевна таинственно прищурилась.

– Неосторожные слова могут стоить жизней. Я поклялась ничего не рассказывать.

– Ох, – покраснела Мэдди, – конечно же. Извини.

Радистка выпрямилась. Посмотрела на свои уже небезупречные ногти, пожала плечами и провела ладонью по волосам, убеждаясь, что прическа по-прежнему в порядке. Потом встала, потянулась и зевнула.

– Спасибо, что поделилась со мной булочкой, – сказала она, улыбаясь.

– Спасибо, что поделилась своими страхами!

– А вот за тобой еще должок остался.

И тут завыла сирена воздушной тревоги.

Ормэ, 11.XI.43, Дж. Б.-С.

Не часть этой истории

Я должна записать, что случилось вчера вечером во время разбора моего отчета: уж очень забавно вышло.

Энгель раздраженно хлопнула по столу стопкой листков гостиничной бумаги с моими записями и сказала фон Линдену:

– Нужно приказать ей, чтобы изложила, как познакомилась с Бродатт. Все эти истории насчет первых операций с радаром – устаревшая чушь.

Фон Линден издал странный звук, как будто слегка дунул, чтобы затушить свечу. И Энгель, и я дружно уставились на него, словно у гауптштурмфюрера вдруг выросла пара рогов. (Это был смех. Губы фон Линдена не растянулись в улыбке – думаю, лицо у него сделано из гипса, – но он явно рассмеялся.)

– Фройляйн Энгель, вы не изучали литературу, – заметил он. – А эта англичанка изучала структуру построения романа. Она использовала интригу и намеки.

Любо-дорого, как вытаращилась на него Энгель! А я, конечно, не упустила случая продемонстрировать взыгравшую во мне гордость Уоллеса:

– Я не англичанка, невежественный немецкий ублюдок, я ШОТЛАНДКА.

Энгель дисциплинированно отвесила мне пощечину, заставляя замолчать, и сказала:

– Она пишет не роман, а показания.

– Но использует при этом литературные приемы и техники романа. И знакомство, которое вы упомянули, уже состоялось: вы посвятили последние полчаса чтению его описания.

Энгель принялась судорожно перекладывать листы, ища то, о чем сказал начальник.

– Разве вы не узнаете ее на этих страницах? – подсказал фон Линден. – Впрочем, возможно, и нет. Она распространяется о своих блестящих навыках и храбрости, которые ни разу нам не демонстрировала. Она и есть молодая женщина, называемая Королевна, радистка, которая помогает захватить самолет люфтваффе. Наша пленная английская шпионка…

– Шотландская!

Пощечина.

– В общем, наша пленница пока не расписала подробно обязанности радистки, которые исполняла на аэродроме в Мейдсенде.

Да, он хорош. Ни за что на свете не подумала бы, что гауптштурмфюрер СС Амадей фон Линден «изучал литературу». Даже если бы посвятила размышлениям о нем миллион лет.

Потом он захотел узнать, почему я решила писать о себе в третьем лице. Хотя, знаете, пока он не спросил, я даже не заметила, что так делаю.

Простой ответ заключается в следующем: потому что я рассказываю всю историю с точки зрения Мэдди, и ввести точку зрения другого персонажа было бы нелепо. Гораздо легче писать о себе в третьем лице, а не пытаться излагать события со своей колокольни. Так можно избежать возвращения всех мыслей и чувств, которые у меня когда-то были. Можно писать о себе поверхностно, принимая себя не всерьез или хотя бы не более всерьез, чем принимала меня Мэдди.

Но, как указал фон Линден, я даже имени своего не использовала, вот Энгель и не разобралась.

Есть и настоящий ответ.

Наверное, дело в том, что я больше не Королевна. Себе прежней я с удовольствием врезала бы по физиономии, стоит только подумать, какой ревностной, уверенной в своей праведности и вызывающе высокопарной я тогда была. Уверена, многие испытывали по отношению ко мне те же чувства.

А теперь я стала другой.

Впрочем, меня действительно называли Королевной. На базе у всех были дурацкие прозвища (точь-в-точь как в школе, помните?). Иногда меня называли Шотландкой, но чаще Королевной. Это из-за Марии Стюарт, королевы Шотландии, еще одного моего прославленного предка. Умерла она нелепо. Хотя все они умирали нелепо.

Сегодня у меня должна закончиться бумага. Пока мне дали еврейскую книжку рецептурных бланков, а со временем подыщут что-нибудь более приемлемое. Я раньше и не знала, что такие бланки вообще существуют. Наверху значится имя врача, Бенджамин Зильберберг, а внизу – желтая шестиконечная звезда и предупреждение, что по закону еврейский доктор имеет право выписывать лекарства только своим соплеменникам. Предположительно, Зильберберг больше не практикует (предположительно, его отправили в концлагерь), вот почему книжка оказалась в руках гестапо.

Рецептурный бланк!

1 Мой фюрер (нем.).

2 Партизаны маки (фр.).

3 Сопротивление (фр.).

Я сделала и менее злобный вариант:

Когда я писала это, то имела в виду обычный вечер выходного дня, но нарисовавшийся в голове сценарий навел на мысли про Мату Хари на задании. Интересно, Энгель жилось бы счастливее, будь она шпионкой, блестящей и смертоносной? Просто не могу примерить на нее другую роль, кроме роли Педантичной Гадины-служаки. К тому же уверена, что мрачные последствия провала миссии спецагента не покажутся желанными ни одной живой душе.

Меня подмывало выписать рецепты Уильяму Уоллесу, Марии Стюарт и Адольфу Гитлеру, но я не смогла придумать ничего настолько умного, чтобы не жалко было тратить бумагу попусту, учитывая неизбежность наказания.

А себе я бы в первую очередь прописала кофе. Потом – аспирин. У меня высокая температура. Это не столбняк (от него нам делали прививки), а, возможно, заражение крови; не думаю, что те булавки были такими уж чистыми. Одну из них я нашла только через некоторое время после того, как повытаскивала все остальные, и теперь место, где она была, очень болит (и некоторые ожоги меня тоже немного беспокоят, в первую очередь те, что на запястье: они трутся об стол, когда я пишу). Так что, может, я тихо скончаюсь от заражения крови, избежав казни посредством керосина.

Эффективного способа убить себя при помощи портновской булавки не существует (ведь гангрену эффективным способом не назовешь). Я долго ломала голову, пытаясь его изобрести, потому что булавки у них валяются где попало, но все зря. Тут ничего дельного не придумаешь. Хотя булавкой можно открывать замки. Когда нас обучали, я очень любила уроки, где показывали методы взлома. А вот не увенчавшаяся успехом попытка применить их на практике мне не слишком понравилась: замки-то я открываю хорошо, но выбираться из зданий не очень умею. Наши тюремные камеры – это всего лишь номера отеля, зато охраняют нас не хуже, чем членов королевской семьи. К тому же есть еще собаки. После истории с булавками мои тюремщики постарались, чтобы я не могла ходить, если мне все-таки удастся выбраться в город. Не знаете, где учат, как лишить человека возможности передвигаться, не ломая ему ноги? Может, в какой-то специальной нацистской школе нанесения телесных повреждений? Как и прочие мои травмы, эти зажили, через неделю только синяки остались, и теперь меня постоянно обыскивали, чтобы убедиться, что я не припрятала ничего металлического. Вчера я попалась на попытке засунуть в волосы сломанное перо авторучки (конкретных планов на него у меня не было, просто на всякий случай: никогда не знаешь, когда что пригодится).

Ой, я часто забываю, что пишу не для себя, а вымарывать все это уже слишком поздно. Гнусная Энгель вечно выхватывает у меня записи и поднимает тревогу, если видит, как я стараюсь что-нибудь зачеркнуть. Вчера я попыталась вырвать и съесть страницу, но Энгель успела раньше. (Это было, когда я бездумно упомянула техническую базу в Суинли. Борьба с этой дамочкой даже как-то бодрит. На ее стороне преимущество свободы, но я куда более изобретательна. К тому же готова пускать в ход зубы, а она таким брезгует.)

Так на чем я остановилась? Гауптштурмфюрер фон Линден забрал все, что я вчера написала. Поэтому, если я тут повторяюсь, ты сам в этом виноват, холодный бездушный немецкий выродок.

Мисс Э. мне напомнила: «И тут завыла сирена». Умная девушка, такая внимательная.

Теперь она забирает у меня каждый лист и читает написанное, стоит мне только закончить. С рецептами получилось весело. Интересно, у нее будут проблемы, если я упомяну, что она сама сожгла несколько листов, чтобы от них избавиться? Будешь знать, как со мной ссориться, дежурная охранница Энгель.

Я уже и так, сама того не ведая, устроила ей неприятности, когда написала о ее сигаретах. Когда Энгель на дежурстве, курение под запретом. Похоже, Адольф Гитлер объявил табаку вендетту, находя его гадким и отвратительным, и потому военным полицаям с приспешниками нельзя дымить на работе. Но вряд ли условие так уж строго соблюдается, если не считать тех учреждений, которыми руководит столь одержимый солдафон, как Амадей фон Линден. На самом деле, стыд ему за это и позор, ведь горящая сигарета – очень полезный инструмент, если твоя работа заключается в том, чтобы добывать информацию из агентов вражеской разведки.

Пока преступления Энгель настолько незначительные, от нее не избавятся, ведь ее трудно заменить, поскольку она обладает целым комплексом талантов (в этом мы с ней немного похожи). Но ее проступки постоянно попадают в категорию «неподчинение приказам начальства».

Зенитчица

Завыла сирена воздушной тревоги. Головы всех присутствующих задрались в изнеможении и смятении к непрочному потолку столовой, словно сквозь него можно было увидеть небо. Потом люди повскакивали с позаимствованных в церкви складных деревянных стульев, чтобы выйти на новую битву.

Мэдди лицом к новой подруге стояла возле стола, который они только что покинули, а вокруг суетились люди. Казалось, она находится в глазу тропической бури. В месте затишья посреди бушующей стихии.

– Бежим! – закричала Королевна, точь-в-точь как Красная Королева из «Алисы в Зазеркалье», схватила Мэдди за руку и потащила наружу. – Тебе скоро на дежурство заступать, у тебя остался, – она взглянула на часики на запястье, – примерно час. Можно немного вздремнуть в убежище, перед тем как идти в диспетчерскую. Какая жалость, что ты не захватила свой зонтик! Давай быстрее, я с тобой.

Летчики уже мчались к своим «спитфайрам», и Мэдди старалась заставить себя думать исключительно над практической задачей: как лучше всего взлететь с частично восстановленного летного поля. Сложнее всего будет выруливать, потому что высоко задранный нос маленьких истребителей не дает возможность видеть выбоины в земле. Мэдди очень старалась не возвращаться мыслями к тому, как всего через час ей придется под огнем бежать через поле к диспетчерской.

Но она это сделала. Потому что так надо. Просто невероятно, сколько можно сделать, зная, что это ваша обязанность. Чуть меньше чем через час, выйдя с запасом, чтобы успеть, несмотря на бомбы, две девушки уже снова были за пределами убежища, посреди лунной поверхности, в которую превратилась теперь база Королевских ВВС Мейдсенд.

Королевна задала темп, и подруги пустились рысцой, согнувшись в три погибели, прижимаясь к стенам зданий и петляя на открытых местах. Им доводилось слышать, как низко летящие самолеты люфтваффе расстреливают людей на земле из пулеметов просто ради жестокой забавы, а сейчас над аэродромом гудели, как осы, два или три немецких истребителя со сверкающими на солнце крыльями, дырявя окна и оставшиеся на летном поле воздушные суда.

– Сюда! Сюда! – отчаянно закричал кто-то. – Эй, вы обе, помогите!

Первые несколько секунд Мэдди, упрямо сражавшаяся в своем личном аду с рациональными и иррациональными страхами, даже не заметила, что Королевна сменила направление и теперь они бегут на крики о помощи. Мэдди пришла в себя только через минуту и поняла, что подруга тащит ее к ближайшей зенитной установке.

Вернее, к тому, что от нее осталось. Окружавший орудие защитный барьер из бетона и мешков с песком разметало по округе. Двое зенитчиков, которые доблестно пытались сохранить от повреждений летное поле, чтобы «спитфайрам» было куда сесть после окончания боя, погибли. Один из них выглядел даже моложе Мэдди. Третий стрелок до сих пор держался на ногах, но выглядел как мясник без фартука, по самую шею покрытый кровавыми пятнами. Он еле повернулся и пробормотал:

– Спасибо, что пришли. Я всё, – после чего сполз на развороченный лафет и опустил веки. Мэдди скорчилась рядом с ним и прикрыла голову руками, слушая, с каким жутким звуком булькает при дыхании кровь в легких зенитчика. Королевна отвесила ей пощечину.

– А ну-ка, вставай, подружка! – приказала она. – Этот номер у тебя не пройдет. Теперь я тут старший офицер и отдаю приказы. Поднимайся, Бродатт. Если боишься, займись делом. Глянь, справишься с этой пушкой? Да шевелись же!

– Сперва нужно зарядить, – прошептал стрелок, показывая пальцем на снаряды. – Но премьер-министру не нравится, когда девушки ведут огонь.

– Сейчас не до премьер-министра! – воскликнула Королевна. – Бродатт, заряжай уже эту гадскую зенитку.

Мэдди на одних рефлексах и привычке повиноваться приказам вскарабкалась на лафет.

– Этой пташке ни в жизнь снаряд не сдвинуть, – прохрипел зенитчик. – Они по тридцать фунтов весят.

Мэдди не слушала. Она что-то прикидывала в уме. А после минутного размышления зарядила зенитку с невесть откуда взявшейся силой.

Королевна склонилась над стрелком и отчаянно пыталась зажать раны у него на груди и в животе. Мэдди туда не смотрела. Потом Королевна обхватила ее за плечи и показала, как целиться.

– Тут как при охоте на птиц: просчитываешь, где она будет, но метишь не прямо в нее, а немножко вперед…

– А ты, что ли, много птиц настреляла? – выдохнула Мэдди; от гнева и страха ее охватило раздражение. Талантам этой девицы, кажется, конца и края нет!

– Я родилась в день открытия охотничьего сезона среди вересковых пустошей, где кишат тетерева! Я стрелять научилась раньше, чем читать! Но эта дура здоровенная несколько побольше пневматического ружья «Диана», и я не знаю, как она работает, поэтому будем разбираться вместе. Как вчера, договорились? – Тут она вдруг ахнула и встревоженно спросила: – Это же не наш самолет, правда?

– А сама не знаешь?

– Вообще-то, нет.

Мэдди смягчилась.

– Это сто девятый «мессершмитт».

– Значит, надо его сбить! Целимся вот так, а теперь подождем, когда он вернется, он же не знает, что зенитка не выведена из строя.

Мэдди ждала. Королевна была права: если сосредоточиться на деле, становится не до страхов.

– Теперь давай!

Грохот выстрела немедленно оглушил их обеих. Они даже не видели, что произошло. Позже Мэдди клялась, что самолет превратился в огненный шар лишь после того, как сделал над летным полем еще два круга. Но никто другой не претендовал на то, что сбил «Мессершмитт 109» (вот сколько типов самолетов, оказывается, я знаю!), хотя, видит бог, пилоты истребителей были весьма конкурентоспособными бойцами. Так что эта цель была поражена (думаю, если кто-то подстрелил самолет, точно оленя, в люфтваффе это тоже назовут «поражением цели») двумя свободными от дежурства девушками из Вспомогательных сил, которые общими усилиями заставили ожить зенитку, чей экипаж был уничтожен врагом.

– Вряд ли его сбило наше орудие, – побелев лицом, сказала подруге Мэдди, когда черный маслянистый дым поднялся с поля брюквы, куда упал самолет. – Наверное, сработал один из наших истребителей. Но даже если это была наша зенитка, ты ни при чем.

Мэдди подозревала, что Королевна сейчас рядом с ней потому, что не смогла помочь стрелку, у зенитки которого они сейчас находились, и это уже было плохо. Очень плохо. А теперь вдобавок приходилось думать еще и о пилоте, сгинувшем в огненном шаре, – совсем молодом парне, вряд ли получившем намного более серьезную подготовку, чем сама Мэдди.

– Оставайся тут, – сдавленно прохрипела Королевна. – Сможешь зарядить еще один снаряд? Я найду кого-нибудь, кто умеет справляться с зениткой и заменит тебя, тебе ведь сейчас на дежурство… – Она на мгновение замолчала, а потом встревоженно спросила: – В какую сторону отсюда северо-восточное бомбоубежище? Я в этом дыму совсем ничего не понимаю.

Мэдди указала направление.

– Прямиком по траве, никуда не сворачивая. Легче легкого, если хватит храбрости. Все равно что найти с Питером Пэном дорогу в Нетландию: «Второй поворот направо, а оттуда прямо до самого утра».

– У тебя-то как, хватит храбрости?

– Не волнуйся. Теперь, когда мне есть чем заняться…

Они обе инстинктивно пригнулись, когда что-то взорвалось на противоположном конце взлетно-посадочной полосы. Королевна обняла Мэдди за талию, крепко прижала к себе и быстро поцеловала в щеку.

– «Поцелуй меня, Харди!» – последние слова Нельсона в Трафальгарской битве, помнишь? Не плачь. Мы все еще живы, и из нас вышла потрясающая команда.

Королевна поправила прическу, вернув ее на прежнее место, на два дюйма над форменным воротничком, тыльной стороной ладони вытерла со щек слезы, жирную копоть, бетонную пыль и кровь зенитчика, а потом снова пустилась бежать, как Красная Королева из «Алисы в Зазеркалье».

* * *

Обрести лучшую подругу – все равно что влюбиться.

* * *

– Надевай макинтош, – сказала Мэдди. – Я собираюсь научить тебя ориентироваться.

Королевна расхохоталась:

– Это невозможно!

– Ничего невозможного! Тут есть два польских летчика, которые сумели найти сюда дорогу со своей родины, когда ее оккупировали. Они прилетели без карт, без еды, не зная ни одного языка, кроме польского. Если дать им волю, они живо об этом расскажут, только их английский сложновато понимать. В любом случае, если двое беглых заключенных смогли отыскать дорогу через всю Европу и стать пилотами Королевских ВВС, ты сможешь…

– Ты разговаривала с летчиками? – изумленно перебила Королевна.

– Ну да, с ними же можно не только танцевать.

– Согласна, но разговаривать?! Слишком прозаично.

– Понимаешь, некоторые из них не хотят танцевать, вот и приходится вести беседы. Сын викария, например, вообще не танцует. Правда, его и разговорить непросто, но про карты все летчики любят поболтать. Или про отсутствие карт. Ладно, тебе и карта не понадобится. У нас целый день впереди. Главное – не удаляться отсюда больше чем на пять миль, и тогда я вмиг смогу доставить нас на базу, если погода улучшится. Но ты только посмотри на это! – Мэдди махнула в сторону окна. Небо затянуло тучами, дождь лил как из ведра, дул сильный ветер.

– Совсем как дома, – радостно сказала Королевна. – А вот в Швейцарии днем с огнем не сыщешь нормального шотландского тумана.

Мэдди фыркнула. Королевна то и дело беззастенчиво говорила о своих связях в высшем обществе и распространялась о нюансах великосветского воспитания без малейшего намека на скромность или смущение. Впрочем, через некоторое время Мэдди поняла, что подруга ведет себя так лишь с теми, кого любит или ненавидит (то есть либо с людьми, которых это не раздражает, либо с людьми, на мнение которых ей наплевать). Если собеседник не относился ни к одной из этих категорий или мог обидеться, Королевна делалась более осторожной в высказываниях.

– Я раздобыла два велосипеда, – продолжила Мэдди. – У механиков на время взяла. Этим ребятам дождь не помеха, они в любую погоду работают.

– И куда мы поедем?

– В «Зеленого человека». Это паб у подножия скал залива Святой Екатерины. У нас последний шанс туда попасть: на той неделе они закрываются. Хозяину надоело, что их постоянно обстреливают. Причем, заметь, не немцы: это наши ребята стреляют по кромке воды, где галька начинается, и дырявят вывеску паба. Каждый раз перед возвращением домой с задания напоследок так делают – на удачу.

– Могу поспорить, они от неиспользованных боеприпасов избавляются.

– В общем, ориентир я тебе дала, будешь штурманом. Находишь берег, потом двигаешься к югу, легче легкого! Можешь пользоваться моим компасом. А если у тебя ничего не выйдет, боюсь, на ужин тебе светит только банка холодной фасоли…

– Так нечестно! Мне на дежурство заступать в одиннадцать вечера!

Мэдди закатила глаза.

– С ума сойти, выходит, у нас всего-то около пятнадцати часов на десятимильную велосипедную поездку! Зато у меня будет возможность закончить рассказ о своих страхах. – Она начала привязывать полы серой мужской шинели к щиколоткам, чтобы они не попали в цепь.

– Надеюсь, у тебя есть консервный нож, – обреченно пробормотала Королевна, тоже облачаясь в шинель. – И ложка тоже.

Поразительно, до чего мирным стал выглядеть промокший от дождя сельский Кент, стоило им провести десять минут в пути, крутя педали прочь от авиабазы Мейдсенд. Хотя время от времени они проезжали мимо бетонной огневой точки или наблюдательной вышки, в основном путь лежал среди меловых холмов и полей, зеленых от турнепса и картофеля. Миля за милей тянулись фруктовые сады.

– Могла бы и зонтик прихватить, – попеняла подруге Королевна.

– Я его для следующего налета берегу.

Девушки добрались до перекрестка. Там не было ни единого дорожного указателя: их убрали или закрасили, чтобы сбить с толку врага на случай, если в результате операции «Морской лев» гитлеровские войска двинутся в глубь острова.

– Не имею ни малейшего понятия, где мы, – простонала Королевна. Велосипед механика был ей так велик, что она не могла сидеть в седле; приходилось крутить педали стоя. Казалось, она вот-вот свалится или утонет в своей громадной шинели. У нее был возмущенный и смятенный вид мокрой кошки.

– Воспользуйся компасом. Продолжай двигаться на восток, пока не доберешься до моря. Представь, – Мэдди попыталась вдохновить подругу, – представь, например, что ты немецкая шпионка. Тебя сбросили сюда с парашютом. Нужно найти связного, который ждет в легендарном пабе контрабандистов возле моря, и если тебя поймают…

Королевна бросила на Мэдди странный взгляд из-под полей пластиковой шляпы от дождя (такие продают за полпенни в крошечных картонных коробках с цветочками). В этом взгляде были вызов, бунт и волнение. А еще по нему стало ясно, что Королевну посетило некое озарение. Она пригнулась к рулю велосипеда и рванула с места, яростно крутя педали.

На гребне невысокого холма девушка отшвырнула велосипед, достойным косули прыжком метнулась вверх по узкой лощине и уже довольно высоко вскарабкалась на дерево, когда Мэдди наконец сообразила, что происходит.

– Прекрати, чокнутая! Слезай, ты вся промокнешь! Ты же в униформе!

– Von hier aus kann ich das Meer sehen, – провозгласила Королевна. По-немецки это означает «отсюда мне видно море». (Ну я и дурочка! Конечно, вы и так поняли.)

– Замолчи! Совсем с ума сошла! – яростно бранила ее Мэдди. – Что ты делаешь?

– Ich bin eine Agentin der Nazis, – объяснила Королевна. – Zum Meer geht es da lang[15].

– Из-за тебя нас обеих застрелят!

Королевна задумалась. Посмотрела на затянутое тучами небо, на яблоневый сад под непрерывным дождем, на пустую дорогу. Потом пожала плечами и сказала по-английски:

– Вряд ли.

– «Неосторожные слова могут стоить жизней», – процитировала Мэдди агитационный плакат.

Королевна так расхохоталась, что неуклюже сверзилась со своей ветки на другую, более низкую, порвав в процессе шинель.

– Чья бы корова мычала, Мэдди Бродатт. Ты предложила мне стать гитлеровской шпионкой, вот я и стала. Я не допущу, чтобы тебя застрелили.

(Честное слово, я была бы рада перенестись назад во времени и выбить себе зубы.)

Путь к заливу Святой Екатерины прошел, скажем так, в творческой обстановке. Королевна на каждом перекрестке – на каждом мокром, ветреном и безликом перекрестке – слезала с велосипеда, чтобы забраться на стену, или на ворота, или на дерево с целью сориентироваться. А когда она снова оседлывала велосипед, у нее начинались сложности с шинелью и с лужами на дороге, которые ей с трудом удавалось объехать.

– Знаешь, чего я боюсь? – во весь голос закричала Мэдди. Дождь и восточный ветер били ей в лицо, она энергично крутила педали, чтобы не отстать от миниатюрной радистки. – Холодной консервированной фасоли! Уже без четверти два. Пока мы доберемся до паба, он успеет закрыться.

– Ты же сказала, он закроется только на следующей неделе.

– Начнется обеденный перерыв, тупица! Паб снова откроется только вечером.

– По-моему, ужасно несправедливо винить меня, – парировала Королевна. – Ты сама затеяла эту игру, а я только подыгрываю.

– Вот и еще одна вещь, которой я боюсь, – сказала Мэдди.

– Это не считается. Как и консервированная фасоль. Чего ты боишься больше всего на свете… какой там по списку следующий номер?

– Военного трибунала, – коротко ответила Мэдди.

Королевна промолчала – нетипичное для нее поведение. Она хранила молчание еще некоторое время, даже когда в очередной раз забиралась на дерево, чтобы осмотреться.

– Почему? – в конце концов спросила она.

С тех пор, как Мэдди призналась в этом своем страхе, прошло довольно много времени, но Королевна прекрасно помнила, о чем шла речь.

– Я иногда делаю… всякое. Принимаю решения, не раздумывая. Вот, например, стреляла из зенитки, не имея на то никакого права, а над головой в это время кружили «мессершмитты».

– Ты как раз и стреляла потому, что они кружили над головой, – заметила Королевна. – А разрешение дала тебе я, я ведь офицер.

– Но не мой начальник. И никаких полномочий управлять огневыми точками у тебя нет.

– Что еще? – спросила Королевна.

– Ну, помнишь, как мы с тобой вели на посадку немецкого летчика? Я уже раньше делала что-то похожее, только на английском. – Мэдди рассказала, как однажды помогла приземлиться парням на «веллингтоне». – На это мне тоже никто не давал никаких полномочий. У меня не было неприятностей, но по чистой случайности. Так глупо! Зачем я совершаю такие поступки?

– По доброте душевной?

– Но они же могли из-за меня погибнуть!

– Иногда приходится брать на себя риск. Идет война. Эти летчики распрекрасно могли погибнуть и сами, без твоей помощи. А с твоей помощью они благополучно сели. – Королевна немного помолчала, а потом спросила: – Почему у тебя это так круто получается?

– Что именно?

– Воздушная навигация.

– Я пилот, – сообщила Мэдди. Знаете, так спокойно сказала, буднично, без всякой гордости, не пытаясь защититься, просто «я пилот», и всё тут.

Королевна пришла в ярость.

– Ты же говорила, у тебя нет специальных навыков, врунья!

– У меня их и правда нет. Я всего лишь пилот гражданской авиации. И не управляла самолетом уже год. У меня нет лицензии инструктора. Я налетала много часов – наверное, больше, чем многие летчики-истребители, – у меня даже есть опыт ночных полетов. Но я не использую свои навыки. Вот когда будут расширять Вспомогательную службу воздушного транспорта, попробую попроситься туда, если меня, конечно, отпустят. Тогда нужно будет пройти курсы. Но пока летной подготовки для женщин просто не существует.

Судя по всему, Королевне понадобилось некоторое время, чтобы осмыслить полученную информацию и сделать выводы. Оказывается, Мэдди Бродатт с ее простецким южноманчестерским говором и привычкой решать задачи с участием позаимствованных у механиков велосипедов, была пилотом, причем более опытным, чем молодые летчики их эскадрильи, которые днем и ночью бросаются навстречу пламени и смерти, противостоя люфтваффе.

– Что-то ты совсем притихла, – сказала Мэдди.

– Ich habe einen Platten, – сообщила Королевна.

– Говори по-английски, полоумная!

Королевна затормозила и слезла с велосипеда.

– Я шину проколола. У меня спустило колесо.

Мэдди тяжело вздохнула. Оставила велосипед у края дороги и присела на корточки прямо посреди лужи посмотреть, что к чему. Переднее колесо велосипеда Королевны стояло почти на ободе. Должно быть, оно напоролось на что-то острое буквально несколько секунд назад: Мэдди до сих пор слышала, как через прокол с шипением выходит воздух.

– Лучше нам вернуться, – сказала она. – Если поедем дальше, слишком далеко придется топать потом назад. Я не захватила велосипедную аптечку.

– Фома неверующий! – воскликнула Королевна, показывая на ведущую к фермерскому дому подъездную дорожку, до которой оставалось ярдов двадцать. – У меня есть план раздобыть перед встречей со связным какой-нибудь еды. – Она с видом знатока задрала нос и понюхала ветер. – Меньше чем в сотне ярдов от нас стоит дом провинциального фермера, я чую ароматы мясного рагу и пирога с фруктами. – Тут Королевна решительно взяла за руль свой пострадавший велосипед и покатила его по дорожке, к которой прилегало поле с капустными грядками. Там работали девушки из Земледельческой армии[16] – они не могли прерваться даже на время дождя. Ноги они обмотали мешками, которые держались при помощи бечевок, а вместо плащей на них были куски водонепроницаемой ткани с дырками для головы. Мэдди и гнусная нацистская шпионка в своих мужских шинелях были очень даже хорошо обмундированы по сравнению с этими труженицами.

Когда обе велосипедистки подошли к зданию фермы, их встретил отчаянный лай нескольких собак. Мэдди принялась встревоженно озираться по сторонам.

– Не бойся, псы просто брешут. Они привязаны, иначе не дали бы житья девчонкам на грядках. Условный знак на месте?

– Какой условный знак?

– Банка с ягодами рябины в окне. Если банки нет, значит, явка провалена.

Мэдди расхохоталась.

– Ты и вправду сумасшедшая!

– Так на месте или нет?

Мэдди была выше своей спутницы. Она поднялась на цыпочки, заглянула через каменную ограду фермы, и челюсть у нее невольно отвисла.

– На месте, – пролепетала она и повернулась к подруге. – Как ты…

Королевна с весьма самодовольным видом прислонила велосипед к ограде.

– За садовым забором, как ты сама видишь, растут деревья. Их только что подстригли. Это сделано очень аккуратно, видна рука домовитой хозяйки, но ей, скорее всего, пришлось уничтожить герань, а вместо нее посадить картошку, чтобы кормить армию. Поэтому, если у нее появится шанс украсить кухню, например, свежими ягодами красной рябины, она, скорее всего, пустит их в дело, а еще… – Королевна заправила волосы под полиэтиленовую шапочку, защищающую от дождя, – еще она из тех людей, которые согласятся нас накормить.

И Королевна смело открыла дверь незнакомой фермы.

– Нам ужасно неловко беспокоить вас, миссис, – в ее аристократическом произношении образованной девушки откуда ни возьмись прорезались неотразимые шотландские нотки, – но мы едем с авиабазы Мейдсенд, и у меня возникла крохотная проблема с велосипедом. Вот я и подумала, может быть…

– Что вы, милочка, никакого беспокойства! – ответила фермерская жена. – У меня живет пара девушек из Земледельческой армии, и я уверена, велосипедная аптечка с заплаткой на колесо у нас найдется. Мэвис и Грейс сейчас в поле, но дайте мне минутку проверить сарай… И, ради бога, для начала зайдите погреться!

Королевна как по волшебству извлекла из глубокого кармана шинели жестяную коробку на двадцать пять сигарет «Плейерс». Мэдди вдруг поняла, что такой солидный запас создавался специально: она практически не видела Королевну курящей, зато та использовала сигареты как своеобразную валюту – для подарков, на обмен, в качестве фишек при игре в покер или, как сейчас, чтобы оплатить заплатку на велосипедную камеру и угощение.

Мэдди вспомнила, что всего один раз видела, как Королевна курит сигарету, которую зажгла не для кого-то другого, а для себя: так она коротала ожидание перед допросом немецкого летчика.

Королевна протянула сигареты фермерше.

– Ой, ну что вы, это ужас как много!

– Берите-берите, поделитесь со своими девушками. Это вам в знак благодарности. И, может быть, вы разрешите воспользоваться вашей плитой, чтобы перед уходом разогреть маленькую баночку фасоли?

Фермерша весело рассмеялась.

– Значит, служащих Женских вспомогательных сил вынуждают скитаться по дорогам и выменивать горячий чай на курево? У нас остались с обеда пастуший пирог и печеные яблоки, можете перекусить, если хотите! Подождите минутку, я только найду заплатку для вашего колеса…

Вскоре подруги уже наворачивали горячую еду, от которой шел пар и которая была куда вкуснее всего, чем кормили в последние три месяца на авиабазе, включая свежий крем на домашней выпечке. Неудобно было только, что есть приходилось стоя, потому что по кухне постоянно кто-то ходил и стулья убрали, чтобы сделать проход пошире для работников фермы, девушек из Земледельческой армии и собак (никаких детей не было: их эвакуировали подальше от мест, где происходила Битва за Британию).

– Ты задолжала мне рассказ о четырех страхах, – напомнила Королевна.

Мэдди задумалась. Она размышляла о большинстве страхов, в которых призналась подруга: боязни привидений, темноты, школьного привратника, уличения в шалости. Это были почти ребяческие страхи, с ними легко справиться. Берешь и колотишь их по головам, или смеешься над ними, или просто игнорируешь.

– Собаки, – сказала она неожиданно, вспомнив слюнявых псов во дворе. – И выглядеть не по уставу: волосы у меня вечно слишком длинные, шинель перешить нельзя, поэтому она мне велика, всякое такое. И еще что южане будут смеяться над моим акцентом.

– О да-а, – согласились Королевна. Учитывая ее рафинированное аристократическое произношение с певучими гласными, она наверняка не сталкивалась с подобной проблемой, но, будучи шотландкой, сочувствовала тем, чья речь отличалась от мягкой южноанглийской. – Остался всего один страх. Не разочаруй меня.

Мэдди копнула поглубже и сперва заколебалась, уж слишком простой и неприкрытой показалась пришедшая в голову мысль, а потом искренне призналась:

– Подвести людей.

Подруга не закатила глаза, не засмеялась. Она слушала, перемешивая теплый крем с печеными яблоками, и не смотрела на Мэдди.

– Не сделать как следует свою работу, – стала объяснять та. – Не оправдать ожиданий.

– Немного похоже на мой страх кого-нибудь убить, – сказала Королевна, – но не настолько конкретно.

– Убийство тоже может попасть под страх не оправдать ожиданий, – проговорила Мэдди.

– Может. – Королевна стала очень серьезной. – Только если не оказываешь этим человеку услугу. Иначе, наоборот, подведешь его, если не убьешь. Иногда сам человек просто не может решиться. У моего двоюродного деда был жуткий рак горла, дед два раза ездил в Америку на операцию, но опухоль снова вырастала, и в конце концов он попросил жену убить его, и она это сделала. Ей не предъявили обвинений, оформили как несчастный случай с огнестрельным оружием, но можешь мне поверить: она была бабушкиной сестрой, и мы все знаем правду.

– Как это ужасно, – с чувством сказала Мэдди. – Ужасно для нее. Но ты права: если в такой ситуации не заставить себя, придется потом жить с осознанием собственного эгоизма. Да, я до смерти боюсь таких вещей.

Вернулась жена фермера с заплаткой на камеру и ведром воды, чтобы искать прокол. Мэдди тут же опустила светомаскировочные шторы на свою чистую ранимую душу и отправилась разбираться с колесом. Королевна осталась в кухне, задумчиво подбирая оловянной ложкой последние остатки теплого крема на тарелке.

Через полчаса, когда девушки вернулись с велосипедами на тонущую в грязи подъездную дорожку фермы, а потом и на шоссе, Королевна заметила:

– Похоже, Бог помогает немецким шпионкам, если они говорят с шотландским акцентом. Фермерша нарисовала мне карту. Думаю, теперь у меня получится найти паб.

– Держи свою шпильку, – сказала Мэдди, протягивая подруге тонкий стальной шип. – В следующий раз, когда захочешь проколоть кому-нибудь колесо, постарайся избавиться от улик.

Королевна издала легкомысленный, заразительный смешок – как жемчужинку уронила.

– Ты меня поймала. Я слишком глубоко засунула шпильку и не смогла незаметно вытащить. Не злись! Это же просто игра.

– Больно хорошо ты играешь, – резко бросила Мэдди.

– Зато ты получила горячую пищу, ведь правда? Ладно тебе, пока мы доберемся до бара, он снова откроется, но мы не сможем задержаться надолго, мне ведь на дежурство к одиннадцати, а перед этим хотелось бы вздремнуть. Но сперва ты выпьешь виски, заслужила. Я угощаю.

– Не уверена, что нацистские шпионки пьют.

– Эта пьет.

Дождь так и шел, пока они спускались по крутому склону утеса к заливу. Дорога была скользкой, и девушки ехали осторожно, то и дело нажимая на тормоза. На огневых позициях мокли кучки жалких солдат, они махали и кричали, когда подруги проезжали мимо, визжа на крутизне тормозными колодками. «Зеленый человек» был открыт. За столиком в эркере сидел командир эскадрильи с Мейдсенда, сухопарый и измученный, в обществе близорукого штатского типа в хорошем твидовом костюме. Остальные посетители собрались вокруг стойки бара.

Королевна немедленно устремилась к камину, где плясало веселое пламя, и опустилась на колени, потирая руки.

Командир эскадрильи Крейтон поприветствовал девушек так тепло и радушно, что его невозможно было игнорировать:

– Какая удача! Дамы, присоединяйтесь к нам. – Он встал и отвесил легкий церемонный поклон, сделав жест в сторону стульев. Королевна привыкла к таким вещам и потому чувствовала себя как рыба в воде, принимая знаки внимания от старших по рангу офицеров: она встала и позволила взять у нее пальто. Мэдди же смутилась.

– Эта довольно миниатюрная и мокрая барышня, – сказал командир эскадрильи штатскому, – и есть та самая героиня, о которой я вам рассказывал. Которая говорит по-немецки. А вторая – диспетчер Бродатт, которая приняла сигнал с подбитого «мессершмитта» и провела его на посадку. Присоединяйтесь же, дамы, прошу вас!

– Диспетчер Бродатт на самом деле еще и летчица, – заявила Королевна.

– Летчица!

– Не в данный момент, – возразила Мэдди, раскрасневшись и ежась от неловкости. – Мне бы хотелось вступить в ВСВТ, Вспомогательную службу воздушного транспорта, когда туда снова будут набирать женщин. У меня лицензия гражданской авиации. Моя инструктор вступила во Вспомогательную службу в январе этого года.

– До чего удивительно! – воскликнул близорукий джентльмен и уставился на Мэдди сквозь очки с линзами в добрых полдюйма толщиной. Он был старше командира эскадрильи, достаточно немолодой, чтобы, вполне вероятно, получить отказ при попытке вступить в армию. Королевна обменялась с ним рукопожатиями и серьезно сказала:

– А вы, должно быть, мой связной.

Брови близорукого поднялись так высоко, что чуть не скрылись под волосами.

– Связной?

Мэдди яростно буркнула:

– Не обращайте на нее внимания, это она так с ума сходит. Все утро играла в дурацкие игры…

Все уселись.

– Она сама предложила, – отметила Королевна. – Я про дурацкие игры.

– Да, предложила, но только потому, что ты совершенно неспособна найти дорогу куда бы то ни было. Я посоветовала ей притвориться…

– «Неосторожные слова могут стоить жизней», – перебила Королевна.

– …Шпионкой. – Мэдди даже не добавила ни одного уничижительного определения. – Как будто ее сбросили с парашютом и она должна добраться до паба «Зеленый человек».

– Это не просто какая-то там игра! – воскликнул господин в твидовом костюме и толстых очках. – Это самая настоящая Большая игра[17]. Вы читали «Ким»? Вам нравится Киплинг?

– Вот уж не знаю, шалунишка вы этакий, Киплингом я никогда не страдала, – язвительно ответила Королевна, и джентльмен в штатском издал довольный смешок. Королевна кротко добавила: – Конечно, я читала Киплинга в детстве. А теперь предпочитаю Оруэлла.

– Учились в университете?

Они установили, что Королевна и жена джентльмена ходили в один колледж, даром что с интервалом в двадцать лет, и перекинулись несколькими цитатами из немецкой литературы. Эти двое определенно были сделаны из одного материала: одинаково начитанные, благовоспитанные и помешанные.

– Чем предпочитаете травиться? – радушно спросил Королевну любитель Киплинга. – Какой напиток оказывает на вас живительное воздействие? Я слышу в вашем говоре шотландские нотки, ведь верно? Вы знаете еще какие-то языки, кроме немецкого?

– Прямо сейчас я предпочитаю кофе, мне скоро на дежурство; да, верно; et oui, je suis courante en français aussi[18]. Мои бабушка и няня родом из Ормэ, это рядом с Пуатье. Еще я могу изобразить недурную пародию на абердинский диалект и арго жестянщиков, но сойти среди них за свою у меня не получается: их нелегко одурачить.

– Диалект и арго жестянщиков! – Бедолага в штатском так расхохотался, что ему пришлось снять очки и протереть стекла шелковым носовым платком в горошек.

Потом он водрузил их на место и воззрился на Королевну. Из-за линз его зеленовато-голубые глаза казались неправдоподобно большими. – И как же сегодня вы смогли найти сюда дорогу, моя дорогая шпионка?

– Это должна рассказывать Мэдди, – великодушно признала «шпионка». – К тому же я задолжала ей виски.

В итоге Мэдди поведала благодарной аудитории, как исполняла роль Ватсона при своей подруге, выступившей в качестве ветреного Шерлока Холмса: о проколотом перед жилищем зажиточных фермеров колесе, а также верных предположениях Королевны насчет собак, продовольствия и цветов.

– И, – триумфально закончила Мэдди, – фермерша нарисовала ей карту!

Так называемая немецкая шпионка бросила на Мэдди острый взгляд. Командир эскадрильи Крейтон требовательно протянул руку ладонью вверх.

– Карту я сожгла, – негромко заявила Королевна, – бросила в камин, когда мы только сюда вошли. И я не скажу вам, на какой ферме мы были, так что даже не спрашивайте.

– Мне не составило бы труда вычислить эту ферму просто по описанию, которое дала ваша подруга, – заметил близорукий.

– Я офицер, – совсем тихо отчеканила Королевна. – И по полной программе пропесочила фермершу, когда она закончила рисунок. Сомневаюсь, что она нуждается в еще одном предупреждении. Но с другой стороны, я не сказала ей ни слова лжи. Может, если бы я ей врала, она была бы более подозрительной. В такой ситуации неправильно кого-то наказывать – кроме, разумеется, меня самой.

– Мне это даже в голову не пришло. Я в восторге от вашей инициативы. – Джентльмен в костюме посмотрел на молчавшего Крейтона. – Я считаю, что предположение, которое вы сделали раньше, справедливо. – И он процитировал строки, которые, как догадалась Мэдди, принадлежали перу Киплинга: – «Лишь раз в тысячелетие на свет рождается лошадь, настолько же приспособленная для Игры, как этот наш жеребенок».

– Учтите, – серьезно сказал Крейтон, глядя поверх сложенных домиком пальцев прямо в увеличенные линзами глаза джентльмена в штатском, – эти две девушки отлично сработались.

Сл / со и р-т.

Проклятый хитроумный английский разведчик с его играми в бога.

Я так и не узнала его имени. Крейтон представил своего товарища псевдонимом, который тот иногда использует. Во время нашего собеседования он в шутку назвал номер вместо фамилии, потому что так поступали в «Киме» агенты разведки Британской империи (мы-то так не делаем; во время подготовки нам говорили, что номера в качестве агентурных кличек слишком опасны).

Он мне нравился (не поймите меня неправильно): прекрасные глаза за жуткими очками, гибкое и сильное тело под скучным твидом. Флиртовать с ним было просто наслаждение – все эти бритвенно острые литературные подначивания, как у Беатриче и Бенедикта в «Много шума из ничего», а также битва умов и подспудная проверка. Но он на самом деле играл в бога. Я это заметила, я была в курсе и не возражала. Мне казалась такой волнующей возможность стать одним из его архангелов-мстителей, войти в число немногих избранных.

Фон Линден примерно одного возраста с завербовавшим меня агентом разведки. Интересно, у фон Линдена тоже есть образованная жена (кольцо-то он носит)? Не могла ли эта жена учиться в одном университете с моей преподавательницей немецкого?

От абсолютного, неподдельного, невероятного безумия подобного ординарного стечения обстоятельств мне хочется опустить голову на холодный стол и разрыдаться.

Все целиком и полностью неправильно.

У меня кончилась бумага.

Ормэ, 16.XI.43, Дж. Б.-С.

Ох, Мэдди.

Я запуталась. Потеряла нить повествования. Ушла в детали, наслаждаясь ими, будто шерстяными одеялами или алкоголем, с головой погрузилась в первые дни нашей дружбы, до краев наполненные огнем и водой. Из нас действительно вышла потрясающая команда.

Я была совершенно уверена, что она благополучно приземлилась.

С тех пор, как я в последний раз что-то написала, прошло четыре дня. Причина очень проста: отсутствие бумаги. Когда в первый день никто за мной не пришел, я так и подумала и проспала все утро, устроив себе выходной. Одеяло изменило мою жизнь. Но к концу второго дня я очень проголодалась и подустала сидеть в абсолютной, чернильной тьме.

А потом эти снимки. Мне и раньше показывали раскуроченную заднюю кабину «лизандера» Мэдди, но таких фотографий я еще не видела. На них было увеличенное изображение кабины пилота.

Ох, Мэдди.

Мэдди.

На этом и закончился покой моих выходных. К тому же опять начались допросы этой молодой француженки. Я лежала и плакала, прижавшись носом к щели под дверью – свет в мою камеру попадал только оттуда, – и узнала ноги этой девушки, когда ее волокли мимо (у нее красивые стопы, и она всегда босиком).

После тех фотографий я бы все равно не уснула, но я ведь говорила, что моя камера расположена вплотную к допросной? Чтобы заснуть во время допроса даже на пуховой перине, нужно быть абсолютно глухим.

На следующее утро трое солдат заковали меня в кандалы – в кандалы! – и потащили в подвал. Я была уверена, что меня порежут на куски, но оказалась в кухне, самой обычной кухне оскверненного отеля, где нам готовят такой вкусный серый капустный суп (а хлеб не пекут: черствые ломти, будто вытащенные из помойки, приносят откуда-то еще). Вроде бы уволили поденщицу, которая скребла кастрюли, мела полы, меняя одни опилки на другие, менее заплесневелые, таскала дрова и уголь, выносила и опорожняла ведра заключенных, чистила картошку для офицеров (мне нравится представлять, что она не моет руки между этими двумя занятиями) и так далее. Точнее, ее арестовали и посадили в тюрьму – конечно, не в эту – за кражу пары кочнов капусты.

Как бы то ни было, позавчера понадобился человек, чтобы выполнять все эти сложные задачи, пока на освободившееся место не найдут новую работницу.

Ну кто подойдет для такого лучше офицера летных разведывательно-диверсионных войск? А кандалы должны были служить напоминанием, что я заключенная, а не вольнонаемная. Думаю, в основном оно предназначалось для повара и его подручных, но повар был такой грязной скотиной, что не заметил бы даже, окажись я самим фюрером, лишь бы удалось потискать мне грудь.

И – да, я ему позволяла. Может, вы решите, что я поступилась честью ради еды, но нет! (Хотя старый козел щедро разрешил мне попировать очистками картошки. Чистить ее самой мне не пришлось: им хватило ума не давать мне нож.) Но я, как опиумный наркоман, была готова почти на что угодно ради бумаги.

Подвал «Шато де Бордо» – просто заповедник странных вещей. Довольно жутких. Тут есть несколько помещений (с холодильниками и газовыми плитами), которые, возможно, используются для жутких экспериментов, но в основном пустуют, потому что недостаточно изолированы для какой бы то ни было продуктивной деятельности. Да и в целом там просто слишком темно. Необходимое для приготовления пищи оборудование осталось на местах: повсюду валялись громадные кофейники, медные котлы с ванну размером, молочные фляги (пустые), пустые же винные бутылки и банки из-под джема, а в коридоре даже висели в ряд синие фартуки. Тут есть служебные лифты, подъемники, чтобы доставлять наверх подносы с готовыми блюдами, и большой кухонный лифт для ящиков и прочих товаров, которые привозят с улицы. И вот во время обследования одного из маленьких подъемников (вдруг удастся втиснуться в него и сбежать) я обнаружила бумагу, целые стопки неиспользованных карточек для записей кулинарных рецептов, которые кто-то сунул в подъемник, чтобы под руку не попадались.

Я подумала о Саре Кру из «Маленькой принцессы» Фрэнсис Бёрнетт, которая притворялась узницей Бастилии, чтобы сделать более сносной работу судомойки. Но знаете, сама я просто не могу взять с нее пример. Какой смысл притворяться, будто я в Бастилии? Последние два дня я провела в цепях, в подземелье, батрача на монстра. Ариадна в лабиринте Минотавра? (Лучше бы мне додуматься до этого раньше.) Но я в любом случае была слишком занята черной работой, чтобы воображать себя персонажем книжки.

В общем, мне разрешили забрать карточки в обмен на всякие вольности со стороны повара. Я смогла его немного окоротить, намекнув, что во мне заинтересован лично гауптштурмфюрер, которому не понравится чужое оскверняющее внимание.

О мой бог! Как выбрать между инквизитором из гестапо и тюремным поваром?

Конечно, мне не разрешили забрать бумагу к себе в камеру (наверное, чтобы я не порвала ее на полоски, из которых можно свить веревку и повеситься на ней), поэтому пришлось некоторое время подождать в большом внешнем зале, пока фон Линден был занят другим узником. Вы бы видели, как я жалась в углу, скованная по рукам и ногам, стиснув в кулаке стопку пустых карточек для записи рецептов и стараясь не замечать, что там делают с пальцами Жака, используя щипцы и раскаленный металл.

Примерно через час изматывающей мелодрамы ф. Л. прервался и подошел перекинуться со мной словечком. Ледяным голосом, включив интонации настоящей потомственной дворянки, я сообщила ему, какой, должно быть, жалкой империей является Третий рейх, если в нем не могут достать бумаги для двойного агента вроде меня, и упомянула, что гнусный боров на кухне и его холуи поголовно деморализованы ходом войны (Италия в коллапсе, немецкие города и фабрики разрушены бомбежками, не позднее чем через год ожидается наступление союзников – потому-то и я, и все эти французы оказались здесь, пойманные во время попытки посодействовать его началу).

Фон Линдену захотелось узнать, читала ли я «Фунты лиха в Париже и Лондоне» Оруэлла.

Увы, я опять доставила ему удовольствие, разинув от изумления рот. Ох, сама виновата: проговорилась, что люблю Оруэлла. О чем я только думала?

Итак, у нас завязался оживленный спор об оруэлловском социализме. Он (то есть ф. Л.) Оруэлла не одобряет (очевидно, поскольку тот в 1937 году провел пять месяцев в Испании, сражаясь там с идиотами-фашистами), а я (тоже не всегда согласная с этим писателем, но по другим причинам) сказала, что моя работа кухонным подсобником не то чтобы совсем не отличается от пережитого Оруэллом, если ф. Л. намекает именно на это. Пусть мы, возможно, и работали в одинаковых подвалах французских гостиниц и получали схожую оплату, однако Оруэллу все-таки платили получше, чем мне, насколько я припоминаю: кроме сырых картофельных очистков он получал еще и пару бутылок вина. В конце концов мои карточки для записи рецептов перешли во владения фон Линдена, с меня сняли кандалы, и я была водворена обратно в камеру. Вечерок выдался на диво сюрреалистичный.

Мне снилось, что все опять началось с самого начала, что гестаповцы снова взялись за меня – побочный эффект вынужденного наблюдения за тем, как пытают кого-то другого. Предчувствие того, что сейчас тебя будут пытать, во сне ничуть не менее ужасно, чем наяву.

В ту неделю допросов – после того как меня почти месяц морили голодом и держали в темноте, нацисты наконец решили взяться за более сложную задачу и принялись добывать информацию, – фон Линден ни разу не взглянул в мою сторону. Помню, он расхаживал туда-сюда с таким видом, словно решает в уме очень сложную задачу. Для грязной работы у него имелось несколько подручных. Такое впечатление, будто он ни разу не сказал им, что делать; наверное, только кивал да подавал какие-то знаки. Казалось, я превращаюсь в какой-то технический проект. Главный ужас и унижение заключались не в том, что меня раздели до исподнего и принялись медленно крошить на кусочки, а в том, что всем, похоже, было плевать. Палачи пытали меня не чтобы покуражиться, не из похоти, не ради удовольствия или мести; они не измывались надо мной, как Энгель, и не злились на меня. Молодые солдаты фон Линдена выполняли свою работу так равнодушно и тщательно, точно разбирали радиоприемник, а сам гауптштурмфюрер казался главным инженером, который бесстрастно отдает распоряжения, проводит проверки и отключает подачу электричества.

Только вот радиоприемники обычно не дрожат, не плачут, не проклинают, не умоляют принести воды, их не тошнит, они не вытирают нос собственными волосами, когда их провода замыкают накоротко, обрезают, поджаривают и соединяют снова. Они просто торчат на своем месте, стоически оставаясь радиоприемниками. И не возражают, если их на три дня оставить привязанными к стулу в собственных выделениях, примотав к хребту железный рельс, чтобы невозможно было откинуться назад.

Допекая меня вчера вечером разговорами об Оруэлле, фон Линден проявил ничуть не больше человеческих чувств, чем когда две недели назад допекал меня расспросами о проклятых каналах связи. Я для него по-прежнему всего лишь подобие радиоприемника. Но теперь я, скорее, особенный радиоприемник, с которым приятно повозиться в свободное время и который можно тайком настроить на волну BBC.

Итак, прошло четыре дня, три из них оказались изнурительными морально и / или физически, и я потеряла нить повествования. У меня нет рецептурных бланков, чтобы заглянуть в них, нет даже Энгель, чтобы напомнить, на чем я остановилась. Наверное, помимо возни со мной, у нее есть и другие обязанности, а может, ей даже разрешено время от времени брать выходной. Сегодня здесь гнусный Тибо с еще одним охранником, и значит, я пишу как одержимая, несу всякий бред, лишь бы не привлекать к себе внимания.

Я ненавижу Тибо. Не то чтобы я боялась его, как боюсь повара или гауптштурмфюрера, но, хоть режьте, презрение к нему ничем не отличается от презрения к самой себе. Оба мы негодяи, предатели. Думаю, он более жесток, чем фон Линден, и больше наслаждается происходящим, но не обладает ни способностями, ни целеустремленностью немца. Пока я пишу, Тибо меня не трогает. Мне бы только хотелось, чтобы он не затягивал узлы так туго.

В общем, я забыла, до какого места дошла в своем рассказе, а еще слегка паникую из-за времени. Я начала восемь дней назад, сегодня уже девятый, а ф. Л. сказал, что у меня есть две недели. Не знаю, входит в них четырехдневный перерыв или нет, но такими темпами я не успею добраться до конца (думаю, все мы знаем, что я больше никогда не загляну в их идиотский список необходимых показаний).

Сегодня вечером я стану умолять фон Линдена на немецком, чтобы он дал мне еще неделю. Когда люди ведут себя официально и вежливо, он настраивается на учтивый лад. Уверена, что отчасти со мной обращаются как с опасным психом не только потому, что при аресте я укусила полицейского, но и потому, что я постоянно сыплю грязными словечками и пребываю в злобном настроении.

Одно время тут держали британского офицера, авиатора-англичанина, очень церемонного и благовоспитанного парня, и хотя его строго охраняли, руки ему никогда не связывали. (Готова поспорить, у него не было моей репутации человека, склонного к побегам и подходящего к этому делу творчески, но любительски. А со своим дурным характером я и правда не могу ничего поделать.)

Нет, я все-таки взгляну еще разок на этот список. Возможно, тогда у меня появятся какие-то идеи насчет дальнейшего рассказа. Вдобавок Тибо с напарником придется подсуетиться, чтобы его найти, и это будет забавно.

Разные самолеты

«Пусс-мот», «Тайгер-мот», «Фокс-мот Лизандер», «Веллингтон», «Спитфайр», «Хейнкель хе 111», «Мессершмитт 109», «АВРО ЭНСОН»!

Авиатакси ВСВТ

Как же я могла забыть «энсон»!

Не знаю, как вам удается поддерживать самолеты люфтваффе в исправном состоянии, а мы используем для этого Вспомогательную службу воздушного транспорта: она перевозит самолеты и пилотов. Нуждающиеся в ремонте воздушные суда регулярно и бесперебойно доставляются в ремонтные мастерские, новые, сошедшие с конвейера, – на авиабазы, и все это делают гражданские летчики, у которых нет ни специальных инструментов, ни раций, ни оружия. Они ориентируются по деревьям и рекам, железнодорожным путям и длинным прямым отметинам древнеримских дорог. А потом возвращаются попутками на базу, чтобы получить новые задания.

Димпна Уайтеншоу (помните ее?) как раз была одним из таких пилотов Вспомогательной службы. Однажды ветреным осенним днем в то безумное время, когда Битва за Британию угасла и ее сменили ночные взрывы «Лондонского блица», Димпна посадила на авиабазе Мейдсенд грузовой двухмоторный самолет с тремя пилотами, которым предстояло доставить на ремонтные базы не вполне исправные «спитфайры». (Все трое были парнями. Девушкам тогда запрещалось летать на истребителях, даже на не вполне исправных; разрешение на это было получено позднее. Впрочем, не сильно позднее.) Димпна зашла в столовую выпить чего-нибудь горячего и встретила там Мэдди.

Когда закончились объятия, смех и возгласы (Димпна знала, где служит Мэдди, но та вовсе не ожидала увидеть давнюю знакомую), девушки выпили по чашке «бивачного кофе» (экстракт цикория и кипяток, жуткая гадость), Димпна предложила:

– Мэдди, полетай-ка на «энсоне».

– Что?

– Займешь место пилота. Хочу посмотреть, не разучилась ли ты управлять самолетом.

– Я в жизни «энсон» не пилотировала!

– Зато десяток раз водила мой «рапид». У «энсона» тоже два двигателя, особой разницы нет. Правда, «энни»… несколько побольше. И гораздо мощнее. И еще это моноплан со втяжными шасси…

Мэдди издала короткий скептический смешок:

– Значит, особой разницы нет?

– Но о шасси я позабочусь. С ними настоящая морока, приходится поднимать и опускать их вручную, сто пятьдесят раз ручку повернуть…

– На «веллингтоне» я справилась, – самодовольно заявила Мэдди.

– Тем более! – воскликнула Димпна. – Тогда не о чем волноваться. Идем, мне нужно сгонять на авиабазу Бренстона и забросить туда еще одного пилота. – Она окинула столовую одобрительным взглядом. – Приятно приземлиться на аэродроме, где тебе дадут горячий тост с маслом. На многих авиабазах такие вещи строго для парней, а для дам предназначена холодная комната отдыха, совершенно пустая. Если не успеешь улететь до начала режима светомаскировки, остается надеяться только на божью помощь: я как-то ночевала в заднем отсеке «фокс-мота». Чуть насмерть не замерзла.

Мэдди отвела взгляд, на глаза навернулись завистливые слезы, стоило лишь подумать о зябкой одинокой ночи в заднем отсеке «фокс-мота». С самого начала войны ей не доводилось управлять самолетом. И она никогда не пилотировала такое большое и сложное воздушное судно, как «авро энсон».

К ним шла Королевна, неся свою чашку исходящего паром черного машинного масла. Димпна встала.

– Нужно выдвигаться, пока светло, – объявила она буднично. – Полетели, Мэдди. На обратном пути завезу тебя сюда. Всего-то двадцать минут в один конец. Взлет, а потом идешь по прямой на одной высоте…

– Второй поворот направо, а оттуда прямо до самого утра, – подхватила Королевна. – Здравствуйте! Вы, должно быть, Димпна Уайтеншоу.

– А вы, должно быть, стихийная зенитчица базы Мейдсенд!

Королевна слегка поклонилась.

– Зенитчица я только по вторникам с утра. А прямо сейчас занимаюсь обезвреживанием бомб. Видите? – Она показала сухой тост, сделанный из половинки хлебного ломтика. – Масло уже закончилось.

– Я собираюсь дать своей подруге Мэдди урок пилотирования, – сообщила Димпна. – Заберу ее с базы на час. Если вы свободны и хотите присоединиться, в самолете найдется место еще для одного человека.

Мэдди не заметила, чтобы Королевна нахмурилась или чтобы ее светлая кожа побледнела еще сильнее. Однако радистка сказала ровно, поставив на стол чашку:

– Нет, лучше не надо. – А потом повторила возражения, которые уже приводила сама Мэдди: – Она не управляла такими самолетами, я с ее слов знаю. И летала она только на гражданских судах. – Тут Королевна предельно четко сформулировала и без того всем известный факт: – Год назад. Больше года.

Здравые мысли набатом били у Мэдди в голове. В мозгу стремительно пронеслось: «Мне нельзя покидать базу; сама не понимаю, во что ввязываюсь; может, это запрещено законом; меня отдадут под трибунал» и прочее в том же духе. Но она уже приняла решение. В тот самый момент, когда ей напомнили, как долго она не управляла самолетом. Слишком долго.

– В общем, – сказала Мэдди, – сейчас я ношу форму Военно-воздушных сил, в этом году меня уже обстреляли во время полета, я самостоятельно или почти самостоятельно сбила вражеский самолет. Димпна – мой инструктор, я пилот, а ты…

Королевну надо было вразумить. Она все еще стояла навытяжку, сжимая нетронутый тост.

– Представь, – вдохновенно обратилась к ней Мэдди, – представь себе, что ты – Джейми, твой самый любимый брат, за которого тебе неспокойно, и что у тебя тренировочный полет. Ты уверен в себе и в своих силах. И уже летал в одиночку на «тайгер-моте», а теперь тебе предстоит выступить в роли второго пилота, и нужно будет всего-то поднять и выпустить шасси, чтобы инструктор мог сосредоточиться на пилоте-новичке… – Мэдди вдруг осеклась. – Ты ведь на самом деле не боишься высоты, правда?

– Разве мои предки, Уоллес и Стюарт, чего-то боялись?

Мэдди подумала, что, должно быть, у подруги в голове есть маленький медный выключатель наподобие тех, которые обычно видишь в прихожей. Если им щелкнуть, она тут же превращается в совсем другого человека. У Королевны даже поза изменилась: ноги расставлены чуть шире, плечи расправлены – так уверенно мог стоять скорее сержант-инструктор, чем получивший образование в Итоне старший брат радистки, но уж точно не женщина-боец Вспомогательных сил, а мужчина. Она лихо заломила на затылок синее кепи.

– Давно пора одеть военных летчиков в килты, – заметила Королевна, высокомерно одернув подол форменной юбки.

Мэдди про себя втайне поблагодарила Адольфа Гитлера – ведь это из-за него у нее появилась такая совершенно безрассудная подруга, настоящий хамелеон, и повлекла Королевну на летное поле, следуя за Димпной.

Небо было низким, серым и мокрым.

– В бортовом журнале запишу тебе час тренировочного полета, – бросила через плечо Димпна, когда они шли к «энсону». – Разгон, взлет и рейс на базу в Бренстоне. Посажу самолет я сама и все тебе объясню, чтобы ты смогла приземлиться, когда мы вернемся в Мейдсенд.

Возле «энсона» обнаружился парень, который осматривал самолет и болтал с двумя ребятами из бригады наземного обслуживания. Выяснилось, что это еще один пассажир Димпны, пилот, которого она должна отвезти на другую базу. Увидев приближающихся девушек, он издал смешок и радостно воскликнул с сильным американским акцентом:

– Вы только посмотрите, с какими тремя английскими красотками я полечу!

– Янки, ты придурок! – обругала его молодая летчица в синем форменном килте. – Я из Шотландии.

* * *

Мэдди первая поднялась на борт. Пролезла по фюзеляжу (это был гражданский пассажирский самолет, конфискованный военными, как и «пусс-мот» Димпны) в кресло слева, на место пилота, и стала разглядывать приборный щиток с датчиками и приборами. Удивительно, но многие из них оказались старыми друзьями с давно знакомыми шкалами – тахометр, индикатор воздушной скорости, указатель высоты, – и когда Мэдди взялась за рычаги управления и почувствовала, как чутко слушаются элероны и руль высоты, то в какой-то момент испугалась, как бы не расплакаться. Потом покосилась через плечо и увидела, что пассажиры занимают места сзади. Изящное тело Димпны скользнуло в кресло справа от Мэдди, и та взяла себя в руки. Вместо нее слезы пролил дождь: крупные капли секунд десять барабанили по окнам кабины, а потом все внезапно прекратилось, как пулеметная очередь.

«Зачем такой маленькой цыпочке такая здоровенная игрушка?»

Мэдди засмеялась вслух и обратилась к Димпне:

– Объясни мне, какие нужно провести проверки.

– Что тут смешного?

– Это самая большая из моих игрушек.

– Скоро у нас и побольше будут, – заверила ее Димпна.

У Мэдди было такое чувство, будто сегодня – последний день школьных занятий и вот-вот начнутся летние каникулы.

– В каждом крыле по два топливных бака, – начала Димпна. – Вот два датчика давления масла, два рычага газа. А высотный корректор только один; чтобы завестись, ставим его в стандартное положение. Заправочными насосами занимается бригада наземного обслуживания…

(Я все это выдумала. Но идею вы поняли.)

Мэдди уже много раз мысленно выруливала на знакомое летное поле и вела ревущий самолет по взлетно-посадочной полосе, поэтому ей казалось, что все происходящее уже когда-то было или что, наоборот, сейчас она просто спит и видит сон. В лобовое стекло ударил порыв ветра, и «энсон» оторвался от земли. Мэдди какое-то время боролась с самолетом, потом выровняла руль и почувствовала, как увеличилась скорость: это Димпна втянула шасси и сопротивление воздуха уменьшилось. Ветер качал крылья, поднимая и опуская воздушное судно – так волны качают моторную лодку. Лететь в самолете на низких крыльях, глядеть в бесконечное небо или, как в данном случае, на низкие облака, когда ничто не мешает обзору, было чудесно.

– Эй, шотландка! – позвала Димпна, перекрикивая шум двигателей. – Хватит пищать, помоги мне.

Поскуливающая шотландка пробралась вперед, низко пригнувшись, чтобы случайно не зацепить взглядом открывшийся впереди вид. Мэдди покосилась через плечо и поняла, что подруга мужественно сражается с внутренним демоном.

– Если боишься, займись делом! – не без иронии выкрикнула Мэдди.

Шотландка с побледневшим лицом и целеустремленным видом потянулась к пилотскому сиденью и взялась за рукоятку шасси.

– По-настоящему я боюсь, – выдохнула она, поворачивая рукоятку, – не высоты, – еще один поворот, – а что меня вырвет.

– Если чем-то займешься, должно помочь! – заорал сзади янки, который получал удовольствие от того, что происходило у него перед глазами, но совсем по другим причинам.

– Еще помогает смотреть на горизонт, – подключалась Мэдди, зоркий взгляд которой был устремлен вдаль, где серая израненная земля встречалась с беспокойными свинцовыми тучами. Нормально разговаривать было невозможно. Почти все существо Мэдди было поглощено пилотированием «энсона», но в глубине души она немного жалела, что первый полет ее подруги не пришелся на тихий летний вечер, когда внизу лежат позолоченные лучами солнца зеленые Пеннинские горы.

Мэдди с грохотом посадила вздрогнувший «энсон». Димпна никак не участвовала в процессе и позволила ей справляться самостоятельно. Янки заявил, что они ого-го как приземлились (его слова задумывались как комплимент). Потом шотландка, стиснув зубы, дрожала мелкой дрожью у края взлетной полосы, пока самолет заправляли, а ребята из бригады наземного обслуживания болтали с американским летчиком. Мэдди стояла рядом с подругой – не настолько близко, чтобы дотянуться до нее, нет-нет, ничего подобного, она не изображала няньку. Просто выражала молчаливое сочувствие.

Затем команда «энсона», за вычетом пилота-янки, отправилась назад в Мейдсенд. Внизу у горизонта на западе сквозь густые тучи порой проглядывал мерцающий солнечный свет, и Мэдди, отчаянно стараясь облегчить состояние их страдающей пассажирки, смогла чуть набрать высоту и лететь там, где ветер был не таким свежим и порывистым. (Пилотам вспомогательного воздушного транспорта не разрешено подниматься выше пяти тысяч футов. Энгель придется перевести футы в метры, могу только ей посочувствовать.)

«Проклятый боковой ветер», – ругнулась про себя Мэдди, пока они шли обратно в Мейдсенд.

– Все еще тошнит? – крикнула Димпна, обращаясь к горемычной шотландке. – Иди сядь впереди.

Подчинить себе ослабевшую шотландку было легко (как вам известно). Димпна освободила место, и шотландка пробралась на него.

Мэдди посмотрела на подругу, улыбнулась, взяла ее за руку с красивым маникюром, вцепившуюся в край пилотского кресла. И крепко сжала эту руку на рычаге.

– Держи крепче! – заорала она. – Видишь, как мы наклонены относительно солнца? Это из-за бокового ветра приходится так делать. В точности как на корабле. Поворачиваешь самолет бочком. Держишь?

Шотландка кивнула – лицо бледное, челюсти сжаты, глаза горят.

– Видишь? – Мэдди помахала в воздухе освободившейся рукой. – Управление у тебя. Ты ведешь самолет. Летучий шотландец!

Летучий шотландец снова пискнул.

– Не цепляйся так за рычаг, просто держи его нежно… вот, отлично.

Мгновение девушки улыбались друг другу. А потом снова посмотрели на небо.

– Димпна! – воскликнула Мэдди. – Посмотри, посмотри на солнце!

Оно было зеленым.

Святая правда: край заходящего солнца, видный из самолета, позеленел. Он оказался зажат между пластом темной мглы внизу и более высоким массивом сизых туч, и как раз над верхним краем мглы проглядывала яркая, пламенеющая зеленым полоска цвета ликера «Шартрез» на просвет. Мэдди никогда не видела ничего подобного.

– Бог мой… – От такого зрелища Димпна прошептала и что-то еще, но никто ее не услышал. Она схватила каждую из спутниц за плечо, крепко сжала и хрипло скомандовала: – Веди самолет, Мэдди! – Такое вот инструкторское напоминание.

– Веду.

Мэдди управляла самолетом, но на полминуты все равно перевела взгляд на зеленую кромку солнца. На долгие, продуваемые всеми ветрами чудесные полминуты. Эти тридцать секунд тянулись, зеленый солнечный свет упрямо пробивался сквозь тучи на горизонте. А потом снова скрылся за темной пеленой, и три девушки словно ослепли, вновь оставшись в унылом мраке дождливого осеннего дня.

– Что это было? Димпна, что это было? Испытание? Какая-то новая бомба? Что…

Хватка пальцев Димпны у них на плечах ослабла.

– Это называется «зеленый луч», – ответила она. – Просто такой мираж, игра света. С войной никак не связано. – У нее вырвался легкий восторженный вздох. – Ах! Мой отец видел его однажды, много лет назад, во время путешествия по Килиманджаро. Шотландка, берись за работу, пора выпускать шасси. А мне нужно вернуться в кресло инструктора и проследить, чтобы Бродатт благополучно посадила самолет.

* * *

После приземления Димпна высадила обеих своих учениц и взлетела, даже не ступив на землю Мейдсенда – спешила вернуться к себе на базу, пока полету не помешало наступление темноты или испортившаяся погода (у летчиков ВСВТ есть право самостоятельно принимать решение о вылетах). Королевна, придя в себя, взяла Мэдди за руку, крепко сжала да так и шла всю дорогу через все летное поле. Мэдди же прикрыла глаза и снова полетела в призрачном бледном зеленом сиянии. Она знала, что этот образ теперь останется с ней навсегда.

* * *

Прошу прощения. Хрен поймешь, как все это может быть связано со Вспомогательной службой воздушного транспорта.

Но именно этот полет привел Мэдди в ВСВТ. Ее отпустили туда из Женских авиационных сил, а не прикомандировали – необычная по тем временам процедура, хотя с течением войны подобное стали практиковать чаще. Дело в том, что ВСВТ – гражданская организация, а ЖВАС относятся к вооруженным силам. Но Мэдди внесли в список ожидания ВСВТ непосредственно в день его составления, а поддержка Димпны давала ей преимущество перед другими кандидатками, возможно ничуть не менее умелыми. Женщины в этом списке вообще обладали более высокой квалификацией, чем мужчины, потому что подготовленным мужчинам ждать не приходилось.

Вдобавок Мэдди выделялась опытом ночного полета и посадкой во время тумана (ночь и туман, бр-р-р, от одних слов мурашки по коже). Парни, которые тоже прошли через такое, нынче водят бомбардировщики. Так что она была нужна ВСВТ.

Вспомогательный транспорт летает без всякой радиосвязи и навигационных средств. У его пилотов есть карты, но помечать на них аэростаты или новые аэродромы не разрешено: вдруг карта потеряется и кто-нибудь ее подберет.

Перед началом работы Мэдди прошла подготовительный курс, и один из инструкторов говорил ей:

– Тебе не нужна карта. Просто лети в этом направлении столько времени, сколько нужно, чтобы выкурить две сигареты. Потом поворачивай и лети в следующем направлении, пока куришь следующую сигарету.

При должной сноровке запросто можно освободить руки, чтобы курить во время полета. Это называется ССП, сигаретная система пеленга.

Примерно в то же время, когда Мэдди начала работать на вспомогательном воздушном транспорте, ее подругу-радистку прикомандировали к УСО, Управлению специальных операций. Мэдди этого не знала. После ее отбытия из Мейдсенда девушки некоторое время переписывались, а потом корреспонденция от Королевны вдруг стала приходить со скрытого адреса и запестрела вымаранными цензорами словами, как будто письма шли из Северной Африки.

Потом Королевна попросила писать ей домой по удивительно простому адресу-перевертышу: Крейг-Касл, Касл-Крейг (Абердиншир). Но она там не жила, это был просто пункт пересылки. Так что бо́льшую часть года подруги не виделись, за исключением нескольких случаев.

1). Однажды Королевна неожиданно явилась, когда массированные бомбежки Манчестера на некоторое время прекратились, и девушки провели три дождливых и ветреных дня, сжигая купленный на черном рынке бензин в поездках по Пеннинским горам на Бесшумном Красавчике.

2). В другой раз сбылся один из десяти главных страхов Королевны. Подбили бомбардировщик, на котором летал со своим экипажем ее самый любимый брат Джейми. После целой ночи в водах Северного моря ему ампутировали четыре отмороженных пальца на руках и все пальцы ног. Мэдди поехала в госпиталь его навестить. На самом деле раньше они не встречались, и, возможно, время для знакомства было не лучшее, но Королевна прислала телеграмму – вторую телеграмму в жизни Мэдди, – где попросила ее приехать. И Мэдди приехала. Возможно, время оказалось не лучшим и для встречи с Королевной.

3). Потом Королевну послали на подготовку в Оуквей. Но в то время им не разрешалось общаться.

Тут должен быть специальный раздел про подготовку парашютистов в Управлении специальных операций. Но я пока к нему даже не приступила, и это при том, что вот-вот придет фон Линден, поэтому нужно перевести всю мою писанину за день, а то Энгель сегодня нет.

* * *

Боже мой, наконец-то одна. Я пыталась развязать узлы, которые на совесть затянул Тибо, но не смогла дотянуться до них сразу обеими руками. Потом переводила фон Линдену свои свежие показания, не смея на него взглянуть: локти на столе, голова между ладонями. Я уже попросила его о дополнительном времени, и он обещал принять решение после того, как услышит последний фрагмент моих записей. А я знаю, что не сообщила сегодня ничего существенного. Только описала события двух прошедших недель, о которых ему и так известно, да зеленый луч. Господь всемогущий, когда я дошла до того места, где повар меня щупал – стыдоба жуткая, но пропустить я не решилась, ведь если бы ф. Л. потом об этом узнал, пришлось бы заплатить за это кровью, – фон Линден подошел и встал рядом со мной. Пришлось поднять на него взгляд, и тогда он взял меня за волосы на затылке и осторожно приподнял их, убирая с шеи.

Он не улыбался, не хмурился, ничего такого. Я почувствовала, как кровь прилила к лицу. Зачем, ну зачем я написала эти грубые, грязные, полные сарказма строки насчет выбора между поваром и инквизитором? Я не могла даже предположить, о чем он думает. А он легонько потеребил пальцами прядку моих волос и произнес всего одно слово. Оно одинаково звучит и на английском, и на французском, и на немецком: «Керосин».

Потом он оставил меня здесь совершенно одну за закрытой дверью.

Мне хотелось бы написать что-нибудь героическое и вдохновляющее, пока меня не превратили в живой факел, но я слишком извелась и отупела от страха, чтобы придумать нужные слова. У меня даже не получается припомнить подходящую цитату, презрительную и вызывающую, чтобы повторить ее тут. Интересно, что сказал Уильям Уоллес, когда его привязывали к лошадям, чтобы разорвать на части. В голову приходят только слова Нельсона: «Поцелуй меня, Харди».

Ормэ, 17.XI.43, Дж. Б.-С.

МНЕ ВЫМЫЛИ ГОЛОВУ. Вот для чего на этот раз понадобился керосин. Чтобы вывести вшей. Теперь от меня воняет этой огнеопасной гадостью, зато ни одной живой гниды не осталось.

Едва гауптштурмфюрер ушел вчера вечером из моей камеры, началась воздушная тревога и все, как обычно, попрятались в укрытие. Я плакала и ждала два часа, в точности как бывало во время недели допросов, а еще молила Бога и Королевские ВВС о прямом попадании, но тщетно. Потом налет окончился, но еще битый час никто не приходил. Целых три часа я пребывала в полном неведении, что же происходит. Вероятно, ф. Л. надеялся, что я запаникую и напишу нечто более полезное, чем в прошлый раз, но из-за моих отчаянных попыток освободить ноги стул, к которому я была привязана, опрокинулся. Излишне говорить, что в таком положении я не могла писать (и даже не подумала позвать на помощь). Наконец в камеру явились несколько человек, которые и обнаружили меня, исступленно пытающуюся выйти из роли перевернутой черепахи.

Мне удалось дотащиться вместе со стулом до дверей, устроить засаду и сбить с ног двух охранников, когда те вошли. Фон Линдену стоило бы уже знать обо мне достаточно, чтобы понять: я не стану покорно ждать казни, сдавшись без боя. Или не проявив хотя бы бледную тень собственного достоинства.

Когда стул поставили на ножки и снова подтащили к столу, вернулся фон Линден и положил передо мной единственную белую таблетку. Я, как Алиса в Стране чудес, немедленно начала испытывать подозрения. Понимаете, я по-прежнему думала о казни.

– Цианид? – сквозь слезы спросила я. Вполне себе гуманный способ самоубийства.

Но выяснилось, что таблетка никак не связана с экзекуциями. Это был аспирин.

Фон Линден, как и Энгель, наблюдателен и предусмотрителен.

Он дал мне еще неделю, но удвоил нагрузку. Мы заключили сделку. Еще одну. Если честно, я думала, что у меня уже не осталось ни кусочка души, который можно продать, однако нам все же удалось сторговаться. У гауптштурмфюрера есть ручная американка, радиоведущая, она транслирует нацистскую пропаганду, нацеленную на янки, работает в Париже, в берлинской службе вещания, и пристает к гестаповцем Ормэ насчет интервью. Хочет сделать на американскую аудиторию слащавый репортаж из оккупированной Франции: о том, как хорошо там обращаются с заключенными, какую глупую и опасную тактику выбирают союзники, отправляя на грязную работу невинных девиц вроде меня, и так далее и тому подобное. Несмотря на великолепные верительные грамоты, полученные от радио Третьего рейха, эта идея не нашла живого отклика в Ормэ, но фон Линден подумывает использовать меня, чтобы произвести хорошее впечатление.

«Не будь мое правительство настолько жестоким и бесчеловечным, я бы тут не оказалась, – вот что мне предстояло сказать этой корреспондентке. – И, напротив, видите, как хорошо обращаются немцы с пленными агентами? Как вы можете убедиться, я делаю переводы, выполняя нейтральную работу в ожидании суда». (Шутка. Никакого суда не предвидится.)

(После моей второй попытки побега, пока тупые подчиненные ждали, когда явится фон Линден и выберет для меня наказание, они болтали о множестве административных секретов, не подозревая, что я знаю немецкий. Так что теперь я куда лучше, чем предполагается, знаю их планы насчет того, что они собираются со мной делать. Ко мне применят тошнотворную программу под названием «Nacht und Nebel», то есть «Ночь и туман», благодаря которой они могут делать с теми, в ком видят «угрозу безопасности», все, что только в голову придет, после чего такие люди исчезают. В буквальном смысле. Их не казнят, а просто заставляют бесследно раствориться в «ночи и тумане». Господи, я пленница «Ночи и тумана». Вообще-то это тайная программа, настолько секретная, что даже ее название упоминать запрещено, только сокращение «NN». Если мои записи переживут меня, из них, скорее всего, все это вымарают. Строго говоря, не в традициях «NN» устраивать интервью для радио, но гестаповцы, мягко говоря, приспособленцы. Они всегда смогут потом порубить меня на кусочки и зарыть в подвале.)

Если я соглашусь сотрудничать с американской пропагандисткой, мне дадут больше времени. Но не в том случае, если я скажу мрачную правду. Тогда, наверное, они и дикторшу заставят исчезнуть, и это будет на моей совести.

Аспирин и керосин – часть операции «Золушка», призванной превратить меня из температурящей, завшивленной, психически нестабильной тюремной крысы обратно в пленного летного офицера, хладнокровного и уверенного, способного дать интервью на радио. Чтобы придать сюжету достоверности, мне поручили перевести кое-какие сделанные за последний год записи самого гауптштурмфюрера фон Линдена о добытой им информации, а также с именами (если он их знал), датами и, скажем так, некоторыми методами, которые он использовал. Ох, mein Hauptsturmführer[19], какой же ты гнусный нацистский ублюдок! Одну копию нужно было сделать на немецком для его начальника (у ф. Л. есть непосредственный начальник!), а вторую – на французском для каких-то бюрократических нужд. Вот французскими экземплярами я и занимаюсь. А фройляйн Энгель делает немецкие копии (она сегодня вернулась на службу). Мы трудимся вместе, и на записи ушли все добытые мною неправедным путем карточки для рецептов. Нас обеих это злит.

Работа одновременно ужасная и невероятно утомительная. Вдобавок вся информация подана в таком менторском стиле, что хочется ткнуть автору этих текстов в глаз острием карандаша. Мне довелось заглянуть в уголок упорядоченного сознания фон Линдена: ничего личного там нет, но я поняла, как он работает. Стало ясно, что в своем деле он хорош, если, конечно, все эти записи – не выдумка, предназначенная для моего запугивания. Но, если честно, сомневаюсь, что у гестаповца хватило бы на такое воображения, да и вряд ли он стал бы действовать в моем стиле, наполнив полдюжины блокнотов в переплетах из телячьей кожи сфабрикованными историями, состряпанными трагическими миниатюрами о ста пятидесяти злосчастных шпионах и бойцах Сопротивления.

Его творческое начало проявлялось иначе, на научный манер: технический, инженерный, аналитический. (Хотелось бы мне знать, что за послужной список у него в гражданской жизни.) Фон Линден индивидуально подходил к каждому допрашиваемому, в зависимости от характера того, кто попал к нему в лапы. Должно быть, в те три недели, пока меня держали в темноте и морили голодом, а я ждала, когда же что-нибудь случится, гауптштурмфюрер следил за мной зорко, как ястреб, отмечая мое молчание, вспышки ярости, бесчисленные бесплодные попытки сбежать через форточку, через обогревательную трубу, через вентиляционную шахту, взломать замок, придушить и / или оскопить охранников и так далее. Наблюдал, как я сжимаюсь, плачу и бормочу мольбы, когда в соседней камере раздаются крики. Как отчаянно я пытаюсь привести в порядок прическу, когда кто-нибудь открывает дверь и видит меня. (Не всех заключенных раздевали до нижнего белья, эту особую пытку приберегали для самолюбивых скромников. Я как раз из таких.)

Утешительно узнать, что я все-таки не единственный иуда, заключенный в стенах оскверненного отеля. Думаю, фон Линдена отстранили бы, окажись его успехи настолько ничтожными. И вдобавок я подозреваю теперь, что мне нарочно демонстрировали лишь несгибаемых узников, чтобы деморализовать и, возможно, преследуя при этом вторую цель: унизить их, когда они наиболее уязвимы, в глазах малопочтенной и впечатлительной зрительницы.

Вид у меня до сих пор довольно презентабельный. Ни на лице, ни на кистях рук нет следов пыток, поэтому, когда я полностью одета, ни за что не догадаться, что недавно мое тело резали и жгли. Возможно, ф. Л. изначально собирался использовать меня в пропагандистских целях.

И, конечно, я охотно ему подыграю. Как он об этом узнал? Как догадался с самого начала, еще до того, как я призналась ему в этом? Откуда ему было известно, что я всегда готова играть, потому что страстно привержена Большой игре?

О, mein Hauptsturmführer, гнусный нацистский ублюдок, я благодарна за пуховое одеяло, которое мне дали вместо кишащей паразитами дерюжки. Даже если это лишь на время, лишь часть плана, направленного на то, чтобы вернуть мне презентабельный вид, я все равно блаженствую. Половина пуха вылезла, и запах от моей обновки как из сырого погреба, но все равно это пуховое одеяло, да еще шелковое. На нем вышиты буквы «ШдБ», и, значит, оно осталось от прежней жизни, от «Шато де Бордо».

Иногда я гадаю, какая участь постигла мебель отеля. Не иначе как кто-то очень постарался, чтобы опустошить все номера, убрать шкафы, кровати и трюмо, запереть ставни. Что же после этого сделали с коврами, занавесками, торшерами, электрическими лампочками? Во всяком случае, в моей маленькой комнате не осталось ничего от хваленого галльского очарования, если не считать красивого паркета, который я почти никогда не вижу (как и во всех остальных камерах, тут закрыты ставни). Спать на нем очень жестко и очень холодно.

Лучше мне приниматься за дело: хоть я и купила себе еще одну неделю, на завершение истории у меня теперь вдвое меньше времени. И день мой теперь длиннее.

Я устаю все быстрее.

Знаю-знаю. Управление спецоперац. УСО. Пишу…

Пилот-перевозчик

Мэдди вернулась в Оуквей. Там теперь располагалась база Вспомогательной службы воздушного транспорта и находился крупнейший в Британии центр подготовки парашютистов. Став пилотом ВСВТ, Мэдди была понижена в звании и снова считалась гражданским лицом, зато имела возможность жить дома, к тому же получала бензин для мотоцикла, чтобы добираться на аэродром, а еще могла обменять подписанный дневной наряд на двухунцевую плитку молочного шоколада.

Мэдди наконец-то оказалась в своей стихии. Неважно, что небо изменилось, стало полосой препятствий с тросами аэростатов, помехами, военными самолетами и, зачастую, с гнусной погодой. Мэдди все равно была в своей стихии, и этой стихией был воздух.

Вас знакомили с фигурами высшего пилотажа, которые никогда вам не пригодятся, наблюдали, как вы поднимаете в воздух и сажаете какое-нибудь воздушное судно, и вот пожалуйста, у вас уже лицензия на пилотирование самолетов третьего класса (легких, с двумя двигателями) и любых самолетов второго класса (тяжелых, с одним двигателем), хотя большинство из них вы в глаза не видели. Мэдди говорила, что курс тренировок включал тридцать длинных перелетов вдоль и поперек страны, чтобы маршруты запечатлелись у пилота в мозгу и он мог летать без карты, но у нее самой вылетов было всего двенадцать: погода никак не устанавливалась, а ВСВТ требовались пилоты, потому что они гибли каждую неделю. Но не подбитые вражеским огнем: просто они летали без рации и приборов навигации в такую погоду, которая даже для истребителей и бомбардировщиков считалась нелетной.

И вот Мэдди в свой первый рабочий день заходит в хибарку, которую летчики ВСВТ Оуквея в шутку называли своей кают-компанией.

– Вот здесь за вами значится «лизандер», – сообщает ей новый оператор, показывая на доску, где мелом выведен список самолетов, которые надо перегнать в другое место.

– Вы серьезно?

Все начинают над ней посмеиваться, но не злобно.

– Вы никогда на таких не летали, правда же? – говорит голландец, бывший пилот авиакомпании КЛМ, который знает север Англии не хуже Мэдди, потому что с момента открытия Оуквейского аэродрома регулярно сажал там пассажирские рейсы.

– Ну, – объясняет оператор, – Том и Дик поведут в Ньюкасл «уитли». Гарри возьмет «харрикейн». Так что дамам останутся «энсон» и «лизандер». И Джейн поведет «энсон».

– Куда нужно отогнать «лизандер»?

– В Элмтри, на ремонт. У него неисправен штурвал хвостового стабилизатора. Летать он может, но нужно держать ручку рулевого управления строго прямо.

– Сделаю, – говорит Мэдди.

Небезопасная работа

Перед полетом Мэдди очень тщательно проинструктировали, ведь из-за аварийного состояния вести самолет приходилось вручную. И с картами в пути не сверишься. Она час изучала заметки для пилота (подробные указания, которые дают тем, кто летал только на самолетах одного типа), потом запаниковала из-за портящейся погоды. Сейчас или никогда.

Бригада наземного обслуживания была возмущена тем, что неисправный «лизандер» поручили девушке.

– У нее сил не хватит. Когда хвостовой стабилизатор будет поднят для взлета, хрупкая барышня просто не сможет удержать штурвал во время приземления. Не факт, что вообще хоть кто-то сможет.

– Кто-то ведь его посадил, – заметила Мэдди. Ей уже выдали наряд на этот перегон, и она хотела вылететь поскорее, пока еще можно разглядеть Пеннины. – Я просто заранее вручную выставлю нейтральный режим. Легче легкого.

Она аккуратно поправила хвост, отступила и вытерла ладони о штаны (темно-синие, под стать синей форменной рубашке ВВС, кителю и фуражке).

Механики все еще хмурились, но перестали качать головами.

– Метнусь до места кабанчиком, – пообещала Мэдди. – Разве что и набирать высоту, и садиться буду аккуратненько, плавно и постепенно. Пойду быстро, на восьмидесяти пяти узлах, автоматические закрылки останутся открытыми. Ветра особо сильного нет. Должно сработать.

Один из парней наконец кивнул, медленно и неохотно.

– У тебя, подружка, получится, – проговорил он. – Я знаю, ты справишься.

Первый рейс на службе в ВСВТ оказался тяжелым. Не пугающим, просто работа была трудная. Поначалу Мэдди было сложно не обращать внимания на стрелковые прицелы, целые ряды переключателей, предназначенных для сбрасывания бомб, сейчас отсутствующих, ключ Морзе для неработающей рации и так далее.

«Веди самолет, Мэдди».

С приборного щитка ей улыбались шесть знакомых дружеских шкал. Один из механиков перед вылетом нервно удостоверился, что она знает, как найти сигнальную ракету вынужденной посадки.

Погода благоприятствовала, но «лизандер» примерно два часа давал Мэдди жару. Пытаясь приземлиться в Элмтри, она не смогла правильно рассчитать, какая длина посадочной полосы ей понадобится. С ноющими от напряжения руками, с трудом удерживая штурвал в нужном положении, Мэдди снова набрала высоту, не коснувшись земли. Ей пришлось еще дважды пролететь над посадочной полосой, прежде чем удалось все сделать как надо, но в конце концов она благополучно села.

Какой внушительный текст у меня получается! Должно быть, это аспирин так быстро подействовал. Представляю свою реакцию, если бы мне дали бензедрин! (И я все так же страстно жажду кофе.)

Мэдди, которая тоже жаждала кофе, отправилась перехватить бутерброд в столовую мастерской и обнаружила, что впереди идет другой пилот-перевозчик – высокий, с квадратным лицом и более короткими, чем у нее самой, темно-каштановыми волосами, в синих форменных штанах и кителе. На плече красовалась двойная золотая нашивка второго пилота. На мгновение Мэдди растерялась и подумала, что ей, как Королевне, явился призрак.

– Лайонс?! – воскликнула она.

Пилот поднял взгляд, нахмурился и неуверенно отозвался:

– Бродатт?

Тут Мэдди увидела, что это не сын викария из эскадрильи Мейдсенда, который еще в сентябре сгорел вместе со своим сбитым над Саут-Даунсом самолете, а, судя по всему, его сестра-близнец. Ну или просто сестра. Мгновение девушки в замешательстве смотрели друг на друга. Они никогда раньше не встречались.

Незнакомка первая успела с вопросом:

– Откуда ты знаешь мою фамилию?

– Ты очень похожа на своего брата! Мы с ним познакомились на авиабазе Мейдсенд, когда я еще служила в ЖВАС. Обычно мы разговаривали про карты, потому что он даже не танцевал!

– Очень похоже на Кима, – улыбнулась девушка.

– Он мне нравился. Так жаль, что он погиб.

– Меня зовут Тео. – Она протянула Мэдди руку. – Я в женском отряде перевозчиков на базе в Старфилде.

– А откуда ты узнала мою фамилию? – спросила Мэдди.

– Ее написали мелом на доске в радиорубке, – ответила второй пилот Лайонс. – Кроме нас с тобой, других пилотов ВСВТ тут сегодня нет. На «лизандерах» обычно посылают девчонок – парням вечно хочется чего-нибудь побыстрее. Съешь бутерброд. Судя по твоему виду, тебе он явно не повредит.

– Я никогда раньше не пилотировала «лизандер», – призналась Мэдди, – и больше не горю желанием на нем летать. На этом, сегодняшнем, я чуть не убилась.

– Ой, так ты пригнала самолет с неисправным хвостовым стабилизатором! Ужасно несправедливо, что тебе всучили аварийную «лиззи» в первый же полет. Немедленно потребуй нормальную машину, которая может летать.

Мэдди взяла предложенный ей сэндвич – как обычно, с консервированной говядиной прямо из банки.

– Ну, наверное, в любом случае придется, – проговорила она. – Сегодня днем мне нужно будет перегнать еще один самолет на его обычную базу. Задача не первостепенная, но в наряде стоит пометка «C», так что требуется секретность и особый отчет. А у меня по-прежнему первый день на этой работе.

– Тебе повезло, это спецподразделение ВВС.

– Что за спецподразделение такое?

– Я тоже, как и ты, могу только гадать. Когда прилетаешь, все выглядит вроде бы как часть обычной базы, но во второй или третий раз начинаешь замечать: там есть небольшое количество «лизандеров» в камуфляжной раскраске, черно-зеленые такие, у всех баки под топливо, которое используют для полетов большой дальности, и электрические посадочные огни. Чтобы по ночам приземляться там, где мало места…

Она многозначительно замолчала. Мы не смели говорить вслух о Франции, Бельгии, агентах Сопротивления, о рациях и взрывчатке, которые тайно ввозили в оккупированную нацистами часть Европы. Просто не смели.

– Сажать «лиззи» на их тренировочное поле – одно удовольствие. У них там есть имитация освещенной взлетной полосы, стоят маленькие желтые флажочки. Можно представить себя пилотом спецподразделения. «Лизандеры» творят чудеса, когда нужно сесть на ограниченном участке. На них запросто приземлишься в садике собственной бабушки.

Мэдди с трудом в это верилось, ведь она только что впервые совершила посадку на «лиззи», для чего понадобилась вся взлетно-посадочная полоса до последнего дюйма.

Тео разломила на кусочки свой тост и разложила их в форме буквы «Г», имитируя расположение факелов на темном французском лугу.

– Сделаешь вот так. – Она быстро покосилась через плечо, проверяя, не подслушивают ли их. – Все малость шалеют, когда после такого из кабины выпрыгивает девушка.

– Все уже малость ошалели, когда я села тут сегодня утром!

– Как у тебя с навигацией? Этот аэродром нельзя помечать на карте. Лучше тебе перед полетом потратить время на подготовку, чтобы нормально найти дорогу.

– Я справлюсь, – с искренней уверенностью заявила Мэдди, которая чуть раньше именно этим и занималась.

– Будет здорово, – с энтузиазмом заверила Тео, подбадривая ее. – Даже если бы тебе дали целый тренировочный курс, ты бы все равно не прошла такую крутую подготовку. Два часа лететь на аварийном самолете, а потом в тот же день посадить исправный на двадцати ярдах! С тем же успехом нас могли бы отправлять на боевые задачи!

Так вот, про этот аэродром – аэродром спецподразделения. С него мы с Мэдди и вылетели шесть недель назад. Летчиков, которые его используют, называют Лунной эскадрильей: они летают при луне, довольствуясь ее светом. Расположение их летного поля – один из наших самых тщательно охраняемых секретов, и, благодарение Господу, я не знаю его названия и не имею ни малейшего представления, где оно находится. Я и правда не знаю, хотя побывала там как минимум пять раз: меня всегда доставляли туда с моей базы неподалеку от Оксфорда, в темноте, иногда с посадкой на промежуточном аэродроме, и мне даже неизвестно, в каком направлении мы двигались, чтобы там оказаться. Так делалось умышленно.

Самолетам спецподразделения то и дело требуется ремонт, они часто проходят техобслуживание, потому что регулярно разбивают шасси во время ночных посадок, а по пути обратно на базу их подбивают зенитки, с мясом вырывая куски корпусов. Позднее Мэдди еще несколько раз повторяла этот рейс, пригоняя или отгоняя крылатые машины, которые скрывались на большом аэродроме среди других самолетов. А в последнее время она была пилотом авиатакси и развозила весьма необычных пассажиров. Около дюжины базировавшихся там отчаянных пилотов-самоубийц вскоре стали вычислять ее по все более коротким пробегам после посадки и зачастую знали, что приземлилась именно Мэдди, еще до того, как она выходила из самолета.

Мне опять не хватает времени. Дьявол. Я получала удовольствие от

Ормэ, 18.XI.43, Дж. Б.-С.

Энгель думает, что я перевожу кошмарные заметки фон Линдена, но я припрятала несколько карточек для рецептов, потому что обставила ее.

Будучи в подходящем настроении, она служит отличным источником информации. Она как раз и отстала от меня, потому что болтала, пока я усердно трудилась. Говорила, что когда со мной закончат, то в случае везения отправят меня в место под названием Равенсбрюк. Это концлагерь, женщин там держат в заключении и заставляют работать. Возможно, именно туда отослали здешнюю поденщицу, которая попалась на краже капусты. По сути, это смертный приговор: заключенных держат впроголодь, со временем у них не остается сил работать, и когда они становятся слишком слабы, чтобы разбирать завалы на дорогах, возникшие после налетов авиации союзников, их вешают. (Я отлично гожусь для борьбы с завалами, у меня ведь есть опыт такой работы на взлетной полосе Мейдсенда.) А тем, кого не пошлют ворочать камни, придется сжигать после повешения тела своих подруг по несчастью.

Если же мне не повезет – другими словами, если я не напишу к назначенному времени удовлетворительный отчет, – меня отошлют в другое место, которое называется Нацвейлер-Штрутгоф. Это тоже концлагерь, поменьше и более специфичный, где исчезают узники «Nacht und Nebel», в основном мужчины. Женщин изредка отправляют туда для медицинских опытов. Я не мужчина, но тоже попадаю под программу «Nacht und Nebel».

Боже мой.

А если мне очень повезет – в смысле, если я проявлю достаточно смекалки, – меня пристрелят. Прямо тут и вскоре. Это, конечно, не со слов Энгель: я сама так думаю. И больше не надеюсь, что наши ВВС разбомбят это место, не оставив камня на камне.

Хочу обновить список десяти своих самых больших страхов.

1) Холод. (Я поменяла свой страх темноты на страх Мэдди замерзнуть. Теперь я ничего не имею против темноты, особенно если при этом еще и тихо. Иногда даже скучно становится.)

2) Заснуть за работой.

3) Что мой любимый брат попадет под бомбежку.

4) Керосин. От одного этого слова внутренности у меня превращаются в желе, тут все об этом знают и вовсю используют, причем весьма эффективно.

5) Гауптштурмфюрер СС Амадей фон Линден. На самом деле он должен бы стоять под номером один (при виде этого человека меня ослепляет страх), но я сохраняю изначальный порядок, поэтому фон Линден заменяет швейцара из колледжа.

6) Лишиться пуловера. Наверное, это относится к холоду, но почему-то превратилось в отдельный страх.

7) Что меня отправят в Нацвейлер-Штрутгоф.

8) Что меня отправят обратно в Англию и заставят писать отчет о том, что я делала во Франции.

9) Что я не успею закончить эту историю.

10) Что я ее закончу.

Я больше не боюсь состариться. Если честно, не верится, что когда-то я говорила нечто настолько глупое. Настолько ребячливое. Настолько оскорбительное и высокомерное.

Но самое главное – настолько тупое-претупое. Я отчаянно хочу когда-нибудь состариться.

* * *

Из-за визита американской радиоведущей все пришли в волнение. Я буду давать ей интервью в кабинете фон Линдена, ну или в его рабочей комнате – как ни назови, суть одна. Сегодня меня заранее сводили осмотреть помещение, чтобы я не грохнулась в обморок на глазах у американки, впервые увидев тамошнюю обстановку. (Предполагается, что меня якобы всегда допрашивали под люстрой из венецианского стекла в этом уютном зальчике с облицованными деревянными панелями стенами. Якобы я каждый день работаю тут за симпатичным инкрустированным письменным столиком восемнадцатого века. Якобы я прошу ручного какаду фон Линдена подсказывать мне из бамбуковой клеточки незнакомые немецкие слова, если дело вдруг застопорится.)

(А может, и нет. Готовый прийти на помощь какаду может показаться слишком уж притянутым за уши, чтобы в него поверили.)

Сейчас я пишу не в кабинете, а, как обычно, в пустом чулане для швабр и метел, за стальным столом, лодыжки крепко привязаны к ножкам стула, а в спину дышат шарфюрер СС Тибо и его напарник, имени которого мне никто не назвал.

Я собираюсь написать о Шотландии. Я никогда не была там с Мэдди, но кажется, будто была.

Не знаю, на чем моя подруга летела в ту ночь, когда застряла в Дисайде, неподалеку от Абердина. Точно не на «лизандере», и вряд ли на «энсоне», ведь в тот первый год ей еще редко поручали перевозку пассажиров. Просто удовольствия ради предположим, что это был «спитфайр», самый манящий и всеми любимый истребитель – даже пилоты люфтваффе позволили бы вырвать себе пару коренных зубов плоскогубцами ради того, чтобы часок на нем полетать. Предположим, что в конце ноября сорок первого года Мэдди перегоняла «спитфайр» на этот шотландский аэродром, откуда судну предстояло подниматься в воздух, чтобы охранять корабли в Северном море или, возможно, производить съемку летных полей люфтваффе в Норвегии.

У наших самолетов-разведчиков красивая камуфляжная раскраска, розовато-сиреневая, позволяющая сливаться с облаками. Поэтому предположим, что Мэдди вела розовый «спитфайр», но не по высоким синим небесам, как делают пилоты истребителей. Она двигалась аккуратно, прокладывая путь над побережьем и широкими, привольными долинами Шотландии, потому что облачность была низкой. Мэдди шла на трех тысячах футов над уровнем моря, но между реками Тей и Ди горы Кэрнгорм поднимаются выше. Она летела в одиночестве, собранная и счастливая, почти над самыми заснеженными вершинами Шотландского нагорья на красивых, сужающихся к концу крыльях, оглушенная шумом двигателя «Мерлин» и ориентируясь по точному расчету.

Горные долины полнились инеем и туманом. Туман подушками лежал в складках холмов, а далекие горные вершины ослепительно сияли розовым и белым в лучах низкого солнца, которые не касались крыльев «спитфайра». Надвигался хаар, пронизывающий туман с Северного моря. Было так холодно, что влажный воздух внутри плексигласовой кабины превращался в кристаллики, и казалось, будто там идет слабый снег.

Мэдди села в долине реки Ди перед самым закатом. Но заката как такового не было; просто серые сумерки становились синими, и ей предстояло либо провести ночь в унылой и неуютной спальне на несколько коек в служебном общежитии, либо найти пансион в Абердине. Был еще вариант трястись полночи в неотапливаемом темном поезде и вернуться в Манчестер примерно к двум часам. Не желая иметь дело ни со спартанскими условиями общежития при аэропорте, ни с хмурой хозяйкой пансиона, которая наверняка откажется получить в уплату за ужин продуктовую карточку, Мэдди сделала выбор в пользу поезда.

Она добралась до железнодорожной станции. Там не было ни единой карты с маршрутами, зато имелась табличка вполне в стиле «Алисы в Стране чудес»: «Если вы знаете, где находитесь, пожалуйста, сообщите остальным». Свет в зале ожидания не горел, чтобы его не засекли снаружи, когда дверь открывается. В клетушке кассира тускло светила настольная лампа.

Мэдди немного подтянулась. О девушках из ВСВТ много писали в газетах, и от них ожидалось, что они будут соответствовать определенным стандартам аккуратности. Однако Мэдди давно обнаружила, что люди не всегда опознают ее темно-синюю униформу с золотыми крылышками пилота ВСВТ, зачастую просто не понимая, что означает эмблема. К тому же Шотландия была для нее такой же чужой землей, как Франция.

– Скоро должен прийти какой-нибудь поезд? – спросила Мэдди.

– Ага, должен, – подтвердил кассир, такой же загадочный, как табличка на платформе.

– Когда?

– Через десять минут. Ага, через десять.

– До Абердина?

– Ну нет, не до Абердина. Следующий поезд идет по железнодорожной ветке на Касл-Крейг.

Для простоты я перевела речь продавца билетов с абердинского дорического диалекта. Мэдди, которая не слишком-то в нем разбиралась, не была уверена, что правильно расслышала, и переспросила:

– В смысле, Крейг-Касл?

– Касл-Крейг, – лаконично выдало это пугало с железной дороги. – Билет в один конец до Касл-Крейг, мисс?

– Нет-нет! – здраво ответила Мэдди, а потом, поддавшись чистейшему безумию, которое, без сомнения, было вызвано одиночеством, голодом и усталостью, добавила: – Не в один конец, мне нужно вернуться. Туда и обратно, пожалуйста. В Касл-Крейг, туда и обратно, третий класс.

А полчаса спустя Мэдди уже думала: «Ох, что же я наделала!», когда прибывший к станции допотопный и холодный, как ледник, состав из двух вагончиков покачнулся, вздрогнул и пополз мимо неразличимых в полной темноте анонимных платформ, унося девушку вдоль подножия холмов все дальше и дальше в глубь Шотландского нагорья.

Купе слабо освещала синяя лампочка над головой. Вагон не отапливался. Других пассажиров в купе Мэдди не было.

– Когда ближайший поезд обратно? – спросила она кондуктора.

– Последний – через два часа.

– А перед ним еще какой-то есть?

– Последний – через два часа, – повторил кондуктор; никакой пользы в его ответе не было.

(Некоторые из нас до сих пор не простили англичанам сражение при Каллодене в 1746 году, последнюю битву на британской земле. Только представьте себе, как мы через двести лет будем говорить про Адольфа Гитлера.)

Мэдди сошла с поезда на платформе Касл-Крейг. У нее не было багажа, кроме противогаза и летной сумки: там лежала юбка, которую предполагалось надевать между полетами и переодеться в которую не было возможности, карты, пометки для перелетов и круглая логарифмическая линейка, чтобы рассчитывать скорость ветра. А еще зубная щетка и плитка шоколада весом в две унции, прихваченная в последний рейс. Мэдди помнила, как чуть не разревелась от зависти, когда Димпна рассказывала о своей вынужденной ночевке в «фокс-моте», во время которой она чуть не замерзла насмерть. Интересно, подумалось Мэдди, не суждено ли ей самой замерзнуть насмерть, прежде чем поезд, из которого она только что вышла, через два часа двинется в обратный путь.

Тут, думаю, следует напомнить, что моя семья уже давно принадлежит к высшим эшелонам британской аристократии. А Мэдди, как вы, наверное, не забыли, – внучка торговца-иммигранта. В мирное время мы с ней никогда бы не встретились. Никогда и ни за что, разве что я решила бы купить мотоцикл в Стокпорте – тогда, возможно, Мэдди меня обслужила бы. Но не будь она таким потрясающим диспетчером и не заслужи стремительное повышение, мы бы и в войну не подружились, ведь британские офицеры не общаются с нижними чинами.

(Ни на минуту не верю, что мы могли не стать подругами: может, какая-нибудь неразорвавшаяся бомба все-таки сработала бы, отбросив нас обеих в одну и ту же воронку, или сам Бог решил бы столкнуть нас лбами во вспышке зеленого света. Но такое все же крайне маловероятно.)

В любом случае растущие сомнения Мэдди относительно конкретно этой непродуманной поездки по железной дороге по большей части основывались на уверенности, что ни в коем случае нельзя просто постучаться в двери замка лэрда, чтобы попросить о ночлеге или хотя бы о чашке чая в ожидании обратного поезда. Ведь она была всего лишь Мэдди Бродатт, и среди ее предков не числились Мария Стюарт или Макбет.

Однако она не принимала во внимание боевые действия. Я слышала очень от многих, что война сглаживает британское классовое неравенство. «Сглаживает», пожалуй, слишком сильное слово, но она действительно отчасти нас перемешала.

Мэдди была единственным пассажиром, вышедшим в Касл-Крейге, и после того, как она минут пять простояла в нерешительности на платформе, начальник станции вышел поприветствовать ее лично.

– Вы знакомая молодого Джейми из большого дома, не так ли? – с густым акцентом спросил он.

Целое мгновение Мэдди пребывала в таком изумлении, что ничего не могла ответить.

– Он будет рад благовоспитанной гостье, несомненно рад, раз уж остался в замке один на один с юными шалопаями из Глазго.

– Один на один? – хрипло выдавила Мэдди.

– О да, леди отлучилась на три дня в Абердин по делам Женской добровольческой службы, собирать посылки с носками и сигаретами для наших парней, которые воюют в пустыне. Дома только молодой Джейми с эвакуированными. Восемь душ, которые леди приютила, самого последнего разбора мальцы, никто больше их не хотел, эдаких мелких грязнуль со вшами и сопливыми носами. Их отцы все время на работе, в море, а они дни и ночи сидели под бомбами, не выходя из съемных квартирок. Леди сказала, что вырастила шестерых детей, из которых пятеро – мальчики, пусть будет еще восемь, невелика разница. Но потом уехала и оставила молодого Джейми заваривать им чай своими изуродованными руками…

Мэдди воспарила душой при мысли о том, чтобы помочь Джейми готовить чай для восьми маленьких беженцев из Глазго.

– Туда можно дойти?

– О да, полмили по дороге до ворот, потом милю по подъездной дорожке.

Мэдди поблагодарила начальника станции, тот в ответ приподнял фуражку.

– Как вы определили, что я знакомая Джейми? – спросила она.

– По обуви, – объяснил ее собеседник. – Все вы, ребята из Королевских ВВС, носите одинаковые ботинки. Молодой Джейми тоже никогда свои не снимает. Хотел бы я тоже заиметь такую пару.

Мэдди зашагала сквозь ветер и темноту к Крейг-Касл, и внутри у нее бурлила смесь легкомысленного смеха, облегчения и предвкушения.

«Я тоже принадлежу к числу “ребят из Королевских ВВС”», – подумала она и рассмеялась в голос на темной дороге.

Крейг-Касл – замок маленький, если сравнивать с замками Эдинбурга или Стерлинга, или с Балморалом, где проводит лето король, или с Глэмисом, где живут родичи королевы. Но это самый настоящий замок, некоторым его стенам около шестисот лет, тут есть собственный колодец на случай осады, подвалы, которые можно использовать как подземную темницу или винные погреба, и четыре отдельные бесконечные спиральные лестницы, так что не всегда можно пройти из одного помещения в другое, даже если они расположены на одном этаже. У нас есть комната, отделенная от прочих глухой стеной (окно в стене и лишняя печная труба – только по ним и можно догадаться о существовании этого помещения). Еще у нас есть оружейные, залы с трофеями, бильярдная, курительная комната, две библиотеки, бесчисленные будуары, гостиные и так далее. Сейчас в большинстве из них все поверхности покрывает слой пыли, потому что обитатели замка, включая слуг, заняты на военных работах.

Когда Мэдди добралась до замка, он казался заброшенным – конечно, по вине затемнения, – но она решительно застучала железным молоточком в главную дверь, и наконец ей открыл очень чумазый юный беженец из Глазго, левая щека которого от уха до уголка рта была перемазана в яичном желтке. Он держал свечу в оловянном подсвечнике.

– Джек, будь шустрым[20], – сказала Мэдди.

– Меня зовут Джок, – парировал беженец.

– Я помешала вашему чаепитию?

В ответ Джок разразился взволнованным потоком слов на языке, который в ходу у жителей Глазго. С тем же успехом он мог бы говорить по-немецки: Мэдди ничего не поняла.

Выяснилось, что ему хотелось потрогать золотые крылышки на эмблеме, и он указал на них, чтобы Мэдди поняла. Она разрешила ему.

– Заходите, – сказал мальчик твердо и просиял, будто она прошла какое-то испытание. Потом запер за ней массивную дверь из дуба, окованного железом, и Мэдди последовала за провожатым по лабиринту, где я появилась на свет.

Они оказались под лестницей, в кухне с четырьмя раковинами и тремя духовками. Конфорок тут хватило бы для приготовления еды на пятьдесят гостей, а за сосновым столом разместилась бы вся прислуга, будь она сейчас в замке.

Вокруг стола сидели семеро мальчишек – совсем юных, в основном младших школьников; Джок в свои двенадцать был самым старшим, – все в подбитых гвоздями ботинках и коротких штанах (чтобы меньше ткани ушло), в залатанных школьных свитерах разной степени поношенности и с перемазанными желтком физиономиями: ребята в пугающем количестве поглощали нарезанный брусочками поджаренный хлеб, макая его в желтки сваренных всмятку яиц. У гигантской черной плиты, еще викторианской, над бурлящим железным котлом навис достопочтенный младший сын лэрда Крейг-Касла, который выглядел истинным шотландским героем новых времен: в выцветшем килте с охотничьим тартаном Стюартов (зеленый фон, клетки образованы черными, желтыми и красными полосками), шерстяных гольфах ручной вязки и летчицком свитере, тоже вязанном, но на машинке. Ботинки у него были точь-в-точь как у Мэдди.

– Три минуты, чья очередь? – провозгласил он, переворачивая роскошные песочные часы из позолоченной бронзы и вылавливая вареное яйцо серебряными щипчиками для сахара.

Его изуродованные руки, на каждой из которых осталось всего по три пальца, включая большой, действовали ловко и быстро.

– Ну-ка, Тэм, переверни тост, пока не подгорел! – рявкнул Джейми, а потом обернулся и увидел Мэдди.

Она не узнала бы в нем прежнего Джейми: сегодня он казался пышущим здоровьем – ничего общего с тем серолицым, забинтованным, раздавленным горем и безучастным инвалидом в кресле на колесах, которого она видела в прошлый раз. Но у нее не возникло никаких сомнений в том, что перед ней брат ее лучшей подруги. Те же гладкие светлые волосы, та же некрупная, стройная фигура, те же пленительные черты лица и огонек легкого безумия в блестящих глазах.

Он отдал ей честь. И это вызвало поразительный эффект: все семеро мальчишек (включая Джока) тут же повторили его движение, повскакивав на ноги и с грохотом отодвинув стулья.

– Второй офицер[21] Бродатт из Вспомогательной службы воздушного транспорта, – представил ее Джейми. Мальчишки отрапортовали свои имена, точно кадеты в строю: Хэмиш, Ангус, Мунго, Рэбби, Тэм, Вулли, Росс и Джок.

– Нерегулярные войска Крейг-Касл, – пояснил Джейми. – Не желаешь поесть с нами вареных яиц, второй офицер Бродатт?

Раньше Мэдди полагалось по одному яйцу в неделю. Обычно она отдавала его бабушке для пирожков или для воскресного завтрака, на который все равно чаще всего не попадала.

– Куры по территории разбрелись, – сказал ей Хэмиш, когда она села вместе с детьми за стол. – Мы съедаем все яйца, которые удается найти.

– Заодно и ребята при деле, пока поисками занимаются, – добавил Джейми.

Мэдди срезала ложкой верхушку яйца. Горячий яркий желток был похож на летнее солнце, проглядывающее сквозь облака, на первый нарцисс среди снегов, на золотой соверен, завернутый в белый шелковый платок. Она погрузила ложку в желток и облизала.

– Вас, парни, – медленно сказала она, окидывая взглядом чумазые физиономии, – эвакуировали в волшебный замок.

– Это истинная правда, мисс! – выпалил Джок, забыв, что Мэдди – офицер. И добавил еще что-то на диалекте Глазго.

– Говори медленнее, – скомандовал Джейми.

Вместо этого Джок заговорил громче, но Мэдди удалось уловить общий смысл.

– На верху лестницы в башню живет призрак. Если нечаянно пройти сквозь него, сразу замерзаешь.

– Я его видел! – гордо похвастался Ангус.

– Ничё ты не видел, – презрительно парировал Вулли. – И ты спишь с плюшевым мишкой. Нету тут призраков.

И дети затеяли спор о призраках на своем тарабарском наречии. Джейми сидел напротив Мэдди, они широко улыбались друг другу.

– Чувствую, я в меньшинстве, – сказала Мэдди.

– Как и я, – согласился Джейми.

* * *

Он главным образом обитал на кухне и в библиотеке, той, которая поменьше. Нерегулярные войска Крейг-Касл в основном ошивались за стенами замка. Они по трое ночевали в наших фамильных кроватях с балдахинами. Мальчишкам нравилось спать вповалку, как они привыкли у себя дома, и это экономило простыни. Росс и Джок делили кровать на двоих (они были братьями). Джейми заставлял ребят умываться и чистить зубы. Это делалось на армейский (или школьный) манер: четыре кухонные раковины, по два мальчика у каждой, очень практично. Потом Джейми буквально растащил ребят по постелям, по дороге отведя Мэдди в свою устроенную в библиотеке берлогу и вернувшись через двадцать минут с дымящимся серебряным кофейником.

– Настоящий кофе, – пояснил он. – С Ямайки. Мама бережет его для особых случаев, но он уже начал выдыхаться. – Джейми со вздохом опустился в одно из потрескавшихся кожаных кресел перед камином. – Как же тебя сюда занесло, Мэдди Бродатт?

– Второй поворот направо, а оттуда прямо до самого утра, – тут же ответила она. Все вокруг действительно напоминало Нетландию.

– Проклятье, неужели я так похож на Питера Пэна?

Мэдди засмеялась.

– Пропащие мальчишки выдают тебя с головой.

Джейми принялся разглядывать свои руки.

– С тех пор, как мы все разлетелись из дома, мама, как миссис Дарлинг, держит окна наших спален открытыми на тот случай, если нас сюда занесет, когда она будет в отлучке. – Он налил Мэдди чашку кофе. – Но мое окно в данный момент закрыто. Я сейчас не летаю.

Он сказал это без горечи.

Мэдди спросила у него то, о чем хотела спросить с самой первой встречи, но тогда не набралась храбрости:

– Как тебе вообще удалось спасти руки?

– Да пальцы в рот совал, – с готовностью ответил Джейми, – и примерно каждые полминуты менял руки. Больше трех пальцев за один раз не влезало, и я решил сосредоточиться на тех, без которых будет особенно неудобно. Старшие братья и младшая сестра дружно стали дразнить меня Поббл без пальцев на ногах, знаешь, как в том ужасно глупом стишке Эдварда Лира. – Он глотнул кофе. – Может, я не только руки спас, когда на чем-то сосредоточился. Навигатор вместе со мной в воду упал и сдался уже где-то через час. Ладно, забудем. Не хочу об этом думать.

– Ты вернешься?

Джейми немного поколебался, но когда заговорил, в его голосе звучала целеустремленность, как будто он преисполнился решимости справиться с особенно сложной задачкой:

– Врач сказал, что на бомбардировщик меня могут и не взять. Но… у тебя же в ВСВТ есть однорукий приятель-летчик? Думаю, туда меня тоже возьмут. «Все Самолеты Всегда Тормозят», про вас ведь так говорят?

– Это не про меня, – возразила Мэдди. – Про меня будет: «Вечно Страшусь, Вечно Трушу».

Джейми рассмеялся:

– Ты – и вдруг трусишь! Не поверю.

– Не люблю пальбу, – призналась Мэдди. – Однажды меня подстрелят в воздухе, и я сгорю просто потому, что мне будет слишком страшно вести самолет.

На этот раз Джейми смеяться не стал.

– Наверное, тебе пришлось нелегко, – тихо сказала Мэдди. – Ты вообще летал… после этого?

Он покачал головой.

– Но я могу.

Судя по тому, каким Джейми был в тот вечер, Мэдди решила, что он, пожалуй, действительно может.

– Сколько часов ты налетал?

– Сотни. И больше половины ночью. В основном на «бленхеймах» – во время всех боевых заданий.

– А учился на чем? – спросила Мэдди.

– На «энсонах», в самом начале – на «лизандерах».

Джейми пристально смотрел на нее поверх своей чашки кофе, будто Мэдди проводила собеседование и сейчас должен был прозвучать ответ, берут ли его на работу. Хотя, конечно, ее все это вообще не касалось и никакой власти у нее не было. Но, понимаете, она сама очень часто сажала «лизандеры» на том странном аэродроме спецподразделения Королевских ВВС и даже как-то провела ночь в уединенном, увитом плющом коттедже Лунной эскадрильи, что прятался в лесочке на краю обычного аэродрома (другого места для нее не нашлось, и были приняты строгие меры, чтобы она ни с кем там не встретилась). Мэдди имела некоторое представление, как трудно подбирать пилотов для этой особой эскадрильи. От них требовали сотен часов ночных полетов и совершенного знания французского. Причем брали туда только добровольцев, но из-за секретности вести активную агитацию среди летчиков не удавалось.

У Мэдди есть правило насчет оказания услуг, которое она называет принципом попутки до аэродрома. Правило очень простое: если кому-то надо добраться на аэродром, а ты можешь подбросить его туда на «энсоне», мотоцикле, пони или на закорках, значит, следует обязательно это сделать. Потому что однажды тебе тоже может понадобиться такая помощь и тебя подвезет уже другой человек, так что услуга будет передана дальше, а не возвращена.

Сейчас, разговаривая с Джейми, Мэдди думала обо всех тех мелочах, которые сделала для нее Димпна Уайтеншоу, о словечках, которые та за нее замолвила. Они ничего не стоили Димпне, но изменили жизнь Мэдди. Она знала, что никогда не сможет отплатить своему первому инструктору тем же, зато теперь у нее есть шанс воспользоваться принципом попутки и помочь другому человеку.

– Спроси своего командира про спецподразделение, – посоветовала она Джейми. – Думаю, велик шанс, что тебя туда возьмут.

– Спецподразделение? – повторил Джейми, в точности как Мэдди повторила реплику Тео Лайонс несколько месяцев назад.

– Они отправляются на самые секретные миссии, – пояснила Мэдди. – Короткие вылеты, ночные посадки. «Лизандеры», а иногда «хадсоны». Эскадрилья небольшая. Попросись туда добровольцем, а если потребуются рекомендации, пусть спросят у… – и она назвала Джейми псевдоним офицера разведки, который меня завербовал.

Возможно, это был самый дерзкий поступок, который она совершила за всю жизнь. Мэдди могла лишь догадываться, кем был этот человек. Но она запомнила его фамилию – или, вернее, фамилию, которой он назвался, когда покупал ей виски в «Зеленом человеке», – и не раз видела его на секретном аэродроме (а он-то считал себя таким хитрецом!). Там постоянно бывали странные люди в гражданской одежде, но Мэдди нечасто их видела, а потом появился этот, в очках, которого она узнала, и такое необычное совпадение не шло у нее из головы.

(Проклятый хитроумный английский разведчик с его играми в бога.)

Джейми повторил псевдоним, чтобы хорошенько запомнить, и подался вперед, желая получше вглядеться в Мэдди в свете пламени за решеткой библиотечного камина.

– Где, черт возьми, ты взяла такую информацию?

– «Неосторожные слова могут стоить жизней», – сурово ответила Мэдди, и Поббл без пальцев на ногах засмеялся, потому что точно так же говорила его младшая сестра. В смысле, самая младшая в семье. (В смысле, я.)

Как бы мне хотелось просидеть с ними в библиотеке всю ту ночь! Позже Мэдди уснула в моей кровати (мама всегда держала наши кровати застеленными – мало ли что). С открытым окном было холодно, но, подобно моей маме и миссис Дарлинг, Мэдди не стала его закрывать, просто на всякий случай. Было бы здорово написать про свою спальню, но сегодня я должна закончить пораньше, чтобы фон Линден подготовил меня к завтрашнему интервью для радио. Да и в любом случае моя спальня в замке по адресу Крейг-Касл, Касл-Крейг, не имеет к войне никакого отношения.

Гадское интервью для радио. Ложь, сплошная ложь, проклятая ложь.

Ормэ, 20.XI.43, Дж. Б.-С.

Предполагается, что сейчас я делаю заметки о вчерашнем интервью для радио – в качестве своего рода подстраховки на случай, если фактическая передача окажется не такой, как помнится ф. Л. Я бы все равно написала об этом, но, хоть режьте, когда же я закончу свой великий трактат о предательстве?

Мои тюремщики на самом деле очень постарались придать мне презентабельный вид, будто я вновь стала дебютанткой, которую должны представить королю Англии. Было решено (не мной), что в своем любимом пуловере я выгляжу слишком худой и бледной, к тому же он имел довольно потрепанный вид, поэтому мою блузку постирали и отгладили, а еще на время вернули мне мой серый шелковый шарфик. Я поразилась, увидев его: думала, он давно подшит к делу и шифровальщики до сих пор ищут в его узоре огурцами очередной нераскрытый ключ к какому-нибудь шифру.

Мне дали возможность зачесать волосы наверх, но долго не могли сообразить, чем зафиксировать прическу, потому что никто не дал бы мне шпильки или заколки. В конце концов я получила разрешение подколоть волосы коротенькими карандашами. Боже мой, ну что за мелочность! Кроме того, мне дали возможность причесаться самостоятельно, потому что: а) Энгель так и не сумела закрепить карандаши в волосах и б) не смогла бы их замаскировать так же хорошо, как я. Потом мне битый час отмачивали в керосине кончики пальцев (даже не подозревала, что у него столько применений!), однако избавиться от чернильных пятен под ногтями так и не удалось. Что ж, по-моему, это только придает правдоподобия истории о том, что я здесь якобы занимаюсь стенографией. После этого у рук появился отчетливый керосиновый душок, и мне разрешили целиком натереться кусочком замечательного мягкого американского мыла, которое прямо-таки плавало в тазике, если его отпустить. Откуда, скажите на милость, оно взялось? (Очевидный ответ «из Америки», разумеется, ничего не проясняет.) Мыло напоминало гостиничное, но на обертке была английская надпись, а значит, его взяли не в этом отеле.

«CdM», le Château des Mystères[22].

Энгель обработала мне ногти. Самостоятельно заняться этим мне не разрешили, чтобы я не пырнула кого-нибудь пилочкой. Мисс Э. старалась делать маникюр с максимальной жестокостью (обошлось без крови, хотя ей удалось довести меня до слез), но в остальном результат получился идеальный. Не сомневаюсь, что под личиной Teutonic Mädchen[23], которую она носит на службе, скрывается хорошее чувство стиля.

Меня усадили за мозаичный столик и дали обработать несколько безобидных фиктивных документов: нужно было найти оптимальные стыковочные маршруты для французских поездов и автобусов, а потом перевести весь список на немецкий. Когда привели даму с радио, я с неестественной улыбкой поднялась и прошла по старинному персидскому ковру, чтобы с ней поздороваться. Казалось, я играю роль секретарши в пьесе «Алиби» по роману Агаты Кристи.

– Джорджия Пенн, – представилась радиоведущая, протягивая мне руку.

Она примерно на фут выше меня, при ходьбе хромает и опирается на палку. По возрасту ближе к фон Линдену, крупная, громкая, дружелюбная – типичная американка. Когда она работала иностранным корреспондентом в Испании во время Гражданской войны, республиканцы обошлись с ней ну очень дурно, и в результате у нее возникли профашистские наклонности. Обычно она живет в Париже и делает программу под названием «Нет места лучше дома»: джазовые мелодии, рецепты пирогов и навевающие уныние намеки, что, если ты болтаешься на военном судне в Средиземном море, твоя девушка в Штатах, скорее всего, тебе изменяет. Подобная чепуха транслируется снова и снова, чтобы вызвать у американских солдат тоску по дому. Похоже, янки станут слушать что угодно, если разбавить вещание приличной музыкой. А Би-би-си для них чересчур серьезная станция.

Я пожала руку этой предательнице и холодно сказала en français pour que l’Hauptsturmführer, который не знает английского, puisse nous comprendre[24]:

– Боюсь, что не могу сообщить вам свое имя.

Она оглянулась на фон Линдена, который почтительно стоял у нее за плечом.

– Pourquoi?[25] – прозвучал требовательный вопрос. Она даже выше фон Линдена, и в ее французском, как и в английском, звучат характерные для американского произношения гнусавые гласные. – Почему я не могу узнать, как ее зовут?

Затем она снова посмотрела на меня с высоты своего гигантского роста. Я поправила шарфик и приняла непринужденную позу утыканной стрелами святой: опущенные руки сцеплены за спиной, одна нога чуть впереди и слегка согнута в колене, голова склонена набок.

– Это чтобы меня обезопасить, – пояснила я. – Не хочу, чтобы мое имя предали гласности.

Полный бред, конечно. Вот бы заявить: «Мне предстоит исчезнуть в ночи и тумане» – и посмотреть на ее реакцию. Мне не разрешили даже сказать, в каких войсках я служила.

Фон Линден придвинул кресло и мне, чтобы я села рядом с мисс Пенн, поодаль от стола, за которым я работала. Энгель, соблюдая субординацию, маячила на некотором расстоянии. Мисс Пенн предложил фон Линдену сигарету, от которой тот с презрением отмахнулся.

– Вы позволите? – спросила она, фон Линден вежливо пожал плечами, и тогда мисс Пенн взяла одну сигарету себе, а вторую предложила мне. Я готова биться об заклад, что Энгель тоже не отказалась бы покурить.

Я сказала:

– Merci mille fois[26].

Фон Линден промолчал. O mein Hauptsturmführer! Какой же ты трус!

Радиоведущая закурила и произнесла на своем бойком, незатейливом французском:

– Не хочу терять время, слушая всякую пропаганду. Это моя работа, и я в ней разбираюсь. Буду с вами честна: я ищу истину. Je cherche la vérité.

– У вас жуткое произношение, – тоже по-французски ответила ей я. – Не могли бы вы повторить это на английском?

Она повторила – не обидевшись, очень серьезно, выдохнув клуб дыма:

– Я ищу истину.

Чертовски хорошо, что фон Линден дал мне возможность закурить, потому что иначе не знаю, как сумела бы скрыть ясное понимание: каждая из нас тут преподносит другой собственную версию гнусной лжи.

– Правду, – наконец по-английски сказала я.

– Правду, – подтвердила журналистка.

Энгель бросилась мне на помощь с блюдечком (пепельниц в кабинете не оказалось). Я в пять или шесть глубоких затяжек высосала всю сигарету до самого фильтра, чтобы собраться и дать ответ.

– Истина, – проговорила я по-английски и выдохнула из легких все до последней молекулы кислорода и никотина. А потом провозгласила: – «Истина есть дочь времени, а не авторитета»[27]. – И: – «А главное, с собою честен будь»[28]. – Признаюсь, вышло довольно невнятно. – Истина! Да я сам дух истины. – Я расхохоталась так неистово, что гауптштурмфюрер вынужден был многозначительно прокашляться, чтобы напомнить о необходимости держать себя в руках. – Я дух истины, – повторила я. – Je suis l’ésprit de vérité.

В табачном дыму Джорджия Пенн весьма доброжелательно вручила мне свой окурок.

– Что ж, хвала за это небесам, – материнским тоном произнесла она. – Значит, можно не сомневаться в честности ваших ответов. – Она покосилась на фон Линдена. – Знаете, как называют это место?

Я подняла брови, пожала плечами.

– Le Château des Bourreaux, – сообщила радиоведущая.

Я снова рассмеялась слишком громко, закинула ногу на ногу и принялась исследовать взглядом собственное запястье с внутренней стороны.

(Это, понимаете ли, игра слов: Château de Bordeaux и Château des Bourreaux – замок Бордо и замок мясников.)

– Нет, никогда такого не слышала, – заверила я. Это чистая правда, и дело, возможно, в том, что в основном я тут совершенно изолирована. А самой мне такой каламбур и в голову не пришел, и это показатель моего смятения. – Впрочем, как вы сами можете видеть, я цела и невредима, никто мне ничего не отрубил.

Американка действительно секунду пристально вглядывалась в меня – всего одну секунду. Я огладила юбку на колене. Тогда Джорджия Пенн переключилась на деловую волну и извлекла блокнот с авторучкой, а какая-то гестаповская шестерка, бледный парень лет двадцати на вид, налил коньяк (КОНЬЯК!) нам троим (трое – это ф. Л., Дж. П. и я – я, а не Энгель) из хрустального графина в бокалы с мою голову величиной.

К этому моменту я прониклась таким глубоким подозрением ко всем присутствующим в комнате, что забыла, каких слов от меня ждут. «Алиби, алиби», – только это и крутилось у меня в голове. Происходит нечто странное, ф. Л. пытается захватить меня врасплох, тут какая-то новая уловка. Может, комната прослушивается? Почему тут зажгли камин, а не люстру? И зачем нужен говорящий какаду?

Стоп-стоп-стоп! Ну что еще из меня можно выудить? Я и так рассказываю эсэсовцам все, что мне известно. Уже неделями рассказываю. Соберись-ка, девочка, ты же Уоллес и Стюарт!

В этот момент я специально затушила сигарету о ладонь. Никто не заметил.

К черту истину, яростно сказала я себе. Мне нужна еще неделя. Мне нужна неделя, и я ее получу.

Я спросила, можно ли во время интервью говорить по-английски; это же куда более естественно – беседовать с американкой на ее родном языке. Поскольку в кабинете находилась Энгель, исполнявшая роль переводчицы, гауптштурмфюрер не стал возражать. Так что теперь все было в моих руках, оставалось только устроить хорошее представление.

Фон Линден не хотел, чтобы я рассказывала о каналах связи, которые ему сдала, и, уж конечно, о, скажем так, стрессовых обстоятельствах, заставивших меня лишиться контроля над собой и все выболтать. Нельзя было рассказывать и об одиннадцати рациях, которые сгорели, когда «лизандер» Мэдди разбился. (Во время допросов мне показали их фотографии. Увеличенные снимки кабины пилота появились позже. Вроде бы я упоминала их тут, но описывать не собираюсь.) Мне не совсем ясна логика того, что можно, а что нельзя рассказывать американской радиоведущей, ведь при желании она легко могла узнать у любого жителя Ормэ об этих уничтоженных рациях; но, может быть, британской разведке пока о них неизвестно и там все еще ведут радиоигру – das Funkspiel, – используя полученные от меня коды и частоты на рациях, которыми удалось завладеть ранее.

(Пожалуй, мне все-таки стоило написать про те фотографии, но я в самом прямом смысле не могла этого сделать, потому что тогда у меня кончилась бумага. Однако я и сейчас о них писать не стану.)

Я сказала, что была радисткой, сброшенной с парашютом в гражданской одежде, чтобы не привлекать внимания, и что меня поймали из-за ошибки, связанной с незнанием местных реалий, – тут мы немного поболтали о сложностях, возникающих у иностранца, который пытается вписаться в повседневную французскую жизнь. Энгель глубокомысленно кивала в знак согласия, но не когда слушала меня, а переводя наши с американкой слова фон Линдену.

Ох, до чего же странная война, mirabile dictu[29] – маленькая шотландская радистка, вернее шпионка, по-прежнему мучается от мелких скрытых мерзких ран после пытки током во время жестоких, бесчеловечных допросов, однако все же может с невозмутимым лицом сидеть под венецианской люстрой в обществе американки Пенн и немцев Энгель и фон Линдена, распивать с ними коньяк и жаловаться на французов!

Впрочем, когда нам всем удалось в чем-то сойтись, это пошло на пользу делу.

Пенн тогда сделала ремарку, что Энгель, должно быть, овладевала английским на американском Среднем Западе, и все остальные надолго лишились дара речи. Потом Энгель призналась, что год была студенткой университета Чикаго (она училась там на ХИМИКА. Вряд ли я встречала человека, настолько же бездарно растрачивающего свои таланты). Пенн попыталась заставить мисс Э. сыграть в игру «найди общих знакомых», но сошлись они только на Генри Форде, с которым Энгель встречалась на каком-то благотворительном ужине. Весь ее американский круг общения, в отличие от знакомых Пенн, состоял из очень респектабельной, прогермански настроенной публики. Эти две женщины жили в Чикаго не одновременно: Пенн с начала тридцатых годов окопалась в Европе.

Фройляйн Анна Энгель, MdM—Mädchen des Mystères[30].

Мы взглянули на переведенный мною автобусный график, повосхищались принадлежащей ф. Л. перьевой авторучкой «монблан», которой я пользовалась. Пенн спросила, тревожит ли меня предстоящий «суд».

– Это формальность. – Я не смогла сдержаться и высказалась жестко: – Меня расстреляют. – В конце концов, она же просила о честности. – Я военная лазутчица, изображавшая гражданское лицо и пойманная на вражеской территории. Поэтому считаюсь шпионкой. Женевская конвенция меня не защищает.

Пенн мгновение молчала.

– Идет война, – добавила я, напоминая ей очевидное.

– Да. – Она сделала у себя в блокноте несколько пометок. – Что ж, вы очень храбрая.

Ну и БРЕД!

– Вы можете говорить и от лица других заключенных, которые здесь содержатся?

– Мы редко видим друг друга. – Ответить пришлось уклончиво. – Особо не поговоришь. – На самом деле я их очень даже вижу, причем слишком часто. – Вам устроили экскурсию?

Пенн кивнула.

– Все выглядит очень прилично. Чистые простыни в комнатах. Немного по-спартански.

– И топят хорошо, – ядовито вставила я. – Раньше тут была гостиница, так что никаких настоящих подземных темниц, никакой сырости, и никто не страдает артритом.

Должно быть, ей показали комнаты персонала, куда, возможно, даже поместили нескольких подставных заключенных. Тут используют первый этаж и два мезонина под жилые помещения и кабинеты, все эти помещения содержатся в полном порядке. Настоящих же заключенных держат на трех верхних этажах. Когда находишься как минимум в сорока футах над землей, сбежать сложнее.

Пенн, казалось, была удовлетворена. Она адресовала фон Линдену натянутую улыбку и произнесла «Ich danke Ihnen», что значит «благодарю вас», очень строго и официально, потом продолжила по-французски, сказав, как благодарна ему за такую уникальную и необыкновенную возможность. Подозреваю, она и у него взяла интервью, отдельно от меня.

Потом она наклонилась ко мне и спросила доверительным тоном:

– Могу я что-нибудь вам передать? Какой-нибудь пустячок, например салфетки.

Я сказала, что у меня все прекратилось.

Так-то оно так, но ей все равно не позволили бы ничего подобного. Или нет? Я не знаю. Согласно Женевской конвенции, военнопленным разрешено посылать полезные вещи: сигареты, зубные щетки, фруктовые пироги с ножовками внутри. Но, как я только что отметила, Женевская конвенция на меня не распространяется. Nacht und Nebel, ночь и туман. Бр-р-р. К тому же Джорджия Пенн знает, что у меня даже имени нет. Кому она адресует посылку?

Пенн спросила:

– Вы не?..

Довольно необычный разговор, если вдуматься: обе мы говорили шифровками. Но не военными, не шифровками разведки или Сопротивления, а просто женскими.

– Вас не?..

Уверена, Энгель у себя в голове заполнила все пробелы: «Могу я прислать вам (гигиенические) салфетки?» – «Нет, спасибо, у меня всё (месячные) прекратилось». – «Вы не (беременны)? Вас не (насиловали)?»

Изнасилование. Интересно, что она сделала бы, будь я действительно изнасилована? В любом случае, если подходить формально, никто меня не насиловал. Нет, месячные прекратились сами по себе.

Их не было с тех пор, как я покинула Англию. Думаю, в те первые три недели мое тело просто отключилось. И теперь выполняет только базовые функции. Оно прекрасно понимает, что никогда не будет использовано в репродуктивных целях. Оно работает исключительно как радиопередатчик и не воспроизводит материальные объекты.

Пенн пожала плечами, кивнула, рот у нее скептически искривился, а брови приподнялись. Подобные манеры сразу возникают в сознании, когда представляешь себе жену американского фермера-пионера.

– Да, вид у вас не особенно здоровый, – сказала она мне.

Выгляжу я так, будто меня только что выпустили из лечебницы для больных чахоткой и болезнь наконец-то после долгих мучений вот-вот положит конец моей жизни. Когда человека морят голодом и не дают спать, это накладывает явный отпечаток на его внешность, ясно вам, ПРИДУРКИ?

– Я шесть недель не видела солнца, – ответила я. – Но у меня на родине такое тоже порой случается, из-за погоды.

– Все же приятно видеть, – протянула Пенн, – что тут так хорошо обращаются с заключенными.

А потом одним резким движением перелила мне весь свой коньяк – целый нетронутый бокал.

Я опрокинула напиток в себя, точно старый мореход, пока у меня его не отобрали, и потом меня до самого вечера тошнило.

* * *

Знаете, что он сделал вчера вечером? Я имею в виду фон Линдена. Пришел, когда закончил работу, встал в дверях моей камеры и спросил, читала ли я Гёте. Он гонял в голове мыслишку о том, что я покупаю время в обмен на частички собственной души, вот и заинтересовался, не ассоциирую ли я себя с Фаустом. Что может быть лучше заумных литературных дебатов, затеянных твоим мучителем, чтобы скоротать время в ожидании казни?

Когда он уходил, я сказала ему: «Je vous souhaite une bonne nuit», что значит «желаю вам доброй ночи» – не от души, просто именно эти слова говорит немецкий офицер хозяевам дома, куда его определили на постой во Франции. Дело происходит в романе «Le Silence de la Mer»[31], «Молчание моря», литературном символе галльского неповиновения и французского Сопротивления. Экземпляр этой книги мне дала одна француженка, с которой нас вместе готовили, сразу после того, как в прошлом году вернулась с задания. Мне подумалось, может, фон Линден тоже читал этот роман, раз уж он из тех, кто придерживается девиза «изучи своего врага» (да к тому же очень начитанный). Однако он, похоже, не опознал цитаты.

Энгель рассказала мне, чем этот человек занимался до войны: руководил довольно престижным учебным заведением для мальчиков в Берлине.

Директор школы!

А еще у него есть дочь.

Она учится в безопасной Швейцарии, нейтральной Швейцарии, с ночного неба которой не сыплются бомбы союзников. С уверенностью могу предположить, что дочь фон Линдена не в моей школе. Мою закрыли перед началом войны, когда оттуда забрали большинство английских и французских учениц, поэтому я и поступила в университет раньше обычного.

У фон Линдена есть дочь, которая лишь немного младше меня. Теперь я понимаю, почему у него такой клинически отстраненный подход к работе.

Впрочем, я все равно совершенно не уверена, что у него есть душа. Любой ублюдок-ганс может обзавестись дочерью при наличии необходимых для полового акта органов, если они исправно работают. И педагогов-садистов в мире пруд пруди.

Боже мой, почему я без конца попадаюсь, снова и снова? НЕНАВИЖУ СВОЙ КУРИНЫЙ МОЗГ. ФОН ЛИНДЕН УВИДИТ ВСЕ, ЧТО Я НАПИСАЛА.

Ормэ, 21.XI.43, Дж. Б.-С.

Энгель, спасибо ей, пропустила последние абзацы моего вчерашнего текста, когда делала перевод для фон Линдена.

Думаю, с ее стороны это скорее самозащита, чем доброта по отношению ко мне. Рано или поздно раскроется, какая она болтливая, но пока что ей все успешнее удается справляться с моими попытками втянуть ее в неприятности.

(Некоторое время назад она донесла фон Линдену, что я и сама прекрасно могу переводить данные в метрическую систему и только прикидываюсь невеждой, чтобы ее помучить. Но она действительно справляется с этим лучше меня.)

Вдобавок к дополнительной неделе мне выдали свежий запас бумаги.

Нотные листы, несомненно, тоже добыты «Замком мясников» каким-нибудь жутким способом: на них множество популярных песенок прошлого десятилетия и несколько произведений французских композиторов для флейты и фортепьяно.

С обратной стороны ничего не написано, так что у меня теперь изрядный запас бумаги. А то перевернутые карточки для кулинарных рецептов мне уже слегка поднадоели. Мы по-прежнему используем их для другой работы.

Административные формальности военного времени

Теперь я стараюсь писать покороче. Иначе не успею.

Мэдди стали готовить к работе в УСО задолго до того, как она об этом узнала. Примерно в то же время, когда Джейми снова стал летать где-то на юге Англии, в Манчестере ее направили на курсы ночного пилотирования. Она ухватилась за этот шанс. К тому времени Мэдди привыкла быть везде единственной девушкой, поскольку среди манчестерских пилотов-перевозчиков было, помимо нее, только две женщины, поэтому ей и в голову не пришло, будто с ней происходит нечто необычное.

Кроме нее, обучение проходили только пилоты бомбардировщиков и штурманы. Перевозчики в основном не летают по ночам. На самом деле Мэдди и сейчас практически не летала ночью после того, как засекла временны́е показатели и отметила их в бортовом журнале. Использовать новые умения приходилось редко, и особой возможности попрактиковаться в них не было. С 1940 года мы не переходим на летнее время, и получается, что чуть не целый месяц летом на дворе светло почти до полуночи. К тому же в сорок втором году Мэдди все равно не могла использовать свои навыки полетов в темноте, только если не подскакивала ради этого среди ночи, так что она не особенно тревожилась. У нее был плотный график: тринадцать рабочих дней, когда она перегоняла самолеты, потом – два выходных. Летать приходилось в любую погоду, и все это сопровождалось таким количеством бессмысленных административных формальностей и накладок, что редкие бесцельные тренировочные вылеты по ночам не казались чем-то примечательным.

У Мэдди были и тренировки, связанные с парашютистами, – такие же бессистемные и, вероятно, бесполезные. Управляться с парашютом ее не учили, только вести самолет, пока другие прыгают. Для этого использовались бомбардировщики «уитли», которыми Мэдди раньше не управляла. Вылеты производились с аэродрома, к которому она была приписана, и во всем этом не было ничего странного, пока ей не пришлось оказаться на роли второго пилота во время моего первого прыжка. Дело было над низкими холмами Чешира (и в тот момент у меня не оставалось другого выхода, кроме как вычеркнуть из списка своих страхов боязнь высоты). Мэдди совершенно точно не ожидала меня увидеть и была слишком проницательна, чтобы счесть такое положение вещей совпадением. Она узнала меня сразу же, стоило нам подняться на борт, несмотря на необычную прическу: мне пришлось собрать волосы в хвост, иначе невозможно было натянуть крошечный шлем, – когда ты в нем, создается полное впечатление, будто голова у тебя засунута в рождественский пирог. Мэдди прекрасно понимала, что нельзя искренне удивиться и вообще нужно скрывать факт нашего знакомства. Ее поставили в известность, что у нее на борту будет группа из шестерых новичков, в числе которых две женщины, и всем им предстоит первый прыжок.

Нам тоже не разрешалось разговаривать с пилотами. На той неделе я совершила три прыжка – женщинам полагалось на один тренировочный прыжок меньше, чем мужчинам, причем мы покидали самолет первыми. Не знаю, в чем тут дело, может, девушки считаются осторожнее парней, или отважнее, или приспособленнее к таким вещам, или просто принято думать, что у женщин меньше шансов на выживание, а значит, нечего и топливо зря жечь. Как бы то ни было, Мэдди летала со мной дважды, но ни разу даже не поздоровалась.

Зато я наблюдала, как она водит самолет.

И знаете, я ей завидовала. Завидовала тому, какая у нее бесхитростная, духовно чистая работа: «Веди самолет, Мэдди». Вот и все, что от нее требовалось. Ни чувства вины, ни моральной дилеммы, ни конфликтов, ни мучений. Да, опасно, но Мэдди всегда знала, на что идет. Еще я завидовала тому, что она сама выбрала свою работу и занимается любимым делом. Вряд ли у меня было хоть какое-то представление, чего я хочу, и потому я ничего не выбирала сама – это меня избирали. В том, чтобы быть избранной, есть слава и честь. Но почти не остается места для свободы воли.

Тринадцать дней полетов, два выходных. Мэдди не знала, где в следующий раз будет есть и где ночевать. Никаких достойных упоминания развлечений, лишь время от времени непредвиденные моменты ни с кем не разделенной радости: сольный полет в небе, прямо вперед на высоте четырех тысяч футов над Чевиот-Хиллс, или Фенскими болотами, или границей Англии и Шотландии, а еще – качнуть крылом, приветствуя пролетающие мимо строем «спитфайры».

Со вторым пилотом, назначенным ей в помощь (Мэдди налетала на сто часов больше, чем этот парень), они доставили «хадсон» для спецподразделения ВВС. Когда ведешь «хадсон», без второго пилота не обойтись. Лунная эскадрилья использовала эти машины для парашютных десантов, ведь они больше «лиззи» и не годятся для посадок на маленьком поле.

Иногда, впрочем, такие самолеты все же садились, если требовалось забрать много пассажиров. Раньше Мэдди управляла другими двухмоторными бомбардировщиками, вроде «уитли», но не «хадсонами», и в этот раз, приземляясь, немного стукнула хвост. Потом ей пришлось провести много времени, изучая самолет на предмет повреждений. Вместе с ней этим занимались трое механиков, которые сочли, что с хвостом все в порядке. Когда они со вторым пилотом наконец пришли подписать наряд, диспетчер вежливо сказал Мэдди:

– Вас ждут в кабинете отчетов коттеджа. Это займет всего несколько минут. Если не возражаете, вас сейчас туда отвезут, водитель вот-вот приедет. А ваш второй пилот пусть подождет тут.

Дело в том, что входить в коттедж не разрешалось даже тем, кто садился на основном, большом аэродроме на вполне законных основаниях. Но, конечно, сама Мэдди там уже бывала.

Она подавила страдальческий вздох. Трибунал? Нет, она ведь просто совершила жесткую посадку; второй пилот преданно поддержал ее, когда они обсуждали случившееся с механиками, а в министерстве авиации ее поднимут на смех, если она попытается подать рапорт о чрезвычайном происшествии. Скорее ее отдали бы под трибунал за по-глупому потраченное время. Ох, думала Мэдди, что же я натворила на этот раз?

Сообразительная и прелестная девушка из корпуса медсестер первой помощи, которая была водителем в Лунной эскадрилье, не задавала Мэдди вопросов. Так ее научили: ни о чем не спрашивать пассажиров.

Я знаю по опыту, что в коттедже нет помещений неуютнее и угрюмее кабинета отчетов, который еще называют комнатой разбора полетов. Раньше, пару сотен лет назад, там вроде бы была прачечная: беленные известью каменные стены, большой сток в центре пола, а из отопления только электрический обогреватель. В этом тигрином логове Мэдди поджидал наш дорогой друг, офицер британской разведки, представляющийся псевдонимом. У вас, возможно, возникнет желание выпытать у меня этот псевдоним, но какой смысл? Он уже сто раз поменялся.

Наш знакомец использовал другой псевдоним, когда в начале сорок второго года проводил собеседование с Джейми, а тем более когда припер Мэдди к стенке в прачечной.

Но его очки было ни с чем не спутать, поэтому Мэдди немедленно узнала разведчика и сразу заподозрила, что ее позвали неспроста. Разведчик небрежно прислонился к видавшему виды сосновому письменному столу, единственному предмету мебели в комнате, и потирал костлявые руки, протянув их к электрическому обогревателю.

– Второй офицер Бродатт! – Этот человек просто лучился очарованием. – Скотство, конечно, что пришлось устроить вам сюрприз. Но знаете, такие встречи заранее не подготовишь.

У Мэдди расширились глаза. Она почувствовала себя Красной Шапочкой, которая смотрит на волка, лежащего в бабушкиной кровати. «Почему у тебя такие большие глазки?»

– Проходите, – пригласил разведчик, – присаживайтесь.

Возле обогревателя стоял стул – нет, даже два стула. Мэдди видела, что кто-то постарался устроить все настолько непринужденно и уютно, насколько это возможно в такой мрачной комнатушке. Девушка сглотнула, села и наконец нашла в себе силы заговорить:

– У меня неприятности?

Офицер разведки не засмеялся. Сел рядом, уперся локтями в колени, его лоб перечеркнула морщина озабоченности. Он резко сказал:

– Нет. Ничего подобного. У меня для вас работа.

Мэдди отпрянула.

– Только если вы сами согласитесь, – добавил он.

– Я не… – Она глубоко вздохнула. – Я не могу делать такую работу.

На этот раз он засмеялся коротким, тихим, сочувственным смешком.

– На самом деле можете. Обычное авиатакси. И никакой интриги.

Мэдди скептически поджала губы, не сводя с него глаз.

– А значит, для вас ничего не изменится, – пояснил он. – Специальных миссий с вылетами на континент не планируется.

На губах у Мэдди появилась тень улыбки.

– Вам придется совершить несколько ночных посадок и сделать так, чтобы вас всегда можно было найти в случае необходимости. О таких полетах заранее не предупреждают.

– А в чем смысл? – спросила Мэдди.

– Кое-кому из наших людей нужен быстрый и эффективный личный транспорт. У них часто возникает необходимость посетить среди ночи какое-то место и тут же вернуться обратно, не заботясь о норме топлива, ограничениях скорости на дорогах и неудобных железнодорожных расписаниях. Не рискуя, что кто-то узнает их на станции в ожидании поезда или в окне автомобиля на светофоре. Как по-вашему, в этом есть смысл?

Мэдди кивнула.

– Вы достаточно опытный пилот, отличный штурман, у вас острый ум, вы исключительно благоразумны. У нас есть множество мужчин и несколько женщин, чья квалификация выше вашей, но никто, пожалуй, не подходит конкретно для этой работы лучше вас. Вы запомнили мое имя. Вы отлично осведомлены о нашей работе, но молчали о ней за одним лишь исключением, когда послали ко мне потенциального бойца. Получение заданий будет происходить обычным путем, в ВСВТ. На нарядах вы увидите пометку «С», «секретно», от вас потребуется рапорт. Рассказывать о мужчинах и женщинах, которые станут вашими пассажирами, запрещено. А большинство нужных аэродромов вы уже и так знаете.

Возражать ему было очень сложно. А может, Мэдди просто не могла упустить возможность полетать.

– Я возьмусь за работу, – заявила она решительно. – Возьмусь.

– Скажете своему помощнику, что в прошлый раз оставили здесь талоны на обмундирование, а мы сохранили их для вас и вернули…

Офицер разведки порылся в папке, вгляделся в какой-то документ, который держал перед глазами на вытянутой руке, со вздохом положил его обратно и поправил на носу очки в тяжелой оправе.

– Старею, – извиняющимся тоном произнес он. – Вблизи теперь тоже вижу все хуже. Ага, вот они.

Снова пролистав бумаги, он извлек из стопки принадлежавшие Мэдди купоны на обмундирование. Внутри у моей подруги все перевернулось. Она так и не узнала, как ее купоны там оказались. Офицер разведки вручил их ей.

– Объясните напарнику, что вас вызвали сюда, чтобы вернуть ваши документы и отчитать за недостаточно ответственное хранение личных бумаг.

– Да уж, после такого я буду обращаться с ними в сто раз осторожнее, – горячо ответила ему Мэдди.

Боже, ну и хаос. Придется прерваться, надо перестать плакать, а то я все размажу

так жаль так жаль так жаль

Ормэ, 22.XI.43, Дж. Б.-С.

ВСВТ, наряды «С» («секретно»)

Вначале все в основном действительно было так, как он сказал: в жизни Мэдди мало что изменилось. Первые шесть недель ничего не происходило. Потом Мэдди стала два раза в неделю получать наряды с пометкой «С» и своим кодовым именем – просто напоминание, что она на особом задании. Однако от обычных вылетов эти отличались лишь тем, что люди, которых она возила, явно не были пилотами.

Потом начались специальные рейсы, регулярные, но нечастые, примерно раз в шесть недель. Все они были прозаичными до скуки. В качестве авиатаксиста Мэдди пришлось вернуться к полетам на маленьких тренировочных и бывших гражданских самолетах с открытыми кабинами вроде «тайгер-мота» и «пусс-мота». Если не считать периодических ночных посадок, в этих рейсах не было ничего сложного.

Ей запомнился один полет на «лизандере», потому что у пассажира было двое охранников. Пилота «лизандера» отделяет от пассажиров бронированная перегородка, в которой имеется отверстие размером с тетрадный лист, через него можно передавать кофе или поцелуи, но его можно и закрыть, если кому-то придет блажь выстрелить в летчика. Впрочем, такая стрельба никак не ускорила бы никакие процессы, за исключением разве что процесса падения, ведь в «лизандере» у пассажиров нет возможности взять управление на себя.

Мэдди была надежно защищена от потенциального убийцы, если, конечно, ее пассажир вообще являлся таковым. Ей так и не довелось узнать, кого она везла – заключенного под конвоем или влиятельного человека в сопровождении охраны. В любом случае троим взрослым мужчинам наверняка было очень тесно в задней части кабины «лизандера».

А потом наконец к ней в самолет села я.

Мэдди пила перед сном какао у себя дома в Стокпорте в обществе бабушки с дедушкой, но эти уютные посиделки были прерваны звонком ее командира. В ту ночь нужно было сделать рейс на другой аэродром, подобрать там человека и доставить в еще одно место, причем чем скорее, тем лучше. Сообщить маршрут по телефону ей не могут, она все узнает, когда доберется до Оуквея.

Это было год назад, в сентябре, чудесной, восхитительной, ясной безветренной ночью. Мэдди нечасто доводилось летать в такую хорошую погоду. Управлять маленьким «пусс-мотом» почти не приходилось, достаточно было направить его к темнеющим на юге холмам. Растущая луна – величавая, громадная, прекрасная – бомбардировщиком всходила на небо, когда Мэдди приблизилась к нужному аэродрому и села прямо перед тем, как в воздух поднялась тамошняя эскадрилья. Она подруливала к диспетчерскому пункту, а новенькие «ланкастеры» как раз отрывались от земли. Невзрачный «пусс-мот», куропатка среди серых цапель, содрогнулся от ветра, который они подняли: размах крыльев «ланкастеров» втрое шире, двигателей вчетверо больше; тяжелые от топлива и боеприпасов, бомбардировщики несли месть фабрикам и сортировочным станциям Эссена. Мэдди остановила свой самолетик на площадке перед диспетчерской. Двигатель работал вхолостую: приказано было его не глушить.

Мимо с ревом проносились «ланкастеры». Прижимаясь носом к лобовому стеклу, Мэдди в первую секунду не заметила, как открылась пассажирская дверь. Парни из бригады наземного обслуживания помогли пассажирке сесть в кабину и пристегнуться. У нее не было багажа, кроме неизменного противогаза. Обычно Мэдди не сообщали имена тех, кого предстояло везти. Она разглядела силуэт фуражки Королевских ВВС, ощутила, что пассажирка до предела взвинчена, переполнена возбуждением, но летчице и в голову не пришло, что они могут быть знакомы. Как и водителям УСО, ей было приказано не задавать вопросов. Перекрывая рев двигателя, Мэдди выкрикнула инструкции на случай аварии и сообщила, где искать аптечку первой помощи.

Поднявшись в воздух, она не стала заводить разговор, потому что никогда не беседовала с такими особыми пассажирами. Не стала и привлекать внимание к тому, как великолепен в лунном свете раскинувшийся внизу черный, а местами серебристый пейзаж, поскольку знала: эту женщину направили к месту назначения ночью отчасти потому, что ей не следует знать, где именно она окажется в результате. Пассажирка ахнула, когда Мэдди, воплощенная деловитость, отстегнула висевший на сиденье сбоку сигнальный пистолет, а потом выкрикнула:

– Не беспокойтесь, это всего лишь ракетница! У меня нет рации. Если внизу не услышат, что мы летим, и не зажгут посадочные огни, пущу ракету и дам о нас знать.

Но сигнальный пистолет не понадобился: после того как они минуту-другую покружили в воздухе, посадочная полоса осветилась, и Мэдди тоже зажгла фару самолета.

Приземление вышло безупречным. Лишь когда самолет полностью остановился, а двигатель замер, пассажирка испугала Мэдди, наклонившись к ней и быстро поцеловав в щеку.

– Спасибо. Ты великолепна.

Механики уже открывали пассажирскую дверь.

– Надо было сказать, что это ты! – воскликнула Мэдди вслед подруге, пока та не растворилась в ночи.

– Не хотелось удивлять тебя в воздухе! – Королевна автоматически коснулась прически, убедилась, что все в порядке, и в своем обычном стиле легко, как газель, соскочила на бетон летного поля. – Никак не привыкну к самолетам, а ночью и вообще летела впервые. Прости!

На миг она снова сунулась в кабину, и Мэдди увидела у нее за спиной несколько фигур, которые махали пассажирке и переговаривались. Было около двух часов ночи.

– Пожелай мне удачи, – попросила Королевна. – Это мое первое задание.

– Удачи.

– Увидимся, когда я закончу. Ты повезешь меня домой.

И окруженная людьми Королевна зашагала по бетонному покрытию и пропала из виду.

В коттедже, который становился все более знакомым, Мэдди выделили собственную гостевую комнатку. Не знать, что происходит, было странно. Некоторое время спустя она задремала, но ее почти тут же разбудили вернувшиеся с ночной операции «лизандеры», которые привезли из Франции улов: сбитого американского летчика, ящик шампанского и шестьдесят флаконов «Шанель № 5».

Мэдди не узнала бы об этих духах, не будь весь народ на следующее утро в необычайном возбуждении, вероятно из-за шампанского за завтраком (Мэдди, которой вскоре после рассвета предстоял вылет, от шампанского воздержалась). Королевна выглядела самодовольной, как кошка; она сияла, добившись успеха. Вид у нее был такой, словно ей только что вручили золотую олимпийскую медаль. Командир эскадрильи презентовал по флакону французских духов каждой оказавшейся на аэродроме женщине, включая девушку из числа местных жителей, которая прикатила на велосипеде с корзинкой, где были три дюжины яиц и шесть пинт молока для завтрака в честь успешного завершения задания. Добро пожаловать на свободу!

Свобода, ах, свобода! Даже учитывая все ограничения, светомаскировку, бомбежки, правила, повседневную жизнь, такую однообразную и скучную, стоит вам пересечь Ла-Манш в сторону Англии, и вы свободны. Как очевидно и в то же время удивительно, что во Франции нельзя жить без страха, без подозрений. Я не имею в виду прямолинейный страх гибели в огне. Я о скрытом, деморализующем страхе предательства, измены, жестокости, того, что вас заставят молчать. Здесь нельзя доверять соседу или девушке, у которой вы покупаете яйца. И это всего в двадцати одной миле от Дувра. Что вы выбрали бы для себя: неограниченный запас «Шанель № 5» или свободу?

Дурацкий вопрос, разумеется.

Рассказ подошел к неизбежному моменту, где придется поведать о себе перед самым Ормэ. Но мне не хочется.

Мне хочется просто лететь и лететь себе дальше в лунном свете. Минут на пять, а то и меньше в соседней камере стало тихо, и я уснула, в прямом смысле уснула, и мне снилось, что я лечу с Мэдди. Во сне луна была полной, но зеленой, ярко-зеленой, и я все думала: мы как в свете рампы с прожекторами цвета лайма. Но, конечно, у настоящей рампы свет белый, а не такой, как сейчас, ничего общего с цитрусом. А тут как будто ликер «Шартрез» на просвет, зеленые такие вспышки, и я не переставая гадала, как же мне удалось сбежать. У меня не осталось воспоминаний, как я выбралась из Ормэ. Но это и неважно, ведь я возвращалась домой на «пусс-моте» Мэдди, я спаслась, и подруга сидела рядом, уверенно ведя самолет, и тихие небеса полнились светом прекрасной зеленой луны.

Боже, как же я устала. Я самым натуральным образом снова сама устроила себе неприятности, и теперь меня заставили пожалеть об этом. Мне опять велели вернуться к работе, раз уж у гестаповцев пока есть кому меня сторожить. Не могу решить, хорошо это или плохо, поскольку не возражаю против бесконечного запаса бумаги, но сегодня вечером я лишилась капустного супа, а еще почти не спала в последнюю пару ночей. (Уж хоть бы ту француженку оставили наконец в покое. Она все равно никогда и ничего не скажет.)

Вот что случилось сегодня утром. Когда меня привели сюда, бедняжка фройляйн Энгель сидела за столом спиной к двери и деловито нумеровала мои бесчисленные карточки для рецептов. Я напугала ее чуть ли не до икоты, зычно взревев властным голосом человека, привыкшего к подчинению и дисциплине:

– Ахтунг, Анна Энгель! Хайль Гитлер!

Она взвилась из-за стола и выбросила вперед руку в нацистском приветствии так резво, что, наверное, чуть не вывихнула плечевой сустав. Я никогда раньше не видела ее такой побледневшей. Однако она почти сразу оправилась и нанесла мне настолько сильный удар, что сбила с ног. А когда Тибо поднял меня с пола и поставил, добавила еще удар, просто чтобы душу отвести. Ой-ой-ой, до чего же челюсть болит. Надеюсь, мне больше не придется давать никаких интервью.

До сих пор не могу решить, стоило ли оно того. Вышло по-настоящему уморительно, но, похоже, в результате на этот раз я добилась лишь совершенно неожиданного согласия между Энгель и Тибо.

Раньше я называла их Лорелом и Харди? Скорее уж Ромео и Джульетта, прах их побери. Вот как они флиртовали в эсэсовском стиле.

Она: О-о, месье Тибо, вы такой сильный и мужественный! И узлы, которые вы вяжете, так надежны.

Он: Мне совсем несложно. Посмотрите, как крепко я их затянул, ни за что не развязать. Вот попробуйте!

Она: И правда, не развязать. О-о, стяните еще туже!

Он: Chérie[32], ваше желание для меня закон.

Это мои лодыжки Тибо связывает так крепко и с таким шармом мужественности. Мои, а не лодыжки Энгель.

Она: Завтра утром мне придется снова позвать вас для этой цели.

Он: Смотрите, скрещиваете веревки вот так, делаете узел сзади…

Я: Ой! Ой!

Она: Заткнись и пиши, дерьмо шотландское.

Нет, конечно, она использовала не эти слова. Но общую идею вы уловили.

Что-то происходит. Нацисты несколько ускорили темп своих действий, и не только в отношении меня. Они прямо-таки беспощадны с французскими заключенными.

Возможно, предстоит какая-то инспекция? Визит проверяющего от таинственного босса фон Линдена, ужасного штурмбаннфюрера Фербера? (Воображение рисует рога и раздвоенный хвост.) Вероятно, шеф намерен оценить работу фон Линдена; это объяснило бы, почему тот должен привести в порядок записи. Старается выглядеть получше в глазах начальства.

А я отчаянно стараюсь привести в порядок мысли, чтобы продолжить повествование. Я очень устала и (стоит ли драматизировать?) нахожусь на грани голодного обморока. На самом деле не знаю, голод ли виноват в том, что сознание норовит ускользнуть, но я действительно очень хочу есть и чувствую головокружение (после эпизода с коньяком аспирина мне больше не дают). Возможно, от удара Энгель у меня сотрясение мозга. Чтобы перейти к следующей части своего рассказа, я сейчас составлю список.

Полеты с Мэдди

В тот день в Глазго была такая ужасная погода, что никто никуда не полетел, все там застряли. Я вернулась поездом, а Мэдди пришлось дожидаться просвета в облаках. Но с этим чертовым Глазго еще не было покончено, и мне пришлось туда вернуться в

Март – пять полетов, разных, все на юг Англии, два ночных.

Апрель —

Ох

Спецподразделение Королевских ВВС, оперативные перелеты

К месту заданий я добиралась и поездом, причем даже чаще, чем самолетом. И Мэдди, кроме меня, возила и других людей, работа которых, по всей вероятности, отличалась от моей. Но важны именно те рейсы, которые я перечислила. Пятнадцать вылетов за полгода. Мэдди подходила к секретности ответственнее меня: никогда нельзя было знать точно, о многом ли она догадывается. (Как впоследствии выяснилось, не о многом. Просто она искренне относилась к таким вещам более серьезно. В конце концов, она ведь начинала в качестве служащего со спецобязанностями.)

В ту апрельскую ночь мы должны были вернуться на тот самый аэродром, секретный, который Лунная эскадрилья использует для полетов во Францию. Теперь там базировался Джейми. Мэдди была посвящена в тамошние дела и успела стать своей: ей доверяли, ее принимали, а в тот вечер пригласили к ужину. Однако приглашение не распространялось на бедную Королевну, которую тут же увлекла прочь ее обычная свита (на самом деле в комитет по моей встрече входило всего около трех человек, включая моего кавалера, а по совместительству – охранника и главного по сосискам во фритюре коттеджа, но когда все вокруг крупнее тебя и ты не знаешь, куда вы направляетесь, возникает ощущение, будто идет целая толпа). Королевна привезла с собой небольшой дорожный чемоданчик, оставшийся у Мэдди, которая по опыту знала, что не увидит подругу по крайней мере до утра. И Мэдди пошла ужинать с пилотами.

Знаете, такое происходило нечасто, примерно раз в три месяца, и нынешний случай выделялся среди остальных благодаря присутствию Джейми. Вообще-то, ему ночью предстояло высадить и подобрать пассажиров, это называлось «операция с двумя “лизандерами”»: два пилота сажают свои самолеты на одном поле. С ними, воспользовавшись ярким лунным светом, взлетел третий самолет, по сути не принимавший участия в миссии: новый член эскадрильи совершал первый тренировочный рейс во Францию. Ему предстояло расстаться с остальными над Ла-Маншем, некоторое время в одиночку бороздить небо Франции и, не приземляясь, вернуться назад.

Этот молодой летчик (назовем его Майклом в честь младшего из сыновей семьи Дарлингов в «Питере Пэне») немного переживал за свои навигационные навыки. Как и Джейми, раньше он водил бомбардировщик, поэтому рядом с ним всегда сидел штурман и говорил, куда держать путь. Кроме того, Майкл впервые поднял в воздух «лизандер» всего месяц назад. Его товарищи, которые тоже прошли через подобное, были полны сочувствия. Но не Мэдди.

– Ты целый месяц тренировался на «лиззи», тупица! – проворчала она. – Разве этого мало? Все приборы одинаковые хоть на пикирующем бомбардировщике «барракуда», хоть на древнем «тайгер-моте», закрылки открываются автоматически. Легче легкого!

Все дружно одарили ее многозначительными взглядами.

– Ну так возьми и слетай во Францию, – буркнул Майкл.

– Я бы и слетала, если бы ты дал мне такую возможность, – завистливо парировала Мэдди (не помня в тот момент о зенитках и ночных истребителях).

– Мой тебе сове-ет, – нарочно растягивая гласные на шотландский манер, проговорил Джейми, Поббл без пальцев на ногах, – возьми эту девчушку с собой.

Мэдди показалось, будто ее ударило молнией. Она посмотрела на Джейми и увидела в его глазах знакомое, слегка безумное сияние. Ей было ясно, что лучше смолчать: либо Поббл победит и без нее, либо полет не состоится.

Остальные посмеялись и чуть-чуть поспорили. Англичанин, агент УСО, которого в эту ночь должны были высадить на континенте, затеи не одобрял. Пилоты Лунной эскадрильи, которым поневоле приходилось быть сумасшедшими сорвиголовами, обратились к своему командиру с предложением Джейми. Тот никак не мог принять решение, но главным образом потому, что Майкл в ту ночь должен был лететь самостоятельно.

– Она же сядет сзади и, значит, не будет помогать ему вести «лизандер»!

– Она сможет подсказывать, что делать. И вернуть на курс, если он собьется.

Джейми отодвинул пустую тарелку, откинулся на спинку стула, закинул руки за голову и присвистнул.

– Ого! Вы, никак, считаете, что Мэдди как пилот круче Майкла?

Все уставились на Мэдди, которая тихонько сидела в своей гражданской форме с золотыми крылышками и золотыми же полосками (к тому времени она уже была первым офицером[33]).

Вид у нее был весьма подтянутый и официальный. Единственным человеком, с которым она посмела встретиться взглядом, был агент, которого и предстояло забросить в ту ночь на задание. Он покачал головой, явно смиряя неодобрение и как бы говоря: «Если тебе так хочется, я буду молчать».

– У меня нет сомнений, что как пилот она лучше, – сказал командир эскадрильи.

– Ну и что в таком случае, ради всего святого, она делает в рядах перевозчиков? Почему гоняет туда-сюда «тайгер-моты»? Свяжитесь с этим хитроумным английским разведчиком, черт его дери, и добудьте для нее разрешение, – предложил Джейми.

Мэдди довольно взволнованно вставила:

– Не считайте это боевым вылетом. Мне просто нужна практика.

– Если вылет не боевой, – подытожил командир эскадрильи, – то и в разведку звонить незачем. Возьму ответственность на себя.

Мэдди победила. Она едва могла поверить в свою удачу.

– Только пусть наш разговор не выйдет за стены этой комнаты, – предупредил командир эскадрильи, и все прикинулись тупицами, пожимая плечами с невинным и безразличным видом. К самолету Мэдди шла рука об руку с агентом УСО. Когда они вместе поднимались на борт, члены наземной бригады с удивлением смотрели на нее.

– Майклу опять нужна помощь с навигацией? – доброжелательно спросил один из техников, помогая ей у трапа.

Втайне Мэдди полагала, что Майклу повезло избежать взбучки, как мальчишке, у которого все лицо перемазано вареньем: на его тщательно составленной карте были помечены все до единой зенитки и ориентиры маршрута в глубь Франции и обратно.

У нее самой, сидевшей в задней части самолета, карты не было, зато был великолепный обзор по обе стороны и вниз. С ее обычного места такого не увидишь, и сейчас Мэдди пользовалась возможностью и наслаждалась видом. Была у нее и работа: высматривать ночные истребители. Миновав затемненные деревни Южной Англии, самолет достиг побережья. Громадная золотая луна делала почти неотличимыми от звезд синие огни летящих впереди на задание «лизандеров»: они покачивались и мигали перед глазами Мэдди, но она точно знала, что самолеты там есть. Вот река, вот меловой карьер, вот мерцает в ночи устье реки: знакомые ориентиры. Потом впереди открылась невероятная блистающая пустота Ла-Манша, бескрайнее сияние серебристо-синей парчи. Мэдди видела внизу черные силуэты кораблей конвоев. Интересно, подумала она, сколько времени потребуется люфтваффе, чтобы их засечь?

– Ау, Майкл, – сказала она в интерком, – ты ведь не должен сопровождать ребят в глубь Франции! Тебе пора сменить направление и в одиночку двигаться к югу, так?

Раздались многочисленные проклятия, потом пилот взял себя в руки и поменял курс. Вслед за этим Мэдди услышала:

– Спасибо, дружище!

«Спасибо, дружище». Мэдди обхватила себя руками, чувствуя гордость и удовольствие. «Я одна из них, – думала она. – Я добралась до Франции. Я могла бы участвовать в миссии».

В глубине души у нее жили два щемящих назойливых страха: 1) что их могут подстрелить и 2) страх трибунала. Однако она знала, что маршрут Майкла составлен очень тщательно, в обход зениток и аэродромов, и что самый опасный момент их полета, скорее всего, уже миновал, когда они разворачивались над кораблями конвоя. Если они благополучно вернутся домой, то никакой нужды в трибунале не будет. Если же нет… что ж, в таком случае трибунал, вероятно, станет не самой большой их проблемой.

Теперь они находились над призрачно-белыми утесами Восточной Нормандии. Под крылом по левому борту петлями размотавшейся катушки серебрилась Сена. Мэдди ахнула при виде этой неожиданной красоты и внезапно обнаружила, что проливает детские слезы, сокрушаясь не только по своей осажденной Англии, но и по всей Европе. Как жизнь могла стать настолько страшной и безнадежной, как вообще до такого дошло?

На земле Франции не горели огни; она, как и Британия, была погружена во тьму. Все лампы в Европе погасли.

– Что там?! – вдруг выдохнула в интерком Мэдди.

Майкл увидел странный объект одновременно с ней, резко сменил направление и стал выписывать круги, вначале едва не войдя в штопор, но потом выровнявшись. Впереди внизу осквернял собой безупречное в остальном затемнение прямоугольник застывшего, ослепительно-белого света, пронзительного, как на какой-то жуткой ярмарке.

– По идее, тут должен находиться последний ориентир, – сказал, обращаясь к Мэдди, Майкл.

– То еще местечко. Это аэропорт? Если так, жизнь там просто кипит.

– Нет, – медленно проговорил пилот, описывая очередной круг и глядя вниз, – нет, я думаю, это концлагерь. Смотри, свет горит по периметру, на ограде. Чтобы засечь любого, кто попытается сбежать.

– Но место правильное? – с сомнением спросила Мэдди.

– А ты как думаешь? – Но в голосе Майкла звучала уверенность. Он просунул в отверстие перегородки карту с маршрутными пометками и карманный электрический фонарик. – Прикрой чем-нибудь, – попросил он. – В двадцати милях к востоку отсюда должен быть аэропорт. Я старался к нему не приближаться. Мне эскорт нафиг не нужен.

Мэдди изучала карту, прикрыв свет полой жакета. Насколько она могла судить, Майкл вышел прямехонько к цели. Освещенная ограда концлагеря почти примыкала к железнодорожному мосту через реку, от которого следовало повернуть назад. Мэдди выключила фонарик и уставилась в окно, но после яркого света мало что могла за ним разглядеть. Однако ей было ясно, что они возвращаются.

– В результате тебе не понадобилась моя помощь, – сказала она, возвращая фонарик и карту.

– Если бы ты не напомнила мне повернуть, я бы так и летел за Джейми до самого Парижа.

– Так они ушли на Париж?

– На Эйфелевой башне ему не бывать, – с завистью пробормотал Майкл, – но парочку парижских агентов он подберет, хоть и сядет довольно далеко за городом. – И уже сдержаннее добавил: – Я чертовски рад, что ты со мной. У меня мурашки по коже от этого концлагеря. Я был совершенно уверен, что нахожусь в нужном месте, а потом…

– Ты и был в нужном месте, – возразила Мэдди.

– Я чертовски рад, что ты со мной, – повторил Майкл.

Он сказал это и в третий раз, когда через два часа они приземлились в Англии. Встречая их, командир эскадрильи явно испытал огромное облегчение, однако лишь ухмыльнулся и снисходительно кивнул.

– Нормально нашли дорогу?

– Вообще без проблем, если не считать конечной точки. Там ориентир оказался рядом с громадным жутким концлагерем.

Командир эскадрильи хохотнул.

– Ну, дорогу ты все-таки нашел. В первый раз это всегда кажется удивительным, однако ты справился. Или тебе помогли?

– Он все сделал сам, – искренне сказала Мэдди. – У меня слов нет, как я благодарна, что вы разрешили мне его сопровождать.

– «Апрель в Париже»[34], а?

– Если и хуже, то ненамного. – Сердце у Мэдди болело за Париж, оккупированный, недосягаемый, далекий.

– В этом году не получится. Может, следующей весной.

Майкл направился спать, насвистывая. Эта мелодия крутилась у Мэдди в голове, пока она пробиралась по темному коттеджу. Спустя мгновение она узнала песню «Последний раз, когда я видел Париж»[35].

Комната отчетов

Было около четырех часов ночи, когда Мэдди, переполненная восторгом, прокралась в комнату, которую они делили с Королевной. Мэдди проверила затемнение, а потом зажгла свечу: ей не хотелось включать электричество, чтобы не разбудить подругу. Однако постель Королевны под аккуратным гладким покрывалом была пустой и неразобранной. В ногах стоял закрытый дорожный чемоданчик – Мэдди сама поставила его туда несколько часов назад. Чем бы ни занималась Королевна, она еще не закончила.

Мэдди надела пижаму и до подбородка натянула одеяло, до краев полная небом, лунным светом и серебряной Сеной. Заснуть она не смогла.

Королевна пришла в половину шестого. Она не боялась разбудить Мэдди и даже не проверила затемнение. Просто щелкнула выключателем верхнего света, водрузила на пустой письменный стол чемоданчик, извлекла оттуда казенную пижаму и расческу. Потом села перед зеркалом и воззрилась на свое отражение.

Мэдди тоже смотрела на него.

Королевна выглядела иначе. Волосы были по-прежнему зачесаны наверх, но не собраны в привычную высокую прическу, как накануне. Сегодня они плотно прилегали к голове, образуя тугой пучок на затылке. Королевне такая прическа не шла: вид у нее стал простоватый, лицо казалось бледнее обычного, и это ее не красило. В линии губ появилась какая-то новая жесткость, которой Мэдди никогда прежде не замечала.

Мэдди наблюдала. Королевна отложила расческу и медленно сняла форменный китель. Через миг Мэдди поняла, что подруга старается действовать осторожно и не делать резких движений, как будто у нее болят плечи. Затем она сняла и блузку.

Одна рука была покрыта синяками, которые из красных постепенно становились фиолетовыми. Их явно оставила грубая пятерня, которая крепко сжалась на предплечье Королевны и некоторое время не отпускала его. На горле и на плечах виднелись такие же метки. Несколько часов назад кто-то пытался ее задушить.

Королевна легонько коснулась горла, вытянула шею, разглядывая ущерб в маленькое зеркальце на комоде. В комнате было не слишком тепло, и через минуту-другую Королевна, вздохнув, натянула хлопчатобумажную куртку от мужской пижамы, по-прежнему двигаясь скованно. Потом встала, на этот раз без всякой осторожности, и повыдергивала из тугой прически все стальные шпильки. Резким движением тыльной стороны ладони стерла с губ бежевую помаду и внезапно стала куда больше похожа на себя, лишь выглядела несколько взъерошенной, будто только что сняла маску. Затем обернулась и увидела, что Мэдди смотрит на нее.

– Привет, – с кривой улыбкой сказала Королевна. – Не хотела тебя будить.

– Ты и не разбудила. – Мэдди ждала. Она отлично понимала: не следует спрашивать, что случилось.

– Ты видела?

Мэдди кивнула.

– Мне совсем не больно! – яростно провозгласила Королевна. – Не очень больно. Просто… тяжелая ночка выдалась. Пришлось импровизировать чуть больше обычного, играть на пределе возможностей…

Она отсутствующе полезла в карман кителя за сигаретами. Мэдди тихонько наблюдала за происходящим. Королевна села в изножье ее постели, закурила. Руки у нее слегка дрожали.

– Отгадай, куда я сегодня моталась с парнями, – предложила Мэдди.

– В паб?

– Во Францию.

Королевна резко обернулась, чтобы посмотреть на подругу, и увидела, что в глазах у той по-прежнему отражаются небо и лунный свет.

– Представляешь, во Францию! – Мэдди обхватила колени, все еще потрясенная волшебством и тревогами тайного вылета.

– Не стоило рассказывать мне, – заметила Королевна.

– Не стоило, – согласилась Мэдди. – Мне и летать-то туда не стоило. Но мы не приземлялись.

Королевна кивнула и уставилась на кончик сигареты. Мэдди никогда не видела подругу такой подавленной.

– Знаешь, как ты только что выглядела? – произнесла Мэдди. – Когда вошла с этим тугим пучком на голове, как у викторианской гувернантки, ты была похожа на…

– Eine Agentin der Nazis, – закончила за нее Королевна и сделала глубокую прерывистую затяжку.

– Что? Ах да. На немецкую шпионку. Или на то, как все представляют себе немецких шпионок. Такой четкий, пугающий образ.

– Пожалуй, я мелковата, чтобы выглядеть идеалом истинной арийки, – критически оглядывая себя, заметила Королевна. Потом снова вытянула шею, осторожно ощупала больную руку и поднесла сигарету к губам, на этот раз более уверенно.

Мэдди не спросила, что случилось. Она никогда не разменивалась на мелочи и не стала бы ловить мельтешащую у поверхности мелкую рыбешку, когда на глубине плавает тридцатифунтовый лосось.

– Чем, – тихо проговорила она, – ты на самом деле занималась?

– Неосторожные слова могут стоить жизней, – отрезала Королевна.

– Я не из болтливых, – возразила Мэдди. – Что ты делала?

– Говорила по-немецки. Ich bin eine…

– Не глупи, – попросила Мэдди. – Ты переводишь… что? И для кого?

Королевна снова повернулась к подруге и посмотрела на нее взглядом затравленного грызуна.

– Ты переводишь допросы военнопленных? Работаешь переводчицей на контрразведку?

Королевна скрылась в клубе дыма.

– Я не переводчица, – возразила она.

– Но ты сказала…

– Нет. – Королевна вдруг стала очень спокойной. – Это ты сказала. А я сказала, что говорила по-немецки. Но я не переводчица. Я следователь.

* * *

Просто анекдотично, что вы, фон Линден, до сих пор не поняли, в чем суть моей работы. А ведь я, как и вы, следователь.

И, как и вы, чертовски хороша в своем деле. Но методы у нас разные.

Я работала под псевдонимом Ева Зайлер. Это имя использовалось на протяжении всего моего обучения, мы придумали его, чтобы создать живое, дышащее альтер эго, и я к нему привыкла: так называлась моя школа, поэтому фамилия легко мне запомнилась. Нам приходилось одергивать людей, которые случайно называли меня шотландкой. Когда я говорю по-английски, мне проще изобразить оркнейское, а не германское произношение, и во время работы я прибегала именно к нему: его сложнее идентифицировать.

В самый первый день, на первом же задании – помните, в какой эйфории пребывали все на следующее утро, когда в коттедже раздавали шампанское и духи? – я вычислила двойного агента. Нацистского шпиона, который маскировался под курьера французского Сопротивления. Его уже подозревали и подтянули меня, когда он прибыл в Англию. Я поймала этого типа врасплох, когда у него закончились и силы, и адреналин в крови после долгой ночи, во время которой его вместе с остальной группой вывозили из Франции. Он был известным дамским угодником, и у него не хватило пороху сказать, что мы незнакомы, когда я бросилась ему на шею в холодной маленькой комнатушке разбора полетов, смеясь, плача и лепеча по-немецки всякую нелепицу. Помещение прослушивалось, и каждое наше слово тут же становилось известно.

Не всегда получалось так просто, но в общем и целом канва была именно такой. Большинство тех, кого я старалась расколоть, пребывали в полном отчаянии или оказывались совершенно сбиты с толку, и тут появлялась я со своим нейтральным швейцарским выговором и успокоительно формальным опросником. Многие тут же с радостью, как заколдованные, шли на сотрудничество. Однако в ту апрельскую ночь, когда Мэдди летала над Францией, все пошло наперекосяк. Человек, с которым я говорила тогда, не поверил мне. Обвинил меня в измене. Измене фатерлянду – ведь я работала на врага, на Англию. Назвал меня предательницей, коллаборационисткой, грязной английской шлюхой.

И знаете, этот придурок совершил серьезную ошибку, использовав слово «английская». Оно сделало мою ярость необыкновенно убедительной. Может, в минуту отчаяния я и считаю себя шлюхой, а в том, что я грязная, даже сомневаться не приходится, но «английская»? Нет, черт возьми, ни при каких обстоятельствах.

– Это ты предал фатерлянд, это тебя поймали! – рявкнула я ему в лицо. – И это ты предстанешь перед судом, когда вернешься в Штутгарт. – Я безошибочно узнала его акцент. – Я просто выполняю для Берлина работу связного-переводчика, – о да, именно так я и сказала, – а ты смеешь называть меня англичанкой?!

Тут-то он и бросился на меня – обычно допрашиваемых не связывают, – железной хваткой сжал мне шею и скомандовал:

– Зови на помощь!

Я могла бы от него избавиться. Меня учили защищаться на случай подобных нападений – думаю, у вас была возможность убедиться в этом во время моего ареста.

– Зачем? – все так же презрительно спросила я.

– Зови на помощь. Пусть твои хозяева-англичане тебя выручают, или я сверну тебе шею.

– Позвать англичан было бы равносильно сотрудничеству с ними, – выдохнула я холодно. – Я ни в чем на них не полагаюсь. Так что можешь свернуть мне шею, вперед.

Понимаете, за мной наблюдали, там в кухне есть такая прорезь в стене, сквозь которую все видно, так что можно было не сомневаться: если бы я попросила о помощи или не смогла себя контролировать, кто-нибудь немедленно явился бы мне на выручку. Но наблюдатели видели, что я делаю, видели, как я иду по лезвию бритвы, и скрепя сердце позволили мне выиграть это сражение самостоятельно.

И я действительно победила. Через некоторое время душитель уже валялся на полу, рыдал, вцепившись мне в ногу, и умолял его простить.

– Расскажи мне о своем задании, – велела я. – Сдай связных, а я уж сама соображу, что можно передать англичанам. Так ты раскроешься лишь перед своей соотечественницей, и враг ничего не узнает. (Вот так бесстыдно я действовала.) Расскажи мне все, и, возможно, я прощу твои угрозы меня убить.

После этого он вел себя до ужаса смущенно, и когда его исповедь закончилась, я в прямом смысле поцеловала его в лоб, мол, благословляю. Этого жалкого, мерзкого типа.

А затем все-таки позвала помощь. Но испытывала при этом не страх, а презрение и пренебрежение.

– Отличный спектакль, дорогая, – сказали мне. – У тебя прямо-таки стальные нервы, верно ведь? Первоклассное шоу, высший сорт.

Я ни звуком не намекнула, как больно мне сделал этот шпион, и никто даже не попытался проверить, не пострадала ли я. Именно стальные нервы, которые я продемонстрировала в тот вечер, стали причиной того, что шесть недель назад меня отправили во Францию.

Переодевшись (во время работы я не ношу форму королевской авиации), я забыла сделать обычную прическу. И это было ошибкой, пусть и небольшой. Мое начальство учло стальные нервы, а маленькую ошибку – нет. Начальство не заметило, что шпион причинил мне боль, не заметило, что время от времени я совершаю мелкие, но фатальные промахи.

Зато Мэдди заметила и то и другое.

Королевна потушила окурок, выключила свет, но залезла не к себе в постель, а к Мэдди. Та осторожно обняла подругу за покрытые синяками плечи, потому что ее трясло. Раньше такого не было.

– У меня гнусная работа, – шепнула Королевна. – Не то что твоя, у тебя-то настоящее благословение.

– Ее нельзя назвать благословением, – возразила Мэдди. – Каждый бомбардировщик, который я перегоняю, уходит в рейд и убивает людей. Гражданских. Таких, как мои дедушка с бабушкой. Детей. Да, сама я никого не убиваю, но это не значит, что на мне нет никакой ответственности. Я ведь и тебя вожу.

– Я тоже бомба. Белокурая, – брякнула Королевна и прыснула от собственной шутки. А потом истерически разрыдалась.

Мэдди чуть прижала подругу к себе, думая, что отпустит, когда та перестанет плакать. Но Королевна плакала так долго, что Мэдди заснула, не разжав объятий.

Не смею сказать я, как ноет душа,

Болит мое сердце о ком-то.

В постели лежу зимней ночью без сна,

Томится душа по кому-то.

О высшая сила на стражи любви,

Храни же улыбку кого-то,

Опасности все от него отведи,

Его сбереги и ко мне возврати.

С утра до вечера мы плавали в реке,

И лодкой правили, с теченьем споря,

Те времена остались вдалеке,

Теперь нас разделяют воды моря.

Давай же мы выпьем с тобой, старина,

За добрые былые времена.

Поднимем бокалы с тобой, старина,

За добрые былые времена[36].

Боже, до чего же я устала. Меня продержали тут ночь напролет, и это уже третьи сутки без сна. Ну или почти без сна. Меня охраняют одни незнакомцы; Тибо и Энгель сидят по своим норам, а фон Линден пытает девушку-француженку, которая кричит и кричит без конца.

Мне нравится писать про Мэдди. Нравится вспоминать. Нравится воспроизводить случившееся, расставлять акценты, выстраивать повествование, собирать детали воедино. Но я слишком устала. Этой ночью мне уже не написать ничего толкового. Каждый раз, когда я делаю паузу, потягиваюсь, беру новый лист бумаги или тру глаза, этот дерьмовый ублюдок, мой новый охранник, тычет мне сзади в шею горящей сигаретой. Я пишу только для того, чтобы он перестал меня жечь. Ему не прочесть ни английского, ни шотландского текста, и пока я заполняю страницу за страницей строками поэмы «Тэм О’Шентер», мне ничего не грозит. Конечно, вечно продолжать в том же духе не получится, но я знаю наизусть хренову уйму стихов Бёрнса.

Бёрнс. Ха-ха. Бёрнс не дает мне гореть[37].

Хоть повесьте меня, хоть зарежьте,

Хоть заставьте платить головой,

Все равно Охиндун будет мною сожжен,

Ведь покуда еще я живой[38].

Горит горит горит горит

О боже, те фотографии.

горит

Мэдди.

Мэдди.

Ормэ, 23.XI.43, Дж. Б.-С.

Прошлой конец моим мучениям ночью положил лично фон Линден – ворвался, как атакующая легкая кавалерия[39], собрал в кучу мои записи и пролистал, пока я сидела с закрытыми глазами, уткнувшись физиономией в чернильную лужицу на столе.

– Господь всемогущий! Вайзер, ты идиот? В таком состоянии она не напишет ничего, что стоило бы читать. Ты глянь, тут же сплошь вирши. Английская поэзия. Страница за страницей!

С подачи этого немецкого обывателя все отрывки из поэмы «Тэм О’Шентер», которые мне удалось припомнить, были скомканы и отправились в мусорную корзину. Думаю, дела с английским у него все же обстоят несколько лучше, чем он пытается представить, раз уж ему удалось опознать Бёрнса, даром что он счел его англичанином.

– Немедленно сожги эту чушь. А заключенной дай воды и отведи в камеру. И чтобы никаких больше штучек с сигаретами! Завтра я еще поговорю с тобой на эту тему.

Первый раз видела, чтобы фон Линден так вспылил, но, думаю, он тоже переутомился.

И вот еще что: ЭНГЕЛЬ выглядела зареванной. С очень красными глазами, и нос, который она постоянно вытирала, тоже покраснел. Любопытно, что могло заставить служаку фройляйн Энгель плакать на работе.

Подготовка специальных агентов

После того сложного допроса в прошлом апреле (полагаю, с точки зрения разведки он не считался провальным, но тяжело дался Еве Зайлер) сотруднице берлинского отдела переводов дали неделю, чтобы подумать о работе и решить, желает ли она и дальше выполнять такие задания. Другими словами, Королевне предоставили шанс красиво откланяться. Эту неделю она провела в Касл-Крейг со своей леди-матерью, многострадальной (по сути) миссис Дарлинг. Бедная миссис Дарлинг не имела ни малейшего представления ни о том, чем на самом деле занимается каждый из ее шестерых детей, ни о том, когда они появятся или исчезнут, а еще ей очень не понравились черные синяки на белой кельтской коже ее тонкокостной дочери.

– Это все пираты, – отшутилась Королевна. – Капитан Крюк привязал меня к мачте.

– Когда эта ужасная война окончится, – сказала ей мать, – я хочу знать всё до последней детали.

– Всё до последней детали в моей работе подпадает под закон о государственной тайне, и если я хоть чем-то с тобой поделюсь, то проведу остаток дней в тюрьме, – возразила матери Королевна. – Так что перестань задавать вопросы.

Росс, самый младший беженец из Глазго, подслушал их беседу, во время которой Королевна не посвятила свою леди-мать ни в единую подробность (неосторожные слова могут стоить жизней и все такое), однако после этого деловитая хорошенькая радистка стала в Крейг-Касл объектом поклонения всех мальчишек: еще бы, ведь ее держали в плену пираты.

(Обожаю этих парнишек, вот правда. Вместе с их вшами и всем остальным.)

А еще за эту неделю няня-француженка Королевны, элегантная постоянная компаньонка ее матери, в порыве почти родительского сопереживания начала вязать для своей воспитанницы пуловер. Из-за нехватки пряжи и вообще всего она распустила костюм, который в 1912 году создала для нее самая дорогая модистка Ормэ, и пустила в дело изумительную шерсть цвета заката. Получилось не слишком-то похоже на военную одежду, но пуловер побывал в деле, и в подтверждение тому на нем имеются пятна крови. А еще это теплая и модная вещь – во всяком случае, с намеком на актуальные тенденции. Теплая уж точно.

В конце недели размышлений я пришла к выводу, что, как и мой гипотетический предок Макбет, зашла слишком далеко и поворачивать назад нет смысла; к тому же мне нравилось быть Евой Зайлер. Нравились лицедейство, притворство и покров тайны, а еще – лестное чувство собственной значимости. Время от времени мне удавалось выуживать из своих «клиентов» действительно важную информацию: расположение аэропортов, типы самолетов противника, ключи к шифрам и прочее в том же духе.

Но, как бы то ни было, после случившегося в апреле все, включая Еву, сошлись на том, что ей необходимо сменить обстановку. Возможно, на пользу пошли бы несколько недель на континенте, в оккупированной нацистами Франции, где весьма ко двору придутся ее хладнокровие, знание нескольких языков и навыки радистки.

Тогда эта идея показалась удачной.

Знаете ли вы – скорее всего, знаете, – что на вражеской территории радист, или р-т, как это называется в УСО, предположительно способен продержаться всего шесть недель? Столько времени обычно требуется пеленгационному оборудованию, чтобы засечь местоположение засекреченной рации. Остальные члены Сопротивления, составляющие сеть связных и курьеров, остаются в тени, они запасаются взрывчаткой и передают сообщения, которые нельзя доверить почте, находясь при этом в постоянном движении и никогда не встречаясь дважды в одном и том же месте. А в центре этого вращающегося колеса, неподвижный и уязвимый, находится радист: он сидит среди оборудования, которое неудобно перевозить и трудно спрятать, опутанный паутиной шифров и сведений, а передаваемые им сигналы манят к себе отслеживающие приборы, будто неоновая реклама.

Сегодня ровно шесть недель с тех пор, как я тут приземлилась. Неплохие, выходит, показатели для радистки, если не считать того, что я смогла всего лишь остаться в живых, но не успела даже настроить рацию – так быстро меня схватили. Теперь я живу взаймы. К этому ничего особо не прибавишь.

Но фройляйн Энгель, вероятно, будет рада узнать до конца рассказ о миссии Мэдди, заключавшейся в полете во Францию. Думаю, по результатам кто-то предстанет перед военным трибуналом. Только не знаю точно кто.

Забросить меня на задание должен был командир эскадрильи особого назначения. Лунную эскадрилью к концу сентября несколько потрепали. Лето выдалось фантастически плодотворным, в месяц совершалось по десятку вылетов, самолеты высадили в два раза больше агентов и подобрали десятки беженцев, но ранения и аварии сократили к тому времени число пилотов «лизандеров» до четырех, причем одного из них в прямом смысле не держали ноги: он страдал от свирепого гриппа, который наложился на жесточайшее переутомление (все летчики были до предела изнурены). Можете догадаться, к чему это привело.

Меня готовили месяцами. Я прошла еще один курс прыжков с парашютом, потом были сложные полевые учения, во время которых требовалось находить дорогу в незнакомом городе (в моем случае – в Бирмингеме), оставлять шифрованные сообщения связным, не встречаясь с ними напрямую, и организовывать тайную отправку посылок-пустышек. Основная опасность заключалась в том, что меня могли заметить полицейские: в таком случае мне непросто было бы убедить британские власти, что я не работаю на врага.

Потом начались уже более конкретные приготовления к предстоящему мне заданию. Пришлось десятки раз разобрать и собрать несколько типов раций; сделать так, чтобы отследить английское происхождение моей одежды стало невозможно, срезать все бирки с нижнего белья (понимаете теперь, чем так хорош мой пуловер? На нем нет никаких опознавательных знаков, и связан он из здешней, французской шерсти). Еще нужно было выучить бесконечное количество ключей к шифрам. Вам известно (слишком хорошо известно, пожалуй), что коды для радиосвязи часто составляют на основе стихов, чтобы легче было запомнить. Хотелось бы увидеть, как фон Линден заставляет своих шифровальщиков корпеть над строчками «Тэма О’Шантера», и похихикать в кулачок, но я не на такого напала.

Затем началась жесточайшая муштра: те, кто меня готовил, должны были убедиться, что я тверда в своей легенде. У них возникли серьезные сложности с допросами. Большинство людей паникуют, когда их будят среди ночи и тащат на допрос, но я просто не могла относиться к таким вещам всерьез – слишком уж хорошо знала, каков порядок в подобных местах. Проходило всего минут пять, и у нас завязывался спор о какой-нибудь детали процесса или на меня нападал приступ хохота. В самом жестком варианте мне завязали глаза и приставили пистолет к затылку. Так прошло почти шесть часов – гнусных, изматывающих, – и тогда я все же дрогнула, утратив почву под ногами. (Все остальные тоже. Ничего веселого тут нет.) При этом я никогда не боялась. Понимала, что в конце концов все будет нормально. В подготовке задействовали кучу народа, ведь охранников нужно было постоянно менять, но командир отказался назвать их мне – знаете, просто чтобы защитить своих людей. Через две недели я предъявила ему список подозреваемых, и он оказался на девяносто процентов верен. Несколько дней я с крысиным прищуром поглядывала на всех вокруг, и в течение следующей недели каждый из задействованных в тот вечер мужчин угостил меня выпивкой. С женщинами было сложнее, однако я при желании могла бы торговать на черном рынке полученными от них сигаретами и шоколадом. Чувство вины – оружие грозное.

Итак, после психологической подготовки предстояло собрать все необходимое: сигареты на подарки и взятки, талоны на одежду (поддельные и / или краденые), продовольственные карточки, два миллиона франков мелкими купюрами (теперь они конфискованы, и мне становится просто физически дурно, когда я об этом думаю), пистолет, компас, мозги. А потом оставалось просто ждать нужной луны. Если честно, у меня хорошо получались спонтанные действия, о которых не предупреждают заранее. К такому у меня имелась привычка (как и к заучиванию стихов), а вот бесконечно ждать, ждать и ждать луну, грызть ногти и смотреть, как эта самая луна штурмует небо, задача сложная. Сидишь все утро у телефона, выпрыгиваешь из шкуры, когда он наконец звонит, а потом, когда выясняется, что над Ла-Маншем слишком сильный туман или что немцы приставили охрану к полю фермера, на котором предстояло приземлиться, тебе говорят, что весь остаток дня ты свободен. После этого уже нечего делать, кроме как бить баклуши, гадая, хватит ли сил в шестой раз высидеть в прокуренном кинотеатре просмотр фильма «Жизнь и смерть полковника Блимпа» от начала до конца. И если да, то не будет ли у тебя неприятностей, ведь премьер-министр такого не одобряет. При этом ты втайне мечтаешь об исполняющем роль благородного немецкого офицера Антоне Уолбруке[40] и почти не сомневаешься, что твоему командиру об этом известно. И как раз в тот момент, когда ты решаешься расстроить премьер-министра и вновь провести послеполуденное время в грезах об Антоне Уолбруке, телефон снова звонит и миссия начинается.

И первым делом ты судорожно соображаешь, подходящая ли у тебя обувь и, прах все это побери, куда ты сунул свои два миллиона франков.

Рейс авиаперевозчика

Мэдди, везучей чертовке, не пришлось терпеть подобные неудобства. Она просто, как обычно, взяла наряд на рейс в диспетчерской аэродрома Оуквей, ухмыльнулась грифу «С» и пункту назначения «ВВС Бускота», что означало возможность в ближайшие сутки попить чайку с лучшей подругой, и направилась к «пусс-моту» с противогазом и летной сумкой.

Всё как обычно, всё как всегда. Странно даже подумать, что этот день начинался для нее совершенно обычно.

Когда мы сели в аэропорту спецподразделения Королевских ВВС, было еще светло. Луна взошла рано, в полседьмого или около того, и в силу летнего времени пришлось ждать, пока стемнеет.

Джейми – у него был позывной Джон – в тот вечер был на вылете, и Майкл тоже. Разумеется, оба псевдонима они позаимствовали из «Питера Пэна». Та ночная миссия носила название «Операция “Сириус”», которое казалось весьма уместным: «Второй поворот направо, а оттуда прямо до самого утра».

Наверное, ужасно вот так рассказывать обо всем этом, не правда ли? Как будто мы не знали, какой будет конец. Как будто конец мог вообще оказаться другим. Все равно что смотреть, как Ромео пьет яд. Каждый раз пытаешься обмануть себя, убедить, что возлюбленная вот-вот проснется и не даст ему отравиться. Каждый раз хочется заорать: «Придурок тупой, подожди всего одну минуту, а потом Джульетта проснется!», «Эй, мудила, открой глаза, очнись! Не умирай на этот раз!». Но они всегда умирают.

Операция «Сириус»

Интересно, сколько рукописей вроде моей хранится сейчас по всей Европе. Они единственные свидетельства наших приглушенных голосов, погребенные в картотечных шкафах, баулах и картонных коробках, которые останутся, когда мы сами исчезнем в ночи и тумане.

Если предположить, что вы сохраните эти записи после того, как разделаетесь со мной, мне хотелось бы поймать для вечности, будто мошку в янтаре, восхитительное ощущение, возникшее, когда я оказалась на континенте. Позади остался перелет на «пусс-моте», я спешила по тротуару, окруженная бодрящим октябрьским воздухом с запахами дыма от палых листьев и выхлопных газов, с мыслью: «Франция, Франция! Наконец-то снова Ормэ!» Когда три года назад сюда вошла немецкая армия, весь Крейг-Касл скорбел. Каждый из нас бывал тут раньше, навещая la famille de ma grandmère[41]. Теперь все вязы вырублены, их пустили на дрова и строительство заграждений, фонтаны стоят сухими, кроме тех, где поят лошадей и берут воду для тушения пожаров, а розарий, разбитый в память о моем двоюродном деде на Place des Hirondelles, площади Ирондель, срыт, и все заставлено бронированными машинами. Добравшись до места, я увидела, что с балкона Hôtel de Ville (Отель-де-Виль, здание мэрии) рядком свисают разлагающиеся трупы. Уровень злодейства в здешней повседневной жизни просто зашкаливает, и если это считается цивилизацией, то моему бедному маленькому мозгу даже не вообразить, какие ужасы творятся в местах вроде Нацвейлер-Штрутгофа.

Знаете, я ведь выучила немецкий язык, потому что люблю его. Ну какая мне польза от ученой степени в области литературы Германии? Я читала ваши книги, поскольку они мне нравились. Deutschland, das Land der Dichter und Denker, – Германия, страна поэтов и мыслителей. Но теперь я никогда ее не увижу, разве что меня отправят в Равенсбрюк, – никогда не увижу Берлин, Кёльн, Дрезден, Шварцвальд, долину Рейна, голубой Дунай. Ненавижу тебя, Адольф Гитлер, мелкая эгоистичная тварь, прибравшая к рукам целую Германию. ТЫ ВСЁ ИСПОГАНИЛ

Бесит. Я не собиралась так сильно уходить от темы. Я хочу вспоминать…

Как после ужина мой поклонник (сержант полиции и повар) сварил нам настоящий кофе. Как Джейми и Мэдди лежали в гостиной на ковре перед огнем под пристальными взглядами чучел лисиц и куропаток на каминной полке: светлые волосы Джейми гладко зачесаны, рядом растрепанные черные кудри Мэгги, их головы заговорщически склонились над картой брата – наперекор всем инструкциям, эти двое обсуждают маршрут до Ормэ. Как мы все столпились вокруг радиоприемника, чтобы услышать по Би-би-си ключ к нашему шифру: «Tous les enfants, sauf un, grandissent» – произвольное сообщение, из которого во Франции поймут, кого им предстоит встретить в эту ночь. Первая строка из «Питера Пэна». «Все дети вырастают – кроме одного ребенка». Мол, ждите, как обычно, наших парней, но сегодня с ними прилетит и крошка-девушка.

Как мы все дрожали в шезлонгах в саду коттеджа, ожидая заката.

И как дружно подскочили, когда задребезжал телефон.

Звонила жена командира эскадрильи. Питер (Энгель, ослица ты тупая, это не настоящее его имя), так вот, Питер пообедал с женой, потом подвез ее на вокзал, высадил и практически сразу после этого попал в автокатастрофу, переломав половину ребер. Почти весь день он провалялся без сознания, а жена ничего не знала, потому что сидела в поезде, который отвели на запасной путь, где он и простоял три часа в ожидании, пока проедет военный состав. Как бы то ни было, лететь в этот день во Францию Питер не мог.

Признаюсь: именно мне пришло в голову найти ему подмену.

Когда сержант повесил трубку, поднялся шум, все завздыхали и заахали – в тревоге, озабоченности, разочаровании. До этого мы весь вечер периодически начинали ворчать, мол, Питер задерживается, но никому даже в голову не приходило, что он не появится и к моменту вылета. И вот стемнело, Би-би-си сделала соответствующее объявление, нас ждали во Франции, на взлетном поле стояли «лизандеры» с полными баками и набитыми оружием и рациями задними кабинами. И тут же присутствовала Ева Зайлер: под завязку полная кофе, нервной энергии и ключей к шифрам, она подпрыгивала в своих туфлях на плоской подошве. Этой берлинской связной-переводчице, работающей в Лондоне, вскоре предстояло проникнуть в говорящее по-немецки подбрюшье Ормэ.

– Мэдди может вести самолет.

Она заставляла с собой считаться, эта Ева Зайлер, или кем я там себя вообразила в тут ночь, и люди обращали на нее внимание. С ней не все согласны, но все ее слушают.

Джейми засмеялся. Джейми, милый Джейми, любящий брат переводчицы-связистки, Поббл без пальцев на ногах, засмеялся и сказал с нажимом:

– Нет.

– Почему?

– Просто нет, и все. Даже не учитывая, что это против правил, она ведь не сдавала на допуск…

– По вождению «лизандера»? – презрительно скривилась связная.

– Ночной вылет…

– Она летает по ночам без рации и карт!

– Без карт я не летаю, – сдержанно поправила Мэдди. – Это против правил.

– Зато в большинстве случаев у тебя нет ни конечной точки маршрута, ни обозначения помех, которые могут встретиться в пути, а это почти то же самое.

– Она не летала ночью во Францию… – возразил Джейми и закусил губу.

– Ты же сам сделал так, чтобы она туда слетала, – напомнила ему сестра.

Джейми посмотрел на Мэдди. За ними с интересом наблюдали Майкл, похожая на богиню специальный агент, контролировавшая сборы Королевны, сержант авиационной полиции и другие оперативники, которым предстояло вылететь этой ночью.

Джейми пошел с козыря:

– У нас нет разрешения на такой рейс.

– Так позвони чертову хитроумному офицеру английской разведки!

– У него нет полномочий от министерства авиации.

И тут первый офицер ВСВТ Бродатт сделала свой ход, уверенно побив козырь Джейми.

– Если это полет на перевозчике, – заявила она, – я имею право утвердить его самостоятельно. Дайте мне позвонить.

Она позвонила своему командиру сообщить, что ее попросили отвезти одного из особых пассажиров из спецподразделения ВВС, конечная точка маршрута засекречена. И командир дал разрешение на вылет.

Ормэ, 24.XI.43, Дж. Б.-С.

Теперь он знает.

Nacht und Nebel, ночь и туман. Ева Зайлер будет гореть в аду. Ах, вот бы получить хоть намек, правильно ли я поступила. Но я не понимаю, как закончить повествование и сохранить Евину тайну. Я пообещала ему рассказать все до последней детали. И в конечном счете сложно вообразить, что моя участь, какой бы она ни была, сильно изменится, пусть даже я сдам Еву со всеми потрохами.

Поскольку позавчера я написала очень много, гауптштурмфюреру фон Линдену понадобилось время, чтобы ознакомиться с текстом; ему с Энгель (или кем-то еще) пришлось продираться через перевод уже после того, как меня прошлой ночью снова заперли в камере. Я до сих пор не до конца отоспалась после перипетий того дня и была в полной отключке, когда часа в три ночи вошел фон Линден, однако мигом проснулась, едва только засовы и замки на двери моего узилища принялись исполнять казенную партию последовательных лязгов и щелчков, которая каждый раз вызывала у меня странную смесь отчаянной надежды и леденящего страха. Случалось, я даже не просыпалась во время воздушных налетов, но звуки, с которыми отпирали дверь, заставляли меня немедленно вернуться в реальность.

Я поднялась. Прижиматься спиной к стене бессмысленно, и я давно уже не переживаю за свою прическу. Но внутренний Уоллес до сих пор побуждает меня встречать врага стоя.

Конечно, это был фон Линден. Я чуть не написала «как обычно», ведь теперь он частенько заглядывает ко мне после работы поболтать о немецкой литературе. Думаю, это единственное послабление в строгом режиме дня ф. Л. – обсудить со мной на сон грядущий «Парцифаля»[42], чтобы отвлечься от рек крови, брызги которой пятнают серебристые нашивки его черного воротничка. Когда он стоит у входа в камеру и спрашивает моего мнения о Гегеле или Шлегеле, я не смею не уделить разговору должного внимания (хоть и считаю, что фон Линдену стоило бы посерьезнее отнестись к современным писателям вроде Гессе и Манна. Его ученикам в Берлине наверняка придется по вкусу роман «Нарцисс и Златоуст»!).

Так что этот визит не стал полной неожиданностью, вот только прошлой ночью все происходило не как обычно: фон Линден прямо-таки сиял. Лицо оживлено, румянец, руки сцеплены за спиной, чтобы я не увидела, как они подрагивают (и, возможно, чтобы спрятать кольцо – я разбираюсь в подобных тактиках). Он широко открыл дверь, чтобы камеру осветили горящие в допросной электрические лампочки, и недоверчиво произнес:

– Ева Зайлер? – Он только что узнал мой псевдоним и теперь обвиняющим тоном заявил: – Это ложь!

Зачем, прах его побери, мне лгать? Я и есть Ева Зайлер. Хотя на самом деле и нет, ха-ха.

Знаете, я была действительно потрясена, узнав, что он обо мне слышал, что ему, похоже, известно, кто такая Ева Зайлер. Бьюсь об заклад, все дело в недоумке Курте Кифере, который проболтался о ней, когда вернулся в Париж и стал похваляться своими достижениями. Я предупреждала начальство, что ему не хватит ума стать двойным агентом.

Мне кажется, Ева действительно неплохо добывала из гансов информацию, которую те предпочли бы не сливать британцам, и, может, даже стала одной из многочисленных заноз в заднице фюрера. Но я не догадывалась, что фон Линден может о ней знать, иначе упомянула бы эту дамочку раньше. Так или иначе, теперь я не стала мешкать – так уж я работаю. И у меня отлично получается. Дайте мне намек, один-единственный намек, и я им воспользуюсь. А тебе, приятель, не поздоровится.

Я сгребла волосы назад и подобрала их на манер прически вроде тех, что обычно носят строгие школьные директрисы. Придерживая пучок одной рукой, расправила плечи и свела пятки вместе. Даже если собеседник выше ростом, но стоит на некотором расстоянии от вас, все равно можно смотреть на него словно бы сверху вниз с презрительной усмешкой на лице. Я холодно сказала по-немецки:

– По какой причине мне вдруг понадобилось бы выдавать себя за берлинского связного в Лондоне?

– А доказательства? У вас нет никаких подтверждающих документов! – задохнулся он. – Вас поймали с бумагами на имя Маргарет Бродатт, но вы не она, так с какой стати вам вдруг оказаться Евой Зайлер?

Вряд ли он знал, к кому обращается в этот момент: ко мне или к Еве. (Характер работы фон Линдена таков, что ему тоже приходится страдать от постоянного недосыпания.)

– Документы на имя Евы Зайлер в любом случае поддельные, – заметила я. – Они ничего не докажут.

Я сделала короткую паузу, сосчитав до трех, и двинулась на него. Сделала всего два малюсеньких шажка – просто чтобы он почувствовал, как я приближаюсь. Нас по-прежнему разделяло около метра: достаточное расстояние, чтобы он не мог воспользоваться преимуществами более высокого роста. Потом я сделала еще шажок, наконец давая ему эти преимущества. Перестала удерживать в кулаке волосы, взглянула на него снизу вверх глазами лани, растрепанная и женственная, воплощенная беззащитность. И спросила по-немецки, словно вопрос только что пришел мне в голову:

– Как зовут вашу дочь? – Я постаралась, чтобы в голосе звучали интерес и сочувствие.

– Изольда, – захваченный врасплох, ответил ф. Л. тихо и покраснел как помидор.

Я заставила его утратить бдительность, и он это понял. Очень хотелось рассмеяться, но я взяла себя в руки и воскликнула:

– Мне не нужны бумаги! Не нужны доказательства! Я обхожусь без пыток электричеством, без ледяной воды, кислоты, не угрожаю людям керосином! Я всего лишь задаю вопросы, и мне на них отвечают! Какие еще нужны доказательства после того, как вы назвали мне дорогое вам имя Изольда? Я просто радистка.

– Сядьте! – скомандовал фон Линден.

– Как Изольда относится к тому, что вы делаете на войне? – спросила я.

Он приблизился еще на один, последний шаг и теперь возвышался надо мной.

– Я сказал: сядьте.

Вид у него действительно был пугающий, а я жутко устала от наказаний за бесконечные мелкие акты неповиновения, поэтому послушно села, дрожа и ожидая какой-нибудь физической жестокости, хотя сам фон Линден ни разу меня и пальцем не тронул. Пытаясь создать иллюзию защищенности, я намотала на шею пуховое одеяло.

– Изольда не имеет отношения к тому, что я делаю на войне, – сказал фон Линден. И вдруг тихонько пропел: – Isolde noch im Reich der Sonne! Im Tagesschimmer noch Isolde!.. Sie zu sehen, welch Verlangen!

(«Изольда все еще в царстве солнца, в мерцающем свете дня. Изольда – как же давно хочу ее увидеть я!» – это Вагнер, одна из арий умирающего Тристана. Целиком мне ее не вспомнить.)

У него чистый, чуть носовой тенор, очень красивый. Это больнее пощечины – увидеть парадоксы его жизни. И моей, МОЕЙ жизни: Изольда в царстве солнца и свете дня, а меня тем временем душат ночь и туман, и это ужасно несправедливо, все вокруг несправедливо и хаотично: я тут, а Изольда в Швейцарии, Энгель не дали коньяка, а Джейми лишился пальцев на ногах. И Мэдди, ах, милая Мэдди,

МЭДДИ

Я натянула на голову одеяло из гагачьего пуха и разрыдалась у ног фон Линдена.

Он внезапно замолчал. Наклонился и осторожно, не касаясь меня, убрал одеяло с моей головы.

– Ева Зайлер, – выдохнул он. – Вы могли бы избежать множества страданий, если бы назвали свое имя раньше.

– Но тогда я не смогла бы все это записать, – всхлипнула я. – Так что оно того стоило.

– И для меня тоже.

(Должно быть, поймать Еву Зайлер – большая удача! Мой тюремщик думал, будто выудил из речки очередную заурядную форель, но оказалось, что с его крючка пытается сорваться лосось добрых тридцати фунтов весом. Может, фон Линден надеется на повышение.)

– Все это окупится. – Он выпрямился и церемонно склонил голову. Выглядело почти как поклон. А затем вежливо сказал по-французски: – Je vous souhaite une bonne nuit.

И я снова порадовала его своим изумлением, после чего он захлопнул за собой дверь.

Получается, что гауптштурмфюрер прочел Веркора, «Le Silence de la Mer», «Молчание моря», книгу французского Сопротивления, – по моей рекомендации! А как еще прикажете такое объяснить?

Из-за этого у него могут быть неприятности. Он ставит меня в тупик. Но, думаю, это у нас взаимно.

* * *

На этот раз я помню, на чем прервалась, помню совершенно точно. Знаю, где оставила нас всех. Где оставила Мэдди.

Перед вылетом четыре разных человека в очередной раз проверили наши продуктовые карточки, парашюты и документы. Проинструктировали Мэдди, поставили ее в известность, кого нужно забрать во Франции, проглядели карты и маршруты, дали позывной для радиосвязи (разумеется, «Венди»).

Сержант полиции попытался всучить ей револьвер, который полагался всем отправляющимся во Францию пилотам. Просто на всякий случай, успокоил сержант, но Мэдди отказалась.

– Я ведь не военный летчик, – сказала она, – а гражданский. По международным соглашениям гражданским лицам не полагается иметь при себе оружие.

Тогда вместо револьвера сержант вдруг дал ей авторучку – совершенно замечательную вещь под названием «этерпен», которая не течет и не требует заправки, а все написанное ею высыхает моментально. Сержант рассказал, что для королевской военной авиации было заказано тридцать тысяч таких ручек, чтобы делать в воздухе навигационные расчеты. Некий летчик, недавно тайно вывезенный из Франции, в знак благодарности отдал одну из них Питеру, тот передал сержанту, а уж сержант – Мэдди. И попросил, когда задание будет выполнено, отдать ручку кому-нибудь еще. Мы очень ему понравились.

Мэдди была до смешного довольна новой ручкой. (Тогда я не понимала, почему ее так радует бесконечный запас мигом сохнущих чернил, а теперь понимаю.) Еще ей понравилась идея передать ручку дальше, когда операция будет благополучно завершена: этакая вариация принципа попутки. Мэдди шепотом призналась своей пассажирке:

– Я все равно понятия не имею, как обращаться с револьвером.

Тут она немного лукавила, ведь во время второй или третьей поездки Мэдди в Крейг-Касл Джейми взял ее с собой на охоту, и она подстрелила из винтовки Королевны даже не одного, а двух фазанов. Но Мэдди принадлежит… или принадлежала?.. Ох, конечно же, принадлежала. Мэдди принадлежала к числу скромников.

– Готова к нескольким тренировочным посадкам? – буднично спросила она пассажирку, как будто Ормэ был таким же обычным пунктом назначения, как аэропорт Оуквей. – На учебном летном поле нам зажгут сигнальные огни. Я нечасто садилась ночью по такому ориентиру, так что нужно будет для начала попрактиковаться, а потом уж двигать в рейс.

– Хорошо, – согласилась пассажирка. Обе девушки не могли не радоваться, ведь одной из них предстояло отправиться во Францию, а другой – вести самолет. Все необходимое было уже на борту, Королевне оставалось только подняться туда, и сержант предложил ей руку, чтобы помочь залезть в заднюю кабину.

– Погодите, погодите! – И Королевна бросилась к Мэдди.

Ту несколько ошарашил поступок подруги. Некоторое время девушки сжимали друг друга в объятиях, как выжившие жертвы кораблекрушения.

– Вперед! – воскликнула Мэдди. – Vive la France![43]

Вторжение союзников в количестве двух человек.

Мэдди трижды идеально приземлилась на освещенном сигнальными ракетами участке, а потом у нее стало посасывать под ложечкой оттого, что луна уходит. Похожее чувство терзало ее над Пеннинами, когда погода начинала портиться. Но она взяла курс на Францию.

Аэростаты заграждения Саутгемптона парили в воздухе, поблескивая в лунном свете и напоминая призраки слонов и гиппопотамов. Мэдди пересекла серебряный пролив Солент, миновала остров Уайт. Потом оказалась над терзаемым войной Ла-Маншем. Гудение двигателя смешивалось с голосом пассажирки, мурлычущим в наушниках песню «Последний раз, когда я видел Париж».

– Что-то ты чересчур веселишься, – упрекнула подругу Мэдди. – Будь серьезнее!

– Нам велели постоянно улыбаться, – парировала Королевна. – Так сказано в руководстве инструктора УСО. Когда люди улыбаются и поют, по ним ни в жизнь не догадаешься, что они планируют диверсию. А если ходить с озабоченным видом, кто-нибудь обязательно задастся вопросом, отчего ты так тревожишься.

Мэдди не ответила, и после получаса полета над безмятежной, гладкой, серебристо-черной бесконечностью Ла-Манша Королевна внезапно спросила:

– А о чем ты тревожишься сейчас?

– Над Каном облачно, – ответила Мэдди, – но среди туч виден свет.

– Как это – свет среди туч?

– Там мелькают вспышки. Розоватые. Может, молнии. Или стреляют. Или эскадрилья подбитых бомбардировщиков. Я немного сменю курс и обойду это место.

Вот потеха! Свет среди туч, ну и что? Давайте сменим направление, ведь мы же просто туристы. Альтернативный маршрут самолета Мэдди пролегал прямиком над побережьем Нормандии и Мон-Сен-Мишель, островной цитаделью, великолепной в лунном свете, которая отбрасывала длинные тени на бухту, где пролитой ртутью сияли волны прилива. Шарившие по небу прожекторы не заметили «лизандер» с его серым брюхом. Мэдди проложила новый курс на Анже.

– С такой скоростью нам лететь меньше часа, – пояснила она своей пассажирке. – Ты все еще улыбаешься?

– Ага, как дурочка.

После этого – трудно поверить, но тем не менее, – после этого полет некоторое время был скучным. Сельская Франция в лунном свете значительно проигрывает Ла-Маншу, и, устав вглядываться в непроглядную черноту, Королевна доверчиво уснула, свернувшись калачиком среди картонных коробок и бухт проводов на полу задней кабины, положив под голову свой парашют. Это немного напоминало сон в цеху фабрики Ладдерала среди неправдоподобно громкого и на диво ритмичного шума. Последние несколько недель Королевна все время пребывала в запредельном возбуждении, а время уже изрядно перевалило за полночь.

Она проснулась, когда расслабленное тело вместе со всеми окружавшими его одиннадцатью коробками неожиданно налетело на заднюю стенку фюзеляжа. Королевна не поранилась и даже не испугалась, но была совершенно дезориентирована. Подсознание хранило гулкое эхо адского грохота: по сути, именно он и разбудил ее, а вовсе не столкновение со стенкой. Яркий оранжевый свет окаймлял окна задней кабины. Стоило Королевне сообразить, что «лизандер» с пронзительным звуком несется к земле, как возросшая гравитация заставила ее вырубиться. А когда через пару секунд пассажирка пришла в себя, было темно, двигатель самолета по-прежнему работал, а сама она лежала в неудобной позе среди разбросанного груза.

– Ты меня слышишь? Ты цела? – раздался из интеркома отчаянный голос Мэдди. – Вот черт, еще один… – И красивый шар, состоящий из белого огня, грациозно охватил свод плексигласовой кабины. Он не издавал никаких звуков, лишь великолепно подсветил кабину самолета. Ночное зрение Мэдди начисто пропало. – Веди самолет, Мэдди, – пробормотала она сама себе. – Веди самолет.

Вспомните, как она разрыдалась, попав под обстрел три года назад, в какую квашню превратилась. И посмотрите на нее нынешнюю, как она ведет подбитый самолет под огнем через зону военных действий. Ее лучшая подруга пытается выбраться из завала в задней кабине, дрожа от ужаса и любви. Она знает, что Мэдди благополучно посадит крылатую машину или погибнет, пытаясь это сделать.

Летчица сражалась с колонкой штурвала, как с живым противником. В коротких фосфорических вспышках ее запястья были белыми от натуги. Она вздохнула от облегчения, почувствовав, как маленькая рука пассажирки проникла через отверстие в бронированной переборке и сжала ей плечо.

– Что происходит? – спросила Королевна.

– Это все треклятые зенитки в Анже. Нам задели хвост. То есть я думаю, что это было зенитное орудие, а не ночной истребитель, иначе бы нам конец. У нас нет шансов против сто десятых «мессершмиттов».

– Мне показалось, мы падаем.

– Это я ушла в пике, чтобы сбить пламя, – мрачно объяснила Мэдди. – Нужно просто нырнуть к земле под как можно более крутым углом, чтобы ветер затушил огонь. Как свечку задуть. Но, похоже, управление хвостового стабилизатора выведено из строя. Это… – Она скрипнула зубами. – Мы не сбились с курса. Самолет не развалился. Пикируя, мы чересчур сильно снизились, но этот проклятый самолет теперь хочет только одного: снова набрать высоту, так что все нормально. Единственная проблема: если мы перестараемся, гансы смогут засечь нас на радарах. Самолет по-прежнему может лететь, и мы так хорошо рассчитали время, что даже не выбились из графика. Вот только, думаю, ты должна знать, что приземлиться будет, гхм, довольно сложно. Так что, может, тебе придется прыгать с парашютом.

– А как же ты?

– Ну, может, мне тоже придется.

Мэдди никогда не училась прыгать с парашютом, зато у нее был большой опыт в том, чтобы сажать поврежденные самолеты. Она даже сосчитать не могла, сколько раз ей приходилось это делать, – много, очень много, и обе подруги знали, что в тысяче случаев из тысячи Мэдди предпочтет умереть, сжимая в руках штурвал, лишь бы не сигать слепо во тьму неба.

Особенно если учесть, что, как и большинство сбитых британских авиаторов, она знала французский лишь на школьном, базовом уровне и не имела хороших липовых французских документов, которыми можно было бы провести нацистские оккупационные власти.

– Можно было бы высадить тебя и попытаться улететь домой. – Эти обнадеживающие слова Мэдди с деланой небрежностью процедила сквозь стиснутые зубы.

– Давай я тебе помогу! Только скажи, что надо делать.

– Ищи место посадки. Осталось меньше получаса. Нам обозначат нужный участок сигнальными ракетами. Это будет сигнал азбуки Морзе, тире-тире-точка-тире: буква «Q».

Маленькая рука не отпускала ее плечо.

– Лучше бы тебе надеть парашют, – напомнила пассажирке Мэдди. – И убедиться, что все твое оборудование при тебе.

Некоторое время в задней кабине грохотало, оттуда неслись проклятия. Через несколько минут Мэдди спросила с задыхающимся нервным смешком:

– Что ты делаешь?

– Привязываю все тут. Я отвечаю за это оборудование, независимо от того, доживу ли до утра. Не хочу, чтобы меня удавил какой-нибудь провод, если нас подбросит. А если придется прыгать с парашютом, пока ты не приземлилась, я уж точно не хочу, чтобы все это барахло посыпалось следом мне на голову.

Мэдди ничего не сказала. Она вглядывалась во тьму и вела самолет. Королевна снова схватила ее за плечо.

– Должно быть, уже близко, – наконец сказала летчица. Ее голос, слегка искаженный потрескиванием переговорного устройства, звучал ровно, в нем не было ни облегчения, ни страха. – Сейчас снизимся до семисот футов, поняла? Высматривай огни.

Последние пятнадцать минут были самыми долгими. Предплечья Мэдди ныли, вцепившиеся в штурвал пальцы занемели. Это было все равно что сдерживать лавину. Уже полчаса Мэдди не смотрела на карту, шла исключительно по памяти, компасу и звездам.

– Ура, мы над нужным местом! – внезапно воскликнула она. – Видишь слияние двух рек? Будем садиться точно посередке между ними. – По телу пробежала дрожь радостного возбуждения. Маленькая рука, успокаивающе сжимавшая ее плечо, вдруг исчезла.

– Вот там. – Королевна показала где. Как она заметила сигнал сквозь сделанное в переборке отверстие с тетрадную страницу размером, казалось загадкой, но он действительно виднелся чуть слева. Четкие яркие вспышки, обозначающие букву «Q», первую букву слова Queen, «королева»: тире-тире-точка-тире.

– Это оно? – возбужденно спросила Королевна.

– Да. Да!

У обеих девушек вырвались непроизвольные восклицания.

– У меня руки заняты, я не могу дать им ответный сигнал! – ахнула Мэдди. – У тебя фонарик есть?

– В аптечке. Только погоди, какой отзыв?

– Буква «L», как в слове «любовь»: точка-тире-точка-точка; короткий сигнал, длинный, короткий, короткий. Только не ошибись, а то нам не зажгут посадочные огни.

– Не ошибусь, глупышка. Морзянкой я даже во сне владею, – ласково напомнила ей Королевна. – Я же радистка, не забыла?

Ормэ, 25.XI.43, Дж. Б.-С.

Гауптштурмфюрер фон Линден утверждает, что никогда не встречал образованного человека, который ругался бы так же грязно, как я. Нет сомнений, с моей стороны было запредельно глупо использовать имя его дочери в грызне, которую мы устроили вчера ночью. Сегодня утром мне должны были вымыть рот карболкой. Не карболовым мылом, как в школе, а чистой карболовой КИСЛОТОЙ – фенолом, тем самым веществом, которым делают смертельные инъекции в концлагере Нацвейлер-Штрутгоф (так говорила Энгель, неиссякаемый источник моей информации о нацистских реалиях). Карболку она разбавила спиртом, действуя в перчатках, потому что смесь выходит ужасно едкая, но ко мне даже не приблизилась: понимала, что я буду сопротивляться и все вокруг забрызгаю этой гадостью. Даже будь у меня руки связаны за спиной (что, разумеется, не соответствует действительности), я бы уж постаралась разлить карболку где только можно. Надеюсь, ситуация рассосется сама собой, если мы достаточно долго не будем ничего предпринимать, и мне кажется, что Энгель стоит на таких же позициях.

Свара началась из-за молодой француженки, от одной мысли о которой сердце рвется на куски. Думаю, кроме нас с ней, других женщин-заключенных тут нет. Эсэсовцы денно и нощно со всевозможным упрямством и целеустремленностью пытали ее целую неделю, а она так же упрямо и целеустремленно отказывалась им отвечать. Прошлой ночью она несколько часов плакала в голос, а в промежутках издавала такие душераздирающие крики боли, что я в прямом смысле рвала на себе волосы (они тут стали ужасно ломкими), не в силах выносить происходящее. И в какой-то момент среди ночи я сломалась – не она, а я.

Я вскочила и тут же начала орать во всю мощь легких (en français pour que la résistante malheureuse puisse me comprendre[44]):

– ЛГИ! Лги им, корова тупая! Скажи хоть что-нибудь! Прекрати строить из себя святую мученицу и начинай ВРАТЬ!

Тут я принялась отчаянно дергать железный пенек, оставшийся от фарфорового навершия дверной ручки (само навершие я в какой-то момент открутила и запустила им в голову Тибо), хотя никакого смысла в этом не было: разумеется, и ручка, и ее фурнитура были чистой воды декорацией, а все засовы и навесные замки находились с другой стороны.

– ВРИ! ВРИ ИМ!

И – ох, я добилась результата, на который вовсе не рассчитывала. Кто-то подошел и отпер дверь так внезапно, что я вылетела наружу. Меня подхватили и держали, пока я, моргая от внезапного яркого света, старалась не смотреть на несчастную пленницу.

В комнате был фон Линден в гражданской одежде, холодный и ровный, как свежезамерзшая гладь пруда. Он сидел в облаке едкого дыма, будто Люцифер собственной персоной (хотя при нем никто не курил; я не знаю, что они там жгли, и знать не хочу). Фон Линден ничего не сказал, только поманил, и меня тут же подтащили ближе и швырнули перед ним на колени.

Он выждал несколько минут, глядя, как я сжалась от страха.

Затем произнес:

– Вы решили дать совет другой узнице? Не уверен, поняла ли она, что вы к ней обращаетесь. Повторите свои слова.

Я мотнула головой, не понимая, что за гнусную игру он затеял на сей раз.

– Подойдите к ней, смотрите ей в лицо и говорите. Только четко, чтобы мы все могли вас слышать.

Я подыграла ему. Я всегда подыгрываю. Это моя слабость, брешь в моих доспехах.

Я подошла к француженке так, что наши лица сблизились, как будто мы собирались пошептаться. Мы были совсем рядом, настолько, что смотреть друг на дружку на самом деле не выходило. Я сглотнула и повторила отчетливо:

– Спасай себя. Соври им.

Именно эта девушка насвистывала мелодию «Храбрая Шотландия», когда я только тут оказалась. Но вчера она не могла свистеть. Странно, что те, кто вел допрос, считали, будто ей удастся говорить, учитывая, что сделали с ее ртом. Но она все равно попыталась в меня плюнуть.

– Она невысокого мнения о вашем совете, – заметил фон Линден. – Поговорите с ней еще раз.

– Солги! – закричала я на француженку.

Мгновение спустя ей удалось мне ответить. Хриплый, сорванный голос полнился болью, и каждый мог слышать ее слова.

– Солгать? – выдавила она. – Выходит, ты так и делаешь?

Я оказалась в ловушке. И возможно, эту ловушку фон Линден подстроил специально. Долгое время стояла тишина (хотя, возможно, мне только показалось, будто молчание затянулось), и наконец фон Линден равнодушно приказал:

– Отвечайте на вопрос.

Тут-то все мое самообладание как ветром сдуло.

– Лицемер гребаный! – безрассудно рявкнула я на фон Линдена (может, он и не в курсе, что означают эти французские слова, но все равно говорить их было глупостью).

– Можно подумать, ты никогда не врешь! – продолжала я. – Одну только истину глаголешь! И какую херню в таком случае ты скармливаешь своей доченьке? Когда милая Изольда спрашивает про твою работу, ты ей не иначе как чистую правду рассказываешь!

Он побледнел как полотно. Но сохранил выдержку.

– Карболка.

Все с недоумением воззрились на него.

– Во всей Франции ни у одной женщины нет такого грязного языка. Эту грязь нужно выжечь у нее изо рта дочиста.

Я сопротивлялась. Тюремщики держали меня и спорили, какое количество карболки нужно взять, ведь фон Линден не сообщил, входит ли в его планы прикончить меня таким образом. Француженка прикрыла глаза, чтобы передохнуть, воспользовалась паузой, ведь общее внимание переключилось с нее на меня. Откуда-то возникли бутылки и перчатки, и комната внезапно превратилась в подобие клиники. Сильнее всего пугало, что никто из присутствующих, похоже, толком не понимал, как действовать.

– Посмотри на меня! – Я сорвалась на визг. – Посмотри на меня, Амадей фор Линден, лицемерный садист, и подумай! Сейчас ты не делаешь свою работу, не допрашиваешь меня, в твоих глазах я не вражеский агент, от которого можно узнать каналы связи! Я просто сквернословящая шотландка, которая оскорбляет твою дочь! Так что смотри и наслаждайся. И думай об Изольде! Думай о ней и смотри!

Он остановил подручных.

Просто не смог осуществить угрозу.

Я хватала ртом воздух, задыхаясь от облегчения.

– Завтра, – сказал фон Линден, – когда она поест. Фройляйн Энгель знает, как приготовить фенол.

– Трус! Трус!!! – в истерической ярости рыдала я. – Сделай это прямо сейчас! Своими руками!

– Уберите ее.

* * *

А утром передо мной, как всегда, лежали карандаш и бумага, и питьевая вода ждала меня вместе с фенолом и спиртом, и фройляйн Энгель нетерпеливо барабанила ногтями по столу – она неизменно так делает, ожидая, пока я передам ей очередной листок с записями. Я знаю, ее распирает от желания узнать, что же я сегодня поведаю, ведь никто не объяснил ей, чем я провинилась прошлой ночью, чем на самом деле заслужила такое жестокое наказание. Фон Линден, должно быть, спит (может, он и бесчеловечен, но уж точно обладает всеми человеческими потребностями). Боже мой, мне не так уж много осталось написать. И на чем, по мнению моего тюремщика, я должна закончить рассказ? Вроде бы финал очевиден. Я хочу завершить повествование, но думать об этом мерзко.

Мисс Э. сумела раздобыть льда, чтобы добавить его мне в воду. Пока дело дойдет до того, чтобы вычистить самый грязный рот во всей Франции, лед, без сомнения, растает, но сама идея хороша.

* * *

И вот мы снова в воздухе над полями и реками севернее Ормэ, под ясной, но пока еще не совсем полной луной, что сияет в серебристой вышине, в самолете, который не может приземлиться. Радистка передает на землю правильный сигнал морзянки, и меньше чем через минуту внизу появляется сигнальная дорожка. До боли знакомая картина: три мерцающие световые точки образуют букву «Г», в точности как на той импровизированной взлетно-посадочной полосе в Англии, где Мэдди так успешно отрабатывала посадку четыре часа назад.

Мэдди снова сделала круг над полем. Она не знала, сколько времени будут гореть огни, и не хотела, чтобы их свет пропал зря, поэтому пошла на снижение по той же схеме, которую использовала раньше. Сквозь отверстие в переборке Королевна наблюдала через плечо подруги за показаниями приборов и видела, что самолет не слишком-то теряет высоту.

– Не получается, – выдохнула Мэдди, и «лизандер», будто наполненный гелием воздушный шарик, тут же взмыл вверх. Даже газу добавлять не пришлось. – Просто не могу заставить его снизиться, и все! Помнишь, я тебе рассказывала про свой первый «лизандер», у которого было сломано управление хвостовым стабилизатором, и механики думали, что у меня не хватит сил справиться со штурвальной колонкой? Тогда я смогла изначально перевести ее в нейтральное положение. Так вот сейчас оно не нейтральное, штурвал застрял в позиции для набора высоты, и я уже час трачу все силы на то, чтобы мы не поднимались все выше. У меня кишка тонка удерживать его в такой позиции, которая нужна для приземления. Я сбрасываю тягу, но это ничего не меняет. И даже если выключить двигатель, думаю, самолет все равно будет пытаться набрать высоту. А потом его закружит, и мы убьемся. Если бы я могла перейти в режим замедленного полета, глядишь, и сработало бы. Но с «лиззи» такое не проходит.

Королевна не ответила.

– Сделаю еще кружок, – буркнула Мэдди. – Я все равно собираюсь попробовать еще разок, вдруг удастся спуститься пониже. У нас еще много топлива, не хотелось бы врезаться в землю и полыхнуть.

Пока Мэдди все это объясняла, они поднялись на высоту двух с половиной тысяч футов. Потом летчица напрягла запястья и снова толкнула штурвал от себя.

– Беда. Гадство! Дважды гадство! («Дважды гадство» – самое грубое ругательство, которое когда-либо позволяла себе Мэдди.)

Она уставала все сильнее. Ей не удалось спуститься так же низко, как в первый раз, и она проскочила поле. Круто развернулась, не теряя высоты, и снова ругнулась, когда корпус воздушной машины тряхнуло, а закрылки тревожно захлопали, пока самолет пытался определиться, с какой скоростью он летит.

– А может, и получится перейти в режим сваливания! – выдохнула Мэдди. – Только не на высоте пятьсот футов, а то нам конец. Дай подумать…

Королевна не мешала подруге думать. Она не отрывала взгляда от альтиметра. Самолет снова набирал высоту.

– Сейчас я иду вверх специально, – мрачно объяснила Мэдди. – Нужно поднять тебя на три тысячи футов. Выше забираться не хочется, иначе мне потом никогда не спуститься. Но тебе не опасно будет прыгать с парашютом.

* * *

Это ужасное трио охранников только что явилось, чтобы куда-то меня отвести; Энгель разговаривает с ними раздраженным тоном с другой стороны двери, но слов не разобрать. Перчаток на них вроде бы нет, так что, возможно, они пока не собираются вливать в меня фенол. Господи, прошу, пусть так и будет! Почему, ну почему я такая острая на язык и безрассудная?! Что бы сейчас ни произошло, я боюсь не успеть закончить чуть ли не сильнее, чем

* * *

У меня пятнадцать минут.

Нас с избитой француженкой провели через подвалы в маленький мощеный дворик, где, наверное, раньше была прачечная отеля. Француженка шла гордо, хоть и хромала, ее миниатюрные красивые босые ноги были изранены, белое распухшее лицо покрывали синяки, и она не обращала на меня никакого внимания. Нас привязали друг к другу, запястье к запястью. Под открытым небом посреди крошечного каменного пятачка стояла гильотина. Так обычно казнят шпионок в Берлине.

Нам пришлось ждать, пока шли какие-то приготовления – вот открыли выходящие в переулок ворота, чтобы шокировать и развлечь прохожих, потом установили и закрепили лезвие и тросы, ну и так далее. Не знаю, как работает механизм гильотины. Ее явно недавно использовали по назначению, на лезвии все еще виднелась кровь. Мы с француженкой будто онемели, стояли, связанные между собой, и я думала: «Меня заставят смотреть на казнь. Убьют эту девушку первой и заставят меня наблюдать за происходящим. А потом убьют и меня».

Я знала, ей тоже это ясно, но, конечно, она не смотрела на меня и не заговаривала со мной, хотя тыльные стороны наших ладоней соприкасались.

Пять минут.

Я сказала ей свое имя. Она не ответила.

Веревку, которой мы были связаны между собой, перерезали. Француженку потащили вперед, и я смотрела – не отводила взгляд от ее лица. Это все, что я могла сделать.

Она окликнула меня как раз перед тем, как ее поставили на колени.

– Меня зовут Мари.

* * *

Не верю, что все еще жива; меня приволокли обратно за тот же самый стол и заставили снова взяться за карандаш. Только теперь напротив меня сидит сам фон Линден, а не Э. или Т. Он смотрит на меня, как я его не так давно просила.

Когда я тру глаза, на костяшках пальцев остается кровь Мари, она все еще красная и свежая.

Я спросила у ф. Л., можно ли мне это записать перед тем, как я продолжу обычную дневную работу. Он ответил, что я слишком вдаюсь в детали происходящего со мной здесь и все это очень интересно, но не по теме. Поэтому на рассказ о случившемся он дал мне всего пятнадцать минут. И ведет отсчет.

Осталась минута. Мне хотелось бы поведать о Мари больше, отдать ей должное, сделать для нее нечто более существенное, но я смогла всего лишь сказать ей свое бесполезное имя.

После своего вчерашнего фиаско я думаю, что Мари убили именно для того, чтобы запугать меня и выбить признание во лжи. Это я виновата в ее смерти – сбылся один из моих худших страхов.

Но я им не лгала.

Фон Линден говорит мне:

– Стоп.

* * *

Он откидывается на спинку стула и спокойно смотрит на меня. Фенол по-прежнему стоит там, где Энгель его оставила, но я сомневаюсь, что его пустят в дело. Я велела фон Линдену смотреть на меня, и он смотрит.

– Пишите, маленькая Шахерезада, – произносит он. Это приказ. – Расскажите о ваших последних минутах в воздухе. Закончите историю.

Кровь Мари у меня на руках, в прямом и в переносном смысле. Пора заканчивать.

* * *

– Скажешь, когда прыгать, – попросила Королевна. – Когда будет пора.

– Скажу.

Маленькая рука так и сжимала плечо летчицы, пока они набирали высоту. Мэдди взглянула на огни далеко внизу – три сияющие точки манили, притягивали, звали к себе – и решила все же попробовать приземлиться. Но не с пассажиркой на борту, не рискуя чужой жизнью, не подвергая опасности другого человека.

– Ладно, – сказала она, – теперь можно прыгать. Снаружи немного ветрено, так что следи за огнями и постарайся приземлиться между ними. Тебя там ждут. Знаешь, как из самолета выбраться?

Королевна сжала плечо подруги.

– И лучше поторопись, – добавила та, – пока наш расчудесный самолет не взлетел еще выше.

– Поцелуй меня, Харди, – сказала Королевна.

Мэдди издала полувсхлип-полусмешок. Склонила голову к холодной руке на своем плече и запечатлела на ней теплый поцелуй. Маленькие пальцы черкнули по щеке, последний раз сжали плечо и пропали за переборкой.

Потом стало слышно, как открывается купол задней кабины. Мэдди почувствовала легкое смещение центра тяжести самолета, когда его вес изменился. И дальше она летела одна.

Ормэ, 28.XI.43, Дж. Б.-С.

Знаете, у Марии Стюарт (бабушка которой, так уж вышло, была француженкой, как и моя бабушка – как, впрочем, и ее, бабушкина, мать), – так вот, у Марии, королевы Шотландии, был песик, скай-терьер, очень ей преданный. Через несколько мгновений после того, как ее казнили, свидетели увидели, как юбки казненной зашевелились, как будто обезглавленное тело пытается подняться. Но оказалось, что это тот самый песик, которого королева тайно протащила с собой на помост с плахой. Считается, что перед лицом неминуемого Мария Стюарт повела себя благородно и отважно (и надела алую сорочку, что наводило на мысль о мученической кончине), но, думаю, ей не удалось бы вести себя так стойко, не ощущая кожей теплой шелковистой шерстки своего скай-терьера, который втайне от всех прижимался к ее ногам.

Мне разрешили потратить последние три дня на то, чтобы перечитать и перепроверить все написанное. Это разумно, и рассказ у меня получился почти хороший.

Впрочем, фройляйн Энгель наверняка будет разочарована, ведь у моей истории нет настоящего, правильного финала. Жаль, но тут уж ничего не поделаешь. Она тоже видела те фотографии; какой смысл придумывать что-то обнадеживающее и бунтарское, если от меня ждут правды. Но, положа руку на сердце, Анна Энгель, разве вы не предпочли бы, чтоб у Мэдди была, как говорят янки, мягкая посадочка с последующим благополучным возвращением в Англию? Потому что это был бы счастливый конец, подходящий конец приключенческой истории для хороших девочек.

Мне не удается сложить плоды своих трудов ровной стопкой, ведь я исписала груды листов разной ширины, длины и толщины. Мне нравится мелодия для флейты – в конце я писала на нотах. С ней я обращалась очень бережно. Конечно, пришлось использовать обе стороны, и там, где ноты, тоже, но я почти не нажимала на карандаш и писала только в пробелах между линейками: вдруг когда-нибудь кто-то захочет вновь сыграть эту музыку. Конечно, это будет не Эсфирь Леви, которая ее записала и чьим классически еврейским именем, взятым прямиком из Библии, аккуратно надписана верхняя часть каждого листа; не настолько я тупа, чтобы вообразить, будто Эсфирь сможет снова увидеть свои ноты, где бы она сейчас ни находилась. Но, может, произведение исполнит кто-то другой. Когда прекратятся бомбежки.

Когда ветер переменится и все пойдет иначе. А это непременно произойдет.

Перечитывая историю целиком, я заметила одну штуку, на которую не обратил внимания даже гауптштурмфюрер фон Линден: хотя я писала три недели, нигде, ни в одном месте, не упомянуто мое полное имя. Все вы знаете, как меня зовут, но, скорее всего, целиком мое имя вам неизвестно, поэтому сейчас я намерена сообщить его: пусть останется тут во всей своей претенциозной красе. Когда я была маленькой, мне нравилось писать его, и сейчас вы поймете, что для ребенка это весьма непростое дело.

Джулия Линдси Маккензи Уоллес Бофорт-Стюарт.

Так сказано в моих настоящих документах, которых у вас нет. Отчасти мое имя – само по себе вызов фюреру, оно куда более героическое, чем я заслуживаю, и мне по-прежнему доставляет удовольствие его писать, поэтому я сделаю это снова, напишу его, как, бывало, писала в своих бальных карточках: Джулия Линдси Маккензи Уоллес Бофорт-Стюарт.

Но я никогда не думаю о себе как о леди Джулии. Для себя я просто Джули, и все.

Я не Шотландочка. Не Ева. Не Королевна. Я отзывалась на каждое из трех имен, но никогда не представлялась ни одним из них. И до чего же в последние семь недель я ненавидела быть «летным офицером Бофорт-Стюарт»! Так обычно называет меня гауптштурмфюрер фон Линден, очень вежливо и официально: «Итак, летный офицер Бофорт-Стюарт, вы сегодня проявили готовность к сотрудничеству, поэтому, если вы в должной мере утолили жажду, давайте перейдем к ключам от третьего шифра. Пожалуйста, будьте внимательны, летный офицер Бофорт-Стюарт, чтобы избавить нас от необходимости выкалывать вам глаз раскаленной кочергой. Не может ли кто-нибудь разобраться с замаранными подштанниками летного офицера Бофорт-Стюарт, прежде чем ее уведут обратно в камеру?»

Так что, хоть это и моя фамилия, я не думаю о себе ни как о летном офицере Бофорт-Стюарт, ни как о Шахерезаде – этим прозвищем меня тоже наградил фон Линден.

Я – Джули.

Так зовут меня братья, так всегда называла меня Мэдди, и так я сама себя называю. Это имя я сказала и Мари.

Боже мой, если сейчас я прекращу писать, у меня заберут все эти бумаги до последнего листка: и пожелтевшие карточки для кулинарных рецептов, и бланки докторских рецептов, и тисненые фирменные листы отеля «Шато де Бордо», и ноты для флейты. И тогда мне не останется ничего, кроме как ждать решения фон Линдена. У Марии Стюарт был ее скай-терьер, но чем утешиться перед казнью мне? Чем утешиться всем нам – Мари, Мэдди, кухонной прислуге, укравшей вилок капусты, флейтистке, еврейскому врачу – в одиночестве перед лицом гильотины, или в небе, или в душном товарном вагоне?

И почему все так заканчивается? Почему?

Я всего лишь купила себе немного времени, чтобы написать все это, ничего более. На самом деле я не сообщила никому ничего полезного. Просто поведала историю.

Однако это правдивая история. Разве не смешно? Меня забросили во Францию, потому что я отлично умею лгать. Но я рассказала правду.

Мне даже вспомнились кое-какие воодушевляющие последние слова, которые я приберегла для финала. Это знаменитое высказывание Эдит Кэвелл, британской медсестры, которая во время Первой мировой войны тайно вывезла из Бельгии двести пленных солдат союзнических войск. Немцы схватили ее и расстреляли за измену. Неподалеку от Трафальгарской площади героической медсестре установили на редкость уродливый памятник; я обратила на него внимание, когда в последний раз была в Лондоне («Последний раз, когда я видел Лондон»). На постаменте выгравированы ее последние слова: «Одного патриотизма недостаточно – я не должна испытывать ни к кому ни ненависти, ни злобы».

На голове у статуи ВСЕГДА сидит голубь, даже если она укрыта мешками с песком. Думаю, Эдит умудряется не испытывать ненависти к этим летучим крысам лишь потому, что уже двадцать пять лет как мертва и даже не подозревает об их существовании.

Еще я думаю, что на самом деле ее последние слова были такими: «Я рада умереть за свою страну». Но не могу сказать, что всей душой верю в эту ханжескую галиматью. Поцелуй меня, Харди. Если честно, мне гораздо больше нравится фраза «поцелуй меня, Харди». Это замечательные последние слова. Нельсон произнес их от души. Эдит Кэвелл обманывала себя. Нельсон был честен.

И я тоже.

Вот я и закончила, поэтому теперь буду просто сидеть и писать одно и то же снова и снова, до тех пор, пока не усну в процессе или пока кто-нибудь не заметит, чем я тут занята, и не отберет у меня ручку. Я сказала правду. Я сказала правду. Я сказала правду. Я сказала правду. Я сказала правду. Я сказала правду. Я сказала правду. Я сказала правду. Я сказала правду. Я сказала правду. Я сказала правду. Я сказала правду. Я сказала правду. Я сказала правду. Я сказала правду. Я сказала правду. Я сказала правду. Я сказала правду. Я сказала правду. Я сказала правду. Я сказала правду. Я сказала правду. Я сказала правду. Я сказала правду. Я сказала

О. Од В. А. 1872-Б, № 4, ШдБ

[Служебная записка Амадею фон Линдену от Николауса Фербера, перевод с немецкого]

Штурмбаннфюрер СС Н. И. Фербер

Ормэ СС

30 ноября 1943 года

Гауптштурмфюреру СС фон Линдену

Это мое последнее напоминание о том, что летный офицер Бофорт-Стюарт относится к категории Nacht und Nebel. Ее дважды видели среди Ваших заключенных, и если это произойдет снова, я буду вынужден принять относительно Вас официальные меры. Рекомендую отослать ее в Нацвейлер-Штрутгоф в качестве подопытной с последующей смертельной инъекцией, если она останется в живых после шести недель экспериментов.

Если же Вы проявите к этой гнусной мелкой лгунье хоть толику сострадания, я прикажу Вас расстрелять.

Хайль Гитлер!

Часть вторая

Киттихок[45]

У меня остались документы, удостоверяющие личность Джули.

У меня остались документы, удостоверяющие личность Джули.

У меня остались документы, удостоверяющие личность Джули.

ГАДСТВО ГАДСТВО ДВАЖДЫ ГАДСТВО, БУДЬ ОНО ПРОКЛЯТО И ПРОПАДИ ПРОПАДОМ

У МЕНЯ ДОКУМЕНТЫ ДЖУЛИ

ЧТО ОНА БУДЕТ ДЕЛАТЬ БЕЗ УДОСТОВЕРЕНИЯ ЛИЧНОСТИ?

Что она будет делать?

Понять не могу, как такое могло случиться. Она же проверила свои бумаги, я проверила свои, сержант Сильви проверил и те и другие, потом их проверила его начальница, офицер отдела специальных операций, все проверили. И перепутать их мог кто угодно.

Гадство. Дважды гадство. У Джули, должно быть, мои документы.

Мой блокнот пилота ВСВТ – не самое подходящее место для таких заметок; может, мне и вообще не следует писать ничего подобного, но это единственное, чем я могу себя занять в ожидании, пока вернется один из членов ячейки французского Сопротивления. Просто не верится, что я не посмотрела документы раньше. С тех пор, как мы сюда добрались, прошло уже два дня. Я сто раз все перерыла и обнаружила летчицкий сертификат ВСВТ, но летная лицензия и государственное регистрационное удостоверение исчезли, а вместо них обнаружились продуктовые карточки Джули и поддельное carte d’identité[46] на имя Катарины Хабихт – на фотографии подруга сама на себя не похожа, у нее пугающее и красивое лицо нацистской шпионки. Совершенно не могу думать о ней как о Катарине, хотя она все лето пыталась приучить называть ее Кетэ – но я ведь только-только привыкла, что она теперь Ева.

При этом вообще неважно, есть ли у меня документы, нет ли их, потому что Я ВООБЩЕ НЕ ДОЛЖНА НАХОДИТЬСЯ ВО ФРАНЦИИ. Зато Джули, которой как раз полагается быть именно здесь, осталась без удостоверения. Ее ПОДДЕЛЬНЫЕ ДОКУМЕНТЫ у меня.

Как… ну как вообще? Допустим, когда-то спецслужбы выкрали у меня талоны на одежду, но это было сделано умышленно. И я поклялась стать осторожнее.

Не знаю, как быть.

Если я попадусь с этими записями, будут неприятности, и неважно, кто их обнаружит: немцы, французы или британцы. Да хоть даже американцы. Я не должна ничего записывать. За это грозит ТРИБУНАЛ. Но мне больше совершенно нечем заняться, и у меня лучшая ручка на свете, «этерпен», на кончике пера у нее крохотный шарик, и она наполнена быстро высыхающими чернилами. Они равномерно распространяются по шарику, и писать такой ручкой можно на большой высоте, не боясь, что текст размажется. Запаса чернил в ней хватит на год. Королевские ВВС заказали тридцать тысяч таких ручек непосредственно у их изобретателя, венгерского издателя газеты, который вынужден был покинуть родину. Одна из ручек досталась мне от сержанта Сильви, неравнодушного к летчицам и к миниатюрным, честным и чистым двойным агентам.

Я знаю, что не должна ничего писать, но надо же что-то делать – хоть что-нибудь. Этот мой последний рейс имеет гриф «С», а значит, нужно составить рапорт. И донесение о летном происшествии. М-да. Это придется сделать в любом случае. Вот и займусь отчетностью.

Донесение о летном происшествии

Аварийная посадка на поле Дамаск (рядом с Ормэ) 11 октября 1943 года. Воздушное судно «Лизандер R 3892».

Разрешение на операцию получено непосредственно от моего командира, перед вылетом я совершила четыре успешные ночные посадки, три из которых – при помощи сигнальных огней. Полет над Ла-Маншем прошел без происшествий, хотя над Каном пришлось уклониться от заданного курса, чтобы избежать огня зенитных орудий. Новый маршрут был проложен от Мон-Сен-Мишель до Анже, где мой самолет подбили с земли, повредив хвостовую часть. Несмотря на предпринятые усилия, я не смогла выйти на горизонтальный полет, поскольку хвостовой стабилизатор оказался выведен из строя. В результате самолет постоянно круто набирал высоту и не подчинялся управлению при попытках снизиться.

* * *

Теперь, когда у меня появилась возможность все обдумать, я пришла к выводу, что трос регулировки хвостового стабилизатора, скорее всего, оборвался, когда самолет шел вверх после крутого снижения, иначе мне не удалось бы войти в пике.

И от таких мыслей меня изнутри просто знобить начинает.

Вот честно.

* * *

Ладно. На чем мы остановились? Набор высоты, плюс самолет не полностью подчинялся штурвалу. Давление / температура в камере двигателя, а также уровень топлива оставались в пределах нормы, можно было продолжать движение к цели, найти которую (с помощью пассажирки) не составило труда. Однако на месте я обнаружила, что снижение затруднено. Приземление представлялось опасным, и было решено, что пассажирка покинет борт, т. к. она обладает нужными навыками и имеет больше шансов выжить после прыжка с парашютом, чем во время жесткой посадки с наполовину неизрасходованным топливом и грузом в 500 фунтов, состоящим из взрывчатки и проводов для взрывных работ.

Перед тем как пассажирка оставила самолет, я уже сделала два круга над посадочной площадкой, обнаружила, что это до смерти утомительно, поэтому полчаса оставалась на большой высоте, чтобы по максимуму сжечь топливо перед последней попыткой приземлиться. Сигнальные огни по-прежнему горели, поэтому я с уверенностью предположила, что меня до сих пор ждут: возможно, моя пассажирка благополучно добралась до принимающей стороны и рассказала о повреждениях самолета. Держаться на одной высоте оставалось очень сложной задачей, и в конце концов я решила попытаться приземлиться.

Точно не знаю, как именно мне удалось посадить эту заразу. Думаю, на чистом упрямстве. Неисправность штурвальной колонки не позволяла менять угол скольжения, и даже на низких скоростях с опущенными закрылками и на малой мощности проклятая машина норовила задрать нос кверху. Приходилось держать штурвал, поэтому включить посадочные огни не было возможности, я в темноте сперва коснулась хвостом поля, и «лиззи» сразу опять подбросило в воздух (вот бы посмотреть на это с земли!), хвостовой стабилизатор полностью отвалился. В результате задняя часть фюзеляжа воткнулась в мягкую почву на самом краю поля возле слияния рек, а корпус самолета торчал вертикально вверх, будто стоячий камень. Мне вспомнилось крушение, когда Димпна разбила свой «пусс-мот» на Хайдаун-Райз, только она воткнулась в землю носом. Что происходило потом, я не понимала, колонка штурвала врезалась в живот и вышибла из меня дух. Одновременно с этим я ударилась затылком о бронированную переборку. А когда очнулась, то лежала на спине в кабине, смотрела на звезды и гадала, скоро ли рванет.

Как-то не вышло у меня составить нормальный рапорт. В голове все путается. Но я хотя бы записала то, что запомнилось, пока оно не выскочило из головы.

Перед приземлением я в соответствии с инструкцией о вынужденной посадке выключила зажигание и подачу топлива, поэтому вокруг было тихо, что-то скрипело и потрескивало, но не более того. Потом купол кабины открылся. Трое мужчин-подпольщиков, один из которых был англичанином (агентом УСО и ответственным за эту операцию, кодовое имя – Поль), вверх тормашками вытащили меня из самолета. Вчетвером мы грузно шлепнулись на землю, получилась куча-мала. А потом я произнесла свои первые слова на французской территории:

– Простите, мне жаль, мне так жаль!

Я повторяла их снова и снова, думая о двух несчастных беженцах, которых по плану должна была отвезти в Англию. Чтобы меня уж наверняка поняли, я вспомнила, как сказать то же самое по-французски:

– Je suis désolée!

Произношение у меня то еще.

Мне помогли сесть и попытались отряхнуть от грязи.

– Вот и наша Верити, – по-английски сказал Поль.

– Я не Верити!

Не слишком полезная информация, но именно это я и выпалила.

Смятение, ад и пистолет, приставленный к голове. Как ни печально, придется признаться: после того как меня впервые в жизни подбили в воздухе на самолете, за штурвал которого, вероятно, не следовало и садиться, пистолет у виска меня доконал, и я разрыдалась.

– Не Верити? Черт, а кто же вы тогда?

– Киттихок, – всхлипнула я. – Мой позывной – Киттихок. Первый офицер ВСВТ.

– Киттихок, господи боже мой! – воскликнул британский агент. – Вы доставили меня в аэропорт спецподразделения ВВС в ту ночь, когда меня забросили во Францию. – Поль объяснил все это по-французски своим товарищам, потом обернулся ко мне: – Но мы ждали Питера.

– Он разбился сегодня днем на машине. Я не должна…

Он зажал мне рот большой перепачканной ладонью со словами:

– Не говорите ничего, что может вас скомпрометировать.

Я снова разревелась.

– Что произошло? – спросил Поль.

– Зениткой зацепило над Анже, – хлюпнула носом я. Слезы – моя обычная реакция на обстрел, просто в этот раз она запоздала на полтора часа. – Мне подбили хвост, лопнул трос хвостового стабилизатора и, наверное, один из штурвальных тросов. Чтобы сбить возгорание, пришлось нырнуть вниз, бедную Джу… то есть Верити в задней части кабины тряхнуло так, что она потеряла сознание, а на последнем отрезке я отчаянно боролась с рулем, даже на карту не посмотреть было… – Я бормотала, задыхаясь от рыданий. Ужасно стыдно.

– Тебя подбили?!

Их это потрясло. То есть, как потом выяснилось, связных поразил не сам факт того, что меня подстрелили, на них произвело впечатление, что мне удалось не сгореть вместе с самолетом над Анже и благополучно доставить им пятьсот фунтов взрывчатки. На самом деле я не заслуживала их восхищения. Единственная причина, по которой я не погибла в пламени неподалеку от Анже, заключается в том, что мне было известно: в задней кабине сидит Джули. Мне ни за что не хватило бы присутствия духа, чтобы сбить огонь, если бы я не старалась спасти ей жизнь.

– Боюсь, твой самолет придется уничтожить, – сказал затем Поль.

Вначале я не поняла, что он имеет в виду. Вроде бы я и так блестяще справилась с этой задачей и сделала для уничтожения «лиззи» все возможное.

– Мы не сможем больше использовать эту площадку, – пояснил Поль. – Очень жаль. Однако…

Они застрелили немецкого часового.

Вот такое действительно нельзя писать.

Ну и ладно. Потом возьму и сожгу эту страницу. Просто, если не делать записи, не получается внятно мыслить.

Они застрелили немецкого часового. Тот прикатил на велосипеде в самый неподходящий момент, когда подготовка посадочных огней была в разгаре. Некоторое время он наблюдал за происходящим и, как потом выяснилось, делал записи, а когда его заметили, стал изо всех сил крутить педали. Перехватить его не удалось ни бегом, ни на велосипедах (добираться до них было слишком долго, вовремя не успеть), и потому английский агент в него выстрелил. Просто взял и пальнул. Велосипед часового пришелся очень кстати, а вот тело, от которого надо было избавиться, сулило неприятности.

Так что подбитая «лиззи» с живым пилотом стала Божьим даром. Самолет все равно предстояло раскурочить, чтобы казалось, будто он не приземлился, а разбился. Хотите верьте, хотите нет, но подпольщики переодели мертвеца в мой форменный китель и брюки, а потом запихнули в кабину. Брюки, правда, пришлось подрезать по боковым швам, чтобы натянуть на бедного ублюдка, и застегнуться они на нем не застегнулись, настолько он был крупнее меня. На это ушло какое-то время, а от меня было мало толку, я просто сидела на краю поля в трусах и фуфайке, натянув сверху позаимствованные свитер и плащ. Митрайет, одолжившая мне свой свитер, должно быть, мерзла, ведь под пальто у нее оказалась только нарядная блузочка. Ботинки у меня тоже забрали, и это разбило мне сердце. А остальное мое снаряжение британского пилота, за исключением летной сумки, было уничтожено: и шлем, и парашют, и все прочее. Даже противогаз. По нему вот уж точно не буду скучать! Последние четыре года он только бесполезно болтался в сумке за плечом, как бескрылый альбатрос цвета хаки, и занимал кучу места. И надевала я его только на тренировках, а так он не пригодился мне ни разу.

Теперь я жалею, что не обучилась стенографии: сейчас этот навык пришелся бы очень кстати. Я умудрилась уместить отчет всего на трех страничках пилотского блокнота, таким убористым почерком писала. Если никто не сможет разобрать, о чем тут вообще речь, оно только к лучшему.

Подготовка к тому, чтобы взорвать самолет, заняла много времени. Всем пришлось изрядно побегать туда-сюда в лунном свете. Допустим, подпольщики понимали, что делают, но я не имела об этом ни малейшего представления, и пользы от меня в тот момент не было никакой. К тому же голова жутко болела, я волновалась за Джули и не могла понять, почему бы этот чертов самолет просто не поджечь, да и дело с концом. Но оказалось, что, помимо трупа, предстояло избавиться еще от изрядного количества оборудования (полудюжины неработающих раций, с которых сняли все, что еще могло пригодиться, плюс пары устаревших, никому больше не нужных моделей). Кого-то послали забрать все это барахло из тайника, гонцы уехали на велосипедах, а вернулись с подводами. Тайником служил сарай, в котором я сейчас прячусь. Фермер, его хозяин, присовокупил старый граммофон без раструба, неисправную пишущую машинку в картонном чехле и инкубатор с обрывками проводов, слишком короткими, чтобы ими можно было хоть что-то присоединить. Должно было выглядеть так, будто самолет был под завязку загружен передатчиками. Митрайет, дочка фермера, единственная, кроме меня, девушка в этой компании, очень веселилась, что «лиззи» набивают мусором.

– Onze radios! – беспрерывно бормотала она себе под нос и хихикала. – Onze radios!

Это значит, одиннадцать раций. И конечно, это шутка, потому что вряд ли мы отправили бы во Францию одним махом рации в таком количестве. Ведь к каждой полагается оператор, а у каждого оператора есть свой шифр и своя частота, на которой ведется передача.

Это озадачит нацистов, когда они станут исследовать обломки.

Пятьсот фунтов взрывчатки увезли на запряженной лошадьми повозке. Потребовалось время, чтобы собрать все до последней коробки, ведь кое-что вывалилось из поврежденного фюзеляжа и задней кабины, купол которой Джули, конечно, закрыть не смогла. Но она проделала отличную работу, привязав бо́льшую часть груза. Все происходило исключительно при свете луны, поскольку никто не осмелился зажечь фонари: комендантский час уже начался, и все ужасно нервничали. Я приземлилась после часа ночи, и примерно час ушел на подготовку уничтожения «лизандера».

Не могу сказать, что чувствую себя в полной безопасности среди бойцов Сопротивления, но они, без сомнения, смекалистые. Как только рации, настоящие и поддельные, были загружены, а мертвый немец помещен в кабину, подпольщики открыли баки; самолет торчал из земли почти вертикально, и топливо просто вытекло из них. Потом его подожгли при помощи небольшого количества взрывчатки и провода. Легче легкого! Получился замечательный костер.

Пожалуй, было около трех часов ночи, когда самолет Питера заполыхал, а мы поспешили прочь с посадочной площадки. Ехать пришлось в телеге, а поскольку у меня больше не было ни брюк, ни обуви, я укрылась одним из мешков, в котором привезли передатчики. Он провонял луком и коровником. Потом при помощи самодельных лестниц я забралась на замаскированный чердак, который находится над основным чердаком сарая. Тут я теперь и прячусь. Это тайник под самым козырьком крыши. В самой его середине можно даже сидеть. Клаустрофобия у меня пока не началась. Похоже, почти вся моя жизнь проходит в крошечных, тесных закутках. Если лечь, я могу преотлично вытянуться. Можно представить, что дело происходит в задней части «фокс-мота», – там такая же холодина. Самое неловкое тут – это мытье, стирка и всякое в том же духе: воду и грязное исподнее приходится таскать вверх-вниз по приставным лестницам.

Не могу придумать, что еще рассказать о крушении. Меня одели, накормили и спрятали. Это очень благородно, учитывая, что в случае моего обнаружения всех моих спасителей расстреляют. Я просто ходячий риск, я опасна для себя самой и для всех, кто рядом, – возможно, единственная летчица союзников, сбитая за пределами России. Я видела листовки. За пойманного авиатора или парашютиста полагается награда в десять тысяч франков, которая «может быть увеличена в зависимости от обстоятельств». Эти самые обстоятельства совершенно точно подразумевают девушку, которая может сообщить люфтваффе координаты Лунной эскадрильи.

Меня пугает еще кое-что. Возможно, никто и не догадается, если я не скажу свое настоящее имя, но ведь я еврейка. Да, я ходила в гимназию при англиканской церкви, мы даже по праздникам не ели ничего кошерного, и из всей семьи лишь дедушка изредка посещал синагогу. Но от этого я не перестаю быть Бродатт. Гитлер вряд ли простит меня на том основании, что я не религиозна.

Лучше об этом не думать.

Первые полтора дня я не думала вообще ни о чем. Проспала больше суток как убитая, и это только к добру, потому что в тот день ферму буквально наводнили немецкие солдаты. Место крушения самолета два дня находится в оцеплении, пожарище засняли под всевозможными углами, в том числе с воздуха, внимательно изучили все обломки. Впрочем, оцепление не сняли до сих пор: возможно, иначе трудно отгонять стервятников-мальчишек, которые охотятся за сувенирами от королевских ВВС. А во Франции это хобби куда опаснее, чем на моей родине.

У меня продолжаются жуткие боли – они не от удара о землю, а оттого, что пришлось весь последний час полета удерживать чертов самолет в горизонтальной плоскости. Каждая мышца на руках от кончиков пальцев до плеч горит огнем, ноет даже спина. Как будто я с тиграми врукопашную сражалась. Так что, если честно, ничего не имею против отдыха. Мне никогда не удается почувствовать себя полностью отдохнувшей, даже в выходные. Дай мне волю, неделю просплю.

Вот и опять я начинаю клевать носом. Свет проникает сквозь зазоры между рейками, которые затянуты сеткой, чтобы голуби не залетали. Мой настил расположен так, что часть зазоров находится над ним, а часть – ниже, поэтому если вы достаточно подозрительны и пересчитаете зазоры, то снаружи их будет видно больше, чем изнутри сарая. Это хитрый тайник, но не абсолютно надежный. Прежде чем снова заснуть, нужно найти место, чтобы спрятать эти дурацкие заметки. Если кто-то их прочтет, трибунал станет наименьшей из моих неприятностей.

Хорошо бы появилась Джули.

Сегодня (чтв 14 окт) я провела все послеобеденное время на гумне сарая и училась стрелять из револьвера «кольт» тридцать второго калибра. Было здорово. Митрайет и несколько ее товарищей караулили, а Поль предоставил оружие и выступал в роли преподавателя. Револьвер входил в набор его снаряжения от УСО, но у него был и кольт покрупнее, тридцать восьмого калибра, и все кругом думают, что он мне пригодится, раз уж больше ни на что особой надежды нет: у меня ни липовых документов, ни нормального французского. В глазах Поля я просто очередной агент УСО, которого надо быстро вымуштровать; в результате я нежданно-негаданно постигаю систему «двойного нажатия». Стреляешь дважды, быстро, каждый раз целишься, так что никого не приходится брать в плен. У меня неплохо выходит. Даже, наверное, можно было бы получить удовольствие от этого занятия, если бы оно не было таким шумным и Поль не хватал меня за разные места. Теперь я его вспомнила, по тому рейсу в Англии. Я вела самолет, а он положил ладонь мне на бедро. ПРЯМО В ВОЗДУХЕ. Бр-р. Митрайет говорит, что он ведет себя так не только со мной и норовит прихватить каждую женщину моложе сорока, которая оказывается в пределах досягаемости его шаловливых ручонок. Понять не могу, как Джули умудряется мириться с таким поведением и даже поощрять его в рамках своих служебных обязанностей. Наверное, она просто смелее меня – и в этом, и во всем остальном.

Как выяснилось, Митрайет – не настоящее имя девушки-подпольщицы, а псевдоним. Она посмеялась над моим заблуждением и сказала, как ее зовут на самом деле, а то неловко получалось, когда ее отец кричал на весь двор под моим затянутым рейками окошком, веля ей покормить кур (они держат домашнюю птицу) и, конечно, называя по имени. Я не буду его тут записывать. Митрайет означает «пистолет-пулемет». Очень ей подходит.

Маман – то есть ее мать – из Эльзаса, поэтому все дети в семье свободно говорят по-немецки. Самую младшую из них они называют La Cadette, думаю, это и означает «младшенькая». А старший из детей, сын, служит в гестапо в Ормэ. Он самый настоящий француз, который работает на нацистов. Вся семья, включая маман, презирает его за коллаборационизм, но, когда он наведывается в гости, суетится вокруг него. Похоже, предателей в Ормэ так сильно ненавидят, что при случае любой готов застрелить одного из них, не только члены Сопротивления, так что фермерскому сынку приходится сидеть тише воды ниже травы. Кажется, его зовут Этьен, это настоящее имя. Впрочем, ему ничего не грозит, хоть он этого и не знает. Гестаповец в семье – отличное прикрытие для подпольщиков, поэтому приказано его не убивать.

Прошлой ночью мы с Митрайет проболтали тут, на чердаке, под покровом темноты добрых два часа. Ее английский такой же корявый, как мой французский, впрочем, хотя мы безбожно коверкаем оба языка, но все равно неплохо друг дружку понимаем. Пока остальные переносили на новое место часть привезенной взрывчатки, мы следили за дорогой: у Митрайет есть деревянный свисток, изображающий птичьи трели, чтобы предупредить, если у подножия холма на дороге мелькнет свет фар. С момента моего появления на ферме взрывчатка хранится на полу сарая, под не слишком надежным прикрытием тюков сена. Самому сараю лет триста, если не больше, он похож на Уайтеншоу-холл[47]: такой же деревянный каркас и белая штукатурка на стенах; если кто-то выронит горящую спичку или окурок, взрывчатка долбанет не хуже Везувия. В таком случае шансов спастись у меня нет. Стараюсь об этом не думать.

Еще я стараюсь не волноваться из-за Джули. Вроде бы вчера она встретилась с первым связником. Понятия не имею ни где это было, ни кто он, вся информация из третьих рук, но в любом случае огромное облегчение знать, что приземлилась она благополучно. Насколько я понимаю, те, кто готовил посадочное поле, должны были передать Джули связным в Ормэ – все это разные члены одной общей сети. Джули вроде бы выступает в роли эстафетной палочки, да только первый этап забега она пропустила – наверное, в темноте приземлилась не там, где нужно.

Пора бы мне приобрести привычку называть ее Верити. Все остальные так и делают. А сама ячейка, в которой она задействована, называется «Дамаск», в честь самого заслуженного участника, восьмидесятитрехлетнего садовника, который выращивает дамасские розы. Операциям часто присваивают название каких-нибудь ремесел. Фамилию садовника мне не сказали. Настоящие имена тут не в ходу, их сплошь и рядом никто даже не знает. Не хотелось бы нечаянно проговориться и выдать, как на самом деле зовут мою подругу.

Ее задание настолько засекречено, что первому из связных даже не сообщали о ее прибытии и о получении груза, пока она не сделала это сама. Поэтому, хоть связной и прослышал о крушении «лизандера» неподалеку от Ормэ, он все равно до встречи с Джули не знал, что ей удалось выжить. И о том, что взрывчатку получилось доставить, он не знал тоже. Но все равно стало известно, что и Джули Верити, и взрывчатка уже тут. Дальше в плане стоит мэрия. Джули должна пробраться в городской архив и раздобыть оригинальные авторские чертежи старого отеля Ормэ, где находится штаб-квартира гестапо. Впрочем, пока она не получит от нас свои документы, ничего не выйдет.

Мы озадачились тем, как передать ей документы. Митрайет запрещено напрямую общаться со связником Джули Верити, и, значит, нужно найти того, кто сможет передать послание. Тут все очень засекречено, никто не знает всех членов подполья и тем более их имен. К тому же мы не хотим, чтобы документы Катарины Хабихт попали в чужие руки. Их должна получить непосредственно сама Верити, она же Катарина. Митрайет попытается сделать так, чтобы моя подруга забрал их в одном из cachettes, почтовых тайников Сопротивления. И значит, нам придется как-то об этом сообщить.

Я пишу «нам», будто могу внести существенный вклад и принести пользу, а не сидеть на чердаке, дышать на пальцы, пытаясь их согреть, и надеяться, что меня не найдут.

Операция должна пройти по плану: оборудование на месте, Верити тоже, связные готовы действовать. Если проявить достаточно осторожности и тщательно все рассчитать, участь Везувия постигнет штаб гестапо в Ормэ, а вовсе не мой сарай. Если бы только у Кетэ Хабихт в тылу врага были ее документы, а не британские бумаги Киттихок!

Я начинаю думать, что псевдоним Киттихок – не самая умная ее идея. До ужаса милая, но непрактичная. Впрочем, если по справедливости, она же не ожидала, что я тут окажусь.

Я семь раз разобрала и собрала револьвер Поля. Ковыряться в кольцевом двигателе гораздо интереснее.

* * *

Мы лишились еще одного «лизандера». Невероятно, но факт. Ему удалось избежать зениток и приземлиться там, где было запланировано, легче легкого, милях в тридцати к северу отсюда, в пн. 18 октября. К несчастью, посадочная площадка превратилась в грязевое море: всю неделю беспрерывно шел дождь, дождь, дождь, и, кажется, так было по всей Франции. Те, кто встречал самолет, потратили пять часов, пытаясь вытащить его из этих хлябей, даже пару быков задействовали (трактор в таких условиях даже в поле не выведешь: увязнет), но перед рассветом вынуждены были сдаться. В результате мы лишились еще одного самолета, и в окрестностях Ормэ застрял очередной летчик из спецподразделения.

Я написала «очередной», хотя на самом деле, конечно, сама не имею к спецподразделению прямого отношения. Но все-таки немножко легче, когда знаешь, что я не одна тут такая, – понимаю, свинство с моей стороны, но ничего не могу с собой поделать.

Раньше шли разговоры о том, чтобы вывезти меня на этом самолете. Впихнуть в него вместе с теми двумя, кого я изначально должна была транспортировать в Англию. Пришлось бы сидеть на полу, но в УСО и ВСВТ одержимы мыслью вытащить меня отсюда и вернуть домой. Однако не удалось. Пришлось сперва организовать кучу всего, потом организовать по-новому, а потом в последнюю минуту все пошло наперекосяк. Каждое сообщение для Лондона тщательно кодировалось, затем кто-нибудь вез его на велосипеде за десять миль на тайную радиоточку. Возможно, некоторые сообщения доставлялись не сразу, потому что кто-то потревожил условный знак, сдвинув засунутый в замочную скважину листик, или пропала ресничка, оставленная в записке для курьера, поэтому приходилось выжидать дня по три, убеждаясь, что слежки нет. Дожди были просто ужасные, тучи висели на высоте тысяча футов, из-за тумана видимость в речных долинах практически отсутствовала, поэтому никто все равно не смог бы приземлиться. А после того, как я невольно уничтожила посадочную площадку, до ближайшей пришлось бы ехать пятьдесят миль.

Поле, в которое воткнулся мой самолет, по-французски называли brûlé, это слово означает сразу и «сгоревший», и «рассекреченный». В общем, спалила я его.

Теперь за нами придется присылать «хадсон», ведь в «лизандере» всем не разместиться. А значит, нужно ждать, пока высохнет грязь.

Фу, в жизни не мокла так долго и не чувствовала себя настолько несчастной – все равно что жить в палатке без света и отопления. Мне приволокли кучу пуховых одеял и тулупов, но дождь не прекращается – серый осенний ливень, который не дает ничего делать, даже если не сидишь, как в ловушке, в тайнике под самой крышей. Несколько раз я оттуда спускалась: мои хозяева стараются каждый день отвести меня к себе в дом, чтобы я могла поесть, согреться и хоть немного нарушить монотонность будней. Я уже неделю ничего не писала: кажется, у меня началось обморожение пальцев, такая стоит холодина. Мне бы сейчас митенки со съемным верхом, который можно надевать, когда потребуется. Я связала их по схеме из книжки, которую дала мне бабушка. «Предметы первой необходимости для армии», вот как называлась та книжка. Знай я заранее, насколько необходимым предметом могут оказаться такие митенки, никогда не вынимала бы их из летной сумки. А лучше бы почаще носила. Это вам не бесполезный противогаз, который только мешается.

Жаль, что я не писательница. Мне бы хотелось найти слова, чтобы описать густую смесь страха и скуки, которая царила у меня в душе последние десять суток. Эти дни кажутся бесконечными. Наверное, заключенные в тюрьме чувствуют что-то похожее. Но ждать приговора – не то же самое, что ждать казни, поэтому у меня есть надежда. Хотя существует и вероятность того, что все закончится смертью. Вполне реальная вероятность.

Между тем дни мои даже тоскливее, чем будни фабричной работницы, которая бесконечно заряжает шпульки: делать совершенно нечего, только сосать холодные пальцы, как делал в Северном море Джейми, да волноваться. Я к такому не привыкла. Всегда была чем-то занята, что-то делала. И не знаю, как занять одну только голову, не подключая остальное. Когда дождь лил так, что о полетах даже мечтать нельзя было, остальные девчонки в Мейдсенде давали храпака, вязали или делали маникюр. Мне одного вязания всегда было мало. Скучища жуткая, и никогда не хватает терпения на что-то более существенное, чем носки или варежки. Поэтому обычно все заканчивалось тем, что я брала велосипед и ехала исследовать какие-нибудь новые места.

Вспомнилась велосипедная авантюра, во время которой я рассказала Джули обо всех своих страхах. Теперь они кажутся такими банальными! Мгновенный внезапный испуг от взрывающихся бомб не сравнится с бесконечным, пробирающим до костей ужасом, когда ждешь, что тебя в любой момент могут обнаружить и схватить. Он никогда не исчезает, не отпускает, нельзя дождаться сирены, возвещающей конец тревоги. И все время слегка подташнивает от осознания, что самое страшное может произойти в любой момент.

Я сказала, что боюсь холода. Он действительно сильно осложняет жизнь, но… на самом деле бояться тут нечего, правда же? Назвать десять вещей, которые сейчас пугают меня по-настоящему?

1) Пожар.

Пожар, а не холод и не темнота. Внизу, под сеном, на полу сарая по-прежнему лежит громадное количество взрывчатки. Иногда от нее идет очень сильный запах: примерно так же пахнет марципан. Я ни на минуту не забываю, что взрывчатка там. Если какой-нибудь немец сунет сюда нос, то почти наверняка унюхает неладное.

Хотите верьте, хотите нет, но мне то и дело снится, как я делаю глазурь для фруктовых тортов.

2) Если бомба упадет на дом бабушки с дедушкой. Это не изменилось.

3) Если Джейми окажется под обстрелом. На самом деле я стала гораздо сильнее беспокоиться о нем, когда чуть больше узнала, с чем ему приходится сталкиваться.

4) Новый пункт в списке: нацистский концентрационный лагерь. Не знаю ни одного названия, и где они находятся, тоже не знаю, просто никогда не вникала в это. Концлагеря никогда не казались мне чем-то реальным, наверное, потому, что дедушка вечно разглагольствовал о страшных историях про тамошние порядки, которые почерпнул в «Гардиан». Однако понимание того, что я, вполне возможно, могу угодить в один из них, пугает куда сильнее любых статей. Если меня поймают и не расстреляют сразу же, то пришьют мне на одежду желтую звезду, отправят в одно из этих ужасных мест, и никто никогда не узнает, что со мной сталось.

5) ВОЕННЫЙ ТРИБУНАЛ.

Пытаюсь вспомнить, о каких еще страхах рассказывала Джули. Большинство из тех, что мы вспомнили в первый раз, когда сидели в столовой, просто дурость какая-то. Страх состариться! Даже стыдно от такой мысли. А вот те, о которых я рассказывала во время нашей вылазки на велосипедах, посерьезнее. Собаки. Ага, и еще поэтому вспомнилось:

6) Поль. Мне пришлось гнать его с чердака, целясь в него из револьвера, причем это был его же револьвер, который Поль лично дал мне и которым научил пользоваться. Может, я перестаралась, когда взяла его на мушку. Но он действительно средь бела дня приперся в одиночестве ко мне наверх, и никто из семьи фермера об этом понятия не имел. Уже сам по себе тревожный знак. Хозяева фермы очень внимательно следят за тем, кто приходит и уходит, и нужно, чтобы они доверяли Полю. Думаю, он явился просто за поцелуйчиками и объятиями и ретировался с весьма разобиженным видом, а я осталась, испытывая одновременно стыд, чувство вины и желание хорошенько отмыться.

Меня очень испугало случившееся, но не сразу, пока Поль ко мне лез, а потом, когда нашлось время подумать. Если Поль – или кто-то другой – попытается навязаться мне со своими хотелками, бежать будет некуда. И позвать на помощь я тоже не смогу. Придется сдаться без боя, иначе появляется риск обнаружить себя перед нацистами.

Я почти всю ночь лежала без сна, психовала и сжимала в руке клятый пистолет Поля, прислонив ухо к люку в полу, чтобы услышать, если он попытается вернуться под покровом темноты и снова начнет ко мне приставать. Можно подумать, по ночам у него нет более важных дел! Когда я наконец заснула, мне приснилось, что в люк чердака ломится немецкий солдат. И когда он залезает в мою клетушку, я стреляю прямо ему в лицо. Задыхаясь от ужаса, я просыпалась, потом снова проваливалась в забытье, и кошмарный сон повторялся снова и снова, по меньшей мере раза три подряд. И я снова и снова думала, что в прошлый раз вторжение немца мне просто привиделось, но уж СЕЙЧАС-ТО все происходит на самом деле.

Когда Митрайет принесла завтрак, состоящий из хлеба, лука и жуткой жижи, которая сходит тут за кофе, я не сдержалась и вывалила на нее свои беды. Конечно, по-английски. А под конец разразилась слезами. Она посочувствовала, но явно была в замешательстве. Не знаю уж, что там до нее дошло из моего рассказа, и вряд ли ей удастся хоть чем-то мне помочь.

Написала «конечно, по-английски» и вспомнила о страхе номер семь: быть англичанкой. Вроде бы я говорила Джули, что боюсь неправильно носить форму, что люди станут смеяться над моим произношением. Пожалуй, меня до сих пор все это тревожит, ведь поводов только прибавилось. Взять хотя бы одежду. У нас с Митрайет совершенно разный размер, хоть в бедрах, хоть в талии. Пришлось надеть платье ее маман, старомодное и чопорное, ни одна уважающая себя девушка моих лет в таком ходить не станет. Правда, пуловер Митрайет отлично на меня сел, а еще мне дали латаный-перелатаный шерстяной пиджак, когда-то принадлежавший ее брату, но в сочетании с допотопным платьем теплая одежда выглядит совершенно по-идиотски. Дополняют наряд, только представьте, деревянные сабо – точно такие же носит бабушкин садовник. Выглядеть поприличнее у меня шансов нет, если только мы не пустим в ход талоны на одежду, которые принадлежат Джули. Я не особо претендую на стильный вид, но если попадусь людям на глаза в таком странном костюме из обносков, они уж точно удивятся.

А еще акцент! Да уж.

Митрайет утверждает: уже по походке сразу видно, что я не местная. Даже если я заскочу в магазинчик на углу, одетая по последней моде, и не скажу никому ни словечка, меня все равно раскусят. Одним своим видом я выдам себя и навлеку беду на всех, кто меня окружает. Я ужасно боюсь их подвести.

Да, кстати, страх подвести людей. Или это не страх, а чувство вины? Как будто в шестеренках мозга застрял осколок гранита и не дает им нормально вращаться. Подвести людей. Бесконечный список собственных неудач и тревог без конца крутится в голове. Вдруг меня поймают и заставят выдать местоположение аэродрома Лунной эскадрильи? Я ведь уже подвела всех тех пилотов «лизандеров», которые так хорошо относились ко мне и так верили в меня, что сглупили и отпустили во Францию на одном из своих самолетов. Мне доверял командир эскадрильи, не говоря уже о беженцах, которых я должна была доставить в Англию. Я жутко подвела ВСВТ, где служу пилотом-перевозчиком, потому что смылась оттуда и вроде как ушла на неопределенный срок в самоволку, а еще я до дрожи боюсь нечаянно подвести хозяев этой фермы, если меня тут найдут или схватят в другом месте и пытками заставят выдать партизан. Сомневаюсь, что смогу хоть о чем-то смолчать, если гестапо всерьез за меня возьмется.

Все мысли ведут к местному гестапо. Ладно, значит, оно будет моим страхом номер девять. Тайная полиция нацистов, от одной мысли о которой тошно делается. Я совершенно уверена, что управление гестапо Ормэ станет первой остановкой на моем пути в место заключения, неважно какое, где все для меня закончится.

Если только оно не взлетит на воздух раньше. Хотя, похоже, в ближайшее время ничего такого ждать не приходится. Мы тут уже десять дней. Отчасти я не писала ничего с прошлой недели потому, что не хочу доверять бумаге эти мысли, не хочу придавать им хоть какое-то подобие реальности, превращая их в слова. К тому же, дай я себе волю на этой неделе, уже извела бы половину бумаги на перечисление предположений и догадок.

Джули исчезла.

Да, она встретилась с первым связником во вт. 12 октября, на следующий день после нашего прибытия, но потом просто пропала, будто ноги ее никогда не было во Франции. Сегодня уже двадцать первое. Больше недели от нее ни слуху ни духу.

Теперь я понимаю, почему ее мать, словно миссис Дарлинг, никогда не закрывает окна спален своих детей, когда тех нет дома. Пока делаешь вид, что они могут вернуться, надежда жива. Вряд ли в мире есть пытка хуже, чем не знать, что случилось с твоим ребенком.

Здесь такое происходит сплошь и рядом. То и дело люди просто исчезают, иногда целыми семьями. И никто ничего больше о них не слышит. Они пропадают бесследно. Когда сбивают летчиков или топят корабли с моряками, это хотя бы ожидаемо. Но тут, во Франции, такие вещи происходят и с обычными людьми. Однажды утром вдруг обнаруживается, что соседний дом опустел, или почтальон не явился на работу, или твой друг либо твой учитель не пришел в школу. Думаю, пару лет назад еще существовал шанс, что эти люди сбежали куда-то, в Испанию или в Швейцарию. Да и теперь остается малюсенькая надежда, что Джули просто залегла на дно, выжидая, когда пройдет неведомая опасность. Но чаще всего исчезнувших людей засасывает механизм нацистской машины смерти – так от чибиса, оказавшегося в пропеллере бомбардировщика, не остается ничего, кроме горстки перьев в турбулентном следе, будто никогда не было у птички ни теплых крыльев, ни бьющегося сердечка.

Официально об арестах не сообщается, но они происходят каждый день. Если кого-то забирают прямо на улице, прохожие зачастую даже не смотрят в ту сторону, чтобы самим не попасть в беду.

Джули пропала.

Мне больно это писать, видеть такие слова на полях своего летчицкого блокнота возле записи «“де хэвилленд москито” – отказ двигателя после взлета». Но эти слова правдивы. Она пропала. Может быть, уже мертва.

Я боюсь, как бы меня не схватили. Боюсь, что Джули уже нет. Но больше всего я боюсь, что она в плену у гестапо Ормэ, а это очень возможно. Почти наверняка так и есть.

Писала, а у самой мурашки бежали по спине, теперь перечитала написанное, и снова мороз по коже.

Пора остановиться. Эти чернила действительно невероятно хороши, не размазываются, даже когда на буквы падают слезинки.

* * *

Верити, Верити, я должна запомнить, что ее нужно называть Верити. Такая докука.

Подпольщики не могут ничего делать, у них нет связи между собой. Узловым элементом всей операции должна быть Джули, которая неизвестно где. Предполагалось, что она будет добывать информацию, переводить с немецкого, станет курсировать между мэрией и гестапо. Митрайет не может взять на себя эти функции, она ведь местная, слишком подозрительно. Поэтому ячейка «Дамаск» теперь под угрозой: ее участники боятся, что из-за ареста Джули на них выйдут.

Я имею в виду, что их выдаст сама Джули. Выдаст под пытками. Чем дольше нет никаких новостей, тем выше шансы, что ее схватили.

Между тем подпольщики по-прежнему пытаются мне помочь. Прошло больше двух недель, но ничего не изменилось.

Меня сфотографировали. Теперь придется немного подождать, пока будут готовы снимки. Организовать встречу с фотографом, которому можно доверять, было очень сложно, он ужасно занятой человек. В большинстве переговоров я не участвовала. Ради меня этим людям приходится идти на серьезные жертвы: словами не описать, как испереживалась маман Митрайет, когда в ее гостиной одновременно оказались фотограф, Поль и я.

Замысел заключается в том, чтобы приспособить фальшивое удостоверение личности, сделанное для Верити, под Киттихок, то есть под меня. Превратить меня в Кетэ, Катарину Хабихт. Как будто я тихая слабоумная эльзасская кузина матери Митрайет, родители которой погибли во время бомбежки, вот она и приехала, чтобы за ней было кому присмотреть, пока она помогает по хозяйству. Затея рискованная по целому ряду причин. Самая серьезная заключается в том, что, если Джули схватили, она могла уже выдать имя Катарины. Мы без конца обсуждали этот вопрос – Митрайет, ее отец и маман, я в качестве главного консультанта и Поль в качестве переводчика. Если Верити в плену у нацистов, приходится предположить, что 1) они также получили летчицкую лицензию и удостоверение личности Маргарет Бродатт, то есть им известно мое настоящее имя, и 2) Джули сообщила и свое настоящее имя, поскольку тогда она в качестве офицера попадает под Женевскую конвенцию и таким образом получает шанс считаться военнопленной, а это дает надежду, что с ней будут прилично обращаться. Мы пришли к тому, что имя Катарины Хабихт вряд ли могло всплыть. Поль считает, что ее вряд ли спросят о данных в ее утраченных поддельных документах, а если и спросят, ей ничто не помешает соврать. Джули сможет выдумать любое имя или, возможно, назваться Евой Зайлер.

А самое главное, она знает, что у меня, если мне удалось благополучно приземлиться, нет никаких бумаг, кроме удостоверения Катарины Хабихт, и, значит, не выдаст это имя.

Фотограф, который меня снимал, также якобы работает на врага. Обычно британские авиаторы, которые летают над Европой, имеют при себе пару фотографий на случай, если их собьют и понадобятся фальшивые документы. Но мои снимки сделаны настоящим французским фотографом, который является официальным сотрудником гестапо! Кроме всего прочего, там ему поручили сделать увеличенные снимки моего разбившегося самолета, и он принес несколько штук, чтобы показать нам. Словами не описать, с каким трепетом и ужасом я наблюдала, как он развязывает тесемки на своей картонной папке и достает оттуда глянцевые изображения, которым предстоит лечь на стол капитана гестапо Ормэ. Похоже на ощущение, возникающее, когда крыльев твоего самолета касаются призрачные пальцы холодного ветра, первые вестники настигающей тебя бури, от которой ты пытаешься удрать. Вот и гестапо совсем-совсем близко, ведь в теории фотограф, передавая туда снимки, может заодно сдать и меня тоже.

– На них неприятно смотреть, – предупредил он меня по-английски.

Самое неприятное в этих фотографиях оказалось то, что на них как бы была изображена я. Жуткий обугленный труп был в моей одежде, кости и кожа сплавились воедино с моим сиденьем. На провалившемся обломке грудины все еще удавалось разглядеть бледные очертания крыльев, эмблемы ВСВТ. Но именно очертания: на увеличенном снимке видны были лишь крылья, не разобрать, что там за символ.

Все это мне не понравилось. Зачем так заострять внимание на пилотской эмблеме? С какой целью?

– Для чего это? – удалось мне спросить по-французски, хоть и с трудом. – Зачем нужны такие фотографии?

– В Ормэ держат английского летчика, – объяснил фотограф. – Ему покажут эти снимки и будут по ним допрашивать.

На этой неделе сбили британский бомбардировщик. В хорошую погоду они во множестве летали над нами по ночам, а то и днем. После вторжения союзников в Италию мы вроде бы прекратили ее бомбить, но теперь, когда она объявила войну Германии, ситуация накалилась. Ферма слишком далеко от Ормэ, чтобы оттуда доносились звуки сирен воздушной тревоги, если только ветер не дует в нашем направлении. Зато отлично видно, как вспыхивает небо, когда с земли стреляют по пролетающим самолетам.

Я прямо-таки вцепилась в фотографию с крупным планом моих обгоревших крыльев, стараясь хорошенько ее разглядеть. Она была наименее ужасная из всей серии, но взволновала меня больше всего. Наконец я перевела взгляд на Поля.

– Что пленный из экипажа бомбардировщика может знать о разбившемся самолете-разведчике?

Он пожал плечами:

– Это я должен у тебя спрашивать, пилот ведь ты.

Глянцевый снимок у меня в руке задрожал.

Я тут же это пресекла. Веди самолет, Мэдди.

– Думаешь, пленный летчик-англичанин – это на самом деле Верити?

Поль опять пожал плечами:

– Она не летчик.

– И не англичанин, – добавила я.

– Но у нее, возможно, твоя лицензия английского пилота и удостоверение личности, – тихо заметил он. – На нем же нет твоей фотографии, так? Гражданским она не полагается. Так что, даже если нацистам известно твое имя, они не знают, как ты выглядишь. Скажи-ка, Киттихок, по-твоему, снимки убедительные? Ты бы узнала себя на них? А кто-то другой узнал бы?

В обожженном трупе с трудом можно было разглядеть человека, не говоря о чем-то еще. Но эта эмблема с крыльями… Ох, не хотелось бы мне, чтобы Джули показали эти фотографии и сказали, что на них я.

Потому что она узнала бы самолет. Тут никаких сомнений нет, на снимках по-прежнему видна его маркировка, R 3892. У меня просто сил нет представлять, что Джули в тюрьме и ее заставляют смотреть на эти фотокарточки. Я повернулась к Полю.

– Спроси фотографа, сколько еще он сможет тянуть и не показывать снимки немецкому начальству.

Фотограф понял вопрос без перевода.

– Я жду, – сказал он. – И капитан гестапо подождет. Может, фотографии оказались не слишком удачными, недостаточно четкими, придется напечатать заново. На это потребуется много времени. Английский пилот должен будет рассказать капитану о других вещах. Он пока не увидит снимков мертвого летчика. Для начала мы можем дать в гестапо другие снимки.

Он вытащил из папки новую глянцевую карточку и протянул мне. На ней была внутренняя часть задней кабины с обугленными остатками onze radios – одиннадцати фальшивых радиопередатчиков.

Я задохнулась от смеха. Конечно, стыд и срам так реагировать, но фотография была ОТЛИЧНОЙ. Абсолютно убедительной. Самое лучшее впечатление за последние две недели. Допустим, Джули действительно в плену, тогда будет большой удачей, если ей покажут этот снимок. Тогда она придумает к каждому из передатчиков канал связи, радиста, шифр и ключ к нему. Задурит нацистам голову.

– Oui, mais oui[48], о да! – простонала я немного слишком истерично, и все хмуро воззрились на меня. Я вернула обе карточки – и ту, которая разобьет сердце Джули, и ту, которая сможет ее спасти. – Отдайте их в гестапо.

– Ладно, – спокойно, бесстрастно сказал фотограф. – Хорошо, у меня будет меньше неприятностей, если удастся предоставить вовремя хотя бы часть снимков. – Просто потрясает, как тут все рискуют, как ведут двойную жизнь, пожимают плечами и продолжают делать свое дело. – А теперь, мадемуазель Киттихок, мы вас сфотографируем.

Маман засуетилась вокруг меня, пытаясь сделать красивую прическу. Безуспешно. Фотограф три раза щелкнул затвором и тоже начал смеяться.

– Слишком уж вы широко улыбаетесь, мамзель, – заявил он. – У нас во Франции на документы так не принято. Ваше лицо должно быть… нейтральным, oui? Нейтральным. Как Швейцария.

Тут рассмеялись и остальные, несколько нервозно, и, думаю, в конце концов вид у меня стал свирепый. Я ведь действительно пытаюсь всем улыбаться – это одна из немногих истин, которые я усвоила насчет конспиративной работы на оккупированной врагом территории. Ну и еще у меня есть навык стрельбы из револьвера методом «двойного нажатия».

Слов нет, до чего ж я ненавижу Поля.

Вдобавок ко всему фотограф отдал мне альпинистские брюки своей жены, шерстяные, на подкладке, хорошо сшитые и почти неношеные. Он отдал их, когда убрал свое оборудование.

Я была так удивлена и благодарна, что опять разревелась. А этот бедняга неправильно меня понял и стал извиняться, что не принес какое-нибудь платье покрасивее! Маман захлопотала и принялась вытирать мне слезы своим передником. В свободной руке она держала брюки, показывая, какие они теплые и толстые. Эта женщина здорово за меня волнуется.

Поль повернулся к фотографу и приятельским тоном сказал ему несколько слов, будто они сидели в пабе за пинтой пива. Однако слова эти были английскими, чтобы понять их из всех присутствующих могли лишь я да фотограф.

– Киттихок совсем не против брюк. Она все равно никак не использует то, что у нее между ног.

* * *

Ненавижу его.

Знаю, что он тут все организует, что он ключевая фигура этой ячейки Сопротивления. Знаю, что от него зависит моя жизнь. Знаю, что ему можно доверять, что он сделает все, чтобы вытащить меня отсюда. И все равно ненавижу.

* * *

Фотограф ответил смущенным смешком – мол, я тебя понимаю как мужчина мужчину, и шутка твоя забавная, хоть и сальная, – а сам покосился на меня, услышала ли я Поля. Я, конечно, рыдала в крепких объятиях маман с таким видом, будто вообще оглохла. И постаралась, чтобы это выглядело убедительно: как следует поблагодарить фотографа куда важнее, чем разобраться с Полем.

НЕНАВИЖУ ЕГО.

Когда фотограф ушел, мне пришлось еще разок потренироваться в стрельбе по мишеням. Поль в качестве учителя ПО-ПРЕЖНЕМУ распускал руки (не помогла ни моя отповедь, во время которой я держала его на прицеле, ни присутствие Митрайет). Правда, теперь он не позволял себе ничего особенного, всего лишь слишком долго не убирал ладони с моего локтя или плеча. Думаю, он понимает, до чего мне хочется вышибить ему мозги при помощи его же пушки. Однако этого человека явно бодрит опасность, к тому же, несмотря на все свои жестокие фантазии, стрелять в него я не стану. Подозреваю, ему тоже это ясно.

* * *

В последние выходные каждого месяца маман Митрайет дозволялось зарезать специально избранную для этой цели курицу, чтобы приготовить воскресный ужин для полудюжины офицеров гестапо. Будучи местным, Этьен регулярно приводил начальство трапезничать к своим родным, и, уж конечно, нацисты понимали, что еда на ферме лучше, чем в городе.

Все три часа, пока они были тут в последний раз, я с такой силой сжимала в руке кольт, что даже спустя четыре дня она до сих пор занемевшая. Сквозь щели между планками в стене мне был виден лишь капот сияющего «мерседес-бенца», который они бросили во дворе, да еще мелькнула перед глазами пола принадлежащего капитану кожаного плаща: она зацепилась за брызговик, когда тот садился в машину, чтобы ехать обратно.

О предстоящем визите немцев мне сказала La Cadette, младшая сестренка. На самом деле ее зовут Амели. Наверное, глупо скрывать имена членов этой семьи, ведь нацисты все равно прекрасно их знают. Но я привыкла думать о старших Тибо просто как о маман и папаше, а Митрайет для меня уж никак не Габриэль-Тереза. Та же история, что с Джули, которая в моих мыслях совсем не Катарина. Когда кухню Тибо оккупируют нацисты, семья в основном помалкивает, предоставляя Амели вести разговоры. Кажется, будто голова у нее забита всякими глупостями, но гостей неизменно очаровывает ее беглый немецкий язык с эльзасским произношением. Она всем нравится.

Гестаповцы стараются, чтобы эти ежемесячные посиделки выглядели неофициально – одеваются в гражданское, например, – но со своим капитаном ведут себя так, будто он король Англии. Митрайет с сестрой сходятся на том, что он до ужаса пугающий тип: сдержанный, говорит тихо, никогда не скажет ничего необдуманного. Он примерно одного возраста с папашей Тибо, фермером. Подчиненные явно трепещут перед капитаном. Любимчиков у него нет, но ему нравится разговаривать с Амели. Каждый раз он приносит ей какой-нибудь маленький подарочек. На сей раз это был спичечный коробок с эмблемой отеля, который гестаповцы забрали под свою контору, – буквами «ШдБ», «Шато де Бордо». Амели отдала сувенир мне. Очень мило с ее стороны, но я вовсе не горю желанием что-нибудь поджечь!

Гости начинают с выпивки. Все мужчины стоят в кухне, потягивая коньяк, La Cadette накрывает на стол, Митрайет (ей явно неловко) сидит в углу с хмурой немочкой, которую капитан везде таскает с собой в качестве секретарши / служанки / рабыни, ну и шофера заодно. Пока идет светская беседа, немочка не пьет коньяк с мужчинами, руки у нее заняты вещами капитана: папкой с документами, перчатками, шляпой.

У брата Митрайет Этьена над левой бровью красуется сегодня большая уродливая шишка, похоже свежая, такая фиолетовая припухлость с кровавой вмятиной в середине. La Cadette полна сочувствия, маман и Митрайет ведут себя чуть сдержаннее. Они не рискнули спросить парня, откуда такая красота (вернее, младшая сестра рискнула, но не получила ответа). Этьена явно смущает суета, которую женщины устроили на глазах начальства, двух коллег и немочки.

Поэтому La Cadette поворачивается к капитану и спрашивает:

– Этьен что, весь рабочий день потасовки устраивает? С тем же успехом он мог бы вернуться обратно в школу!

– Ваш брат очень дисциплинированный, – отвечает капитан. – Но иногда какой-нибудь склонный к насилию заключенный может напомнить нам, как опасна порой бывает профессия полицейского.

– А ваша профессия тоже опасна?

– Нет, – вежливо говорит он, – у меня кабинетная работа. Я просто разговариваю с людьми.

– Со склонными к насилию заключенными, – напоминает Амели.

– Для того-то и нужен ваш брат. Чтобы охранять меня.

В этот момент рабыня-секретарша тихо-тихо хихикает, прикрываясь рукой, как будто просто прокашливается, потом делает движение в сторону шишки Этьена и шепчет сидящей рядом Митрайет:

– Это сделала женщина.

– Он заслужил? – шепчет в ответ Митрайет. Немочка пожимает плечами.

* * *

Это просто АД – не знать, что случилось с Джули и что с ней происходит сейчас.

Новостей нет больше трех недель, на дворе уже ноябрь. Все глухо как в танке, с тем же успехом моя подруга могла бы находиться на обратной стороне Луны. Просто невероятно, на какой тонкой ниточке может порой висеть надежда.

В Ормэ редко содержат и допрашивают женщин; насколько мне известно, обычно их отправляют в Париж. Я уверена, что мое сердце в прямом смысле на миг остановилось от фразы, которую я сейчас запишу: «Это сделала женщина».

Пока я писала, сердце снова пропустило удар.

* * *

Не знаю, что я чувствую, разочарование или облегчение. Бо́льшая часть вчерашнего дня (вс. 7 ноября) прошла в попытке выбраться из Франции, но вот я опять все в том же старом сарае, измотанная, но возбужденная, и могу писать, потому что уже рассвело, а Поль еще ночью дал мне для бодрости таблетку бензедрина.

Хорошо, что блокнот снова при мне. Я оставляла его тут на случай, если меня схватят во время поездки на посадочную площадку за пятьдесят миль отсюда. Конечно, я уже миллион раз отругала себя за эти записи, но, пожалуй, в следующий раз все-таки возьму их с собой. Когда я уехала без них, меня будто разорвало пополам, к тому же потерять пилотский блокнот – это вообще преступление и почти что предательство.

Меня везли в багажнике «ситроена-розали» папаши Тибо, в лучшем случае десятилетнего четырехцилиндрового автомобильчика, работающего на мерзкой смеси каменноугольного дегтя и этанола из сахарной свеклы. Бедному движку было дурно от этой гадости, всю дорогу он кашлял и фыркал, и, похоже, мне здорово повезло не задохнуться насмерть выхлопными газами. Папаше Тибо принадлежит еще фургончик, который используют на ферме, чтобы доставлять продукты, но и его, и водителя так жестко контролируют, что под нужды Сопротивления эту машину не приспособишь, опасно. Во время воскресной поездки нам попалось как минимум шесть контрольно-пропускных пунктов, расстояние между каждыми двумя даже меньше десятка миль. Подпольщики не всегда знали заранее, где наткнутся на очередную заставу, но по дороге мы всё выяснили и на обратном пути после наступления комендантского часа построили маршрут так, чтобы объехать посты. Я была в багажнике вместе с плетеной корзинкой для пикника и парочкой кур-несушек, которых на законных основаниях перевозили на другую ферму. Просто невероятно, какую суету подпольщики устраивали на КПП. В отличие от меня, у них имелись все нужные бумаги.

Взять с собой кур в качестве отвлекающего фактора было до чертиков умно. Стоило кому-нибудь открыть багажник, что происходило примерно на половине застав, курицы начинали вести себя… ну как настоящие курицы! Когда кто-то к нам заглядывал, я, корчась в задней части багажника под пустыми мешками из-под корма, боялась не сердечного приступа, а приступа истерического хохота, который меня выдал бы.

Казалось, дорога до посадочной площадки заняла несколько столетий. На место мы прибыли, когда уже темнело, попутно избавившись от кур, которых доставили к месту назначения. В процессе оформления сделки по их передаче я почти час просидела в укрытии, зато была вознаграждена бутербродом и капелькой коньяка. Затем мы отправились на посадочную площадку, она шла немного под уклон, но не критично. К несчастью, там оказалась линия высоковольтных передач, вид которой мне совсем не понравился – как и пилоту, который не сумел сесть. Ничего удивительного.

Помимо меня и несушек в нашу команду входили шофер (друг папаши Тибо), сам папаша (чтобы придать достоверность версии с продажей кур), Амели с Митрайет (чтобы придать достоверность версии с воскресным пикником) и Поль, который отвечал за информацию в целом и воплощение плана в жизнь. Он всю дорогу сидел между сестрами, и Амели мурлыкала у него на плече. У этой La Cadette просто волшебный актерский талант. В сиденье под ними пряталась парочка пистолетов-пулеметов, тезок Митрайет, и рация. Грунтовая дорога упиралась прямо в нужное поле, трое деревянных ворот последовательно открылись и закрылись, пропуская нас: при них находились наши люди. Все они прибыли на велосипедах, причем некоторые ехали по двое на одном: если бы самолет увез беженцев в Англию, никому не пришлось бы ломать голову, куда девать лишний двухколесный транспорт. Велосипеды припрятали в придорожных кустах. Здешняя «бригада наземного обслуживания» настроила нашу рацию, подключив ее к аккумулятору многострадального «мерседеса» и выведя антенну на дерево, которое заодно весьма удачно скрывало автомобиль, чтобы его было не видно с воздуха. Сперва связь была хорошей, но по мере того, как ветер усиливался, слышимость все ухудшалась.

Все мы собрались вокруг наушников, когда в эфир вышла Би-би-си. На каждый комплект наушников приходилось по два-три человека.

– ICI LONDRES…

«ГОВОРИТ ЛОНДОН»! Такой трепет, другого слова не найти, именно ТРЕПЕТ вызывает трансляция Би-би-си, просто невероятно. До чего же замечательно, прямо-таки поразительно, что существует эта технология, эта связь, и разделяющие нас сотни миль, поля, леса, реки и моря, солдаты с их оружием будто бы в мгновение ока куда-то деваются. А потом раздается спокойный голос, который на понятном даже мне чистом французском языке, словно его обладатель стоит совсем рядом и по секрету говорит, что на темное европейское поле уже летит со спасательной миссией самолет!

Поль познакомил меня со всеми ребятами, которые готовили поле к посадке, хотя, конечно, не назвал их реальных имен. Но обменяться рукопожатиями пришлось буквально с каждым. Поди упомни их всех после единственной встречи в темноте! Была там и девушка, которая тоже собиралась улететь, радистка, и всем ужасно хотелось вернуть ее в Англию, поскольку на хвосте у нее, похоже, сидела половина парижского гестапо.

– Не знаю, как мы без тебя, Принцесса, – проговорил Поль, обнимая ее за талию.

– Я вернусь, – тихо ответила она. В ней не было ничего общего с Джули, вот правда, она казалась застенчивой, говорила тихо. Но наверняка обладала неменьшей храбростью. Даже не представляю, насколько крепкие нервы должны быть у таких людей.

Потом Поль показал мне на стоящего неподалеку парня:

– А этот молодой человек, который только что прикатил на велосипеде, тоже пилот, тот, чей самолет увяз в грязи к западу отсюда. Возможно, вы знакомы?

Я подняла взгляд. И увидела Джейми, ДЖЕЙМИ БОФОРТ-СТЮАРТА. Даже в мечущихся тенях под растущей луной я сразу его узнала, а он в тот же миг разглядел меня и бросил свой велосипед. Мы метнулись друг к другу, как два кенгуру, Джейми выпалил: «Ма…» – чуть было не сказал мое полное имя. Но опомнился, чуть запнулся и закончил гладко:

– MA CHÉRIE![49] – прижал к себе и поцеловал, как в голливудском кино.

Потом мы некоторое время приходили в себя, пытаясь отдышаться.

– Прости, пожалуйста, – прошипел Джейми мне в ухо. – Я не знал, как выкрутиться, не хотел тебя выдать, Киттихок. Больше не повторится, обещаю…

Тут мы оба почувствовали себя до ужаса неловко и стали хихикать, как идиоты. Я быстренько поцеловала Джейми в ответ, просто показывая, что не сержусь. Он разжал объятия, но одна его рука осталась у меня на плече – все они, эти Бофорт-Стюарты, ласковые, словно щенки, как будто такое поведение само собой разумеется. Не по-британски это! Во-всяком случае, не по-английски, хотя я думаю, что и в Шотландии подобные манеры не то чтобы на каждом углу встречаются. Я заметила, что Поль наблюдает за нами, причем его рука по-прежнему лежит на талии радистки, но через миг он уже отвернулся и стал что-то говорить одному из тех, кто готовил посадочную площадку.

– Про Верити что-нибудь слышно? – спросил вдруг Джейми.

Я мотнула головой, не доверяя своему голосу.

– Вот черт, – пробормотал он.

– У Поля есть план, правда рискованный…

Мы пошли посидеть в машину, где на заднем сиденье безмятежно спала Амели. Митрайет примостилась на капоте с пистолетом-пулеметом «стен» на коленях, она, как обычно, внимательно наблюдала за всем, что происходит вокруг. Самолету предстояло провести в пути еще пару часов, и наземная команда готовила сигнальную дорожку, втыкая в землю палки с привязанными электрическими фонариками. Нам не оставалось ничего другого, кроме как ждать, когда придет время их включать.

– План? – напомнил Джейми.

– В Париже есть одна женщина, она ведет радиопередачи с прицелом на янки, – стала рассказывать я. – Поль спросил, не согласится ли она взять интервью у кого-то из гестапо Ормэ, возможно сделать передачу с элементами пропаганды, чтобы американцы на своих военных кораблях знали, с какой жестокостью мы используем невинных девушек в качестве шпионок, как они попадают в плен и как хорошо немцы с ними там обращаются. Эту женщину зовут Джорджия Пенн…

– Погоди, это разве не она ведет блевотную программу «Нет места лучше дома» на радио Третьего рейха, или как там оно называется? Я думал, она нацистка!

– Она… – Я не могла найти верные слова: кроме «двойной агент» ничего в голову не лезло, но это совсем не то, что я хотела сказать, хотя по сути, может, так оно и было. – Она не курьер, не доставляет сообщения… как называется человек, которого король посылает впереди армии и которого вроде как не принято убивать?

– Герольд?

– Точно! – Надо запомнить. Это ведь название американской газеты, на которую она работала раньше.

– И что она сделает для нас, пока будет готовить свою пропагандистскую агитку на материалах Ормэ?

– Попытается найти Верити, – тихо ответила я.

Вот чем занимается эта женщина, эта безрассудная американская радиоведущая, хотя ей платит нацистское министерство пропаганды в Берлине: бесстрашно посещает тюрьмы и концлагеря, чтобы искать людей. Иногда ей удается их найти. Иногда ей отказывают в визите. Иногда она приходит слишком поздно. Слишком часто тех, кого она ищет, обнаружить просто невозможно. Но она старается. Ей разрешают посещения, чтобы развлечь пленных солдат, и она добывает информацию. И пока что Джорджию не поймали.

Проклятый ветер. Так и завывает по всей Франции, хотя в остальном погода в кои-то веки хорошая.

В конце концов самолет, конечно, прибыл, это была одна из «лиззи» Лунной эскадрильи с милым, до боли знакомым фюзеляжем, который по форме напоминает уточку, и махонькими ястребиными крыльями. Нам троим было бы там тесновато, но сносно, ведь все мы не слишком крупные, да только «лизандер» так и не сел. Порывы ветра достигали, наверное, сорока узлов, при посадке они сносили самолет вбок, так что, пытаясь приземлиться, он задевал столбы, батарейки в фонарях начали сдыхать, и в конце концов нам с Полем и Джейми пришлось стоять, выключая свет каждый раз, когда пилот набирал высоту, и включая его, когда он заходил на очередной круг перед посадкой. Он кружил над головами три четверти часа и совершил полдюжины попыток приземлиться, прежде чем сдаться. Хотя, может, «сдаться» – слово слишком недоброе; любой, у кого есть хоть капля мозгов, поступил бы так же, в том числе и я сама. Я бы, наверное, улетела даже раньше. Луна сегодня зашла около четырех утра и, должно быть, уже опустилась за горизонт к тому времени, когда самолет вернулся в Англию.

Мы с Джейми знали, что у летчика ничего не выйдет, и все же я пришла в отчаяние, глядя, как он набирает высоту и устремляется обратно на запад. Мы смотрели на него, подняв в темноте лица к небу и давя пальцами на кнопки фонариков. Конечно, всего через несколько секунд стало ничего не видно, лишь еще минуту-другую до нас доносился знакомый рокот двигателя, но потом и он растаял вдали.

Как в финале «Волшебника из страны Оз», когда воздушный шар улетает без Дороти. Я не собиралась ничего такого делать, но все же по-детски громко разрыдалась, когда мы тащились через поле обратно. Похоже, я теперь вообще от всего реву. Уже у самой машины Джейми обхватил рукой мой затылок, прижал лицом к своему плечу, стараясь успокоить.

– Ш-ш-ш-ш, – прошептал он.

И я затихла, главным образом от стыда, ведь радистка, за которой столькие охотились, вела себя очень стойко.

Пришлось снова все собрать и разъехаться туда, откуда мы прибыли: у каждого было свое укрытие; комендантский час, разумеется, давным-давно начался, и кур для маскировки у нас при себе уже не было. Прощаясь с Джейми, я расплакалась снова.

– Ну хватит. Вернешься в Ормэ и выяснишь все о Верити.

Я знала, что он тоже сходит с ума от беспокойства за сестру и храбрится, чтобы придать храбрости мне, поэтому кивнула. Он большим пальцем стер слезинки с моих щек.

– Вот и молодчина. Встряхнись, Киттихок! Рыдать – это так на тебя непохоже!

– Просто я чувствую себя такой бесполезной, – всхлипнула я. – Целый день прячусь, все со мной возятся постоянно, едой делятся, когда за каждую крошку отчитываться надо, а я даже трусы сама постирать не могу. А что будет, когда я вернусь домой? Меня, наверное, посадят в тюрьму за то, что ввела в заблуждение своего командира, угнала военный самолет и разбила его во Франции…

– Нас всех будут допрашивать, и все мы будем тебя защищать. Пилотов для Лунной эскадрильи отчаянно не хватает, поэтому летать никому не запретят. А ты всего лишь делала то, что тебе велели.

– Знаю я, что про меня скажут: дурная девчонка, безмозглая, дала слабину, нельзя доверять женщинам мужскую работу. Нас же допустили к полетам только от полного отчаяния. И если мы совершаем ошибки, к нам всегда относятся строже. – Все это было правдой, как и мои следующие слова, но прозвучали они довольно жалко: – У тебя даже ботинки есть, а мои-то сожгли.

Джейми рассмеялся.

– Мне же их оставили не потому, что я парень! – В голосе у него тоже звучало возмущение, тут я была не одинока. – Просто у меня нет пальцев на ногах.

Это наконец заставило и меня засмеяться.

Джейми легонько поцеловал меня в лоб.

– Ты должна отыскать Джули, – шепнул он мне. – Знаешь ведь, что она на тебя рассчитывает. – А затем негромко окликнул Поля: – Эй, можно тебя на пару слов? – Он по-прежнему обнимал меня за талию, совсем как его сестра. Поль в темноте подошел к нам.

– Это поле уже использовалось? – спросил Джейми.

– Только для парашютистов.

– Там, где столбы, всегда проблематично приземлиться, даже если не дует боковой ветер. Послушай, старина, если ты рискнешь еще немного повозить Киттихок по окрестностям Ормэ, когда светло, она найдет тебе самую лучшую посадочную площадку. Она прекрасный пилот-навигатор, да и механик тоже неплохой.

Мгновение Поль молчал.

– Авиамеханик? – наконец уточнил он.

– Я и в мотоциклах разбираюсь.

Снова воцарилось короткое молчание. Потом Поль буднично спросил:

– А как насчет взрывчатки?

Об этом я даже не задумывалась, но… почему бы и нет? Делать бомбы – замечательный вариант занять праздный мозг.

– Пока не пробовала, – осторожно ответила я.

– Непростая работенка для барышни. Хочешь рискнуть, а, Киттихок?

Я кивнула с решимостью полного энтузиазма щенка.

– Вот сделаем тебе документы, и сможешь перемещаться посвободнее, пока ждешь следующего самолета. – Он снова повернулся к Джейми и заговорил с легкой приятельской подначкой, как будто я глухая: – Наша Киттихок вроде как темная лошадка, согласен? Думал, парни ей не по вкусу, но к тебе она так и липнет.

Джейми убрал руку с моего плеча.

– Закрой свою грязную пасть, мужик. – Он шагнул впотьмах к нашему бесстрашному лидеру, взял его за грудки и мертвенно-тихим голосом, в котором прорезались шотландские нотки, с нажимом пригрозил: – Еще хоть раз заговоришь так при этих храбрых девчушках, вырву твой поганый английский язык. Серьезно.

– Ладно-ладно, парень, – спокойно сказал Поль, аккуратно освобождаясь от его рук, – охолони. Все мы тут немного перенервничали…

В твердой хватке Поля покалеченная тонкая рука Джейми казалась слишком маленькой, да и сам он был далеко не таким крупным, как Поль: точно горностай, атаковавший лабрадора. В тот же миг воздух загудел. Это летел еще один самолет, настолько низко, насколько это вообще возможно, освещая землю впереди и позади себя широкими лучами двух прожекторов.

Поль отреагировал первым и потянул радистку под кусты, где были спрятаны велосипеды. Все остальные бросились в неглубокую канаву у края поля. По ощущениям, эти пять минут, пока мы, беззащитные, замерли как в ловушке среди заледеневшей грязи и сухой травы, были самыми долгими за всю ночь. Разорвут ли нас в клочья пулеметы люфтваффе, оставив лежать на утрамбованной земле, или самолет пройдет мимо?

Как всякому ясно, нас не заметили. Тех, кто вел самолет, даже не заинтересовало конкретно наше поле; должно быть, они просто совершали обычное патрулирование. Страшно подумать, что могло бы случиться, если бы они объявились, когда «лизандер» пытался сесть.

Это происшествие всех отрезвило.

Мы отвезли беженцев и всех остальных, кто влез, в укрытие, которое находилось в миле или двух, привязав три велосипеда к подножкам и крыше «розали». Машина была набита битком: трое на переднем сиденье, четверо на заднем, двое в багажнике, а мы с радисткой ехали на заднем бампере, вцепившись в крышу, как детеныши обезьяны цепляются за мать, – идея заключалась в том, что, если нас остановят, мы с ней сможем соскочить на землю и попытаться убежать. Больше ни у кого такого шанса не было. В каком-то извращенном смысле предпочесть скорость безопасности было даже замечательно – все равно что с воплем входить в пике, когда самолет охвачен пламенем.

Каждый раз, приближаясь к воротам, мы с радисткой спрыгивали с капота, открывали створки, потом закрывали, возвращались на свои места, и «розали» снова пускалась в путь.

– Тебе так повезло оказаться в ячейке «Дамаск»! – крикнула мне радистка, пока машина громыхала в полной темноте, даже не включив бесполезные узкие фары с затемнением. Впрочем, когда луна почти полная, они и ни к чему. – Поль о тебе отлично позаботится. И сделает все, чтобы найти пропавшего агента: для него это вопрос чести. Он никогда раньше не терял своих людей. – В ее шикарном южноанглийском произношении прорывались французские интонации. – Моя сеть накрылась. Четырнадцать арестов за прошлую неделю. Координатор, курьеры, вообще всех взяли, кто-то выдал все имена. Просто ад. Меня передали под защиту Поля. Противно, конечно, что он такой бабник, но, к твоему сведению…

– Терпеть его не могу! – призналась я.

– Просто не обращай внимания. Он же ничего плохого не имеет в виду. Закрой глаза и думай об Англии!

Мы обе засмеялись. Наверное, мы были слегка не в себе: под кайфом от бензедрина катили в свете луны по ухабистой дороге французской глубинки, а люди, которых мы любили и с которыми работали, просто исчезали из нашей жизни, как погасшие искры бенгальских огней. Мы и сами погибли бы, попадись кто-то на нашем пути, но поверить в это было невозможно, настолько живыми и неуязвимыми мы себя ощущали.

Мне тяжело думать, что на радистку идет охота. Надеюсь, ей удастся выбраться из Франции.

* * *

Отныне я Катарина Хабихт. Это оказалось и вполовину не так страшно, как я боялась, – с появлением документов повседневная жизнь настолько переменилась к лучшему, что мне было плевать на дополнительную опасность. Какая, в конце концов, разница? Я и так постоянно на взводе, хуже просто быть не может.

Теперь я сплю в комнате Этьена: крайнее проявление принципа «прятаться у всех на виду». Еще я умыкнула кое-что из его барахла. Мы очистили комод, чтобы найти место для нижнего белья Кетэ и ее запасной юбки (все эти вещи были незаконно добыты на талоны Джули). В глубине комода лежал отличный швейцарский складной ножик с открывашкой для бутылок и отверткой, а еще школьная тетрадка пятнадцатилетней давности. На трех первых ее страницах Этьен написал список обитающих в этой местности птиц. Это было в 1928 году, когда он целую неделю планировал стать юным натуралистом. Что-то подобное люди часто делают, когда им по десять лет. Примерно в этом возрасте я разобрала на запчасти бабушкин граммофон.

От списка пернатых мне взгрустнулось. Как вышло, что любивший наблюдать за птицами мальчик превратился в гестаповца?

Спрятать что-то в этой комнате невозможно, ведь Этьен знает тут каждый тайник. Две расшатавшиеся половицы, ниша под подоконником и отверстие в оштукатуренной стене забиты всякими мальчишескими вещицами. Они в пыли, к ним годами никто не прикасался, но я уверена: Этьен о них помнит. Этот блокнот и лицензию летчика я держу в матрасе, который подпорола тем самым складным ножичком хозяина комнаты.

Я с ним познакомилась. Это было боевое крещение для Кетэ. Первую поездку в поисках новых посадочных полей мы с Амели и Митрайет совершили на велосипедах. Ну что может быть естественнее, чем три девушки, которые вместе выехали повеселиться после обеда, ведь правда? Мой велосипед раньше принадлежал часовому, которого Поль пристрелил в ночь моего приземления во Франции. Конечно, велосипед пришлось переделать до неузнаваемости. Когда мы возвращались по главной дороге, то встретили Этьена, который, конечно же, остановился позубоскалить с сестрами и выяснить, кто я такая.

Моя роль заключалась в том, чтобы по-идиотски улыбаться, опускать голову к плечу, якобы я слишком застенчивая и не заслуживаю права на жизнь, понемножку хихикать и что-то бормотать. Мой французский не улучшился, но меня научили нескольким ответам на приветствия, которые можно произносить, когда ко мне обращаются напрямую, а дальнейший разговор брали на себя уже Митрайет с младшей сестренкой.

– Это дочка маминой кузины из Эльзаса. Их дом разбомбили, а ее мать убили. Она побудет у нас, пока ее отец не найдет им новое жилье. Сейчас она очень уязвима, ей тяжело говорить на эту тему, понимаешь?

Предполагалось, что в экстренных ситуациях сестры скажут кодовое слово, «маман», а дальше будут обращаться непосредственно ко мне на немецком. Услышав этот сигнал, следовало разражаться громкими рыданиями, в ответ на них девушки должны были приступить к утешениям, таким же громким и суетливым, и все это исключительно по-немецки. Настоящее представление, призванное повергнуть в шок и неловкость любого, кто достаточно заинтересовался нами, чтобы попытаться проверить документы. После такого никому не захочется вглядываться в мои бумаги слишком пристально, а захочется, наоборот, бежать от нас как можно дальше и быстрее.

Мы отрепетировали сценку и достигли в ней неплохих высот. А еще каждое утро после того, как я переселилась в дом, La Cadette – Амели врывалась ко мне и бросалась на кровать с криками:

– Просыпайся, Кетэ, пора кур кормить!

Думаю, фермерам нетрудно было запомнить мое фальшивое имя, раз уж они знали меня только под позывным Киттихок.

И вот мы встретились с Этьеном. И конечно, абсолютно весь разговор велся по-немецки, ведь дети Тибо не только общались на этом языке с матерью, но и я, в качестве их кузины, должна была отлично его понимать. Все мои силы ушли на то, чтобы уловить кодовое слово их речах, которые с тем же успехом могли бы вестись на диалекте жителей Глазго. Девический румянец у меня на лице не был притворным: я вся пылала от страха и смущения. Пришлось смириться, что всю трудную работу делают за меня сестры, убеждая своего братца в правдивости легенды об их кузине, о которой он до тех пор даже и не слышал.

Но потом Этьен с Амели повздорили: он говорил, а она, слушая его, бледнела все больше (наверное, через некоторое время и с моего лица тоже сбежали все краски). В какой-то момент я подумала, что меня сейчас в прямом смысле стошнит, и тут Митрайет начала поносить брата-предателя последними словами и пригрозила ему врезать. Он остолбенел, бросил Митрайет какую-то гадость и покатил прочь от нас на своем велосипеде. Но потом остановился, обернулся и кивнул мне – предельно вежливо и официально. И лишь после этого уехал окончательно.

Когда стало ясно, что он достаточно далеко и больше не сможет нас услышать, Митрайет выпалила по-английски:

– Мой брат – ДЕРЬМО. – Уж не знаю, где она подцепила это слово, точно не у меня. – Он ДЕРЬМО, – повторила Митрайет и переключилась на французский. Там мне было сложнее понимать, зато ей – легче ругаться.

Этьен участвует в допросах. Об этом узнаёт все больше народу, и он попытался выместить злость на Амели, которая снова подшутила над выцветающим фингалом, красующимся у него на лбу: рассказал во всех омерзительных подробностях, что сделали бы с сестрой, окажись та заключенной, не пожелавшей отвечать на вопросы гестапо.

И теперь мне не выбросить этого из головы.

Я снова и снова слышу скрупулезное описание тюремных ужасов от самой Амели, которая считает меня хорошей слушательницей, даром что я не понимаю и половины ее слов.

Отчасти ее расстроило, что в этом замешан капитан гестапо, поскольку у нее в голове тот стоял на одной полке с приходским священником или директором школы: людьми, которые обладают властью, держат некоторую дистанцию, по большей части хорошо ко всем относятся и, самое главное, играют по строгим правилам. Живут по строгим правилам.

Но загонять иголки под ногти тому, кто не хочет отвечать на вопросы, ни в какие ворота не лезет. Никто и никогда не слышал о таких правилах.

– Не верю, что у вас делают такое с женщинами, – сказала Амели брату, когда мы еще стояли все вместе у дороги со своими велосипедами.

– Женщинам иголки втыкают в грудь.

Именно при этих словах Амели сглотнула и позеленела, а Митрайет рассвирепела.

– Заткни пасть, Этьен. Из-за тебя, осла, девочкам кошмары сниться будут! Боже мой, какого хрена ты не уходишь оттуда, если там так ужасно? Тебя что, возбуждает зрелище того, как женщинам в грудь иголками тыкают?

Тут Этьен повел себя холодно и официально.

– Я не ухожу, потому что это моя работа. И нет, не возбуждает. Ни одна женщина не кажется привлекательной, когда льешь ей на голову ледяную воду, чтобы привести в чувство, а она умудряется блевануть на собственные волосы.

* * *

Я сказала Амели не думать об этом. Потом сказала то же самое себе. А потом сказала себе, что должна об этом думать. Это РЕАЛЬНОСТЬ. То, о чем говорил Этьен, происходит СЕЙЧАС.

После слов Джейми мне снятся кошмары. Если Джули еще жива, если она до сих пор не погибла, то рассчитывает на меня. Зовет меня, шепчет в темноте мое имя. Что я могу сделать? У меня и спать почти не получается. Просто хожу всю ночь кругами и пытаюсь придумать, чем помочь. Чем?

* * *

Весь день пт. 12 ноября ездили на велосипедах с М. и обнаружили отличное поле – правда, довольно далеко отсюда. Даже не верится, до чего трудно найти место для посадки. Тут все такое однообразное, ферма за фермой, кресты на каждом пересечении дорог и общественная печь для хлеба в каждой деревне. Поля ровные, можно посадить что угодно и где угодно, но нет ни хороших ориентиров, которые легко найти в темноте, ни мест, где можно спрятать встречающих самолет. Должно быть, в мирное время одно удовольствие тут летать.

* * *

Я уже пять недель во Франции.

Ноги у меня в жизни не были такими сильными: на этой неделе я дважды проехала на велосипеде добрых шестьдесят миль – в первый раз, когда мы нашли поле для самолета, а потом через два дня, чтобы показать его Полю. Ему нужно было, чтобы радист запросил самолет Королевских ВВС сделать фотоснимки будущей посадочной площадки для Лунной эскадрильи. В промежутках между этими марафонскими заездами я главным образом занималась курами, училась делать маленькие взрывные устройства и всеми силами старалась сдерживать крики отчаяния, потому что нервы разгулялись окончательно.

Радиоведущая Джорджия Пенн получила отказ от главы районного гестапо – всесильного и ужасного человека по фамилии Фербер (вроде бы он начальник капитана из Ормэ). Пенн дала нам знать, что намерена проигнорировать его запрет и попытаться снова. Она хочет обратиться непосредственно к капитану: оформит свое заявление задним числом, спровоцировав всякие бюрократические сложности, чтобы левая рука нацистской канцелярии не ведала, что творит правая. Поразительная женщина, но абсолютно сумасшедшая, я так считаю. Надеюсь, работа ее рук согласована нормально и журналистка понимает, что делает.

Завтра ночью, во вт. 16 ноября, ждем очередной «лизандер». Он должен сесть все на том же поле с высоковольтными столбами возле Тура. Погода непредсказуема, но это последний шанс воспользоваться ноябрьской луной. Может, я вернусь домой, так и не проверив свои навыки подрывника.

* * *

Нет, я по-прежнему во Франции.

Проклятущая «розали».

Наверное, нельзя винить бедную машину, но винить ее тупого водителя, который действовал из самых добрых побуждений, тоже не хочется.

Ох, как же я устала. Восход луны был в десять вечера, поэтому ждать самолета раньше двух часов ночи не приходилось. Поль приехал за мной после начала комендантского часа, и мы отправились в путь на велосипеде: он крутил педали, а я стояла сзади на приваренной к раме железяке. Пришлось вцепиться в него изо всех сил и держаться все пять миль. Могу поспорить, ему понравилось. Машина, которая должна была нас встретить, опоздала (водителю пришлось переждать неожиданный патруль), и мы с Полем полчаса дрожали и переминались с ноги на ногу у дренажной канавы рядом с припрятанным велосипедом. Не припомню, чтобы у меня хоть когда-нибудь так мерзли ноги. Я стояла в деревянных сабо среди ледяной грязи, в разгар ноября, и все думала о Джейми, о том, как ему пришлось барахтаться в Северном море. К тому времени, как появилась машина, мне уже расплакаться было впору.

В поездке участвовали только мы втроем. Дорога ожидалась опасной в обоих направлениях, и втягивать в эту авантюру папашу Тибо не хотелось. Его друг, хозяин машины, на полной скорости рванул с места, не включая, как обычно, фар, лишь при свете восходящей ущербной луны. «Розали» понеслась со всей дури, да только ей не слишком-то этого хотелось, вот она и разыгрывала на каждом подъеме душераздирающий спектакль: начинала кашлять и задыхаться, как чахоточная героиня Диккенса, готовая вот-вот отдать концы, и в итоге просто остановилась. То есть мотор еще немного похрипывал, а машина встала, и всё. Просто не могла въехать по склону холма. Полный газ, но цилиндры лишь издавали жалобные звуки, будто мы пытались заставить двигатель работать на одном только воздухе.

– У вас дроссель сдох, – сказала я с заднего сиденья.

Конечно, шофер меня не понял, а я не знала, как сказать «дроссель» по-французски, и Поль не знал. Оказалось, нужное слово – le starter, но это совсем не то же самое, что «стартер» в английском языке. Получилась жуткая путаница. Поль изо всех сил пытался переводить, шофер отказывался следовать советам «вздорной барышни», или как это у них во Франции называется; скорее всего, на какой язык ни переведи, получится что-то вроде «без царя в голове». Ведь подобное говорят обо мне всякий раз, когда не верят, что я смогу совершить какие-то действия, неважно какие: управлять самолетом, заряжать пистолет, делать бомбы или чинить автомобили. Таким образом минут пятнадцать ушло на бесполезные споры.

В конце концов, когда стало совершенно ясно, что дроссель не работает, шофер яростно его затеребил, что-то там встало на место, «розали» еще несколько раз кашлянула, теперь уже пободрее, и неохотно тронулась с места.

Вся эта история до последней мелочи повторилась еще три раза. То есть в общей сложности четыре. Машина останавливалась, я говорила, что дело в дросселе, Поль безуспешно пытался переводить, мы пятнадцать минут спорили, друг папаши Тибо некоторое время дергал рычаг дросселя, «розали» в результате оживала, и мы ехали дальше.

Мы потеряли уже час, целый час, и я была буквально в ярости. Как и водитель-француз: ему надоело, что на него орет по-английски «вздорная барышня» младше его дочери. Каждый раз, когда мы снова трогались, Поль откидывался на спинку сиденья и ободряюще сжимал мне колено, так что в итоге пришлось сказать ему, чтобы держал свои шаловливые ручонки при себе, сопроводив слова тычком. Поэтому, даже когда машина ехала, мы шипели друг на дружку, как уличные коты.

Я больше не боялась, что нас схватят нацисты или что мы приедем слишком поздно, чтобы встретить «лизандер», хотя чем дольше мы были в пути, тем вероятнее становились обе возможности. Я только ярилась оттого, что знала, как привести в порядок машину, а мне не позволяли.

Когда мы встали в пятый раз, я перелезла через Поля и вышла на дорогу.

– Не валяй дурака, Киттихок, – сквозь зубы процедил он.

– Пойду на поле ПЕШКОМ, – буркнула я. – Координаты я знаю, компас у меня есть. Дойду туда ногами, а если опоздаю к самолету, вернусь в Ормэ, тоже пешком, но если ты хочешь, чтобы я снова села в эту машину хоть на одну минуту, тебе придется заставить этого французского недоумка за рулем открыть капот, потому что я могу починить этот дроссель ПРЯМО СЕЙЧАС.

– Слушай, да у нас нет на это времени, мы и так на полтора часа опаздываем…

– ОТКРОЙ КАПОТ, ИЛИ Я ЕГО ПРОСТРЕЛЮ.

Я, конечно, говорила не всерьез, но очень порадовалась, что эта угроза пришла мне в голову, потому что следом за ней меня посетила мысль вытащить кольт и прицелиться в водителя, заставив выйти из автомобиля.

Он даже зажигание не выключил, и двигатель ворчал, пока мы открывали боковую панель капота при помощи принадлежащего Этьену швейцарского складного ножа. Под ней все оказалось черным-черно. Водитель изрыгал проклятия и жалобы, а Поль бормотал ему по-французски слова поддержки, потому что остановить меня было уже невозможно. Одного из мужчин я приспособила светить мне фонариком, а второго – прикрывать этот самый фонарик для маскировки своей курткой. Оказывается, всего-навсего ослаб винт (видимо, из-за проклятой тряски): заслонка, которая должна была перекрывать подачу воздуха в карбюратор, разболталась, и от меня требовалось лишь затянуть этот винт отверткой все того же волшебного складного ножа, тайком позаимствованного у нациста.

Я грохнула крышкой капота, склонилась к водительской дверце, нажала на газ, и двигатель взревел, как целая стая довольных львов в зоопарке.

Потом я без единого слова забралась на свое девичье местечко сзади и молчала, пока мы не добрались до поля спустя полчаса после того, как самолет улетел. Большинство тех, кто организовывал посадку, уже тоже разъехались, лишь двое или трое дожидались нас в надежде убедиться, что ничего непоправимого с нами не произошло.

К тому времени я была слишком зла, чтобы вспомнить Дороти и конец истории про волшебника из страны Оз. Я с такой силой пнула крыло бедной «розали», что деревянная обувка оставила на нем вмятину. Все были потрясены: видимо, раньше я заработала репутацию немного плаксивой тихони, а то и просто дурищи.

Поль полез с объяснениями:

– Ждать было невозможно, уже слишком поздно, самолет не добрался бы до Англии затемно. Нельзя рисковать, летая над Францией при свете дня.

Тут я почувствовала себя страшной эгоисткой, злобной любительницей покомандовать, и принялась на своем корявом французском извиняться перед другом папаши Тибо за то, что изуродовала крыло его машины.

– Нет-нет, мадемуазель, я должен благодарить вас, – по-французски возразил он, – ведь вы починили мне дроссель. – Водитель галантно распахнул передо мной дверцу автомобиля. И ни слова о том, что опять потратил зря целую ночь, рискуя жизнью ради неблагодарной иностранки, которая никогда не сможет оказать ему ответную услугу. Принцип попутки, возведенный в абсолют.

– Merci beaucoup, je suis désolée (спасибо большое, извините, пожалуйста). – Такое впечатление, что я постоянно говорю эти слова.

Один из подпольщиков сунул голову в окно автомобиля:

– Шотландский летчик велел отдать вам вот это.

Джейми оставил мне свои ботинки.

Подтверждая репутацию дурищи, я проревела почти всю дорогу до Ормэ. Зато у меня хотя бы ноги были в тепле.

* * *

Пенн нашла ее. Джорджия Пенн ЕЕ НАШЛА! Джули исчезла 13 октября, а Пенн говорила с ней вчера, 19 ноября. Почти через шесть недель.

Я больше не могу разобраться в собственных чувствах. И не могу просто радоваться или просто горевать. В душе перемешались ужас, облегчение, паника и благодарность. Джули жива, она все еще в Ормэ, она цела, при ней вся ее боевая амуниция: волосы уложены в аккуратную прическу на два дюйма выше воротничка, и даже маникюр каким-то образом на месте.

Но она в плену. Ее схватили почти сразу же. Она посмотрела не в ту сторону, собираясь переходить дорогу. Типичная Джули. Не знаю, смеяться мне или плакать. Постоянно реветь надоело, но и не до смеха, слишком уж тревожно. Будь у нее при себе нужное удостоверение личности, она могла бы отвертеться во время первого допроса, но без документов ни единого шанса у нее не было.

Мисс Пенн просила об интервью с кем-нибудь, кто говорит по-английски, и им с Джули устроили встречу, конечно же в присутствии охранников. Радиоведущей не сказали настоящее имя моей подруги, только кодовое, уж не знаю, по какой причине. Пенн осталась в убеждении, что интервью полностью фальсифицировано и Джули не давали слова лишнего сказать. Как будто на ней был надет невидимый строгий ошейник. Подозреваю, подруга знала: позволь она себе что-то лишнее, и Пенн тоже заставят замолчать. Мне ясно, что Джули никогда не пошла бы на такой риск. Она даже не нарушила приказ и не сказала своего имени. Вся беседа состояла сплошь из намеков и кодовых слов. Капитан и его рабыня тоже там были, а кроме них – еще то ли один человек, то ли двое, все сидели и пили коньяк (кроме рабыни, конечно!) в шикарном кабинете капитана, где Джули вроде как временно исполняла обязанности переводчицы. Получается, она действительно делает то, для чего ее сюда заслали.

Никаких имен сказано не было, не упоминались ни военная служба, ни звание – Джули назвалась просто радисткой. Она и нацистам так сказала. Безумие, она же здесь с другим заданием, но гестаповцы наверняка приложили множество усилий, чтобы выпытать у нее шифры и ключи к ним. Пенн не сомневалась, что они выбили из Джули какой-то шифр, должно быть устаревший или вообще выдуманный, но у них определенно есть информация, с которой они попытаются работать. Пенн считает, что Джули именно поэтому назвалась радисткой, или, как говорят у них в УСО, радиотелеграфисткой: таким образом можно подсунуть гитлеровцам выдуманный шифр. Чаще девушек засылали во Францию в качестве курьеров, но у курьера стали бы расспрашивать про ячейку Сопротивления. Куда лучше дать сведения об устаревшем коде, чем о живых людях. К тому же Джули изначально действительно была радисткой, и такая версия идеально согласуется с фотографиями, сделанными на месте крушения моего самолета, которые к тому времени Джули уже наверняка видела. А пока гестаповцы заняты поиском несуществующего канала радиосвязи, они не станут задавать вопросы, касающиеся операции «Подрыв штаб-квартиры гестапо в Ормэ», или как там она называется на самом деле.

Пенн показали лишь несколько кабинетов администрации и пустые спальни с четырьмя аккуратно заправленными кроватями: никаких контактов с другими заключенными, ни намека на то, в каких условиях те содержатся. Но Джули кое на что намекнула. Она сказала

Она

Джули была

ПРОКЛЯТИЕ. Веди самолет, Мэдди.

* * *

Я НЕ СТАНУ ПЛАКАТЬ.

Мне нужно было самой поговорить с мисс Пенн. Мы с Митрайет встретились с ней у прудика в фешенебельном жилом квартале Ормэ. Во время разговора журналистка сидела между нами на скамейке и сматывала шерсть в клубок, на коленях у нее лежала холщовая сумка со старыми носками, которые следовало распустить. Почти на фут выше каждой из нас, мисс Пенн, должно быть, со стороны выглядела нашей няней. Она рассказывала, мы слушали и то и дело запускали руки в сумку за очередным носком. В какой-то момент посреди разговора, когда моя рука снова туда нырнула, мисс Пенн вдруг поймала ее и крепко сжала. С Митрайет она ничего подобного не проделывала. Не знаю уж, как она догадалась, что именно я особенно тяжело переживаю за Джули. Теперь мне кажется, что она и сама немножко следователь, ведь ей приходится делать примерно ту же работу: выуживать сенсационные сведения из источников, которым нет веры. Каждый справляется по-своему, но суть ведь та же. И Джули, сама эксперт, помогла мисс Пенн, поделившись информацией, о которой та не просила.

– Вам хватит присутствия духа, Киттихок? – спросила радиоведущая, по-прежнему сжимая мне руку.

Я постаралась улыбнуться, но получилась какая-то гримаса.

– Надеюсь.

– Помягче не скажешь, – предупредила Пенн. В ее четких деловых интонациях настоящей американки проскальзывали злые нотки. Мы ждали. Пенн тихо продолжила: – Ее пытали.

Целую минуту я не могла ответить. И вообще ничего не могла.

Наверное, слишком уж гнетущее ощущение возникло у меня от ее слов. Конечно, на самом деле я не удивилась, но Пенн подала новость с прямотой удара по лицу. Наконец я как дурочка пробормотала:

– Вы уверены?

– Она показала мне следы, – кивнула Пенн. – Дала понять совершенно ясно. Поправила шарфик, как только мы обменялись рукопожатиями, так что я смогла сама рассмотреть. Такой рядок уродливых треугольных ожогов на горле и ключице, они только-только начали заживать. Похоже, от паяльника. И на запястьях с внутренней стороны такие же ранки. Она очень по-умному их мне показала, безо всякой патетики, спокойно. Одергивала юбку, когда закидывала ногу на ногу, давала рукаву задраться, когда тянулась за сигаретой, меняла позу, только если капитан на нее не смотрел. Ноги тоже в жутких синяках, но все это потихоньку заживает: должно быть, раны появились две-три недели назад. Кажется, с ней стали обращаться не так жестоко. Не знаю почему, но она точно заключила с гестапо какую-то сделку, иначе бы ее уже здесь не было. По идее, к этому времени нацисты должны были либо получить от нее все, что они хотели, либо сдаться.

– Заключила сделку! – захлебнулась я.

– Что ж, кое-кому из нас это удается. – Мисс Пенн мягко направила мою руку обратно в сумку с носками. Потом признала: – Впрочем, сложно понять, что затеяла ваша подруга. Она выглядела… очень сосредоточенной. И явно не ожидала, что в разговоре всплывет ее кодовое имя, была потрясена, когда это произошло, но не попыталась намекнуть, что ее надо спасать. Думаю, она твердо намерена выполнить задание, и у нее есть причины считать, что ей удастся справиться, даже находясь в тюрьме. – Мисс Пенн покосилась на меня. – Вы знаете, в чем заключается ее миссия?

– Нет, – солгала я.

– Что ж, – вздохнула радиоведущая, – я перескажу вам ее слова, а вы, может, сообразите, что к чему.

Но у меня не получается сообразить. Я не знаю, что делать с новыми сведениями. Наверное, это как палеонтологией заниматься: пытаться реконструировать динозавра по нескольким отдельным костям, когда даже неизвестно, принадлежат ли они одному животному.

На всякий случай запишу все, что сообщила Джули: может, Поль разберется…

1) В здании, где размещается гестапо Ормэ, свой генератор. Пенн пожаловалась на перебои с электричеством, мол, трудно, когда во время работы с рацией оно вдруг пропадает, а Джули сказала: «Ну, у нас тут свое электричество». Очень в ее стиле это «у нас», как будто она чувствует себя среди нацистов как рыба в воде. Как в тот раз, когда она повела меня в кино смотреть «Полковника Блимпа» и прорыдала всю сцену, где пленные немецкие офицеры слушают Мендельсона.

2) Распределительный щит расположен под главной лестницей. Мисс Пенн не сказала, как наша Джули умудрилась дать об этом знать. Также было упомянуто, что:

3) Известный факт – пункт радиосвязи немцев находится на той же площади, что управление гестапо, но на противоположной стороне, в мэрии. По мнению Джули, дело в том, что в «Шато де Бордо» далеко не всегда есть связь. Пенн думает, виноваты стены гостиницы, слишком толстые для нормального приема сигнала, но, по-моему, дело в генераторе, от которого помех больше, чем от толстых стен. Передать эту информацию было очень легко, в УСО работу радиста называют «артритом», легче легкого. Прямо-таки вижу, как Джули разглядывает свои ногти и произносит: «К счастью, суставы у меня не ломит. И ни у кого тут артрита нет. А то нацисты порадовались бы!»

4) Пенн также выяснила много чего о рабыне-секретарше. Джули думает, что та не в ладах с совестью и мы можем этим воспользоваться. Нужно понаблюдать за ней и помочь выйти на контакт с Сопротивлением, когда немочка будет готова.

Я пытаюсь понять, как Джули умудрилась передать столько информации в присутствии капитана гестапо, и сам факт просто не укладывается в голове. Возможно, разговор шел по-английски, рабыня переводила для капитана и либо недопонимала чего-то, либо попустительствовала Джули, что отчасти подтверждает версию об угрызениях совести. Джули называет ее ангелом – l’ange, – как по мне, это до одури неловко. Неудивительно, что бедолага помалкивает. К тому же во французском языке слово мужского рода, не то что в английском, где это просто существительное. Фамилия «Энгель» с немецкого переводится именно как «ангел».

Раньше я, бывало, завидовала Джули – ее уму, легкому общению с мужчинами, роскоши, которая присутствует в ее жизни (охота на куропаток, швейцарский пансион, знание трех языков, а вдобавок ее, одетую в голубое бальное платье, представили ко двору), даже ее ордену Британской империи после того, как она расколола тех шпионов, это ведь как посвящение в рыцари, и особенно тому, что она целый семестр проучилась в Оксфорде, – и теперь ненавижу себя за эту зависть. Как мне вообще пришло в голову, что оно того стоит?

Теперь я могу думать только о том, где она и как сильно я люблю ее. И снова принимаюсь плакать.

* * *

Мне приснилось, будто мы летим вместе с Джули. Я везу ее домой, в Шотландию, на «пусс-моте» Димпны. Мы движемся вдоль побережья Северного моря, солнце висит низко на западе, небо, море и песок сплошь золотые, золотой свет окружает нас со всех сторон. Никаких заградительных аэростатов, ничего такого, одно только небо, куда ни глянь, как в мирное время. Но время было военное, все происходило сейчас, в конце ноября 1943 года, когда на западе холмы Чевиот-Хиллс покрылись первым снежком.

Мы летели над длинными пляжами Линдисфарна, и это было очень красиво, но самолет норовил набирать высоту, а я изо всех сил старалась заставить его снизиться. В точности как было с «лизандером». Испуганная, встревоженная и уставшая, я сердилась на небо за то, что оно такое прекрасное, когда мы в опасности и можем разбиться. Тогда Джули, которая сидела рядом, сказала:

– Давай я тебе помогу.

Во сне у «пусс-мота» было сдвоенное управление, как у «типси», и вот Джули взялась за свою колонку штурвала, плавно надавила, и вдруг оказалось, что мы ведем самолет вместе.

Напряжение тут же исчезло. Нечего бояться, не с чем сражаться, просто мы вдвоем летим себе по небу, вместе управляем самолетом, плечом к плечу в золотом небе.

– Легче легкого, – сказала Джули и засмеялась. И так оно и было.

* * *

Ах, Джули, разве я не почувствую, если тебя не станет? Неужели твоя смерть не ударит меня, будто током в сердце?

Амели только что стала свидетельницей казни в «Шато де Бордо». Правда, все давно уже называют это здание не иначе как Château des Bourreaux, «Шато мясников». Тут выходной у школьников не в субботу, а в среду, и Амели с несколькими подружками отправилась в Ормэ посидеть в своем любимом дешевом кафе, которое, так уж вышло, находится в дальнем конце переулка, выходящего на зады гестапо. Девчонки сидели у окна и обратили внимание, что снаружи собрались люди. Будучи подростками, они, конечно, тоже захотели посмотреть, что там происходит, и смешались с толпой. Оказалось, эти твари поставили у себя на заднем дворе гильотину и казнили людей…

Девчонки всё видели. Амели говорит, они не знали, в чем там дело, иначе ни за что не стали бы смотреть, но получилось так, что они подошли как раз к моменту казни. И видели ее. ОНИ ВСЁ ВИДЕЛИ. Амели проплакала навзрыд весь вечер, утешить ее было невозможно. Ребята смотрели, как убивали девушку, которую Амели помнила по школе, та была на несколько лет старше и успела уже закончить учебу. А если бы это была моя старинная подружка Берил? Или ее сестра? До чего же чудовищно, когда кого-то из твоих соучеников гильотинируют за шпионаж! Раньше я не понимала, что при этом чувствуешь, просто не могла понять. Допустим, ты ребенок и боишься, что можешь погибнуть от бомб, и это ужасно. Но стократ ужаснее, когда ты ребенок и боишься, что полиция тебя обезглавит. У меня просто нет слов это описать. Пока я тут не оказалась, мне и не представить было подобного кошмара.

Еще перед Великой депрессией, когда мне было восемь, мы ездили отдыхать в Париж. Я во всех подробностях помню тот отпуск, помню, как мы катались на кораблике по Сене и разглядывали «Мону Лизу». Но лучше всего мне запомнилось, как мы с дедушкой поднялись на верхушку Эйфелевой башни. Путь наверх мы проделали на лифте, но спустились пешком и по дороге остановились на первой площадке и увидели бабушку: она стояла внизу, в парке, в большой новой шляпе, которую купила лишь утром. Мы замахали бабушке, которая выглядела так шикарно в полном одиночестве посреди Марсова поля, что любой принял бы ее за парижанку. Бабушка нас сфотографировала, на снимке мы вышли далекими и малюсенькими, но я-то знаю, что мы там есть. А еще я помню магазин на верхней площадке, где дедушка в качестве сувенира купил мне крохотную золотистую Эйфелеву башню на цепочке, она до сих пор хранится у меня дома в Стокпорте.

Все это было не так уж давно. Что же с нами теперь происходит?

Маман Тибо поит младшую дочь кофе с молоком за большим кухонным столом. Мы с Митрайет по очереди крепко обнимаем Амели и тайком обмениваемся над ее головой полными ужаса взглядами. Она говорит не переставая, но я понимаю только примерно одно слово из трех. Митрайет шепотом переводит, как может.

– Il y en avait une autre (там была еще и другая). Il y avaient deux filles (там были две девушки). La Cadette et ses amies n’ont rien vu quand on a tué l’autre (Амели и ее подруги не видели, чтобы вторую девушку тоже казнили).

Вытягивать информацию из La Cadette для всех нас было пыткой. На задний двор привели сразу двух пленниц, связанных между собой. Второй пришлось смотреть, как убили первую, – по словам Амели, ее заставили стоять так близко, что кровь казненной забрызгала ей лицо. А потом ворота закрылись. Школьницы увидели только, как над стеной внутреннего двора вновь поднялось лезвие гильотины, и ушли.

Второй девушкой была Джули. Я в этом уверена. В гестапо Ормэ просто не могли держать еще одну миниатюрную блондинку в пуловере цвета осенней листвы. Амели видела Джули.

Но я все равно не верю, что мою подругу убили. Просто не верю, и все. И по-прежнему думаю о тех фотографиях якобы сгоревшего пилота. Их наверняка уже показали Джули, и она, возможно, думает, что я погибла. Но я-то живая. Вот и с ней то же самое, уверена. Может, и кажется, будто ее больше нет, но это неправда. У нацистов была причина сфабриковать ее смерть, особенно после интервью с Джорджией Пенн: они хотят дать понять, что полностью владеют ситуацией, контролируют всех и вся, и лишь от них зависит, что́ люди знают и чего не знают. У их капитана, должно быть, неприятности, ведь он принял радиоведущую за спиной руководства. Возможно, он получил приказ убить Джули, но, думаю, скорее ему велели инсценировать ее гибель, чтобы моя подруга снова исчезла. Пить с ней коньяк и через пару дней отправить ее на гильотину? Ну не верится.

ВЗОРВАТЬ БЫ ЭТО МЕСТО, РАЗНЕСТИ ПО КАМЕШКУ.

Почти каждую ночь появляются самолеты. В округе есть несколько работающих на Германию заводов, которые производят боеприпасы, есть и ракетные установки, так что наши стремятся вывести их из строя. Однако наносить удары по центру Ормэ, во всяком случае умышленно, они не станут, чтобы не было жертв среди мирных жителей. До сих пор наши разбомбили только железнодорожный узел и несколько фабрик у северных окраин, хотя вряд ли там делали что-то опаснее зонтиков. Но бомбить центр Королевские ВВС не станут. Потому-то в Ормэ и послали Джули. Чтобы взорвать гестапо с земли. При этом мало кто знает, что наши летчики не будут устраивать налеты на городские кварталы, поэтому никто не чувствует себя в безопасности.

Вот американцы средь бела дня сбросили несколько бомб на Руан. Когда звучат сирены воздушной тревоги, у людей начинается паника, они бросаются в убежища, в точности как мы во время Манчестерского блица. Но ни одна бомба не упала на жилые районы Ормэ.

Иногда мне хочется, чтобы это все-таки произошло: один-единственный серьезный взрыв, чтобы снести с лица земли «Шато мясников». Хочу, чтобы это ужасное место полыхнуло и сгорело дотла. Хочу так сильно, что даже больно делается. А потом вспоминаю, что Джули до сих пор там.

Я не верю, что она мертва, не верю в блеф, ложь и издевательские угрозы нацистов. Не верю, что Джули больше нет, и НЕ ПОВЕРЮ, пока своими ушами не услышу выстрелы и не увижу, как она падает.

* * *

Сегодня 28 ноября, очередной воскресный ужин с нацистами на ферме Тибо. Мне пришлось прятаться. Могу только вообразить, как La Cadette скармливает немцам нашу легенду: «Кетэ нашла себе пожилого ухажера! Ни за что не поверите, как быстро она его захомутала. Это друг папиного шофера. Она познакомилась с ним пару недель назад, когда мы кур перевозили. И теперь каждое воскресенье свиданки устраивают, а иной раз еще и по вечерам встречаются!»

А маман закатывает глаза: «Нехорошо это, нехорошо, она такая молоденькая, он ведь вдвое старше. Но как мне ее остановить? Она же не моя дочка, работает много, платить мы ей не платим, вот и приходится отпускать по воскресеньям, как-никак совершеннолетняя. Надеюсь только, что она осторожна и не попадет в беду».

«В беду», это с Полем-то, ну да.

Мы с ним уехали на велосипедах к кому-то в дом, чтобы освежить мои навыки в области взрывчатки и стрельбы. Такое облегчение, когда можно сосредоточиться на каких-то нейтральных вещах – сколько пластита нужно, чтобы подорвать машину, как правильно подключить провода, как использовать магнит, чтобы присоединить детонатор, как попасть по движущейся цели из пистолета – взятого на время, ведь Кетэ обычно не разгуливает с пистолетами: если поймают с оружием, ареста не избежать. Спасибо вам, Джейми и Джули Бофорт-Стюарт, за первые уроки стрельбы, что вы мне дали. Движущаяся мишень, по которой я стреляю сегодня, не «Мессершмитт-109» и не фазан, а насаженная на палку пустая консервная банка; ею размахивает, стоя на другом конце сада, какой-то смельчак. Звуки выстрелов глушил шум лесопилки, расположенной вплотную к дому. То ли они всегда работают по воскресеньям в послеобеденное время, то ли сегодня ее запустили специально для нас.

– Жаль будет расставаться с тобой, Киттихок, – сказал хозяин дома. – Ты рождена быть солдатом.

Гм. Его слова заставили меня одновременно раздуться от гордости и в то же время показались издевательством. Что за ерунда! Я вовсе не рождена быть солдатом. Просто идет война, поэтому я доставляю самолеты туда, где они нужны. Но я в жизни не искала приключений и острых ощущений и уж точно не хочу участвовать ни в каких сражениях. Мне нравится чинить механизмы, делать так, чтобы они работали. И я люблю водить самолеты.

Приходится напоминать себе, что я все еще Мэдди – семь недель не слышала собственного имени. А моя дублерша Кетэ в ближайшие несколько дней должна будет выложиться на всю катушку.

Ей (мне) предстоит доставить послание – приглашение? – рабыне-секретарше Энгель, которую пытается завербовать Джули. Почему я? Потому что не местная, и если повезет, уже в следующее полнолуние меня здесь не будет. Энгель не знает меня в лицо. Людей, которые знают меня в лицо, вообще очень мало. Но до сегодняшнего дня я даже толком не видела секретаршу, так что нужно хорошенько разглядеть ее, ведь завтра мне предстоит подойти к ней на улице. Мы с Полем вернулись на ферму Тибо еще до отъезда нацистов и ждали, ждали, ждали, пока они соберутся и отчалят.

Ворота мы закрыли, а значит, «мерседесу» гестаповцев придется остановиться, и Энгель будет вынуждена выйти, чтобы их отворить, даром что она за рулем.

И вот я стояла у обочины с велосипедом убитого часового, на солидном расстоянии от «мерса», голова опущена и обвязана одним из платков маман Тибо, который подходит скорее для женщины солидного возраста. Там был и Поль, который нахально облапил немочку; уверена, на меня никто и не посмотрел лишний раз, такое великолепное представление он устроил. Когда бедняжка приоткрыла ворота где-то на фут, Поль положил свою большую ладонь поверх ее и вроде как помог, не отрицаю, но второй рукой при этом ухитрился прихватить секретаршу за задницу, пока они вместе толкали ворота. Думаю, не будет преувеличением сказать, что теперь Энгель ненавидит его не меньше моего. Она припустила к машине, прижимая к телу пальто и юбку, а Этьен тем временем ржал на заднем сиденье.

Зато пока Поль отвлекал всех своими дурачествами, я смогла хорошо рассмотреть секретаршу. Она высокая, примерно моих лет, темная шатенка (волосы собраны в немилосердно тугой пучок, слегка старомодный). У нее ошеломляющие светло-зеленые глаза. Не хорошенькая, но интересная – пожалуй, она выглядела бы сногсшибательно в красном коктейльном платье, но казалась ужасно хмурой и невзрачной в практичных туфлях и пальто цвета пыли.

Что-то я заговорила как Джули: «Слушай, рабынька нацистская, позволь мне подправить тебе бровки, и будешь просто как конфетка».

В общем, Энгель бросилась обратно к машине, попыталась тронуться и заглохла – вот до чего ее разозлило все случившееся. Впрочем, она тут же снова завелась и плавно выехала на дорогу, не удостоив при этом Поля не единым взглядом и предоставив ему самостоятельно закрывать ворота.

Сомневаюсь, что меня хоть кто-нибудь заметил. Все были слишком заняты романтической комедией в исполнении Поля и Энгель.

Я разглядела и капитана гестапо.

Знаю, мне полагалось не поднимать головы, но сдержаться я не смогла. Ведь это человек, который допрашивает Джули, который отдаст приказ о ее казни, если уже не отдал. Не знаю, чего уж я ожидала, но он выглядел как любой другой мужчина. Такой мог бы прийти в дедушкину мастерскую, чтобы купить сыну на шестнадцатилетие мотоцикл, мог бы оказаться директором соседней школы. Вдобавок вид у него при этом был такой, будто он стоит на коленях. Сразу становилось ясно: он устал как собака и совершенно вымотан всем, что происходит в его жизни. Можно подумать, ему пришлось провести без сна целую неделю. Так выглядели в сентябре сорокового, в худшие дни Битвы за Британию, наши летчики. Так выглядел сын викария, когда бежал к самолету в день своей гибели.

Тогда (в смысле, сегодня чуть раньше, когда я смотрела в лицо капитана и думала, какое оно уставшее и обеспокоенное) я еще не знала того, что знаю теперь. Гестапо Ормэ стоит на ушах не только потому, что капитан ошибся, дав Пенн разрешение на интервью, но еще и потому, что там произошла кража. Митрайет вытащила эту информацию из рабыни Энгель во время ритуального распивания коньяка у Тибо. На прошлой неделе исчезла связка ключей, которая потом объявилась в совершенно неожиданном месте, и никто не мог сказать, сколько времени ключи отсутствовали. Капитан допросил всех сослуживцев до последнего, а завтра самого капитана будет допрашивать его начальник, внушающий ужас Николаус Фербер.

На месте капитана я бы Энгель кляп вставила: никаких сомнений, она не должна трепать языком о таких вещах. Ладно, если она не захочет сотрудничать с нами добром, возможно, мы сможем ее шантажировать – это наш шанс.

И привлечь ее к делу предстоит мне. Не верится, что когда-то я сказала тому офицеру разведки, будто подобная работа не по мне и я с ней не справлюсь. Как бы то ни было, сейчас я вся на нервах и в возбуждении, а еще такое облегчение наконец делать что-то полезное. Хотя, наверное, заснуть сегодня ночью у меня не получится. Я все думаю о словах, которые Тео сказал мне, когда я впервые перегнала «лизандер»: «С тем же успехом нас могли бы отправлять на боевые задачи!»

ВЕДИ САМОЛЕТ, МЭДДИ

* * *

Приснился кошмар про гильотину. Весь сон – на французском, хотя, наверное, очень плохом; помыслить не могла, что могу видеть сны на французском языке! В кошмаре я складным ножичком Этьена подкручивала винты, крепящие трос гильотины, чтобы лезвие непременно падало ровно. Если казнь выйдет слишком болезненной и грязной, виновата буду я, и от этого даже подташнивало. Я все думала: гильотина ведь работает как дроссель (C’est comme un starter).

«Ага, мисс», как сказал бы Джок.

Если я не окажусь в результате на гнусном гостиничном дворике, а моя голова – в жестяном корыте, будет просто чудо.

Я сидела в любимом кафе Амели около часа, дожидаясь, когда старик, чьего имени я не знаю, скажет «L’ange descend en dix minutes». То есть ангел через десять минут спустится. Это означало, что Энгель отправилась выводить машину из гаража, чтобы везти капитана гестапо на ковер к его ужасному начальнику. После этого от меня требовалось лишь пройти мимо отеля, как раз когда она будет сопровождать своего босса к автомобилю, и сунуть ей помаду с записочкой. Там говорится, что мы устроили для нее персональный cachette, тайник, и если она захочет вступить в контакт с Сопротивлением, пусть оставит знак в кафе, где любит сидеть Амели с подружками. Там под ножку одного стола, чтобы не качался, подсунута льняная салфетка, вот в нее-то и нужно спрятать записку.

Конечно, Энгель вполне могла устроить мне ловушку, ведь забрать-то записку должна я, и ей это известно.

Но знаете что? Захоти она меня сдать, ей и ловушка не понадобится. Если она приняла такое решение, я, можно сказать, уже мертва.

Я перехватила Энгель сегодня днем и быстро присела у ее ног, как будто выронила помаду, которую на самом деле незаметно подложила. Потом я встала и протянула Энгель эту маленькую блестящую трубочку. При этом я улыбалась, как слабоумная, и произнесла полдюжины из дюжины известных мне немецких слов:

– Verzeihung, aber Sie haben Ihren Lippenstift fallengelassen.

«Извините, вы уронили помаду».

Капитан уже был в машине, но свою дверцу Энгель пока не открыла. Так что капитан не мог нас слышать. Я все равно не смогла бы понять ее ответ, так что должна была просто мило улыбаться, а если она не возьмет помаду, сказать: «Es tut mir leid, daß es doch nicht Ihr Lippenstift war» – «Извините, значит, это не ваша помада».

Она, хмурясь, посмотрела на золотистый тюбик, потом перевела взгляд на мою пустую безмозглую улыбку.

И спросила с любопытством по-английски:

– Вы Мэдди Бродатт?

Как хорошо, что я уже улыбалась! Улыбка словно приросла к лицу. Ощущения при этом были такие, будто на мне маска, да и само лицо чужое, не мое, фальшивое. Но улыбаться я не перестала и покачала головой:

– Кетэ Хабихт.

Она один раз кивнула – будто поклонилась. Взяла помаду, открыла водительскую дверцу «мерседеса» и села за руль.

– Danke, Käthe, – сказала она перед тем, как захлопнуть дверцу. «Спасибо, Кетэ». Совершенно буднично. Непринужденно и грубовато, словно ее слова были обращены к ребенку.

Когда автомобиль уехал, я вспомнила, что, по легенде, Кетэ не понимает английского.

* * *

Веди самолет.

Я бы хотела, я бы очень хотела иметь возможность все это контролировать.

Я пока что жива, а еще мы получили ответ Энгель. Я забрала его лично, теперь мне незачем волноваться, когда я выбираюсь в город на велосипеде: Митрайет всегда ездит через один и тот же пропускной пункт, меня там уже тоже признают и пропускают без проверки документов. Энгель оставила нам принадлежащий Джули шарфик. Сперва я его не узнала. Он лежал под столиком кафе, и парень, который подметает там полы, протянул его мне.

– C’est à vous? – «Это ваше?»

Я сперва не поняла, что мне предлагают: какую-то грязно-серую тряпку, но на ощупь узнала шелк и взяла шарфик, вдруг это что-то важное. Обвязала его вокруг шеи и с фирменной улыбкой идиотки сказала «Merci». «Спасибо».

Я посидела в кафе еще минут десять, живот крутило от страха и возбуждения. Пришлось заставить себя допить самый ужасный суррогатный кофе на свете, потому что сбежать сразу было бы подозрительно.

На обратном пути я крутила педали как одержимая, чтобы, оказавшись в комнате Этьена, снять с шеи и расстелить на кровати смятую шелковую ткань. Только тут мне стало ясно, что передо мной парижский шелковый шарфик Джули…

Я была совсем малышкой, когда умер папа, но помню, как выдвигала ящик комода, где он хранил свои галстуки, пока бабушка не убрала их, и делала глубокий вдох. От галстуков по-прежнему пахло папой – вишневым табаком и одеколоном с ноткой машинного масла. Я любила этот запах. Он словно возвращал мне папу.

Шарфик больше не хранил аромата Джули, сколько я ни тыкалась в него носом. От клочка шелка пахло карболовым мылом. Как в школе. Или, наверное, как в тюрьме. Один уголок был измазан в чернилах, а в середине ткань истрепалась, как будто Джули с Энгель использовали шарфик вместо каната для перетягивания.

Этот химический запах, сладкий, дегтярный, не имеет с Джули ничего общего. Он напомнил мне слова Пенн о том, что Энгель по образованию химик.

Я сбежала по лестнице.

– Tu cherches Gabrielle-Thérèse? (Ищешь мою сестру?) – спросила La Cadette, поднимая взгляд от разложенных на кухонном столе учебников.

– Oui, tout de suite (немедленно). Мне нужен утюг, горячий утюг… вот же зараза! – Я пришла в отчаяние оттого, что понятия не имела, как это сказать, и изобразила, будто глажу что-то. Моя юная собеседница очень сообразительная, она ухватила все на лету, немедленно поставила на плиту утюг, чтобы он грелся, показала на гладильную доску и умчалась за сестрой.

Митрайет, Амели и я, как ведьмы из «Макбета», окружили гладильную доску, затаив дыхание. Я очень боялась все испортить, сжечь шарфик, но обошлось, и где-то через минуту коричневые буквы послания Энгель стали проступать на конце, где не было чернильного пятна, поверх серой в огурцах ткани.

Не требуется подготовка спецагента, чтобы уметь пользоваться невидимыми чернилами. Тут даже химиком быть не требуется. Мы с Берил выучились этому в скаутах. Тайные сообщения можно писать молоком. Легче легкого.

Не знаю, чем писала Энгель, но сам текст был французским, поэтому я не помню его дословно. Она то ли давала нам наводку, то ли подставляла, до сегодняшнего вечера точно не узнать. Митрайет послала за Полем курьера – сами-то мы не знали, где он обитает.

Сегодня вечером девятнадцать заключенных из Пуатье будут перевозить в концлагерь где-то на северо-востоке Франции. Автобус заедет в Ормэ и заберет еще пятерых. Среди них будет Джули.

* * *

Если бы я оформляла случившееся как рапорт о чрезвычайном происшествии…

Вряд ли у меня получится действительно сделать из этого рапорт, но что-то записать нужно, чтобы лучше все запомнить. Ведь, возможно, будет суд. Даже если и так, мне плевать. Я просто хочу сделать все как следует, пока ничего не забылось. Несколько минут назад Митрайет снова попыталась накачать меня каким-то снотворным, которое дает полчаса забвения. Но на этот раз я была умнее. Я должна все записать. Может, приму лекарство попозже. Скорее всего, приму. Не хочу больше ни о чем думать после того, как рапорт будет готов.

Рапорт о чрезвычайном происшествии

Попытка диверсии на речном мосту на шоссе Тур-Пуатье. Цель: остановить немецкий военный автобус с 24 заключенными из числа французов и союзников. Ср. 1 декабря 1943 года.

В общем, мы его остановили.

И проделали в мосту здоровенную дырищу, так что некоторое время все перевозки придется производить по железной дороге через станцию Тур.

НЕНАВИЖУ ИХ Я НЕНАВИЖУ ИХ

* * *

Нужно упомянуть Поля – Поля, которого я тоже ненавидела. Он был великолепен. Я должна это сказать. Спланировал все буквально на лету, по ходу дела. Побоище произошло не по его вине. Всего за час он собрал армию из дюжины мужчин и двух женщин. Мы спрятали велосипеды и машину – тот самый «ситроен-розали». Не знаю, как его хозяина до сих пор не раскрыли или по меньшей мере не изъяли у него автомобиль, а еще думаю, что он в любом случае слишком стар для такой работы. Хотите верьте, хотите нет, но мы спрятали его машину в гараже, принадлежащем милой и отважной старушке, которая живет совсем одна в вилле на берегу реки со стороны Тура. Это она выращивает розы, и в честь нее названа наша ячейка. Мы прикрыли «ситроен» пыльным полотнищем и оставили позади машины самой старушки, тоже «розали», поэтому казалось, будто хозяйка просто купила более современную и вместительную модель. А велосипеды оставили в ее же заброшенной конюшне под слоем сена двадцатилетней давности.

Потом мы позаимствовали у нее лодки: весельную красотку из тика, построенную еще в прошлом веке, и два канадских каноэ из каштана. Лучше просто не придумаешь. Мост, движение по которому уже однажды нарушалось, находился выше по течению от дома этой дамы, поэтому некоторое время ее держали под наблюдением. Похоже, на этот раз у нее не будет слишком больших неприятностей, а может, и вообще все обойдется. Мы были очень осторожны.

Хоть я и атеистка, но все равно молюсь, чтобы хозяйка не пострадала. Это ведь как рябь на поверхности пруда, верно? Она разбегается по всей водной глади, не ограничиваясь одним участком.

Как бы то ни было, мы погрузили в лодки наши мины (вряд ли я могу рассказать о них подробнее, я не особенно вникала, поскольку за взрывчатку отвечали другие) и в темноте пошли к мосту на веслах с обмоткой возле уключин, чтобы не шуметь. Это заняло около часа. Про то, как обматывают весла, все наверняка читали в пиратских историях; не сомневаюсь, в «Питере Пэне» о таком тоже где-то упоминается. И, может, еще в «Ласточках и амазонках». Английское лето, школьные каникулы – все это кажется теперь таким далеким! Из-за тумана было почти ничего не видно, но мы справились. Заминировали мост и стали ждать.

Что же пошло не так?

Не знаю. Честно не знаю. Мы не угодили в ловушку. И не были в меньшинстве, во всяком случае в первое время. Думаю, просто ставки для нас были выше, чем для немцев. Разве нам не следовало предположить, что они окажутся безжалостнее нас? Но как тут догадаешься? Мы ведь и сами не знали жалости.

Возможно, беда в том, что было совсем ничего не разглядеть из-за ночи и тумана. В тумане есть и плюсы, и минусы: он отлично нас скрывал, но что-то увидеть в нем было сложно. И луна вроде как перевалила за четверть, да только какой от нее толк, если небо затянуто. Мы словно ослепли, пока не появился тюремный автобус с горящими фарами.

Эта часть операции прошла хорошо: уже через минуту ехать дальше он не мог. Мы отлично замаскировались в прибрежных зарослях, среди увитого омелой ивняка, ольхи и тополей. Вдобавок нас скрывали высокие сорняки и туман. Аккуратный взрыв не зацепил ничего, кроме моста у самого въезда и автобуса, которому оторвало решетку радиатора. Однако даже фары не пострадали, и аккумулятор, похоже, тоже, ведь света хватило, чтобы Поль и хозяин «розали» каким-то образом умудрились прострелить три колеса.

Водитель автобуса выскочил наружу. За ним появился охранник. С фонариками в руках оба принялись ходить вдоль автобуса, с проклятиями ища повреждения.

Поль расстрелял их из своего «сиена», как уток в ярмарочном тире. Пока это происходило, я бесполезно скорчилась в кустах, закрыв голову руками и стиснув зубы, поэтому кое-что пропустила. «Рождена быть солдатом», скажете тоже. Такие вылазки на самом деле очень похожи на бои. Это и есть война. В миниатюре, но все равно ВОЙНА.

Еще два охранника вышли из автобуса и начали втемную палить по кустам, где мы засели. Митрайет пришлось придавить меня к земле, чтобы я не выдала наше укрытие. Я жутко распсиховалась, задергалась, и в конце концов Поль отвесил мне подзатыльник.

– Возьми себя в руки, Киттихок, – прошипел он. – Ты нам нужна. Стреляешь ты отлично, но никто не ждет, что ты будешь палить по людям. Займись техникой, хорошо? Сейчас они попытаются починить то, что мы вывели из строя. Постарайся уничтожить их оборудование.

Я сглотнула и кивнула. Не знаю, видел ли это Поль, но он вернулся на свое место рядом с хозяином «розали» под тихо шелестящей среди болиголова ивой, и они сняли еще одного конвоира.

Выживший охранник метнулся обратно в автобус. Настала зловещая тишина; минуту или две не происходило вообще ничего. Потом четыре оставшихся в живых охранника вывели из автобуса всех пленников до единого и заставили их лечь лицом вниз посреди дороги. Все это происходило в неверном свете электрических фонариков, и мы не отваживались стрелять, чтобы не попасть в кого-то из своих.

Я не разглядела как следует ни одного заключенного и не могу ничего сказать об их лицах, возрасте, поле или одежде, но по движениям было очевидно, что некоторые из пленников напуганы, некоторые настроены бунтарски, а некоторые скованы между собой за лодыжки цепями кандалов. Этим последним было трудно даже выйти из автобуса, они спотыкались и налетали друг на друга. Когда всех пленников положили, как сардин в банку, рядком в дорожной грязи, один из охранников прострелил шестерым из них голову.

Все произошло очень быстро.

Этот гад закричал нам по-французски. Митрайет шептала мне на ухо английские слова, которые ей удавалось подобрать: «Месть… два за одного… ваши мертвы. Если нас убьют…»

– Знаю, знаю, – шептала я в ответ. – Je sais. – За каждого убитого немца они застрелят двоих наших. Пустят в расход как заложников.

Трое охранников целились в заключенных, а четвертый тем временем двинулся в обратном направлении по дороге – думаю, на поиски телефона.

Потом мы ждали, загнанные в тупик. Было до одури холодно.

Поль и пара его людей быстро посовещались шепотом и решили, что проберутся под мостом и попытаются напасть на конвойных с тыла. Тех ведь осталось всего трое, не считая того, что ушел за помощью, и, казалось, просто невозможно с ними не справиться.

Но у врага было восемнадцать беспомощных заложников, которые со скованными ногами лежали на земле.

И одной из этих восемнадцати была Джули.

Потом я стала переживать, что, возможно, ее уже застрелили. Сначала никак не удавалось понять, так это или нет, но потом охранники установили портативный прожектор, который работал от автобусного аккумулятора, направили его свет на заключенных, и стало видно, что среди пленников всего несколько женщин, и вид у них полузаморенный. Среди женщин, в самой середине, оказалась та, кого я высматривала: с копной белокурых волос и в пламенеющем пуловере. Запястья были крепко связаны за спиной, вроде бы проволокой, и она лежала плашмя, потому что не могла, как остальные, опираться на руки. Но Джули была не с краю и не попала в число убитых. Она дышала тихо-тихо и ждала. А еще дрожала от холода, как и все мы тут.

Мы ждали, я думаю, примерно с час.

Охранники постарались сделать все, чтобы в них было трудно целиться. Они постоянно двигались и светили нам в лица (вернее, туда, где, по их мнению, находились наши лица) фонариками, периодически действительно слепя нас. Уже потом я обнаружила, что сгрызла до мяса ногти на больших пальцах, пока ждала задуманного Полем нападения, но оно так и не началось. Три немецких солдата все время смотрели в разные стороны, и один из них неизменно целился в пленных. Нам было просто не добраться до охранников. Одна из лежащих на дороге женщин заплакала – думаю, просто от холода, – мужчина рядом попытался ее обнять, и конвойный прострелил ему руку.

Тут-то я и поняла, что мы не выиграем это сражение. Просто не сможем.

Думаю, до Митрайет тоже это дошло. Она легонько сжала мне плечо. Митрайет тоже плакала, но беззвучно.

Четвертый охранник вернулся и завел непринужденный разговор с коллегами. Мы ждали. Тихо уже не было, ведь солдаты болтали, женщина-заключенная плакала, а мужчина с раненой рукой стонал и вздыхал. Впрочем, на этом почти все: других звуков, можно сказать, и не раздавалось, если не считать негромких ночных шорохов на речном берегу, ветра в голых ветвях да глухого плеска воды под разрушенным каменным мостом.

Потом Джули подняла голову и сказала солдатам что-то такое, отчего они засмеялись. Натурально засмеялись. Думаю – пусть мы и не могли расслышать слов, но готова поклясться – она попыталась их заболтать. Или сделать еще нечто в том же духе. Один из охранников подошел и потыкал в нее ружьем, будто кусок мяса на рынке выбирал. Потом присел возле нее на корточки и приподнял ей подбородок. Спросил о чем-то.

И она его укусила.

Он со всей силы впечатал ее лицо в дорогу, вскочил и прицелился в нее из винтовки, но другой солдат рассмеялся и остановил его.

– Он говорит не убивать ее, – прошептала Митрайет. – Если ее убьют, не будет… веселья.

– Она с ума сошла? – прошипела я. – Что это за блажь – кусаться? Ее же пристрелят!

– Exactement, вот именно, – согласилась Митрайет. – C’est rapide, быстро. Никакого веселья нацистам.

Прибыло подкрепление. Два военных грузовика с брезентовыми бортами, в каждом – полдюжины вооруженных охранников. Даже теперь мы не были в подавляющем меньшинстве. Немцы принялись выгружать мешки с песком и доски. Им удалось вытащить накренившийся автобус из ямы, где его колеса оказались после взрыва, развернуть и настелить доски поверх пролома, чтобы попытаться переправить грузовики на противоположный берег.

Но когда нацисты уже были готовы сажать заключенных в грузовики, им оказали сопротивление. Не только мы. Ожили некоторые пленники, несколько мужчин без цепей на ногах; они просто бросились бежать и нырнули в канаву с противоположной стороны дороги. Как потом выяснилось, им повезло тут же нарваться на Поля с его людьми, которые отвели их по тропке вдоль берега под мост и дальше, к лодкам. Снова началась пальба, когда несколько солдат бросились за беглецами, а Поль и его команда стали стрелять по преследователям. «Займись техникой», – приказал мне Поль. Около минуты продолжалась столь яростная перестрелка, что было ясно: двух выстрелов из моего револьвера никто даже не заметит. Я решила разобраться с цепями оков. Двойное нажатие, две пули подряд устремились к одной мишени. Цепи, в которые я целилась, взорвались, будто воздушные шарики, – невероятно, до чего же мне повезло. И двое мужчин, которых мне удалось освободить, тоже бросились бежать.

За ними попытался последовать еще один, но солдаты скосили его выстрелом, как грабители банка из американского гангстерского фильма.

Когда первая партия беглецов сорвалась с места, охранник, которого укусила Джули, поставил сапог ей на шею, лишая шанса ускользнуть. Она отчаянно сопротивлялась и за это получила пинок от другого охранника, который раньше велел не убивать ее. Теперь, когда одни заложники погибли, другие были посажены в грузовики, а третьи сбежали, на земле осталось лежать всего семеро живых, в том числе Джули с сапогом нациста на шее и еще две женщины. Двое мужчин, их товарищей по несчастью, были прикованы друг к другу соединяющей лодыжки цепью. И тогда прибывший с подкреплением командир немцев, капрал или кто он там, решил жестоко всех проучить: нас – за попытку освободить узников, их – за стремление к освобождению…

Он выбрал двух мужчин, тех, что не в цепях, и заставил подняться. Потом увидел, что Джули удостоилась особого внимания солдата, который сапогом придавливает ее к земле, и взялся за нее: вздернул на ноги и толкнул к остальным двум – крепкому рабочему и красивому парню моих лет. Оба они были одеты в лохмотья и избиты.

На Джули тоже были лохмотья. В этой же одежде она выпрыгнула с парашютом из моего самолета: серая фланелевая юбка и роскошный пуловер парижского происхождения (теперь с дырками на локтях), красно-оранжевый, как китайские фонарики. В электрическом свете ее волосы, которые свободно падали на спину, отливали медью и золотом. Лицо исхудало, как будто кожа была натянута прямо на кости. Словно… словно за восемь недель подруга постарела на пятьдесят лет, такой она стала изможденной, серой, щуплой. Вылитый Джейми, каким я впервые увидела его в больнице, только еще более худая. На голову ниже самого невысокого из стоявших вокруг мужчин, она напоминала ребенка. Любой из этих солдат мог бы поднять ее на руки и подбросить в воздух.

Трое заключенных в ряд. Командир отдал приказ, и охранник, который раньше прижимал к земле Джули, выстрелил молодому парню между ног.

Тот с криком упал. Вторая пуля раздробила ему один локоть, третья – другой, потом его, все еще кричащего, снова заставили встать, подойти к грузовику и залезть в кузов. Потом солдаты переключились на второго мужчину и тоже выстрелили ему в пах.

Мы с Митрайет скорчились от ужаса, замерев бок о бок под прикрытием подлеска и тьмы. Джули, белая как бумага, дрожала в резком свете прожектора и смотрела прямо перед собой, в никуда. Она была следующей и знала это. Мы все это знали. Но пока еще не было покончено со второй жертвой.

Когда рабочему выстрелили в локоть, один раз, затем, почти сразу, второй, чтобы раздробить сустав, я окончательно потеряла и без того хлипкий контроль над собой. Я разрыдалась. Ничего не могла с собой поделать, что-то сломалось внутри, как в тот раз, когда в Мейдсенде мы пошли на крик зенитчика и обнаружили возле орудия мертвых парней. Я плакала громко, захлебываясь рыданиями, всхлипывая, как ребенок.

И тут ее лицо – лицо Джули – так вот, ее лицо внезапно просияло, как будто солнце взошло. Радость, облегчение и надежда вдруг появились на нем разом, и подруга мгновенно стала милой, красивой, самой собой. Она услышала меня. Узнала мои рыдания, мой страх перед выстрелами. Но не посмела окликнуть, не посмела выдать меня – самую отчаянную в Ормэ беглянку.

В рабочего выстрелили снова, попав во вторую руку, он потерял сознание, и его поволокли к грузовику.

Джули была следующей.

Неожиданно она буйно расхохоталась и испустила пронзительный крик – высокий, душераздирающий:

– ПОЦЕЛУЙ МЕНЯ, ХАРДИ! Поцелуй меня, БЫСТРО!

И отвернулась, спрятала лицо, чтобы мне было легче.

И я выстрелила в нее.

Я видела, как ее тело содрогнулась, как качнулась в сторону голова, будто ее ударили в лицо кулаком. А потом ее не стало.

Не стало. Только что мы летели в зеленом солнечном свете, и вдруг небо сделалось серым и темным. Потухло, как свеча. Было, и нет.

* * *

Я просто продолжу писать, ладно? Потому что это не конец. И даже не пауза.

Командир поднял с земли другую женщину вместо Джули. Обреченная закричала нам по-французски:

– ALLEZ! ALLEZ! Уходите! Уходите! Résistance idiots sales, vous nous MASSACREZ TOUS!

«Придурки из Сопротивления, из-за вас мы все погибнем!»

Чтобы ее понять, хватило даже моего зачаточного школьного французского. И она была права.

Мы побежали. По нам стреляли, нас преследовали. Поль и его люди стали палить нацистам в спину из-за моста, и те развернулись, чтобы отразить атаку с тыла. Побоище. ПОБОИЩЕ. Половину наших перебили на этом мосту, и Поля в том числе. Остальные смогли вернуться к лодкам и уплыть вниз по реке вместе с пятью беглецами, которых нам удалось спасти.

Когда мы отчалили от берега, мне не нужно было грести, на веслах были другие люди, а мне вообще нечего было больше делать, и я уткнулась головой в колени. Сердце у меня было разбито. И разбито до сих пор. Думаю, это теперь навсегда.

Митрайет осторожно разжала мои пальцы, вцепившиеся в кольт, и отобрала оружие. Она прошептала:

– C’était la Vérité? (Это была Верити?)

Хотя, может, она просто хотела спросить: это все по правде? На самом деле? Все это действительно произошло? Реальны ли вообще последние три часа?

– Да, – прошептала я в ответ. – Oui. C’était la vérité.

* * *

Не знаю, как я держалась. Просто деваться было некуда. Должна была держаться, вот и держалась.

Изначально, когда мы надеялись увести и спрятать двадцать четыре человека, план состоял в том, чтобы переправить их на противоположный берег и разделить на маленькие группы по двое и по трое. Сами мы тоже собирались разделиться, отвести каждую группу к местам ночевки по разным сараям и коровникам в глуши, а потом приступить к более сложной задаче: предстояло тайно вывезти беглецов за пределы Франции через Пиренеи или Ла-Манш. Однако удалось спасти всего пятерых, а нас самих осталось семеро, так что все вполне могли разместиться на вилле у реки, где начиналась операция. Митрайет решила, что разделяться не нужно. Вряд ли я, поглощенная своими страхами и тревогами, это замечала, но вообще-то она была правой рукой Поля и его заместительницей.

Сильно сомневаюсь, что мы справились бы без нее. Все были слишком потрясены. Но она тормошила нас, как демоница. «Vite! Vite!» – «Скорее!» Она шептала приказы тихо, отрывисто – и вот лодки вернулись на свои места, весла убрали, все старательно вытерли чехлами, которые мы потом спрятали под половицами. Можно работать, даже если ты в полном шоке. Если тебе дадут задание, которое не требует умственного напряжения, ты будешь выполнять его автоматически, пусть сердце у тебя и разбито. Митрайет все продумала – может, ей доводилось это делать и раньше? Весла и лодки мы протерли вдобавок старой соломой из конюшни, чтобы на них остался тонкий слой пыли. Пятеро беглых заключенных молча и охотно работали вместе с нами, они были рады помочь. Когда мы уходили, лодочный сарай выглядел идеально: полное впечатление, что его не использовали годами.

Потом явились нацистские ищейки, и в ожидании их ухода нам пришлось час пролежать в грязи на берегу, прячась в камышах, как Моисей. Слышно было, как солдаты переговариваются со смотрителем виллы. Позже он вернулся запереть лодочный сарай и сказать нам, что все обошлось – постольку-поскольку, ведь нацисты оставили охрану на подъездной дорожке, а значит, в ближайшее время «розали» из гаража не вытащить. Однако смотритель решил, что оставить на другом берегу у дорожки вдоль реки пару велосипедов будет вполне безопасно. Всем раздали бензедрин. На воду снова спустили каноэ и на нем перевезли через реку два велосипеда, двух членов нашей команды и двух беглецов. Пока они исчезали в тумане, мы провожали их взглядами.

В этот момент один из оставшихся с нами беглецов дрожащей кучей рухнул на землю, а Митрайет вроде как забуксовала.

– Nous sommes faits, – сказала она. – С нас довольно.

Мы расположились на ночлег в конюшне с велосипедами. Не самое безопасное место на свете.

Интересно, где оно сейчас – самое безопасное место в мире? Даже нейтральные страны, Швеция и Швейцария, в окружении. Ирландия все так же разделена. В той ее части, что не имеет отношения к Великобритании и соблюдает нейтралитет, на беленых камнях громадными буквами пишут слово «ИРЛАНДИЯ», чтобы немцы по ошибке не бомбили ее территорию у северных границ. Я видела эти надписи с воздуха. Может, в Южной Америке безопасно, не знаю.

Когда стало светать, ни у кого еще не было сна ни в одном глазу. Я сидела, обхватив колени руками, рядом с парнем, который сбежал после того, как я выстрелом разнесла его цепь. Тем, кто был закован, пока нельзя было никуда идти, с браслетами-то на ногах. Сперва предстояло от них избавиться.

– Как тебя поймали? Что ты делал? – спросила я, забыв, что мой сосед – француз. Однако он ответил мне по-английски.

– Ровно то же самое, что вы, – с горечью произнес он. – Взорвал мост, но не смог остановить немецкую армию.

– Почему тогда тебя не застрелили?

Он улыбнулся. Все его верхние зубы были выбиты.

– А как ты думаешь, gosse anglaise? – Девчушка-англичанка, значит. – Того, кто застрелен, уже не допросить.

– Как получилось, что только некоторых из вас заковали?

– Не все из нас опасны. – Он по-прежнему улыбался. Думаю, у него была причина для оптимизма: ему дали второй шанс на жизнь, на надежду. Небольшой, но двенадцать часов назад вообще никакого не было. – Заковывали тех, кого считали опасными. Девчонку со связанными за спиной руками видела? Она не была опасна, она была… collaboratrice. – Коллаборационистка. Он сплюнул на солому.

Куски моего разбитого сердца похолодели. Как будто я наглоталась осколков льда.

– Прекрати, – сказала я. – Tais-toi. ЗАТКНИСЬ.

Он не услышал меня или не принял всерьез и неумолимо продолжал:

– Это и к лучшему, что она умерла. Видела, как она щебетала по-немецки с охранником, даже когда ее носом вниз на дорогу положили? У нее же руки были связаны, и кто-то должен был ей помогать в пути – кормить, поить. Ей пришлось бы просить об одолжении охранников: никто из нас не стал бы мараться.

Иногда я тоже становлюсь опасной.

В то утро я была противопехотной миной, взведенной и тикающий, которую этот парень привел в действие.

Я точно не помню, что именно случилась. Не помню, как я на него напала. Но костяшки пальцев у меня ободраны, и это случилось, когда мой кулак обрушился на обломки его зубов. Митрайет говорит, все подумали, что я собираюсь выцарапать ему глаза.

Помню только, что меня оттаскивали втроем, а я орала этому парню:

– Ты не помог бы ей поесть и попить? А она тебе помогла бы!

Я слишком шумела, поэтому меня заставили замолчать. Но стоило им только разжать хватку, я снова на него налетела.

– Я ТЕБЯ ОСВОБОДИЛА! Если бы не я, ты до сих пор был бы в цепях, и тебя запихали бы в вонючий фургон, как корову! И ты не помог бы другому заключенному ПОЕСТЬ И ПОПИТЬ?!!

– Кетэ, Кетэ! – Митрайет, плача, попыталась взять мое лицо в ладони, чтобы утешить и убедить замолчать. – Кетэ, arrête, хватит, хватит! Tu dois – ты должна! Подожди – attends…

Она поднесла к моим губам жестяную кружку, где был холодный кофе с коньяком, помогла мне. Помогла попить.

Тогда-то она и вырубила меня в первый раз. Чтобы снотворное подействовало, потребовалось полчаса. Пожалуй, повезло, что никто не врезал мне по башке велосипедом, чтобы ускорить процесс.

* * *

Когда я проснулась, меня в сопровождении шофера отправили на виллу. Я чувствовала себя как в аду, ничего не соображала, то и дело подкатывала тошнота, страшно хотелось есть. Думаю, я не стала бы возражать, даже если бы старушка, хозяйка виллы, сдала меня полиции. РАЗВЕ НЕ ЭТО ДОЛЖНО СЛУЧИТЬСЯ, КОГДА УБИВАЕШЬ ЛУЧШУЮ ПОДРУГУ?

Но нет, шофер привел меня в темный и элегантный холл с дубовыми панелями на стенах, и ко мне вышла дама – одна из тех прекрасных, идеальных и будто фарфоровых созданий прошлого века с белоснежными волосами, уложенными в точно такую же прическу, как носила Джули, – это я заметила. Не говоря ни слова, она взяла меня за руку и повела вверх по лестнице в комнату размером с бальный зал, где стояла ванна, полная горячей, почти как кипяток, воды. Дама вроде как подтолкнула меня, чтобы я зашла в ванную, и удалилась, оставив в одиночестве.

Я подумала, не пустить ли в ход складной нож Этьена, чтобы перерезать вены на запястьях, но это было бы ужасно несправедливо по отношению к хрупкой героической хозяйке дома, а еще – ЕЩЕ, ПРОКЛЯТЬЕ, Я ХОЧУ ОТОМСТИТЬ!

В общем, я приняла ванну. Признаюсь, это было райское блаженство. Вытираться громадным мохнатым полотенцем, которое явно оставили для меня, казалось почти греховным. И немного нереальным.

Старушка – правильнее будет сказать, пожилая дама, не старушка, – эта изысканная женщина встретила меня в дверях, когда я выходила. Я, конечно, теперь была чистой, но альпинистские брюки заляпала грязь, а мокрые волосы на концах топорщились, так что я чувствовала себя беспризорником. Даму, похоже, это не смутило: она вновь взяла меня за руку и на сей раз отвела в маленькую гостиную, где горел камин и стоял на огне чайник. Хозяйка усадила меня на обитый шелком диванчик восемнадцатого века и приготовила легкий ужин из хлеба, меда, кофе, крошечных желтых яблочек и вареного яйца.

Поднос отправился на столик с мраморной столешницей, а дама красивой серебряной ложечкой разбила верхушку яйца, словно я была младенцем, которого нужно покормить. Потом погрузила ложку внутрь, и глазам моим явился желток, золотой, будто солнце, проглянувшее из-за облаков. Мне тут же вспомнился первый ужин с нерегулярными войсками Крейг-Касла. Потом до меня дошло, что мы с Джули никогда не приезжали туда одновременно, и теперь уже никогда не приедем, и я сгорбилась и заплакала.

Старая дама, которая не знала, кто я, и чья жизнь была в опасности уже потому, что она принимала меня под своим кровом, села рядом со мной на антикварный диванчик, принялась гладить мне голову тонкой морщинистой рукой, и я обреченно прорыдала в ее объятиях почти час. Спустя еще какое-то время она поднялась и проговорила:

– Сварю вам другое яйцо: ровно три минуты, как любят англичане. Это уже остыло.

И действительно сварила, и заставила меня его съесть, а сама расправилась с холодным.

Когда я поднялась, чтобы вернуться в конюшню, хозяйка расцеловала меня в обе щеки со словами:

– У нас ужасное общее бремя, chérie. Мы похожи друг на друга.

Точно не знаю, что она имела в виду.

Я тоже дважды поцеловала ее и сказала:

– Merci, Madame. Merci mille fois[50].

Хотя на самом деле даже тысячи благодарностей было недостаточно. Но я больше ничего не могла ей дать.

* * *

Ее сад полон розовых кустов – старых, раскидистых; настоящие заросли. Среди них есть дамасские, осенний сорт, и последние цветы до сих пор, склонившись, никнут под дождем. Наша ячейка названа в честь хозяйки виллы. Митрайет говорит, до войны она была достаточно известным садоводом – ее шофер / смотритель на самом деле еще и квалифицированный садовник – и даже вывела несколько новых сортов роз, которым сама дала названия. Я не заметила розовых кустов ни когда мы прибыли сюда ночью, ни даже когда в ступоре пешком шла на виллу при свете дня, но обратила на них внимание, возвращаясь после ванны на конюшню. Цветки размокли под декабрьским дождем, они умирали, но крепкие кусты были живы и однажды весной снова станут прекрасными, если немецкие солдаты не выкорчуют их, как те, что раньше росли на главной площади Ормэ. По непонятной причине розы заставили меня подумать о Париже, и с тех пор песня о нем беспрерывно крутится в голове.

Никто больше из наших не удостоился ванны или яйца всмятку, хотя их и угостили остывшими, сваренными вкрутую. Думаю, меня отправили в дом, чтобы отвлечь и организовать тем временем отправку парня, которого я с утра пыталась убить, и второго, на котором тоже были цепи. Во всяком случае, больше я их не видела. Не знаю, как с их ног сняли оковы, куда отправились пленные, в безопасности ли они. Надеюсь, у них все в порядке. По-честному надеюсь.

Остальные еще на два дня остались в конюшне. Митрайет говорит, что беглецам на самом деле безопаснее ездить не ночью, а днем, когда повсюду люди и нет комендантского часа. Не то чтобы я этого не понимала, раз уж столько раз старалась попасть на самолет, который прилетал на какое-нибудь отдаленное поле хорошо за полночь.

Митрайет, меня и хозяина «розали» отвез домой шофер леди из розария на ее же машине – мы решили, что нашему автомобилю лучше пока постоять в гараже на случай, если нацисты еще раз придут его проверить. Мост до сих пор не починили, и все трупы, за исключением тел убитых нами немцев, так и остались под дождем. Трупы охраняли, чтобы никто не попытался их похоронить. Там лежало пятнадцать человек. Я их не видела. Мы в любом случае не могли бы ехать этим путем, мост-то взорван. Дорогу расчистят, мост починят, но у меня тошнотворное предчувствие, что тела просто свалят в кучу на обочине как напоминание и предупреждение: мол, даже не пытайтесь впредь кого-то спасать. Джули, милая Джули,

ДЖУЛИ

Теперь я собираюсь выпить микстуру и заснуть опять. При этом важно помнить, что, когда я проснусь, нужно будет кое над чем поработать. Пока мы с Митрайет отсутствовали, подруга маман Тибо, которая держит прачечную, привезла мешок со свежевыстиранными рубашками немецкого производства, на которых пришиты бирочки «Кетэ Хабихт». Среди них припрятана груда бумаг, которые предстоит изучить. Не знаю, что там конкретно, не хватило духу посмотреть, но, должно быть, это снова послание от Энгель. Амели глянула, обнаружила, что листы пронумерованы, и разложила их по порядку, но прочесть не смогла: там все по-английски. Они так и лежат в мешке из прачечной, среди моего нового, невесть откуда взявшегося нижнего белья. Сегодня вечером у меня уж точно нет ни малейшей охоты читать ничего из присланного Энгель, но завтра воскресенье, к кофе будут круассаны и, надо думать, дождь так и не прекратится.

* * *

Записи сделала не Энгель.

Их сделала Джули.

* * *

Я пока еще не все дочитала. Какое там: едва начала. У меня сотни разнокалиберных листов, половина из которых – маленькие карточки. Маман Тибо продолжает варить мне кофе, а ее дочери – внимательно следить за дорогами, главной и проселочной. Я же не могу остановиться. Не знаю, насколько это срочно, – может, бумаги нужно вернуть Энгель, раз уж на каждом листе стоит официального вида штемпель с ее номером и ко всему прилагается жуткий вердикт на бланке гестапо, подписанный страшным Николаусом Фербером. На самом деле я знаю из перевода Энгель, что это не приказ, просто рекомендация. Но, думаю, рекомендация как раз выполнялась, когда мы остановили автобус с заключенными.

* * *

Я сразу вижу, если Джули плакала. Не только потому, что она сама об этом пишет, просто буквы кое-где размазаны, а бумага покоробилась. Слезы Джули смешиваются с моими, которые тоже падают на рукопись, пока листки бумаги опять не становятся мокрыми. Я так рыдала, что даже почувствовала себя какой-то дурочкой. Нацисты действительно показали Джули эти проклятые снимки. И она действительно сдала им каналы связи – одиннадцать каналов с шифрами из стихов, паролями и частотами. Одиннадцать фиктивных каналов, по одному на каждую фальшивую рацию из тех «onze radios», которые мы оставили в салоне разбившегося «лизандера». Эти снимки оказались настоящим даром. Джули очень многое знала и очень многое могла бы сдать под пыткой, но вместо этого сообщила о фальшивых каналах связи.

Она не упомянула моего кодового имени, хотя у нее наверняка спрашивали. Не назвала и имени Кетэ Хабихт, которое могло бы меня выдать. Она не сказала НИЧЕГО.

* * *

Названия, названия, названия. Как она это сделала? «Кэттеркап» – Старфилд – СУИНЛИ??? Колледж Ньюбери? Как ей удалось? Она смогла подать все так, будто из нее пришлось выколачивать сведения, которые на самом деле были просто выдумкой. И не сказала НИЧЕГО. Вряд ли во всей истории есть настоящее название хотя бы одного британского аэродрома, за исключением Мейдсенда и Бускота, в списках которых она, конечно, числилась, и это легко можно было бы проверить. Все сказанное так близко к истине, так убедительно – особенно учитывая, какими словесными терзаниями сопровождаются эти якобы откровения! Мне сразу вспомнился день, когда мы познакомились и она давала инструкции немецкому пилоту. Так спокойно, отчетливо, с таким знанием дела, как будто волшебным образом действительно стала диспетчером, немецким диспетчером, настолько хорошо ей удались переговоры. А еще вспомнилось, как однажды я попросила ее изобразить Джейми, и она тут же перевоплотилась в брата.

Показания от начала до конца насквозь фальшивы. Я проходила подготовку для службы в Гражданской воздушной гвардии в Бартоне, не в Оуквее, и противотуманные огни там электрические, а не газовые. И перед тем, как я впервые оказалась в Крейг-Касл, мне пришлось лететь не на «спитфайре», а на «бофорте», и Джули это было отлично известно! Хотя я перегоняла «спитфайры» в Дисайд. По-моему, подруга просто не хотела привлекать внимание к настоящим именам и названиям. Она называет командира военной эскадрильи Мейдсенда Крейтоном, пусть ей и отлично известно, что его на самом деле зовут Лиланд Норт. А Крейтон – фамилия полковника в Киме. Я это знаю, потому что Джули заставила меня ее прочитать, отчасти наверняка в качестве предупреждения о том, что нас обеих настраивает под нужды военной машины тот самый хитроумный офицер разведки, настоящее имя которого ей тоже отлично известно.

Я совершенно не помню истории о том, как сестра ее бабушки застрелила своего мужа. Конечно, Джули пришлось переделать многие наши разговоры, чтобы ее рассказ выглядел убедительно, и ни один не передан в точном виде. Все эти беседы действительно когда-то происходили, я их узнавала, но истории с двоюродной бабушкой не помню совершенно. Ничего такого она мне не рассказывала.

Это жутко и невыносимо. Как будто Джули пытается передать мне какую-то инструкцию. Но ведь она не знала, какое нас ждет будущее, не имела понятия даже о том, буду ли я читать ее показания. И вообще считала меня погибшей. По всему выходит, она вряд ли рассчитывала, что показания попадут мне в руки, но тогда – зачем вообще все это?

И вот что еще очень странно: хотя во всей этой истории полно всякой ерунды, в целом она правдива: Джули рассказывает о нас, обо мне и о себе, о нашей дружбе, очень искренне. В ее записях мы настоящие. Нам даже как-то раз одновременно приснился один и тот же сон. Как такое вообще может случиться? Разве бывают на самом деле такие загадочные, чудесные явления? Получается, что бывают.

Еще одно даже более загадочное чудо происходит сейчас со мной: когда я читаю показания Джули, написанные ее рукой, она мгновенно возвращается к жизни, целая и невредимая. Пока в голове звучат ее слова, пока они стоят в моем сознании, она так же реальна, как и я сама. Восхитительно безрассудная, сногсшибательно очаровательная, со своей книжной белибердой и грязными ругательствами, отважная и благородная. Она тут, рядом. Испуганная, измученная, одинокая, но сопротивляющаяся. Летит в серебристом лунном свете на самолете, который не может сесть, а только набирает высоту, – живая, живая, ЖИВАЯ.

* * *

ШдБ = «Шато де Бордо»

ОдВ = «Отель де Виль», то есть здание мэрии.

О. Од В. А 1872 Б № 4 ШдБ

О = Ормэ? Возможно, А – это что-то вроде анналов? Вернее, архив. Б – бокс, в смысле ящик, коробка, отделение.

1872 – возможно, это год, архив от 1872, бокс номер 4

Я ПОНЯЛА

МЭРИЯ ОРМЭ, АРХИВ, 1872, БОКС № 4 «ШАТО ДЕ БОРДО»

Все ясно. МЫ ИХ РАСКУСИЛИ.

✔ Наши тюремные камеры – это всего лишь номера отеля, зато охраняют нас не хуже, чем членов королевской семьи. К тому же есть еще собаки.

✔ В основном эти помещения пустуют, потому что недостаточно изолированы.

✔ Тут есть служебные лифты, подъемники, чтобы доставлять наверх подносы с готовыми блюдами, и большой кухонный лифт для ящиков и прочих товаров, которые привозят с улицы.

И это еще не все, наверняка не все; Энгель подчеркнула нужные инструкции красным, не зря же Джули написала, что красный – ее цвет. Страницы тоже пронумерованы и датированы красными чернилами. Джули упоминала, что Энгель должна был проставить на листах порядковые номера. Они создали эту шифровку вместе, Джулия Бофорт-Стюарт и Анна Энгель, и отдали мне, чтобы я могла ею воспользоваться. В ней все не по порядку, но это и неважно. Ничего удивительного, что моя подруга так стремилась закончить свои показания…

* * *

Ох, СКОЛЬКО ЖЕ ТУТ БУМАГ

Вот еще:

✔ началась воздушная тревога, и все, как обычно, попрятались в укрытие. Я… ждала два часа

✔ «ШдБ» = «Шато де Бордо»

✔ как и во всех остальных камерах, тут закрыты ставни

✔ Тут используют первый этаж и два мезонина под жилые помещения и кабинеты

✔ ОдВ, подчеркнутое красным = мэрия

✔ Через подвалы в маленький мощеный дворик, (где имеются) выходящие в переулок ворота.

Мы пройдем в здание через подвалы, передний и задний. Во дворик можно попасть из переулка, а с улицы есть доступ к большому кухонному лифту. Подвальные помещения недостаточно защищены, спальни используются в качестве камер. Во время воздушных налетов никакой охраны, кроме собак, нет. У нас будет до двух часов. Мы сможем вырубить пробки, отключить генератор и перед уходом набить кухонные лифты взрывчаткой.

Историю двоюродной бабушки Джули придумала, полагая, что нам придется взрывать гестапо, когда она еще будет там. Что другого выхода у нас не будет. И хотела, чтобы мы все равно провели операцию.

Но нам незачем оставлять заключенных в их камерах. У нас есть отмычки и ломы, мы сможем всех вытащить. Написанные красными чернилами цифры, такие официальные на вид, – отсылка к городскому архиву. К архитектурным чертежам «Шато де Бордо». У нас будет план здания.

Час близок. Мы по-прежнему потрясающая команда.

УПРАВЛЕНИЕ СПЕЦОПЕРАЦИЙ, ЛОНДОН – ТГ-СООБЩЕНИЕ, ЧЕРНОВИК ДЛЯ ШИФРОВКИ

С сожалением сообщаем, что глава ячейки «Дамаск» (кодовое имя – Поль) и летный офицер Джулия Бофорт-Стюарт убиты во время операции 1 дек 1943 г ОТМЕНА запроса рейса во Францию в полнолуние сб 11 дек для обеспечения проведения операции Верити

La Cadette добыла чертежи. Оказывается, в архивах мэрии Ормэ может покопаться всякий, кому только заблагорассудится. Похоже, презрение нацистов к оккупированной стране просто зашкаливает, они как будто побуждают местных жителей являться в ратушу и растаскивать по частям собственное культурное достояние, чтобы захватчикам не пришлось этим утруждаться. При входе посетителей обыскивают, конечно, а при выходе – нет, и даже удостоверение личности Амели никто не проверил. Она сказала, что пришла сделать школьное домашнее задание, вот так запросто. По первоначальной легенде, ей якобы требовалось уточнить границы фермы Тибо, но когда Амели увидела, насколько просто войти и выйти, то не сходя с места состряпала историю попроще. Эта девочка очень умна.

Она смогла уложиться в двадцать минут большой перемены, задуманной как перерыв на обед, и оставила чертежи мне, чтобы ее с ними не застукали.

Наверное, было ошибкой использовать для этой цели cachette Энгель. Я, конечно, считала тайник в кафе своим, но устраивали-то его для немочки. Думаю, нам вообще не стоило использовать для таких дел кафе. Жаль, я никогда не проходила подготовку к конспиративной работе. В конце концов все обошлось, но как же мне скрутило живот, когда я вошла в обеденный зал и увидела сидящую за столиком Энгель!

Я надела на лицо фирменную пластмассовую улыбочку слабоумной – всю неделю чувствую себя зомби, когда приходится это делать, – и двинулась к другому столику, однако Энгель внезапно поманила меня к себе.

– Привет, Кетэ. – Она похлопала ладонью по стоящему рядом стулу. Я села, она потушила окурок, закурила две новые сигареты и протянула мне одну из них. Почему-то у меня сердце захолонуло, как ни разу в жизни, когда я затянулась сигаретой, которой за миг до этого касались губы Анны Энгель. Благодаря показаниям Джули мне казалось, что я очень хорошо знаю эту девушку. Думаю, у нее было такое же ощущение, хотя вряд ли она боялась меня так же сильно, как я ее.

– Et ton amie, ça va? (Как твоя подруга?) – буднично спросила Энгель.

Не в силах больше удерживать на лице пластмассовую улыбку, я отвела взгляд и сглотнула. Потом затянулась сигаретой и поперхнулась от дыма, потому что давно не курила, а эти французские горлодерки и вообще никогда не пробовала. Прошла минута или около того, и Энгель поняла, что мое молчание ничего хорошего не означает.

Она тихонько ругнулась по-французски, выразив свое разочарование одним резким словом. Помолчала и спросила:

– Elle est morte?

Я кивнула. Да, она мертва.

– Viens, – сказала Энгель, отодвигая свой стул. – Allons. Viens marcher avec moi, j’ai des choses à te dire[51].

Вряд ли у меня был шанс отказаться, даже если бы она собиралась отвести меня в тюрьму. «Прогуляемся, мне нужно кое-что тебе рассказать» – разве у меня имелся выбор?

Я снова встала, окутанная клубом дыма, который выпустила Энгель, даже не заказав ничего, тем более что мне всегда было до паники страшно разговаривать по-французски с незнакомыми людьми. Энгель похлопала по толстой стопке бумаг возле пепельницы, напоминая мне о них, я взяла записи и сунула в карман пиджака к удостоверению личности на имя Кетэ.

Была вторая половина дня, на улицах почти никого, и Энгель сразу перешла на английский, перескакивая обратно на французский, только если кто-то проходил мимо. Общаться с ней по-английски было до ужаса странно. Она говорила как янки, с американским произношением и довольно бегло. Впрочем, Пенн вроде бы упоминала, что Энгель училась в Чикагском университете.

Мы прошли переулком, свернули за угол и оказались на площади Ирондель, где располагалась мэрия. Там было полно военной техники и скучающих часовых.

– У меня сейчас обеденный перерыв, – сказала Энгель, – то есть больше часа свободного времени. Но тут неподходящее место.

Я кивнула и пошла за ней. Она все это время что-то говорила, и со стороны мы, должно быть, смотрелись совершенно обыденно, просто две приятельницы, которые вышли прогуляться и перекурить. Энгель не носила форму, она ведь обычная наемная сотрудница, у нее даже воинского звания никакого нет. Мы брели по булыжной мостовой перед ратушей.

– Она переходила улицу, прямо на этом месте, и посмотрела не в ту сторону. – Энгель яростно выдохнула облако дыма. – Хуже места для такой ошибки не придумаешь, надо ж было сделать такую глупость прямо посреди площади Ирондель! Тут всегда стоят наблюдатели, ведь с одной стороны мэрия, с другой – гестапо.

– Это ведь был фургон Тибо, да? – горько спросила я. – Автомобиль, который ее чуть не сбил. – Французский фургон, набитый французскими курами, так сказано где-то на первых страницах показаний Джули.

– Не знаю. Когда я подошла, он уже уехал. Уверена, водителю не хотелось оказаться хоть как-то замешанным в аресте. Весь Ормэ отворачивается, когда на площади Ирондель кого-то бьют: очередного еврея, которого вытащили из укрытия, или какого-нибудь идиота, швырявшего навоз в окна мэрии.

Она бросила взгляд на упомянутые окна; к счастью, на этой неделе там не было ни одного висельника.

– Она здорово отбивалась, твоя подруга, – продолжила Энгель. – Укусила полицейского. Представляешь, меня позвали, чтобы я ее хлороформом вырубила! Ее держали четверо, когда я бежала с хлороформом через площадь, но она все равно сопротивлялась. И меня тоже попыталась укусить. Когда пары хлороформа действуют, это как будто свет гаснет…

– Я знаю. Знаю.

К тому времени площадь уже осталась позади. Мы вдруг одновременно посмотрели друг на друга. У нее были удивительные глаза.

– Мы превратили эту площадь в настоящую клоаку, – сказала она. – Когда меня только сюда прислали, тут росли розы, а теперь не осталось ничего, кроме грязи и грузовиков. Каждый раз, когда иду здесь по булыжникам, только об этом и думаю, по три раза на дню. Ненавижу. – Энгель отвернулась. – Идем. Около полукилометра вдоль реки. Ты уже гуляла по набережной?

– Нет.

– Здесь до сих пор красиво.

Она прикурила новую сигарету, уже третью за последние минут пять. Не представляю, как она умудряется позволять себе такую роскошь, даже где она берет курево, тоже непонятно: в Ормэ женщинам больше не разрешается покупать табачные изделия.

– Я и раньше усыпляла людей хлороформом. Это вроде как обычная часть моей работы, я же химик, училась в Америке на фармацевта. Но я никогда не презирала себя с такой силой, как в тот день, она ведь была такая миниатюрная и…

Она запнулась на полуслове, а мне пришлось прикусить щеку, чтобы не расплакаться.

– …такая яростная, такая красивая, это все равно что ястребу крылья ломать, заваливать кирпичами родник, выкорчевывать розы, чтобы поставить на их место танки. Нецелесообразно и уродливо. Вот она полна жизни и непокорства, а в следующий миг уже лежит без сознания лицом в канаву, как пустая оболочка…

– Я понимаю, – прошептала я.

Она нахмурилась и пытливо посмотрела на меня, мазнув по лицу острым взглядом светлых глаз.

– Неужели?

– Она была моей лучшей подругой, – выдавила я сквозь зубы.

Анна Энгель кивнула.

– Ja[52], знаю. Ты, должно быть, меня ненавидишь.

– Нет-нет. Мне просто жаль, что все так сложилось. Рассказывай дальше. Пожалуйста.

– А вот и река, – сказала Анна, и мы перешли очередную улицу. Вдоль всей набережной тянулись перила, и мы остановились, облокотившись на них. Когда-то на обоих берегах росли вязы, но от них остались только пни, сами деревья в последние три года спилили на дрова. Но Энгель оказалась права: тут до сих пор было красиво благодаря старинным домам на противоположной стороне реки.

Анна глубоко вздохнула и снова заговорила:

– Когда она отключилась, я перевернула ее, проверить, вдруг у нее где-то спрятано оружие, и увидела в кулаке скомканный шелковый шарф. Наверное, она все это время его сжимала, а когда потеряла сознание, пальцы ослабли, и вот… Мне не нужно было обыскивать ее по всем правилам, это не моя работа, просто стало любопытно, почему она так упорно защищала этот шарфик, может, в нем таблетка для быстрого самоубийства, вот я и вынула его из разжавшейся ладони.

Она для наглядности положила на перила собственную ладонь.

– На руке у нее была надпись чернилами, а на шарфе – идеальный отпечаток этой надписи, конечно, перевернутый. Номер бокса в архиве мэрии Ормэ. Она записала его на ладони, а когда ее схватили, попыталась стереть цифры шарфиком.

Я плюнула на него – вроде бы в знак презрения к шпионке, понимаешь? – скомкала и сунула обратно ей в руку. Но сперва потерла шелком ее ладонь, чтобы надпись размазалась, и сомкнула обмякшие пальцы. В результате при обыске нашли всего лишь измазанную в чернилах тряпицу, о которой никто не задал ни единого вопроса, ведь перед тем, как твою подругу схватили, она заполняла бланки на получение продовольственных талонов, якобы помогала какой-то несуществующий старенькой бабушке, вот и выпачкалась.

Преисполненная надежды стайка голубей опустилась на тротуар у наших ног. Меня всегда поражало, как они взлетают и приземляются: ни разбега, ни прыжков. Никто их этому не учит, у них все получается инстинктивно. Конечно, голуби – это летучие крысы, но до чего красиво у них это выходит!

– Как ты узнала, зачем ей был нужен этот номер? – наконец спросила я.

– Она мне сказала, – ответила Анна.

– Не может быть!

– Она мне сказала. Под конец, когда уже закончила с показаниями. Она писала всякую чепуху. Я попыталась выхватить у нее авторучку, чтобы прекратить мучения, и она сдалась без борьбы. Она устала. Мы совершенно ее измотали. Она посмотрела на меня снизу вверх безо всякой надежды – у нее не осталось никаких поводов для отсрочки, никаких оправданий. Приказы Фербера полагается засекречивать, но мы обе понимали, какое распоряжение насчет твоей подруги получит от начальника фон Линден. И куда ее после этого пошлют.

Для наглядности Анна взяла сигарету так, словно это авторучка, и легонько стукнула по перилам тыльной стороной руки.

– Я написала у себя на ладони: «72 Б4 ШдБ». – Чтобы успокоиться, она затянулась сигаретой, которая миг назад изображала ручку. – Кроме твоей подруги, никто не мог этого увидеть. Пока чернила не высохли, я сжала кулак и размазала надпись, чтобы она превратилась в обычное пятно. А потом стала складывать в стопку листы с ее показаниями. «Это мое», – сказала твоя подруга.

Я понимала, что речь не о карточках и страничках, которые я собираю. Она говорила об архивном номере, который я написала у себя на руке. И спросила: «Зачем он тебе?»

«Незачем, – ответила она. – Уже незачем. Но если бы я могла…»

«И что бы ты сделала? – тихо поинтересовалась я. – Что я сама могу сделать?» Она сузила глаза, как загнанная в угол крыса: «Поджечь это место и спалить дотла к чертовой матери. Самое лучшее, что можно сделать».

Я крепко прижала к груди стопку бумаг. Там были инструкции. А твоя подруга посмотрела на меня с вызовом, прищурившись, таким, знаешь, обвиняющим взглядом.

«Анна Энгель, ангел мщения, – сказала она, а потом засмеялась мне в лицо. Она действительно смеялась. А потом добавила: – Ну, теперь это твоя проблема».

Анна бросила окурок в реку и закурила новую сигарету.

– Тебе надо вернуться домой, Кетэ, – внезапно заявила она. – Эта англичанка, которая продает мотоциклы евреям, эта Мэдди Бродатт, – из-за нее ты попадешь в беду. Постарайся завтра же отправиться домой, в Эльзас, а Мэдди пусть сама выкручивается.

В том, чтобы заставить Кетэ исчезнуть, пока еще чего-нибудь не случилось, был смысл. Для Тибо так куда безопаснее, хоть меня и воротило с души от мысли, что придется вернуться в укрытие. Завтра вечером я опять заберусь под крышу сарая, где теперь даже холоднее, чем в октябре.

– А ты как же? – спросила я.

– Я возвращаюсь в Берлин. Подала прошение о переводе еще несколько недель назад, когда мы начали допрашивать твою подругу и того несчастного парнишку-француза. Боже. – Ее передернуло, и она жадно затянулась. – До чего же дрянную работу мне дают! Равенсбрюк и Ормэ. Но я хотя бы не видела, что делают в Нацвейлере при помощи препаратов, которые мне приходилось заказывать. Так или иначе, я тут только до Рождества.

– Может, тут тебе безопаснее. Мы бомбим Берлин, – сказала я. – Уже почти две недели бомбим.

– Ja, я знаю, – ответила она. – Мы тоже слушаем Би-би-си. Берлин-блиц. Ну, возможно, мы это заслужили.

– Я думаю, на самом деле такого никто не заслуживает. Вот правда.

Она вдруг обернулась и ожгла меня тяжелым взглядом своих светлых, зеленых, как бутылочное стекло, глаз.

– За исключением «Замка мясников», да?

– А сама как думаешь? – сердито парировала я.

Она пожала плечами и повернулась, чтобы возвращаться на площадь Ирондель. Ее время истекало.

Знаете, кого она мне напоминала, хоть это и безумие? Она напоминала мне Еву Зайлер.

Не настоящую Джули в ее обычном, нормальном состоянии, а Джули, когда та злилась. Вспомнилось, как она рассказывала о подготовке в УСО, как ей там устраивали тренировочные допросы в явное нарушение закона о государственной тайне: единственный раз на моей памяти, когда она курила одну сигарету за другой и ругалась, как портовый грузчик. «Через шесть часов я поняла, что больше этого не вынесу, но хрен им, не дождутся, чтобы я сдалась и сказала свое имя. Пришлось притвориться, что теряю сознание, они запаниковали и бросились за доктором. Мудилы сраные, мать их поперек».

На обратном пути мы с Энгель особо не разговаривали. Она предложила мне еще сигарету, и на миг во мне вспыхнул мятеж.

– А Джули ты ни разу не угостила.

– Ни разу не угостила Джули?! – поперхнулась ошеломленным смехом Энгель. – Да я ей половину своего сигаретного довольствия отдала, этой жадной шотландской дикарке. Она меня чуть не разорила. А ведь за все время твоей пятилетней пилотской карьеры, считай, совсем не курила!

– Это нигде не сказано! Даже намеком! Ни разу!

– Как ты думаешь, что было бы со мной, – ровным тоном произнесла Энгель, – если бы она об этом написала? Что со мной случилось бы?

И снова протянула мне сигарету. Я взяла.

Некоторое время мы шли в молчании – две приятельницы на совместном перекуре. Ага, мисс, в точности так.

– Как ты добыла показания Джули? – неожиданно спросила я.

– Мне помогла хозяйка дома, где живет фон Линден. Показания лежали у него в комнате на письменном столе, а хозяйка в его отсутствие сгребла их в мешок с грязным бельем для стирки. И сказала, что сожгла всю стопку, чтобы развести огонь в кухонной плите, – на вид-то бумаги и впрямь мусор, сплошь дурацкие карточки для рецептов и исписанные бланки.

– Фон Линден в такое поверил?! – Я была ошеломлена.

Она пожала плечами.

– А что ему оставалось? Хозяйке эта история даром не прошла: яйца и молоко она получает теперь строго по количеству жильцов, и у всей семьи комендантский час в собственном доме, они даже после ужина посидеть вместе не могут, должны сразу отправляться в постель. Ей посуду приходится мыть по утрам, перед тем как готовить завтрак постояльцам. Всех ее детей выпороли.

– Ох, нет! – вырвалось у меня.

– Они легко отделались. Детей могли вообще забрать. Или посадить хозяйку в тюрьму. Но фон Линден с детьми довольно мягок.

Мой велосипед ждал на улице, которая примыкала к площади Ирондель. Когда я взялась за руль, Анна положила свою руку поверх моей и вложила мне в пальцы что-то тяжелое, холодное и тонкое.

Это был ключ.

– Мне велели принести мыла, чтобы отмыть ее перед интервью, – сказала Анна. – Какого-нибудь ароматного и приятного. У меня было такое, я из Америки привезла, знаешь же, как мы иногда вещи бережем, и мне удалось сделать на нем отпечаток ключа от заднего входа, служебного. Это новый ключ. Думаю, теперь у тебя есть все, что может понадобиться.

Я с чувством сжала ее руку.

– Danke[53], Анна.

– Береги себя, Кетэ.

И тут из-за угла возник Амадей фон Линден, словно Энгель призвала этого человека, произнеся вслух его имя. Он шел по улице в сторону площади Ирондель.

– Guten Tag[54], фройляйн Энгель, – приветливо проговорил он, и Анна в приступе отработанной паники выронила сигарету, затоптала окурок, выпрямилась и поправила воротник пальто. Я тоже бросила сигарету: показалось, что так будет правильно. Энгель что-то сказала обо мне начальнику, быстро взяв меня под руку, будто давнюю знакомую. Я разобрала имя Кетэ и фамилию Тибо. Наверное, она меня представила. Фон Линден протянул мне руку.

Я остолбенела на добрых пять секунд.

– Гауптштурмфюрер фон Линден, – церемонно подсказала Анна.

Я сунула ключ в карман пиджака к чертежам и поддельному удостоверению личности, повторила:

– Гауптштурмфюрер фон Линден, – и обменялась с ним рукопожатиями, улыбаясь, как недоразвитая.

У меня никогда не было смертельного врага. Я даже не знала, что это значит. Что-то из «Шерлока Холмса» и Шекспира. И почему вдруг мое существование, вся предыдущая жизнь свелись к безжалостной борьбе с одним-единственным человеком?

Он стоял и смотрел сквозь меня, поглощенный собственными колоссальными проблемами.

Ему не приходило в голову, что я могла бы дать ему координаты тайного аэродрома Лунной эскадрильи или имена полудюжины участников Сопротивления, действующих в его городе, или что я планирую через пять дней не оставить камня на камне от управления, где он работает.

Ему не приходило в голову, что я во всех отношениях его враг, его противница, что я воплощаю собой всё, против чего он воюет: британка и еврейка, женщина, делающая в ВСВТ мужскую работу по мужской ставке, и работа эта заключается в том, чтобы перегонять, куда надо, самолеты, которые уничтожат все, чему служит фон Линден.

Ему не приходило в голову, что я знаю: он наблюдал за моей лучшей подругой и делал пометки, пока она сидела, привязанная к стулу, в одном нижнем белье, с ожогами на запястьях и шее, и делалось это по его приказу; что я точно знаю: несмотря на дурные предчувствия, он трусливо последовал приказу и отправил ее в концлагерь, где ей предстояло быть подопытной крысой, пока не остановится сердце, – ему никогда не приходило в голову, что сейчас он смотрит на вершительницу своей судьбы, на человека, который держит в руках его участь, – на меня, в заплатанной одежде с чужого плеча, непричесанную, с идиотской улыбочкой, – и что моя ненависть к нему кристальна, черна и не знает пощады. И что я не верю в Бога, но если бы верила – о, если бы я верила, это был бы Бог Моисея, гневный, взыскательный и ЖАЖДУЩИЙ МЕСТИ, и

* * *

Неважно, жалела я его или нет. Раньше это была работа Джули, теперь – моя.

Он сказал в мой адрес какую-то любезность, его осунувшееся лицо ничего не выражало. Я посмотрела на Анну, которая один раз кивнула.

– Ja, mein Hauptsturmführer, – процедила я сквозь зубы. Анна больно пнула меня в лодыжку и поспешила извиниться. Я сунула руку в карман и нащупала хрусткий лист толстой бумаги, которому уже семьдесят лет, и новый тяжелый ключ возле шва потрепанной шерстяной ткани.

Они кивнули мне и пошли дальше вместе. Бедная Анна. Она мне очень понравилась.

* * *

Кетэ вернулась в Эльзас, а я снова ждала полной луны – все по местам, и мы получили подтверждение о вылете бомбардировщика, запланированном в ночь на сб.; неважно, будет ли успешной оп. «Верити», за мной пришлют «лизандер», на поле, которое я сама нашла, в воскресенье или в понедельник (тут еще многое зависит от погоды и, конечно, от того, сможем ли мы забрать «розали»). Уснуть до ужаса трудно, а когда удается, мне снятся кошмары, как я лечу на горящем самолете с неисправными дросселями, как меня заставляют перерезать Джули горло складным ножом Этьена и так далее. Если я трижды за ночь просыпаюсь с воплем, прятаться мало смысла. Я лечу одна.

Горит горит горит горит

Хоть повесьте меня, хоть зарежьте,

Хоть заставьте платить головой,

Все равно Охиндун будет мною сожжен,

Ведь покуда еще я живой.

Ормэ у меня в голове по-прежнему горит. Но я в Англии. Я вернулась в Англию.

И знаете, возможно, меня отдадут под трибунал. Возможно, меня будут судить за убийство и повесят. Но я чувствую лишь облегчение, одно сплошное облегчение, как будто последние два месяца провела под водой и дышала через соломинку, а вот теперь наконец снова оказалась на воздухе. Я долгими, сладкими глотками вбираю его в легкие, этот холодный сырой воздух декабря с запахом бензина, угольного дыма и свободы.

Насмешка в том, что я не свободна. Я нахожусь под домашним арестом в коттедже на аэродроме Лунной эскадрильи. Заперта в своей обычной спальне, той самой, которую раньше делила с Джули, и даже под окном поставили часового. Но все равно ощущение свободы никуда не девается. Если меня повесят, то чисто, так, что шея сразу сломается, и вообще-то я заслуживаю такой участи. Зато меня не заставят никого предавать. Не заставят смотреть, как пытают людей. Не станут жечь тело, превращая плоть в студень. И непременно поставят дедушку в известность о случившемся.

Сюда прислали проклятого хитроумного офицера разведки Джули, и теперь мне предстоит допрос. Убеждена, он пройдет без помощи паяльника, ледяной воды и булавок. Может, разведчик использует в качестве довода чашечку чая. У меня множество причин бояться допроса, но пыток я не жду.

Даже не верится, насколько защищенной я тут себя чувствую. И неважно, что я под арестом. Просто у меня ощущение полной безопасности.

Рапорт о чрезвычайном происшествии № 2

Успешная диверсия и уничтожение штаб-квартиры гестапо,

здание «Шато де Бордо», Ормэ, Франция, 11 дек. 1943 года

Мои отчеты – это такая ерунда!

Я знаю, что союзники планируют полномасштабное вторжение в оккупированную Европу, с танками, самолетами и планерами, полными солдат, но когда я думаю об освобождении Франции, мне рисуется армия мстителей на велосипедах.

Именно так мы прибыли в Ормэ субботней ночью, с разных сторон, у всех были корзины и коробы с самодельной взрывчаткой. Сигнал воздушной тревоги не раздался до наступления комендантского часа, мы притаились кто где и очень нервничали. Могу поспорить, что за каждым газетным киоском в Ормэ укрылся начиненный бомбами велосипед. Сама я не меньше двух часов пролежала под грузовиком с одним из приятелей Митрайет. Спасибо Джейми, что оставил мне ботинки!

Чтобы открыть задние ворота, их пришлось взорвать: рискованно, конечно, но, когда начался налет, никого поблизости не было, а для следующей двери у нас был ключ. Больше всего тогда я боялась нарваться на проклятых собак. Бедные старые псы, ни в чем они на самом деле не провинились. Мне не пришлось ничего с ними делать: Митрайет не знала жалости.

Понимаю, что нужно написать обо всем объективно и в деталях. Но отчитываться особо не о чем. Мы действовали быстро и эффективно, точно знали, куда идти, – каждая команда из двух-трех человек действовала в определенном секторе и выполняла конкретные задания: перебить собак, отпереть двери, разобраться с заключенными, разместить взрывчатку.

И убраться восвояси. Я бы сказала, на все про все ушло полчаса. Точно не больше трех четвертей часа, ведь по сути «Шато де Бордо» – не тюрьма, и заключенных там было не слишком много, в общей сложности семнадцать. Среди них не оказалось ни одной женщины. Но…

Я нарочно спланировала так, чтобы нам с напарником досталось освобождать узника, который занимал камеру Джули. Но упустила из виду, что для этого придется пройти через допросную, примыкавшую к помещению, где держали мою подругу.

К счастью, в допросной никого не оказалось, но, ох, у меня сил нет даже подумать о том, каково там было. Воняло внутри невероятно. От одного воспоминания меня начинает тошнить. Мы вошли, в лицо ударил смрад, и в первый миг я не могла ничего делать, лишь ахнула и постаралась сдержать рвотные позывы. Мой напарник-француз покачнулся и схватился за меня, чтобы не упасть. Конечно, мы освещали себе путь фонариками, поэтому ничего как следует не рассмотрели, только смутные очертания кабинетной мебели, стальные стулья, столы, пару шкафов, ничего чересчур зловещего, однако вонь там стояла самая тошнотворная, самая адская в моей жизни: пахло вроде бы как в переполненном сортире, а еще аммиаком, тухлым мясом, палеными волосами, рвотой и… нет, не могу, меня выворачивает даже сейчас, когда я пытаюсь об этом написать. Только потом мне пришло в голову, что Джули находилась в этом смраде восемь недель; ничего удивительного, что перед интервью с Пенн ей позволили вымыться. В любом случае мы могли думать лишь о том, чтобы поскорее убраться оттуда и не задохнуться. Натянули пальто так, чтобы закрыть носы, открыли дверь в камеру Джули и потащили ошеломленного узника, которого теперь там держали, через жуткую допросную в коридор.

Парень, которого мы спасли, не понимал французского. Оказалось, что он вообще с Ямайки, стрелок Королевских ВВС, его сбили на прошлой неделе. Возможно, нацисты надеялись вытянуть из него план наступления союзников? Он не слишком пострадал, поскольку за него еще не взялись, даром что всю неделю почти не кормили; он даже смог вынести на себе заключенного с раздробленными коленями.

Он славный парень, этот ямаец, и он сейчас здесь. То есть вряд ли он, конечно, прямо в коттедже; думаю, его отправили на военный аэродром, но я имела в виду, что он вместе со мной вернулся в Англию. И в сарае у Тибо тоже прятался вместе со мной. Он из Кингстона, у него трое детей, все дочки. Ямаец спешил за мной по главной лестнице ужасного, опоганенного отеля, неся на закорках молчаливого страдальца с переломанными ногами, а я шла, как обычно держа в памяти маршрут, с электрическим фонариком в одной руке и кольтом Поля в другой.

Мы собрались во дворике с гильотиной и пересчитали, все ли на месте. Последний из пришедших вновь запустил генератор – к нему мы подключили таймер. После этого у нас оставалось двадцать минут. В небе все еще кружила парочка «ланкастеров», бросая вызов прожекторам, и ночь полнилась звуками вялой стрельбы из зениток: многие орудия обслуживали местные ребята, которых нацисты мобилизовали для усиления оккупационной армии, и они совершенно не горели желанием палить по самолетам союзников. У нас было двадцать минут, чтобы убраться с площади Ирондель, и, вероятно, еще час, чтобы спрятаться в укрытия, прежде чем прозвучит сигнал отбоя воздушной тревоги.

Требовалось найти поблизости приют для раненого парня, Митрайет с этим разобралась, а остальные ретировались на велосипедах и пешком. Мы с моим ямайским стрелком выбрали извилистый маршрут, включавший несколько садовых оград, чтобы избежать застав на дороге. И были уже за пределами города, ехали вдвоем на велосипеде (я стояла сзади на приваренной к раме железяке, а он крутил педали, потому что весил куда больше меня), когда раздался взрыв.

Тряхнуло так, что мы упали, хоть и не почувствовали самого взрыва, просто были ошеломлены грохотом. Пару минут я сидела на дороге и хохотала, как ненормальная, все вокруг освещала полная луна и пламя пожара, а потом спасенный стрелок очень мягко заставил меня вернуться на велосипед, и мы опять устремились прочь от Ормэ.

– Куда дальше, мисс Киттихок?

– На развилке бери влево. И называй меня просто Киттихок.

– Тебя и правда так зовут?

– Нет.

– Ага, – сказал он, – и ты не француженка.

– Нет, я англичанка.

– Что ты делаешь во Франции, Киттихок?

– То же, что и ты. Мой самолет сбили.

– Ты меня разыгрываешь!

– Вовсе нет. Я первый офицер Вспомогательной службы воздушного транспорта. И могу поспорить, тебе тоже никто не верит, что ты стрелок Королевских ВВС.

– Тут ты права, красотка, – с чувством подтвердил он. – Авиация – мир белых мужчин.

Я крепко обнимала его за талию и надеялась, что он не такой бабник, как Поль, иначе придется его тоже застрелить, когда мы на пару застрянем под крышей сарая Тибо.

– Что тебя так расстраивает, Киттихок? – мягко спросил он. – Отчего ты так плачешь? Взорвали гестапо, ну так туда ему и дорога.

Я нависала над его плечом, прижималась к нему, всхлипывала ему в спину.

– Там держали мою лучшую подругу. В той же камере, что и тебя. Целых два месяца.

Он молча крутил педали, осмысливая мои слова. И наконец спросил:

– Она там умерла?

– Нет, – ответила я, – не там. Но ее все равно больше нет.

И вдруг почувствовала сквозь его куртку, что он тоже плачет, слегка вздрагивает от тихих сдавленных всхлипываний, в точности как я.

– И мой лучший друг погиб, – проговорил он тихо. – Он был нашим пилотом. Когда нас подбили, он повел самолет к земле, держал его ровно, чтобы все могли выпрыгнуть с парашютом.

Только сейчас, пока я писала эти строки, только сейчас до меня дошло, что я и сама сделала в точности то же самое.

Странно: когда стрелок рассказывал о своем друге, мне казалось, что тот совершил самый геройский поступок на свете, и я до ужаса удивлялась, как можно быть таким отважным и самоотверженным. Но сама в такой же ситуации вовсе не чувствовала себя героиней, просто слишком боялась прыгнуть.

Позади нас полыхал Ормэ, мы ехали в лунном свете и до самого конца пути так и не смогли унять слезы.

Две ночи – если точнее, полторы – мы спали спина к спине на крохотном чердаке старого полубревенчатого сарая Тибо и резались в «очко» колодой жутко непристойных карт, которые я умыкнула в одном из тайничков Этьена Тибо. Вчера ночью, в понедельник, за нами заехал шофер хозяйки розария и отвез забрать «розали», чтобы отправиться на поле, где должен был сесть наш самолет.

Тибо в третий раз обняли и расцеловали меня на прощание – Амели очень суетилась, маман пыталась всучить на память дюжину серебряных ложек, – я еле выдержала. В глазах Митрайет стояли слезы, и я впервые видела, чтобы она так переживала из-за того, что не имеет отношения к крови и смерти.

В этот раз она с нами не поехала. Надеюсь, что все они…

Вот бы знать, как за них молиться. Вот бы знать.

* * *

«Розали» ждала нас на подъездной аллее большого дома на берегу реки. Когда мы туда прибыли, было еще светло, так что шоферу не грозили неприятности, и пока другую машину загоняли в гараж, старая дама с белыми, как у Джули, волосами взяла меня за руку, так же как в тот первый, ужасный день, и молча повела в свой холодный сад.

Внизу у реки лежала охапка дамасских роз, целая громадная гора роз того сорта, что цветет осенью. Хозяйка дома срезала все до последнего цветы, еще остававшиеся в саду, и сложила в курган.

– Нам наконец разрешили их похоронить, – сказала она мне. – Почти всех закопали у моста. Но я ужасно злилась из-за этих бедных девушек, двух милых молодых девочек, которые четыре дня лежали в грязи, служили кормом крысам и воронам! Это неправильно. Противоестественно. Поэтому, когда мы похоронили остальных, я попросила мужчин принести девочек сюда…

Джули похоронена в розарии своей двоюродной бабушки, она завернута в вуаль, которая была на ее бабушке во время первого причастия, и на могиле у нее лежат дамасские розы.

Конечно же, ведь с Дамаском связано и название ее ячейки.

Я так и не узнала, как зовут двоюродную бабушку Джули. Неужели так вообще бывает? Кто эта дама, я поняла совершенно неожиданно, меня словно настигло озарение. Когда она сказала, что похоронила девушек в вуалях, которые они с сестрой надевали на первое причастие, мне вспомнилось, что бабушка Джули родом из Ормэ, потом вспомнилась история ее двоюродной бабушки, слова, которые та сказала мне про ужасное бремя, и тогда в голове что-то щелкнуло, встало на свои места, и я догадалась.

Но я ничего не сказала ей: у меня просто не хватило духу. Похоже, она просто не знала, что похоронила у себя в саду Джули: ведь Катарина Хабихт должна была скрывать свое настоящее имя, чтобы никого не подставить. Наверное, мне следовало что-то сказать. Но я просто не смогла.

Ну вот, я опять вся в слезах.

* * *

Я услышала, как подъехала машина, так что, вероятно, за мной скоро придут, но мне хотелось бы закончить рассказ о том, как я покинула Францию. Вероятно, в процессе я снова расплачусь. Тоже мне, новость!

Я разнюнилась, даже когда услышала радиосообщение, из которого следовало, что за мной прилетят ночью: «Рано или поздно все дети говорят правду». По-французски это «Assez bientôt, tous les enfants disent la vérité». Уверена, что слово vérité вставили в сообщение нарочно, но, конечно, никто не знал, что оно вызовет у меня в памяти последнюю страницу показаний Джули, где она раз за разом писала: «Я сказала правду».

Происходящее было привычным, знакомым, будто повторяющийся сон. Темные поля, посадочные огни, крылья «лизандера» в лунном свете. Только вот с каждым разом становилось все холоднее. И грязи теперь не было, хотя на прошлой неделе и прошел дождь: земля сильно промерзла. Абсолютно мягкая посадка, перед которой самолету не пришлось делать ни единого виража, – мне нравится думать, что так произошло отчасти благодаря идеальному выбору посадочной площадки, а значит, тут есть и моя заслуга. Погрузка и выгрузка уложились в пятнадцать минут, включая посадку пассажиров. Именно так все и должно быть!

Мой ямайский стрелок уже поднялся на борт, а я поставила ногу на трап, чтобы последовать за ним, когда пилот вдруг воскликнул, обращаясь ко мне:

– Эй, КИТТИХОК! Не хочешь увезти нас отсюда?

Кто это мог быть, если не Джейми Бофорт-Стюарт? Больше некому!

– Иди сюда, махнемся местами! – прокричал он. – Сама сюда прилетела, сама и домой отправишься.

Не верилось, что он предложил мне такое, и не верилось, что я приняла его предложение, настолько странное и неправильное. Ведь после аварийной посадки я должна была по меньшей мере повторно сдать экзамен на летчицкую лицензию.

– Но ведь ты с самого начала не хотел, чтобы я летела! – заорала в ответ я.

– Я был не против того, чтобы ты вела самолет, но против Франции! Уже и без того сестра туда отправлялась, я не хотел потерять вас обеих. В любом случае, если нас подобьют, ты справишься с аварийной посадкой лучше меня…

– Трибунал. Нас обоих отдадут под трибунал…

– Что за бред, ты же гражданское лицо! Трибунал тебе не грозит с сорок первого года, с тех пор как ты не в Женских вспомогательных авиасилах. А самое худшее, что может сделать ВСВТ, это тебя уволить, и это в любом случае произойдет, если решение принято. ДАВАЙ СЮДА!

Двигатель работал на холостом ходу. Джейми поставил самолет на ручник, переместился на краешек кабины, и мне как раз хватило места, чтобы протиснуться мимо него в кресло пилота, которое даже под себя подстраивать не пришлось, ведь мы в точности одного роста. Джейми протянул мне свой шлем.

Я больше не могла выдержать и созналась:

– Я убила ее. Застрелила.

– Что?!

– Это сделала я. Застрелила Джули.

Мгновение казалось, будто ничто в целом мире не имеет никакого значения. Будто есть только я в пилотском кресле «лизандера» и Джейми, который примостился на краю кабины и держится за ее сдвижной купол; никаких звуков, кроме рева работающего вхолостую мотора, никакого света, кроме трех маленьких посадочных огней да лучей луны, в которых поблескивают приборы на щитке. Наконец Джейми коротко спросил:

– Нарочно?

– Да. Она меня попросила. Я не могла… не могла ее подвести.

В «лизандере» опять повисла долгая пауза, а потом Джейми резко бросил:

– Только не начинай теперь плакать, Киттихок! Трибунал там или нет, сейчас тебе самолет вести, потому что себе я не слишком доверяю, тем более после такого признания. – Он отделился от бортика кабины и легко перебрался с подкоса крыла на трап. Я следила за ним взглядом, пока он забирался в заднюю кабину, а потом услышала, как он представляется моему другу с Ямайки.

ВЕДИ САМОЛЕТ, МЭДДИ

Я задвинула купол кабины и приступила к знакомой проверке, предшествующей любому полету. И как раз когда уже собралась идти на взлет, на плечо мне легла ладонь.

Не прозвучало ни единого слова. Джейми просто просунул руку сквозь переборку, в точности как его сестра, и сжал мне плечо. У него были очень сильные пальцы.

Он так и сидел всю дорогу домой, даже когда изучал карту и давал мне указания по навигации.

Так что я все-таки летела не в одиночестве.

* * *

У меня заканчивается бумага. Тетрадь Этьена я почти исписала. Но мне в голову пришла идея, как поступить.

Имея такое на уме, наверное, лучше не называть имени хитроумного офицера разведки. Разве Джули не писала, что на ее собеседовании он назвал число вместо своей фамилии? А сегодня он представился настоящим именем. Конечно, странно рассказывать о человеке, никак его не называя, так что пусть он будет Джон Баллиол. Хорошее, сдобренное иронией имя несчастного шотландского короля, за которого отдал жизнь Уильям Уоллес. Сэр Джон Баллиол. У меня все лучше получается придумывать всякие штуки. Может, мне все же стоит поступить на службу в спецподразделение в качестве агента.

Ох, Мэдди, детка, ДА НИ В ЖИЗНЬ.

Сэр Джон Баллиол должен был беседовать со мной в комнате отчетов, она же – комната разбора полетов. Думаю, там и планерки всякие проводят, просто такое уж название закрепилось за этим помещением. Разумеется, комнату отчетов выбрали для того, чтобы все прошло с должной официальностью. Отвел меня туда сержант Сильви. Я знаю, он хорошо ко мне относится, а еще, кажется, он сох по Джули, и все же, сопровождая меня на допрос, держался отстраненно и зажато – странно, согласны? Ему не нравилось это поручение. И не нравилось, что меня держат под замком. Он спорил обо мне с командиром эскадрильи. Только разговоры ни к чему не привели: в конце концов, надо действовать в соответствии с протоколом, и вообще суть в том, что я изначально не должна была лететь во Францию.

В общем, меня доставили в комнату разбора полетов под конвоем, и, войдя туда, я вдруг смущенно осознала, какой оборванкой должна выглядеть, не хуже малолетних беженцев из Глазго: на мне по-прежнему были альпинистские брюки жены французского фотографа, потрепанный пиджак Этьена Тибо и ботинки Джейми. Та же одежда, которую я носила всю последнюю неделю и бо́льшую часть двух последних месяцев и, между прочим, которая была на мне, когда мы почти сровняли с землей одно здание в центре Ормэ. Какие уж тут женские уловки! Я вошла в комнату со стенами из беленого камня, а сердце неистово колотилось о ребра, будто готовый взорваться двигатель. Помещение выглядело в точности как в тот раз, когда мы впервые встретились тут почти два года назад: пара тяжелых стульев возле электрического обогревателя, чайник под стеганым чехлом на столе. Тут не воняло, как в допросной Ормэ, но не вспоминать о том запахе было невозможно.

– Боюсь, разбирательство может затянуться, – извиняющимся тоном сказал Баллиол и протянул мне руку. – Надеюсь, вам удалось поспать ночью?

Очков на нем не было. Наверное, это застигло меня врасплох, ведь без них он ничем не отличался от любого другого человека. И еще то, как он протянул руку. От этого движения я мгновенно перенеслась обратно в Ормэ: мощеная улица, в кармане – новый ключ и старые чертежи, сердце полно ненависти и ярости. Я пожала ему руку и сквозь зубы выдавила:

– Ja, mein Hauptsturmführer.

Вид у него стал потрясенным, а я наверняка покраснела как помидор. Ох, Мэдди, хорошенькое же начало допроса!

– Извините… извините! – задохнулась я. – Je suis désolée. – Невероятно, я до сих пор пыталась разговаривать с людьми по-французски!

– Какая-то ваша часть все еще в окопах, правда? – мягко проговорил он. И, легонько коснувшись моей спины кончиками пальцев, направил меня к одному из стульев. Распорядился: – Чаю, Сильви, – и сержант тихо разлил чай по чашкам, а затем вышел.

Очки Баллиола лежали на столе. Он надел их, примостился на краешке стола и взял блюдечко, на котором стояла его чашка, и руки у него ничуть не дрожали. Мне же пришлось поставить свою чашку на пол: я не могла допустить, чтобы костяной фарфор дребезжал у меня на коленях под взглядом увеличенных линзами глаз Баллиола, которые буквально пригвоздили меня к месту. Поразительно, ведь Джули нравился этот человек. Понятия не имею чем. Меня он пугал прямо-таки до смерти.

– Чего вы боитесь, Мэдди? – негромко спросил он. Никакой тебе чепухи в стиле «летный офицер Бофорт-Стюарт».

Больше мне не придется этого говорить. Никому и никогда. В последний раз…

– Я убила Джули. В смысле, Верити. Застрелила своими руками.

Он поставил звякнувшую чашку на стол и уставился на меня.

– Вы о чем?!

– Я боюсь, что меня будут судить за убийство.

Отведя от разведчика взгляд, я стала смотреть на водосток в полу. На этом самом месте немецкий шпион пытался задушить Еву Зайлер. Я задрожала, в буквальном смысле слова задрожала, когда поняла это. Никогда в жизни я не видела таких кошмарных синяков, ни до того, ни после. Джули действительно пытали в этой самой комнате.

Когда я снова посмотрела на Баллиола, он так и стоял, привалившись к столу, ссутулившись, сдвинув очки на лоб и сжимая пальцами переносицу, будто у него мигрень.

– Боюсь, что меня повесят, – добавила я жалобно.

– Вот так новость, – буркнул он и вернул очки на место. – Девочка моя, тебе придется рассказать мне, что произошло. Должен признаться, ты меня шокировала, но, раз уж на мне сейчас нет судейского парика, давай-ка к делу.

– Ее вместе с другими заключенными везли на автобусе в концлагерь, а мы пытались остановить…

Баллиол печально перебил:

– Зачем сразу начинать с убийства? Вернись немного назад. – Тут он хмуро покосился на меня: – Mea culpa[55], извини, неправильно слово выбрал. Ты ведь не сказала, что это было убийство, так? Просто переживаешь, что другие могут счесть тебя убийцей. Возможно, произошла ошибка или несчастный случай. Так что давай-ка, дитя мое, выкладывай все с самого начала. С того момента, как вы приземлились во Франции.

Я рассказала ему все – вернее, почти все. Есть одна вещь, о которой я умолчала, а именно – пухлая стопка бумаг, которую я таскала повсюду в своей летчицкой сумке. Там были все записи Джули и все мои записи – на гостиничной бумаге, на нотных листах, мой пилотский блокнот, тетрадка Этьена… Я не сказала Баллиолу о существовании письменных свидетельств.

Просто поразительно, как складно я научилась лгать. Ну, не совсем лгать: неправды-то не было сказано ни слова. История, которую я рассказала, не напоминала дырявый пуловер, который потянешь за хвостик, и он расползется. Скорее, швы и петли накладывались друг на друга, накрепко соединенные нитками. Информации, полученной от Пенн и Энгель, было предостаточно, чтобы не упоминать о письменных показаниях Джули, которые лежали сейчас у меня в спальне. Потому что я ни за что не собиралась отдавать их какому-нибудь лондонскому клерку из архива. Они принадлежат мне, и только мне.

А сделанные моей рукой заметки – что ж, они нужны, чтобы составить нормальный рапорт в Комиссию по авиационным происшествиям.

Он действительно затянулся надолго, этот рассказ. Сержант Сильви принес нам еще чайник чая, затем еще один. В конце Баллиол тихо заверил меня:

– Вас не повесят.

– Но я виновата…

– Не более, чем я. – Он смотрел в сторону. – Вначале ее пытали, потом отправили в концлагерь в качестве подопытной… боже мой. Такая славная, умная девушка. Я тоже мог бы… я сам сплоховал. Вас не повесят. – Он испустил долгий прерывистый вздох. – «Убита во время операции» – так сказано в первой радиограмме, которую мы получили, и окончательный вердикт останется таким же, – твердо заявил он. – Судя по вашему рассказу, она действительно погибла во время операции. Учитывая, сколько народу было тогда убито, незачем вдаваться в детали, кто в кого стрелял. Ваша история не покинет стен этого здания. Вы ведь никому больше ее не рассказали, не правда ли?

– Рассказала брату Джули, – призналась я. – Да и тут наверняка жучки везде стоят. И за кухонными ставнями сидят сотрудники, подслушивают. Все станет известно.

Баллиол задумчиво посмотрел на меня, покачал головой:

– Есть ли такое, чего вы о нас не знаете, Киттихок? Мы сохраним ваши тайны, а вы – наши. «Неосторожные слова могут стоить жизней».

Во Франции так и было. Избитая цитата оказалась вовсе не такой уж смешной.

– Послушайте, Мэдди, давайте прервемся на полчаса: боюсь, мне придется расспросить вас о множестве деталей, которые мы еще даже не затрагивали, а я чувствую, что теряю контроль над собой. – От вытащил шелковый носовой платок в горошек, снова отвернулся и вытер нос. А когда опять посмотрел в мою сторону, то подал мне руку, чтобы помочь подняться. – А еще, думаю, вам надо вздремнуть.

Помнится, Джули шутила, что меня научили правильно реагировать на приказы власть имущих. Я вернулась к себе в комнату и двадцать минут спала без задних ног. Мне снилось, что Джули учит меня танцевать фокстрот в кухне Крейг-Касл. Конечно, она действительно учила меня фокстроту, только на танцах в Мейдсенде, а не в ее отчем доме, но сон был таким реальным, что, проснувшись, я сперва не могла понять, где нахожусь. А потом меня будто ударили обухом по голове, и тоска и безысходность овладели мною с новой силой.

Правда, теперь в голове у меня застряла другая песня, не «Последний раз, когда я видел Париж», а «Пусть тебе приснится сон обо мне»[56], оркестр играл ее, когда мы танцевали в Мейдсенде. Я совсем не против, от «Последнего раза…» меня уже тошнит. Уверена, если услышу эту мелодию где-нибудь в общественном месте, мигом завою.

Итак, у нас с Баллиолом состоялся еще один разговор, который был посвящен деталям: приходилось вспоминать имена и числа (порой я даже не догадывалась, что они мне известны), кодовые клички каждого подпольщика из Сопротивления, с которым меня познакомили (мой собеседник сверялся с записями в обтянутом телячьей кожей блокнотике), а также местонахождение каждого из известных мне схронов с оружием и оборудованием, всяких других тайников. В какой-то момент я скрючилась, уперев локти в колени, и до боли дергала себя за кудряшки, пытаясь вспомнить точные координаты сарая Тибо и гаража дамы-садовницы. Потом вдруг осознала, что уже минут двадцать рву на себе волосы, и внезапно разозлилась. Рывком подняла голову и злобно выпалила:

– Зачем? Зачем вам понадобилось выяснять, смогу ли я вспомнить эти координаты? Их же можно просто выдумать, как Джули выдумала каналы связи! Дайте карту, я все на ней покажу, ни к чему заставлять меня ломать голову! Чего вы на самом деле хотите, проклятый хитроумный паршивец?

Разведчик помолчал с минуту и наконец признался:

– Мне поручили устроить вам проверку. Задать жару и посмотреть, как вы себя поведете. Если честно, я не знаю, что с вами делать. Министерство авиации хочет отозвать вашу лицензию, а Управление спецопераций – представить к медали Георга[57]. Они рассчитывают, что вы продолжите на них работать.

ДА НИ В ЖИЗНЬ!

Но… но. Успешно выполненная миссия неофициального агента УСО перевесит несанкционированный полет во Францию. Я не получу медаль – козе понятно, что я ее не хочу, да и не заслуживаю, – но у меня не отберут лицензию пилота. То есть можно сказать, что я ее уже лишилась, но ее возобновят. И я даже не потеряю работу. Похоже, у меня наконец-то появится приличный повод порыдать, и это будут слезы облегчения. Мне снова разрешат летать. Сперва придется предстать перед Комиссией по авиационным происшествиям, но это будет касаться исключительно самого происшествия, как если бы я была членом Лунной эскадрильи и разбила самолет. Больше меня ни в чем не обвинят.

А во время наступления Вспомогательная служба воздушного транспорта будет перегонять самолеты во Францию. Ждать осталось недолго, до весны. Я вернусь туда. Знаю, что вернусь.

Я совершенно вымотана. Вздремнула пару часов после посадки, но, не считая этого, не спала с воскресной ночи, а сейчас вечер вторника. Вот только еще одно перед сном…

Баллиол дал мне расшифрованную копию сообщения, которое сейчас пришло от радиста ячейки «Дамаск».

РАПОРТ О МАССИРОВАННОЙ БОМБАРДИРОВКЕ СОЮЗНИКАМИ ГОРОДА ОРМЭ

ОПЕРАЦИЯ НОЧЬЮ С СБ 11 ДЕК НА ВС 12 ДЕК ПРОШЛА УСПЕШНО

УНИЧТОЖЕН РАЙОННЫЙ КДБ / ГЕСТАПО

ОБ АРЕСТАХ ДАННЫХ НЕТ ВСЕ ХОРОШО

ПЖЛСТ ПЕРЕДАЙТЕ КИТТИХОК ОТЕЦ ИЗОЛЬДЫ

НАЙДЕН УБИТЫМ ВЫСТРЕЛОМ В ГОЛОВУ

ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО САМОУБИЙСТВО

– Кто такой отец Изольды? – спросил Баллиол, вручив мне листок.

– Офицер гестапо, который… который допрашивал Верити. И вынес ей приговор.

– Самоубийство, – тихо пробормотал Баллиол. – Еще один несчастный.

– Еще одна несчастная девочка, – поправила я его.

* * *

Снова эта рябь на водной глади пруда – ее не ограничить одним участком. Многочисленные жизни, которые так ненадолго соприкоснулись с моей. Я даже не знаю настоящих имен большинства из этих людей, например двоюродной бабушки Джули и водителя «розали». А о некоторых мне, наоборот, не известно ничего, кроме имен, среди них Бенджамин Зильберберг, еврейский доктор, и Эстер Леви, флейтистка, на нотах которой писала свои показания Джули. Еще кое-кого я встретила мельком, они понравились мне и навсегда исчезли с моего горизонта, как летавший на «спитфайре» сын викария, Анна Энгель и стрелок с Ямайки.

А есть еще Изольда фон Линден, ученица пансиона в Швейцарии, которая пока не знает, что ее отец застрелился. «Изольда все еще в царстве солнца, в мерцающем свете дня. Изольда…»

Я храню спичечный коробок, который ее отец подарил Амели.

* * *

Приняв ванну, я позаимствовала пижаму у прелестной девушки-водителя из корпуса медсестер первой помощи, которая никогда ничего не говорит. Одному богу известно, что она обо мне думает. Меня больше не запирают и не караулят. Завтра кто-нибудь из пилотов отвезет меня обратно в Манчестер. А сегодня – сегодня я проведу еще одну ночь в этой комнате, на кровати, где восемь месяцев назад в моих объятиях рыдала Джули, пока не выплакала все слезы и не уснула.

Я сохраню ее серый шелковый шарфик. Но хочу, чтобы Джейми взял эту тетрадь, и мой блокнот летчика, и показания Джули, и отвез своей леди-матери, Эсме Бофорт-Стюарт, потому что у нее есть право все это знать. Если она захочет, я думаю, это ее право.

Знать все.

До последней детали.

Я снова в Англии. И могу вернуться к работе. У меня нет слов, чтобы выразить, как я потрясена, как благодарна за то, что мне позволили сохранить летчицкую лицензию.

Но часть меня осталась во Франции, в могиле на речном берегу, завернутая в кружевную вуаль под ворохом роз. Часть меня откололась и навеки прекратила существовать. Часть меня так и будет бесконечно набирать высоту и никогда не вернется к нормальному полету.

Леди Бофорт-Стюарт

Крейг-Касл

Касл-Крейг

Абердиншир

26 декабря 1943 г.

Дорогая Мэдди,

Джейми привез мне записи – Ваши и те, что оставила Джули. Я все прочла. Они останутся тут и будут в безопасности: закон о государственной тайне мало что значит в доме, который впитывает тайны, как губка воду. Еще несколько кулинарных и медицинских рецептов затеряются среди другого содержимого двух наших библиотек, никто ничего и не заметит.

Хочу поделиться словами, которые сказал мне Джейми, когда передавал эти записи: «Мэдди поступила правильно».

Я тоже так считаю.

Пожалуйста, дорогая Мэдди, приезжайте повидаться со мной, как только Вас отпустят. Здешняя малышня очень расстроена новостью о Джули, и Ваше общество должно им помочь. Возможно, и Вам поможет их компания. Сейчас эти мальчики – единственное мое утешение, я с ног сбилась, стараясь организовать для них «счастливое Рождество». Родители Росса и Джока погибли во время бомбежек, и, наверное, мне следует оставить ребят себе после окончания войны.

Мне бы хотелось, с Вашего позволения, «оставить себе» и Вас тоже: отвести у себя в сердце уголок для лучшей подруги единственной дочери. Если Вы сейчас нас покинете, это будет все равно что потерять двух дочерей.

Пожалуйста, поскорее возвращайтесь. Окно всегда открыто.

Безопасных полетов,

любящая Вас Эсме

P. S. Спасибо за «этерпен». Совершенно потрясающая ручка – ни словечка во всем письме не размазалось. Никто не узнает, сколько слез я пролила, пока его писала.

Я говорю от всего сердца, когда желаю Вам безопасных полетов. И от всего сердца прошу поскорее вернуться.

Авторский разбор полетов

Как уже было тут сказано, «мои отчеты – это такая ерунда»! Юридически я обязана написать послесловие и поручиться, что моя книга не нарушает закона о государственной тайне. Оно должно стать исторической справкой, и мне почти физически больно признавать, что вся моя повесть вымышлена, что Джулия Бофорт-Стюарт и Мэдди Бродатт – не реально существовавшие личности, а лишь плод моего одержимого приключениями воображения.

Но я попытаюсь. Книга начиналась скорее как простой портрет пилота британской Вспомогательной службы воздушного транспорта. Я сама летчица, и мне хотелось исследовать профессиональные возможности, которые были бы у меня во времена Второй мировой войны. У меня уже вышел рассказ о девушке – военном пилоте («Стоящее дело» в антологии «Полет огненной птицы»), но теперь мне захотелось написать более подробную, детализированную и, помимо всего прочего, более убедительную историю.

Я начала с исследования, надеясь натолкнуться на идею для сюжета, и прочла книгу «Забытые пилоты» Леттис Кертис. Это весьма полная история Вспомогательной службы воздушного транспорта, написанная женщиной, поэтому мне показалось правильным и естественным сделать главной героиней девушку – летчицу ВСВТ. Но повествование вышло из-под контроля, когда (совершенно случайно, за приготовлением ужина) я придумала сюжет «Кодовое имя – Верити» и добавила в него агента Управления специальных операций.

Я продолжила читать и решила: у меня будут сразу две главные героини, летчица и шпионка. Все равно могло получиться убедительно, потому что женщины действительно выполняли такую работу. Их было немного, но они существовали. Они трудились, страдали и сражались наравне с мужчинами. Многие из них погибли.

Нужно учесть, что, несмотря на мои достаточно всесторонние изыскания, книга писалась не столько ради исторической достоверности, сколько ради хорошего повествования. Поэтому важно было, чтобы читатель поверил в один важный поворот сюжета. Речь о полете Мэдди во Францию. Женщинам – пилотам ВСВТ не разрешалось летать в Европу, этот запрет сняли лишь спустя достаточно долгое время после наступления на Нормандию, когда оккупированные Германией территории благополучно вернулись под контроль союзников. (Говоря о Мэдди как о «единственной летчице союзников, сбитой за пределами России», я отдаю дань советским летчицам, которые во время войны регулярно участвовали в боевых действиях.) Я очень старалась, выстраивая убедительную цепочку событий, заставившую «лизандер» Мэдди отправиться во Францию: ее козырная карта – возможность самой себе дать разрешение на полет – на самом деле мой главный козырь.

Еще одна моя выдумка (я прибегла к ней, как и одна из героинь книги, на рассказ которой полагаться нельзя) – имена собственные. Во всяком случае, большинство из них. Так куда проще избежать исторических несоответствий. Например, Оуквей – это весьма слабо замаскированный Рингвей (ныне – аэропорт Манчестера); но, в отличие от Оуквея, там зимой 1940 года не базировалась авиационная эскадрилья. Мейдсенд – собирательный образ многих аэродромов Кента. Города Ормэ во Франции не существует, но он кое в чем похож на Пуатье.

В начале своих изысканий я думала, что придется также сообщить тут о двух выдуманных мною специальностях: следователь УСО и пилот авиатакси УСО. Однако выяснилось, что обе эти функции более или менее выполняла во время войны летчица Бетти Люсье, которая, правда, работала не на УСО, а на аналогичную американскую службу. Каждый раз, когда я натыкаюсь на очередную биографию женщины, которая в военное время служила пилотом или агентом Сопротивления, мне в голову приходит мысль: «Такое невозможно сочинить».

Я была бы рада пролистать готовую книгу страницу за страницей и описать, откуда взялись в ней разные подробности, вплоть до самых мелких: как я узнала, что чернила можно разбавлять керосином, а школьные медсестры используют перья авторучек для забора крови на анализ, как впервые наткнулась на рецептурные бланки еврейских врачей. Конечно, невозможно поведать тут все до последней детали, но раз уж в основе истории лежат бумага и чернила, давайте поговорим о шариковых ручках. Оказалось очень сложно обеспечивать моих героев чернилами, чтобы они могли бесперебойно вести записи, а вот снабдить их шариковыми ручками было очень заманчиво. Тогда я решила выяснить, существовали ли такие ручки в 1943 году.

И выяснила: да, существовали, хотя только-только появились. Шариковую ручку изобрел Ласло Биро, венгерский журналист, который бежал в Аргентину от гитлеровской оккупации. В 1943 году он выдал лицензию на свое детище Королевским ВВС Великобритании, и первые шариковые ручки, позволяющие пилотам бесперебойно вести записи, были выпущены фабрикой «Майлс аэрокрафт» в английском городе Рединг! В повествовании мне пришлось использовать опытный образец, потому что на рынке шариковые ручки еще не появились. Но получилось все-таки правдоподобно. Это все, к чему я стремлюсь: чтобы нюансы истории были правдоподобными. И мне нравится, что шариковые ручки начали изготавливать именно для ВВС. Надо же было, чтобы именно так случилось!

Реальная история наподобие этой стоит за каждой деталью, за каждым эпизодом книги. Об агенте, которого поймали, когда он посмотрел не в ту сторону, прежде чем перейти дорогу во Франции, я прочитала в одном из выпусков «Ужасной истории» Терри Дири[58]. Но и сама я однажды чуть не погибла, совершив такую же ошибку. А еще я провела пару дней, убирая камни со взлетно-посадочной полосы, и это был каторжный труд. Даже поломки «лизандера» и «ситроена-розали» имеют аналоги в реальности. Паб «Зеленый человек» существует в действительности, если, конечно, вам удастся его найти. На этот раз я даже названия не выдумывала, хотя теперь оно уже поменялось.

Я знаю, в книге наверняка там и тут разбросаны ошибки и неточности, но прошу отнестись к ним как к небольшим поэтическим вольностям. Кое-что я исказила умышленно, кое-что упустила случайно. Самая вопиющая неточность вынесена в заголовок: это кодовое имя одной из главных героинь. Насколько мне известно, работавшим во Франции женщинам-агентам присваивались французские псевдонимы, а Верити – имя английское. Но на французский оно переводится как vérité (то есть «истина»), и порой псевдонимы давались совершенно бессистемно (взять хотя бы вариант «Медсестра»), и я решила ничего не менять. Другой яркий пример – использование нацистского термина «Nacht und Nebel», относившегося к некоторым политзаключенным, которых заставляли исчезнуть, будто они растворились в «ночи и тумане». На самом деле термин был настолько засекречен, что Джули, вероятнее всего, никогда бы его не услышала. Однако узники концлагеря Равенсбрюк знали, что их обозначают аббревиатурой «NN», а к концу 1944 года узнали и ее расшифровку. Последние слова Нельсона также могут стать поводом для серьезных дебатов. Однако что бы адмирал ни сказал на самом деле, Харди и впрямь его поцеловал. Я надеюсь, что нехватка точности в некоторых эпизодах книги компенсируется их правдоподобием.

Сделать повествование максимально полным и точным мне помогало множество людей, и все они заслуживают огромной благодарности. Среди этих невоспетых героев выделяется трио консультанток по культуре и языкам: шотландка, француженка и немка. Айона О’Коннор, Мари-Кристин Грэм и Катя Карси взялись за дело с энтузиазмом добровольцев военного времени. Мой муж Тим Гатлэнд выступил советчиком по техническим и летным вопросам (как обычно); Терри Чарман из Имперского военного музея в Лондоне проверил рукопись на соответствие историческим реалиям. Джонатан Хабихт, работающий в музее авиационной, автомобильной и сельскохозяйственной техники «Шаттлуорт коллекшн», позволил мне свести более близкое знакомство с исправными «лизандером» и «энсоном». Тори Тиррел и Мириам Робертс стали бесценными для меня первыми читателями, к тому же Тори предложила названия разделов книги, о которых, какими бы очевидными они ни были, я поначалу сама не подумала. Моя дочь Сара посоветовала несколько из самых душераздирающих поворотов сюжета. Эта книга не увидела бы свет, если бы не замечательная Шэрин Новембр, главный редактор издательства «Викинг чилдренс букс», – именно она изначально попросила меня взяться за этот труд, – а под руководством моего агента Джинджер Кларк и редакционной группы, возглавляемой Стеллой Паскинс («Эгмонт», Великобритания), Кэтрин Ондер («Дисней-Гиперион юукс») и Эми Блэк («Даблдэй Канада»), роман принял свой окончательный вид.

Мне также хочется поблагодарить множество не упомянутых тут людей, чьи жизни тесно переплелись с моей и чье влияние я ощущала на протяжении многих лет: друзей, членов семьи, педагогов и коллег из Германии, Франции, Польши, Америки, Японии, Шотландии, Англии, а также тысячи безымянных героев, которые во время Второй мировой войны были бойцами Сопротивления, специалистами по маскировке, боевыми пилотами Королевских ВВС и летчиками-транспортировщиками ВВС США, эвакуированными детьми, узниками как немецких, так и американских концлагерей, скрывающимися беглецами, членами гитлерюгенд, военнослужащими Женской вспомогательной службы ВС, солдатами и военнопленными. Вечная им память.

Примечания

1

Битва произошла во время первой войны за независимость Шотландии в 1297 году и завершилась победой шотландцев. После нее почти вся территория страны была освобождена от англичан. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Уильям Уоллес (1270–1305) – военачальник, предводитель шотландцев.

3

Освальд Эрнальд Мосли (1896–1980) – британский политик, основатель Британского союза фашистов.

4

Известный комедийный дуэт киноактеров.

5

Мой бог (фр.).

6

Детская книга писателя Артура Рэнсома, впервые опубликованная в 1930 году.

7

Персонаж детских сказок писательницы Беатрис Поттер.

8

Большой, или Лондонский, блиц – бомбардировка Великобритании воздушными силами гитлеровской Германии с сентября 1940-го до конца весны 1941 года, которая началась с длившихся 57 ночей подряд бомбардировок Лондона.

9

Шотландская овощная запеканка.

10

Французский и английский сигналы тревоги.

11

Пер. А. Радловой.

12

Популярный британский актер театра и кино.

13

Крылатое выражение, впервые появившееся у поэта XVIII в. У. Каупера.

14

Полукруглые конструкции из гофрированной стали, широко использовавшиеся во время Первой и Второй мировых войн, названы в честь придумавшего их Питера Ниссена.

15

Я агент нацистов. Отсюда совсем близко до моря (нем.).

16

Женская британская организация времен Второй мировой войны, члены которой занимались сельскохозяйственными работами.

17

Ставшее нарицательным определение борьбы между Британией и Россией за обладание Внутренней Азией, упомянутое в романе Р. Киплинга «Ким».

18

И да, я также свободно говорю по-французски (фр.).

19

Мой гауптштурмфюрер (нем.).

20

Отсылка к детской песенке-потешке, где Джека призывают перепрыгнуть через горящую свечу.

21

Звание в гражданской авиации Великобритании.

22

Замок загадок (фр.).

23

Тевтонская дева (нем.).

24

По-французски, чтобы гауптштурмфюрер… мог нас понять (фр.).

25

Почему? (фр.)

26

Тысячу раз спасибо (фр.).

27

Афоризм английского философа Фрэнсиса Бэкона.

28

У. Шекспир. Гамлет.

29

Невероятно (лат.).

30

Девушка-загадка (нем., фр.).

31

Этот роман во время Второй мировой войны был написан французским писателем Жаном Марселем Брюллером под псевдонимом Веркор, тайно опубликован в оккупированном нацистами Париже и стал символом Сопротивления.

32

Дорогая (фр.).

33

Звание в гражданской авиации Великобритании.

34

Популярная песня из музыкального ревю «Пойдем немного быстрее» (1932).

35

Песня композитора Джерома Керна на слова Оскара Хаммерштейна, написанная в 1940 году и вошедшая в фильм «Леди, будьте лучше» (1941).

36

Р. Бёрнс. О ком-то; Добрые былые времена.

37

Фамилия «Бёрнс» созвучна с английским словом «гореть».

38

Шотландская народная песня, посвященная разграблению замка Охиндун кланом Макинтош в 1592 году.

39

Атака легкой кавалерии – наступление англичан на русскую армию 25 октября 1854 года, воспетое в одноименном стихотворении Альфреда Теннисона.

40

Антон Уолбрук (1896–1967) – австрийский актер, с 1937 года жил и работал в Великобритании.

41

Семью моей бабушки (фр.).

42

Рыцарский роман в стихах Вольфрама фон Эшенбаха, относится к XIII веку.

43

Да здравствует Франция! (фр.)

44

По-французски, чтобы эта несчастная смогла меня понять (фр.).

45

Китти-Хок – название долины, где в 1903 году братья Райт совершали первые в истории авиации полеты на сконструированном ими аэроплане.

46

Удостоверение личности (фр.).

47

Историческая усадьба XVI века в Манчестере.

48

Да, о да (фр.).

49

Моя дорогая! (фр.)

50

Спасибо, мадам. Тысячу раз спасибо (фр.).

51

Идем. Пройдемся, мне нужно кое-что тебе рассказать (фр.).

52

Да (нем.).

53

Спасибо (нем.).

54

Добрый день (нем.).

55

Моя вина (лат.).

56

Знаменитая песня Фабиана Андре и Уилбура Швандта на слова Гуса Кана, впервые записанная в 1931 г.

57

Награда, вручаемая гражданским лицам за проявленное мужество.

58

Серия британских иллюстрированных книг, посвященных самым необычным эпизодам мировой истории.

Content

Элизабет Вейн
Кодовое имя – Верити

Часть первая Верити

Ормэ, 8.XI.43, Дж. Б.-С.

Типы летательных аппаратов

О вкладе Британии в антисемитизм

Расположение британских аэродромов

Ормэ, 9.XI.43, Дж. Б.-С.

Гражданская воздушная гвардия (некоторые аспекты)

Кое-что о ЖВАС

Телефонистка

Диспетчер

Второй пилот

Секретное отделение

Ормэ, 10.XI.43, Дж.-С.

Береговая оборона

Береговая оборона, полная версия

Береговая оборона, чтоб ее

Ормэ, 11.XI.43, Дж. Б.-С.

Не часть этой истории

Рецептурный бланк!

Зенитчица

Ормэ, 16.XI.43, Дж. Б.-С.

Разные самолеты

Авиатакси ВСВТ

Ормэ, 17.XI.43, Дж. Б.-С.

Пилот-перевозчик

Небезопасная работа

Ормэ, 18.XI.43, Дж. Б.-С.

Ормэ, 20.XI.43, Дж. Б.-С.

Ормэ, 21.XI.43, Дж. Б.-С.

Административные формальности военного времени

Ормэ, 22.XI.43, Дж. Б.-С. ВСВТ, наряды «С» («секретно»)

Спецподразделение Королевских ВВС, оперативные перелеты

Комната отчетов

Ормэ, 23.XI.43, Дж. Б.-С.

Подготовка специальных агентов

Рейс авиаперевозчика

Операция «Сириус»

Ормэ, 24.XI.43, Дж. Б.-С.

Ормэ, 25.XI.43, Дж. Б.-С.

Ормэ, 28.XI.43, Дж. Б.-С.

О. Од В. А. 1872-Б, № 4, ШдБ

Часть вторая Киттихок

Донесение о летном происшествии

Рапорт о чрезвычайном происшествии

Рапорт о чрезвычайном происшествии № 2

Авторский разбор полетов

Примечания