Грета Ионкис

Утраченный воздух

Моим дорогим детям и внучкам – с неизменной любовью

Особенный, еврейско-русский воздух… Блажен, кто им когда-нибудь дышал.

До́вид Кнут

Страна, потерявшая воздух особенный, Становится просто огромной колдобиной.

Евгений Евтушенко

© Г. Ионкис, 2014

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2014

* * *

Выражаю глубокую благодарность Игорю Аленину, в прошлом моему студенту, ныне доктору филологии, за идею написать о Кишинёве и веру в её осуществимость, писателю Владимиру Порудоминскому за дружеское участие и терпение при обсуждении планов, подходов и многих вариантов рукописи и особую признательность за финансовую поддержку кишинёвскому спонсору и американским друзьям, без участия которых книга бы не состоялась.

Прелюдия, или Подбираемся к теме

Строки Кнута, вынесенные в эпиграф, долго были одними из самых крылатых в поэзии русского зарубежья. Георгий Адамович, назвавший «Кишинёвские похороны» прекрасным стихотворением, по поводу заключительных строк писал: «Очень остро сказано, по-моему. Кто не знает его, этого воздуха, одесского, гомельского или житомирского, этой „атмосферы“ романов Юшкевича или бесчисленных историй и анекдотов, с их юмором и с их горечью, с терпким привкусом быта, полуоседлого, полубродяжнического. Действительно, „особенный“ воздух. Он русский в такой же мере, как и еврейский. Нигде, кроме России, его не было».

Да, русские евреи – особый национально-исторический тип, этнокультурная разновидность евреев, которые жили на территории бывшей Российской империи и наряду с идишем и ивритом к концу ХIХ века в массе своей владели русским языком и находились под сильным влиянием русской культуры. Общеизвестный факт: еврей проникается культурой того народа, среди которого живёт. Как заметил В.Розанов, «в Европе он – лучший европеец, в Америке – лучший американец».

Другой поэт русского зарубежья, Георгий Иванов, тоже не прошёл мимо этой реальности, когда в 1934 году описывал литовский городок Шавли (ныне Шауляй), входивший до Первой мировой войны, как и Бессарабия, в состав Российской империи: «Была суббота. Сплошная густая толпа медленно двигалась по правой стороне главной улицы Шавель. Я вспомнил, как за несколько дней до объявления войны я так же гулял в субботний день в таком же еврейско-литовском городке Лиде. Ничего не переменилось с тех пор. И тот же прозрачный серо-синий с розоватым отливом воздух обнимает всё это. „Особенный, еврейско-русский воздух“».

Воздух – самая тонкая из четырёх субстанций, или первоэлементов. Пятая субстанция, производная от воздуха, – эфир, божественный свет. «Ночной зефир струит эфир» – так у Пушкина. Когда-то Марина Цветаева написала «Поэму воздуха»; на исходе ХХ века её блестяще откомментировал филолог от Бога Михаил Гаспаров. Субстанция воздуха у До́вида Кнута, как и у другого поэта, Иосифа Бродского, – атрибут пространства. В местах, где соткался этот особенный воздух, удачно сочетались в разумных пропорциях сыны и дочери славянских народов с представителями иудейского племени, и каждый составляющий компонент в этом сплаве имел своё необходимое значение и звучание.

В центре нашего повествования – Кишинёв. Он станет главным героем книги. Вывести формулу еврейско-русского воздуха, воспетого Кнутом, невозможно, хотя хочется понять его состав, химию, определившие ментальность многих бессарабцев и одесситов. В известной мере это был воздух не просто вдыхания, а вдохновения. Он пронизывал насквозь этот край, в нём лучилось солнце, он выпрямлял походку, рождал независимость и веру в себя. А немногим даже дарил крылья. Эти блаженные пускались в полёт, траектория у каждого была своя, неповторимая. Это, по большому счёту, был воздух свободы.

Известный пианист Александр Борисович Гольденвейзер, услаждавший своим искусством Льва Толстого, общавшийся с Рахманиновым, Скрябиным, Танеевым, ставший в 1922 году ректором Московской консерватории, и не менее известный литератор Михаил Осипович Гершензон, благодаря которому в литературоведении сложилось понятие «гершензоновская Москва», были уроженцами Кишинёва. Антон Рубинштейн, композитор, пианист, дирижёр, основатель первой в России консерватории, происходил из приднестровско-одесской семьи. Они впитали с младенчества еврейско-русский воздух.

Соседка Кишинёва, цветущая Одесса, эта южная Пальмира, была пронизана тем же особенным еврейско-русским воздухом и рождала собственных «быстрых разумом невтонов». Прежде чем она родила Мишку Япончика, короля двухтысячной армии налётчиков, на свет появился Леонид Осипович Пастернак, будущий художник, принятый в Общество передвижников, лучший иллюстратор романов Льва Толстого. Одну из его ранних картин, «Письмо с родины», Третьяков приобрёл для своего музея. На ней запечатлены русские типажи. Собирателя нисколько не смутило происхождение автора картины, он поверил в её достоверность. Еврейство художника, которого Леонид Пастернак никогда не стыдился, не мешало ему проникать в тайны русского характера. Еврейско-русский воздух!

В то время, когда Япончик – Винницкий совершал свои криминальные «подвиги», в Одессе открыл знаменитую музыкальную школу Пётр Соломонович Столярский, выдающийся скрипичный педагог. В семье деревенских клезмеров, в которой он родился, его звали Пиня, его родным языком был идиш, по-русски он говорил своеобразно, но это не помешало ему превратить школу, как он выражался, «имени мине» в настоящую «фабрику вундеркиндов», откуда вышли Давид Ойстрах, Буся Гольдштейн, Елизавета Гилельс, Михаил Фихтенгольц и другие знаменитости.

Юго-запад рождал пассионарных людей. Первые сионисты России вышли оттуда. Яков Бернштейн-Коган, врач, избранный на первом конгрессе сионистов в Базеле в 1888 году ответственным за их дело в России, возглавивший первый отряд самообороны во время кишинёвского погрома, а впоследствии – организатор здравоохранения в Палестине, родился в Кишинёве. Его ровесник Меир Дизенгоф, будущий первый мэр Тель-Авива, родился в Оргеевском уезде, учился в Кишинёве и здесь же организовал первую сионистскую группу Ховевей Цион. Владимир (Зеев) Жаботинский, второй после Герцля по значимости деятель сионистского движения, был родом из Одессы. Там созрел поэтический талант Хаима-Нахмана Бялика, автора поэмы «Сказание о погроме».

«Гляжу на него, – вспоминал Леонид Пастернак, – и кажется, что в поэте сгустилась сущность души народа, дерзаний его и стремлений, и это кипит и бурлит в душе Бялика…» Все они были одержимы, ведомы одной пламенной страстью. И дышали они «особенным еврейско-русским воздухом». Причём они не просто дышали им, они – что немаловажно! – его и продуцировали.

Этот воздух впитали первые халуцим (пионеры-киббуцники), которые, покинув бессарабские холмы, одесские лиманы, буковинские леса и плодородные степи под Херсоном, ехали в Палестину осваивать землю праотцев, что в библейские времена текла молоком и мёдом, но, оказавшись в руках арабов, за сотни лет превратилась в пустыню и малярийные болота. И сюда они принесли «особенный еврейско-русский воздух». В отрядах Хаганы многие поначалу говорили и отдавали приказы на русском языке. В киббуцах пели русские песни, которые потом были переведены на иврит и наполнились новым содержанием. Долгое время считалось (а некоторые считают и сейчас), что песня «На рыбалке у реки тянут сети рыбаки» из кинофильма «Искатели счастья» – русская народная. Дунаевский, дескать, обработал мелодию, а в фильме комсомольцы-евреи спели её на идиш. В этом представлении всё поставлено с ног на голову. Знакомая мелодия много лет звучала и по сей день звучит в синагогах на утренних молитвах Шахарит, причём авторство песнопения приписывается самому Илье-пророку. Подсознательная память Дунаевского оживила мелодию и дала ей новую жизнь. Опять-таки еврейско-русский воздух!

«Особенный еврейско-русский воздух» порождал бунтарей, бесстрашно вступавших на путь революционной борьбы. Не забывайте, в Кишинёве подпольно печаталась ленинская «Искра», от которой разгорелось пламя, погубившее и старую Россию, и тех, кто его разжигал. Среди социалистов-революционеров, родившихся и начинавших свою антиправительственную деятельность в Кишинёве, были родители А. Аникста, нашего главного шекспироведа, моего оппонента на защите докторской диссертации.

Не забудем, что родившийся в «черте оседлости» «демон революции» Лев Давыдович Троцкий (Бронштейн), которого Бернард Шоу назвал «королём памфлетистов» (начинал он как литератор), очень многим обязан Одессе, где прошли его ученические детство и отрочество. Ещё один пассионарий. Из песни слова не выкинешь.

Последним ярким порождением особенного воздуха была группа литераторов, заявивших о себе в первой четверти ХХ века, которых часто называют юго-западной, а иногда южно-русской школой. Привычно говорить о московской, петербургской школах в искусстве и науке, а тут – на тебе! – громко заявила о себе одесская. И кто же входит в «Юго-Запад»? Неповторимый Исаак Бабель, творец одесского мифа, автор «Конармии» и «Одесских рассказов». «Плотоядный фламандец» Эдуард Багрицкий, поэт бунта, пленившийся романтикой революции. Король метафоры Юрий Олеша, живший по закону: «ни дня без строчки». Его друг-соперник Валентин Катаев, подавший идею остроумцу Илье Ильфу и своему младшему брату Евгению Петрову написать в соавторстве роман о 12-ти стульях. При этом незабвенному Остапу Ибрагимовичу (надо полагать, Абрамовичу) Бендеру были приданы черты, свойственные им троим. А сам Валентин Петрович в конце жизни увенчал друзей-приятелей своей молодости и самого себя «алмазным венцом» бессмертия. Мягкий интеллигентный Лев Славин – автор «Интервенции», пьесы в жанре героической комедии. Златокудрая миниатюрная Вера Инбер получила прозвище «московской амазонки», а потом, к сожалению, деградировала вместе с властью, которой старалась услужить. Оно и понятно: страх не отпускал двоюродную сестру Троцкого, в доме отца которой в Одессе он жил и воспитывался.

Литературный «Юго-Запад» начинался в 1914 году «одесским ветром весны, юности и поэзии». Родившиеся и выросшие в Одессе, «югозападники» и вундеркинды Столярского реализовались за её пределами, как и кишинёвцы Довид Кнут, Дина Верни, первые сионисты и киббуцники… Еврейско-русский воздух им помогал, поднимал и нёс на своих потоках-крыльях.

Что побудило Ариадну Скрябину, дочь русского композитора, мать двоих детей, оставить благополучного супруга и соединить свою судьбу в конце 1930-х годов с еврейским поэтом – эмигрантом Довидом Кнутом, отнюдь не записным красавцем, бедняком, обременённым заботами о многочисленной родне? Что толкнуло её к этому смуглому черноглазому маленькому мужчине, чьё детство и юность прошли в Кишинёве? Ради него она прошла гиюр (перешла в иудаизм) и приняла библейское имя Сарра в ту пору, когда нацисты вписывали его в паспорт всем немецким еврейкам как клеймо. Она была покорена первозданной страстью его стихов, жизненной силой, которая таилась в этом хрупком с виду еврее, поистине прометеевым огнём, который пылал в нём. Судьба иудейского народа и его яркий представитель влекли её неудержимо. Отдавшись своему влечению и вступив в борьбу с нацизмом (переправляла евреев из Франции в Швейцарию), она погибла в Тулузе от руки вишистского полицая, жизнью оплатив приобщение к «особенному еврейско-русскому воздуху».

Как, почему Дина Верни сделалась единственной музой и символом почтенного мэтра Аристида Майоля? Ведь когда эта пятнадцатилетняя еврейка, дочь музыканта-любителя, рождённая в Кишинёве и привезённая в Париж в десятилетнем возрасте, появилась на пороге его мастерской, седобородый скульптор понял, что действительность подарила ему, наконец, точное воплощение его грёз. Только ли восхитительные формы её тела, отлившиеся в его монументальных статуях, украшающих ныне сад Тюильри, – «Гора», «Река» и «Воздух», поразили и покорили этого крестьянского сына Прованса? Думается, в неменьшей мере его пленили её природная витальность, пламенный дух, бунтарство. Он не противился, когда его «бешеная коза» умчалась в оккупированный нацистами Париж, где стала активной участницей Сопротивления. Как еврейка она рисковала жизнью. В случае провала её ждала газовая камера. Узнав, что Дина схвачена и её пытают в гестапо, Майоль позвонил в Германию главному скульптору рейха, любимцу фюрера, Арно Беккеру. «Если ты не спасёшь Дину, я не хочу больше тебя знать!» – сказал он своему бывшему ученику и почитателю. И в голосе восьмидесятипятилетнего старца Беккер почувствовал такую мужскую силу и страсть, что он совершил невозможное. После шестимесячных издевательств Дину выпустили в 1944 году, накануне освобождения Парижа. Она была в толпе ликующих парижан, когда из Баньоля пришла страшная весть: Майоль погиб в автомобильной катастрофе. Всё своё имущество и работы он завещал неистовой Дине Верни. Она, преодолев множество препятствий, в 1995 году открыла музей Майоля в Париже.

Последние двадцать лет в России и Израиле оживился интерес к русско-еврейской истории, к проблематике и поэтике русско-еврейского литературного диалога, произошли изменения в научной ситуации, плодотворно взаимодействуют еврейские и российские издательства, читаются лекции по истории русско-еврейской литературы. В той особой ситуации, в которой мы живём, для меня много значат воспоминания А.В. Азарх-Грановской, А. Зускиной-Перельман, публикации В.В. Иванова о еврейском театре Грановского, появившиеся на сломе веков, вышедшая, наконец-то, в 2004 году в серии «ЖЗЛ» книга Матвея Гейзера «Соломон Михоэлс». Обрадовал сам факт – её автор защитил докторскую диссертацию о явлениях культуры, рождённых в еврейско-русском воздухе. Прежде всего хочется отметить работы Владимира Хазана, одна из книг которого так и называется: «Особенный еврейско-русский воздух»[1], а также монографию Фёдора Фёдорова «Довид Кнут»[2] и небольшую книжку сотрудницы Литературного музея в Одессе Елены Каракиной «По следам „Юго-Запада“», которую ей удалось в 2006 году напечатать в Новосибирске.

В детстве, с 1944 года, я жила в Одессе, в треугольнике, образуемом улицами Пушкинской, Троицкой и Канатной, и связана с южной Пальмирой многими родственными и дружескими узами, а двадцать пять лет сознательной жизни провела в Кишинёве, где заведовала созданной мной кафедрой русской и зарубежной литературы местного пединститута вплоть до выезда в Германию на исходе 1994 года.

Мой муж Исаак Ольшанский ещё успел вдохнуть неповторимый еврейско-русский воздух, по которому тосковал в своём парижском зарубежье поэт Довид Кнут, чьи строки стали эпиграфом к книге. Мой муж родился на территории Бессарабии, в Кишинёве, в конце 1920-х годов, при румынах. Его воспоминания и мои впечатления стали питательной средой для многих глав книги. Память, как предусмотрительная служанка, сберегла многие картины, запахи и звуки. Попытаюсь их воссоздать.

Сто лет назад Марина Цветаева писала: «Все мы пройдём. Через пятьдесят лет все мы будем в земле. Будут новые лица под вечным небом. И мне хочется крикнуть всем ещё живым: – Пишите, пишите больше! Закрепляйте каждое мгновение, каждый жест, каждый вздох! <…> Записывайте точнее! Нет ничего не важного! Говорите о своей комнате: высока ли она, или низка, и сколько в ней окон, и какие на них занавески, и есть ли ковёр, и какие на нём цветы? <…> Всё это будет телом вашей оставленной в огромном мире бедной, бедной души».

Вот почему я решилась писать о Кишинёве. Мне кажется это важным: понять, когда и как сформировался этот «особенный еврейско-русский воздух», как и почему мы его лишились. Второй эпиграф, из Евтушенко, даёт исчерпывающую оценку стране, где этот воздух крадут, уничтожают, вытравляют.

Моя книга – не исследование. Жанр её далёк от привычных канонов, это «собранье пёстрых глав», я бы даже сказала, разнородных, разномастных: исторические очерки и литературоведческий опус, беллетристика и публицистика. Начиная работать, пускаясь в свободное плаванье в пределах малого каботажа, я не имела чёткого плана, он формировался по мере вхождения в тему. Однако при всей жанровой свободе начнём ab ovo[3], углубившись в прошлое.

Глава 1. Экскурс в анналы, или Откуда есть пошёл Кишинёв

Поселение на берегу речушки Бык возникло и стало расти много позже того, как Бог разметал строителей Вавилонской башни, штурмовавших небо, обрушив её и заставив усомнившихся говорить на разных языках, чтобы не понимали они друг друга. С тех пор прошли века, и вот на этом бессарабском перекрёстке, по предположениям историков, в ХV веке собралось разноязыкое население. Первые упоминания о Кишинёве встречаются в грамотах воевод Молдавии Ильи и Стефана Оанчя (1436) и Штефана чел Маре (1466). Вначале каждой твари здесь было по паре, а потом стали плодиться и размножаться – всё по Писанию. Смешение племён и наречий отразилось в названиях улочек, переулочков и тупичков Кишинёва, долго хранившего облик азиатского местечка. Изначально здесь обитали люди разных национальностей. До наших дней дожили лишь Армянская и Болгарская улицы, а ведь раньше были Греческая и Сербская, Грузинская и Еврейская, Азиатская и Турецкая, Караимская и Сирийская, Немецкий, Синагогальный, Казачий, Молдавский переулки, христианское, еврейское, армянское, немецкое, польское кладбища…

Первые русские в этих местах – казаки, бежавшие сюда после подавления восстания Болотникова, охватившего в 1606–1607 годах югозападную часть России. К ним добавились казаки Запорожской Сечи и множество беглых холопов и крестьян. Столетием позже из петровской

России сюда уходили старообрядцы, не признавшие новаций патриарха Никона, спасавшиеся от преследований. Здесь их стали именовать липованами. Молдавские господари их не притесняли. Окружающие относились с уважением. Липоване были людьми работящими и нравственными, к работе на земле привычными.

Евреи появились в Кишинёве давно, уже в начале ХVI века началось их проникновение из Польши. Сохранилось свидетельство Дмитрия Кантемира в книге «Описание Молдавии». Впервые переведённая на русский с латинского, на котором он писал (список Стурдзы), книга была издана в 2013 году в петербургском издательстве «Нестор-История». Дошёл до нашего времени и документ погребального братства (хевра кадиша) от 1774 года. Стало быть, уже существовала община. Называется цифра – 540 евреев, упоминаются раввины и синагога. Общение русских с евреями (жидами, как их официально именовали до середины ХIХ столетия) если и имело место, то было минимальным, тем более что пришлые русские оседали поначалу не в Кишинёве.

Кишинёв и вся Бессарабия, да что Бессарабия – все Данубские земли (Валахия и Молдавия) после многовековых нашествий и завоеваний славянами, гуннами, римлянами, татарами, турками триста лет, с конца ХV века, находились под властью могучей Османской империи. Ей были подвластны бо́льшая часть Юго-Восточной Европы, север Африки, Аравия. Вассальная зависимость Данубских земель была султану выгодней административного подчинения. Через господарей он взимал с них щедрую дань. Обычно господари сменялись довольно часто, становясь жертвами подозрительности султана или боярских интриг. Дольше всех – 47 лет – правил Штефан чел Маре (1457–1504), великий господарь Молдавского княжества, оставивший по себе в народе добрую память, как и его предшественник Александр чел Бун (1401–1433), который даже прозвище получил – Добрый. Трагическая судьба постигла валашского господаря Константина Бранковяну, за время правления которого (1688–1714) центр Бухареста приобрёл облик европейского города. Заподозрив его в связях с Россией, султан призвал его с детьми в Стамбул и вначале обезглавил на глазах отца четырёх сыновей, в том числе и малолетних, а затем умертвил самого Бранковяну. Азия-с!

С 1714 года господарями Молдавии и Валахии более ста лет были подданные султана, константинопольские греки – фанариоты (Фанар – район Константинополя, место их проживания). Фанариоты, сословие привилегированных в Османской Порте греков, вели себя как захватчики, грабили население, заботясь прежде всего о личной выгоде. Зачастую фанариотские господари покупали у султана свой пост, а потому они старались вернуть затраты с лихвой. За счёт чего? За счёт поборов с населения. Они составляли правящий класс в вассальных османских землях. В «Записках» старшего современника Пушкина, царского офицера Ивана Петровича Липранди, находим тому объяснение: «Господари-фанариоты, как откупщики богатого и населённого края, преданного на некоторое время их личным выгодам, являлись в свою владетельную аренду с многочисленною челядью, алчущей и жаждущей поживы. Вся родня господарей этих и все их близкие назначались на значительнейшие и прибыльнейшие места с целью очень понятною. Окружённые многочисленной наёмною стражею так называемых арнаут (арнауты – албанцы-христиане. – Г.И.), господари и их поверенные где не успевали брать силою, брали родственными связями со знатнейшими боярами княжеств, и таким образом власть и все богатства края сосредотачивали в своих руках».

Приближённые к господарям бояре и чиновники следовали их примеру, в крае расцвела коррупция. В это время в Молдавию и Валахию переселились тысячи греческих семейств из Османской Порты, чувствуя себя привольно под покровительством местных властей. Официальным языком стал греческий. Греческое влияние в Бессарабии вызывало недовольство местного населения. У боярства же стремление походить на греков сочеталось с желанием подражать главным господам – туркам. Это сказывалось в манере одеваться, в интерьере их домов, в обращении с подчинёнными и даже в языке. Боярский «парламент» даже в ХIХ веке назывался «диван». Бояре боялись турок и одновременно пресмыкались перед ними, униженно целуя не то что руку, а даже край одежды вельможного лица. Известный историк Раду Росетти, сам потомок древнего боярского рода, писал в начале ХХ века о сыне господаря Молдовы Григоре Стурдза, который одно время был генералом турецкой армии под именем Мехлис-паша, а после 1866 года – депутатом и сенатором, что он при этом, по турецкому обычаю, содержал гарем. Но главное – не страсть румынского боярства к восточной роскоши, существеннее то, что восточная деспотическая система власти сказалась в дальнейшем на молдавской системе управления, в которой по сей день сильны коррупция, кумовство, взяточничество, чинопочитание. Появился даже термин «кумовской капитализм». Как столетия татаро-монгольского ига оставили неизгладимый след в России, так и трехсотлетнее турецкое владычество наложило печать на ментальность населения, проживавшего на Данубских землях. И это нужно учитывать, когда мы ищем скрепы, обручи, составляющие ментальность бессарабцев. Им хочется быть европейцами, но прошлое держит крепко.

Россия, у которой были свои геополитические интересы, и прежде всего желание отвоевать Царьград и вернуть Константинополю, переименованному в Стамбул, статус христианского центра, сыграла решающую роль в освобождении христианских народов Балкан от турецкого владычества. И первыми в этом ряду были Молдавия и Валахия. Успешные русско-турецкие войны времён Екатерины II, в которых отличились фельдмаршалы Потёмкин Таврический, Румянцев Задунайский, Кутузов, контр-адмиралы Войнович, Ушаков, Мордвинов, Чичагов, полководец Суворов, получивший титул графа Рымникского, а затем и князя Италийского, ослабили Порту, положили конец набегам на молдавские земли крымских татар-ногайцев, которые окопались в Буджакских степях, куда угоняли молдавский скот и уводили в рабство людей. Не раз они сжигали и Кишинёв. О «буджакской татарве» упоминает наш «последний летописец» Карамзин. Последний раз Кишинёв подожгли в 1788 году, обугленные остатки пятисот домов, базара и семи церквей – вот всё, что напоминало о нём после этого страшного пожара.

Победы русского оружия приводили к тому, что Оттоманская империя умалялась, зависимые княжества перестали платить дань Порте, хотя их вассальная зависимость сохранялась до 1828 года. Временное присутствие российских войск в запрутской Молдавии и в большей части Валахии после очередной русско-турецкой войны 1828–1829 годов стало гарантом будущей независимости этих земель. Вначале они получили автономию, а в январе 1862 года, объединившись, образовали государство Румынию под началом князя Александру Куза. При нём произошёл переход на латиницу, до этого письменность была кириллической. Местным русофобам об этом следует напоминать, у них, видно, короткая память, а возможно, дело просто в невежестве. Ведь национализм, считал Гёте, всего сильнее там, где крайне низок уровень культуры.

Уже в 1812 году, после очередной русско-турецкой войны, которая тянулась шесть лет и унесла жизни 100 тысяч русских солдат, Бессарабия (территория междуречий Днестра, Прута и Дуная), где, по словам историка Натана Эйдельмана, «сталкивались Азия и Европа, римские развалины и славянские предания», по Бухарестскому договору отошла к России. Присоединению предшествовали 100 лет непрерывных войн. Земля эта щедро полита русской кровью. 16 мая 1812 года М.И.Кутузов принудил султана Селима заключить в Бухаресте мир.

Некоторые историки называют происшедшее «аннексией» (присоединением), а местные националисты – «оккупацией». Между тем это был раздел территорий после военной кампании, заключался мирный договор, и победившая сторона «прирастала» территориями за счёт проигравшего врага. В истории это не единичный случай. Врагами молдаван в данном случае были не русские, а турки, которые прежде владели этими землями. Румынии как государства ещё и в помине не было. Подписывал договор Михаил Кутузов, а принимал от Турции восточную часть Молдавского княжества командующий Дунайской армией адмирал Павел Чичагов. При нём водружались кресты взамен турецкого полумесяца и вводилось новое управление краем. Население, опасаясь введения крепостного права (такие слухи сразу начали клубиться), поначалу массово бежало за Прут. Пришлось вводить карантин и выставлять кордоны на границе. Генерал-губернатор Чичагов управлял новой областью до 1818 года, передав дела генералу Бахметьеву, но потомок Чичагова, его внук, Леонид Михайлович, блестящий офицер, выйдя в отставку, изберёт путь священства и в 1908 году окажется в Кишинёве в сане епископа Кишинёвского и Хотинского, владыки Серафима. Эти времена – впереди. А пока митрополитом стал Бэнулеску-Бодони. И Александр I посылает рескрипт на его имя от 1 апреля 1816 года, своего рода Высочайший Манифест к жителям Бессарабии: «Моё намерение состоит в том, чтобы даровать области гражданское управление, сообразное с нравами, обычаями и ея законами, все состояния жителей имеют равное право на сие наследие своих предков и на Моё к ним благоволение, и все – духовенство, дворянство, граждане и народ должны найти равную защиту и покров в сем новом образовании. Мирному земледельцу, промыслам и торговле будет оказано полное покровительство. Я хочу, чтобы сия плодородная страна оживилась новою жизнью»[4].

В начальный период Бессарабия пользовалась известной автономией и управлялась своим Верховным советом. В 1818 году в его состав входили военный губернатор А.Н. Бахметьев, гражданский губернатор С.А. Катакази, вице-губернатор М.Е. Крупенский, предводитель дворянства Д.С.Рышкан, депутатами были И. Прункул, З. Ралли, В. Россети, Шт. Рышкан, С.Феодосеев.

Кишинёв, получивший статус города лишь в 1818 году (поначалу у военного губернатора А.Н. Бахметьева были намерения сделать стольным градом турецкую крепость Бендеры), представлял собой скопище грязных глинобитных домиков с камышовыми крышами, лепившихся у реки Бык, перегороженной запрудами для мельниц и кожевенных мастерских. Нарушая запрет, обыватели сбрасывали в реку нечистоты, а бойня – отходы, и река вместо свежести источала зловоние. Над ней вились тучи комаров и мух. «Неопрятность города превосходит всякое описание, – читаем в «Воспоминаниях о Бессарабии» чиновника Ф. Вигеля (которые печатались в периодике с 1837-го по 1890-е годы). – Из больниц, бань, прачечных всё вываливается на улицу – всякий сор, лоскутья, мёртвые животные никогда не убираются; нет фонарей, нет будок, нет застав, не только нет мостовой, но бугры и ямы на улице не сравниваются, и нигде почти по бокам не прорыты каналы для стока воды».

Тем не менее, в 1818 году была избрана городская дума, состоявшая из представителей пяти национальностей (молдавской, русской, болгарской, греческой и еврейской). Да не удивится читатель присутствию еврея в городской думе! В Бессарабии, ставшей частью Российской империи, проживало в ту пору 20 тысяч евреев. Первым примаром (градоначальником) Кишинёва стал молдаванин капитан Ангел Ноур.

Первая топографическая карта этого поселения была составлена в 1813 году инженером-землеустроителем Михаилом Озмидовым, а в 1817 году он разработал новый более детальный план Кишинёва, на который были нанесены и существующие, и проектируемые улицы. Инициатором застройки верхней части города стал митрополит Кишинёвский и Хотинский Гавриил Бэнулеску-Бодони. Именно он в 1812 году настоял на том, чтобы столицей новой области стал Кишинёв, а не Бендеры. Эта личность заслуживает благодарного внимания потомков, причём не только кишинёвцев, но и одесситов, ибо по его благословению была заложена красавица-Одесса. Поначалу Кишинёв пытался с ней конкурировать. И там и там солнца было сколько угодно, но в кишинёвском воздухе не веяло морем, морской соли недоставало в крови горожан. Черноморская волна вознесла Одессу, превратив в южную Пальмиру, Кишинёв же ещё долго оставался местечком.

Глава 2. Митрополит Бэнулеску-Бодони и его благодеяния

Уроженец Трансильвании, выходец из родовитой семьи, получивший прекрасное теологическое и широкое гуманитарное образование и принявший монашеский постриг, будущий владыка испытал немало превратностей судьбы. В её поворотах, как в зеркале, отразились зигзаги истории молдавской земли в то неспокойное время. На этом стратегическом перекрёстке сошлись интересы нескольких могущественных стран. Народ оказался между молотом и наковальней. Просвещённому монаху пришлось выбирать между Константинопольской и Русской православными Церквами. Он учился и в Константинополе, и в Киево-Могилянской духовной академии, перемещаясь из Молдавии в Россию и обратно. Самый привычный его маршрут: Полтава – Яссы. Будучи возведён в сан архимандрита, но не получив Романской епископской кафедры, вновь уезжает в Россию. В 1788 году он назначен ректором Екатеринославской духовной академии, где сформировал школу эллинистов (его учеником был Н.И.Гнедич, известный переводчик гомеровской «Илиады»). Но через год он вновь в Яссах, главном городе Молдавского княжества.

В 1792 году по распоряжению Екатерины II он был возведён в сан митрополита Молдо-Валахии, поставлен Экзархом Молдавии, Валахии и Бессарабии. Он не избирался, а был назначен императорской волею, как это было принято в России с петровских времён. Константинопольская Церковь его не признала. Будучи арестован господарём-фанариотом Мурузи, Гавриил четыре месяца содержался в темнице в Константинополе, освобождён по ходатайству посланника России и назначен митрополитом Екатеринославским и Херсоно-Таврическим. По его благословению не только началось строительство Одессы, но и были заложены первые четыре церкви. В 1799 году он получил киевскую кафедру и управлял митрополией четыре года, был избран членом Св. Синода и награждён орденом Андрея Первозванного. По выходе на покой проживал поначалу в Одессе, а затем в Дубоссарах. В 1808 году он был вновь назначен экзархом Молдавии, Валахии и Бессарабии и занялся упорядочением дел в местных монастырях. По его предложению в духовных семинариях стали изучать русский язык. Этого ему по сей день не прощают местные националисты, выдающие себя за патриотов: русификатор!

После присоединения Бессарабии к России митрополит вместе со своим штатом выехал из Ясс и поселился в Кишинёве. Новая епархия по его предложению стала называться Кишинёвской и Хотинской и стала митрополией. Великий просветитель, митрополит Гавриил оказался не менее великим организатором. Получив не только духовную, но и толику светской власти от наместника Бессарабской области генерал-майора Бахметьева, он возвёл свою резиденцию в некотором отдалении от городской черты, там, где простирались сады и рощи и где воздух был гораздо чище, чем в низине. Мимо проходила дорога-тракт, называли её Миллионной, потом она получит название Московской, а ещё позже – Александровской улицы. Его высокопреосвященство предвидел, что со временем «город сюда досягнет». Он оказался прав: к концу ХIХ века митрополичья резиденция, или, как её называли, Митрополия, стала центром города.

А ко времени появления Пушкина в этих краях, к 1820 году, в версте от Кишинёва уже поднялся двухэтажный семинарский корпус с флигелями для наставников и бурсы, с больницей и общежитием «услужников», и вырос просторный архиерейский дом, вмещавший домовую церковь Покрова Божьей Матери. Была построена и начала успешно работать типография. Не забыты были амбары, трапезная и баня. Усилиями митрополита Гавриила был создан целый комплекс, в него вошёл и дом викарного епископа. Тогда же напротив семинарии был заложен городской сад. В его планировании приняла живое участие супруга наместника Бахметьева; от центра, где предполагалось быть и бить фонтану, лучами расходились аллеи.

Духовная семинария открылась в 1817 году. Первым её ректором стал сподвижник митрополита Пётр Куницкий, бывший ранее ректором Ясской семинарии. Учебный курс духовной семинарии был рассчитан на 6 лет, по три двухгодичных курса на каждом этапе обучения. Первые два года отводились общеобразовательным предметам и назывались «риторическими», затем следовал «философский» этап, а на последнем этапе изучалась теология. Преподавались древние и современные языки, история и археология, Священное писание, философия, нравственное богословие и т. д. В программу обучения входили латинский, греческий, русский и молдавский языки. Лекции в Кишинёвской духовной семинарии читались на русском языке. Семинария явилась первой кузницей бессарабской интеллигенции. Примерно 40 % её выпускников становились священниками, остальные продолжали учёбу в медицинских, инженерных, ветеринарных, военных учебных заведениях России и Европы. Заботясь о подготовке гражданских служащих (чиновников нового типа) для края, Бэнулеску-Бодони открыл при семинарии «благородный пансион» для дворянских детей, до 1834 года он заменял областную гимназию. Учащиеся пансиона получали светское образование: изучали языки и арифметику, историю и философию.

По инициативе митрополита Гавриила в Бессарабии было построено около двухсот церквей, а напротив Митрополии был заложен кафедральный собор. Возводили его уже после смерти владыки. Митрополит Гавриил скончался накануне Пасхи 1821 года. Пушкин, стихи которого митрополит знал, а некоторыми восхищался, присутствовал на церемонии прощания с иерархом-просветителем.

Глава 3. «Под Пушкинской звездою»

Так назвал талантливый и вдумчивый писатель Руфин Гордин 600-страничную книгу, завершающую его трилогию «Странная персона», действие которой происходит в Бессарабии. Москвич, в 1941 году 20-летним юношей вступивший в народное ополчение, чтобы защищать столицу, выдавленный из неё за «космополитизм» в 1949-м, Гордин в 1960 году поселился в Кишинёве и за сорок пять лет глубоко постиг историю этого края. Я познакомилась с ним незадолго до его кончины. Его книга послужила своего рода энциклопедическим путеводителем для данного очерка.

Вместе с царскими войсками в Бессарабии, а стало быть, в Кишинёве в 1812 году появилось много русских офицеров, дипломатов, чиновников. Это были люди в основном дворянского сословия, разного уровня культуры, но всё же просвещённые и мыслящие, неравнодушные к судьбам народа и отечества. Многие из них будут привлечены по делу декабристов.

Кишинёв поначалу сохранял и облик, и нравы истинно турецкие, о чём свидетельствуют воспоминания писателя Александра Вельтмана. Он находился здесь с 1817 года с училищем колонновожатых (юнкера, которых готовили к квартирмейстерской службе в свите императора), занятых в Бессарабии топографическими съёмками. Он пишет, что Кишинёв в эту пору был наводнён вельможными боярами из Молдавии и Валахии, покинувшими великолепные палаты Ясс и Бухареста из страха перед турками, но не утратившими спесивости. Вельтман приглашает войти в дом любого из них: «Вы пройдёте в переднюю, полную арнаутов (албанцы-христиане, состоявшие на службе у бояр. – Г.И.), перед вами приподнимут полость сукна, составляющую занавеску дверей; пройдёте залу, перед вами вправо или влево поднимут опять какую-нибудь красную суконную занавесь, и вы вступите в диванную; тут встретите вы хозяйку, разряженную по моде европейской, но сверх платья в какой-нибудь кацавейке без рукавов, шитой золотом, или застанете хозяина. Вас сажают на диван; арнаут в какой-нибудь лиловой бархатной одежде, в кованной из серебра позолоченной броне, в чалме из богатой турецкой шали, перепоясанный также турецкой шалью, за поясом ятаган, на руку наброшен кисейный, шитый золотом платок, которым он, раскуривая трубку, обтирает драгоценный мундштук, – подаёт вам чубук и ставит на пол под трубку медное блюдечко. В то же время босая, неопрятная цыганочка, с всклокоченными волосами, подаёт на подносе дульчец (сладости, варенье. – Г.И.) и воду

в стакане. А потом опять пышный арнаут или нищая цыганка подносят каву (кофе. – Г.И.) в крошечной фарфоровой чашечке без ручки, подле которой на подносе стоит чашечка серебряная, в которую вставляется чашечка кофе и подаётся вам. Турецкий кофе, смолотый и стёртый в пыль, сваренный крепко, подаётся без отстоя». В боярских домах в Кишинёве поначалу сохраняются все приметы привычной восточной роскоши, но вскоре молдавские бояре, среди которых была группа пророссийски настроенных, превращаются в российских дворян, нравы и этикет тоже меняются.

Император Александр I, побывавший в Кишинёве в мае 1818-го, вспоминал, что там было грязно и временами чересчур дурно пахло. Пробыв в городе недолго, он тем не менее побывал на молебне в Архангело-Михайловской церкви, посетил митрополита Гавриила. Под наблюдением царя был создан «Устав образования Бессарабской области». А в июне уже состоялось собрание дворян, и первым предводителем дворянства стал Д.К.Рышкан (нынешний престижный район Кишинёва Рышкановка построен на месте его владений). В 1812 году он принял российское подданство и был пожалован чином надворного советника. Были и другие претенденты: коллежский советник И.М.Стурдза, статский советник Гика, титулярный советник князь Кантакузин, надворный советник И.Милло, коллежский асессор Иордаки Донич. Все они были представителями знатных молдавских родов. Главной задачей предводителя стала регистрация всех дворян, внесение их в дворянские родословные книги. Эту работу Рышкан закончил к 1822 году, когда он передал свои полномочия И.М.Стурдзе. По рекомендации императора в Кишинёве появляется городской парк, огороженный плетнями от коров и коз, пасущихся неподалёку, и начинается строительство верхней части города.

Пока же верхней границей Кишинёва была улица Каушанская, в дальнейшем переименованная в Николаевскую, в честь великого князя Николая, который прибудет в Кишинёв в 1876 году и станет целый год готовить войска к походу на турок. Ныне это улица Колумна. Чуть пониже, на невысоком холме в западной части города возвышался дом наместника Бессарабской области генерал-лейтенанта Ивана Никитича Инзова, под чьё начало и был откомандирован, а на самом деле сослан коллежский секретарь Александр Пушкин. Двухэтажный внушительный каменный дом принадлежал Иордаки Доничу и был отдан в аренду наместнику. В 1818 году в нём останавливался Александр I.

Пушкин провёл в этих краях три года: 1820–1823 годы. По прибытии молодой чиновник по рекомендации квартирной комиссии снял жильё для себя и старого слуги Никиты у некоего Наумова на Антоновской улице, пониже недавно поднявшейся Ильинской церкви. По свидетельству И.П. Липранди, «дом и флигель очень опрятные и не глиняные, тут останавливались все высшие приезжающие лица». Оттуда он поднимался, минуя дом боярина Прункула, с которым позже свёл знакомство (улочка будет носить его имя – Прункуловская), в более чистую часть города, на взгорье, где высился окружённый садом дом губернатора Инзова. Генерал от инфантерии любил возиться в своём саду. Его интерес к озеленению имел благотворные последствия: почтовый тракт между Хотином и Бендерами был обсажен деревьями. Спустя полтора столетия у Инзова появился продолжатель: по приказу первого секретаря ЦК КПМ Бодюла вдоль всех трасс республики были высажены ореховые деревья. Даже одесситы приезжали их собирать задарма. Но вернёмся в Кишинёв пушкинской поры.

Вскоре наместник поселил поэта у себя, привязался к нему душевно, прощал «шалости» и защищал перед царём, который время от времени интересовался поведением вольнодумца. Даже когда дом пострадал от землетрясений в июле и ноябре 1821 года и Инзов вынужден был его на некоторое время покинуть, Пушкин полгода оставался в нём, радовался одиночеству, а потом перебрался к состоящему на службе у Инзова Н.С. Алексееву, где и жил вплоть до отъезда в Одессу. Место это получило название Инзовой горки (сейчас старожилы именуют его Пушкинской горкой), но дома не сохранились. Домик же Наумова, где поэт провёл около двух месяцев, переходивший из рук в руки, обветшал, но дожил до наших дней. Отреставрированный в 1948 году, он стоит и поныне, в нём сейчас Дом-музей А.С. Пушкина, но он находится под угрозой разрушения из-за строительства в тесном соседстве высотных зданий. Заказчикам, подрядчикам и будущим владельцам элитных квартир и Пушкин, и музей, как они выражаются, «по барабану». Ими движут расчёт и денежный интерес.

«Кишинёв пушкинской поры. Сотни псов лают по вечерам, не пройти без палки. Четыре заставы у въезда в город. Поля, огороды, болотца, прорезанные просёлками. Распятья возле колодезных журавлей. А на разноплемённом рынке – торговцы-евреи с лотками на ремне, цыганки-гадалки в пёстрых шалях и широких юбках, бочки с мустом – молодым вином…» – такую красочную зарисовку даёт наш современник Михаил Хазин.

На второй день после прибытия Пушкин отправился с визитом к генералу Михаилу Фёдоровичу Орлову, командиру 16-й пехотной дивизии, расквартированной в Кишинёве. Встретились и обнялись друзья по арзамасскому братству. Орлов участвовал в войне с Наполеоном и в подписании акта о капитуляции Парижа в 1814 году. Бывший адьютант императора, он был человеком либеральных взглядов, запретил рукоприкладство в дивизии, заботился о солдатах, боролся с казнокрадством, поручил своему единомышленнику, которого взял в адъютанты, майору В.Ф. Раевскому создание первой Ланкастерской школы для юнкеров, желая образовывать и просвещать будущих офицеров из молдаван, прививать им прогрессивные взгляды. Всё это создало ему репутацию вольнодумца. О его членстве в Южном обществе Союза благоденствия Пушкин не знал.

Орлов занимал каменный дом на улице Гостинной (впоследствии Шмидтовская), а напротив его дома располагалась канцелярия дивизии, выходящая фасадом на Купеческую. Орлов, по свидетельству губернского чиновника Ф.Ф.Вигеля, «нанял три или четыре дома рядом». В одном из них разместилась Ланкастерская школа (улица недолгое время называлась Ланкастерской). Такие демократические школы, созданные по методу англичанина Джозефа Ланкастера, в тот период входили в России в моду. В Кишинёвской школе обучались до ста юнкеров одновременно. А по соседству располагалась «музыкантская» школа Якутского полка дивизии М.Ф.Орлова. Пушкин не раз слушал музыку в исполнении военных музыкантов: они играли по вечерам в городском саду и в домах кишинёвской знати, куда их охотно приглашали.

На первом же обеде у Орлова познакомился Пушкин с И.П.Липранди, умницей и страстным библиофилом. Через несколько дней после знакомства поэт взял у него сочинения Овидия на французском языке и долго с книгой не расставался. В Кишинёве написано стихотворение «К Овидию». Строка из него «Твоей молвой наполнен сей предел» – станет знаковой: в сознании культурного человека, никогда не бывавшего в Бессарабии, Кишинёв станет ассоциироваться с именем Пушкина.

Липранди ввел поэта в дом одного из шести сыновей князя Матвея Кантакузина, а именно князя Георгия, женатого на сестре лицейского товарища Пушкина Горчакова. Они проживали тоже на Гостинной улице, угол Семинарской. У князя Георгия хранилось письмо князя Потёмкина-Таврического из Бендер от 23 августа 1790 года, адресованное отцу Георгия князю Матвею Кантакузину и сыгравшее важную роль в спасении всего их семейства от турецкого возмездия за значительные услуги, оказанные Кантакузиными России. В железном чемоданчике с документами хранилось также письмо Александра I, выданное князю Георгию за храбрость в битве при Аустерлице. Пушкин видел и читал эти документы. У Кантакузиных он познакомится с Александром Ипсиланти. Вот и начал складываться в Кишинёве у поэта свой круг.

Пушкин не мог жить без друзей, тосковал по ним, писал им письма и стихотворные послания: «Чаадаеву», «В.Л. Давыдову», «Из письма к Гнедичу»… Он умел заводить новых друзей. Самым близким другом, можно сказать конфидентом, станет Николай Степанович Алексеев, чиновник по особым поручениям при Инзове. Пушкин называл его своим Орестом. Он стал провожатым поэта по Кишинёву, показал ему биллиардную Антонио, кондитерскую Марко Манчини, где Пушкин любил лакомиться, ресторацию Николетти, ввёл в местное общество.

Пушкин часто бывал в доме толстосума, коллежского асессора Варфоломея, бессарабского откупщика. Откупщиком назывался тот, кто приобрёл право на взимание налогов с населения. Система откупов была унаследована от прежнего турецкого правления. Дом Варфоломея стоял на Каушанской, ниже нынешнего Соборного парка. К своему небольшому дому хозяин пристроил огромную залу, расписал её немыслимыми узорами и стал давать в ней бал за балом для молодых людей, по большей части – российских младших офицеров расквартированной в Кишинёве дивизии. Здесь Пушкин мог наблюдать нравы и обычаи бояр, наряды и повадки их жён и дочерей (кукониц).

Варфоломей приветствовал гостей, сидя на диване с чубуком в руке и «по-турецки» скрестив ноги, как паша. Дочь Варфоломея, красавица Пульхерица, королева балов, стала объектом поклонения молодых гостей. В неё был влюблён только-только произведённый в подпоручики тёзка Пушкина, Вельтман. Будущий писатель пока пробовал себя в версификаторстве, Вельтману приписывают авторство строк: «Музыка Варфоломея, / Становись скорей в кружок, / Инструменты строй скорее / И играй на славу джок!»

Дом Варфоломея упомянут и в дружеском послании Пушкина к губернскому чиновнику Ф.Ф. Вигелю. Стихотворения этого (и не только его одного) по сей день не могут простить русскому поэту доморощенные националисты. Вот эти строки:

Проклятый город Кишинёв!

Тебя бранить язык устанет.

Когда-нибудь на грешный кров

Твоих запачканных домов

Небесный гром, конечно, грянет;

И – не найдут твоих следов!

Падут, погибнут, пламенея,

И пёстрый дом Варфоломея

И лавки грязные жидов:

Так, если верить Моисею,

Погиб несчастливый Содом.

Напротив дома Варфоломея жил коллежский асессор Замфираки Ралли. В его доме устраивались задушевные музыкальные вечера. Дом был полон молодёжи. У Ралли было три взрослых сына и две дочки. Пушкин был вхож к ним. С младшей дочерью Мариолой он любил танцевать, со старшей Екатериной беседовал о книгах. Сердечные отношения сложились у поэта с одним из братьев, Константином Ралли. Он ценил совместные прогулки, а однажды поехал с ним на день-другой в Долну, родовое поместье Ралли в 50-ти верстах от Кишинёва. Они ехали по дороге, вившейся между живописных холмов, «где мельниц ряд крылатый». Несколько дней растянулись на несколько недель: неподалеку от имения Ралли Пушкин встретил табор цыган, а в нём – Земфиру… Здесь душа его вобрала впечатления, отлившиеся в поэме, начало которой памятно всем:

Цыганы шумною толпой

По Бессарабии кочуют…

Он сохранил в поэме имя Земфиры и молдавскую песню, что она ему пела: Арде-мэ, фридже-мэ – «Режь меня, жги меня». О связях Пушкина с молдавским фольклором написал мой старший современник Георгий Федосеевич Бо́гач, работавший в АН МССР, пока не рассорился с её сервильным руководством и не уехал в Сибирь.

Пятнадцать лет назад я побывала в Долне с работницами Пушкинского дома-музея, стояла «осенняя пора, очей очарованье», лес вокруг поместья Ралли и впрямь был одет в багрец и золото, в неподвижном воздухе летали паутинки, казалось, тень Пушкина прячется за деревьями. Протяжённого старинного дома, после войны дважды реставрированного, в котором ещё недавно был филиал Кишинёвского музея, уже коснулась мерзость запустения: крыша прохудилась, от тянувшегося вдоль фасада балкона с навесом, ограждённого деревянными перилами, тянуло прелью, дерево явно подгнивало. У дома в заброшенном розарии одиноко застыла бронзовая фигурка молодого Пушкина (работы скульптора Олега Комова). Опершись локтем на античную колонну, скрестив ноги, он задумчиво глядит в сторону леса, где когда-то на поляне у источника его, молодого и горячего, поджидала Земфира…

Дома Ралли и Варфоломея на Каушанской улице, где веселился, играл в бильярд и танцевал Пушкин, не сохранились, хотя оба были каменные, добротные. А вот дом по соседству – тоже на Каушанской – Тудора Крупенского, брата вице-губернатора, где играл в карты и танцевал не только Пушкин, но в мае 1818 года и сам Александр I, поклониться которому прибыли тогда многие бояре, потевшие в своих высоких барашковых шапках и тяжёлых одеяниях, существовал до недавнего времени. Дом этот, устоявший во время бомбардировок (этот кошмар был пострашнее грома небесного!), был разрушен по решению молдавских властей сравнительно недавно. В советское время в нём находилось студенческое общежитие. Буйные студенты довели его до плачевного состояния. Поначалу шла речь о реставрации сего исторического памятника: котельцовые камни, из которых был сложен дом, рабочие нумеровали, вроде бы для того, чтобы потом всё уложить на место. Усыплённая посулами доверчивая общественность дышала спокойно, немногочисленные борцы за культурное наследие не «возникали». Однако после провозглашения независимости камни были вывезены в неизвестном направлении, и на месте дома Крупенского вырос «новодел» – высотка с элитными квартирами по заоблачным ценам. Но не будем о грустном, вернёмся к пушкинским временам.

На той же Каушанской улице находилась почтовая контора, куда Пушкин часто заглядывал. При конторе проживал почтмейстер, полковник в отставке Алексей Петрович Алексеев. Пушкин любил слушать его рассказы о боевом прошлом, тот был участником битв при Бородино и на высотах Монмартра побывал. Жена ветерана – урождённая Павлищева, её брат Николай Павлищев вскоре женился на сестре Пушкина Ольге.

В ту пору Кишинёв, как, впрочем, и Одесса при губернаторстве графа Ланжерона, пребывали в возбуждении по поводу греческих дел. Кишинёв стал своеобразным штабом греческого движения. Местные греки активно выступили в поддержку национальноосвободительного движения против турок. Руководителем тайного общества «Филики Этерия» был избран князь Александр Ипсиланти из рода фанариотов, генерал русской армии, участник войны 1812 года, потерявший в бою руку, награждённый за храбрость золотым оружием. Три его брата служили штаб-ротмистрами русскому царю, тётушка была фрейлиной двора. В Кишинёве находились родная сестра и мать князя, вдова молдавского господаря-фанариота Константина Ипсиланти. Вот уж шесть лет как она вдовела и проживала у дочери, которая была замужем за гражданским губернатором Бессарабской области, тайным советником Константином Катакази. «Корни Катакази и его предков ветвились в княжествах, равно и в Фанаре. С ним можно было поговорить по-молдавски, по-гречески, на худой конец по-французски» (Р.Гордин). Он был в родстве с графом Каподистрия, в ту пору любимцем Александра I и его статс-секретарём.

Дом губернатора вела его русская супруга, а главной домоправительницей была незамужняя сестра хозяина, неглупая и властная Тарсис Антоновна. Просторный дом Катакази на Каларашской улице был открытым, а с созданием Этерии стал он и вовсе полниться греками. Нередко бывал в этом доме и Пушкин, обедал, играл в карты, танцевал, но главное – участвовал в разговорах и спорах. Однажды сами собой родились шутливые, не без язвительности, стихи:

– Дай, Никита, мне одеться:

В митрополии звонят.

Раззевавшись от обедни,

К Катакази еду в дом.

Что за греческие бредни!

Что за греческий содом!

Достаётся всем гостям и гостьям, а под конец – и сестрице хозяина:

Ты умна, велеречива,

Кишинёвская Жанлис,

Ты бела, жирна, шутлива,

Пучеокая Тарсис.

Не хочу судить я строго,

Но к тебе не льнёт душа…

Любвеобильная душа юного повесы находила другие объекты.

Офицеры дивизий, расквартированных в Бессарабии, полагали, что армия не останется в стороне от событий на Балканах, и рвались в бой. Симпатии русской дворянской молодёжи были на стороне этеристов. Михаил Орлов, недавно взявший в супруги обожаемую им Екатерину Николаевну Раевскую, старшую дочь генерала, прославившегося при Бородино, «обритый рекрут Гименея», по шутливому определению Пушкина, писал брату жены Александру Раевскому: «Если б мою дивизию двинули на освобождение, это было бы не худо. У меня 16 тысяч под ружьём, 36 орудий и 6 полков казачьих. С этим можно пошутить. Полки славные, все сибирские кремни. Турецкий булат о них притупился бы».

Пушкин был захвачен общим настроением. «Греция восстала и провозгласила свою свободу. <…> Восторг умов дошёл до высочайшей степени, все мысли устремлены к одному предмету – к независимости древнего отечества. В Одессах в лавках, на улицах, в трактирах – везде собирались толпы греков, все продавали за ничто своё имущество, покупали сабли, ружья, пистолеты, все говорили об Леониде, об Фемистокле, все шли в войско счастливчика Ипсиланти», – писал Пушкин Михаилу Орлову. Как он жаждал оказаться в их рядах! Даже осторожный Вельтман публично заявил, что охотно стал бы инсургентом, т. е. повстанцем-добровольцем. Не только подполковник Липранди – вольтерьянец испанских кровей (возможно, из марранов), но и начальник дивизии генерал Орлов, и начальник штаба Второй армии граф Киселёв, не раз посещавший Кишинёв, собирая нужные сведения, с надеждой ждали высочайшего распоряжения. Подполковник Пестель прибыл в Кишинёв по поручению главнокомандующего Второй армии графа Витгенштейна из Тульчина, чтобы уяснить ситуацию в Яссах, Галаце, Бухаресте, куда двинулся Ипсиланти с большим отрядом добровольцев. Было ясно, что движение в пользу Этерии стало народным. Все пребывали в уверенности, что Вторая армия вступит в пределы Молдавского княжества. Все недоумевали, чем вызвано промедление. Лишь Киселёв и Пестель знали, что высочайшего распоряжения не последует. Александр I был против всякого вмешательства в дела греков.

У Орлова Пушкин встретился с Пестелем, и тот был приятно удивлён обширностью и глубиной суждений молодого поэта. Он и впрямь смог «в просвещении стать с веком наравне». В послании «Чаадаеву» из Кишинёва Пушкин пишет о том, что «в объятиях свободы» его «своенравный гений / Познал и тихий труд и жажду размышлений».

Владею днём моим; с порядком дружен ум;

Учусь удерживать вниманье долгих дум…

В письме к Гнедичу есть и такое признание:

Всё тот же я – как был и прежде:

С поклоном не хожу к невежде,

С Орловым спорю, мало пью,

Октавию – в слепой надежде —

Молебнов лести не пою.

Пребывание в Кишинёве действительно имело для него и положительные стороны, а уж тем для размышлений было предостаточно. Жена Орлова пишет брату: «У нас беспрестанно идут шумные споры – философские, политические, литературные; мне слышно их из дальней комнаты. Они заняли бы тебя, потому что у нас немало оригиналов». И среди них в первых рядах был Пушкин.

Сам Пушкин в дневнике записал, что провёл вечер в доме «прекрасной гречанки», где говорили об Ипсиланти. «Между пятью греками я один говорил как грек: все отчаивались в успехе предприятия этерии». Как оказалось, для отчаяния были все основания. Царь Александр, верный Священному Союзу, поддерживал австрийского канцлера князя Меттерниха и не выступил против Османской Порты. Любопытны воспоминания Вельтмана о лете 1821 года: «На каждом шагу загорался разговор о делах греческих: участие было необыкновенное. Новости разносились, как электрическая искра, по всему греческому миру Кишинёва. Чалмы князей и кочулы (высокие шапки. – Г.И.) бояр разъезжали в венских колясках из дома в дом с письмами, полученными из-за границы. Можно было выдумать какую угодно нелепость о победах греков и пустить в ход; всему верили, всё служило пищей для толков и преувеличений. Одни радовались успехам греков, другие проклинали греков, нарушивших тучную жизнь бояр в княжествах. Молдаване вообще желали успеха туркам и порадовались от души, когда фанариотам резали головы, ибо в каждом видели будущих господарей своих».

Показательно, что Тудор Владимиреску, вставший во главе взбунтовавшихся крестьян Валахии, отказался поддержать этеристов Ипсиланти, к чему тот его призывал. Ответ же был таков: «Ваши враги – турки, а наши – греки-фанариоты, разница видна из ваших и моих прокламаций. Ваше поле в Греции – идите за Дунай, а наше дело спровадить греческих господарей туда же. Здесь им не место – довольно им собирать дижму (десятину. – Г.И.) с княжеств, пусть идут под ваши знамёна освобождать Грецию от ига и избавить нас от своего ига!» Отказ дорого стоил предводителю крестьян: он был казнён людьми Ипсиланти. Вельтман впоследствии напишет о нём повесть «Радой». Но и от Ипсиланти удача отвернулась. Он был пленён и оказался в заключении у австрийцев.

После поражения этеристов расправа турок с фанариотами была жестокой до чрезвычайности: митрополит Дионисий был повешен, казнён патриарх константинопольский Григорий V, осквернены православные святыни, обезглавлены драгоманы (переводчики и дипломаты в ранге заместителей министра иностранных дел) Константин и Николай Мурузи из древнего греческого рода. «Пленные жёны и дети греков продаваемы были на всех торжищах обомлевшего Востока подобно тому, как продаётся скот» (Р.Гордин). Неудивительно, что в эти дни сотни бояр, духовных особ и купцов с семьями и имуществом бежали из княжеств Молдавия и Валахия в Бессарабию, спасаясь от мести турок. Их принимали и в Кишинёве. Подчас снимались в одночасье целыми селениями, скрывались в плавнях, а потом на каруцах (повозках), найдя брод, переправлялись через Прут. Наместник Инзов пишет в Одессу графу Ланжерону 5 мая 1821 года: «Кишинёв наполнен выходцами из Молдавии и Валахии. Население всей Бессарабии по крайней мере удвоилось». В одном из донесений бригадному генералу Павлу Сергеевичу Пущину с Колибашского кордона значилось: «Прибыло 400 каруц с беженцами-молдаванами со стороны Галаца». В Галаце турки вырезали 1000 жителей. Кордонную дивизию приходилось держать в постоянном напряжении. Знакомясь с этими фактами, не знаешь, как относиться к утверждениям Вельтмана о том, что молдаване желали успеха туркам. Однозначного ответа быть не может: часть боярства Молдавского княжества была настроена прорусски, другая – протурецки, а порядки при господарях-фанариотах «достали», видимо, всех.

Среди беженцев оказалась молодая гречанка Калипсо Полихрони. Пушкина одно время часто замечали прогуливающимся в городском саду в её обществе. «Ты рождена воспламенять воображение поэтов», – эти строки обращены к ней. Слух о её романе с лордом Байроном придавал ей особый ореол в глазах Пушкина, ведь он в эту пору был «болен Байроном». Через неё он как бы становился ближе к своему кумиру.

Его можно было часто встретить в доме немолодой уже Смаранды Бо́гдан. В 1810 году она возглавила торжественную встречу Кутузова в Яссах. Дама не чуждалась политики, побывала в качестве гостьи на Венском конгрессе. В Кишинёве она устраивала приёмы трижды в неделю, они славились карточной игрой. Пушкин, любивший игру, адресуется к Смаранде в шутливом стихотворении «Кишинёвские дамы»:

Ты с утра до поздней ночи

Рада в банк играть со мной.

В этот дом его влекло и присутствие замужней дочери Смаранды – Маргиолицы Бальш. Влюблённость продлилась недолго, ибо на одном из званых вечеров появилась «Альбрехтша», как называл её Липранди, она была и красивее, и выглядела европеянкой. Но главное – она была дамой «с прошлым». Пушкина это привлекло не в последнюю очередь.

Выданная 16-ти лет замуж за знатного и богатого боярина Константина Канта, Екатерина Григорьевна через несколько лет наблюдала из кареты (почти как Матильда де ла Моль у Стендаля) казнь своего мужа. Во время русско-турецкой войны 1806–1812 годов Кант был уличён в связях с известным молдавским гайдуком Бужором (тот станет героем фольклора). Схваченные русскими казаками, оба были казнены. Через год на юной вдове женился интендант А.Н.Бологовский. Она его дико ревновала, но сама вела себя свободно. В Варшаве (новое место службы мужа) в неё влюбился генерал Альбрехт и отбил у Бологовского. Но и этот брак расстроился из-за её ревности. Екатерина уехала к родным в Яссы, откуда бежала в Кишинёв. «Пылкие страсти» и её «историческое прошлое» (сработал образ легендарного гайдука) соблазнили молодого поэта.

Не простив измены, Маргиолица прилюдно 8 марта 1822 года в доме матери стала подкалывать поэта, «орогаченный» муж поддержал жену, назвал его «ссылочным». В ответ на оскорбление Пушкин схватил подсвечник и замахнулся, намереваясь ударить обидчика. Князь Долгоруков, хотя и не был свидетелем, со слов очевидцев рисует ужаснейшую сцену: «Бальш кричал, содомил, старуха Богдан упала в обморок, с беременной вице-губернаторшей приключилась истерика, прибежал врач <…> генерал Пущин, схватив Пушкина, увёз с собою». На квартире у Пущина В.П.Горчаков видел виновника скандала, «бледного как полотно и улыбающегося». Но этим дело не кончилось.

Инзов, которому доложили, велел помирить противников. Наутро их свели в доме вице-губернатора, титулярного советника Матвея Егоровича Крупенского. Тудор Бальш начал было просить прощения, но Пушкин выхватил пистолет и дал ему пощёчину. После этого «Инзушко» в очередной раз посадил ослушника под арест. А Бальш подал жалобу Инзову, называя своего противника «убийцей» и требуя соответствующего наказания. Сцену примирения описывает инспектор Кишинёвской семинарии Иван Халиппа в книжечке «Город Кишинёв времён жизни в нём Александра Сергеевича Пушкина», изданной в типографии Шлиомовича в 1898 году. Мне удалось найти её в отделе редких книг Национальной библиотеки Кишинёва. Интересно, что в 1938 году в Бухаресте в архивах семьи Бальш исследовательница Е.М.Двойченко-Маркова обнаружила черновик этой жалобы.

Самым видным из молдавских бояр, бежавших в Кишинёв, был Иордаки Росетти-Рознован. Смарагда Богдан была с ним в родстве. Его сын Николай, получивший образование во Франции и Германии, вернулся переполненный либеральными идеями. Его отличала страсть к чтению, в имении отца в Стынке на правом берегу Прута, напротив Скулян, была собрана лучшая в Молдавии библиотека. В Кишинёве у Николая Рознована собиралась молодёжь, любившая потолковать о политике. Без Пушкина эти встречи обычно не обходились.

Поэт не гнушался общением и с простонародьем. В силу живости нрава и неуёмного любопытства он получал удовольствие, заглядывая на базар в нижнем городе, неподалеку от места своего проживания, там мог он наблюдать дух народный:

Люблю базарное волненье,

Скуфьи жидов, усы болгар,

И спор и крик, и торга жар,

Нарядов пёстрое стесненье.

Люблю толпу, лохмотья, шум —

И жадной черни лай свободный.

Кстати, о скуфьях. Пушкин по приезде предстал перед наместником в ермолке, которую поменял здесь на красную феску (такие носили турецкие евреи). Примечательно, что А.Н.Вульф, побывавший у Пушкина 16 сентября 1827 года в имении его матери, застал поэта в халате и «молдаванской красной шапочке», т. е. в кишинёвской красной феске, которую он сберёг как память о Бессарабии. Как видите, она ему не надоела и он не считал зазорным её носить. Привычку сидеть на диване «по-турецки» он тоже перенял у молдаван.

В Кишинёве в эту пору русский язык ещё не внедрился, хотя пришлое чиновничество вело делопроизводство на государственном языке, военные низших чинов тоже говорили по-русски. Но в офицерской среде в ходу был французский язык. Пушкин даже жаловался в письме брату Лёвушке на то, что забывает язык («с моими конституционными друзьями я скоро позабуду русскую азбуку») и просил писать ему по-русски. Когда в двухэтажном доме Михалаки Кацика на углу Павловской стало собираться изысканное общество, хозяин-грек (правда, кишинёвец Анатолий Штаркман в книге «Пушкин в ермолке» утверждает, что это был еврей Моисей Кац) не мог понять, на каком языке говорят господа. А говорили они по-французски, языка этого хозяин дома и его любопытная жена, подслушивавшая разговоры гостей, не знали. Правда, большинство собиравшихся в доме Михалаки были иноземцами – Луис Винсент, Шарль Сикар, Пьер Флери, однако главенствовал генерал-майор Пущин, которого Пушкин, самый «взрывной» участник собраний, именовал не иначе как «грядущий наш Квирога» (испанский революционер, глава левого крыла кортесов). Пущин снял дом Кацыки, находящийся неподалеку от дома штабс-капитана Стрельникова, часть которого была отведена ему как бригадному командиру, снял его для собраний масонской ложи, ещё не получившей официального статуса и номера от Великой Ложи «Астрея», которую в Петербурге возглавлял наместный мастер генерал-лейтенант Кушелев, но братья-масоны пребывали в ожидании. Пушкин предлагал назвать эту провинциальную ложу «Овидий». Образ опального римского поэта Овидия Назона был ему близок, он себя сравнивал с ним. Дом этот, основательно вросший в землю, сохранился, а сама улица, в начале которой он находился и где во множестве проживали в ту пору евреи, получила название Кациковской.

Масонская же ложа просуществовала четыре месяца, но так и не получила названия, более того, из Петербурга летом 1822 года воспоследовало повеление самого императора «все масонские ложи закрыть и учреждения их впредь не дозволять». И вообще, как выразился Инзов, «дела пошли под уклон».

Недалёк уже был тот час, когда и сам Инзов выйдет в отставку, а Бессарабская область переподчинится новому генерал-губернатору Новороссии графу Воронцову как её наместнику. Произойдёт это в 1823 году. А пока отстранены от должностей и покинули Кишинёв генералы Орлов и Пущин. Взят под арест и содержится в тираспольском каземате просвещённый майор В.Ф. Раевский, единомышленник Орлова, преданный ему человек, «спартанец», как прозвал его Пушкин (поэт успел предупредить его о возможном аресте), который первым пойдёт по делу декабристов. Уволен в отставку верный соратник Раевского капитан Константин Охотников, политический мечтатель, преподававший математику в Ланкастерской школе. Вынудили выйти в отставку Ивана Петровича Липранди, человека отчаянной храбрости и при этом редкого ума, книжника, владельца прекрасной библиотеки, три тысячи томов из которой, относящихся к истории Турции, купила у него петербургская библиотека Главного штаба в 50-х годах ХIХ века.

Пушкин жалуется Вяземскому на то, что в бессарабской глуши «барахтается в грязи молдавской», что среди «сонных молдаван» ему «кюхельбекерно»: «Живу меж гетов и сарматов», «Здесь не слышу живого слова европейского», «О Кишинёв, о тёмный град!» На исходе 1822 года жалобы поэта были не беспочвенны. Пушкин в Кишинёве не только танцевал, напропалую флиртовал с дамами, разгуливал в парке в маскарадных костюмах (рядился то в турка, то в серба, то в молдавана, то в еврея), играл в карты, затевал дуэли, но и писал, много читал, пользуясь библиотеками Орлова, Инзова и особенно Липранди, он любил живую беседу с умными и просвещёнными людьми. Теперь этого удовольствия он был почти лишён.

Князь П.И.Долгоруков, побывавший в 1822 году в Кишинёве, пишет в дневнике: «Приезжая группа актёров явилась к нам с рекомендательным письмом от графа Ланжерона. Французы эти, потешавшие его сиятельство в Одессе, на обратном пути думали остановиться в Кишинёве и выручить сколько-нибудь денег, не ведая того, что бывшая зимою ясская труппа немецких актёров с трудом расплатилась в долгах и кое-как убралась отсюда к австрийской границе…» Тем самым он подтверждает, что кишинёвское общество не доросло до театра и Пушкин был прав, называя себя пустынником.

Тот же Долгоруков рассказывает о забаве, любимой местными простолюдинами более, нежели театральное зрелище на чужеземном языке, за которое ещё и надобно платить: «… ввечеру ходил прогуливаться на Булгарею. <…> у Бендерского выезда происходила борьба. Двое нагих схватываются и пробуют свою силу. Не видал я кулачных боёв, но уверен, что эта забава должна быть гораздо предпочтительнее нашей российской потехи. Там подбивают глаза, сворачивают скулы, здесь, напротив, одна ловкость, гибкость и проворство дают победу. Борцы употребляют особенную хитрость одолеть друг друга: то стараются опрокинуть посредством потеряния перевеса, то лягут один против другого и ищут решить превосходство руками и грудью. Побеждённый валяется в пыли, победителя поднимают кверху. Народ приветствует его криком, господа кидают ему деньги. <…> Пушкин был также в числе зрителей. Ему драка очень понравилась, и он сказал мне, что намерен учиться этому искусству».

Но вот ещё один собеседник поэта, Долгоруков, проведя год в Кишинёве, укатил в Петербург, а Пушкин зачастил в острог. Заботами Инзова тюрьма была возведена за городом как настоящий замок с башнями и бойницами. Перед ней расстилалось Сенное поле со Скотопригонным рынком, где шла бойкая торговля. Тюрьма простояла более века и разрушилась во время землетрясения 1940 года. Ещё до приезда Пушкина в остроге находился в заключении удалой гайдук Георгий Кирджали, болгарин, судьба которого вызывала большой интерес поэта. Известный разбоями от Днестра до Дуная, гроза помещиков и купцов, он примкнул к гетеристам и был якобы выдан турецким властям по их требованию. Когда Пушкин сопровождал Липранди в его десятидневной служебной поездке по Бессарабии по маршруту: Кишинёв – Бендеры – Каушаны – Аккерман – Шабо – Татарбунары – Измаил – Болград – Леово – Кишинёв, они проезжали мимо болгарского села, где жила с детьми жена Кирджали. Пушкин напишет о нём. «Кирджали был родом булгар. Кирджали на турецком языке значит витязь, удалец», – так начинает он свою повесть «Кирджали» в 1833 году.

Б.А. Трубецкой в своей книге «Пушкин в Молдавии» представляет гайдуков благородными разбойниками, народными мстителями. В реальности «робингудства» не наблюдалось. Банды разбойников-гайдуков, к которым прибивались дезертиры и арнауты (албанцы), недовольные условиями службы, наводили страх на путников на дорогах Бессарабской области и грабили не только богатых, но и крестьян. Поймать их было трудно, на быстрых скакунах во весь опор уносились они за Прут, в Яссы. У меня больше доверия очевидцу Вельтману, нежели советскому профессору, который в угоду господствующей идеологии повсюду ищет и находит «р-р-революционность» и протест против царского самодержавия. А Вельтман пишет следующее: «В Молдавии и вообще в Турции разбойники разъезжают отрядами по деревням, берут дань, пируют в корчмах, и их никто не трогает». Он же подробно рассказывает о том, как был схвачен предводитель одной из шаек Урсул. «Я полагаю, что поэма „Разбойники“ внушена Пушкину

взглядом на талгаря (вора. – Г.И.) Урсула. Это был начальник шайки, составившейся из разного сброда вольнолюбивых людей, служивших этерии молдавской и перебравшихся в Бессарабию от преследования турок». Возможно, не только «Братья-разбойники», но и куда более знакомые строки: «Сижу за решёткой в темнице сырой, / Вскормлённый в неволе орёл молодой» – родились после посещений Пушкиным кишинёвского острога.

Хотя поэт часто бранил Кишинёв, в стихотворении, которое имеет подзаголовок «Из Бессарабии», адресованном Евгению Абрамовичу Баратынскому, чей поэтический дар он высоко ценил, Пушкин в 1822 году не без гордости пишет:

Сия пустынная страна

Священна для души поэта:

Она Державиным воспета

И славой русскою полна.

Державин, который, «в гроб сходя, благословил» лицеиста Пушкина, в своё время написал «Песнь на взятие Измаила», но в Бессарабии никогда не бывал. Известен он не только поэтическими заслугами, но и тем, что официально поддержал обвинение евреев в ритуальных убийствах. Так что старик Державин и «нас» заметил, но о благословении не могло быть и речи. Правда, в докладе императору Александру I одописец рекомендовал всеми мерами привлекать евреев к обучению в общих учебных заведениях, так как это будет лучшим средством борьбы с пагубным воздействием Талмуда.

В отличие от автора «Фелицы» Пушкин, как мне представляется, юдофобией не страдал. В Кишинёве он не раз и не два общался с евреями. Сохранилась запись в его дневнике от 3-го апреля 1821 года: «Третьего дня хоронили мы здешнего митрополита. Во всей церемонии более всего понравились мне жиды: они наполняли тесные улицы, взбирались на кровли и составляли там живописные группы. Равнодушие изображалось на их лицах: со всем тем ни одной улыбки, ни одного нескромного движения! Они боятся христиан и потому во сто крат благочестивее их». Во-первых, заметим, евреев много: в 1812 году Бессарабию присоединили к России вместе с двадцатью тысячами евреев, в ней проживавших. В пушкинскую пору они составляли половину населения Кишинёва, почти вся торговля и ремёсла принадлежали им. Во-вторых, Пушкин отдаёт предпочтение им по части благочестия. А то, что он называет евреев жидами – отнюдь не проявление антисемитизма. В ту пору в Восточной Европе жид и еврей были понятиями тождественными (в Польше по сей день), и в Кишинёве до середины ХIХ века евреев называли жидами.

Но в конце ХIX века слова «жид», «жидан» были уже обидными, оскорбительными. Дразнилка «Жид, жид по веревочке бежит» меня в детстве неприятно задевала. Но моя мама, родившаяся за чертой оседлости перед Первой мировой войной, рассказывала, что в 1920-е годы бабушка водила её в театр и заезжая труппа исполняла оперу Галеви «Жидовка». Встав в позу, она патетически выводила начало арии главного героя: «Рахиль, ты – дочь моя!». В советские годы эту оперу, если и исполняли, то под названием «Дочь кардинала», но до этого она по-русски называлась так, как было принято в то время, – «Жидовка».

В пору пребывания Пушкина в Кишинёве евреи жили в нижней части города. Самая старая улочка, Азиатская, параллельная речке Бык, была сплошь заселена ими. Выше, на улице Турецкой, проживали турецкие евреи. Окрестные переулки – Маклерский, Грязный, Банный – всё это еврейские места. На Азиатской к 1820 году была построена первая синагога, раввином был просвещённый Хаим Черновицер, и переулок назвали Синагоговским. После того как он ушёл паломником в «святой град» Иерусалим, евреи пригласили из Галиции раввина Лейба, приверженца хасидизма. Сам Лейб, его зять Арон Рабинович и внук свободно говорили и читали не только на древнееврейском, но и на немецком и французском языках и были людьми с высоким европейским образованием, чего нельзя сказать о разношёрстной массе евреев, погружённых в повседневные заботы о пропитании.

Пушкин часто захаживал в трактиры, которые содержали две еврейки: Голда и Исаевна. Именно у Голды он услышал молдавскую песню, на основе которой сложилась его «Чёрная шаль». Он настоял, чтобы при публикации источник – молдавская песня – был непременно указан. При трактирах были и бильярдные комнаты, а он любил эту игру. Известно, что в бильярдной кофейни Фукса на Золотой улице (позднее – Харлампиевской), что располагалась ниже Каушанской, параллельно ей, и где было несколько еврейских ювелирных лавок (отсюда название улицы), он сцепился с братом своего друга, заносчивым полковником Ф. Орловым.

На собраниях масонской ложи в доме Кацика присутствовало несколько евреев, их имена сохранились: аптекарь Майглер, Миттергофер, Шулер. Видимо, помимо всего остального их привлекала символика масонов: печать в виде щита Давидова (шестиконечная звезда) и клятва над Ветхим Заветом. Состоятельные евреи начиная с 1817 года имели представительство в Городской думе, а позднее и в магистрате. В первой думе еврейское население представлял Лейб Литманович.

Пушкин любил бывать в гостеприимном доме Кохановских. Имя хозяйки Пульхерии Егоровны значится в его «донжуанском списке».

Её родная сестра – Мария Егоровна Эйхвельдт, урождённая Милло. Известная пушкинистка М.А.Цявловская разгадала, что именно к ней обращены фривольные стихи Пушкина 1821 года:

Христос воскрес, моя Ревекка!

Сегодня следуя душой

Закону бога-человека,

С тобой целуюсь, ангел мой!

А завтра к вере Моисея

За поцелуй я не робея

Готов, еврейка, приступить —

И даже то тебе вручить,

Чем можно верного еврея

От православных отличить.

Но в «донжуанский список» Пушкина Мария не попала, она была возлюбленной его друга, Николая Алексеева. А наш нечестивец в это время сочинял «Гавриилиаду», список которой сохранил всё тот же «верный Орест», Николай Алексеев.

Пушкин так и не явился, чтобы получить благословение митрополита Гавриила, более того, проявил неуважение. На второй день после похорон владыки, 5 апреля, обращаясь к В.Л. Давыдову, он написал:

На этих днях, среди собора,

Митрополит, седой обжора,

Перед обедом невзначай

Велел жить долго всей России

И с сыном птички и Марии

Пошёл христосоваться в рай…

Правда, иногда Пушкин сопровождал Инзова к обедне в Архангело-Михайловскую церковь, в ту пору она выполняла функцию кафедрального собора. Старый собор, как и Ильинская церковь, в которую упиралась Семинарская улица (позже Гоголя, ныне Бэнулеску-Бодони), будут снесены при советской власти без особой необходимости, по причине полного бескультурья городских властей и советских чиновников, начисто лишённых уважения к истории собственного отечества.

Посещал Пушкин «со товарищи» и представления «актёрской труппы под управлением Давида Гензеля» в доме Тудора Крупенского. Прапорщик Владимир Горчаков, с которым Пушкин познакомился именно на одном из представлений, сообщает: «…зала была великолепной. Треть залы занимали оркестр и сцена; плафон темнел в каких-то кабалистических знаках»; а афишку о представлении принёс ему «услужливый фактор (посредник. – Г.И.) Мошка». У Варфоломея музыку играли цыгане, звучала она диковато на европейский слух, а у Тудора Крупенского «зажигали» еврейские клезмеры.

Но еврейско-русского воздуха в Кишинёве пушкинской поры ещё не было, для него время не приспело. Русское общество в Кишинёве только начинало складываться, и евреи ещё не могли занять в нём сколько-нибудь заметного места. Обитатели нижнего города жили отъединённо и скудно, занимались ремёслами, мелкой торговлей, посредничеством при копеечных заработках. Кишинёвским евреям ещё предстояло присмотреться к русским, привыкнуть. Исследователи насчитали две сотни знакомцев в кишинёвском окружении Пушкина. Не все они были русскими. Тем не менее, именно декабристы, офицеры, участвовавшие в войне с Наполеоном, «дети 1812 года», как их называл Сергей Муравьёв-Апостол, и, конечно же, сам Пушкин – вот кто заложил основы русской составляющей «особенного» воздуха, о котором уже в ХХ веке напишет Довид Кнут.

Глава 4. Кишинёв на путях русификации

Историческая справедливость требует не забывать, что Бессарабия была частью Молдавского княжества, и от этих корней происходили традиции, язык, обычаи и типичные черты местных жителей. В 1812 году здесь проживало менее полумиллиона человек. Уже тогда рядом с молдаванами жили болгары, греки, евреи, немцы, русские старообрядцы-липоване. Русского влияния до сих пор в крае не ощущалось, он был под властью Османской Порты. Войдя в состав Российской империи, поначалу автономная область, а затем губерния неизбежно подверглась русификации: были установлены российские законы, введены новые денежные знаки, система администрации, русский язык, поощрялось переселение сюда людей из других районов империи. К середине ХIХ века население края удвоилось.

Изменения сказались в первую очередь на жизни горожан. Из захолустного городка с населением около семи тысяч жителей Кишинёв со временем превратился в оживлённую метрополию. За 50 лет его население увеличилось в десять раз, изменился и его состав. Выросла его этническая разнородность: преобладало еврейское и русское население, молдаване едва составляли его пятую часть, помимо немцев и греков появились украинцы, поляки, армяне и гагаузы. Город представлял пёстрый конгломерат национальностей, культур, языков. Ему предстояло стать своего рода плавильным котлом. Соединённые Штаты Америки примерно в это же время таким котлом – куда более огромным! – стали, а вот с Кишинёвом – осечка вышла.

Государственными чиновниками, гражданскими служащими и офицерами были по преимуществу русские. Они составили в Бессарабии нечто вроде правящего класса. Русские зачастую относились высокомерно к другой части горожан: снисходительно – к молдаванам и враждебно – к евреям. Наряду с русской элитой существовала довольно многочисленная группа пришлых русских, стоящих у подножья социальной лестницы. Это был необразованный, не имеющий профессий люд, пополнивший ряды неквалифицированных рабочих и безработных, отчасти это была люмпенизированная масса.

Большое социальное расслоение наблюдалось и в еврейской среде. Преобладала еврейская беднота. Огромное количество ремесленников, мелких торговцев и факторов-посредников порождало жестокую конкуренцию. Не имея простора для приложения своего труда, евреи с утра до вечера бегали и суетились в поисках копеечного заработка. Нервные, шумные, размахивающие руками, они придавали нижнему городу особый колорит: он походил на растревоженный муравейник. «Озабоченное» правительство даже вознамерилось поделить евреев на «полезных» и «бесполезных». К полезным отнесли ремесленников, а все остальные попали в разряд бесполезных, но что с ними делать, не знал никто. При этом в городе проживали и состоятельные евреи. Определяя во многом развитие экономики края, они в политической жизни участия не принимали и влиять на неё не могли, но русификация коснулась их в первую очередь. Дети из зажиточных еврейских семей рвались к среднему и высшему образованию, сулившему разные льготы, прежде всего – жизнь вне «черты». Получившие высшее образование, а также евреи-дантисты и провизоры имели право жить повсеместно. Некоторые из поступивших в гимназию, приняв крещение, оказывались потерянными для еврейства. Что касается основной массы евреев, то, хотя в 1844 году кагал как форма управления еврейской общиной был упразднён, она была ещё достаточно обособлена от остального населения. Хотя род занятий – мелочные торговцы, факторы-посредники, портные, сапожники, балагулы (возчики) и пр. – побуждал евреев к общению с окружающим населением, и они худо-бедно овладевали языком русских и молдаван, притом что родным оставался идиш. Русификация, влиявшая на быт верхнего слоя еврейства, в середине ХIХ века ещё не затронула широкие еврейские массы.

Преимуществом евреев (особенно мужчин) была их грамотность и привычка к учёбе. Что касается еврейского образования, то, помимо хедеров для мальчиков, благодаря частной инициативе Пинскера, Гурвича и Френкеля в 1839 году в Кишинёве открылось первое в Бессарабии Еврейское общественное училище, учебная программа которого, рассчитанная на шесть лет, включала изучение Торы, Талмуда, иврита, русского и немецкого языков, географии и естественной истории, химии, бухгалтерии. Работа училища строилась на принципах самоуправления. Смотрителями училища руководство общины избирало людей неординарных: ими стали Яков Эйхенбаум, известный математик, поэт, шахматист, Яков Гольденталь, в дальнейшем член-корреспондент Венской Академии наук. При училище была создана библиотека, в фонд которой пожертвовал много книг друг Пушкина И.П.Липранди. Она была доступна и горожанам. Еврейское общественное училище просуществовало, однако, только 12 лет.

Иван Сергеевич Аксаков, видный публицист, славянофил, посетивший Кишинёв в 1848 году, побывал в этом училище. Вот что он пишет о евреях города: «Здесь всмотрелся я в их крепкую организацию: разумеется, вся их крепость в обычаях, не в языке, нет, они в Польше – поляки, в Германии – немцы, в России – русские, но она вся в религии! Как бы ни были они стеснены, но они крепко поддерживают друг друга; они без пособия правительства сами утверждают для себя госпитали, школы. Ныне возили они меня смотреть своё училище, которое приготовляет детей к поступлению в гимназию. Превосходно! Мальчики учатся по-русски и по-еврейски, и по-немецки; я заставил их писать под диктовку по-русски, говорить выученные разные русские стихи и остался весьма доволен…» Постановка обучения в школе удостоилась одобрения со стороны Николая I. В начале 1850-х годов в светском еврейском училище насчитывалось 400 учеников.

Между тем, по свидетельству немецкого путешественника Коля (1838 год), «главный элемент населения в Кишинёве, как и у большинства городов Бессарабии, не молдаване, а евреи. Последних насчитывается 15 тысяч. Их община в Кишинёве, таким образом, ещё многочисленнее, чем в Одессе». Евреи, как уже было сказано, занимались в основном ремесленничеством и мелочной торговлей. Развитию торговли способствовали указы царского правительства: купцы Кишинёва уже в 1830 году были освобождены на 5 лет от уплаты пошлин на торговые свидетельства, эти льготы продлевались до 1860 года. В итоге торговля расцвела.

Пионером еврейского предпринимательства в Кишинёве следует считать депутата Городской думы Голани, который в 1828 году открыл в городе мануфактурный цех, оснастив его шестью ткацкими станками. Через три года в нём уже работали 158 рабочих на 47 станках. Мануфактуры братьев Михайловых и Поповичей в Вистерниченах, производившие одеяла, платки, аналогичная мануфактура Галана и мануфактура Дмитриева, производившая ткани, составляли не опасную для Голани конкуренцию. Первые шерстомойки (важное предприятие для края, где разведение овец было стародавним занятием крестьян) принадлежали русским купцам Журову и Алфимову. Они поставили их за пределами города у Оргеевской и Мунчештской застав. Первый пивоваренный завод выстроил еврей Этингер в 1830 году в верхней, ещё не застроенной части города, позже он окажется среди жилых домов на Мещанской улице. Владельцем первой паровой мельницы был тоже еврей, купец Коган. Ему же принадлежали свечной и мыловаренный заводики. Скотобойнями владели Гурвиц и Файерман. Первый рыбный заводик открыл еврей Перпер, получивший лицензию на отлов рыбы в Дунае. Винный откуп, в том числе четыре водочных заводика принадлежали Карасику, Левиту, Розенфельду, Фейгину.

Что касается молдаван-горожан, по большей части малограмотных, то в политическом и военном отношении они находились под контролем русских, а экономически больше зависели от евреев, доминировавших в торговле. Их преимуществом в сравнении с евреями было общее с русскими христианское православное вероисповедание. Церковь в ту пору имела большой авторитет и объединяла людей, но её служители, особенно в сельских приходах, были по большей части людьми невысокой культуры.

Глава 5. Планирование и рождение верхнего города

В 1836 году в Петербурге императором Николаем I был утверждён генеральный план развития Кишинёва (авторы – немцы Эйтнер и Гленинг). Планировка верхнего города соответствовала практике застройки городов Новороссии: прямоугольная чёткая сетка прямых улиц, квадратные кварталы. В эту пору (1834–1854) гражданским губернатором Бессарабии и одновременно заместителем генерал-губернатора Новороссии М.С. Воронцова был генерал Павел Иванович Фёдоров. По его приказу срыли холмы и засыпали овраги на всей площади будущего верхнего города, а также и в нижнем городе, где безжалостно кромсались дворы, сносились мазанки, спрямлялись улицы. Озаботились новые власти и просвещением жителей: была открыта публичная библиотека, и уже в 1834 году Фёдоров докладывал Воронцову о количестве приобретённых книг и главных направлениях формирования библиотечного фонда.

Кафедральный Собор Рождества Христова и колокольня, построенные петербургским профессором Российской академии искусств, архитектором Авраамом Мельниковым в стиле позднего русского классицизма и ставшие доминантой города, были освящены и начали действовать с октября 1836 года. Собор был внутри расписан русским художником Ковшаровым. Вокруг был разбит Соборный парк во французском стиле. По праздникам в собор приходили тысячи верующих. Службы велись на церковнославянском языке. Молдаване-горожане постепенно овладевали русским языком на бытовом уровне.

При Фёдорове на Московской улице, неподалеку от губернаторского дома, поднялась квадратная башня лютеранской кирхи, а на центральной площади при входе в Соборный парк по предложению графа М.С.Воронцова была возведена (в честь побед русского оружия над турками) квадратная двухъярусная Арка Победы (её ещё называли Святыми воротами) из тёсаного белого камня, украшенная богатой резьбой, по проекту архитектора Луки Заушкевича. Она напоминала римские триумфальные арки. Колокола для колокольни и арки отливали из трофейных пушек, захваченных при взятии Измаила. Отливали на месте, а потом доставляли в Кишинёв. Сам наместник Воронцов озаботился тем, чтобы дорога была в надлежащем состоянии, ведь груз был многотонный. Со стороны площади в верхний ярус арки вмонтированы часы, по которым кишинёвцы по сей день сверяют время.

Другим масштабным мероприятием во времена П.И.Фёдорова стало возведение церкви Св. Феодора Тирона, в народе по сей день именуемой Чуфлинской, или Чуфлей. Ктитором (жертвователем) церкви был купец I-й гильдии Анастасий Чуфли, проектировал её архитектор Заушкевич. Построена она была на возвышенности в самом начале Московской улицы, по тем временам на городской окраине, где с 1829 года вплоть до 1910-х раз в году в октябре-ноябре проходила Дмитриевская ярмарка. Церковь построили в византийско-русском стиле, в виде «греческого креста» с тремя большими куполами, увенчанными крестами. В течение многих десятилетий купола окрашивались в традиционный зелёный цвет. А сейчас Чуфля стала златоглавой.

Анастасий и его старший брат Феодор Чуфли – греки, бежавшие из родительского дома после поражения этеристов. Чудом спаслись они от турецкой расправы и осели в Бессарабии во времена пребывания там Пушкина. Молодые люди бедствовали, поначалу торговали на улицах бубликами, прислуживали в кофейнях. Отказывая себе во всём, собрали некоторую сумму и смогли купить место на Новом базаре, затем открыли по соседству «хан» – заезжий двор. В 1850-х годах они были уже богатейшими кишинёвскими купцами, домовладельцами и помещиками. Клятвенное обещание построить храм во имя своего ангела взял у младшего брата Феодор перед смертью. Братья были прихожанами Свято-Георгиевской церкви. К этому приходу относилось и большинство обитателей предместья, именуемого Пески или Кавказ. Это была в основном городская беднота, народ тёмный, склонный к различного рода преступлениям. Первый священник Чуфлинской церкви свидетельствовал, что «нравственное и умственное состояние прихожан находилось в большом упадке, на самой низшей степени своего развития», и возлагал надежды на то, что новый храм будет иметь благотворное влияние и поможет излечить население от «нравственной порчи». Забегая вперёд, стоит заметить, что, вопреки этим надеждам, и полувека оказалось недостаточно для смягчения местных нравов: в апреле 1903 года погромщики двинулись «бить жидов» именно отсюда.

Торговая буржуазия в Кишинёве поначалу превалировала над промышленной. Уже в 1846 году в городе проживало 235 купцов. В зависимости от размера состояния они делились на гильдии. Купцы 1-й и 2-й гильдий могли владеть фабриками и заводами, вести заграничную торговлю и владеть морским и речным транспортом, купцы 3-й гильдии занимались мелочной торговлей в городе и уезде, могли содержать трактиры и постоялые дворы, иметь ремесленные мастерские. Гильдейское купечество являлось привилегированным сословием. Купцы-евреи первой гильдии могли жить и вести дела за пределами «черты оседлости». Купцом быть было почётно, не случайно одну из центральных улиц назвали Купеческой. В Кишинёве в 1846 году было 17 купцов 1-й гильдии, 37 – 2-й, 181 – 3-й. Среди них было много евреев. В кишинёвских документах 1841 года упоминается дом Шимона Гримберга на Харлампиевской (ныне улица Александру чел Бун). Он устоял в годы войны, находясь на границе между нижним и верхним городом. Десять массивных колонн, остатки декора ещё недавно демонстрировали величие этого сооружения, хотя пустые глазницы окон и ободранная штукатурка свидетельствовали, что его дни сочтены. Дом без хозяина…

Большими капиталами обладали купцы Выводцов, Пелиновский, Берладский, Векслер. В ту пору в Кишинёве процветал родоначальник впоследствии известной династии баронов Гинцбургов, откупщик и купец I-й гильдии И.-Е. Г. Гинцбург. В 1859 году он открыл банковскую контору в Петербурге, которая не только финансировала строительство российских железных дорог, но стала крупным институтом по учёту векселей, как внутренних, так и заграничных. Этот выходец из бессарабской провинции сумел установить связи с крупными еврейскими финансовыми фирмами в Западной Европе (Мендельсоном и Блейхрёдером в Берлине, Варбургами в Гамбурге, с Ротшильдами в Париже и Вене). Евреи проявили больше способности и склонности к торговле, нежели молдаване, тому способствовал их традиционный городской образ жизни, коммерческая смётка, более высокий уровень грамотности, умение считать, бережливость, расчётливость. Жизнь евреев и молдаван протекала как бы параллельно, не пересекаясь. Успехи евреев вызывали зависть, собственная несостоятельность рождала обиду на чужаков. Евреи повсеместно в Европе и здесь оставались пришельцами, чужими.

Власти, стараясь не допустить преобладания евреев в городе, присоединили к Кишинёву ближайшие сёла с молдавским населением: Большую и Малую Малину, Скиносы, Табакэрию, Рышкановку. За счёт этого молдавское население удалось увеличить, но евреев всё равно оказалось на 5 тысяч больше (данные 1862 года), и центром продолжал оставаться еврейский нижний город. Но за 40 лет он заметно изменился и отличался от того, что представлял собой в пушкинское время. Город разросся, он шагнул вверх по отлогому скату горы, где пролегло несколько прямых и широких улиц, застроенных красивыми каменными и деревянными домами – Золотая, Каушанская, Московская. Открылся Новый базар (территория нынешнего Центрального рынка), где поначалу торговали промышленными товарами, а продуктовыми рынками оставались Ильинский и Старый базар, расположенные неподалеку друг от друга.

Однако когда девятнадцатилетний Александр Бернардацци из семьи потомственных архитекторов итальянского происхождения, выпускник Петербургского строительного училища, откомандированный в Бессарабию, появился в 1850 году в Кишинёве, в Городском саду мирно пасся скот, ветер гонял по улицам тучи пыли, немощёные улицы без пешеходных тротуаров по ночам не освещались. С наступлением осени грунт вперемешку со щебнем раскисал. Жильцы домов, примыкающих к улице, высыпали в грязь печную золу, пешеходы и конный транспорт превращали её в густое месиво. Ливневых стоков на улицах не было, в низинах вода застаивалась, образуя непросыхающие лужи. Зимой они схватывались льдом, снег облагораживал пейзаж, а по весне талые воды вновь превращали улицы в болото.

Молодому специалисту поначалу пришлось заняться мощением улиц, организацией водоснабжения. В городе было много колодцев, по улицам водовозы развозили бочки с водой на телегах, запряжённых мохноногими лошадёнками. Ведро чистой воды стоило полкопейки. Существовала единственная колонка на Минковской улице. Возле неё и наполняли вёдра водой, и умывались, и стирали, и поили лошадей. Словом, процветала полная антисанитария. С Минковской и началось мощение кишинёвских улиц. Бернардацци взялся также за организацию водоснабжения города, спроектировал и руководил строительством трёх водонапорных башен. Они были возведены и вступили в действие лишь в 1892 году. Одна из них стоит до сих пор на пересечении нынешних улиц Матеевича и Бэнулеску-Бодони (для старожилов поясняю: на углу Садовой и Гоголя/Семинарской), в ней даже некоторое время был музей. Вторую же, на пересечении улиц Вероники Микле и Василе Александри (Фонтанный переулок, угол Котовского/Купеческой), снесли уже в 1960-е годы. Заботой молодого инженера стало и освещение улиц. Вначале ставили керосиновые фонари. Об электрификации говорить было рано, но и здесь первые шаги предпринимались под руководством Бернардацци. Зато телеграф появился уже в 1860 году, инициатором выступило купечество, дворянство поддержало идею. Сказано – сделано!

В 1854 году в Кишинёве трижды побывал Лев Толстой, молодой подпоручик артиллерии. Согласно его дневниковым записям, «город провинциальный, красивый, оживлённый по случаю приезда великих князей Николая и Михаила». Очевидно, этот город запал ему в душу, поскольку за три месяца до кончины, когда замышлялся побег из Ясной Поляны, писатель записал в дневнике: «Откуда деньги для поездки в Кишинёв?» Неужто старец готов был направить свои стопы в Бессарабию?

Глава 6. Эволюция Кишинёва: из Азии – в Европу

Во второй половине ХIХ столетия Кишинёв преобразился, чему немало поспособствовал Бернардацци. Его гений более всего проявился в области архитектуры. К этому времени в Кишинёве проживало немало богатых и культурных горожан. Первый большой заказ Бердардацци получил от помещицы Янушевской. Для неё он спроектировал и построил дом-усадьбу на углу Семинарской и Киевской улиц. К этому времени он нашёл удовлетворивший его местный природный строительный материал. Белый пильный известняк, или, как его сейчас называют, котелец-ракушечник разных оттенков, стал благодаря своей красоте и прочности основным материалом при выполнении всех его проектов. Дом затем неоднократно перепродавался. В этой величественной усадьбе в разное время проживали семьи Катакази, Донич, Кассо и др. Его больше знают как дом Катакази. Известный академик-архитектор Щусев, в некоторой степени преемник Бернардацци, говорил, что в Кишинёве нет второго такого редкого по совершенству здания, имея в виду его формы. Во время моего пребывания в Кишинёве (1970–1990-е годы) там находился Музей археологии и этнографии Молдавии.

Сейчас это здание пустует, а до этого его семь лет подряд арендовал Музей восковых фигур из Санкт-Петербурга. В век торжества масскультуры это логично. Меня как-то затащили в Музей восковых фигур мадам Тюссо в Париже, и этого вполне хватило, чтобы отбить охоту заглядывать в дальнейшем в подобные заведения. Вероятно, большинству кишинёвцев восковые фигуры вполне пришлись по вкусу. Зрелище! Осенью 2013-го я заметила намёк на ремонт, это уникальное здание огорожено, но ворота (старинные, с чугунными мордами львов!) не украдены, не заперты, и я смогла проникнуть во двор, где высятся груды строительного мусора.

Первый успех молодого Бернардацци привлёк к нему внимание Егора Рышкан-Дерожинского, будущего предводителя кишинёвского дворянства, и он заказал зодчему роскошный дом-усадьбу, фасад которого выходил на улицу Подольскую. Как и усадьба Янушевской, дом находился в верхнем городе. В 1920-е годы обедневшая владелица дома продала его предпринимателю и филантропу Товию Когану, а с приходом советской власти дом был национализирован. Этот памятник архитектуры был известен и в советское время. Вначале в нём заседал Верховный Совет республики. С середины 80-х его знали как Дом политпросвещения, или республиканское общество «Знание» на улице Искры. Одни ходили туда читать лекции, другие – их слушать, угнездился там и вечерний университет марксизма-ленинизма, подневольными студентами которого на два года становились по разнарядке парткомов жертвы начальственных приказов, как правило, люди с высшим образованием. Но, следует признать, здание содержалось в образцовом порядке. Сейчас это руины.

Получив частный заказ братьев Ивана и Виктора Синадино, купцов греческого происхождения (представители этой семьи были градоначальниками Кишинёва: Пантелеймон Иванович в 1837–1844 годы, а внук его Пантелеймон Викторович – с 1905-го по 1910 год), возвёл Бернардацци греческую церковь святого великомученика Пантелеймона на углу улицы, которая так и называлась Синадиновской (позже известна как улица 28 июня, а ныне носит имя Влайку Пыркэлаба, личности никому не известной, якобы свояка господаря Штефана чел Маре, который будто бы подарил родичу сельцо Кишинэу). Когда греческую церковь в советское время приспосабливали под выставочный зал молдавских вин, вскрыли мозаичные полы, под которыми находилась семейная усыпальница Синадино, и её, как водится, разграбили, а кости почётных граждан Бессарабии выбросили на помойку. В этом отношении братьям Чуфли повезло больше: и склеп не порушили, и сохранилась улица, носящая их имя, а о Синадино никто и не вспоминает.

Грузинская княжеская семья Дадиани заказала Бернардацци проектирование и строительство настоящего дворца на улице Киевской. Особую нарядность этому двухэтажному сооружению под черепичной крышей придаёт сочетание местного известняка-ракушечника с красным кирпичом. Сочетание кирпича и котельца стало излюбленным, «фирменным» стилем Бернардацци. В полном соответствии с неповторимым фасадом особняка находится его впечатляющий интерьер. Просторный вестибюль, парадный характер лестниц, ведущих на второй этаж, обилие света и воздуха предваряют удачное распределение дальнейшего пространства на учебные классы. В этом роскошном здании располагалась женская гимназия, первой директрисой которой стала княгиня Наталия Дадиани. В первые послевоенные годы в нём размещался ЦК компартии Молдавии, затем – другие учреждения, последнее десятилетие там царит мерзость запустения под видом нескончаемого ремонта.

По заказу княгини Ефросинии Вяземской (урождённой Крупенской) на улице Пушкина в конце XIX века была построена церковная капелла по проекту Александра Бернардацци. Она 30 лет по прихоти владелицы стояла под замком и только в 1924 году, за год до её смерти, была освящена и открыта для молящихся. Её считали домашней капеллой женской гимназии. Сегодня эта капелла носит имя святой Теодоры.

Может показаться, что разговор о прекрасных сооружениях Бернардацци отвлёк нас от основной темы, но я призываю читателя задуматься, а обрёл бы верхний Кишинёв облик европейского города, если бы российские власти не озаботились тем, чтобы приблизить окраинный провинциальный город к европейским стандартам? Совершенно очевидно, что русификация края в ХIХ столетии означала не подавление национальной культуры, а её развитие путём включения в европейское русло христианской цивилизации.

Своим превращением в европейский город Кишинёв более всего обязан двум его преданным гражданам: городскому архитектору Александру Бернардацци, итальянцу, который официально пребывал в этой должности двадцать два года начиная с 1855-го, стал первым почётным гражданином Кишинёва и занимался его благоустройством, даже когда переехал в соседнюю Одессу, т. е. до конца дней своих (он умер в 1907 году и был похоронен в Кишинёве), и обрусевшему немцу Карлу Шмидту, который двадцать шесть лет (с 1877-го по 1903 год) был его градоначальником.

Уроженец Бессарабии, выпускник кишинёвской гимназии, Карл Шмидт получил образование в Киевском университете на физикоматематическом факультете и в Одесском университете на юридическом факультете, став доктором юридических наук. В должности следователя по уголовным делам кишинёвского округа, а затем мирового судьи он добился больших успехов и стал городским головой в возрасте тридцати одного года. Два инородца, но какой след они оставили на земле Бессарабии!

Немаловажным событием, стимулировавшим перемены к лучшему, явился визит императора Александра II в Кишинёв с 11-го по 19 апреля 1877 года. Царя сопровождали генералы, министры, почти все будущие премьер-министры (пока ещё в младших чинах). К этому времени в Кишинёве уже существовало трёхэтажное здание железнодорожного вокзала, построенное по проекту Бернардацци и поражавшее современников законченностью форм и изяществом. Его открытие состоялось 15 августа 1871 года. Тогда к его перрону прибыл встреченный ликующей толпой первый поезд из Одессы. Двигался он медленно, дорога заняла 7 часов. Вскоре было открыто сообщение между Тирасполем и Кишинёвом. Оттуда и прибыл на кишинёвский вокзал императорский поезд.

Царя торжественно встречали на Полицейской площади, по соседству с Митрополией (на месте нынешнего Органного зала и примэрии). По всему пути следования государя и его свиту приветствовали толпы горожан, вдоль дороги по обеим сторонам в почётном карауле стояли офицеры расквартированных в Кишинёве полков, учащиеся военного училища и гимназисты старших классов. Остановился царь в новом губернаторском доме, расположенном на Московской улице, которая после этого визита получила название Александровской. Дом не сохранился, а стоял он на месте нынешнего Оперного театра.

На следующий день на Скаковом поле (Рышкановка) при огромном стечении народа, несмотря на пасмурную погоду, царь и высшее командование произвели смотр войскам. В Кишинёве стояли 53-й Волынский и 54-й Минский пехотные полки, а также 8-й драгунский Лубенский полк, здесь же находилась штаб-квартира 14-й пехотной дивизии генерала Драгомирова, 8-й кавалерийской и 14-й артиллерийской бригад, расквартированных в Бессарабии. Вместе с русскими солдатами в смотре участвовали молдавские волонтёры и три дружины болгарских ополченцев. На их снаряжение деньги по подписке собирали по всей России. После напутственного молебна архиепископ Кишинёвский и Хотинский Павел торжественно огласил подписанный царём манифест о начале войны с Османской империей во имя «защиты братьев-славян». При его чтении император даже прослезился. Когда архиепископ обратился к воинству для заключительной молитвы, Александр II скомандовал: «Батальоны, на колени!» Как один все ряды и сам государь склонились к земле. Напутствуя напоследок войска, царь пожелал им вернуться со славой и обнял брата своего Николая Николаевича, который уже год находился в Кишинёве и выступал в поход главнокомандующим. Это было событие европейского масштаба, и имя Кишинёва замелькало в зарубежной прессе. Позднее на этом памятном месте Рышкановки будут поставлены часовня, обелиск и открыт инвалидный дом.

Почти все дни пребывания императора в Кишинёве лили дожди, его передвижение по раскисшим немощёным улицам стало проблемой. Тем не менее, он посетил собор, Митрополию, семинарию, Епархиальное училище и больницы. Новый градоначальник, Карл Шмидт, после отъезда Александра II озаботился в первую очередь состоянием мостовых. Это был 1877 год, ответственное время начавшейся русско-турецкой войны. Память об этих событиях сохранила картина Айвазовского «Угощение солдат на кишинёвском вокзале в 1877 году». Шмидт должен был организовывать транзит армии на Балканы, её снабжение, подготовить лазареты для раненых. И всё это при том, что Кишинёв, являясь губернским городом де-юре, отнюдь ещё не был таковым де-факто, хотя улица Губернская (ныне Пушкинская) уже существовала. Однако благотворные перемены уже стали заметны и в поведении горожан.

В 1879 году через Кишинёв с Балкан возвращалась из похода русская Дунайская армия – кто «со щитом», а кто и «на щите». В честь победы на Соборной площади проходила встреча войск. Евреи города вели себя отнюдь не так, как во времена Пушкина на похоронах митрополита Гавриила, т. е. спокойно-отстранённо, нет, на этот раз они разделяли общее ликование. Среди солдат Подольского полка, который первым форсировал Дунай и отчаянно рубился с врагом, было много солдат-евреев. Кишинёвские евреи гордились единоверцами, приобщившись через них к делу государственному, а молодёжь чувствовала себя так, будто это она вместе с солдатами преодолевала перевалы, карабкаясь по узким тропам, переплывала реки под огнём противника, неслась в атаку с криками «ура!». Сердца кишинёвских евреев полнились, наконец-то, не страхом, а патриотической гордостью. Солдаты-евреи после завершения торжеств на Соборной площади строем отправились в синагогу и там подарили её прихожанам новый свиток Торы. Событие это долго обсуждалось в городе. Почти за три четверти века кишинёвское еврейство изменилось.

Визиты монарших особ в губернские города России всегда имели благотворные последствия. Десятью годами ранее, 13 июня 1867 года, Кишинёв посетила проездом, направляясь в Крым, императрица Мария Александровна с сыновьями и дочерью. Этот визит стал большим событием для горожан. К приезду императрицы было сооружено несколько арок, одна из них – по проекту самого Бернардацци. В девичестве принцесса Гессен-Дармштадтская отличалась редкой красотой и славилась своей добротой. Своему супругу Александру II, который влюбился в неё и женился ещё цесаревичем, она была предана беспредельно, жила его интересами и накануне русско-турецкой войны 1877–1878 годов открыла первое в России отделение Красного Креста и организовала много военных лазаретов.

В Кишинёве к моменту прибытия туда императрицы уже три года функционировало Женское епархиальное училище. Оно существовало первоначально на пожертвования горожан, причём учителя работали в нём бесплатно, на общественных началах. Традиция благотворительности утвердилась в Кишинёве в русско-молдавских кругах сравнительно недавно, на зато принесла богатые плоды. В 1845 году Егор (Йоргу) Бальш (будущий предводитель дворянства, близкий родственник, если не сын того Бальша, который повздорил с Пушкиным) учредил детский приют для ста мальчиков-сирот. Это было первое христианское благотворительное учреждение в городе. Основатель руководил им вплоть до смерти (в 1858 году).

А что касается Епархиального училища, то строительство здания для него началось после визита в Кишинёв императрицы. Поскольку в Епархиальном училище намеревались открыть и отделение для обучения фельдшериц и акушерок, интерес императрицы к нему был понятен. Учитывая этот интерес, губернские и городские власти расстарались и не поскупились на проект. Фундаментальное здание возвели на холме между тюремным замком и строящимся вокзалом. При Карле Шмидте директрисой этого заведения была Элиза Володковская (в 1877–1906 годы), в училище обучались 500 девушек. Оно готовило учительниц и медработников среднего звена. Бессарабские священнослужители обычно выбирали себе жён из числа выпускниц этого училища.

Итак, первой заботой Шмидта, как и Бернардацци, стало избавление от грязи, т. е. мощение улиц и обеспечение города водой. Тут их интересы полностью совпали, и они стали союзниками. Водопровод, сработанный рабами в Древнем Риме до нашей эры, появился в Кишинёве лишь в 1892 году усилиями русифицированных итальянца и немца. Местные радетели о счастье коренного народа смогли ему предложить сто лет спустя лишь копию бронзовой римской волчицы, вскормившей Ромула и Рема (в просторечии – «лупойки»), которую установили перед зданием нынешнего Исторического музея, чтобы понимало коренное население, откуда оно пошло есть. Власть предержащим кажется, что они осчастливят граждан, внушив им мысль о причастности к римскому величию. С ними можно было бы поспорить, но экскурс в историю уведёт нас в глубь веков, нам же следует вернуться в последние десятилетия ХIХ столетия. Именно тогда Карл Шмидт и Бернардацци замостили булыжником город, провели водопровод, канализацию и электричество. Стоит ли удивляться, что по предложению горожан улица Гостиная (в прошлом Каушанская), на которой градоначальник проживал в скромном одноэтажном доме (дом сохранился!), стала носить его имя, причём это произошло при его жизни, и он ещё тридцать лет жил на улице Шмидтовской. Умер Карл Шмидт в 1927 году, и при румынах улица не была переименована. После 1945 года она стала Сталинградской. А Бернардацци, хотя и переехал в 1878 году в Одессу, связи с родным городом не терял, и до самой смерти продолжал благоустраивать Кишинёв.

С ростом города рос чиновничий аппарат, всё больше людей обращалось в Городскую думу. Благодаря усилиям Шмидта решено было строить специальное здание. Был выделен участок земли на Полицейском поле. В проектировании участвовал Александр Бернардацци и Митрофан Еллади. Фасадом здание выходило на Александровскую улицу, а боком смотрело на Синадиновскую. Восстановленное после войны, оно и сейчас напоминает дворец в духе флорентийской готики. Мощное ограждение балкона второго этажа, зубчатые очертания над воротами и рельефный герб города – всё это должно было подчеркнуть силу городской власти губернской столицы. Объёмно выполненные львиные головы в циркульном обрамлении между окнами, в верхней части стены второго этажа, вдоль всего главного фасада здания также должны были символизировать незыблемость общественного строя.

Львы расположились и у подножья прекрасного здания Государственного Банка/Биржи, к проекту которого свою руку приложил и Бернардацци, но сам проект создал инженер-архитектор Михаил Чекеруль-Куш. Здание уцелело в годы войны. Фигура Меркурия, покровителя торговли, до недавнего времени венчала его купол, но нагота античного божества то ли вызывала зависть, то ли оскорбляла нравственное чувство главного партийного руководителя, молдавского сельского пуританина И.И.Бодюла, и было приказано подвергнуть языческого бога полной кастрации. То ли Меркурий не вынес ампутации, то ли по другой причине, но статуя начала разрушаться, и её убрали с глаз долой. В здании сейчас – Органный зал. Львы выстояли, а общественный строй рухнул.

Непременным атрибутом погибшего общественного строя было Благородное собрание, или Дворянский дом. Он находился в самом центре Кишинёва рядом с городским садом. Поначалу на его месте красовался Английский клуб. Мода на всё английское утвердилась в высших дворянских кругах ещё во времена Пушкина (Онегин уже был «как денди лондонский одет»). Кишинёвский английский клуб простоял недолго, в 1886 году во время сильного пожара сгорел дотла. Но уже через два года на этом месте по проекту австрийского архитектора Генриха Лонски поднялось двухэтажное здание Благородного собрания, выполненное в классическом стиле с элементами барокко. Здесь устраивались балы (в том числе и благотворительные), подготовка к которым сама по себе была длительным и волнующим процессом. Балы бывали обычные, костюмированные и маскарады. В «хорошем обществе» балы были одним из основных каналов знакомств, выходящих за пределы тесного семейно-родственного и дружеского круга. В Благородном собрании проходили благотворительные Рождественские базары, дамы демонстрировали наряды лучших модных домов Парижа и Вены, мужчины играли в карты (начинали днём, а заканчивали на рассвете), кое-кто листал свежие газеты, не только местные, но и европейские, а кто-то гонял бильярдные шары. Здесь была сосредоточена вся светская жизнь Кишинёва.

В 1897 году в этом здании впервые в Бессарабии состоялся показ кинофильма. Ленту привёз из Парижа Феликс Мастин, кинооператор известной фирмы «Люмьер». Братья Люмьеры были основателями мирового кинематографа. Первые фильмы были короткометражными, беззвучными и не игровыми, а видовыми. Время сюжетных фильмов и звёзд экрана немого кино наступит только в начале ХХ века. Пока же, когда на экране паровоз приближался и как бы наезжал на зрителей, дамы визжали от страха. Песенка с припевом: «Ты лети, лети, моя машина, ой как много крутится колёс! Ах, какая чудная картина, когда по рельсам мчится паровоз!» – появилась позже, но впечатление от движущихся кадров было потрясающее. Не менее восторженно были встречены три короткие ленты, снятые Мастином прямо в Кишинёве.

На них предстали сцены из учения Лубенского драгунского (бывшего гусарского) полка, расквартированного в городе, которым командовал генерал французского происхождения принц Луи Наполеон. Потрясённая благородная публика неистовствовала. Пройдёт не так уж много времени, и в Кишинёве появятся кинозалы и синематографы, начнутся регулярные демонстрации фильмов.

В 1912 году к столетнему юбилею вхождения Бессарабии в Россию последний предводитель дворянства А.Н.Крупенский издал «Краткий очерк о бессарабском дворянстве». Список был весьма внушителен, многие бессарабцы занимали в российском государстве значительные и ответственные посты. Самым впечатляющим примером может служить Сергей Юльевич Витте, выпускник кишинёвской гимназии № 1 и математического факультета Одесского университета, начинавший станционным смотрителем, дослужившийся до министра путей сообщения империи, затем он стал министром финансов и наконец – Председателем правительства России.

Работая по ведомству путей сообщения, Витте несколько раз посещал Кишинёв в связи со строительством железнодорожных веток Кишинёв – Бендеры и Кишинёв – Унгены, последняя была важна для предстоящей русско-турецкой войны 1877–1878 годов. В своих мемуарах Витте немало места уделил Кишинёву. Женившийся вторым браком на Матильде Лисаневич, разведённой женщине родом из Одессы (дал мужу отступного 20 тысяч рублей, чтобы получить развод), он нисколько не смутился её еврейским происхождением. Император Александр III отреагировал так: «По мне, пусть женится хоть на козе, лишь бы дело шло». Дело шло: Витте был сильным технократом, реформатором, он стабилизировал финансы, ввёл твёрдый рубль на золотой основе. Но министр внутренних дел В.К. Плеве, сторонник русско-японской войны, «подсидел» Витте, который ей отчаянно противился. История подтвердила правоту воспитанника кишинёвской гимназии…

Министр народного просвещения Российской империи в 1911–1914 годы, Лев Аристидович Кассо, родившийся в Париже, учившийся в Парижском, Гейдельбергском и Берлинском университетах, многими родственными узами был связан с Бессарабией (его семья владела селом Чутулешть), неоднократно бывал в Кишинёве. Как министр он впервые в России ввёл обязательное начальное образование, и это большая заслуга. Бессарабцы были ему благодарны за помощь в открытии многих средних учебных заведений (только в Сороках его заботами были открыты три гимназии). Но, круто обращаясь с бунтующими студентами и профессорами, он оставил после себя недобрую память, снискав репутацию реакционера и охранителя самодержавия.

Добровольным и бескорыстным историографом бессарабского дворянства стал кишинёвец Георгий Безвиконный, опубликовавший в 1943 году в Бухаресте на румынском языке уникальный двухтомный труд «Молдавское дворянство между Прутом и Днестром».

Кишинёв был силён не только дворянством, но и купечеством. Купеческие капиталы способствовали росту промышленности, прежде всего пищевой. Купцы занимались благотворительностью и вносили в городскую казну немалые суммы, которые позволяли благоустраивать город. В 1863 году 3-ю гильдию купцов упразднили, но число горожан, занимавшихся мелочной торговлей, росло как на дрожжах. Общая численность лавок уже в 1865 году достигала двух с половиной тысяч. Евреи внесли в деловую жизнь города нечто новое – азарт погони за клиентурой. В ход пошли торговля вразнос, реклама, приманивание клиентов снижением цен, был внедрён мелкий потребительский кредит. В целях повышения конкурентных возможностей торговцы создавали паевые товарищества, торговые дома, сети кредитных учреждений. Евреи стали инициаторами создания акционерных обществ, использования других видов ценных бумаг. В 1871 году в Кишинёве открылись городской общественный и акционерный банки с капиталом в миллион рублей, а к 1877 году, когда Шмидт стал градоначальником, баланс акционерного банка составил уже 4 миллиона. При Шмидте в городе уже действовали ссудная касса, городское кредитное общество, общество мелкого кредита, ломбард. В 1891 году в городе числилось 73 купца I-й гильдии, 333 – II-й и около 5000 мелочных торговцев. А в 1897 году торговлей в городе занималась четверть горожан, учитывая то, что торговля становилась семейным делом и подчас три поколения оказывались в неё вовлечены. Статистика, конечно, скучное дело, но иногда без неё не обойтись.

К началу ХХ века в Кишинёве было уже 4 тысячи купцов с капиталом более трёх миллионов рублей. Бо́льшая их часть была евреями. Поэтому не стоит удивляться, что уже в 1870 году в Городской думе было 24 гласных заседателя иудейского вероисповедания, активно участвовавших в комиссиях по развитию города, среди которых особенно выделялись Гринберг, Дынин, Блюменфельд, Гросман, Левентон. Посты мировых судей долгие годы занимали Беренштейн и Блюменфельд. В 1900 году в городе пользовались известностью и доверием банкирские дома и конторы Грюнфельда и Блюменфельда, Бланка и Ефруси. Последний был не только банкиром, но и оптовым торговцем зерном.

Бессарабия занимала ведущее место по продаже хлеба. В Кишинёве зерновыми торговали 488 купцов-евреев, 10 – русских и 8 – молдаван. Среди хлебных торговцев выделялись Гершкович, Брюхес, Каменецкий. Они владели мельницами и макаронными фабриками. Зерном и шерстью торговал купец 1-й гильдии Израиль Мичник. Его торговый оборот в 1900 году равнялся пяти миллионам рублей. Для сравнения – годовой бюджет Бессарабии составлял 8,1 миллиона. Эти данные по крупицам были собраны в архиве Анатолием Штаркманом и опубликованы в Израиле в его книге «Кишинёвский дневник». Я их позаимствовала из его рассказа «Кишинёвская весна»[5].

Разумеется, еврейские купцы отчисляли в казну города значительные суммы. Отмечая, что водопроводом Кишинёв был обязан Бернардацци и Шмидту, не следует забывать, что деньги на его сооружение дали евреи. Карл Шмидт честно признавал, что своим процветанием город главным образом обязан им. Хотя изначально кишинёвские евреи находились под влиянием хасидизма, последствия Хаскалы́ (еврейского светского просвещения) сказались и на них по мере роста благосостояния. Состоятельные евреи стали отдавать детей в казённые гимназии и училища, посылали своих отпрысков учиться за границу, так что возникла в Бессарабии еврейская интеллигенция: врачи, аптекари, адвокаты, нотариусы, инженеры, учителя. Ярким примером может служить Соломон Иосифович Гроссман из бессарабского купеческого рода, выпускник Бернского университета, инженер-химик по специальности, отец писателя Василия Гроссмана. Наряду с идишем в еврейской среде теперь в ходу был русский язык. Начиная с конца 1860-х годов евреи стали приобщаться к русской культуре и вскоре заняли достойное место в кишинёвском обществе. Так формировался еврейский компонент особенного кишинёвского воздуха.

У дворян существовало Благородное собрание, деловые люди тоже нуждались в местах для общения. При Шмидте на углу Александровской и Губернской улиц (с 1896 года – Пушкинской) появилась гостиница «Лондонская», где собиралась деловая элита города. Там был и ресторанный зал, где играла музыка и кутила «золотая молодёжь», но были и отдельные кабинеты, где можно было побеседовать без свидетелей, где заключались крупные сделки. «Лондонская» никогда не пустовала. На углу Александровской и Семинарской была построена ничем не уступавшая «Лондонской» гостиница «Швейцарская», это тоже был центр, как теперь бы сказали, бизнес-элиты Кишинёва.

На огороженной площадке за Благородным собранием на зиму заливали каток. Вход туда был платным. По вечерам играла музыка и горели огни. «Обув железом острым ноги, скользить» по льду могли дети и взрослые из привилегированных и состоятельных семей. В Кишинёве их было достаточно. Проживали они в основном в верхней части города. Там появилось к этому времени немало комфортабельных особняков (всего в городе к концу XIX века насчитывалось десять тысяч домов, тогда как сто лет назад – их было лишь 300); лишь немногие были построены по проектам Бернардацци. Архитектор в это время работал больше по заказам города, но и они выполнялись в основном за счёт богатых горожан.

Сохранившиеся здания, построенные по проектам Бернардацци, сразу отличишь. Это Земская женская гимназия на пересечении улиц Подольской и Губернской (ныне Букурешть и Пушкина), примыкающая к гимназии церковная капелла в старорусском стиле (ныне церковь Святой Теодоры из Сихлы), построенная на средства княгини Вяземской (урождённой Крупенской), здание Народной школы, построенное в начале ХХ века в традиционном стиле из известняка в сочетании с красным кирпичом (ул. Н. Йорга и А. Матеевича), здание бывшего Окружного суда (ныне Управление железной дороги Молдовы), в котором в ноябре 1907 года судили известного разбойника Григория Котовского. Тандем Бернардацци и Шмидта давал блестящие результаты.

При Карле Шмидте были построены мосты, новая городская бойня и началось строительство больниц. Самой старой больницей Кишинёва была еврейская, открытая в 1828 году. Она существовала исключительно на пожертвования единоверцев, но евреи поначалу боялись туда обращаться в силу необразованности и предрассудков. И она первое время пустовала. В 1857 году больница располагала 30-ю кроватями, была единственным благотворительным заведением для всех бессарабских евреев, в ней уже лечилось в течение года до 400 больных. Но теснота была такой, что венерические, тифозные, инфекционные и хирургические больные ютились под одной крышей. Там же находилась и зловонная уборная, выгребная яма которой не чистилась месяцами. Умалишённые содержались в подвале, в центре которого стоял дубовый столб с кольцами, к которым привязывали больных. Только в 1870 году для «психов» построили отдельный домик с решётками на окнах.

В 1870 году, когда в Бессарабии было введено городское и земское самоуправление, еврейская больница, которая раньше подчинялась городской, стала самостоятельной. Ею стал управлять больничный совет, который ежегодно отчитывался перед Городской думой. Председателем больничного совета евреи избрали потомственного гражданина Бессарабии купца 1-й гильдии Илью Выводцова, дом которого был одним из самых богатых и аристократичных в Кишинёве. Членами совета были избраны братья Коганы, Гуревич и Тилновский.

Еврейская больница располагалась вдали от шумных улиц в самом конце Николаевской. Бюджет её был, прямо скажем, нищенский. Часто из клинических антисептиков ничего, кроме карболки, в больнице не было. Койку больные нередко делили на двоих. Из-за нехватки помещений срочные операции производили прямо на постели больного.

Помимо существовавшего в Кишинёве госпиталя, в еврейской больнице в 1878 году (во время русско-турецкой войны) был развёрнут лазарет; особенно много раненых он принял в 1879 году. К этому времени Моисей Борисович Слуцкий, практиковавший после окончания Харьковского университета в Бендерском уезде, уже два года трудился в еврейской больнице Кишинёва. В 1880-х годах там было 15 палат на 120 кроватей, богадельня на 20 кроватей и аптека. Необходимо было расширять площадь. В 1886 году тайный советник, доктор Д.И. Выводцов, пожертвовал на строительство нового больничного корпуса 10 тысяч рублей. Вскоре в должности старшего врача больницы был утверждён доктор Слуцкий. Своим авторитетом активного общественного деятеля и бессребреника доктор Слуцкий добился, чтобы городская управа из еврейского «коробочного» сбора выделила деньги на постройку трёх новых зданий еврейской больницы. Осенью 1898 года состоялось их открытие. За свою деятельность (возглавлял больницу более 50-ти лет с 1877 года, избирался гласным Городской думы, был членом многих попечительских советов) главный врач М.Б.Слуцкий был награждён царскими орденами Св. Станислава, Св. Анны и Св. Владимира, а также двумя орденами Румынии. С историей больницы и биографией М.Б.Слуцкого можно ознакомиться, прочитав его книгу «За три четверти века. Воспоминания из детства, юности и полувековой врачебной и общественной деятельности» (Кишинёв, 1927), я её нашла в отделе редких книг Национальной библиотеки Кишинёва.

В 1885 году в Кишинёве открылась инфекционная больница, основные корпуса которой были возведены к 1900 году под руководством инженера-архитектора Чекеруль-Куша при неусыпном наблюдении Фомы (Томы) Федосеевича Чорбы. Сын бедных родителей, он смог окончить кишинёвскую гимназию и медицинский факультет в Киеве на стипендию известного благотворителя, кишинёвского купца Чуфли. Поработав вначале в психиатрической больнице, он стал при Шмидте санитарным врачом города, спас Кишинёв от холеры, оцепив карантинами и приобретя в Варшаве две дезинфекционные камеры. Чорба ввёл в Кишинёве также прививки от оспы. Испытания многих вакцин он проводил на себе. Врач-инфекционист поддерживал профессиональные и товарищеские отношения с доктором Моисеем Слуцким, что шло на пользу городскому здравоохранению.

В годы русско-японской войны Тома Чорба отправился на Дальний Восток, на сопки Манчжурии, вместе с группой сестёр милосердия, среди которых была княжна Елена Юрьевна из знакомой уже нам семьи Кантакузиных. Там они развернули лазарет и спасли многих раненых. Таков был внутренний императив по Канту (нравственный закон), которому подчинялись многие образованные граждане Кишинёва, независимо от их состояния и национальности. Кстати, на русско-турецкую войну 1877–1878 годов добровольцами отправлялись и евреи, в частности доктор Леви, сын кишинёвского раввина. А выпускник кишинёвской гимназии № 1 Блюменфельд так отличился в Турецкой кампании, что был награждён орденом Св. Владимира, что давало право на получение дворянства.

При Шмидте в городе насчитывалось девять больниц, и в 1901 году решено было начать расширение земской больницы для душевнобольных в пригороде Кишинёва Костюженах. Подобного комплекса в ту пору в России было не найти. Финансировал строительство председатель Бессарабского земства барон шотландских кровей Александр Фёдорович Стуарт. До этого в 1884 году он открыл в Кишинёве детскую больницу. Архитектор Бернардацци, который выиграл объявленный конкурс, проектировал и руководил строительством одиннадцати корпусов больницы, двух зданий мастерских, дома для персонала. Его почерк угадывался не только в архитектуре, но и в колере: красная марсельская черепица перекликалась с красным кирпичом, они гармонировали со светлым котельцом-ракушечником. А когда наметился перерасход сметы, Бернардацци сам пожертвовал на строительство 17 тысяч рублей.

До сих пор живо предание, будто Костюжены названы в честь больных детей Стуарта – Кости и Жени. Это служило объяснением такой его щедрой благотворительности. Уже здесь, в Германии, изучая разнообразные материалы по этой теме, я узнала, что это имена детей из богатой, но несчастной семьи, не имевшей к Стуарту никакого отношения. Дети-гимназисты стали добычей волчьей стаи, когда кучер по дороге из Бендер в Кишинёв потерял дорогу во время метели, а мать их, узнав о случившемся, сошла с ума. Отец семейства пожертвовал деньги на психиатрическую лечебницу, куда её поместили. Возможно, это старая легенда.

До того, как барон Стуарт озаботился нуждами душевнобольных людей, больница в Костюженах уже существовала, и в 1894 году по плану архитектора-еврея Ц.Г.Гингера там был построен павильон для хронических больных. В начале 1898 года заведование Костюженской лечебницей принял бессарабец, доктор медицины, психиатр Анатолий Дмитриевич Коцовский. Он принимал непосредственное участие в строительстве, которое развернулось в 1903 году. Когда на территории больницы открыли два артезианских колодца и построили водонапорную башню, Коцовский организовал биологическую очистку вод. Но удивительно другое: профессор Коцовский создал в Костюженах театр «Синяя птица», на спектакли которого приезжала публика из Кишинёва. Этого ему показалось мало: он организовал при больнице симфонический оркестр, и сам был его дирижёром.

В статье «Золотой век „Жёлтого дома“» в книге кишинёвских краеведов Владимира Тарнакина и Татьяны Соловьёвой «Бессарабские истории» (Кишинёв, 2011) написано: «Работать в лечебницу приглашали лучших психиатров. В то время считалось, что больных, страдающих душевными недугами, нужно не только лечить, но и, по мере их выздоровления, возвращать в привычные условия жизни. Лечебница располагала 400 гектарами земли, имела сад, виноградник, прекрасную животноводческую ферму. Обитатели лечебницы занимались посевами злаков, кукурузы, разводили цветы, ухаживали за фонтанами. В различных мастерских занимались всевозможными ремёслами. В кузнице и механических цехах трудились те, кто имел в этом деле навыки. Женщины работали в пошивочных цехах, рукодельничали. Свои работы мастерицы выполняли с таким вкусом и аккуратностью, что у них от заказчиков не было отбоя. Богатые горожане заказывали у них дочерям на выданье приданое. К 1908 году Костюженская лечебница превратилась в лучшее психиатрическое учреждение России»[6]. Карл Шмидт заботился об улучшении социальных условий: в городе открывались приюты для бездомных и сирот (существовало Губернское попечительство детских приютов), практиковались бесплатные обеды для бедняков.

В 1889 году кишинёвцы получили первый общественный транспорт – конку. Первую линию трамвая длиною в шесть вёрст проложили специалисты Бельгийского акционерного общества. Вагон двигался по рельсам, но тащили его 2–3 лошади. Это был демократический транспорт, билеты были дёшевы, но и особых удобств не было, вагон был открыт всем ветрам, не было защиты от дождя и снега. До 1913 года, когда конная тяга сменилась электрической, существовал лишь один маршрут: от железнодорожного вокзала до инфекционной, как её называли, «заразной» больницы. Богатые люди продолжали ездить в каретах и фаэтонах.

Район Нового базара был бойким местом, а потому уже при Карле Шмидте тут сносили старые дома начала ХIХ века. «На их месте, как грибы после дождя, появлялись одно-, двух- и трёхэтажные здания магазинов, гостиниц, трактиров, доходных домов. Каждый пятачок земли тут приносил доход, поэтому не пустовал. Во дворах строили склады, рыли огромные подвалы и погреба для хранения продовольственных и промышленных товаров», – рассказывают авторы весьма ценной, на мой взгляд, книги о Бессарабии[7]. В качестве примера построек нового типа они называют доходный дом купца Штейнберга на углу Армянской и Каушанской, в котором над входной дверью в медальоне стоит дата постройки – 1901. В его декоре угадывается рука Бернардацци. Редкое по красоте и комфорту здание предназначалось для очень состоятельных постояльцев. В каждой квартире имелась ванная и ватерклозет, там впервые был построен лифт, отапливался дом кафельными печами. Конечно, Кишинёв на рубеже XIX–XX веков не просто застраивался, но преображался. Развитие железной дороги, строительство веток, соединивших город с новыми рынками сбыта и приближавших его к Европе, тому немало способствовало.

Понимая значение для бессарабцев просвещения и образования, Карл Шмидт всемерно поощрял строительство и деятельность гимназий, училищ и школ. При нём было построено новое здание женской гимназии, новый корпус мужской классической гимназии № 1, основанной ещё в 1833 году, и новое здание мужской гимназии № 2, которое расположилось рядом с Казённой палатой на Александровской (в ней сейчас – корпус Политехнического института), заняв почти целый квартал до улицы Инзова (ныне – Лазо). При румынах (в 1920-е годы) в здании элитной мужской гимназии № 2 разместилось военное училище, оно не сохранилось. При советской власти – на этом месте построили здание КГБ. Завершала гимназический комплекс домовая церковь, детище архитектора М. Сероцинского. По желанию главного жертвователя почётного попечителя гимназии К.А.Наместника, храм получил имя равноапостольных Константина и Елены. К.А.Наместник стал первым старостой церкви, а когда он умер в 1905 году, то был погребён, как завещал, в склепе под церковью. При Советах в ней разместился планетарий. Что стало с иконами, утварью и останками первого старосты, можно только догадываться. В 90-х годах планетарий неожиданно сгорел, а после пожара здание было передано Церкви.

В 1895 году открылось профессиональное училище для девочек из бедных еврейских семей. Инициаторами его создания были сёстры Рашкован, Мария и Сусанна. Двухэтажное здание выстроили за два года, на средства семьи Мичник в память об их рано умершей дочери. При доме были открыты портняжная и кожевенная мастерские. Первоначально в училище обучались 50 девочек. Директором училища вплоть до 1940 года была Ревекка Николаевна Добрускина.

Сохранились воспоминания о Кишинёве художника Мстислава Добужинского, отец которого, офицер, в 1886 году был переведён из Петербурга в Кишинёв командовать 5-й батареей 14-й артиллерийской бригады. Это воспоминания мальчика-гимназиста, который прожил там два года. Они заслуживают доверия, поскольку отличаются непосредственностью, это своего рода зарисовки с натуры. Показательно, что после Петербурга Кишинёв, в который он попал в августе, показался мальчику деревней с жалкой речушкой в сравнении с Невой. «Я увидел маленькие домики-мазанки, широкие улицы и страшную пыль (которая потом сменилась невылазной грязью), визжали и скрипели арбы своими допотопными дощатыми колёсами без спиц, на этих «колесницах» возлежали черномазые молдаване в высоких барашковых шапках, лениво понукавшие невероятно медлительных волов: „Цогара, цо-цо“. Евреи катили тележки, выкрикивая: „И – яблок, хороших виборных, мочёных и – яблок“. Вдоль тротуаров, по всем улицам, тянулись ряды высоких тополей, всюду бесконечные заборы – плетни, и веяло совсем новыми для меня, какими-то пряными запахами».

Любопытны наблюдения будущего художника за переменами в природе Кишинёва при смене времён года: «В первую зиму после Петербурга Кишинёв был засыпан глубоким снегом. Мы иногда гуляли с отцом в большом городском саду, и я забавлялся, как тучи ворон и галок, когда мы хлопали в ладоши, снимались с голых деревьев и носились с карканьем и шуршанием крыльев, что мне напоминало наш петербургский Летний сад». «Весной Кишинёв необычайно похорошел. Уже в конце февраля стало теплеть, и вскоре все фруктовые сады, в которых утопал город и которыми были полны окрестности, ещё до листвы покрылись, как облаком, белым и бледно-розовым цветением черешен, яблонь и абрикосовых деревьев. Мы с отцом часто ездили в коляске за город и любовались этим странным и очаровательным пейзажем». «Осень принесла новые удовольствия, главным было – ездить в Архиерейские сады в окрестностях Кишинёва, где монахи позволяли мне угощаться виноградом и есть, сколько влезет, и я ложился под лозу и, нагибая гроздь к себе и не отрывая, объедался этими сочными чёрными ягодами».

Отец Добужинского снял одноэтажный дом с высокой крышей, большим двором и огромным фруктовым садом. Поскольку это был типичный кишинёвский двор состоятельного горожанина, интересно познакомиться с его описанием: «Наш сад, который летом стоял весь в розах, теперь был полон фруктов: у нас зрели райские яблочки, черешни, вишни, абрикосы и росло развесистое дерево с грецкими орехами. <…> За год наше пернатое население расплодилось, и двор весь был полон звуков – кудахтанья, гоготанья, кряканья; стрекотали цесарки, забавно шипели «шептуны» (тёмно-синие огромные утко-гуси) и голосисто распевали петухи. Были у нас и белые куры – „корольки“, лилипуты, с очень задорным крошечным петушком, необыкновенно гордо выступавшим. <…> В саду на свободе ползали большие черепахи, клавшие в землю продолговатые яйца, откуда вылуплялись миниатюрные черепашки с длинными хвостами; жил у нас также суслик и уж». Конечно, в пределах Кишинёва сегодня не встретить уже такого поместья, но в пригородах, тем более сёлах – сколько угодно, разве что без черепах и сусликов.

Хотя к этому времени многие улицы города были замощены булыжником, пыль и грязь основательно донимали его обитателей. Добужинский вспоминает: «Мы жили довольно далеко от гимназии, и первое время отец по дороге на службу отвозил меня в гимназию в своей казённой коляске и заезжал за мной после уроков. Когда я ездил один, то, догоняя моих товарищей, месивших грязь, забирал их к себе, и экипаж подъезжал к гимназии, обвешанный гимназистами, что производило большой эффект. Если я ходил пешком, то грязь засасывала калоши». Могу засвидетельствовать, что и сто лет спустя в Кишинёве летом было пыльно, осенью и по весне грязно, в некоторых местах без резиновых полусапожек было не обойтись.

К приезду Добужинских в городском саду уже был открыт памятник Пушкину, учащиеся гимназии участвовали в торжествах. Стихи поэта заучивали на уроках. Художник упоминает о том, что с отцом вечерами они говорили о Пушкине, который был отправлен царём в эту Тмутаракань. В Кишинёве они тоже скучали по родным северным краям.

Весьма существенны свидетельства Добужинского о порядках в местной гимназии. Поскольку в 1-й гимназии, более аристократической, свободных мест не оказалось, его приняли во второй класс 2-й мужской гимназии. Обучение велось на русском языке, но изучались древние языки – латынь и древнегреческий, а также французский, немецкий и румынский. Тогда гимназия помещалась в старом длинном одноэтажном здании с большим садом и двором. В новое здание на Александровской гимназия переедет в 1895 году, после отъезда Добужинских. «Меня усадили в классе на первую скамейку рядом с рыжеватым Рабиновичем, он и остался моим соседом и сделался приятелем, – вспоминает Мстислав Валерианович. – В классе было много еврейских мальчиков, караимов, немцев и молдаван, меньше всего было с русскими фамилиями, и вообше 2-я гимназия – наша – по сравнению с 1-й была весьма демократической, все были одинаковыми товарищами; были мальчики из богатых семей, как англичанин Горе и румын Катаржи, были и очень бедные, как сын кузнеца Антоновский и извозчика – Гесифинер».

Семидесятые годы XIX века были отмечены значительным увеличением числа евреев-учащихся в общих учебных заведениях и созданием значительного слоя дипломированной интеллигенции. Убийство Александра II, который не был антисемитом и был даже расположен к евреям в первые годы своего царствования, ознаменовало начало значительных перемен в политике царского правительства по отношению к евреям. Если прежние указы способствовали распространению среди евреев светского образования, то при Александре III, человеке малообразованном, антисемитски настроенном, доступ евреев к высшему и среднему образованию был ограничен «процентной нормой», которая с 1887–1888 учебного года стала источником тревоги, горечи и слёз для нескольких поколений еврейских молодых людей и их родителей. А во времена Добужинского в Кишинёве ещё не было процентной нормы.

Гимназия дышала уже русско-еврейским воздухом. О его присутствии говорят и воспоминания доктора Моисея Слуцкого, о котором шла речь выше. Будучи гимназистом, он дружил с Константином Балтаги, сыном православного священника, протоиерея Фёдора Балтаги, настоятеля Свято-Ильинской церкви. «В скромном домике, который он занимал, особенно в ещё более убогом флигельке, постоянно происходили собрания молодёжи обоего пола, сначала гимназистов, а потом студентов, и что удивительнее всего, постоянными участниками этих собраний были евреи». Дело было не только в том, что Ильинская церковь находилась в бедном приходе и район этот изначально был заселён евреями. Видимо, духовенство Кишинёва той поры не было настроено антисемитски. Молодых людей, собиравшихся на огонёк в домике Балтаги, сближали и профессиональные интересы. Не случайно дочь священника Маша, окончив в 1871 году гимназию, решила поехать в Цюрих изучать медицину, как и Моисей Слуцкий, двумя годами ранее поступивший в Харькове на медицинский факультет. Мария Балтаги стала первой женщиной-врачом в Кишинёве.

В подтверждение сказанного о веротерпимости в то время высшего духовенства Кишинёва хочу рассказать о семье ещё одного настоятеля всё той же Ильинской церкви, Георгия Васильевича Дынги. Его имя назвала мне недавно моя закадычная подруга (с первого класса мы сидели на одной парте одесской школы и до сих пор душевно «намертво» связаны). Аллочка Паращук показала мне фото прадеда – седобородый величавый старец в рясе с нагрудным крестом, сказав при этом, что когда-то в Кишинёве он был известным лицом в мире духовенства. И вот здесь, в Германии, работая над задуманной книгой, в «Бессарабских историях» я прочитала: «Не менее примечательной личностью являлся и протоиерей Георгий Васильевич Дынга, который прослужил в Ильинской церкви четверть века. Дом священника стоит до сих пор, старое здание на улице Бэнулеску-Бодони, 53…». Я просто задохнулась от счастья – какая находка! В «Бессарабских ведомостях» от 9 мая 1906 года я прочитала: «Награждён орденом Св. Владимира 3-й степени протоиерей Ильинской церкви Георгий Дынга».

Я ведь хорошо помню дочь настоятеля Дынги, Зинаиду Георгиевну, высокую сухощавую бабушку моей подружки, «бабу Зину», которая, провожая нас по утрам в школу, неизменно осеняла крестом. Старый Дынга выдал дочь за сына своего коллеги, по фамилии Паращук (его захоронение значится в списках Армянского кладбища). Сын священника Паращука выучился на ветеринарного врача. В таком качестве я и знала дедушку Аллочки: неразговорчивый старик с кустистыми бровями. Угрюмость я ему прощала из-за его любви к животным. Это он принёс в дом двух собак – овчарку Альму и пекинеску Юки. Единственный сын ветеринара, Валентин Леонидович Паращук, и был отцом моей подружки Аллочки, для меня – «дядей Валей». И вот Валентин влюбляется и женится с родительского – если не благословения, то согласия – на девушке из некогда состоятельной еврейской семьи Фанечке Клейман. Рождаются дети – Аллочка и её старший брат. Война застаёт их в Одессе, где Клейманов хорошо знают. Валентин – на фронте. Аллочкин дед, понимая, что грозит невестке и внукам, первым делом обливает серной кислотой брачное свидетельство сына и умело вытравляет девичью фамилию и национальность невестки. Затем нанимает подводу и перевозит их всех в Тирасполь к верным друзьям, где они прожили всю оккупацию. Мать невестки – «бабу Аню» прятали в подвале, а я-то всё удивлялась мучнистому цвету её лица. (В их дом я попала в начале 1945 года, но о еврейских корнях Аллочки узнала лишь десять лет назад.) Аллочкин брат называл «бабу Аню» бобэле, но и это не наводило меня на мысль о её еврействе. «Особенный еврейско-русский воздух» в середине ХХ века ещё существовал.

При Карле Шмидте было открыто ремесленное училище, а реальное училище преобразовано в реальную гимназию (в этом здании на улице Пирогова, ныне – Когылничану уже много лет находится филологический факультет университета). Карл Шмидт мечтал об открытии в городе университета, ведь в соседней Одессе существовал Новороссийский университет, и Высшие женские курсы открылись. Но реализовать свой замысел Шмидт не смог. Зато ему удалось в 1899 году открыть трёхклассную Торговую школу, в которой стали заниматься 140 учеников. В попечительский совет вошли самые видные коммерсанты города: Бокал, Клигман, Мичник, Рейдель. А председателем совета избрали действительного статского советника Карла Александровича Шмидта. Конкурс был беспрецедентным, что объяснимо отсутствием процентной нормы для поступления в школу еврейских детей, хотя в то время она уже была введена и повсеместно действовала. Чтобы как-то разбавить этнический состав учащихся, состоятельные евреи оплачивали обучение мальчиков-христиан из малообеспеченных семей. Понимая важность коммерческого образования для их города и видя, что приток желающих учиться растёт, Шмидт добился согласия властей на строительство нового здания. В 1903 году его заложили на Могилёвской улице, строили из бутового камня по плану городского архитектора М.Е. Еллади. Здание было готово через два года. Но два еврейских погрома в Кишинёве в 1903 и 1905 годах и неудачи в русско-японской войне негативно сказались на Торговой школе. От закрытия это учебное заведение спасло решение открыть на её основе семиклассное Коммерческое училище. Оно работало успешно. После 1944 года в этом красивом особняке разместилась средняя школа № 2, которую окончил мой сын. Здание очень пострадало во время землетрясения 1977 года.

Что касается образования евреев, то в 1850-е годы Министерство народного образования стало создавать казённые еврейские училища в черте оседлости, и Кишинёвское общественное училище было преобразовано в два казённых. Помимо этого функционировало 26 хедеров. В них обучалось 306 мальчиков и 137 девочек. В 60-е годы к ним прибавились частные мужские училища и женские школы. В это десятилетие 34 еврейских мальчика учились и в обычных гимназиях. Причём способных бедняков освобождали от платы за обучение, одевали, кормили, выдавали учебники бесплатно. Благотворительность по отношению к еврейским детям окупалась щедрыми пожертвованиями еврейских купцов. Но уже в 1880-х годах ситуация меняется в худшую сторону: вводится процентная норма для еврейских детей в государственных школах. Тогда наступает пора Талмуд-Тор. Это благотворительные училища для еврейских детей из неимущего класса, где заботились не только об учёбе, но и о материальном содержании воспитанников. В городе их было четыре. Перейдя на язык статистики, можно сказать, что, согласно переписи населения 1897 года, в Кишинёве проживало 50 тысяч евреев (почти половина населения), русских – 29 тысяч 299, молдаван – 19 тысяч 81, поляков – 3 тысячи 247, немцев – 1 тысяча 270, болгар – 925. При этом училось 5 тысяч 12 детей, из них – 3 тысячи еврейских.

Губернский предводитель дворянства М.Н. Крупенский при Карле Шмидте начал строительство дворянского пансиона-приюта. Его план вынашивался давно. Этот великолепный дворец с собственной электростанцией, больницей, баней возводился на Садовой по проекту архитектора В.Н. Цыганко, который был известен тем, что построил великолепное здание Зоологического, сельскохозяйственного и кустарного музея Бессарабского губернского земства (ныне – Национальный музей природы и этнографии). В 1905 году дворянский приют был открыт, но содержание пансионеров легло непосильным бременем на казну, и в 1908 году решением Кишинёвской Думы особняк был отдан под 3-ю мужскую гимназию. В год празднования столетия присоединения Бессарабии к России гимназия получила имя Николаевской, и когда в июне 1914 года происходило освящение памятника Александра I, царская семья во главе с императором Николаем II посетила и Николаевскую гимназию.

«Гобсек в юбке», княгиня Вяземская, субсидировала строительство здания для богадельни. Оно было возведено тоже на Садовой (ныне – улица Матеевича). Роскошное здание строилось тоже по проекту В.Н. Цыганко. В нём в дальнейшем располагались больница, казарма, лицей им М.Эминеску, сельхозинститут, ныне – консерватория.

Карл Шмидт всемерно способствовал поднятию культурного уровня горожан. При нём открылись первые бессарабские музеи – музей Понта Скифского (не сохранился) и музей земства. Прекрасное здание этого музея было построено на средства барона Стуарта. Он подарил ему и мебель, книги. Стуарт учредил Бессарабское общество естествоиспытателей, которое за годы существования (1906–1917) опубликовало шесть томов научных трудов, провело палеонтологические раскопки у села Тараклия и немало способствовало просвещению молодёжи.

При Шмидте в Кишинёве открылся драматический театр Пушкина (Пушкинская аудитория). Своей труппы ещё не было, но привозили спектакли из других городов, так что возникло Общество любителей драматического искусства. В 1881 году состоялось официальное открытие Публичного сада, чугунную решётку для которого по чертежам Бернардацци отлили в Одессе.

26 мая 1885 в городе был открыт памятник Пушкину. Инициаторами его возведения были Карл Шмидт, два еврея: доктор Левентон, член Городской думы, и Лазарев, преподававший в Еврейском училище, председатель городского Общества любителей драматического искусства, и один русский – педагог и пушкинист, преподаватель русского языка и словесности в 1-й мужской гимназии А.Н.Шимановский. Они по подписке собирали деньги, Дума также выделила одну тысячу рублей, средств хватило, чтобы заплатить за работу известному скульптору Александру Михайловичу Опекушину, который изваял памятник поэту в Москве. Там он стоит в полный рост, а для Кишинёва мастер изготовил бронзовый бюст поэта, точную копию верхней части московской статуи. Памятник был установлен в боковой аллее городского парка на изящной колонне красного гранита и обнесён цепями. Опекушин приезжал в Кишинёв и руководил возведением постамента и колонны. Долго решали, что написать на постаменте. В конце концов выбили годы пребывания поэта в Бессарабии и стихотворные строки: «Здесь, лирой северной пустыни оглашая, скитался я…».

Это первый памятник Пушкину в провинции. Его появление свидетельствует о переменах в общественном климате города. Кишинёв, в котором евреи составляли половину населения, обращаясь к русскому поэту, с упоением твердил его строку: «Твоей молвой наполнен сей предел», – и это самое яркое свидетельство того, что еврейская доминанта в его воздухе уже сформировалась, что началось взаимодействие и взаимовлияние русского и еврейского начал, и город стал полниться «особым еврейско-русским воздухом».

Заметим, что и в Одессе на деньги горожан в апреле 1889 года в начале Приморского бульвара, напротив здания городской Думы, был установлен памятник А.С. Пушкину работы петербургского скульптора Ж.А. Полонской и архитектора Х.К. Васильева. Тогда же в Одессе улицу Итальянскую назвали именем поэта. А в Кишинёве после установки памятника Губернскую улицу тоже стали называть Пушкинской.

Кишинёвцы заказали Опекушину ещё один памятник – Александру II. Он был установлен у входа в Публичный сад, который стал называться Александровским. Царь был представлен во весь рост, в руках он держал свиток с указом об отмене крепостного права. По углам постамента находились четыре двуглавых орла, символы Российской империи. «В эпоху Александра II вся богатая еврейская буржуазия была совершенно лояльно настроена по отношению к монархии, – пишет М.А.Алданов. – Так же были настроены и многие бедные евреи, которые не пользовались никаким почётом, не получали ни титулов, ни медалей». Величественный памятник Александру-Освободителю был снесён и уничтожен в 1918 году при румынах. Через 10 лет на этом месте возведут памятник молдавскому господарю Штефану чел Маре.

По инициативе неутомимого Карла Александровича Шмидта в городе в 1902 году была сформирована добровольческая команда пожарного общества. Её возглавил уже знакомый нам дворянин, инженер-технолог и архитектор Михаил Константинович Чекеруль-Куш. Более десяти лет дружина существовала на собственные средства. В ту пору ещё пожарных машин не имелось, команда владела обозом с линейкой (дрожками), пароконной и двумя одноконными бочками, а также необходимым инструментом: баграми, топорами, штурмовыми и спасательными лестницами. 60 спасателей-волонтёров имели рабочую форму с касками и парадные мундиры. Отбор в команду был строгий, попасть в неё почиталось за честь. По субботам Куш проводил учения и тренировки своей команды. В обычные дни её члены занимались каждый своим делом, здесь были и служащие, и рабочие. Требовались сила, сноровка, отвага и определённые нравственные качества. Повторяю, служба была добровольной и существовала на пожертвования и собственные средства.

Куш оказался отличным организатором и хозяйственником. Пожары и стихийные бедствия вроде наводнения 1909 года то и дело случались, и средства нужно было добывать. В 1912 году Куш организовал при дружине артель трубочистов из 30-ти человек, их труд оплачивали жители-заказчики. Он открыл первое техническое бюро по составлению проектов и смет строительства гражданских и промышленных объектов, пошли денежные поступления. Весной 1914 года на собственные средства он организовал при пожарной команде духовой оркестр, который вскоре начал приносить доход. Так ковалась гражданская инициатива и крепло чувство ответственности за порядок в своём городе.

По словам известного, ныне покойного, краеведа, старшего инспектора муниципального управления культуры Петра Старостенко, «Александр Иосифович Бернардацци в паре с городским головой Карлом Шмидтом приняли город азиатским, а оставили потомкам город европейский». Европейское архитектурное начало тоже способствовало рождению «особого еврейско-русского воздуха». Он возникает там, где рядом с особняками Катаржи, Семиградовых, Дадиани, Крупенских, Мими появляются прекрасные здания, где на ажурных металлических кружевах балконных решёток можно рядом с датой постройки прочесть в вензелях инициалы еврейских владельцев. Вот несколько примеров: год постройки— 1882, инициалы владельца – «ШС» – Шая Стопудис (был такой купец 1-й гильдии), или вензель «Г» – инициал хозяина дома Авраама Шимоновича Гринберга, крупного общественного деятеля Кишинёва (двухэтажный особняк на углу Пушкинской и Николаевской), а на изящном особняке на Подольской (ныне улица Букурешть, 60) на фронтоне и сегодня можно увидеть инициалы успешного архитектора Цалеля Григорьевича Гингера – «ЦГ», а на другом его крыле дату постройки – 1899, роскошный дом Паутынского на Александровской входит в сознание горожан как «Аптека Когана» (Коган поначалу арендовал половину дома, а потом выкупил его полностью), а знаменитый «Дом Херца» на Александровской, построенный при Шмидте в 1903 году в стиле венского барокко, становится известен следующему поколению как дом Клигмана. (На самом деле дом Клигмана в неоклассическом стиле был построен рядом двадцатью годами ранее, но это не столь существенно.) Из этих примеров видно, что в то особое время русскому дворянину не зазорно было соседствовать с еврейским предпринимателем. Казалось, процветанию и репутации города под мудрым руководством Карла Александровича Шмидта ничто не угрожает, но вот наступил 1903 год…

Глава 7. Кишинёв – город резни

Успехи прогресса, столь заметные в облике Кишинёва, плохо сочетались с бедностью, отсталостью и невежеством люмпенизированного городского люда. Просвещение и образование его не коснулись. Тяжёлое пьянство усугубляло положение русской бедноты. Евреев не любили, им завидовали. Православные низы были благодатной почвой для расцвета антисемитизма. Почву нужно взрыхлять и унавоживать. История сохранила имена тех, кто особенно потрудился на этой ниве.

Первым следует назвать Павла Александровича Крушевана. Горяч был смолоду – южная кровь, горд, самолюбив. Патологическая ненависть к евреям, «врагам отечества и человечества», сжигала бессарабца, принадлежавшего к некогда знатному, но обедневшему боярскому роду. Ненависть юдофоба (своего рода болезнь) вела его по жизни. Доктор Яков Бернштейн-Коган, который учился с Крушеваном в гимназии, рассказывал: «Ещё в гимназии Крушеван проявлял признаки психического расстройства, а в последний год у него случались просто приступы безумия». Его не удовлетворили положение акцизного чиновника и приобретённая репутация даровитого беллетриста, он решил броситься в гущу политической борьбы, стать спасителем отечества. Спасать Россию следовало от еврейского засилья. Газета представилась ему подходящим оружием. Юдофобский «Бессарабец», основанный им в 1896 году в Кишинёве (краеведы уверяют, что обнаружили дом, где он издавался) и печатавший безнаказанно ежедневно из номера в номер оскорбительные и подстрекательные статьи против евреев, сыграл немалую роль в том, что этот благополучный город (его ведь миновали погромы, прокатившиеся по России в 1881–1882 годы) в апреле 1903 года превратился в город резни.

Газета не приносила редактору дохода, более того, Крушеван немало задолжал еврею, поставщику бумаги, но он изворачивался, как мог, энергии и самоотверженности ему было не занимать, и выпуск «Бессарабца» продолжался. Мне показалось странным, что в статье о Крушеване в интернетовской «Википедии» сказано, что газета закрылась якобы в 1901 году. Что это? Желание вывести Крушевана из-под обвинения или неосведомлённость автора статьи? Между тем в главной московской библиотеке, в бывшей «Ленинке» (ныне Российская Государственная библиотека), хранятся полные комплекты «Бессарабца» за 1896–1905 годы, как и другие крушевановские издания: кишинёвский «Друг» (1906–1909), петербургское «Знамя» (1902–1905). В «Знамени» в августе-сентябре 1903 года он опубликовал «Протоколы сионских мудрецов», эту фальшивку, которая благополучно перебралась из ХХ-го в ХХI век и продолжает шествие по планете. Заметим, Крушеван опередил на два года Сергея Нилуса, которому одно время приписывалось авторство этого клеветнического сочинения. «Протоколы» вызвали горячий интерес самодержца, он на полях делал одобрительные пометки, и был глубоко разочарован при известии, что это – фальшивка (Столыпин доложил). А кто же их автор?

Наш современник, итальянский писатель Умберто Эко в романе «Пражское кладбище» (2011), отвечая на этот вопрос, рассказывает о гнусностях единственного вымышленного персонажа его романа, негодяя Симонини. Предполагаемый автор «Протоколов» предстаёт в густом окружении личностей исторических, по большей части тоже негодяев. Под конец мелькает имя Рачковского, агента царской охранки, вице-директора Департамента полиции в 1905 году. А переводчица книги «Пражское кладбище» на русский язык Елена Костюкович на вопрос, кто же сочинил этот пасквиль на еврейство, отвечает однозначно: «Поди, какой-нибудь русский крушеван или другая аналогичная сволочь». Эмоциональная, но ёмкая оценка Крушевана! При этом она задаёт попутный вопрос: «Кто слово погром ввёл в чужие языки?» Тут уж не отвертеться. Слово русское. Весть о кишинёвском погроме мгновенно разнеслась по Европе и, преодолев океан, достигла обеих Америк, а слово погром вошло в лексикон европейских народов. И Крушеван к этому причастен.

Что стало поводом кишинёвского погрома? Ранней весной 1903 года в Дубоссарах был убит 14-летний Миша Рыбаченко, и газета «Бессарабец» сразу же оповестила читателей о «ритуальном убийстве». Приводились душераздирающие подробности: труп весь исколот по ходу вен и артерий, защиты рот и глаза… Слухи множились и разжигали ярость малообразованного христианского населения. Газета призывала «перерезать всех жидов». Однако правда всё же всплыла: судмедэксперт заключил, что отсутствуют признаки ритуального убийства, а следствие докопалось до виновников: родственники из-за наследства убили подростка. Убийцы признали, что они искололи труп «под жидов», о чём Крушеван, не моргнув глазом, демонстрируя «объективность», всё же оповестил читателей, но этого уже никто не хотел слышать. Тем более что антиеврейский настрой в газете был по-прежнему силён.

Вот строки из статей: «Чуждые чести, совести, правды, евреи только и думают о том, как бы получше ограбить бедных крестьян». «Евреи – поддельщики, они подделывают всё: деньги, документы, продукты…» «Евреи действуют совокупно – все за одного, один за всех, и мы должны соединиться для отпора в одну артель». Покровительство, которое оказывали газете в главном управлении по печати за её «русский», «патриотический» дух, сводило на нет все попытки городской администрации в лице Карла Шмидта умерить её юдофобский пыл. В течение нескольких месяцев антиеврейская агитация будила зверя, первобытного дикаря, который дремлет во многих людях (читайте Фрейда!).

«Просветительская» деятельность Крушевана находила полное понимание и поддержку вице-губернатора В.Г.Устругова, на плечи которого губернатор фон Раабен, человек добродушный, «приятный во всех отношениях», но утративший контроль над делами, переложил все повседневные проблемы управления Бессарабией. Устругов изыскивал время писать и печатать у Крушевана в «Бессарабце» свои юдофобские статьи. Считая евреев «чумой, напавшей на губернию», и своим проклятием, рьяный служака Устругов притеснял их как мог, вводя различные ограничения с крайней жёсткостью, зачастую преступая рамки и без того суровых по отношению к евреям законов. Жалобщиков гнал в шею. Обидчиков евреев ни разу не наказал. Сослуживцы и подчинённые брали пример с вице-губернатора-антисемита. Потому-то и складывалось в низах мнение, что расправа с евреями угодна высшим властям и останется безнаказанной.

Начальник местного жандармского отделения полковник И.Г.Чарнолуский видел в евреях источник антиправительственных революционных настроений, а потому поддерживал издания Крушевана как надёжный заслон на пути государственной крамолы.

Параноидальная зацикленность Крушевана на иудейском враге привлекла внимание состоятельного купца-подрядчика Георгия Пронина, который за финансовую нечистоплотность был выдворен из Одессы, где он хорошо «нагрел руки» на мощении улиц. Обосновавшись в Кишинёве, прохвост уподобился щуке, которую бросили в реку: он и здесь трудился «по специальности». Подрядившись привезти первоклассную брусчатку, которой мостили якобы саму Красную площадь, он вместо гранита поставил в Кишинёв бросовые отходы. Прибыль он получил баснословную, но тут дорожку ему перебежали конкуренты-евреи, заказы стали уплывать к ним, поскольку работали они качественнее и дешевле. Репутация подрядчика зашаталась, доходы резко сократились; он жаждал отомстить жидам.

И Пронин сделал ставку на Крушевана. Тот писал дни и ночи, как одержимый, а Пронин поддерживал автора деньгами и распространял его писания среди своих рабочих. Он не пожалел средств, чтобы нанять писца, который переписывал во множестве письма-воззвания, своего рода листовки, которые расходились в трактирах, харчевнях, кабаках, на базарах. Они были обращены к непросвещённой публике, играли на чувствах простонародья. Вот образчик подобной стряпни, сохранившийся у хозяина трактира «Москва» Григорьева: «Так издевается этот подлый народ над нами, русскими… А сколько они приносят нашей матушке России вреда?.. Они хотят завладеть ею. Они печатают разные прокламации к народу, чтобы возбудить его против власти, даже против нашего царя-батюшки, который знает, что за подлый, лукавый, лживый и сребролюбивый это народ и не даёт ему воли. Вот они и хотят этими смутами под шумок добиться себе большой воли. А дай только волю жиду, тогда он воцарится на нашей святой Руси, заберёт всё в свои лапы и будет не Россия, а Жидовия». И тут же попутно доверенные (купленные) людишки распускали слухи о том, что сам царь-батюшка разрешил на Пасху бить жидов в течение трёх дней. Отправлялись гонцы и в окрестные сёла, но многие молдаване отказывались примкнуть к погромщикам: «У царя есть войско, пусть солдаты бьют жидов, нам это без надобности». Хотя нашлись и охотники пойти в город с вилами и топорами ради поживы.

Избранный глава совета кишинёвских ремесленников А.И.Степанов жестоко ненавидел евреев, видя в них успешных конкурентов. Личность тёмная, необразованная, он вошёл в роль защитника христианских тружеников от «кровопийц и эксплуататоров» евреев. Он оказался верным сподвижником Пронина.

По мнению очевидца погрома доктора М.Слуцкого, Устругов создал почву для него, но главным организатором он считает начальника охранного отделения фон Левендаля. Тот прибыл в город в декабре 1902 года и явился исполнителем тайных приказов, исходивших из Петербурга. Кишинёв был выбран для погрома как самый еврейский город царской России. Пронин, частенько захаживавший к фон Левендалю, обеспечил прибытие в город нескольких десятков пришлых люмпенизированных рабочих-громил, которым были даны инструкции возглавить запланированное действо. Погромщики разделились на шесть групп и под предводительством подготовленных главарей устремились в нижний город. Они знали, куда идти, какие дома и квартиры крушить, ведь расположенные по соседству дома христиан остались нетронутыми. Стало быть, погром готовился заранее. Жертвами ярости погромщиков оказались не богачи, а бедняки и евреи среднего достатка. В пасхальные дни 6–8 апреля за три дня беснования пьяной черни при полном невмешательстве городской полиции и военного гарнизона было убито 49 евреев, 586 ранено, разгромлено свыше 1500 еврейских домов и лавок. А тем, кто интересуется подробностями, рекомендую исторический роман Семёна Резника «Кровавая карусель», где в виде документальных вставок приводится «ПРОТОКОЛ, 1903 года, апреля 9—12 дня, Судебного следователя по важнейшим делам округа Кишинёвского Окружного суда, при нижеподписавшихся понятых….» В нём всё перечислено. А наиболее въедливым советую обратиться к научному исследованию американского историка, христианина, Эдварда Джаджа «Пасха в Кишинёве. Анатомия погрома», 1992 год. В русском переводе эта книга появилась в 1998 году.

Фон Левендаль днём 7 апреля посетил фон Раабена, чуждого антисемитизма, для которого погром стал полной неожиданностью, и посоветовал растерявшемуся губернатору не передавать власть в городе военному командованию. Полицеймейстеру Ханжонкину фон Левендаль внушил, что местная полиция не должна вмешиваться в беспорядки до получения соответствующего приказа из столичного департамента полиции, директором которого был Лопухин, человек Плеве.

Сам Левендаль остановился в Кишинёве в доме Ландау на Александровской и гарантировал хозяевам неприкосновенность в дни погрома. А многочисленной родне хозяина, укрывшейся в его доме, фон Левендаль обеспечил безопасность, как говорили, за приличную мзду. В то же время нашлись христиане, которые безвозмездно укрывали евреев: к примеру, бывший городской голова К.П. Шуманский, протоиерей Н.В. Лашков, армянский архиерей.

Первые официальные сообщения в российской печати о произошедшем в Кишинёве имели тенденцию изображать погром как спонтанный взрыв затаённой вражды между евреями и христианами. Когда в Кишинёв прибыл из столицы начальник Департамента полиции Министерства внутренних дел, евреи вручили ему докладную записку, в которой опровергалось это объяснение, указывалось, что прежде между евреями и христианами в Бессарабии не было серьёзных конфликтов. В записке говорилось об антисемитизме местных властей, о подстрекательских статьях в газете Крушевана «Бессарабец», о гулявших по городу грязных рукописных листках, объявлявших от имени царя разрешение на избиение евреев в течение трёх пасхальных дней, а также о бездействии губернатора фон Раабена, полиции и армии, о том, что отряд еврейской самообороны был рассеян полицией. И всё это соответствовало действительности.

Доктор Слуцкий в своих воспоминаниях пишет, что в квартале вдоль улицы Пушкинской, от Николаевской до Харлампиевской, шли сплошь еврейские лавки. В день погрома хозяева и приказчики держали оборону, вооружившись дубинами и вилами, и громилы не решились напасть. Но прибыли полиция и отряд драгун, защитников они разогнали, кое-кого из евреев арестовали, и начался грабёж. Из лавок не просто тащили, увозили товары. Магазин Ландесмана ограбили дочиста, переодевались в новое тут же на месте.

Справедливые жалобы евреев не захотели слушать. Их записка не была учтена, и в циркуляре, который вышел из недр министерства Плеве и был адресован губернаторам, градоначальникам и обер-полицмейстерам Российской империи, вина за случившееся возлагалась на самих евреев. Черносотенец Крушеван и его пособники ликовали. В то же время Лев Толстой и профессора Московского университета В.И.Вернадский, С.Н.Трубецкой и другие деятели русской культуры (свыше 300 подписей) обвиняли правительство в попустительстве кровавому злодейству. Их негодующие голоса старались заглушить.

Градоначальник Кишинёва Карл Шмидт, потрясённый случившимся, явился в Еврейскую больницу, чтобы выразить сочувствие пострадавшим, оказал материальную помощь (в одесской пекарне заказал хлеб для больницы, отдал ей весь личный запас дров). В Еврейской больнице ему были рады, главный врач Моисей Слуцкий обнял его как брата. В своей книге «В скорбные дни. Кишинёвский погром 1903 года» (Кишинёв. Типография М. Авербуха, 1930) он пишет: «С прекращением погрома в городе наступило сравнительное спокойствие. Но не то было в больнице. Полиция подбирала всех убитых, валявшихся на улицах, во дворах и разгромленных домах, и доставляла их в больницу, а обитатели этих домов, особенно на окраинах, разбежавшиеся по всему городу и возвратившиеся после окончания погрома в свои жилища, находили там тяжело раненных, которые в разгар погрома не могли быть доставлены в больницу, и направляли туда же. И весь медицинский персонал и прислуга больницы продолжали без перерыва работу… Многие в изнеможении падали с ног и засыпали, где попало…»

Погром надломил силы Карла Шмидта. Атмосфера в городской Думе сгустилась. Новый гласный (выборный заседатель с правом голоса) Крушеван обличал и Думу, и Управу и особенно Шмидта в бесхозяйственности и злоупотреблениях. Будучи человеком чести, Карл Шмидт не стал терпеть незаслуженных оскорблений и, не закончив своих полномочий на посту городского головы, 14 сентября 1903 года подал в отставку. И Дума вынесла позорное решение: отставку приняла. Tempora mutantur[8]…

Судебный процесс по делу о погроме (начался в ноябре 1903-го и тянулся более года) вёлся в Особом присутствии Одесской Палаты, он был по распоряжению министра внутренних дел Плеве закрытым и в прессе не освещался. Редакции газет, нарушившие запрет, были строго предупреждены. Несмотря на принятые правительством меры, в прессе появились правдивые сообщения о погроме. По рукам ходило послание Льва Толстого, в котором он выражал ужас перед случившимся и заявлял, что виновником «Кишинёвского преступления» были «правительство и его духовенство». Особенно сильное впечатление произвела статья В.Д.Набокова (сына бывшего министра юстиции) «Кишинёвская кровавая баня», напечатанная в «Праве». Отец будущего писателя за неё был лишён звания камер-юнкера, но это его не отрезвило, и во время слушания дела Бейлиса он поехал в Киев, и его блестящие отчёты о ходе процесса постоянно печатались в «Речи». Многие полагали, что погром был санкционирован как средство борьбы с участием евреев в революционном движении, ведь даже сионизм был объявлен в 1903 году министром Плеве «противоправительственным движением».

Отец Иоанн Кронштадтский, причисленный ныне к лику святых, поначалу резко осудил погромщиков, осквернивших праздник христовой Пасхи («Слово о кишинёвских событиях»), но уже в письме «христианам Кишинёва» от 23 мая 1903 года он публично извинился за «Слово…». Доктор Слуцкий в своей книге пишет, что престарелого протоиерея посетил кишинёвский подрядчик Пронин и убедил старика в том, что «в погроме виноваты сами евреи». О том же трубила и официальная печать. Как тут не поверить! Тем более что спустя три года о. Иоанн благословил «Союз русского народа» и вступил в него. Кишинёвское отделение этой организации возглавил тот же Пронин.

Следствие велось так, чтобы замести все следы предварительной организации погрома. Суду в 1903 году были преданы только наёмные убийцы или добровольцы разбоя из простонародья – всего 400 человек. Во время судебных прений гражданским истцам из лучших представителей адвокатуры удалось доказать, что на скамье подсудимых сидят пешки, слепые орудия преступления, а подстрекатели и организаторы не привлечены к суду. Крушеван в это время находился в Петербурге, где на него было совершено покушение. И хотя он отделался лёгким испугом, в глазах юдофобов он стал настоящим героем. Пронина допрашивали, он вертелся как на угольях, показания давал лживые. Суда избежал, во всём обвинив евреев. Якобы они были вооружены и этим возбудили гнев толпы.

Адвокат Карабчиевский доказывал иное: «Весь Кишинёв был превращён во время эксцессов в громадный цирк древности, где пред глазами любопытных зрителей из администрации и армии, перед празднично одетою толпой, сгонялись на арену с одной стороны безоружные жертвы, а с другой на них напускались разъярённые звери, пока не последовал сигнал: конец! – и ужасающее зрелище сразу прекратилось». Сигнал последовал из Петербурга на третий день. И сразу всё стихло.

В зарубежной печати были опубликованы стенографические отчеты о процессе, которые вели адвокаты и близкие родственники потерпевших. Быть может, нелишне знать, что первая небольшая книжка «Кишинёвский погром. Сборник документов и материалов» вышла в 1903 году в Штутгарте. Издана она была усилиями бывшего «легального марксиста» П. Б. Струве, «Иуды» Струве, по Ленину. По мере того как за рубежом стали узнавать правду, там начали появляться статьи, в которых уже шла речь об организации погрома, о попустительстве и виновности властей. Авторы осуждали самодержавный режим, его преступную политику и возлагали на него ответственность за бойню. Митинги протеста и демонстрации проходили в Париже, Брюсселе, Лондоне, Вене, даже в Мельбурне, но самым сильным было возмущение в США.

Кишинёвский погром превратился в главное злободневное событие, крупный международный инцидент, и к июлю российскому правительству пришлось занять оборонительные позиции. Оно неуклюже оправдывалось. К концу лета ситуация в Кишинёве нормализовалась, но спасти репутацию правительства не удалось.

По следам погрома было создано два произведения – очерк В.Г.Короленко, которого сегодня мы бы назвали правозащитником, и поэма молодого еврейского поэта Х.-Н.Бялика. Оба прибыли в Кишинёв почти одновременно, на исходе апреля. Первый – из Петербурга, по заданию журнала «Русское богатство», второй – из Одессы, по поручению Еврейского исторического общества, председателем которого был видный историк С.М.Дубнов.

Короленко в течение двух недель бывал на месте жутких событий, где следы бесчинств не удалось уничтожить, осматривал разрушенные дома, беседовал с их уцелевшими обитателями (в частности, с жильцами дома № 13 по улице Азиатской), посещал больницы, опрашивал раненых. Он назвал свой очерк «Дом № 13», не указав улицы, тем самым подчеркнув типичность картины: ведь на каждой улице есть свой дом № 13, и везде происходило или могло случиться то, что и здесь.

Дом мертв: он смотрит пустыми глазницами выбитых окон, сорванные поломанные рамы свисают, точно перебитые руки. Двор усеян пухом, осколками стекла, обломками мебели, обрывками одежды. На всем – печать дикого ожесточения. Короленко не видел, как убивали жильцов дома № 13, но он говорил со многими свидетелями и в их числе с маленькой девочкой, которая видела всё. Он передает её рассказ так, что слышишь придушенный голос этого навсегда испугавшегося ребенка с омертвевшей душой. И это производит более глубокое впечатление, чем гневные филиппики в адрес виновников.

Случившееся в Кишинёве противно человеческому естеству. Короленко мучают вопросы, которые он ставит и перед своим читателем: как человек становится недочеловеком, зверем? Кто в этом виноват? Почему толпа обывателей-христиан гогочет, наблюдая, как громилы гоняют по крыше двух беззащитных стариков и девушку, пока они, упав, не разбиваются насмерть? Где в этих зеваках человеческое? Кто его уничтожил в их душах? Пером Короленко водило не только возмущение, но и стыд, стыд за православных. Очерк «Дом № 13» был запрещён цензурой и опубликован лишь в 1909 году.

Эти же чувства – гнев и стыд, только возведённые во множественную степень, т. е. яростный гнев и жгучий стыд пронизывают поэму Бялика «Сказание о погроме». Поначалу Бялик собирался писать документальную хронику погрома. Он вел дневник, исписал сотни страниц в шести блокнотах, сделал 60 фотоснимков, собрал массу газетных вырезок – свидетельства о подстрекательской роли кишинёвской прессы накануне погрома. Но хронику он не написал. В нём заговорил поэт, и он создал поэму, которая принесла ему всемирное признание. А материалы его архива, 85 лет пролежавшие на полках, усилиями доктора Якова Горена всё же были изданы в Израиле.

В поэме показаны не только зверства погромщиков и боль их жертв, но речь идёт о сущностных противостояниях: жизнь – смерть, палач – жертва, прошлое – настоящее, величие – низость, слава – позор. Это произведение высокой духовности, ибо сам явленный Бог обращается в нем к Сыну Человеческому. Это наполняет поэму пророчески-библейским пафосом и придаёт ей поразительную мощь.

Поэма Бялика – не только реквием по невинно убиенным, но и обвинение самого еврейства. Гневные упрёки обращает Бог к своему народу. Он винит евреев в том, что они забыли свою героическую историю, изменили духу великих предков, недостойно вели себя перед лицом смерти, не защитили честь народа, семьи, человека. Поэма исполнена горечи сострадания и горечи стыда. Богом избранный народ не оправдал ожиданий Творца: «Мой народ стал мёртвою травою,/ И нет ему надежды на земле».

Шоковая терапия Бялика имела своим последствием пробуждение еврейства. На его стихах воспитывалось новое поколение. Тысячи молодых евреев покидали Россию, Польшу и отправлялись в Палестину в надежде создать здесь новое израильское государство. Когда Бялик посетил Обетованную землю в 1908 году, его встречали как национального героя. На русском языке поэма «Сказание о погроме» увидела свет в 1911 году в переводе Владимира Жаботинского.

Пророческий характер поэмы Бялика стал ясен спустя тридцать пять лет после её написания, когда самого поэта уже не было в живых. «Сказание о погроме» стало реквиемом по жертвам Холокоста, счёт которым вёлся на миллионы. Связь между кишинёвским погромом и Холокостом проследить не сложно. Ведь первая устрашающая всегерманская акция нацистов против евреев получила название Pogromnacht. Русское слово «погром» срезонировало.

Глава 8. Бессарабцы в «Записках губернатора» князя С.Д.Урусова

Князь Сергей Дмитриевич Урусов был назначен на пост губернатора Бессарабии вскоре после кишинёвского погрома и пребывал в этой должности полтора года. Его «Записки губернатора» писались позже и были изданы В.М.Саблиным в 1907 году. За Урусовым закрепилась репутация «юдофила»: значительная часть, если не половина его книги посвящена еврейскому вопросу, поэтому не стоит удивляться, что она никогда не переиздавалась в стране, исповедовавшей антисемитизм, лицемерно прикрываемый фиговым листком пролетарского интернационализма. К тому же княгиня Урусова окончила свои дни в Магадане, где провела в ссылке 10 лет. О каком переиздании могла идти речь?!

В 2011 году, оказавшись в Кишинёве, я приобрела бесценный том «Записок губернатора», переизданный через сто лет усилиями бывшего декана Политехнического института доцента Аурела Маринчука (его брата я хорошо знала по пединституту) и Анатола Видрашку, владельца издательства «Litera». Книга, изданная в количестве 1100 экземпляров, уже стала библиографической редкостью. Автор послесловия А.Маринчук, впервые и совершенно случайно ознакомившийся с «Записками» зимой 1967/1968-го, признаётся, что был ими потрясён. Не менее поразило его и открытие, что «Записки губернатора» давно стали настольной книгой евреев-интеллектуалов Кишинёва, и не только его одного. Читали книгу тайно. К его огорчению, имя князя Урусова ничего не говорило его знакомым: ни один русский или молдаванин не знал, что в крае был когда-то такой губернатор.

Благодаря А. Маринчуку, которому удалось приобрести раритет у московских букинистов, с «Записками» Урусова ознакомились не только его родственники, друзья и коллеги, но и представители высших инстанций. Меня согревает факт, что одним из первых прочёл книгу и мой ректор, ныне покойный Иван Гаврилович Боршевич, личность, несомненно заслуживающая уважения.

Человеком исключительной порядочности предстаёт на страницах «Записок губернатора» их автор. Князю С.Д. Урусову сразу стало ясно, что его деятельность в Бессарабии будет связана с еврейским вопросом, ему предстояло определить свой план действий. Показательно, что в первый же день прибытия в Кишинёв (23 июня 1903 года) он, переодевшись в штатское, часов в семь вечера (в это время темнеет поздно) с чиновником особых поручений отправился в нижнюю часть города, где ютилась еврейская беднота, которая более всего пострадала от погрома. «Следы его были ещё очень заметны. Во многих домах сломанные окна и двери были забраны тёсом, кое-где виднелись поломанные крыши и разрушенные печные трубы». Но главные последствия погрома, как он сразу понял, были не в этих внешних повреждениях, а в нарушенном трудовом ритме города: предприятия почти бездействовали, торговля увяла, город словно вымер.

Наши современники могут удивиться: неужели погром мог иметь такие последствия? Чтобы в это поверить, нужно знать, что к приезду князя Урусова из 38-ми фабрично-заводских предприятий 29 принадлежали евреям, из пяти типографий четырьмя владели они же. Деревообрабатывающим, швейным производствами ведали евреи. Они занимались также извозом (балагулы), торговлей сельскохозяйственной продукцией, тканями и одеждой. Евреи были сапожниками, портными, часовщиками, стекольщиками, носильщиками, грузчиками, кровельщиками, кузнецами, плотниками, бондарями, скорняками, каретниками, переплётчиками, парикмахерами, забойщиками и мясниками. Ремёсел было великое множество. Из «интеллигентных» профессий – медицина, адвокатура, бухгалтерское и банковское дело, иудейская религия и просвещение были их епархией. И вся эта кипучая трудовая жизнь в одночасье замерла, в довершение всего закрылись лавки и лавочки.

Ещё более удручала губернатора чуть ли ни физически ощущаемая атмосфера вражды и розни среди населения. Он не читал очерка Короленко, где говорится: «Всё может случиться в городе Кишинёве, где самый воздух ещё весь насыщен враждой и ненавистью». Очерк ведь опубликуют много позже, потому этих строк Урусов не знал, но сам чувствовал гнетущую атмосферу. Евреи пребывали в горе и трауре, обида жгла их. Христиане испытывали досаду по поводу происшедшего, «чувство, которое можно передать приблизительно так: „теперь из-за этих евреев приходится нести ещё нравственную ответственность за преступление“». Эта фраза Урусова меня потрясла. Как смог русский дворянин в начале ХХ столетия найти слова, столь точно выражающие смысл чувств повинных в преступлении христиан (даже если большинство их не принимало участие в погроме!) по отношению к жертвам злодейства их соплеменников и единоверцев? Как он смог так безошибочно определить этот психологический феномен?! Ведь имя Фрейда в ту пору было почти неизвестно.

Работая последние годы над проблемой столь непростых еврейско-немецких отношений в Германии, я вынуждена была принять вывод выживших в Холокосте евреев о немцах: «Они не простят нам Освенцима!» А ведь князь Урусов сформулировал этот парадокс намного раньше: человек ненавидит ближнего за то зло, которое сам же ему причинил. Но мы отвлеклись.

Более всего обеспокоенный подозрительным, отчасти враждебным отношением одной части населения к другой, князь Урусов, принимая на третий день по прибытии депутацию евреев (12 человек, среди которых были купцы, врачи, присяжные поверенные), заверил их в том, что намерен действовать строго в рамках закона, без какой-либо личной примеси и тем более пристрастного отношения. В свою очередь, он просил евреев приложить все старания к тому, чтобы последствия погрома перестали служить поводом к поддержанию в населении города взаимной вражды.

Приступивший к своим обязанностям губернатор пошёл на смелый шаг, ни с кем его не согласовывая: он разрешил казённому и духовным раввинам организовать похороны осквернённых во время погрома свитков Торы и священных книг, но потребовал разработать и согласовать с ним маршрут шествия (от синагоги на Павловской до кладбища на Скулянке) и возложил на них ответственность за соблюдение порядка. В траурном шествии, возглавляемом раввинами, участвовало до 30 тысяч человек, риск был большой, но евреи соблюдали порядок, никаких эксцессов не произошло. Разодранные и испачканные свитки, которые несли на носилках в особой глиняной посуде, похоронили в роскошной фамильной усыпальнице Клигмана, которую известный богач предусмотрительно возвёл для своего семейства на еврейском кладбище на Скулянке. Камень для неё везли из Иерусалима. После похорон Торы жизнь стала возвращаться в город. Именно с этого дня возникло взаимное доверие между новым губернатором и еврейским сообществом Кишинёва.

Характеристика, которую дал краю князь Урусов, такова: среди богатой природы царствуют лень и беззаботность. А далее он конкретизирует: «Малоразвитое, необразованное, зажиточное и спокойное земледельческое население, жизнерадостные, любящие пожить помещики; снисходительное к своим и чужим слабостям, склонное к внешнему блеску и тяготевшее к представителям власти общество; мало труда и характера, много добродушного хлебосольства и некоторая распущенность нравов – такова в общих чертах Бессарабия…» Это не касается трудового люда. Речь идёт о «чистой» публике. О крестьянах же речь впереди.

По долгу службы С.Д.Урусову приходилось вести приём просителей, среди которых были великороссы, малороссы, поляки, евреи, турки, греки, армяне, болгары, немцы-колонисты, швейцарцы из села Шабо, гагаузы и в огромном количестве молдаване. Прошу обратить внимание на многонациональный состав бессарабского населения в начале ХХ века, о чём «забывают» (или не знают по невежеству) националисты, пришедшие к власти в республике и действующие под лозунгом: «Молдавия – для молдаван!»

Итак, слово губернатору Урусову: «Молдаване стояли на коленях, держа на головах прошения, и потихоньку бормотали свои просьбы, глядя в землю; евреи и особенно еврейки жестикулировали и наседали на меня так, что приходилось от них пятиться».

Молдаване являлись издалека, чтобы подать кассационную жалобу лично губернатору, которую он рассмотреть был не в состоянии, ибо не мог судить о её основательности. Такой проситель, кроме путевых расходов, тратил деньги ещё и на составление пустого прошения. «Невероятно легко обирать молдаванина: он сам идёт навстречу поборам и как будто доволен, когда ему удаётся вручить солидную сумму аферистам, караулящим его на всех углах». Бессарабское крестьянство, по свидетельству Урусова, в высшей степени покорно, терпеливо, безропотно и темно, при этом он отмечал добродушие сельских молдаван.

Что касается евреев, то «Временные правила» от 3 мая 1882 года, творцом которых был В.К.Плеве, возглавлявший тогда российскую полицию, запрещали им селиться в сельских местностях, арендовать земельные угодья и заставляли «вариться в собственном соку», определив им места поселения в 30-ти местечках и 10-ти городах Бессарабии, в том числе и в Кишинёве. Эти «Правила» возмущали С.Д.Урусова не только из-за «сантиментального юдофильства», которое в нём, видимо, замечали и против которого его предостерегал накануне отъезда в Кишинёв всё тот же Плеве, бывший уже министром внутренних дел. Урусов был с этими «Правилами» в величайшем несогласии прежде всего потому, что они противоречили интересам того населения, которого доброхоты-антисемиты якобы намеревались оградить от злокозненных евреев законодательным вмешательством. В этом парадоксе князь убедился, находясь в Бесарабии.

Ознакомившись с губернией, С.Д.Урусов свидетельствует о бедственном положении большей части еврейского населения и тем самым разрушает миф о евреях как накопителях сказочных сокровищ: «Число еврейских вывесок на улицах бессарабских городов поражает наблюдателя. Дома даже второстепенных и захудалых улиц заняты подряд лавками, лавчонками и мастерскими часовщиков, сапожников, слесарей, лудильщиков, портных, столяров и т. п. Весь этот рабочий люд ютится по углам и закоулкам в тесноте и поражающей наблюдателя бедности, вырабатывая себе с трудом дневное пропитание, при котором ржавая селёдка с луком является верхом роскоши и благополучия». А ведь громилы во время погрома, вспарывая подушки и перины, явно искали там припрятанное золото.

Комментируя обвинения евреев в изворотливости, в том, что они «систематически обходят законы», губернатор в главе ХII своих «Записок», посвящённой всецело еврейскому вопросу в Бессарабии, приводит убедительные примеры российского законотворчества, ограничивающего права евреев, чинящего им много несправедливостей. В этих обстоятельствах обход законов становится неизбежным. Хитрость – сила слабых. Если хочешь чего-то добиться, нужно думать, как обойти запреты. И губернатор вынужден признать, что большинство российских чиновников, в особенности полицейских, которые должны стоять на страже законов о евреях, на самом деле помогают им их обходить, разумеется, как говорила мудрая Сова, приятельница Винни-Пуха, «не бэзвозмэздно». Взяточничество в полицейских кругах приобрело фантастические размеры. Урусов называет даже суммы, но куда интересней его наблюдения за тем, как исправники и другие полицейские чины разъезжают в экипажах, запряжённых четвёрками рысаков, сорят деньгами, играют по-крупному, спокойно проигрывая тысячи. Ремарка в сторону: Бедный Урусов! Княжеской фантазии явно не хватило бы, чтобы объять масштабы и формы коррупции в нынешней России и на постсоветском пространстве. Процесс мздоимства достиг неслыханного прогресса: что такое четвёрка рысаков против океанских яхт, личных самолётов и миллионных счетов в зарубежных офшорах?!

Опровергает С.Д.Урусов главное и самое распространённое обвинение, предъявляемое евреям крушеванами всех мастей, в «эксплуатации населения», в том, что они высасывают из окружающего населения соки, что они не жнут и не сеют, а только гребут заработанные чужим трудом деньги. Речь шла об арендаторстве земель. Для аграрной Бессарабии с её помещичьим землевладением тема была актуальна. Лишь небольшая часть арендаторов вела хозяйство на арендованных землях. Бо́льшая часть землю пересдавала, являясь своего рода маклерами. Ментальность арендаторов не зависела от происхождения: будь он болгарин, грек, еврей, он стремился лишь обогатиться. Посредническую аренду «защитники народа» оценивали как социальное зло, тем более что среди арендаторов было много инородцев.

Беспристрастно и внимательно исследуя вопрос аренды земли евреями в Бессарабии, князь Урусов собирал сведения среди помещиков и землевладельцев, круг знакомства с которыми у него был достаточно широк. Он узнал, что даже самые завзятые юдофобы предпочитали арендатора-еврея греку, армянину или русскому. А далее приводится объяснение тому: «Верный аккуратный платёж арендных денег и, по большей части, добросовестное исполнение договора во всех его частях признаются почти всеми за отличительную черту евреев-арендаторов. Но ещё более ценятся в них те приёмы хозяйства, благодаря которым еврей-арендатор избегает всяких столкновений с соседями, не даёт поводов для исков и споров, старается мирно разрешить всякое недоразумение, не доводя его до суда и начальства. <…> Он не портит отношений владельца с соседями, не создаёт почвы для споров и вражды».

Польза от евреев крестьянам была несомненная. Они первыми стали заниматься сушкой слив, разработали технологию печей и самого процесса сушки. У лесников закупались загодя нужные породы дров (не всякое дерево подходит для сушки сливы), урожай слив по сортам также скупался на корню. Сбыт чернослива за границу осуществляли также евреи. Они же занимались оптовой продажей за границу других подсобных продуктов сельского хозяйства (птицы, яиц, пера, пуха и пр.).

При посещении сёл губернатор старался выяснить роль евреев, скупающих на местах сельскохозяйственные продукты, и много говорил по этому поводу с крестьянами. Они в один голос утверждали, что деятельность такого рода скупщиков им выгодна. Им предпочтительнее совершить сделку у себя дома, когда продукт хранится в подвале или амбаре, когда они являются хозяевами положения – вольны продать или подождать с продажей. Лучше продать у себя дома товар еврею, чем везти на рынок (это дополнительные расходы) и зависеть от конкуренции и нестабильных цен. «Поэтому преследования, применяемые к скупщикам-евреям, разъезжающим по деревням, оправдываемые заботой о сельском населении, казались мне также мало понятными, как и многое другое в злополучном еврейском вопросе», – признаётся губернатор.

Он пишет, что ему «случалось замечать среди молдаван некоторый оттенок гордости по отношению к факторам-евреям, что-то похожее на отношение высшего к низшему, господина к слуге». Вместе с тем губернатор свидетельствует, что в бессарабских деревнях он не встречал и тени того злобного чувства по отношению к евреям, которое вспыхивает в светских гостиных и в прочих, далёких от настоящей жизни, местах. Он не был голословен: внимательно читал газету Крушевана «Бессарабец», не будучи с ним лично знаком, а вот с его «сподвижником» по антиеврейской агитации Прониным был не только знаком, но и разгадал в нём «демагога низкой пробы». Ему даже пришлось взять Пронина под арест накануне пасхи 1904 года, дабы пресечь его агитацию, возбуждающую православные низы к новому погрому. Пронин ему этого не простил. Прохиндей успел сказочно обогатиться, приобрёл роскошный дворец, который строился на улице Садовой для первой сербской королевы Натальи, уроженицы Бессарабии из известной семьи Кешко. Этой улицей в ту пору заканчивался верхний город, а далее простирались холмы и долины, утопающие в садах. Опытный сутяга, Пронин преследовал князя Урусова судебными исками и даже в 1913 году выиграл дело. Объективность князя в еврейском вопросе делала его объектом ненависти и других антисемитов. Он сам признаётся, что в антисемитской прессе получил прозвище «шабесгоя» и «жидовского батьки».

Князь Урусов уверился в благотворности еврейского присутствия в аграрной Бессарабии. По его свидетельству, виноделы в Бессарабии почти сплошь были евреи. Первые питомники французских и немецких сортов винограда, подходящих для местного климата, а также филлоксероустойчивых американских лоз заложили они. «Ни для кого не секрет, – пишет он, – что виноградные сады бессарабских крестьян медленным, но верным ходом приближаются к гибели и что равнодушные, неподвижные и несведущие молдаване, несмотря на усилия земства, всё ещё не собрались приняться как следует за борьбу с филлоксерой и милдью. Евреи, обнаружившие несомненную склонность и способность к виноградарству, могли бы, арендуя сады и виноградники, своим трудом и примером возбудить соревнование населения, показать ему новые приёмы и сыграть, таким образом, в деревне полезную роль». Автор не видит поводов обвинять евреев в систематическом обирании населения.

Нужно сказать, что и при румынах вплоть до 1940 года евреи Бессарабии занимались заготовкой сельскохозяйственных продуктов, разъезжая по сёлам. Мой муж, бессарабец Исаак Ольшанский, вспоминает, что во времена его отрочества (в 1930-е годы) почти вся торговля зерном на экспорт находилась в руках евреев. Родственник его матери, некто Ярусский, любивший каламбурить: «Ярусский, но не русский!», занимался заготовкой и продажей за границу смушек, каракуля и каракульчи. Иногда он отправлял в Вену целый вагон товара. Ярусский владел одноэтажным домом со всеми удобствами на Александровской, угол Свечной, рядом с Чуфлинской церковью. Был он неграмотен, но дела вёл вполне профессионально.

Такие случаи были не редкостью. Тётушка Ольшанского работала на мыловаренной фабрике на Иринопольской улице. Хозяин, еврей Клейнер, был тоже малограмотен. Тётушка занималась упаковкой товара (своеобразное ОТК) и палочками на листе бумаги обозначала каждый готовый к отправке ящик мыла. А Клейнер вёл учёт, опираясь на её записи. Дело шло успешно. Однажды ему пришлось выехать за границу на две недели, чтобы расширить рынок сбыта, договориться с новыми клиентами о поставках. На хозяйстве он оставил сына, который только-только окончил Коммерческий лицей. Возвратившись, отец пришёл в ужас. Образованный сын в подмётки не годился своему безграмотному отцу. Он проводил больше времени в ресторане, чем на фабрике. Нравственных устоев и деловой хватки еврея-коммерсанта, о которых пишет Урусов, юный Клейнер не унаследовал. Повторилась история конфликта отцов и детей, знакомая по балладе Киплинга «Мэри Глостер». Первое поколение купцов основывает, возводит благодаря личным качествам, строит, копит, второе – открывает салоны, заводит скаковых лошадей и в лучшем случае превращает родительское предприятие в «акционерное общество». Известные романы первой трети ХХ века – семейные хроники – повествуют о перерождении купцов старого закала.

Но вернёмся к «Запискам» Урусова. Нередко встречаются там сопоставления ментальности молдаванина и еврея. Вот один яркий пример: «Не раз приходилось мне наблюдать в Кишинёве, – пишет он, – как неторопливый молдаванин, привезя на рынок воз сена или зерна, ложился в тени покурить трубку, а юркий еврей, суетясь и волнуясь, приставал к покупателям, выхваливая привезённый товар, бегал с образцами его по лавкам и, наконец, найдя покупателя и сговорившись с ним о цене, тащил своего ленивого доверителя к расчёту. Получив деньги, молдаванин, с добродушной важностью, подавал фактору (посреднику. – Г.И.) серебряную монету в 15–20 копеек и уезжал домой». Можно ли назвать действия фактора эксплуатацией? Урусов отвечает на этот вопрос отрицательно. Отрицательные ответы дают на этот вопрос и бессарабские крестьяне.

Любопытно, что бессарабец академик Л.С. Берг в своей книге «Бессарабия. Страна. Люди. Хозяйство» (1918) дал характеристику молдаван, отчасти близкую урусовской: «Миролюбивый, покорный и меланхолический народ. В них не заметно живости, разговорчивости и весёлости латинской расы. Они медлительны, склонны к созерцательности и почтительны к старшим». Берг акцентировал пассивность, покорность судьбе как особенности исторического менталитета молдаван, но об этом мы поговорим в конце книги. А пока вернёмся к «Запискам губернатора».

Общий вывод, к которому пришёл губернатор Урусов: «Бессарабские евреи, владельцы и арендаторы, торговцы и скупщики, посредники и факторы могут есть добытый своими трудами хлеб с такой же спокойной совестью, как и прочие люди нашей земли».

Конечно, в первую очередь интересно мнение губернатора относительно того, почему всё же случился в Кишинёве этот позорящий честь русского человека и христианина погром? Чувствуется, что еврейско-русский воздух Кишинёва, которым Урусов дышал не так уж долго – полтора года, возымел своё действие, и по прошествии времени русский князь, не будем забывать, не вольный литератор, а лицо государственное, взялся писать книгу, которая полнится этим воздухом. Автор не уклоняется от ответа на болезненный вопрос, который, видимо, его мучил не меньше, чем нас через сто десять лет после случившегося. В шестую главу своей книги (всего их тринадцать) он включает подраздел – «Моё мнение о причинах возникновения кишинёвского погрома».

Князь Урусов категорически отрицает участие Министерства внутренних дел в подготовке погрома. Хотя он открыто признаёт юдофобство министра Плеве, Урусов уверен, что письмо министра, якобы направленное губернатору Бессарабии фон Раабену и рекомендующее «снисходительно отнестись к активным действиям христиан против евреев», письмо, которое муссировалось в английской печати, – подделка. Категорически возражает Урусов и против трактовки погрома как неудержимой вспышки народной злобы, стихийного взрыва страстей толпы против евреев.

А вот что Урусов считает важным отметить, это участие в подготовке погромных настроений периодической печати, в частности крушевановской газеты. Местный обыватель, по его мнению, не мог не заметить благосклонности правительственных взглядов на деятельность тех, кто создал союз «истинно русских людей». Урусов имеет в виду «Союз русского народа», инициатором создания которого в 1905 году был аккерманский помещик Пуришкевич, ставший правительственным чиновником в Петербурге, а филиал этой черносотенной организации в Кишинёве организовал всё тот же неутомимый Крушеван. И девизом их был столь любезный их сердцам клич: «Бей жидов, спасай Россию!» «К этим патриотам, – пишет Урусов, – принадлежали многие лица с тёмным прошлым, с незавидной репутацией и с испачканной совестью». Конкретно он называет Пронина с компанией. «Что такого рода люди пользовались известным покровительством правительства, видевшим в них также „здоровую основу“, патриотический оплот самодержавия и русской народности, – в этом нельзя сомневаться». «Связь этих „русских людей“ с полицией, в особенности тайной, существовала уже в то время, которое я описываю». В тёмных массах, по его свидетельству, выросло, окрепло и широко распространилось убеждение о безнаказанности враждебных действий, направленных против евреев.

Губернатор Урусов делает важный вывод: «Нельзя, по моему мнению, снять с центрального правительства нравственной ответственности за происшедшие в Кишинёве избиения и грабежи. Я считаю наше правительство виновным в покровительстве, оказываемом им узконационалистической идее; в недальновидной и грубой по приёмам политике его по отношению к окраинам и инородцам; в том, что эта политика поддерживала среди отдельных народностей взаимное недоверие и ненависть и в том, наконец, что власть, потакая боевому лжепатриотизму, косвенно поощряла дикие его проявления…»

И если во время службы в Кишинёве (в конце 1904 года Урусов был переведён губернатором в Тверь) он не допускал мысли о том, чтобы погромная политика имела деятельных приверженцев и тайных исполнителей в правящих кругах, то после погромов 1905 года, которые не обошли и Кишинёв, его первоначальное мнение изменилось. Он признаётся в том с поразительной открытостью: «Многое непонятное и недосказанное в кишинёвском погроме я стал относить к действию некоторых тайных пружин, управляемых высоко стоящими людьми».

Вот вам честный ответ губернатора, уникальный по тем временам и в малой дозе нашедший отражение в работах наших историков. Я имею в виду кишинёвских историков Якова Копанского и Клару Жигня, которые, дождавшись «перестройки», обратились к архивам и стали писать о погроме 1903 года. В результате архивы «заговорили» – все эти фонды, описи, дела, листы. В апреле 1993 года в Кишинёве состоялась научная конференция, материалы которой составили сборник статей под редакцией Я.М.Копанского «Кишинёвский погром 1903 года», изданный с помощью «Джойнта». Двумя годами ранее в Москве вышла основательно документированная книга Семёна Резника «Кровавая карусель», в центре которой две фигуры: издатель газеты «Бессарабец», черносотенец Паволакий Крушеван, главный идейный вдохновитель погрома, и его оппонент, публицист и писатель Владимир Короленко. На книгу Урусова ссылается и американский исследователь Эдвард Джадж: «Записки губернатора» были переведены на английский в 1908 году.

А вот Солженицын в своей книге «Двести лет вместе» умолчал о «Записках». С Александром Исаевичем всё ясно: его концепция расходится с мнением князя Урусова. Солженицын пишет о катастрофических последствиях кишинёвского погрома для российской монархии. Он прав, когда говорит, что кишинёвский погром «лёг дёготным пятном на всю российскую историю». Но виновников он ищет среди тех, кто, по его мнению, «путём лжи» и «ядовитых подделок» сгустил и исказил истину о погроме. «Разжигательные преувеличения» западных оппонентов, по его мнению, погубили репутацию царя и его правительства. Князь Урусов не прибегал к разжигательным преувеличениям, он сказал правду. А правда, как известно, не всегда приходится ко двору.

Можно было бы вспомнить о фактах лихоимства и беззакония в деятельности местных земских управ и полиции, с которыми губернатор столкнулся в Бессарабии, о лицемерии младшего духовенства, о самодурстве и фанфаронстве некоторых офицеров, о его подчас бесплодных попытках борьбы с коррупцией и разгильдяйством, о нравах бессарабского дворянства, любящего пышные застолья и весьма терпимого к отступлениям от морали – всё это тоже штрихи бессарабской жизни, но не объять необъятного.

Весьма существенным показался мне один эпизод, связанный с посещением Урусовым во время объезда губернии плодово-виноградного питомника Еврейского колонизационного общества (ЕКО, которое было основано за рубежом бароном Гиршем), в получасе ходьбы от Сорок. Посещение не входило в планы поездки. То, что губернатор, встав в 6 утра, отправился пешком в питомник, не сказав никому, само по себе характеризует его как человека, интересующегося делами края, лишённого предубеждений и пренебрегающего официальным регламентом.

О евреях распространялось мнение, что они избегают физического труда, гнушаются работы на земле, склонны якобы паразитировать на теле трудового народа. И что же открылось взору губернатора? Предоставим слово Урусову: «„ЕКО“ заслуживает упоминания как образец хозяйства, в котором все работы производятся исключительно учениками-евреями, без наёмных работников. Во главе этого учреждения стоял учёный агроном Этингер, также еврей, под руководством которого велось дело распространения знаний и навыков по плодоводству как среди учеников, так и среди всех интересующихся, благодаря чему население уезда имело в еврейском питомнике как бы даровой опытный сад». Опираясь на беседы с местными хозяевами, Урусов свидетельствует, что любой садовод, без различия национальности и общественного положения, мог обратиться к Этингеру и получить не только консультацию, но и посадочный материал и дальнейшие указания и советы по закладке сада, его правильному планированию и уходу за саженцами (руководители питомника охотно выезжали на места новых плантаций).

«На тридцати десятинах разрыхлённой чёрной земли питомника не было видно ни одной сорной травки. На грядах и куртинах, разделённых друг от друга узенькими дорожками, стояли правильными рядами прямые, как стрелы, крепкие, стройные деревца яблонь и груш разного возраста и разных сортов; ни одного кривого, ни одного больного, ни одного задержанного в росте дерева я там не увидел».

Работа в образцовой сушильне и на фабрике консервов шла полным ходом. Но более всего его поразили подростки-евреи, трудами которых велась обработка земли, уход за растениями и производство консервов. «Здесь не было видно испуганных, худых лиц, тощих, болезненных форм и робких, неуверенных движений. Краснощёкие, смуглые юноши с блестящими глазами, широкими плечами и мускулистыми руками, которых я увидел в „ЕКО“, напомнили мне еврейское сказание о сильных людях полей, которых Библия противопоставляет кротким людям, живущим в шатрах». Так, сам того не ведая, но следуя очевидному, правде жизни, Урусов разрушал вековые предрассудки и антиеврейские мифы.

И в завершение хотелось бы отметить, что, посетив старообрядческую церковь в Измаиле, обедню в православной церкви в Хотине, губернатор там же, в Хотине, побывал на царском молебне в еврейской хоральной синагоге. В синагоге он никогда не бывал и с готовностью согласился на просьбу местных евреев посетить их богослужение. После молитвы кантор и хор запели «Боже, царя храни». «В эту минуту мне впервые пришлось неожиданно и быстро практически разрешить трудный вопрос этикета: в синагоге нельзя снимать головной убор, а народный гимн надо слушать с непокрытой головой. Я вышел из затруднения, приложив руку к козырьку форменной фуражки, как бы отдавая кому-то честь, и в таком положении прослушал гимн».

Посещение синагоги запомнилось Урусову ещё и тем, что среди хористов он различил удивительно чистый, сильный и верный альт. Раввин сказал, что он принадлежит тринадцатилетнему сыну бедного портного. Урусов даже поднялся и отошёл в угол, чтобы лучше видеть подростка. «Без преувеличения скажу, что такого альта я в жизни ни разу не слышал; он наполнял всю залу, пел необыкновенно уверенно, с удивительным драматическим подъёмом, исполняя какое-то мне незнакомое произведение Мендельсона». Его порывом было чем-то одарить мальчика, и в конце концов, с разрешения раввина, князь вручил ему золотой, ибо раввин, проявив изворотливость ума, объяснил, что монета в данном случае не деньги, а просто золотая вещь, которую певец может принять в подарок. Дальнейшая судьба этого еврейского Робертино Лоретти осталась неизвестной. И эта история с посещением синагоги, как и вышеприведенный эпизод, говорит о многом и добавляет немало уважения к автору этой и впрямь удивительной книги.

Будучи депутатом Первой Государственной Думы, князь Урусов принял участие в обсуждении вопроса об ответственности правительственных органов в погромах 1905 года (они произошли во всех губерниях Белоруссии, Одессе, Кишинёве, Ростове-на-Дону, Екатеринославе, Симферополе). Бывший губернатор Бессарабии сделал вывод, что опасность погромов не исчезнет, «пока на дела управления и судьбы страны будут влиять люди, по воспитанию вахмистры и городовые, а по убеждениям – погромщики». Вот к какому заключению пришёл потомственный русский дворянин, надышавшись «особенным еврейско-русским воздухом».

А что касается евреев, то они ответили на погромы массовым исходом. До Первой мировой войны эмигрировал каждый четвёртый российский еврей.

Глава 9. Кишинёв Довида Кнута: реальный и в контексте вечности

Бывают в жизни странные схождения… Надо же было такому случиться, что Мирон (Меир) Фиксман, отец будущего известного поэта русского зарубежья Довида Кнута (он принял как псевдоним девичью фамилию матери), прибыл в Кишинёв со своим семейством почти одновременно с новым губернатором и поселился именно на Азиатской улице, в этом эпицентре погрома! Выбор места проживания говорит о том, что материальное положение семьи оставляло желать лучшего. Лавочка, которую открыл отец семейства, была убогой. Во всяком случае, его сын и через двадцать лет вспоминает:

И дым, и вонь отцовской бакалейки —

Айва, халва, чеснок и папушой, —

Где я стерёг от пальцев молдаван

Заплесневелые рогали и тарань.

Весьма скудные сведения о детстве и юности поэта в Кишинёве можно почерпнуть исключительно из его прозы и стихов. Он родился вместе с ХХ веком в бессарабском городке Оргеев (Орхей), ему было три года, когда семья перебралась в Кишинёв, и двадцать лет, когда она, по инициативе юноши, его покинула.

В 30-е годы в парижских периодических изданиях печатались рассказы Кнута о кишинёвской жизни, своего рода физиологические очерки, картины еврейских нравов провинциального города. Их герой – образ автобиографический, а потому доверимся тексту:

«Вот, к примеру, Мончик Крутоголов. Сколько этот мальчик получил отцовских пинков, щипков и самых разнообразных пощёчин – дай Бог моим друзьям столько дней здоровья, хорошего заработка и веселья. И всё за то же: за свою несчастную любовь к чтению. <…> Он читал утром за чаем, читал под партой на уроках, читал за обедом, читал в отцовской лавке, продавая отвратительную вонючую селёдку и керосин, читал на улице, по дороге на городской базар». Заметим, читал мальчик без разбора, никто не руководил его чтением, и это были книги на русском языке.

Другой его болезнью стали стихи. «Учителями Мончика были популярные поэты реалистической ориентации, вышедшие из моды в столицах, но всё ещё властители провинциальных дум – Некрасов, Апухтин, Фруг, Надсон. Стихи Дмитрия Цензора: „Я знаю, Бог меня отметил / Лучом багряным в час зари, / И я иду, красив и светел, / Путём, которым шли цари“, – Мончик знал наизусть. В них он узнал себя, они казались Мончику фактом из его, Мончиковой, биографии, написанными специально для него и о нём, хотя он не был ни красив, ни светел».

Княгиня Зинаида Шаховская, хорошо знавшая Кнута в парижский период его жизни, вспоминает, что он был «маленький, худенький, смуглокожий». «Смуглый отрок бродил по аллеям…» Знай он в юности эти стихи Ахматовой о Пушкине, мог бы примерить к себе. Он ведь отроком тоже бродил, пусть не по царскосельским, а по аллеям кишинёвского парка, который назывался Александровским, а во времена Кнута – Пушкинским. Смуглый отрок… И ранние стихи в городском журнальчике Молодая мысль юноша подписывал псевдонимом Давид Смуглый. Псевдоним Кнут появится позже, в Париже.

Углубившись в аллеи парка, подросток непременно встречался с бронзовым автором «Евгения Онегина», замысел которого рождался, возможно, тоже на этих дорожках. Он подходил к памятнику поэту, склонял голову с благоговением, читал и перечитывал строки на постаменте: «Здесь, лирой северной пустыню оглашая, скитался я…» Скиталец, странник, изгнанник… Это делало кумира, почти родного – через смуглость! – ещё более близким. Кнуту ещё неведома собственная скитальческая судьба, хотя изгойство своё он уже ощущает, но одно прибежище у него определённо есть – русский язык, русская поэзия. Это может показаться странным: ведь в семье говорят на идиш, казалось бы, это его родной язык, но книги читает запоем и стихи начинает писать в четырнадцать лет на русском языке. Что поделаешь: еврейско-русский воздух!

Судя по кишинёвским рассказам, Кнут учился в казённом еврейском училище и кончил четвёртый, последний класс уездного училища. «В казённом еврейском училище мальчиков усиленно русифицировали. Преподавательский штат состоял из воспитанников виленского учительского института, специально подготовленных к делу русификации еврейского населения.

В училище дети и впрямь ощущали себя полноправными российскими гражданами и даже как будто русскими. Но за стенами еврейского училища начиналась улица. А на улице начиналась дерусификация. Удивлённые мальчики просыпались от сна, от гипнотических часов, проведённых с преподавателями из виленского института, и с недоумённым любопытством и горечью открывали, что они не такие люди, как все: и не русские, и даже не евреи, а жиды. За стенами училища вокруг них нередко начиналось жужжание: «жиды – жидов – жидам – жидами – о жидах…». Это слово было для Кнута – как удар хлыста. Сколько он их получил?!

На исходе ХХ века на русском языке были опубликованы беллетризованные воспоминания Татьяны-Мириам Доган, дочери Ариадны Скрябиной от первого брака, – «Благотворная жажда». В них она, ссылаясь на рассказ матери, которая стала женой Кнута в конце 30-х годов, сообщает о том, что отчим якобы вспоминал, как по субботам его мать зажигала свечи, читала молитву, а потом отец и тринадцать детей усаживались за длинный стол, накрытый парадной скатертью. Когда приключился погром в 1905 году, мальчику было пять лет, но он запомнил гогот пьяных мужиков, их матерную ругань, вспышки пламени, вопли евреев. Когда рассвело и погромщики ушли, родители, прятавшиеся у соседей, увидели во дворе трупы своих восьмерых детей. Братьев и сестёр Давида якобы забили камнями. Полностью доверять этому рассказу трудно, поскольку он противоречит зафиксированным фактам: в погроме 1905 года в Кишинёве погибло 19 человек, если бы половину из них составили дети семьи Фиксман, это зверство получило бы широкую огласку. Невозможно поверить этому, и зная ментальность еврейской матери, которая не станет прятаться, оставив без защиты своих восьмерых детей. Но бесспорно другое: память о недавних погромах в семье была жива. Само слово погром передавало слишком трагическую реальность, и Кнут не употреблял его всуе. Но в стихотворении «Из моего окна гляжу глубоко вниз» (из сборника «Вторая книга стихов», 1928) он создал панорамно-обобщённую картину погрома. Хоть в ней и угадываются приметы кишинёвских бесчинств, это скорее образ «погрома как метафизического состояния, как архетипа еврейской жизни» (Ф.П.Фёдоров):

Я видел много бед и всяческого зла,

Тщету людской судьбы, затейливой и нищей,

Я знал живых людей, обугленных дотла,

И слышал голоса лежащих на кладбище.

Я видел, как весной здоровый человек,

Среди весеннего земного изобилья,

Стоял и каменел, не поднимая век,

И каменно рыдал от страха и бессилья.

Я слышал вой в ночи – нечеловечий зык,

Отчаянье живых пред гибелью бесцельной.

Таких не знает слов ни мой, ни ваш язык,

Чтоб рассказать об этой скорби беспредельной.

К теме погрома поэт больше не обращался.

В пору отрочества и юности Кнута Кишинёв продолжал преображаться. Прямые улицы верхнего города с красивыми зданиями были обсажены тополями и белой акацией. Широкие тротуары содержались в порядке, середина улиц замощена была каменными плитками. Дом-дворец дворянского пансиона и приют княгини Вяземской стали гимназиями, наполнились детскими голосами, зажили своей особой жизнью. Земский музей пополнялся новыми экспонатами.

При Кнуте рядом с Митрополией был возведён трёхэтажный епархиальный дом в византийско-русском стиле, выходивший фасадом на Александровскую улицу (архитектор – Георгий Купча). Освящённый в 1911 году, дом получил название Серафимовского по имени владыки Серафима, который вникал во все детали его строительства. Владыка – в прошлом блестящий офицер, награждённый многими орденами, Леонид Михайлович Чичагов – внук адмирала Чичагова, того самого, который почти столетием ранее принимал Бессарабию в состав царской России по Бухарестскому договору. Выйдя в отставку в 38 лет, полковник Чичагов избрал путь священства. Именно отец Леонид добился канонизации святого угодника Серафима Саровского, а после смерти горячо любимой жены постригся в иеромонахи Троице-Сергиевской Лавры и сам получил имя Серафим. Епископом Кишинёвским и Хотинским преосвященный стал в 1908 году. В советское время он разделил мученическую судьбу многих высших иерархов: на исходе 1937 года старец восьмидесяти двух лет, доставленный в тюрьму НКВД на носилках, был расстрелян на полигоне в Бутово.

Серафимовский дом ненадолго пережил архипастыря, но во времена отрочества Кнута его только возводили, освящали, он принял первых посетителей. Первый этаж дома сдавался в аренду, и там были лучшие магазины, в том числе и книжный, куда юный Кнут заходил частенько, а на втором этаже располагались библиотека, читальный зал, музей-древлехранилище, где оказалось много бесценных раритетов. Жемчужиной здания стал концертный зал на 800 слушателей, занимавший в высоту второй и третий этажи. В нём выступали Рахманинов, чей род восходил к местному боярству, и Шаляпин. А до этого в городе уже открылись два театральных зала – в Благородном собрании и в Пушкинской аудитории, что давало возможность иметь не только свою постоянную драматическую труппу, но и позволяло горожанам посещать гастрольные спектакли таганрогского и одесского театров, театра Комиссаржевской и бывать на выступлениях известных столичных актёров. Изредка и молодой Кнут мог себе это позволить.

Конку на Александровском проспекте в 1913 году сменил электрический трамвай, появились новые трамвайные линии: от Армянского кладбища вниз через Николаевскую, почти до Бычка, другая линия соединила вокзал, через Николаевскую, с Еврейской больницей, где неподалеку выстроили большое трамвайное депо. По улицам, за исключением Александровской, была проложена всего одна колея, но было при этом на маршрутах несколько разъездов, где встречные трамваи могли разойтись на недолгий отстой в ожидании, когда освободится линия. Трамвайное депо по-прежнему принадлежало Бельгийской кампании, сами вагоны изготавливались в Германии. Они были не обтекаемые по форме, как ныне, а прямоугольные, дверей в них не было, скамейки – деревянные, но кроме водителя была кондукторша, которая продавала билеты, рулончиком висевшие на груди, и командовала отправкой вагона. Для этого она дёргала за кожаный ремень, прикреплённый к проволоке, тянувшейся под крышей вагона, при этом раздавался мелодичный звонок – сигнал для водителя: «Трогай!» В свою очередь, в кабине рядом с водителем в полу было устройство, нажав на которое, он издавал резкие звуки – требование освободить рельсовую колею (бывало, какой-то неповоротливый балагула не успевал убрать заднюю часть телеги с рельсов).

На памяти юного Кнута произошло открытие больницы Красного Креста Гербовецкой общины на углу Синадиновской и Фонтанного переулка. Архитектором этого сооружения молва называет то уже знакомого нам Чекеруль-Куша, то П.Асвадурова. Поскольку моё послевоенное отрочество прошло в Одессе на улице Троицкой, напротив внушительного Дома Асвадурова с рыцарями на фронтоне (в ту пору в нём размещалось Управление Одесско-Кишинёвской железной дороги), я склоняюсь к его авторству. В обустройстве больницы принял деятельное участие Тома Чорба. В ней было электричество, имелся рентгеновский аппарат, кислородные баллоны. Помимо стационара вёлся приём больных (ежедневно до 200 человек, не только состоятельных, но и бедняков). При больнице существовала аптека, где изготавливали всякие снадобья, в основном настойки и мази из трав.

При румынах в здании разместился военный госпиталь, а при советской власти это была больница Лечсанупра. В независимой Молдове двухэтажная пристройка, где находились лаборатория и аптека, была разрушена, а главное здание долгие годы пылилось в ожидании покупателя.

Запомнившимся Кнуту событием было открытие памятника императору Александру I рядом с Серафимовским домом. На торжестве присутствовала вся царская семья. Происходило это накануне Первой мировой войны. Подросток Кнут присутствовал на Соборной площади.

Эмалевый крестик а петлице

И серой тужурки сукно…

Какие печальные лица

И как это было давно.

Какие прекрасные лица

И как безнадежно бледны —

Наследник, императрица,

Четыре великих княжны…

Он не сводил с них глаз. Стихотворение Георгия Иванова, процитированное здесь, будет написано много позже, Кнут его вряд ли прочтёт, а открытку, на которой царская семья была запечатлена именно такой, он видел в книжном магазине Кишинёва в том самом Серафимовском доме.

Сам памятник был очень красив: постамент и ступени из розового гранита, бронзовую фигуру императора изваял итальянский скульптор, а у его ног размещался бронзовый горельеф – фигуры двух женщин: Россия принимала в объятья исстрадавшуюся Бессарабию. Величественные и вместе с тем динамичные женские фигуры понравились будущему поэту даже больше императорской.

После Октября 1917-го власть Советов не успела разгуляться в Кишинёве, и население не вкусило всех её прелестей. В 1918 году Бессарабию приняла под свою длань Румыния, и евреи поначалу автоматически получили румынское гражданство. Однако Кнут тотчас почувствовал, что жизнь стала значительно провинциальней, чем в прежние годы: сказалась, видимо, ничтожность государственного опыта румын. «Бесспорно, мешала румынам извечная и бессильная жадность полунищего, неуважаемого королевства»[9]. Однако власть свою румыны проявили: памятники русским императорам в центре города были демонтированы и исчезли. В присутственных местах и школах появились объявления на латинице: Vorbiti numai romaneste! («Говорите только по-румынски!») Известный поэт и прозаик Семён Липкин, одессит по рождению, вспоминает, что он и его сверстники с детства привыкли смотреть на Румынию «как на пригород, на предместье». Русская языковая ориентация Кнута побудила его в 1920 году покинуть Кишинёв. «В одно прекрасное утро я проснулся румыном и решил сменить своё новое и малопривлекавшее меня отечество на Париж». В эту пору ещё помнили выражение великого князя Николая Николаевича: «Румын – не национальность, а специальность, профессия смычка и отмычки». Сейчас его приписывают Бисмарку. Вот Кнут и не захотел быть румыном.

В Париже существовала большая колония выходцев из России – «королевство в королевстве», по выражению Кнута. Русская эмиграция не была однородной. Белоэмигрантская масса с нескрываемой неприязнью относилась к интеллигенции, которая «сделала революцию» и несёт поэтому ответственность за все ужасы и разрушения. Беззаветная любовь к России как к священному бытию звала на подвиг, рождала рыцарскую готовность жертвовать собой: «Смело мы в бой пойдём / За Русь святую / И как один прольём / Кровь молодую». Но у многих правых эмигрантов ненависть к интеллигенции соединялась с ненавистью к евреям, помогавшим делать революцию. И к жертвенному героическому вдохновению примешивалась мерзость погромной идеологии: «Смело мы в бой пойдём / За Русь святую / И всех жидов побьём, / Сволочь такую». В таком окружении Кнут не мог себя чувствовать своим.

Но кишинёвский провинциал довольно легко вошёл в мир парижской литературной эмиграции, быстро сошёлся с писателями и художниками-авангардистами, вступил в Союз молодых поэтов и писателей, который возглавлял Юрий Терапиано. Это было новое поколение, оказавшееся в эмиграции в юношеском, а то и в детском возрасте. Владимир Варшавский назовёт его «незамеченным поколением». Но в Париже находились и пользовались авторитетом «отцы». А потому Кнут одновременно посещал и квартиру Ходасевича, а также литературнофилософский салон «Зелёная лампа» и «воскресенья» Гиппиус и Мережковского, где его приняли благожелательно. В сознание современников Кнут вошёл книгой «Моих тысячелетий» (1925), странное название которой вызвало немало недоумений, а содержание – высокую оценку. Голос Кнута был услышан русским Парижем, первой русской эмиграцией.

Сознательно выбранные русские культурные ориентиры, с одной стороны, и импульсы, идущие от еврейского мира, еврейская мифология, еврейский быт семьи – с другой, образовали сложный симбиоз, он-то и определил характер мироощущения и творчества Кнута. Его приятельница Рут Ришин, с которой Кнут долгие годы был в дружбе и переписке, свидетельствует, что он в зрелые годы именовал себя «евреем, помноженным на русского», и ещё более ярко и вызывающе – «жидороссом».

Одно из самых знаменитых стихотворений, которым открывался его первый поэтический сборник, «Я, Довид-Ари бен Меир…», – своего рода автопортрет. В нём кнутовское еврейское самосознание проявилось с наибольшей полнотой и силой. В стихотворении явлены два мира – бессарабский и ветхозаветный. Эти столь далёкие друг от друга миры соединены лирическим героем, имя которого – Довид-Ари бен Меир. Попытаемся прикоснуться к этому миру. Вот первая строфа:

Рождённый у подножья Иваноса,

В краю обильном скудной мамалыги,

Овечьих брынз и острых качкавалов,

В краю лесов, бугаев крепкоудых,

Весёлых вин и женщин бронзогрудых,

Где, средь степей и рыжей кукурузы,

Ещё кочуют дымные костры

И таборы цыган…

Таков образ родного для Кнута, но при этом не вполне своего края – Бессарабии, яркий, сочный, зримый, пахучий, по-раблезиански или, если угодно, по-бабелевски плотский, телесный и очень чувственный. «Бронзогрудые женщины» вкупе с «весёлыми винами» и «бугаями крепкоудыми» рождают мотив буйной, яростной, поистине первозданной страсти. И вот этот вызывающе земной образ малой родины поэт связал с образом мифологизированной прародины, с трёхтысячелетней историей своих предков, с историей, всё ещё полнящейся грохотом Синая, «когда разверзлось с громом небо» и глянул на свой народ «тяжёлый глаз Владыки Адоная». Автобиографические реалии поэт вплел в исторические, ветхозаветные и более близкие по времени – пушкинские (дымные костры и таборы цыгын!) и тем придал грандиозность обыденному.

Двадцатипятилетний Довид Кнут, что называется, на подножном корму сотворил свой миф о Бессарабии. Ни один из молдавских поэтов не возвысил свой край, как этот «чужак» – «жидан», жид в глазах многих его поныне «тёмных» земляков. (Дремучесть аборигенов отметил ещё Пушкин: «О Кишинёв, о тёмный град!») Кнут выстроил во времени и пространстве мост, который соединил Бессарабию с пустыней Ханаана, молдавские кодры – с ливанскими кедрами, позволил утробному мычанию «бугаев крепкоудых» влиться в «гортанный стон арабских караванов». Он вывел Бессарабию за пределы её исторического времени и приобщил к вечности.

Мощный белый стих с библейскими интонациями о своей малой и исторической родинах этот талантливый, но сегодня малоизвестный, по крайней мере в Молдове, поэт сложил на русском языке. С детских лет его кумиром был Пушкин, но он многим обязан Тютчеву, Фету, Блоку, Бунину, Белому, Ходасевичу, Г.Иванову, Цветаевой, Есенину и даже Маяковскому, и он не стыдился признать себя учеником в чуждом семействе: «Я… пришёл в ваш стан учиться вашим песням». Его русский язык – это язык, родившийся на окраине империи, южный, кишинёвско-одесский, в основе его певучести, образности и метафоричности – идиш. Голос Кнута подобен иногда неогранённому алмазу, он косноязычен, но это косноязычие Моисея.

Слово Кнута, обращённое к братьям-евреям, имеет целью пробудить самосознаниея изгнанников во имя нового Исхода. Плен и ис-

ход – главные мотивы стихотворения, где явственно проступают библейские парафразы: «при реках вавилонских сидели мы и плакали» – эта строка из псалма Давидова отозвалась у Кнута «скорбью вавилонских рек».

Апофеоз стихотворения – его финал, призванный поведать о том, что копилось веками и переполняет еврейскую душу: рассказать «про тяжкий груз Любови и тоски – / Блаженный груз моих тысячелетий». Последние два слова Кнут вынес в название поэтического сборника – «Моих тысячелетий». Искать и тем более видеть в этом родительном падеже нарочитую неправильность, особую бессарабскую интонацию, как это сделала в своём опусе моя кишинёвская коллега, – это значит опошлять стихотворение, низводить его с высот Синая до кишинёвского базара. Кнут, упорно боровшийся с «кишиневизмами» в своей поэзии, никогда бы не использовал подобный ход.

Завершая разговор об этом программном стихотворении, хочу процитировать Владимира (Зеева) Жаботинского: «В наше сложное время „национальность“ литературного произведения далеко ещё не определяется языком, на котором оно написано. <…> Решающим моментом является тут не язык, и, с другой стороны, даже не происхождение автора, даже не сюжет: решающим моментом является настроение автора – для кого он пишет, к кому обращается, чьи духовные запросы имеет в виду, создавая своё произведение». А в случае Кнута в пользу еврейства его стиха говорят дополнительно и происхождение автора, и сюжет, и образность стихотворения. Еврейская национальная струна звучала в поэзии Кнута с особой силой. Этим он походил на Фруга, который тоже писал на русском языке. Уместно привести отклик Бялика на смерть Фруга, ибо эти слова я бы целиком отнесла и к написанному Кнутом: «Читая Фруга даже на чужом мне языке, я чувствовал в нём родную душу, душу еврея, я обонял запах библии и пророков. Читая его русские стихи, я чувствовал в его каждом слове язык предков, язык библии, я чувствовал душу человека, страждущего за еврейский народ». Еврейско-русский воздух рождал подобную поэзию.

Стихотворение «Кишинёвские похороны» (1932), откуда взят эпиграф к нашей книге, является не реквиемом, а гимном жизни, вечному бытию. Стихотворение стало триумфом Кнута, оно принадлежит к немногим, которым суждено пройти «веков завистливую даль». Название появилось позже, вначале его знали по первой строке «Я помню тусклый кишинёвский вечер…» Этот зачин не предвещал той мощи, которая обрушится на читателя. Кое-кто поначалу думал: ну что ж, поэт опять вводит в книгу тему Бессарабии, альтернативную Парижу, нас ждёт воспоминание поэта о случившемся в далёкой кишинёвской жизни… Приметы кишинёвского топоса: Инзовская горка, пыльная Азиатская, Родильный Приют, лай рышкановских собак – узнаваемые приметы нижнего города, где поэт вырос, укрепляли предположение, что это воспоминание о городе детства и юности. А впрочем, может быть, это стихотворение о погроме? Ведь в центре – похоронная процессия евреев. И неслучайно она появляется «за пыльной, хмурой, мёртвой Азиатской», где убивали. Возможно, хоронят погибшего в погроме? Сторонников такого прочтения смущало одно: автор был слишком мал, чтобы хранить эту картину в памяти как воспоминание.

Композиционно стихотворение образует своего рода кольцо: состоит из рамки (первая и заключительная части) и ядра (похоронная процессия). Вот его начало:

Я помню тусклый кишинёвский вечер;

Мы огибали Инзовскую горку,

Где жил когда-то Пушкин.

Только из заключительной части становится понятно, что «мы» – это автор, начинающий поэт (мои стихи в «Курьере») и его спутница, «доверчивая гимназистка Оля». Это они во время прогулки огибали Инзовскую горку. На ней сто лет тому назад стоял дом наместника Бессарабского, генерал-лейтенанта и кавалера Ивана Никитича Инзова, под начало которого и был отправлен с берегов Невы в 1820 году Пушкин, надежда российского Парнаса.

Как характеризует прибывшего в Кишинёв поэта, только недавно закончившего Царскосельский Лицей, Кнут? «Курчавый низенький чиновник / Прославленный кутила и повеса / С горячими арапскими глазами / На некрасивом и живом лице». Дерзость кнутовского портрета предвосхищает «Прогулки с Пушкиным» Синявского – Терца. В глазах многих современников Пушкина (понимающих-то единицы!) он и впрямь в то время – только коллежский секретарь, чиновник 12-го класса из 14-ти возможных, согласно Табели о рангах. Александр Вельтман, прибывший в Бессарабию двумя годами ранее, был чиновником 8-го класса. Но в присутствии Пушкина, в глазах Кнута, даже холм, на котором гордо высился дом наместника, выглядит «жалким». Пушкин у Кнута – жизнь, энергия, страсть. Они – источники творчества, поэзии. Пушкин – это русский художественный мир, русское начало, заполняющее пространство. На таком «пушкинском» фоне и происходит «простой обряд еврейских похорон».

Однако обратимся к картине похорон. Она лишена внешнего эстетического благообразия. Первым возникает образ мёртвого еврея, «Обглоданного жизнью человека, / Обглоданного, видимо, настолько, / Что после нечем было поживиться / Худым червям еврейского кладбища». «Обглоданность» – это и экспрессивная метафора, и обобщённый знак трагической еврейской судьбы. Похоронная процессия – «кучка мане-кацовских евреев, / зеленовато-жёлтых и глазатых». Мане-Кац, известный еврейский художник, родившийся и обучавшийся в Киеве, окончательно переселился в Париж одновременно с Кнутом. В 1928 году в Париже проходила выставка его работ, изображавших повседневный быт евреев изгнания. Кнут через пластические образы Мане-Каца подчеркнул в своём стихотворении типичность кишинёвских евреев. Его обобщённый портрет похоронной процессии поначалу подчёркнуто антиэстетичен:

От их заплесневелых лапсердаков

Шёл сложный запах святости и рока,

Еврейский запах – нищеты и пота,

Селёдки, моли, жареного лука,

Священных книг, пелёнок, синагоги.

При этом профанное, обыденно-земное сочетается у Кнута с сакральным. Задумайтесь, в какой ряд включает он священные книги, как тесно соседствуют у него святость и рок (судьба презренного еврея)! Неудивительно, что старики, сопровождающие усопшего, казалось бы, укоренённые в местечковом быте, преображаются на наших глазах.

Большая скорбь им веселила сердце —

И шли они неслышною походкой,

Покорной, лёгкой, мерной и неспешной,

Как будто шли они за трупом годы,

Как будто нет их шествию начала,

Как будто нет ему конца… Походкой

Сионских – кишинёвских – мудрецов.

В этом бесконечном шествии сквозь века и тысячелетия кишинёвские старики в траченных молью и плесенью лапсердаках трансформируются в предшественников – ветхозаветных мудрецов или, скорее, даже отождествляются с ними.

Центральной фигурой в этом панорамном шествии, несомненно, является женщина, идущая «за печальным чёрным грузом», её песнь – смысловой центр стихотворения. «Не видно было нам её лицо./ Но как прекрасен был высокий голос!» И главное, что «пел он – обо мне, / О нас, о всех, о суете, о прахе, / О старости, о горести, о страхе, / О жалости, тщете, недоуменьи, / О глазках умирающих детей». И вновь происходит переход за грань времени: реальная плакальщица, идущая за гробом мужа по пыльным улицам нижнего Кишинёва, вырастает в грандиозную фигуру, скорбящую «о нас, о всех». Она уподоблена старинным вопленицам, древнееврейским пророчицам и даже мифической Всеобщей Матери.

Кнут создал величественный образ еврейки, вырастающий из Ветхого Завета, она достойна его героев – родоначальников, патриархов, царей и судей иудейских. Поэт называет её: женщина из книги Бытия. Её песнь сродни псалмам царя Давида. «В ней были слёзы сладкого смиренья, / И преданность предвечной воле Божьей, / В ней был восторг покорности и страха…» Но были в ней угрозы и проклятья, которых нет в псалмах, и это делало её песнь «неслыханной». Её бунт против Бога продиктован её трагической жизнью, за которой – судьба всего избранного народа. Женщина в этом стихотворении Кнута – национально-исторический тип, но при этом в бунте своём очень современный. Ведь у Бялика в поэме «Город резни» Бог жаждет услышать не робкие моленья, не плач иудеев, он ждёт проклятий, которые потрясли бы Его небесный престол. От кнутовской женщины Он их и слышит.

В финале образ Пушкина, который своим явлением и присутствием осенял «простой обряд еврейских похорон», соединяется с образом «женщины из Книги Бытия», и от этого слияния рождаются ключевые завершающие слова, одни из самых крылатых в поэзии русского зарубежья:

Особенный, еврейско-руссский воздух…

Блажен, кто им когда-нибудь дышал.

Кнут как поэт только и мог соткаться из этого воздуха, которого не мог забыть вплоть до своей кончины в Израиле 15 февраля 1955 года. Осознание того, какое блаженство – дышать этим особенным воздухом, пришло ко многим запоздало, когда уже дышать стало нечем. Но не будем сразу о грустном. Время ещё не приспело.

Глава 10. 1928 год, или Чебурашка, ты не прав!

Пришла пора ввести в это повествование нового героя, не губернатора, не градоначальника, не архитектора, не поэта, а простого бессарабского еврея, уроженца Кишинёва, современника и свидетеля тех катаклизмов и потрясений, которые выпадут на долю города и его обитателей в пору смены вех в истории ХХ века. С его помощью можно попытаться представить жизнь нижнего города в трудное переломное время, проследить трансформацию и метаморфозы, которые произошли с Кишинёвом за последние 85 лет.

Исаак Ольшанский появился на свет в начале 1928 года. Это был год печальной годовщины: 25 лет назад, на второй день Пасхи, в Кишинёве случился дикий еврейский погром, который сделал этот маленький провинциальный город известным всему миру. Да, четверть века пролетело… В королевской Румынии, под властью которой тогда была Бессарабия, в эту пору шла к концу перепись населения. Обнаружилось, что 70 % бессарабцев неграмотны и за 10 лет румынского правления на 25 % сократилось число предприятий в Кишинёве. Зато в качестве компенсации то ли для умиротворения местных националистов, а быть может, для развития исторического самосознания молдаван (объяснений можно подыскать много) у входа в городской парк в 1928 году был воздвигнут памятник молдавскому господарю Штефану чел Маре работы известного местного скульптора А.Плэмэдялэ. Прежде там стоял снесённый при румынах памятник Александру II Освободителю, но «свято место» пустовало лишь десять лет. Штефан стоит по сей день, более того, стараниями местных националистов он теперь не только чел Маре (Великий), но и Сфынт (Святой). Так что новорожденный Ицик Ольшанский, сам того не подозревая, стал ровесником бронзового господаря.

И ещё одно значимое для бессарабских евреев событие произошло в 1928 году: был принят закон о культах, предусматривающий создание в каждом населённом пункте общины. Еврейская общественность завершила дискуссию о том, какой быть общине – светской или религиозной, и приступила к формированию фактически светских общин. Первым председателем Совета еврейской общины Кишинёва был избран доктор М.Слуцкий, а почётным председателем стал раввин И.Л.Цирельсон. Их имена навсегда войдут в сознание нашего героя.

А что происходило в этот год в мире? В Советском Союзе была объявлена сплошная коллективизация, т. е. начался сгон с земли работящих крестьян, разорение российской деревни. Партийный форум большевиков исключил из своих рядов Троцкого, который ещё недавно был вторым человеком в государстве, ныне он отправляется в алма-атинскую ссылку. Принят план первой сталинской пятилетки. «Пятилетку – в четыре года!» – моё поколение выросло, возмужало и приблизилось к пенсионному возрасту под этим лозунгом. В Крыму между тем приключилось не согласованное с планами партии («Планы партии – планы народа!» – ещё один девиз эпохи), страшное землетрясение. Его живописали Ильф и Петров в своём знаменитом романе «Двенадцать стульев».

В этом же 1928 году немецкий Кёльн, где ныне встретил своё восьмидесятипятилетие наш герой, после четырнадцати лет вынужденного перерыва (мировая война и её последствия!) готовился к традиционному карнавалу, иначе говоря, от радости город стоял на ушах, а пиво лилось рекой. Англия в 1928 году прощалась с патриархом литературы, последним викторианцем Томасом Гарди. Конечно, все эти события к бессарабскому мальчику прямого касательства не имели.

Дата рождения ребёнка осталась не зафиксированной. Рождение отпрысков богатых евреев регистрировалось в книге Хоральной синагоги, которая открылась в 1913 году в центре города, на улице Синадиновской. В этом здании, перестроенном до неузнаваемости, сейчас размещается Русский драматический театр им. Чехова. Родители мальчика в Хоральную синагогу были не вхожи. Отец новорожденного, Мотл Ольшанский, посещал маленькую синагогу сапожников на Вознесенской, по соседству с их домом. Это была одна из 78-и синагог Кишинёва, половину населения которого вот уже несколько десятилетий составляли евреи. Удивляться этому не стоит, ведь Бессарабская губерния в составе России входила в черту оседлости, а потому евреям Высочайшей монаршей милостью дозволено было проживать в этих местах. Евреи, кто предприимчивей, из местечек просачивались в город.

К тому же в годы революционных беспорядков, гражданской войны и смены властей в России в Бессарабию хлынули десятки тысяч евреев Украины, спасаясь от ужасов гражданской войны, от истязаний и жестокостей петлюровских банд. Первым пунктом на их тернистом беженском пути был Кишинёв. Уже осенью 1919 года в Кишинёве был создан официальный комитет помощи беженцам с Украины. Возглавил его главный раввин Кишинёва и Бессарабии Цирельсон, ему помогали сионистский деятель Яков Бернштейн-Коган, уже известный читателю доктор Слуцкий, инженер Готлиб и другие. По всей Румынии среди евреев был организован сбор пожертвований. Сумма набралась приличная, но и её не хватало: беженцы всё прибывали (вплоть до 1924 года), в большинстве без средств, без багажа, в чём были. Часть их (около 8 тысяч) переселилась в Канаду, США, Южную Америку, на территорию Палестины, нашлись немногие, уехавшие в Советский Союз. Но большинство рассеялось по местечкам Бессарабии, многие из оставшихся поселились в Кишинёве. Город был перенаселён. Скученность рождала конкурентную борьбу, работы не хватало. Семейство Ольшанских терпело жестокую нужду.

Мать Исаака, Ханна, неграмотная женщина, которой было тогда 34 года, помнила, что на дворе, когда родился её сын Ицик, стоял месяц тейвес (так в Бессарабии называли месяц тевет соответствующий по еврейскому календарю январю), а число было вроде 20-е. Мальчик был её четвёртым ребёнком, последышем, его рождение в семье, где едва сводили концы с концами, не было радостным событием, потому день рождения Исаака нечётко запечатлелся в памяти измочаленной жизнью женщины. Впрочем, она помнила, что оконце было заиндевевшим, стало быть, стояли крещенские морозы, и соседка-христианка принесла в подарок большое полотенце, в которое и завернули новорожденного. Малыш громко плакал. Знай он, что его ждёт в ближайшие пятнадцать-двадцать лет, он кричал бы ещё громче. Дни рождения ему до совершеннолетия никогда не отмечали, что современным детям может показаться невероятным, но счёт своим годам мальчонка вёл. Он рано научился считать и читать.

На восьмой день, как и положено, новорожденному мальчику сделали обрезание (брит милу). Церемония, как и роды, происходила дома, всё было очень скромно – по возможностям. В Испании в церкви в окрестностях Сарагосы можно увидеть фреску Франсиско Гойи 1774 года «Житие Девы Марии», фрагмент которой представляет Обрезание Христа. Сам акт обрезания означает заключение завета человека с Богом. Уже здесь, в Германии, мне довелось узнать, что весь христианский мир на протяжении тысячи двухсот лет праздновал 1 января как праздник Обрезания Господня. Но чем дальше, тем нежелательней становилось объяснять пастве истинный смысл этого праздника и напоминать об иудейском происхождении самого Иисуса и его апостолов. Куда удобнее было представлять пришлых евреев отродьем дьявола, лютыми врагами: «Это они убили нашего Спасителя!» Вот откуда растут корни антисемитизма, приведшего к Холокосту.

В годы войны, в 1942 году, оказавшись в эвакуации в Средней Азии без документов, подросток Ольшанский получил свидетельство о рождении. Служащая загса Сайрамского района Южно-Казахстанской области, глядя на худенького пацанёнка, с сомнением вписала в метрику год рождения – 1928-й: в силу постоянного недокорма он плохо рос и не выглядел на свои 14 лет. А вот с днём рождения вышла неувязка: мальчишка твердил: «20-го тейвеса», но женщина его не понимала, такого месяца она не знала. Как быть? И вписала она ему дату накануне Рождества Христова – 6 января по юлианскому календарю, т. е. по старому стилю, принятому у православных. Путём сложных вычислений (евреи пользуются лунным календарём) Ольшанский уже в зрелые годы определил свой день рождения как 14 января. В итоге он много лет отмечает день рождения дважды: на работе – по паспорту, дома – спустя 8 дней. А мог бы и трижды, если бы постоянно руководствовался лунным календарём. И после этого кто-то будет спорить, что эти евреи не проныры?! Полюбившийся детворе Чебурашка со своей песенкой («К сожаленью, день рожденья только раз в году») в этом случае явно неправ.

Глава 11. Двор как первооснова мироздания

Особенности современного градостроительства лишили наших детей и внуков понятия двор, где проходило детство прежних поколений горожан. Двор, несомненно, принадлежит к «вечным ценностям» Кишинёва, Одессы, всех городов Новороссии, да и России тоже. Разумеется, дворы были разные, у каждого – свой: не сравнить двор на Пушкинской с дворами на Молдаванке и Пересыпи, это разные миры.

Попытку поэтизации двора трёхэтажного дома № 54 по улице Троицкой предпринял одессит Аркадий Львов, давно переместившийся с берегов Чёрного моря на тихоокеанское побережье США. Его многостраничный роман «Двор», писавшийся «в стол» в середине ХХ века, был опубликован издательством «Захаров» в 2002 году. Уже вышла вторая книга, сейчас выпекается третья… Автор подаёт свой двор как сколок советской империи, (действие проиходит в 1936–1953 годах) и не скрывает своей ностальгии по ней. Империя предполагает грандиозность, но ощущения огромности при чтении не возникает. Скорее наоборот, государственные кампании, взятые в дворовом масштабе, мельчатся и низводятся до анекдота. Гоголь умел сделать из мелкого великое, на то он и Гоголь. Михаилу Булгакову хватило пяти страниц, чтобы создать незабываемый образ Швондера (Карцев великолепно сыграл его в фильме «Собачье сердце» по одноимённой повести). На булгаковского героя немного похож главный герой «Двора» – старый большевик Иона Овсеевич Дегтярь, эдакий Швондер одесского розлива. Но если мастер-Булгаков был лаконичен, то Львов «размазывает манную кашу по столу» на сотни страниц.

А заинтересовала меня книга Львова потому, что после войны я жила на той же улице, что и автор, только в доме № 22, где было даже два двора, и мой отчим, ровесник века, коренной одессит, называл здание, где проживал Львов, домом Котляревского (не путать с дачей Ковалевского!), а переулок, куда дом выходил другим боком, – Авчинниковым, и всё норовил рассказать мне о том, что это был еврейский переулок, что там до революции находились синагога и приют для сирот-евреев. Он сыпал именами и фамилиями: Бродский, Дизенгоф, Бялик, но я в пору моего отрочества была неблагодарной слушательницей, да и имена эти тогда ничего мне не говорили. В книге Львова эти подробности отсутствуют, он родился в 1927 году, и ко времени его отрочества бурная еврейская жизнь переулка попросту перестала существовать. А вот в Кишинёве, где в 1928 году увидел свет Ольшанский, она продолжалась до 1940 года, и кишинёвский двор, где он вырос, ничем не походил на описанный в романе Львова. С начала ХХ века Кишинёв уже не мог угнаться за Одессой, время там как будто замедлилось.

Наш рассказ исключает поэтизацию и тем более мифологизацию, будем держаться бытовых подробностей. Впрочем, в них тоже есть своя поэзия. Время рождения нашего героя мы обозначили, очередь – за местом. Место, если говорить о районе города, – нижняя часть Кишинёва, печально знаменитая по погрому 1903 года. Здесь сохранялись все признаки еврейского местечка, каковым и был почти весь Кишинёв ещё до того времени, когда Бессарабия вошла в состав России. Узкие извилистые улочки, кривые переулки, летом утопавшие в пыли, а в дождливое время – в грязи, сходились, пересекались, образуя запутанный клубок, в центре которого пролегала улица Азиатская, больше всех пострадавшая от беснующихся громил.

Как и другие окраины Кишинёва, район, где родился Исаак, звался махалой (в бессарабском наречии давало себя знать турецкое присутствие: на тюркских языках «махаля» – это район). Это был пригород. Махала Ольшанского простиралась от Бендерской «рогатки» (заставы со шлагбаумом), от грязной бурой заболоченной речушки с гордым названием Бык – вверх до Кожухарской улочки. В городе кроме Бендерской были ещё Скулянская, Оргеевская и Хынчештская «рогатки». Четырьмя лучами расходились тракты от бессарабского стольного града к провинциальным центрам. Самой оживлённой была Бендерская «рогатка», поскольку она находилась ближе остальных к центральному рынку (Новому базару) – чреву бессарабского Парижа.

Не удивляйтесь такому сравнению. Дома в центре и верхней части города, поднявшиеся во второй половине ХIХ-го и в начале ХХ столетия, и впрямь походили на парижские. Эта часть строилась уже по генеральному плану. В верхнем городе были прямые улицы, проспекты, а на них – кафе, рестораны, отели. Проживали тут по преимуществу потомки молдавских бояр, русские, бежавшие из Петербурга, Москвы, Киева и Одессы от революции 1917 года, богатые евреи, армяне, немцы и греки. Садовая улица – сплошь одноэтажные особняки. А в основном здания были двух-трёхэтажные, почти каждое сегодня могло бы служить памятником архитектуры. И что тут удивляться, если многие дома были построены по проекту самого Бернардацци! А уж дамы из «хорошего общества», прогуливая свои наряды в городском саду, были уверены, что не уступают парижанкам.

У Бендерской «рогатки» вовсю кипела торговая жизнь. В этом районе обитали мелкие торговцы, перекупщики. Здесь было много лавочек, где торговали съестным. Выделялась большая лавка, где продавался корм для скота: овёс, ячмень, лущёная кукуруза. Над входом висела вывеска с изображением лошадиной головы, наполовину погружённой в торбу с овсом, а рядом красовался большой пучок соломы, свёрнутый жгутом. Здесь находилось несколько «ханов» – постоялых дворов, где останавливались крестьяне, приехавшие на рынок с телегами, подводами. Транспорт оставался на базаре, с него велась торговля, а лошадей распрягали и уводили в «хан», где были и стойла, и ясли-кормушки. У Бендерской «рогатки» располагались две кузни.

Своеобразным водоразделом между верхней и нижней частью города была улица Николаевская (изначально – Каушанская, при Советах – Фрунзе, ныне – Колумна). Ниже Николаевской тянулась Харлампиевская улица (при Советах – Штефан чел Маре, ныне – Александру чел Бун), и, если взять левее, можно было через Болгарскую улицу выйти на Георгиевскую. Туда-то нам и надо. Здесь родился и жил наш новый герой. Длинный одноэтажный дом № 32 по Георгиевской улице занимал полквартала, заворачивая на Петропавловскую. Владельцем дома был молдаванин Бивол, хозяин шинка, расположенного по соседству. Сам он обитал с семейством в небольшом домике на Петропавловской, а дом на Георгиевской сдавал квартирантам. Он был крыт черепицей, как большинство кишинёвских домов. Это был доходный дом. В верхнем городе они были куда масштабней и презентабельней.

В доме, кроме Ольшанских, проживали еврей-плотник, армянин-парикмахер, богомаз-молдаванин, мелкий лавочник-еврей и еврей, работавший на табачной фабрике. Публика интернациональная, эдакий мини-Вавилон, с пропорцией 5:2 в пользу евреев. Самое большое жилое помещение занимал владелец конюшни балагула Бухбиндер с семейством, кишинёвский Фроим Грач, правда, не столь колоритный, как бабелевский. Соседи по дому считали его настоящим богачом, у него было не менее восьми лошадей, и телеги, и сани. Чтобы откупить от армии двух сыновей, он приобрёл каждому верхового коня, что стоило больших денег. По закону румынской армии сыновья должны были до полугода прослужить в кавалерии, после чего их освобождали от службы, а конь оставался на довольствии полка. Calarasi cu scimb («всадник с обменом»). Такой вот был закон! А в Кишинёве стоял кавалерийский полк ещё с царских времён. Дочь Бухбиндера училась в еврейском профессиональном училище.

Никто из соседей не мог себе позволить ничего подобного. Правда, две дочки богача Бербера, проживавшего в своём доме выше по улице, учились в гимназии, но в городе о них шла такая слава, что за глаза обеих называли нехорошим словом. Иностранцы, обучавшиеся в Москве на исходе ХХ века, считают его неопределённым артиклем, припечатывают к месту и не к месту и произносят с особым шиком: «билять»!

Только три квартиры дома № 32 имели выход на улицу, к дверям вели две высокие каменные ступеньки, зато у всех имелся выход во двор, чаще всего он шёл прямо из кухни. Дом этот сохранился до наших дней, но перестроен, выходов на улицу уже нет, на фасаде остались лишь железные ворота с калиткой.

Двор был большой, помимо сараев, выгребной уборной, небольшой мастерской, голубятни, которая принадлежала соседу-армянину, в нём размещались большая конюшня и подводы, в которые балагулы впрягали бухбиндеровских битюгов. В ночную пору и при отсутствии работы оглобли телег поднимали вверх, освобождая жизненное пространство для соседей. У большинства были собаки, кошки и домашняя птица, содержавшаяся в сараях, там же хранились дрова, которые заготовляли с лета. Угля не знали. Острый запах лошадиного навоза перебивал все остальные. Только когда приезжал золотарь со своей бочкой и чистил выгребную яму уборной, все соседи плотно закрывали окна и двери из квартир во двор, поскольку вонь стояла невозможная.

Электричества в доме не было, пользовались керосиновыми лампами и свечами. Керосин покупали у развозчика, который жил на Азиатской, ездил с бочкой на повозке и литровой железной меркой с длинной ручкой отпускал свой товар покупателям. Использовал он и жестяную лейку, если тара была с узким горлышком. Фитили и стёкла для ламп – трёх-семилинейные – покупались неподалеку в бакалейной лавке Когана.

Водопроводная колонка имелась на Петропавловской. Свободного доступа к воде не было. Колонка находилась в небольшой будке, её обслуживал человек, который отпускал воду по цене пол-лея за ведро. Для мытья и стирки собирали в бочки и дождевую воду, и чистый снег топили.

Снег ложился в начале декабря и уже не таял, слой его нарастал, образуя толстый наст, который начинал подтаивать лишь в марте, и из-под него текли ручейки. Извозчики зимой пересаживались на сани, к дуге прикреплялись колокольчики, их заливистое «динь-динь-динь» разносилось далеко. Сосед Бухбиндер тоже заменял телеги санями, летом они высились в углу двора пирамидой.

Сливной канализации в нижней части города не было. И хотя Георгиевская улица была вымощена булыжником, во время ливней по ней нёсся бурный поток, и, чтобы пересечь её, нужно было снять обувь. Дождевая вода скатывалась в речушку Бык, отделявшую город от деревни Рышкань (нынешний микрорайон Рышкановка). Летом дети с явным удовольствием бегали по этому потоку, обдавая друг друга брызгами, даже перспектива домашней трёпки не могла их унять.

Мир маленького Ицика поначалу был замкнут стенами их квартиры и двором. Самые значительные впечатления – от соприкосновения с живностью. Больше всего его занимали лошади. Они были огромными, он издали внимательно наблюдал, как работник щёткой мыл их крутые бока, заглядывал в зубы, поднимал мохнатые ноги, осматривая подкованные копыта, расчёсывал хвосты и гривы. Кони мотали головами, косили глазами, фыркали. Мальчиком он слышал пугающие истории о том, что по ночам в конюшню забираются неведомые существа, которые заплетают лошадиные гривы в косички. Он рано привык к запаху навоза, лошадиного пота, к ржанию битюгов, но приближаться к ним боялся. Позже он увидит во дворе и случку лошадей, и рождение жеребят. Но пока ему ближе, доступней дворовые собаки, их можно гладить, тискать. Наблюдая, как соседка доит козу, маленький Ицик решил подоить собаку. Дворовый пёс отреагировал мгновенно. Отметину на подбородке от его зубов Ольшанский хранит поныне, как и глубокий шрам от зубов чужой собаки, которая погналась за ним на улице и вцепилась в ногу. Может быть, от испуга с той поры он и стал заикаться.

Время от времени на улице появлялась повозка – собачья будка: гицели[10] вели отлов бродячих собак. Заслышав лай, дворовые псы бросались к воротам. Стоило им оказаться за пределами двора, они становились добычей гицелей и пополняли ряды пленников большого воющего ящика с дверцей наверху. Если хозяева замечали исчезновение собаки, они кидались на улицу, бежали следом за отъехавшей будкой и выкупали своего питомца. Но в случае их отсутствия пса ждала печальная участь: на мыло!

В сарайчиках, тянувшихся вдоль стены, квохтала, кукарекала, кудахтала, крякала домашняя птица. Было время, когда Ольшанские купили гусят. В известной песне говорится: «Были у бабуси два весёлых гуся», а у Ольшанских их оказалось целых три. Хозяева к cвоей тройке привыкли, и резать гусей у них не поднималась рука. Гуси стали ручными. Когда мать отправлялась за покупками, они провожали её до ворот, а потом встречали, приветствуя дружным гоготом. Когда начинался сезон бахчевых, маленький Ицик нарезал кубиками арбузные и дынные корки и скармливал прожорливым птицам. Мать кормила их кукурузой, очистками. Так прожили они года два, ночуя в сарайчике, а днём разгуливая по двору, пока их не украли. Отец просыпался раньше всех, чуть ли не в пять утра, выходил по нужде, закуривал неизменную цигарку и выпускал птиц на волю. Тут кто-то и воспользовался моментом, двор был ещё пуст. Днём украсть было невозможно, поскольку кто-нибудь из жильцов или конюхов всегда находился во дворе.

Да и вообще, двери квартир в ту пору оставляли незапертыми. Под кухней Бухбиндера, в правом углу двора, находился большой погреб, в котором у каждого соседа был свой отгороженный отсек, где хранили продукты. Мама Ицика помещала туда летом даже кастрюлю с борщом, ведь холодильников не было. Отсеки эти не имели запоров, заходи – бери, но никто никогда ничего у соседей не брал. Таковы были нравы той поры.

В тёплое время года двор был естественным продолжением квартиры. Во дворе развешивали бельё, подпирая отяжелевшие верёвки палками. В конце августа во дворах варили сливовое повидло, и его неповторимый дух неделями витал над нижним городом. Огонь разводился между брусками котельца, на которые водружался большущий медный казан с плоским дном, куда засыпали по пуду накануне очищенных от косточек слив. В ход шёл особый сорт – венгерка, у которого косточка легко отделялась. Повидло уваривалось долго, покрывалось пузырями, булькало, брызгало. Варка повидла – процесс длительный. По прошествии двух часов его надлежало почти непрерывно до сумерек мешать длиннющей деревянной лопаткой, напоминающей весло, чтобы не пригорело. Ицик, когда подрос, тоже принимал в этом участие. Он был хранителем огня. Готовое повидло перекладывали в керамические горшки – макитры или глечики. Лучшего лакомства, чем ломоть хлеба с маслом и сливовым повидлом, Ицик не знал.

Среди соседей, как было сказано, был доморощенный художник, писавший иконы. Когда Бухбиндер, получив заказ на перевозку товара (грузовой транспорт в ту пору был гужевой, ведь грузовых машин ещё не было), отправлял обоз в путь-дорогу, иногда на целую неделю, во дворе без телег и лошадей становилось просторнее. Тогда наступал час художника. По весне он выставлял на свет божий загодя написанные иконы, и начиналась работа. Оклады из жести он в зимнее время вырезал в мастерской по лекалам и методом чеканки штамповал по периметру нехитрый растительный орнамент – цветы, ягоды, веточки, листочки. Затем закреплял оклады на уже просохших досках одного формата, где были тщательно прописаны Богоматерь с Младенцем или Иисус благословляющий – это были излюбленные сюжеты; он набил на них руку.

В сельской Молдавии оклады икон было принято расписывать. И вот во дворе начиналась раскраска окладов поточным методом: переходя от одной иконы к другой (а их было не менее 20-ти), их создатель раскрашивал аленький цветочек в четырёх углах каждого из окладов, затем, обмакнув другую кисточку в голубую краску, он двигался вдоль шеренги икон и красил ягоды голубики, разбросанные тут и там, затем таким же путём появлялись золотистые ягоды облепихи, красные – земляники, зелёные листочки и веточки.

Маленького Ицика процесс этот интересовал. Вслед за богомазом он перебегал от иконы к иконе, присматриваясь к тому, как расцветает оклад. Однажды мастер доверил Ицику поработать зелёной краской. Мальчонка отнёсся к поручению ответственно, старался набирать на кисточку лишь немного краски, чтоб не потекла, был осторожен, чтобы не выйти за пределы контура. Когда справился, расцвёл от похвалы. Шутка сказать – первое приобщение к искусству! Это вам не забор красить, как выпало дружкам Тома Сойера у Марка Твена. Когда краска просыхала, мастер-самоучка уносил иконы в дом. В положенный день приезжала повозка, в неё погружались иконы, возчик понукал лошадёнку, повозка со скрипом двигалась в сторону базара. Товар этот в базарные дни пользовался спросом у приезжих сельчан.

Во дворе имелась голубятня, и малыш с интересом наблюдал за действиями её хозяина-армянина. Ему нравилось следить, как голубятник поднимает птиц в полёт, как голуби взмывают в небо, как стая выписывает круги, поднимаясь всё выше и выше, вот их уже не видно, точно растворились в голубизне неба. Он стал различать голубей по окраске, у некоторых перья росли даже на лапках, ему нравились белые мохноногие, но хозяин дорожил другими, он называл их турманами. У них был небольшой крепкий клювик, большие глаза, на голове маленькая коронка от уха до уха, шея с красивым изгибом, гордая осанка, цветом сизые, а ножки красные, карминные. Это были мастера полёта высшего класса: они в небе кувыркались и через голову, и через крыло, выписывали мёртвые петли. Однажды один турман пропал, но через некоторое время вернулся с голубкой, увёл чужую «в осядку». Такое случалось не раз. Поскольку голубятники друг друга знали, пропажа находилась, пострадавший голубятник приходил к армянину, и начинался торг. Чаще всего он выкупал своего голубя или давал другого взамен. Таковы были неписанные законы.

Мальчика удивляло то, что голуби, обретя свободу, не улетают, а возвращаются спустя некоторое время. Поднятые в воздух в полдень, они оставались в небе до позднего вечера. И как они находят дорогу домой? Этот вопрос мальчика очень занимал. Голубятник объяснял, что голубь не так умён, как некоторые другие животные, не так чувствителен, как лошадь, не привязан к хозяину, как собака, но он любит свой дом. Что влечёт голубя обратно в голубятню? Тоска по дому, тоска по кормушке или тоска по семье?

Вопросы эти время от времени возвращались, но судьба развела мальчика с голубями. В том возрасте, когда подростки становятся голубятниками, он покинет свой двор, улицу и родной город. Но пока он ещё не знает своего будущего.

Попытку мифологизации кишинёвского двора предпринял Александр Гольдман. Его многообещающая книга «Проклятый город Кишинёв» осталась незавершённой из-за безвременной смерти автора[11]. Но Гольдман, родившийся в 1943 году, описывает кишинёвские дворы конца 50–60-х годов, и хотя южные традиции живучи, это были уже иные дворы, отличные от дворов того времени, когда при румынах рос маленький Ицик Ольшанский: в детстве Гольдмана хозяев и работников не было, частную собственность ликвидировали, как, впрочем, и самих собственников, нравы переменились. Правда, некоторые детали быта сохранились, но поведение людей стало иным, в Бессарабии сформировался новый субэтнос – приезжие русские евреи потеснили румынских, появился «здоровый коллективизм».

Светлана Крючкова, прекрасная актриса, родившаяся в Кишинёве в 1950 году, тоже вспоминает свой послевоенный двор как нечто уникальное, где русские, украинцы и евреи жили как одна семья: «Время было другое. Люди были добрые. Хорошо помнили горе». Она тоже появилась на свет в одноэтажном доме, где проживало 11 семей, 8 из которых были еврейскими. Дом был без удобств, с печным отоплением, а туалет – во дворе, как у Ольшанских. И точно так же не принято было запирать двери квартир. Правда, дом Крючковых располагался в центре. Мимо шла дорога на Армянское кладбище, дворовые дети пристраивались к оркестру и провожали покойника.

Двор Алика Гольдмана находился, видимо, неподалеку, потому что окна его класса выходили на Армянское кладбище, и учеников возбуждали рыдающие звуки похоронных маршей. Невыносимо было оставаться в классе, когда за стенами разыгрывалось настоящее действо. Учитель должен был проявить настоящий артистизм, чтобы удержать мальчишек за партами. При румынах обитателей нижнего города крайне редко хоронили с оркестром. Так что Ицик Ольшанский траурными маршами не был избалован.

«Семейственность» послевоенных дворов подчёркивает и Гольдман. Куда бросаются обезумевшие женщины с Екатериновской улицы в случае домашних неурядиц? «Наши женщины бросаются во двор, а двор, Верховный судья, принимает решения и отдаёт распоряжения». Двор знает всё, не остаётся в стороне ни от чего, до всего ему есть дело. А до войны в Бессарабии не принято было выносить сор из избы, семейные тайны если и становились предметом пересудов, то не из-за болтливости домашних, а опять-таки согласно поговорке: шила в мешке не утаишь. Соседи, конечно, знали всё, но никто из них не вмешивался и не лез с советами.

Когда персонаж Гольдмана, муж коренной обитательницы двора, парень добрый, но без царя в голове и «с большой слабостью к слабому полу», воспользовался отсутствием жены, чтобы оную слабость удовлетворить, восстал двор. Поутру в дверь постучали. «Полуголый наш герой открыл дверь – и обомлел. Двор был в полном составе и молчал, как войска на Куликовом поле перед началом сражения. Сомкнув ряды, стояли прачка тётя Женя, татарин-садовник Володя и жена его, пьяница-немка, необъятная мадам Водовоз, суперинтриганка Суламифь, преподаватель научного коммунизма доцент-пропойца Усатый и другие официальные лица… Потом строй распался, и вперёд, как для кулачного боя, выступила Пилина. – Витя! – сказала она, – ой, Витя, я вам закрою этот баритон… И тут двор грохнул». Двор оценил хорошее слово: синтез «бардака» и «притона». В румынские времена подобную дворовую сцену невозможно было бы представить. Без сомнения, автор копировал бабелевскую Молдаванку.

В фильме «Ликвидация» Крючкова блистательно сыграла бывалую обитательницу одесского двора тётю Песю Шмулис (а до этого – Хаву Цудечкис в фильме «Искусство жить в Одессе») и призналась, что опыт детства и отрочества, проведённых в кишинёвском дворе, позволил ей без труда войти в эти роли и свободно изъясняться особым «одесским языком». Только здесь, считает она, любой ребёнок – «любонька», «рыбочка», «ласточка», «солнышко». Только на юге так говорят. Да, так говорят в Одессе, а в Кишинёве скажут: «Ах ты, мой золотой!»

Кишинёвский язык не идентичен одесскому, здесь не услышишь «тудою-сюдою», «вус трапылось?» (что случилось?), тут свои оттенки. Да, здесь говорили после войны: «ихде ви купляли этих смушек?», «их-де ви сохнете вашего белья?» (особая склонность к родительному падежу) или «я видел его ходить на базар» (калька с идиша), но одесский язык, тоже во многом суржик (языковая смесь), много богаче и колоритней. Я имею в виду не бабелевский стилизованный язык, а тот, что звучал на Привозе: «Дяденька, почём просите за свои яйца? – Вам так, чтобы взять?», «Почём ваши глоси? – Это глоси?! Замолчите свой рот, а то я устрою камбалом по морде!», «Что вы мацаете мои синенькие? А ну лож на место! Ходи до дому, та мацай свою жинку!» А от родичей отца-одессита я не раз слыхала выражения: «Оно тебе надо? Я уже от тебя беременная на всю голову!», «Подумаешь, профессор кислых щей и мокрой ваксы! Да что он понимает в колбасных обрезках?!», «Это он в Москве а гройсе хухем[12], а в Одессе он еле-еле поц». Продолжать можно до бесконечности.

Конечно, Гольдман создал настоящую апологию двора: «Двор, вершитель правосудия, греческий хор. Ах, Двор, боюсь тему трогать, и коснуться даже боюсь, задыхаюсь от сладкого липового запаха, вижу, вижу, вижу… материя неисчерпаемая. Двор, великий комментатор, толкователь, дипломат, отборочная комиссия. Ты выбираешь для скандала лучших людей, подбадриваешь их, выталкиваешь, воспитываешь. <…> Это памплонская коррида. Не купцы Калашниковы – матадоры мы. Матадоры и быки. Какой-никакой – всё-таки Запад. И солнце. И как у боя быков есть своя веками установленная традиция, как неизбежно сменяет пикадора бандерильеро – и не наоборот, так и в страстных наших заварухах каждый участник твёрдо знает своё место, свой выход. Всё должно быть точно – иначе какое же удовольствие? Есть свои примадонны, есть характерные актёры, есть «на выходах», есть миманс – у каждого своё амплуа. Двор строг и взыскателен, но ежели кого полюбит – навсегда. Видели тысячу раз. Знаем наизусть – излюбленные приёмы, отточенные выпады. И – как на корриде – риск. Иногда – инфаркт».

Двор у Гольдмана выплескивается за свои пределы и разрастается до масштабов города, или, если угодно, город уподобляется двору, во всяком случае, он – живое существо: «город смотрел на тебя строгими глазами», «город откармливал своих», «Кишинёв молчал», «и не выдержал город»… Конечно, это город советского «уравнительного» времени, но ещё двадцать лет назад при румынах здесь всё было иначе: верхний город жил по иным законам, и вообразить, чтобы двор в верхнем Кишинёве оказался такой «сборной солянкой», как двор Светланы Крючковой, просто невозможно. Это были частные дворики с клумбами, а иногда и с овощными грядками, принадлежавшие владельцам особняков. Теперь же особняки превратились в коммуналки. Но мы вернёмся назад на несколько десятилетий и спустимся в нижний город.

Глава 12. Быт и традиции еврейской семьи нижнего города

Семья Ольшанских из пяти человек проживала на Георгиевской улице в двух съёмных комнатах. Пол был земляной, и только к концу 30-х годов настелили доски. Зимой жильё обогревалось грýбой (так называли голландскую печь), она отапливала сразу две комнаты. В богатых домах грубы делались из обожжённых кирпичей-изразцов, фаянсовых, напоминающих нынешний кафель. У Ольшанских это была белёная стена, к ней можно было прижаться и греться. Она редко бывала горячей: экономили дрова. Была у них и кухня с большой плитой, на которой варили пищу, грели воду и утюги. Купались в той же кухне в деревянной, а позже в оцинкованной лохани, обычно по четвергам или пятницам с утра, потому что вечером в пятницу уже «заходила» суббота, главный день для евреев. В субботу по утрам отец ходил в синагогу. Младший сын, иногда его сопровождавший, не помнит, чтобы отец читал молитвенник-сидур, но молитвы все знал наизусть. Видимо, человек был способный.

Участник Первой мировой войны (моя бабушка, родившаяся в ХIХ веке, называла её «империалистической»), Мотл Ольшанский дослужился до унтер-офицера. Сохранились фотографии, где он выглядит очень браво: в форме, сапогах, погоны с лычками, фуражка с кокардой, сабля в ножнах на боку. Росту он был среднего, коренастый, широкоплечий, крепкого телосложения, круглолицый, сероглазый, светловолосый, с пшеничными усиками под коротким носом. Он походил скорее на русского, чем на еврея. Демобилизовавшись в 1918 году, он женился на бесприданнице Ханне Райгородецкой, которую на русский манер звал Анютой. Письма с фронта, которые прочесть она не могла, он писал ей на русском языке. Грамоте выучился в армии. До службы он освоил сапожное ремесло, учился у своего отца. Так было заведено во многих еврейских семьях: сын сапожника становился сапожником, сын часовщика – часовщиком. Вернувшись к мирной жизни, стал Мотл сапожничать. Мастером был неплохим, и поначалу клиентура была.

Первой в молодой семье в 1919 году родилась Рахиль, через 3 года – мальчик Шика. Третьей появилась Лея, но умерла в возрасте трёх лет от скарлатины. Детская больница доктора Вольгемута на углу улиц Инзова (ныне – Сергея Лазо) и Подольской (при Советах – Искры, ныне – Букурешть), куда её поместили, сохранилась и функционировала до конца 90-х годов, но сильно обветшала. Недавно это красивое двухэтажное здание барочного типа с эркером, украшенное лепниной, отреставрировали. Кому оно ныне принадлежит, неясно, во всяком случае – не больнице.

Исаак был последышем. Большой близости со старшими сестрой и братом у него в детстве не возникло из-за основательной разницы в возрасте. Ему исполнился год, когда десятилетняя сестра начала работать ученицей у модистки, а брат пошёл в школу. Потому раннее детство он провёл в женской кампании. За углом на Петропавловской улице (ныне Хашдэу) жила бабушка, мать мамы Ицика, которую соседи звали Гитл ди шварце (чёрная). Вместе с ней проживали две дочери – старшая Рейзл и младшая Гися.

Бабушка была родом из городка Проскуров, о котором вспоминала не без ностальгии. Она рано овдовела, а у нее было шестеро детей, рождённых уже в Кишинёве. Тех, кто постарше, она пристроила к родственникам, где они не даром ели свой хлеб. Ханна, средняя дочь, несколько лет жила в соседнем местечке, пасла гусей, нянчила детей, помогала по дому, затем девушкой года два провела в Одессе в услужении у родни, проживавшей в Треугольном переулке по соседству с Вайсбейнами, родителями Лёдика (Леонида) Утёсова. Одновременно она работала на табачной фабрике. Вернувшись в Кишинёв, она вместе со старшей сестрой Рейзл открыли маленькую прачечную, где вся работа легла на неё. После замужества из-за беременности Ханы прачечную пришлось закрыть.

Мама Ицика была в постоянном движении. В маленькой квартирке, где одна комнатка служила спальней и сапожной мастерской одновременно, а другая – столовой и спальней для детей, наводила она сверкающую чистоту, особенно накануне субботы. Она таскала воду от колонки, топила печку, подметала, мыла посуду, чистила и скребла казанки, тазы, кастрюли, тёрла до блеска оконные стёкла. Работы по дому было невпроворот: сбегать в лавочку за любой мелочью (запасов ведь не было) или на базар, где можно было купить подешевле (зато в лавочке у Когана давали в долг), почистить принесённые овощи, замесить и раскатать тесто, сварить обед, подать мужу и детям.

Лучшие куски доставались отцу, но он выглядел угрюмым и недовольным, а на лице у матери как будто застыл вечный испуг. Обед проходил в молчании. А ещё ведь и стирка, глаженье, штопка, заплатки, иногда перелицовка… Всего не перечесть. К тому же она ходила «убираться» к богатым соседям: какой-никакой, а приработок! Потому Ицик не помнит, чтобы мама с ним играла, брала его на руки и тем более целовала. Его мать росла сиротой, в людях, сама не знала ласки. Имя её – Ханна в переводе с древнегреческого означает «сострадание», «милосердие». Вряд ли она знала значение своего имени, но свойства эти составляли суть её натуры, что сын понял, наблюдая мать в старости.

В жизни Ицика заметную роль играла бабушка. Она была женщиной с характером. Своего младшего сына Йонтла, женившегося вопреки её воле на женщине недостойного поведения и к тому же вопреки обычаю, не выдав замуж младшую сестру Гисю, которая так и осталась в девицах, она прогнала с глаз долой и не общалась даже с его детьми. Зато привечала и помогала детям старшего сына Шики, осиротевшим после его безвременной смерти. Он умер, как тогда говорили, от порока сердца. Его имя, как это принято у евреев, получил старший брат Исаака.

Бабушка защищала малыша от вечных и незаслуженных колотушек. Облик этой подвижной старой женщины с чеканным профилем, походившей на армянку, мальчик хорошо запомнил. Она носила несколько тёмных длинных широких юбок одну поверх другой. Где-то в бесчисленных их сборках таился её кисет (она нюхала табак). Поверх юбок неизменно надевался чистый передник в складках («фартух»). Волосы были убраны под платок. Он и маму свою без платка не видел: по правилам Талмуда замужние еврейки не должны были ходить простоволосыми. Простонародье носило платки. В ортодоксальных семьях замужние женщины брили голову и ходили в париках. Свободомыслящие дамы из верхней части города демонстрировали замысловатые причёски.

Ицик узнал бабушку в ту пору, когда её уже реже приглашали готовить свадьбы или иные застолья в еврейские дома. Она была умелая повариха, и в городе её знали. Знали её и на рынке, особенно в мясных и рыбных рядах, ведь без фаршированной рыбы представить себе стол было невозможно. Если замуж выдавали бедную девушку, бабушка отправлялась на рынок к концу дня, когда цены снижались, ибо рыба засыпала. Она нещадно торговалась и покупала задёшево. Поскольку покупала она много, не меньше пуда, продавцы дорожили выгодной покупательницей, уступали, иногда даже отдавали уже неходовой товар бесплатно.

Покупка кур была настоящим ритуалом. Дешевле было купить живую птицу, да и вкуснее она была в бульоне. На базар их привозили в больших клетках. Хозяин связывал жертве ноги. Покупательница брала курицу или петуха (для холодца годились только матёрые петухи со шпорами), поворачивала вниз головой, невзирая на хлопанье крыльев и отчаянное кудахтанье, дула в перья под хвостом, чтобы убедиться, нагуляла ли птица достаточно жира. Синюшные отбраковывались. Если покупала еврейка, куру тут же несли к шойхету-резнику, чтобы она покинула этот мир по всем правилам кашрута. Затем она попадала в руки женщин, которые мигом ощипывали тушку. Эти услуги были платными. Но для больших застолий бабушка покупала битую птицу, брала дюжину-другую, причём на каждой тушке стояло клеймо кошерности. В городе существовала, как бы теперь выразились, развитая инфраструктура по обслуживанию еврейского населения. Но вернёмся к заботам бабушки, поварихи по вызову.

На приобретение необходимых продуктов уходил день-другой. А затем с утра пораньше к дому подъезжала пролётка (в Бессарабии их называли фаэтонами), и бабушка загружала в неё посуду: начищенные противни, сковороды, жаровни, сотейники. Всё это готовилось с вечера, было увязано в большие платки. Погрузив орудия производства, она усаживалась сама, и кучер трогал. Иногда она отсутствовала по два-три дня. Конечно, на кухне у неё были помощницы, ведь угощение готовилось подчас на полусотню, а то и на сотню гостей.

Внук с нетерпением ждал её возвращения: она обязательно привозила что-то съестное и угощала его лакомыми кусочками. Всё было необыкновенно вкусно. Но особенно он ждал кусочка штруделя, который в Бессарабии именовали баглавой. Это печенье из слоёного теста, в котором тончайшие листы теста смазывались маслом и мёдом, пересыпались рубленными грецкими орехами, корицей и сдабривались лимоном. Испечённые, они нарезались на ромбики и подавались к чаю. Дома таких вкусностей не бывало.

Семья жила скудно. Бывало, крошили лук в блюдце с постным маслом и ели с чёрным хлебом. Иногда обедали картошкой с селёдкой, причём нередко покупалась у Когана лишь её половинка. Головка особенно ценилась, её можно было обсасывать бесконечно. Мамалыга часто бывала на столе, хорошо если с овечьей брынзой, реже – со шкварками, а обычно – с жареным луком. Ицика частенько посылали в бакалейку без денег, попросить, чтобы Коган дал в долг. Надеялись, что пожалеет малыша. Но Ицик уже соображал, что это стыдно, и отказывался идти мит онэ гельд («с без денег»).

В эту пору в Кишинёве на Харлампиевской и Ильинском базаре существовали благотворительные столовые для бедняков, плата была чисто символическая. Они так и назывались – «Дешёвая кухня». Там можно было пообедать, но давали пищу и на дом в алюминиевых судках. Часто можно было увидеть на улице нижнего города женщин, а то и подростков с такой оригинальной конструкцией из трёх алюминиевых судков, в которых находилось первое, второе и третье. Семья Ольшанских стыдилась идти в эту столовую, у бедняков тоже бывает гордость, но главное, страшно было уронить себя в глазах окружающих: «Что скажут люди?!» Пересудов соседей очень остерегались.

Однако случались в доме и хорошие, сытные дни. Настоящий праздник наступал, когда тётя Гися, работавшая на мыловаренном заводе и пользовавшаяся уважением хозяина, бесплатно приносила с производства субпродукты – желудок, кишечник крупного рогатого скота – кишкис, реже – вымя. Свинина в доме не водилась. Мама часами чистила, скоблила и отмывала эти сокровища. Любопытный мальчонка крутился рядом и внимательно наблюдал. Затем часами готовилось вкусное варево из потрохов, картошки, фасоли, моркови, домашней лапши. Мама начиняла кишки мукой с мелко нарезанным луком и жиром, чтобы приготовленное блюдо было сытнее. Оно булькало в большой кастрюле, квартира наполнялась соблазнительным запахом, из травок добавлялся не только всем известный укроп и лавровый лист, но и местная трава леуштян. Всё сдабривалось солью и перцем. Слюнки текли в прямом смысле, но при этом у малыша при простуде часто текло и из носа. В таком случае мама давала ему понюхать жжёное перо или керосин, считалось, что это верное средство от насморка.

Наблюдая во дворе соседских детей, Ицик мучился вопросом, почему люди не родятся с ноздрями вверх, ведь так было бы куда удобнее. Законный вопрос был следствием наблюдений за сопливыми сверстниками и одновременно свидетельствовал о зуде рационализаторства, который проявился у Ицика уже в раннем возрасте. Подумать только, малец пожелал усовершенствовать творение самого Господа Бога. Но задать вопрос было некому: взрослым было не до него.

На праздники – Рош-ха-Шана (еврейский Новый год в Бессарабии называли Рошошунэ), Хануку, Пурим и Песах – семейство отъедалось. На Рошошунэ трапезу начинали яблоками с мёдом, чтобы год был сладкий. Круглая белая плетёная хала символизировала круговорот года. Как закуску подавали рубленую печёнку или форшмак (рубленую селёдку). Обязательно фаршировали рыбу – карпа со щукой, голова доставалась старшему, обычно – отцу, чтобы он был головой всему. Всегда делали кугели (круглые запеканки) из бурячков (в Бессарабии слово «свёкла» было не в ходу), блюда из фасоли, разные цимесы (сладкий овощной десерт). На Хануку требовалось много масла: жарили пончики и латкес – картофельные оладьи, пекли творожную запеканку. На Пурим пекли ументашен – треугольное печенье с маком или сливовым джемом и орехами. Напекали его очень много, так как положено было посылать угощение (шолохмунес), а то и подарки родственникам, друзьям и ребе[13] (у Ольшанских был свой ребе). Ицик любил относить свёртки со сладкой выпечкой родственникам, там его обязательно угощали, а иногда давали и денежку. На Песах ели мацу в самых разных видах, при этом уходило много яиц, картофеля, готовился а голдене юх – куриный бульон с манделах (шариками из теста, зажаренными в масле), жарились куры или молодой барашек и опять же – фаршированная рыба.

В семье Ольшанских всегда отмечали субботу (шаббат, в Бессарабии – шобес). В пятницу вечером мать зажигала две свечи в красивых подсвечниках, произносила при этом молитву. В субботу нельзя было выполнять любую работу, зажигать огонь. Для этой цели даже в их бедной семье был специальный работник: шобес-гой, а конкретно – жившая по соседству христианка тётя Вера. В субботу она обслуживала все еврейские семьи двора. И даже отец семейства, заядлый курильщик, не выпускавший самокрутку из пожелтевших от курева пальцев, в субботу не курил.

Когда Ицик подрос и у него появились школьные друзья, ему стало перепадать и во время христианских праздников. Среди его друзей школьных лет даже преобладали православные. Но об этом позже.

Глава 13. Мир мальчика за пределами двора

До трёх лет Ицик наблюдал уличную жизнь из окна или со ступенек их «парадного» входа – в зависимости от погоды. Самостоятельно выходить на улицу ему ещё не разрешалось. Время проводил он обычно в одиночестве, редко с бабушкой, матери же и присесть было недосуг. Но одиночество его не тяготило: ему нравилось наблюдать.

Жизнь за пределами дома, особенно в тёплую пору, начиналась уже в пять утра. Крестьянские подводы двигались по Георгиевской вверх в сторону базара безостановочно. Цоканье подков по булыжникам, скрип и погромыхивание телег, понукания возчиков сливались в ровный гул, он был привычен и не нарушал утреннего детского сна. Бывало, бессарабские крестьяне добирались из ближних сёл пешим ходом. Шли они босые. Минуя «рогатку», они выходили на первую мощёную улицу – Вознесенскую и вскоре сворачивали на Георгиевскую. Присев на ступеньки у двери Ольшанских, ведущей в комнату, где стоял платяной шкаф и спали дети, они одевали кто сапоги, кто – плетёные постолы (лапти), приобщаясь к городской цивилизации. Дальше идти босиком считалось неприличным.

Первой во двор приходила молочница. Она шла в город из Колоницы, приходили молочницы и из других сёл – Будешты, Малоешты. Путь был не близкий. Женщина несла свои бидоны на коромысле. Она заходила в кухню (двери не запирались на ночь), наливала 2 литра молока в бидон, приготовленный с вечера на столе, и удалялась. Расчёт происходил раз в неделю. Никогда никакого обмана. К Ольшанским молочница продолжала приходить и в 50-е годы.

Вскоре после рассвета улица оглашалась криком: «Бублики! Свежие бублики!» Это кричал продавец, у которого спереди, упираясь в живот, висела большая круглая плетёная корзина, полная пахучих блестящих бубликов. Руки его были свободны. Многие покупали его товар к завтраку, но у Ольшанских бублики редко появлялись на столе, для Ицика это было лакомство.

Затем наступало время зеленщиков. Они приносили свой товар – в основном овощи: картошку, лук, чеснок, капусту, редьку, гогошары, огурцы, помидоры, пучки петрушки, укропа, леуштяна – в плетёных прямоугольных корзинах на коромысле.

Время от времени раздавался крик: «Стёкла вставляю! Стёкла вставляю!» Это был мужичонка с плоским деревянным ящиком. Если появлялась потребность, он снимал с плеча тяжёлую ношу, вынимал из ящика стекло, тут же стеклорезом отрезал лишнее и ловко вставлял недостающую часть стекла в раму. Редко кто заменял целое стекло, беднота предпочитала вставлять более дешёвые кусочки.

«Ножи точу! Точу ножницы!» – эти возгласы заставляли Ицика срываться с места. Даже если их семья не нуждалась в этих услугах, он бежал посмотреть, как работает старик-точильщик. Сняв с плеча станок, он ногой приводил в движение точильный камень. Вращение набирало скорость. От соприкосновения ножа с поверхностью камня летел сноп искр. Вот этого мгновенья и ждали мальчишки, собиравшиеся вокруг точильщика. Шутка сказать – бесплатное зрелище! Почти фейерверк! Закончив работу, точильщик шёл дальше, некоторое время мальчишки сопровождали его.

Желанным для ребятни было и появление старьёвщиков. Обычно они появлялись с мешком за спиной, но был один, который приезжал на телеге. Ему можно было отдать кое-что из сломанной мебели: табуретку, тумбочку, продавленную тахту, колченогий стул. А вообще-то несли всякий хлам: обноски, старые пальто, сношенную обувь, совсем уж прохудившиеся кастрюли. За это можно было получить красного, жёлтого или зелёного петушка на палочке (конфету-леденец), его можно было долго лизать и обсасывать, девочкам перепадали дешёвые колечки с камушками-стёклышками и другие «сокровища».

Двумя кварталами выше на улице находилась Георгиевская церковь. Ей было более ста лет, она помнила Пушкина. Привычный колокольный звон сзывал прихожан к заутрене, обедне, вечерне. Небольшая стройная церковь стояла за кованой оградой на возвышении. Её изящная колокольня, увенчанная высоким конусообразным шпилем с крестом, чётко выделялась на фоне неба. С этой церковью, как мы увидим, были тесно связаны детские годы нашего героя.

Он вспоминал перекличку колоколов. Сначала звонко тенькнула колокольня церкви Благовещения, что на Пушкинской горке, тотчас отозвались баритоны Мазаракиевской – Рождества Богородицы. Подхватила благовест деревенская Рышкановская, названная в честь святых царей Константина и Елены, затем вступала Георгиевская, голос которой Ицик сразу узнавал, и позже всех подключалась болгарская церковь Вознесения. Скоро колокольный звон плыл над всем нижним городом. По утрам, когда колокола начинали свою медноголосую перекличку над хитросплетением узких улочек, семья Ольшанских уже давно была на ногах.

Если взять от Георгиевской церкви правее, можно было выйти на Кожухарскую (ныне произносят по-молдавски – Кожокарилор). Там раскинулись два больших постоялых, или заезжих двора – «хана», один из них принадлежал Толцису. Это была известная в Кишинёве фамилия, целый клан: один из них держал шинок на Георгиевской, другой был врачом. Между Кожухарской и Георгиевской находился небольшой Общий переулок (сейчас его уже нет), там располагалась домашняя пекарня Шмуклера, куда Ицика частенько посылали за хлебом. Относительно недалеко находилась пекарня Шабельмана. Тот выпекал много разных хлебобулочных изделий, которые в специально оборудованных будках на телегах тут же развозились по бакалейным лавкам и магазинчикам. Запах свежевыпеченного хлеба витал над кварталом. А Шмуклер довольствовался малым, пёк только для своих клиентов, проживавших неподалёку, но хлеб у него получался вкуснее и был подешевле. К тому же на Пурим он одаривал детей своих постоянных покупателей небольшими плетёными калачиками.

Обычно Ицик покупал или брал в долг, смотря по семейным обстоятельствам, круглый хлеб, поперёк которого шла круглая полоска, напоминающая хрустящий бублик. Однажды он не устоял перед соблазном и начал отщипывать от бублика, и пока дошёл до дома, не заметил, как весь съел. Дома отец спросил: «А где же бублик?» Ицик, потупившись, промямлил, что ему дали такой хлеб. Отец велел пойти к Шмуклеру и поменять хлеб. Тогда малыш ударился в рёв и признался, что бублик съел по дороге. В тот раз его не побили, но урок был усвоен: врать нельзя.

Хлеб продавался и в бакалейной лавке Когана, но Ольшанские заходили туда только при крайней надобности. В ней можно было купить всё. Товары были аккуратно расставлены на полках, уходящих вглубь магазина. Лавка была узкой, но длинной. Хозяева жили при ней, в их квартире было два входа: со двора и из самой лавки. Семья Когана была многодетной, но их дети никогда не путались под ногами у покупателей. В лавке было чисто, заплесневелых товаров не водилось. В ней всегда находился хозяин или его старший сын. У входной двери был прикреплён колокольчик, войти и выйти незамеченным было невозможно.

Ицика посылали к Когану за селёдкой. Бочка с селёдкой стояла недалеко от двери. Однажды он стал свидетелем, как бедно одетый молдаванин в потёртой кучме уронил в бочку с селёдкой купленную им половину буханки чёрного хлеба. Хозяин накричал на него, насадил хлеб на вилку, которой доставал селёдку, отдал растяпе и выставил из лавки. Выйдя из лавки, Ицик увидел его, с жадностью поедающего хлеб. Он подмигнул мальчонке, и Ицик понял, что мужичок вовсе не растяпа, а «уронил» свой хлеб умышленно, чтобы он пропитался рассолом. «Пальцы молдаван», которые вспомнил Кнут в своём знаменитом стихотворении, оставались по-прежнему расторопными.

Ицику было пять с половиной лет, когда его приняли в детский сад при Георгиевской церкви. Заведение это было благотворительным. Взглянув на ребёнка, настоятель велел остричь его льняные кудри, длинные, как у девочки. Ицик не давал себя постричь, но молодая соседка, к которой он питал слабость, сумела его уговорить и постригла, сделав похожим на мальчика. Так что в детский сад он пошёл впервые остриженным. С утра и до двух часов мальчик находился там под присмотром и был совершенно счастлив. Группа состояла из 15–20-ти детей разного пола и разных конфессий. Языком общения был румынский. Дома у Ицика говорили на идише и по-русски, но с детских лет он понимал и говорил и по-румынски. Родители румынского не знали. Воспитательница в садике проводила с ребятишками различные занятия. Много времени уделялось разучиванию стихов, танцев и песен. С той поры и на всю жизнь он запомнил мелодию рождественской песни немцев о ёлочке: O, Tannenbaum!

O, Tannenbaum! Дети пели её по-румынски. Были уроки рисования и лепки. Иногда воспитательница читала им сказки, а потом просила пересказать.

Ицик сам приходил в детский садик, его никто не сопровождал. С собой он приносил расписную жестяную коробочку, в которой хранился его завтрак – иногда это был хлеб с кусочком брынзы, иногда кусок хлеба с яйцом, сваренным вкрутую. У коробочки была ручка и откидная дверца. У каждого ребёнка было своё место, где полагалось повесить коробочку или мешочек. В первый день он не хотел расстаться с коробочкой, крепко держал её ручонками, опасался, что отнимут. Чуть не плача подчинился требованию незнакомой воспитательницы и повесил своё богатство на указанный крючок на вешалке в коридоре. Через открытую дверь классной комнаты он то и дело поглядывал, на месте ли коробочка. Во время перерыва он съел свой завтрак и успокоился. А потом привык и, приходя, сам вешал коробочку с завтраком на место.

Ему нравилось здесь всё, ведь впервые кто-то из взрослых занимался с ним, учил, отвечал на вопросы, и при этом без подзатыльников. И то, что у каждого было своё место, и то, что давали бумагу и цветные карандаши – предмет его мечтаний, – всё это наполняло его радостью. Если кто-то шалил, его круглые серые глаза выражали недоумение. Год пролетел быстро. Наступило лето. К этому времени Ицик не просто знал алфавит. Он самостоятельно научился читать, причём и по-румынски, и по-русски. Он рисовал буквы, выискивал общие для двух алфавитов (а = a, б = b, г = g и т. д.), складывал в слова. Склонность к анализу и системности была, видимо, дана мальчику от природы, а с годами способность анализировать и систематизировать станет частью его натуры.

Когда, сидя в уголке, сжав губы и наморщив лоб, Ицик выводил буковки, он напоминал маленького старичка. Рассиживаться, однако, особенно не приходилось. Старший, тринадцатилетний брат уже давно зарабатывал на жизнь, трудился подмастерьем у портного. Ицику предстояло пойти в первый класс, а пока лето только началось, и мальчишке, по мнению отца (у матери, похоже, своего мнения в семье вообще не было), нечего бездельничать. Он даёт ему работу по своей сапожной части. Усевшись на низкий табурет (по росту), он обрабатывает кожу для подмёток. Для того чтобы кожа была плотной и не пропускала влаги (тогда ведь ещё не было обуви на микропоре), её нужно было подготовить особым способом. Подмётки замачивали на сутки, затем обтирали, слегка подсушивали, а потом влажные мягкие подмётки нужно было выколачивать по всей площади, чтобы влага окончательно ушла. И вот на коленки малышу кладётся тяжёлая металлическая доска, на которую отец помещает подмётку, и мальчонка тяжёлым молотком выбивает кожу, доводя до нужной кондиции. Уходит на это около часа, а ведь подмёток две!

Другое задание – выпрямление гвоздиков. Это были специальные гвоздики-тексы, которыми фиксировали заготовку верхней части обуви, когда её натягивали на колодку. Колодок у отца было много. Использованные тексы нужно было, аккуратно работая молоточком, выпрямить: какая ни есть, а экономия. Через год-полтора он выполнял уже более серьёзные поручения: на базаре в лавочке кожевника покупал кожу для подмёток. Напрасно продавец пытался всучить ему абы что: мальчишка уже знал, какого качества и размера должен быть кусок. Отец давал ему газетную копию подмётки, которую Ицик располагал на выбранном куске кожи, учитывал необходимый припуск, смотрел, чтобы кожа была одинаковой толщины, без вмятин, дырочек и залысин. Хорошо знал: если ошибётся – колотушек не миновать.

Отец был хорошим мастером, он и новую модельную обувь делал, и ремонтировал. Сын с интересом наблюдал, как он изготовлял офицерские сапоги. Это было настоящее искусство. Голенища должны были сиять, в них можно было глядеться как в зеркало. Голенища сапог артиллерийского и пехотного офицеров отличались от тех, что носил кавалерист. У кавалериста они должны были быть мягче, чтобы облегали не только ногу офицера, но и бока коня. Отец гладил голенища тяжёлым утюгом, смазав предварительно чёрным воском. К нему часто приходили офицеры перед смотрами и парадами, чтобы навести глянец на сапоги.

Когда Ицику удавалось улизнуть на улицу, он обычно отправлялся на Вознесенскую, в сторону Бендерской «рогатки». Слева за каменным забором тянулось старое еврейское кладбище, где уже в пору его детства не хоронили, но куда он с мальчишками иногда пролезал через известный им лаз. Забирались они туда в поисках улиток – «равликов-павликов». Делалось это втайне от родителей, потому что ходить без нужды на кладбище и тревожить покойников считалось грехом. Ему никто об этом не говорил, но, слушая разговоры взрослых, он ловил информацию и сызмальства и исподволь усваивал многие истины, в том числе законы еврейской этики. Но если бы кто спросил, почему в праздники и по субботам еврею нельзя ходить на кладбище, мальчик не смог бы объяснить: нельзя – и всё! Евреи вообще редко посещали кладбища. По традиции это происходило в месяц элул, перед Рош-ха-Шана и Йом-Кипуром. Шли утром, натощак, как бы постились. Детей при живых родителях при посещении кладбища с собой не брали. На могилы усопших клали не цветы, а камешки. А главная цель посещения – просить предков о заступничестве и помощи себе и своей семье. С подобной просьбой можно было прийти на почитаемую могилу праведника, если родственных захоронений не было.

Именно на это заброшенное кладбище направлялась похоронная процессия из стихотворения Довида Кнута. Маршрут может вычислить только старожил: евреи у Кнута «огибали Инзовскую горку, где жил когда-то Пушкин», далее процессия достигала улицы Азиатской, затем двигалась «вдоль жёстких стен Родильного Приюта». Куда же она могла направиться далее? Возможен лишь один путь: двигаясь по Вознесенской, процессия сворачивала на Кладбищенскую улочку. Ицик помнит кладбищенские ворота. На Вознесенскую выходила глухая стена кладбища, напротив которой находилась старая синагога.

Маленький Ольшанский иногда ходил в эту синагожку сапожников вместе с отцом. Показательно, что и синагоги объединяли представителей одной профессии, образовывалась своя среда, где каждый мог почувствовать свой вес и уважение окружающих, если он, конечно, их заслужил. Дальше, по той же правой стороне, тянулся заезжий двор – «хан», где крестьяне, приехавшие на рынок, оставляли лошадей. Работник поил их и задавал корм, вешая на морду лошади торбу с овсом. Там же находилась корчма, где можно было поесть и выпить. После окончания базарного дня она никогда не пустовала. По соседству находилось ещё два таких «хана», один из них принадлежал отцу фельдшера Малявского, который жил наискосок от Ольшанских и лечил их семью. Но не «ханы» влекли мальчишку. Он бегал в кузню.

Кузница примыкала к кладбищенской стене. Расположение её было выгодным: у въезда в город, у Бендерской «рогатки». Многим, приезжавшим в город, нужно было подковать лошадь, починить телегу или отремонтировать экипаж. Да и из самого города заказы поступали. Её хозяином был дядя Йонтл Райгородецкий, младший брат его матери. Вместе с работником-цыганом (цыгане славились как кузнечные мастера) они изготавливали разные изделия из металла, там же работал и колесник Йоси Бухбиндер, младший брат богатого соседа Ольшанских. Его работа состояла из многих этапов, до тонкости отработанных за четыре тысячи лет, с момента изобретения колеса: готовились-гнулись деревянные обода колёс, вытачивались из дерева спицы, затем спицы вставлялись в ступицу и обод, а потом колесо, обтянутое железным ободом, насаживалось на ось – за всем этим с интересом следил любознательный мальчуган.

Но самым волнующим было наблюдать, как подковывают лошадей. Подковы меняли дважды в год, как теперь резину на машинах, – весной и ближе к зиме. В кузне хранилось много подков разных размеров, заготовленных впрок. Лошадей подковывали у входа в кузню. Беспокойных, чтобы не брыкались, помещали в специальное стойло, которое называли почему-то «станок». Со смирными животными всё происходило иначе. Дядя поворачивался к лошади спиной, зажимал её ногу, согнутую в колене, между своих ног, внимательно осматривал копыто, зачищал его верх специальным ножом, снимал старую подкову, очищал нижнюю часть копыта и начинал примерку новой подковы. Убедившись в том, что размер подходит, он отдавал подкову цыгану, и тот раскалял её в горне, после чего подкова надевалась на копыто. Запах палёной кости наполнял Ицика ужасом: ему казалось, что лошади больно, но, к его удивлению, она стояла смирно. Затем происходила подгонка. Убедившись, что подкова сидит как влитая, дядя точными короткими ударами вбивал в неё острые четырёхгранные гвозди, концы которых выходили по бокам копыт, после чего лёгким постукиванием он загибал их, и дело было завершено. Хотя каждый удар молотка болью отдавался в мальчике, он даже глаза закрывал от страха, что лошадь не вытерпит муки, но всё заканчивалось благополучно. Напряжение, в котором пребывал мальчуган, спадало, и он медленно возвращался домой.

Иногда во время уличных игр мальчишки замечали похоронную процессию, к которой они неизменно присоединялись, независимо от её конфессиональной принадлежности, и сопровождали несколько кварталов. Для них это было событие, выпадающее из размеренного распорядка будней, стало быть, своего рода развлечение. Увидеть катафалк под балдахином, запряжённый парой лошадей, покрытых чёрными попонами и с султанами из чёрных перьев, укрепленных на конских головах, было большой, но редкой удачей. Так хоронили только состоятельных горожан. Катафалк иногда направлялся на Армянское кладбище. Но чаще они сопровождали усопших евреев. Фрагмент из стихотворения Довида Кнута «Кишинёвские похороны» поможет воссоздать обряд еврейских похорон:

За пыльной, хмурой, мёртвой Азиатской,

Вдоль жёстких стен Родильного приюта,

Несли на палках мёртвого еврея.

Под траурным несвежим покрывалом

Костлявые виднелись очертанья

Обглоданного жизнью человека.

Нынешнему читателю непонятно, почему умершего еврея несли на палках? Ольшанский, в детстве наблюдавший еврейские похороны, объясняет: это были не палки, а носилки. Между двух длинных отполированных палок был натянут брезент, выстланный куском чёрного бархата. На него и укладывали покойника, обёрнутого в талес[14] (если это был мужчина) и завёрнутого в саван, закрывавший лицо. Усопшего накрывали чёрным покрывалом с вышитой жёлтой звездой Давида, сквозь которое просматривались очертания тела. Ицику запомнился острый нос одного из покойников, который угадывался под покрывалом. Процессия обычно шла по Петропавловской, поворачивала вверх, чтобы выйти на Харлампиевскую. Мальчишки твёрдо знали: отстав от процессии, которая продолжала свой скорбный путь на Скулянское кладбище, они должны свернуть в переулок и возвратиться домой по другой улице, ни в коем разе не идти вспять по маршруту мертвеца, то есть дорогой смерти. Таков был обычай, а обычаи в Кишинёве в ту пору соблюдали.

Ещё в ходу было честное слово. Особенно нерушимым оно считалось в купеческо-коммерческой среде. Однажды нашему отроку довелось оказаться на зерновой бирже. Бессарабию нельзя было назвать житницей Европы, но торговля зерном – пшеницей, рожью, ячменём – шла бойко, и находилась она в руках евреев. Ицик наблюдал, как шёл торг, как заключались договоры. Если двое беседовали, третий не вмешивался, стоял в стороне, дожидаясь исхода разговора. Только если стороны расходились, не сойдясь в цене, заинтересованный наблюдатель мог подойти к продавцу. Торг мог идти долго, взвешивали все pro и contra, но если всё складывалось и они ударяли по рукам, это означало, что сделка состоялась. Всё держалось на честном слове коммерсанта. Тут же на месте продавец отправлял через посыльного записку приказчику на склад с указанием отпустить этому покупателю столько-то такого-то зерна. В свою очередь покупатель направлял одного из вертевшихся тут мальцов к знакомому балагуле с предложением к такому-то часу поставить нужное количество телег по такому-то адресу для вывоза купленного товара. Одним из таких балагул, как вы помните, был Бухбиндер, проживавший на Георгиевской, 32. Но за углом на Петропавловской проживал ещё один балагула, успешный конкурент Бухбиндера. Однако законы конкуренции в ту пору были куда гуманнее, чем ныне.

Обманы случались, но если они были доказаны, дело редко доходило до казённого уголовного суда. У евреев считалось грехом предать единоверца в руки государственного правосудия. Существовали суды выборных старейшин, состоявшие из трёх самых уважаемых граждан той или иной профессии – сапожников, стекольщиков, портных, торговцев и т. д. Ольшанский помнит историю, в которой был замешан хозяин мануфактурного магазина некий Брухис. Ежегодно текстильный фабрикант, чей товар успешно реализовывали в его магазине, переводил на банковский счёт хозяина сумму для поощрения приказчиков (в советские времена это называлось «тринадцатой зарплатой»). Но вот наступил заветный день, а приказчики желанных денег не получили. Как-то при случае, когда фабрикант появился в магазине, старейший приказчик задал вопрос, неужели они стали хуже справляться с обязанностями, а может быть, не дай Бог, финансовое положение фабриканта вынудило его отступить от уже сложившейся традиции? Тот был немало удивлён: он ведь перевёл деньги. Выяснилось, что Брухис всю сумму присвоил и не поделился с работниками. Дело разбирал выборный суд мануфактурщиков. Хозяину магазина пришлось заплатить приказчикам, но его репутации был нанесён непоправимый ущерб. Как говорили в таких случаях в Одессе, жадность фраера сгубила.

Понятие о чести бытовало не только в дворянской среде. Ольшанский помнил, как однажды по махале разнеслась весть о том, что молодой коммерсант, обанкротившийся и не расплатившийся с кредиторами, бросился под поезд, проходивший вдоль Бычка. Вместе с мальчишками Ицик помчался «на линию» (так называли железнодорожный путь) к месту происшествия и своими глазами увидел обезображенный труп несчастного невольника чести. Стыд заставил его уйти из жизни. Вот такая печальная история. Но бывает и другое поведение, описанное Бальзаком в его «Человеческой комедии». Барон Нусинген трижды объявлял себя банкротом и нажил на этом такое богатство, что стал известен всей Франции. «Если он проделает это в четвёртый раз, его будет знать каждый дикарь Новой Зеландии», – уверял писатель. Другие установки, другая ментальность!

Глава 14. Как однажды счастье вдруг постучалось в двери

Дети в бедных семьях быстро взрослеют, рано становятся самостоятельными. Семилетний Ицик уже помогал взрослым, но, улучив минуту, удирал со двора и отправлялся в центр. Его как магнитом тянуло к книжному магазину на Александровской. Однажды зимним воскресным днём мальчика, торчащего перед книжной витриной Серафимовского дома, заметила супружеская пара, прогуливавшаяся по

центральной улице. Это были богатые люди: он был в пальто на меху с бобровым воротником, дама тоже была в мехах и источала аромат тонких духов. Магазин был закрыт. Сторож с окладистой бородой, явно из липован, в овчинном тулупе важно восседал у двери, отделённой от улицы приспущенной решёткой. Мальца он не прогонял. Замёрзший мальчишка пританцовывал перед витриной, шмыгал носом и увлечённо читал по складам названия книг. Остановившись за его спиной, важный господин спросил по-румынски:

– Что ты здесь делаешь, малыш?

– Я? Читаю книги.

– Как же ты их читаешь? Они ведь за стеклом.

– А я читаю названия, а потом придумываю, что в них.

Ицик не без гордости бойко прочёл незнакомцам несколько названий, ответил, кто он, где живёт. А далее господин спросил, какие книги он хотел бы иметь. Книги в витрине были на румынском языке. Ицик назвал с десяток, а господин что-то записывал тонким карандашиком в книжечку. А потом подал листок сторожу вместе с визиткой и сказал: «Передай хозяину, чтобы завтра доставил книги по указанному здесь адресу».

У этой встречи было продолжение совершенно сказочное. На следующий день на Георгиевской показалась пролётка. Обитатели прилипли к окнам: к кому это пожаловали господа? Кучер остановился у двора, где проживали Ольшанские, посыльный вышел с большущей связкой книг. Это был подарок маленькому Ицику от богатого прохожего. На приложенной визитке значилось: Адвокат Магдер и адрес – улица Подольская. Как видите, чудеса случаются.

Из подаренных книг Ицику больше всего полюбилась история Гулливера в стране лилипутов. Он тогда не запомнил имени автора и только будучи взрослым узнал, что книгу написал Джонатан Свифт, живший в ХVIII веке на берегах туманного Альбиона. Когда его однажды повели фотографироваться (событие!), он взял эту книгу и держал перед собой, так что на снимке запечатлелась её красивая обложка.

Дело этим не ограничилось. Через некоторое время всё повторилось, только на этот раз на Георгиевской появился фаэтон, и с него сошёл солидный, на вид пятидесятилетний господин. Он представляется родителям мальчика: адвокат Соломон Яковлевич Магдер. Его имя Ольшанским ничего не говорило, хотя адвокат после окончания факультета права Ясского университета уже пятнадцать лет практиковал в Кишинёве и принимал самое активное участие в жизни еврейской общины. Как мне удалось выяснить, копаясь в специальной литературе, подписи С.Магдера стояли под многими документами и отчётами еврейских благотворительных обществ.

В чём же была причина этого визита? Магдер с женой хотели бы усыновить маленького Ицика. Хотя он был в семье четвёртым и нельзя сказать, чтобы уж очень желанным ребёнком, такое предложение встретило категорический отказ. Что скажут люди?! Как можно, при живых родителях?! Магдер идёт на уступки: пусть не усыновление, он готов взять способного мальчика на воспитание, он даст ему образование. Их сын будет учиться за границей – во Франции или в Германии. Родители в недоумении: зачем бедному еврею образование? Дай Бог Ицику стать мастеровым. Отец его – сапожник, а сын будет учиться на портного. Профессия портного считалась более почётной. Если улыбнётся удача, будет работать в известной в Кишинёве фирме «Кавалер Шик». Таков был предел мечтаний. Это ателье находилось в центре на Михайловской (при Советах – Комсомольская, ныне – Эминеску). Ицик частенько простаивал перед его витриной, разглядывая разодетые манекены. Так и не убедив родителей, уехал Магдер ни с чем.

Родители некоторое время не разрешали сыну слоняться по улицам: вдруг украдут. Но никто его не похитил. Зато сам он, движимый любопытством, отправился в верхний город на Подольскую. В свои семь лет он ещё не страдал от невзгод, тесноты, унизительной бедности, в которых пребывала их семья, он ведь не видел другой жизни. Но он начал осознавать, что помимо местечкового мира существует иной. Достаточно пересечь Николаевскую улицу и подняться в верхний город – и ты окажешься в нём. Там даже небо казалось голубее, а у них вечно пыль стояла столбом. Цепкий детский глаз заметил, что вместо тёток в платочках и стоптанных туфлях здесь по улицам ходили дамы в шляпках и на каблучках.

Он нашёл дом Магдера на этой престижной улице, на квартале между Михайловской и Купеческой. Дом был добротный, в нём адвокат проживал, и тут же располагалась его контора, на что указывала начищенная до блеска табличка. Ицик посмотрел на тяжёлую дубовую дверь с красивой бронзовой ручкой, на сияющие чистотой высокие окна и побрёл к себе на Георгиевскую.

Глава 15. В церковно‐приходской школе

Старшие сестра и брат окончили начальную школу Берлиба (по имени директора), а Ицик был принят в церковно-приходскую школу при Георгиевской церкви. Еврейских детей здесь было мало, но всё же еврейско-русский воздух в городе не был вытравлен, просто появился в нём ещё и румынский компонент. Несмотря на запреты кишинёвцы продолжали говорить по-русски, русский язык сохранял статус публичного, тем более что в 1918 году в городе оказалось много беженцев из прежней России. Нет нужды пускаться в подробности: все помнят булгаковские «Дни Турбиных» и «Бег». Не все добежали до европейских столиц, кое-кто осел в Кишинёве, где при румынах сохранялись привычные с царских времен устои быта, в том числе и церковноприходские школы.

Попутно замечу, что моя бабушка, родившаяся в 1884 году в Новогрудках (родина Мицкевича), тоже окончила церковно-приходскую школу и стала заядлой книгочейкой, театралкой, хотя профессия её была – модистка-верхница. И когда Ольшанский сообщил мне, что он окончил церковно-приходскую школу, я поначалу обомлела. Я ведь считала, что с ними было покончено в 1917 году.

Итак, в первый же день в школе перед началом урока учительница велела всем положить руки на парты и тщательно осмотрела их: чисты ли, нет ли следов чесотки, подстрижены ли ногти. В детском саду Ицик к подобным осмотрам привык и не удивился. Если на ком-то находили вошь, а такое случалось, весь класс отправлялся на дезинфекцию: всю одежду «прожаривали», а ребятишки мылись в банном помещении. Класс был мужской, девочки учились в другом здании.

В первом классе обучали письму, чтению, счёту. Правда, читать и писать печатными буквами Ицик выучился самостоятельно, до школы. Но здесь прививались и навыки этикета: учили, как приветствовать учителя, как правильно здороваться со взрослыми, уступать дорогу старшим, показывали, как пользоваться ножом и вилкой, объясняли, что чавкать, разговаривать с набитым ртом, плеваться, сквернословить – некрасиво, сморкаться нужно в платок.

Это была начальная школа. Обучение продолжалось четыре года и проходило на румынском языке. Говорить на русском языке в школе запрещалось. Каждый год учителя менялись. Уроки чистописания и каллиграфии помогали выработать красивый почерк. Урок письма прививал весьма полезные навыки: учеников обучали, как правильно начать и закончить письмо, как надписать на конверте адрес, как писать заявление, прошение, жалобу. Ничему подобному в послевоенной советской школе не учили, и мы были беспомощны в элементарных практических делах.

Ярким доказательством тому служит следующая история. Когда моя младшая коллега на исходе 80-х улетала в гости к родственникам в Нью-Йорк, я вручила ей документы всей нашей семьи с просьбой отослать в организацию, ведающую приёмом советских евреев. Думала, если уж решаться на эмиграцию, лучше оказаться в англоязычной среде, хоть с языком проблем не будет. Проходит месяц, и я получаю пакет со своими документами. Советский доцент перепутала местами адреса отправителя и получателя. Она с отличием окончила университет, московскую аспирантуру, но в церковно-приходской школе ей учиться не довелось, и печальный результат – налицо. Но вернёмся в 1936 год.

На уроках арифметики детей знакомили со всеми основными геометрическими фигурами: разного вида треугольниками, конусом, цилиндром, ромбом, шаром, трапецией. Ученики умели отличить квадрат от прямоугольника.

Любимыми уроками маленького Ольшанского были история и география. Тут открывался новый мир. Историю Румынии он постиг именно тогда, но до сих пор ему не даёт покоя вопрос, почему в Бессарабии, да и сейчас в Молдове так почитают римского императора Траяна, ведь это он вынудил вождя фракийского племени даков Децебала, прежде побеждавшего римлян и даже получавшего с них дань, покончить жизнь самоубийством после поражения в очередном сражении. Даки считаются далёкими предками молдаван. А потому ему было невдомёк, почему фигура капитолийской волчицы (Lupa Capitolina) – «лупойки», вскормившей Ромула и Рема, уже на исходе 1980-х годов, когда зашевелились националисты, оказалась на постаменте перед внушительным зданием, где при румынах располагался Лицей имени писателя Богдана Хашдэу. Ныне в нём – Исторический музей. Здание находится в верхней части города, на углу улиц Киевской (ныне 24 августа 1998 года) и Гоголя (ныне – митрополита Бэнулеску-Бодони).

На уроках географии он узнал названия столиц всех европейских и латиноамериканских, а также некоторых восточных государств, запомнил расположение разных стран и континентов, их флору и фауну. По требованию учителя он легко находил все эти названия на карте. Учитель давал задание по памяти нарисовать очертания не только «сапожка» Италии, Африки, обеих Америк, но и Греции, Испании, Британских островов и даже Скандинавии.

Любил Ицик также уроки музыки и пения. Учительница приходила со скрипкой, она наигрывала мелодию, и дети начинали петь, иногда даже на два голоса. Он и сейчас помнит слова и незатейливые весёлые мелодии народных молдавских песен.

От урока Закона Божьего еврейских детей освобождали, но батюшка требовал, чтобы они самостоятельно приобщались к Ветхому Завету, который он почитал. Это лежало на совести каждого, но знания их никто не проверял. Правда, в жизни Ицика был момент, когда отец решил, что мальчишку нужно учить молитвам. Некоторые еврейские дети посещали хедер[15], двоюродный брат Ицика, сын кузнеца Йонтла был даже принят в знаменитую иешиву[16] Цирельсона. Но отец полагал, что его сыну, чтобы знать молитвы, не обязательно протирать штаны ещё и в хедере. А потому был приглашён муж старшей отцовской сестры, бывший учитель еврейской гимназии Явнэ. Он читал молитву на иврите, а Ицик должен был её повторять. Но поскольку родственник был стар, он засыпал, не дойдя до второй молитвы. Воспользовавшись этим, ученик выскальзывал из дома. Так что из отцовской затеи ничего не вышло.

Между тем антисемитские настроения в школе на последнем году обучения стали явственно проявляться. Наступил 1938 год. В Германии уже вовсю действовали антиеврейские Нюрнбергские законы, а в Румынии подняла голову фашистская партия профессора Ясского университета Кузы-Гоги. Учительница, преподававшая в четвёртом классе, была членом этой партии – «кузисткой». Подогревать антисемитизм учеников-христиан не требовалось: память о погроме была ещё жива. Правда, антисемитизм сначала не поощрялся, и евреи смогли слегка вздохнуть, но сейчас подули новые ветры. Несколько раз, вызывая Ицика к доске, она говорила: «Жидан, иди сюда!» Это стало сигналом для одноклассников-христиан. Они начали дразнить и издеваться над евреями. Но и евреи были уже не те. Однажды отпущенная с урока Закона Божьего четвёрка «пархатых» не разошлась по домам, а двинулась вниз по Георгиевской мимо церковной ограды и затаилась в тупичке между церковным двором и двухэтажным особняком Бербера, владельца кожевенной фабрики. Здесь, засев в засаде, они дождались, когда после окончания урока мимо них пройдёт небольшая группа их обидчиков. Со свистом и гиканьем бросились они на не ожидавших нападения мальчишек и отмутузили их от души, приговаривая: «Это тебе за жида! А это за пархатого!» Драка не имела последствий и даже продолжения. Наступило затишье.

Учительница, однако, продолжала свирепствовать. Наказания за малейшую провинность сыпались на всех учеников независимо от вероисповедания. Узнав, что отец Ицика сапожник, она принесла ему в ремонт туфли. И хотя они были бесплатно отремонтированы и даже доставлены ей на дом (она проживала в центре, недалеко от Митрополии), к Ицику она не смягчилась и то и дело больно била линейкой по безропотно подставленной ладони. Ладошка становилась красной и вспухала. Но однажды, когда учительница двинулась к нему с линейкой, он, весь дрожа от страха перед предстоящим наказанием, выпрыгнул в окно, благо оно было открыто, а класс располагался на первом этаже. Эта дерзкая выходка, к счастью, осталась без последствий.

Мальчик учился прилежно. В конце каждого учебного года проходили экзамены. Ицик выдерживал их «на отлично» и возвращался домой с «короной», которой награждали отличников. Кое-кто нёс её в руках, он же надевал позолоченное чудо на льняные волосы и гордо вышагивал по пыльной улице. Когда он явился во двор в короне первый раз, он ожидал похвалы, но дома отец его встретил насмешками: «Подумаешь, корона! Корона из картона! Давай снимай! Нечего ломать фасон! Подумаешь, прынц выискался!» Безответная мать не посмела одёрнуть мужа. Мальчик, глотая слёзы, снял свою награду.

После школы его ждала работа по дому. Обязанностей было много. Нужно было наколоть щепок для растопки печки, натаскать воды из колонки, задать корм курам, покормить собаку, сходить в булочную, а главное – выполнить поручения отца. Помимо покупки кожи в лавке на базаре Ицик должен был частенько нести обувь к «латочнику», у которого была специальная машина. Отец мелом помечал место латки, объяснял необходимость проследить, чтобы, если кожа была тонкой, была положена прокладка. Всё это надлежало запомнить, иначе мальчика ждала очередная колотушка. Иногда он нёс в кошёлке одну пару, но чаще – две-три. Путь к «латочнику» был не близкий: свернув с Георгиевской на Петропавловскую направо, он доходил до Кожухарской, где находилось сразу три пекарни и стоял такой вкусный хлебный дух, что голодного мальчишку мутило, дальше он шёл до Минковской, Теобашевской и добирался до Екатериновской. Там и проживал «латочник». Это была другая махала – Олте Брик (в переводе с идиша – Старый мост), её центром и была Азиатская.

Для Ицика улица не была мёртвой, как для Довида Кнута, чьё стихотворение дышит памятью о погроме:

Но никогда не передам словами

Того, что реяло над Азиатской…

О том, что реяло над Азиатской на Пасху 1903 года, поведал Хаим-Нахман Бялик в «Сказании о погроме». Но Ицик ещё не знал имён этих еврейских поэтов. Правда, страх перед погромом засел в нём на генетическом уровне.

Надо сказать, что воспитание детей в низших социальных слоях отличалось строгостью и даже жёсткостью. Считалось, что только так и можно подготовить чадо к жизненным испытаниям. Не привыкший к ласке, которой он, как всякое живое существо, жаждал (доброе слово и кошке приятно!), маленький Ольшанский в то же время стал презирать и даже ненавидеть избалованных «маменькиных сынков» (почти по Маяковскому: «Я жирных с детства привык ненавидеть»). Его социальная ненависть оформилась уже после окончания начальной школы, где нравы тоже были достаточно суровые. Казалось, к чему было хлестать линейкой по рукам ребёнка-отличника? Ан нет, жидёнок должен знать своё место! И он постепенно начинает это осознавать.

Но вот странный парадокс: помимо своей воли он оказался желанным гостем в домах своих состоятельных сверстников. Их родители-христиане охотно привечали спокойного еврейского мальчика, одного из лучших учеников – кто в надежде, что он поможет в учёбе их отпрыску, кто – видя в нём товарища сына, который плохому их чадо не научит.

Глава 16. Три товарища не по Ремарку

Когда Ицик перешёл в третий класс, к ним домой пришла мать его одноклассника Митики Мындрыштяну, красивая статная липованка, и попросила Ханну Ольшанскую, чтобы она разрешила сыну заходить к ним в дом после школы. Митика учился посредственно, его посадили с Ициком за одну парту, чтобы он помогал середнячку. Любящей матери хотелось, чтобы рядом с её мальчиком был товарищ, у которого можно было бы научиться хорошему. Митика не был тупым, но он был балованным ребёнком. Единственный любимый сын немолодого румынского капитана. Отец его был интендантом, иначе говоря, ведал снабжением всего кишинёвского гарнизона. Естественно, их дом в Общем переулке был, как говорится, «полная чаша».

Мындрыштяну владели хорошим домом с небольшим садом. Ицик стал заходить к ним после уроков дважды в неделю. Отец Митики бывал в это время на службе. Мать Митики была моложе мужа, живая, очень домовитая, чистоплотная. Прежде чем они садились за уроки, детей усаживали обедать. Блюда не были изысканными, но кормила мама Митики очень вкусно, порции были непривычно большими, так что мальчишек начинало клонить ко сну. Ицик был поражён тем, что мать исполняла любую прихоть сына: он просил подать вишнёвое варенье к чаю, мать тут же вынимала из буфета банку. Съев ложку, сын требовал клубничного – оно появлялось мгновенно. Хотя Ицику при этом перепадало из двух банок, капризы приятеля он не одобрял.

Делая уроки, Ицик, проявив педагогические способности, не давал Митике списывать, а вначале объяснял ему задачку, просил самому находить решение, а если видел ошибку, предлагал подумать. Он его натаскивал, как собаку перед охотой. Сам того не подозревая, он вносил элемент игры в учёбу, и Митика, хоть и был с ленцой, охотно включался в игру, и так незаметно домашние задания оказывались выполнены. Мать Митики не могла нарадоваться. А Ицик впадал в грех зависти, видя, как эта красивая ладная женщина прижимает, гладит и голубит своего ненаглядного сыночка. Ему такая ласка никогда не доставалась, а ведь он был не хуже Митики. Обида оседала в детской душе.

Но зацикливаться на своих переживаниях мальчику было недосуг. Появилось увлекательное развлечение: игра в настольный теннис. Случайно он узнал, что еврейское спортивное общество «Маккаби» бесплатно принимает ребят в разные спортивные кружки (мы бы сказали – секции) и отправился туда. Он был невысок, но складный, подвижный, и его определили в кружок настольного тенниса. Общество находилось в большом каменном здании «Талмуд-Торы», ниже Хоральной синагоги, на углу Синадиновской и Николаевской, по которой ходил трамвай. На базе «Талмуд-Торы» действовало известное училище «Культура и труд», в котором обучались дети безработных и чернорабочих.

Спортивные занятия в «Маккаби» проходили вечером. Поздней осенью рано темнело, и, пользуясь этим, маленький Ольшанский, устроившись на буфере трамвая, подъезжал от Армянской до улицы Пушкина. Он побаивался темноты. Когда он возвращался домой и шёл от Николаевской вниз, где фонари были редкостью, ему мерещилась опасность за каждым кустом, но он шёл вперёд, сцепив зубы: воспитывал волю. Ему должно было скоро исполниться девять лет. Годом ранее он уже начал испытывать себя в одном деле: донесёт ли ведро воды от колонки, что на Петропавловской, до их двора, не расплескав, и лишь с двумя остановками. Ручка ведра впивалась в ладошку, тяжесть тянула к земле, последние шаги давались с трудом. Ведро было эмалированное, само весило прилично, да и воды было около десяти литров. С каждым разом он увеличивал число шагов, которые должен осилить без передышки. Сам в себе воспитывал мужские качества.

Направляясь за водой, мальчик иногда задерживался возле гончарной мастерской. Летом двери её были открыты, и можно было наблюдать, как под руками гончара возникает изделие из мягкой глины. Ноги приводили в движение гончарный круг, а руки, которые мастер время от времени обмакивал в воду, придавали нужную форму куску глины. Как ловко всё получалось!

Во дворе, где проживал и работал гончар, располагался шинок. Туда частенько наведывались уличные музыканты: за стакан вина и тарелку мамалыги со шкварками, а то и с брынзой молдаване играли знакомые мелодии на флуерах и нае (особые духовые инструменты, вроде флейты, но из дерева), цыгане наяривали на скрипочках. Слушать – удовольствие, но дома ждут его с водой…

Самым закадычным дружком нашего мальчика ещё раньше Митики стал Зюка Споялов. Особняк Спояловых располагался на Георгиевской по соседству – дом в дом с Ольшанскими. Это был крепкий котельцовый (из известняка-ракушечника) дом с коваными воротами и большим двором, уходившим вглубь квартала. Двор переходил в обширный фруктовый сад. За домом находились и хозяйственные пристройки (сарай, амбар, курятник). В доме было электричество, радио, ванна и туалет. В самой просторной комнате – гостиной – под висячей люстрой стоял большой овальный стол, а вокруг тяжёлые стулья с высокими резными спинками. В углу комнаты на стенах висели иконы с тёмными ликами в золочённых и серебряных окладах. Они совсем были не похожи на те, что расписывал сосед Ольшанских. Те были яркие, весёлые, а эти – суровые, даже пугающие. Перед ними всегда горела лампада.

Отец Зюки был для Ицика «дядя Ваня»[17]. Итак, дядя Ваня Споялов был то ли начальником, то ли крупным чиновником Бессарабской железной дороги. В своё время он окончил политехнический факультет Киевского университета. Мать, тётя Зина, происходила из духовного сословия. Её родителям принадлежали земли в Сергеевке (ныне курорт в Одесской области), это было большое богатое поместье. Дед был настоятелем собора. В доме говорили по-русски. Все образованные горожане при румынах сохраняли в быту русский язык.

Хотя тётя Зина была образованной, иногда музицировала, положение её в доме было подчинённым, неважно, что у них была прислуга. Дядя Ваня бывал груб с женой, и это в глазах Ицика уравнивало эту грузную женщину в шуршащих шёлковых платьях с обижаемой его отцом безответной матерью. Тетя Зина частенько подходила к окошку Ольшанских, стучала в стекло перстнем с большим фиолетовым камнем (мальчик не знал, что это – аметист, драгоценный камень, особо почитаемый в церковных кругах) и приглашала «мадам Энну» заглянуть к ней ненадолго. О чём могли беседовать эти женщины, такие далёкие друг от друга в социальной иерархии, он до сих пор понять не может. Возможно, Зинаида Споялова изливала душу тихой, немногословной, неграмотной еврейке, её боль находила отклик и сочувствие в душе матери Ицика, ведь она была добрым человеком. К тому же жена инженера-путейца была уверена, что тайна её исповеди будет сохранена.

У Спояловых подрастали три сына: старший, Вадим, был ровесником Рахили, второй, Петрика, – ровесник Шики, а третий, Зюка (Зиновий), был на год старше Ицика. Все братья учились в классическом лицее имени Александру Донича. Из него выходили будущие адвокаты и крупные чиновники. Лицей располагался в красивом большом особняке на Садовой улице (ныне – Матеевича). При Советах это был главный корпус сельскохозяйственного института, который окончит наш герой в 1955 году. Пока же ему об этом даже не мечтается.

Тётя Зина частенько собирала сыновей в детской, где они устраивали импровизированные концерты: Петрика играл на флейте, Вадим (Дима) – на гитаре, Зюка – на скрипке, а сама она пела, у неё был чудесный голос. Ицик часто присутствовал при этом, постукивал по тамбурину, улавливая ритм, наслаждался и завидовал одновременно. Завидовал он и тому, что в их доме было много книг. Тётя Зина была книголюбкой, у них были сочинения всех русских классиков. А в детской стоял застеклённый книжный шкаф с литературой на румынском языке, потому что во всех лицеях преподавание велось на государственном, румынском языке. Тут стояли книги не только румынских авторов, но и переводы с английского, французского, немецкого языков. А у Ольшанских книг не было, только подаренные Ицику адвокатом Магдером. Отец Ицика читал русскую газету «Бессарабское слово», которую употреблял на самокрутки. Газета «Бессарабская почта» появлялась в доме изредка. А в доме Спояловых кроме газет были и журналы на двух языках.

Летом Зюка и Ицик пропадали в саду. Когда поспевали бахчевые, тётя Зина просила маму Ицика не в службу, а в дружбу покараулить, когда по улице будет проезжать в сторону базара телега с арбузами на продажу. И если арбузы, по мнению «мадам Энны», будут заслуживать внимания, остановить хозяина и направить к ним во двор. Если такое случалось, арбузы с телеги перегружались в большой погреб, где для них выгораживался угол. И тут наступало время настоящего веселья.

Мальчишки наедались «от пуза», но важнее было другое. Выев красную мякоть, т. е. сердцевину арбуза, они изготавливали из полой корки нечто наподобие пузатого фонаря. Для этого в корке тонким острым ножом аккуратно прорезались отверстия, иногда это были рожицы, иногда орнамент. Затем внизу прорезалась круглая дырочка, в которую вставлялась свечка. Отверстие залеплялось воском, чтобы она не выпала. У этого сферического сооружения была крышка – верхушка арбуза, с которой и начиналось его «вскрытие». Крышка закреплялась на бечёвке, которая становилась ручкой. Когда вечерело и темнело, свечку зажигали, и мальчишки появлялись на улице каждый со своим светильником. Свет от свечек пробивался сквозь дырочки в кожуре, зрелище получалось просто фантастическое. Взрослые обитатели соседних домов, особенно женщины, выходили на улицу, чтобы полюбоваться волшебными огнями.

Когда наступали холода, Зюка с Ициком уединялись в подвале-погребе, куда можно было попасть, откинув тяжеленную окованную дверь (вдвоём с ней едва справлялись). Там было гораздо теплей, чем на улице, и ребята часами мастерили там свои «сокровища», благо электричество в подпол было проведено. Там стояли бочки с соленьями: огурцы, помидоры, капуста. Нафаршированные капустой, тушёными морковью, луком, болгарским перцем синенькие (баклажаны), перевязанные ветками сельдерея, плавали в масле в небольшом бочонке. Всё это благоухало – стоило приподнять деревянную крышку. Мальчики иногда позволяли себе похрустеть солёным огурчиком. Вдоль стенок тянулись полки, уставленные керамическими горшками с повидлом и вареньями разных видов.

В углу хранились подвешенные к потолку на крюках копчёные окорока. У вечно голодного Ицика слюнки текли, но он сдерживал себя и не подавал вида. Даже когда его приглашали к столу (а такое не раз бывало), он из гордости поначалу отнекивался, пока дядя Ваня не повышал голос. Только тогда он усаживался на тяжёлый стул и старался есть не спеша, аккуратно. А уж о том, чтобы в подполе отрезать кусочек от окорока, даже мысли не возникало. Но иногда Зюка просил кухарку дать им по ломтику окорока. Есть его можно было только наверху, за столом, с тарелки, вилкой и ножом, с хлебом. Таков был заведённый в доме порядок.

Однажды, бродя по улицам, ребята проголодались, и Зюка зашел в бакалейный магазин Когана, где он часто бывал с мамой. Тётя Зина никогда не расчитывалась наличными, стоимость покупок заносилась в специальную книгу, а в конце месяца хозяин являлся в дом Спояловых со счётом и получал от хозяина деньги. Зюка обратился к продавцу и попросил отвесить им по кусочку колбасы, которую они уплели, едва выйдя из магазина, прямо на улице. Случай этот поначалу забылся, но в конце месяца дядя Ваня, просматривая счёт из бакалейного магазина, удивился: что это ещё за 150 граммов колбасы?! Тётя Зина покупала обычно не менее килограмма. Тогда Зюка признался в содеянном. Родители были возмущены не самим фактом покупки, а тем, что их сын, как какой-то «шкуц» (уличный пацан), ел колбасу на виду у всех, на улице!

Иногда Ицику доводилось наблюдать, как дядя Ваня принимал в гостиной (не в кухне!) посетителей и беседовал с хозяевами лавок, приказчиками, ремесленниками, которые обслуживали семью и приходили со счетами. Он удивлялся, как этот – в его глазах могущественный и богатый – человек запросто, не чинясь, не важничая, беседует с ними о жизни, интересуется их делами. Это тоже были уроки, примеры уважительного отношения к людям низшего звания.

В доме у Спояловых ему доводилось есть всякие вкусности, но особенно запомнились угощения на Пасху. Тётя Зина пекла каждому из сыновей и, конечно, Ицику маленькие пасочки (так называли здесь куличи). Сдобное тесто вылезало из формочек, и изделия напоминали толстый гриб со шляпкой. Шляпка была посыпана разноцветными сахарными крупинками, напоминавшими просо. Тесто в пасочках было желтоватое, мягкое, слоистое и пахло одуряюще вкусно. Кроме этого гостинца, он получал целый короб пасок и пару десятков крашеных яиц, которые тётя Зина посылала всей семье Ольшанских. Зюкин дед, как уже говорилось, был настоятелем собора, а на Пасху христиане приносили святить свои куличи в церковь, стояли всенощную службу и обязательно оделяли батюшку своими дарами. Бабушка Зюки переправляла часть подношений прихожан дочери, а тётя Зина, в свою очередь, посылала пасхальные гостинцы Ольшанским. Хоть евреи и «нехристи», вероятно, рассуждала она, но ведь Иисус Христос – сын иудейки Марии, так что пусть и евреи порадуются в дни христианского праздника. Ольшанские таким угощением не пренебрегали.

На Рождество Ицик вместе с Зюкой отправлялись колядовать. Обычай был старинный, пришедший из языческих времён, связан он был с зимним солнцеворотом, чего ребята не могли знать. Высокий смысл Рождества был неведом не только детям, но и многим взрослым, которые оставались глухи к Слову Божию. Дети знали одно: приближается важный праздник, и наступает час колядок – колиндэ – весёлых песен, исполняя которые, они ещё и угощение, а то и подарки получат. Сидя в подвале у Спояловых, они несколько дней готовились к этому событию. На длинную гладкую палку крепили большую пятиконечную звезду – напоминание о Вифлеемской путеводной звезде, символизировавшей рождение Христа. Каркас её изготовляли из прутьев и проволоки, обтягивали цветной гофрированной бумагой, а в центр помещали иконку, оклад ей заменяла бахрома из фольги. Некоторые перед иконкой крепили свечку, но тётя Зина осторожничала и не разрешала, боясь возгорания, и их звезда сияла за счёт фольги.

В такой предрождественский вечер – сочельник дети по всему городу ходили от дома к дому, пели колинндэ-колядки и собирали небольшую дань: где копеечку, где яблоко, где конфетку, где плетёный калачик дадут. Зюка с Ициком не мелочились, они знали, куда идти. Прежде всего, колядовали домашним: дяде Ване, тёте Зине и старшим братьям Зюки. Здесь они обычно пели благостную колядку:

Вечно свято, вечно ново

Рождество для нас Христово.

Много лет из года в год

Праздник этот радость льёт.

Славьте Бога, стар и мал,

Он Спасителя нам дал!

И хотя эта песенка повторялась из года в год, тётя Зина умилялась и пускала слезу. Все раскошеливались. Иногда перепадало по 20–30 леев. Огромные деньги для ребят! Затем, перейдя улицу, парочка друзей направлялась к дому хозяина кондитерской фабрики грека Гарагули. Окна сияли огнями. В его большом доме проживало много народу: кроме хозяина, квартиры имели его дочери с семьями, люди это были состоятельные, так что тут ребят ждал хороший «улов». Здесь исполнялась другая колядка:

Господин, господа.

Господинова жена,

Двери отворите

И нас одарите!

Пирогом, калачом

Или чем-нибудь ещё!

Рассчитывали они правильно: их одаривали и пирогами, и кое-чем ещё – денежками. От Гарагули они сворачивали к дому фельдшера Малявского, а далее – к интенданту Мындрыштяну. В колядках славились хозяева дома, мальчики желали им здоровья, дому – изобилия. Старались они вовсю, и в итоге собирали кругленькую сумму, что позволяло в дальнейшем купить Ицику кое-что из одежды, но главное – несколько раз сходить в кино «Экспресс» на Шмидтовской и в «Колизей». Именно здесь он увидел поразивший его фильм «Искатели счастья» – о советских евреях, переселившихся на Дальний Восток. Герои биробиджанской истории вошли в кишинёвскую жизнь, только и слышались реплики одного из героев фильма, Пини Копмана: «А сколько может стоить этот пароход?» и незадачливого Шлёмы, настоящего «ёлда» (придурка) из местечковых историй: «Тётя Двойра, ви хотите иметь мине за зятя?». Песенки Дунаевского распевали на всех углах нижнего города. Примечательно, что этот советский фильм шёл в Румынии на русском языке, и все могли его свободно посмотреть, что лишний раз подтверждало: еврейско-русский воздух и даже дух вытравить в Кишинёве румынам не удалось. На дворе между тем стоял 1937 год.

Во дворе Георгиевской церкви в день Рождества было не протолкнуться. Но учеников приходской школы там привечали, и Ицик вместе с ребятами получал в ладошку полную ложку вкусной кутьи – это были варёные в меду зёрна пшеницы. Святки продолжались 12 дней – от Рождества до Крещения, т. е. праздники длились от 25 декабря до 6 января. Но сельские жители и многие православные горожане праздновали Рождество по юлианскому календарю с 7-го по 19 января, и на 14 января приходился Новый год (как теперь говорят, «старый Новый год», что невозможно объяснить немцам и другим европейцам!). Это тоже был весёлый народный праздник. С особым размахом его отмечали в сёлах. Собиралась целая процессия ряженых (рядились в медвежьи и козлиные шкуры), во главе двигалась пара быков или волов с плугом – плугушорул. Бык символизировал благополучие: ведь он помогает обрабатывать землю, растить хлеб, собирать урожай. Его появление сулило удачу дому. Гуляки двигались от дома к дому, где их радушно встречали, угощали, замёрзнуть не давали. Веселье кончалось далеко за полночь.

В Кишинёве Новый год праздновали по григорианскому календарю – 1 января. С быками по улицам ряженые не ходили, но ребята мастерили к этому дню подобие быка. Основой обычно служил бочонок, в котором сбивали масло. Тётя Зина жертвовала узкий бочонок, который мальчишки обтягивали кожей. Задачей Ицика было раздобыть побольше конского волоса. Его предстояло надёргать из хвостов лошадей. Лошади Бухбиндера покорно терпели проделки мальчишки, и в результате десяток-другой длинных конских волос оказывался в подвале Спояловых, где шёл процесс изготовления «быка». Волосы крепились на бочонке, и, натёртые канифолью и натянутые должным образом, они издавали звуки, напоминавшие мычание (подобные звуки можно извлечь из контрабаса). Роль «быка» доставалась Ицику, а Зюка нёс корзиночку с зерном, и они отправлялись «сеять-посевать»:

Сеем, веем, посеваем,

С Новым годом поздравляем!

Счастья будет вам горой,

Урожая воз большой!

Сеем, веем, посеваем

Овсом, рожью, милостью Божьей.

Все, кого они успевали посетить за вечер, проявляли щедрость, и ребята оставались весьма довольны.

Зима приносила ещё одно развлечение – катание на коньках. У Зюки имелись ботинки с коньками, а у Ицика и хороших ботинок не было, вечно ходил с мокрыми ногами. Однажды сестра прислала из Бухареста на Хануку деньги на подарок брату, и он уже присмотрел себе шикарные «боканчи» из бизоньей кожи, но отец распорядился деньгами по-своему, и малец остался в рваных башмаках. Но голь на выдумки хитра, и маленький Ицик мастерил себе «коньки» из деревяшек, которые окантовывал проволокой, обеспечивавшей скольжение, а в верхней части деревяшки прожигал отверстия, пропускал в них куски верёвки и подвязывал сооружение к своей обувке. На таких «коньках» он семенил за своими приятелями по проезжей части окрестных улиц. Высшим шиком было скользить, зацепившись за проезжавшие сани. Наст был твёрдый, обледенелый, а на каток ему было не попасть: вход платный, да и с самодельными «коньками» куда ему в калашный ряд.

Третьим другом школьных лет Ицика был Толик Эггерт, внук старого Гарагули. Дочь грека вышла замуж за немца и родила ему двоих детей. У Толика была младшая сестричка Мурочка, совершенно очаровательное голубоглазое создание с золотистыми локонами. Нашему герою она очень нравилась. Он сам был сероглазый и светло-русый и вполне мог бы сойти за её брата. Но он принадлежал другому племени и сословию, и подарков судьбы ждать не приходилось. Толик и Зюка были на год старше Ицика, и когда он окончил церковно-приходскую школу в 1938 году, они уже были лицеистами. Толик посещал лицей имени Хашдэу, где упор делали на точные науки. Мальчики носили форму и фуражки с кокардой. Но когда выходили поиграть на улицу, форму снимали.

Все охотно играли в казаков-разбойников, в прятки, в «штандыр». Сейчас мало кто знает эту игру. Начиналось всё со считалки, как и при игре в прятки. Считалки были разными. Например: «На златом крыльце сидели царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной, кто ты будешь такой? Говори поскорей, не задерживай добрых и честных людей!» На кого выпадал последний слог, должен был сказать, кто он такой. Счёт шёл по новой, и тут уже определялся ведущий – это был или царь, или царевич – один из шестерых, кто «сидел на златом крыльце». Водящему вручался небольшой резиновый мячик. Потом начиналось самое волнующее. Водящий подбрасывал мячик как можно выше, и пока мячик был в воздухе, все разбегались как можно дальше от водящего. Когда он ловил мяч и кричал «штандыр» (искажённое от немецкого «стой здесь»), каждый застывал на месте. Водящему разрешалось сделать три шага по направлению к любому из игроков и бросить в него мячик, стараясь попасть. Тот, в кого он попадал, выбывал из игры. Однажды ближе всех оказался Зюка, Ицик начал с него и попал. «Ах ты жид!» – в сердцах бросил ему закадычный друг, как будто ножом полоснул. Ицик побелел. Он продолжал поражать мячиком игроков, но уже без всякой радости. Домой он пришёл чернее тучи, но не рассказал о случившемся, а к Спояловым перестал заходить. Тётя Зина недоумевала, Зюка не признался ей, что обидел друга. Прошло немало времени, прежде чем Ицик простил его.

Кроме считалок на улице в ходу были дразнилки. Нашему герою часто приходилось становиться объектом одной из них:

Ицык-шпицык, гринэ жобэ,

Нем а штекен, шлуг ди бобэ!

Ой, вэй, гиб мир тей,

Тей ыз битер, гиб мир цикер,

Цикер ыз зис, ыз мир колт ын ди фис…

Перевести эту абракадабру ничего не стоит, понимала её вся уличная ребятня («Ицык-шпицык, зелёная жаба, бери палку, бей бабу! Ой, больно, дайте чаю, чай горький, дайте сахару! Сахар сладкий, а ногам холодно…»), главное в такой дразнилке – игра рифмами. Ицик на дразнилку не обижался.

В Одессе эта дразнилка звучала по-русски иначе:

Ицик-шпицык, шмаровоз,

Сел на поезд без колёс,

Вместо пули взял цибули

И поехал на войну защищать свою жену.

У Толика Эггерта он тоже бывал частенько. Их семья имела квартиру в большом доме деда на Георгиевской, у них был отдельный вход. Однажды дед-хозяин провёл Ицика с Толиком по кондитерской фабрике, которая тянулась на полквартала. Такая своего рода экскурсия. При входе их облачили в белые халаты и предложили сменить обувь. Фабрика славилась конфетами, шоколадными и карамелями, которые широко продавались не только по Бессарабии, но и в Румынии. На конфетных обёртках так и было написано: «Фабрика Гарагули». На фабрике делали торты и пирожные, работал цех, где производили ситро. Это было большое производство, там царила безукоризненная чистота, полы и стены были выложены плиткой, рабочие ходили в белых халатах и колпаках. Поскольку работала вентиляция, соблазнительный запах какао и фруктовых эссенций витал над кварталом.

У Гарагули был огромный сад, даже больше, чем у Спояловых. Мальчишки, конечно, паслись в нём. Паслись не только свои, но и чужие, пролезавшие в сад через лаз под котельцовым забором. Однажды друзья застукали охотника до чужих яблок. Он уже успел набрать за пазуху спелых плодов белого налива, а ребята в это время, поливавшие из шланга кусты малины, заметили его и подняли крик. Воришка резво спустился с дерева и пустился наутёк. Направив на него шланг, друзья преследовали беглеца. В результате воришка застрял в лазе, яблоки мешали ему выбраться. Этот «душ шарко» запомнился ему надолго. А лаз был заделан.

Походы к Бычку тоже были по-своему интересны. На берегу стояла мельница Векслера, в ребячьих глазах – огромная, четырёх— или даже пятиэтажная. Они поджидали, когда из мельницы начинали выпускать тёплую воду, и с визгом бросались под тугую струю. А ещё можно было перейти по мосту за Бычок и углубиться в причудливые закоулки стоящих на том берегу дачек, принадлежащих некоему колонелю – полковнику, который их сдавал на лето еврейским семьям среднего достатка. Небольшие садовые участки были огорожены низкими заборчиками-плетнями, за деревьями и кустами скрывались небольшие, домики-мазанки, белёные в весёлый голубой цвет. Оттуда доносились детский смех, женские голоса и вкусные запахи, причем запах жареных перцев, гогошар и синеньких заглушал все остальные. Это был своего рода чеховский вишнёвый сад, доставшийся румынскому Лопахину, разбитый на небольшие участки и приносящий доход. Мальчишкам нравилось глазеть через плетень и наблюдать чужую жизнь.

Иногда Ицик с Толиком уходили в центр, где на Александровской, на углу Полицейского (ныне Театрального) переулка, на первом этаже большого двухэтажного дома находился кафетерий, принадлежавший тёте Толика, Нюре Гарагули. Сейчас там располагается аптека. В летнее время возле кафе стояли столики, завсегдатаи – состоятельная публика. По соседству был городской сад, в центре которого построили ротонду, где постоянно выступал духовой оркестр 7-го стрелкового полка во главе с усатым капитаном. Оркестр играл лёгкую классическую музыку. Ей внимали публика и бронзовый Пушкин.

Выбравшись в город, Толик с другом заходили к тётушке в её заведение. Она усаживала мальчиков за свободный столик и угощала пирожными и ситро. Такие визиты случались не часто, а потому в жизни Ицика становились событием. Неподалёку располагалась Митрополия, и там на первом этаже Серафимовского дома, кроме книжных магазинов, манивших Ицика, находилась кондитерская и кафетерий «Замфиреску». На улице за столиками под зонтиками сидели дамы в роскошных туалетах и вкушали немыслимые яства, но вход туда мальчикам был заказан.

Все праздники были по-своему хороши, но с особым нетерпением Ицик ждал 10 мая, когда в городе отмечался День независимости Румынии. В этот день на Александровской улице проходил парад. Ицик заранее пробирался к Арке Победы, которая была воздвигнута в ХIХ веке в честь победы русского оружия над турками. Позади неё высились колокольня и собор, а перед ней, на другой стороне улицы, раскинулось подворье – Митрополия с дворцом архиепископа в центре. За дворцом простирался огромный сад, тянувшийся до Киевской улицы. Чистая публика занимала места по обеим сторонам Александровской, и мальчишке из предместья было не протолкнуться в первый ряд. Поэтому, дождавшись, когда труба подавала сигнал: «Слушайте все!», что означало начало парада, он забирался на выступ арки, откуда ему было всё хорошо видно.

Парад открывали ученики военного училища, которое располагалось при румынах в здании мужской гимназии № 2, напоминавшем настоящий дворец. Впереди шествовал стройный офицер-музыкант со сверкающей металлической лирой, украшенной по бокам золочёными шнурами с кистями. Он возглавлял оркестр и открывал парад. Первыми шли маленькие барабанщики, они задавали ритм: там – тарарамтам – там – тарарамтам – там – тарарамтам – там – там – там! Затем вступал духовой оркестр. Военный оркестр отличался от других тем, что за барабанщиками шёл целый ряд саксофонистов. Саксофонов больше ни у кого не было. Да и форма училища выглядела наряднее, чем у остальных. Они лучше других чеканили шаг: всё-таки будущие офицеры! Ицик был от них в восхищении. Особенно завидовал он барабанщикам.

За будущими офицерами на площадь вступали лицеисты со своими оркестрами. В городе было несколько лицеев, куда дети состоятельных родителей поступали после начальной школы. В лицеях обучение продолжалось 8 лет, выпускники сдавали экзамен на бакалавра, экзаменаторами были профессора при Ясском, Клужском или Бухарестском университетах. Выдержавшие экзамен могли поступать в высшие учебные заведения Европы. Собственно говоря, лицеи – это бывшие русские гимназии царского времени, румыны не на пустом месте их открывали.

Все лицеи были представлены на параде. Вначале шёл классический Лицей Александру Донич, за ним – Лицей имени Алеку Руссо (его иногда называют реальным училищем, он располагался в красивом трёхэтажном здании на улице Пирогова, ныне – Когэлничану, сейчас там – филологический факультет университета), затем – Лицей имени Богдана Хашдэу, следом – Лицей имени Михая Эминеску, располагавшийся на Садовой улице в доме, выстроенном княгиней Вяземской, и, наконец, Коммерческий лицей, находившийся на Могилевской. Кстати, самым лучшим лицейским оркестром, кроме военного – тот был вне конкуренции! – считался оркестр Коммерческого лицея; бо́льшую часть оркестрантов в нём составляли евреи. Все лицеисты носили форму, которая различалась цветом петличек и околышей фуражек: красные, синие, зелёные и жёлтые.

Нашему маленькому герою довелось лицезреть румынского короля Карла II Гогенцоллерна и наследника престола Михая во время их визита в Кишинёв в 1938 году. Они медленно проезжали по Александровской в роскошной машине – чёрном «мерседес-бенце» с откидным верхом оливкового цвета, а народ приветствовал высоких гостей. Ицик запомнил, что король был очень красив и элегантен. На Соборной площади короля и принца приветствовали отцы города, и среди них раввин Идэ-Лейб Цирельсон. Он был маленьким, тщедушным, но держался с достоинством и говорил на румынском языке, который выучил уже далеко не молодым человеком.

Видел Исаак и королеву-мать Марию, урождённую принцессу английскую. Она была уже немолода, но ещё очень красива. Её маршрут проходил по Георгиевской улице. Открытое ландо, запряжённое четвёркой лошадей, остановилось у Георгиевской церкви, где королеву и увидел наш Ицик. Учеников церковно-приходской школы построили справа во дворе для приветствия. Затем кортеж двинулся вниз по улице мимо дома, где жили Ольшанские, и свернул налево, к Вознесенской церкви. Рядом с ней находился сиротский приют, попечительницей которого королева являлась. Он и был целью её посещения.

В городе славилась женская гимназия, носившая имя вдовствующей королевы – Regina Maria. Она располагалась в великолепном двухэтажном здании на углу Пушкинской и Подольской, а чуть ниже по Пушкинской находилась их гимназическая церковь, работы Бернардацци, которую посещали гимназистки и ученицы соседней, намного более демократической гимназии имени княгини Дадиани, на деньги которой было построено прекрасное двухэтажное здание (также по проекту Бернардацци) на углу Киевской и Пушкинской. Сама княгиня была с момента основания директрисой этой гимназии. Сюда принимали девочек и из состоятельных еврейских семей. Обучение велось на французском языке.

Ни с одной из гимназисток Ицик в своём отрочестве знаком не был, но на центральных улицах и в городском саду он иногда на них заглядывался. Впрочем, на Георгиевской проживали две гимназистки – дочери хозяина кожевенной фабрики Бербера. На Ицика они взирали надменно-презрительно. Но в махале о них шла дурная слава как о девицах «ещё тех», а махала, как известно, знает всё. Пример берберовых дочек подтверждал правоту стариков, брюзжавших о повсеместном падении нравов.

Глава 17. Политика стучится в дом

В анналах семьи сохранилась история о встрече Ханны Райгородецкой с тогдашним бандитом, а впоследствии легендарным комбригом Красной армии Григорием Котовским. Встреча была мимолётной, и произошла она якобы в кишинёвской тюрьме, которая высилась сто лет как настоящий замок, пока не разрушилась во время землетрясения 1940 года. Что привело добропорядочную Ханну в тюрьму? Туда был помещён её младший брат Йонтл за членовредительство с целью уклониться от службы в армии. Время было военное, началась Первая мировая война, и Йонтла ждало суровое наказание. Во время свидания с братом она якобы и увидела бритого наголо молодого человека в кандалах, который ходил кругами по тюремному двору. Котовский, если это был он, тоже заметил молодую еврейку и поинтересовался у Йонтла, кто эта симпатичная девушка. На этом всё и кончилось.

Жизнелюб Котовский и впрямь имел любовницу-еврейку, причём жила она на углу соседних Вознесенской и Ивановской улиц, а сам он скрывался в «малине» на Титовской. Молдавский Робин-Гуд был парень не промах, за что и поплатился. Но ведь предупреждала пушкинская Клеопатра: «Ценою жизни ты мне заплатишь за любовь!» Но Котовский не читал Пушкина, хотя и учился некоторое время в реальном училище.

Семейную легенду пришлось опровергать мне (занятие неблагодарное). Путём нехитрых разысканий я выяснила, что в ту пору Котовский находился на свободе, к тому же за пределами Кишинёва. А в целом семейство Ольшанских и вся их немалая мешпуха (родня) были далеки от политики. Но как это иногда бывает, в стаде завелась паршивая овца. Собственно, овца оказалась пришлой: Рейзл, старшая сестра Ханны, в начале войны вышла замуж за профессионального революционера. Возможно, он был «бундовцем»[18]. Новый член семьи занимался только делами своей партии. Бабушка возмущалась: «Где это видано, чтобы жена работала, а муж таскался по собраниям и митингам?!» Зять был в её глазах гурнышт («абсолютное ничто»). На одном из митингов (время было ещё царское) полиция применила водомёт, стояла зима, промокший с головы до пят муж Рейзл простудился, заболел скоротечной чахоткой и умер, успев оставить после себя младенца Янкеля, которого легкомысленная Рейзл вскоре отдала на воспитание родителям своего «непутёвого» покойного мужа.

Вчитываясь в «Записки губернатора» князя С.Л. Урусова, я нашла там кое-что и по интересующему меня вопросу. Вот что он пишет относительно революционности евреев края: «В кишинёвском еврействе замечался несомненный раскол между старшим поколением, настроенным не революционно, мечтавшим только о хлебе насущном, и молодёжью, увлечённой идеей активного участия в революции. Вообще кишинёвский Израиль не был воинствующим, и у меня сложилось убеждение, что среди наших евреев склонность к спокойному буржуазному существованию, равнодушие к идейной стороне всякого рода политики, пожалуй, сильнее, чем у прочих населяющих Россию народностей. По крайней мере, в Кишинёве революционные евреи, в бедных слоях населения, представляли собой почти сплошь зелёную молодёжь».

Говоря о ментальности бессарабских евреев, нужно учитывать, что они долгие годы проживали в сёлах рядом с молдаванами и находились под немалым влиянием молдавской деревни, с её косностью, замкнутостью, отъединённостью от внешнего мира. На это указал в своих книгах Ицхак Корн, старый бессарабец, ещё недавно возглавлявший в Израиле Бейт Бесарабия («Бессарабский дом»). Семейство Корнов проживало по соседству с Ольшанскими. Исаак помнит своего тёзку. Ещё более значительным было влияние хасидизма на еврейскую массу, особенно в первой трети ХIХ века, когда в Бессарабию переселилось много евреев из Малороссии и Галиции, где позиции хасидов были особенно сильны. Однако, отрицая идеи Хаскалы (еврейского просвещения), препятствуя светскому образованию бессарабских евреев, хасидские раввины обрекали их на застой и отставание от цивилизованного мира. Дух просвещения, стремящегося высвободить еврейское сознание из дряхлеющей раввинской схоластики, был гораздо сильнее в Литве. Достаточно сравнить литваков, которые считали себя «солью» восточноевропейского еврейства, с бессарабцами, чтобы почувствовать отсталость последних, их образ жизни был намного патриархальнее. Вместе с тем у бессарабских евреев, живших бок о бок с молдаванами, как писал Корн, было больше простоты в отношениях, больше склонности к труду на земле, готовности довольствоваться малым. Потому-то Урусов и полагал, что бессарабское еврейство в целом спокойно и далеко от политики, а «зелёная молодёжь» пошумит-пошумит и утихнет.

«Мне они казались почему-то игрушечными революционерами <…> и даже через два года, в период усиления революции, бессарабские евреи не создали в пределах губернии какой-либо особенно заметной революционной организации», – писал князь Урусов в 1907 году. Между тем, ленинскую «Искру» в 1905 году печатали и распространяли в Кишинёве сплошь евреи.

Еврейство Бессарабии (с одной стороны, его беднейшие слои, а с другой – образованные) при румынах, т. е. уже через одиннадцать лет после того, как были изданы «Записки», резко полевело. Рост эксплуатации со стороны богатеев, в том числе и еврейских, бесправие при полицейском терроре, – румынская жандармерия отличалась особой свирепостью, – поборы чиновников, издевательства над безграмотным людом, антисемитизм вызывали естественный протест. В этих условиях агитация левых партий, в том числе и коммунистов, встречала отклик, тем более что все сулили новую справедливую жизнь, перемены к лучшему. Представители сионистских партий, – а их тоже было много, и их влияние пересилило хасидское, – стремились воспитать в молодых евреях чувство личного достоинства, и это им удалось. Ольшанский вспоминает, что в 1930-е годы у всех на слуху были имена Жаботинского, Трумпельдора и очень популярна была молодёжная организация «Бейтар». Ицик хотел, когда подрастёт, стать бейтаровцем. У них был свой гимн, из которого он запомнил только слова: «Помни, еврей, ты – царь, ты – потомок царей». Слова эти наполняли гордостью и воодушевляли бедного еврейского мальчишку. И случилось то, чего не ожидал бывший губернатор: зелёная еврейская молодёжь, выглядевшая в его глазах игрушечными революционерами, преобразилась. Сорока лет хождения по пустыне не понадобилось. Вот тому несколько примеров.

Забегая вперёд, скажу, что сразу после войны, в 1946 году, у Ольшанского появилась подружка по техникуму – Майя Швидкая, с которой он дружит поныне, хотя занесло её на склоне лет аж в Австралию. Судьба её семьи заслуживает особого рассказа, но какие-то факты переплетаются с нашей историей, и мы этим пренебрегать не будем. Родители Майи были румынскими коммунистами. Отец, Давид Мордхович Швидкой, родившийся в Кишинёве в 1898 году в многодетной семье, рано был захвачен идеями коммунизма и включился в революционное движение. Как один из руководителей подпольного Бессарабского военно-революционного комитета он проходил по громкому «Процессу 108». Военный трибунал, заседавший с 24 июня по 29 августа 1919 года в здании на углу Киевской и Харузинской (при Советах – улицы Горького, ныне – Марии Чеботарь) вынес суровые приговоры: 19 человек были приговорены к смертной казни, 21 – к пожизненному заключению, остальные – к разным срокам тюремного заключения. Давиду шёл 21-й год, когда он оказался в печально известной румынской тюрьме Дофтана. Две его сестры-подпольщицы оставались на свободе.

Мать Майи, Лия Самойловна Флешлер, родилась в Оргееве в 1903 году. Два её брата и три сестры с юных лет состояли в коммунистической ячейке, а их мать прятала партийную печать в каблуке своей туфли. В 1922 году Лию и старшего брата Моисея арестовали. Они подвергались жестоким пыткам. Лия – синеглазая красавица, её чёрные волнистые волосы были заплетены в две тугие косы ниже пояса. В Дофтане её за косы подвешивали и били, требуя назвать «главарей». Лия всё выдержала.

Между тем в Румынии продолжались преследования: за «Процессом 108» последовали «Процесс 500», «Процесс 113», «Процесс 43». Дела революционного подполья, демонстрантов, участников рабочих собраний, крестьянских сходок рассматривал военно-полевой суд. Разговор с бунтовщиками был короткий: расстрел, заточение. Погибли сотни людей. Значительную часть составляли евреи. На кладбище Беллу в Бухаресте есть памятник Героям – борцам за свободу народа и родины, за социализм. Среди 77-ми имён – по крайней мере 20 еврейских.

После 1924 года, когда образовалась Молдавская автономная советская республика с центром в Балте, вошедшая в состав Украины, начался обмен политзаключёнными между Румынией и Советами. Белогвардейских офицеров, которых не успели расстрелять, обменивали на коммунистов-подпольщиков, попавших в руки сигуранцы – службы безопасности. Родители Майи, не знакомые до этого друг с другом, оказались в одной группе политзаключённых, подлежавших обмену. По документам они проходили как муж и жена. Фиктивный брак стал реальным. Оба активно включились в строительство социализма, работали в центральных органах управления МАССР вначале в Балте, а потом в Тирасполе под руководством Старого (Г.И.Борисова). Заместителем Старого был старший брат Лии, Моисей, его друг по подполью, тоже сменивший фамилию на партийную кличку Аненский. Эти молодые евреи были преданы советской власти, партии большевиков, идеология которой – интернационализм – была созвучна надеждам бедняков-евреев на их равенство с остальными гражданами страны. В известном смысле они и стали первыми советскими людьми задолго до того, как было провозглашено в СССР появление новой исторической общности – советского народа.

В то время как Румыния всё больше проникалась нацистским духом, в СССР шли бесконечные процессы против врагов народа. В жернова сталинской мясорубки попадали, прежде всего, самые преданные делу социализма люди, стало быть и евреи.

В 1937 году были арестованы и расстреляны почти все члены ЦК МАССР и другие руководящие работники, в их числе – Старый и брат Лии, Моисей Аненский (в ту пору председатель Тираспольского горсовета), а также её муж, Давид Швидкой (директор хлебозавода). А вскоре арестовали и жён. Взяли их на вокзале в Тирасполе, когда женщины с четырьмя детьми пытались уехать в Одессу к родственникам. Дети, старшей из которых было шестнадцать, а младшему полтора года, добрались до Одессы без мам, билеты у них имелись. Но у их родственницы накануне арестовали мужа, и сама она осталась с тремя детьми мал мала меньше. Не в силах принять эту тираспольскую ораву, она отправила их назад. Обе квартиры оказались опечатанными, но у Швидких имелась большая терраса, где дети поначалу устроились, благо на дворе стояло лето. Жалостливые соседи подкармливали их с неделю, а потом заявили в милицию, и детей разбросали по детским домам. Так советская власть, или, как её станут называть диссиденты, «Софья Власьевна», «благодарила» тех, кто готов был за неё положить жизнь.

Ольшанский помнит и другую историю. У его отца был ученик, высокий еврейский паренёк, осваивавший сапожное дело. Потом он исчез. Спустя годы Ханна Ольшанская заметила бывшего ученика в толпе на базаре и окликнула его на идише. Он обернулся, услышав своё имя, но ответил Ханне, что она обозналась, ошиблась, и тут же исчез, растворился в базарной толчее. Прошли годы. В первый послесталинский год в квартирку Ольшанских на Георгиевской постучался худой, измождённый, беззубый мужчина. Это был бывший ученик отца. Прихлёбывая чай, он поведал свою эпопею, признавшись, что тогда на базаре мама Исаака его опознала, она не ошиблась. Он не мог ей открыться. Это было чрезвычайно опасно, поскольку проник он в румынскую Бессарабию по заданию партии нелегально. Членом коммунистической ячейки он стал, ещё будучи учеником сапожника, т. е. в середине 1920-х годов. Ему приходилось не раз переходить границу, переправляясь через Днестр с помощью надёжных лодочников в районе Старых Дубоссар, Вадул-луй-Во́дэ или Малоешть, и выполнять ответственные задания, и он ни разу не отказался, хотя уже был женат и даже стал молодым отцом. Но в 1937 году его арестовали как румынского шпиона. В отличие от многих бессарабских коммунистов-евреев, оказавшихся в СССР, он не был расстрелян, его приговорили к ссылке, и начались его странствия по бескрайнему архипелагу ГУЛАГ. Ему и здесь повезло: он выжил, хотя и стал инвалидом. Жена давно от него отказалась. Он решил вернуться на родину. В Кишинёве его пристроили на работу в профсоюз сапожников. Как сложилась его жизнь в дальнейшем – неизвестно. Он был одним из многих, кто удостоился «благодарности» советской власти и пережил крушение иллюзий.

Мне известен ещё один коммунист, не еврей, Андрей Гозун, уроженец Левобережья, который по заданию Москвы не раз вплавь пересекал Днестр, оказываясь на румынской территории в условленном месте. Сельский парнишка, он кончил исторический факультет Тираспольского пединститута в 1937 году, был уже семейным человеком, женившись на однокурснице Голде (Ольге) Портной, стал отцом двоих сыновей. Свои частые отлучки, иногда долгие, объяснял командировками по работе. После 28 июня 1940 года они разом прекратились, и Гозун пошёл на повышение, стал и.о. ректора родного пединститута, под каток репрессий не попал.

Но мы вернёмся во времена, когда революционные идеи лишь начали овладевать населением Бессарабии. Расправившись с крестьянскими восстаниями в Хотине (1919), Бендерах (1919), Татарбунарах (1924), правительство Румынии принялось за закопёрщиков: партия коммунистов в Румынии была в 1924 году запрещена, поскольку она поддерживала и внушала крестьянам и городской бедноте крамольную мысль о необходимости воссоединении Бессарабии с советской Россией, которое, как им казалось, принесёт трудящимся избавление. В известной мере их деятельность направлялась «рукою Москвы», что подтверждают рассказанные выше истории. Коммунисты перешли на нелегальное положение, но были, как и прежде, организованы в ячейки. Сигуранца старалась внедрить в их ряды своих агентов, но разоблачённых агентов подпольщики не щадили.

Ольшанский вспомнил историю наборщика-коммуниста Вайнберга, жившего через дом от них. В ячейке был выявлен провокатор, по решению тройки его следовало убить. Исполнителя определил жребий. И вот маленькому, тщедушному Вайнбергу выпало выполнить приказ партии. Неизвестно как, но он сумел заманить предателя в подвал, где и привёл приговор в исполнение. Через день улица была полна полицейских, вначале извлекли труп, затем арестовали Вайнберга. Он был осуждён. Этот экстремальный случай долго обсуждали во дворе.

Под влиянием событий 20–30-х годов «еврейская улица» изменилась. Появился «новый тип» евреев-тружеников, обладавших чувством собственного достоинства, и эти еврейские пролетарии начали организовываться. Политических партий было много. Коммунисты не были единственными. Эсеры, бундовцы в Советском Союзе были разгромлены, но в Румынии ещё существовали, враждовали между собой и продолжали борьбу за свои идеалы, и у них тоже были свои сторонники, а кроме того, активно действовали различные сионистские организации.

Старшие сестра и брат Исаака входили в организацию Поалей Цион – детище Рабочей партии Бен-Гуриона. Их агитировали ехать в Палестину, создавать киббуцы, осваивать новые земли. Собрания проходили в большом здании на углу Харлампиевской и Болгарской, где обосновалась вполне легальная при румынах эта организация. Помимо пропагандистских акций, там устраивались молодёжные вечера, танцы, и маленький Ицик, не допущенный внутрь, прилипнув к окошку, наблюдал за весельем еврейской молодёжи. Правда, сестра, добившись значительных успехов в портняжном искусстве (она стала модисткой), в 1937 году уехала в Бухарест, где за три года очень преуспела.

Сестре мальчик был обязан и своим приобщением к театру. Еврейский театр размещался на Шмидтовской, позади базара. Дирижёром и первой скрипкой оркестра был старший брат жениха Рахили Рефуль Шварцберг. Он давал ей контрамарки, и таким образом её братишка мог посещать представления, которые шли на идише. Первый же спектакль «Жертвоприношение Ицхака» произвёл на него неизгладимое впечатление, поразил до слёз. Он и сейчас помнит сложенные на сцене поленья, под которыми разгоралось пламя (много позже он сообразит, что там была спрятана красная лампа и что-то вроде вентилятора, который приводил в движение «языки пламени»). Помнит он и белого ангела с крыльями, который спускался с неба и останавливал занесённую с ножом руку Авраама. Как мог ангел внушить Аврааму, что Бог решил лишь испытать его? Ничего себе испытание! Исаак был потрясён и испуган: ведь он был тёзкой мальчика, которого собирались принести в жертву. А вдруг его отцу взбредёт в голову нечто подобное?

За два года мальчик пересмотрел много спектаклей Еврейского театра (даже с известной певицей и актрисой Сиди Таль), но они не запали ему так в душу, как тот, первый. А его маме довелось видеть в Кишинёве спектакль, где играла будущая знаменитость Европы актриса Ида Каминская, уроженка Одессы. Кстати, её дочь станет женой знаменитого музыканта Эди Рознера.

Время меняло не только бессарабских евреев, перемены происходили и в метрополии: в 20–30-е годы в Румынии действовали пять профашистских партий. Самыми активными были «Лига национально-христианской защиты», организованная в 1923 году профессором Ясского университета Александру Куза. Это был антисемит со стажем, сподвижник небезызвестного Крушевана. Одним из лидеров в ней был Октавиан Гога, совмещавший поэзию с коммерцией и политикой, такой же паталогический антисемит, как и основатель «Лиги». Их сторонников называли «кузистами».

Вторая националистическая партия «Союз Архангела Михаила» была создана Корнелиу Кодряну, который, будучи мистиком, уверял, что ему было видение Михаила-Архангела. И хотя по ассоциации тут же всплывает в памяти Чёрная сотня царской России, нужно признать, что Кодряну, в отличие от своего отца, не был зоологическим антисемитом, из-за чего и разошёлся со своим наставником Кузой. Он призывал соотечественников к духовной революции. В этом его поддержал известный интеллектуал Мирча Элиаде. Главным врагом, по мысли Кодряну, были не евреи, а коррупция, которая поразила все поры румынского общества, проникнув даже в правительство. Его партия стала интеллектуально-идеологической сердцевиной «Железной гвардии», которую Кодряну основал и возглавил в 1930 году. Она была популярна в массах, особенно в крестьянских, ибо «железногвардейцы» практиковали хождение в народ. Корнелиу Кодряну, человека железной воли и дисциплины, называли Капитаном, его авторитет был чрезвычайно велик.

Ряды «гвардии» быстро пополнялись за счёт люмпенов и городской черни, и потому вскоре она стала вполне антисемитской. Организация была отчасти военизированной и строилась по принципу немецких штурмовых отрядов Рёма. По словам Семёна Липкина, «подобно немецким нацистам, румынские железногвардейцы не доросли до национального самосознания, остановившись в своём развитии на ненависти к другим нациям и на воспалённом самолюбии…»

Что касается короля, то Карл II (Кароль II – по-румынски), занявший престол в 1930 году, быстро дрейфовал от демократизма к авторитаризму, от англомании к соглашательству с гитлеровской Германией. Он был не прочь стать румынским Муссолини, подражал дуче во всём: у него даже любовница была красавица-еврейка (в изгнании он женится на ней). «Железногвардейцев» король пытался приручить, но при этом их боялся, а «кузистам» доверял. На исходе 1937 года он одобрил ультраправое правительство Гоги-Кузы. Оно продержалось у власти полтора месяца. Гога, настроенный пронацистски, объявил, что центральным пунктом его политики будет борьба с еврейством во имя принципа «Румыния для румын». Еврейский историк С.М.Дубнов свидетельствует: «Правительство Гоги немедленно декретировало ряд репрессивных мер, прямо заимствованных из программы германского расизма: закрыть крупнейшие либеральные газеты в Бухаресте под предлогом, что в них участвуют евреи; запретить румынским женщинам моложе 40 лет служить в еврейских домах; исключить всех еврейских врачей из больничных касс; подготовить исключение всех еврейских адвокатов из адвокатского сословия, а пока запретить им выступать в суде; подготовить румынизацию торговли и промышленности путём удаления оттуда евреев».

В начале января 1938-го Гога открыто объявил войну евреям: закон «О проверке гражданства» лишал евреев Бессарабии румынского гражданства, а без него нельзя было заниматься предпринимательской деятельностью. Тысячи людей стали покидать страну антисемитской диктатуры. Шести недель хватило, чтобы король понял, что министерство Гоги с треском провалилось. И уже в феврале 1938 года король Кароль разогнал парламент, распустил правительство Гоги-Кузы и установил личную диктатуру. Гога от огорчения через пару месяцев испустил дух. Опасаясь руководителя «Железной гвардии» как потенциального соперника, король приказал его арестовать. Партия подверглась жестоким репрессиям, её членов сотнями бросали в тюрьмы. Летом 1938 года Кодряну был предательски убит якобы при попытке к бегству. Забегая вперёд, заметим, что поскольку Корнелиу Кодряну был приверженцем идеи Великой Румынии, его имя сегодня начертано на знамени румынских националистов и молдавских унианистов.

«Кузисты» и «железногвардейцы» действовали в Бессарабии, и в частности в Кишинёве, не столь активно, как в метрополии. Местное население не видело большой разницы между этими профашистскими партиями. Уже в 1930 году они организовали погром еврейских заведений в центре города. Громилы называли себя «легионерами». Пойди разбери, кто есть кто.

В 1938 году политика уже настойчиво стучалась в двери ко всем евреям Бессарабии. После «Хрустальной ночи» в Германии, когда 9 ноября 1938 года заполыхали синагоги, были разбиты витрины еврейских магазинов и осколки стекла засыпали тротуары, обагрённые еврейской кровью, «железногвардейцы» консолидировались и, восстав из пепла, решили, что наступил их час. Они явно готовили государственный переворот. Карл II, отметая тактику легионеров, тоже разделял их идеологию. Фашистская идеология распространялась и в Бессарабии. Антисемитские настроения активизировались в низах, и даже отрок Ольшанский связывал происходящее вокруг с событиями, которые разворачивались в Европе с приходом к власти Гитлера. Он прислушивался к разговорам взрослых и сам читал газеты. Имена Чемберлена, Даладье, Бенеша он запомнил с тех самых времён.

В сентябрьский день 1939 года тётка нашего героя, уже немолодая Блюма Ольшанская (в замужестве Райгородецкая), проживавшая на Гуцулёвке, примыкавшей к махале Ольшанских, но славившейся беспредельным бандитизмом, собралась, как обычно, по воду и отправилась к будке с колонкой. После смерти мужа она осталась с пятью детьми и пропала бы, если бы не помощь состоятельных евреев. Бабушка подкармливала по субботам внуков, детей покойного Шики, но прокормить их не могла. Блюма обратилась в благотворительное «Общество пособия бедным евреям г. Кишинёва» (Эзрас Аниим). Они поначалу помогали семейству продуктами (кукурузной мукой, картофелем, крупой, дровами), а потом сказали Блюме: «Мы тебе не рыбку будем давать, а дадим удочку. Научись ловить рыбку сама!» И посоветовали открыть на базаре лоток или лавочку, где она смогла бы торговать поношенными вещами, которыми они её будут снабжать бесплатно. А вещи они получали из домов состоятельных людей. Как ныне second hand. И что вы думаете? Блюма сумела развернуться, и дело пошло. Смогла поднять всех детей. И вот именно ей хозяин колонки отказался продать ведро воды: «Пошла вон, старая жидовка! Ишь, воды захотела! Не будет вам, жидам, воды!»

Вернувшийся домой один из трёх сыновей Блюмы застал её в слезах. Надо сказать, что Фима (он же Хаим) был достоин своей среды обитания. Он давно стал грозой Гуцулёвки, и достаточно было Ицику сказать мальчишкам, подступавшим к нему с кулаками, что он пожалуется брату Фиме, как их ветром сдувало. Бандитских районов, подобных Гуцулёвке, в Кишинёве было несколько: Большая и Малая Малина, Милистиу, Скулянка. В каждом были свои «герои». Самой прославленной была Малая Малина, где ютилась высшая блатная знать: первые в городе воры, сутенёры, хулиганы, налётчики. С наступлением темноты туда лучше было не соваться.

С детских лет Фима был помешан на технике, он рано устроился на работу к хозяину мастерской, где ремонтировали мотоциклы и велосипеды. Хозяин Ротару, чемпион Европы по мотоспорту, оценил способности подростка. Прошло несколько лет. Он поручал Фиме обкатывать отремонтированные мотоциклы, и тот гонял по городу с безумной скоростью. Резко осадив, вздымал своего стального коня на дыбы, а затем, развернувшись на заднем колесе, вновь бросался вперёд со страшной силой.

Как раз накануне дня, когда обидели мать, у Фимы вечером было столкновение с «кузистами». Он прогуливался с двумя барышнями по Александровской, когда у входа в городской парк к ним подошли два щеголеватых юнца с нарукавными повязками, украшенными свастикой. Подхватив его спутниц под ручки, они потребовали, чтобы «жидан» проваливал. Описать, что тут произошло, не может никакое перо, будь оно трижды стальное. Великий господарь Молдовы Штефан чел Маре взирал на побоище с высоты постамента надменно и отстранённо. Схватка была короткой, можно сказать, мгновенной. Фима не бил ногами поверженных соперников, он только одёрнул закатавшийся рукав, пригладил волосы, наклонился и сорвал с руки недвижимого противника нарукавную повязку, трубно высморкался в неё и бросил на память незадачливому хозяину. Затем он подошёл к перепуганным девушкам и как ни в чём не бывало продолжил прогулку. Это происходило вчера. И вот сегодня – история с водой!

Выслушав мать, Фима взял ведро и двинулся к будке. Хозяин отказался продавать ему воду. Этого Фима и ждал. Для начала он оторвал от проёма двери метровую железную перекладину, на которую, когда будку запирали, навешивался замок. Хозяин с криком было бросился на хулигана, но Фима загнал его внутрь и выломанной железякой метелил, приговаривая: «Жиды не умоются водой, но ты умоешься кровью!» Бросив орудие «воспитания» возле избитого обидчика матери, он спокойно набрал ведро воды и вернулся домой. После чего оседлал мотоцикл и рванул во двор к Ольшанским. Мотоцикл был укрыт в сарайчике, а Фима неделю, пока его искала родня избитого, отсиживался у дяди с тётей. Он был кровным племянником каждому из них, потому что его мать Блюма Ольшанская, сестра Мотла, вышла замуж за брата Ханны Райгородецкой, Шику. У родни мститель был в безопасности. Но главное – на него работало само время. На дворе стоял сентябрь 1939 года. Известие о вторжении немцев в Польшу было отодвинуто событиями, которые разыгрывались под боком. Верно кем-то сказано: если ты не интересуешься политикой, то политика заинтересуется тобой.

По примеру легионеров Бухареста местные «железногвардейцы» повесили на главной улице Кишинёва огромную фашистскую свастику, украсив её голубыми лампочками, которые сияли несколько ночей подряд. Почти одновременно на Георгиевской улице тоже появилась растяжка со свастикой из жести, укреплённая на двух столбах. Евреи напряглись и затаились. Призрак погрома навис над городом. Но свастика на Георгиевской красовалась недолго. Евреи Кишинёва за 35 лет переменились: то ли поэма Бялика «Сказание о погроме» возымела действие, то ли выросло новое поколение.

Молодой сосед Ольшанских приказчик Борух, вскарабкавшись на столб (столбы были деревянными), сорвал проволоку, затем оседлал второй столб, и через мгновение свастика валялась на мостовой. Спрыгнув вниз, Борух начал топтать её на глазах изумлённых прохожих и глазевших из окон соседей. «Ну, подходите! Кто хочет получить, подходите!» – кричал он, но никто к нему не приблизился, и, смачно сплюнув на поверженную свастику, еврейский смельчак скрылся во дворе.

В этот же день произошло несколько столкновений с «легионерами» возле дорогих еврейских магазинов и гостиниц на улицах в центре. На охрану их добровольно пришли рабочие еврейской скотобойни с Мунчешть. Это были ребята невероятной силы, способные ударом свалить быка с ног. Привычные к виду крови, они ничего не боялись. Ходили слухи, что, нарушая еврейский запрет, они стаканами пили кровь забитого животного, возможно, это придавало им сил и агрессивности. Вскоре к ним присоединились рубщики мяса и мясники с припрятанными за голенищами ножами. Они встречали группы «легионеров» обидными насмешками, задевали их, провоцируя на драку. Те поняли, что проиграют, и начали потихоньку рассеиваться. Погром не состоялся. А на следующий день пришло тревожное известие из Бухареста: «железногвардейцы» убили премьер-министра А.Кэлинеску, бесчинствуют на улицах. Вскоре стало известно, что верные королю войска усмирили бунтовщиков.

Король приказал для острастки казнить по трое «железногвардейцев» в каждом районе страны. В Кишинёве приказ был незамедлительно исполнен. Трупы трёх главарей были выставлены на всеобщее обозрение. Они лежали на соломе на углу Александровской и Пушкинской в течение трёх дней. На груди у каждого была табличка, на которой грамотей Ольшанский прочёл: «Так будет со всяким, кто пойдёт против нашего короля». Кто тогда мог предположить, что не пройдёт и года, как король в сентябре 1940-го отречётся от престола и сбежит за границу, а вторжение немцев в Польшу обернётся Второй мировой войной?!

Глава 18. В людях

После окончания церковно-приходской школы пути Ицика и его товарищей разошлись. Митика Мындрыштяну поступил в гимназию, Зюка Споялов и Толя Эггерт уже год носили лицейскую форму. А детство Ицика в десять лет с небольшим кончилось. Убрав наградную корону в шкаф, он отправился наниматься учеником в портняжную мастерскую Айзика Гихтея. Гихтеи – целый портняжный клан, три брата занимались пошивом одежды. Айзик специализировался по мужским костюмам. Мастерская находилась на углу Николаевской и Михайловской. Ей было далеко до «Кавалера Шика». Поначалу Ицика ничему не учили, но заставляли работать: подметать, помогать хозяйке по дому, но главная обязанность – готовить утюги для мастеров. Это значило: заложить в каждый порцию древесного угля, разжечь его, а затем махать и махать, чтобы тлеющий уголь от притока воздуха разгорелся. Если утюг был недостаточно горяч, следовала затрещина. А утюгов было три-четыре, они были тяжёлыми, и надо было успеть подготовить все, чтобы не задерживать работу. Ицик был маленького роста, с непривычки быстро выбивался из сил, но старался, как мог. Денег на первых порах ему не платили, а работать приходилось по 8, а то и по 10 часов.

Ближе к перерыву на обед он бежал по поручению мастера и подмастерьев в колбасный магазин на Александровскую, угол Синадиновской. Там находилось два магазина: Ковальского и Гробойса – один против другого. Второй был кошерный, ему – туда. Он покупал каждому к обеду обрезки колбасы различных сортов. У голодного мальчугана от соблазнительных запахов кружилась голова, он боялся перепутать заказы, тогда трёпки не избежать.

Прошло несколько месяцев, и ситуация изменилась. Начали кое-чему учить. Он уже мог простёгивать бортовку, пришивать тесьму к её краю, подшивать подкладку, разглаживать и обмётывать простые швы у брюк и жилетов, освоил простые виды глажки. Ему даже положили небольшое жалование. Деньги он отдавал матери.

Хозяйка настолько прониклась к нему доверием, что нередко посылала с записками к своему любовнику, так что стал он почтальоном по совместительству. Зато хозяйский сынок, раскормленный лоботряс, изгнанный из гимназии, которого отец решил обучать портняжному делу, взял в привычку издеваться над подневольным мальчишкой. Возомнив себя хозяином, он заставлял его перетаскивать ненужные тяжести, цеплялся, насмехался и допёк Ицика до того, что он однажды запустил в обидчика утюгом. Хозяин его отругал, но этим всё и кончилось.

Рядом с мастерской находилось два мануфактурных магазина. Угловой принадлежал хозяину по фамилии Учитель, там шла оптовая продажа тканей. В магазине отца и сына Эрлихов продавался текстиль – ткани разных видов и всё, что нужно для «приклада»: пуговицы, фермуары, бортовка, саржа, тесьма, нитки и другая мелочь. Одна-

жды молодой приказчик из магазина Учителя стал уговаривать Ицика бросить ученичество у портного и перейти в их мануфактурный магазин. Он отвёл его к хозяину, который был согласен принять проворного мальчугана к себе: «Походишь в учениках, а потом в приказчики выбьешься. Это ведь лучше, чем всю жизнь корпеть с иголкой!» Но маленький Ольшанский соблазну не поддался. Надо сказать, что и здесь, начиная карьеру с подметания лавки, мальчик на побегушках, затем приказчик проходил долгий путь, в изобилии усыпанный руганью и подзатыльниками, прежде чем мог открыть собственное «дело». В свои одиннадцать лет Исаак это уже знал. Однако от своего хозяина он всё-таки ушёл и устроился на работу к другому. И было ему в ту пору неполных двенадцать лет. Трудовых книжек в ту пору в Румынии не заводили, да и кто бы сегодня поверил, что рабочий стаж у него пошёл с десяти с половиной лет!

Новый хозяин вначале выяснил, чему научил Айзик своего ученика, и охотно принял его, положив жалованье повыше. Ицик надеялся, что к концу года он сможет перейти в разряд подмастерьев. Хозяин благоволил к нему, и на Песах сделал царский подарок: сшил из остатков хорошей шерстяной ткани (сейчас никто и не помнит таких названий: шевиот, коверкот) красивый костюмчик: пиджачок на кокетке, сзади со шлицей, а брючки короткие, до середины икры, на манжетке. Это был его первый костюм, он сидел как влитой, и, выйдя в нём на улицу, маленький Ольшанский произвёл фурор.

На первое полученное им в новой мастерской жалованье мама смогла купить примус. Это было латунное чудо техники на трёх устойчивых ножках, которые, изгибаясь, образовывали над горелкой подставку для кастрюли или чайника. В примус заливали керосин, затем его накачивали, керосин подавался через форсунку, зажигали его спичкой. К примусу бесплатно дали специальное приспособление для прочистки форсунки (она иногда забивалась) – металлическую пластинку с встроенной тонкой проволочкой. Ицик гордился, что смог заработать на такую важную в домашнем хозяйстве вещь. Но стать портным ему было не суждено.

Глава 19. Виват благотворителям, и да не оскудеет рука дающего!

Вникая глубже в историю последыша бедной и в целом неблагополучной еврейской семьи (по каким сусекам поскребли, чтобы испечь пацанёнка – неведомо), я убеждалась в том, что никаких шансов получить образование в румынской Бессарабии у младшего Ольшанского не было. Способностями Бог не обидел, желания учиться было не занимать, но путь в лицей или училище был ему заказан. Но ведь выбивались в люди не только дети богатых евреев, но способные мальчики из бедноты. Как? С чьей помощью?

Ицик ещё застал времена, когда община играла заметную роль в жизни евреев. Врач Хаим Зильберман, родившийся в Кишинёве в 1914 году, вспоминает: «До 1940 года еврейская община в Молдавии, можно сказать, процветала. Хотя жили, конечно, обособленно: смешанных браков, например, почти не было. С бытовым антисемитизмом мы в Кишинёве практически не встречались, совсем его не чувствовали в гимназии». Последнее утверждение противоречит тому, что писал Довид Кнут, но, возможно, это объясняется тем, что у подростков было разное окружение: у отца Кнута – жалкая лавочка в закоулке возле вонючего Бычка, а у отца Зильбермана – обувной магазин в центре города на Александровской, к тому же Зильберман учился в гимназии.

В общине и впрямь в ходу была благотворительность. Ведь большинство еврейского населения принадлежало к малоимущим и неимущим слоям, многие влачили почти нищенское существование. Естественно, принцип материальной поддержки и взаимопомощи в соответствии с многовековой традицией, освящённой иудаизмом, пронизывал еврейскую жизнь. Для оказания помощи обездоленным в городе (и в крае) действовала система благотворительных организаций и учреждений. Богачи вносили большие пожертвования, но и несостоятельные люди, оказывается, не оставались в стороне. Ольшанский вспоминает, что его мать к пятнице всегда приберегала копеечку для нищей еврейки, которая приходила к ним за подаянием. И хотя соседка в сердцах говорила: «Оставьте, Энна, она ест лучше вашего!», это маму не останавливало. Старая бабушка задёшево готовила на свадьбе у бедных девушек, а уж если это была сирота, тут вопрос об оплате её труда даже не стоял. И уснувшую рыбу на рынке в конце базарного дня она могла получить задаром, убедив продавца, что помочь бедняку – это выполнить мицву (заповедь).

На деньги местных богачей Ш. Перельмутера и его зятя М. Клигмана в начале ХХ века в Поповском переулке была построена и содержалась двухэтажная богадельня для евреев, пользовавшаяся доброй славой. Местная пресса называла строение «изящным маленьким дворцом». Газета «Бессарабская почта» от 28.04.1928 года писала: «Войдём в богадельню. Широкая парадная ведёт в обширный, светлый, высокий вестибюль, а из последнего тянется широкий и светлый коридор. В комнатах поразительно чистая и удобная обстановка. Кровати с проволочными сетками, шкафы со столькими отделениями, сколько в комнатах призреваемых (2–3 человека), столики-шкафы для посуды, стулья и умывальники. Ничего казарменного. Уютно, весело, удобно и, главное, – чисто. Чистота прямо-таки голландская». При синагоге находилась иешива Цирельсона. В послевоенные годы там размещалась типография. Сейчас можно увидеть руины этого сооружения.

Тех, кто заинтересуется этим аспектом еврейской жизни, отсылаю к исследованию молдавского историка Я.М.Копанского «Благотворительные организации евреев Бессарабии в межвоенный период 1918–1940 гг.»[19].

На пожертвования богатых людей существовали не только богадельни, но и сиротские дома и много образовательных учреждений, возглавляемых попечительскими советами. Исаак помнит сиротский приют для мальчиков на Боюканском спуске. Это был большой трёхэтажный дом с прилегающими несколькими гектарами земли. Основан он был после погрома 1903 года, но приток сирот резко увеличился в годы Первой мировой войны. Сохранился финансовый отчёт Правления за 1929 год (а это был очень тяжёлый кризисный год), из которого явствует, что большинство из 63-х воспитанников от 4-х до 15-ти лет получали образование в начальной школе при гимназии «Моген Довид», где обучение велось на иврите. Обедали воспитанники в Центральной еврейской дешёвой столовой на Харлампиевской улице. Их сопровождал туда надзиратель. Детям сшили форму. Попечительский совет заботился о будущем своих воспитанников, их обучали ремёслам, профессиям меховщиков, механиков, типографов. При сиротском доме организовали ферму, чтобы подростки овладевали навыками сельскохозяйственного производства.

Ольшанский помнит и здание на Киевской, где находился сиротский дом для девочек, который основала и долгие годы возглавляла Елена Абрамовна Бабич. Её имя присвоили приюту после её смерти, и оно было на слуху в семье Ольшанских. «Бессарабская почта» от 24.12.1929 года отмечала отличное состояние приюта: «Блещущие белизной дортуары. Просторные классные комнаты и столовые. В сиротском доме находят приют до 70 сирот. Самой младшей из них 3 года. Старшая (ей 18 лет) кончает в этом году профессиональную школу».

Профессиональная женская школа на Харлампиевской, где готовили портних высшего класса, белошвеек, зубных техников, медицинских сестёр, пользовалась в городе большой известностью. О ней Ольшанский тоже помнит, но подробно рассказала об этой школе его одногодка и уроженка Кишинёва Сарра Соломоновна Шпитальник (в девичестве Молчанская), проживавшая в детстве на Остаповской, неподалеку от Ольшанских. Семья Молчанских была состоятельная, и Сарре довелось учиться в гимназии Regina Maria. По её словам, в профессиональной школе учились 12 лет, она давала гимназическое образование, обучение шло на идише, преподавали даже зарубежную литературу. Ей запомнился диспут о Ромене Роллане, на котором она присутствовала. Ольшанский помнит о существовании «коробок» и «кружечного сбора», так собирались пожертвования для поддержания сиротских домов и еврейской больницы, а также для евреев Палестины, об этом пишет в своей книге Я.М.Копанский.

В Кишинёве помимо хедеров существовало много еврейских школ и гимназий для мальчиков, иешива раввина Цирельсона, выпускники которой имели право становиться раввинами, преподавателями религии, сойферами (переписчиками Торы), моэлями (совершающими обряд обрезания), машгирами (наблюдателями за соблюдением кашрута), шойхетами (резчиками скота и птицы). Двоюродный брат Исаака учился в этой иешиве. Естественно, что для детей состоятельных родителей обучение было платным, но дети из малообеспеченных семей учились за счёт благотворительности. Были в ходу стипендии для одарённых детей-сирот и бедняков, дававшие возможность юным дарованиям получить образование даже за границей.

Мне довелось разыскать в иерусалимском издании М. Пархомовского «Русское еврейство в зарубежье» воспоминания врачей-хирургов, кишинёвцев, получивших в 30-е годы медицинское образование в старейшем в Европе университете Болоньи, где, как известно, учился ещё Данте. Оба, Нафтали Прокупец и Хаим Зильберман, пишут, что в Румынии государственный антисемитизм особенно насаждался в сфере образования. Поступить еврею на медицинский факультет в румынский университет (любой – Бухарестский, Ясский или Клужский) было практически невозможно. Но существовал выход: учиться в университетах на Западе. По окончании требовалось пересдать экзамены в Румынии, но принимали их справедливо – по реальным знаниям.

Хирург Прокупец вспоминает, что в 1932 году он, как медалист, всё же прорвался в Ясский университет, но проучиться смог только год. Его «товарищи» по курсу состояли в двух фашистских партиях и студентов-евреев просто избивали. «Были кафедры, в аудиториях которых нас заставляли сидеть на последних рядах – на галёрке, а она была как клетка – с человечий рост. И попытки бунта жестоко подавлялись. А то, что студенты-евреи не имели права анатомировать труп нееврея! Не так-то просто было найти труп безродного еврея!»

Последовал переезд в Болонью, где засчитали прослушанный в Яссах курс. В то же время там учились кишинёвцы Семён Рехелис, Шмуэль Фельдман и несколько студентов из Аккермана и других мест Бессарабии, которых поддерживали еврейские общины. Всё равно ребятам приходилось подрабатывать. Прокупец имел сезонную работу на сборе винограда. Некоторые подрабатывали в столовой: они должны были обеспечить хозяину 9 клиентов, обслужить их. За это получали бесплатный обед.

Учились евреи добросовестно, экзамены сдавали дважды в год с первого захода. Билетов не существовало – вопросы задавали по всей программе. Экзаменовала комиссия из трёх человек, среди профессоров были ученые с мировыми именами. Потому и стали эти выпускники светилами кишинёвской медицины (Зильберману не повезло: его как классово чуждого «взяли», и с 1940-го по 1948 год он «мотал срок» в ГУЛАГ’е), зато имена Прокупца и Рехелиса были известны всем, последний консультировал в 1976 году престарелую Ханну Ольшанскую, причём говорил с ней на идише и называл её при этом миме (тётя).

Меня поразило то, что во времена Муссолини бессарабские евреи не испытывали в Италии никаких притеснений. «Местные фашисты вообще евреями не интересовались. За пять лет я в Италии один раз увидел лозунг: Долой евреев! – вспоминает Зильберман. – Бытового антисемитизма в Италии тоже не было. Ну просто не было, и всё. По-моему, там все евреи были настолько ассимилированы, что итальянцы их просто от своих не отличали». Читать эти признания мне было чрезвычайно интересно, и сразу возник вопрос: а почему же евреев в Германии, ассимилированных, как говорится, дальше некуда, не просто отличали, но изгоняли и умерщвляли? Видимо, дело в ментальности народа, среди которого это вечно гонимое богоизбранное племя надеялось найти приют. Но мы отвлеклись от главной темы.

Ольшанский рассказывал, что в 1960-е годы вместе с ним на заводе имени Котовского работало несколько немолодых евреев-бессарабцев, которые получили профессиональное образование при румынах с помощью ОРТ’а (Общества распространения ремесленного и земледельческого труда среди евреев). Это было нечто вроде советских школ ФЗО (фабрично-заводского обучения), но уровень обучения был выше. Учащимся выдавали форму, их кормили и даже посылали на практику в Бухарест, где были большие заводские машиностроительные предприятия. И тут я вспомнила, что мой отчим, воспитанник еврейского сиротского приюта в Одессе, тоже говорил об ОРТ’е и даже показывал здание, где оно размещалось. В 1915 году, в связи с наплывом детей – сирот войны, отчима раньше времени перевели из приюта в профессиональную школу ОРТа, где он получил специальность моториста. Эта просветительская и благотворительная неправительственная организация возникла ещё в царское время, но показательно, что в Бессарабии при румынах сохранялось её русское название. Бессарабский комитет ОРТ’а возглавлял доктор Азрил Якир.

Благотворительное общество ОЗЕ (Общество здравоохранения евреев), основанное в царское время, в Советском Союзе было запрещено. А в Бессарабии оно продолжало функционировать при румынах, и при этом сохраняло, как и ОРТ, русское название, возглавлял его всё тот же Якир. Эту фамилию Ольшанский запомнил, потому что в газете «Бессарабское слово», которую читал отец, она мелькала довольно часто вплоть до 1940 года. Из той же газеты подросток узнал о «Джойнте», заокеанской еврейской организации, поддерживавшей деньгами еврейские школы, приюты и больницы Бессарабии. При советской власти даже упоминать о «Джойнте» было небезопасно. А в ОЗЕ, большой двухэтажный дом на Михайловской, мама водила маленького Ицика делать прививки, их принимал врач И. Молдован. При Советах в этом здании была поликлиника № 1.

Но маленькому Ольшанскому ни ОРТ, ни другие благотворительные еврейские организации ничем не помогли. Можно попытаться разобраться в причинах. Община Кишинёва особую заботу проявляла о детях-сиротах. Тогда мужчины в бедных семьях умирали рано, а детей после себя оставляли предостаточно. Но отец Ицика пребывал в добром здравии, в синагогу захаживал, а ещё чаще – в шинок, детей к еврейству не приобщал: ни Ицик, ни старший Шика хедер не посещали, потому о способном ребёнке в общине попросту не знали. За него никто не хлопотал. Как уже было рассказано выше, однажды заметил мальчонку адвокат Магдер на улице возле витрины книжного магазина, сразу понял, что малыш способный, из него выйдет толк, хотел взять на воспитание и дать ему образование, но натолкнулся на глухую стену непонимания родителей. Магдеру было отказано, зато с пониманием и полным согласием родители отпустили десятилетних детей (всех троих!) «в люди» – осваивать ремесло и зарабатывать на хлеб. В их кругу так было принято издавна.

Поэтому я и сделала вывод, что шансов получить образование у Ольшанского при румынах не было. Он был слишком мал, чтобы самому обратиться за помощью в общину, но при этом оказался способен в десять с небольшим лет самостоятельно наняться на работу к портному.

Глава 20. Начало новой эры, или Год жизни при Советах

О существовании пакта Молотова-Риббентропа от 23 августа 1939го, а тем более о тайной договорённости Сталина с Гитлером относительно передела восточно-европейских границ (секретные протоколы) население страны Советов узнало относительно недавно. Во время горбачёвской «перестройки» обнаружились эти «секретные» документы. Это был секрет Полишинеля: вся Европа была в курсе договора между фашистской Германией и Советским Союзом. А вот наш герой, население Кишинёва и Бессарабии, ничего не зная о пакте, ощутило его последствия на себе 28 июня 1940 года. Уснули они в одной стране – Румынии, а поутру проснулись – в Эсэсэсэрии. Можете себе представить всю гамму их чувств?! Впрочем, мы вполне можем представить: всего двадцать с небольшим лет тому назад такой парадокс приключился и с миллионами граждан в одночасье распавшегося Советского Союза. Но речь сейчас не о нас, бывших гражданах СССР, а о бессарабцах.

По сталинскому плану Бессарабия должна была присоединиться к МАССР, хотя население, издревле разделённое Днестром, по своей культуре, ментальным ценностям и геополитическим симпатиям основательно разнилось. Но кого интересовало волеизъявление народа? Процесс пошёл. В то время, как в дипломатических и военных кругах Советского Союза, Румынии и европейских государств полным ходом шла подготовка к осуществлению перехода Бессарабии и Северной Буковины под юрисдикцию Советов, происшедшее на исходе июня 1940 года было полной неожиданностью не только для «тёмного» люда вроде Ольшанских, но и для многих просвещённых бессарабцев.

Накануне 28 июня 1940 года информированными о предстоящих событиях оказались лишь коммунисты Бессарабии, вышедшие из подполья. За день до вхождения советских войск в Кишинёв они захватили все ключевые объекты: почту, телеграф, вокзал, банк. Среди них преобладали евреи. Они были счастливы внести свою лепту в утверждение советской власти в Бессарабии. С полным правом они могли сказать: «Этот день мы приближали, как могли!»

«Освободителей» встречали цветами. Беднота была полна радужных надежд. Солдаты, сидящие в полуторках на скамейках, были выбриты, одеты в чистые гимнастёрки и летние будёновки, в руках держали винтовки «трёхлинейки» Мосина с примкнутыми штыками. Они бросали на мостовую мелкие монетки, а ребятня бросалась их собирать, так что один мальчишка погиб под колёсами, а кое-кто был покалечен. Умудрённая жизнью бабушка Ицика, наблюдая это действо, сказала неодобрительно: «Что это за власть, которая бросает деньги на ветер? Деньги нужно зарабатывать!»

На следующий день на главной площади Кишинёва состоялся митинг, где выступали первый секретарь ЦК КП(б) Украины Н.С.Хрущёв, нарком обороны СССР маршал С.К.Тимошенко и начальник Политуправления Красной армии Л.З.Мехлис – о которых кишинёвцы раньше даже не слышали, а также местные жители, благодарившие своих «освободителей». Площадь была оцеплена солдатами, и о митинге наш грамотей Ицик Ольшанский прочёл в новой газете «Басарабия Советикэ». Фамилии высоких гостей ничего ему не говорили, но приятно было узнать, что маршал Тимошенко оказался их земляком, его многочисленная родня жила в Аккерманском уезде, и что большой человек нашёл время посетить родное село.

3 июля 1940 года на Соборной площади (её вскоре назовут площадью Победы) состоялся парад советских войск. Принимал его командующий Южным фронтом генерал армии Г.К.Жуков. Всего пять лет отделяло этот парад от парада Победы на Красной площади Москвы, который будет принимать всё тот же Жуков, но уже легендарный маршал! Но какие страшные пять лет ждут впереди участников кишинёвского торжества – этого не дано было знать тем, кто в это утро высыпал на площадь и Александровскую улицу. Между тем тот факт, что Красная Армия, войдя в Бессарабию, оказалась в 180-ти километрах от румынских нефтяных скважин в Плоешти, обслуживающих Германию, давал повод к мысли о том, что война не за горами. Но мысли горожан были заняты сиюминутными заботами.

Двенадцатилетнему Ольшанскому казалось, что весь город от мала до велика оказался на улицах. Повсюду реяли красные знамёна. Плакаты, лозунги, портреты вождей, лица которых ещё не успели примелькаться… Его интересовала техника. Пробраться к своему привычному месту у Арки Победы не удалось, пришлось довольствоваться развилкой на дереве на углу Александровской и Синадиновской. Это тоже был хороший пункт наблюдения. Его удивило, что наряду с танками (их было около ста) и орудиями в основном на конной тяге, мимо протарахтело около ста тракторов, они также тащили за собой пушки. От выхлопных газов трудно было дышать, но он дождался, когда в воздухе показались самолёты. Они тоже участвовали в параде. Исаак питал слабость к авиации.

Газета «Правда» на следующий день писала: «Александровская улица Кишинёва приняла праздничный, нарядный вид. … Десятки тысяч рабочих, служащих, интеллигенции с детьми пришли посмотреть вооружённые силы социалистической родины. Они тесными рядами окаймили место парада, выстроившись вдоль всей улицы. Радостные лица, сияющие улыбки, восторженные возгласы, крики приветствия…»

После парада состоялась грандиозная демонстрация. Некоторое время Ицик наблюдал за происходящим. Корреспондент «Правды» так написал об этом: «На Александровской бесконечной вереницей шли колонны со знамёнами и портретами вождей, с флагами и цветами. На тротуарах шпалерами стоял народ, встречая криками “ура” каждую проходящую колонну. На каждом балконе толпились люди. Мальчишки гроздьями висели на деревьях. Песни, крики «ура», возгласы ликования перекатывались из края в край кипучего южного города».

Перемена декораций вызвала неоднозначную реакцию у жителей. Часть румынских граждан поспешила уехать в запрутскую Молдову, в то время как многие бессарабцы, оказавшиеся по своим делам в Бухаресте, Яссах и других городах по ту сторону Прута, хотели вернуться и воссоединиться с семьями. Среди последних была и Рахиль Ольшанская. Она решила переправиться через Прут в районе Унген, но чуть не стала жертвой произвола: какому-то солдату пришла мысль сбросить молодую «жидовку» с моста в реку. Но первым делом он вцепился в её чемодан. Спас её румынский офицер, отогнав солдата.

В день возвращения Рахили в отчий дом Ицик простился с Митикой Мындрыштяну. Его отец, капитан румынской армии, вместе с войсками отправлялся с семьёй в Румынию. На уход из Бессарабии румынским войскам было отпущено четыре дня. Следом за ними уехал Толя Эггерт с родителями, взяли они с собой и старого Гарагули с женой. А фабрику его тут же национализировали. Махала была поражена тем, что в большом доме Гарагули разместилась новая администрация кондитерской фабрики с большим штатом, хотя ещё недавно она управлялась семьёй хозяина, и трёх человек вполне хватало для успешного ведения дел. Эта фабрика ещё работала после войны, но ассортимент и качество продукции были несопоставимы с прежними.

Помимо деловых людей и предпринимателей город в спешном порядке покидали гимназические учителя, профессура, адвокаты, врачи, духовенство, чиновный люд, интеллигенция (писатели, журналисты, актёры), в основном обитатели верхней части города. За кордон кроме румын уходили состоятельные евреи и русские, которые уже однажды бежали от советской власти в эти края. В свою очередь, из Румынии в советскую Молдавию переселилось множество евреев из страха перед набирающим силу нацизмом. В основном это были люди малоимущие.

Спояловы не покинули Кишинёв, хотя поместье родителей тёти Зины – Сергеевка было национализировано, а религия объявлена опиумом для народа. Но дядя Ваня был настроен принять советскую власть, полагая, что его опыт дипломированного инженера ей пригодится. Однако его направили в пригородное огородное хозяйство разбрасывать навоз. Такого унижения он не ожидал. Сыновей его исключили из лицея. Семья в одночасье лишилась своего статуса. Правда, из дома выгнать и выслать их не успели.

Ольшанских участь дяди Вани Споялова не то что поразила, а просто потрясла. Даже они понимали, что нельзя так разбрасываться знающими людьми, тем более так унижать их. Доведись им тогда прочесть «Одесские рассказы» Бабеля, они могли бы повторить обращённые к председателю Чека слова Фроима Грача: «Хозяин, кого ты бьёшь?.. Ты бьёшь орлов. С кем ты останешься, хозяин, со смитьём?» Но о Бабеле они слыхом не слыхивали, а логика новых хозяев жизни казалась непостижимой. Между тем «смитьё»[20] уже занимало места в Верховном Совете и других властных структурах республики, согласно лозунгу партийного гимна: «Кто был ничем, тот станет всем!». На исходе ХХ века власть в Молдавии вновь переменилась, но «элиту» по-прежнему составляет «смитьё». Традиция живуча.

Вынужденно-добровольное бегство из Кишинёва одних сменилось насильственной отправкой в места отдалённые других. Почти одновременно с возвращением Бессарабии под юрисдикцию СССР началась подготовка к массовой депортации части коренного населения. Высылали социально чуждых дворян, людей состоятельных и имевших заслуги перед Бессарабией, в том числе двух сестёр и двух братьев из семьи Крупенских, людей преклонного возраста, один из них был когда-то депутатом Государственной Думы. Их особняк высился на Николаевской улице. Репрессированы были в 1940 году директор Лицея имени Михая Эминеску, управляющий банком и даже бывший в царское время градоначальником Синадино-младший. Попал в лапы работников НКВД князь Пётр Долгорукий. Ольшанский не знал этих людей, но услышал об их аресте в доме Спояловых. Все они были объявлены враждебным элементом и сгинули в ГУЛАГ’е, а кое-кто был «пущен в расход» на месте.

Среди высланных 13 июня 1941 года была и дворянка Ефросинья Антоновна Керсновская, окончившая гимназию и ветеринарные курсы, владевшая многими языками, управлявшая отцовским поместьем в селе Цепилово под Сороками. Двадцать лет назад её отец, одесский адвокат, еле спасся из рук большевиков от расстрела и с помощью контрабандистов бежал с семьёй в Бессарабию, где у него было родовое имение. Отец рано умер, а мать Ефросиньи, дочь депутата IV Государственной Думы А.Кара-Василе, преподававшая иностранные языки в лицеях Одессы, была жива, но уже не могла заниматься физическим трудом.

Осознав всю меру опасности, Ефросинья настояла, чтобы её брат Антоша с матерью Александрой Алексеевной немедленно после прихода Советов уехали в Бухарест, вслед за родственниками по линии Керсновских. Сама она осталась, выбрала жертвенный путь. Была изгнана из собственного дома. Процветающее хозяйство было национализировано, сразу разграблено и загублено. А сама Ефросинья Керсновская провела 20 лет на просторах ГУЛАГ’а. Её крестный путь прошли многие бессарабцы, и её свидетельства – энциклопедия ада, в котором оказались сотни тысяч безвинных людей.

Весьма показательно, что она, не знакомая с советской властью, готова была её принять. Она не возражала против экспроприации семейного имущества, полагая, что честным трудом (а она была настоящим трудоголиком и не чуралась физического труда) она обеспечит себе место в новой жизни в стране рабочих и крестьян. Ей даже выдали паспорт, правда, с особой пометкой, чего она по наивности не заметила. Сомнения в новой власти зашевелились в ней тогда, когда в списке депутатов трудящихся Верховного Совета Молдавской ССР, за которых рекомендовалось голосовать на предстоящих выборах, она увидела фамилию женщины, которая уже несколько лет промышляла проституцией. Так вот каковы избранники народа! Смитьё! Вот тогда она и поставила на списке депутатов жирный крест. А через день за ней пришли.

Её имя я впервые услышала уже здесь, в Германии: в 2001 году получила в подарок редкое издание книги «Наскальная живопись» – 680 раскрашенных карандашных рисунков, воспроизводящих страницы драматической жизни Ефросиньи Керсновской. Рисунки были окружены комментариями – её записями. Мелкими бисерными буковками она описывала свою одиссею: счастливое детство в Одессе, юность и молодость в Бессарабии в окружении любящей родни, годы, полные трудов в отцовском имении, которым она фактически управляла. Появление советских солдат. Арест. Высылка. Лесоповал. Унижения, издевательства. Побег. За полгода скитаний по тайге прошла 1500 километров. Новый арест в 1943 году, и новый приговор – к расстрелу. «Ждать справедливости – не могу, просить милости – не хочу». Чудо, но расстрел заменили десятью годами ИТЛ (исправительно-трудовых лагерей). Из застенков НКВД по этапу – в Норильск. Десять лет работы в тюрьме, больнице, морге. В 1953 году услышала долгожданное: «Керсновская, на выход!» Дать подписку о неразглашении отказалась: «Человек стоит столько, сколько стоят его слова». Она осталась в Норильске и ещё семь с половиной лет трудилась в шахте, зарабатывая пенсию.

Керсновская после Севера выбрала местом жительства Ессентуки, куда ей удалось забрать старушку-мать. Почему она не вернулась в советскую Молдавию, можно лишь догадываться. После кончины матери она стала работать над своими листками, выполняя данное ей слово. Рисунки и текст составили 12 толстых тетрадей. К читателю они пробились с трудом после смерти автора. Посмертно было создано два документальных фильма: Григория Илугдина «Альбом Евфросиньи» (2000) и Владимира Мелетина «Ефросинья Керсновская. Житие» (2008).

Обнаружив в книге «Записки губернатора», о которой речь шла выше, среди иллюстраций, подобранных Аурелом Маринчуком, детскую фотографию Ефросиньи и её брата Антона, а также фото их родителей, испытала глубокую радость – точно со старыми знакомыми встретилась. Память о Ефросинье не должна умереть.

1941 год был страшным для бессарабских евреев. «Поднимали» не только «классово чуждых», но и ремесленников, мелких лавочников, портных – всех, у кого помощники работали по найму. Был выслан на север Север, в Архангельск, писатель Залман Розенталь, редактор ежедневной газеты «Унзер цайт», выходившей при румынах на идише. В этой газете публиковал под псевдонимом Идл Меламед свои книги Исроел Вайнштейн, он тоже был репрессирован, его выслали в Сибирь. Их взяли неожиданно, в чём были, полуодетых. Эти новости Исаак узнал из первых уст: он был дружен с племянником Розенталя Максом, после войны учился с ним в техникуме. Розенталю поначалу дали 8 лет, но они растянулись на 15. Вернулся он полуживой и вскоре умер.

Полным ходом шёл разгром сионистских партий и организаций. Первыми под каток советской власти попали еврейские общественные деятели, аресты и высылки продолжались вплоть до начала войны 22 июня 1941 года. Многим запомнился день 12 июня 1941-го, когда более тысячи евреев, обвинявшихся в сионизме, были взяты прямо из домов и отправлены кто в Сибирь, кто – в Среднюю Азию. Правда, нет худа без добра: те, кто выжили в ссылке, избежали ещё более страшной участи соплеменников, оставшихся под немцами и румынами, последние зверствовали не меньше гитлеровцев, хотя от румын иногда можно было и откупиться.

Многие превратились вдруг в спецпереселенцев. Речь идёт не только о евреях, но и о тысячах молдаван. Оторванные от родных мест, лишённые имущества, разлучённые друг с другом (мужчины – в одном эшелоне, женщины с детьми – в другом), растерянные и растерзанные, засланные в Тмутаракань, они были надолго ограничены в правах. За год Бессарабия пережила две депортации в Сибирь – в 1940-м и 1941 году. Похватали не меньше 30-ти тысяч. Назад почти никто не вернулся, некоторые просто не захотели.

Возможно, существовал какой-то план-разнарядка на количество репрессированных, и однажды Ицик чуть не попал под «железную метлу». Он сидел на крыльце с бабушкой, когда рядом остановились два красноармейца с офицером и овчаркой. Не глядя в список, офицер скомандовал: «Собирайтесь, пойдём!» Маленький Ольшанский поинтересовался: «А кто вам нужен?» – «Ишь, молодой да ранний! – бросил офицер и, заглянув в список, назвал чужую фамилию. «Таких в нашем доме нет», – ответил «молодой да ранний». И смерть прошла мимо.

Но смерть всё же не обошла семью Ольшанских. В начале 1941-го умерла бабушка. Её успели похоронить по-человечески, т. е. по обряду, на еврейском кладбище на Скулянке, даже поставили надгробие: длинный, напоминающий гроб косауцкий камень (в Молдавии он высоко ценился). Замшелый, ушедший в землю, он стоит по сей день. Ицик горько оплакивал утрату. Стоя у могилы, просил прощенья, если он чем-то обидел бабушку. Но ответа не получил. С её уходом он лишился ласки, которой так жаждала детская душа и в которой ему от рождения было отказано родителями.

В семье происходили и другие события. Отца обязали вступить в артель сапожников. Он продолжал иногда работать дома «по-чёрному», но основное время проводил в артели, приобщаясь к коллективному труду. Но артель не могла обеспечить своих работников сырьём, не хватало заказов, заработки были мизерными. Рахиль и Шика теперь тоже работали в пошивочной артели «Большевик». Ей, модистке высокого класса, обслуживавшей в Бухаресте дам из дипломатического корпуса, пришлось теперь кроить и строчить рабочие спецовки. Был ли спрос на эту продукцию или нет – никого не интересовало, зато был план. Многие приятели Шики, молодые ребята, поддались агитации ехать на стройки коммунизма и, не разбираясь, что к чему, подписали договоры, получив так называемые «подъёмные» деньги. Они уговаривали Шику ехать с ними, но родители воспротивились и оказались правы.

Молодых молдаван и евреев Бессарабии привезли на шахты Донбасса. Оказавшись в забоях, юноши быстро утратили боевой задор и попытались вернуться назад. Дело кончалось тем, что беглецов ловили, судили как дезертиров трудового фронта и отправляли в места отдалённые, кого на пять, кого на семь лет. Уцелели немногие. Одному из друзей Шики, Давиду Паскарю, удалось добраться до дома, родные прятали его до начала войны, а властям было не до его проступка.

Местных жителей поражало, с какой жадностью приезжие советские граждане, штатские и красноармейцы, набрасывались на продукты на базаре и в магазинах, как буквально сметали с полок товары, раскупая обувь, ткани в неимоверном количестве. Первые месяцы ещё существовала частная торговля, работали греческие кофейни, армянские кондитерские, французские кафе, расплодившиеся при румынах, и в ходу были прежние деньги. Затем был объявлен обмен денег по грабительскому курсу: за один рубль – сорок леев. А рубль уже тогда был «деревянный». Так что «освободители» скупали товары за бесценок. Вскоре впервые появились очереди, а потом исчезли товары.

В жизни младшего Ольшанского также произошли большие перемены. Советская власть запретила детский труд, и мальчика вернули в школу, причём он оказался в помещении той же школы при Георгиевской церкви, которую два года назад покинул, но учителя были другие – из России. Его, как и всех учеников Бессарабии, посадили на класс ниже, то есть он в 1940 году оказался вновь в четвёртом классе. Для чего это делалось? Обучение перешло с румынского языка на русский, а далеко не все дети (особенно сельские) им хорошо владели. Ольшанский был исключением, и новая учительница удивлялась: «Ты же говоришь совсем как я!» Но грамматики русского языка он тоже не изучал. Так что противиться было бесполезно.

В одном классе с Ольшанским оказались его двоюродный брат и две кузины, тройка Райгородецких. Кузен до этого посещал иешиву на Поповской, которая давала высшее религиозное образование, и руководил ею главный раввин Кишинёва и Бессарабии, сам Идл-Лейб Цирельсон, один из крупнейших галахических авторитетов, автор многих книг по иудаике, знавший шесть иностранных языков, представлявший интересы евреев в парламенте Румынии. Но его заслуги не учли, и иешиву закрыли. Отныне образование могло быть только светским, потому иешивы, хедеры, Талмуд-Торы позакрывали. Никакой религии! Правда, несколько школ с обучением на идише в Кишинёве до лета 1941-го всё же существовало. Несостоявшийся раввин Райгородецкий посещал теперь обыкновенную школу, сидел за одной партой с девочкой и не на шутку увлёкся футболом.

Ольшанский, достигший тринадцати лет, уже не смог пройти еврейский обряд бар-мицвы (когда мальчик уже считался взрослым и должен был исполнять заповеди), поскольку синагоги закрыли, зато в школе он был принят в пионеры. Как лучшего ученика его направили во Дворец пионеров, который разместился на Александровской в доме митрополита. Он проявил себя в искусстве стрельбы и получил значок «Ворошиловский стрелок» 2-й степени. Ему также доверили быть барабанщиком. Как он завидовал ещё год назад мальчикам Военного училища! Ему так нравился их чеканный шаг, блеск оркестровых труб, торжественность знаменосцев на параде. И вот теперь он марширует в строю и барабанит, отбивая ритм. Боже мой, какое счастье!

Впрочем, учась в церковно-приходской школе, он тоже маршировал, поскольку все ученики были охвачены скаутским движением. В Румынии скаутов называли стражерами (стражниками). Они носили форму – синие штанишки, белые рубашки – ходили строем, пели патриотические песни. Ежегодно учителя водили их в Рышканский лес за Бычком, где они высаживали молодые деревца. Но это не шло ни в какое сравнение с барабаном.

В мае 1941-го Шику призвали в Красную армию. Вообще-то бессарабцев до 1943 года в Красную армии не призывали, не доверяя им, а если и мобилизовывали, то только на трудовой фронт. Тем не менее, Шика (и не он один) получил повестку из военкомата. Медицинская комиссия обнаружила у него паховую грыжу и потребовала срочно сделать операцию.

Медицинская помощь беднякам при румынах оказывалась в Еврейской больнице. Это был целый комплекс корпусов на Николаевской улице, он простоял, расширяясь, свыше полутора веков и существует поныне. Исаак Ольшанский уже в пенсионном возрасте был прооперирован в ней по причине острого аппендицита. Слепой отросток лопнул, и спас его будущий министр здравоохранения независимой Молдовы, а в ту пору заведующий кафедрой хирургии Георгий Гидирим. Спас в прямом смысле, потому что во время операции в больнице отключили электричество, и по приказу Гидирима привезли на колёсиках блок батарей, от которых зажглись лампы в операционной.

При румынах в Еврейской больнице работали замечательные врачи – возглавлял больницу доктор Слуцкий, о котором уже говорилось, он же руководил еврейской общиной города до 1934-го года. В больнице трудились Халимский, Вайншельман, Ковсман, Коган, Красильщик, Молдован, Червинский, Литвак, Фрадис, Вильдерман, Оржеховская (эти имена помнит наш герой), причём бедняков они обслуживали бесплатно, и не только евреев, но и христиан.

Шика Ольшанский был успешно прооперирован в хирургическом отделении Еврейской больницы 18 июня. Но если вспомнить, что 22 июня на Кишинёв уже начали сыпаться немецкие бомбы, нельзя не признать, что еврей выбрал для операции очень «удачное» время. Видимо, таково еврейское счастье!

Поскольку в больницу после бомбёжек начали поступать раненые, Шику выписали, хотя швы ещё не были сняты. Пришлось нести его домой на носилках, которые им дали в больнице. Шика был маленький, худенький, но тащить носилки было нелегко, да и путь был не близкий. Отец шёл впереди, спиной к лежащему, держа носилки обеими руками, а Ицик и Рахиль поддерживали их сзади. Когда они сбивались с шага или под ноги попадался предательский камень, Шику подбрасывало. Он не стонал, но лицо его искажала гримаса боли, и у Ицика сжималось сердце.

Вторая мировая война подвела черту под безоблачным детством многих. Но у Ицика не было счастливого детства. Потому он радовался в 1940 году советской власти, от которой их семья не пострадала, поскольку не владела ничем, что можно было бы экспроприировать. Было три гуся во дворе, но и тех украли. Мудрая бабушка успела высказать сомнения насчёт новой власти, но мальчишка поверил в неё. Ведь он смог вернуться в школу, а он так хотел учиться! И барабан доверили – какое счастье!

Глава 21. Бессарабцы на дорогах войны

Счастье младшего Ольшанского оказалось недолгим. Был день и была ночь – 22 июня 41-го года. Когда в четыре утра послышались первые глухие разрывы, жители Кишинёва решили, что идут манёвры-учения. Ведь объявления о начале войны не было. Но уже на второй день окрасился город багрянцем. Бомбы попали в баки на нефтебазе, расположенной неподалёку от Бендерской рогатки. Хотя горючего в цистернах почти не было, две ночи огромные языки пламени полыхали в небе.

Городских евреев потрясло известие о том, что первой жертвой налёта на центр города (а его бомбили основательно) оказался главный раввин Кишинёва и Бессарабии Цирельсон, которого почитали как праведника. Бомба попала во двор в тот момент, когда рабби возвращался домой из синагоги после утренней молитвы Шахарит. Его разорвало на части. Слух о его жуткой гибели передавался из уст в уста и внушал ужас: если такое могло случиться со святым человеком, чего ждать им, грешным?!

Цирельсон жил на Харузинской, угол Александровской, во дворе дома местных богачей Перельмутера и его зятя Моисея Клигмана. Дом примыкал к роскошному особняку в стиле венского барокко, выстроенному в начале ХХ века знакомым князя Урусова – Владимиром Херца. После вступления советских войск в Кишинёв хозяева спешно покинули город вместе с домочадцами, а Цирельсон остался. Погибшего Цирельсона похоронили в склепе сбежавших богачей на Скулянском кладбище, где сорока годами ранее, после погрома 1903 года, захоронили осквернённые Торы и другие священные книги. Цирельсона даже обмыть не смогли, хоронили фрагменты тела. Похоронили наспех. Гибель Цирельсона лишена героики, но глубоко трагична.

Смерть Цирельсона породила легенду о том, что он, оставшись в захваченном немцами и румынами городе, якобы отправился в комендатуру ходатайствовать за евреев. Этот визит по логике вещей не мог не закончиться трагически: раввин был расстрелян. В Интернете можно встретить публикации о «раввине, пошедшим под пули». Американские солидные издания 1970-х годов их повторяют. Более того, в «Краткой еврейской энциклопедии» об этом сказано бегло-уклончиво: «Погиб в октябре 1942 года от рук нацистов». Легенды рождаются на глазах, их создатели рассчитывают на людей несведущих, полагая, что свидетелей событий не осталось, никто не станет проверять и опровергать. Но кое-кто из тех, кто провожал останки ребе в последний путь, выжил. Правда, это люди с тихим голосом, к тому же малограмотные, где уж им спорить с легендой!

Народ пребывал в страхе и полной растерянности. Ежедневные бомбёжки. Что делать? Куда деваться? Эвакуацию никто не объявлял. В городе на центральной площади не было репродукторов, как в областных центрах России и Украины. Внятной информации не поступало. Радио в домах нижнего города тоже отсутствовало. В ходу было, как теперь говорят, «сарафанное радио», т. е. слухи. Они были противоречивыми, но однозначно пугающими. Еврейская община с приходом советской власти перестала существовать, а потому организовывать евреев было некому. Между тем в исполкоме имелся кабинет, где выдавались разрешения на эвакуацию. Но знали об этом «продвинутые» в советских порядках, т. е. единицы. Новая власть не проявляла заботы о местном гражданском населении, не доверяя ему. Эвакуировали семьи советских работников, наспех вывозили кое-какое оборудование, красноармейцы отступали в спешке и панике. 16 июля румынские войска вошли в город.

В первые дни войны население нижнего города пряталось в подвалах. И Ольшанские, когда доставили Шику из больницы, не занесли носилки в дом, а спустили в подвал, где в жуткой тесноте, но ещё не в обиде укрылись все жильцы их двора. Но уже 2 июля Шика, прихрамывая, отправился на призывной пункт и был мобилизован. Потом они сожалели, что отпустили его. В той панике, которая охватила город, никто его бы не хватился. Но и евреи бывают крепки задним умом. Впрочем, хорошо нам судить, а ведь обитатели нижнего города совсем не знали новых советских порядков и законов. Слепые котята – и только! Потому Ольшанские не пытались даже задержать сына, которому только накануне сняли послеоперационные швы. Эшелон с новобранцами сразу же был отправлен в Одессу, и четыре года о брате не было ни слуху ни духу.

Письмо-треугольник с номером его полевой почты нашло Ольшанских лишь в конце войны. В пехоте этот маленький бессарабский еврей (таких называют «метр с кепкой») прошагал всю войну. В окопах в пору затяжных дождей, когда воды всем было по колено, он стоял в ней почти по пояс. «Мы всю Европу по-пластунски пропахали» – это и о Шике Ольшанском. Но он сдюжил и даже чуть не угодил на Тихий океан на японский фронт; их эшелон остановили на далёких берегах Амура, поскольку Страна восходящего солнца после американской атомной бомбардировки капитулировала. Но вернёмся к кишинёвцам в первые июльские дни и ночи 1941 года.

Канонада приближалась, налёты немецкой авиации участились, и Ольшанские решили уйти в соседний посёлок Вадул-луй-Водэ, чтобы быть, как им казалось, в большей безопасности, подальше от разрывов бомб. Они полагали, что смогут скоро вернуться на Георгиевскую. Им и в голову не могло прийти, что возвратятся они туда (и не в полном составе) только через пять лет. А потому кошке в мисочку они налили молока больше обычного, увязали в узлы ценные вещи (в основном это были вещи Рахили – её приданое), прихватили пару одеял и подушек. Провизии взяли дня на три, и ранним утром шестого июля Ицик с родителями, двумя тётями и старшей сестрой уже шагал по просёлочной дороге, уходя из родного города. И в руках у него была тяжёлая торба, а не барабан с палочками.

Пройдя километров пятнадцать и оказавшись на взгорье, он оглянулся и был потрясён тем, что дорога за ними напоминала бесконечную тёмную шевелящуюся ленту. Это уходили из города люди, в основном – евреи. Перед ними дорога тоже была запружена, и он не мог видеть тех, кто открывал это печальное шествие. Достигнув Вадул-луй-Водэ, они вошли в лес, перекусили и устроились на ночлег. Отдыхать долго не пришлось. Послышалось гудение приближающихся самолётов, началась бомбёжка. Немцы поняли, что лес стал укрытием, а кто там прячется – военные или гражданские, им было неведомо, да и какая разница?! Грохот разрывов, крики людей, ржание напуганных и раненых лошадей… Вот уж и впрямь «смешались в кучу кони, люди»… В общей неразберихе Ольшанские потеряли отца, исчезла и тётя Рейзл. Сутки они ждали, надеялись, что те найдутся, а потом поняли, что нужно идти дальше.

Им удалось переправиться на плоту через Днестр. Лёгкие вражеские самолёты пролетали над ними и обстреливали из пулемётов. Фонтанчики воды вздымались совсем рядом, а плавать никто из них не умел, но Бог спас. Выбравшись на берег, они двинулись вместе со всеми дальше. Это была Украина. В день они проходили километров по пятьдесят. Дорога привела их в еврейский городок Ананьев, неподалеку от Одессы, даже председателем горисполкома там был еврей. Ольшанские надеялись получить от него подводу с лошадью, но всё уже разобрали те, кто опередил их. Единственное, чем председатель смог помочь единоверцам, – он их сытно накормил.

Шагать пришлось долго, ночевали в придорожных канавах, благо дождей не было. Считалось, что это безопаснее: меньше шансов получить пулю или осколок при бомбёжке. Ночи протекали в коротких передышках и переходах, и луна как будто им помогала: светила вовсю. Отмахав триста километров, они сумели возле Кировограда погрузиться в железнодорожный состав, двигавшийся на восток. Они исхитрились забраться в товарный вагон на разъезде. На станции вряд ли бы им это удалось: сотни людей бросались на штурм состава. В толчее даже иногда затаптывали самых слабых – детей, стариков, раненых. Немцы буквально наступали на пятки.

Их эшелон бомбили. Машинист останавливал поезд, подавал сигнал, и все бросались врассыпную в высокую кукурузу или пшеницу. Урожай этим летом выдался небывалый. Исаак навсегда запомнил лицо немецкого лётчика, который на бреющем полёте проносился над полем пшеницы, в котором залегли беженцы. Немец поливал их огнём и смеялся: им овладел азарт охотника. После окончания налёта машинист давал гудок, и все бежали к теплушкам и товарным вагонам. Случалось, многие отставали. Убитых не хоронили.

Бывало, бомба попадала в состав, превращая пассажиров в живое месиво. Такое испытание выпало на долю Саши Сидельникова, товарища Ольшанского в студенческую пору, тоже бессарабца. Их состав остановился, так как путь впереди был повреждён бомбой. Родители вылезли из укрытия в товарном вагоне и отправились к колодцу за водой, а Саша сумел спуститься с груды острых каменных глыб, испускавших резкий незнакомый запах, на которые им удалось чудом вскарабкаться. Он перелез под вагоном через несколько путей и оказался в глубокой канаве, когда немецкий самолёт, неожиданно появившийся, сбросил бомбу на их состав, прошил пулемётными очередями уцелевшие вагоны и людей, копошащихся в поле по соседству. Саша при этом был ранен в ногу, а его уцелевшие родители были уверены, что их сына разворотило вместе с глыбами, на которых они час назад нашли спасение. И оказался двенадцатилетний сынок музыканта, заласканный, домашний ребёнок, к тому же раненый, без документов, денег, еды, один как перст, не зная, где он, как и куда идти… Саша просил подаяния, но попрошаек была тьма, а подающих – единицы. Он приобрёл опыт поедания собак и сусликов-тушканчиков, которых ловил в степи. Спас его незнакомый подросток, взяв в свою кампанию. Он оказался бывалым хлопцем, умел добывать воду и пропитание, ориентировался в непривычной обстановке. Когда он случайно погиб на вокзале от пули красноармейца-конвоира, Саша как будто вторично осиротел.

По мере продвижения на восток, наслушавшись разговоров взрослых, он всё больше укреплялся в мысли, что нужно добираться до Астрахани. Когда-то беспризорники 1920-х годов мечтали о Ташкенте: Ташкент – город хлебный! Теперь земным раем казалась Астрахань: тепло, арбузы, много рыбы… Рыбы было и впрямь много, но никто не давал её бесплатно. Воровать он ещё не научился. В довершение ко всему его свалил сыпной тиф. Вши заедали. Как оказался в лазарете – не помнит, как выжил – до сих пор не понимает.

А состав Ольшанских продолжал движение. Возле Днепропетровска беженцев, среди которых было много бессарабцев, высадили из поезда. Палящий зной, хочется пить, горячий воздух дрожит. В ожидании проходящего на восток поезда люди сгрудились на платформе, и тут начался страшный налёт. Это тебе не степь: ни кукурузы, ни пшеницы. Где укрыться?! Ицик испытывал животный страх перед бомбёжками, при воющем звуке приближающихся самолётов он начинал метаться, и женщины боялись, что он в панике убежит неведомо куда и они его потеряют. Мишенью для бомбометания были подъездные пути, сообразив это, Ольшанские бросились прочь от платформы. На их глазах взлетали в воздух вагоны, рельсы, шпалы. Идти дальше предстояло пешком. И они шли по разбитым грунтовым дорогам, по ним двигались обозы, пастухи гнали мычащих голодных коров подальше от линии фронта, а она, эта линия, неумолимо приближалась, настигала… Если удавалось проехать сто километров, это было для беженцев большим счастьем. Но в конце концов до Батайска они добрались, а его уже бомбили. Ростов обошли стороной. Сумели сесть в поезд на Краснодар. Там ещё текла мирная жизнь. Рахили удалось продать на базаре новое платье за хорошие деньги. На это они смогли купить продукты.

Эвакуация, а точнее бегство (ведь их не вывозили планово с заводом или предприятием) для жителей Бессарабии, не знающих советских законов и порядков, а подчас и русского языка, была вдвойне мучительна. Тем не менее Кишинёв покинуло 90 % еврейского населения. Евреи, проживавшие в местечках, по большей части, остались. Что с ними произошло, легко можно представить. Да и эвакуацию перенесли не все. Болезни косили детей, старики не выдерживали тягот пути. Мучили голод, жажда, сбитые в кровь ноги, вши.

На пути Ольшанских, как, впрочем, и в странствиях маленького Саши Сидельникова по дорогам войны, встречались добрые люди. В кубанской станице Поповической сероглазый подросток, или, как сейчас говорят, тинейджер приглянулся маленькой хуторянке: «Мамо, дывытыся, якый гарный хлопчик прыйихав до нас! А призвыще якэ цикавэ: Ишачок!»

Мирошниченки поселили Ольшанских у себя, в чистой горнице. Кубанские казачки отличались удивительной опрятностью. Юный бессарабец любовался их статью и отмечал, что, когда они шли на поле, всегда с песнями, то на тяпке, перекинутой через плечо, у каждой висел узелок со снедью в белоснежной косынке-хусточке. Ишачок, его мама, тётя и старшая сестра какое-то время работали в колхозе, зарабатывая на пропитание, но немцы наступали, и им пришлось уходить.

В колхозе горских евреев их встретили недружелюбно. Будучи много ортодоксальнее бессарабцев, местные их за евреев вообще не признали. Однажды немецкий самолёт добрался и до этого глухого угла, и Ольшанские решили идти дальше. Отвезти их до ближайшей станции горские евреи отказались, телегу не дали. До Моздока шли пешком. За долгие месяцы пути до них доходили слухи, что отец жив, что его видели то в одном, то в другом месте. Он двигался в восточном направлении как бы параллельно им, и они не теряли надежды. Но последняя новость их пригнула: родственник рассказал, что в одной из станиц, внезапно захваченной немцами, он видел старшего Ольшанского в толпе евреев, которых гнали на расстрел. Сам он, зарывшись в стог, уцелел случайно.

Случайным было и их спасение. Добравшись до Махачкалы, где существовал эвакопункт, они были, наконец, зарегистрированы и получили статус беженцев. Их данные были внесены в картотеку в Бугуруслане. Они получили направление в Среднюю Азию, точнее, в Казахстан. Но туда нужно было ещё добраться. Самоходная баржа, на которую их погрузили, не успев выйти в открытый Каспий, попала в жуткий шторм и села на мель. Обледенение грозило ей неизбежной гибелью, в предчувствии каковой капитан напился в усмерть: «Всё равно пропадать!» Двое суток беженцы провели в ледяном трюме, пока две подводные лодки не стащили эту лайбу с отмели, после чего она продолжила плаванье и доставила полуживой «груз» в Красноводск.

Саше Сидельникову, который в Астрахани, оправившись от тифа, уже влился в армию беспризорников, тоже довелось с двумя дружбанами пересекать Каспий на похожей лайбе, но её капитан и два помощника проявили милосердие к несчастным пацанам, накормили их досыта и дали отоспаться в тепле. Таким образом, он из Астрахани тоже попал в Казахстан, где голодного оборвыша ждали страшные испытания, где ему пришлось бороться за жизнь в нечеловеческих условиях и в одиночку.

А наш Ишачок в Средней Азии тяжко занемог. Больного корью, его в числе других детей сняли с поезда возле станции Мары. Из тридцати детей и подростков, доставленных на открытом грузовике в город, выжили только Ольшанский и ещё одна девочка. Им не досталось места на скамейках, и они валялись на полу грузовика, это их и спасло, там они укрылись от ледяного ветра. Корь дала осложнение – воспаление лёгких, его он перенёс на ногах, поскольку из больницы выписали, и они продолжили свой нескончаемый путь, пока не оказались, наконец, на эвакопункте в Алма-Ате, где Ольшанские провели около трёх месяцев. Эвакопункт находился в здании у вокзала; в огромном зале на полу на тюках и котомках (чемоданы имели немногие) гнездились семьи эвакуированных в ожидании, когда им определят конкретное место проживания.

Однажды Рахиль, продавая роскошную ночную рубашку из своего приданого, от которого остались уже крохи, познакомилась на торжище с покупательницей, эвакуированной москвичкой, художницей, женой известного адвоката Брауде. Узнав, что Рахиль – портниха румынской выучки, дама пригласила её к себе. В течение месяца она обшивала и саму Брауде, и её подруг из московской элиты, жила в человеческих условиях и неплохо заработала. Ей даже удалось купить по случаю ручную швейную машинку, их будущую кормилицу, да ещё и коробочку иголок к ней в придачу.

А у её младшего брата тем временем перенесённая на ногах пневмония обернулась воспалением среднего уха, оно дало нагноение, голова распухла. Боли были нестерпимые. Его крики не давали покоя окружающим. Матери чудом удалось определить сына в алма-атинскую клинику. Мест не было, мальчишку отказывались принимать. Безответная женщина тихо плакала, а впавший в беспамятство её младшенький, её мизинчик, метался и стонал, положив голову ей на колени.

На их счастье, заглянувший в это время в приёмный покой заведующий отделением, мгновенно оценив ситуацию, распорядился немедленно принять ребёнка.

На следующий день профессор Сендульский, известный в стране отоларинголог, эвакуированный из Москвы, и местный доцент Наугманов сделали маленькому Ольшанскому трепанацию черепа. Операция шла под местным наркозом. Грузная медсестра села ему на ноги, чтобы не брыкался, и держала за руки. До сих пор у него за правым ухом – вмятина.

Профессор часто ночевал в отделении, сутками не покидал больных, и жена его, седенькая старушка, приходила и упрашивала сестёр и ходячих больных напомнить мужу, что нужно идти домой. Он несколько раз осматривал спасённого им мальчонку. Перевязки были мучительны: бинт прилипал к ране, из которой сочилась кровь и сукровица, и, когда его отдирали, у мальчишки от боли заходилось сердце.

Во время очередного посещения мать сообщила: все они (и он в том числе) направлены в Карабулак, что в семистах километрах от Алма-Аты. Когда его выпишут из больницы, он должен один отправиться к месту назначения, и она на прощанье вручила сыну пропуск.

Несколько оправившись, он стал искать занятие, не привык к безделью, и хотелось хоть чем-то выразить персоналу больницы свою благодарность. Часами помогал он медсёстрам скатывать стираные бинты, на которых оставались бурые пятна от крови. Потом их «прожаривали» (стерилизовали) в автоклаве и вновь пускали в ход. В палатах лежали раненые, много неходячих. Он старался помочь: кого-то поил водой, кому-то читал письма или писал под диктовку ответы. К нему привязался один из больных, секретарь Каскеленского райкома партии, большой грузный мужчина с трубкой в горле. Говорить он не мог, только шептал. Он часто брал мальчонку в постель, и тот вспоминал, как когда-то, в раннем детстве, он забирался в кровать к отцу и любил пристраиваться на его широкой груди. Когда это было? И было ли вообще?

Через месяц Ицика выписали. Забинтованная голова походила на белый шар, только лицо было открыто. Сукровица просачивались наружу, бинт возле уха затвердел, взялся коркой. На дворе – трескучий мороз. Деревья и кусты на привокзальной площади покрылись ледяными кристаллами. Поезда брались штурмом. Щуплому пацану было не сесть в поезд, он едва держался на ногах, да и билета у него не было, его не удавалось добыть, хотя деньги на проезд ему выдали. И тут счастье ему вновь улыбнулось.

Его заметили солдаты-фронтовики, и вот он уже в их вагоне. Офицер, сопровождавший солдат, даже не прочь был взять подростка сыном полка, но очень уж он слаб, да и рана, видать, серьёзная. Когда проводник заметил «зайца», спящего под полушубком на верхней полке, он попытался его высадить, но фронтовики пообещали ссадить его самого, причём прямо на ходу, не дожидаясь остановки. Народ был лихой, и проводник притих. На прощанье мальчишке собрали вещмешок продуктов. Он расставался с попутчиками чуть не плача.

От станции Манкент до Карабулака около двадцати километров. Стужа. Ветер пронизывает. Вещмешок невероятно тяжёл. Мимо по дороге нет-нет да проезжают попутные телеги, но никто мальчика не берёт. Пропустив вперёд одну, он догоняет её и цепляется сзади за выступающую слегу. Некоторое время ему удаётся балансировать, навалившись на неё животом. Но возница замечает мальчика и охаживает кнутом. Тот падает, находит укатившуюся шапку и тащится по бесконечной дороге. В один день он столкнулся и с добротой, и с жестокостью. Ехавшие на фронт, на смерть, не были обозлены, а эти живут в безопасности, но хуже зверей. Трудно понять это подростку. Он один в чужом мире.

Ицик всё же добрался до города. В Карабулак он входит почти в сумерках. Где же искать своих? Он идёт на базар и вдруг в шуме толпы явственно слышит голос матери. Как они дошли до их жалкого жилища, не помнит. Помнит, что мать купила ему у торговки один мант (большой вареник с мясом). Кастрюля торговки была завёрнута в ватник, мант был тёплым, и он его съел там же, на месте. При виде продуктов из его вещмешка домашние теряют дар речи: они давно голодают. Тётю уже не спасти, она умрёт через несколько дней от дистрофии. Проснувшись поутру, Исаак отдёргивает руку от её уже остывшего тела (спали все рядком, на глинобитном полу, прижавшись друг к другу, так теплее). Могилу выкопать по-настоящему он не смог, земля промёрзла, похоронили на глубине менее полуметра. Его бил озноб и качало. Дорога на Карабулак, которую он одолел пешком, обернулась новым воспалением лёгких. Вы́ходила его хозяйка пристройки, в которой они поселились, старая узбечка, жена местного муллы, приносившая лепёшки и катык (кислое молоко).

Оправившись от болезни, Ицик начинает трудиться: нанимается копать огороды, сам разделывает склон во дворе террасами под огород, где сажает бахчевые и кукурузу. Вековой опыт молдаван странным образом проявляется в действиях иудейского отрока: он прореживает кукурузу, оставляя самые сильные растения. Аксакалы приходят поглядеть на здоровенные початки, выращенные мальчишкой, качают головами в тюрбанах, цокают языками: «Якши, Ысак, якши!»

Попытки собирать колоски или обрезки сахарной свеклы на убранном поле подчас заканчивались печально: если замечал обходчик, нещадно бил кнутом. Ицик несколько раз попадался. Зато на базаре он не попался ни разу.

Базар в военные годы был для мальчишек-беспризорников главным источником существования. Сидельников вспоминает, что там всегда, особенно летом, можно было чем-нибудь поживиться. К этому времени он попал в воровскую шайку, занимая в ней место у самого подножья. Он промышлял воровством, но не был удачлив, как другие. Случалось, сутки во рту ничего не держал. Перечитывая его книгу «Из жизни беспризорника», изданную «самопалом» в Балтиморе (выходные данные, даже год издания, отсутствуют), я не уставала удивляться жизнестойкости этого потерявшегося на дорогах войны бессарабского ребёнка, оказавшегося не просто на дне, а в преисподней.

Среди множества эпизодов в этой книге один произвёл неизгладимое впечатление. Зима. Вечереющий базар. Мальчишка, не евший двое суток, крадёт с прилавка кусок жира и, бросившись бежать, швыряет его в заснеженный куст, чтобы не быть пойманным с уликой. Тогда забьют до смерти. Продолжая движение по базару, он ещё раз поймал удачу за хвост: ухватил у зазевавшейся торговки бутылку молока, её товарки уже закончили торговлю и разошлись, потому его никто не преследовал. И он возвращается к заветному кусту в предвкушении еды. Но над куском студенистого жира уже трудится отощавшая бродячая собака. И вот в сгустившихся сумерках на опустевшем базаре происходит схватка между зверем и подростком. Бой продолжался недолго. Оба лежали в изнеможении, при последнем издыхании, но он заставил себя подняться. Он не чувствовал боли от укусов и царапин, но видавший виды засаленный бушлат под когтями пса вовсе излохматился и штаны висели клочьями. Подобрав грязный кусок жира и выпавшую в драке, но – вот оно счастье! – не разбившуюся бутылку, он ищет укрытия, где можно в безопасности съесть свои сокровища. Забившись в щелястую будку уборной, где замёрзшее дерьмо высилось по колено, положив на него обломок найденной фанеры, он жадно вгрызается в застывший жир, едва очистив его от мусора, и при этом запивает холодным молоком с поскрипывающими на зубах льдинками. Он чувствует, как из желудка тепло разливается по телу. Вони он не замечает. Наконец-то он сыт и счастлив.

Ольшанскому тоже приходилось «шустрить» на базаре. Нет, он не воровал, но был причастен к сбыту ворованного. Заведующая сельпо, узнав, что Рахиль – портниха, стала снабжать её крадеными бинтами. На машинке они их сшивали, создавая цельное марлевое полотно, из которого Рахиль кроила платья свободного, как принято на Востоке, фасона, на кокетке, при этом марля складывалась в два слоя. Мало того, что Ицик крутил до одурения ручку машинки, сострачивая узкие бинты, он участвовал в сбыте продукции на базаре. Мать держала в руках не более одного платья, а он, вертясь неподалёку с кошёлкой, где был припрятан их ходовой товар, следил, не приближается ли милиционер. Часть вырученных денег переходила в руки поставщицы бинтов. Рисковали все: бинты в военное время были дефицитным товаром, впрочем, тогда дефицитом была любая мелочь, но бинты – это товар стратегический. Уж кто-кто, а Ицик по недавнему опыту пребывания в клинике это хорошо знал. Но угроза голода заставляла умолкнуть голос совести. Мучил страх перед арестом, а потому он искал не столь опасного заработка.

На выделенном их семье участке Исаак вырастил отличный урожай чечевицы и в том же году на этой же земле посеял просо. Поскольку чучела уже не отпугивали прожорливых птиц, съедавших будущий урожай, он стал играть роль живого пугала и охранял не только свой, но и соседние участки, за что ему перепадало кое-что из продуктов. Его приметили и позвали в колхоз. Вначале он работал с женщинами в поле. Однажды бригадир поручил им провеять на току целый бурт пшеницы, пообещав дать немного зерна за работу. Нужно было набирать зерно на лопату, подбрасывать вверх, как можно выше, чтобы оно проветривалось и сохло. Работа долгая, тяжёлая и нудная, руки затекают, пот заливает и щиплет глаза. Несколько часов они безостановочно трудились, но бригадир обманул и за работу не заплатил. Женщины стояли, понурившись, а наш Ицик, не привыкший к советскому укладу, да и малец ведь ещё, взорвался от несправедливости, впал в истерику и, бросившись к пшенице, начал смешивать провеянное зерно с сырым. Еле оторвали. К счастью, поступок этот не имел последствий, а ведь могли «закатать» мальчишку за вредительство, куда Макар телят не гонял.

Через несколько месяцев ему доверили распределение воды для полива, и, наконец, он становится учётчиком. После трёхмесячных курсов трактористов в Манкенте он сменил смирную кобылку на стального коня. Трактор часто глох, силёнок завести его не хватало. Он ждал, когда поможет кто-то из женщин, работавших в поле.

Исаак быстро научился узбекскому языку. В ту пору узбеки пользовались латинским алфавитом. Ему он был знаком с детства. Будучи едва ли ни единственным грамотным в селе, Исаак по просьбе женщин писал письма на фронт и читал прибывающие солдатские треугольники. Больше всего он боялся писем в конвертах: в них часто приходили похоронки. Читать их в сопровождении женских слёз и воплей было мучительно.

Несколько лет назад на встрече с Чингизом Айтматовым в зале Deutsche Welle в Кёльне неожиданно выяснилось, что в военное лихолетье Исаак жил по соседству с будущим писателем, и тому, как грамотею, тоже приходилось выступать в роли страшного вестника, сообщать женщинам о гибели близких. Немолодые мужчины уставились друг на друга; люди различной судьбы, но в одну минуту ставшие вдруг такими близкими, что у обоих навернулись слёзы и голоса предательски задрожали.

Да, мир держится добрыми людьми. Исааку везло на такие встречи. Сердобольная учительница, эвакуированная из Харькова, приметила пытливого подростка, который лишь время от времени заглядывал в класс. Она поняла, что регулярно посещать школу он не может, и подсказала, как сдать экзамены за шестой класс экстерном, хотя в пятом он не учился. Таким образом, у него появился хоть какой-то документ об образовании. У него вообще не было никаких бумаг. Свидетельство о рождении он тоже выправил в 1942 году в Карабулаке.

Владея уже двумя документами, юный Ольшанский поступает на подготовительное отделение Чимкентского индустриального техникума. В Чимкент перебралась их семья в начале 1944-го. На окраине города, где они поселились, находился свинцовый завод, а рядом с ним на большом пустыре, обнесённом колючей проволокой, прямо на земле расположились станки эвакуированного Воронежского завода кузнечно-прессового оборудования. В тот момент завод производил мины. Работали на станках русские ребятишки 14–15-ти лет, очевидно, детдомовцы и фэзэушники. По периметру колючего забора были установлены вышки с автоматчиками-вохровцами: охраняли военное производство. Зимой на пронизывающем ветру мальчишки промерзали до костей, смены были укорочены. А к весне уже поднялись стены и возвели над работающими крышу. Производство ни на день не останавливалось. Рядом проходил Ташкентский тракт. Поначалу Исаака пугали звуки, напоминавшие знакомый гул тяжёлых бомбардировщиков. Это приближалась колонна студебеккеров, гружёных свинцовой рудой. Рудники находились неподалёку. Грузовики были получены от американцев по «ленд-лизу»[21].

В Чимкенте Ольшанские ожили: сестра была портнихой высокого класса, и в городе у неё, конечно, появились заказы. Летом Исаак с ребятами из техникума находились в лагерях на речке Ленгер, где водилось много рыбы. Бывало, в свободное время, зайдя по пояс в воду и оттянув резинку трусов, они ловили в них рыбу, как в сачок.

Победу они праздновали в Чимкенте, а затем засобирались на родину. Но Исаак не мог покинуть техникум без разрешения, поскольку на него распространялась бронь (закрепление на месте). Напрасно мать просила завуча отпустить сына, ссылаясь на то, что он раздет-разут. Завуч приподнял штанины брюк и показал ей свои рваные штиблеты, подвязанные проволокой, после чего ей осталось только попрощаться и уйти. Женщины уехали одни, без юного Ольшанского.

Помощи ждать Исааку было не от кого, и он записался в футбольную секцию, где игрокам бесплатно выдавали бутсы, сатиновые шаровары и майку для тренировок, а главное – талоны на обед в столовой техникума. Раздатчица в столовой ему симпатизировала: и суп наливала погуще, и кусок лишний подкладывала. Так прошёл год, и ему наконец разрешили покинуть Чимкент.

Путь домой лежал через Москву. Столица жила бурно. Людская толчея ошеломила. Всюду сновали люди, они толкались, бранились, спешили куда-то. Ему предстояло перебраться с вокзала на вокзал на метро. Но как пробиться через людские потоки? Прижавшись спиной к прохладному камню (московское метро облицовано гранитом и мрамором), юноша простоял некоторое время, соображая, в каком направлении двигаться, и лишь затем решился и шагнул в сторону эскалатора.

Глава 22. О Холокосте в Бессарабии и Транснистрии

Признаюсь, писать на эту мучительную тему я поначалу не собиралась, потому что скороговорка тут недопустима, а проживая вдали от Молдавии, исследовать её глубоко невозможно. Однако совсем обойти эту тему тоже нельзя. Знаю, что о Холокосте существует много научных, мемуарных и исследовательских работ, с некоторыми знакома, но о Молдавии почти ничего не встречала. Единственная работа, которая была прочитана до отъезда, ещё в Кишинёве, изданная там в 1993 году в серии «Библиотека-алия», – небольшая книжка Д.Дорона (Спектора) «Кишинёвское гетто – последний погром». Она была написана в 1973 году на иврите, переведена спустя 20 лет.

В независимой Молдове тема Холокоста стала чуть ли не табуированной. Единственный серьёзный её исследователь – историк, доктор наук Сергей Назария. В 2005 году вышли в Кишинёве крошечным тиражом две его работы «Холокост (на территории Молдовы и прилегающих к ней областях Украины в годы фашистской оккупации 1941–1944)».

В Одессе в 1998 году была издана книга Леонида Сушона «Транснистрия: евреи в аду». В Израиле появляются воспоминания выживших, или «возвратившихся», как называл Клод Ланцман, создатель многочасового документального фильма «Шоа», этих людей, чудом уцелевших и говоривших от имени погибших. Эти книги оказались мне недоступны. Единственная работа, которую я смогла прочесть, – вышедший в Тель-Авиве в 2011 году небольшой, но впечатляющий сборник статей «Не забудем Холокост». Инициатором и спонсором издания был профессор Дани Корен, достойный сын своего отца-кишинёвца, председатель товарищества «Бейт Бессарабия, имени Ицхака Корна».

Побудительным толчком к написанию этой главы послужило интервью молодого кишинёвского драматурга Николетты Есиненку, документальный спектакль-перформанс которой Clear History («Чистая история») был поставлен в начале 2011 года в театре Spalatorie («Прачечная»). Интервью было дано «Еврейской газете», выходящей в Берлине.

Николетта призналась, что о Холокосте в Бессарабии она впервые узнала в Германии семь лет назад. Ей тогда было 28. Удивилась, что немцы знают историю её страны лучше, чем она и её сверстники на родине. Успокою Николетту: лишь немногие немцы знают эту историю. Интересующихся Холокостом не так уж много, но немцам не дают забыть о нём их государственные власти и СМИ. Николетта родилась в интеллигентной семье писателя и переводчицы (Ольшанскому знакомо имя её отца). Уж если она пребывала в неведении, то чего ждать от других! В школе им никогда не говорили о Холокосте. Это касается не только Молдавии. Недавно двум девушкам, сёстрам-близнецам, студенткам московского вуза, финалисткам очередного ток-шоу известного российского телеканала, был задан вопрос, что означает слово «холокост». Они растерялись, затем ответили: «Холокост – клей для обоев».

А что касается Германии, то могу рассказать, что 20 лет назад в земле Северный Рейн – Вестфалия по распоряжению президента земли Йоханнеса Рау фильм Стивена Спилберга «Список Шиндлера» был показан всем старшеклассникам, с последующим обсуждением в обязательном порядке как прививка против неонацизма. На учителей возложили миссию разъяснить подросткам суть Холокоста. В одной из школ на вопрос, какой вывод можно сделать из просмотренного и услышанного, ученица ответила: «Я поняла, как стыдно и ужасно быть евреем». Так что и доморощенные песталоцци[22] подчас добиваются таких парадоксальных результатов.

Молдавские учащиеся стали жертвой политических страстей, националистической политики властей, превратного истолкования недавней истории отечества. Если председатель Союза историков Молдовы Анатол Петренко сегодня публично заявляет, что Холокоста не было, то нечего удивляться тому, что в одном из учебников истории говорится, что Холокост имел место только в Приднестровье, а Антонеску был героем, объединителем Румынии. Некоторые молдаване, с кем Есиненку беседовала в городках и сёлах, готовя свой спектакль, вспоминали зверства румынских солдат по отношению к евреям, свидетелями которых они были, но при этом выказывали уважение Антонеску за то, что «он объединил Румынию» (имеется в виду присоединение, или, с румынской точки зрения, возврат Бессарабии, Буковины, Трансильвании).

В спектакле Есиненку один из трёх задействованных актёров зачитывает известный приказ Иона Антонеску от 22 июня 1941 года: «Солдаты! Приказываю перейти Прут… Бойцы! Вы будете сражаться плечом к плечу с самой сильной, величайшей армией мира. Покажите своим товарищам ваше мужество и гордость. Они сражаются на молдавской земле за наши границы, за справедливость в мире. Будьте достойны той чести, которую оказали вам история, армия Великого Рейха и её непревзойдённый главнокомандующий Адольф Гитлер…»

В свою очередь, я могу добавить, что краеугольным камнем внутренней политики Антонеску, получившего власть в Румынии в сентябре 1940-го, стали румынизация и пурификация (очищение нации от инородцев).

Ханна Арендт, известный философ ХХ века, исследовательница тоталитаризма, в книге «Банальность зла» утверждает: «Можно без преувеличения сказать, что Румыния была самой антисемитской страной в довоенной Европе». Лишь в конце Первой мировой войны под давлением союзников румынское правительство приняло закон о правах меньшинств и дало евреям гражданство. От этой уступки отказались в 1937–38 годах, полагаясь на силу гитлеровской Германии. 225 тысяч бессарабских евреев были лишены гражданства. А в сентябре 1940 года маршал Антонеску объявил всех румынских евреев лицами без гражданства (исключение было сделано лишь для 10-ти тысяч человек). Антиеврейские законы, принятые в том же месяце, были самыми жёсткими в Европе, включая Германию.

Провозглашённый кондукэтором (вождём) страны в начале 41-го, Антонеску обратился к народу: «Если мы не используем возможность для очищения румынской нации, данную нам внутренними и внешними обстоятельствами, мы пропустим последний шанс, данный нам историей. Я могу вернуть нам Бессарабию и Трансильванию, но я ничего не достигну, если не очищу румынскую нацию. Не границы, а однородность и чистота расы дают силу нации! Такова моя высшая цель».

И к этой цели Антонеску устремился с решимостью боевого офицера, когда румынские войска и 11-я германская армия форсировали Прут 22 июня. Перед солдатами была поставлена задача «очищения атмосферы от иудейских элементов», т. е. уничтожения беззащитных женщин, детей и стариков-евреев. Первыми попали под удар сёла и местечки Буковины и северной Бессарабии: Бричаны, Липканы, Сороки, Атаки, Новоселица, Единцы и около двухсот других, где компактно проживало еврейское население. Было немало случаев, когда евреев уничтожали на месте, причём на стариков и детей жаль было тратить патроны, их оглушали ударами прикладов и закапывали ещё живыми, как в Маркулештах, Дубоссарах, Единцах, Бричево. Местечек в Бессарабии было множество, всех не перечесть. Случалось, что евреев загоняли в сарай, конюшню, запирали и сжигали живьём. Практиковались «марши смерти», когда большую группу евреев гнали без еды, питья и отдыха от села к селу. Старики, больные, беременные первыми не выдерживали, их расстреливали или забивали прямо у дороги.

Константин Фёдорович Попович, филолог, академик, писатель, а в конце войны двадцатилетний лейтенант СМЕРШ’а, ступивший в 1944 м одним из первых на освобождённую от нацистов землю Бессарабии, рассказывал мне о том, что здесь творили румыны. Его жена была доцентом моей кафедры, я была вхожа в их дом, и Попович охотно делился многими своими впечатлениями. Кстати, он был в группе сопровождения Антонеску, когда румынского лидера после ареста везли в Москву. По его словам, даже немцы ужасались зверствам румын в Бессарабии. Депортации «по-румынски» заключались в том, что пять тысяч евреев загонялись в товарные вагоны, как скот, где они, стоя, поскольку их при погрузке только что не утрамбовывали, умирали без воды и от удушья, пока состав сутками колесил по округе или просто надолго загонялся в тупик. Недавно я прочла о подобном в книге Ханны Арендт «Банальность зла». К рассказанному Поповичем она добавляет: «Любимым продолжением этой забавы было выставление трупов погибших в еврейских мясных лавках».

Местное население не защищало, не прятало несчастных, а их имущество тут же разграблялось, так что Антонеску пришлось издать особый указ против мародёров: еврейское имущество отныне принадлежало государству.

Весьма показательно, что и в самой Румынии, в Яссах, 28–29 июня 41-го произошёл страшный погром, жертвами которого стали, по разным оценкам, от 13-ти до 20-ти тысяч евреев. Правда, румынские неонацисты отрицают этот позорный факт. Есиненку рассказывает, что парламентский спикер от социал-демократической партии недавно заявил на заседании парламента, что Антонеску не несёт ответственности за погром, что вина лежит всецело на немецких солдатах, и погибло-то всего 24 еврея. Добро бы говорил уличный босяк, но ведь спикер! И где выступает – не перед толпой, а в парламенте!

В Кишинёв румынские части вступили только 16 июля. И сразу начался погром. Тем евреям, кто не покинул город до вступления румынских войск, спастись не удалось. Среди молдаван «праведников мира» (спасавших евреев от уничтожения) оказалось очень немного (по справке, числится 46, но относится ли это число только к Бессарабии или сюда входит и Транснистрия, уточнить не удалось). Через несколько дней сплошных бесчинств румыны согнали оставшихся кишинёвских евреев (называют 10 578 человек на 11 августа 41-го) в гетто в районе Харлампиевской – Иринопольской и стали методично уничтожать. Вначале отобрали 425 работоспособных мужчин и молодых женщин и погнали в сторону Вистерничен якобы на работу. Они нашли свой конец в тамошнем овраге. Затем 350 юношей и девушек отправили «на работу» в район Гидигича, некоторые пошли добровольно: обещали накормить. В гетто никто не вернулся. Около 800 человек расстреляли у западной стены еврейского кладбища на Скулянке, среди них были и цыгане («рома», как они себя называют). Таким образом, защищать оставшихся в гетто стариков, женщин и детей было уже некому. С ними разделаться было проще. С кишинёвскими евреями было покончено уже к декабрю 41-го. Но гетто не пустовало, туда сгоняли бессарабских евреев, большинство которых не покинуло родные местечки. Когда кишинёвское гетто переполнялось, несчастных гнали в лагеря Транснистрии, т. е. на левый берег Днестра. К Транснистрии отошли и прилегающие земли Украины: Винницкая, Николаевская, Херсонская и Одесская области. Её центром стала Одесса.

Целью Антонеску было на первом этапе переселить бессарабских евреев за Днестр. В Транснистрии было создано множество лагерей, где бессарабские евреи находили свою смерть вместе с одесскими. Район Голты называли просто «королевством смерти». Самыми страшными из лагерей близ Одессы были Богдановка и Доманёвка. Приятельница Исаака, маленькая Аня Сухер, родом из Сорок, шла с матерью дорогой смерти, но её, голубоглазую и светловолосую, выхватила из толпы украинская женщина. Она её растила как свою племянницу, а Аня звала её мамой, хотя после войны нашлась и родная, прошедшая через ад Доманёвки.

Николетта Есиненку рассказала, что при подготовке сценария они 8 месяцев ездили по республике, брали интервью у переживших Холокост, не были только в Приднестровье. А я хочу рассказать об истории, которая происходила именно там, в Транснистрии. С Ольгой Наумовной я была хорошо знакома, неоднократно встречалась и беседовала в Кишинёве. Это мать моей коллеги, доцента Людмилы Андреевны Гозун. Спустя 20 лет представился случай рассказать о ней.

Ольга (Голда) Наумовна (в девичестве Портная), из многодетной еврейской семьи, родилась в 1910 году в селе Цыбулёвка недалеко от Дубоссар. Это было Левобережье, где советская власть утвердилась уже в 1920-е годы. В 1930 году открылся Тираспольский институт народного образования, позже преобразованный в педагогический. Туда и поступила комсомолка Оля Портная, голубоглазая красавица с прямым тонким носиком и пышной русой косой. Да, вскружила она головы многим студентам исторического факультета, в их числе и Якиму Гросулу, будущему Президенту АН МССР. Но она предпочла ему тоже сельчанина статного Андрея Гозуна, родила ему трёх мальчишек, брала даже академотпуск, но институт накануне войны окончила.

Когда грянула война, Андрей, который упомянут в главе «Политика стучится в дом», будучи и.о. ректора родного пединститута, эвакуировал его в Бугуруслан. Плачущей жене (она просила взять и её с ребятишками) молодой лейтенант сказал: «Стыдись, ты же комсомолка! Куда я тебя с мальчишками возьму? Оставайся с детьми (младшему не было и года), поезжай к своим родителям в Рыбницу (те только-только отстроили дом). Там сейчас гостят твои племянники (старшая сестра Бетя отослала детей из Кишинёва на лето к родителям), там вам всем будет весело. Не паникуй! Немцев за Днестр наши не пустят, а вы поживёте там, пока я вернусь». Выделил ей лошадь с подводой и был таков.

При Ольге, к счастью, оставалась няня, православная деревенская женщина, и они вместе двинулись в путь. Пока они приближались к Рыбнице, то ли румыны, то ли немцы уже захватили большое местечко и всех евреев погнали в украинскую Гвоздавку. Там было что-то вроде лагеря смерти. Есть не давали и нещадно били, просто забивали до смерти. Первыми погибли старики. А младшая сестра Ольги Ида с двумя кишинёвскими племянниками сумела бежать. Но куда идти? Она вернулась в Рыбницу, где к тому времени по приказу Антонеску уже было создано гетто.

Дни шли, телега с Ольгой медленно тащилась по дорогам Приднестровья. Няня правила лошадкой. Поняв, что в Рыбницу путь им заказан, двинулись в сторону Дубоссар. На немцев пока не напоролись. Няня сообразила, что им лучше забиться в глушь, потому что из Дубоссар уже пришла страшная весть: там за один день расстреляли 22 тысячи евреев (позже узнали, что этот страшный день совпал с трагедией в киевском Бабьем Яру). Свидетели рассказывали, что земля долго шевелилась. Там нашла свой конец многочисленная родня Ольги, почти весь клан Портных.

Беглецы решили двигаться в сторону другого райцентра – Красные окна, там в окрестных сёлах жила родня мужа – клан Гозунов. Сводная сестра Андрея Агриппина (Горпына по-местному) встретила их в штыки: «Пошла вон, жидовка, или я тебя своими руками задушу!» Отец Андрея промолчал. Но старшая сестра Андрея Лукерья, проживавшая в соседнем селе, приняла их всех. Ольга знала, что грозит за укрывательство евреев, и, желая отвести беду от Лукерьи и своих мальчиков, решила пойти в комендатуру в Красные окна и признаться, что она – еврейка. Там ей вначале не поверили, а потом румынский офицер спросил, не крещёная ли она. Она ухватилась за соломинку и ответила утвердительно. Месяц её держали при комендатуре, она там мыла полы (отрабатывала скудную кормёжку), её не запирали: сама пришла, куда ей бежать. И вдруг она услышала, как офицер диктует приказ о её расстреле. А далее случилось невероятное. В комендатуру вошла врач Мария Вячеславовна Рошка, мать её подруги, знающая Ольгу с детства. Она обняла её и подтвердила офицеру, что она и впрямь крещёная. Тот потребовал справку от сельского батюшки.

«Справка будет», – заверила офицера Рошка. И он отправил женщин в сопровождении охранника в Цыбулёвку за справкой. Рошка взяла дело в свои руки. Был накрыт стол, пригласили церковного старосту, подпоили, выкрали у него печать, наскоро написали справку, заверили печатью и на следующий день отбыли в Красные окна. Офицер не удовольствовался справкой, призвал свидетелей, провёл дознание. Лукерья, свёкор и соседи подтвердили факт крещения, и Ольгу отпустили с Богом. Липовая справка была ей охранной грамотой.

Ольга поселилась с детишками мал мала меньше в хибарке на кладбище, Лукерья не оставляла её своими заботами. Глубоко верующая, она для большей безопасности окрестила золовку в своём селе ещё раз. Помогала и родня Андрея, кто чем мог. А сама Ольга Наумовна старалась подработать, где можно: кому белила хату, кому полы мыла, кому стирала, копала огороды, полола, ходила за скотиной. Рассчитывались кто картошкой, кто яичко даст, кто молочка или кусок хлеба – всё детишкам. И ведь всех троих мальчишек она сохранила в такое лихолетье. Дождалась прихода Красной армии. Сразу после освобождения начала работать учительницей в Криулянах, неподалеку от Кишинёва. Тут её и нашёл капитан Андрей Гозун после демобилизации. А Милочка, моя коллега, родилась уже в 1947 году. Но семейная жизнь не задалась: слишком многое встало между ними за годы разлуки. Победителю трудно было понять измученную женщину, потерявшую родителей, сестёр и всех близких, которая четыре года провела в жуткой нужде, страхе и ужасе, в повседневной борьбе за жизнь троих малолетних сыновей. Да и они в красавце-офицере не признали своего отца. Непонимание и отчуждение привело к разводу. Каток войны, он по-разному калечил судьбы. Его кровавые следы не сотрут годы. И еврейский Апокалипсис не может, не должен быть предан забвению.

Глава 23. Возвращение, или Жизнь на пепелище

Освобождала Кишинёв 5-я ударная армия генерала Берзарина, участница Ясско-Кишинёвской операции. Добровольцы штурмового батальона во главе с подполковником Алексеем Бельским, ворвавшиеся с боями в город со стороны рабочего пригорода Мунчешть 23 августа 1944 года, вспоминали, что город представлял собой сплошные руины. Гарь пожарищ висела в воздухе. Эксперты подтвердили, что по масштабу разрушений в годы войны Кишинёв занял 4-е место, после Сталинграда, Варшавы и Дрездена. Город был мёртв. Верхняя его часть – от Александровской до Садовой – лежала в развалинах, среди которых торчали каменные скелеты – остатки зданий. Особенному разрушению город подвергся в 1941-м и 1944 годах. Но всем на удивление особняки на Садовой уцелели. Правда, это был край города, его верхний рубеж.

Книга «Записки губернатора» содержит богатый иллюстративный материал, собранный А.Маринчуком. При чтении этой книги я увидела, что многие значимые здания (это касается Митрополии, Консистории, Духовной семинарии, Серафимовского дома, Военного лицея, которые после 28 июня 1940 года сменили хозяев) были взорваны и сгорели 16 июля 1941 года, т. е. в день вступления румынских войск в город. В огне погибли архивы, библиотеки, картины, мебель, ценное убранство этих великолепных зданий. Сейчас местными историками выдвинуты предположения, что взрывы организовали советские «оккупанты», оставляя город. Идут споры, явно имеющие политическую подкладку. Тактику «выжженной земли» использовали многие армии, принуждённые к отступлению, но это малоутешительный факт: краса и гордость, часть истории Кишинёва была уничтожена.

Нижний город не так пострадал от бомбардировок, но под конец и ему досталось. Немцы, готовясь сорвать ясско-кишинёвскую операцию советских войск, ввели в город две танковые дивизии СС, они расположились на короткий отдых перед боем в западной части нижнего города. Утром 20 августа, когда немцы уже собирались начать контроперацию, 16 американских «летающих крепостей» методом «челночного» бомбометания разнесли в клочья район Ильинского базара и его окрестности, смешав с землёй скопление немецких войск. Вся часть старого города между Иринопольской, Павловской, Кацыковской, Минковской и Харлампиевской улицами за час была сметена с лица земли. Может быть, есть высший смысл в том, что элитные немецкие части нашли свой конец на территории, которую немцы и румыны отвели в июле 41го под гетто, где мучились и умирали не покинувшие город и его окрестности евреи. Каким-то чудом уцелели Ильинская церковь, а на Екатериновской – старый собор, возведённый в 1806 году (в нём молились митрополит Гавриил Бэнулеску-Бодони, император Александр I, Пушкин и декабристы). Сохранился и стоявший напротив дом турецкого губернатора ХVII века. Они были снесены в конце 50-х годов во время прокладки проспекта Молодёжи (ныне – проспект Григорие Виеру), хотя могли бы его только украсить. Собор долго не поддавался, его взорвали. На его месте выросла невыразительная коробка кинотеатра «Москова». «Ломать – не строить» – этот принцип поныне является основой трудового энтузиазма многих чиновников-градостроителей.

Когда Ольшанский вернулся в Кишинёв (в июне 1946-го), горы щебня с тротуаров были уже убраны, но развалины сохранялись, и город походил на огромное каменное кладбище. Стены некогда прекрасных зданий, настоящих памятников архитектуры, зиявшие выбитыми окнами и снесёнными крышами, решено было сохранить, «законсервировать» для дальнейшего восстановления. Дома, не подлежащие восстановлению, сносили и на их месте разбивали скверы – «оскверняли» город, как шутили поклонники чёрного юмора. Такая участь постигла роскошные гостиницы «Националь», «Палас», «Лондонскую», украшавшие некогда центр города, трёхэтажные Дом Барбалата, Серафимовский дом и дом Рубинштейна, Торговый дом Шварцмана/ Шехтера, аптеку Когана. Восстановить их не было никакой возможности, руины просто разбирали.

В нижней части города среди полуразрушенных домов сохранились подвалы. Их оккупировала уличная шпана, собиравшаяся в небольшие банды, которые избивали и грабили припозднившихся прохожих. Преступность в послевоенном городе была высокой. Имелась своя «Чёрная кошка», банда, хорошо известная одесситам, а ворья было не счесть.

Ольшанские (мать Исаака и его сестра Рахиль) вернулись сразу после войны, год они ютились на полу в комнате у знакомых, но им удалось в конце концов через суд вернуть квартиру на Георгиевской, которую после их ухода из города заняла молдавская семья, проживавшая на соседней улице. Во двор из старых жильцов практически никто не вернулся, кроме Боруха, который когда-то сорвал с уличных столбов растяжку со свастикой. Теперь ему было бы не влезть на столб: на фронте он потерял ногу.

Спояловых в Кишинёве не оказалось, видимо, во время войны семья перебралась в Румынию. Относительно недавно дошёл слух, что Митика Споялов долгие годы был главным врачом на курорте Байле-Геркулане неподалеку от Тимишоарэ. А в их прекрасный дом вселилось большое русское семейство, ранее проживавшее на левом берегу Днестра. Звание полковника советской армии позволило запойному пьянице занять этот комфортабельный дом, и несколько поколений потомственных алкоголиков проживали в нём, пользуясь немалыми льготами. Ольшанские с ними не общались.

У Исаака вскоре появились новые друзья по техникуму, а затем и по институту. Они тоже жили в нижней части города, относительно недалеко: Иося Шапошников – на Теобашевской, Алик Клейнерман – на Вознесенской, Моня Шубер – на Остаповской, Сарра Бузиновская – на Азиатской, Яша Файман совсем рядом – на Петропавловской. И всё же не стало компактной еврейской массы. Еврейские кварталы, еврейские предприятия, еврейские лавочки и магазины – всё это было в прошлом. Еврейский воздух был основательно разбавлен.

Однако евреев оказалось в Кишинёве после войны довольно много. Откуда? В Бессарабии от рук нацистов погиб каждый третий еврей. Те, кому удалось уцелеть после Холокоста, не смогли вернуться в местечки, это было выше их сил, они перебирались в Кишинёв. Возвращались уцелевшие на фронте, демобилизованные, эвакуированные…

Удивительно, но посреди всеобщей разрухи стали поначалу воскрешать очаги культуры. Поскольку основатель советского государства провозгласил, что из всех искусств важнейшим является кино, озаботились прежде всего открытием кинозалов. На месте Митрополии, используя сохранившиеся стены, в 1946 году открыли летний театр «Победа». Он просуществовал более десяти лет. Второй летний кинотеатр, имени Ленинского комсомола, работал по соседству на противоположной стороне улицы Ленина, между Театральным переулком и Мещанской (позже – ул. Мичурина).

Ещё зимой 41-го тринадцатилетний Ольшанский успел посмотреть новые советские фильмы «Весёлые ребята», «Волга-Волга» и, конечно же, «Цирк». Оркестр Утёсова, песни Дунаевского произвели на него огромное впечатление. И всё же «Искатели счастья», увиденные на втором этаже «Колизея», были вне конкуренции: ведь это было кино о евреях, и его герои – тётя Двойра, дурковатый Шлёма, несостоявшийся коммерсант Пиня, красавица Роза – были свои, знакомые, словно попали на экран с соседней улицы. Трудно было поверить, что фильм снимал русский режиссёр Корш-Саблин, работавший на белорусской киностудии. О том, что фильм славил интернационализм и дружбу народов Советского Союза, мальчишке было невдомёк.

Теперь, после войны, ребятня была увлечена другими лентами: «Пархоменко», «Секретарь райкома», «Она защищала Родину», «Парень из нашего города», «Подвиг разведчика». Полюбившиеся реплики героев с экрана уходили в народ. Ольшанский вспоминает, что такой расхожей стала фраза Крючкова из фильма «Котовский»: «Кто-то что-то сказал? Или мне показалось?»

Но главное – трофейные фильмы, захваченные в Бабельсберге под Берлином. Именно они произвели культурный переворот в умах и чувствах советских людей. Власти явно не понимали, что они выпускают джина из бутылки. Эти фильмы открыли мир в загадочную и манящую голливудскую жизнь. А какой восторг вызывала музыка! Она расковывала, раскрепощала. Глен Миллер с его оркестром в «Серенаде солнечной долины», откуда шагнула в мир молодёжи незабвенная «Чуча»! А Марика Рёкк с её неистовой чечёткой в «Девушке моей мечты»! А танго из кинофильма «Петер» с Франческой Гааль: «Танцуй танго! Мне так легко!» А чарующая музыка Штрауса и божественный голос Милицы Корьюс в «Большом вальсе»! А «Сестра его дворецкого», где Дина Дурбин исполняла на русском языке зажигательный цыганский романс! А «Тарзан» с Дженни Вайсмюллером, боевой клич которого прорвался с экрана на наши улицы и нёсся по городам и весям победившей страны! Истосковавшиеся по зрелищам люди смотрели заморские ленты по нескольку раз. На экранах возникала незнакомая, такая непохожая на привычную, жизнь, она завораживала, уносила прочь, заставляла забыть реальную нищету и разруху, которая обступала со всех сторон. Это было окно в иной мир. Заглянув в него, отроки и отроковицы, да что там! – советские женщины предавались несбыточным мечтам и готовы были на неслыханные жертвы ради того, чтобы приобщиться к этому счастью:

Не нужен мне панбархат,

Шифон и креп-сатен.

Пусть буду я одета,

Как маленькая Джейн.

За хижину Тарзана,

За диких негров джаз

Я б отдала квартиру,

Где телефон и газ.

Телефон и газ по тем временам были в Советском Союзе неслыханной роскошью, в Кишинёве о них и не мечтали.

Сам Ольшанский несколько раз посмотрел «Серенаду солнечной долины» с оркестром Глена Миллера, в золотую трубу которого навсегда влюбился, запомнил и музыкальную комедию «Три мушкетёра», не зная, конечно, что музыку к ней и песенку «Вар-вар-вар-вар-вара!», которую он время от времени мурлыкал, написал Самуил Покрасс, автор «Марша Будённого», эмигрировавший в США, в то время как его братья продолжали сочинять советские марши и песни. Впрочем, выросший в румынской Бессарабии, Исаак не знал песен советской детворы: «Мы – красные кавалеристы», «Шёл отряд по берегу», «В степи под Херсоном высокие травы»… Зато теперь, перешагнув порог двадцатилетия, он с замиранием сердца смотрел музыкальные трофейные фильмы: «Прелюдия славы» о Ференце Листе, «Лунная соната» (о Бетховене), «Не забывай меня», «Где моя дочь?» (по опере Верди «Риголетто»), «Смейся, паяц» (по опере Леонковалло), «Флория То́ска», «История одной жизни» (фильм о Джузеппе Верди). В них блистали замечательные теноры Тито Гоби и Беньямино Джильи, которого считали лучшим после Карузо. Не без влияния трофейных лент Ольшанский стал меломаном. Юноша жадно навёрстывал то, чего не получил в детстве.

Кинотеатры не вмещали всех желающих. И хотя восстановили довоенный «Одеон», известный вновь прибывшим и юному поколению как «Бируинца», попасть на вечерние сеансы было нелегко, о билетах нужно было позаботиться заранее, хотя в 1946 году в Кишинёве проживало всего 30 тысяч человек.

Глава 24. Голод в Молдавии и его последствия

Советская власть решила ускоренными темпами вести Молдавию к «зияющим высотам» коммунизма (всего одну буковку в слове «сияющие» заменил умница Александр Зиновьев, но ведь попал в точку). Послевоенная разруха не смутила новоиспечённое руководство молодой республики. Главное – не дать людям опомниться, прийти в себя. Вначале румынские вояки грабили жителей и угнали в Румынию почти весь скот, а потом советские войска реквизировали остатки продовольствия. Разорённые войной бессарабские крестьяне уже в 1945-м в спешном порядке загонялись в колхозы. Несмотря на страшную засуху лета 46-го, план по хлебозаготовкам требовалось выполнить. Планы по сдаче хлеба, молока, мяса, яиц спускали сверху, не зная реального положения вещей.

К главному советскому празднику – 7 ноября – секретари парткомов обязаны были рапортовать о выполнении плана, иначе – теряли свою должность, а то и на нары можно было загреметь. Вот и старались. Партийные работники были в основном пришлыми, русские, украинцы или молдаване Левобережья. Они уже прошли школу «большого террора», знали, что почём, а потому и из кожи лезли, чтобы выполнить приказ свыше. Первым секретарём ЦК в самые трудные годы, с 1946-го по 1950-й, был Николай Григорьевич Коваль.

Между тем уже в октябре 1946-го в сёлах появились первые дистрофики. Голод унёс не менее 200 тысяч жителей Молдовы. Точно подсчитать число жертв невозможно, потому что люди уходили на Украину в надежде спастись и гибли там тысячами. Попытки прорваться в Румынию пресекались. Вымирали целые сёла. Трупы валялись на улицах. Нередки были случаи каннибализма. Даже в Кишинёве смертность в 1947 году оказалась в два раза выше, чем в предыдущем.

Если раньше от Бендерской рогатки крестьяне ехали и шли на базар со снедью на продажу, то теперь по Георгиевской тащились, пошатываясь, живые скелеты с протянутой рукой, а иссохшие губы шелестели: «Пыне! Пыне!» (Хлеба!). Ольшанский вспоминает, что «макуха» (спресованный подсолнечный жмых) был желанным лакомством, его можно было долго грызть, сосать, а поскольку он переваривался медленно, возникало ощущение сытости. Суп по весне варили из крапивы, конского щавеля. Приезд А.Н.Косыгина в феврале 1947-го хотя и был запоздалым, но кое-кому помог выжить: открылось свыше тысячи питательных пунктов, в школах стали подкармливать детей, и зерно, собранное для госпоставок, осталось в республике. Кроме того, из других республик в голодающую Молдавию пошли вагоны с продовольствием. Отрывали от себя, но помогали, делились последним.

Результатом голода 1946–1947 годов стал исход сельской молодёжи в город. На стройках нужны были рабочие руки, квалификацию, пусть невысокую, приобретали по ходу дела. К 1950 году население Кишинёва увеличилось в 5 раз. Вы спросите, за счёт чего произошёл бурный рост? Вернулись из эвакуации евреи? Это имело место, но не они теперь составляли большинство в городе. Кто читал «Поднятую Целину» (долгое время роман Шолохова «проходили» в школе), помнит историю «двадцатипятитысячников»: партия посылала рабочих в село проводить коллективизацию. Так вот, теперь партия направляла в помощь новой республике необходимые кадры. Из России, Украины, Белоруссии приезжали квалифицированные рабочие и специалисты разного профиля. Ехали не за длинным рублём, не в райские кущи, оставляли семьи, жили как на бивуаке, впроголодь, но, подчиняясь приказу, ехали восстанавливать Кишинёв. Нынешние руководители суверенной Молдовы и особенно её столицы, лидеры националистических партий, пустившие в оборот обидное выражение: «Понаехали эти оккупанты», видимо, забыли историю родного края или не желают её знать, более того, переписывают родную историю, подгоняя под свои нужды. А между тем эти «оккупанты» – приехавшие русские, украинцы, белорусы и вернувшиеся евреи – внесли огромный вклад в возрождение города. Но теперь это был другой, русско-украинско-еврейский город, «разбавленный» молдавской молодёжью. Вот откуда прирост населения к 1950 году. Результатом советизации Кишинёва стало резкое изменение его этноса. Кишинёв перестал быть еврейским городом. Тенденция роста города за счёт местных селян будет расти, пока не возобладает. Сегодня город наводнён маргиналами.

Глава 25. Борьба за выживание

Ольшанский сразу по возвращении из Средней Азии уже летом 1946-го пошёл работать слесарем на энергопоезд. Эти источники энергии поставлялись по ленд-лизу из США, три энергопоезда были отправлены из Москвы в Кишинёв и установлены уже в конце 1944 года у Бендерской рогатки, неподалеку от нефтебазы и кожевенного завода. Энергопоезд, этот энергогенерирующий центр, являл собой чудо американской техники, от которой отечественная энергетика отставала, по меньшей мере, на три десятилетия. Чтобы осуществить его плановый ремонт осенью 46-го, потребовалось две недели непрерывного труда вахтовым методом: рабочие не расходились по домам, спали по 3–4 часа на месте, тут же и питались. Ведь город при этом частично отключался от электричества. К счастью, руководители подразделений энергопоезда Михаил Ройтман и Леонид Бербер до войны получили техническое образование в Европе, а потому могли прочесть техническую документацию на английском языке и с работой справились. Юный Ольшанский гордился тем, что работал под началом таких специалистов.

Новая республика и её столица остро нуждались в квалифицированных кадрах. Россия присылала специалистов, но их не хватало. Уже в 1945 году в Кишинёве на базе агрономического факультета Ясского университета, который с 1933 года готовил зоотехников и агрономов, открылся сельскохозяйственный институт. Был объявлен также набор в три техникума: жилищно-гражданского строительства, автодорожный и коммунальный (на базе прежней индустриальной гимназии), со строительным, а с ноября 1946 года и с энергетическим отделениями.

Узнав о наборе в техникум на энергетическое отделение, Ольшанский, имевший за плечами год учёбы в чимкентском техникуме, устремился туда. Желающих стать энергетиками набралось 16 человек. Кампания была разношёрстная: многие успели закончить в эвакуации два курса техникума, и отнюдь не энергетического профиля, некоторые имели техникумовского стажа всего год, но в одном это был монолит – все они, кроме Жени Артёмовой, которая приехала с Урала, из городка со смешным названием Уфалей, были евреями. Сказалась извечная тяга евреев к образованию, всё-таки не зря их называют народом Книги. Задача была поставлена почти невыполнимая: всех возьмут сразу на третий курс, при условии досдачи в жёсткие сроки экзаменов по необходимым предметам. И они справились: всё досдали и были зачислены.

Учили энергетиков-новобранцев прекрасные довоенные преподаватели, люди высокой культуры, среди них выделялись Левицкий, Паутынский, получившие образование за границей. Не имевший школьного базового образования, Ольшанский учился с жадностью и саженьими шагами навёрстывал упущенное. Поскольку занятия шли по вечерам, когда заканчивались уроки в школе, Исаак продолжал слесарничать на энергопоезде, но заработок был мизерный, ибо в связи с учёбой занят он был неполный рабочий день.

Чтобы продержаться во время голода, девятнадцатилетний Ольшанский решается на незаконный бизнес: торгует на базаре папиросами поштучно. В ту пору за хорошую папиросу курильщики готовы были душу продать. Многие пацаны торговали вроссыпь всякой дрянью из какой-то трухи, сена; табаком их «сигареты» и не пахли. А у Исаака были настоящие папиросы. Их тайно выносил с табачной фабрики юрисконсульт, ухажёр молодой соседки, и разбитная бабёнка привлекла к торговле краденым еврейского юнца. Она ведь не знала, что в своё время его бабушка трезво оценила коммерческие способности внука, сказав, что, если Ольшанский-младший задумает торговать шапками, люди начнут рождаться без голов. Ицик любил бабушку, но нужда заставила ослушаться, и он ступил на тропу коммерции.

На базаре нужно было ухо держать востро и внимательно поглядывать на все четыре стороны. Базар кишел ворами, но их он не опасался. Да, кто-то из них мог подойти и взять папиросу, не уплатив, но потом рассчитывался с лихвой. У них был свой воровской кодекс чести. Они его не обижали. Более того, когда у Шики, вернувшегося из армии, украли все документы, именно они сумели вернуть Исааку бумаги его растяпы-брата. Опасаться нужно было милиции. В этом голодном 47-м году как раз вышел указ: «За спекуляцию – 7 лет!» А как иначе было выжить?

Время от времени милиция устраивала на базаре облавы. И однажды Исаак попался. Тревожная новость по базарному телеграфу быстро домчалась до его сестры. В то время как она бежала к месту происшествия, молоденький лейтенант уже вёл допрос. Добиваясь признания, откуда парень взял папиросы, он рукояткой пистолета огрел Ольшанского по скуле. Реакция был мгновенной: перегнувшись через стол, подследственный вцепился в лейтенантские погоны и, притянув к себе голову их владельца, боднул его что было сил. Брызнула лейтенантская кровь. Тут же вбежали дежурные милиционеры, завалили драчуна и, подняв его за руки и за ноги, вбросили в КПЗ. Сидельцы – проститутки, воришки – приняли его дружелюбно. А то, что он «пустил юшку» из носа ненавистного лейтенанта Мишки Небрата, сделало его в их глазах героем.

Немало я была удивлена, когда на первых страницах неоконченного романа Алика Гольдмана, где он слагает гимн в честь кишинёвских мясников, встретила имя Мишки Небрата, «подполковника милиции и главного мясницкого врага». Жив курилка и даже вырос в чине! Гольдман пишет, что, опасаясь мести, «сломался в один прекрасный кишинёвский день Мишка и укатил добровольно куда-то на Магадан». Но как ветер возвращается на круги своя, так и Небрат потом вернулся в Кишинёв. Правда, Алик Гольдман этого не мог знать: он был давно уже в Израиле и, более того, умер там, вдали от Кишинёва. А что касается Небрата, то хлебное место – кишинёвский базар – пребывало уже в иных руках, милиция-полиция была давно прикормлена и в бывшем «грозе жуликов и воров» не нуждалась. Подполковник Небрат нашёл новое приложение своим силам: он возглавил Общество жертв Холокоста при еврейской общине.

Но вернёмся во времена общей молодости лейтенанта Небрата и задержанного Ольшанского. Сестра неудачливого спекулянта бросилась к сапожнику, работавшему на базаре, который до войны дружил с их погибшим отцом, и тот отправился выручать юношу. Спустя пару часов Ольшанский предстал перед майором Каминским, который на чистом русском языке, почти без еврейского акцента, доходчиво, с матерком, объяснил парню, что дела его плохи, ибо он своим поведением заработал срок на полную катушку: мало того, что спекулировал краденным, ещё сорвал погоны и оскорбил действием работника милиции, который был при исполнении. Ольшанский мысленно уже прощался со свободой, когда майор неожиданно взревел: «Вон отсюда, студент долбаный, позор нации! Чтоб твоего духа на базаре больше не было! Скажи спасибо сапожнику Янкелю и вали с моих глаз!» – «А мои папиросы?» – «Что-о-о! Тебе ещё и папиросы?! Ишь какой сучонок ушлый выискался! Во-о-о-н!»

Так закончилась, не успев расцвести, карьера торговца папиросами в розницу. И до сих пор, стоит ему услышать известную еврейскую песню «Купи́те, койфен, койфен, папироссен!», глаза наполняются слезами…

Между тем наступил 1948 год. Учёба в техникуме подходила к концу. Как отличника учёбы Исаака премировали замечательными заморскими штанами и башмаками (американские подарки!). Хотя башмаки были на два номера больше, он носил их несколько лет, не снимая. А вот брюки оказались чуть ли ни 60-го размера, и в Молдавии, ещё не оправившейся от голода, найти человека такой комплекции было просто невозможно. Сестра сшила себе из них юбку с жилеткой, ткань была добротная.

Летом 48-го новоиспечённые энергетики уже трудились на электростанции, дизельных станциях, подстанциях, в разных отделах управления электросетями, в энергосбыте. Ольшанский распределился в технический отдел электростанции под начало Михаила Соломоновича Штейнберга. Получивший высшее образование в Берлине и Льеже, владевший 12-ю языками, он до войны был представителем немецкой фирмы AEG в Румынии. После войны он возглавил технический отдел электростанции и управления электрическими сетями города, хотя его дипломы о высшем образовании советская власть не подтвердила.

Ближайшие друзья Ольшанского сразу выбились в начальство: Йося Шапочников стал начальником энергосбыта, а Моня Шубер – начальником диспетчерской службы Управления сетями.

На электростанцию направили и общую любимицу группы неунывающую Майю Швидкую. О её родителях-коммунистах рассказано выше. Её мать, арестованная в 1937 году и судимая «за потерю классовой бдительности» (не донесла на мужа, который был объявлен шпионом, врагом народа и немедленно расстрелян), неожиданно для себя самой в 1939 году была освобождена. А вот жена её брата, Хона, с которой Лию взяли на тираспольском вокзале, получила 15 лет лагерей и провела их на просторах ГУЛАГ’а от звонка до звонка. Лия не знала, что после падения «железного наркома» Ежова тысячи жертв беззакония, и она в их числе, обрели свободу (заметим сразу – до поры до времени). Вернувшись в Тирасполь, Лия нашла своих детей и младшую племянницу, забрала их из детских домов Ананьева, Балты и Купянска, устроилась рабочей на консервный завод и получила комнатёнку в общежитии. Но на этом её пламенный дух не успокоился. Лия окончила курсы медсестёр запаса и, когда началась война, тут же записалась добровольцем, чтобы «реабилитировать себя перед партией». Детей она вновь определила в детский дом, который успел эвакуироваться через Одессу и Новороссийск в Сталинградскую область, где дети пережили всю Сталинградскую эпопею, а сама была направлена военкоматом в эвакогоспиталь в Семипалатинск.

В конце концов, Лия нашла своих детей (это особая детективная история) и сразу после войны привезла их в Кишинёв, куда вернулись её уцелевшие сёстры. Майя успешно окончила техникум и как новоиспечённый специалист трудилась на городской электростанции. Казалось, ничто не предвещало катастрофы…

Глава 26. На трудовой вахте, или Кишинёв, восстающий из пепла

Конец 1940-х годов в Кишинёве… Рассказ об этом времени походит на преданья старины глубокой. Дела минувших дней помнят ветераны войны и труда, но их становится всё меньше. Молодёжь пребывает в неведении, а обмануть необразованных и интеллектуально неразвитых людей при желании нетрудно. А потому хочется напомнить, кто и как поднимал город из пепла.

Так называемые «оккупанты» – «понаехавшие» русские и вернувшиеся евреи – трудились не покладая рук дни и ночи, горели на работе, болели душой за дело, работали сверхурочно, а если нужно – в две смены. Была сильна взаимовыручка. Неумелую местную молодёжь обучали бескорыстно, охотно делились с ней знаниями, опытом. Именно «оккупанты» создали базу той промышленности, которая стала развиваться в Молдавии в последующие десятилетия. Не было такой области, где бы они себя не проявили, демонстрируя при этом незаурядные интеллектуальные, профессиональные, организаторские способности и просто смекалку. Задач, которые предстояло решить, было множество, но на первый план выдвинулись строительные и энергетические.

Уже в 1945 году началась разработка генеральной схемы реконструкции города, над ней работал уроженец Кишинёва известный архитектор Алексей Щусев, окончивший здесь 2-ю мужскую гимназию ещё до революции. Он был учеником и последователем Бернардацци. Самое известное его сооружение – Мавзолей на Красной площади в Москве. Потому ему позволено было многое. К разработке плана реконструкции он привлёк своего племянника по материнской линии, немца Роберта Курца. Некоторое время тот даже был главным архитектором города. В 1947-м план был готов, по нему восстанавливалась бывшая Александровская, ставшая улицей Ленина.

Послевоенное градостроительство связано с именами Валентина Войцеховского, Роберта Курца и Валентина Медника. Все трое – выпускники Бухарестского архитектурного института. В 1950-е годы в помощь им в Кишинёв были направлены архитекторы и проектировщики из Москвы, Ленинграда, Киева и Одессы, они восстанавливали столицу по генеральному плану Щусева.

Камень для строительства (ракушечник, или котелец), хорошо известный со времён Бернардацци, можно было брать неподалеку – в Криково. Машины для его резки производил первенец кишинёвского машиностроения – завод им. Котовского. Немногие знают, что возник он на базе металлообрабатывающего заводика Зельцера, выросшего из обычной мастерской. Директором завода стал приезжий, стало быть «оккупант», Тягловский. Завод выпускал несколько типов камнерезательных машин, сконструированных тоже «оккупантом» Галаниным, работавшим в проектном институте. В названиях машин – КМГ–1, КМГ–2, КМГ–3 – запечатлена первая буква его фамилии «Г».

Котелец извлекали из шахт, где через несколько лет заложат знаменитые винные подвалы «Криково», куда станут возить на экскурсии с дегустацией многочисленные делегации. Но тогда об этом ещё никто не помышлял. Главное было – добыть, разрезать на нужные блоки и доставить в город камень для строительства!

Первая новостройка – железнодорожный вокзал. От сказочного замка Бернардацци бомбёжки ничего не оставили. Новое здание возвели по проекту архитектора Л.Чуприна уже в 1948 году. Первые трёхэтажные котельцовые дома поднялись на улице Пушкинской (от ул. Ленина до ул. 25 Октября). Жилые четырёхэтажные дома на Оргеевской, напротив трамвайного депо и будущей кондитерской фабрики «Букурия», строились по проекту выпускника Львовского архитектурного факультета А. Колотовкина, будущего главного архитектора города. Из котельца возводились трёх- и четырёхэтажные жилые дома у вокзала, пятиэтажные дома на улице Ленина (от Бендерской до Армянской) для советской номенклатуры. Строили их на месте разобранных руин военнопленные немцы, а руководили строительством новоиспечённые выпускники техникумов жилищно-гражданского строительства и коммунально-строительного в качестве мастеров, прорабов и инженеров. При строительстве этих домов допускались украшения и декор – резьба по камню и цветная керамика в виде национального, в основном растительного, орнамента. Дома эти называли «сталинками», их проектировал В.Войцеховский. По другую сторону улицы возводили здания министерств (архитекторы В.Войцеховский, А. Колотовкин), Дом профсоюзов (архитектор Р.Курц). В начале улицы Ленина построили здание Академии наук в стиле сталинского ампира (архитектор В.Меднек). Он же проектировал и нынешний Главпочтамт, расположенный напротив примэрии (горисполкома) и напоминающий московский телеграф. На его фасаде поначалу тоже красовался глобус, он разбился во время землетрясения. Напротив вокзала на месте разрушенного женского Епархиального училища вырос Дворец железнодорожников. Ниже поднялись корпуса Молдавгидромаша, где располагались и опытный завод, и СКБ.

Котелец вновь пошёл в ход, когда дошли руки до подлежащих восстановлению зданий. Опять же с привлечением немецких военнопленных были отстроены здания банка (ныне органный зал) и городской думы (ныне примэрия) на Александровской улице, носившей отныне имя вождя пролетарской революции.

А затем восстановили лицеи им. А. Донича и Михая Эминеску на Садовой, им. Алеку Руссо на Леовской и Богдана Хашдэу на Киевской. Город оживал медленно, но всё же оживал. В 1945 году был сооружён стадион «Динамо» на месте старого стадиона, находившегося на Немецкой площади. Молодой Ольшанский играл в футбол за спортивную команду «Труд» и участвовал в матчах, проходивших именно на этом стадионе.

В 1949 году уже толпился народ у кассы кинотеатра «Патрия», его построили на месте бывшего Благородного собрания. Место было бойкое, неподалеку от входа в парк.

В 1954 году на улице Ленина возвели Национальный театр (молдавский драматический), поначалу он носил имя Пушкина, там же находился театр оперы и балета. Когда последний переехал в собственное здание в 1980 году, Национальный театр получил имя Михая Эминеску. Мне довелось в начале 1970-х побывать в Национальном театре на балетном спектакле. Более всего меня шокировала роспись потолочного плафона. Привыкшая с детских лет к залу Одесского оперного театра, который в моих глазах по красоте превосходил даже московский Большой, я была просто раздавлена этим шедевром местного соцреализма. Монументальное панно на потолке изображало народный танец «Молдовеняску». Зажигательный танец на сцене меня всегда восхищал. Но здесь стоило поднять глаза, взгляд упирался в подмётки даже не сапог, а сапожищ танцоров и в заголившиеся толстомясые ляжки их партнёрш. Этот апофеоз соцреализма настолько оскорблял эстетический вкус, что я сбежала из этого храма Терпсихоры в первом же антракте.

После войны вернулся в Кишинёв и Русский драматический театр имени Чехова. Он разместился в перестроенной до неузнаваемости Хоральной синагоге, которую возвели в 1913 году. Театр был эвакуирован и возвращён усилиями его директора народного артиста МССР Дмитрия Григорьевича Лысенко, внучка которого работала у меня на кафедре. А главным режиссёром театра стал уроженец Петербурга Михаил Маркович Сухарев, руководивший труппой Минского драматического театра, которая в первый месяц войны почти вся погибла. Он сам в это время находился в отпуску и потому уцелел, но остался травмирован судьбой своих коллег на всю жизнь. Я узнала его, когда М.М.Сухарев уже оставил театр, он был отцом моей подруги Ирмы, с которой я вместе работала в пединституте в Комсомольске-на-Амуре в 1965 году.

Вторым по значимости городским промышленным предприятием в первые послевоенные годы был ремонтный завод на Скулянке, там ремонтировался весь сельхозинвентарь колхозов и совхозов. Вначале он производил малые виноградные трактора, столь необходимые для аграрной республики. На его основе позже возникнет тракторный завод, а пока он выполнял заказы на маслобойки, оборудование для мельниц.

Сразу заработали табачная и кондитерская фабрики (бывшее предприятие Гарагули), пекарни, образовались артели, в том числе пошивочная и по ремонту обуви. Самой крупной была артель «Металлист», производившая оцинкованную посуду. Велика была нужда в самом необходимом. Но при этом не было забыто ни здравоохранение, ни образование.

Уже в 1945 году начал работать мединститут на базе 2-го Ленинградского (он был эвакуирован в Ессентуки и на короткое время оказался под немцами; ходил такой слух, что из-за недоверия властей его в полном составе, даже со студентами, направили в Кишинёв). Хотя по профилю 2-й Ленинградский мединститут был санитарногигиеническим, сразу же открылся лечебный факультет. Вместе с институтом прибыла библиотека, история которой заслуживает особого разговора. Мне её поведала Сарра Соломоновна Шпитальник, ещё недавно – старший библиограф Еврейской библиотеки им. Мангера. Ровесница Ольшанского, знакомая с ним через друзей его юности, она вернулась в Кишинёв после окончания французского отделения Черновицкого университета и была привлечена к разбору и описанию уникальной библиотеки, доставшейся медикам.

Библиотека была вывезена из Франкфурта-на-Майне немецким евреем Рихардом Кохом, терапевтом и историком медицины, бежавшим от нацистов вначале в Бельгию, а затем в СССР. Здесь в 1937 году ему определили местом проживания и работы Ессентуки. В библиотеке было много тысяч книг на 12-ти языках не только по медицине, но и по философии, иудаике. Когда началась война и немцы приблизились к городу, Кох с женой пешком ушли из Ессентуков и сумели добраться до Тбилиси, где он работал в госпитале. А библиотека его, основательно пограбленная местным населением, оказалась при мединституте и переехала в Кишинёв. Вернувшись в 44-м году, Кох стал работать врачом в санатории и через три года умер. А до библиотеки десять лет руки не доходили. Сарра Соломоновна, владевшая несколькими языками, в течение шести лет работала, разбирая и систематизируя книги Коха. Недавно выяснилось, что лишь три библиотеки такой ценности были вывезены из Германии во времена национал-социализма и сохранились до наших дней. Библиотека Коха взята на учёт в Германии. Год назад оттуда приезжал специалист и часть книг увёз на реставрацию. Институт выделил сотрудника, который занимается библиотекой и отвечает за её сохранность. Вот такая история: у книг, как у людей, своя судьба. Подчас запутанная и страдальческая.

Основы здравоохранения республики заложили во многом врачи-евреи, вернувшиеся в Кишинёв после эвакуации и направленные сюда Наркоматом здравоохранения из Москвы и Ленинграда. Имена некоторых профессоров мне знакомы не понаслышке. Выдающийся хирург, известный со времён Первой мировой войны, заслуженный деятель науки, профессор Савелий Миронович Рубашов организовал кафедру хирургии, он стал главным хирургом республики, создал научную школу. Мне довелось не раз навещать его ослепшую и почти глухую жену, окончившую в своё время юридический факультет Сорбонны, я и хоронила её на Армянском кладбище рядом с могилой мужа на исходе 1970-х. Раньше в институте была комната-музей С.И.Рубашова. Думаю, ныне её не существует.

Кафедру акушерства и гинекологии создал ленинградский профессор Михаил Вениаминович Могилёв, прибывший в Кишинёв по направлению в январе 1946-го. Его жена – основательница туберкулёзного диспансера. Их сын, Антон Михайлович Могилёв-Фишер – сегодня наш лечащий врач и лучший диагност в Кёльне.

Кафедру урологии и нефрологии создал профессор, доктор наук Соломон Давыдович Голигорский, выпускник медицинского факультета Ясского университета, его пациенткой мне довелось быть. Хаюся Менделевна Салита – рентгенолог высшей квалификации, с 1949 года возглавляла службу в Лечсанупре. Именно она обнаружила у меня камни в жёлчном пузыре и латентный диабет. А Исаак Ольшанский многим обязан старому опытному пульмонологу и рентгенологу Льву Моисеевичу Фишову, который спасал его от мокрого плеврита.

Педиатрия и детство в целом находились под началом ленинградки Ирины Алексеевны Шедовой. Муж её был известным спортивным комментатором. Эту семью я тоже хорошо знала: её дочь Наташа работала у меня на кафедре поначалу лаборанткой, а затем (окончив московскую аспирантуру и защитив кандидатскую диссертацию) старшим преподавателем.

Около двухсот лет практикуют в Бессарабии-Молдавии врачи династии Шоров. Хотя братья-близнецы: невропатолог и психиатр Иосиф Яковлевич и хирург Лев Яковлевич Шоры трудились в городе Бельцы, в Кишинёве о них были наслышаны. Их отец, Яков Львович Шор, изучавший медицину в Вене и окончивший медицинский факультет Берлинского университета в 1906 году, как военврач в Первой мировой войне заслуживший орден «Св. Станислава», переживший Холокост (четыре года в гетто Транснистрии), всю жизнь, до смерти в 1968 году, работал в родных Бриченах.

В сложных случаях на консилиум в Кишинёв частенько приглашали Иосифа Яковлевича, и однажды во время очередного приезда в молдавскую столицу он даже посетил наш дом и консультировал мою маму по поводу, как мы говорили, склероза, или болезни Альцгеймера – по-научному. Конечно, мне бы не удалось добиться визита к нам медицинского светила, но у меня на кафедре работала ведущим доцентом его невестка Людмила Андреевна Гозун. Завершая разговор о врачебной династии Шоров, должна сказать, что единственная внучка Иосифа Яковлевича, Аня, с отличием окончившая школу, была принята в мединститут Кишинёва в 1990 году только на платное отделение. На бюджетном отделении среди студентов коренной национальности ей места не нашлось. По окончании института и после переезда семьи в Нью-Йорк она не только подтвердила свой диплом, что невероятно трудно, но закончила там трёхлетнюю ординатуру и прошла целый ряд дополнительных сложнейших курсов специализации. Внучка Шора сделала головокружительную карьеру в медицинской области, успешно работает в клинике нью-йоркского университета. Так что бессарабская династия врачей Шоров продолжает завоёвывать вершины и за океаном, на Манхэттене.

Если же перейти на язык статистики, то 25 докторов и 80 кандидатов наук – евреев трудилось после войны на поприще здравоохранения республики. Пост ректора мединститута занимали всё больше национальные кадры: Сорочин, Старостенко, Тестемицану (сейчас институт носит его имя), Анестиади. Они ценили своих специалистов, не давали в обиду, никого из евреев не уволили во время гонений 1952–1953 годов. Работники «органов» за ними приглядывали. Доктор медицинских наук Сорочин был уволен и выселен из Кишинёва в 1948–1949 годы, чем-то не угодил.

Мне показалось уместным обратиться к воспоминаниям Георгия Палади, одного из первых выпускников Кишинёвского мединститута, в моё время известного гинеколога, ныне академика. Он рассказывает, что обучение в мединституте велось на русском языке, т. к. профессорско-преподавательский состав весь был русскоязычным. Студентам-молдаванам приходилось нелегко, русский язык они знали плохо, поскольку в школе они учились на румынском. Учебников не хватало, их присылали из Москвы, но на группу приходилось не больше двух. «Мы собирались в доме у кого-нибудь из группы, чаще у русских или евреев. Русского языка мы почти не знали, но эти ребята нам помогали. Сидели на полу, пили чай, один читал вслух учебник. Родители этого студента чем-то нас тогда угощали». И это в голодное время! Палади окончил институт в 1951 году, и он вспоминает бескорыстную, поистине братскую помощь своих одногруппников. Уж он-то никогда не назовёт их и своих преподавателей «оккупантами».

Первенцами в системе образования стали педучилище и пединститут, который позже получит имя молдавского писателя Крянгэ. В нём мне предстояло работать с 1969-го по 1994 год. У пединститута была предыстория, о которой сегодня знают немногие. Ещё в 1914 году открылся в Кишинёве Учительский институт, но грянула война, затем – переход под юрисдикцию Румынии, и этого института не стало. В 1940 году был основан пединститут, но меньше чем через год его ректор Михаил Павлов, бессарабец, до революции окончивший Санкт-Петербургский университет, уже отправлял сотрудников в эвакуацию в Бугуруслан.

Вернулся институт на исходе 1944-го и разместился в старинном двухэтажном здании, сохранившемся в самом конце улицы Подольской, напротив Боюканского спуска. Оттуда были видны поля, сады и огороды. В нём поначалу функционировали молдавское и русское отделения филфака, исторический факультет, физмат и факультет иностранных языков. Через несколько лет к ним добавится биофак. Бо́льшая часть преподавательского состава – приезжие, но были и местные кадры, получившие образование за границей. Так, кафедрой математики заведовал Герш Исаакович Глейзер, доктор математики римского университета La Sapienza (1929), защитивший диссертацию во Львове (который в ту пору назывался Лембергом). Поскольку их дипломы не всегда признавались, многие из специалистов должны были пройти последний курс обучения в советских вузах, чтобы получить необходимый документ, а профессиональная подготовка у них была высокая.

Один из них – Давид Аронович Мирский, «первый географ республики». Ему ещё довелось окончить кишинёвский лицей Михая Эминеску и поучиться на географическом факультете Ясского университета (заканчивать высшее образование ему пришлось в Одесском университете в 1941 году). Во время обучения в Яссах его так избили студенты-однокурсники, что он попал в больницу. Когда его били, он просил антисемитов об одном: «Не разбивайте очки!» Очки были дорогими, а без них он ничего не видел.

Начиная с 1944 года, когда он стал преподавать географию в Кишинёвском педучилище, и вплоть до смерти в 1991 году, он трудился на ниве просвещения. Он читал студентам университета лекции по экономической географии. Мирский – автор учебников по природоведению и географии, по которым учились тысячи ребят. Я имела честь его знать. Его дочь, Ада Мирская-Розенштрах, была украшением кафедры русской и зарубежной литературы Кишинёвского пединститута, которой я руководила четверть века. В Израиле, куда она выехала с семьёй после смерти отца, она не уронила чести фамилии.

В 1946 году был создан Молдавский университет, в будущем – КГУ. А в 1949 году основана Академия наук МССР, первым президентом её стал Яким Сергеевич Гросул, выпускник Тираспольского института народного образования.

Этот год был знаковый: приблизился юбилей – 25-летие советской власти в Молдавии (с момента образования МАССР). Власти любили объявлять повышенные обязательства трудящихся и организовывать по случаю юбилеев подарки трудовых коллективов партии и правительству во главе с «родным и любимым» товарищем Сталиным.

К этой дате в 1949 году в Кишинёве наметили пустить первый троллейбус по маршруту: «Вокзал – Мединститут». Троллейбусу предстояло двигаться по улице Ленина. Исаак Ольшанский, выпускник техникума на инженерной должности, имел к этому проекту прямое отношение. На него возложили ответственность за возведение опор для троллейбусной линии, на которых одновременно крепились новые фонари уличного освещения. Фрагменты опор отливались на заводе имени Котовского. Монтировали их на месте. Работали также монтажные организации, отвечавшие за прокладку проводов, по которым подавался ток для троллейбусов, другие монтажники обеспечивали электротоком лампы, освещавшие улицу. Ольшанский обязан был вникать во всё. Ежедневно на планёрках в горисполкоме под председательством самого Смирнова он докладывал о состоянии дел, отчитывался, сколько опор установлено, если случались задержки в работе, указывал причины и виновников. С этим непростым заданием он справился.

А на Площади Победы (бывшей Соборной) напротив Соборной арки возводился памятник вождю мирового пролетариата из красноватого гранита. Правда, вышла неувязка: взгляд Ильича, круто развернувшегося налево, упёрся прямо в крест, воздетый бронзовым Штефаном чел Маре. Аллюзии были нежелательны, и бронзовый памятник господарю Молдовы пришлось с угла перемещать поглубже, ближе к входу в парк.

В то время как в центре города полным ходом шли работы по прокладке первой троллейбусной линии, на Вистерниченах формировались эшелоны для размещения людей, подлежащих высылке из Молдавии. С июля 1949-го по март 1951-го «подняли» и депортировали более 40 тысяч бессарабцев. Мало было выпавших на их долю мук недавнего голода! В четырёхтомной «Книге памяти», изданной в Кишинёве в 1999–2005 годах, содержатся сведения о 80-ти тысячах репрессированных, но за три волны высылок и за время террора в МАССР их оказалось гораздо больше. О двух прежних депортациях бессарабцев уже сказано выше. Кое-кто до сих пор думает, что советская власть «поднимала» только кулаков и подкулачников, одним словом, богатеев. Но я расскажу о соученице Ольшанского по техникуму, Майе Швидкой. Может быть, история её семьи отрезвит наивных.

Майя не успела поработать на электростанции и года, как была арестована вместе с матерью. Их взяли как членов семьи расстрелянного в 1937-м врага народа. В момент повторного ареста мать Майи, Лия Флешлер, инспектор Министерства здравоохранения МССР, сама находилась в больнице. Её, тяжелобольную, вынесли на носилках и погрузили вместе с девятнадцатилетней дочерью в товарный вагон, стоявший на пригородной станции Вистерничены в ожидании остальных «пассажиров».

Операцию «Юг» под руководством министра госбезопасности МССР генерала И.Л.Мордовца, уполномоченного МГБ СССР генерала И.И.Ермолина и министра внутренних дел Ф.Т.Тутушкина осуществили быстро и чётко. Началась она в 2 часа ночи 6 июля, закончилась в 8 вечера 7 июля. Готовилась она несколько месяцев в обстановке строгой секретности (вопрос о высылке 33 640 человек был согласован с руководством союзного МГБ ещё 06.02.49-го). Менее чем за 2 дня было заполнено и отправлено 30 эшелонов (1573 вагона). Проводило операцию 4 496 человек оперативного состава. Эшелоны уходили на восток в разных направлениях: в основном в ЮжноКазахстанскую, Джамбульскую, Актюбинскую области, в Алтайский край, Томскую, Тюменскую области.

Арестованных Швидких повезли через всю страну в Кемеровскую область, в посёлок Барит. Мать поместили в больницу, а Майю и многих других (там были высланные из Эстонии и Латвии) отправили в забои по добыче золота. Шахты эти были известны со времён Екатерины II. Тогда старатели залезали в норы, волоча за собой лоток, в который ссыпали породу. Отгребать её приходилось скребком и руками. Теперь технология шагнула вперёд: рабочих опускали в подъёмнике на глубину 15–18 метров, там шли штреки, по которым двигались вагонетки. От штреков уходили боковые проходы, более узкие, в них – настилы из досок, по которым каждый тащил ручную тележку, которую должен был наполнить породой, но вначале нужно было кайлом ей долбить и отбивать. Добытая порода перегружалась из тележек в вагонетку, что двигалась по рельсам, затем её подымали на поверхность, и тут начинался другой этап – работа на драге (специальном агрегате). Майю отправили работать в шахту. В отсеки просачивалась вода, приходилось её вычерпывать из ям, иногда девушка возвращалась после смены насквозь мокрая.

Когда мать после второго инсульта перевезли в районную больницу в Салаир (где она и умерла), Майе разрешили переехать туда, и там она работала электриком в мастерской. Через три года в эту Богом забытую дыру приехал влюблённый в Майю её соученик по техникуму кишинёвец Лёня Песчанский и женился на ней. Как видите, бессарабский еврей смог повторить подвиг русских декабристок. Ради спасения любимой он вступил в партию, и им разрешили поселиться в Новокузнецке Кемеровской области, где они работали до 1959 года и где родилось трое их сыновей.

Я держу в руках пожелтевшие, потёртые на сгибах бумаги, которые Майя прислала мне из Мельбурна. Первая – справка, выданная Управлением МВД Кемеровской области от 30.09.1955 года, подтверждающая, что Майя Давидовна Швидкая освобождена из спецпоселения и паспорт ей выдан. Стало быть, она рожала первого сына Володю, ныне работающего в русской глубинке, в Лебедяни, будучи «беспачпортной» бомжихой.

Три остальные бумаги выданы военным трибуналом Одесского военного округа 30 апреля 1960 года за подписью гвардии полковника юстиции Н.Горбачёва о том, что дела по обвинению её отца и матери пересмотрены и прекращены за отсутствием состава преступления. Оба реабилитированы посмертно. Особенно впечатлила третья бумага, извещавшая, что в соответствии с постановлением Совета Министров СССР от 8 сентября 1955 года (с ним можно ознакомиться в исполкоме горсовета депутатов трудящихся по месту жительства) Майя имела право на получение двухмесячной заработной платы по должности, которую занимали отец и мать при аресте. По вопросу получения свидетельства о смерти отца и возврата стоимости конфискованного имущества (если оно было конфисковано) ей рекомендовали обратиться с заявлением в КГБ Молдавской ССР. Как вы понимаете, добровольно пойти в КГБ в те времена мог решиться только безумец. После всего, что она претерпела, она больше не верила горьковскому афоризму: «безумство храбрых – вот мудрость жизни», а потому никуда не пошла. А фамилию дяди Майи – Моисея Аненского я в «Книге памяти» нашла. Утешаться русской поговоркой «лес рубят – щепки летят» бессарабцы не могли и не хотели, но – пришлось.

Летом 2013-го у меня произошла удивительная встреча. После одного из моих многочисленных выступлений в еврейских общинах Германии ко мне подошла стройная моложавая женщина, представилась: Клава Левензон. Услыхав, что я пишу книгу о Кишинёве, она не могла удержаться, чтобы не поведать свою историю. Её родители, Шауль и Хава Левензон, жили до войны в Кишинёве. Семья была состоятельной, имели землю (виноградники), держали ресторан. В 1940 году с приходом Советов лишились всего, но выслать их не успели, а потому от немцев уходили пешком, как Ольшанские. Мать Клавы была беременной ею и родила её в Сталинграде, куда они добрались к октябрю 41-го. Но немцы наступали, им удалось переправиться через Волгу и двинуться дальше. Дорогой умерла пятилетняя сестрёнка.

После войны семья возвратилась в Кишинёв, где у них не осталось ни кола, ни двора. Ютились в полуподвальном помещении полуразрушенного дома на Подольской, затем их приняла к себе сестра матери, проживавшая с семьёй в одной, но довольно просторной комнате. Мебели не было. Спали втроём на полу в углу, который им выделили. Это было по тем временам неплохо, я знаю еврейскую семью (родственники Ольшанского), которая существовала в семиметровой комнатёнке, а было их пятеро, так что даже стол некуда было поставить. Клава пошла в школу. Она только окончила первый класс, когда 6 июля 49-го за ними пришли, ибо они значились в списках «раскулаченных». То, что они теперь жили на грани нищеты, не имело значения. Она хорошо помнит увозивший их товарный вагон с нарами (им удалось занять место на нижних нарах, а те, кого втолкнули в вагон последними, лежали и вовсе на полу под нарами, там даже сесть было невозможно). До сих пор у неё в ушах стоит звук-лязг засова, которым запирали дверь вагона снаружи. Открывали вагон во время стоянок, останавливались не на станциях, а на подъездах к ним. Появлялось нечто вроде полевой кухни, и им доставалось по черпаку баланды, реже – перловой каши, её называли шрапнелью. Помнит, что приходила санитарка и посыпала им волосы порошком ДДТ (от вшей).

Их эшелон прибыл в Кемеровскую область. Я сразу вспомнила историю Майи Швидкой. Попали Левензоны в большую таёжную деревню Чулеш, где жили в основном охотники-промысловики и бывшие ссыльные. Но отец работал на золотом прииске, в старинной шахте, как и Майя. И отбывали они ссылку там до 1957 года. Сходство судеб несчастных бессарабских евреев, принадлежащих, казалось бы, к разным социальным группам, меня поразило. Беда уравняла всех.

А на исходе 1940-х большинство граждан новой республики с честью несло трудовую вахту. Другая часть граждан тоже стояла на вахте: готовила и проводила аресты, очистку от «нежелательных элементов», исчислявшихся в масштабах Эсэсэсэрии миллионами. Так и текла жизнь в государстве, представлявшем огромный ГУЛАГ: одни сидели, другие сажали, третьи охраняли, но в зоне пребывали все.

Глава 27. Даёшь образование!

Наступил 1950-й. Окончивший техникум с красным дипломом, Ольшанский жаждал продолжить образование и мечтал о Московском энергетическом. Там документы приняли, но камнем преткновения стал военком. Отказавшись выдать приписное свидетельство, необходимое для предъявления в МЭИ, он грозил загнать Ольшанского, не умевшего плавать, непременно на флот, причём только на Северный, желательно – в подводный.

Ну что ж, если инженером стать не судьба, можно податься в университет на физмат. Собеседование проводил декан, профессор-физик М.А.Павлов (бывший ректор пединститута). Ольшанским он остался доволен. Тот мог уже считать себя студентом. Но тут прошёл слух, что Кишинёвский сельскохозяйственный институт объявляет первый набор на факультет механизации. Ольшанский забирает документы из университета и поступает на мехфак. Военком, скрежеща зубами и матерно выражаясь, признал, что остался с носом.

Из всех принятых на мехфак 62 % составляли евреи, среди них многие – фронтовики, а группа Ольшанского была и вовсе перенасыщена «инвалидами 5-й группы», в ней оказалось только трое русских, и, когда преподаватель по военной подготовке, полковник П.А.Копцев, появлялся за кафедрой и произносил: «Ну что, начнём, братья славяне!», его юмор встречал полное понимание. Несколько позже при Сельхозинституте открылся гидромелиоративный факультет, так его вообще называли еврейским. В ту пору даже на факультет иностранных языков пединститута ещё принимали еврейских девчат, притом – без взяток. У Ольшанского там было много приятельниц: Сарра Бузиновская, Бэлла Кацап, Мина Аранович, Фаня Копель, Шура Ройзман.

Присущая евреям тяга к образованию получила выход в послевоенные годы в Кишинёве благодаря отсутствию конкуренции со стороны местной молодёжи. За годы эвакуации еврейские подростки сменили среду, в том числе и языковую. Они жили и работали среди русских, русский язык стал для этого поколения своим. Местная же молодёжь ещё не владела русским языком настолько, чтобы «потянуть» обучение в вузе. Приняли многих, но приехавшие из молдавских сёл почти сразу «отсеялись».

Работая уже в Германии над темой «Евреи и немцы в контексте истории и культуры», я изучила много документов и публикаций и могу свидетельствовать, что в 1900 году, после того, как Бисмарк даровал права гражданства немецким евреям, среди них было в десять раз больше получивших высшее образование, чем среди христиан. Заложенная в самих традициях иудаизма мотивация евреев к приобретению знаний привела к тому, что еврейская молодёжь оказалась более конкурентоспособна, чем немецкая. А понятие о честности, веками внедрявшееся и укоренившееся в сознании немцев, оказалось в ту пору сильнее националистических и расистских предрассудков и не позволило немецким профессорам возвести заслон на пути евреев к образованию. Принимали до 30-х годов по способностям, по знаниям. В советской Молдавии еврейское счастье оказалось менее продолжительным.

Среди профессорско-преподавательского состава Кишинёвского сельхозинститута было тоже немало евреев, которым Ольшанский (и не один он) многим обязан. Профессор Леонид Наумович Айзенберг заведовал кафедрой органической химии (1944–1970). Доцент Арнольд Абрамович Габович, выпускник Ясского университета, с 1945 года работал на кафедре физики. Наум Самуилович Магин, учившийся языкам в Гренобле и Льеже, получивший диплом Московского пединститута, с 1951 года заведовал кафедрой иностранных языков. Доцент Арон Абрамович Мосяк с 1950 года заведовал кафедрой «Технология металлов». Это те, кого Ольшанский знал лично.

Показательно, что евреи – специалисты высшей школы, уволенные в соседней Одессе в начале 1950-х, находили работу в кишинёвских вузах, их принимали охотно и доверяли кафедры. Задумавшись над причиной такого положения вещей, я нашла лишь два объяснения: во-первых, в Кишинёве не было других специалистов, сказывалась нехватка кадров, во-вторых, во главе руководства в ту пору были ещё люди старой закалки, умевшие принимать ответственность на себя, да и не лишённые порядочности. Председателем Совета министров МССР с 1946-го по 1958 год был Г.Я. Рудь. Короткое время, с 1950го по 1952 год, он работал вместе с Л.И. Брежневым, тогдашним первым секретарём ЦК КПМ. Брежнев не был зоологическим антисемитом, в отличие от оголтелого сталиниста генерала МГБ Мордовца, внучка которого, кстати сказать, оказалась моей студенткой. А что касается Рудя, то сотрудник газеты «Еврейское местечко», которая выходила в Кишинёве под эгидой благотворительной организации Дор ле Дор, бывший выпускник Сельхозинститута, сделал такое признание: «Когда ректором был Г.Я. Рудь (он возглавлял институт с 1962 года вплоть до смерти. – Г.И.), среди заведующих кафедрами работало немало евреев. И не только тех, с кем Герасим Яковлевич партизанил в годы войны. Один из бывших больших руководителей республики, он в своём вузе людей с пятой графой в обиду не давал. На общую тенденцию повлиять, конечно, не мог, но евреев с научными заслугами при нём в сельхозе не трогали».

Да, в послевоенные десятилетия в Молдавии совестливые руководители смягчали государственно-партийный антисемитизм, но разве они могли его отменить вообще? Разве могло местное руководство своею властью отказаться от закрытия синагог, еврейских школ, газет? Разве могли они отменить депортацию?

Нужно сказать, что на периферии антисемитизм не принимал таких разнузданных форм, как в центре. Те, кто жил в Средней Азии, вспоминают, что после войны там в городах осталось много эвакуированных евреев и некоторые заняли руководящие должности. Их там не увольняли, даже в разгар «дела врачей» медицинских работников-евреев не трогали, заменить их было практически некем. Подготовкой национальных кадров на окраинах уже начали заниматься, а кому её поручить, как не евреям!

Среди первого выпуска инженеров-механиков Кишинёвского сельхозинститута были и ребята из молдавских сёл, назову их поимённо: Василий Аргирий, Георгий Круду, Михаил Чебан, Алёша Кривой, Иван Цыля, Степан Цыра, Борис Мунтян, Михаил Чебан. Некоторые потом достигли значительных высот в карьере.

Поскольку прожить на стипендию Ольшанский не мог, тем более что на его иждивении была мать, он совмещал учёбу с работой на электростанции. Работа там шла в три смены – по 8 часов. Он старался брать ночные смены, после которых бежал в институт на занятия. Первый декан Ю.П.Келоглу, организовавший факультет, а затем и А.С. Парсаданян, после того как Исаак вместе с дружком Иоськой Шапошниковым помогли смонтировать оборудование лаборатории электротехники, разрешили им свободное посещение. Уставал, иногда засыпал на лекциях, часто не успевал поесть (а еда – батон хлеба, кусок колбасы и бутылка ситро), но учился Исаак жадно, с охотой, и был всегда в числе первых. Диплом об окончании получил «с отличием». Он защищал его первым, но в газете, освещавшей это событие в жизни республики, первым был назван выпускник-молдаванин. Это уже тогда считалось в порядке вещей.

Сейчас ему самому не верится, как у него хватало сил и на вечеринки с танцами, а танцевать он любил, и на посещение филармонии (записался в Университет музыкальной культуры), где лекции музыковеда Марка Мануйлова сопровождались фрагментами из музыкальных произведений в исполнении камерного оркестра. В 1950-м в городском саду была возведена крытая сцена, где играл симфонический оркестр филармонии под руководством профессора Милютина. Перед концертом всё тот же неутомимый просветитель Мануйлов рассказывал публике, разместившейся на скамейках, об исполняемом произведении и его создателе. Эти концерты под открытым небом происходили в летнее время.

Освоив азы музыкальной культуры, будущий инженер-механик старался не пропустить концертов столичных знаменитостей. В Кишинёв солисты из центра приезжали охотно, поскольку симфонический оркестр города отличался высоким профессионализмом, многие оркестранты получили образование за границей: в Вене, Берлине, Бухаресте, работать с ними было легко и приятно. Иногда оркестром руководили приезжие дирижёры из Большого театра – Голованов и Файер. Конечно, это был праздник. Молодому Ольшанскому довелось побывать на сольных концертах Марии Гринберг и Святослава Рихтера, Вероники Дуловой и Даниила Шафрана, Якова Флиера и Виктора Пикайзена. Он слышал Лемешева и Козловского, Рейзена и Нэллепа, Лисициана и Шапочникова, Барсову и сестёр Масленниковых, Ирину и Леокадию. Он с упоением вдыхал воздух высокого искусства. Русские оперы «Иван Сусанин», «Князь Игорь» произвели неизгладимое впечатление.

Книги Исаака тоже манили, но читать приходилось урывками, времени не хватало. Но обозначились любимые: «Овод» Войнич, «Мартин Иден» и рассказы Джека Лондона. Их дух соответствовал внутреннему настрою несостоявшегося сиониста-бейтаровца.

Вспоминая о студенческом товариществе в книге «Полвека – как один день», посвящённой их выпуску, изданной в 2005 году в Израиле его сокурсником, доктором наук Лёней Бронфманом, Ольшанский пишет: «Общежитие нашего факультета только строилось, а пока приезжие ребята устраивались как могли. Лишь немногие жили у родственников, остальные снимали „углы“. Неподалеку от нашего дома в Петровском переулке снимали комнатушку четверо наших ребят, поступивших на факультет после окончания техникума в Сороках: Гица Круду, Борис Чайковский, Миша Чебан и Аркадий Гринберг. Я частенько заглядывал к ним. Жили они трудно, перед стипендией – так просто впроголодь, трое „заработали“ туберкулёз. Поскольку я работал, у меня водились небольшие деньги. Я покупал картошку, пару селёдок, буханку хлеба, бутыль Гибрид Иваныча, и мы, сгрудившись вокруг покрытого клеёнкой стола, устраивали „валтасаров пир“ по-кишинёвски. Самое дорогое – застольные беседы. В них тоже ковалась наша студенческая солидарность. Тогда никто из нас не различал, кто молдаванин, кто – еврей. И слава Богу!» Удивительно, но так всё и было в Кишинёве в начале 1950-х годов, когда над евреями Советского Союза сгустились тучи.

Интерлюдия. Тихий погром, или «Под собою не чуя страны»

В первое послевоенное десятилетие в Кишинёве антисемитизма на государственном уровне не ощущалось. В эту пору евреи вносили огромный вклад в возрождение города. Не было такой области, где они бы себя не проявили, демонстрируя при этом незаурядные организаторские, интеллектуальные и профессиональные качества. Многие достигли высокого положения в своей отрасли, становились начальниками отделов, цехов, старшими инженерами и технологами, чего прежде в Бессарабии не наблюдалось.

Между тем в послевоенные годы в центре и по стране в целом («от Кремля до самых до окраин») назревали и разворачивались события, смысл которых рядовым гражданам на периферии, особенно там, где советская власть ещё не успела пустить глубокие корни, был далеко не ясен. Ольшанский слушал радио, листал газеты, но ещё не научился читать между строк. Новые выражения: «доктрина Трумэна», «план Маршалла», «превентивная война» его не очень задевали. Но вот когда в прессе стали писать о «холодной войне», стало тревожно. Ужасы войны ещё не забылись. Тот, кто помнит 50–60-е годы, подтвердит, что все разговоры о политике заканчивались заклинанием: «Только бы не было войны!»

В конце 1947-го в стране началась кампания против «низкопоклонства перед Западом». О том, что мы живём во враждебном окружении, внушалось нам с малолетства, а тут снова начался поиск врагов внутренних. Секретарь Союза писателей Николай Тихонов, обвинив в преклонении перед растленной культурой буржуазного Запада Исаака Нусинова, изучавшего до революции историю искусств и литературы в Швейцарии и Италии, автора книги «Пушкин и мировая литература» (1941), публично назвал профессора «беспачпортным бродягой». Профессор и впрямь вызывал подозрения: в конце 20-х годов он заведовал кафедрой еврейской литературы в Московском пединституте имени Бубнова. Уже тогда на него поступил донос: на замечание лаборантки о том, что негоже советскому профессору по телефону во всеуслышание говорить на идише, немолодой Нусинов ответил: «Что поделаешь, деточка, профессор я лишь 20 лет, а еврей-то всю жизнь». Конечно, с тех пор прошло почти двадцать лет, давно не существовало кафедры еврейской литературы, Бубнов как враг народа был уничтожен, и имя его вымарали из штампов во всех книгах вузовской библиотеки, а пединститут получил новое «вечное» имя – Ленина, это я могу засвидетельствовать как его студентка. Нужно ли говорить, что 60-летний ошельмованный профессор вскоре после публичной порки, учинённой Тихоновым, был арестован и умер в Лефортовской тюрьме.

Конечно, Ольшанский не имел понятия об этой прискорбной истории, да и я узнала о ней значительно позже, проучившись в МГПИ имени Ленина с 1954-го по 1959 год. К концу обучения завеса над страшными временами чуть-чуть приподнялась, и выяснилось, что жертвой кампании в масштабах нашего факультета стал не только еврей Нусинов, но и другой профессор – немец Франц Петрович Шиллер, и доцент Степан Шешуков, русский по национальности. А партийную сволочь Демешкан, которая на них «стучала» и держала в страхе весь факультет, удалось всё-таки по суду уволить. «Всплыла» она поначалу в Южно-Сахалинске, а кого затем осчастливил этот «специалист» по зарубежной литературе, мне неведомо.

Борьба с «низкопоклонством перед загнивающим Западом» лишь поначалу сводилась к смехотворному утверждению, что приоритет всех открытий принадлежит русским, но вскоре переросла в кампанию против космополитизма, антиеврейскую по существу. Патриотическое рвение учёных бездарей приобрело такие масштабы, что честь открытия закона сохранения веществ была приписана Ломоносову, а не Лавуазье, изобретение паровой машины – Ползунову, а не Уатту, радиотелеграфа – Попову, а не Маркони и далее – без остановок. Процесс, как говорится, пошёл, и вскоре было доказано, что «Россия – родина… слонов!» Стараниями псевдоучёного и шарлатана Трофима Лысенко и своры лысенковцев, получивших поддержку Сталина в 1948 году на сессии ВАСХНИЛ, был разгромлен «вейсманизм-морганизм» и предана проклятию генетика, эта «публичная девка империализма», а заодно и кибернетика – рубить так рубить!

Одержимые литературные писаки, поднаторевшие в 1946 году на травле Ахматовой и Зощенко после выхода Постановления ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград», ныне шельмовали писателей Запада: Синклера Льюиса называли «грязной душонкой», Хемингуэя – «потерявшим совесть снобом», Фейхтвангера – «литературным торгашом». Своих тоже не забывали: «Дума про Опанаса» Багрицкого была объявлена клеветой на украинский народ, а книги Ильфа и Петрова, Александра Грина признаны антисоветскими. Палаческая терминология, разрабатывавшаяся десятилетиями, снова была в ходу, все эти выражения: «сползать на позиции», «враждебные буржуазные течения», «чуждые социальные корни», «с позволения сказать, „творчество“», «аполитичность», «протаскивание безыдейщины», «воинственная безыдейность», «попахивает объективизмом», «крайний субъективизм», от которых – мороз по коже.

В статье «Космополиты от литературоведения», опубликованной в «Новом мире» в 1948 году, Ан. Тарасенков писал: «Презрение по отношению к России, её культуре, её великим идеям было характерно и для иезуита Бухарина, и для бандитского „космополита“ Троцкого. Это грозные напоминания. Они показывают, с чем роднится в современных политических условиях дух преклонения перед западной буржуазной культурой и цивилизацией, кому он служит». А далее называются имена «низкопоклонников»: А.Старцев, Т.Сильман, Б.Эйхенбаум и целые авторские коллективы из АН СССР, только-только подготовившие и издавшие первые тома «Истории французской литературы», «Истории английской литературы». Имена всё больше еврейские. Одним словом, «чтоб не прослыть антисемитом, зови жида космополитом», и вся недолга. Под ногами многих писателей и литературоведов разверзлась ненасытная бездна.

Нерадостной весной 1948 года до Кишинёва докатилась скорбная весть о якобы случайной и нелепой гибели Соломона Михоэлса, руководителя московского еврейского театра, раздавленного грузовиком в Минске. Хоронили погибшего с почётом. Панихида состоялась в здании его театра. Не дожил еврейский «король Лир» до радостного события: в мае при поддержке СССР, а многие советские люди были просто уверены, что благодаря личному участию товарища Сталина, было создано еврейское государство Израиль.

Газетные новости продолжали нагнетать напряжение: оформился враждебный северо-атлантический блок НАТО, стало быть, жди беды; в июне СССР в ответ на «происки» американцев организовал блокаду Западного Берлина, запахло грозой; затем было объявлено о разрыве отношений с Югославией: маршал Иосип Броз Тито якобы «ссучился», коммунистом, как выяснилось, только прикидывался, и теперь «клика Тито» браталась с американскими империалистами. Вчерашних братьев-югославов называли не иначе как изменниками. Лето завершилось под рыдания траурных маршей: хоронили Жданова. «Ждановщина» в идеологии проявилась, когда громили Зощенко и Ахматову, а теперь именно он успел пустить в оборот словосочетание – «безродный космополит», которое звучало если не как выстрел в затылок, то как «десять лет без права переписки».

21 сентября 1948 года в «Правде» появилась большая статья Ильи Эренбурга о еврейском вопросе, о Палестине, об антисемитизме. Приведём из неё несколько выдержек, звучавших в ту пору особенно актуально. Эренбург, по существу, полемизировал с теми, кто подбрасывал всё новые поленья в костёр антисемитизма: «Мракобесы говорили, что евреи живут отдельной, обособленной жизнью, не разделяя радостей и горестей тех народов, среди которых они проживают. Мракобесы уверяли, будто евреи – это люди, лишённые чувства родины, вечные перекати-поле. <…> Да, многие евреи покидали свою родину, эмигрировали в Америку. Но не потому эмигрировали они, что не любили своей земли, а потому что насилия и оскорбления лишали их этой любимой земли. <…> Невиданные зверства немецких фашистов, провозглашённое ими и во многих странах осуществлённое поголовное истребление еврейского населения, расовая пропаганда, оскорбления сначала, печи Майданека потом – всё это родило среди евреев различных стран ощущение глубокой связи. Это солидарность оскорблённых и возмущённых».

Эренбург писал искренне, хотя статья была заказной. В статье он процитировал несколько абзацев из ответа Сталина американскому телеграфному агентству «Об антисемитизме». Ответ был дан в 1931 году, в завершение Сталин писал: «В СССР строжайше преследуется законом антисемитизм, как явление, глубоко враждебное Советскому строю. Активные антисемиты караются по законам СССР смертной казнью». Но сейчас на дворе стоял 1948 год, и Эренбургу было ясно, что антисемитизм уже не был враждебен советскому строю, а становился чуть ли не его фундаментом. За слова Сталина он цеплялся, как утопающий за соломинку. «Он чувствовал, что дело пахнет керосином. И этот запах толкнул его написать статью – п р е д о с т е р е ж е н и е евреям, ошалевшим от известия, что впервые за две тысячи лет у них опять появилось наконец своё государство» (Б. Сарнов).

Сталин одобрил статью. Очевидно, она вписывалась в его большую игру. А вот у Голды Меир, которая в сентябре 1948 года в роли посланника Израиля прибыла в Москву, она вызвала негативное отношение. Ведь Эренбург писал, что Израиль как государство не имеет никакого отношения к евреям Советского Союза, где, как известно, нет «еврейского вопроса». Израиль нужен евреям тех стран, где есть антисемитизм. Будущий премьер-министр Израиля расценила статью Эренбурга как предупреждение московским евреям держаться от неё подальше. Она не ошиблась. Ошиблись евреи, которые к Эренбургу не прислушались.

Пребывание в Москве Голды Меир совпало с еврейскими праздниками – Рош-ха-Шана и Йом-Кипуром (Новым годом и Судным днём). Естественно, она посетила московскую хоральную синагогу, около которой её восторженно приветствовали тысячные толпы евреев, демонстрируя тем самым солидарность с Израилем. Эренбург, кстати, в своей статье признавал право на такую солидарность, но предостерегал от бурного её выражения, понимая, чем это может обернуться для советских евреев. Весть о демонстрации (ликующее шествие от синагоги до гостиницы «Метрополь» во главе с Голдой Меир), на которой московские евреи восторженно повторяли древнее заклинание: «На следующий год – в Иерусалиме», разнеслась по всей стране.

Сталина, находившегося на отдыхе в Сочи, это взбесило и ещё больше убедило в том, что евреи – это пятая колонна двурушников. Но в местах компактного проживания евреев весть была встречена с энтузиазмом. В Кишинёве о происшедшем в Москве толковали на всех уг-

лах. Возможно, в эти дни родилось крылатое изречение Бориса Брайнина: «Над седой равниной моря Голда Меир – буревестник…» Еврейскому «буревестнику», очевидно, не довелось узнать, что общение с ней и разговор на идише обернулись для жены Молотова, Полины Жемчужиной, арестом и долгим тюремным заключением. А тучи, между тем, над страной собирались…

Эйфория владела советскими евреями недолго. Уже 20 ноября 1948 года вышло постановление «О еврейском антифашистском комитете», и формально он был распущен. Ещё недавно ЕАК активно вёл антифашистскую пропаганду в основном среди американских евреев, открывая им глаза на зверства, чинимые немцами в Европе и на оккупированных территориях. Михоэлс и Фефер, командированные с этой целью в США, Канаду, Мексику, выступали там почти ежедневно в течение восьми месяцев. На митингах, собраниях и при личных встречах они собрали несколько миллионов долларов на нужды советских вооружённых сил. Тогда они были нужны.

После окончания войны члены комитета озаботились судьбой уцелевших евреев. Одних не брали на работу, другие лишились жилья и, вернувшись из эвакуации, не могли добиться возвращения уцелевшего имущества, молодым людям отказывали в приёме в институты. ЕАК был для них последней инстанцией, они надеялись на его помощь. Властям эти просители надоели, но более всего возмутили Сталина предложение, исходившее от ЕАК, организовать поселения евреев не на далёких берегах Амура в искусственно созданной Еврейской автономной области, а в Крыму. Они подали в правительство «Записку», где обосновывали своё предложение. Известие о том, что «Джойнт» готов предоставить миллионные ассигнования под этот проект, решило судьбу ЕАК и предопределило трагическую участь многих его членов.

Для несведущих хочу заметить, что «крымская идея» вовсе не была связана с мыслью переселить евреев на земли высланных крымских татар. Дело в том, что ещё в царское время барон Гинзбург купил у российского правительства крымские земли в районе Джанкоя и Евпатории с тем, чтобы приобщить евреев к сельскохозяйственному труду. Тогда и возник ОРТ (Общество ремесленного труда), о котором шла речь выше. Так что прецедент еврейских поселений в Крыму имел место давно. При советской власти в 1924–1925 годах при Президиуме Совета национальностей работал комитет по земельному устройству трудящихся евреев – ОЗЕТ. В Крым потянулись евреи-переселенцы из Белоруссии, Украины и даже из советской Молдавии. Недавно обнаружилась документальная лента 1927 года «Еврейское счастье. Евреи на земле», режиссёром которой был Александр Роом, а сценарий написан Маяковским и Шкловским. Идеологическим автором фильма была Лиля Брик. Уникальные кадры рассказывают о еврейских поселениях-коммунах в Крыму, показано, как голые степи превращаются в обжитые земли. Разразившаяся коллективизация с обязательным раскулачиванием подкосила эти хозяйства, однако еврейские колхозы просуществовали в Крыму вплоть до войны.

Вслед за роспуском ЕАК осенью 1948-го закрыли газету «Эйникайт», а также относящееся к нему издательство. Тогда же был рассыпан набор «Чёрной книги» о злодейском повсеместном убийстве евреев немецко-фашистскими захватчиками во временно оккупированных районах Советского Союза и в лагерях Польши во время войны 1941–1945 годов. Книга была подготовлена Василием Гроссманом и Ильёй Эренбургом. В США предисловие к ней написал А.Эйнштейн. Сталин счёл неразумным выделять страдания одного народа, когда страдали все. В это же время было принято решение закрыть Музей Ленинградской блокады. Мотивировка уже знакомая: не нужно выделять, преувеличивать муки одних в ущерб другим. О том, чтобы издать задуманную Эренбургом и Гроссманом «Красную книгу» о героической борьбе евреев против гитлеровцев, речь уже и не шла. В декабре были арестованы первые члены ЕАК Ицхак Фефер и новый директор еврейского театра талантливый актёр Вениамин Зускин. Когда арестовали Зускина, многие задумались: а как погиб Михоэлс? В слухах, которые поползли, было нечто тёмное и страшное.

1949 год начался и проходил под знаком борьбы с космополитизмом. Поводом к кампании послужила редакционная статья «Правды» «Об одной антипатриотической группе театральных критиков». Непонятно, почему кампания началась с явно второстепенного вопроса: ну что такое театральная критика в масштабе огромной страны?! Однако сразу проявился антисемитский характер новой кампании. В первой же статье прозвучала такая фраза: «Какое представление может быть у А.Гурвича о национальном характере русского советского человека?» И в самом деле – какое?!

В последующих статьях фамилии театральных критиков – «гурвичи и юзовские» – писались уже со строчной буквы. Начался лавинообразный процесс: газеты полнились статьями об антипатриотических группах: «Буржуазный космополитизм в музыкальной критике», «Против космополитизма и формализма в поэзии», «Безродные космополиты в ГИТИСе», «Об одной антипатриотической группе физиков»… Космополитами были исключительно евреи. Внутренние враги. В стихотворении Яна Сатуновского (о нём только сейчас начинают писать в России, а я его цитирую по книжке, изданной в Германии Вольфгангом Казаком) передано ощущение затравленности: еврея, которого, как зверя на охоте, обложили флажками – не вырваться.

Берегись поезда,

берегись трамвая,

берегись автомобиля,

берегись пня,

берегись рва,

берегись завтрашнего дня —

всё равно не убережёшься – нож в спину,

клык,

а то и безо всякого: «космополит!»

(в скобках – Меерович) —

«Безродный!»

«Антинародный!»

Первыми жертвами кампании стали видные филологи Б.Эйхенбаум, В.Жирмунский, М.Азадовский, Г. Бялый, Г. Гуковский, сотрудники Пушкинского Дома в Ленинграде. Все они были уволены с работы, Гуковский брошен в тюрьму, где и погиб. За «ошибки антипатриотического характера» был снят с должности директора Института физический химии академик А. Фрумкин. Лишился должности директора созданного им физтеха академик А.Иоффе. Нарком танковой промышленности в годы войны, Герой Социалистического труда Исаак Зальцман был исключён из партии и еле устроился на работу. Стоит ли удивляться, что и моему отчиму, коренному одесситу, Почётному работнику морского флота, на котором с апреля 1944-го лежала вся ответственность за восстановление одесского порта, в 1949 году в Одессе работы уже не нашлось, и он по договору отправился на Сахалин возрождать его «ворота» – корсаковский порт.

Постыдная кампания по разоблачению творческих псевдонимов была также антиеврейской и выглядела как срывание всех и всяческих масок с затаившихся врагов народа: Холодов – Меерович, Яковлев – Хольцман. Мельников – Мильман, Ясный – Филькенштейн, Викторов – Злочевский, Светов – Шейдман, Стебун – Каценельсон, Санов – Смульсон и т. д. Многие из «выявленных космополитов» были мало кому известны, били вслепую, для примера. Вот они, двурушники! Смотрите, люди добрые, как маскируются эти отщепенцы-космополиты! И все они как один евреи! О том, что к псевдонимам прибегали не только евреи (в качестве примеров: Ленин, Сталин, Горький, Белый, Бедный и даже Марк Твен!), почему-то никто не вспоминал.

Всплыла в памяти байка, которую уже в наши дни рассказывал Олег Ефремов на тему псевдонимов. Приглашённый в Кремль на съезд работников культуры, он наблюдал, как молодой солдат, пропуская по списку гостей, проверял их документы, сверяя личность входившего с фотографией в паспорте. Перед Ефремовым проходили литераторы. У драматурга Михаила Шатрова в паспорте стояло: Маршак. Солдатик удивился. Шатров величественно бросил: «Псевдоним». У Александра Володина в паспорте значилось: Лившиц. Он тоже объяснил: «Псевдоним». Следующим шёл Михаил Рощин. Уже совсем удивлённый охранник читает в его паспорте: Гибельман. За Рощиным проходит Свободин. В его паспорте указана фамилия Либертэ. И когда наконец подходит Ефремов, солдатик дрожащей рукой берёт его паспорт и, глядя не в документ, а в знакомое лицо (недавно с огромным успехом прошёл фильм «Три тополя на Плющихе»), с облегчением говорит: «Олег Николаевич, ну Ефремов – это хотя бы не пиздоним?» Слушавшие байку, граничившую с анекдотом, смеялись над незадачливым солдатом, а я подумала, какое счастье, что они не знают тех чёрных лет, когда слова «псевдоним», «космополит» звучали как приговор. А ведь были и другие времена, когда великий Гёте с гордостью называл себя космополитом, противопоставляя себя немецким националистам-тевтономанам…

Между тем в 1949-м было, во-первых, не до смеха, а во-вторых, уже самим Сталиным было сказано, что горьковская сказка «Девушка и смерть» – штука посильнее «Фауста». Так что Гёте нам не указ. Одного за другим, начиная с января 1949 года, арестовывали членов Еврейского антифашистского комитета. По этому делу было репрессировано 110 человек. Следствие тянулось необычно долго – три с половиной года. Главой «заговора» был объявлен старый партиец Соломон Лозовский (партстаж с 1901 года), который был заместителем министра иностранных дел, председателем Совинформбюро, при котором в 1942 году и был организован ЕАК. Старейший по возрасту обвиняемый (ему было за 70), образованный человек западного склада, он никогда не интересовался еврейством и его проблемами, был верным солдатом партии. Взяли известных писателей: Переца Маркиша, вернувшегося в СССР из Парижа в 1926 году, Давида Бергельсона, вернувшегося в Советский Союз в 1933 году из Берлина, Давида Гофштейна, Лейба Квитко. Была арестована академик Лина Штерн, заведовавшая кафедрой в Женевском университете до переезда в Москву в 1925 году.

Особым Постановлением ЦК КПСС от 8.02.1949 были распущены объединения еврейских писателей в Москве, Киеве, Минске, закрыты альманахи «Геймланд» (в Москве), «Дер Штерн» (в Киеве). Были закрыты еврейские театры в Минске, Черновцах, Биробиджане. Закрыли в Москве ГОСЕТ и училище при нём. Были закрыты Еврейский музей в Вильнюсе, Краеведческий музей – в Биробиджане, Историкоэтнографический музей грузинских евреев. Шёл целенаправленный разгром еврейской культуры. На языке цифр это выглядело так: арестовано 217 писателей, 108 актёров, 87 художников, 19 музыкантов.

А в марте Сталин собрал редакторов газет и журналов и сказал: «Товарищи, раскрытие литературных псевдонимов недопустимо – это пахнет антисемитизмом…» Вот такое страшное лицемерие…

На исходе 1950 года в Москве была арестована группа юношей и девушек, в основном детей репрессированных евреев, основавших в августе «Союз борьбы за дело революции». Их было шестнадцать человек – от 16 лет до 21 года. Свой союз они считали не антисоветским, но антисталинским. Они обвиняли вождя в искажении ленинской линии при построении социалистического государства. У них обнаружили гектограф, на котором они напечатали свою «программу» и «манифест». Найденный револьвер позволил обвинить участников группы в терроризме, в подготовке покушения на Маленкова и других деятелей партии и правительства. Суд состоялся в 1951 году, группа была представлена как еврейская антисоветская молодёжная террористическая организация. Троих участников – Слуцкого, Фурмана и Гуревича – приговорили к расстрелу. Десять человек получили по 25 лет ИТЛ, трое – по 10 лет ИТЛ, с последующей ссылкой на 5 лет.

Об этом процессе мало кто слышал. 1951 год прошёл под знаком более громкого процесса Сланского в Чехословакии, он широко освещался в нашей печати в откровенно антисемитском духе. О Рудольфе Сланском, генеральном секретаре ЦК КПЧ, ветеране гражданской войны в Испании, и его «подельниках», тринадцати видных деятелях компартии, одиннадцать из которых были евреями, в советских газетах писали, что они «мечтали превратить Чехословакию в космополитическую вотчину Уолл-стрита, где властвовали бы американские монополии, буржуазные националисты, сионисты». «Рука Москвы» ощущалась даже в формулировках обвинения: заговор Сланского был объявлен «троцкистско-сионистско-титовским». Сталинский сценарий этого дела напоминал процессы, которые происходили в Союзе в 30-х годах.

Между тем следствие по делу ЕАК, члены которого обвинялись в измене родине, национализме, антисоветской и шпионской деятельности, тянулось беспрецедентно долго, по ходу менялся состав «преступной группы», менялся и сценарий дела, разработанный ещё к началу 1948-го. Указание сверху: «Бить, бить, бить!» применялось ко всем, за исключением Лины Штерн и Фефера, который уже давно был агентом «органов» под псевдонимом Зорин. Всех били смертным боем. Главврач больницы им. Боткина Борис Шимелиович единственный из всех выдержал все истязания и не оговорил себя. Остальные «признавались».

8 мая 1952 года открылось закрытое судебное заседание Военной коллегии Верховного суда СССР по делу ЕАК. Все пятнадцать подсудимых отказались от показаний, вырванных под пытками. Дело, сфальсифицированное под руководством следователя Рюмина, рассыпалось на глазах. Председатель суда генерал-лейтенант юстиции А.Чепцов доложил Маленкову о том, что оснований для смертных приговоров по делу нет. Ответ был таков: «Мы не будем становиться перед ними на колени. Есть решение Политбюро – расстрелять. Вот и действуйте!» 18 июля суд приговорил к расстрелу Лозовского С.А, Фефера И.С, Бергельсона Д.Р., Юзефовича И.С., Шимелиовича Б.А., Маркиша П.Д., Зускина В.Л., Квитко Л.М., Гофштейна Д.Н., Теумин Э.И., Ватенберга И.С., Тальми Л.Я., Ватенберг-Островскую Ч.С. Приговор был приведён в исполнение 12 августа 1952 года. Штерн Л.С. была приговорена к лишению свободы в ИТЛ. Брегман С.Л. умер в Бутырской тюрьме в конце судебного процесса.

Сейчас опубликованы документы, в том числе стенограмма закрытого процесса, книга вышла в издательстве «Наука» в 1994 году под названием «Неправедный суд. Последний сталинский расстрел». Изучая стенограмму и приложенные документы, я не могла отделаться от впечатления, что нечто в этом роде я уже читала. Конечно же! Это Кафка! Это его роман «Процесс»! Не случайно у нас после смерти тирана переиначили слова известного «Марша авиаторов»: «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью»… Кстати, «Марш авиаторов» пели не только «сталинские соколы», но и ассы нацистского «Люфтваффе». Не только энергичная мелодия, но и слова совпадают один к одному. Кто у кого содрал – не берусь судить. О сходстве режимов написано предостаточно.

Убийство членов ЕАК не было последним сталинским расстрелом. 20–27 ноября 1952 года состоялся показательный суд над группой Рудольфа Сланского в Праге, обвиняемых в шпионаже в пользу Израиля. Одиннадцать «заговорщиков» были казнены за измену родине, а трое приговорены к пожизненному заключению. Судили не только группу обречённых, судили молодое еврейское государство, нарушившее геостратегические планы советского вождя. В обвинительном заключении говорилось: «Правительство Бен-Гуриона превратило Израиль в американскую колонию и безоговорочно поддерживает вредительские планы американских поджигателей войны, которые сделали из Израиля плацдарм для наступления на СССР». Еженедельник «Новое время» писал: «В Праге было неопровержимо доказано, что государство Израиль взяло на себя роль международного шпиона».

Илья Эренбург в своих знаменитых воспоминаниях «Люди, годы, жизнь» пишет о послевоенных годах сталинского правления: «Преследование евреев не было обособленным явлением. Арестовывали множество людей, побывавших, конечно не по своей вине, в фашистском плену, не успевших эвакуироваться, вернувшихся добровольно из эмиграции, репрессированных в тридцатые годы, имеющих за границей родственников…» Да, всё это имело место, и в огромных масштабах. В 1949 году раскручивалось и получило громкую огласку «Ленинградское дело». Среди расстрелянных руководителей на этот раз евреев и впрямь не было, ибо в это время их уже «вычистили» из властных структур. Но сколько людей тогда подняли под сурдинку и выслали из северной столицы! Об удушливой атмосфере страха, которая сгущалась вокруг без вины виноватых, очень точно сказал Иосиф Бродский в стихотворении «Памяти Жукова». И речь при этом шла о мужественных людях – солдатах и офицерах-победителях: «Смело входили в чужие столицы и возвращались со страхом в свою». Что уж говорить о людях обыкновенных, не закалённых в горниле войны! Они были парализованы страхом. Над каждым гроза могла разразиться в любой момент.

И всё же Эренбург не совсем объективен: в послевоенные сталинские годы евреи оказались в особом положении. Язык статистики красноречив: с 1949-го по 1953 год количество евреев среди руководителей в различных министерствах сократилось с 516-ти до 190 человек, среди директоров заводов – с 12,3 % до 4,6 %, среди секретарей обкомов, крайкомов, горкомов – с 1,3 % до 0,1 %. Волна чисток захватила высший командный и средний состав армии: были досрочно уволены 63 генерала и 270 полковников и подполковников-евреев. Статистика зафиксировала ситуацию среди евреев с «положением». Но ведь когда рубили лес и падали «дубы», в огромном количестве летели и «щепки».

Что далеко ходить! Летом 1952 года мы с мамой отправились к моему отчиму – из Одессы на Сахалин. С мамой, чертёжницей высокого класса, был заключён трудовой договор. В январе 1953-го без объяснения причин она была уволена. Иосиф Бродский вспоминает, что и его отец, в прошлом боевой морской офицер, в 1950 году был демобилизован и в свои 47 лет должен был начинать жизнь заново. Устроиться куда-либо журналистом или фотокорреспондентом в Питере еврею было немыслимо, и он, заключив договор с ВДНХ (повезло!), несколько лет колесил по стране, с трудом зарабатывая на жизнь.

Но главное потрясение было впереди. 13 января 1953 года в «Правде» было помещено сообщение ТАСС «Арест группы врачей-вредителей». В нём говорилось, что арестована группа врачей, которые повинны в смерти Жданова и Щербакова. Они сознались, что собирались убить маршалов Василевского, Говорова, Конева и других. Сказано, что большинство арестованных – агенты «международной еврейской буржуазно-националистической организации «Джойнт», осуществлявшей в Советском Союзе «шпионскую, террористическую и иную подрывную деятельность». Арестованные получали указания через врача Шимелиовича и «еврейского буржуазного националиста Михоэлса». В списке арестованных были известные медики – трое русских, шесть евреев.

Сообщение это взывало к тёмным (может быть, даже подсознательным) инстинктам народа. Народ ответил отказом лечиться у врачей-евреев, принимать выписываемые ими лекарства. Заклубились слухи об отравлениях. Началась паника, но погромов не было. А главный Сценарист ждал именно этого. Если верить воспоминаниям Хрущёва, Сталин во время одной из последних встреч на даче сказал ближайшим соратникам: «Я не понимаю, почему рабочие в конце рабочего дня не избивают евреев!»

21 января 1953 года, в день годовщины смерти Ленина, под ленинским портретом был опубликован указ о награждении орденом Ленина врача Лидии Тимашук – «за помощь, оказанную Правительству в деле разоблачения врачей-убийц». А затем посыпались письма трудящихся, которые благодарили бдительную женщину, и в каждом подчёркивалась её русскость, русская душа.

В своих воспоминаниях «Полторы комнаты» Иосиф Бродский свидетельствует: «Воздух полнился слухами о планируемых в Политбюро репрессиях против евреев, о переселении этих исчадий пятого пункта на Дальний Восток». А я с родителями в тот момент уже жила на Сахалине – куда дальше? Но в местной корсаковской газетке тоже появилась статья о засилье «инвалидов пятой группы» в порту, автор прибегнул к прозрачному эвфемизму: «Понаехали эти одесситы». Маму из порта уволили, а с отчимом отказались продлевать трудовой договор.

13 февраля 1953 года СССР разорвал дипломатические отношения с Израилем. В этот же день в «Правде» появилась статья М.Бубённова о романе Василия Гроссмана «За правое дело». Статья была разбойничья, доносительская, откровенно черносотенная, дышала просто зоологической злобой и ненавистью. Проницательные читатели понимали, что распорядок действий продуман. Выстроился ряд: от убийства Михоэлса до дела врачей. А что потом??? Неужели высылка?! Опыт депортации народов у советского государства уже был: два миллиона российских немцев Поволжья и финны подверглись ей в начале войны, крымские татары, калмыки, чеченцы, карачаевцы, греки, турки-месхетинцы – в 1943–1944 годах. Евреев окружало недоверие, подозрительность и явная неприязнь. В этой обстановке раскачать толпу легко. Как бы не начались погромы! Но… вмешалась судьба: 5 марта 1953 года (как раз на Пурим!) умер Сталин. Пришло избавление.

Через месяц «Правда» сообщила, что обвинения против арестованных врачей были ложными (читай между строк: «признания подсудимых» вырваны под пытками), оставшиеся в живых врачи были освобождены. «Дивные апрельские события! – записал в дневнике Корней Чуковский. – Указ об амнистии, пересмотр дела врачей-отравителей наполнили все мои дни радостью». А что говорить о чувствах евреев?!

Затем пришла пора развенчания культа, реабилитанса, с лёгкой руки Эренбурга за этим недолгим периодом закрепилось название «оттепель». Бывало, возвращались «заморозки». А чёрные для евреев 1948–1953 годы спустя десятилетия станут достоянием истории. Что касается событий предвоенных лет, то до сих пор они не подверглись историческому осмыслению. Да, обнародован пакт Молотова – Риббентропа и найдённые в архиве секретные протоколы о разделе Восточной Европы между Гитлером и Сталиным. Но всё ещё за семью печатями хранятся документы о тайных договорах и соглашениях между НКВД и гестапо. Документ 1938 года за подписью шефа НКВД Л.Берия и штандартенфюрера СС Г. Мюллера, чудом выплывший наружу, демонстрирует полное единодушие этих двух преступных организаций относительно решения еврейского вопроса. Уволив с поста Министра иностранных дел еврея Литвинова в 1938 году, Сталин распорядился «очистить синагогу», имея в виду МИД. И если бы не «вероломство» фюрера, проявившееся 22 июня 1941-го, то неизвестно, что ожидало бы советских евреев. Происходящее в Кишинёве может быть понято лишь в общесоюзном контексте паралича от страха, потому нам потребовалась эта интерлюдия.

Глава 28. Бессарабский момэ-лошн: его расцвет и угасание

Душа народа живёт в его языке. Хочешь уничтожить народ – уничтожь его язык. Идиш был основным разговорным языком евреев черты оседлости. Бессарабские евреи всегда говорили на нём. По данным переписи 1930 года 96 % евреев края назвали его родным (материнским) языком – момэ-лошн. Язык бессарабских, румынских и всех евреев Новороссии был не столь чист и литературен, как язык литваков — евреев Литвы, Польши и белорусских местечек. Бессарабские момэ, бобэ резали слух моей бабушки, которая родом была из Новогрудок. Идиш был сочным, красочным, поистине народным языком, языком семьи, улицы и рынка, на котором пели песни, рассказывали детям сказки, веселились, утешали и оплакивали.

В Бессарабии идиш знали не только евреи, но понимали и изъяснялись на нём во дворах и на базаре, в мастерской ремесленника и лавке торговца многие из окрестных жителей – русские, украинцы, молдаване. Мой ректор И.Г.Боршевич и декан Г.С.Нантой, молдаване, оба родом из Новоселицы, понимали идиш. Официальным языком в Бессарабии до 1940 года был румынский, но при румынах помимо многочисленных хедеров были открыты еврейские начальные и средние школы с обучением на идише и иврите, функционировали религиозные гимназии Маген-Довид и Явнэ с преподаванием на иврите, а также целая сеть гимназий на идише под эгидой организации Тарбут (культура). В Кишинёве открылся еврейский театр, выходили многочисленные газеты и журналы на обоих еврейских языках. В Румынии под руководством писателя Якова Штернберга была создана еврейская культурная федерация. В Липканах подросла целая когорта молодых литераторов, пишущих на идише. Липканы даже стали называть с лёгкой руки Х.Н.Бялика «еврейским Олимпом» Бессарабии. Современный еврейский поэт, энтузиаст идиша Моисей Лемстер свидетельствует: «В местечках Бессарабии вовсю кипела еврейская жизнь. Особенно она оживилась в период между двумя мировыми войнами».

Ольшанский вспоминает, что в эту пору в Кишинёве гастролировали еврейские театральные коллективы и известные певцы. Огромное впечатление на подростка произвёло пение кантора Иосифа Шмидта. Он пел в хоральной синагоге, куда мальчонке было бы не попасть, если бы не его двоюродные братья. Двое Райгородецких пели в синагогальном хоре и были даже мишорим (подпевали кантору). А Срулик, ученик иешивы Цирельсона, вместе с другими учениками получил возможность насладиться пением знаменитого на всю Европу кантора. Ицик, пристроившись к братьям, проник в главную синагогу и сподобился слышать этого великого певца, которого назвали то «буковинским соловьём», то «еврейским Карузо».

При советской власти, прямо скажем, еврейская жизнь в Бессарабии (теперь её называли только Молдавией) замерла. Тому были свои причины. Освобождённая в 1944 году земля (особенно местечки!) оказалась большим еврейским погостом. Уцелевшие и вернувшиеся с фронтов и из эвакуации евреи зализывали раны и думали лишь о хлебе насущном. А тут ещё страшный голод 1946–1947 годов. А когда подняли головы и оглянулись, увидели и поняли, что их окружает совершенно иной, новый мир. Еврейские школы закрыты – все до одной. Послевоенные дети были отлучены от идиша. Родной язык отняли. Неудивительно, что в 1970 году лишь 44 % евреев Молдавии (пожилые и люди среднего возраста) назвали родным языком идиш. В семьях язык продолжал жить, на нём дома ещё говорили взрослые и старики, но на улицах он больше не звучал. Впрочем, его можно было услышать в скверике возле гостиницы «Молдова», где собирались старики поболтать, обсудить новости, сыграть партию в шахматы. Сейчас там кишинёвские художники и умельцы выставляют свои произведения – эдакий мини-Арбат.

Что касается молодёжи, то, оказавшись в годы войны в эвакуации – в Сибири, на Кавказе, в Средней Азии, на Урале, дети и подростки выпали из еврейской среды. Долгое пребывание на чужбине привело к замене идиша русским языком. В Молдавии, куда еврейская молодёжь вернулась после войны, русский язык имел статус государственного, обучение в школах, техникумах и вузах шло на нём. Он стал языком общения повсеместно: на предприятиях, в учреждениях, в магазинах.

До войны на идише издавалось много литературы. Особенно популярны были произведения Шолом-Алейхема, любили и охотно читали басни земляка из Липкан Элиезера Штейнберга. Они печатались в газетах на идише Der Id («Еврей»), Гут морген («Доброе утро»), Унзер лебен («Наша жизнь»). Выходила ежедневная газета Унзер цайт («Наше время»), её выписывало 27 % евреев Бессарабии. В 1940 году еврейские газеты и издательство Авербуха, выпускавшее литературу на идише, были новой властью закрыты. Ни учебников по языку идиш, ни библиотеки, где можно было бы почитать книги еврейских писателей в оригинале – ничего. Иврит вообще оказался вне закона. Уже в 1940 году из библиотек изымались и, по-видимому, уничтожались книги на иврите, в том числе и раритеты.

Идиш не был запрещён, но за изучение иврита уже в 1947 году был арестован Семён Левит, осуждён на 2 года и выслан в мордовский лагерь в Потьму. В 1949 году прошёл процесс над бессарабскими авторами, писавшими на идише, М.Альтманом, Г.Гайсинер-Ривкиным, М.Сакциером и Я. Якиром, их обвинили в национализме, приверженности к сионизму и – уже тогда! – в связях с Еврейским антифашистским комитетом. Дело № 5390, хранившееся в архивах КГБ под грифом «секретно», состоит из 4-х томов (по числу обвиняемых). Каждого из четверых приговорили к десяти годам заключения и отправили в лагеря.

Когда летом 1952 года в Москве проходил закрытый суд над членами Еврейского антифашистского комитета, тринадцать из которых были 12 августа того же года расстреляны, среди прочих обвинений было и то, что они «препятствовали ассимиляции путём пропаганды чуждого еврейским массам языка идиша и идишистской культуры». Цвет еврейской творческой интеллигенции – 430 писателей, артистов, художников, музыкантов были отправлены на просторы ГУЛАГ’а. Вся литература на идише была изъята из магазинов и библиотек, даже наборные машины уничтожены.

Бессарабца Ихила Шрайбмана, уже известного к тому времени писателя на идише, исключили из Союза писателей Молдавии. Он теперь остерегался даже говорить на момэ-лошн (родном языке), печатался в течение 10-ти лет только на русском языке. Кишинёв – город небольшой, всё становится известным, так что выводы евреи делали «правильные». Они старались быть незаметными, ниже воды, тише травы.

Русификация в Бессарабии началась ещё в ХIХ веке, но она не была насильственной. Может быть поэтому, когда край попал под юрисдикцию Румынии и новая власть старалась русский дух вытравить, её усилия больших успехов не имели. Показательно, что в доме Ольшанских ребёнок (наш герой Ицик) в начале 30-х годов усвоил как родные сразу два языка – идиш и русский, а румынский – уже позже. Причём писать он мог на русском и румынском, а на идише так и не научился.

Особенный еврейско-русский воздух, который воспел Довид Кнут, формировался сам собой, естественным путём. Читая воспоминания кишинёвских евреев-медиков об их учёбе в университете Болоньи в 1930-х годах, натолкнулась на любопытную деталь. Студентов-кишинёвцев там было десять человек. «У нас был свой „гимн“, вернее, свои „позывные“ – мотив песни „Волга, Волга, мать родная…“ Услышав эту мелодию, которую приходившие за нами товарищи высвистывали, мы спускались с нашего четвёртого этажа». Заметьте, студенты, окончившие в Кишинёве с отличием еврейские гимназии и училища, не высвистывали мелодии знакомых им еврейских песен, ну хотя бы популярной «Тум-балалайки» или Bei mir bist du schein, нет, они выбрали самую известную русскую. Сработал особенный воздух родного города.

Начиная с 1941 года евреи Бессарабии лишились возможности компактного проживания и оказались в русскоязычной среде. В эвакуации их раскидало по просторам СССР. Началась их вынужденнодобровольная авторусификация. Еврейские языки стали терять своё значение. Молодёжь после войны сплошь говорила на русском. И даже поэтому когда в Москве в 1961 году стали издавать журнал Советиш Геймланд («Советская родина») на идише, кто мог его прочесть? В основном пожилые люди. Впрочем, просоветский характер руководимого Ароном Вергелисом «красного» журнала, сориентированного на борьбу с сионизмом и Израилем, привлекал далеко не всех потенциальных читателей. Правда, членом редколлегии журнала был Ихил Шрайбман, последний хранитель культуры «штетл» и «идишкайт» в Молдавии. Наконец-то он получил возможность печататься на момэ-лошн. Но число читателей этого журнала было ничтожным. Люди, способные читать на идише, уходили, почти не оставляя смены.

Короткое время, с 1966-го по 1971 год, в Кишинёве пользовался огромным успехом еврейский театр на идише под руководством режиссёра Рувима Левина. Ольшанский через своего брата был вхож в дом Рувима и Ханны Левиных. Оба успели в 1949 году закончить три курса Московского государственного театрального училища при ГОСЕТ’е Соломона Михоэлса и хранили верность традициям незабвенного Учителя. Драматургической частью созданного ими театра ведал Мотл Сакциер, вернувшийся из лагерей. Музыку для спектаклей театра писали Мотл Полянский и молодой композитор Борис Дубоссарский. Художником-постановщиком был Яков Аш, дирижёром – Михаил Муллер, в ту пору студент Института искусств, балетмейстерами – Миша Клейдман и Рома Рохман.

Поначалу это был самодеятельный театр при Доме молодёжи. Начали с пьесы М.Мееровича «Зямка Копач» (до войны в ней блистала легендарная Сиди Таль). Теперь в ней играли Ева Чёрная и Борис Сандлер (ныне – жители США). Но самый большой успех имел спектакль «Новая Касриловка» (великолепную инсценировку по мотивам рассказов Шолом-Алейхема подготовил Сакциер). Играли в нём, помимо Ханны Левиной, Злата Ткач, Анна Гинзбург, которую многие помнят как исполнительницу еврейских песен, юная Шурочка Сандлер-Айзикович, ныне проживающая в Кёльне. Публика ломилась на спектакль. Евреи в ту пору составляли почти пятую часть населения Кишинёва (в 1970 году в Молдавии проживало 98 072 еврея). К тому моменту, как театр выехал на гастроли в Вильнюс, в нём было уже сто участников, и он получил статус народного. «Пробивал» это решение Давид Шварцман, не актёр, не музыкант, а идеолог и, как бы мы сказали сегодня, менеджер театра.

Рувим Левин поставил ещё три спектакля: «Гершеле из Острополя» (по пьесе житомирца Моисея Гершензона), «Свет и тень» (Сакциер написал сценарий по мотивам идишистского фольклора) и «Я буду жить!» (по пьесе Давида Бергельсона). Остро ощущая перемены в политико-социальном климате, режиссёр в конце 1971 года объявил о роспуске театра. Не прошло и года, как Левин был сбит насмерть машиной «скорой помощи» в районе Ботаники, повторив судьбу своего кумира и учителя Михоэлса. Возможно, это не было случайным совпадением.

Среди немногих энтузиастов «идишкайт» Израиль (Исидор) Натович Пилат, мой коллега по пединституту, занимал особое место. Боец по натуре, он при румынах входил в воинственно настроенную сионистскую молодёжную организацию Ликуда «Бейтар» (детище В.Жаботинского), а во время войны воевал в сапёрных частях Красной армии. Он был настоящим бейтаровцем, девизом которых были честность и национальное достоинство. Пилат работал на факультете физического воспитания в пединституте имени И. Крянгэ. Он возглавлял федерацию туризма и ежегодно совершал со студентами многодневные походы по «местам боевой славы» Бессарабии, Украины и даже Северного Кавказа. Он был своего рода историком-краеведом. Пилат был уроженцем местечка, это сказывалось в его выговоре. А поскольку он говорил быстро, подчас глотая окончания, это ещё больше усугубляло впечатление неправильности его русской речи. Но студенты на это не обращали внимания, тем более что сами чистотой речи похвастаться не могли. Они готовы были за него в огонь и воду.

Однажды ректор И.Г.Боршевич, сам выходец из Новоселицы, где проживало множество евреев, разоткровенничался со мной: «Вы думаете, Пилат водит ребят по местам боевой славы, чтобы собирать экспонаты и пополнять наш музей „Флакэра“? Это для него не цель. Он ищет следы убиенных фашистами евреев, упорно ищет и находит. Он обнаружил много старых заброшенных еврейских кладбищ ещё XIХ века, но главная его цель – найти места массовых захоронений евреев, замученных в годы войны. Понимаете, дочка (он почему-то так называл меня, хотя не думаю, что был намного старше), кишинёвским евреям многим удалось уйти и спастись, а в местечках – почти все остались под немцами и румынами. А вы знаете, сколько таких местечек было в Бессарабии?! Вот Пилат и водит студентов и находит, и помечает памятными знаками эти места муки и скорби».

Признаюсь, я стала после этого разговора смотреть на Пилата другими глазами, да и Боршевич раскрылся с новой стороны. Людей, подобных доценту Пилату, я больше не встречала. Он в одиночку противостоял государственной идеологии, направленной на замалчивание Холокоста (мы-то долго и слова этого в Союзе не слышали). Даже на официальном памятнике жертвам в Бабьем Яру не упомянули евреев, а обошлись обобщением – «Погибшим советским гражданам». А Пилат бросал вызов неправедной власти, когда писал на своих памятных табличках: «Замученным евреям». О нём всегда с доброй улыбкой говорила Галина Лысенко, преподаватель моей кафедры, он был её учителем в 17-й железнодорожной школе. Его книжечку «Из истории еврейства Молдовы», изданную в 1990 году в Кишинёве ассоциацией ветеранов войны, труда и сионистского движения при обществе еврейской культуры, мы привезли с собой на берега Рейна. А сам он перед отъездом в Израиль сумел сделать ещё одно доброе дело: при еврейской библиотеке имени Мангера создал музей, заложил его основы. И вот ещё: Пилат составил карту тех местечек, где зверствовали румыны, осуществлявшие казни и депортации евреев. Этой картой пользовались в дальнейшем историки Холокоста в Бессарабии и Транснистрии. И на вопрос, к которому мы подбираемся: «что делали евреи, чтобы сохранить еврейство?», Пилат мог бы ответить, что он не изменил еврейству и положил силы и здоровье, чтобы память о погибших евреях Бессарабии не умерла вместе с ними. Таких людей, как недавно скончавшийся в Израиле Пилат, как преданные идишу и Израилю поэты Лев Беринский, Вэлвл (Владимир) Чернин, Александр Бродский, Моисей Лемстер, как Борис Сандлер, уже 13 лет возглавляющий в Нью-Йорке старейшую газету на идише «Форвертс», – таких немного, это подвижники, усилиями таких личностей и живёт еврейство.

Что касается еврейского большинства, то до начала перестройки в Молдавии оно оставалось индифферентно к судьбе идиша. Трудно говорить о еврейской культуре этой поры, когда само слово «еврей» стало почти табуированным. Да, еврейская культура расцвела было в Бессарабии между двумя войнами, но в советское время почти совсем увяла. Теперь же складывался новый субэтнос – «русскоязычные евреи». Довид Кнут и юный Ольшанский помнили еврейско-русский воздух Кишинёва. После войны ещё некоторое время можно было говорить о русско-еврейском многоязычии, затем – только о нарастающем русском одноязычии евреев. Но по-прежнему не имела возможности развиваться русско-еврейская культура.

Недавно по Интернету я с горьким чувством смотрела фильм «В поисках идиша», снимавшийся по городам и местечкам Белоруссии при участии известного учёного и барда Александра Городницкого. Его повела в дорогу память о многочисленной могилёвской родне, которая нашла свой конец в двух ямах (на стариков пуль пожалели, зарыли полуживыми). Мой дедушка Лейб Иоффе был родом из Горок, но я отроковицей, зная только о ленинских Горках, часто приговаривала, поглаживая его лысину: «Деда Лёва из-под Могилёва». Городницкий, двигаясь по белорусскому маршруту, идиша не услышал и написал: «Только наружу из дома выйдешь,/ сразу увидишь: кончился идиш,/ кончился идиш, кончился идиш./ Там, где звучал он прежде обильно,/ нет его больше». Сегодня в Кишинёве он тоже больше не звучит. С идишем покончено. И особенный воздух исчез.

Глава 29. Украденный и потерянный еврейский воздух Кишинёва

То, что евреям уделяется в книге большое место, не должно удивлять, тем более вызывать неприятие, поскольку Кишинёв долгое время был наполовину заселён евреями, и даже после войны еврейское присутствие оставалось в этом городе весьма заметным. И вообще, если верить Николаю Бердяеву, «еврейский вопрос – это ось, вокруг которой вращается история». Правда, советское руководство заявляло, что в нашей стране «еврейского вопроса» не существует. И вообще, зачем какая-то ось, когда есть властная вертикаль?!

Разговор построим вокруг обоюдоострых вопросов: «Что сделали с евреями?» и «Что сделалось с евреями?». Это не просто лингвистическая казуистика. Речь пойдёт о государственной политике по отношению к евреям, которой была посвящена Интерлюдия, а также об очень непростом и болезненном вопросе самоидентификации евреев в послевоенное время. Иначе говоря, что сделала с евреями эпоха и что они сделали с собою сами?

Еврейство на протяжении веков сохранялось благодаря приверженности вере пра́отцев. Верность заветам иудаизма объединяла народ, лишённый родины, рассеянный в диаспоре. Синагога – это не только дом молитвы, это – дом собраний евреев. Советская власть лишила евреев не только их языка, но и дома. Евреям перекрыли доступ к священным текстам иудаизма, к Торе, которая веками была их «портативным отечеством» (определение Генриха Гейне). Синагоги в Кишинёве после войны были закрыты, даже если их помещения уцелели. В них размещалось теперь всё, что угодно: от складов до клубов. В Кишинёве, где до войны было свыше 70-ти синагог, после войны действующей была официально объявлена лишь одна – бывший молитвенный дом Общества стекольщиков, открытый в 1911 году в кривом Якимовском переулке (ныне улица Хабад Любавич).

Раввину Иосифу Эпельбойму, ученику и секретарю погибшего Цирельсона, маленькому, тщедушному, с увечной ногой человечку, несмотря на преследования и травлю МГБ, удалось после войны организовать евреев (70 % из добровольцев – фронтовики) и отремонтировать в течение года за счёт пожертвований (собрали 25 тысяч рублей) и само небольшое здание, и черепичную крышу синагоги. Причём работу сделали на совесть: здание выдержало 6 землетрясений. Но жизнь в этой единственной синагоге послевоенного Кишинёва едва теплилась.

Председателем общины стал в это время Давид Бузиновский, отец подруги Ольшанского Сарры. Он прошёл войну, был ранен, одна рука не разгибалась. До войны он не был верующим человеком. Его престарелая мать не покинула Кишинёв, осталась «под немцами» и погибла в гетто. Давид этого ещё не знал, когда однажды увидел во сне мать, она плакала и говорила, что румыны и немцы лютуют и уничтожили все священные свитки в синагогах. Она заклинала сына по возвращении купить для их синагоги новую Тору. И вот в 45-м году демобилизованный Бузиновский едет в Дербент (в Дагестане), покупает у горских евреев на свои деньги свиток Торы и привозит его в Кишинёв. Через несколько лет его и раввина Эпельбойма арестовали, но поскольку обвинить было не в чем, вскоре отпустили. Видимо, арестовали их в тот раз просто для острастки.

Работающие евреи боялись посещать синагогу, о членах партии и говорить нечего. «Оргвыводы» следовали незамедлительно. Официально иудейские обряды были запрещены. Брит-мила (обрезание), свадебная хупа[23], если и проводились, то тайно. Сара Бузиновская и её жених Алик Клейнерман стояли под хупой во дворе раввина Эпельбойма на улице Измайловской, угол Николаевской, но это было проделано в такой тайне, что никто из присутствующих на свадьбе вообще не знал об этом. Даже резка кур по правилам кошерности была запрещена, не говоря о выпечке мацы. Правда, евреи и здесь сумели «выкрутиться»: в городе жил некий Моня, который двадцать лет «сидел на маце». Энтузиасты потребность удовлетворяли, и втайне на Песах грызли свою мацу. В конце 60-х годов вышли «послабления»: разрешили шхиту (ритуальный забой птицы), а потом и выпечку мацы. И всё-таки, несмотря на все эти притеснения, в дни Йом-Кипура в маленьком дворике возле синагоги собиралось множество евреев слушать звуки шофара[24] – душа требовала.

Хоронить евреев по религиозному обряду перестали уже с конца 1940 года. А после войны принялись за кладбища. Еврейская традиция требует уважения к усопшим, община Кишинёва приобретала землю в вечное пользование. Кладбище для еврея – святое. Новые власти пренебрегли всем этим. Уже в 1947 году было снесено старое кладбище на Вознесенской. Без всяких объявлений подогнали бульдозер, повалили забор, а потом принялись за памятники. Поскольку это происходило под боком у Ольшанских, Исаак хорошо помнит, как люди вывозили камень от сломанной ограды и валявшиеся на земле памятники. В хозяйстве всё пригодится. Читая воспоминания кишинёвцев и фрагменты романа Алика Гольдмана «Проклятый город Кишинёв», можно узнать, что надгробия использовали для мощения дорожек, в чём убедился автор, посетив поликлинику Лечсанупра, помещавшуюся в здании госпиталя Красного Креста Гербовецкой общины на Синадиновской, и прогуливаясь по двору. Пригодились они и для строительства сараев и даже дворовых уборных. Не пропадать же добру! Саму территорию кладбища распахали и возвели на ней деревообрабатывающий комбинат. Но и на этом власти не успокоились.

В январе 1958-го горисполком принял решение о сносе нижней, самой старой части еврейского кладбища на Скулянке, которой было около 200 лет. Причины? Во-первых, нужно проложить дорогу. Во-вторых, район нуждается в зоне отдыха. Территорию эту решено было отвести под строительство парка. Было объявлено в печати и по радио, что те, у кого есть могилы родственников в этой части, могут перезахоронить их на верхней части кладбища. На это было отпущено меньше года. Но желающих нашлось немного. Во-первых, многие захоронения относились к началу и середине ХIХ века; потомки усопших или сами умерли, или давно уехали за океан (после погрома 1903 года поднялась значительная волна эмиграции в Аргентину, Палестину и США). Во-вторых, все оставшиеся в городе евреи Кишинёва от мала до велика были уничтожены нацистами. В-третьих, многие евреи Кишинёва погибли на фронтах. И наконец, не все вернулись из ссылок и эвакуации. Так что перезахоронений было ничтожно мало, и в 1959 году начался снос кладбища.

Надгробия из пильного известняка и косоуцкого камня, покрытые богатой резьбой и надписями с глубокими врезными буквами, имеющие не только историческое, но и художественное значение (сохранились фотографии некоторых), варварски уничтожались. Старожилам запомнилось, как сносили усыпальницу Клигмана. Сам склеп был очень красив, он был построен в виде миниатюрного замка с типичным иерусалимским куполом-полусферой. Склеп был в прекрасном состоянии, и власти колебались, не оставить ли его как украшение парка, но одолевали сомнения: ведь он может навевать мрачные мысли отдыхающим, всякие там memento mori[25]. Решено было усыпальницу разрушить. Поскольку усилиям бульдозера сооружение не поддавалось, из воинской части пригнали танк, броня которого, как поётся в песне, крепка. Но и танк не смог одолеть склепа. Тогда в ход пошёл динамит. Не беда, что в некоторых домиках по соседству, когда рвануло, повылетали стёкла. Зато враг был повержен. И тут выяснилось, что блоки привезённого иерусалимского камня были скреплены свинцом. Мальчишки Скулянки, Вистерничен и Дурлешт ликовали, они извлекали из руин драгоценный свинец, который пошёл на грузила и на изготовление биток, незаменимых при игре в «лянку», распространенную на юге. А останки раввина Цирельсона вместе с испорченными во время погрома свитками Торы, похороненными в еврейской усыпальнице ещё в 1903 году, перенесли в верхнюю часть кладбища, и там под памятником из красного кирпича они и покоятся сейчас, а вокруг – почти непроходимые заросли.

Итак, поле действий расчищено, нижнее кладбище можно было уничтожать. На его территории в 1959 году разбили парк имени Куйбышева, поставили скамейки и урны для мусора, оборудовали два теннисных корта, воздвигли деревянные павильончики, где можно было отведать мититеи на гратаре (колбаски на гриле), выпить пива, иногда и «с прицепом», установили киоски с мороженым и газированной водой. Словом, облагородили это место, как смогли. Трудящиеся окрестных заводов (обувной фабрики «Зориле», фабрики «Искож» номерного военного завода) оценили заботу по-своему, и через короткое время от скамеек остались щепки, урны исчезли, вокруг высились груды мусора, ветер гонял по аллеям обрывки газет, презервативы, обёртки от мороженого и шоколадок. Парк всё больше походил на свалку. Во время ленинских субботников его приводили в порядок студенты мединститута, находившегося неподалёку, но «гегемон» возвращал всё в исходное состояние.

Что касается верхней части еврейского кладбища, то захоронения там были давно прекращены, а на городском кладбище «Дойна» (самом большом в Европе) для евреев выделили несколько кварталов. За это время еврейское кладбище на Скулянке превратилось в настоящие джунгли. Когда друзья Ольшанского, приехавшие из Израиля в 1993 году, отправились поклониться родительским могилам, пришлось нанять рабочих и ждать двое суток, чтобы те смогли прорубить, пропилить и расчистить проходы к захоронениям. В какой-то мере это предохранило надгробия от разрушения и осквернения вандалами. Массовый погром на кладбище как раз произошёл накануне приезда израильтян. Хулиганы в ярости крушили памятники, что стояли на центральной аллее, везде, куда смогли добраться.

Когда благотворительный фонд Дор ле Дор («От поколения к поколению»), созданный в 2001 году, обеспокоился судьбой кладбища, оно пребывало в плачевном состоянии: забор был во многих местах разрушен, на могилах паслись козы, обитали бомжи, погребальная синагога превратилась в руину, многие памятники, засыпанные сгнившей листвой, слипшейся от дождей и снега, за долгие годы утратили свой вид, разобрать надписи на них стало невозможно. А главное – невозможно было подобраться к могилам.

В 2005 году активисты Дор ле Дора осмотрели кладбище, которое к этому времени стало прибежищем наркоманов. На деньги спонсоров проекта начали его очистку. Если сказать, что с кладбища вывезли 18 килограммов шприцев, этого достаточно, чтобы понять, что там творилось и почему редкие посетители не решались туда заходить даже в дневное время. За три года был поднят высокий каменный забор, поставлены кованые ворота с еврейской символикой, нанята профессиональная охрана, проведены вода и электричество, выстроен туалет, собирались начать работы по восстановлению погребальной синагоги. Но главное другое: с помощью добровольцев удалось идентифицировать 17 тысяч из 24-х тысяч захоронений, создать и опубликовать каталог кладбища «Некрополь». Могила бабушки Ольшанского внесена в реестр.

Сейчас еврейскому кладбищу вновь угрожает опасность со стороны муниципального комбината ритуальных услуг, чиновники которого «раскатали губу» на средства, выделяемые Дор ле Дору благотворителями. Невыносимо им сознавать, что еврейские деньги текут мимо них, и «пальцы молдаван», от которых столетием ранее стерёг свой нехитрый товар сын бакалейщика, будущий поэт Довид Кнут, силятся их ухватить. Увы, еврейским мертвецам этот зуд в молдавских пальцах не унять. А потомки усопших ныне далече, укоротить вороватые пальцы некому. Говоря о нынешнем состоянии еврейского кладбища, о попытках его сохранить, мы невольно перенеслись в современность, не упуская, впрочем, и задачу показать, как постепенно исчезал еврейский воздух Кишинёва.

Можно вспомнить, как исчезала память о бессарабских евреях-подпольщиках, которые приближали и приветствовали приход советской власти в Молдавии. Бо́льшая часть их была уничтожена во время сталинских чисток и репрессий, они стали врагами народа, многие были стёрты в лагерную пыль. А если кто и уцелел, их отодвинули от власти серые бесцветные «назначенцы», «липовые» коммунисты. Ни одного из подпольщиков не включили в руководство КП(б)М, они были забыты на десятилетия, тем более что в дальнейшем во власть пошли правобережные представители «коренной национальности».

В конце 1960-х годов в Кишинёве появились улицы, носящие имена коммунистов-подпольщиков Хаи Лифшиц, Старого (подпольная кличка Г.И.Борисова), Бубновского, расстрелянных в застенках НКВД в 1937 году, но кто знал, в честь кого улицы были названы и каковы были судьбы этих людей? Зато все силы партийных псевдоисториков (огромный штат!) были направлены на то, чтобы отыскать героев-подпольщиков из молдаван. Отыскали, насколько мне известно, Ткаченко и Онику. Но когда двадцать лет спустя история сделала крутой поворот, вчерашние «верные ленинцы» из властных структур стали публично жечь свои партбилеты, возлагать на евреев вину за установление советской власти, к кормушке которой они на долгие годы намертво присосались. Только сейчас вспомнив об участии евреев в революционном движении, стали их за это шельмовать.

Говоря о причинах утраты еврейской составляющей особенного воздуха Кишинёва, мы касались того, что лежало на поверхности: ущемлений и прямых запретов в области языка, религии, обрядности. Они вписывались, с одной стороны, в общую антирелигиозную политику советского государства (ведь начиная с 1920-х годов грабили и взрывали и православные храмы, массово расстреливали и ссылали священников), а с другой – были связаны с общесоюзными антисемитскими процессами, инспирированными властями, о чём сказано выше в Интерлюдии. Но были вещи и циркуляры скрытые, негласные: недопущение на руководящие должности в советских и партийных организациях, отказ евреям в приёме на работу, ограничение права на высшее образование, ненаказуемость за оскорбления антисемитского характера, запрет на выезд из СССР. Всё это в целом позволяет говорить об украденном воздухе.

Если коснуться кадровой политики, никто не станет спорить, что повсеместно соблюдалось железное правило: руководителем предприятия еврей быть не мог, эта должность была закреплена поначалу за русским, а чем дальше, тем чаще за представителем коренной национальности. Евреи могли быть на вторых, а скорее на третьих ролях. На предприятиях, связанных с выпуском военной продукции (таких было множество), существовала система «допусков», а поскольку евреи всегда были под подозрением, то им часто «допуска» не давали, что ограничивало их продвижение по службе.

О властных структурах говорить не приходится, евреям там не было места. Известны ли вам евреи-депутаты? Пусть не Верховного совета, а городского, районного? Я что-то не припомню.

К началу 1980-х годов в республике устроиться на работу еврею было непросто. Тех, кто уже работал, не трогали, но войти в штат вновь было очень сложно. Моя кафедра была «перенасыщена», трое «инвалидов 5-й группы» (полукровок тоже считали) были приняты по инициативе ректора, академика педнаук Н.П.Кириченко. Это были выпускники Кишинёвского университета, отличники, но не это стало решающим аргументом. Они оказались детьми старейших и уважаемых евреев-бессарабцев, за них хлопотали и ручались молдаване, занимавшие высокие должности. Из ходатаев мне известна Агриппина Крачун, секретарь Президиума Верховного Совета МССР. Она была из Правобережья и в конце 1930-х годов окончила лингвистический факультет Тираспольского пединститута вместе с моим ректором Н.П.Кириченко. По её просьбе и были приняты на кафедру ассистентами Аркадий Менин, Людмила Гозун и Ада Розенштрах, родителей которых она отлично знала. Все трое окончили затем московскую аспирантуру и стали доцентами.

Мне по собственной инициативе удалось принять на работу только одного «инвалида 5-й группы». Вышеупомянутая Рита Клейман, выпускница КГУ, привлекла моё внимание ещё студенткой, ко мне попала на отзыв её конкурсная работа о Достоевском, где она широко использовала труды опального Бахтина, введённый им термин «хронотоп», что меня подкупило. Человек несомненно способный, она долго занимала должность библиотекаря в Академии наук, работая почасовиком при кафедре русской литературы в университете, но надежды войти там в штат не было никакой, поскольку отсутствовала «волосатая рука», к тому же по документам она была Ривкой Янкелевной. Родители, выходцы из местечка, так необдуманно назвали единственную дочь. И сидела бы она в сыром подвале среди плесневеющих книг долго, если бы не поменяла имя-отчество, а я не повела бы осаду нового ректора И.Г. Боршевича и не соблазнила его тем, что у Клейман уже готова кандидатская диссертация и мы получим дипломированного специалиста, который к тому же не потребует квартиры. Словом, своего добилась. А она и впрямь защитила сначала одну, а затем, уже после моего отъезда, и вторую диссертацию.

Но когда я попыталась принять еврейку на должность лаборантки (у нас сменились за год три работника, и я искала надёжного), то ректор не выдержал: «Неужели Вам и в лаборанты нужна обязательно еврейка? Вы не представляете, сколько я слышу нареканий наверху из-за национального состава Вашей кафедры! Так и говорят: – Развели, понимаешь, синагогу, товарищ Боршевич!» Я посочувствовала ректору, настаивать не стала и удалилась, исполненная гордости: оказывается, возглавляю не просто кафедру, а синагогу!

Уже в 70-е годы поступить еврейскому выпускнику в институт было проблематично. Были специальности, куда евреи вообще не попадали, а если и оказывались в числе принятых, то или по высокой протекции, или за солидную взятку. Даже процентные нормы приёма царского времени теперь не действовали. Еврейской молодёжи почти совсем перекрывали кислород. Это я могу утверждать со всей ответственностью.

В советскую эпоху, в условиях почти полного разрушения традиционной еврейской культуры, базировавшейся на иудаизме, важнейшим, а иногда и единственным фактором, который не позволял людям забыть о своём еврействе, был антисемитизм. Пусть это звучит парадоксально, но именно ограничения, преследования по этническому признаку способствовали пробуждению «спящего» или ослабленного этнического самосознания. Тебе напоминали, не давали забыть, что ты еврей.

Ну что ж, здесь уже достаточно сказано об украденном воздухе, о том, «что сделали с евреями», пора перейти к вопросу о самоидентификации, остановиться на внутриеврейских процессах. Власти произвели уникальную операцию: научили евреев бояться и стыдиться своего еврейства, отрекаться от собственного имени, от отца с матерью и от своего народа. Кто мог, менял имена и отчества на русифицированные, а кому удалось и национальность в паспорте изменить – почитали это за большое везение. Это уже из области, «что сделалось с евреями». Большинство советских евреев считало, что им лучше оставаться «неопознанными».

Кончается наша нация.

Доела дискриминация.

Все Хаимы

Стали Ефимами.

А Срулики —

Серафимами.

Не слышно и полулегального

Галдения

Синагогального.

Нет Маркиша.

Нет Михоэлса.

И мне что-то нездоровится.

Так писал Ян Сатуновский в 1962 году. Обвинять евреев СССР в конформизме, в том, что многие пытались забыть о своей национальности, не поднимается рука. Страна, в которой нужно скрывать свою национальность и тем более стыдиться её, – недостойная страна!

Страх – великая сила. Кое-кто считает, что еврейские страхи преувеличены. Мне уже в Кёльне приходилось до хрипоты спорить с ныне покойным приятелем, доктором исторических наук Самсоном Мадиевским, бывшим сотрудником института истории АН МССР, потомком известного раввина, что открылось совсем недавно. Он утверждал вслед за историком Костырченко, что Сталин не готовил депортацию евреев, ибо отсутствуют документы, подтверждающие его людоедские планы. Холодный анализ историка не может заменить тех чувств, которые испытывали евреи в те тревожные годы. Поэтому я понимаю поведение своих соплеменников, исходя из тогдашних, а не нынешних критериев. Не мне их судить. Я отворачиваюсь лишь от тех, кто, будучи в прошлом стукачами, здесь, в Германии, стали завсегдатаями синагог, поучают соплеменников, что кошерно, а что нет, придумывают себе фальшивые биографии, пишут, к примеру, о том, что во время эвакуации в Средней Азии они посещали хедер, и прочие благоглупости.

Безжалостная судьба корёжила людей, вынуждала забывать о нравственном императиве, предавать самих себя. А всесильная партия, «ум, честь и совесть нашей эпохи», всех – не только евреев – научила двоедушию. Прискорбно, но не удивительно. Всем нужно было выживать, а некоторым хотелось и самореализоваться. Выжить и реализовать свой творческий и интеллектуальный потенциал – это ведь тоже был своего рода вызов власти. Ради этого приходилось изворачиваться. Приспосабливались, как могли. Смешанный брак, который раньше среди евреев Бессарабии был редкостью, теперь стал желателен, он давал возможность камуфляжа, можно принять фамилию «незапятнанной» половины, детей можно записать русскими, украинцами, молдаванами. Способность приспосабливаться к любым обстоятельствам – один из талантов народа Торы. Здесь же оправдание было одно: нужно думать о детях!

Но как раз находились дети, пытавшиеся идти наперекор общей тенденции, о чём мы ещё расскажем. Правда, это были белые вороны. Кстати, об отношении стаи/толпы к белой вороне есть замечательный мультфильм Гарри Бардина «Адажио», созданный в технике оригами, на музыку средневекового итальянского композитора Альбинони. Очень рекомендую! Но нельзя не признать, что в целом связь поколений у советских евреев была нарушена (у бессарабских – в меньшей степени, нежели у российских, поскольку они провели меньше времени под Советами).

В искусстве и науке молдавской республики евреи образовывали довольно мощный отряд и были очень заметны, но, то ли «наступая на горло собственной песне», то ли сознательно служа местной власти, а возможно, просто от страха, еврейскую тематику они обходили стороной.

Историки и языковеды высшей квалификации трудились десятилетиями в Академии наук, но ни одно из исследований не было посвящено еврейской теме, занимались исключительно историей и языком молдаван и румын. О евреях даже «в стол» не писали. Мой добрый знакомец Оскар Семеновский, с которым меня познакомил ректор И.Г. Боршевич, долгие годы заведовал кафедрой литературы в Бельцком пединституте и всё это время занимался марксистской критикой, докторскую диссертацию защитил по наследию Воровского. Накануне смерти (она была внезапной, мы виделись за час до его кончины) он мне признался, что всю жизнь хотел и ещё надеется написать книгу о южно-русской школе в советской литературе. «Вы ведь представляете, какой это букет: Бабель, Багрицкий, Ильф, Петров, Катаев, Инбер!» Сам он был одессит, дружил с Утёсовым, его фото стояло у него на столе, ему эта тема была близка необычайно, но вот – не смел и не успел.

Если говорить об искусстве, то больше всего евреев было среди музыкантов: из 37-ми членов Союза композиторов Молдавии 15 – евреи. Особенно много их было среди исполнителей. Первым, о ком хочется вспомнить, – Шика Аранов и его джаз-оркестр, который, пожалуй, не намного уступал оркестрам Леонида Утёсова и Эди Рознера. Шика Аранов (Аранович), родившийся в Татарбунарах, окончил в Бухаресте Королевскую музыкальную академию, пережил эвакуацию и сразу после войны создал в Кишинёве оркестр – типичный биг-бэнд, специализировавшийся на свинге. Но в пору начавшейся борьбы с «космополитизмом и низкопоклонством перед загнивающим Западом» оркестр «прихлопнули», и Аранов десять лет руководил молдавским танцевальным ансамблем, из которого родился «Жок». Немалая заслуга: еврей создал визитную карточку Молдавии!

Музыкант жил в типичном бессарабском дворике на улице Пирогова вместе со всей роднёй. Его племянница Нина Аранович, студентка факультета иностранных языков, частенько собирала друзей, в круг которых входил и Ольшанский. Девушка лихо импровизировала на фортепиано, и тогда на звуки музыки являлся Аранов с трубой и, поставив ногу на стул, вскидывал свой инструмент, подхватывал мелодию и мастерски солировал. Ольшанский не раз слушал его с восторгом. Начиная с 1956 года Аранов руководил джаз-оркестром «Букурия» вплоть до безвременной кончины в 1969 году. В репертуаре оркестра были произведения Глена Миллера, Дюка Эллингтона, Луи Армстронга, французский шансон, старые танго и фокстроты. С его смертью еврейский по составу оркестр перестал существовать, а ведь каждый оркестрант у него был личностью!

Евреи, создавая молдавское искусство, шли туда, где подмостки прочнее, резонанс шире и вообще всё пышнее и богаче при государственной-то поддержке. Перед евреем, уходившим в молдавский, русский, украинский, латвийский мир, открывались более широкие перспективы. Это касалось и учёных, и деятелей искусства.

Из композиторов по старшинству и по значимости нужно назвать Давида Гершфельда. Его творчество свидетельствует о том, что не всякий композитор-еврей может считаться еврейским композитором. Мы знаем, что крещёные евреи Фет, Пастернак, Бродский стали выдающимися русскими поэтами, да и евреем из них признавал себя лишь питерский вундеркинд. Ничего не поделаешь! Гершфельд не был бессарабцем, но связал свою жизнь с Молдавией с молодых лет. Ему было 23 года, когда после окончания Одесской консерватории он оказался в Балте, а затем в Тирасполе, где уже в 1937 году создал первую детскую музыкальную школу и национальный музыкально-драматический театр. Вначале в 1940-м, а затем в 1944-м он основал и возглавил Союз композиторов Молдавии и Кишинёвскую консерваторию. Он стал первым заслуженным деятелем искусств Молдавии (1942). Но это нисколько не помешало в 1947 году, когда начались гонения на безродных космополитов, уволить его со всех должностей; восстановлен был лишь в 1956 году. Гершфельд – автор первой молдавской оперы «Грозован» (о геройском гайдуке), главную партию в которой исполняла Валентина Савицкая, жившая по соседству с Ольшанскими на Петропавловской. Исаак был знаком с примадонной и её мужем. Валентина была родной сестрой Тамары Чебан, известной исполнительницы молдавских народных песен. В «Грозоване» пел и успешный скульптор Лазарь Дубиновский, обладатель замечательного тенора. В опере Гершфельда «Аурел» (1959) солировала Мария Биешу, будущая звезда молдавской оперы. Композитор писал и симфоническую музыку, его «Молдавская фантазия» стала событием в музыкальном мире.

Но в 1964 году Давид Гершфельд покинул Молдавию и уехал в Сочи, где проработал в местной филармонии почти 30 лет до эмиграции в США. Что побудило его к отъезду из Кишинёва? Петру Дариенко, бывший министром культуры именно в это время, в своей книге воспоминаний, упоминая об отъезде Гершфельда, невразумительно бубнит о том, что ему неизвестны причины. Привычно врёт бывший министр и писатель по совместительству. Он прекрасно знал о том, что происходило в республике в области культуры: разгоралась борьба между лево- и правобережными молдаванами, взяла верх политика особого благоприятствования национальным кадрам, их выдвижение на первый план оборачивалось притеснением немолдаван, в первую очередь евреев, которые считались людьми второго сорта. В 1962 году разгромили фильм Калика «Человек идёт за солнцем», который стал событием в кинематографе; был взят в проработку за «мелкобуржуазные пережитки» критик и доцент пединститута, а затем университета Лев Абрамович Кац-Чезза, преподававший историю зарубежной литературы, муж сестры Д.А. Мирского, о котором шла речь выше. Калик плюнул на всё и уехал в 1971 году в Израиль, а Чезза просто умер.

Объективность требует признать, что молдавские «партайгеноссе» в своём рвении угодить вышестоящему руководству проявляли сверхбдительность и пригвождали к позорному столбу отнюдь не только евреев. Достаточно вспомнить травлю, которой подвергся талантливый молдавский писатель Ион Друцэ, уроженец Бессарабии и одногодка Ольшанского. Его прозу и драмы отвергали редакторы молдавских журналов, руководствуясь принципом «лучше перебдеть, чем недобдеть». А когда пьесу «Каса Марэ» принял к постановке театр Советской Армии, где я её увидела на последнем году аспирантуры, да ещё и напечатал журнал «Дружба народов», в бой вступил сам секретарь ЦК КПМ ретроград Постовой, требуя снять пьесу с репертуара (а за неё уже ухватилось 16 театров) и наложить взыскание на главного редактора журнала. Неудивительно, что Друцэ покинул республику и уехал в Москву. Он помнил печальную участь двух директоров «Молдова-фильм» Владимира Руссу и Виктора Шевелёва, которых власти травили и шельмовали до тех пор, пока оба не получили инфаркт и не упокоились на кладбище, как бедный Чезза.

Мне пришлось в конце 70-х годов по должности присутствовать на каком-то совещании работников идеологического фронта, в президиуме которого высился Петру Лучинский, секретарь местного ЦК. Кто-то из выступавших упомянул с сожалением об отъезде Гершфельда. Я не слыхала тогда об этом композиторе, но помню, как встрепенулся Лучинский (он сидел со слуховым аппаратом, но расслышал неугодную фамилию) и тут же бросил пренебрежительно: «Невелика потеря! Скатертью дорога!» Так бывший комсомольский вождь, а в ту пору уже крупный партийный деятель оценил творчество видного молдавского композитора. Ибо Гершфельд, чьё творчество было связано с молдавской историей, поэзией и фольклором (он даже в США написал цикл романсов на слова Эминеску), безусловно, был молдавским композитором. Но для партайгеноссе Лучинского он, видимо, был, прежде всего, презренным евреем, жиданом.

А разве Злата Ткач, ровесница Ольшанского, уроженка большого села Лозово, где её дед заготавливал чернослив, дочь видного молдавского педагога-музыканта Бейрихмана, первая женщина композитор Молдавии, не стала украшением молдавского музыкального искусства?! Её «Шесть детских песен» на слова Григорие Виеру – классика детской музыки. А оперы-сказки «Коза с тремя козлятами», «Повар и боярин», камерная опера по роману Аурелиу Бусуйока «Мой парижский дядя», а балет «Андриеш» по произведениям Емилиана Букова! Злата Ткач писала и симфоническую, и камерную, и песенную музыку, Не дать ей звания заслуженного деятеля искусств МССР было невозможно, она получила это звание в 1974 году.

И всё же в творчестве Златы Ткач её еврейство сказалось. С началом «перестройки» она обратилась к еврейской тематике. Ткач создала поэму-реквием «Яд ва-Шем», монооперу «Поговори со мною, мама» по повести Паулины Анчел-Борочиной, кузины поэта Льва Беринского и моей коллеги по пединституту, о еврействе которой я и не подозревала, множество песен на идише на слова еврейских поэтов: Лейба Квитко, Льва Беринского, Ихила Шрайбмана, Моисея Лемстера. Песня «Добро пожаловать в Капрешты» на слова Иосифа Керлера воскрешает память о местечке, которая никогда не умирала в её душе. Сборник её песен на идише со словами и нотами «Дос глэкэлэ» («Колокольчик») был издан в Берлине в 2004 году, за год до смерти композитора. Хотя бы под конец жизни Злата Ткач, как и историк Яков Михайлович Копанский, смогла послужить и своему народу.

А если говорить о классике живописи Моисее Гамбурде, окончившем в 1930-е годы Брюссельскую Академию художеств, которого и правительство, и печать Молдавии упорно обходили вниманием (художник покончил с собой в 1954 году), или о скульпторе-монументалисте Лазаре Дубиновском, чья судьба складывалась много благополучней, чем у Гамбурда (он после окончания Бухарестской Академии художеств стажировался в Париже у самого Бурделя), то можно ли назвать их творчество еврейским искусством? Я бы ответила на этот вопрос отрицательно, но лучше предоставлю слово специалисту. Матус Лившиц, искусствовед высшей квалификации, заслуженный деятель искусств Республики Молдовы (его сегодня уже тоже нет среди нас) затруднился ответить положительно на этот вопрос: «Все они в своём творчестве решали те идейные, содержательные и пластические проблемы, которые в эти годы стояли перед художниками Молдовы. Можно лишь ощутить в их работах (да и то не всегда) некоторые проявления менталитета, свойственные еврейскому народу». Они служили Молдове, проникались культурой её народа и создавали её искусство. Оно было социалистическим по содержанию и национальным (молдавским) по форме, как того требовало время. Был ли их вклад оценен по достоинству? Были ли они в глазах титульной нации своими или оставались чужаками? Вопрос скорее риторический, точнее, праздный. Ответом в некоторой степени могут служить общеизвестные факты: после падения советской власти нестандартная скульптурная группа Дубиновского – Маркс и Энгельс, сидящие на скамейке и мирно беседующие перед зданием ЦК КПМ, его памятник Максиму Горькому и даже горельеф «Искусство Молдовы» были уничтожены. Такая же судьба постигла и неоконченную скульптуру «Реквием», посвящённую еврейской Катастрофе (Холокосту), над которой он работал в последние годы.

Один из лидеров сионизма, Владимир (Зеев) Жаботинский, Жабо, как его называли сподвижники, сто лет назад предостерегал еврейскую интеллигенцию от проникновения в культуру других народов, от активного участия в её развитии. В своё время он начинал как надежда русской литературы, его называли «золотым пером журналистики». 1903 год, год кишинёвского погрома, стал рубежом в его жизни. Вступив в сионистскую организацию, он с этого момента и до последних дней посвятил себя возделыванию еврейского национального сада. Русский писатель М.Осоргин сетовал, что «национальные еврейские дела украли орла Жаботинского у русской литературы». Жаботинского это не печалило. Он не хотел больше служить чужой культуре: «Все культурные ценности, созданные евреями в галуте, – чужое достояние». Считая еврейскую ассимиляцию естественным процессом, он делал всё возможное для возвращения ассимилированных евреев к национальным истокам. Но сам Жаботинский покинул Россию до революции и оказался человеком свободным, а евреи в большинстве своём остались под железной пятой тоталитарного государства. Они были загнаны в угол и в меру сил и способностей, заметим, немалых, поднимали целину чужой культуры. В силу своей пассионарности и таланта они зачастую опережали, превосходили молдаван (речь идёт о послевоенной Молдавии). Однако чем больше они старались, тем сильнее раздражали менее удачливых и всегда оставались чужими.

За многие века рассеяния евреи научились уважать культуру народов, среди которых проживали, не просто уважать, но проникаться её духом. Это относится и к бессарабцам. С детства евреи впитывали традиции и культуру народов, живущих рядом. В местечках они жили среди молдаван и, естественно, знали их язык, обычаи. В Кишинёве это было русское, а в годы между войнами и румынское окружение, евреи вписались в него, хотя последнее не стало настолько своим, чтобы возник особенный еврейско-румынский воздух. Нет, Кишинёв продолжал дышать особенным еврейско-русским воздухом. И возник он не только из способности евреев приспосабливаться и впитывать культуру коренного народа, но и потому, что здешние русские, многие из которых в этих краях тоже считались пришельцами (я сейчас не веду речь о давних временах, когда на этой земле проживали представители славянских племён), приняли евреев. Русские приняли их, когда многие евреи вошли в городское общество как его уважаемые члены, будучи людьми состоятельными и самостоятельными, проявляющими заботу не только о своём кошельке, но и о благе общества. Евреи стали вхожи в русские дома. Дошло до того, что появились ещё редкие в то время смешанные браки русских с евреями.

Изучая последнее время весьма сложные отношения евреев Германии с немцами, результатом чего стала моя книга «Евреи и немцы в контексте истории и культуры», выдержавшая два издания в Петербурге (2006, 2009), я убедилась в том, что даже в конце XIX – начале ХХ века, когда евреи стали играть заметную – если не ведущую – роль в экономической и культурной жизни Германии, там не возник и не мог возникнуть еврейско-немецкий воздух, хотя и появилось много смешанных браков. А ведь идиш гораздо ближе немецкому языку, нежели русскому, он и относится к германской группе языков. Да и жили евреи рядом с германцами/немцами 2000 лет, а не 200 – как в России. И гражданские права евреи там обрели раньше: вначале при Наполеоне, а окончательно – при Бисмарке. А вот особый воздух не возник. Более того, немецкие евреи отказались от своего языка, перешли на немецкий и упорно его держались даже в Палестине, после прихода Гитлера к власти. Немцы же терпели евреев до поры до времени, но о появлении еврейско-немецкого воздуха и речи не могло быть.

Поэтому я напряглась, читая заметку о Кнуте моей бывшей, ныне покойной, коллеги Риты Клейман, которую обнаружила в небольшой книжечке «Культурное наследие евреев Молдовы» (2010), примечательную разве тем, что выпущена она была в Кишинёве на средства Голландского еврейского гуманитарного фонда. Специалист по Достоевскому, вынужденная писать о евреях (новая должность обязывала), автор заметки, комментируя известное двустишие Довида Кнута, упорно называя его при этом Давидом, предложила свои варианты «этнокультурного интеграла»: «Особенный, молдавско-русский воздух» или «Особенный, цыганско-русский воздух и т. д.», убеждая, что «это тот воздух нашей духовной культуры, это тот „дым отечества“, которым все мы дышим». Спорить, увы! не с кем, разве что заметить: сервильность без границ не способствует научным открытиям.

Говоря об исчезновении особенного воздуха, о котором писал Кнут, нужно учитывать, что изменились не только евреи. В Кишинёве не стало тех русских, при которых этот воздух сложился и мог существовать. Старики вымерли, люди дееспособного возраста или бежали от советской власти, или были ею высланы в места отдалённые. Да и в Румынии русская интеллигенция не задержалась. А русские, приехавшие в Кишинёв после войны, обладали уже другой ментальностью, приезжавшие из России евреи, в отличие от бессарабских, были ассимилированы. В 1969 году в Кишинёве я этого воздуха уже почти не застала. Если подходить к нашему такому нематериальному объекту (простите оксюморон!) «по гамбургскому счёту», то можно сделать вывод, что загубили его два монстра: фашизация и советизация общества. Исчезла почва, на которой мог возникнуть когда-то «особенный еврейско-русский воздух».

Еврей Ольшанский знал язык молдаван в совершенстве, и когда Молдова обрела независимость и вся документация была переведена на румынский, к нему то и дело обращались сотрудники-молдаване, не владевшие латиницей, с просьбами помочь в оформлении нужных бумаг. Однажды он вернулся домой с завода сам не свой и рассказал: «Сегодня у меня был разговор с одним начальником цеха, которого я когда-то опекал, помогал ему, сельскому пареньку, освоиться на производстве, устроил его в техникум, а потом помог получить высшее образование. Заговорили вначале о языке, о трудностях перехода на латиницу, и вдруг он говорит: „Понаехали сюда, понасажали своих берёз! Нечего им здесь делать! Пусть уезжают! Это наша земля!“. Я тогда его спрашиваю: „А мне куда деваться? Тоже уезжать?“ Он чуть смутился: „Ну что вы, Исаак Маркович, вы – свой, язык наш знаете“. А потом умолк и добавил: „А вообще, в Израиле вам было бы комфортнее“. Я просто опешил. Выходит, здесь я не дома?! А ведь я тут родился, здесь похоронены мои бабушка, мать. Да и говорю я и пишу по-румынски лучше их всех! А выходит, что я – чужой?!»

Более двадцати лет прошло после того обидного разговора, и сегодня мой муж признаёт, что его тогдашний собеседник, Володя Сырги, был прав. Давно нужно было уезжать!

Глава 30. Исход, или «Let my people go!»

Многолетняя дискриминация и кампании травли, уничтожение национальной культуры и убийство духовных лидеров советских евреев не смогли полностью разрушить их национальное сознание. В 1960-е годы в Советском Союзе сформировалось еврейское диссидентское движение частично сионистской ориентации. Возродился интерес к иудаизму и ивриту. На исходе 60-х годов началась борьба за право выезда евреев в Израиль. Ходатайства о выезде отклонялись под разными, но всегда сомнительными предлогами. Появились первые «отказники», первые анекдоты на эту тему: «В ОВИР’е поставили автоответчик: – Ждите отказа… Ждите отказа… Ждите отказа…»

Во многих городах и регионах сформировались группы еврейских активистов, поддерживавшие друг друга в борьбе против властей. Среди еврейской молодёжи появились одиночки-смельчаки, отважившиеся идти против течения. В Ленинграде, не надеясь на то, что власти разрешат легальную эмиграцию, члены группы подготовили угон самолета. КГБ сорвал акцию. Потенциальные угонщики Марк Дымшиц и Эдуард Кузнецов были приговорены к смертной казни, которую заменили длительными лагерными сроками. В 1979 году их обменяли на провалившихся на Западе советских разведчиков, и оба выехали в Израиль.

Нашлись смельчаки и в Кишинёве. Речь идёт как раз о детях, ради счастья которых их родители готовы были отречься от еврейства. Поначалу они организовали шествие к кладбищу на Скулянке под израильскими флагами, что было, разумеется, тут же пресечено. Затем образовали кружок по изучению идиша и иврита. Учебные материалы готовили и размножали сами докладчики. Тайные встречи проводились на частных квартирах и были чреваты опасностью для их участников. Они знали, что недрёманное око КГБ за ними следит, но не отступали. Ольшанского, который, хотя и был беспартийным, но стал известным в городе лектором общества «Знания», член нелегального кружка, работавший на его заводе, пригласил прочесть им лекцию о положении на Ближнем Востоке и в Израиле. Прочесть её Ольшанский не успел, потому что вскоре ребята были арестованы.

В июне 1971 года в Кишинёве состоялся «процесс девяти». Он был в одном ряду с ленинградским («самолётным») и рижским процессами. Кишинёвцам даже приписали сговор с «самолётчиками». Всех участников обвиняли в сионистской деятельности. В одном из проектных институтов Кишинёва был похищен ксерокопировальный аппарат «Эра» для изготовления учебников по ивриту. Но обвиняли молодых ребят и в том, что они печатали националистическую литературу на русском языке: исторический роман «Исход» Леона Юриса, который перевела на русский язык племянница казнённого Давида Бергельсона, роман «Маккавеи – братья мои» вышедшего из компартии США Говарда Фаста, книгу Уинстона Черчилля и его сына Р.Черчилля «Шестидневная война». При обысках у них изымали учебники иврита, книги погибшего в рижском гетто историка С. Дубнова, тома старой Еврейской энциклопедии, израильские открытки. А «Сборник молитв, обря-

дов и религиозных законов еврейского народа» сочли в КГБ Молдавии «по своему содержанию реакционным» и постановили сжечь. Смельчаки, в том числе А. Гальперин, А. Гольдфельд, Х. Кижнер, А. Вослен, Г. Шур, С. Левит, Л. Трахтенберг, получили разные сроки – от пяти до одного года лагерей. Теперь антисемитизм прикрывался борьбой с сионизмом. Между евреем и сионистом был поставлен знак равенства. Но репрессии не устрашили, а наоборот, способствовали пробуждению национального самосознания молодых евреев.

Власти держали в поле своего неусыпного внимания не только просионистские группы, но и богемную молодёжь, возможно, не столько антисоветски, сколько анархистски настроенную, во многом вообще аполитичную. Сказать, что это была организованная группа, трудно, правда, они были членами литературного объединения «Орбита», которое создал при газете «Молодёжь Молдавии» Рудольф Ольшевский. но они кучковались, тусовались, при встречах читали друг другу стихи, свои и чужие, нещадно дымя и потягивая при этом не только вино, но и кое-что покрепче, так что, случалось, вырубались и засыпали тут же на месте сбора. Настоящими поэтами из них, как показало время, были Евгений Хорват (покончил с собой в эмиграции в Германии в 1993 году) и Катя Капович, в 1979 году ещё «тинэйджеры» (по Сэлинджеру). Завсегдатаями встреч были Миша Дрейзлер и обаяшка с гитарой Александр Фрадис, он был старше остальных лет на шесть и явно претендовал на роль лидера, претендовал, но не тянул. Время от времени появлялись Панэ, Абалович, Филиппов. Под гитару пели песни Галича, Кима, Визбора, Клячкина. Всех объединяло желание сбросить оковы и вырваться за рубеж, что и осуществили со временем все, кроме Дрейзлера, избравшего профессию журналиста. Компания богемной молодёжи часто собиралась на квартире у Ларисы Костиной. Она была постарше их, жила отдельно от родителей и преподавала эстетику в Институте искусств. И все они, как выяснилось, были «на крючке».

Маленькую, хрупкую, черноглазую Ларису я хорошо помню, поскольку иногда приглашала её поработать у нас в пединституте в качестве почасовика. Она вела себя сдержанно, в ней ощущалась независимость. Только сейчас я поняла, что часть той богемной компании мне была известна, просто я никогда не «сводила» их вместе. Нагловатого Мишу Дрейзлера я запомнила как выпускника университета, где я оказалась в то лето председателем государственной экзаменационной комиссии. Он звёзд с неба не хватал, путался в элементарных вещах, но я никого из студентов в жизни не «завалила», и Миша получил свой диплом. Виктор Панэ вообще был моим студентом, учился на филфаке, ничем особенно не выделяясь, когда мы гнездились в помещении школы на Рышкановке. Тем более я обрадовалась, увидев в журнале «22» его повесть рядом со своим эссе.

А вот Катя Капович появилась в моей жизни позже, она заочно окончила наш филфак и писала у меня дипломную работу о поэзии Кушнера. Это была единственная моя дипломница, за кого мне не пришлось краснеть (многим их дипломные работы мне фактически приходилось писать самой, чтобы избежать позора). Более того, с Катей мы подружились, и она, одна из немногих, имела свободный доступ к моей библиотеке. В ту пору она походила на длинноногого неуклюжего подростка, носила длинную бесформенную хламиду, матерчатую сумку из какого-то рядна через плечо, но стихи её я сразу оценила. Докторскую диссертацию я писала об английской поэзии ХХ века, так что эта сфера не была мне чуждой. Её несомненная одарённость мне импонировала, подкупала и доброта. В ту пору я часто болела, попадала в больницу, и Катя не оставляла заботами мою беспомощную маму и даже приютила на время у себя мою собачонку. Я была знакома с её матерью, Адой Наумовной, заведующей отделом комплектации библиотеки АН МССР. Уезжая в Израиль, Катя пришла попрощаться и вернуть мою книгу «Марш Радецкого» Йозефа Рота, не «замотала». С ней выехал и Витя Панэ, о чём я узнала много позже. Отношения наши продолжились, я написала рецензию для американского журнала на её роман в стихах, порадовалась, узнав, что она получила премию Библиотеки Национального конгресса США и недавно стала лауреатом в России. Но это уже другая история. Мы же вернёмся в начало 80-х годов.

Государственный антисемитизм всё больше приобретал форму антисионизма. Сейчас в Интернете можно прочитать о пропагандистском советском фильме «Тайное и явное (Цели и деяния сионизма)», снятом в 1973 году на Центральной студии документальных фильмов по заказу идеологического отдела ЦК КПСС, где иудаизм и сионизм представлены главными врагами советского народа, а советские евреи открыто названы «пятой колонной». Словом, настоящая «геббельсятина» вполне в духе нацистского фильма «Вечный жид» (1940), кое-что оттуда даже позаимствовано. Правда, Черненко высказался против его демонстрации, и на широкий экран фильм не вышел.

В 1983 году, через 30 лет после разгрома Еврейского антифашистского комитета и казни его руководителей, в Москве по распоряжению Политбюро и при поддержке Ю.Андропова был создан Антисионистский комитет советской общественности, во главе которого поставили бывшего боевого офицера-танкиста, дважды Героя Советского Союза Д.А. Драгунского. Это была одна из игр властей: самых уважаемых евреев проверяли на лояльность, на преданность (или на предательство, смотря с какой стороны посмотреть), потребовав войти в этот комитет. Смысла в его деятельности не было никакого: во-первых, уже более десяти лет шёл массовый выезд евреев из СССР, а во-вторых, уже сложился особый субэтнос – «русскоязычные евреи», довольно индифферентный к сионизму, иудаизму, как, впрочем, и к марксизму-ленинизму. Но до 1994 года (даже после развала СССР) Антисионистский комитет продолжал заниматься идеологическим словоблудием.

В руководстве Компартии Молдавии решили инициативу Кремля поддержать и создать свой антисионистский комитет. Местных «жидоедов» можно было понять: республика удерживала первое место в стране по количеству проживающих в ней евреев. Эдакий сионистский заповедник! И вот меня приглашают в отдел пропаганды и агитации ЦК и доверительно сообщают о том, что «есть мнение» создать аналогичный союзному комитет, и предлагают мне его возглавить. Мои возражения свелись к тому, что я в Молдавии – человек пришлый, не знаю еврейского языка, далека от иудаизма, бессарабским евреям неизвестна, как и они – мне, и мои учёные степени и звания никак не компенсируют эти недостатки, а потому кандидатура моя не подходит. Дама за столом попыталась соблазнить привилегиями, намекнула, что прикрепят к «распределителю». Время было голодное даже в Молдавии (в спецпайки работникам ЦК и Совмина включали две курицы и палку колбасы), но это меня не сломило, и я, поблагодарив за доверие, от предложения отбилась. Насколько мне известно, такой комитет в республике так и не появился. А в «распределитель» я иногда проникала по пропуску своей знакомой.

Но власти измышляли всё новые козни, чтобы остановить поток желающих выехать в Израиль. Евреев досрочно призывали на военную службу, подавших заявление на выезд увольняли с работы, ввели солидный налог на уже полученное бесплатное образование. Народ отреагировал анекдотом: «Раньше жиды продавали Россию, теперь Россия продаёт жидов». Деньги государство с каждого эмигрировавшего из СССР еврея получало немалые, а потому появился новый анекдот, что при общем упадке сельского хозяйства властям пришлось признать, что самая прибыльная отрасль животноводства – «жидоводство».

На предприятиях проводились собрания, где отъезжающих исключали из партии, клеймили как предателей, изменников родины, морально унижали. Как правило, это были открытые партсобрания с привлечением «широкой общественности». На одном таком собрании мне довелось побывать. Парторг факультета Антонина Баркарь, зная повестку дня, уселась рядом со мной и сотрудниками моей кафедры и, сидя к нам вполоборота, наблюдала за нашей реакцией. Я приготовилась к привычной работе: проверять контрольные работы заочников, но не успела углубиться в них, как вдруг выяснилось, что предстоит разбор «личного дела» – исключение из партийных рядов студента факультета физвоспитания, выезжающего в Израиль. Пришлось спрятать тетрадки в портфель. Собрание шло вяло. Обвиняемый спортсмен имел жалкий вид, причины своего решения объяснить не мог, бубнил, как отец Фёдор из «Двенадцати стульев»: «токмо волею пославшей мя жены». Словом, являл собой позор нации. Слушать его было стыдно, я сидела молча, опустив голову. Председатель собрания, заведующий кафедрой истории КПСС, пребывая в привычном подпитии, дремал. И вдруг мерный рокот зала прорезал истерический крик вахтёрши Тюниной: «Тут явреи сидять. Чиво молчат? Пущай они скажуть!»

Все замерли. И тут вскакивает доцент моей кафедры Алик Менин, молодой, красивый, артистичный еврей, и, весь побелевший, взлетает на сцену, где восседает президиум. Вместо того чтобы клеймить отъезжающего недоумка (какого чёрта он вообще пришёл на собрание?!), Менин не без пафоса вспомнил своё пионерско-комсомольское прошлое, назвал происходящее «средневековым шабашем», заткнул рот Тюниной, ошеломив её вопросом: «Может ли быть у коммуниста-интернационалиста национальность?» В зале поднялось нечто невообразимое. Председатель проснулся и ошалело уставился в зал, широко распахнув рот, но не находя нужных слов. Сидевшая рядом со мной доцент Мила Гозун, комментируя происходящее, обратилась ко мне с риторическим вопросом: «Вы и дальше будете утверждать, что Кафка – модернист, а не реалист?»

Самое интересное произошло через два дня, когда моя лаборантка, отсутствовавшая на собрании, улыбаясь, спросила меня: «Так всё-таки, Грета Евгеньевна, признайтесь, Кафка – модернист или реалист?» Я поняла, что мне «сдают» агента Тоньку Баркарь. Раньше я знала лишь, что на ней клейма негде ставить из-за сходства с дочками фабриканта Бербера, что жили до войны на Георгиевской улице, а тут выяснилось, что она ещё и стукачка. Впрочем, одно гармонично дополняет другое.

Ольшанский запомнил заводское собрание, где инженер Волховитинов требовал ставить к стенке неблагодарных евреев, отъезжающих в Израиль, этих гнусных отщепенцев и предателей родины. Прошло несколько лет, и этот воинствующий патриот, собравшись выехать с женой-еврейкой в США, пришёл к Ольшанскому просить три килограмма гвоздей, чтобы упаковать в ящики «нажитое непосильным трудом». Инженер «Микропровода» бесплатных гвоздей, как вы понимаете, не получил. Пришлось идти в скобяную лавку и тратить денежки. Конечно, сейчас об этом можно писать с иронией, но тогда было не до смеха.

Массовый отъезд евреев из Кишинёва, который начался в 1970-е годы, остановить уже ничто не могло: ни требования выплатить немалые деньги за полученное образование, вернуть государственные награды, в том числе боевые (приятель Ольшанского Герой Советского Союза Саша Машкауцан, уроженец Оргеева, должен был сдать золотую звезду Героя). Запрет на вывоз семейных реликвий и книг довоенных лет издания, придирки и издевательства чиновников (получить любую справку отнимало столько сил, что их хватило бы на покорение Джомолунгмы), необходимость сделать настоящий евроремонт в покидаемой квартире, – через всё это проходили решившиеся на отъезд. «Как же надо ненавидеть это государство, чтобы оставить квартиру после такого ремонта!» – то ли поражался, то ли восхищался Жванецкий. Не останавливали ни угрозы, ни случаи нападения на квартиры отъезжающих с целью грабежа, заканчивавшиеся если не увечьями, то инфарктами хозяев, ни разбойничьи налёты на автобусы по дороге к пограничному контрольно-пропускному пункту в Леушенах. Как сказал попугай хозяину, которому не разрешили вывезти любимую птицу: «Хоть тушкой, хоть чучелом, но ехать надо!» Отъезд продолжался, тем более что разрешения на выезд стали разменной монетой в политической игре советского руководства со странами Запада. Один из анекдотов: «Как в Кишинёве называется ОВИР? – Молджидсбыт».

К этому времени в политике государства по отношению к евреям стал использоваться не только кнут, но и пряник. Послабления по части языка идиш зашли настолько далеко, что в 1981 году в Москве при Литературном институте имени Горького открылись двухгодичные Высшие литературные курсы Союза писателей по еврейскому языку и литературе. И в первый же набор (группу из пяти человек) попали наши бессарабцы.

В своё время, а именно в августе 1966 года, в Кишинёве по недосмотру властей прошёл двухдневный семинар по изучению языка идиш. Провёл его Григорий Полянкер, пятидесятипятилетний киевский писатель, отмотавший срок в магаданских лагерях. Участниками семинара оказались будущие обвиняемые по «процессу девяти» (1971). Из оставшихся на свободе участников семинара Полянкера слушателями Высших литературных курсов стали уроженец Каушан Лев Беринский, Борис Сандлер, родом из Бельц, кишинёвец Александр Бродский, уроженец Единец Моисей Лемстер. В ту пору они только точили перья, пробовали силы в поэзии и прозе. Все посвятили себя языку идиш.

Трое бессарабцев составили костяк первой группы, которая в 1983 году окончила курсы в Москве. В группе учился также москвич Вэлвл (Владимир) Чернин, выпускник исторического факультета МГУ, сотрудник «Советиш геймланд», самый младший из пятёрки. С бессарабцами из этой группы я знакома лишь виртуально (недавно получила из Израиля в подарок новую книгу от Льва Беринского «На путях вавилонских»), а Чернина довелось нянчить ещё в грудничковом возрасте. Это был единственный сын моей любимой учительницы и близкого друга Жанны Аркадьевны (Ароновны) Попиловой, которая дала мне, выпускнице Корсаковской школы, что на Сахалине, путёвку в жизнь. Тернистый путь Владимира-Вэлвла в еврейство, к идишу, в Израиль, куда он репатриировался в 1990 году, мне хорошо известен. В Израиль в 1992 году уехала уже из независимой Молдовы и бессарабская троица его друзей по московским курсам. Моисей Лемстер, окончивший Высшие литературные курсы в 1991 году, задержался на родине дольше всех, но в 2000 году и он уехал из Кишинёва в Израиль. Стало быть, реализоваться на родине не получалось, а может быть, уже и не было, ради кого стараться?

В конце разговора о еврейском исходе из постсоветского пространства не могу удержаться, чтобы не рассказать о нежданном парадоксе. Читатели «Мастера и Маргариты», очевидно, помнят, чем закончился сеанс чёрной магии в московском Варьете. Выскочивший к рампе кот Бегемот крикнул на весь театр человеческим голосом: «Сеанс окончен! Маэстро, урежьте марш!»

Так вот, открываю файл, полученный от знакомца из США, и вижу на экране хор МВД России в парадной милицейской форме, застывший в торжественном молчании. И вдруг по взмаху маэстро в погонах блюстители порядка, призванные «держать и не пущать», на чистом английском языке «урезали» знакомый спиричуэлс чернокожих американцев „Let my people go!“, восходящий ко временам библейским: ветхозаветный Моисей обратился к египетскому фараону с такими словами: «Отпусти народ мой!» И вот со сцены Кремлёвского дворца – добро бы хор Турецкого, так нет же, хор МВД во всей красе вторит евреям-диссидентам: „Let my people go!“. После этого кто станет отрицать, что мы живём в абсурдном мире? Сплошной сюр! Азохенвэй![26] Ле хаим[27], господа! Но ведь и впрямь отпустили!!!

Вместо заключения, или А напоследок я скажу

В начале 1980-х годов я на своём курсе объявила запись на спецсеминар «Русский серебряный век в контексте европейской культуры». Записалось с десяток «продвинутых» студентов. Помню, как по мере обсуждения докладов у меня возникло и окрепло понимание того, что мы говорим об исчезнувшем, навсегда ушедшем мире, точно об утонувшей Атлантиде. Такое же чувство родилось, когда я стала размышлять над тем, какого блаженства мы лишились вместе с исчезновением того особенного воздуха, о котором говорил Кнут. Ведь его стихи, вынесенные в эпиграф, дали толчок, побудивший меня приняться за эту книгу. Да, этого воздуха не стало…

Двустишие Евтушенко, взятое в качестве второго эпиграфа, подводит неутешительный итог нашему повествованию и всей нашей жизни в стране, про которую мы в детстве и юности бездумно с упоением пели, повторяя чужие лживые слова: «Я другой такой страны не знаю, / где так вольно дышит человек». Запоздало пришло осознание того, что «Страна, потерявшая воздух особенный, / Становится просто огромной колдобиной».

Приложения

Марк Твен, ссылаясь на авторитет отца истории Геродота, уверял, что ничто не придаёт книге такого веса и достоинства, как приложение. Всецело полагаясь на его опыт (знакома с ним, книгу о знаменитом американце я написала и издала на исходе ХХ века), решила следовать его совету. Несмотря на опасения, что мои приложения навеют грусть на читателя, я не могу проститься с Кишинёвом, не коснувшись его нынешней судьбы. Первое приложение посвящено недолгому времени моего в нём присутствия в 1970–1980-е годы, когда ещё ничто не предвещало краха, а ощущение, что ты «каплей льёшься с массами», воодушевляло и не вызывало протеста.

Приложение I. «Мой белый город, ты цветок из камня»

Таким предстал Кишинёв в песне композитора Евгения Доги, которая стала визитной карточкой города в середине 1970-х годов. И в этом превращении была немалая заслуга местных евреев и русских «оккупантов». На белый каменный цветок город начал походить, когда наш герой Ольшанский приблизился к полувековому рубежу, а я уже почти 10 лет трудилась на ниве молдавского просвещения. Для истории – срок ничтожный.

Своим превращением в столицу солнечной Молдавии из более чем наполовину безнадёжно, казалось, разрушенного провинциального города, на окраинах которого рядом с глинобитными крытыми соломой мазанками паслись козы, визжали свиньи и простирались огороды, Кишинёв во многом обязан советской власти, которую Ольшанский недолюбливал. Но объективности ради следует признать, что, в отличие от румынских властей, которые смотрели на окраинную Бессарабию как на «нелюбимого ребёнка», а точнее – как на аграрный придаток Румынии, своего рода колонию, из которой можно качать и качать, а потому ничего значительного в Кишинёве не построили, советская власть сделала немало для его расцвета. Власть эта, заботясь о своём имидже, всячески поддерживала – прежде всего в глазах зарубежных недругов – миф о братстве и равенстве народов, якобы добровольно объединившихся в единую семью – СССР, а потому в союзные республики, но особенно в Молдавию, эдакий форпост у юго-западной границы, закачивались немалые средства. Это позволило к концу 50-х восстановить город, разрушенный осенним землетрясением 1940 года и дальнейшими взрывами и бомбёжками, «перепахавшими» верхнюю, европейскую его часть.

Город быстро рос и вширь, и ввысь. В ход шёл не только камень-известняк – белый котелец, добываемый по соседству. Начиналось панельное домостроение. В городе уже налаживали работу комбинаты по производству железобетона. Поскольку Кишинёв находится в сейсмически опасной зоне: рядом Карпаты, где процесс горообразования продолжается, на исходе 1940-х годов сюда из Москвы прибыли специалисты-геологи, которые составили сейсмологическую карту новой республики. В университете даже был открыт геологический факультет.

В 50–60-е годы застраивалась нижняя Рышкановка и нижняя Ботаника, возводили в основном типовые пятиэтажки, их потом стали называть «хрущобами», а тогда получить квартиру в них было большим везением. Излишеств в архитектуре в эту пору не допускали, штамповали пятиэтажные коробки.

Но архитектор Роберт Курц умудрился и в это время обойти шаблон и при въезде на Ботанику отстроить настоящий дворец, в котором разместился Институт туберкулёза. Для послевоенной Молдавии, где свирепствовал туберкулёз, этот институт был жизненно необходим. Посетители испытывали потрясение и восторг уже при подходе к этому сооружению. Здание с колоннадой и портиком стояло на холме, а к нему вела роскошная, я бы даже сказала, помпезная лестница. Так что больные входили туда, как в храм Эскулапа. Мне довелось тоже подниматься по ней: в Лечсанупре заподозрили у меня туберкулёз почки. В лаборатории Института туберкулёза мою мочу (пардон!) ввели морской свинке. Потянулось трёхмесячное ожидание. Оборудование там было первоклассное, привезли из Москвы. К счастью для меня и свинки, результат оказался отрицательным.

В начале 1960-х по проекту того же Курца была построена гостиница «Кишинэу» рядом с Академией наук. И её он умудрился украсить башенкой. От гостиницы вниз к вокзалу шёл бульвар Негруцци, переходящий в бульвар Гагарина. Их разделяла небольшая круглая площадь, где уже возвышалась конная статуя – памятник Григорию Котовскому работы скульптора Дубиновского. В Европе считают, что конь получился великолепный.

Новостроек было немало. В 1964 году был возведен Дом Правительства (архитектор С. Фридлин). Фасады здания решены в виде светлых пилонов, покрытых блоками из белого котельца, объединённых в уровне верхнего этажа единым элементом карниза. Пилоны разделяли широкие оконные проёмы с анодированными в чёрных и золотых тонах алюминиевыми переплётами. Чёрный гранит облицовки цоколя и наличников входов создавал контраст с белым котельцом, он придал строгость всему сооружению. В народе его называли «Белым домом».

В 1974 году неподалеку поднялся дворец «Октомбрие», тоже детище С. Фридлина (ныне Национальный Дворец). Замыкало квартал со стороны улицы Киевской здание Национальной библиотеки (архитектор А.Амбарцумян).

Когда в 1969 году я с годовалым сыном приехала в Кишинёв из голодного Комсомольска-на-Амуре, пройдя как доцент по конкурсу в пединститут, жизнь здесь показалась сущим раем. Войдя в кишинёвские продуктовые магазины, я поначалу норовила упасть в обморок от сказочного изобилия. О впечатлениях от продуктового рынка я лучше умолчу. Не только мне, но многим командированным из России Кишинёв представлялся живительным оазисом: жители Тамбова, Калуги, Рязани уже привыкли жить за счёт поездок в Москву, поезда по этому маршруту даже называли «колбасными».

А я в Комсомольске на протяжении пяти лет видела в магазинах только лошадиные ноги со шкурой и копытами и мясо кита кровавого цвета. Иногда «выбрасывали» сазанов горячего копчения, выстраивались очереди, мне всегда не хватало, но попробовать лакомство довелось у соседки, вкус божественный, а по Райкину – просто «спецццфицццкий». Работающим на заводах кое-что перепадало, существовала система распределителей и пайков.

В больничном бараке, куда меня упекли местные выпускники медучилищ, приняв пиелонефрит за брюшной тиф, поесть приносили под видом супа помои и слипшиеся рожки серого цвета со следами перемолотых жил, это блюдо у них именовалось «макароны по-флотски». Уносили это месиво нетронутым. Моя просьба о стакане кефира вызвала, помнится, шок, будто речь шла о птичьем молоке, и была воспринята как бунт. Помню, на вечере выпускников в качестве деликатеса нам подали по сосиске; такую роскошь за пять лет работы в Комсомольске-на-Амуре я увидела впервые. Невольно напрашивался вопрос: почему легендарный город юности, центр дальневосточного кораблестроения (завод Ленинского комсомола, производящий подводные лодки) и самолётостроения (посёлок Дзёмги с аэродромом для испытательных полётов), город, в котором и металлургия имела место быть (завод «Амурсталь»), жил впроголодь, а Молдавия, где советской власти без году неделя и которая не производит ничего, подобного продукции Комсомольска, утопает в изобилии?! Как всякий риторический вопрос, он остался без ответа.

Нужно сказать, что в аграрной испокон веков Бессарабии при мне уже существовала промышленность, притом не только перерабатывающая сельскохозяйственную продукцию. Кто бы мог поверить, что в Кишинёве вплоть до 1945 года существовало лишь несколько металлообрабатывающих мастерских Сербова, Ланге, Мокану, сохранившихся от царского времени? При румынском правлении даже такой малости не появилось. За годы советской власти, ещё до моего приезда, в Кишинёве возникло множество заводов: «Молдавгидромаш», производящий насосы, «Точэлектроприбор», «Счётмаш», «Микропровод», «Виброприбор», «Электромашина», «Молдавизолит», «Сигнал», тракторный завод большой мощности, Плодсельхозмаш, завод холодильников, полиграфический комбинат. При мне вводили в строй «Мезон», напичканный электроникой, работавший на космическую промышленность, телевизионный завод «Альфа». Не буду говорить обо всех, скажу, что «Микропровод» и особенно «Молдгидромаш», на каждом из которых Ольшанский проработал как минимум по 20 лет, выпускал продукцию, уходившую во многие страны мира и предназначавшуюся для спецпоставок.

Названы наиболее крупные предприятия и объединения союзного значения. Все они возникли на базе и с помощью союзной (в основном российской) промышленности. Россия поставляла станки, оборудование, технологии и специалистов. Кроме этих предприятий в городе работали 2 крупные ТЭЦ, и успешно развивалась пищевая и лёгкая промышленность: табачный комбинат, кондитерская фабрика «Букурия», трикотажная фабрика Стяуа рошие («Красное знамя»), ювелирная фабрика, швейно-пошивочный комбинат, обувное объединение Зориле, мебельно-деревообрабатывающий комбинат Кодру, хлебозаводы, множество ателье, мастерских, наконец, Дом быта. Это создало в городе большое количество рабочих мест. Множились средние и высшие учебные заведения. Правда, специалистов уже в 1970-е годы готовили в основном из лиц «коренной национальности», по принципу – «числом поболее, ценою подешевле». Но на фоне сегодняшних выпускников, когда образование в независимой Молдове упало «ниже плинтуса», это были корифеи.

При мне застраивались верхние Рышкановка и Ботаника, а также микрорайоны Скулянка, Боюканы и Чеканы. Наряду с котельцовыми домами улучшенной планировки строились панельные дома и возводились высотные двадцатиэтажные здания. Завод имени Котовского производил металлическую опалубку для изготовления железобетонных изделий – основного элемента антисейсмического монолитного домостроения. Технологию изготовления скользящей и переставной опалубки для строительства высотных домов разработал тоже «оккупант», архитектор Г. Соломинов. Мартовское землетрясение 1977 года стало испытанием для жителей Кишинёва и его строителей. Мы жили на четвёртом этаже пятиэтажного котельцового дома, на углу улиц Чернышевского и Белинского, сданного в эксплуатацию в 1972 году трестом «Сельстрой». Когда поздним вечером 4 марта тряхнуло, амплитуда колебаний дома была такова, что соседа в квартире напротив, принимавшего ванну после смены, вместе с водой выплеснуло на пол, но дом устоял, даже трещин не появилось.

А в соседней Румынии произошла настоящая катастрофа. Землетрясение, длившееся 55 секунд (эпицентром была Вранча), разрушило 33 многоэтажных здания в Бухаресте, погибло 578 человек. Елена Чаушеску, посетившая Кишинёв вскоре после несчастья, узнав, что здесь строят с учётом сейсмичности района, была поражена: ведь это намного удорожает строительство! А строили, между прочим, русские и евреи, инженеры, знакомые с новой технологией, разработанной в России, и внедрившие её в республике. Все новостройки Кишинёва устояли.

Помимо массового жилищного строительства в городе возводились общественные сооружения. Трест «Гражданстрой» при мне сдал в эксплуатацию Республиканскую больницу, 2-ю и 3-ю горбольницы, республиканский Центр охраны матери и ребёнка, корпуса сельскохозяйственного института в Петриканах, корпуса политехнического института на Студенческой, новый корпус нашего педагогического института на улице Чернышевского (ныне И. Крянгэ), здание Совета профсоюзов и горкома партии. Не были забыты детские сады, школы, гостиницы. Всего не перечислить. Кишинёв хорошел во многом за счёт России-матушки. В 1971 году особым постановлением Совмина на развитие Кишинёва из федерального фонда был выделен миллиард рублей. Это была огромная сумма, российскому Нечерноземью такое и не снилось.

В 1975 году 9 мая открылся Мемориал Воинской Славы, в центре которого – 25-метровая пирамида из пяти стилизованных винтовок красного камня. У её основания – вечный огонь, у которого, будучи школьником, успел постоять на часах в почётном карауле мой сын.

В 1975–1978 годах была произведена реконструкция известного здания банка, перестроенного под Органный зал. Таково было решение И.И.Бодюла, первого секретаря ЦК, дочь которого Светлана, выпускница Московской консерватории, мечтала о достойном зале для концертов классической музыки. Орган был заказан у мастеров Чехословакии, он был сработан на славу. Зал, отличавшийся великолепной акустикой и рассчитанный на 500 мест, располагал тремя концертными роялями, среди которых были и Бехштейн, и Стэйнвей. Внутренняя отделка зала в бело-голубых тонах и уникальные люстры чешского хрусталя были великолепны (сказался вкус Клавдии Петровны Бодюл). Первый концерт состоялся 16 сентября 1978 года. Выступал органист с мировым именем Гарри Гродберг, пела Мария Биешу, национальная гордость, принимал участие хор под руководством Вероники Гарштя.

В дальнейшем в Органном зале выступали Государственный камерный оркестр под управлением Виктора Третьякова, ансамбль Московской филармонии «Мадригал», неоднократно концертировали Игорь Ойстрах, Владимир Спиваков (его мне удалось послушать, в тот вечер приехавшая с ним Алла Демидова читала «Реквием» Ахматовой в музыкальном сопровождении). В Органном зале проводились ежегодно Международные фестивали «Мэрцишор».

В эту же пору было полностью реконструировано старинное здание на Киевской, где когда-то помещалась 1-я мужская гимназия, а в 1960-е годы – один из корпусов Политехнического института. Теперь его пришлось полностью разобрать и восстанавливать заново по сохранившимся чертежам. Это была непростая задача, но работники треста «Гражданстрой» справились. Ныне в здании – Исторический музей.

После землетрясения 1977 года на Московском проспекте вырос красивый девятиэтажный дом со своеобразной системой лоджий, это был подарок Кишинёву от Узбекистана. Возводили его ташкентские строители и необходимые блоки доставляли с их родины.

В 1980 году распахнул двери «долгострой» – новый Театр оперы и балета (архитекторы Н. Куренной и А. Горшков). В 1982 году был введён в эксплуатацию цирк, строившийся более 10-ти лет по проекту архитектора Семёна Шойхета. По его же проекту на моих глазах на углу Лазо и проспекта Ленина вырос кишинёвский «небоскрёб» – здание Министерства сельстроя. А рядом с ним – здание Верховного Совета республики, позже ставшее резиденцией президента и его администрации. Моя маленькая внучка его определила как «дом, на котором растёт флаг».

Уже при мне транспортная эстакада связала через Долину Роз центр города с Ботаникой и аэропортом. На исходе 1970-х в начале проспекта Ленина возвели 17-этажную гостиницу «Интурист», в ту пору она была самой комфортабельной. Затем её переименовали в «Националь», правда, после переименования качество в лучшую сторону не изменилось. Если спуститься ниже, ближе к вокзалу, то за памятником Котовскому, установленному ещё в 1954 году, поднялась в 1983 году многоэтажная гостиница «Космос». В начале 80-х годов на проспекте Ленина (это была уже не улица, а проспект) усилиями московских проектировщиков и строителей начал расти многоэтажный ЦУМ. Когда его открыли в 1983-м, покупатели были поражены размерами и комфортом торгового центра. Между этажами двигались эскалаторы, при этом имелись и лестницы. Никакой сутолоки, часть товара – в открытом доступе. Здание с самого начала было радиофицировано.

Напротив ЦУМ’а в 1989 году Союз художников открыл Выставочный зал имени французского скульптора-авангардиста румынского происхождения Константина Бранкузи. На его фасаде были укреплены фигуры четырёх Муз, выполненные из лёгкого металла. Я его часто посещала и даже купила несколько графических работ Богдеско и акварели Эмиля Килдеску, народных художников Молдавии. Там проводились выставки моих знакомых: Валерия Курту, талантливой керамистки Юлии Курту-Коварской и её ныне покойной матери, заслуженной художницы Молдавии Луизы Янцен. Её работы «Пушкин и цыгане», «Цыганка» по сей день украшают один из залов Дома-музея Пушкина.

Так лепесток к лепестку на моих глазах вырастал Кишинёв – «белый каменный цветок». По мере того как он рос и возникали новые микрорайоны Рышкановка, Ботаника, Боюканы, Скулянка, Чеканы, «особенный, еврейско-русский воздух» в нём всё разбавлялся, истончался, чем дальше, тем необратимей, пока в середине 90-х и вовсе не истаял.

Строительный бум 70–80-х годов совпал с расцветом культурной жизни в республике. Поскольку к этому времени самым массовым видом искусства стало кино (тут вождь оказался прав), начнём с него. Студия «Молдова-фильм», созданная в 1957 году, обрела к этому времени всесоюзную известность. Когда Михаил Калик, выпускник ВГИК’а, успевший провести три года за колючей проволокой в Озерлаге, прибыл по распределению в 1958-м году в Кишинёв, студия являла собой огромный грязный сарай, скупо заполненный убогой старой техникой. Однако на ней благодаря таланту и неимоверным усилиям киношников, среди которых – родители моей невестки: режиссёр Вера Оларь и звукооператор Александр Оларь, делались добротные фильмы. Калика сразу подключили к работе над фильмом «Атаман кодр». Его снимали в Бутученах на берегу Реута, где сейчас обосновался сын моего ректора, профессор Виктор Боршевич.

В том же году на киностудии была выпущена «Белая акация» Г.Натансона с Михаилом Водяным в главной роли, снята драма о Сергее Лазо, которого сыграл Адомайтис. В этом сарае делались фильмы Калика «Колыбельная» (1959), «Юность наших отцов» (совместно с Борисом Рыцаревым), по роману Фадеева «Разгром», в ленте снимались Георгий Юматов, Николай Крючков, Александр Кутепов.

Но вот пробил час новаторского фильма Калика «Человек идёт за солнцем» (1961). Музыку к нему написал Микаэл Таривердиев, он уже и до этого работал с молодым режиссёром. В фильме снимались Евстигнеев и Папанов. В нём нет сюжета, просто малыш идёт по городу, останавливается, наблюдает мир, встречает разных людей. В нём доминируют впечатления – импрессия. Светлый поэтичный фильм между тем подвергся резкой критике местного партийного начальства.

Калик украл копию фильма и повёз его в Москву, где кинокартина произвёла фурор своей раскованной манерой, близкой французскому кинематографу «новой волны». Стало ясно: появился новый мастер кинематографа. Но с этим готовы были согласиться далеко не все. Главным гонителем Калика был секретарь местного ЦК Постовой. С его подачи был снят с работы директор киностудии, писатель Виктор Шевелёв, и лишился поста министра культуры А.М.Лазарев, который уже в мою бытность возглавлял Академию наук. Григорий Чухрай, в ту пору секретарь Союза кинематографистов, защищая картину Калика, обыграл фамилию его могущественного противника, заметив: «Очень грустно, что в Молдавии искусством руководят постовые». Но постовые и облечённые властью держиморды «рулили» культурой не только в Молдавии.

В новом фильме Калика «До свидания, мальчики» (1964), снятом по повести Б.Балтера уже на «Мосфильме», проявился редкостный лирический талант режиссёра. Музыку к фильму написал Таривердиев, там дебютировали Кононов, Стеблов, Досталь и снимались более известные к тому времени актёры Моргунов, Копелян, Сичкин, Грабе. Однако эту кинокартину талантливого режиссёра расценили как «идеологическую диверсию». «За рубежом и внутри страны не показывать» – таков был приговор Суслова, инквизитора от идеологии.

Снятая В. Дербенёвым по повести Иона Друцэ лента «Последний месяц осени» получила Гран-при на Международном фестивале для юношества в Каннах в 1967 году, особого приза был удостоен актёр Е. Лебедев. Текст от автора читал И. Смоктуновский. Между тем в Кишинёве этот незаурядный фильм официально был оценен как «кулацкое произведение», а его авторы представлены в прессе как плоть от плоти классовых врагов. Вышеназванный Постовой был начеку.

Очередной начальственный беспредел ждал вернувшегося в Кишинёв Калика в 1968 году. Одна из жемчужин советского кино и по тонкой режиссуре, и по актёрскому составу, фильм Калика под названием «Любить», снятый по пяти новеллам разных авторов, был встречен в штыки. В московской новелле (по рассказу Ю. Казакова) снимались молодые Кваша и Светличная, в ленинградской новелле играла Алиса Фрейндлих, в молдавской (по рассказу И. Друцэ) – студент 3-го курса ГИТИС’а Георге-Ион Швитки играл, можно сказать, самого себя, деревенского парня из Сорок. Задействованы в фильме были Екатерина Васильева и Андрей Миронов, которого именно здесь заметил Гайдай и пригласил участвовать в «Бриллиантовой руке». В фильме звучит замечательная музыка Таривердиева. Помимо созвездия актёров в фильме были и документальные вставки. Режиссёр хроники, Инна Туманян, берёт интервью у людей на улицах и задаёт один и тот же вопрос: «Что значит любить?» Отвечает на этот вопрос и священник Александр Мень. Его глубокий философский монолог из ленты вырезали. Попытка Калика восстановить эпизод, добиться справедливости в суде обернулась тем, что на него самого завели уголовное дело. Чувствуя себя загнанным в угол, объектом злобной идеологической травли, Калик предпочёл эмигрировать в Израиль…

На «Молдова-фильм» начинали Эмиль Лотяну и Пётр Тодоровский (как оператор). Первая удача Лотяну – «Красная поляна» (1966), в которой он снял юную Светлану Тома. Его фильм «Лэутары» (1971) о народных молдавских музыкантах на Международном кинофестивале в Сан-Себастиано завоевал вторую премию. Успех разделил с режиссёром композитор Евгений Дога. «Табор уходит в небо» (1976), по мотивам рассказов Горького, получивший в Каннах Гран-при, фильм «Мой ласковый и нежный зверь» по Чехову, кинокартину «Анна Павлова» Лотяну снимал уже на «Мосфильме». А музыку к этим фильмам писал Евгений Дога, обосновавшийся в Москве.

На киностудии «Молдова-фильм» выросла плеяда актёров, широко известных советскому зрителю: Михай Волонтир, Будулай всея Руси (кто не помнит «Цыгана»?!), Светлана Тома, Думитру Фусу, София Ротару (мюзикл с ней «Где ты, любовь?» был снят в 1980-м).

Конечно, в 80-х годах студия преобразилась, на ней снимались первоклассные советские актёры. Однажды в Кишинёве высадился настоящий звёздный десант: Караченцов, Ахеджакова, Догилева, Людмила Иванова. Они были заняты в фильме «Маленькое одолжение». Да и раньше в республику приезжали из Москвы любимые артисты: Табаков, Абдулов, Мягков. Естественно, в эти дни в кинотеатрах шли фильмы с их участием. Главным кинотеатром города уже на исходе 1960-х стала «Москова» на недавно проложенном проспекте Молодёжи. По вместимости (1000 мест) и оборудованию это был один из лучших в Союзе кинотеатров, а с виду – коробка коробкой. Советская архитектура тех лет лишена была стиля.

Мне запомнились Дни российской культуры, проходившие в Молдавии в 1972 году. Тогда на центральных улицах можно было встретить Мордюкову и Чурсину, Ролана Быкова и Варлей, Переверзева и Крючкову, детство которой прошло в послевоенном Кишинёве.

В 1967 году в Кишинёве усилиями Виктории и Иосифа Барбэ возник уникальный, первый в мире Центр детского анимационного творчества «Флоричика». Недавно отмечалось его 40-летие. За это время 50 мультфильмов, сделанных детьми, демонстрировались в тридцати одной стране мира и сорока девяти городах бывшего Советского Союза, и везде они вызывали неизменный восторг, многие получили престижные награды.

В 70–80-е годы Русский драматический театр имени Чехова переживал творческий подъём. На меня колоссальное впечатление произвёл спектакль по пьесе американца Теннесси Уильямса «Трамвай „Желание“», в котором играли В.Бурхарт и Нелли Каменева. По окончании я забилась куда-то под лестницу и долго безутешно рыдала. Вконец растерявшийся мой спутник извлёк меня оттуда силой и повёл зарёванную домой, благо зрители давно разошлись, стемнело, и свидетелей не было. Затем в этом театре я смотрела «Кошку на раскалённой крыше» (тоже Уильямса), «Старшего сына» Вампилова, «Рыжую кобылу с колокольчиком» Друцэ. Незадолго до отъезда побывала на «Поминальной молитве» Горина.

В 70–80-е годы на гастроли в Кишинёв приезжали многие московские театры: МХАТ, Малый, имени Станиславского, имени Вахтангова, имени Маяковского, театр Сатиры, «Современник», а также знаменитый в то время ленинградский БДТ под управлением Товстоногова. Народ ломился на спектакли, билеты, что называется, отрывали с руками. Бо́льшую часть привезённых спектаклей я видела в Москве, потому воспринимала приезды прославленных театров спокойно. Но когда в Кишинёве наметились гастроли балетной труппы Большого театра, я проявила инициативу и добыла билеты на все спектакли. На одном из них мой кумир Майя Плисецкая оказалась в зрительном зале по соседству со мной, и я не спускала с неё восхищённых глаз, даже забывая глядеть на сцену.

В Зелёном театре у Комсомольского озера в 1972-м пел Владимир Высоцкий. Упоминавшемуся выше Мише Дрейзлеру я готова многое простить, поскольку он умудрился взять интервью у Высоцкого, когда тот после концертов в Зелёном театре и Доме культуры профсоюзов приехал за полночь в Русский драматический театр и там в узком кругу спел впервые «Мишку Шифмана». А другой мой кишинёвский знакомец Яков Петрович Богомольный, ныне отошедший в мир иной в Калифорнии, сумел сфотографировать Высоцкого на концерте, который тот вместе с И. Дыховичным дал на трикотажной фабрике Стяуа рошие.

В 1983-м в том же Зелёном театре «зажигала» группа «Машина времени», в 86-м выступал Александр Розенбаум, помнится, были в его песне такие слова: «Я в Союзе, как в своей большой квартире». А до распада Союза и утраты «квартиры» оставалось всего пять лет…

Зачем я пишу о том, что, на первый взгляд, не имеет прямого отношения к теме? Мне хочется напомнить националистам, дорвавшимся до власти в Молдавии, о том, что вхождение или возвращение Бессарабии под юрисдикцию Советского Союза обернулось не только незаконными арестами и насильственной депортацией многих граждан, не только голодом, в котором повинна как страшная засуха лета 46-го, так и головотяпство нового начальства, на 70 % состоявшего из местных кадров и желавшего прежде всего угодить Москве. И хотя у меня имеется свой счёт к советской власти, я понимаю, что в этот исторический период были не только репрессии и ГУЛАГ, что, несмотря на неправедность режима, ложь идеологии и подлость власти (Мандельштам прав: «власть отвратительна, как руки брадобрея»), существовало в моей жизни многое – прежде всего любимая работа, а кроме того – книги, театр, добрые мультфильмы, отдельные телепрограммы, прекрасные концерты, искусство кино, дружеское общение, что приносило радость, позволяло в тех условиях оставаться человеком и чувствовать себя самодостаточной. Думаю, что моё мнение смогут разделить многие из граждан уже не существующей страны, если честно и объективно вспомнят тот период своей жизни. И особенно это относится к Молдавии.

Я хочу, чтобы экономическое и культурное развитие этого края и его коренного населения в 1950–1980-е годы оценивалось трезво и по достоинству. В эти годы молдаванам грех было жаловаться на притеснения. Неблагодарность никого не украшает. Как справедливо замечает историк и издатель кишинёвец Сергей Эрлих, «Молдавия накануне развала СССР – самый благополучный островок советского архипелага». И далее он же: «По инициативе русских оккупантов было создано индустриальное сельское хозяйство с гигантскими животноводческими комплексами, значительная перерабатывающая промышленность (консервные и винодельческие заводы), но главное – в городах – крупные производства в области радиоэлектроники. Заканчивалось строительство компьютерного завода. Оборонные заводы, напичканные дорогостоящим оборудованием, с большим числом обученных кадров». Сейчас впору с недоумением воскликнуть: «Где это всё? Куда подевалось?» Но не станем опережать события. Пока мы – в ином временно́м измерении. Именно о том времени пела София Ротару, исполнявшая полюбившуюся всем песню Евгения Доги на слова Григорие Водэ (русский текст Владимира Лазарева):

Мой белый город, вечный, как сказанье,

В тебе наш труд, и молодость, и смех.

Я чувствую всегда твоё дыханье,

Ты мой, ты наш, и ты открыт для всех.

Эти слова передают и отношение к городу, и самоощущение его жителей, независимо от их этнической принадлежности.

Приложение II. Метаморфозы Кишинёва

Смена курса, или Дрейф в сторону Румынии

Противоречия между СССР и Румынией времён Чаушеску, а затем противостояние России и Румынии и положение между молотом и наковальней «бесконечно невезучей», по выражению Виктора Боршевича, Молдавии, этой маленькой страны Карпатско-Балканского региона – всё это не было секретом для её жителей. Реагировали по-разному. О существовании в республике подпольных националистических групп, изначально прорумынски настроенных, в КГБ хорошо знали. За ними послеживали, засылали к ним своих осведомителей-информаторов, но драконовских мер к апологетам Великой Румынии не применяли: не сионисты же, в конце концов! В итоге на исходе 1988 года в Кишинёве и сельском правобережье расплодилось около трёхсот таких сообществ.

Под сенью всемогущей «гэбухи» активные националисты, в основном представители творческой интеллигенции в первом поколении, получившие образование в советских вузах, безнаказанно вели в молодёжной среде антикоммунистическую и антирусскую пропаганду. Популярно объясняли, что Молдавия – это сталинская химера, что молдавского языка не существует, а есть румынский, молдавская нация – это фикция, на самом деле все они – румыны, а русские – враги, возомнившие себя хозяевами. Разжигали страсти, нажимая на болевые точки (у кого-то в семье советской властью были репрессированы родственники, у других принудительно реквизировано имущество, и обида не забылась), и соблазняли прелестями «забугорной» жизни: Румынию даже во времена диктата Чаушеску воспринимали как хотя и провинциальную, но всё же европейскую страну.

Попытки Горбачёва реформировать социализм и открыть его «человеческое лицо» были обречены на неудачу. Намерения преобразовать государственное устройство на федеративной основе, заключить Союзный договор, сохранив СССР, но вместо Союза Советских Социалистических Республик создать Союз Советских Суверенных Республик (вроде бы СССР, да не тот!) натолкнулись на сопротивление руководителей силовых структур. В противостоянии схлестнулись две вертикали власти. В итоге мы получили в 1991-м августовский путч, ГКЧП и Горбачёва, заблокированного на правительственной даче в крымском Форосе. 22 августа он всё же прилетел в Москву, назвал гекачепистов «мудаками», поначалу их даже арестовали, и я смогла беспрепятственно вернуться в Кишинёв из трускавецкого санатория. Приехала взъерошенная, в смятении мыслей и чувств. Город между тем бурлил.

Бурление началось с конца 1988 года, когда национал-экстремистские кружки и группы, о которых я упомянула выше, объединились в Народный фронт. Его возглавил секретарь парторганизации Союза писателей Ион Хадыркэ. Именно писатели, поэты, журналисты, часть преподавателей оказались закопёрщиками прорумынских выступлений. В мае 1989-го к Народному фронту примкнула верхушка партийной и советской номенклатуры, привыкшая держать нос по ветру и всегда готовая сменить личину. Верные ленинцы, вчерашние интернационалисты становились активными националистами.

Иона Хадыркэ я хорошо помню как спокойного студента филфака нашего пединститута, отнюдь не как бунтаря. После окончания института он работал в захудалой районной газетёнке, писал верноподданнические стихи, славящие партию и её вождей. Мне трудно было воспринять Хадыркэ как лидера движения. Его действительно позже отодвинут на вторые роли более радикальные личности вроде Юрие Рошки, да и братья Гимпу, Владимир Филат окажутся куда расторопнее Иона. Именно Юрие Рошка, позже лидер Христианско-демократической народной партии, вице-премьер, а ныне глава Народного университета, возглавлял тогда многотысячные колонны молодёжи, марширующей по улицам под девизом: «Хотим в Европу!»

Фронтисты выступили за выход из СССР и объединение с Румынией и повели настоящую идеологическую атаку, внушая населению представление об идентичности молдавской и румынской наций, требуя перевода письменности на латиницу. Глубокими познаниями молдавские гуманитарии обременены не были, их конёк – антирусские настроения, которыми заражали молодёжь, разжигая её агрессию. Студенческая молодёжь не была сильна в истории, а что уже говорить о селянах! Кто из них знал, что молдавский язык – это этнополитический символ 650-летней истории молдавского народа и молдавского государства, что слова «молдаванин», «Молдова» появились намного раньше, чем «румын», «Румыния», что княжество Молдова враждовало с Валахией? Да, у молдован и румын один язык. Даже композитор Евгений Дога, проживающий в Москве, обласканный советской властью, был уверен, что молдавский язык – на самом деле румынский, и не понимал, что с точки зрения исторических реалий лингвистический спор вокруг названия молдавского языка беспредметен. Поэтому понятно, что студенты – вчерашние селяне и их малообразованные отцы не понимали сути спора и не могли иметь своего мнения.

Почему языку было придано чуть ли не сакральное значение? Ведь националисты сделали его краеугольным камнем формирования национального самосознания. Почему? Ведь язык сам по себе ни накормить, ни напоить не может, но разговорами на тему языка можно возбудить племенной инстинкт, вражду к иноязычным. Больше фронтистам нечего было предложить народу, и время показало, что с помощью попытки превращения молдавского языка в румынский решить им ничего не удалось, зато проблема языка внесла раскол в саму титульную нацию.

Когда я приехала в Кишинёв в 1969-м, пройдя по конкурсу на должность доцента кафедры русского языка и литературы пединститута имени Крянгэ, национальной вражды в республике не ощущалось. Да, слышала я о противостоянии лево— и правобережных молдаван, что объяснялось тем, что одни жили «под Советами» дольше, чем другие, а потому считали себя хозяевами и хотели задавать тон. В детали этого соперничества я не вникала. Но повсеместно – на улицах, в институте, в магазинах – звучала русская речь, зачастую неправильная, с акцентом, с типичными фонетическими ошибками: смягчением согласных («лючше») и напротив – отсутствием смягчения («машинално, началник, болница, филм»). Мне запомнился немолодой постовой-регулировщик, чья массивная фигура высилась на пересечении улиц Ленина и Бендерской. Молдаванин, он упорно объяснялся, нисколько не смущаясь, на чудовищном русском языке, путая не только падежи, но и род существительных. Он был преисполнен доброжелательности и гордости, пушистые усы придавали ему ещё больше важности. Всем, кто к нему обращался, он с особым шиком отдавал честь. Видимо, он был местной достопримечательностью. Если мне не изменяет память, его звали дядя Жора. Старожилы должны помнить этот колоритный персонаж.

Теперь же бесконечные митинги в Кишинёве проходили под лозунгами: «Наш язык румынский!», «Один язык – один народ!», «Долой границу по Пруту!», «Русские оккупанты – убирайтесь домой!», «Мы румыны – и точка!». Идея неизбежного воссоединения с Румынией (поныне самой нищей страной Евросоюза, где и средняя зарплата в 10 раз меньше западноевропейской) внедрялась и продолжает внедряться в сознание масс как единственное спасение.

Газета Народного фронта – «Цара» (редактор Николае Дабижа) опубликовала «Десять заповедей бессарабского румына», составленных лидерами национал-унионистов И.Хадыркэ, И.Друцэ, Д. Матковски, Г.Виеру, Л.Лари. Не берусь судить, написаны ли они самостоятельно или под диктовку эмиссаров из Прибалтики. А что касается редактора газеты Николае Дабижи, в прошлом лауреата премии молдавского комсомола имени Бориса Главана, то нынче он оседлал иную тему – о неполноценности детей от смешанных молдавско-русских браков, проявив себя достойным выучеником и продолжателем нацистских расистов. Видимо, именно за это нынешние власти Молдовы наградили его «Орденом почёта».

Уже в марте 1989-го на митингах развевались румынские флаги. 29 июля 89-го Народный фронт собрал в Кишинёве грандиозный митинг, со всех уголков республики свезли десятки тысяч человек, он получил статус Mare Аdunare (Великого национального собрания). На нём выступил Мирча Снегур, председатель Президиума Верховного Совета МССР, ещё пытавшийся сохранить порядок и стабильность. Выступавший гость из Прибалтики извинился за то, что говорит на языке «оккупантов».

«Оккупанты», «пришельцы», «враги нашего рода», «палачи Молдавии» – эти выражения прочно вошли в лексикон фронтистов. 31 августа 1989-го правительство МССР под давлением улицы отменило кириллический алфавит и ввело румынское правописание на латинице, этот день поныне отмечается как праздник – День языка. И улица Киевская ныне называется «31 августа 1989-го». Следующий шаг – государственным флагом объявлен триколор, идентичный расцветке красно-жёлто-голубого румынского флага, но с изображением на нём герба в виде быка. Надо напомнить, что молдаване обладают уникальным древним гербом: голова быка-зубра, между рогами которого – звезда, по бокам внизу справа – полумесяц, а слева – солнце. Он присутствует в виде печати на грамоте 1392 года воеводы земли Молдова. Символ Быка известен с доисторических времён, он восходит к тотемным знакам, в Авесте первочеловек и первобык являются братьями. Так что Молдавское княжество, имеющее 650-летнюю историю, не идентично соседней Валахии и не привыкло склоняться перед нею.

Однако часть местной интеллигенции, поддавшаяся мифологемам румынской историографии, взялась с энтузиазмом искоренять символы молдавской государственности и идентичности, что имело последствием деконструкцию страны и народа. Делалось это под неприкрытым руководством румынских советников и координаторов.

Среди одиозных политиков, определявших в эти месяцы климат в Кишинёве, выделился никому тогда не известный Мирча Друк, выскочивший, как чёрт из табакерки, и сделавший головокружительную карьеру. Он приехал из Черновиц, где работал то ли переводчиком, то ли экономистом. По сути же он оказался ловким демагогом, явным авантюристом. Позиционируя себя как ярого антисоветчика и националиста, чуткий к ситуации момента (сразу вступил в Народный фронт и быстро пролез в его руководство), он повёл себя и как опытный провокатор.

10 ноября 1989-го Друк поднял толпу на штурм здания МВД, она стала теснить отряд милиционеров, забрасывая их увесистыми булыжниками (два «камаза» камней были загодя доставлены из карьера) и норовя ворваться в здание. Уговоры лидеров Народного фронта разойтись действия на толпу не возымели. Лишь с помощью ОМОН’а и газа «черёмуха» нападающих, число которых быстро росло, удалось оттеснить. Смысл провокации состоял в том, чтобы вынудить милицию, обороняясь, стрелять, а потом показать всей Европе, как «сатрапы Кремля» убивают народ. Но эта провокация, к счастью, не удалась. Между прочим, стоит вспомнить, что министром МВД в то время был Воронин, и он не отдал приказ стрелять по толпе.

На исходе мая 1990-го Мирча Друк – уже премьер-министр правительства Мирчи Снегура. Знание иностранных языков сразу вознесло его на недосягаемую высоту в глазах местного руководства и публики (ещё бы, Снегур-то – всего-навсего бывший агроном, даже когда говорит на родном языке, сразу видно: не Цицерон). Друк использовал свой шанс, как говорится, на всю катушку. При этом он сразу поставил всё с ног на голову, объявив: «Время выбрало меня, я подчиняюсь фатуму». Невольно вспоминается другой лицедей, флоберовский герой, оправдывавший своё подлое поведение по отношению к Эмме Бовари словами: «Во всём виноват рок!»

По инициативе нового премьера состоялась акция под названием «Мост цветов»: была открыта граница с Румынией, и тысячи румын устремились через Прут из Ясс в Унгены. Многие на машинах сумели добраться и до Кишинёва. Запомнилось, что братание в столице состояло в том, что товары из магазинов пришельцы буквально вымели, поскольку они были много дешевле, чем в Румынии. Расхватывали пылесосы, залежавшиеся электротовары, на багажниках машин увозили холодильники. Никакого другого интереса к городу новые «старшие братья» не проявили. Но это не отрезвило фронтистов и опьяненную их лозунгами молодёжь.

В очередном интервью новый «избранник народа» заявил следующее: «Наши русские братья напоминают белое меньшинство в Южной Африке. Мой совет: не играть с огнём! Эти люди должны считать за честь для себя здесь жить и работать, а не защищать такие символы, как „серп и молот“. Мы не хотим ливанизации Молдовы и бейрутизации Кишинёва. Но молдаване готовы идти до последнего и не отступить. Если же наших объяснений не примут, тогда будет Ольстер или Карабах».

Мирча Друк «порулил» республикой лишь год (быстро отбыл в Бухарест, где за заслуги перед Румынией стал сенатором), но обещанный «Карабах» приблизил. Люди Друка перешли от лозунгов и криков к делу и за год очень преуспели. Из уличных горлопанов стали формировать отряды боевиков. Для начала забили насмерть восемнадцатилетнего студента техникума Диму Матюшина, вышедшего с концерта и говорившего с товарищем на родном языке, т. е. по-русски. Угроза для русского населения в Молдове оказалась сильнее, чем в Прибалтике.

А тут подоспел второй съезд Народного фронта, на котором молдаван открыто назвали румынами, что было воспринято молодёжью с энтузиазмом, и потребовали воссоединения с Родиной. Толпа бушевала. 23 июня 1990 года, уступая улице, Верховный Совет МССР признал незаконной образованную в 1940 году МССР. Существование Молдавии в её границах было объявлено нелегитимным. Тем самым депутаты заложили мину замедленного действия под собственную государственность. Если Бессарабия с 1918-го по 1940 год входила в состав Румынии, то Приднестровье (Транснистрия, как называли её румыны), т. е. бывшая МАССР в составе Украины, никогда Румынии не принадлежала, хотя та и зарилась на этот лакомый кусочек. Левобережье и Правобережье за годы советской власти так и не сроднились. Курс на румынизацию, взятый фронтистами и национальной партийной номенклатурой, вызвал резкое несогласие Левобережья, где русская культура и российское присутствие имели глубокие исторические корни. Да и гагаузы не горели желанием стать румынами. Протащить Молдавию в Румынию под шумок не удалось. Против этого курса резко выступили парламентарии из Тирасполя. После одного из заседаний парламента они были при выходе из здания жестоко избиты «неизвестными», и больше их ноги в Кишинёве не было. Так складывались предпосылки для раскола республики.

Воспринимая румынизацию тогдашнего молдавского общества, отказ от русского языка и кириллицы как угрозу своему укладу, население Левобережья, куда входили в равных пропорциях русские, молдаване и украинцы, в сентябре 1990 года образовало Приднестровскую Молдавскую Республику с центром в Тирасполе. Так самоуверенность и невежество руководителей республики, их неспособность просчитывать действия на шаг вперёд, участие в националистических играх, потакание распоясавшейся черни привели маленькую страну к расколу, который не преодолён по сей день.

Именно Мирча Друк послал своих вооружённых волонтёров в поход на гагаузов, которые 19 августа 1990 года объявили в Комрате о создании Гагаузской Республики. В Буджаке испокон века проживали и трудились помимо гагаузов также болгары и украинцы. Аборигены, прознав о приближающейся опасности, вооружились кольями, вилами, наскоро обшили листами жести грузовичок, издававший при движении кошмарный лязг и грохот, а на кабину для устрашения противника водрузили музейный пулемёт времён гражданской войны. Но между ними и пришельцами встали регулярные войска, и побоища, к счастью, и на этот раз не случилось. Сейчас, задним числом, Филат выдавил из себя признание, что поход на Гагаузию, «возможно, был ошибкой».

А затем было затеяно вовсе нечто невообразимое. В течение двух суток возбуждённая толпа, передвигаясь на рысях вокруг собора, по парку и по площади (теперь уже не Победы, а Великого Собрания), вздымала гроб с телом молдавского парнишки, погибшего по вине пьяного водителя. Был пущен слух, что это – дело русских. Мало того, что убили, ещё и надругались: якобы выкололи глаза, отрезали язык и сунули в рот записку: «Вот тебе ваш язык!». Толпа жаждала отмщения, и её к этому умело подталкивали. Однако виновника нашли сразу, выяснилось, что шофёр – молдаванин, свой, страсти тут же улеглись, а несчастную жертву просто предали земле.

Когда Борис Ельцин 8 августа 1990 года обратился к руководителям автономных республик РСФСР с призывом: «Берите суверенитета столько, сколько можете проглотить», этот лозунг подхватили уже республики СССР, и начался «парад суверенитетов». Однако оказалось, что только Молдова стремится не к независимости, а к самоликвидации через объединение с Румынией. С такого рода парадоксальными этноликвидационными процессами мир ещё не сталкивался. Наоборот, наблюдается «размножение» этносов (особенно на Балканах, к примеру, в бывшей Югославии). Молдавский случай уникален. Унионистские настроения возобладали среди молодёжи, и даже первый президент суверенной Молдовы Мирча Снегур выдавил из себя: «Независимость – временный период».

Некоторым читателям может показаться, что рассказ об этих событиях не имеет прямого отношения к нашей теме, но ведь иначе не понять, почему начался исход русских из Молдовы, почему и русская составляющая особого кишинёвского воздуха стала таять.

Небольшое отступление под занавес. Из немногих фронтистов, с кем довелось лично общаться, могу назвать Иона и Марию Хадыркэ. Мария частным образом давала уроки молдавского языка моему 10летнему сыну, что вызывало откровенные насмешки моих недальновидных коллег. Знала я и юморного живчика (увы, ныне покойного), доцента КГУ Иона Осадченко, выпустившего книгу о литературных связях России и Молдавии в ХIХ веке, мямлю и зануду Николае Маткаша и начисто лишённого чувства юмора угрюмого Тимофте Мельника. Но глубокую симпатию я испытывала лишь к Дойне Марин. Выпускница молдавского филфака университета, она, придя к нам на кафедру, согласилась преподавать зарубежную литературу на молдавском отделении на родном языке. Я приветствовала это начинание. Молдавским языком я не владела, хотя и попыталась – безуспешно – осилить школьный учебник сына, но Дойна прекрасно говорила и читала по-русски, и мне не составляло труда её консультировать и подбирать нужную литературу.

Дойна отличалась редкой красотой и артистизмом. Она успешно танцевала в ансамбле «Молдовеняска». Её тонкая стать и лёгкая, летящая походка, огромные распахнутые глаза и сейчас передо мною. Спустя несколько лет она познакомила меня с композитором и музыкантом Ионом Алдя-Теодоровичем, который вскоре стал её мужем. Вместе они организовали и провели замечательный факультетский вечер-концерт, зал даже не смог вместить всех желающих. Я была приглашена на их свадьбу, но не пошла, понимая, что там соберутся люди, далёкие мне по духу и интересам.

У меня уже был опыт таких встреч. Бывая в доме Константина Поповича, директора Института национальных меньшинств Молдавской АН, я впервые столкнулась с нежеланием его молодых коллег разговаривать по-русски. А ведь все они только-только окончили аспирантуру и защитили кандидатские диссертации в Москве и Ленинграде. Но память у них быстро отшибло, и чувство благодарности руководителям их не обременяло. Не желая чувствовать себя белой вороной на чужом пиру, накануне свадьбы поздравила Дойну и этим ограничилась.

Оставив преподавание, Дойна с Ионом занялись концертной деятельностью, голос у неё был не сильный, но приятный. Написанные им песни национально-патриотического характера меня не трогали. Исполняя их, Дойна входила в чуждый ей образ воительницы. На мой взгляд, куда больше ей бы подошла песня её деверя Петру Теодоровича «Меланколие, дулче мелодие». Мне казалось, что Дойна была создана не для борьбы, а для любви. Весть о её с мужем гибели в автокатастрофе неподалеку от Бухареста меня потрясла. На похороны я пошла и искренне оплакала Дойну. Что-то загадочно-мистическое было в этом уходе. И сейчас, когда я оказываюсь перед их надгробием на Армянском кладбище или у памятника, что установлен у входа в парк напротив университета, с горечью думаю о том, насколько стремительным и коротким был её полёт.

А затем наступила череда похорон лидеров Народного фронта: Матковски, Осадченко, Костин, Ватаману, Истрати, Думенюк, Виеру, Лари уходили один за другим. Словно на них мор напал. Своих обещаний они не выполнили, и не по причине безвременного ухода, а потому что ни один из них не имел позитивной программы, им нечего было предложить народу, кроме русофобии. Но на ненависти к чужаку, особенно если ты ему многим обязан, далеко не уедешь. В народе лидеров Народного фронта назвали «кашеварами»: кашу они и впрямь заварили крутую.

Попытка гражданской войны

Крах советской державы, развал страны летом 1991 года оказался для многих, в том числе и для меня, полной неожиданностью. Всплеск национализма (оборотная сторона умело, а, может быть, и неумело разбуженного национального самосознания) вызвал на постсоветском пространстве угрозу гражданской войны. Огненная дуга братоубийственных войн протянулась от Балкан до Карабаха и Абхазии.

Июнь 1992 года в Приднестровье был жарким и кровавым. Кишинёв двинулся туда с огнём и мечом, чтобы навязать новую культурную политику. Результатом противостояния стали сотни трупов, тысячи раненых, десятки тысяч беженцев, разбитые Бендеры, грохот орудий и танков. Разлагающиеся под палящим солнцем трупы на улицах Бендер никто не убирал – снайперы не давали.

Звуки канонады до Кишинёва не доносились, но мне запомнился скрежет танковых гусениц и шум моторов тяжёлой техники, которая всю ночь двигалась мимо окон. Куда? По слухам – к Кицканскому лесу. Поговаривали о предстоящем захвате Тирасполя. Видимо, Бендерского побоища было мало: военного министра независимой Молдовы генерала Косташа, возглавлявшего в советскую пору республиканский ДОСААФ, искушал призрак войнолюбивого генерала Антонеску. Но боевой генерал Александр Лебедь, новый командующий 14-й общевойсковой гвардейской российской армией, дислоцированной в районе Тирасполя, остудил пыл молдавских стратегов, и девиз Mare Moldova! («Великая Молдова») стал меньше мелькать на страницах местной печати.

О том, как он, руководствуясь данными армейской разведки, нанёс упреждающий удар и тем самым положил конец длительному кровопролитию в Молдове, промелькнула публикация в «Юности». В книге А. Лебедя «За державу обидно»[28] об этой операции ни слова.

Но сейчас я держу в руках русское издание, книга появилась в 1995 году в издательстве «Вятское слово». В ней приведено Заявление от 4 июля 1992 года командующего 14-й армией, с выдержками из которого я познакомлю читателя.

«Только с приднестровской стороны, по состоянию на сегодняшний день, количество убитых достигает 650 человек, раненых до четырёх тысяч. Подавляющее большинство убитых и раненых – до двух третей – это мирное население, это женщины, старики, дети. <…> Если в Бендерах идёт „восстановление конституционного порядка“, тогда всему мировому сообществу надлежит пересмотреть понятие „оккупация“.

По самым последним данным, в городе Бендеры консервный завод разграблен, вывезена готовая продукция, завод сгорел. Маслоэкстракционный завод – вывезена готовая продукция, завод сожжён, заминирован. Пивзавод – вывезена готовая продукция. Биохимзавод – вывезена часть оборудования, разграблен, сожжён. Молочный комбинат – частично выведен из строя. Хлебокомбинат – разграблен. Обувная фабрика – разграблена. Магазины практически все разграблены. Детская поликлиника, СЭС, горполиклиника, женская консультация, гинекологическое отделение – разграблены. Полностью выведено из строя освещение города. Дарницкий водозабор выведен из строя. Центральная телефонная подстанция разрушена. Разрушено до 50 % жилого фонда. Выведены из строя путём разрушения, подрыва практически все школы, детские сады, лечебные учреждения. Население города Бендеры, которое там ещё осталось, даже если допустить, что завтра там воцарится мир, – это обречённые на нищету люди. <…>

Постоянно наращивается диверсионная деятельность. Основные усилия направлены на выведение из строя энергетических мощностей, линий электропередачи. <…> Я докладываю, что систематический обстрел плотины в Дубоссарах создал реальную предпосылку колоссальной экологической катастрофы. <…>

Народ молдавский воевать не хочет. Министерству обороны Молдовы не остаётся ничего иного, как задействовать наёмников. Факты. На протяжении последних 1–2 суток в районы Кошницкого и Кочиерского плацдармов срочно перебрасываются артиллерийские системы большой мощности с целью обстрела Тирасполя, Дубоссар, Бендер. На Маркулешты, аэродром под Бельцами, переброшено 32 румынских лётчика-добровольца для тех МИГ’ов-29, которые там базируются. В ближайшие дни должны прибыть, а может быть уже прибыли 10 МИГ’ов-25. Пилоты румынские, опознавательные знаки Республики Молдова. На бывшем учебном центре воздушно-десантных войск в Бульбоках, в 50 километрах восточнее Кишинёва, завершается формирование и боевое сколачивание отряда спецназначения. Инструкторы – румынские, экипажи БМП и БМД формируются за счёт румынских офицеров и рядового состава. Резко увеличивается приток снайперов из Литвы и Латвии, едут преимущественно женщины. С помощью установок «Ураган» спланированы нанесения ударов по единственному на территории Приднестровья Тираспольскому аэродрому и по отдельным объектам и городкам 59-й мотострелковой дивизии».

Кстати сказать, до сих пор неизвестно точное число погибших в этой схватке румынских добровольцев и кадровых военных. Молчит Румыния, промолчали и власти Республики Молдова, хотя данными этими определённо располагают.

Сделав выводы из сказанного, А.И.Лебедь обвинил новоиспечённого президента Снегура и его клику, куда входил и Мирча Друк, в развязывании войны против собственного народа. Генерал Лебедь открыто заявил, что государство, создаваемое людьми с воспалённым национальным самосознанием, – фашистское.

Министр обороны России Павел Грачёв, получивший позже прозвище Паша-мерседес, отреагировал на Заявление командарма мгновенно и вполне в духе наших политиков, любой ценой скрывающих правду от мира и собственного народа: «Категорически запрещаю Вам выступать в прессе, по радио, телевидению и в печати, давать оценку происходящих событий». Потому мы жили в страхе и тревоге, жадно ловили обрывки слухов. А слухи поползли…

К области слухов отнесли поначалу и весть о том, что Израиль прислал в Кишинёв самолёты, чтобы вывезти евреев-беженцев из Бендер. Поверить было трудно: ведь Россия 25 миллионов сограждан, русских, проживавших в республиках, просто «кинула», бросила, как собак. Потому и засомневались. Оказалось, чистая правда. Прилетали три самолёта. И на автобусах с помощью еврейских благотворительных организаций вывезли из зоны конфликта около 2000 евреев в Кишинёв и Одессу. А желающие улетели в Израиль. Израильтяне своих в беде не оставили. Так что сами решайте, who is who[29]. Германия тоже стала принимать вне очереди евреев из Приднестровья. Но в целом слухи клубились тревожные. А вывод напрашивался один: опьянённые властью опохмеляются кровью. Чужою.

Прощание славянки

«Русских – за Днестр, евреев – в Днестр!» После того как я прочла на длинном заборе, который огораживал строительный комплекс на Ботанике (микрорайон молдавской столицы), этот призыв, выведенный аршинными буквами, стало и вовсе понятно, какие времена наступают.

Поэтесса Лари, валькирия фронтистов, призывала митингующих обагрить тротуары русской кровью и заверяла их в том, что скоро в Кишинёве окажется много свободных квартир: «Вы их получите вместе с мебелью!» Ей внимали одни с радостной надеждой, другие – со страхом. Я оказалась в числе последних. У меня были к тому основания. В своё время меня потряс рассказ старого еврея, до войны работавшего в Кишинёве на железной дороге. Начиная с 22 июня 1941-го он отвечал за эвакуацию, а потому в течение двух недель дневал и ночевал на перронах вокзала. Накануне сдачи города он бросился домой на Скулянку, надеясь вывезти семью с последним составом. Дом он застал полностью разграбленным, а в комнате и подвале нашёл изуродованные трупы родителей, жены, детей. Кем они были зверски убиты? Нетрудно догадаться.

Когда нам здесь задают вопрос, почему мы решились эмигрировать в Германию, ведь у нас на родине были работа, квартира, привычный круг общения, мы чаще всего молчим. Как объяснишь предчувствие гражданской войны? Сальвадор Дали смог, но он гений сюрреализма. А куда нам с нашим соцреализмом…

Те, кто ещё недавно был в советской номенклатуре и объявлял себя самым верным ленинцем, вынося вердикт, кто «наш» человек, а кому нельзя доверять, теперь с остервенением рвали и публично сжигали свои партийные билеты и торопились пробраться в новые властные верхи, чтобы остаться при кормушке. Многим двурушникам это удалось.

Подчас затеи носителей идеи «румынизма» принимали характер просто анекдотический. Многих потряс спектакль, организованный в начале сентября 1992 года у входа в городской парк. Поэтесса Леонида Лари, недавний депутат Верховного Совета СССР (почему-то об этом факте биографии «героини» её единомышленники предпочитают не вспоминать), вошедшая в образ народной матери-заступницы, устроила то ли обручение, то ли венчание со статуей Штефана Великого (чел Маре) и Святого.

При большом скоплении народа политически ангажированный священник Пётр Бубуруз (кстати, как и Лари, бывший депутат Верховного Совета СССР) вопрошал господаря, согласен ли он на развод с «русойкой» (Штефан был женат на русской, сестре князя Олельковича Евдокие, а дочь его Елена была замужем за сыном Великого князя всея Руси Ивана III Васильевича). Переговоры священнослужитель вёл, постукивая по бронзовому сапогу статуи и вслушиваясь в эхо-отклик. Затем Леониду Лари, мать двоих детей, разведённую по этому случаю с русским мужем, обряженную в белые одежды непорочной невесты, трижды обвели вокруг бронзового господаря, и… таинство свершилось. Представить сие венчание как факт реальный очень трудно, пусть даже слух о нём достиг берегов Гудзона и Потомака, но ведь видела я своими глазами учащихся молдавских школ, которых строем привели на это действо (в сентябре как раз начались занятия в школах), они стояли на коленях со свечками в руках при ярком свете солнца перед «молодожёнами». Видела и коленопреклонённых учительниц, участниц этого спектакля.

Это фантасмагорическое представление мне живо напомнило историю из раннего Средневековья, о которой поведал Анатоль Франс в блестящей сатире «Остров пингвинов». Любвеобильная пингвинка возлежала с очередным волопасом, когда её слуха достиг призыв: лишь непорочная дева может спасти страну от страшного дракона. Восстав с ложа любви и препоясавшись мечом, она отправилась покорять чудище, роль которого успешно играл её переодевшийся муж Кракен. С ним «народная заступница» предварительно обо всём столковалась. За свой подвиг «дева» была причислена к лику святых и вошла в историю Пингвинии как святая Орброза.

Лари вряд ли читала Франса, а потому не осознавала всего комизма ситуации. Не знакома, видимо, ей была и новелла Мериме «Венера Илльская», эта история ожившей статуи, задушившей героя за нарушение брачного обета. Если бы прочла, возможно, остереглась посягать на святость брака покойного господаря. Но Лари, как чукча в анекдоте, – писатель, а не читатель. А потому не знала она, что между Валахией и Молдавией имело место соперничество, доходящее до враждебности, что новый её избранник дважды за предательство сжигал дотла столицу Валахии, её любимый Бухарест (куда она в конце концов уехала), что говорил он не только на родном, но и на русском языке и при нём действовала кириллица (летописи-то все на кириллице!). Да, уровень образованности, воспитания и общей культуры рвущихся и прорвавшихся к власти в независимой Молдове явно невысок, а ведь ещё Гёте предупреждал, что «национальная ненависть всего сильнее, всего яростнее на низших ступенях культуры». Но кто из них читал Гёте?! Впрочем, к приезду канцлера ФРГ Ангелы Меркель в 2013 году, наверное, кое-кто спешно выучил имя Гёте и названия некоторых произведений великого немецкого поэта.

В 1992 году в Кишинёве был создан Государственный департамент по языкам. Его работники, весьма агрессивные филологи, не иначе как бывшие троечники, упиваясь властью, требовали, чтобы во всех учреждениях и на предприятиях говорили только на румынском. Рвением и ретивостью напоминая домкомовских спутниц Швондера из булгаковского «Собачьего сердца», они проводили бесчисленные рейды, обнаруживая «вопиющие нарушения, угрожающие государственному языку и национальным интересам страны». Департамент замучил руководителей производств требованиями исключить из употребления «язык чужого государства», т. е. русский. Через несколько лет департамент упразднили, но национальное равновесие в обществе было нарушено.

Летом 1993 года я с ужасом наблюдала за толпой бесноватых, которая сражалась в парке с другим памятником. Они били палками по гранитной колонне, увенчанной бронзовым бюстом Пушкина работы Опекушина, явно намереваясь её повалить. Усилия оказались тщетными, тогда была приставлена лестница, которая, как пресловутый рояль, «случайно оказалась в кустах», и какой-то пигмей, вскарабкавшись на неё, под рёв и улюлюканье толпы вылил на кудрявую голову поэта ведёрко жёлтой масляной краски. Всё вышеозначенное происходило средь бела дня. Решение об отъезде в Германию вызревало под впечатлением от увиденного. Время показало, что это решение было правильным.

Через несколько лет после нашего отъезда созданная мной кафедра русской и зарубежной литературы в кишинёвском пединституте перестала существовать, её объединили с кафедрой русского языка, и лекционные курсы истории русской классической литературы стали читать ассистенты этой кафедры. Какая разница?! Читают же ныне бывшие преподаватели истории КПСС историю эстетики. И то и другое – история, так какая разница? На изучение всей зарубежной литературы – от Гомера до Превера – новые учебные планы отвели 50 часов. Каков уровень специалистов, которых «выпекает» ныне филологический факультет, трудно даже вообразить. Зато пединститут именуется теперь педагогическим университетом. Мания величия (спутница провинциализма) привела к тому, что школа милиции теперь называется Полицейской академией, а Политехнический институт – Техническим университетом, за фасадом которого, по свидетельствам бывших работников и выпускников, – нищета.

В Кишинёвском университете кафедры русской литературы тоже больше не существует. Преподаватели рассеялись кто куда: одни уехали в Россию или в дальнее зарубежье, другие устроились в Славянский университет, где обучение платное. Впрочем, спроса на учителей рус-

ского языка нет. Русских школ почти не осталось, а в молдавских школах русский язык не изучают. В книжных магазинах (теперь они встречаются много реже, чем прежде) книг на русском языке мало (два-три стеллажа).

Держа нос по ветру, перекрасившиеся власти приняли молниеносное решение о признании за румынским языком статуса государственного и о переводе алфавита с кириллицы на латиницу. Сельское по преимуществу население Молдовы склонно к медлительности, даже к тугодумию. «Быстрых разумом Невтонов» молдавская земля рождала не так уж часто. С переходом на латиницу власти обрекли на малограмотность значительную часть населения. Говорить, что молдаване уже при румынах должны были привыкнуть к латинице, значит расписаться в незнании исторических фактов. Румыны не собирались просвещать молдаван, особенно «царан» (крестьян). Старики помнят, что крестьянам, приезжавшим из сёл на базар в 1920–1930-е годы, запрещено было разгуливать по верхнему городу. Русских и евреев румынские чиновники считали людьми второго сорта, а молдаван вообще за людей не держали. Старшее поколение коренных жителей не забыло обид от румын. Поэтому и раскололось общество при выборе пути: трудовой народ не хотел следовать за «образованцами»-маргиналами, обуреваемыми желанием поскорее стать румынами. Почти никто из фронтистов никогда не жил «под румынами», а опыт их предков им неизвестен, они зациклены лишь на обидах от русских «оккупантов».

Перевод на латиницу потребовал значительных затрат: нужно было издать заново массу школьных и вузовских учебников. А перевод всей документации! А изменение всех вывесок, а таблички с обозначением улиц! Прежний бюджет, может быть, и выдержал бы, но ведь рухнула вся экономика.

В советское время промышленность держалась на экономических связях между предприятиями различных регионов, на взаимопоставках сырья и комплектующих изделий, а после распада СССР всё это оказалось порушенным. И вместо того, чтобы налаживать экономические связи, власти Молдовы ударились в идеологию, она стала передовой линией огня. Заводы же стали закрываться один за другим.

Тракторный завод просто разграбили. Промзона Чекан последнее время напоминает пейзаж из фильма Тарковского «Сталкер». Не хочется проводить обидных аналогий, но они невольно напрашиваются. Когда израильтяне уходили из сектора Газа, они оставили палестинцам оборудованные по последнему слову техники парниковые хозяйства, позволяющие выращивать в пустыне, на камнях овощи, которыми маленький Израиль снабжает не только своё население, но и импортирует. И что же? Не прошло и недели, как всё было разграблено и разрушено. Видимо, ненависть к евреям и нежелание палестинцев трудиться счастливо совпали. В Кишинёве же разносили своё, кровное, то, что возводилось работящими руками отцов и дедов.

Сейчас в уцелевших цехах и зданиях администрации – сплошь бутики и супермаркеты, где торгуют по большей части импортными товарами. В эпатажном романе-антиутопии «Табор уходит» (2010) Владимира Лорченкова, молодого, плодовитого, а главное талантливого русского писателя-кишинёвца, читаем: «Только представьте себе, – говорит премьер-министр Молдовы Марина Лупу, – что эти русские во времена СССР специально построили в Молдавии 50 заводов для того, чтобы испортить экологию нашего края!» В персонаже легко угадывается новоиспечённый политик Мариан Лупу. Как тут не вспомнить украинских бандеровцев с их лозунгом: «Не дадим москалям закоптить голубое небо Подолии!» Но в солнечной Молдавии пришельцы-москали развивали не металлургию, не химическое производство, а электронную и радиотехническую промышленность.

Однако доморощенные стихотворцы, возглавившие Народный фронт, решили, что их республике всё это не нужно. Хадыркэ упрекал директора телевизионного завода «Альфа» в отсутствии национального духа в коллективе, возмущаясь тем, что закон о государственном румынском языке не работает: сотрудники по-прежнему общаются на русском. Допекал, пока тот не уехал, после чего свернуть производство оказалось нетрудно. Сейчас корпуса сданы в аренду под офисы. И процесс пошёл… Итальянская фирма Infiniti привезла оборудование и наладила в нескольких цехах иное, более нужное, близкое не душе, так телу, швейное производство: с успехом шьют рубашки и нижнее бельё.

Покойный поэт Григорий Виеру, комментируя разграбление почти достроенного кишинёвского завода компьютеров, безапелляционно заявил: «Нам не нужен компьютерный завод. Мне нечего считать!» Видимо, поэт готов был жить с конторскими счётами и в ХХI веке. Обнажилась дремучесть самонадеянно взявших власть в свои руки людей, абсолютно не способных понять, какое нынче «тысячелетье на дворе», а уж о том, чтобы решать инновационные задачи в условиях общеевропейской глобализации, речь вообще не идет.

Когда закрылись заводы, начался отъезд из Молдавии русскоязычного населения. Поднимались преподаватели высшей школы, работники НИИ. Уезжали не только специалисты-итээровцы, инженеры-электронщики и программисты оборонных заводов, но и мастера, квалифицированные рабочие с семьями. Статистика свидетельствует: треть русского населения покинула республику. Уехали, естественно, самые способные, продвинутые, инициативные, профессионалы высокого класса, одним словом, элита. Приезжая в Кишинёв ежегодно, с грустью отмечаю, что русский язык и на улице, и в транспорте, и в магазинах звучит всё меньше и меньше. Вот уже и русский воздух Кишинёва стал исчезать…

Доморощенные некомпетентные экономисты полагали, что на винограде, помидорах и кукурузе они построят счастье своей независимой республики в век научно-технической революции. Но ведь и сельское хозяйство понесло такой урон, что треть молдавского населения, вынужденно, не от хорошей жизни, уехала из дома и занялась отхожим промыслом.

Экспансия идеологии и вакханалия переименований

Среди тех, кого волна национализма вознесла к власти, оказалось немало бывших партийных и советских руководителей, начиная с того же Мирчи Снегура. Он даже не менял кресло: при советской власти был первым человеком в республике как первый секретарь ЦК КПМ, а став президентом независимой республики в 1990-м, оставался первым лицом до 1996-го. Снегур повинен не только в развязывании гражданской войны, но и в тотальном крахе промышленности. При нём началось разорение и закрытие заводов. Подсидевший его на этом посту Пётр Лучинский также принадлежал к партийной элите. Этот склонный к интригам деятель добил промышленность и порушил аграрный сектор, раздробив процветающие хозяйства на клочки. Именно Лучинский вынес приговор пенсионерам: «Кишинёв – город для богатых. Жить не на что?! Продавайте квартиры! Переезжайте в деревни!». Оба эти горе-руководителя оставили без работы сотни тысяч людей. При них Молдова превратилась в страну, экспортирующую рабочую силу. «Настоящая семья – это когда мать в Италии, отец – в Подмосковье, а дети с бабушкой или в детском доме». Это не мои измышления. Это цитата из немецкоязычного журнала «WORTUNDTAT» за февраль 2013 года[30].

Затрудняюсь определить всю гамму чувств, которые я испытала, прочитав недавно, что оба бывших генсека КПМ, участвуя в предвыборной борьбе, позиционируют себя как беспартийных политиков. Путин как-то заявил, что «бывших чекистов не бывает», и это единственное, в чём можно ему поверить. А вот бывших коммунистов – пруд пруди, особенно среди тех, кто стоял у руля в советской Молдавии. Они и тогда были «липовыми» коммунистами. Настоящих коммунистов советская власть превратила в лагерную пыль ещё в 30-е годы. Их место заняли карьеристы, которых даже «образованщиной» не назовёшь, серость, прикрывавшая партийной фразеологией внутреннюю пустоту и своекорыстные интересы. Поэтому так легко эти оборотни меняли личины, лишь бы не выпасть из властных структур.

«Прихватизировавшие» власть не были озабочены нуждами экономики, все силы Народного фронта были брошены на захват идеологических центров, в этом смысле они оказались выучениками и восприемниками советского режима. Выдающийся политический мыслитель Ханна Арендт в книге «Происхождение тоталитаризма» (1951) показала, что главными элементами тоталитарной системы являются террор и идеология. Полные амбиций, но лишённые здравого смысла и элементарных знаний в области истории, политологии и экономики, новые хозяева страны забыли, что тоталитарные режимы ХХ века погубила вера их вождей во всесилие идеологии.

Да, фронтистам удалось проникнуть в печать, на радио, телевидение, в образование. Здесь они заняли ключевые посты: министром народного образования был назначен доцент пединститута Николае Маткаш, о котором в местной газете тут же появился разворот: «Некоррумпированный». Оспаривать определение не стану, но не по Сеньке пришлась шапка: организатором и руководителем он оказался никаким, отсутствовала широта мышления. На зато министр ввел новые предметы в школьную программу: «Румынский язык», «История румын». Разрушив в средней и высшей школе всё, что смог и успел, он покинул Кишинёв и отбыл с семьёй в Бухарест. Каждый из тех, кто сменял его на боевом посту, вносил посильный вклад в уничтожение качественного образования в республике. Нынешний министр Мария Санду вообще не имеет педагогического образования. Тайну её назначения хранит Владимир Филат.

Молодые молдавские историки получили задание переписывать историю, к счастью, не мировую, а лишь своей страны, чем с энтузиазмом занимаются по сей день. Главное – доказать, что молдаване – это румыны. В ход идёт ложь, подтасовка, информационная диверсия. Штефан Великий назван румыном, а Дмитрия Кантемира шельмуют уже за то, что свой труд он назвал: «Описание Молдавии». На торжествах в память о господаре Молдавии официальное лицо заявляет: «Я уверен, что мечта Штефана Великого заключалась в том, чтобы все румыны жили вместе». «Молдовенизм» объявляется причиной всех нынешних неудач и провалов. Определён главный враг – Россия, двести лет назад якобы оккупировавшая «румынскую» землю. А Молдавия родилась уже по сталинскому проекту в 1940 году, а раньше её якобы и не было. «Коминтерн и истоки молдовенизма» – так называется монография Георгия Кожокару (проект патронировал министр иностранных дел Румынии, заявивший на презентации книги в Бухаресте, что молдавской нации и языка не существует, это «искусственная большевистская конструкция»). И появляются уже правительственные заключения Гимпу: «Молдавская государственность была бутафорской, поскольку была не в состоянии защитить своих граждан от террора и насилия, развязанного советским оккупационным режимом».

Прежние герои в учебниках заменяются новыми. Возрождается культ Антонеску вопреки решениям Нюрнбергского трибунала, которые никто не отменял. Историк Вячеслав Ставилэ утверждает, что на руках у Антонеску нет ни капли еврейской крови, что он «счастливый мученик», которого убили советские оккупанты. Для несведущих: Антонеску был расстрелян жандармами-земляками по решению Верховного суда Румынии. Допускаю, что Гитлер и Антонеску лично не убили и котёнка. Но приказы, безжалостные приказы об «окончательном решении еврейского вопроса» отдавали и подписывали они! Национал-радикалы Молдовы открыто демонстрируют ностальгию по «славному коричневому прошлому» Румынии, восхваляя деяния военного преступника Антонеску.

Между прочим, антисемитское рвение Антонеску удостоилось похвалы Геббельса: «В том, что касается еврейского вопроса, нужно сказать, что такой человек, как Антонеску, действует намного радикальнее, чем мы». Дневник Геббельса опубликован. Но власть предержащие в Молдавии не читали и не читают писаний даже своих единомышленников. Им даже не приходит в голову, что они оказывают медвежью услугу современной Румынии, вошедшей в ЕС, где пропаганда нацизма преследуется по закону. Да и Молдове это не на пользу.

В Кишинёве «выпекаются» новые школьные учебники. В учебнике по истории для ХI класса (издание 2002 года) можно прочесть: «Эти поляки, греки, армяне, евреи – настоящие ничтожества, которые загрязнили Кишинёв». Немцы, проживавшие рядом с этими «грязнулями», не упомянуты как пачкуны. Как можно?! Они же «рулят» в Евросоюзе! В этом же учебнике главными врагами румынского народа, эксплуататорами и кровососами названы евреи. Точно как в гитлеровской «Майн Кампф». Россия представлена как извечный враг и оккупант, а Великая Отечественная война – с тех позиций, что Гитлер и Антонеску – это освободители, а СССР и Красная армия – оккупанты. Об этом в Страсбурге с горечью говорил молдавский историк Сергей Назария, выступая на первой генеральной ассамблее международного правозащитного движения «Мир без нацизма» 10 октября 2012 года.

Анализ учебников по истории занял бы слишком много места, да и к чему мне брать на себя этот труд, если комиссия Совета Европы уже определила учебник «История румын», выпущенный в Молдове, как ксенофобский и разъединяющий общество. Не знаю, известна ли эта оценка министрам просвещения Молдовы, за сменой которых трудно уследить. Впрочем, Апелляционный суд республики счёл себя неправомочным отменить указ министра об использовании в школах этого ксенофобского псевдоучебника.

Уважать такой неправедный, «шемякин суд» невозможно. Неудивительно, что заезжий чиновник, а именно управляющий директор Европейского банка реконструкции и развития (ЕБРР) господин Оливье Декамп сразу заметил не только коррумпированность судебной системы Молдовы, но и её непрофессионализм. Уровень непрофессионализма нынешних правителей Молдовы и их разбухшего чиновничьего аппарата удручающе высок.

Бойцы идеологического фронта Кишинёва разных рангов, люди с позавчерашним мышлением, приняли в начале 90-х как руководство к действию одно: молдаван нужно приучать к мысли, что они румыны. Началась борьба с памятниками, и пошло спешное переименование улиц. Памятник Ленину перенесли с глаз долой в район Боюкан, где некогда была выставка достижений народного хозяйства, а теперь находится «Молдэкспо». Но прежде всего содрали и разбили вдребезги памятные мраморные доски с Соборной арки, где значились имена освободителей города от немецко-фашистских захватчиков, а также имена бессарабцев, награждённых за отвагу и героизм во Второй мировой войне. Правда, монумент освободителям от фашистских оккупантов Л.Дубиновского и В.Наумова, установленный 9 мая 1945-го на площади перед Академией (ныне Площадь ООН), снести не смогли. Зато исчезли два бородача – Маркс и Энгельс, мирно беседовавшие на скамейке перед зданием ЦК (ныне – здание Парламента). Предварительно вождям мирового пролетариата проломили головы (скульптура Дубиновского была выполнена в особой технике по методу выколотки, она была полой изнутри). Допускаю, что многим тошно было хлебать псевдокоммунистическую идеологическую муть. Вот и выместили зло на фигурах «основоположников».

Не без умысла сняли доску с барельефом Анри Барбюса, французского писателя, приезжавшего в середине 1920-х разобраться с тем, что произошло в Татарбунарах, где крестьянское восстание было подавлено румынами с неслыханной жестокостью. Там не только артиллерия была пущена в ход, там и химию применили. Мемориальная доска – профиль писателя на фоне несчастных татарбунарцев – была установлена на здании гостиницы «Швейцарская», где Барбюс останавливался; после войны оно было перестроено. И вдруг доска исчезла, только штыри торчат в стене. Эта загадку легко разгадать, если не забывать о переписывании истории. А факт этот для молдавских псевдоисториков очень неприятный. Зачем вспоминать, что с 1918-го по 1924 год румыны расстреляли 32 тысячи молдаван, подавляя пророссийские выступления в Бендерах, Хотине, Татарбунарах? Барбюс присутствовал на процессе и совсем не случайно назвал свою книгу о подавлении восстания весьма выразительно – «Палачи»! Потому лучше Барбюса убрать, чтоб не мозолил глаза и не мешал улучшать имидж братьев-румын. Вместо Барбюса появился барельеф митрополита Бэнулеску-Бодони, имя которого получила улица Гоголя (прежняя Семинарская). Никто не возражает против благочинного Гавриила, чей достоверный и выразительный образ запечатлел кишинёвский писатель Руфин Гордин (ещё один жидан!) в своём прекрасном романе «Под пушкинской звездою». Бэнулеску-Бодони – религиозный и политический деятель Бессарабии, просветитель, которому Кишинёв обязан своим превращением в центр края. Но почему эти барельефы не могли соседствовать?

Понятно было бы, если бы возвращали улицам их прежние имена: Синадиновская, Шмидтовская и пр. Так ведь не тут-то было. К примеру, улица 28 июня раньше называлась Синадиновской в честь двух (!) градоначальников, деда и внука, купцов греческого происхождения Синадино. Теперь она носит почти непроизносимое имя сотника Влайку Пыркэлаба. Да, похоже, Штефан чел Маре подарил свойственнику Влайкулу селище Кишинэу. Кто объяснит, что этот боярин сделал для превращения своего владения в город Кишинёв? Но ведь и это не всё. В верхней части этой улицы сохранилось здание церкви Святого Пантелеймона (народ называл её «Греческой»), построенной архитектором Бернардацци на средства семьи Синадино. В 1965 году церковь была превращена в дегустационный зал и винный магазин, при этом мозаичные полы вскрыты (под ними, как это бывает в церкви, находился семейный склеп), и кости купцов и градоначальников-благотворителей были выброшены на помойку. Такая же участь постигла захоронения самого Бернардацци, архитектора, который многие годы обустраивал и украшал этот город, и его друга градоначальника Карла Шмидта, обрусевшего немца, за годы правления которого (1877–1903) город приобрёл европейский вид. Уж они-то могли рассчитывать на благодарность потомков. Но над их прахом надругались. Кто виновник? Работяги-землекопы или всё-таки чиновники, облечённые властью, принявшие решение и отдавшие распоряжение о сносе лютеранского кладбища? А за оградой Георгиевской церкви разве не устроили уборную на месте захоронений иерархов этой церкви? «О Кишинёв, о тёмный град!» А ещё обижаются на Пушкина! Теперь по распоряжению уже новых чиновников устанавливаются дощечки о том, что достойные сограждане – Шмидт и Бернардацци были похоронены вроде бы в этом месте, неподалеку от кинотеатра имени 40-летия ВЛКСМ, ныне, естественно, тоже переименованного в «Гаудеамус». А не лучше было бы вернуть улице Шмидтовской её название, а не переименовывать её в честь двух митрополитов, которые на ней отродясь не проживали?

Уму непостижимо, чем руководствовались те, кто улице Фрунзе (пусть красный командир, но молдаванин!) дали новое название Колумна? Она названа в память о колонне, которую император Траян водрузил в Риме в честь победы над предками молдаван и румын – даками. Что за этим? Дремучее невежество? Или страстное желание возвести своё происхождение прямиком к Ромулу и Рему? Вот и статую Капитолийской волчицы – Лупойку поставили перед Историческим музеем как прямое указание на древность и главное – на патрицианское происхождение своего рода. Кишинёвским «потомкам древних римлян» вместо меня отвечает поэт Семён Липкин. Я приведу первые строфы его известного стихотворения «Молдавский язык» (1962):

Степь шумит, приближаясь к ночлегу,

Загоняя закат за курган,

И тяжёлую тащит телегу

Ломовая латынь молдаван.

Слышишь медных глаголов дрожанье?

Это римские речи звучат.

Сотворили-то их каторжане,

А не гордый и грозный сенат.

Отгремел, отблистал Капитолий,

И не стало победных святынь.

Только ветер днестровских раздолий

Ломовую гоняет латынь.

Вот так, господа патриции местного розлива. Русские филологи изучают курс старославянского языка как предтечу русского, а на молдавском филфаке в мою бытность изучали курс вульгарной (простонародной) латыни, и преподавал эту дисциплину доцент Н.М.Печек, светлый человек.

Вакханалия переименований продолжается. Уже нет улицы казнённого подпольщика Бубновского, его имя – Мотель Шмулевич – и в советское время не афишировали. Теперь стерпеть такое и вовсе невозможно, улица сейчас названа именем Матея Басараба, господаря Валахии в 1632–1654 годах. Улица имени полковника Бельского, освобождавшего Кишинёв в августе 1944-го, носит имя первого правителя Румынии Куза-Воды, который известен тем, что перевёл румынский язык на латиницу в 1860-е годы. Бульвар Советской армии назван именем римского императора Траяна, разгромившего Децебала и, согласно легенде, принудившего вождя даков к самоубийству. А ведь даки – далёкие предки молдаван. Чем объяснить такое самоуничижение? Невежество, однако.

Совсем недавно, в 2011 году, улица Иринопольская (надгробие этого митрополита, немало сделавшего для Бессарабии, ещё существует у Чуфлинской церкви) переименована в честь фашиствующего румынского политика Октавиана Гоги. Назвать эту улицу, где испокон века проживали евреи, где они приняли мученическую смерть, ибо Кишинёвское гетто располагалось именно на Иринопольской, именем известного гонителя евреев, что это, как не издевательство над памятью жертв Холокоста?! И почему, воскрешая из небытия имена многих митрополитов, имя владыки Георгия, митрополита Иринопольского, похороненного в Кафедральном соборе Кишинёва в 1846 году, должно быть предано забвению? Не потому ли, что во время русско-турецкой войны 1828 года этот представитель греческого духовенства бежал в Бессарабию?

Чиновница примэрии, которой выразила своё недоумение и возмущение по поводу кощунства жительница Кишинёва, просто выставила докучливую посетительницу вон. Впрочем, бюст Гоги уже несколько лет «украшает» в городском саду аллею молдавских поэтов, начало которой положил в 50-х годах скульптор Лазарь Дубиновский, изваявший бюсты Эминеску, Крянгэ, Донича и остальных классиков. Хорошо, что скульптор не дожил до времён, когда рядом с ними оказался Гога. Уж он-то хорошо знал цену этому деятелю, в отличие от работницы примэрии.

Зуд румынизации не утихает. Странно, что улицу боевого генерала Берзарина (его 5-я ударная армия в 1944 году освобождала Кишинёв) назвали именем очередного митрополита, а не освятили именем кондукэторула Антонеску. Пока что пустили пробный шар: присвоили его имя улице на окраине (часть улицы Гренобля удостоилась этой «чести»). Причём мотивировали это решение просьбой проживающих на этой улице граждан. Как организовывались и фабриковались подобные просьбы трудящихся в советское время, моё поколение помнит. Что же изменилось?

Памятную доску о герое революции и гражданской войны Сергее Лазо со здания Исторического музея, где раньше размещалась гимназия, в которой он учился, уже содрали. Теперь задача – полностью выкорчевать из памяти имя «неудобного» молдаванина. Последняя инициатива мэра Киртоакэ – требование переименовать улицу Сергея Лазо в улицу «7 апреля». А что стоит за этой датой? Об этом – ниже.

Печальными последствиями для столицы Молдовы обернулся союз двух «либерастов», дяди и племянника: Михая Гимпу и Дориана Киртоаке, поделивших власть в городе, но при этом имеющих румынское гражданство. Начиная с 2007 года Киртоаке – мэр города, а дядюшка – председатель муниципального совета. Удобный властный тандем.

Именно Киртоаке дважды с подачи Гимпу покушался на Пушкина. Просто какой-то новоявленный «сукин сын Дантес», иначе не скажешь. Первый раз в 2009 году мэр предложил дать улице Пушкина имя умершего поэта Виеру, объявил сбор подписей в поддержку своей инициативы, но затея успеха не имела. Пришлось Виеру довольствоваться проспектом Молодёжи. В декабре 2011-го задумал Киртоаке увековечить имя усопшей Лари, и вновь улице Пушкина грозило переименование, но и на этот раз пронесло. Пословица гласит: «Каждый кулик своё болото хвалит». Где уж кулику соотнести масштабы болота и океана, тем более ему не отличить виршеслагателя от Поэта. Увы, Молдове не везёт: у власти то постовые, то болотные кулики…

Спланированный погром или «праздник свободы»?

День 7 апреля 2009 года пришёлся на праздник Благовещения. Сказать, что ничто не предвещало беспорядков в Кишинёве, означало бы покривить душой. Лидер Либерально-демократической партии Владимир Филат на протяжении двух с половиной месяцев, когда шла подготовка к новым парламентским выборам в республике, выводил молодёжь на площадь, и её нестройные ряды, перекрывая движение, под прорумынскими лозунгами дефилировали от Камня Гимпу к Президентуре и возвращались на исходный рубеж. При отсутствии рабочего класса учащиеся и студенты – самая массовая популяция в городе.

Президентом с 2001 года был лидер коммунистов Владимир Воронин, избранный парламентом наперекор сторонникам объединения с Румынией и занимавший этот пост до 2009 года. Режим его правления, если судить «по гамбургскому счёту», не являлся коммунистическим. Да, при нём возросли социальные расходы, «укоротили» бандитизм. Воронин остановил закрытие больниц, детских садов, школ, повысил пенсии и зарплату врачам и учителям, правда, инфляция прибавку съела. Пришедший к власти на пророссийской риторике, он в своей предвыборной кампании обещал провести референдум по приданию русскому языку статуса второго государственного, но дальше обещаний дело не пошло. Начиная с 2003 года Воронин стал ориентировать республику на интеграцию в Европу, в ЕС.

Поскольку второй срок его президентства истекал, народ гадал, кто же станет его преемником. Большинство полагало, что им будет Мариан Лупу, «наш Марианчик», как его называл сам Воронин. С 2005 года Лупу был председателем парламента Молдовы. Он получил экономическое образование в США и Швейцарии, успел поработать министром финансов в 2003 году, был молод, так что надежды увидеть его новым президентом были не беспочвенны. Но Воронин неожиданно выдвинул кандидатом Зинаиду Гречаную, возможно, и неплохого финансиста, до того год занимавшую должность премьер-министра, однако личность не харизматическую. Он допустил явную ошибку, причём далеко не единственную. Президент объявил себя врагом коррупции, но она не только не уменьшилась, но при нём возросла. Многих «достала» и его авторитарность; самомнение сослужило ему плохую службу. А люди, особенно молодёжь, хотели и ждали перемен.

Тем не менее парламентские выборы завершились победой коммунистов: КПРМ получила 61 мандат из 110 (проведённая позже проверка показала, что подтасовок не было). Обманутый в своих надеждах Лупу распрощался с коммунистами и примкнул к оппозиции. Оппозиция же ответила заранее спланированной акцией. С утра на площадь стали стекаться школьники и учащиеся профтехучилищ. Детей собирали, используя SMS-сообщения. Если вы спросите, а куда смотрели родители, отвечу. У многих родители находятся годами в отъезде, зарабатывают за рубежом, как могут, и оттуда материально поддерживают оставленных стариков и детей. Появилось даже такое выражение – «дети евро».

Несовершеннолетние «добровольцы» шли в первых рядах. Их возглавляли неутомимый Владимир Филат, многообещающая журналистка Наталья Морарь, с отличием окончившая МГУ, но в силу разных причин находящаяся в немилости у российских властей и оказавшаяся в центре международного скандала. Она шла в майке с надписью «Я люблю Барака Обаму!», а рядом вышагивал Кирилл Лучинский, сын бывшего руководителя советской Молдавии и независимой Молдовы. Ныне он – владелец медиа-холдинга, т. е. при деньгах (а ещё не перевелись наивные, кто интересуется, куда делось «золото партии»). Лучинский-младший возглавляет парламентскую комиссию по культуре, науке, образованию, молодёжи, спорту и СМИ. Не слишком ли много для выпускника факультета физвоспитания, пусть даже и московского вуза?

За подростками шагали организованные молодчики из неправительственной организации Hyde Park (ну как Кишинёву без своего Гайд-парка?!). В руках у многих были свистки и дудочки-свистульки – средства сигнализации. Документальный фильм тележурналиста Константина Старыша «Атака на Молдову» зафиксировал присутствие среди демонстрантов посланцев из Румынии. Бритоголовые «качки» представляли две пронацистские организации: Noua dreapta и Noua golodari («Новые правые» и «Новые голодранцы») – прямые наследницы румынских легионеров 30-х годов, прикормленные нынешней властью.

Многотысячная толпа под румынскими флагами (флаги Молдовы с её гербом мелькали редко) запрудила всё пространство от площади Маре Адунаре (Великого Собрания) до Президентуры и Дома правительства. Вначале в полицейских и безоружных карабинеров-допризывников летели яйца, заботливо доставленные в плетёных корзинах. Атакуемые ни словом, ни жестом не отвечали нападавшим, не провоцируя агрессию. А затем на защитников государственных зданий обрушился град камней, под которым те стали отступать, укрываясь в зданиях. Рассвирепевшая толпа подростков, разбившаяся на группы, бросилась на штурм. Заранее припасённых камней не хватило, стали принесёнными ломиками выворачивать плитку тротуаров. Брызнули и зазвенели стёкла. Беснующаяся орда ворвалась в здания, и начался настоящий погром. Крушили мебель, части которой выбрасывали из окон на улицу вместе с папками из шкафов. Вот вниз полетел деревянный герб – символ Молдовы и раскололся надвое при падении. Над зданием Президентуры взвился румынский флаг, а затем между окнами третьего этажа появилась в виде растяжки огромная карта довоенной Великой Румынии, разумеется, с включением Молдовы и даже Буковины. Надо думать, и она была заготовлена заранее. Кем? Не иначе как румынским «старшим братом».

Один из адептов Унионистского движения, удовлетворённо озирая разгромленные здания, возопил в мегафон: «Нам не нужны ни парламент, ни президент: всё это у нас есть в Бухаресте!» Вскоре запылал костёр из выброшенных документов. Активисты призывали поджигать, бомбить, разносить всё вдребезги. Нападавших было не более трёхсот. Остальные – зрители, группа поддержки. Предводители шествия пытались усмирить толпу, но тщетно.

Инстинкт разрушения у многих обернулся мародёрством. Тащили не только телевизоры, компьютеры, телефоны, но и всё, что возможно: кресла, стулья, ковры и даже вазоны с цветами. В толпе оказалось много пьяных: из разгромленных буфетов растащили спиртное. Впрочем, алкоголь, вероятно, ещё и подвозили «для подогрева». Погромщики бесчинствовали не только внутри здания. На улице громили и переворачивали полицейские машины. Машины «скорой помощи» не пропускали, а ведь среди полицейских и карабинеров было много раненых. Пожарные машины не подпускали к зданиям, даже когда из некоторых окон стало вырываться пламя. При пожаре сгорел оригинал Декларации о независимости страны, но это, похоже, никого не взволновало.

Действующий президент Воронин в потрясении наблюдал за происходящим, но не решился отдать приказ о разгоне так называемой «мирной» демонстрации. Крови не хотел. А между тем свыше трёхсот полицейских и карабинеров получили ранения и некоторые – весьма серьёзные. Так что кровь всё-таки пролилась.

Часть митингующих под руководством Виталии Павличенко, председателя Национально-либеральной партии (в маленькой Молдове сейчас более 30 партий, а в США почему-то довольствуются гораздо меньшим количеством), двинулась в сторону телецентра с целью захвата общественного телевидения, но была остановлена. Тут полиция оказалась на высоте. Правда, в руках у «вертикальной женщины» (так себя позиционирует Виталия) и её сторонников отсутствовало оружие пролетариата – булыжники. Это спасло честь полиции.

Румынские СМИ на второй день характеризовали происшедшее в Кишинёве как восстание и «национальную революцию». А молодые «революционеры» уже 8 апреля осаждали обменные пункты валюты, все как один меняя двадцатидолларовые банкноты на леи. Их рвение было явно, пусть по минимуму, но проплачено.

Оппозиционеры праздновали победу. Ведь разгром правительственных зданий, избиение полицейских остались безнаказанными. Власть, можно сказать, сдалась без боя. Объединив усилия, лидеры ЛДПМ (Либерально-демократической партии Молдовы), ЛП (Либеральной партии), ДПМ (Демократической партии Молдовы), и партии «Наша Молдова» Филат, Гимпу, Лупу и Урекяну образовали «Альянс за европейскую интеграцию» (АЕИ), или, как его назвали их противники, «банду четырёх», ближайшей целью которой было присоединение Молдовы к Румынии. Энергию молодёжного бунта прожжённые политиканы канализировали в русло «продвинутого румынизма» против «тупого молдовенизма». «Декоммунизацию» общества они сочли достаточной целью, тем более что эта линия их политики приветствовалась на Западе и была щедро оплачена.

«7 апреля – трагическая дата, спешно, воровато, но с очевидным саморазоблачением названа „днём свободы“» (Константин Старыш). Новая власть признала погромщиков героями, а один из активистов, четырежды судимый (дважды за кражу) уголовник с благословения М. Гимпу зарегистрировал организацию «Движение 7 апреля».

Во властных структурах Молдовы угнездились виртуозы «оборотничества». Генпрокуратура Молдавии в организации беспорядков обвинила Россию. Концы с концами тут явно не сходятся: выходит, герои 7 апреля – наймиты Москвы?! Между тем через год и.о. президента М. Гимпу организовал митинг, где произносились речи о «поколении 7 апреля», «о весне нашей свободы». 28 июня указом Гимпу объявлено днём оккупации румынской Бессарабии. Руководство АН признало справедливость этого решения: «Советская оккупация напрочь лишила страну возможности жить хорошо». Гимпу потребовал от России, правопреемницы СССР, огромную компенсацию за коммунистический террор.

В 2012 году столичные власти 7 апреля в очередной раз отпраздновали годовщину «Дня свободы». Владимир Филат заявил: «Энергетика молодёжи придала мне новые силы». Ему вторил Юрие Рошка: «7 апреля означает новую перспективу развития страны». Что тут сказать? Мели Емеля, твоя неделя…

9 мая 2012-го хулиганствующие молодчики срывали георгиевские ленточки с ветеранов, вышедших на свой праздник. Гимпу одним из бесконечных указов объявил, что День Победы отныне называется в Молдове днём окончания Второй мировой войны. День 200-летия присоединения Бессарабии к России примар (мэр) Кишинёва объявил днём траура, флаги были украшены чёрным крепом и приспущены. 650-летие Молдавского княжества в республике вообще не отмечали. Зато четвёртый год празднуют «весну нашей свободы».

Ну что ж, «арабскую весну» цивилизованный мир пережил, год спустя дал ей подобающую оценку. Надо полагать, переживёт он и «весну» молдавско-румынскую. Только как бы она «заморозками» не обернулась…

Что имеем, не храним…

На фоне некоторого «позитива»: за время моего отсутствия в Кишинёве аэропорт приобрёл облик вполне европейский, отреставрировали железнодорожный вокзал, правда, движение поездов стало менее интенсивным, отремонтирован автовокзал у центрального рынка, но вокруг всё та же теснота, хотя появился новый автовокзал Северный, расширена улица Измайловская – потери Республики Молдова за время независимости не поддаются описанию. Казалось бы, вырвавшись из-под гнёта «оккупантов», можно было за 20 лет поднять жизненный уровень народа и приблизить республику к европейским стандартам. Но ведь произошло нечто противоположное.

Народ отброшен в нищету. Молдавское общество почти четверть века сотрясается протестами. Многие вполне обоснованы. Но митинги не решают проблем.

О переменах в городе за последние десятилетия можно написать большую книгу. Они бросаются в глаза каждому, кто приезжает сегодня в Кишинёв после долгого отсутствия. Внешне город уже не тот. Идёт массовый снос старого жилого фонда в центре, исчезают старые дворики, под бульдозер среди одноэтажных домов попадают и памятники архитектуры. На освободившейся площади вырастают современные многоэтажные здания банков, престижных офисов, посольств. Их архитектурные решения оригинальны и смелы, не однообразны. Но возводятся эти современные здания хаотично, без согласования с окружающим городским ландшафтом и смотрятся как инородные элементы, выпадающие из общей картины. В Париже возник новый район Дефанс, где сосредоточены «небоскрёбы» и яркие образцы архитектуры ХХI века, это не портит облик города, но Кишинёв, увы, – не Париж.

Городское строительство ведёт фирма «Аго-Дачия», которой руководит неутомимый и инициативный Николай Врынчан (он 15 лет возглавлял трест «Гражданстрой», опыт пригодился, и – что немаловажно – многих прежних специалистов сохранил). Но вот что раздражает человека, привыкшего не ворон считать, а глядеть под ноги: площадки перед новыми сооружениями выложены импортной плиткой, эти участки смотрятся как красивые заплатки на тротуарах, имеющих весьма жалкий вид. Старый неровный асфальт в трещинах и выбоинах соседствует с участками грунта без покрытия, а это – источник грязи и непросыхающих луж после дождя. Уж могли бы строители элитных домов тротуар во всём квартале привести в божеский вид. Нет, «кусочничают», демонстрируют местничество, свои ведомственные интересы. Ливневая канализация за пределами главной улицы не работает, проезжие части приходится почти переплывать. Дороги – это особая песня, оставим эту тему владельцам автомашин. Есть улицы – яма на яме. Хозяйского глаза примэрии не видно.

В общественном транспорте – троллейбусах, автобусах – вернулись к старым временам кондукторов. При них зайцем не проскочишь, всех «обилечивают». Пенсионерам никаких скидок (в соседней Одессе они ездят бесплатно). Маршрутки снуют по всем улицам, кроме главной.

Ещё недавно гордостью Кишинёва была зона отдыха вокруг Комсомольского озера. Рукотворное озеро, раскинувшееся на 32-х гектарах, окруженное парком, многие годы привлекало горожан. От улицы Сергея Лазо к озеру вела лестница-каскад, построенная по проекту главного архитектора города Роберта Курца. Она возводилась с учётом рельефа, 114 ступеней перемежались с неширокими площадками, в середине лестницы по всей высоте были расположены действующие фонтаны и даже мини-бассейны для золотых рыбок, цветочные клумбы, а начиналась она изящной беседкой с колоннадой в классическом стиле, в которой по воскресеньям играл духовой оркестр. Внизу лестница упиралась в кольцевую дорогу вокруг озера длиной в 2,5 километра.

Комплекс включал дневной кинотеатр, Зелёный театр на 5 тысяч мест, лодочную станцию, тренировочную базу гребцов на байдарках и каноэ, ресторан, несколько кафе, детский аттракцион, пункт проката велосипедов, биллиардные и шахматный павильон. Не забыли про туалеты. Со временем в озере завелась рыба, появились рыбаки с удочками.

Ближе к 1970-м годам был сооружён ещё один вход в парк – напротив главного университетского корпуса на Садовой. К озеру вели широкие гранитные ступени, числом даже превосходившие знаменитую Потёмкинскую лестницу в Одессе.

В ночь с 28-го на 29 июля 2006 года на озере произошла (или её сорганизовали?) экологическая катастрофа: погибла вся рыба, даже раки вылезли на берег. К этому времени каскадная лестница превратилась в руину. В том же году воду с озера спустили. Многотонный слой ила испускал зловоние. Его выемка растянулась на годы. Однако весной 2011 года котлован вновь стали заполнять водой, и есть надежда на возрождение.

Хронику «саморазрушений» за последние 20 лет можно продолжать до бесконечности, укажем самые заметные потери. Республиканский стадион на 25 тысяч зрителей, (построенный в 1951-м, как и Комсомольское озеро, по инициативе «дорогого Леонида Ильича»), где неоднократно проходили международные соревнования, полностью разрушен и зарос бурьяном, чертополохом, а на поле поднялась настоящая рощица. Похоже, восстанавливать его не собираются.

Кишинёвский цирк, один из самых рентабельных в Европе, был в 2004 году закрыт и продан кипрской оффшорной кампании. Нынешнее положение Кипра всем известно. Если кампания раньше не озаботилась судьбой своего приобретения, то сейчас цирк ей нужен, «как в бане пассатижи». Согласно последним сведениям, продажа цирка киприотам признана недействительной. И на том спасибо! Немногочисленные охранники с собаками пытаются противостоять проникновению бомжей в пустующее помещение. В сентябре обещано после 9-летнего перерыва устроить там цирковое представление.

Больно писать о судьбе памятника архитектуры ХIХ века, роскошном особняке, построенном Бернардацци в центре, на улице Подольской (затем Искры, ныне – Бухарестской). За 20 лет дом общества «Знание» превратился в руину, крыша отсутствует, в провалах окон зияет небо, а на стенах растут деревья и бурьян, по высоте почти превосходящие это некогда великолепное здание. Земля в центре города недёшевая, и, надо думать, кто-то из чиновников примэрии высокого ранга нагреет руки на продаже участка. Не впервой.

В руину превратилось и прекрасное здание богадельни и иешивы Цирельсона. В советские времена в здании располагалась типография. Прочла в Интернете, что участок, на котором ещё высятся стены здания, якобы купил кто-то из богатых евреев. Будет ли оно восстановлено, сказать трудно.

Молодёжный центр имени Гагарина в Долине Роз, построенный в 1972 году, где помимо концертного зала были большое фойе, библиотека, спортзал, гостиница, ресторан и кафе, куда охотно шла молодёжь: там проходили вечера юмора, встречи КВН, вечера бардовской песни, выступали поэты (мне запомнился поэтический вечер Беллы Ахмадулиной), в начале 90-х был приватизирован криминальным авторитетом, который сдал помещение под дискотеку. Сейчас оно пустует и разрушается.

Образование в Молдавии никто никогда не рассматривал как стратегическое направление. Готовили местные кадры, как уже говорилось, по принципу «числом поболее, ценою подешевле». Однако в советское время здесь добились всеобщего среднего образования. Сейчас же 30 процентов сельских детей школьного возраста вообще не посещают школу. Но при этом уже четверть века идёт манипулирование сознанием и оболванивание молодёжи идеей «румынизма».

А что происходит в медицине?! Недавно мир облетело сообщение, что в детской больнице имени Игнатенко (был такой замечательный врач) операцию проводили с помощью строительной дрели и клещей из-за отсутствия медицинских инструментов. Разразился скандал. Но чему тут удивляться, если расхищение больничного имущества началось ещё в начале 1990-х. Уже тогда пациенты должны были являться в больницы со своим постельным бельём (вплоть до подушек!), сами покупать медикаменты, шприцы и бинты. Кое-где операции уже на исходе 90-х проводились без наркоза. Свидетели живы, могут подтвердить. Врачи разводят руками: денег нет. И куда ни кинь, всюду клин. Министр здравоохранения Андрей Усатый встал на защиту «оскандалившихся» врачей, даже поставил их в пример остальным. И в самом деле, если в народной сказке солдат исхитрился сварить щи из топора, то врачей стоит похвалить за находчивость в экстремальной ситуации.

О разорении Института туберкулёза больно писать. Ныне в руинах дворца, выстроенного Робертом Курцем, гнездятся бомжи и бродячие собаки. Чтобы не портить пейзаж, развалины обнесли забором. Сейчас в «предынфарктном состоянии» находится кардиологический центр.

В своей книге «Рок» академик Е.И.Чазов, известный кардиолог, вспоминает, как в конце 90-х годов по приглашению своих учеников прилетал в Кишинёв на I съезд кардиологов независимого государства: «Встретился с довольно кичливой румынской делегацией во главе с зам. министра здравоохранения. Румынам Кишинёв представлялся отдалённой провинцией, соответственно с провинциальной медициной; они и вели себя сообразно этому представлению. Но как разительно изменились их тон и отношение к моим ученикам после того, как им показали диагностические и кардиологические центры!»

Прошло с тех пор всего 15 лет, и вот уже показывать нечего. Зато вернулись туберкулёз, педикулёз, чесотка. Угрожающие для нации размеры приобрела «пьяная беременность». На 45 сёл остался один врач – как до 1940 года. Печальная статистика…

Меня буквально затрясло, когда я прочла в Интернете, что Кишинёв попал в семёрку самых уродливых городов планеты. Заключение вынес турист-австралиец, потрясённый нынешним состоянием так называемых Ворот города – двух многоэтажных жилых домов при въезде в город, высящихся по обеим сторонам шоссе, ведущего из аэропорта в столицу. Когда-то эти выстроенные уступами здания (первая секция у дороги – 16-ти этажная, а последняя – вдали от шоссе, в 6 этажей) сверкали белизной и радовали глаз. Сегодня они в серо-бурых потёках, покрыты плесенью, штукатурка облезла, вид непрезентабельный. Так же выглядят сотни многоэтажек на Ботанике, Рышкановке, Боюканах, построенных в 60–70-е годы, не только «хрущёвок», но и девятиэтажных жилых домов. У городских властей до них руки не доходят. Их не ремонтируют, не обновляют, так и стоят грязные, серые, громоздкие коробки с захламленными балконами – «смертельные ловушки для жильцов», по мнению гражданина Австралии. В Москве такие сносят.

Горько сознавать, что так воспринимают сейчас Кишинёв цивилизованные иностранцы. Город за пределами центральных улиц действительно стал напоминать огромное торжище: киоски, будки, будочки, пристройки к домам, занимающие значительную часть тротуара, и это тоже торговые точки. Вот что удивляет: производят мало, но торгуют на каждом углу. Открылось множество кафешек и забегаловок, об антисанитарии в них говорить не хочется. Нищих и попрошаек в центре стало меньше, наверное, вымерли. И без того огромное кладбище «Дойна» ещё больше разрослось. Для богатых появился на кладбище особый квартал с дорогущими склепами. И всё же я бы никогда не назвала Кишинёв самым уродливым городом. Грязным – да, запущенным – да, разрушающимся – да, но не уродливым.

Трижды прав Сергей Эрлих, когда в очень злободневной публикации «Табор возвращается на свадьбу» утверждает: «Когда люди с родоплеменным мышлением управляют государством и обеспечивают его идеологию, тогда государство рушится вместе с городской инфраструктурой социальной жизни».

Наши немецкие друзья, интеллектуалы (четыре года на рубеже 1980–1990-х провели в России, где Катинка Диттрих основала московский институт Гёте), слушая мои рассказы о происходящем в Кишинёве (я ежегодно бываю в молдавской столице), поначалу усматривали в действиях унионистов нечто общее с немецкой молодёжью, разрушившей Берлинскую стену и ликовавшей по случаю воссоединения двух Германий. Со временем они поняли, что аналогия эта неуместна. Их не меньше меня удивляло покорное «молчание ягнят», основной массы населения, в ответ на явное разрушение молдавской государственности, а ещё больше – удручающее безразличие, с которым народ взирал на уничтожение памятников старины, разграбление предприятий и осквернение мест отдыха и досуга, словом, на гибель своего привычного уклада жизни.

«Просто какая-то молдавская отрыжка Шопенгауэра!» – воскликнула однажды по этому поводу Катинка. «Волю к жизни забудь, говорил Шопенгауэр», – всплыла ёрническая фраза Аксёнова из «Кесарева свечения». Мы немного подискутировали о взглядах этого самого романтичного из немецких философов. Конечно, Шопенгауэр вошёл в сознание потомков прежде всего как философ мировой скорби. Влияние его было колоссальным. Но я доверяю мнению Ницше, самого проницательного из его читателей, который считал, что многие так называемые «ученики» Шопенгауэра не заметили главного, а «прельстились мистическими увёртками философа вроде – „Смерть есть настоящая цель бытия“». Когда в нашей застольной беседе прозвучала идеологема – «Воля к смерти», я невольно вспомнила споры о «миоритическом сознании» молдаван, которые последнее время идут в интеллектуальных румынских кругах (читаю о них в Интернете), вспомнила и саму поэтическую легенду «Миорица», эту жемчужину молдавского фольклора, а точнее – трагический миф.

«Синдром Миорицы» – что за ним?

Перед тем как закончить работу над этой книгой, я приехала в Кишинёв в сентябре 2013-го, чтобы пройтись по его улицам, поработать в отделе редких книг Национальной библиотеки, но главное – проверить справедливость своих наблюдений и выводов о переменах за 20 лет независимости и нынешней ситуации в республике. Я опиралась на беседы с коллегами, знакомыми и друзьями, бывшими студентами из первых выпусков, людьми разных национальностей, по преимуществу молдаванами. Некоторым я зачитывала страницы из Приложения № 2, других просто знакомила с планом книги и её общей направленностью. Беседы эти помогли откорректировать текст. Но неожиданно помощь пришла и с другой стороны: многое прояснили недавно изданные в Кишинёве книги профессора Виктора Боршевича «Молдавский иероглиф», политолога Богдана Цырди «Республика Молдова: деконструкция страны и народа», статьи известного журналиста Константина Старыша, друга умершего при загадочных обстоятельствах Константина Кирошко, подававшего надежды журналиста, сына моей коллеги, которого я знала с младенчества.

Размышляя, с кем стоило бы обсудить «синдром Миорицы», я выбрала давнего знакомца, писателя, переводчика Олега Панфила, оригинально мыслящего человека, с которым не раз обсуждала планы своих книг, и Елену Прус, в прошлом ассистента моей кафедры, ныне доктора наук, самого успешного профессора УЛИМ’а (Независимый международный университет Молдовы). Олег был безумно занят, удалось поговорить лишь по телефону. А в УЛИМ с целью проверить свои выводы я наведалась дважды.

На фоне общего упадка высшего образования в республике Высшая антропологическая школа и этот университет, отметивший своё 20-летие, выделяются. Преодолев немыслимые трудности, его основал в 1993 году доцент, ныне профессор-историк Андрей Галбен, в прошлом мой коллега по пединституту. Галбен оказался человеком со стратегическим мышлением и нравственными устоями, такие здесь ныне встречаются не часто. В университете учатся студенты разных национальностей. Преподают не только местные, но и иностранные специалисты: профессора из Франции, Германии, Австрии, Италии, Испании, Румынии, США, Турции, Китая и Кореи. Некоторые приезжают по контракту на полгода, другие – на более длительные сроки. Только из России – никого.

В кабинете Елены Прус я задержалась надолго. Она ещё при мне закончила аспирантуру в Яссах, написала серьёзную работу, защитила её, стажировалась в Париже, ныне читает лекции в университетах Румынии и Франции и активно участвует в европейском научно-исследовательском процессе. Известие о том, что она награждена орденом Gloria Muncii («Слава труду»), я восприняла с удовлетворением.

Елена моложе меня на четверть века, представительница нового поколения молдавской интеллигенции. После разговора с ней я смягчила некоторые пассажи в Приложении, а кое-что из текста просто убрала. Она поведала, как девочкой бегала в сельский клуб, разместившийся в реквизированном доме её деда. Не забыта, не забыта семейная обида… А я разве свою забыла? Мы понимали друг друга. Елена на рубеже 80–90-х участвовала во многих митингах Народного фронта. Молодёжь, по её словам, бунтовала против «стариков» у власти, жаждала перемен, их «румынизм» тогда никто не проплачивал. И если бы Илиеску не трусил перед Москвой и решился принять Молдову, то, как она считает, всё могло пойти иначе.

Хотя я не во всём согласна с Еленой, мне был важен её взгляд на фронтистов, взгляд изнутри. Я прочла ей написанное о Дойне. По её мнению, Дойна и Ион Алдя-Теодорович по сей день – лучшее, что дало национальное возрождение. Когда она слушала в их исполнении песню «Либертатя» («Свобода») на слова Хадырки, комок стоял у неё в горле. Увы-увы, большинство оказалось неготовыми принять тяжкое бремя нежданно-негаданно обретённой свободы: ведь она, будучи гарантией нашего достоинства, предполагает и ответственность. Елена Прус была готова к свободе, она сумела реализоваться как личность и профессионал.

Говорили мы с ней о важности и необходимости возврата к корням. Коснулись и «синдрома Миорицы». Сторонники «продвинутого румынизма» утверждают, что «миоритизм» тождественен «примитивному молдовенизму», с чем я никак не могу согласиться. Тут непосвящённым читателям я должна изложить сюжет этого фольклорного памятника, хотя при этом неизбежно пропадёт его высокая поэтичность. Итак, Миорица, кроткая вещая овечка, предупреждает своего чабана-молдаванина, что два других пастуха, врынчан и унгурян (жители Мунтении и Трансильвании) завидуют его отаре, сторожевым собакам и быстрым скакунам, сговорились они убить его. Чабан-молдаванин в ответ завещает Миорице, где и как его похоронить, и просит передать матушке, чтобы не печалилась, ибо он вступил в брак с прекрасной Принцессой. А свидетелями на их свадьбе были солнце и молодой месяц, горы, кодры и река.

«Миорица» кодифицирует молдавскую идентичность, в ней присутствует название этноса и указано на конфликт молдаванина с мунтяном и арделяном.

Елена трактовала легенду в духе Элиаде и Чорана, которые писали о смирении перед смертью как о проявлении особенности исторического менталитета молдаван. Покорность судьбе, по ее мнению, – национальная особенность молдаван. Говорила она при этом о молдаванах как о бессарабских румынах. Осуждая «миоритизм», т. е. пассивность, она видела в ней исток многих трагедий, которые пришлось пережить народу.

С другой трактовкой легенды, или сакрального мифа «Миорица» я встретилась в книге-эссе Виктора Боршевича «Молдавский иероглиф». Он считает главным лейтмотивом «Миорицы» оценку «братьев» как коварных предателей, при этом подчёркивает, что чувство братства пересиливает у чабана-молдаванина естественное, казалось бы, намерение сквитаться с будущими убийцами или хотя бы желание бежать. «Основная трагическая нота этого великого творения народного духа заключена в библейском вопрошании: „Каин, где твой брат Авель?“ И вовсе не в фатализме и покорности судьбе». Автор книги обращает внимание на то, что в «Миорице» нет эпизода смерти героя. «Миф оставляет вопрос о его судьбе открытым. Потому что великий миф – это не просто нарратив, такой миф – это всегда загадка, такой миф – это всегда программа». Виктор Боршевич считает, что в этнической судьбе молдаван одно предательство, одна измена сменялась другими: их «кинули» во время Великой Унии, затем после 1918 года, вновь на исходе ХХ века – во времена Великого Национального Собрания. «Кидалы»-интриганы предают их и сейчас. Но этническая программа молдаван глубоко детерминирована, а потому живуча. Он полагает, что пророчества «Миорицы» трагичны, но не фатальны.

Я горжусь Еленой Прус, настоящей европеянкой, и глубоко уважаю Виктора Боршевича, человека высокой культуры, широко мыслящего аналитика, хранителя подлинности, которую многие растеряли, достойного сына моего ректора Ивана Гавриловича. Хотелось бы, чтобы будущее Молдовы было за такими людьми. Но пока там правят бал личности иного плана. Странно, конечно, но последняя сволочь всегда оказывается первой. Впрочем, и прежде достойных людей во власти было немного. С некоторыми судьба меня, к счастью, сводила.

Имитация еврейского возрождения

Что-то мы давно не говорили о евреях. «Вы, конечно, будете смеяться», – так обычно начинают еврейские хохмачи очередную «мансу» (рассказ). Боюсь, вы действительно будете смеяться, если я напомню, что последние из могикан, а именно остатки еврейского сообщества независимой Молдовы, из года в год отмечают годовщину Кишинёвского погрома 1903 года именно 7 апреля. Бывают такие «оговорки по Фрейду». Но как вам нравится такая «оговорочка» современной молдавской истории? Именно 7 апреля 2009 года в Кишинёве приключился новый погром! На этот раз громили не еврейские дома, а здания властных структур. Из окон летел и устилал улицу не пух перин, а охапки белых бумажных листов в формате «А-4». И опять организаторы убеждали мировую общественность, что выброс народных эмоций произошёл спонтанно, при этом громилы/бомбилы не только гуляют на свободе, но объявлены героями. А примэрия во главе с Киртоакэ вот уже четвёртый год организует 7 апреля акцию «Пламя свободы». Вот такие нынче времена, а какие переклички в истории! Вы, конечно, можете смеяться, но тут впору зарыдать.

Исход евреев из Молдавии, начавшийся в 1970-е годы, с течением времени не ослабевал. Многие из них оказались в Израиле, США, кое-кто даже до Австралии добрался, а с 1992 года начался отъезд в Германию. Сегодня в городе осталось евреев, как говорится, с гулькин нос. По переписи 2004 года в Молдове проживало всего 3628, а в Кишинёве – 2603 еврея. Если ныне в молдавской столице около 600 тысяч населения, то евреи составляют менее половины процента. В еврейской печати мелькает цифра 7 тысяч: видимо, кое-кто вспомнил бабушку или дедушку еврея. Регина Аккерман, заместитель директора еврейской общины (так её представила кишинёвская газета «Панорама» в мае 2011 года), считает, что евреев в Молдове проживает сейчас 20 тысяч. Ну что ж, ей по должности положено подправлять статистиков, нужно же выбивать деньги у спонсоров на процветание еврейской общины при её неизбежном увядании. Увы-увы, о значительном еврейском присутствии в Кишинёве можно лишь вспоминать…

Правда, отношение коренного населения к евреям изменилось. Сопредседатель еврейской общины Республики Молдова Александр Билинкис, успешный предприниматель (второй сопредседатель – предприниматель А. Пинчевский), приводит любопытные данные опроса, проведённого Центром социальных исследований и маркетинга в 2010 году: 43 % граждан Молдовы готовы породниться с евреями, около 60 % молдован хотят дружить с евреями, 70 % готовы жить с евреями в одном населённом пункте. Прямо по четверостишию Владимира Орлова:

У жителей печальных спросили как-то раз:

– Ну, как у вас, нормально с евреями сейчас?

И сразу же печальный услышали ответ:

– С евреями нормально, а без евреев нет.

При таком раскладе хоть бери и возвращайся в родные края, но возвращаться никто не спешит.

Появление в Кишинёве в начале 90-х годов раввина Залмана Лейб Абельского, посланника Любавического ребе (сегодня он – главный раввин Кишинёва и Молдовы), мало что изменило: евреи в массе своей были отлучены от религии и не рвались припасть к святыням. И до войны в Кишинёве действовал принцип: Богу – Богово, кесарю – кесарево. Да, в городе было 78 синагог, но делами общины занимались не столько раввины, сколько выборный совет богатых, образованных и уважаемых евреев, имеющих вес и решающий голос в городском самоуправлении. Лишь раввины уровня Цирельсона активно участвовали в работе совета. Выборщики создавали различные комитеты, привлекали волонтёров. Их деятельность стала при советской власти предметом воспоминаний и областью преданий. Лишь в 1989 году возникло в Кишинёве при негласной поддержке Израиля Общество еврейской культуры. Инициативные евреи собирались в небольшом помещении на улице Лазо, 19-а, неподалеку от нашего дома. Там организовали библиотечку (несколько стеллажей), проводились уроки по ивриту. Исаак Ольшанский туда захаживал.

В 1991 году открылась Еврейская библиотека им. Мангера (поначалу как филиал муниципальной библиотеки имени Хашдэу). При ней И.Н. Пилат создал небольшой Музей еврейского наследия (сейчас им ведает Ирина Шихова). Работники библиотеки вели большую работу по сохранению и поддержанию еврейской жизни в городе. Они сделали традицией чуть ли не ежегодный фестиваль еврейской книги, который превращался в настоящий, не имеющий аналога, праздник. Не говорю уже о регулярных книжных выставках. В 2011 году отметили 20-летие библиотеки, и много заслуженно добрых слов было сказано о её директоре Анне Бацмановой. Меня неприятно поразило, что имя старейшего работника Сарры Соломоновны Шпитальник нигде на интернетских сайтах при этом не было упомянуто. А ведь она создала уникальный справочник «Евреи Молдовы. Деятельность евреев в культуре, науке, экономике Молдовы в ХХ веке» (Кишинёв, 2000). Эта книга – не только результат колоссального труда подвижницы-одиночки, которая уже отметила 85-летие, это плод беспримерной любви автора-составителя к еврейству Бессарабии/Молдовы. Это крайне важное правдивое свидетельство. Пройдут годы, и по нему можно будет представлять, насколько густым и насыщенным был некогда еврейский воздух Кишинёва, от которого – увы! – сегодня почти ничего не осталось.

В том же 91-м году на Молдавском гостелевидении удалось «пробить» передачу «На еврейской улице», которую вёл Б. Сандлер, позже передавший ее М. Лемстеру в 1992 году. С 2003 года выходила в Кишинёве газета фонда Дор ле Дор «Еврейское местечко» (редактор – Илья Марьяш, активный сортрудник – М.Дрейзлер), но вот уже год, как существует лишь её вариант в Интернете. В последние десять лет заметны усилия по реанимации еврейской жизни в городе. Первая ласточка – благотворительный центр «Хэсэд Иегуда» (хэсэд – «доброта» на иврите) – появилась более пятнадцати лет назад. Сегодня множатся общественные организации, клубы, кружки и творческие коллективы, которые действуют в основном под крышей Кишинёвского единого дома евреев Молдовы (сокращённо КЕДЕМ), которым руководит Стелла Хармелина. Дом этот выстроен на месте синагоги деревообделочников «Лемнэрия» (сохранилась фасадная стена), по проекту недавно скончавшегося архитектора С.Шойхета, на деньги евреев-благотворителей из США и Канады, прежде всего Ирвина Джейкобса, и субсидируется американским еврейским распределительным комитетом «Джойнт», а также организацией «Клаймс конференс».

Более всего заметна и результативна деятельность «Хэсэда» (руководитель – А. Филипов), который занят повседневными заботами, питанием, здоровьем людей. На учёт сейчас взяты 1700 евреев, нуждающихся в помощи. 82 патронажные сестры работают не покладая рук. Центр обеспечен ролаторами, инвалидными колясками, столь необходимыми больным и пожилым людям. Они-то и составляют бо́льшую часть общины. В состав еврейской общины Кишинёва входят такие организации, как «Республиканский союз ветеранов Второй мировой войны», «Союз бывших узников гетто и концлагерей» (насчитывает 250 членов), «Ассоциация беженцев Второй мировой войны». Большинство этих людей являются подопечными «Хэсэда». Это уходящее поколение.

Заведующая медицинской частью «Хэсэда» Инна Гриншпун успешно руководит программой «Бессарабский стиль». По понедельникам читаются лекции о театре, кино, живописи, по вторникам – о политике и истории, по средам – на медицинские темы, четверги отданы литературе. При КЕДЕМ’е функционируют женский клуб «Хава» и клуб «Дневной центр», который возглавляет киновед Элеонора Леошкевич. Их контингент – люди среднего возраста, их немного.

Забота о детях привела к открытию в 2001 году еврейского детского сада. Туда принимали детей не по галахе. Его посещала моя младшая внучка Берта-Ванесса. Дома перед едой она произносила на иврите благословение: Барух Ата, Адонай, Элоэйну, Мэлех ха-Олам («Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь вселенной»), и только после этого разрешала взрослым приступать к трапезе. И сегодня она не утратила связи с КЕДЕМ’ом. Когда приезжаю в Кишинёв, я веду её в Дом-музей Пушкина, где меня помнят и привечают, а она меня – в КЕДЕМ. Не далее как этим летом внучка побывала в Международном еврейском лагере в Венгрии, на сборах в Киеве и Ваду-луй-Водэ. Представители агентства «Сохнут» и израильского культурного центра ведут активную работу среди еврейской молодёжи, надеясь на её алию в Израиль. Есть в Кишинёве и еврейские учебные заведения: лицей им. Рамбама и лицей ОРТ’а им. Теодора Герцля, субсидируемые из-за рубежа, в которых учатся не только еврейские дети. Преподаватели иврита приезжают из Израиля.

Активно проявляют себя еврейские молодёжные организации: клуб «Хаверим» и студенческий культурный центр «Гилель», спортивное общество «Маккаби». И всё это могло бы радовать, если бы у еврейской молодёжи были в Молдове реальные перспективы.

При молдавской Академии наук ещё во время моего пребывания в Кишинёве существовал Институт национальных меньшинств, которым руководил Константин Попович. Под его началом моя коллега Рита Клейман писала кандидатскую диссертацию и при его содействии защитила её в Киеве. Когда закрылась кафедра русской и зарубежной литературы в пединституте, которой она ещё несколько лет руководила после моего отъезда, Попович принял её в свой институт и доверил сектор иудаики. Сейчас сменились названия, теперь это Институт межэтнических отношений, в котором трудятся тоже весьма далёкие от еврейства научные работники, среди них и дочь покойной Клейман, Ирина Шихова; все они выполняют новый социальный заказ. И всё это громко называется возрождением «идишкайт» в Молдове, при этом идиша не знает никто.

На фоне победных реляций с еврейского фронта жутким диссонансом выглядит сообщение в Интернете под заголовком «Первый в ХXI веке еврейской погром в Кишинёве». Речь идёт об антисемитской акции в декабре 2009 года, когда толпа численностью в 100 человек с хоругвями и крестами во главе с православным батюшкой Анатолием Чибриком разгромила установленную на площади Европы Ханукию и выкрикивала антисемитские оскорбления и угрозы в адрес евреев. Но ведь никого не убили, слава Богу, и даже не побили. Ну, прозвучали нехорошие слова о евреях. И такое бывает. Наложили было штраф за проявление антисемитизма (всего 40 евро), но Чибрик отбился.

Зато в 2011 году Институт иудаики, некоммерческая общественная организация Молдовы (исполнительный директор доктор экономических наук Евгений Брик), провёл две республиканские конференции по теме «Проблемы и права евреев Молдовы» и «Евреи Молдовы и их вклад в развитие молдавского государства». Там много говорили о евреях, на этот раз – хорошее. Напечатаны тезисы выступлений. Вышло уже два сборника научных трудов, в которых авторы, далёкие от еврейства (я имею в виду отнюдь не их этническое происхождение), пишут о евреях, их истории, их вкладе в развитие республики. Неизвестно, читает ли эти труды кто-либо, кроме авторов. Икарийские игры[31], как называет этот фарс умудрённый жизнью Исаак Ольшанский, продолжаются.

В день памяти Холокоста, который отмечается 27 января, когда советскими войсками был освобождён Освенцим, в КЕДЕМ’е в 2013 году впервые прозвучали резкие вопросы из уст сопредседателя обшины А. Билинкиса в адрес правителей города и республики: почему памятные знаки на местах казни евреев восстанавливаются только за счёт общины или её зарубежных благотворителей?

И в самом деле, на памятник жертвам коммунистического террора, установленый по инициативе Гимпу и Киртоакэ у привокзальной площади, на этот бронзовый монумент «Поезд боли» весом в 15 тонн, который местные остряки уже назвали памятником молдавским гастарбайтерам, потрачены из бюджета 24 миллионов леев, а на восстановление памятника жертвам фашизма на Оргеевском шоссе, где было расстреляно более 15-ти тысяч евреев и цыган (ромов), уже который год не находится всего трёх миллионов.

Вопросов у Билинкиса накопилось немало, и наконец-то их можно было задать публично, глядя в глаза присутствовавшим в зале Мариану Лупу и Владимиру Филату. Почему в республике, на территории которой было замучено и убито около 300 тысяч евреев и 30 тысяч ромов, нет музея Холокоста? Почему возможна безнаказанная пропаганда неонацизма, героизация фашистских преступников и отрицание Холокоста?

Общеизвестно, что некоторые историки, доктор Игорь Кашу в частности, политик Виталия Павличенко, и не только они, обсуждение Холокоста сразу переводят в русло осуждения сталинских депортаций. Холокост и депортация – вещи несопоставимые. К тому же бессарабцев не вывозили «по графе», как немцев, чеченцев, крымских татар, и у них был шанс – пусть слабый – выжить. А из газовых камер никто не вернулся.

О появлении в Кишинёве улиц имени профашистского политика Гоги и Антонеску уже сказано выше. Но вот свежая новость: в Оргееве с одобрения мэра установили и дважды освятили легионерский крест-«решетку» с символикой «Железной гвардии». Большинство депутатов поддержало решение мэра.

Как всегда, впереди паровоза бежит «фольклорная интеллигенция» (термин В. Боршевича). Памятник Октавиану Гоги её стараниями уже установлен в Аллее классиков. И улица названа его именем. А нынче родилась новая инициатива: Союз писателей Молдовы выдвинул на Нобелевскую премию Паула Гому. Этому решению предшествовали другие не менее впечатляющие. Примар Киртоакэ сделал Гому почётным гражданином Кишинёва. Академия наук объявила «год Гомы», присвоив ему почётную степень Honoris causa, и готовит конференцию к его 75-летию. Но Союз писателей превзошёл всех. Чем же прославился сей уроженец Бессарабии, диссидент при правлении Чаушеску, писатель, давно проживающий в Париже? В 2003 году Гома опубликовал своё самое известное произведение – эссе «Кровавая неделя 28.06–03.07.1940, или Бессарабия и евреи», в котором обвинил евреев в том, что они плохо повели себя в дни, когда в Бессарабию входили части Красной армии, а Румыния отводила свои войска за Прут. Да, евреи приветствовали приход Советов, но они не избивали жандармов и тем более не стреляли в спину уходящим солдатам, как безосновательно заявляет Гома. По мнению Гомы, румыны просто обязаны были отомстить и уже через год евреи были наказаны за своё поведение. В 2008 году в Молдове возбудили было уголовное дело против писателя за разжигание межнациональной розни, запретив его сочинение, но в 2009 году власть переменилась, и теперь Гома – национальный герой. Выдвижение отрицателя Холокоста на Нобелевскую премию происходило накануне Дня Холокоста, что тоже символично.

В 2013 году в Кишинёве отметили 100-летие писателя на идише Ихила Шрайбмана, умершего на исходе 2005 года. Из Нью-Йорка прилетел бессарабец Борис Сандлер, ныне редактор старейшей газеты на идиш «Форвертс». Со своими старыми друзьями посетил он село Ваду-Рашков на берегу Днестра, где родился Шрайбман. Поклонились беломраморному памятнику, установленному у школы сыном писателя, проживающим во Флориде. С болью подумалось, что ни один ученик школы не прочитал (и не прочтёт!) даже рассказа этого бессарабского писателя, так любившего и воспевавшего родной край.

Грустно жить на этом свете, господа! Даже если мы доживём до открытия в Кишинёве музея Холокоста, это не будет означать возрождения идишкайта. В глубоко неблагополучной стране, из которой бежит народ и четверть её коренных жителей ищет заработка по всему миру, невозможно ни возрождение, ни тем более процветание любого национального меньшинства, пусть даже еврейского. Потому при всём уважении и даже преклонении перед энтузиастами, поддерживающими огонь в еврейском очаге, не могу принять происходящее в Кишинёвской общине за возрождение еврейской жизни. Это не более чем имитация.

Quo vadis[32], Moldova?

Не прошло и трёх лет с момента образования Альянса за европейскую интеграцию, как начались партийно-политические склоки и раздоры. Два года республика жила без президента. Попытки выбрать его разбивались о нежелание парламентских партий и их лидеров остановиться на кандидате, представляющем интересы государства, каждая сторона хотела видеть в президентском кресле своего человека. Поскольку правящей партией оказалась Либеральная, должность и.о. президента более года занимал Гимпу, или Гимплер, как его стали называть в народе.

Наступил 2013 год, временщики стали обвинять друг друга в неудачах и провалах. Распался не только альянс АЕИ, рухнуло правительство Филата, вынудили уйти в отставку спикера парламента Лупу, и даже дала трещину правящая партия, от которой отпочковалась группа либерал-реформаторов во главе с Ионом Хадыркэ. Вместо консолидации – полный разлад. В мае 2013-го возникла новая «коалиция проевропейского правления».

Но чем дальше, тем становилось очевиднее, что в Европе Молдавию никто не ждёт, хотя это, казалось бы, важная геополитическая точка, ключ к Балканам. И мэр Кишинёва прямо так и заявил, что «евроинтеграция» произойдёт через получение румынских паспортов. Сегодня несколько сотен тысяч молдаван уже имеют румынский паспорт и едут в Европу в надежде найти работу и поддержать семью, а ещё больше людей стоит за ним в очереди. Побудительный мотив у большинства при этом чисто прагматический.

Капитализм, за 20 лет сложившийся в Молдове, британский вицепремьер Клегг назвал «кумовским». С кланово-кумовского капитализма начинал «азиатский тигр» (Южная Корея, Тайвань, Малайзия), он характерен для Латинской Америки и России. Молдавский политолог Богдан Цырдя исследовал это явление в книге «Олигархическая Молдова». Он считает, что непотизм[33], кумэтризм[34] и нанашизм[35] – три источника и три составные части молдавской политики.

Публицист и международный аналитик Виктор Боршевич, политик Евгений Собор, политолог Николай Киртоакэ считают, что «кумовской» капитализм – недуг, поразивший страну. Боршевич сравнивает Молдову с политическим Лас-Вегасом. «Альянс за европейскую интеграцию – казино, построенное при финансовой поддержке зарубежных инвесторов, – пишет он. – Первая игра – „Давайте распилим государственный бюджет!“ Политические игроки под строгим надзором местных олигархов и с помощью многочисленной родни, кумовьёв, сватьёв, „нанашей“, „финов“[36], дружек, друзей, семьи и прочей братии денно и нощно „распиливают“ государственный и местные бюджеты».

Нидерландский мыслитель Йохан Хёйзинга, книгу которого «Человек играющий» я когда-то штудировала, пишет: «Культура начинается с игры». Но политические шулеры Молдовы играют не по правилам, а «по понятиям». Богдан Цырдя называет поимённо, с указанием занимаемых должностей, тех, кто входит в кланы четырёх президентов (в том числе и нынешнего), шести премьер-министров (в том числе и нынешнего), шести спикеров парламента, четырнадцати министров, называет близких людей депутатов и другого «начальства». «Ну как не порадеть родному человечку», – говаривал грибоедовский Фамусов. Таких «человечков» на властном Олимпе в Молдове предостаточно. А потому теневой сектор здесь выше, чем везде, – 55 % валового продукта.

Политологи Николай Киртоакэ и Алексей Тулбуре ввели термин «захваченное государство». Кем оно захвачено? Их ответ: «нынешней предательской элитой». Она уничтожила демократию, и при ней «за деньги покупается всё: партии, депутаты, примары, советники, кандидаты – и избиратели».

О состоянии экономики Молдовы речь шла выше. Реиндустриализация страны требует не только вложений, но и стратегического мышления политического руководства. Растащить и «прихватизировать» было просто, а восстанавливать и находить партнёрские связи надувающимся от спеси «началникам» не под силу. Да и кто из них не на словах, а на деле болеет за народ и отечество? Им далеко до тех, кто поднял страну из пепла в послевоенные годы. Их влекут другие игры, на которые бесстрашно и обоснованно указали Боршевич и Цырдя.

Подводя итоги, я решила, чтобы не быть предвзятой, сослаться на суждения молдавских историков и политологов, которых я уважаю за профессионализм. К ним стоит добавить Владислава Гросула, Виталия Андриевского, Сергея Эрлиха и Иосифа Белоуса.

Четверть века я работала с молдавскими студентами, преподавала им зарубежную литературу и руководила кафедрой. Через мои руки прошли тысячи выпускников городских, а ещё больше – сельских школ. У них был разный уровень подготовки и общей культуры, но все они тянулись к знаниям, и я сохранила о них добрую память. Письма некоторых находили меня даже здесь, в Германии. В Кишинёве я частенько встречаю их на улицах, они узнают меня, свою преподавательницу Грету Евгеньевну, не проходят мимо, мы подружески разговариваем. Судьбы их сложилась по-разному. Радуюсь успехам немногих.

Недавно я с удовлетворением прочла, что школьник-кишинёвец Степан Куртев вошёл в суперфинал телеигры «Самый умный». Строки из его интервью: «Мне хотелось доказать, что молдаване – это не только строители, которые умеют строить и подметать улицы. Что среди них есть не только глупые, но и умные люди». Его желание разрушить стереотипы о выходцах из Молдовы мне понятно. Но особенно порадовало, что он назвал себя молдаванином, не румыном. Хочется надеяться, что большинство населения края, несмотря на правобережный «унианизм» и левобережный «сепаратизм», никогда не согласится с ликвидацией Молдавского государства.

Виктор Боршевич в своей книге приводит впечатляющую историю. Покойный Папа римский Иоанн Павел II, принимая дипломатов Республики Молдова, развернул перед ними карту средневековой Европы, и показал: «Смотрите, здесь чётко обозначено – Terrа Moldaviae. Значит, она ещё существует!» И далее профессор Боршевич продолжает: «И будет существовать, если европейские и американские политики поймут, какую опасность таит в себе оболванивание и „манкуртизация“ молодого поколения Молдовы. Великая ирония судьбы заключается в том, что именно так называемые „русские оккупанты“ de facto сделали всё возможное, чтобы сохранить многовековое этническое самосознание и чувство государственности молдаван. Союз развалился, а древняя Молдавия возродилась из пепла времён. Опыт истории учит, что „освободители“ нередко превращаются в оккупантов, тогда как „оккупанты“ – в спасителей. А уроки музы истории Клио забывать не след».

«История ничему не учит, а только наказывает за незнание уроков». Искренне желаю внять этому, на первый взгляд, парадоксальному предостережению мудрого Кантемира, презентация книги которого «Описание Молдавии», переведённой с латыни на русский язык, прошла в Кишинёве в сентябре 2013 года, во время моего пребывания там. Хочется верить, что Молдова переживёт очередную лихую годину, не станет бессарабской Атлантидой, сохранит независимость и вернётся на путь процветания. И да не исчезнет в ней память об особенном, дарившем блаженство, неповторимом еврейско-русском воздухе, пусть даже ныне утраченном.

Примечания

1

Книга выпущена в 2001 году в рамках совместного издательского проекта Bibliotheka Judaika и Гешарим – Мосты культуры (Иерусалим-Москва).

2

Монография напечатана в 2005 году в московском издательстве МИК при финансовой поддержке Даугавпилского университета.

3

От яйца, т. е. с самого начала (лат.).

4

Цит. по: «К столетию присоединения Бессарабии к России 1812–1912. Составил протоиерей Н.В.Лашков. Кишинёв, 1912. С.35.

5

Цикл рассказов А.Штаркмана о Кишинёве появился на интернет-сайте «Проза. ру».

6

Мне довелось бывать в этой больнице: более четверти века назад в Костюженах умерла моя мама, страдавшая болезнью Альцгеймера, проведя там менее месяца. Виню я в этом себя и младший медперсонал геронтологического отделения, людей заскорузлых, бессердечных и алчных. Санитарки, съедая приносимую мной еду, просто уморили её голодом и пить не давали, чтобы не убирать за ней (о памперсах в ту пору мы не слышали). Во времена доктора Коцовского такое было бы немыслимо.

7

Владимир Тарнакин и Татьяна Соловьёва. Бессарабские истории. Историко-краеведческие журналистские расследования. Кишинёв, 2011.

8

Времена меняются (лат.).

9

Семён Липкин. Квадрига. М., 1997. С.154.

10

Гицели – лица, отлавливающие бездомных кошек и собак.

11

Фрагменты этой книги изданы в 1981 году, ещё при жизни автора, в израильском журнале «22».

12

«Большой умник» (идиш).

13

Духовный наставник, раввин.

14

Талес – молитвенное покрывало.

15

Хедер – начальная еврейская частная школа.

16

Иешива – традиционная религиозная школа иудаизма.

17

В Бессарабии и вообще в России ко всем, кто вам не отец, не брат и не дедушка, было принято обращение «дядя», а к женщинам – «тётя»; я по сей день для великовозрастного сына моей одесской школьной подружки – «тётя Грета», а её покойная мама для меня была «тётя Фася».

18

Бунд – социал-демократическая организация еврейских рабочих и ремесленников, почти сразу вошедшая в РСДРП, с 1906 года разделяла позиции меньшевиков.

19

Эта прекрасно изданная книга вышла в Кишинёве, при поддержке Американского еврейского объединённого распределительного комитета «Джойнт», в 2002 году.

20

Одесский сленг: мусор, отбросы, негодный человек, негодные люди.

21

«Ленд-лиз» – программа американской помощи союзникам.

22

Иоганн Генрих Песталоцци (1746–1827) – знаменитый швейцарский педагог, которого называют «отцом современной педагогики».

23

Хупа – ритуальный свадебный балдахин.

24

Шофа́р – трубный рог.

25

«Помни о смерти» (лат.).

26

Азохенвэй! – горестное восклицание (идиш).

27

Ле хаим – За жизнь! (иврит).

28

В Германии эта книга вышла под названием Rußlands Weg (Spiegel-Buchverlag, 1997), и я вначале прочла её по-немецки.

29

Кто есть кто (англ.)

30

В Интернете с этим текстом можно ознакомиться на Facеbook или в YouTube.

31

Цирковые акробатические номера.

32

Quo vadis? (лат.) – Куда идёшь? – Название романа польского писателя Г. Сенкевича, лауреата Нобелевской премии.

33

Непотизм – покровительство «своим» людям.

34

Кумэтризм – кумовство.

35

Нанашизм – от слова «нанаши» – посажённые родители, венчающие молодых в церкви.

36

Фины – молодожёны, которых венчали.

Content

Грета Ионкис
Утраченный воздух

Прелюдия, или Подбираемся к теме

Глава 1. Экскурс в анналы, или Откуда есть пошёл Кишинёв

Глава 2. Митрополит Бэнулеску-Бодони и его благодеяния

Глава 3. «Под Пушкинской звездою»

Глава 4. Кишинёв на путях русификации

Глава 5. Планирование и рождение верхнего города

Глава 6. Эволюция Кишинёва: из Азии – в Европу

Глава 7. Кишинёв – город резни

Глава 8. Бессарабцы в «Записках губернатора» князя С.Д.Урусова

Глава 9. Кишинёв Довида Кнута: реальный и в контексте вечности

Глава 10. 1928 год, или Чебурашка, ты не прав!

Глава 11. Двор как первооснова мироздания

Глава 12. Быт и традиции еврейской семьи нижнего города

Глава 13. Мир мальчика за пределами двора

Глава 14. Как однажды счастье вдруг постучалось в двери

Глава 15. В церковно‐приходской школе

Глава 16. Три товарища не по Ремарку

Глава 17. Политика стучится в дом

Глава 18. В людях

Глава 19. Виват благотворителям, и да не оскудеет рука дающего!

Глава 20. Начало новой эры, или Год жизни при Советах

Глава 21. Бессарабцы на дорогах войны

Глава 22. О Холокосте в Бессарабии и Транснистрии

Глава 23. Возвращение, или Жизнь на пепелище

Глава 24. Голод в Молдавии и его последствия

Глава 25. Борьба за выживание

Глава 26. На трудовой вахте, или Кишинёв, восстающий из пепла

Глава 27. Даёшь образование!

Интерлюдия. Тихий погром, или «Под собою не чуя страны»

Глава 28. Бессарабский момэ-лошн: его расцвет и угасание

Глава 29. Украденный и потерянный еврейский воздух Кишинёва

Глава 30. Исход, или «Let my people go!»

Вместо заключения, или А напоследок я скажу

Приложения

Приложение I. «Мой белый город, ты цветок из камня»

Приложение II. Метаморфозы Кишинёва

Примечания