Виктория Левина

Отражения. Трилогия

© В.Я. Левина, 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

Не такая

Глава 1

Последыш

Я явилась долгожданным послевоенным последышем. Потерявшие надежду папа и мама, израненные во время войны, чудом уцелевшие в пекле самых жестоких сражений, уже и не чаяли… А тут такое дело…

– Папа! У нас родилась дочка!

Хохотали все: весь технический обслуживающий персонал маленького стратегического аэродрома, затерянного на росийско-китайской границе, куда папку направили начальником после окончания японской войны, последовавшей за Великой Отечественной. Техники, инженеры, собственно лётчики и прочая обслуга, состоящая в основном из местного бурятского населения, находились в приподнятом настроении и веселились от души.

– У нас родилась дочка! – радостно орал мой четырнадцатилетний брат, спустившись с близлежащей сопки на велике. – Их выпишут через неделю!

Радости присутствующих не было границ, так как единственной женщиной в радиусе трёхсот километров была моя мама – жена начальника аэродрома в этой богом забытой дыре. Кстати, именно в этом месте некогда отбывал каторгу писатель Чернышевский, в чьём деревянном доме и прошли первые месяцы моей жизни.

Особенно неистовствовал брат Валерка – сын мамы от первого брака. Замуж за его отца матушка наша пошла не по собственному желанию и не по велению сердца. Это решение было навязано ей голодающей семьёй. В те печально известные дни на Украине за несколько килограммов сахара, выносимых за пределы сахарных заводов Бобринского между пышными сиськами предприимчивых работниц, можно было спасти нескольких членов семьи, опухающих от голода…

Директор одного из таких сахарных заводов, которому предстояло стать супругом мамы, был старше своей невесты на пятнадцать лет. Она откровенно его не любила и была готова на всё, чтобы избежать незавидной участи. Но он терпеливо сносил все выбрыки молодого технолога («выбрыки» в буквальном смысле этого слова, так как мама каблучками нарочито отстукивала по земляному полу его украинского дома-мазанки, намеренно стараясь нанести вред имуществу и при этом наивно полагая, что такое её вызывающее поведение отсрочит, а может, и аннулирует надвигающуюся, как беду, свадьбу…).

Несмотря на то, что сердце невесты было отдано кому-то другому (я услышу об этом лет через десять после моего рождения), семья, состоявшая из бабушки и четырёх сестёр, была настроена категорично и не желала слушать никаких доводов. Нужно заметить, что сахар, спрятанный в больших объёмах мамочкиного украинского бюста, действительно спас всех от голодной смерти…

Перед самой войной родился брат Валерка – красавец с голубыми глазами-блюдцами на пол-лица и пушистыми русыми ресницами! Он своего отца так и не узнал. Мужа мамы убили в первую же неделю военных действий.

Вдова продолжала работать технологом на сахарном производстве, но уже в режиме военного времени. За братом смотрела бабушка. Так продолжалось, пока однажды утром молодая вдова, заглянув в дом своей сестры, не увидела ладненького, рыженького, невысокого военного, который ловко выделывал на самодельном турнике в саду чёрт-те что! Военного лётчика-аса определили сюда на постой. Я прекрасно помню этот большой, прохладный, аккуратный дом с огромным садом уже после войны… И помню тот турник, возле которого познакомились мои родители!

Мама моя была девушкой решительной, а может, просто прислушалась к голосу судьбы, но на следующий же день она уже уезжала на фронт следом за папкой, спешно оформленная в интендантскую службу…

Немного попозже я расскажу о войне, о любви моих родителей, о фронтовых дорогах, которые им было предначертано пройти вместе. А сейчас мне важно отметить, что тот самый брат Валерка, с которого и начался экскурс в историю семьи, лихо спустился с забайкальской сопки и в который уже раз во всё горло прокричал:

– У нас родилась дочка!..

В самом лучшем доме посёлка, отданном командиру, особенных условий для младенца не было. Наскоро соорудили кроватку, натаскали воды в чан возле печки – и на этом всё. Дело в том, что на свет я появилась в опасной близости к полюсу мерзлоты (есть такое местечко в Забайкалье!), где зимой бывает ниже -55 градусов, а коротким летом, которое длится всего два месяца, столбик термометра поднимается до +50.

Бедная моя мамочка в последние месяцы беременности очень тяжело переносила жару – дело было как раз в конце июля. Она наливала ведро воды на пол и ложилась почти голенькой под стол («как свинка», вспоминая то время спустя много лет, рассказывала она мне). Так она надеялась поймать хоть какую-то прохладу…

Впрочем, зимой было ни капельки не легче. Печка топилась беспрерывно, но на расстоянии метра от неё вода в кадке покрывалась плёнкой льда! Родители рассказывали, что однажды Олег, старший сын папы от первого, довоенного брака, был приглашён пожить в этот суровый край. У парня к тому времени сложились натянутые отношения с московской милицией, его причислили к категории «шпаны», и он был вынужден срочно ретироваться к отцу на Байкал. На новом месте его ждали совсем не столичные условия, спартанский образ жизни и молодая мачеха, то есть вторая папина жена… Свободолюбивая душа Олега не выдержала такой напасти, и однажды зимой он, прихватив из дома все сбережения и тёплые вещи, чтобы обменять их на деньги на железнодорожных станциях, сбежал в Москву. Бедные мои родители в течение трёх дней сидели взаперти дома, пока служащие не хватились командира, поскольку выйти наружу в такой жуткий мороз без специальной одежды не представлялось возможным…

Но вернёмся ко дню моего рождения!

Прошло больше недели, прежде чем я впервые попала домой. Нет, не подумайте, со здоровьем у меня всё было хорошо благодаря крепким генам мамочки и особенно папочки. Просто в одно и то же время с мамой в больнице рожала бурятка из дальнего стойбища. Она нагуляла ребёнка от заезжего солдатика и не собиралась его забирать.

Ребёнок был смуглым, узкоглазым, родился с чёрными волосами и с седой(!), совершенно белой прядью через всю голову. Сердце мамы не вынесло такой несправедливости, и она решила взять его себе. А пока оформляли документы моему потенциальному «молочному» брату, она кормила нас обоих, благо молока было с избытком. Но в последнюю минуту всё разладилось. Бурятка вернулась за ребёнком, упала в ноги врачам, поцеловала маме руки и забрала сына. Я часто думаю, как было бы здорово, если бы в нашей семье остался роскошный узкоглазый мальчик-бурят! Жизнь, наверное, была бы ещё богаче и непредсказуемее.

Как бы там ни было, домой мама вернулась только с одним младенцем. Вопрос имени деморализовал и поверг в бесконечные дискуссии весь состав аэродрома! Чего только не предлагали! Но папа был непреклонен – только Виктория! Дело в том, что в это время английские докеры в каком-то там порту добились какой-то там победы над дирекцией порта, и все газеты чернели заголовками: «Виктория! Виктория!» Победа, значит. Как истинный московский (читай: английский) джентльмен, мой политически подкованный папка не мог обойти этот факт стороной… Так меня и назвали редким в Бурятском автономном округе именем Виктория и, мирно посапывающую на руках счастливой мамы-хохлушки, торжественно встретили на военном аэродроме всем составом.

Глава 2

Одиссея папы Яна

До того незабываемого дня в жизни моих уже немолодых, по тогдашним меркам, родителей, когда Бог послал им в моём лице позднего и любимого ребёнка, у каждого из них уже имелся за плечами богатый жизненный опыт и была своя одиссея. Особенно это касалось папы Яна.

Момент моего появления на свет был выбран не самый подходящий. И то верно, разве многие решились бы обзавестись потомством в богом забытой дыре, в Забайкалье, и принести малютку в дом, где писатель-демократ Чернышевский отбывал когда-то ссылку, о чём я рассказывала в предыдущей главе? К тому моменту папка был уже в больших воинских чинах. В больших настолько, насколько позволяла «пятая графа», как, шутя, он любил приговаривать, – графа национальности в паспорте…

Детство отца прошло в доме любящих родителей, моих бабки с дедом, где было идеально чисто и всегда вкусно пахло клёцками. Мама Янчика, которого тогда все звали Иосифом, плавно, но быстро передвигалась по дому, несмотря на необъятные размеры.

– Йоселе, Йоселе, и где ты вечно пропадаешь? – причитала моя бабушка, выискивая рыжего веснушчатого мальчишку, который был самым неугомонным из всех её многочисленных отпрысков. – Все дети как дети, а ты скочим[1], каких ещё поискать! – приговаривала она. – И что из тебя вырастет?..

Но тут же женщина сменяла гнев на милость и уже совсем другим тоном спрашивала:

– Что тебе положить – лапшу или суп с клёцками?

Бабушка обладала невероятными достоинствами в виде необъятного бюста, вскормившего семнадцать (!) детей, непревзойдёнными кулинарными способностями, позволявшими ей из одной курицы готовить семь блюд, чтобы накормить всю свою семью, и огромной любовью и терпением, без которых не получилось бы достойно содержать дом со всем этим выводком и мужем-сапожником.

Дед был честным и бедным, соблюдал традиции, искренне молился своему богу и любил пропустить рюмочку после трудов праведных. Он давно смирился с главенствующей ролью жены в доме и не вмешивался ни в какие дела, хотя бабушка искренне почитала мужа и подчёркивала важность его слова и присутствия.

Одним словом, то была типичная еврейская семья, живущая в типичном еврейском местечке в Белоруссии. Нетипичным было лишь то, что из огромного количества детей вышло пять человек высшего комсостава Красной Армии! Старший брат папы, дядя Семён, стал впоследствии одним из первых комиссаров конницы Будённого, о нём написали книги. Другой брат всю жизнь играл на трубе в Большом театре. Забегая вперёд, скажу, что сам папа тоже отличился. Он стоял у истоков Звёздного городка.

Увы, когда городок, в котором обитало семейство Янчика, оккупировали фашисты, за успех пришлось дорого заплатить. Всех членов семьи, которые не уехали, не удрали, не были призваны в армию, включая деда и бабушку, немцы вывели на центральную площадь и закопали живыми в большой, специально для этих целей вырытой яме на глазах соседей… за тех самых пятерых офицеров… по доносу. Я знаю, что сейчас на этом месте соорудили стелу в память о семье моего папки. Я там не была. Больше, к сожалению, мне ничего не известно.

Но вернёмся в тот день, когда бабушка безуспешно пыталась отыскать своего младшенького – Йоську. А Йоська тем временем, прихватив из дома немного хлеба и сахара, спал на верхней полке поезда, уносившего его из родительского дома в далёкую и такую желанную Москву! И вправду – скочим.

В столице в те дни как раз начиналось строительство метрополитена. Требовались рабочие руки, строительные материалы и, конечно, мозги. Йоська первым делом сколотил бригаду из такой же, как он сам, шпаны, приехавшей в столицу на поиски счастья и удачи. Именно он придумал способ очистки выжиганием старых заброшенных склепов на безымянных кладбищах и сумел заработать неплохие деньги, поставляя строительные плиты подрядчикам метрополитена. Но это вовсе не было мечтой его жизни. Он хотел пойти дальше.

Следующим этапом на пути к заветным вершинам стало поступление в учебное заведение. Без образования было довольно трудно воплотить свои идеи и достичь успеха. Подавая документы в машиностроительный техникум на дневное отделение, юный скочим ясно понимал, что, если вместо Иосифа он назовётся Яном, его шансы увеличатся…

Бог дал моему отцу мозги. Я всегда шучу, что, если бы у меня было хотя бы пять процентов его способностей, я бы уже стала Нобелевским лауреатом! Блестящий математик, музыкант, полиглот, он за два с небольшим года экстерном окончил техникум. Янчику исполнилось всего семнадцать, когда его приняли на один из старейших заводов Москвы заместителем начальника цеха! Тогда очень ценилось образование, а ещё больше ценились природные склонности и желание работать.

Столичная жизнь бурлила! Мой Янчик сколотил один из первых джаз-бандов в Москве, попевал в оперетте, работал за двоих и… женился в семнадцать лет… В заводоуправлении молодым выделили казённую квартиру. Впоследствии именно там вырастут мои старшие брат и сестра.

Туда, в эту старую просторную квартиру в доме из красного кирпича, расположенном на Матросской тишине, однажды загляну и я, чтобы нанести визит папкиной первой семье. Это произойдёт много лет спустя, когда я уже стану московской студенткой. Встретят меня по-разному… Сестра поведёт себя вежливо, но сдержанно. Брат откровенно обрадуется. Бывшая папина жена отнесётся ко мне насторожённо и чуточку брезгливо. Ну а муж сестры примет меня восторженно. «Посмотри, какая чудная у тебя младшая сестрёнка!» – воскликнет он. И это восклицание послужит поводом для довольно холодного предложения бывать у них как-нибудь при случае…

Так вот, Янчик женился на очень красивой женщине. Она была намного старше его и вскоре подарила молодому супругу двоих детей – мальчика и девочку. Они получились умными, как папа, и красивыми, как их мама. Конечно, это не стало квинтэссенцией достижений для юного скочима. Пришла пора двигаться дальше.

В то время шёл активный набор в сталинскую авиацию. Папка был молод и умён, имел хорошую хватку и отличную физическую подготовку. Он предложил свою кандидатуру, и очень скоро его послали на учёбу в Вольское лётное училище – колыбель всех асов нарождающейся советской авиации.

Уж и не знаю, какими такими пируэтами, но судьба круто вела моего родителя к невиданным в то время вершинам! Люди, окружавшие его в те дни, с какой-то небывалой лёгкостью входили в историю! Папа летал в одной эскадрилье с Чкаловым (до его знаменитого беспосадочного перелёта), рос в чинах и в мастерстве. Даже после гибели Валерия Павловича он продолжал очень долгую переписку с женой учителя. Перед отъездом в Израиль у меня хватило ума передать эту переписку в музей…

И всё было бы просто отлично, не случись один казус… Кирпичные стены квартиры, полученной папкой от завода, были очень тонкими и прекрасно пропускали всяческие звуки, а он в то время просто бредил немецким языком! Я уже говорила, что мой Янчик был полиглотом: ему хватало двух недель для взятия любой языковой крепости, но при условии полного погружения… Так вот, в то самое время он на сто процентов «погружался» в немецкий. А соседке за стенкой страшно приглянулась чужая квартира! И очень скоро у неё появилась возможность получить желаемое, ибо папа по ночам цитировал по-немецки Шиллера… как настоящий немецкий шпион!

Без суда и следствия «немецкого шпиона» – папку, препроводили в Лефортовскую тюрьму, где продержали в одиночной камере целый год. Его водили на допросы, били, истязали. Он никогда не рассказывал мне деталей этого периода своей жизни. Чудом вырвавшись из казематов и уцелев, он дал подписку о неразглашении и своё слово сдержал… Лишь изредка, когда воспоминания накатывали с новой силой и терпеть становилось невыносимо, он снова переносился в свою «одиночку» и, уткнувшись мне в плечо лысой, старой, родной и любимой головой, плакал…

А пока в Лефортово пытались сделать из папки «немецкого шпиона», военные начальники бравого рыженького и жутко талантливого майора стучали во все двери… и таки достучались! На станции «Взлётная» по Люблинской дороге в Подмосковье формировался прообраз будущего Звёздного городка, и по счастливой случайности над моим Янчиком решили провести показательный процесс под лозунгом «Невиновных мы не обвиняем!». Очень скоро он обрёл долгожданную свободу и был принят на службу лётчиком-испытателем.

Страна неуклонно приближалась к войне. Перед самым началом боевых действий Яна послали на учёбу. На военном отделении Института иностранных языков он принялся штудировать японский для будущей работы в качестве японского шпиона (шпиона таки!). Для подобной деятельности необходимо иметь ничем не примечательную внешность, и конечно, никаких татуировок! У папки внешность была самой заурядной, а вот татуировка имелась: по глупости и молодости он наколол на руке сердце, пробитое стрелой… Его тщетно пытались вывести, но не успели… Да и учёбу закончить Янчику было не суждено, так как началась война. Но любовь к японскому языку осталась у него на всю жизнь.

Отец, как и другие мужчины, отправился на фронт. Это стало началом долгого и опасного пути, который однажды привёл его на постой в украинскую хату, где обитала сестрица моей матери. Как я уже упоминала ранее, прошло всего несколько дней, и мама, бросив всё, уехала за полюбившимся ей офицером на фронт в составе лётной дивизии. Сначала она стала специалистом по материальной части, потом стрелком-радистом. Вместе родители прошли всю войну и не раз прикрывали друг друга собственными телами при бомбёжках, приняв для храбрости фронтовые сто грамм… К Великой Победе папка пришёл в чине подполковника.

– «Пятая графа»! – впоследствии смеялся он…

Пришла пора объяснить, как же «голубки» всё-таки остались вместе после войны, обеспечив моё появление на свет, ведь отец был женат и имел двоих детей…

Два влюблённых по уши фронтовика, Ян и Маша, пройдя вместе через ад, получив множество медалей и припрятав в чемодан трофейные часики, прибыли в Москву на Киевский вокзал…

– Сиди здесь и жди! Я к семье, – заявил отец. – Мне говорили, – продолжил он, – что жена моя не скучает и бурно проводит время с офицерами на вечеринках… Но я сам должен убедиться. Если дела обстоят так, как шепчутся, я отдам ей всё, что имею, вернусь сюда и уеду с тобой на Украину!

Поднимаясь по лестнице, Ян услышал шум пьяной оргии. Дверь открыл незнакомый мужчина с офицерскими погонами. Папкина жена была пьяна и, никого не стесняясь, выплясывала в одной немецкой комбинашке на столе. Несколько офицеров, тоже подшофе, бурно аплодировали её вихляниям и хватали жадными руками… Папа, как в немой сцене, положил на стол деньги, часы, парфюмерию и, крутнувшись на каблуках, быстро сбежал с лестницы…

Когда мамочка, обливаясь слезами и не веря, что встретится с милым Янчиком хотя бы ещё раз, увидела своё рыжее счастье, которое мчалось к ней, опаздывая на поезд, она уткнулась ему в грудь и не смогла вымолвить ни слова, только сжимала в кулачке два заранее купленных билета…

Так начался новый этап их совместного бытия, который ознаменовался папиными стараниями привыкнуть к гражданской жизни на Украине. Получалось у него не слишком хорошо. Впрочем, продлились попытки недолго. Отца вызвали в Ленинград преподавать в Военной академии. Вот только маме-хохлушке Ленинград не приглянулся. Поэтому чуть позже, когда Яну предложили с семьёй (он усыновил маминого сына от первого брака, моего брата Валерку) отправляться начальником на военный стратегический аэродром, он не стал отказываться.

Там, в этом заснеженном краю, я и оставила вас в конце первой главы, когда рассказала о своём необычном появлении на свет.

Глава 3

Бабушка-антисемитка

У каждого человека есть самые ранние воспоминания, которые прочно впечатываются в подсознание и остаются до конца дней. Мои по большей части связаны с ярким и противоречивым образом моей бабушки по материнской линии.

Вторую мою бабушку – папину маму – мне узнать не довелось. По словам оставшихся в живых после нашествия фашистов родственников, она была добрейшей души человек! Но вместе с тем, все в один голос называли её строгой и решительной. Папа сохранил о ней самые нежные и тёплые воспоминания на всю жизнь… А вот с тёщей, являвшей собой полную противоположность покойной матушки, взаимоотношения у него не сложились. И это вовсе неудивительно. Даже меня, полного несмышлёныша, иногда озадачивал характер моей единственной живой бабушки.

Я часто вспоминаю, как сидела в её маленьком, уютном и чистеньком домике, построенном у нас в саду, рисовала или пыталась писать большими печатными буквами. И давалось мне это непросто.

Здесь я должна кое-что объяснить. Когда родители осели на Украине после демобилизации, папе было предложено стать директором военного завода, который располагался в пойме реки Днепр. Там впоследствии всё было затоплено – сотни процветающих сёл с плодороднейшими землями ушли под воду, уступив место огромному Кременчугскому водохранилищу! «На низу», как это тогда называлось, и располагался папкин танковый завод.

Жить новому директору с семьёй было негде. А ведь ему нужно было заботиться о жене, её пятнадцатилетием сыне, новорождённой малышке, появившейся на свет в Бурятском крае, и тёще, которая не представляла своего существования без младшей и единственной любимой дочери! Ситуация осложнялась тем, что мне тогда исполнилось всего несколько месяцев, я с трудом перенесла двухнедельный переезд на поезде из Забайкалья и последовавшие за тем мотания туда-сюда в Ленинград и обратно.

Жильё нам выделили… в церкви, стоявшей на небольшом пагорбке рядом с заводом. Это было старое, полуразвалившееся, непригодное для проживания здание. Но у моей мамочки руки были сноровистые, ухватистые, работящие. Да и солдат дали в помощь. Так что вскоре общими усилиями они сделали невозможное – привели церквушку в приличный вид, и наша семья заселилась в необычную квартиру.

И всё бы было хорошо, да вот только комары… Житья от них не было! А в это время по Украине, да и по всей Европе, шагала эпидемия полиомиелита. Дети сотнями заболевали этой страшной хворью, их нервную систему парализовывал коварный вирус, приговаривая тело к атрофическому, полу-обездвиженному существованию… Несметное количество комарья «на низу» увеличивало шанс подхватить заболевание в разы. И вот однажды бабушка подошла к немецкой трофейной коляске, в которой я должна была, по всеобщему замыслу, мирно посапывать под охраной верной Альмы, немецкой овчарки, специально обученной нянчиться с ребёнком, и отпрянула со страшным криком:

– Воно померло! Немовлятко не дихае![2]

Накрыв меня с головой простынкой и причитая на все лады, женщина уселась возле коляски отмаливать мои ещё не существующие грехи… Мне ужасно повезло, что как раз в это время с работы на обед пришёл папа. Он отбросил бабушку и простынку, схватил едва живую меня на руки и ринулся к самолёту, который находился в его ведении как директора военного объекта и уже стоял на небольшой взлётной полосе, проходящей тут же, возле церквушки. Спустя пару часов он был в военном госпитале в Киеве, где врачи зафиксировали клиническую смерть ребёнка, повергнув отца в неописуемое горе. Но потом что-то там не срослось с моим преждевременным уходом в мир иной, и я осталась здесь, с вами, ещё на долгие-долгие годы…

На этой оптимистичной ноте папка получил от местных властей кусок болота (но в центре города!). Не теряя времени, он начал осушку территории и строительство огромного (как его широкая душа!) дома. А я вдруг, вопреки прогнозам врачей, пошла! Стройка продвигалась семимильными шагами – уже заливали смолой крышу и во дворе для этих целей развели костёр… Никто не заметил, как я встала с расстеленного на траве одеяльца и поковыляла к интересному и манящему огню…

Кричать я не смогла из-за шока. Рука лежала на тлеющих углях и дымилась. Завыла Альма. Все бросились на этот вой и выдернули меня из дымящихся углей, куда я, видимо, упала, споткнувшись на слабых ножках. Я была без сознания, рука сильно пострадала от ожога. Кожа на правой ладони практически отсутствовала. В больнице мне пересадили мамину кожу, взяв кусочек из подмышки. Долго, это я уже помню отчётливо, на большом пальце у меня была дырка, в которую я любила смотреть на солнышко… Ходить я снова перестала.

Теперь, когда всё встало на свои места, вернёмся к моим детским воспоминаниям. Я была ребёнком-инвалидом. Ходила с трудом, а потому в основном сидела и рисовала. Рисовать мне тоже было трудновато, так как обожжённая до кости рука плохо удерживала карандаш. Бабушка жила рядом с нашим большим домом. У неё имелся свой маленький кирпичный домик, который папа был вынужден для неё построить. В нём была всего одна комнатка с печкой. Зачем ей понадобилась отдельная жилплощадь? Всё очень просто. Дело в том, что бабушка не общалась с зятем-евреем. Чтобы избегать нежелательных встреч, она заходила в гости, когда он отсутствовал и только имея вполне определённую цель, например, искупаться, помыть голову, пообщаться с любимой дочкой.

Я помню, как мама лила горячую воду из кувшинчика на роскошные русые густые косы бабушки. Скорее всего, в то время она была ещё не старой женщиной и сохранила следы неимоверной красоты! Но одевалась она в длинные до пола юбки, телогрейку и неизменный платок, который никогда не исчезал с её головы. Вот почему для меня любимым и заманчивым занятием было наблюдать за таинством мытья чудесных волос моей бабушки, венчавших её ещё не седую голову.

Закончив с водными процедурами, мама брала специальный костяной гребень и принималась осторожно и с любовью расчёсывать её пышные локоны… Бабушка в одной сорочке сидела на табуреточке перед мамой и казалась непривычно молодой и весёлой! Они ворковали о чём-то своём, чего я ещё не понимала. Разговор вёлся с любовью и перемежался смехом. Но к тому времени, когда папа возвращался с работы, бабушка всегда успевала уйти к себе. Ей не нравилась даже мысль о том, чтобы лишний раз встретиться с «жидовской мордой»…

Самой большой своей бедой бабушка считала то, что её любимица, в которую она вложила столько сил и души, решила связать жизнь с евреем! Происходя из обедневшей семьи польских шляхтичей-дворян, она была жуткой антисемиткой! Её биография заслуживает особого внимания.

Получив прекрасное по тем временам образование, свободно говоря на нескольких языках, бабушка нанялась гувернанткой в дом графа Бобринского, знаменитого в те времена сахарозаводчика, владеющего огромным количеством земель на Украине. Мало кому точно известно как (тайну эту знала только мама, а потом и я), но три моих старших тётки родились в его имении… Граф был уже в летах и хотел устроить жизнь бабушки. А к ней, невероятно красивой польке, сватался уже несколько раз (но безрезультатно) мой будущий дед, влюблённый в неё безумно! Он хотел взять свою избранницу замуж с тремя детьми и носить её на руках. И однажды ему повезло.

Дед был мастеровитым, весёлым, заводным мужчиной и любил заложить за воротник. Но на бабушку он молился. В один прекрасный день, осознав выгоды столь тёплого отношения, высокомерная гувернантка согласилась принять его предложение руки и сердца, тем более племянник графа уже начинал прибирать имение и заводы к рукам, а значит, в любой день бабушка и её дети могли оказаться на улице…

Отца деда, моего прадеда, то же графское семейство выменяло на охотничью собаку в Орловской губернии ещё во времена крепостного права. Так что дедушка был гол как сокол. Несмотря на его заводной характер и множество достоинств, бабушка всегда относилась к нему как к «быдлу». У них родилось ещё четверо детей (двое близнецов-мальчиков умерли в младенчестве). Мама была последней, седьмой по счёту дочерью, родившейся у бабушки.

Бабушка семью свою, мягко сказать, не любила, мужа ни во что не ставила, лежала на печи и читала французские романы. А дед делал по дому всё: и стирал, и готовил, и деньги зарабатывал, и за детьми смотрел! Неудивительно, что постепенно он начал пить лишнего. Бабка держала мужа в строгости, деньги отбирала, и у него, я так думаю, другого пути, как податься в пролетарии, не было…

Так они и жили: бабушка ненавидела всех своих домочадцев, кроме младшенькой доченьки, ставшей впоследствии моей мамой. Дедушка был председателем местной партячейки и нередко снимал стресс с помощью сорокаградусной. Дети росли неграмотными и лишёнными ласки. Кроме мамы. Заботясь о ней, бабушка помогла своей любимице выучиться в техникуме, а потом и в институте (том самом, который основал ещё граф), вывязывая и продавая чепчики на местном базаре.

Со своей младшей дочкой бабушка связывала эгоистичные чаяния о счастливой старости, которую они должны были непременно провести только вдвоём. Кто мог предположить, что красавица и умница, презрев многочисленных ухажёров, выберет невзрачного рыжего «жидёнка»!

Деда убили немцы во время оккупации как коммуниста. Его расстреляли в лесу за городом. Тётки выросли скандальными, частенько злоупотребляли алкоголем и не могли даже с натяжкой называться интеллигентными. Каждый раз, думая об этом, не могу избавиться от чувства удивления перед «выбры-ками» истории: граф Бобринский был прямым потомком Екатерины II (внебрачным правнуком) и происходил от её романа с графом Орловым. То есть мои крикливые тётки-самогонщицы, детей которых мой папа помогал выучить и поставить на ноги и которые, так же как и бабушка, не любили его только за то, что он еврей, – являлись прямыми потомками великой императрицы! Какая шутка истории! Какой «чёрный» юмор! Хорошо, что они этого не знали при жизни…

Но хватит об истории семьи! Вернёмся в счастливые дни моего детства, к тем моментам, когда я сидела в домике моей уже немолодой и вдовой бабушки, получившей страшное разочарование в лице зятя-еврея. Я повторяла немецкие и польские слова, глаголы, спряжения… Для своих пяти лет я неплохо читала и писала карандашом. Однажды я даже написала актёру, сыгравшему главного героя в фильме «Матрос с «Кометы»». В моем невинном послании значилось: «Я тебя люблю. Не женись. Скоро я вырасту». Письмо это мама не отослала, как обещала мне тогда, а хранила долгие годы.

Если я правильно отвечала на вопросы, бабушка гладила меня по голове и приговаривала:

– Файна дытына![3]

Если же я ошибалась, то неизменно получала подзатыльник:

– Пся крев! Жидівська морда![4]

К брату моему бабушка относилась с большей любовью и нежностью. Он же не был сыном моего папы! Валерка отвечал ей тем же. Я давно собиралась у него спросить, да всё ещё не собралась: знает ли он тайну бабушки? И что ему известно о фактах из её биографии, которые мама однажды поведала мне по секрету?

Раз в месяц бабушка надевала «праздничное» платье с кружевами, красиво укладывала пышные волосы, пекла яблоки, раздавала их соседям («святая женщина!») и уезжала на богомолье во Львов. Папа кайфовал, хоть на время избавляясь от сложного соседства!

Потом бабушка заболела. Болезнь была неизлечимой, протекала тяжело и быстро. Папа хотел помочь, предлагал обратиться за советом к лучшим врачам, достать самые современные и эффективные лекарства, добиться операции… Но она ничего не принимала. Только в самом конце, когда стало уже не до гонора, она начала брать у мамы болеутоляющие…

В день, когда бабушки не стало, мама кричала и плакала навзрыд! Она схватила кухонное полотенце и рыдала, погрузив в него лицо…

– Мама, мамочка!

Я подъехала к ней на стульчике на колёсиках и тоже заплакала – было страшно… Мама оттолкнула мою руку и зарыдала ещё горше. Так я в первый раз столкнулась лицом к лицу со смертью. Остального не помню. Скорее всего, меня берегли от стресса – я ведь ещё не ходила… Брат тоже плакал. Папа в тот день пошёл на футбол.

Глава 4

Тёмный пруд и белые лебеди

Окна папиного директорского кабинета выходили на тёмный пруд красоты необыкновенной!

Современные дизайнеры садового ландшафта создают такие пруды искусственно, озеленяя берега плакучими ивами и тратя в огромных количествах деньги заказчика. Папкин пруд был создан самой природой при некотором участии людей – просто вода, бьющая из подземного ключа, заполнила воронку от авиационной бомбы, упавшей сюда во время войны; ивы выросли сами на благодатном украинском чернозёме (во время оккупации немцы вагонами вывозили этот чернозём в Германию!); а белые лебеди появились здесь вместе с новым директором кирпичного завода, который распорядился построить у пруда свой кабинет, а лебедей приобрёл неподалёку в заповедном хозяйстве.

Я не видела ничего красивее этого пруда в своей маленькой детской жизни! А потому моё сердце начинало сильнее биться от радости, когда я слышала:

– Викочка! Надевай красное платье! Да, самое любимое! Дядя Вася приехал! Пора к папику!

Дядя Вася был папкиным личным шофёром и моим большим другом. Платья в моём гардеробе все были в красном цвете, потому что в моей маленькой голове всё красное воспринималось красивым. Их шила для меня мама, урывая минуты свободного времени от домашних хлопот и многочисленных заказов. На производстве она не работала и называлась «иждивенкой», из-за чего очень расстраивалась. Даже всхлипывала иногда:

– Да я же инженер-технолог, а сейчас пишусь «иждивенка»! Какая же я иждивенка! Дом, хозяйство, дети – всё на мне…

Но выбора не было. Я была инвалидом детства и нуждалась в постоянном уходе. Да и папе как директору крупного завода тоже нужна была забота. А ещё у нас имелась домашняя живность – кролики, куры, утки, индюки, свинки, коза и собака, которые не могли обойтись без мамы. Огромный дом, плодоносящий сад и огород прибавляли дел. Чтобы со всем справиться, маме пришлось взять помощницу, но они всё равно с трудом успевали переделать всю домашнюю работу, потому что папа был очень компанейским человеком! У нас постоянно бывали гости. Мой Янчик садился за огромный стол под сенью деревьев или устраивался на крытой веранде с друзьями и родственниками, собирая за раз не менее сорока человек!

Все они много ели, в меру пили, потом очень красиво и долго пели русские, украинские и еврейские песни, перемежая их репертуаром оперным и опереточным. Соседи давно смирились, особенно после того, как папа помог им выписать машину-другую дефицитного по тем временам кирпича…

Когда я немного подросла, то научилась ценить эти застолья. За годы, проведённые под крышей отчего дома, я повстречалась с замечательными и известными людьми. Среди них были писатели, философы, министры и футбольные звёзды! Пока я училась понимать ужасно умные разговоры, которые вели старшие, я всегда садилась рядом с любимым, обожаемым папкой, вжималась в мягкий толстенький бок и, единолично завладев его рукой, пересчитывала на ней рыжие веснушки, которых был миллион…

Мама шила для меня изумительные наряды! Она была портнихой от бога. Отучившись на курсах кройки и шитья в Ленинграде в дни, когда папа недолго преподавал в Военной академии, мама впоследствии сама преподавала на этих же курсах, так как имела большой талант. У неё одевались даже женщины при министерских должностях из Киева. Записывались на полгода вперёд.

Рабочий день мама начинала часа в три ночи, пока домочадцы ещё спали. Только так она могла успеть вовремя продвинуть заказ.

Так вот, вернёмся к моим нарядам. Когда мама спрашивала, какое платье мне пошить (а шила она мне их два-три на неделе!), ответ был неизменным:

– Красное!

Все смеялись, а я громче всех!

И вот однажды снова приехал папкин шофёр. Я натянула любимую одёжку, дядя Вася взвалил меня на спину (ходила я с трудом и дело это не любила) и пошёл со мной к машине.

В то время меня называли изумительной красоты ребёнком. Я была обладательницей длинных белокурых волос, которые вились крупными локонами, огромных голубых глаз, доставшихся мне от мамы, а ещё… тонкой, слабой, короткой «полиомиелитной» ноги и обожжённой в костре изуродованной руки… Скажу сразу, слёз надо мной никто не лил, все относились ко мне всерьёз, а к моему неумению и нежеланию самостоятельно передвигаться как к данности.

Папа, брат и дядя Вася легко сажали меня на спину или подхватывали за ноги, я обнимала их сзади за шею, и вот она – такая желанная мобильность! Кстати, папа и брат таскали меня так лет до тринадцати, пока ноги не стали чиркать по земле… и пока брату не надоело моё бездействие, и он не начал меня учить ходить.

Так вот, в тот раз мы с шофёром приблизились к чёрной трофейной «Эмке» с красными(!) сиденьями. Вскоре меня усалили на переднее сидение, и гордый немецкий автомобиль, немного пофурчав для приличия, отчалил под шепоток соседей:

– Повезли калечку! Интересно, куда?

Этот вопрос волновал и меня. Перспектива отправиться к папе на пруд в последнее время меня не очень радовала. Дело в том, что в последнюю пару месяцев мои визиты туда обычно сопровождались посещением заводского зубного врача, который один за другим удалял мне молочные зубы. Это больно. А боли я не выносила, натерпевшись от врачей за свою такую ещё короткую жизнь… Кстати, я её до сих пор не выношу.

Моя мама любила повторять:

– Господи! Да как же ты жить-то будешь с такой чувствительностью? Впрочем, ты и живёшь-то не благодаря, а вопреки…

В кресле у зубного меня держали за руки несколько человек, а я вырывалась и орала:

– Опомнитесь, люди! Где же ваша интеллигентность?

И прочие благоглупости, которые мог впитать пятилетний ребёнок, находясь постоянно исключительно во взрослом окружении.

Но, к моему удивлению, на этот раз машина остановилась в самом центре нашего небольшого городка, у областной поликлиники. Через весь двор кругами вилась очередь, состоящая из людей, имеющих проблемы с передвижением. Там были фронтовики, инвалиды всех сортов, полиомиелитные, как я, дети…

Пробраться сквозь агрессивную толпу было нелегко. Дяде Васе пришлось поработать локтями.

– Чего прёшь? Мы здесь уже двенадцать часов! – слышалось со всех сторон.

В конце концов нам удалось протиснуться к папе, который торчал возле поликлиники с ночи. Почти тут же мы все вместе зашли в кабинет – снимать мерки на протезную обувь. Меня долго рассматривали, обмеряли, просили пройтись. Я неохотно ковыляла туда и обратно, держась за стену… Заметив, с каким трудом мне давались простые движения, врачи принялись качать головами:

– Вам бы на операцию её, папаша!

Папка – принципиальный противник операции, он насмотрелся на других детей, которые были прооперированы и теперь сидели в инвалидных креслах… Он ещё не знал, что именно он сделает, чтобы мне помочь, но ни на миг не поколебался – операции не будет! Как он оказался прав, мой дорогой, любимый, толстый папка!

Через месяц мы в точности повторили всю эту катавасию с очередью, снова с боем прорвались в кабинет, используя отработанную схему (папа уже практически у двери кабинета, я у дяди Васи на спине), и получили заветную пару обуви… Ничего уродливее я не видела ни до, ни после в своей жизни! Бесформенный левый ботинок на шнуровке скорее походил на огромный утюг! «Платформа», как бы сейчас сказали, была высоченная, двенадцатисантиметровая, а сам ботинок доходил мне почти до колена! Правый был не многим лучше…

Мы брезгливо взяли в руки нашу «добычу», сдержанно поблагодарили эскулапов и вышли из поликлиники. Папа нашёл ближайшую свалку, выбросил туда ботинки и тщательно вытер руки платком.

– Никогда, слышишь, никогда не носи подобную гадость!

Всю дорогу до папкиного кабинета на пруду мы хохотали как сумасшедшие!

– Вася, ты видел, что они пошили для моей королевы? И ещё хотели надеть ЭТО на неё! И ещё оперировать! Ну и прохвосты! Нет, Викочка, поверь своему старому ослу папке, мы их всех победим!

Потом, уже на заводе, папа описал сослуживцам свой визит к ортопедам в лицах, смешно передразнивая их (он так хорошо умел это делать!), и все хохотали, представляя, как он выбрасывает с таким трудом доставшуюся ортопедическую панацею от всех бед в мусор!

А я, счастливая, поедала купленный по дороге вафельный стаканчик с мороженым. Меня окружали работники кирпичного завода, влюблённые в моего папку. Я сидела на берегу чудесного тёмного пруда на специально построенной для меня качельке и болтала разными ногами, одна меньше другой, наблюдая за парой белых лебедей…

Глава 5

В переулке

Переулок моего детства находился в самом центре областного города, но при этом являлся частью сельской жизни. Частные усадьбы, окружённые плодоносящими садами и богатые домашней живностью, доставались бывшему офицерскому составу прошедшей войны. Правда, дорога к этому благополучному существованию в бедненькой среде постфронтовых злыдней давалась нелегко… Родители рассказывали, когда строился дом, они ходили в трусах с заплатками…

У папы была большая зарплата; мама, хоть и не работала официально, очень прилично зарабатывала шитьём. А вот деньги в доме почти не водились… Как только они появлялись – тут же всё тратилось на «широкую жизнь»! Десятки гостей, обожавших хлебосольство моих двух Овнов, приходили и устраивали роскошные застолья! А родители были рады до смерти тем, что остались живы в пронёсшихся над ними военных смерчах… и на радостях метали на стол всё, что бог послал!

А бог посылал и посылал снедь и вина, домашнюю живность и папкины охотничьи трофеи! За грибами и за рыбой ездили с папиными сотрудниками на небольших грузовичках. С собой брали запасы провианта, заготовленного мамой, и обязательно «горючее» в белых запотевших бутылках, вынутых по этому случаю из обширного погреба.

Вернувшись обратно, все усаживались перед домом мыть, чистить, потрошить и рассовывать по банкам и бочкам свои трофеи. А у папы был кулинарный талант, доставшийся ему, скорее всего, от его мамы. Он мог приготовить что угодно и из чего угодно! Медвежатина в лопухах, испечённая на костре в саду, суп из акульих плавников, добытых на Белом море, зайчатина и кабанятина из местных лесов, филе из копчёной змеи и дикие утки на вертеле – да чего только не готовилось проворными толстенькими пальчиками моего папки!

Я училась потихоньку передвигаться самостоятельно, но всё ещё сильно припадала на левую ногу. Расширить свой мир хотя бы до ворот, ведущих в переулок, где не смолкали крики, гомон и смех соседней ребятни, очень уж хотелось! Помогая себе маленькой табуреточкой, я добиралась до калитки, усаживалась на небольшую скамеечку, сооружённую там специально для меня, и зачарованно следила за играми соседских пацанов. Из девчонок в переулке была только моя будущая ближайшая подруга, к которой я всю жизнь буду относиться с почтением, потому что она откроет для меня мир книг; «принцесса», которая будет по той же причине относиться ко мне как к наставнику по жизни, и я. Мальчишек было раз в десять больше! Меня они не замечали, не видя во мне товарища по играм… Пока однажды…

– Слышь, ты! – сплюнув сквозь зубы, сказал их главный (впоследствии Андрей – наш сосед). – А на ворота слабо? У нас нет вратаря. Сиди на своей табуретке и лови себе мячи!

Андрей! Дорогой ты мой! Да понимаешь ли ты, что этой случайно брошенной фразой ты открыл мне мир дружбы, взаимодействия с окружающей действительностью, можно сказать, позвал в жизнь?! И я, со всем своим потенциалом, только и ждущим повода вырваться наружу, отчаянно поковыляла к воротам! Боже мой, что пережили бедные мои родители в тот вечер, когда, отчаявшись дозваться меня с улицы, появились в переулке в самый разгар игры!

Я, вся измазанная в пыли, в одних длинных панталонах на резиночках (красное платье было сброшено тут же, в пыль, поскольку мешало), скособочившись, стояла на воротах, готовая в любой момент ринуться на мяч! Колени и локти были сбиты в кровь, а мои новые друзья смотрели на меня с превеликим удивлением и уважением! Сказались папкины гены, да и брат – профессиональный футболист, видимо, как-то повлиял на мою вратарскую славу, которая закрепилась за мной в переулке на долгие годы…

Но, кроме дворового спорта, в моей ранней жизни было много интересного. Во-первых, книги. Читать я научилась года в четыре, как-то сразу. Папа читал газету, а я по обыкновению тёрлась возле него.

– Смотри, – сказал папа, – это буквы. Запоминай: П-Р-А-В-Д-А.

Я повторила и запомнила. Потом ещё за полчаса запомнила остальные и затихла, вцепившись взглядом в газету… Папа забыл, что я уже грамотная, а я через пару дней вдруг начала медленно, но верно читать ему газету… Шок у родителей был неслабым! В тот же день мне нашли детскую книжку, и я прочитала её от корки до корки (страниц пятнадцать!), не откликаясь и не отрываясь, чем вызвала беспокойство у отца и матушки. Так начиналась моя литературная деятельность…

Дело в том, что врачи, которые меня наблюдали, были очень осторожны в прогнозах. Они не знали, пойду ли я в обычную школу, не отразится ли моя болезнь на умственных способностях… У меня часто были невыносимые головокружения, слабость и потери сознания. Родители так мне были рады, испытывали такое счастье, что я у них есть, что вопросы моей будущей успеваемости их вообще не волновали! А вот такое «реактивное» чтение встревожило их не на шутку! Всё ли в порядке с головой у их ненаглядного дитяти?

Я читала всё подряд – всё, что нашлось в доме! Естественно, по законам жанра, кто-то должен был явиться по зову самой судьбы и привести в порядок это беспорядочное чтение! И вскоре такой человек ворвался в мою жизнь.

В конце нашего переулка жила болезненная, бледная девочка, которая мне сразу же безумно понравилась! Она тоже была поздним ребёнком. Её родители преподавали в местном пединституте. Однажды я доковыляла до конца переулка, расширяя свой мир. В самом конце через глазок в калитке на меня смотрел чей-то чёрный любопытный глаз.

– Кто ты? – Я взяла инициативу в свои руки.

Молчание. Потом слабый девчоночий голосок прошептал:

– Наташа.

– Давай дружить, девочка! – продолжала упорствовать я. Зря, что ли, сюда добиралась?..

Мальчишки-соседи, которые к тому моменту сделали из меня классного вратаря, научили меня действовать напористо; взрослые разговоры дома и не по возрасту взрослые книги научили вести диалог.

Девочка была на два года меня старше, но на улице она почти не появлялась. Слабый иммунитет, бесконечные аллергии и экземы очень сильно ограничивали круг её общения. Но я как-то сразу смогла войти (читай: вползти по ступенькам) в дом моей новой подруги, понравиться её родителям (папу любили все!) и почти поселиться в нём!

Дело в том, что в доме моей новой подруги жило огромное количество книг! «Библиотека приключений», «Библиотека мировой классики», энциклопедии всех рангов и мастей! Футбол был заброшен, я наконец «отклеилась» от папы и с самого раннего утра, постучав в калитку определённое количество раз (у нас имелся условный сигнал), уже являлась к Наташе и залезала на книжные полки, с маниакальным безумием пытаясь отыскать что-нибудь интересное.

За образованием подруги очень пристально и внимательно наблюдали её родители. У них буквально всё было под контролем. Через год её планировали отдать в лучшую в нашем городе школу-гимназию с углублённым изучением английского. Попасть туда было всё равно что схватить жар-птицу за хвост!

Мои родители такими вещами не заморачивались, тем более что преподавание в этой немыслимо престижной школе велось на украинском языке, а у нас дома больше говорили по-русски. Я потом уже узнала, что украинский язык, оказывается, очень сложен. И папа, несмотря на свои чудесные лингвистические способности, никогда не ставил перед собой задачи выучить сколько-нибудь прилично этот певучий, чудесный, поэтический язык!

Зато в доме у Наташи звучали изумительной красоты украинские романсы, которые исполнял под гитару её отец – красавец мужчина с украинскими усами и интеллигентной мягкой улыбкой. Я наслаждалась его пением. Жизнь была удивительно благосклонна ко мне и щедра!

– Девчонки, спускайтесь обедать! – звала нас Наташина мама, и мы сползали по лестнице с крыши, где организовали некое подобие индейского вигвама и поглощали горы своего чтива.

Уминая вкуснейший украинский борщ с салом и зелёным луком, я не сильно заморачивалась насчёт свинины, потому что ещё не знала, какое отношение имеет свинина ко мне, а я к евреям…

Тогда же и случилась первая влюблённость Наташи. Она «запала» на Вовку Амирова – чёрненького пацанёнка азиатской внешности, который жил в многодетной семье переселенцев на другом конце переулка. Мальчишка был шустрый и симпатичный. Внешность у него, как сказали бы сейчас, была «экзотической». Да и сам он отличался от остальных мальчишек инициативным, деятельным и добродушным нравом. Он был постарше Наташи и уже(!) пошёл в школу… Сердце моё замирало от сладкой миссии посредницы, передающей записки, от ощущения какого-то тайного счастья, которое ярким румянцем вспыхивало на лицах обоих моих друзей, когда Вовка приходил со своими санками покатать Наташу!

Снег в том году выпал выше нашего роста и смачно скрипел под валеночками. Случалось, что санки, на которых мы любили кататься, переворачивались, и мои друзья тузились, как щенки, утопая в огромных белых сугробах, и хохотали как ненормальные! Я тогда ещё не знала, что именно так и выглядит счастье.

Конечно, глядя на товарищей, мне тоже безумно захотелось любить! Вовка Амиров был занят, хотя мне он также нравился. Пришлось делать другой выбор. Вскоре я остановила своё внимание на довольно взрослом парне – нашем соседе Славке. Он жил напротив и как-то очень заботливо относился ко мне, а иногда даже носил на спине, совсем как родной брат…

Родители у Славки и его сестры Ларисы вечно были на работе, и паренёк каждый день варил суп на всю семью из какой-то колбасы и вермишели. Ничего вкуснее я не ела (хотя дома ждали кулинарные изыски папы и мамы)! Это ещё раз доказывает, что всё идёт от головы… или от сердца…

Мне почти удалось влюбить себя в Славку, но тут подошла очередь пионерского лагеря. Да-да, не удивляйтесь! Дело в том, что я открыла папке душу, а он…

– Пап, я, кажется, влюбилась! – выпалила я на одном дыхании, буквально сразив бедного папочку этой сногсшибательной новостью. – Понимаешь, он намного старше меня, но это же не страшно. Ты вот тоже намного старше мамочки!

Папа смотрел на меня, как будто видел в первый раз.

– Запомни, детка! Никакая любовь тебе не светит! – резко ответил он. – Ты калека. Никакого замужества, никакой любви, никаких детей никогда у тебя не будет! – уже почти кричал папа, а мама испуганно пряталась за его спину.

Бедные мои родители! Таким образом они пытались оградить меня от суровой правды жизни…

– Ты калека! Тебе только учёба! О любви никакой даже и не думай! – закончил свою речь отец, и его слова долго висели надо мной дамокловым мечом, направляя всю мою недюжинную энергию, весь мозговой потенциал только на учение. Наверное, по-своему папка был прав, и я никогда больше не влюблялась… лет до семнадцати…

А пока, чтобы избавить от глупых мыслей, меня отправляли в первый в моей жизни летний лагерь, расположенный среди лесов и лугов. Мама плакала:

– Ну как же она там будет без нас?

Папа был непреклонен:

– Ты её видела на воротах? Не пропадёт!

Брат начинал воспринимать меня как личность и гордился своей пятилетней сестрой. Я видела это в его глазах…

Глава 6

Начало кошмара

К сожалению, спокойствие не длится вечно. Однажды ночью в доме послышались разговоры, какие-то незнакомые шумы, смех. Мне ужасно хотелось проснуться и узнать, в чём дело, но предыдущий день был так богат событиями, что сон, навалившись на моё шестилетнее тело, всё не отпускал и тянулся, тянулся, заставляя меня заново рассматривать и переживать каждый момент моего бурного вчера.

Дело в том, что вчера в саду я впервые ощутила себя художником! Я рисовала с натуры розу в утренних каплях росы. Страсть к рисованию досталась мне от мамы. Однажды она рассказала мне по секрету, что, будучи беременной, вышивала крестиком на полотне, попавшемся ей в трофейном чемодане из Германии. На нём была изображена маленькая, очень красивая немецкая девочка. За работой мамочке нравилось мечтать и представлять своё будущее дитя. Тогда она задумала, что у неё непременно будет дочка («чистый ангел!»), похожая на этот немецкий ширпотреб.

Вышивку эту я прекрасно помню. Она висела на стене в моей комнате как напоминание, кому я обязана своей красивой мордашкой. Вариации этой самой девочки встречались потом во всех видах: в карандаше, в акварели и в масляных красках на холсте…

Но вернёмся во времена, когда мне было шесть лет. Однажды с самого утра я сидела на скамеечке в саду и рисовала огромную жёлтую с фиолетовыми переливами розу, буквально задыхаясь от восторга! На этом участке сада росли «мои» кусты. Почва была необычайно плодородной – осушённое болото, которое царствовало здесь прежде, превращало любую лозинку, подобранную по дороге, в цветущий куст крыжовника, малины или спорыша. Часто мы с папкой заключали пари: вырастут – не вырастут малина или смородина, цветы или ягоды? И я с фанатичным упорством поливала и удобряла любимые растения, подолгу беседовала со своими питомцами, и – о чудо! – через год они начинали зеленеть и ветвиться, а папа с удовольствием проигрывал мне пари. Розу – китайскую, самую красивую на свете, – мама тайно подсадила весной в мои угодья в качестве сюрприза!

Закончив с рисованием, я отправилась записываться в библиотеку. Всё на свете, даже огромное разнообразие книжек в доме моей подруги Наташи, имеет обыкновение заканчиваться.

Папа обучил меня некоторым фокусам, которыми сам овладел в шпионской школе: скорочтению по диагоналям из центра страницы, фотографированию текста с последующим анализом, прочитанного на подкорке и прочей «резидентской» чуши, послужившей мне в дальнейшей жизни очень даже славненько! Уразумев, что мне в моей маленькой жизни хочется больше книжных полок с развалами желательно потрёпанных, зачитанных толстых книг, однажды я решилась и поковыляла в библиотеку. Маршрут я наметила заранее – в тот день, когда Наташин папа взял нас в первый раз на Днепр. Мы проходили мимо помещичьего дома, отличавшегося от других невероятной красотой, и мужчина пояснил:

– Это детская библиотека. Запомните, индейцы! (Мы в то время взахлёб читали Фенимора Купера.)

Мне предстояло преодолеть три квартала. К намеченной цели я двигалась с поразительным упорством, но несколько раз останавливалась по дороге и вытирала слёзы бессилия, которые вызывала моя хромая тоненькая ножка. Впрочем, всё это не имело никакого значения, ведь в конечном итоге я всё-таки добралась до библиотеки! Вскарабкавшись на второй этаж, где открывали абонемент, я предстала пред ясны очи симпатичной библиотекарши, так похожей на всех папиных родственников, вместе взятых!

Позже мы будем дружить с милой Полиной Яковлевной вплоть до самого моего отъезда. Но тогда…

– А где твои родители, доченька? – спросила женщина, с ужасом рассматривая девочку, буквально приползшую к стойке выдачи книг.

– Записать нужно меня, а не моих родителей! – резонно ответила я.

– Да, но… – начала было пояснять мне симпатичная тётенька, но потом осеклась, взяла формуляр и уже официальным голосом спросила:

– Фамилия?

– Левина.

– Я тоже Левина! – она вскинула на меня глаза. – Постой, постой! Уж не Левина ли Яна ты дочка?

Неимоверная гордость распирала меня: так далеко от нашего дома, за три квартала, тоже знали моего папу!

– Да. Меня зовут Вика.

Тётенька выскочила из-за стойки и нежно прижала меня к себе.

– А дома знают, что ты здесь?

– Нет, это сюрприз!

– Горе ты моё! – странная тётенька выбежала в соседний зал и начала звонить по городскому коммутатору папе на кирпичный завод: – Ваша Вика пришла в библиотеку! Она здесь! – возбуждённо сообщила она в трубку.

На что папа спокойно ответил:

– Не волнуйтесь, всё в порядке. Она у нас самостоятельная. Я её одну в прошлом году в летний лагерь отправлял. Ничего, кубики привезла – приз самому маленькому воспитаннику смены. Но я сейчас пришлю шофёра. Мало ли, машины… город всё-таки.

Дома я появилась с шестью толстыми книгами в руках, которые давать мне не хотели, пока я не рассказала, что читала в последнее время.

Вечером, когда мой Янчик пришёл с работы, мы все вместе смеялись над дневными приключениями. Я, подражая папе, рассказывала в лицах о своём походе в библиотеку, о тёте Полине – нашей однофамилице, о двух магазинах по дороге, в которых, оказывается, продают мороженое…

– Дай ей денег в следующий раз, – сказал маме хохочущий отец, – пусть у неё появится дополнительный стимул! Хотя будет лучше, если ты станешь ходить туда вдвоём с подружкой.

Наивный папка! Он не знал, что Наташу одну из дома никуда не отпускают!

Вечером того же дня произошло ещё одно событие. Мы ходили с папкой «на темноту». Так назывался ежедневный ритуал, во время которого папа взваливал меня на спину (хотя я уже могла передвигаться самостоятельно), подхватывал за ножки, и мы с ним шли через плохо освещённый переулок к более светлой улице. Там на углу стояла «наша» скамейка. Мы усаживались на неё и принимались считать до ста машины, которых в те годы было совсем немного.

Каждая машина встречалась с восторгом! А между лучами светящихся фар папка учил меня свистеть или рассказывал обо всём на свете! Разучив в этот раз на два голоса (художественным свистом) увертюру к опере Бизе «Кармен», мы, умиротворённые, обхохотавшиеся над впечатлениями богатого событиями дня, возвращались домой.

В доме вкусно пахло заготовками для праздничной еды, но глаза у мамы были на мокром месте. Приближалось некое событие, думать о котором у меня не имелось ни сил, ни желания. Не уточняя, что бы это могло быть, я отправилась спать. Ночью я слышала шум, но, как уже сказала выше, проснуться так и не смогла.

Утром, едва открыв глаза, я поковыляла к комнате родителей. По всем признакам был какой-то праздник, а это значило, что можно забраться в постель к маме с папой и, прижавшись к горячо любимым «родюлькиным», понежиться и пообниматься.

Дверь, скрипнув, приоткрылась, и – о ужас! – на меня с удивлением уставился незнакомый безумно красивый дядька, а возле него куталась в одеяло какая-то женщина, не отличавшаяся невероятной привлекательностью своего спутника. Он улыбнулся и поманил меня пальцем:

– Ну, иди же сюда, сестрёнка! Давай знакомиться! Я Олег.

Незнакомец вскочил с кровати и поднял меня на высоту своего огромного роста! Он был намного выше моего папы, обладал немыслимой красотой и мягким, приятным голосом. Вскоре выяснилось, что он приходится моему Янчику сыном, который родился в браке с первой, московской женой. Отец регулярно отсылал в свою предыдущую семью алименты, как положено поддерживая материально детей, Олега и Элю. Вот только Лидия Ивановна, его «довоенная» супруга, по каким-то своим соображениям предпочла факт этот скрывать и воспитывала отпрысков в стойкой ненависти к «отцу-проходимцу».

Когда мои родители проживали в Забайкалье, папа сделал очередную попытку установить контакт с сыном и старшей дочкой, и она увенчалась успехом. К сожалению, как я уже рассказала раньше, дело было вовсе не в бескорыстной любви детей, вдруг вспомнивших, что у них есть отец. Просто Олег связался не с теми парнями, угодил в неприятности и, чтобы избежать срока, который грозил ему в столице, решил перебраться подальше от шумной Москвы.

Но на новом месте тоже что-то не заладилось. Главная причина в том, что не вышло контакта с мачехой – моей мамой. Брат не хотел признавать за ней право на существование, ведь она была лишь несколькими годами старше него! И когда над ним нависла угроза уже читинской тюрьмы, Олег, прихватив из дому все деньги и тёплые вещи, слинял обратно в Москву, оставив родителей без амуниции в пятидесятиградусный мороз…

Я ничего этого, понятное дело, не знала, и когда папа каким-то образом (по-моему, через свою племянницу Соню, которая поддерживала контакты с его московской семьёй) пригласил сына в гости, я умирала от любви к моему высокому, красивому, вальяжному и барственному брату!

Он был похож на небожителя, являлся счастливым обладателем глубокого, хорошо поставленного баритона и, как наш отец в молодости, попевал в оперетте. У Олега была холёная внешность родовитого барина, выразительное лицо и холодные голубые глаза.

Нужно признать, что брат отвечал взаимностью на мои восторженные чувства. Он постоянно тискал меня, лелеял, совал в карманчик тяжёлые металлические рубли «на мороженое» и наводил мосты с папой.

Прошлое моей семьи и наше первое, очень тёплое знакомство с Олегом, увы, были предвестниками будущего, которого никто не ждал, но которое уже стучалось в двери. Когда жизнь с первой женой, державшей брата в строгости, треснула по швам, а карьера окончательно не сложилась, он начал пить и вскоре стал запойным алкоголиком. Отец, ведомый родительским порывом, опять пригласил сына к себе.

Папа, мама, брат Валерка, который вот-вот должен был идти в армию, и я стояли на вокзале и волновались в ожидании встречи с горячо любимым мною старшим братом! Поезд, пофыркивая и постепенно сбавляя ход, приткнулся к перрону, и из него вышел красавец Олег… с какой-то другой женщиной, которую никто из нас прежде в глаза не видел. Оказалось, он уже развёлся с первой женой и пригласил с собой в гости к отцу новую законную супругу.

Римма представляла собой особу с испитой физиономией и была вдвое старше Олега. Едва ступив на платформу, она оглядела по-хозяйски всё выстроившееся перед ней семейство, изобразила на прожжённом лице подобие улыбки и, прикрикнув на замешкавшегося муженька, который первым делом бросился целовать и обнимать меня, решительно схватила и потащила за собой огромные, битком набитые «импортные» чемоданы… Начинался кошмар.

Глава 7

Кошмар

Я видела застолья с большим количеством алкоголя с очень раннего возраста. Гостеприимный дом моих родителей часто посещали руководители тогдашней Грузии. Иногда я наблюдала, как открывается калитка и по небольшому переулочку, ведущему к дому, неторопливо и с достоинством идут красивые грузинские мужчины в строгих чёрных костюмах, держа в руках плетёные корзины с кувшинами молодого пьяного вина, зеленью и барашками. «К Яну на пленэр», – так это у них называлось. Они были элегантные, умные и воспитанные – настоящие интеллигенты! Распитие вин бывало очень эстетичным, хотя и упивались до чёртиков! Я очень любила папиных грузин, особенно одного. Дядя Юра был полуполяк-полуменгрел, великолепный скрипач и поэт, какой-то там министр. А ещё мне нравилось слушать витиеватые речи гостей, не устающих благодарить хозяина:

– Дорогой Ян! Золотой души ты человек и блистательных возможностей! Да будет всегда с тобой удача, и мир пусть царит в твоём красивом доме! Пусть близкие твои обогревают твоё сердце своей любовью! Пусть здоровье и радость живут под этой крышей!

Распитие самогона у маминых сестёр, когда мы приезжали в их небольшой городок на директорской машине, гружённой рыбой, грибами и мясом, было куда менее экзотичным и тем более эстетичным. Но и тут была для меня своя прелесть.

– Ну, будьмо! Життя прожила, як пiд чужим забором висра**сь, i корабль не поплыв… Царство нiбесне мамцi нашiй i батьку! – говаривали мои тётки.

Пока шло застолье, я гуляла с моими двоюродными сёстрами в саду, выходила с ними на незнакомую улицу прелестного живописного городка, расширяла границы своего мира. Каждый раз это превращалось в своего рода приключение.

Иногда к папе и маме приезжали в гости их фронтовые друзья. И тогда тоже много пили, пели и вспоминали былое под громкие тосты и звон бокалов. Папа имел феноменальную память: он сыпал именами, датами, событиями, названиями населённым пунктов и городов, где шли бои. И всё это сопровождалось неизменными печальными тостами, которые горчили слезой:

– А помнишь, Машенька моя дорогая, как мы во время артналётов немца, тяпнув по сто грамм чистого спирта («сто грамм фронтовых»), спорили, кто кого телом своим накроет, спасёт от смерти?

Но на этот раз мне предстояло столкнуться с застольями совсем иного рода…

Брат Олег и его новая жена Римма пили безобразно, по-чёрному – дико и свирепо. Они часто дрались по ночам у себя в домике, который остался от бабушки, а наутро выползали оттуда в синяках и ссадинах. Злые с похмелья родственнички неохотно плелись на работу. Воровать.

– Риммулик! А где у нас бутылочка, солнце? Ходь сюда! Неси немедля! Убью!!! Ну, вздрогнули!

Папа поначалу делал всё, что было в его силах, чтобы помочь сыну устроиться на новом месте: Олег получил должность управляющего городским автопарком, а его жена заведовала секцией меховых изделий в местном центральном универмаге. Однако со временем стало ясно, что папин авторитет не всесилен. Вскоре их обоих заподозрили в растрате и, чтобы не доводить дело до суда, уволили.

Разгорался скандал. Я, будучи ребёнком, с ужасом наблюдала метаморфозу, произошедшую с любимым братом, и поражалась бесстыдству его жены…

– Эля, дочка, приезжай! Я знаю, что ты можешь с ним поговорить, привести в чувство! – кричал папа в телефонную трубку, заказав телефонный разговор с Москвой. Он надеялся, что его старшая дочь сможет хоть как-то повлиять на непутёвого брата.

И вот мы опять всей семьёй стояли на вокзале, поджидая мою старшую сестру Элю с мужем Виктором и маленьким сыном Игорьком. С нами поехал брат Олег. Он был чисто выбрит, выглядел холёным и казался удивительно трезвым. Рядом, вцепившись в рукав суженого, стояла Римка. По случаю приезда московских родственников она тоже была непривычно трезва. Ей предстояло выдержать нешуточный экзамен и произвести хорошее впечатление!

Первую жену Олега, женщину серьёзную и строгую, державшую его в ежовых рукавицах, в московской семье любили. По какой причине мой брат скоропостижно развёлся и женился на кассирше из ГУМа, которая была намного старше него, имела крайне непривлекательную внешность, любила выпить и похулиганить, ни у кого не укладывалось в голове. Можно сказать, задача понравиться родственникам мужа была провалена ею изначально. Но попытаться не пить денёк, видимо, всё-таки стоило.

Конечно, в тот момент мне было не до рассуждений на взрослые темы. Я во все глаза разглядывала мою неизвестную старшую сестру Элю, её красавца мужа и прелестного сынишку. Гордость просто распирала меня! Ну посудите сами: за такое короткое время у меня вдруг появился не только ещё один старший брат, но и умная, рассудительная, сдержанная сестра! Ко мне она, впрочем, особого внимания не проявляла, скорее всего, ревновала папу, которого явно обожала!

Мы все провели потрясающий месяц вместе. Были разговоры, застолья и песни в июльской зелени сада. Папа жадно общался с дочкой, которая выросла без него. Счастливы были все, кроме мамы. Я часто замечала, как она тихонько плакала, не зная, как реагировать на колкости оравы из папиной прошлой жизни, внезапно свалившейся на её голову. Папа в этот счастливый для него период предпочитал неприятных моментов не замечать.

Олег с Римкой не пили целый месяц. Жизнь налаживалась.

Тем же летом папа пригласил к себе двух своих братьев, оставшихся в живых, – дядю Илью и дядю Лёву. Дядя Илюша жил на Урале и вёл тихую, размеренную жизнь. Он рано женился и уехал из Беларуси, что и спасло ему жизнь в мясорубке оккупации. А дядя Лёва прекрасно играл на трубе и всю жизнь выступал в Большом театре в Москве, и это тоже стало счастливой картой.

Было ужасно интересно рассматривать папу рядом со старшими братьями! Пусть они не обладали папкиной харизмой и были лишены блеска столь явного интеллекта, но оказались удивительно похожими друг на друга – все как один маленькие, рыженькие, белокожие. Янчик, правда, был намного полнее остальных и частенько шутил, что весь пошёл в свою толстую еврейскую маму.

Папа обожал рассказывать за столом еврейские анекдоты! Делал он это мастерски. И когда все присутствующие ухохатывались до слёз, он вдруг делал круглые глаза и смущённо говорил:

– Ой, девочки! У меня от смеха прямо матка опустилась!

И все опять взрывались хохотом! Я не знала, что означает эта фраза, но мне ужасно нравилась реакция присутствующих, и я хохотала вместе с остальными!

Я впервые встречалась со столь многочисленной еврейской роднёй. В доме звучал незнакомый язык, пелись неизвестные мне песни. На мои вопросы папа только отшучивался:

– Запомни, Вика, ты человек мира! Не заморачивайся насчёт национальности. Поверь своему папке, и проблем у тебя не будет. Я тебя записал русской (при маме польке-украинке, и папе-еврее!). Скажешь мне потом спасибо!

Мои старшие брат и сестра тоже себя не идентифицировали с Израилевым народом, хотя фамилию взяли папину, в знак уважения к нему, я думаю.

Итак, мы были счастливы. Увы, всё хорошее когда-нибудь кончается. Поезд только-только увёз от нас гостей, и мы не успели вытереть слёзы расставания, а Олег с Римкой уже вприпрыжку бежали к своему домику навёрстывать упущенное…

Этот запой был самым жутким и агрессивным.

На дворе стоял поздний октябрь.

– Скорее, скорей иди сюда! – Родители силой затащили меня с улицы в дом.

Брат с женой пили беспробудно уже неделю. Из своего убежища они почти не выползали. Изредка Римка, испитая, нечёсаная, вся в синяках, выбиралась наружу, чтобы набрать ведро воды из колодца. Она грозно косила подбитым глазом на дом, грозя кулаком каким-то неведомым врагам, и спешно бежала на крик:

– Где ты, падаль? Ходь сюда скорее, сказал! Фас!

– Бегу, бегу, моё солнышко! Бегу, мальчик мой ненаглядный!

В тот день я ничего не успела сообразить, когда вдруг поняла, что мы все – папа, мама, брат Валера и я – сидим, забаррикадировавшись, дома, а в саду, размахивая топорами и лопатами, прыгают вокруг костра в каких-то безумных плясках Олег и Римка. Я смотрела страшный сон! Вся мебель в их домике была уже изрублена, окна и дверь выбиты, а мои родственники, одурманенные белой горячкой, с воинствующими криками носились по саду практически голые.

Беда подбиралась к нам. Сделав факелы из подручного тряпья, пьяные супруги пытались поджечь нас в запертом доме. Чтобы никто не выбрался и не смог позвать на помощь, они заранее обрубили телефонный кабель и подпёрли входную дверь лестницей. Вскарабкавшись на крышу, Римка рубила топором черепицу, а Олег бил окна. Шум стоял невообразимый, но именно он спас нам жизнь. Соседи вызвали милицию и пожарных.

Брата и его безумную жену увезли в машине «скорой помощи». Их руки были связаны за спиной с помощью смирительных рубашек. Они злобно отбивались и орали, что всё равно всех порешат, особенно папочку с его «голубиной душой».

Папа плакал. Я ещё с месяц заикалась.

Уехали родственники тихо, ни с кем не простясь. Это произошло спустя месяц после выхода из «дурки». Их путь лежал в Москву.

Эля тоже обиделась на папу. Она винила его в том, что он не спас сына. Жаль, что сестра не сидела с нами в том доме, когда вокруг бесновались черти. Тогда, может быть, она понимала бы больше…

Московская семья отпала от папы, как отсохшая ветка. Олег плохо кончил в Москве. Однажды утром его нашли в какой-то канаве. Эли тоже давно уже нет на этом свете. Я всегда чувствовала что-то кармическое в этом разрыве моего замечательного папы со своими старшими детьми.

Глава 8

Мечтала ли я о школе

Какие бы неприятности ни выпали на долю нашей семьи, я была ребёнком и имела свои радости, горести и ожидания. Впереди меня ждал новый этап жизни. Мечтала ли я о школе? Как и любому ребёнку-дошколёнку, школа представлялась мне чем-то необычайно важным. В моём сознании она была неотъемлемой частью заветного взросления. Но в жизни (а я это знала на основании уже кое-какого набранного за семь лет опыта) случается разное.

А вдруг я буду «не такой» среди других, не хромающих детей? А придутся ли по душе моим вожделенным новым друзьям голова, набитая до отказа огромным количеством прочитанных книжек, и мой здоровый эгоизм, присущий любому залюбленному до смерти, единственному и позднему ребёнку?

Ох, права была моя чудесная мамочка, когда горько бормотала себе под нос:

– Господи! Как же ты жить-то будешь?

Обычно эта фраза срывалась с её губ, когда она замечала, как я наполеоновским жестом указывала на дверь моей самой лучшей подруге (единственной, кто покорно сносил мои «выбрыки») и чеканила:

– Выйди вон! Покинь мой дом! Я больше не хочу тебя знать!

Подруга не спорила. Тихонько собрав свои рисунки, куклы и книжки, Наташа, потупив необыкновенной красоты чёрные украинские глаза-очи, испарялась. Она знала, что уже через час я «пришкандыбаю» мириться, обнимать её, страстно просить прощения и звать обратно к себе домой, где мама шила нашим куклам такие восхитительные наряды!

И это всё при том, что свою старшую подругу я буквально обожествляла, считая её своим учителем и проводником по жизни! Такую же просветительскую роль, но уже в зеркальном отражении играла я для своей «младшей» подружки Талочки. Это была очень привлекательная соседская девочка, которая жила в другом конце переулка. Она происходила из весьма состоятельной семьи и имела двух нянек: «малайку» и «большайку». Родители Талочки играли важную роль в жизни нашего города и души не чаяли в своём старшем ребёнке, словно интуитивно зная, что растят «принцессу». Да так оно, собственно, и вышло. А няньки не давали шагу самостоятельно ступить своей подопечной живой кукле. Они одевали её в роскошные наряды и кормили буквально с ложечки!

Мои «пацанские» наклонности (я продолжала пребывать в почётной роли вратаря футбольной команды переулка) сначала повергали Талочкиных родителей в шок, но потом они разглядели во мне книгочея и полиглота, да и папин авторитет сыграл свою роль. Потому они милостиво разрешили «принцессе» со мной общаться… Не очень-то было и надо! Шестилетняя Талочка-кукла к тому времени ещё ничего интересного не прочла, так как была абсолютно безграмотна!

Я с жаром новоиспечённого «гуру» бросилась исполнять свои просветительские обязанности и обучать читать, писать, высказываться, мыслить, наконец, свою новую подругу! Даже мой идол, моя старшая подруга Наташа, которая к тому времени уже обучалась в таинственной английской гимназии и дни напролёт учила вожделенный иностранный язык, была временно отодвинута на второй план.

Я открывала всё новые и новые горизонты моей благодарной ученице! А та, в свою очередь, почтительно боготворила меня, как и я два года назад мою первую учительницу, и читала, и считала, и познавала азы ораторского искусства! Впоследствии Талочка сохранит ко мне восторженное отношение на всю жизнь, даже став «марокканской» принцессой…

Сейчас я понимаю, что мы, все трое, будучи едва ли не единственными девчонками в густонаселённом детьми переулке, расположенном в центре провинциального украинского городка, были «не такими». Можно сказать, мы являлись настоящими «белыми воронами», хотя я лично об этом даже не подозревала, пока в один прекрасный день не очутилась в первом классе близлежащей школы.

Школа находилась в самом центре, возле огромного парка, построенного, как говорили, на месте старого кладбища. Парк был гордостью города: в его длинных тенистых аллеях гуляла разряженная публика, кружили карусели, продавали вкуснейшее сливочное мороженое в стаканчиках или в вафлях! Школа располагалась в новом трёхэтажном здании и, как следствие послевоенного «бэби-бума», была огромной. Окнами она выходила на заветный парк.

Родители некоторое время сомневались, не оставить ли меня на домашнем обучении. Особенности физического развития, несносный характер и непомерные амбиции говорили в пользу такого плана, но папа был непреклонен:

– Ты будешь как все: бегать и прыгать на уроках физкультуры, собирать металлолом и макулатуру, учить буквы(!) и счёт! (Боже мой! сам же рассказывал, что моё первое слово было «сантиметр»!) Ты будешь, как все, без всяких поблажек носить школьную форму и обычную обувь, ты будешь сама таскать свой портфель. Ты будешь учиться так, чтобы я мог тобой гордиться наперекор всем врачам и всем их долбаным прогнозам!

Дорогой мой папочка! Я до сих пор живу по твоим рецептам… Я никогда не отступила от твоей программы и ни в чём не давала себе поблажки. Я старалась быть как все, хотя бы внешне; внутренний же мир – это уже моё сугубо личное дело…

Первый и единственный раз, если не считать выпускного вечера (но уже в другой школе), мои мама и папа зашли на школьный двор. Первого сентября он кишел школьниками, учителями и родителями! Мне заплели толстенную длинную косу с огромным белым бантом (ох уж мне этот бант – стыдоба!), обрядили в форму с белым фартуком (ненавижу!), дали в руки букет и подтолкнули к стайке первоклассников во главе с сухопарой пожилой учительницей – строгой женщиной с вечно поджатыми губами. Я поковыляла к одноклассникам.

Ребятам я не понравилась. Они перешёптывались и хихикали, глядя на меня. Я оглянулась на родителей: папка с мамкой чуть не плача глядели на меня во все глаза, морально поддерживали и опекали… на расстоянии.

К группке хихикающих подскочил один из моих сотоварищей по футбольной команде в переулке и дал пару «лещей». Хихиканья смолкли. Я училась понимать, что дети – жестокий народ, и начинала вырабатывать в себе «инстинкт джунглей»…

Учительница отдала какие-то свои первые распоряжения и повергла меня в шок! Она говорила неграмотно: не теми словами и не с теми ударениями, к которым призывал литературный язык! Школа начинала мне явно не нравиться!

На первом уроке мы писали палочки. Дети старались следовать объяснениям и корпели над тетрадками, высунув язычки… Я же, презирая неправильности языка учительницы, слушала вполуха и, начертав что-то по-быстрому в тетради, сдала задание. В глазах потемнело: на меня смотрела огромная жирная красная «двойка»!

Спешу успокоить своих дорогих читателей: «двойка» была первой и последней в моей школьной жизни. Ещё были две «тройки» в седьмом классе: одна по геометрии и одна по рисованию, и несколько текущих «четвёрок», каждую из которых я помню по сей день. Вот, собственно, и все мои отклонения от стандарта «отлично» за десять школьных лет.

Но та первая «двойка»…

– Да ты не только хромая, ты ещё и дурная! – прошипел сзади какой-то сопливый пацан.

Я недолго раздумывала, реакция вратаря сработала мгновенно. Развернувшись, я со всей силы звезданула по лопоухой голове! У пацанёнка хлынула носом кровь, а меня схватила за руку и потащила в учительскую моя несимпатичная первая учительница. Она позвонила папе, и он выписал для школы свои первые грузовики макулатуры и металлолома.

В лицо меня больше не дразнили. Учительнице я так и не смогла простить неграмотную речь и ограниченный кругозор, хотя она, как бы ей этого ни хотелось, не ставила мне больше ни одной оценки ниже «пятёрки»: училась я как зверь!

Одноклассники меня уважали… на расстоянии. Я почти мечтала принять участие в их дурацких игрищах в коридоре на переменках. Я бы с удовольствием пошепталась с девчонками в уголках коридоров об их «секретиках» и посплетничала о том о сём! Но, увы, с каждым днём я всё больше становилась «белой вороной», не такой, как все. Ведь я была «отличницей» и «зубрилой», что в той среде было ой как не в почёте!

Спас меня тогда от тотального разочарования в жизни городской Дворец пионеров – ив частности, кружок художественного чтения. Он находился рядом с детской библиотекой – моим вторым домом. Великолепно сохранившийся барский особняк (в годы оккупации там располагалось гестапо) поражал моё семилетнее воображение немыслимой красоты фасадом, широкими мраморными лестницами, бесчисленными анфиладами комнат с кое-где сохранившимися люстрами! Говорили, что старая часть города, на улицах которого осталось несколько чудом сохранившихся домов, строилась по проектам самого Растрелли! Уж не для графьёв ли Бобринских?[5]

Однажды в школу в поисках будущих кружковцев пришла красивая молодая женщина. Её звали Людмила Ивановна. В прошлом она была актрисой, но к тому моменту стала прилежной женой и домохозяйкой. Женщина попросила первоклашек что-нибудь прочесть наизусть. Я, как всегда, выпендрилась – прочла кусок из «Илиады» Гомера, с чем и была тут же зачислена в кружок.

Людмила Ивановна работала со мной очень кропотливо, обучая мастерству художественного чтения самозабвенно, взахлёб! Наверное, именно так недавно её саму учили в театральном. Иногда она ругала меня, иногда похваливала. Если ничего не получалось, она рыдала от бессилия и тут же принималась хохотать вместе со мной от радости, если, как ей казалось, мы одерживали маленькую профессиональную победу!

– Нет, прикрой звук, как в вокале: о-о-о! «Огонь и пепел сё-ё-ёл сожжённых…»

Мы разучивали коротенькие тексты к городским детским мероприятиям, обращения детей к главе администрации, стихи для чтения с городских эстрад. И я в сотый раз отрабатывала какую-нибудь фразу в литературном монтаже к очередному празднику. Как мне пригодилась эта школа милой молодой актрисы в будущем! Благодаря ей я стала считать, что моя жизнь неотделима от сцены. Я актриса, и этим всё сказано. Теперь было понятно, почему я «не такая», по крайней мере мне самой.

Я почти ежедневно выступала где-то, вела концерты на городских площадках, читала стихи на конкурсах, играла детские роли в городском театре. Да и после школы я не оставила своё хобби и стала членом агитбригады МВТУ имени Баумана, выступала на концертах Московского камерного хора студентов, а совсем недавно вышла на сцену на Чемпионате по русской словесности в Германии.

– Как же ты читаешь свои стихи! Никогда не слышал ничего подобного! – похвалил меня главный судья Чемпионата, известнейший московский поэт.

Но тогда всё это только начиналось… с маленькой комнатки под крышей бывшего помещичьего дома, отданной под городской кружок художественного чтения…

Несмотря на острый дефицит времени, в школе я была отличницей, начинала писать стихи, выступала на концертах. В классе меня не любили, называли «выскочкой». Хромота жить не мешала, родители меня уважали и гордились мною.

Глава 9

Велосипед, коса и коса

Как же это здорово – катить на велосипеде, ощущая под туго накачанными шинами полотно бесконечной дороги! Велосипед – это, оказывается, такая вещь, которая позволяет передвигаться куда захочешь и когда захочешь, пусть и крутя педали одной ногой, пусть и с трудом забираясь на сиденье и останавливаясь, заваливаясь на бок и нередко падая! И всё равно, сидя с прямой спиной в седле, нестись по дорогам и обочинам с немыслимой скоростью намного приятнее, чем переваливаться по-утиному с креном на левую сторону.

Какое же счастье подарило мне новое открытие! Слава создателям этого чуда инженерной мысли! Слава моему старшему брату, одарившему меня долгожданной и столь необходимой свободой передвижения! Слава моим чудесным немолодым родителям, давшим мне другие возможности, без которых свобода была бы невозможна! Они позволили мне садиться на большой, «взрослый» велосипед брата, едва дотягиваясь здоровой ногой до педалей, и с замиранием сердца махали вслед своей самовольной и своенравной доченьке, не подавая вида, как же они волнуются, пока в проёме калитки не покажется измазанное грязью (а иногда и слезами), но счастливое лицо (вечно сбитые коленки и счёсанные об асфальт локти не в счёт!), упиваясь моими бродяжьими рассказами и радуясь моей пусть всё ещё немного ограниченной свободе передвижения, которую я обрела в то первое каникулярное школьное лето…

– Когда вернёшься?

– Не зна-а-а-ю-ю-ю!

Любимый старший брат Валерка только вернулся из армии, срочно устроился разнорабочим на стадион, заработал денег и купил мотоцикл, а я вскочила на оставшийся по наследству его «взрослый» велосипед. Он был огромным для моего восьмилетнего тела и вначале казался неподъёмным. Пришлось попотеть, чтобы сдвинуть его с места, но постепенно я, исхитрившись дотянуться до педалей единственной здоровой ногой, сумела поехать…

И больше меня было не удержать: только я, дорога, педали и ветер!

– Ну и где тебя носит целый день? – у мамы в глазах стояли слёзы. – Я уже не знала, что и думать… Не евши с утра, а заявляешься под вечер… Погоди, вот я папке скажу!

Но папка, довольный и счастливый моей внезапной мобильностью, только смеялся.

– Я ездила в Смелу к тёте Даше.

– ?

Немая сцена.

– Как?! Тридцать километров туда и столько же обратно!

– Угу! Как здорово! Да вы не волнуйтесь! Подумаешь, тридцать километров! Зато как тётя Даша была рада!

В глазах до сих пор стоит испуганное тёткино лицо, когда она увидела меня в проёме ворот своего частного смелянского дома… Покрытая пылью длинной междугородней трассы, я счастливо рассыпалась рассказами о проделанной половине пути перед испуганной родственницей, умяла вкуснейший борщ, поцеловала любимую двоюродную сестру Милку и вскочила на верного железного друга, чтобы отправиться в обратную, почти трёхчасовую дорогу…

Тётя Даша жила со своим мужем дядей Лёней, старовером и книгочеем. Их дом располагался в Смеле рядом с имением графьёв Бобринских. Как я писала чуть выше, она состояла с ними в тайном родстве. Дядя Лёня был серьёзным, степенным мужчиной, не склонным к разговорам, в отличие от своей темпераментной супруги, которая целые дни проводила, выясняя отношения и устраивая бурные ссоры и столь же бурные примирения со своей сестрой Гашей, жившей по соседству.

– Ну, будьмо! Щоб пилось и Глось! – заканчивались все разборки между тётками. И белёсый украинский самогон из сахарной свёклы лился в гранёные стаканы до следующей бури.

У моей тётки Гаши, которая тоже являлась отпрыском графа Бобринского, были удивительно удачливые дети. Впоследствии все они «выбились в люди». Муж тётки, дядя Ваня, побывал в фашистском плену, вернулся домой со сломленной психикой после сталинских лагерей и, прожив совсем немного в кругу семьи, умер.

Тётя Даша, старшая из сестёр, и сама имела троих очень удачливых детей – моих двоюродных брата и двух сестёр. Старший сын был прокурором Краснодарского края, средняя сестра вышла замуж за полковника генштаба, а младшая и самая моя любимая, Милка, – о ужас! – предпочла еврея и связала с ним свою жизнь! Конечно же, произошёл такой «мезальянс» против воли родителей. Милка смело бросила всё и убежала из отчего дома к своему обожаемому Гришеньке! Нужно отметить, что он был не просто евреем, а одним из самых «продвинутых» и известных «подпольных» бизнесменов того времени! Кстати, Гришка всегда говорил, что его учителем и «гуру» был мой папка…

– Умнее человека не встречал! – скажет он мне спустя многие годы, когда мы случайно пересечёмся в Евпатории. Я приеду туда лечиться и остановлюсь в частном секторе. К тому времени я уже окончу институт и буду замужем. И вот однажды под окном скромной хрущёвки вдруг появится чёрный лимузин, из него с трудом выйдет необъятный Гришка и пыхтя поползёт по лестницам на пятый этаж без лифта…

– Чтобы двоюродная сестра моей любимой жены жила в этом клоповнике! Собирай вещи, будешь жить у нас! – он примется бросать в сумку мои вещи. – Дочка Яна приезжает по путёвке и селится здесь! Это же надо было придумать!

В дверях покажутся испуганная хозяйка квартиры и ещё три женщины, получившие койки в той же комнате.

– Что подумает обо мне Ян?! – будет неистовствовать Гришка.

– Но как ты узнал? – оторопело спрошу я.

– Ха, как я узнал, она спрашивает! Тебя будут лечить у меня дома лучшие главврачи!

А потом он посадит меня за стол в своём шикарном доме, даст в руки листок бумаги и карандаш:

– Пиши, пиши всё до копейки: зарплату, платежи за коммуналку, расходы на еду и прочее. Пиши всё! Я хочу понять, как можно жить семьёй на две ваших зарплаты!

Потом он будет долго сидеть над листочком, изучать мои записи, задумчиво смотреть на меня и говорить:

– Счастливые вы люди, наверное… Я бы так не смог…

Я наберу для храбрости воздух в лёгкие и выпалю вопрос, который уже давно вертелся у меня в голове:

– Гришка! А ты сидел?

Он разразится хохотом, и толстый его живот будет колыхаться в такт приступам смеха.

– Конечно сидел! – ответит он и, увидев ужас в моих глазах, добавит: – Полчаса. Пока не позвонили из Совета министров. Знают, что один сидеть не буду. Пол-кремля за собой потяну! Ты вот что, знай: отец твой – большая голова! Если бы не его коммунистические принципы, далеко бы пошёл. Я его учителем своим считаю – по творческому подходу, по вращению шестерёнок в голове. Да только он и дверной ручки у государства не возьмёт. Ты со своим мужем тоже мыслишь узко – где это видано: жить на зарплату молодого специалиста! Впрочем, если захотите – возьму в бизнес, только моргни! В знак уважения к Яну. В Америках будешь жить!

Эх, Гриша, Гриша! И чего я тогда к тебе не прислушалась?

А в то время, о котором я сейчас веду рассказ, красавица Милка, крепко обняв и поцеловав меня, вложила мне в руку узелок пирожков «на дорожку», проводила до калитки и долгодолго махала вслед удаляющейся гостье, пока мой велик не скрылся за углом…

Дома, рассказав о своей поездке потерявшим дар речи папке и мамке и наскоро выпив несколько стаканов насыщенного вкуснейшего домашнего компота, я натянула купальник и, накинув поверх какую-то широкую пляжную тунику, опять впрыгнула на велосипед и понеслась «на косу» купаться, пока не зашло солнце.

«Идти на косу» значило идти купаться на Днепр, на искусственную песчаную косу, протянувшуюся параллельно берегу. Её намыли во время строительства Кременчугского водохранилища. Ширина Днепра в этом изгибе достигала тогда четырнадцати километров – противоположного берега видно не было. По фарватеру реки оставались мелкие островки, на которых было так чудесно отдохнуть после часа плавания в быстрой днепровской воде!

Плавать я научилась сразу и плавала с увлечением и самоотдачей (в воде хромота не мешала!). Обычно я шла по белейшему и чистейшему плёсу до такого места, где открывалась необъятная даль Днепра, сбрасывала лёгкую одёжку наземь, привязывала к прибрежным кустам велосипед, который с трудом ехал по хрустящему «сахарному» песку, и бросалась в прохладные желтоватые воды! А потом плыла и плыла до какого-нибудь островка: то на спине, то уткнувшись лицом в воду – и без сил падала на берег. Мне нравились сюрпризы. А потому я испытывала настоящее удовольствие, когда поднимала голову и, прищурившись, оглядывалась вокруг, чтобы оценить, куда же меня занесли волна и кураж…

Возвращалась я обычно уже затемно, как раз к обильному столу. Смыв в летнем душе пыль дорог и днепровский крупный песок, я принималась уплетать за обе щёки вкуснейшую родительскую стряпню и, почти проваливаясь в сон от усталости и впечатлений прожитого дня, слышала сквозь дрёму любимые украинские песни, видела грозди винограда и ягоды вишни над огромным летним сколоченным в саду столом…

Как же чудно пели мама с братом!

Рiдна мати моя! Ти ночей не доспала…

Брат мой вырос настоящим красавцем с голубыми глазами и густыми, пушистыми ресницами. Он учился в пединституте на физкультурном факультете, был прекрасным футболистом и капитаном местной футбольной команды, а впоследствии стал тренером. Его считали завидным женихом.

Как же мы были привязаны друг к другу! Брат любил подхватить меня на руки, усадить на мотоцикл и укатить в свою компанию, к своим друзьям, где я чувствовала себя как рыба в воде, несмотря на разницу в возрасте! До сих пор, общаясь по скайпу с Валеркой, я передаю привет друзьям его юности и моего далёкого детства.

После таких прогулок возвращались мы обычно поздно, валились с ног и тут же погружались в сон. Завтра ждал новый день волшебного лета. Даже книжки были на какое-то время отброшены в сторону. Каникулы – время для отдыха, а «подтягивать» мне было нечего – первый класс закончен на «отлично»!

По утрам Валерка придирчиво оглядывал велосипед, подкачивал шины – и жизнь снова трубила в фанфары! И конечно, я тут же устремлялась навстречу приключениям и новым ощущениям. Так однажды…

– Родители разрешили тебе стричь косу? – подозрительно спросил меня пожилой еврей, работавший в городской парикмахерской возле «магазина Фефера», куда я пришла избавляться от надоевшей до умопомрачения косы!

– При чём здесь родители? Стригите!

Волосы были толстыми как проволока и, заплетённые в косу, не поддавались никаким ножницам! Он с трудом «отпилил» мне её, чертыхаясь в процессе, непрерывно язвил по поводу родителей этой «шиксы», которые, как недоумки, послали дочь состригать такие чудесные толстые русые волосы. В итоге парикмахер оставил на затылке сантиметровую «стерню», а в руки отдал состриженную косу. Глядел он на меня при этом осуждающе-укоризненно.

Чуть позже мама, плача и причитая, привела стрижку в некое подобие порядка. Но теперь по всей голове волосы мои имели длину новобранца… Зато я была счастлива: наконец у нас с братом были похожие причёски!

– Пошить тебе новое платьице? Я тут кое-какой фасончик подсмотрела, – мама глядела на почти лысую голову, сбитые коленки и сама понимала неуместность своего предложения.

Я презрительно сплюнула сквозь зубы, как делали все мои друзья-пацаны из переулка, натянула кепку (наконец-то коса не мешала!) и вылетела на велике на свободу. Меня ждали улицы, дороги, плёсы и лесные опушки на крутом и высоком правом берегу Днепра!

Глава 10

Соня и другие

Мама крутилась перед зеркалом, примеряя обновку. Она легко поворачивалась на каблучках, улыбалась своему отражению.

– Я не красавица, но чертовски симпатичная! – смеялась она.

Папа любовался ладненькой женственной фигуркой жены, её нарядом, который она бог знает когда успела сшить, используя один из тех бог весть где увиденных «фасончиков», скроенный с невероятной быстротой и профессионализмом и пошитый на «подольской» швейной машинке.

Я уже тоже была приспособлена к шитью, могла обработать швы на «оверлоке» для маминых заказов. Она «платила» мне по три рубля за изделие. Конечно, если бы я попросила, она немедленно дала бы мне все тридцать! Но я не просила, а предпочитала честно зарабатывать свои карманные деньги. Вместе с зарплатой за детские роли в местном драмтеатре выходила немалая сумма, которую я тратила на марки. Я собирала искусство, города мира и страны. Отдельным кластером шли экзотические птицы и звери. Я ещё не знала, что когда-нибудь, много лет спустя, увижу их всех в естественной среде обитания. Это занятие давало так много пищи для размышлений! Энциклопедии были излистаны вдоль и поперёк, а Леонардо да Винчи, Рафаэль, Репин записаны в личные друзья.

Мама укладывала волосы красивой волной, прихорашивала меня, папу и, окинув нас довольным взглядом, констатировала факт:

– Ну что ж, можно выходить!

Мы шли в гости. Я очень любила ходить с родителями в гости! Мне нравилась любовь, с которой относились к папе его друзья и сослуживцы, нравилось наблюдать за укладом жизни в других семьях, нравился неизменный «наполеон», с которым меня опасно было оставлять один на один в закрытой комнате (однажды такой опыт уже имел место…).

Дома, которые мы посещали, были похожи на наш – такие же красивые и благоустроенные. Там, как и у нас, имелись тяжёлые бархатные шторы, хрустальные люстры и ухоженные палисадники. Я долго думала, что так живут все, пока меня не пригласил на свой день рождения один мой одноклассник. Его семья всё ещё жила в землянке… Помню, как мне было невыносимо неудобно брать угощение со стола, врытого в землю, как я заливалась краской, когда мама товарища совала мне конфеты в кармашек…

А вот папины друзья, все бывшие офицеры-лётчики, повидали за время войны многое на немецких, чешских, румынских территориях и теперь хотели жить не хуже.

– Они вдруг говорят мне: «Оставайся с нами. Будешь жить в нашем замке и станешь нашим мужем», – рассказывал он в очередной раз историю о том, как в него влюбились три(!) сестры-баронессы в Румынии. – Я им говорю: «У меня уже есть две жены. Вот эта младшая», – и указываю на маму. А они только смеются в ответ: «Она же не баронесса!»

В этом месте папка обычно показывал фотографию трёх жутко красивых, ухоженных брюнеток. Она до сих пор хранится в родительском альбоме, доставшемся мне по наследству, так же как и другие фотографии всех наших друзей.

Вот статный красавец-лётчик в отставке Белоблоцкий с сыновьями двухметрового роста и красавицей женой. Это в их двухэтажном коттедже меня оставили отдохнуть в одной комнате с «наполеоном».

Вот хлебосольные Зборовские, в их доме я впервые увидела настоящие картины музейной ценности в золочёных рамах.

– Трофейные! – хозяин с гордостью показывал их гостям.

У нас в доме тоже была одна «трофейная» картина, гордо висевшая в «зале»: огромный лев чутко всматривался в прерию, охраняя свою львицу. Папа взял её из разрушенного немецкого замка. Эта картина оказывала на меня магическое действие и сопровождала папу до конца его дней.

А вот смотрят с фотографий Ульшины: дядя Петя, тётя Таня и их взрослый сын. Дядя Петя был военным моряком и служил на базе у берегов Японии. Дом его был полон японского шёлка, вышивок, экзотических восточных картин. Тётя Таня, черноокая красавица-брюнетка, бережно смахивала с них пыль с помощью каких-то удивительных перьев и сама казалась мне диковинной птицей из японской сказки.

А вот с их сыном у меня случилась очень странная история.

– Иди-ка сюда! – позвал он меня однажды и указал на свою комнату.

Парень он был видный, можно даже сказать, красавец, сильно походивший на мать. Он только что вернулся из армии, как и мой брат. Мне, второклашке, польстило такое внимание к моей особе, и я с любопытством вошла в его комнату. Рассматривая его коллекцию марок, я оказалась без всякой задней мысли в опасной близости от взрослого молодого человека. Он быстро наклонился ко мне и вдруг – о ужас! – поцеловал прямо в губы долгим, «взрослым» поцелуем! Такого испуга, отвращения и стыда я ещё никогда не испытывала! С ужасом вытирая губы, я выскочила в коридор и до конца визита боялась смотреть людям в глаза.

Кстати, если говорить о моем «половом» воспитании, оно было нулевым. Я почерпнула кое-какие сведения о взаимоотношениях полов из книг, но за ненужностью бессознательно уложила их в дальние ящики своего подсознания, где хранилась информация об окружающем мире. Скорее всего, действовал папин запрет: «Любовь и прочие глупости не для тебя. Ты калека! Тебе не о любви, а об учёбе надо думать!»

Естественно, в этом ракурсе я была неинтересна своим более подкованным одноклассницам и вообще прослыла полной дурой в вопросах пола. Девчонки из моего класса уже шептались о чём-то таинственном по углам и покрывались краской при приближении мальчиков, привлёкших их внимание. А я в это время, презрительно скривив губы в «печоринском» нигилизме, думала про себя, что жизнь довольно скучная штука. И всё-то я про неё знаю. Мне известно всё наперёд. Тоска, одним словом.

В окружающей среде между тем происходили интересные вещи. Наш дом начинал делиться. Сначала одна из дальних спален отпочковалась и превратилась в отдельную единицу жилья с кухонькой, прихожей и большой комнатой. Там поселилась семья смелянской тётки, решившая перебраться в наш город. Большой и уютный дом в Смеле, где когда-то во время войны познакомились мои папа и мама, был продан. Его выставили на продажу и сбыли с рук мгновенно, а новое жильё рядом с нами для тёти Даши и её родных искали долго. Именно поэтому было принято решение сделать самостоятельную пристройку, где они могли бы поселиться.

О, если бы мои родители знали, к каким последствиям приведёт это решение! Ах, если бы знали!

Прошло время, дом был куплен, и тётя, дядя и их семья обосновались на самом берегу Днепра. В том же году, зимой, мою красавицу кузину Милку умыкнул из родительского дома, увёз от строгого отца-старовера «бандит» Гришка – будущий бизнесмен, вошедший в антологию зарождающегося бизнеса на обломках коммунистического строя.

А наш отпочковавшийся «аппендикс» пустовал недолго – там поселилась семья папиной племянницы Сони с мужем Женей и дочкой Лизой. Я называла её тётей Соней в силу возраста (хотя она была мне двоюродной сестрой), а её мужа – дядей Женей. Они приехали, демобилизовавшись из Кустаная, где дядя служил в офицерском чине.

Как я любила их семью! До безумия. До маминой ревности. Я боготворила Соню! А она полюбила меня. Безгранично. До дочкиной ревности. На всю жизнь.

Кроме общего ребёнка – Лизы – в семье имелись две взрослые старшие дочери от первого брака дяди Жени. Тётя Соня вырастила их как родных.

Итак, во дворе народу прибывало, и жить становилось веселее.

– Соня, Ася, Сима, Лиза! – неизменно созывал своё семейство дядя Женя.

Мы смеялись и дразнили его этой семейственностью. Милейший, тихий и скромный человек! Как он любил и боготворил свою супругу, которая была намного младше его, как трогательно помогал ей во всём!

А она, великолепная хозяйка и кулинар от бога, готовила изумительные блюда еврейской кухни непередаваемого вкуса и качества. Ничего подобного я никогда более не ела ни до, ни после, даже из рук родителей!

Говорят, что этот уникальный кулинарный талант достался тёте Соне от бабушки Ханы – моей бабушки по папиной линии. В своё время она могла приготовить из одной курицы семь блюд. Этот известный еврейский рецепт я обожала. Было удивительно наблюдать воочию, как тётя воплощает его в жизнь, как аккуратно, с любовью готовит все эти блюда, как печёт вкуснейшие пирожные, рулеты и торты, какими запахами полнится кухня, когда над пищей колдуют её нежные руки…

Тётя не была красива по общепринятым канонам (они с папкой были на одно лицо). Но мне она казалась самой красивой на свете!

– Викочка! Что ты хочешь, чтобы я испекла?

– «Наполеон»! – следовал неизменный ответ. – И ещё медовик! И рулет! И ещё я хочу куриный холодец и шейку! («Шейка» представляла собой фаршированную чем-то немыслимо вкусным куриную кожу, взятую с шеи, зашитую с двух сторон и запечённую в духовке.)

Тётя Соня смеялась и усаживалась готовить. Она всё делала сидя, потому что была инвалидом: травма спины заковала её в вечный корсет. Затем все занимали свои места вокруг стола, и я, закрыв глаза от удовольствия, уплетала всю эту вкуснятину…

Эх, тётя Соня! Хоть бы на миг сейчас попасть мне за тот стол…

А на кирпичном заводе, где работал папа, назревали интересные события. Янчик умудрился построить за счёт производства целую улицу для рабочих. Аккуратные домики с аккуратными палисадниками выросли на пустыре за городом. Семьи, которые вселились в эти сказочные домики, боготворили папку и надумали назвать улицу его именем.

Что тут началось! Комиссии, расследования, попытки «сшить дело» следовали друг за другом. Всё это давно кануло в Лету, но я до сих пор помню, как исказилось папкино лицо. Да, мой дорогой! За добро надо отвечать! Инициатива наказуема…

Семья очень переживала, хотя ни для кого не было секретом, что папа ни разу не «взял и гвоздя» от государства без оплаты с квитанцией. Прошёл в своё время школу сталинских застенков! Короче, ничего криминального не изыскали. Только пожурили:

– Думай в следующий раз крепко, прежде чем улицы для рабочих строить! Что же это будет, если каждый тут начнёт…

Но директорствовать на кирпичном заводе у папки настроение пропало. А тут, очень кстати, подоспело приглашение перейти на должность заместителя директора местной табачной фабрики, считавшейся гордостью городской промышленности. Недолго думая, мой Янчик собрал своих сослуживцев и перебрался всем кагалом на новое место работы.

Почему «всем кагалом»? Поясню. Папа давно занимался реабилитацией трудных подростков и попавших в тюрьму по молодости и глупости юношей. Когда такие парни с трудной судьбой оказывались на свободе, у них почти не было шансов найти приличную должность. Папа брал их на работу, присматривался, устраивал им жильё в общежитии, сидел на их свадьбах «посаженным отцом»… Сколько таких «названых» братьев разбросано у меня по белому свету!

Когда пришло время оставить кирпичный завод, все сотрудники, не рассуждая, ушли вслед за папкой на новое место, а в нашем доме появилось «общежитие» для ещё не устроенных бывших «зэков». Мама их боялась, а я нет. Большинство парней старались исправиться. Конечно, случалось, и обворовывали, но это были единичные случаи.

– Соня, Ася, Сима, Лиза! – звал дядя Женя, приглашая к огромному накрытому в саду столу своих домочадцев.

– Вика, Маша, Валерка, пацаны! – звал папка свою команду.

И все усаживались за стол, заставленный вкуснейшей стряпнёй, а там, глядишь, скрипнула калитка – гости на пороге… А вот и утка в яблоках в центре стола по соседству с холодцом, салатами, колбасами и прочей отменной снедью. А вот и первые крупные украинские звёзды на быстро темнеющем небе. А там и до песен недалеко…

Тобi зозуля на веснi

Кувала щастя, а менi

Вороння крякало сумне:

Забудь мене…

Глава 11

А во втором нашем классе «В»…

Перед самым началом учебного года меня вместе с Наташей родители отослали в пионерский лагерь, в последнюю смену.

– Немного дисциплины тебе не помешает! – категорично изрёк папа и хулигански подмигнул мне. Сам же рассказывал мне о своём «бурном» детстве!

В лагере мы были в самом младшем отряде и поначалу чувствовали себя не совсем комфортно среди других учеников первых классов (мы-то идентифицировали себя с народом постарше!). В нашем отряде отдыхали в основном дети из близлежащих сёл, потому что лагерь был богатый, «колхозный», содержавшийся на совхозные деньги. Сельские детишки уступали городским в образовании и в «градусе самомнения», но к концу смены все сравнялись в неистощимом стремлении сорвать «тихий час» и обмазать мордашки товарищей зубной пастой, в тайной слежке за романтическими привязанностями ребят постарше и в попытках пробраться на танцы для «взрослых» отрядов.

Я, как всегда, участвовала в самодеятельности: что-то читала со сцены, что-то пела. Голос у меня тогда был таким низким, что я бы определила его как «детский бас». Я басила так невыносимо громко и самозабвенно, что бедным слушателям, находящимся поблизости, приходилось затыкать уши! А мне непременно нужно было петь – я изводила всех своим басовитым воем!

Скорее всего, саму себя я не слышала, иначе поставила бы под сомнение свою принадлежность к певческому сословию. Дома, во время родительских песнопений, голос мой хорошо вписывался в привычные репертуарные номера, и меня похваливали. Но когда я рвалась исполнять сама тягучие хиты тех лет со сцены, полагаю, это было невыносимо! Тем не менее, концертная бригада лагерных чтецов, вокалистов и танцоров ездила по окрестным сёлам с концертами, скрашивая себе достаточно унылую и однообразную лагерную жизнь. Естественно, я была среди этих лихих путешественников-гастролёров.

Моя Наташа, при всей своей скромности и замкнутости, опять умудрилась влюбиться. На этот раз её выбор пал на нашего старшего пионервожатого Женьку. А я с преданностью верного Санчо Панса собирала для неё количество знаков внимания, взглядов и слов с его стороны… Женька, скорее всего, нас вообще не замечал. Он был влюблён в старшую сестру Наташи Люду, которая, будучи уже студенткой первого курса пединститута, работала в том же лагере.

В мансарде под крышей,

То громче, то тише,

Играет гармошка.

То будто смеётся,

А то вдруг зальётся,

Рыдает гармошка.

Парнишкам прохожим

И девушкам тоже

Привет шлёт гармошка… —

надрывалась радиола на летней танцплощадке. Мы, «салажата», пытались вытанцовывать на сцене, пока нас не прогоняли спать, и с завистью смотрели на «старших», краснеющих от приглашений и робких касаний во время танца.

Ах, это предчувствие любви! Ах, эти первые биения сердца! Но как там папка сказал? «Ты калека. Любовь не для тебя. Тебе только учёба!» А жаль…

Так что идти в школу не хотелось. А хотелось мечтать о взрослой жизни и вздыхать по поводу объекта своих увлечений, которого, увы, не было даже на горизонте… Эх, жизнь моя жестянка!

Первое сентября настало неотвратимо. Тело, подросшее за лето и поздоровевшее от плавания и велосипедных кроссов лучше, чем от ненавистных лечебных массажей и грязевых обёртываний, с трудом втиснулось в форму, сшитую мамой ещё в начале каникул. Из-под коротенькой юбочки клёш торчали непропорционально длинные ноги, одна заметно короче и тоньше другой… Мальчишеская стрижка с непослушными вихрами как нельзя лучше подходила хозяйке всего этого роскошества!

– Возьми букет, я только что нарезала в саду! – кричала мне вслед мама.

Я неохотно вернулась. Ох уж мне эти букеты для нелюбимой учительницы!

В классе произошли перемены. Появились новые интересные ученики. Помню девочку Женю – очень милую, спокойную, воспитанную. У неё была мама-писательница, которая опубликовала книжку о девочке Жене. Как это тогда меня поразило: живая, настоящая писательница и её героиня – вот они, рядом! Маму Жени приглашали в школу на открытые уроки, и я с восторгом и благоговением внимала рассказу писательницы о том, как она долгой полярной ночью (папа Жени нёс службу на Крайнем Севере) создавала своё произведение о дочери.

Потом была ещё противная девочка Нина. Она мне сразу категорически не понравилась, когда заявилась на первый урок по природоведению и принесла с собой готовый немецкий ширпотребовский гербарий! (Её отца только что перевели служить из Германии на Украину.) Мы-то свои гербарии собирали сами, всё лето бегая по полям и лесам.

Не знаю, какое чувство искажённой социальной несправедливости во мне взыграло, но только на перемене я подошла к ней и дала тумака. Меня поддержали некоторые одноклассники. А Нина, глотая слёзы обиды и несправедливости за своё коммерческое вложение, побежала в учительскую жаловаться мамаше, которая преподавала в нашей школе.

Что тут началось! Вызвали милиционера, на меня составили акт о нападении на бедную девочку-одноклассницу, отвезли в детскую комнату милиции. Вызволил меня из беды, как всегда, папа. Он замял скандал, выписал что-то для школы, поговорил со мной о выборе форм протеста, в случае если меня что-нибудь возмущает. Прошло очень много лет, а мне до сих пор почему-то не стыдно за ту оплеуху!

Девочка Нина в классе не прижилась, и её срочно перевели в другую школу.

Была у нас в классе очень яркая девочка с явными задатками лидера – Валя Волкова. Она росла в простой семье работяг. Её отец пил, за дочкой не слишком следили, и она училась так себе, но личностью была неординарной. Слово её в классе было законом! Её слушались все благодаря обострённому чувству справедливости и сильному характеру, которые были заложены в этой девочке.

Так вот, Валя относилась ко мне с уважением, и это разбило лёд между мной и одноклассниками. Мы проводили много времени на лужайке, раскинувшейся перед домиком приятельницы, затевали разные «тимуровские» дела, играли в лапту и другие уличные игры.

– Пап, мам! Мы хотим устроить гайдаровский штаб у нас в сарае, можно? – и все чистили, драили старый дровяной сарай, оклеивали его стены стенгазетами и плакатами, ходили по домам, предлагая помощь фронтовикам и пожилым людям.

Этот период школьной жизни запомнился мне интересным и деятельным. Я впервые в жизни чувствовала себя хорошо среди других ребят, воспринимала себя такой, как все.

Через много лет я случайно встретила Валю в автобусе. Она сильно постарела, расплылась, страдала от больных ног. Чувство благодарности захлестнуло меня! Мы обнялись и расплакались…

– Эй, постой-ка! А почему ты всё-таки перешла в другую школу? Я слышала, что-то такое там говорили…

– Эх, Валюха! Это не для слабонервных! – отшутилась я.

О моём переводе, о моём практически бегстве в другую школу я обязательно расскажу. Именно тогда впервые в жизни я столкнулась с ненавистью по расовому признаку…

– Жидовка! Мы тебя встретим одну в переулке и ноженьки твои хромые переломаем! – хрипел мне в лицо, изгаляясь на все лады, Виталька Мельников, одноклассник и антисемит. – А убежишь в другую школу, найдём тебя и там. Все-все будут знать, что ты жидовка!

Наивный! Когда он пришёл с двумя десятками подпевал-куклуксклановцев в новую школу для одарённых детей со спец-классами, куда я действительно перевелась из-за всей этой мрази, и попытался рассказать о моей «роковой» тайне, то с удивлением обнаружил, что школа в основном состояла из этих самых… которых он и его друзья так ненавидели…

Но об этом потом. Сейчас, правда, не могу – расплакалась вдруг, вспомнив старое…

А во втором нашем классе «В» жизнь бурлила то сбором металлолома, то походами за макулатурой, то «тимуровскими» делами! Мы все готовились к вступлению в пионеры. Мне намекнули, что, возможно, в пионеры меня не примут из-за драки с девочкой Ниной. Помнится, я очень переживала по этому поводу. Но один из лидеров класса, хороший парень Лёня Иванченко, сказал, что в случае чего класс возьмёт меня «на поруки». Мне это очень пришлось по душе – за своё пионерское будущее я больше не боялась!

Да и отношение к моим «пятёркам» в чём-то поменялось: некоторые ребята тоже почувствовали вкус к учёбе. Жанна, Олег и я делали вместе уроки. Это было так увлекательно! Я помогала им с домашними заданиями, потом мы варили суп с колбасой и уплетали его за обе щёки! А когда все задания были выполнены, мы шли гулять – шуршать листьями или кататься со снежных горок.

Ах, эти чудные запахи моего детства! Золотая осень, пахнущая дымком костров… И хризантемы на каждом квадратном сантиметре садов и уличных аллей… И запахи растопленных печек по утрам с вкусными оттенками пирогов и супа… И весенний запах прелой листвы, сжигаемой в кострах… Никогда больше не довелось мне так ярко чувствовать все эти нюансы жизни!

И никогда я не чувствовала себя такой ущербной из-за моей проклятой хромоты. На уроках физкультуры мне доставалось больше всех!

– Ну-ка, не ленись! Стойка на руках! Руки-то у тебя не хромые! – упражнялась в остроумии моя неудачница – первая учительница. – Бегать ты не можешь, ну так ходи! Пять кругов по стадиону! (Стадион был рядом с парком, где располагалась школа.)

Кстати, эти уроки по «нарезанию» кругов вокруг стадиона помогут мне справиться с аналогичной задачей потом, уже в Бауманке, куда я поступлю после получения аттестата зрелости и где спецмедкомиссия не будет знать, каким образом засчитать мне нормы ГТО, обязательные для всех. И ещё до этого, когда нас отдадут в руки учителя-садистки по физкультуре, которая доведёт до инвалидности и самоубийства двоих учеников и которую впоследствии будут судить. Сколько же душевных и физических сил мне понадобилось собрать в кулак, чтобы не сдаться, хромать и хромать себе из класса в класс с похвальными грамотами за отличную учёбу по всем предметам, включая физкультуру!

Глава 12

Брат женится

Жизнь меняла свои формы со скоростью калейдоскопа не только в школе, но и дома.

Летом в отделившуюся половину вселились новые жильцы. Случилось это так: во-первых, мой брат, великолепный пловец, спас на Днепре тонущую девушку. Во-вторых, девушка мгновенно по уши влюбилась в своего спасителя и возжелала его в мужья. В-третьих, красавица оказалась дочкой очень известного в городе человека – ректора местного пединститута, героя войны, родство с которым открывало перед Валеркой необъятные перспективы. И наконец, у родителей, несмотря на высокие доходы, никогда не было наличных денег, и посему решено было продать уже отделившуюся часть дома со спальней, комнаткой, кухонькой и ванной, которые были построены прежде для нужд родственников. Продали быстро, чтобы использовать деньги для подготовки свадьбы по всем канонам «высшего света».

Нашими новыми соседями стала очень достойная семья! Дядя Боря и тётя Женя Данники имели двоих детей – сына Борьку и дочку Валю. Они демобилизовались из Прибалтийского военного округа и обосновывались на новом месте. Данники-старшие стали прекрасными друзьями-товарищами моим родителям, а Валюха лучшей моей подругой! Это была долговязая девочка на два года старше меня, а её брат Борька – атлетический парень с выдающимися спортивными способностями, оказался впоследствии одним из самых интересных и востребованных молодых людей в городе.

Я как будто обрела сестру! Мы с Валюхой не расставались все последующие два года, пока их семья не переселилась в малюсенькую трёхкомнатную квартирку «на вокзале», которую дядя Боря получил как демобилизованный.

– Девчонки, ну куда же вы запропастились? – взывали наши мамашки.

А мы, высунув язычки, старательно рисовали совместную книжку о путешествиях пиратов, то есть о нас. По сюжету, который мы придумали с Валюхой и записали в толстенный альбом для рисования, где уже красовались наши картины, нас звали по-пиратски выспренно: Дадри-Подадри-Кышри-Мадарри-Валке-Маритосян (это Валюха), Кеднё-Мадера-Импа-Вырпи-Вилко-Рокакисян (это я). Мы называли друг друга новыми полными именами в знак уважения и даже учили родителей употреблять пиратские «кликухи». Прошло более пятидесяти лет, а я до сих пор их помню… Это как индикатор памяти, всё ли в порядке с умственными способностями по достижении определённого возраста, как номер машины, пароли к входам в десятки программ на компьютере, как важные памятные даты…

Чем так привязала меня, бунтарку и революционерку, эта длинноногая девочка-подросток? Не подлежит сомнению, что добротой, умом и интеллигентностью, а ещё и физической культурой, к которой были обращены все её стремления! Они вместе с братом Борькой имели выдающиеся атлетические способности, оба были высокие, жилистые, выносливые. Спортивные школы и студии буквально рвали их на части! Валюха очень скоро после появления в наших краях стала чемпионкой по атлетическому многоборью, Борька тоже вышел далеко за пределы города в своих спортивных достижениях! А я… по крайней мере, я старалась. Валя заставляла меня каждое утро ходить с ней на стадион и делать разминку. Их атлетическая группа тренировалась там круглый год при любой погоде, а я в сторонке повторяла то, что было мне доступно: пыталась бегать, прыгать, толкала ядро.

В это же самое время мой брат учился в институте и делал работу по физиологии человека. Он придумывал для меня различные приспособления: обручи с гирьками на больную ногу типа магнитной «звезды» – по образу и подобию модного тогда изобретения профессора Елизарова, гантели, гири, тренировочные стенды. Брат ваял из меня «человека», а я вычитывала и исправляла ошибки в его курсовых работах. Легкоатлетки из меня не получилось, хотя у Валерки были на меня грандиозные планы:

– Мы с Валей сделаем из тебя вторую Ингу Воронину![6] – любил говорить он.

Вы не поверите, но совместные старания начинали приносить свои плоды! Путь в чемпионы был для меня всё ещё закрыт, но в тот период я научилась лучше ходить, подкачала тонкую слабую ногу, бегала по всем законам жанра дистанцию с барьерами, метала ядро и копьё.

Подчёркивая нашу неразлучность с Валюхой, мама пошила нам изумительные блузочки из льна цвета ярких подсолнухов. По жёлтому фону шла чёрными полосками стилизованная украинская ассиметричная вышивка. Вот я стою рядом с длинноногой грациозной девочкой-подругой из моего детства на чёрнобелой фотографии… Где же ты теперь, моя Дадри-Подадри?

Затем я записалась ещё и в студию гребли на байдарках (где я подошла идеально!), но брат меня оттуда срочно «вынул», заметив, как непропорционально развивается и нарастает мышцами мой плечевой пояс! Ещё в тот период я увлекалась стрельбой в тире, продолжала быть бессменным вратарём дворовой футбольной команды, начала ходить в походы… Эти занятия добавляли мне здоровья больше, чем все на свете врачи, вместе взятые!

Здесь надо бы ещё рассказать, что в доме появилось пианино. Оно прибыло с Кубани специальным драгоценным грузом в особом контейнере. Оно было практически неподъёмным, так как его основу составляла литая серебряная плита. Чтобы поставить его в доме, пол для прочности укрепили бетонной подушкой.

Пианино называлось «Кубань» и было сделано по спецзаказу маминым племянником – в то время прокурором Краснодарского края. Это была своеобразная благодарность папе за то, что он выучил парня в институте и поддерживал в первые годы.

Новшества казались увлекательными и интересными, но над моей «пацанской» жизнью нависла угроза быть посаженной за инструмент и изучать бесконечные гаммы и арпеджио. Меня обрядили в капроновое невероятно пышное и глупое платье и повели на подготовительные занятия к старой учительнице музыки. Она была строгой, нудной и требовательной. Скептически осмотрев меня, учительница изрекла свой вердикт:

– На концертную славу не рассчитывайте! У неё же левая нога не работает! Как она с педалью будет управляться?

Затем взгляд её упал на искорёженную огнём кисть правой руки.

– А как быть с этим? Вы думаете, она вот так раз, два и заиграет? Деточка, пропой-ка вот это, – и она сыграла простенькую мелодию на белом концертном рояле, стоявшем в её комнате.

Я завыла своим «фирменным» басом и пропела то, что требовали обстоятельства.

– Хм, слух есть. Ну что же, попробуем, – сказала учительница и положила в карман щедрое вознаграждение за несколько уроков наперёд.

Я ходила на эти подготовительные занятия скрепя сердце, отрывая своё драгоценное время от более важных дел. Нужно было выдержать конкурс (больше двадцати человек на место!) в местную музыкальную школу. Шансов с моими данными, скажу честно, не было никаких! Даже несмотря на старания мамы, пошившей к этому знаменательному дню бутылочного цвета бархатное платье с кружевным воротничком, призванное облагородить её «пацанку» Вику в глазах почтенной приёмной комиссии.

– Пропойте-ка нам вот это, – сказал пожилой директор школы, взял в руки скрипку и наиграл мелодию.

(По секрету скажу, что я буду бояться этого высокого седого представительного мужчину все семь лет обучения в этой чудесной школе.)

Откликнувшись на просьбу, я завыла своим выдающимся басом. Чтобы успокоить читателя, скажу, что со временем (годам эдак к шестнадцати) бас превратится в драматическое сопрано редчайшего тембра, которое будет встречено на ура в Камерном хоре московских студентов.

– А теперь простучите в ладошки вот этот ритм!

Я сносно выполнила задание, а потом вдруг ясно-ясно почувствовала, что вид моих физических несоответствий не вызывает у комиссии никакого оптимизма, и сейчас, скорее всего, меня проводят за двери и вежливо попрощаются, чтобы зачислить в ученики кого-то более подходящего. Какой-то хулиганской весёлой отвагой наполнилось моё несовершенное тело, и я отбила чечётку, которой так долго обучалась в пионерских лагерях! В голове крутились кадры из фильма «Повесть о настоящем человеке» по роману Бориса Полевого, в которой безногий лётчик отбивает чечётку перед глазами медицинской комиссии. Раскинув руки в конце, я громко выдохнула:

– Ха!

Члены комиссии громко хохотали до слёз! А я поклонилась своим будущим учителям и поковыляла к двери, всё ещё сопровождаемая смехом и выкриками:

– Браво! Молодец!

Через два дня на дверях школы, расположенной в одном из немногих оставшихся в круге помещичьих особнячков, вывесили списки двадцати принятых счастливчиков. Моя фамилия стояла в списке первой! Так я начинала свою жизнь в любимой музыкальной школе рука об руку с любимыми учителями и с музыкой, к которой чувствовала непреодолимую тягу длиною в жизнь.

Но учёба не единственное, что волновало меня в то время. С тех пор как в доме появилась Танька, невеста брата, жизнь круто изменилась! Она была доброй девчонкой, но очень безвольной и ведомой. У неё был низковатый IQ и имелась склонность к алкоголизму. Впрочем, пока готовилась «свадьба века», продавалась часть дома, заключались договора о помощи молодой семье между двумя благородными семействами, всех этих качеств видно не было.

Танька вваливалась к нам в дом подшофе вместе со своей мамашей, известной в городе скандальным поведением балериной и «светской львицей», забиралась на колени к папе Яну и, целуя его в блестящую лысину, ворковала:

– Папочка! Как же я хочу эту свадьбу поскорее! Мы с мамой влюблены в Валерку как кошки!

Ах, если бы мы тогда задумались хоть чуточку над всеми этими знаками судьбы! Семья ректора жила по своим, только им одним понятным законам. Постоянные разъезды героя войны по стране и за рубежом, бесконечные великосветские тусовки в их огромной по тогдашним меркам, богатой квартире (а проще говоря, пьянки), толпа молодых обожателей мамашки и пока ещё тайный алкоголизм дочери готовили моему любимому братишке западню.

– Мамочка, родная, спаси меня! – Валерка сидел на земле перед кирпичным домиком бабушки и колотился головой о двери.

Я его таким никогда не видела! Мой брат, спортсмен, скромняга и трудоголик, за всю свою жизнь не пробовавший алкоголя и не выкуривший ни одной сигареты, сидел на земле и рыдал, как истеричная девчонка! Сердце не выдерживало этой картины!

– Мама! Они с мамашей надумали делить меня по графику! Мать – нимфоманка, дочь – алкоголичка, обе не гнушаются наркотиками. Мама, куда я попал!

Прожил Валера в семье влиятельного тестя ровно десять месяцев, получил кафедру физвоспитания и защитил кандидатскую. Потом он вернулся домой и первое время даже слышать не хотел о родившейся от нерадивой супруги не совсем здоровой дочери.

Мама моя, добрейшей души человек, не могла отказать от дома спивающимся сватье и невестке. И часто, когда в доме было не много людей, впускала в одну из дальних комнат «наклюкавшихся до ручки» бывших родственниц, прикрывала их, давала отоспаться и отпаивала огуречными рассолами, пока папа не прекратил однажды это безобразие! И как вовремя! Вскоре мать нашли со свёрнутой шеей. Бывшая жена брата ненамного пережила родительницу. Окончательно спившись и потеряв человеческий облик, она тоже ушла из жизни.

А мой жизненный опыт обогатился знанием такого негатива, который лучше было не знать и не ведать! Когда они вваливались к нам искать приют у безотказной Машеньки, я брала ведро с водой, сыпала в него хлорку и ходила следом за пьянчужками, протирая всё, к чему они прикасались. Это была такая форма детского протеста. Ещё я демонстративно сжигала на костре в саду заграничные шмотки и обувь, которыми меня пытались купить эти две мерзавки.

– Гордая, да? – смеялась мне в лицо старшая, Елена. – Ничего, посмотрим, что ты запоёшь, когда вырастешь и придёт пора поступать в институт… На коленях приползёшь!

И я для себя окончательно и бесповоротно решила никогда в жизни не оставаться в городе после окончания школы! Я должна отныне учиться так, чтобы уехать в Москву и поступить там в самый сильный вуз страны! Впоследствии я своё обещание выполнила.

Брат выплачивал алименты на дочку, почти не навещая её. Их встречам воспрепятствовал тесть, взявший на себя её воспитание и образование. Он почему-то считал Валерку виновным в смерти своих любимых жены и дочери. Какое-то время брата даже вызывали к следователю, но очень быстро сомнения в его виновности отпали: было доказано, что мамашу убили таксисты на междугородней трассе, а дочка добила себя сама алкоголем.

У моего замечательного братишки выработался стойкий иммунитет к институту семьи, а у меня – к женскому беспутству. Валерку удастся женить ещё раз только через двенадцать лет, и то лишь после того, как папа крепко стукнет по столу и решит вопрос в приказном порядке. А так как подобное редко с ним случалось по отношению к членам семьи, это возымеет должный эффект.

Между тем у меня на носу был уже четвёртый класс.

Глава 13

Адмирал

В пионеры меня принимали без особых осложнений. В самом начале четвёртого класса на торжественной линейке школьной пионерской дружины, посвящённой Октябрьским празднованиям, мне торжественно повязали пионерский галстук, слегка пожурив за «проколы» и хулиганское поведение. На классном собрании сотоварищи проголосовали «за» принятие решения рекомендовать меня в члены пионерской организации, хотя моя кандидатура не прошла ни на одну из выборных должностей. Я не должна была стать ни командиром звена, ни командиром отряда. Каждому было что сказать по этому поводу:

– Поменьше бы махала своими костылями!

– И чего ты зубришь целыми днями эти уроки? Тебе чего, больше всех надо?

– У тебя времени свободного не будет на дела класса: то у тебя городские мероприятия, то театр, то библиотека, то музыкальная школа…

«Ну и хорошо! – подумалось мне. – Действительно, когда мне?..»

Но через неделю меня вдруг пригласили на заседание – в «святая святых» школьного совета пионерской дружины-флотилии!

Дело в том, что в те времена были очень популярны военизированные пионерские игры в «Зарницу». Каждая школа выбирала себе профиль по роду войск. Наша была морской пионерской флотилией, во главе которой стоял адмирал!

Господи, как же мы все мечтали поскорее надеть на свою пионерскую форму (белый верх, тёмный низ) морской воротник, «бескозырку» и нашить на рукав нашивки – знаки отличия!

Мы шили и клеили эти аксессуары по домам с большим волнением и ждали с нетерпением, когда пройдём чётким строем с речёвками и песнями, вытянув шеи, перед принимающим парад школьным адмиралом – в то время учеником седьмого класса, моим сотоварищем по футбольной команде, готовящимся к вступлению в комсомол.

– Расскажи нам о себе!

Я стояла перед членами пионерского штаба школы.

– Что рассказывать?

– Мы знаем, что ты классный вратарь! – улыбнулись ребята.

Я серьёзно кивнула.

– Ты играешь в городском театре, участвуешь во всех мероприятиях Дворца пионеров и городской детской библиотеки, отлично учишься.

Я снова подтвердила их слова кивком.

– Я предлагаю тебе возглавить школьную дружину-флотилию. Будешь адмиралом?

– Буду! – выпалила я, прежде чем успела подумать.

– Так я и знал! – расхохотался мой друг-старшеклассник и положил мне руку на плечо.

– Ну, принимай командование, адмирал!

Я не знаю, на каких крыльях я летела в тот день домой!

– Папа! Мама! Я адмирал! – выпалила я с порога.

– Какой ещё «адмирал»? – испугалась мамочка.

– Как какой? Морской! Пошьёшь мне китель?

Китель шить не пришлось. Ограничились кокардой и тремя нашивками на рукаве. Но дел значительно прибавилось. Я взвалила на себя огромную дополнительную нагрузку, связанную с общественной деятельностью. Мне приходилось присутствовать на заседаниях школьного и городского штабов, военизированных играх и парадах, принимать участие в викторинах и поиске ветеранов войны, заниматься краеведческой деятельностью. Я не выходила из городской библиотеки до вечера – интернета тогда не было.

У меня появились новые замечательные друзья, которые будут идти со мной рядом долгие годы. С Танюхой и Игорем я познакомилась в школьном штабе.

В 2015 году, в марте, в небольшой петербургской квартире Танюхи, мы сидели за столом и хохотали до слёз, вспоминая нашу «боевую юность»!

– Когда же мы впервые познакомились?

– Ещё в предыдущей школе, помнишь?

– Да, что-то такое, смутно… А это же ты была адмиралом и грохнулась в обморок от солнечного удара на пионерской линейке?

Про линейку я тоже помнила, сохранились даже фотографии того странного дня, когда я стояла-стояла себе возле мачты с флагом, принимая парад войск, а потом вдруг открыла глаза уже на земле, а вокруг люди, и все что-то кричат…

– А Игоря помнишь?

Ну конечно, кто не помнит Игоря? Долговязый «гениальный» подросток, профессорский сын, поражавший всех своим интеллектом, настоящий эстет… Мы с ним потом будем идти плечо к плечу на «золотую медаль», но уже в другой школе. Годам к двадцати четырём он станет доктором математических наук, самым молодым в тогдашнем Советском Союзе!

– Витка! – скажет мне Танюха в 2015-м в Питере, – ты так много помнишь о детстве, о семье, о школе! Садись и пиши!

И вот я пишу, воскрешая в памяти события и лица, проживая заново своё чудесное детство, вспоминая своих замечательных друзей, учителей, соседей…

Когда-то перспектива заниматься музыкой меня пугала. Но в музыкальной школе оказалось безумно интересно! На уроках сольфеджио я ловила каждое слово интеллигентного «пожилого», как мне тогда казалось (ему было всего пятьдесят!), учителя Ванцака Валентина Ивановича! Он учил нас музыкальной грамоте – и делал это великолепно! С первых классов музыкальной школы мы учились подбирать аккорды на слух, петь и подыгрывать себе!

Потом я пойду с этими навыками по жизни, а тогда, позанимавшись от души на его чудесных уроках, мы выходили вечером на тихие улочки нашего украинского приднепровского городка, бродили, говорили, делились заветными секретами и долго не могли расстаться, вдохновлённые музыкой и чистейшей дружбой!

Тогда же у меня появилась товарка Катя, которая ещё долго будет моей самой задушевной подружкой! У нас с ней возникла смешная традиция, которая сохранилась на многие годы. После урока сольфеджио мы обязательно шли пить томатный сок. Если его не оказывалось в ближайшей кафешке «Пиво-Воды», мы слонялись по городу, без устали разговаривали и искали вожделенный напиток. Когда ароматный, щедрый алый сок находился, мы выпивали его, немного посолив, и отправлялись домой, по несколько раз провожая друг друга до двери, пока на небе не появлялись первые звёзды.

Моя Катя была очень близорукой девочкой и имела узкий, «северный» разрез глаз. Со временем ей предстояло превратиться в раскрасавицу, обладающую превеликим талантом музыканта и художника. Говоря о ней, так и хочется сказать, что она друг размером в жизнь.

Через пару лет мы с ней начали практиковать игру в четыре руки. Тогда мы увлекались темой русского романса. Сколько же часов мы провели за этим занятием! Сначала мы играли несмело, потом всё громче и лучше, а потом уже не могли отбиться от просьб родных и друзей, уговаривавших нас на все лады продемонстрировать своё мастерство:

– Ну, девчонки, давайте «Калитку»! Нет, лучше «Выхожу один я на дорогу». А потом «Тёмно-вишнёвую шаль»!

Я взахлёб читала Катьке свои первые наивно-глуповатые стихи, а она внимательно выслушивала этот поток графоманства и на одной волне, по памяти, прикрыв подслеповатые глаза, наигрывала что-то в такт.

Но эта дружба начнётся несколько позже, а тогда, в первых классах нашей «музыкалки», мы учились слышать и боготворить музыку, познавали азы техники, чтобы непослушные пальцы поспевали за летящей мыслью, упорным трудом добиваясь мягкости и выразительности звучания.

Меня разрывало! Столько всего нужно было выучить, прочесть, осуществить! Иногда я не успевала вовремя сделать уроки и засиживалась допоздна, но ни разу я не оставила домашнее задание на потом, никогда не приходила в класс неподготовленной. Для меня это было святое. Такая обязательность здорово поможет мне в последующей жизни, когда нужно будет «брать себя за жабры» в институте при подготовке к экзаменам, при изучении языков в эмиграции.

Нагруженная доверху всем на свете, я не всегда замечала вокруг себя некоторые вещи, которые нужно было бы уже осознавать. Нужно для жизни.

– А что, это правда, что ты еврейка, Нельсон? – кое-кто с наглой улыбочкой заглядывал мне в глаза и ехидно ожидал ответа.

Нельсоном меня звали в глаза и за глаза, отмечая мою хромоту и пострадавшую в костре правую руку. На такие замечания я отшучивалась, рыдая, прибегала домой и падала на кровать в истерике:

– Мама, папа, я что, еврейка? «Второй сорт», да? Как же мне жить дальше? Зачем вы меня родили?

Мама прятала свои красивые польско-украинские глаза и горестно вздыхала, не зная, что ответить. Папа садился рядом и что-то долго-долго говорил, поглаживая меня по голове…

Засыпала в такие вечера я в горе, просыпалась благодаря природному оптимизму в радости:

– Да, я еврейский детёныш! Я обожаю своего папу-еврея: он лучший из людей, которых я знаю! Вперёд, «еврейский» адмирал Нельсон! Выше голову!

Между тем в нашем «коммунальном» уже дворе произошли большие перемены. Полдома оказались проданы новому владельцу – «деловару» из Северной Осетии по имени Павел. Тихой сапой он сумел влезть в душу к папе, расположив его к себе, и тот подписал договор купли-продажи, тем самым превратив наш уютный семейный двор в гарем осетинского «султана»!

Сосед Павел имел странную программу «семейной жизни», которую я никогда не встречала ранее в моём окружении. Он обаял очередную симпатичную девушку, на которой ему хотелось жениться, красиво за ней ухаживал примерно неделю. Потом, женившись, он тут же делал красавице ребёнка, а как только узнавал о её беременности, тут же терял к ней интерес и начинал избивать – методично, жестоко, профессионально, не оставляя следов.

Чтобы молодая жена не обращалась с жалобами в милицию, он обещал ей часть дома, достраивал комнатку с кухонькой к уже имеющимся, отселял туда очередную жертву с малышом и, словно паук или настоящий султан, начинал охоту на новую жену.

Девушки были все как на подбор красивые, скромные, без особенной родни, чтобы некому было заступиться. Дети (а через несколько лет их во дворе гуляло уже восемь) были ужасно похожи на папашу: чернявенькие, лопоухенькие, кривоногенькие.

Все жёны между собой дружили и сидели вечерком на лавочке перед домом в окружении своих чадушек, обсуждая очередную «фаворитку» и пророча ей место на лавочке через несколько месяцев. Сие пророчество сбывалось в ста процентах случаев!

Папе было очень трудно мириться с подобной ситуацией у себя под носом. Однажды ночью, услышав крики очередной избиваемой жены, красивой и тихой брюнетки Сонечки, которую мы все любили, мой Янчик не смог стерпеть несправедливости и ринулся на защиту!

Павел схватил топор и рассёк папе голову, по счастью, не глубоко. «Скорая помощь», шок, крики, милиция… Я порывалась убить Пашку, еле остановили. Больше я с соседом никогда в жизни не общалась.

Ну а в то время, о котором идёт речь, я, как адмирал, заканчивала «на отлично» свой четвёртый класс и на целых два месяца уезжала в пионерский лагерь под прелестным украинским городком Шпола. Я буквально бежала из дома, чтобы не видеть и не слышать криков, которые сопутствовали ночным избиениям первых несчастных жён, плача многочисленных детей и прочих отклонений этого безумного «гарема».

Глава 14 взрослое лето

Между тем в стареньком сарае на половине соседа приехал и поселился его брат, дядя Андрей, со своей женой – тётей Валей, и пятерыми(!) детьми. С собой они привезли первую семью «султана» – жену Катю и её подростка-сына. Семья поддерживала с ней тёплые отношения и помогала растить первенца непутёвого брата-садиста.

Катя была женщиной тихой, незаметной, скромной, этакой «серой мышкой». Но характер у неё был удивительно стойкий. Только она умела оказывать на своего бывшего мужа-извращенца благотворное влияние.

Между очередными свадьбами тот «возвращался» в семью на месяц-полтора, падал в ноги к первой избраннице, просил прощения у Кати и сына. Поначалу они принимали заблудшего отца семейства, пока не надоело. Пока однажды сын, играя «папочкиными» кавказскими желваками на сухом аскетичном лице, прямо глядя в глаза родителю не сказал:

– Вырасту – убью!

Павел-Паша работал строительным подрядчиком в милиции, и все его «художества» легко сходили ему с рук; он легко достраивал, перестраивал и добавлял к своей части дома новые и новые жилые комплексы для своих многочисленных жён с отпрысками, превратил старый сарай брата в огромный кирпичный дом. Во дворе дома, когда-то построенного парой моих голубков-родителей, проживало уже около сорока человек.

Я уезжала в пионерский лагерь, к новым друзьям, навстречу своему взрослению. А родители, воспользовавшись случаем, приняли приглашение своих грузинских знакомых и уехали надолго, месяца на полтора, в Тбилиси и в Гори – на дачи правителей тогдашней Грузии.

Ездить ко мне в довольно отдалённый лагерь на «родительские дни» пообещали Валерка и первая жена соседа-придурка Катя, которая тогда ходила беременной.

Чтобы закрыть тему этой некрасивой истории, связанной с соседом, скажу, что он так и не успокоится, и будет жениться-разжениваться до глубокой старости. Сын его не убьёт, а вырастет в сильного интересного парня, который возьмёт от мамы замечательные человеческие качества и будет поддерживать семью – и маму, и красавицу-умницу сестрёнку, которая родится у Кати, и даже своего непутёвого отца.

О судьбе остальных отпрысков «султана» мне ничего не известно. Знаю только, что семь лет спустя, когда наш дом пойдёт под снос, чтобы уступить место заводскому детскому саду, подрядчику скажут, что он может рассчитывать только на восемь (!) квартир, не больше. И тогда он начнёт выдавать замуж тех, кто останется за гранью этого лимита.

Но это случится только в будущем, пусть и не столь отдалённом. Пока я уезжала с маленьким чемоданчиком в руках и с надеждой стереть из памяти ужасные скандалы и воспоминания той кошмарной ночи, когда папа, вступившийся за избиваемую девочку, оказался на земле в луже крови с проломленной топором соседа головой.

В лагере мне поначалу не понравилось: я была одна. В этот раз Наташу отправили в Карловы Вары на лечение. Но вскоре ко мне подошла высокая взрослая девочка Лида из старшего отряда. Она была такой красивой, что у меня перехватывало дыхание! Очень светлые, огромные голубые глаза, тёмные длинные и вьющиеся крупными локонами волосы, высокий рост, изумительная девичья фигура… Я, да и все в лагере, глаз не могли отвести от невероятной красоты!

– Ты в какой отряд? К малым? А, ты перешла в пятый? Только-то? А по росту не скажешь… Пойдём, я тебя к «средним» устрою.

Так мы и подружились с первого дня. Я стала «хвостиком» Лиды и проводила всё своё время в её компании. Я была очарована красотой и самостоятельностью этой девочки! Мне почему-то вспоминается сейчас фраза, сказанная одной мудрой бизнесвумен из «наших». Эта процветающая женщина, построившая серьёзный бизнес в стране, где нужно хорошо уметь работать локтями, брала у меня уроки английского, когда много лет спустя я очутилась в Израиле и в первые годы очень страдала от своей интеллигентности и скромности, привитых мне «советским» воспитанием.

– Ты не станешь настоящей израильтянкой, пока не научишься открывать ногой дверь в кабинет директора ближайшего банка!

Прошли годы, и я поняла всю мудрость и ценность её совета. Так вот, Лида была такой девушкой, которая с неимоверной лёгкостью открывала любые двери! Ногой. Я обожала её! Я стала воспитывать и взращивать в себе дерзость и независимость, которые были мне присущи и раньше, но не в той мере. А Лиду привлекали мои самобытность и начитанность. Мы отлично дополняли друг друга и вскоре стали неразлучны, несмотря на разницу в возрасте.

Перед моей новой подругой заискивали вожатые, преподаватели, директор, врач. Директор вообще был в неё влюблён по уши! Лида, себе на радость, благополучно помыкала всеми. Позже я узнаю, что её вырастила мать-одиночка. Лида жила в нужде, и ей ничего не оставалось, как чувствовать себя королевой и заставлять окружающий мир воспринимать её так же. Такая вот форма выживания.

Позже, вернувшись из лагеря, я продолжила дружбу с этой неординарной девочкой, пока однажды мама не взмолилась:

– Лидочка, деточка! Ты взрослая девочка, уже стала «королевой» в своём районе. Оставь мою дочку в покое! У тебя взрослые друзья, парни такие хулиганистые, мало ли что… Ей учиться надо. Христом-богом прошу!

Но тогда, в те два летних месяца, жизнь стала казаться мне сплошным праздником, в котором были магнитофоны, молодёжные вечеринки, подсматривания за поцелуями, белые брюки в точности как у Лиды… У меня появилась «мечта идиотки»: лежать в своей комнате на топчанчике в белых обтягивающих брюках, нажимать кнопки магнитофона (с песнями Визбора и Высоцкого) большим пальцем ноги и рычать:

– Закрыть дверь!

И это независимо от того, кто посмеет зайти в мою комнату без стука…

Скажу, что мечта осуществилась. Более того, я приехала из лагеря и твёрдо заявила родителям, что если они уважают во мне личность, то обязаны построить отдельный вход в мою комнату(!) с крылечком из сада, а я взамен обязуюсь выходить к столу и общаться с родными, но только тогда, когда сама посчитаю нужным…

Папа хмыкнул и построил. Мама поплакала-поплакала, поговорила с Лидой и успокоилась. Интеллигентный, уважительный фон семьи со временем победил все эти «выбрыки» трудного возраста, а я навсегда осталась благодарной родителям за доверие и уважение к личности их взрослеющего дитяти.

– Смотри, какой плащик и колготочки мы тебе привезли из Грузии! – родители протягивали мне подарки.

Невиданной роскошью были тогда болоньевый плащик и нейлоновые колготки, которые считались большой редкостью и являлись мечтой любой девочки!

Родителей встретили в Грузии как самых дорогих и желанных гостей. Их возили в музеи, в дом-усадьбу Сталина в Гори. В их честь устраивали застолья, которые отличались отменным меню и пестрели бесконечными витиеватыми тостами. Домой из путешествия была доставлена огромная кобальтовая позолоченная напольная ваза из запасников музея Сталина в Гори с надписью «Дорогим Яну и Машеньке в честь их незабываемого пребывания в Грузии. 1965 год».

Ваза будет находиться с папой до конца его дней, а после его смерти перейдёт к мачехе. Вывезти вазу в Израиль мне не дали, так как она являлась «достоянием государства».

Вечером, надев колготочки, кофточку из Грузии невиданного фасона, коротенькую, узкую чёрненькую юбочку, сшитую самостоятельно, так как мама шить таковую отказалась, я накинула лёгкую болонью и отправилась в парк на танцы, чтобы проверить степень своей самостоятельности и «взрослости», которую вкусила с Лидой. Вот только дорогой подруги рядом не было.

– Смотри, смотри на это пугало малолетнее! Ишь, как вырядилась!

Передо мной стояла «королева» танцплощадки – наглая, вульгарная девица с обесцвеченными волосами, одетая в катастрофическое мини и увешанная дешёвой бижутерией. – Ну и откуда же мы такие взялись, козявочка? А ножку-то что, псы обглодали?

Я не успеваю ответить и оказываюсь на асфальте. Меня злобно пинали ногами подруги «королевы танцплощадки», били в живот шпильками, норовили изуродовать лицо. Просто так… в качестве развлечения. Спасли меня свистки милиционера. Услышав их, жестокие «тусовочницы» бросились врассыпную.

Колготки были изодраны в клочья, под глазом красовался синяк, плащик истоптали ногами и прокололи шпильками. Я брела домой в какой-то прострации… Обучение «законам стаи» началось.

Дома мама отмывала меня и причитала:

– Знала я, знала, что эта Лидка тебя до добра не доведёт!

– При чём здесь Лидка? – слабо возражала я распухшими губами.

– Зачем тебе эти танцы? Что ты там забыла, танцовщица богова?

Мама была права. На танцы я больше ни ногой!

Через неделю к нам нагрянули с ответным визитом папины друзья-грузины. Они привезли корзины кинзы, барашков в контейнере и грузинские вина в узкогорлых плетёных бутылях.

В этот раз с ними приехал молодой и перспективный футболист тбилисского «Динамо», родственник одного из министров – друзей папы. Звали его Муртаз.

После обильной еды с часовыми тостами, уже ночью, Муртаз попросил родителей, чтобы я показала ему ночной город с фонарями вдоль берега Днепра. Я с радостью согласилась! С таким провожатым – взрослым, рослым, красивым – было ни капельки не страшно выйти в ночной город и прогуляться по набережной!

Мы о чём-то говорили, пока брели по тёмным улицам. Мне, «пятиклашке», льстило внимание взрослого парня, известного футболиста. Уже на подходе к дому, под фонарём, он вдруг резко притянул меня к себе и поцеловал, «по-взрослому», прямо в губы. Я испугалась и заплакала. Он тоже испугался моей реакции, стал что-то быстро-быстро говорить в своё оправдание, но я, не слушая, припустила домой.

Вскочив в только что отстроенный «предбанник» моего отдельного входа, я быстро закрыла дверь на задвижку, хватило ума!

Какое-то время, постучав тихонько в двери, а затем и в окно, мой великовозрастный кавалер удалился. А я, поплакав от пережитого испуга в подушку, заснула.

Утром я вышла к столу поздно. Гости уже были там. Папы и его друга-министра за столом не оказалось, их голоса слышались из-за закрытой двери:

– А я тебе как джигит джигиту говорю: у нас так не принято! Она – ребёнок, понимаешь, ребёнок! Она просто росленькая и умная. Какая невеста? Ей до пятнадцати, как у вас принято, ещё гулять и гулять! Да, я понимаю, что она будет как сыр в масле, да, я понимаю, что ему предлагают контракт заграницей! Это для нас большая честь! Но она дитя… Так что забудем об этом разговоре!

Они вышли к столу: мой бедный, огорошенный новостями папа, красный как рак от пережитого волнения, и любимый дядя Юра – мой несостоявшийся грузинский свёкр.

Так меня впервые позвали замуж, и произошло это почти в «младенческом» возрасте. Потом ситуация будет повторяться с завидным постоянством: время от времени мне станут предлагать «руку и сердце» довольно известные люди: поэт, музыкант, художник, режиссёр, общественный деятель. Все намного старше меня, все «убитые» моей начитанностью и бесконечными философскими спорами, которые постоянно велись во время застолий, за игрой в покер, на музыкальных посиделках в доме моих родителей.

Я в то время начала увлекаться философским чтивом. Меня привлекали молодой Кант, Кастанеда, Блаватская, Рерих. В доме появился запрещённый «самиздат». Папа начинал бояться моих увлечений:

– Как такое, – он указывал на меня пальцем, – могло вырасти в доме советского гражданина и коммуниста?

А глаза у самого смеялись, в них прыгали лукавые лучики, которые я так любила!

Глава 15

Страсти по математике

– Встать! Смирно! Дежурный, доложите, кто присутствует на уроке, кто отсутствует и по какой причине.

Ученики стояли навытяжку, как в армии, каждый со своей стороны парты. Класс затаил дыхание. Начинался урок математики.

Владимир Иванович Бинкевич, воинский командир и по совместительству наш учитель математики, был человеком жёстким, неконтактным, замкнутым, неуживчивым. Он был безумно влюблён в свой предмет – математику, и сумел – о чудо! – пусть такими жёсткими, солдафонскими методами (иначе он просто не умел), привить эту любовь своим ученикам.

Величайшим счастьем своей жизни я считаю эти уроки, подаренные мне судьбой!

– Папа, папочка, послушай, как я выучила третью теорему Эвклида! – вопила я и с восторгом, взахлёб, с резолюцией до запятой выкладывала родителям геометрические откровения.

Так требовал Владимир Иванович, испытывавший почтение к величайшим математическим истинам и воспитывавший такое же почтение в нас, его учениках. Теоремы заучивались как стихи, задачи решались классом так, как если бы от этого зависела жизнь; прийти в школу с невыученным уроком было преступлением, которому нет оправдания.

Учиться было трудно, но интересно. Чтобы выглядеть в глазах Учителя человеком, нужно было затратить массу усилий! И подвести было нельзя. Помню свою единственную в школьной жизни «тройку» по алгебре в конце года! Каким же уничижающее-презрительным был взгляд преподавателя, осуждавшего меня за недоученный до совершенства урок!

Я встречала потом по жизни учеников Бинкевича в разных городах и даже странах: на всех нас лежал отсвет его великой любви, все мы почитали Её Величество Математику!

Спустя много лет, уже влюблённая в дифференциальное и интегральное исчисление, я буду бродить по московским улицам, шурша осенней листвой, и, присев на лавочку на Чистых прудах, описывать кружение листьев под осенним ветром дифференциальными уравнениями потока так, как пишут стихи.

Другие учителя, с которыми я столкнулась в то время, были «среднестатистическими». Можно, пожалуй, ещё вспомнить Бориса Михайловича – физика, только что пришедшего в школу после института. Впоследствии он станет выдающимся педагогом, но у меня в памяти он остался худеньким, умненьким мальчиком с неформальным отношением к ученикам.

– Здравствуйте! Я классный руководитель вашей дочери! – в дверях стоял несуразный Иван Иванович в толстых, огромного размера очках, спасавших его от близорукости. То был мой классный руководитель, учитель рисования. – Вы бы воспитывали вашу дочь пожёстче, в уважении к старшим! – говорил он, сидя за столом и громко прихлёбывая чай из блюдечка, прищуривая близорукие глаза, которые оказались такими беспомощными, когда он снял свои толстенные очки, запотевшие от пятой чашки горячего напитка. – Дерзит, хулиганит, не оказывает должного уважения!

Он говорил о себе. Ну не могла я почему-то оказывать ему уважение! Не могла, и всё тут!

Родители обещали принять меры, Иван Иванович ушёл, прихватив из прихожей папины новые туфли; мания у него была такая, что ли, – прихватывать в домах учеников новую, приглянувшуюся ему обувь.

Немецкий язык вела отличная учительница, мастер своего дела, Эльвира Алексеевна. Я обожала её предмет и с пятого по седьмой классы была неизменным призёром городских олимпиад. До сих пор помню стихи на немецком, которые тогда читала! Я обожала общаться с папкой, который владел языком в совершенстве, за что и пострадал во времена сталинских репрессий, попав в число мнимых немецких «шпионов». Я писала об этом в одной из первых глав.

Впрочем, склонность к языкам у меня была. Когда в конце седьмого класса я уйду, вернее, убегу из своей старой школы, спасаясь от травли Витальки-«антисемита» и его банды, и запрошусь в супершколу, мне поставят жёсткое условие – выучить за лето три класса английского, иначе меня не смогут туда принять. Я выучу… сама, по учебникам и пластинкам, только чтобы не видеть рож «куклуксклановцев»! Но об этом потом.

Другие учителя: «русичка» Марфа Ивановна, «химичка» Гертруда Ивановна, физкультурник Александр Иванович, трудовик Антон Иванович (по совместительству наш сосед) и «географичка» – особых воспоминаний о себе не оставили. Учителя как учителя.

Директор школы Иван Иванович, бывший военный, офицер в отставке, друг моего папки, держал свою вотчину, как говорится, в ежовых рукавицах. Наверное, это хорошо. Наверное, так и надо было. Вероятно, именно поэтому в нашу школу и направили освободившихся из колонии «неблагополучных ребят». Всех не помню. Помню только самых ярких из них – Витьку Гнездицкого и Мишку Калугина.

Витька был хулиганом отпетым. Он был намного старше нас и нёс на себе печать тюремной «раздолбанной» романтики. Я его не любила и боялась, инстинктивно ощущая какую-то опасность, исходящую от необычного новенького. Хотя в доме у нас постоянно жили папины воспитанники из «зэков», и я регулярно с ними общалась, не испытывая ни малейшего страха, в Витьке я чуяла какое-то плохо запрятанное зло, способное в любой момент выйти наружу и навредить.

А вот с Мишкой такого чувства не было. Он был из цыган, тоже намного старше нас, и принадлежал к «баронской» семье. Впоследствии он и сам станет цыганским «бароном» в нашем городе.

– Слышь, ты, подвинься! – Мишка плюхнулся рядом со мной, сбросив на пол вещи моего соседа по парте Вовки Чепрасова.

Следующим шёл урок математики. В класс стремительно не вошёл – влетел Владимир Иванович Бинкевич. Окинув взглядом пятерых новеньких, вальяжно развалившихся за маленькими для них партами, он громко рявкнул:

– Встать! Восемь человек к доске с домашним заданием! Дежурный! Доложите об отсутствующих! Новенькие, представьтесь!

Огорошенные его напором, новенькие «зэки» повскакивали с мест. После беглого опроса, уразумев, что математический конь не валялся в их судьбе, Владимир Иванович посмотрел мне в глаза долгим взглядом и кинул:

– На твою ответственность!

Кивнув в сторону Мишки, он таким же образом распределил остальных.

Занимались мы у нас дома. Мишка казался мне не страшным, совсем ручным. Скорее всего, он мог быть разным. Занимался он математикой с удовольствием, вскоре даже проявил незаурядные способности, стремительно усваивая материал.

– Ты вот что… если что не так, если там кто-нибудь… ты только скажи!

Говорить ничего не приходилось. Все знали, что я личный учитель «барона».

По вечерам мы с одноклассниками иногда выходили прогуляться, пошататься по вечерним улицам нашего тихого городка. «Зэки» потихоньку выпивали, остальные нет, только испуганно смотрели, как бутылка переходила у них из рук в руки. Когда ребята, перебрав спиртного, становились всё более и более «отвязанными», Мишка говорил:

– А ну-ка, малышня, по домам!

Он сам доводил меня до дома. К концу учебного года они дружно чего-то там опять натворили, и всю компашку отправили в колонию. Я плакала и рыдала, вспоминая Мишку, порывалась собирать какие-то подписи под петицией, провозглашавшей, что он хороший и просто не мог… Папу, вызвали в школу и серьёзно с ним поговорили. Вернувшись домой, он устроил мне настоящий разбор полётов.

Больше я Мишку не видела. Говорили потом, что он вернулся в город, стал цыганским «бароном», но я к тому времени уже училась в Москве, и пути наши не пересекались. А жаль! Парень он был незаурядный.

Однажды, много лет спустя, я случайно узнала, что вторая жена моего брата, слывшая первой красавицей города или, как тогда говорили, «королевой», была прежде замужем за цыганским «бароном» Мишкой. Вот ведь как тесен мир!

Телефон зазвонил ночью. Он стоял у изголовья кровати, и я сразу же схватила трубку. Голос был мне незнаком, но показался приятным, в нём звучали мягкие, бархатистые нотки.

– Алло, я тебя не знаю, но не вешай трубку! Мне очень плохо, поговори со мной…

Я обомлела! Взрослый парень доверительно рассказывал мне историю своей несчастной любви. Женька любил свою девушку так сильно и эмоционально, как только может любить психически неуравновешенный человек! Когда они поссорились, он попытался покончить с собой.

Парень случайно набрал мой номер и изливал мне, пятиклашке, душу. Я не сказала ему, что ещё малолетка, мы общались на равных. Женька звонил мне из «дурки» почти каждую ночь. Я часами выслушивала историю его любви, затаив дыхание, постигала новый для себя мир!

Девушка, испугавшись Женькиной попытки суицида, избегала примирения и встречалась с кем-то ещё, а он писал ей из больницы стихи (неплохие, кстати).

В общем, я оказалась втянутой в чужую романтическую историю. Мне хотелось как-то помочь, но я не знала как. Однажды зимой, в морозное воскресное утро, Женька позвонил мне и сказал, что договорился с сестричкой на посту и она разрешила ему выйти в город на пару часов.

– Приходи на Днепр, к памятнику!

Памятником называлась фигура Родины-матери, возвышавшаяся на крутой горе над Днепром. Я не хотела, боялась идти. Что Женька подумает обо мне при встрече: хромая малолетка, чучело? Но всё-таки оделась и поковыляла.

Женька, высокий худощавый красавец с небольшой бородкой на аскетичном лице и с глубокими тёмными глазами, стоял на пронизывающем морозном ветру в лёгком длиннополом расстёгнутом пальто. Из-под него выглядывали полосатые больничные брюки. Лишь на секунду я прочитала в глазах моего телефонного приятеля лёгкое изумление.

– Тебе холодно. Пойдём в больницу.

Мы беспрепятственно зашли в психдиспансер. Я попала в холл, где сидели, ходили, читали пациенты. Дежурила симпатичная медсестричка – Женькина приятельница.

– Знакомьтесь, это моя телефонная спасительница!

Все хорошо посмотрели на меня, и очень скоро я уже была своей в этом холле, с этими пациентами и с персоналом. Откровенных «психов» я там не видела, со всеми людьми можно было общаться.

Я приходила к ним по выходным, чтобы проведать, накормить чем-нибудь домашним, вкусненьким, чем меня обильно снабжала мама. Папа был против походов в «дурку». Он всё ещё сердился на меня из-за акций протеста, организованных мной в защиту «барона» Мишки, а тут объявился новый друг – Женька с его суицидами.

Среди ночи в очередной раз раздались резкие и настойчивые телефонные трели.

– Приди сейчас! Я больше не хочу жить! Меня что-то разрывает изнутри! Я всё равно не могу жить, не видя её, ничего не зная о ней! О, как болит голова! Можешь прийти?

– Бегу!

Я соскочила с кровати, сунула ноги в валенки на босу ногу, накинула шубку прямо на ночную сорочку.

Папа схватил меня уже в дверях.

– Куда?

– Там Женьке плохо! Он убьёт себя!

– Куда?.. – уже громко рявкнул отец. – Голая на мороз! Совсем сбрендила!

Звонкая оплеуха была как гром среди ясного неба! Папа ударил меня первый (и последний) раз в жизни.

– Анна Каренина выискалась! Посмотрите на неё! – кричал папа.

«При чём здесь Анна Каренина?» – сквозь слёзы подумалось мне.

Сопротивляющуюся и орущую, меня заперли в доме, не выпустив ночью на мороз спасать друга.

Женька второй раз попытался покончить с собой. Его перевели в клинику закрытого типа. Больше я его не видела, но встретила один раз на улице девушку с фотографий, которые он мне показывал. У неё на руках сидел очаровательный малыш. Рядом шёл молодой мужчина, его отец. Это был не Женька.

Глава 16

Страсти по музыке

«Ой, мамочки! Да что же это такое? Господи, это же невозможно слушать!» Сердце билось где-то у горла, слёзы застилали глаза. Мне было горько, больно невероятно!

Игорь Михайлович, мой любимый учитель музлитературы в музыкальной школе, невысокий брюнет с внешностью эстета, изысканный, суперинтеллигентный, целиком и полностью отданный служению музыке, хорошо поставленным баритоном что-то очень уверенно и грамотно рассказывал нам, своим ученикам, о симфонии соль-минор Моцарта:

– Тема смерти и отчаяния не была чужда молодому Моцарту: третья по счёту смерть ребёнка, тяжёлая болезнь отца-стук-стук-стук, стук-стук-стук, стук-стук-стук, которым приветствовали новичка, пришедшего на вступительные испытания в масонскую ложу. Стук этот должен был означать: ищите, и вы найдёте, спрашивайте, и вам ответят, стучите, и вам откроют. Чтобы быть принятыми в храм человечности, нужны усилия, испытания. Симфония № 40 и начинается мелодией, открывающейся этим масонским троекратным стуком: ми-бемоль-ре-ре, ми-бемоль-ре-ре, ми-бемоль-ре-ре, который служит символом начавшихся испытаний и пронизывает собой почти всю первую часть.

Я, конечно же, слушала, вбирая каждое слово, но слушать мешали слёзы, льющиеся градом из глаз. Унять их я не могла. Это родом из детства: когда раздаются первые звуки настоящей, «великой» музыки – слёзы фонтанируют из глаз, остановить их я не в состоянии, это выше моих сил. Когда мы с мужем отправляемся на музыкальный концерт, неважно какой, он всегда запасается набором бумажных салфеток. Так, на всякий случай.

Мой учитель, первый заметивший во мне это странное свойство, перед каждым уроком, на котором нам предстояло знакомиться с произведениями великих композиторов (а это случалось практически на каждом уроке), поглядывал на меня насторожённо, пытался заранее успокоить. Обычно он стоял у моего стола и дружески клал руку мне на плечо. Не помогало. Как только раздавались первые аккорды симфонической, камерной, хоровой музыки в исполнении мировых звёзд, слёзы не заставляли себя долго ждать.

В обычной жизни я вообще почти не плакала, так как имела статус «пацанки» со всеми вытекающими отсюда последствиями. Но музыкальная школа – вещь не обычная. Это мир, в котором я чувствовала себя летящей на крыльях, даже с трудом вскарабкиваясь по крутым ступенькам сцены, чтобы сыграть на очередном академконцерте.

– Не колоти по клавишам, – увещевала меня моя милая, хрупкая и нежная учительница по специальности, Елена Борисовна. – Эмоцию можно выразить иными музыкальными средствами, например, чистой педалью.

Моя дорогая красавица! Она прошла со мной «Крым и рым», мы вместе боролись с заскорузлыми, непослушными пальцами обгоревшей правой руки, на которой пересаженная мамина кожа оставалась неупругой, неэластичной и немузыкальной. Она учила меня управляться с левой педалью, нажимать на которую следовало хромой, короткой и слабой ногой. Она объясняла, как творить музыку из непонятных на первый взгляд нотных листов, испещрённых чёрными закорючками нот и нотных знаков, пробираться сквозь их дебри, чтобы, овладев азами нотной грамоты, безошибочно слышать, что прячется в глубине этой премудрости… начинать слышать музыку.

– Тише аккомпанемент! Дай больше плавности в мелодии! А здесь – мягкая кисть. Не засыпать! Ярче!

Она умела быть жёсткой, моя нежная молодая учительница! Я выходила в коридор музыкальной школы выжатая как лимон, но вдохновлённая и всегда знающая, что делать дальше: что отшлифовать, над чем работать. Отличная школа жизни!

Здание музыкальной школы располагалось в старинном купеческом доме. Это означало узкие, тёмные, запутанные коридоры со скрипучими лестницами, вечный дефицит классов, напряжённый график работы репетиционного зала. Но вместе со всем этим были там такой романтизм, такая загадочность – просто дух захватывало!

– Ну-ка, детки, повторим ещё раз распевочку. Чище, чище верхние нотки! Не форсируйте звук! Я слышу хорошо, мои молодые Карузо! – говорил Валентин Иванович Ванцак, талантливейший аккордеонист, пианист, скрипач, наш учитель сольфеджио. Он носил очки с толстыми линзами, имел мягкую интеллигентную улыбку и завитки рыжих волос на полноватой шее; его отличали огромный рост и добрейшее выражение лица, как у Паганеля из «Детей капитана Гранта».

Он откровенно наслаждался уроком, выслушивая наше блеяние и исправляя ошибки в музыкальных диктантах, которые мы бесконечно писали на его занятиях.

Через много-много лет я приведу к нему свою старшую дочку, которой ещё не будет и четырёх, потому что буду свято верить, что один день, проведённый в стенах музыкальной школы, значит в жизни человека больше, чем неделя в общеобразовательной! И пока мой гномик будет писать ноты (намного раньше, чем начнёт писать буквы), младшенькая дочка будет ползать по столу Валентина Ивановича и трогать его толстенные очки.

Ах, моя дорогая музыкальная школа, волшебный мой мир! После уроков Ванцака, несмотря на то, что они заканчивались довольно поздно, наша группа не спешила разбегаться по домам. Мы музицировали, окружив чёрное пианино, наигрывали подобранные мелодии, прислушивались к советам учителя, как лучше подобрать аккомпанемент.

С нами вместе учился его сын – очень воспитанный, добрый и хороший мальчик, с которым я сохраню дружбу на долгие годы. Здесь же, в моём классе по сольфеджио, познавала азы музыкальной грамотности и моя самая близкая подружка Катя. Скоро мы будем учиться в одном классе и в общеобразовательной школе, но мы ещё об этом не знали и всё не могли расстаться после урока: наговориться, наглядеться, напровожаться до дому.

Катька – талантливейшая девочка, её ждут успех и множество достижений как на личном, так и на профессиональном фронте. Но будущее тогда было от нас скрыто, мы лишь чувствовали, какая замечательная жизнь окружала нас, как щедро она нас одаривала!

Возвратившись из музыкалки домой, я успевала сделать уроки на завтра (это святое!), шла спать, но ещё долго ворочалась, вспоминая музыку, услышанную сегодня, переваривая впечатления такого богатого событиями дня.

В школе, в которой я тогда училась, музыкальные приоритеты не были главенствующими. В моде были заграничные тряпки, которые в изобилии водились в домах некоторых офицеров. Ими без устали хвалились одна перед другой дочери этих самых офицеров. Сыновей тех же пап волновало соперничество в области зарубежной техники: у кого круче фотоаппарат, у кого модернее магнитофон. Появлялись уже и первые парочки.

Очень немногие из детей, живших вблизи военного городка, «болели», как я, музыкой и литературой. Это уже потом, когда я перейду в другую школу для одарённых детей, собранных со всего города, где не будет водиться вирус антисемитизма, поскольку восемьдесят процентов учеников и учителей окажутся евреями, выяснится, что почти все ребята учатся в музыкалке.

А в шестом классе, где я была «белой вороной», по углам шептались:

– А ты что, не знаешь, что она… еврейка?

И я ловила на себе насмешливо-изумлённые, издевательские взгляды детей военного городка – будущих моих «куклуксклановцев».

Было много хороших ребят и девчонок, с которыми я дружила по отдельности, но когда они оказывались вместе, например на школьном вечере, где разряженные девочки-куклы стояли группкой, жеманно и кокетливо ожидая приглашения на танец, я неизменно оказывалась в сторонке и в одиночестве.

«Нетаковость» моя сказывалась в моей хромоте, в моей безупречной учёбе, в нежелании кучковаться, в национальной идентификации.

Женя Фролова, дочка замечательной писательницы Майи Фроловой, с удовольствием ходила со мной на переменках по школьному двору, шепталась по-девчоночьи, секретничала, но видя зарождающийся интерес к моей персоне агрессивно настроенной молодёжи из военного городка, вдруг смущалась и отходила в сторонку, виновато опустив глаза.

– А ты что, правда жрёшь мацу? – передо мной возникла наглая крысиная рожица Витальки Мельникова, предводителя школьных антисемитов.

Мацу я ела один раз на праздник еврейской Пасхи. Её тайно привезли из Москвы по каким-то секретным каналам, и папа, отломив маленький кусочек сухого безвкусного коржа, дал мне попробовать. Но под издевательским взглядом Витальки я чувствовала себя так, будто день и ночь потребляю исключительно мацу, да не простую, а замешанную на крови христианских младенцев!

– Может, ты ещё и на идише хрюкаешь?

Идиш я понимала, потому что хорошо знала немецкий, но говорить на нём не могла, и мне нечем было порадовать моего мучителя.

– Не нужен тебе идиш! – решил однажды папа. – Ты гражданин мира! Не обременяй себя избыточной самоидентификацией!

Сказал, как отрезал, а жаль… Здесь, в Израиле, идиш был бы для меня не лишним. Вот только столь полезным для моего будущего языком ни папа, ни другие еврейские родственники со мной не занимались.

Валя Волкова, благородная, бесстрашная девочка, моя защитница с младших классов, Робин Гуд в юбке, вместе со Светой Ивановой подхватывали меня под руки и, рыдающую от обиды, отводили подальше от моего мучителя.

– Ну ты и… – Ира Путято, красивая, боевая девочка, негласный лидер класса, стояла, сжав маленькие кулачки, перед паршивцем.

Но голоса моих защитников были не слышны на фоне нарастающего гула, идущего от «куклуксклановцев». В школу идти не хотелось, рассказать о происходящем кому-либо из взрослых казалось невозможно стыдным… Надвигалась беда.

Глава 17

Своя среди своих

Легко написать: «Продолжение следует». Трудно, неизъяснимо трудно мне взяться за эту главу – главу, определившую всю мою последующую жизнь, моё отношение к тому, что называется «окружением», мою ментальность, наконец! Несколько месяцев тому назад была поставлена точка в предыдущем параграфе, написано сакральное и завораживающее: «Продолжение следует». Но детские обиды, тяжёлым грузом лежащие в памяти, не давали приступить к продолжению повести, тянули назад, возвращали снова и снова к событиям почти полувековой давности, вызывая в очередной раз слёзы и недоумение: за что?..

Сегодня, проснувшись пораньше, переделав кое-какие неотложные дела (домашнее задание по испанскому языку, которым я нешуточно увлеклась в последнее время) и используя кратковременный отпуск на работе, я начинаю препарировать давнюю боль… Ну что ж, посмотрим, что из этого получится…

Итак, в седьмом классе моей школы-мучительницы нас внезапно определили в переформированные классы. Я об этом уже писала ранее. Жизнь этого искусственно созданного новообразования носила какой-то нездоровый характер и имела тюремный привкус, что ли…

Как я говорила, к нам, в седьмой «Г» класс, определили ребят постарше, прошедших через колонию для малолетних, и они продиктовали на целый год настрой и манеру общения между собой моих одноклассников. Ко мне отношение ребят, пришедших с «зоны», было бережным и уважительным, поскольку я помогала в учёбе их «королю» Мишке. Но всё это продолжалось до марта месяца. В марте они создали что-то типа банды, были пойманы с поличным и отправлены в колонии соответственно возрасту – проходить свои «университеты» там… А я, побунтовав в попытке отстоять Мишку: «Он не такой, он не мог! Он хороший человек!», присмирела и оказалась одна за первой партой.

Начинался период «тёмных» дней. Я приходила утром в школу как кролик, который сам отправляется в пасть к кобре. Брела я туда обречённо, перманентно ожидая расправы. На первой же перемене, если я не успевала вовремя добежать (доковылять) до спасительной двери в коридор, на меня набрасывалась скатерть с учительского стола или на голову падало пальто с вешалки, и мои мучители-«куклуксклановцы» смачно осыпали меня тумаками. Делали они это молча, сопя и стараясь не выдать себя голосами. А я так же молча сносила удары, закрывая лицо и голову. Заступиться за меня было некому и незачем.

– Я больше в школу не пойду! – я стояла перед родителями сжав кулаки и сдерживая слёзы бессильного отчаяния.

– Почему? Что вдруг случилось? – у бедных моих папы и мамы не было слов.

Я молчала, опустив голову, и старалась не смотреть в глаза своему обожаемому папке. Не могла же я, в самом деле, крикнуть ему в лицо:

– Да потому что ты еврей, а я твоя дочь! Мы «второй сорт», теперь понятно?

И уж тем паче я не могла повторить ему все те эпитеты, которыми меня осыпала Виталькина банда.

А потому я лишь упрямо повторяла:

– В эту школу я больше не пойду! Пойду работать. Не волнуйтесь насчёт учёбы, выучусь в вечерней школе. Не пропаду. А в институт я всё равно поступлю, и не в ваш задрипанный Черкасский пединститут, а в Бауманку, вот!

Так я впервые озвучила свою заветную мечту. В нашем городе ходили легенды об этом замечательном учебном заведении! Всех когда-либо преодолевших столь высокую планку и поступивших в Бауманское высшее техническое училище (МВТУ), как это тогда называлось, знали по именам. О них рассказывали легенды!

В тот момент, когда я выпалила свою тайну, лица родителей выразили такое изумление, что, несмотря на серьёзность ситуации, я рассмеялась:

– Родюлькины, не дрейфьте! Я поступлю, вот увидите! А в школу больше не пойду!

Сказала, как отрезала!

Но вы не знаете моего папу. Неведомо каким чувством он интуитивно понял неладное, связал, скомпоновал, «проинтуичил» и:

– Завтра ты идёшь в новую школу, в особый класс для одарённых детей!

– Ой! – мамочка даже присела. – В конце года? Кто её примет с её «двойкой» по поведению? И потом, эта школа близко, две минуты ходьбы, а в ту, другую, как она будет ходить через весь город?

– Глупости! Она у нас в Москву собралась, в Бауманку! – глаза моего любимого папки смеялись. – А ты её пятью кварталами ходьбы пугаешь! Да, вот ещё что, твоя Бауманка начинается уже сегодня. В новом классе – английский. У тебя три месяца, чтобы наверстать три класса языка. Хочешь учителя?

– Не-а, сама! У меня есть пластинки и самоучитель! Я уже давно хотела начать.

– Ну вот и отлично! – папа широко улыбнулся. – Смотри – не подведи! Еле уболтал директрису – стро-о-о-гая!

Майским утром следующего дня, за три недели до конца учебного года, я уже ковыляла в новую, неведомую мне школу, в класс с усиленным изучением физики и математики, где преподавали лучшие учителя города, чтобы доказать себе и всему миру, что Бауманка – далёкая, немыслимо прекрасная Бауманка – мне по плечу!

Класс встретил меня дружелюбно и приветливо. Никто особенно не удивился новенькой в конце года. В этом классе тоже учились дети военных, но они были какие-то другие – никто из них не щурился презрительно на «еврейский» разрез глаз. Дело в том, что тут учились ребята разных национальностей: украинцы, русские, евреи, даже осетинка одна была.

– Ой, что сейчас будет! Ты просто умрёшь от изумления! Сейчас – русская литература. Наша Дина (Дина Григорьевна) – это актриса и учитель, каких, я уверена, ты ещё не встречала! – передо мной стояла Галка, моя одноклассница и подруга на всю жизнь, девочка более чем привлекательная, и очень сильная личность!

После этих слов в класс вбежала Дина Григорьевна. Она была маленькая, хрупкая, безудержно властная, умнейшая и поразительно талантливая! Как она общалась с учениками! Это был диалог равного с равным: стремительный, умный, интеллектуальный, приправленный незаурядным юмором. Действительно, ничего подобного (кроме моего папульки, конечно!) я в своей жизни не встречала.

В точном соответствии с прогнозом моей новой подруги Галки я открыла рот в самом начале урока и закрыла, лишь когда прозвенел звонок на перемену. Да, не просто мне будет заработать высокие оценки и свой статус «отличницы» в новых предложенных обстоятельствах! Это я поняла в первый же день.

Однажды на перемене я гуляла по двору вместе с новыми друзьями. Девочки и мальчики общались между собой на каком-то другом, незнакомом мне уровне: вежливо и уважительно. Чувствовалось, что все друг друга просто обожали! И вдруг в спину мне откуда-то прилетел камень. Я резко обернулась. У входа в школьный двор стояла группка «подпевал» Витальки Мельникова. Они удрали с урока и пришли в мою новую школу «открыть глаза» новым друзьям, с кем они имеют дело.

– Она еврейка! – слово приведено не точное, но имеющее аналогичное содержание. – У неё отец еврей!

Мой мучитель застыл с изумлённым видом, от удивления не издав ни звука. На него надвигалась группа моих новых друзей, добрая половина из которых – о ужас! – тоже не принадлежала ни к числу украинцев, ни к числу русских.

– Не обращай внимания! – обнимая меня, рыдающую, за плечи, говорила Танюха. То была красивая украинская девочка с умными глазами, дочь завуча моей новой чудной школы и тоже подруга на всю жизнь.

– Пойдём в класс! Сейчас ещё одна актриса и наша гордость – Груня (Груня Дмитриевна), и ещё один замечательный спектакль: урок украинского языка. Обалдеешь!

Глава 18

Дина

Дина Григорьевна, моя восхитительная учительница русского языка и литературы, вызвала меня на следующий же урок «прозондировать почву», сделать мне профессиональный рентген, чтобы узнать, что я из себя представляю… Я никогда в жизни не забуду этого экзамена! Её краткие блиц-вопросы были вначале направлены сугубо на предмет, а далее становились всё более и более общечеловеческими:

– А что вы (с упором на «вы») думаете по поводу этой строки у Некрасова? Действительно ли он болел за бедный люд или это было позой, модным течением среди писателей-разночинцев? Докажите цитатно свою позицию, пожалуйста! – и так далее и тому подобное…

Блиц длился минут пятнадцать. Класс с интересом следил за моими ответами, знакомясь с «новенькой». Моя начитанность и выработанная к тому времени гражданская позиция, густо сдобренная философским чтивом, не остались незамеченными.

– Ну что ж, ну что ж, надо отметить, совсем неплохо для сестры своего брата, – улыбнулась Дина Григорьевна. – Садитесь, пять!

По классу пронёсся одобрительный шумок. Здесь нужно кое-что пояснить. Дело в том, что мой брат Валерка, который был на четырнадцать лет меня старше, тоже когда-то учился в этой школе, а Дина Григорьевна была его классным руководителем! Ох уж и доставалось моему бедному брату-спортсмену, а заодно и родителям от этой маленькой, амбициозной молодой учительницы, впервые получившей классное руководительство!

Не проходило и недели, чтобы не открывалась калитка в глубине переулочка, ведущего в наши частные угодья, и на пороге дома вдруг не показывалась непокорная, густо покрытая еврейским локоном голова «училки»:

– Я, конечно, понимаю, – саркастически начинала она свой монолог, – футбол – дело святое! Но никто и никогда не освободит вашего сына от обязанности писать грамотно! – голос дрожал в справедливом гневе и обрушивал на головы бедных мамы, папы и поникшего брата всё новые и новые волны безупречной логики. – Знать грамматику и уметь правильно излагать свои мысли – это такая же неотъемлемая часть общечеловеческой культуры, как чистить зубы, наконец! – метала громы и молнии воинственная амазонка!

Кто бы мог подумать, что малявка, которая в те годы мирно посапывала в люльке, будет стоять однажды перед этой грозной учительницей, некогда пытавшейся вбить знания в голову моего не слишком дисциплинированного брата, и получать свою первую пятёрку в их бесконечной череде! А когда через пару лет станет безоговорочно ясно, что между литературным поприщем и физико-математическим я выбираю последнее, она будет шипеть мне в лицо:

– Полы в аптеке будешь мыть, если не станешь литератором!

Как будто бы литераторы сейчас полы в аптеках не моют.

Как я любила уроки Дины Григорьевны! Сколько бессонных ночей провела, корпя над заковыристыми темами предложенных ею сочинений! Как хохотала до слёз над её отточенным, как драгоценный камень, юмором!

Класс ждал её уроков, её совета, её своеобразного литературного взгляда на произведение, на модного поэта, на жизненную ситуацию – как истину в последней инстанции! Она бывала порой резка, но всегда ортодоксально справедлива, она была непримирима, но при этом достаточно умна, чтобы не лезть на рожон.

Теперь уже можно об этом рассказать. Класс связывала с ней тайна сожжения в близлежащем лесу маразматического нового учебника по литературе, нашинкованного дебильной коммунистической пропагандой. Это было некое «аутодафе» коммунистических идеалов.

– Ну-с, – довольно потирая маленькие аккуратные ручки с эффектным маникюром, говорила наша «гуру» Витьке Радушинскому, мальчику с ярко выписанным на лбу интеллектом, в синем галстуке поверх тщательно наглаженной мамой-врачом сорочки, – начинайте разлагать наше общество! Что такого нового на горизонте современной поэзии вы вычитали за последнюю неделю?

И Витька, будущий радиоведущий и человек, бесконечно уважаемый мною по сей день, вовлекал нас в блестящий диалог о современной поэзии, брызжа цитатами и искрами недюжинного ума! Ах, как мне не хватает сегодня такого учителя и таких друзей!

– Я прошу, я, наконец, умоляю тебя, не пиши выпускное сочинение в стихах! Сочинение на медаль – дело не шуточное! Придерутся, подкопаются, зарубят, я ничем уже не смогу помочь! Напиши, как человек: аккуратненько, по теме, «на пятёрочку». Ну что тебе стоит?

Родители тоже согласно кивали в унисон года через три после описываемых событий.

Я дала слово писать экзаменационную работу по всем принятым канонам, которым должно соответствовать сочинение «на медаль», честно глядя в глаза родителям и любимой учительнице. Да гори они пропадом, эти стихи, на кону – медаль! Бауманка! Москва!

На доске аккуратным почерком были выписаны темы выпускных сочинений. Одна из них: «Мой любимый поэт времён Великой Отечественной войны». Всё. Больше никого и ничего для меня не существовало! Остались только Иосиф Уткин и я. Стихи вперемешку с цитатами обожаемого поэта сами лились на бумагу. Итог – «пять с минусом». Прощай, золотая медаль!

Потом, ещё через три года, я бежала, перепрыгивая через три ступеньки по эскалатору, спеша к кассам Киевского вокзала. Как же так, Дина умерла? Такого просто не может быть! Как? Почему? За что-о-о? Я же ещё месяц назад послала ей бандеролью на День учителя самиздат Бродского, по случаю купленный в студенческом общежитии.

Я отстояла очередь и добралась до заветного окошка.

– Билетов нет! – ответила девушка в кассе. – Кто у вас умер, родственник?

– Учительница. Любимая, – пробормотала я, продолжая рыдать навзрыд.

Билет мне всё-таки дали, и я проплакала все восемнадцать часов в поезде.

В день похорон было холодно. Минус семь в ноябре. Провожать её пришёл весь город. Люди шли сплошным потоком, как на параде. Она лежала в гробу такая маленькая, с лихо вздёрнутым носиком… и такая непривычно неподвижная. Тяжёлая болезнь почти никак не сказалась на аскетичном, сухоньком тельце. Люди говорили только о ней, многие плакали.

Прощай, Дина! Люблю тебя всю жизнь.

Глава 19

Груня

Мои отношения с украинским языком всегда складывались прекрасно! Я уверена, что выучить украинский язык, не проживая в языковой среде, не обучаясь в школе, где его сносно преподают, да даже просто не имея украинских корней, – очень сложно!

Примером тому может служить мой папка-полиглот. Зная около полутора десятков языков, включая китайский и японский, общаясь по службе без переводчиков, будучи осуждённым в тридцать седьмом году в качестве «немецкого шпиона» только за то, что однажды во сне заговорил по-немецки и был услышан соседями сквозь тонкую кирпичную стенку, он так и не смог взять «украинскую твердыню»!

То есть понимать-то он, конечно, понимал, но говорил с жутким русским акцентом! А вот мамочка, окончившая украинскую школу и институт и учившая меня завораживающепрекрасным украинским песням, была первым человеком, от которого ко мне перетекла любовь к мелодичной, протяжнопесенной, загадочной «мове».

Ещё была семья моей близкой подруги детства, Наташки, в которой было принято садиться за праздничный стол в вышитых украинских рубашках, подавать на вышитых украинских полотенцах-рушниках хлеб, испечённый в домашней печи, и даже говорить в доме на чистом, литературном красивейшем украинском языке!

– А ну‐ка, дiвчатка, спiвайте разом зi мною![7]

И дядя Вася, красавец мужчина двухметрового роста с картинными чертами лица и густой чёрной шевелюрой, профессор местного пединститута, бережно брал в руки, как ребёнка, гитару и, любовно касаясь струн, пел небесной красоты романсы украинских поэтов-романтиков начала века. А за окнами, под крупными украинскими звёздами, наливались соками благодатной земли абрикосы, вишни, черешни, яблоки и груши, которые были посажены и выращены руками этого доброго великана, дяди Васи.

И все же, несмотря на такое нешуточное знакомство с украинским языком и литературой, несмотря на все мои «пятёрки» по этим предметам в предыдущей школе, я и представить себе не могла, с каким языковым богатством и с какой личностью столкнёт меня судьба в стенах новой школы!

Я помню, словно это было вчера, как в класс спокойно вошла рыжая женщина средних лет, внимательно оглядела собравшихся и сказала:

– Сегодня я буду читать вам стихи раннего Павла Тычины…

И всё. С первыми звуками этого голоса, ТАК читающего стихи, как будто до этого не было ни жизни, ни смерти, ни земли, ни неба, а были единственно только эти строки, пол подо мной ушёл из-под ног. Я летала вместе с Груней Дмитриевной сквозь неведомые дали, я проживала вместе с ней каждое слово, каждую мысль, как если бы она была последней на земле, и плакала, не вытирая слёз! В какой-то момент, очнувшись от чар, я взглянула по сторонам – ученики Груни все были в подобном состоянии гипнотической заворожённости.

– Актриса! – уже не в первый раз с гордостью шепнула мне соседка по парте. – И так каждый урок!

«Боже, какое счастье», – подумалось мне тогда!

Нужно ли говорить, что сердце моё с этого дня принадлежало Груне. Были, конечно, любимая русская литература и Дина – мой Учитель на всю жизнь. Но появилась в моей жизни и Груня, с её удивлёнными зелёными глазами, с её нежным голосом, открывающим мне такие просторы поэтики, о которых я раньше даже не подозревала; была какая-то высшая тайна общения сердец на её уроках!

Я училась у неё открытому выражению эмоций, я училась чистым слезам восхищения. Моё сердце замирало от правильно взятой интонации. Душа испытывала сладостное щемление от верной рифмы.

Через несколько лет я буду читать уже свои стихи на конкурсах молодых поэтов Украины.

– Боже мой! – скажет мне известный поэт-классик украинской литературы. – Где же ты училась так читать?

– У меня была прекрасная учительница в школе, – отвечу я изумлённому классику.

Груня заставляла нас заучивать страницы программных произведений наизусть. Её требования к языку были жёсткими и бескомпромиссными. Учиться у неё нужно было предельно серьёзно. Но я до сих пор помню эти страницы бесконечных цитат и стихов! А уж любовь моя к предмету была настолько велика, что сравниться с ней могла разве что любовь к квантовой физике, которая определила впоследствии всю мою жизнь!

Через несколько лет мне выпадет счастье близко знать и дружить чистейшей человеческой и литературной дружбой с Лялей Рубан – «современной Лесей Украинкой», как звали её в литературных кругах. Она к тому времени будет «в бегах». Ей придётся скрываться с двумя детьми от властного мужа, известного художника, и жить в доме моих родителей, когда я уеду в Москву. И начнутся внезапные приезды – её ко мне в Москву, мои – к ней в Киев. Ночи напролёт мы будем читать божественные строки украинской классики, а потом, под утро, она станет цитировать мне строки из своих рвущих сердце на части поэм. Я же, в свою очередь, полюблю рассказывать ей свои неумелые, но искренние стихи.

– Никогда не выходи замуж, дай мне слово, – однажды в порыве чувств крикнет мне Лялька. – Обабишься, растеряешь всё святое, что у нас есть сейчас!

Ляльки нет на земле давно, лет пятнадцать уже, наверное. И замуж я вышла… даже дважды. И Груни нет. Но живут во мне волшебные звуки-птицы произведений украинских поэтов и прозаиков, живёт во мне любовь к языку и литературе!

Это событие, напрямую связанное со всем, что я описывала выше, произошло много позже – в декабре 2014 года. Я отправилась в Германию, в город Ганновер. Я только что вошла в финал Чемпионата по русской словесности. Участие в состязании принимали пятьдесят три поэта из Германии, Швеции, Америки, России, Украины, Италии, Польши. Израиль представляла я одна. Голова шла кругом, сердце стучало где-то у горла. Десятый час конкурса был на исходе. Я выходила на сцену восемь раз, каждый раз с двумя стихотворениями.

– Как же ты читаешь свои стихи! Никогда не слышал такой манеры чтения. Это что-то невообразимое! – передо мной стоял и обнимал за плечи главный судья конкурса, известный московский поэт и редактор. – Высший бал – «пятёрка». Я поставил тебе два раза «шесть»! Держись, молодец!

«Груня! Я буду держаться до конца, до финального выступления! – тогда думала я. – Лялька, слышишь, видишь меня? Я буду держаться, Лялька!»

Глава 20

Раечка

С Раечкой мы были подругами, что называется, не разлей вода! Нас разделяли с ней примерно три возрастных десятилетия, но это абсолютно не мешало родству душ! Между мной, четырнадцатилетней пацанкой, имевшей некоторую склонность к независимости и хулиганству, и её умеренностью, житейской мудростью дородной сорокапятилетней тётки существовала какая-то удивительная связь!

Сначала вроде бы ничто не указывало на то, что мы так крепко подружимся. Папа работал заместителем директора местной табачной фабрики. Очень престижная работа по масштабам нашего небольшого, периферийного городка на Украине! Фабрика находилась в самом центре города, и те, кто там работали, тоже жили в центре и, согласно принятому мнению, «катались как сыр в масле»!

Муж Раечки, Борис, тоже трудился на пресловутой фабрике и являлся начальником отдела снабжения. Энергичный, умный, хваткий, он был полной противоположностью своей скромнейшей, тишайшей и стеснительной жены, за чьей дородностью и внешней солидностью скрывалась девчоночьи мечтательность и романтизм!

– Знакомьтесь! – представил нас друг другу мой папа на одном из многочисленных домашних «сабантуев», которыми славился наш хлебосольный дом. – Это Раечка, жена дяди Бори. Кстати, Витька (это моё имя в нашем домашнем кругу), Раечка – заслуженная учительница математики, одна из лучших в нашем городе! А моя пацанка бредит математикой и физикой! Заявила нам на днях, что мечтает поступать в МВТУ имени Баумана!

Мы с Раечкой с любопытством посмотрели друг на друга. За толстыми стёклами её очков блеснули живым интересом красивейшие глаза с характерным разрезом.

– Раечка преподаёт в той же школе, где учился наш балбес! Так что она не очень высокого мнения об умственных способностях членов нашей семьи! – хохотнул папка и помчался куда-то дальше встречать гостей и создавать атмосферу «праздника жизни», которую он так любил.

– Ну здравствуй, коллега! – Раечка протянула мне мягкую, но сильную ладошку. – Зови меня просто Раей!

Я остолбенела! В те времена было непринято называть людей старше себя просто по имени. Но меня вдруг неодолимо привлекла подобная возможность. Она подогревалась осознанием того, что передо мной математик-профессионал. Я не сомневалась, нам будет о чём поговорить, в частности, о не десятеричных системах исчисления, которыми я тогда увлеклась и с которыми мне не всё ещё было понятно. Поэтому я, широко улыбнувшись в ответ, рявкнула:

– Привет, Раечка! Пойдём ко мне в комнату! Наливки захватить?

Так начиналась наша дружба на долгие-долгие годы. В тот день, первый день нашего знакомства, мы никак не могли расстаться, говорили и говорили обо всём на свете: о математике, о музыке, о стихах.

Бутылку с фирменной мамочкиной наливкой из слив, «сливовицей», мы уже давно уговорили «по чуть-чуть». Часов до двух ночи длились наши провожания друг друга: то я провожала Раечку пару кварталов до дома, то она у самых дверей их квартиры на втором этаже вдруг спохватывалась и говорила:

– Ну уж нет, теперь я тебя пошла провожать!

И мы, взявшись за руки, опять брели, теперь уже к нашему переулку напротив.

Я стала бывать у них в доме очень часто! В основном это время мы провели за решением трудных, нестандартных, «олимпиадных» задачек по математике или же задачек для поступающих в университеты, которые были мне доступны на тогдашнем уровне.

Мои родители были очень довольны нашими приятельскими взаимоотношениями! Мама шила для Раечки многочисленные кримпленовые платья, которые тогда были в моде, ведь моя дорогая подруга-математик очень любила красиво одеваться! А я любила Раечку за её мягкость, ум, опыт прекрасной преподавательницы!

– Следующий урок – математика, – объявили мне мои одноклассники в первый день в новой школе, когда в конце учебного года я стала частью 7-го «А» класса.

Прозвенел звонок, и в класс вошла… Раечка! Боже ж ты мой! Как я была счастлива! Новая школа дарила мне возможность заниматься моей любимой математикой с моим любимым учителем и… подругой!

Каждый день, точнее, каждое утро в 6 часов 30 минут я выходила из дома и ковыляла по направлению к своей альма-матер последующие три года. В портфеле позвякивала связка ключей от школы. Я стала «ключницей».

Без пяти семь я открывала двери и направлялась к нашему классу. Ровно в семь в кабинет входила Раечка, одетая в красивое модное платье, и писала на доске тему очередного факультативного занятия по любимому предмету. Более половины учеников (а в последний год перед поступлением и весь класс) приходили на эти уроки. День – математика с Раей, день – физика с нашей классной руководительницей Майей.

Мы решали на этих уроках всё: и задачи уровня олимпиад (кстати, все призовые места в городе всегда были наши!), и особые задачи уровня Новосибирского академгородка для их «молодой поросли».

– Откуда у тебя такая подготовка? – часто спрашивали у меня в стенах вуза и преподаватели, и сокурсники. – Училась в спецматшколе Новосибирска?

– Не-а, – отвечала я, смеясь, – училась у Раечки с Маечкой в придачу…

За факультативы нашим дорогим учителям не платили, они делали всё это абсолютно добровольно и на общественных началах! И гордились своей работой, ибо наш выпуск стал лучшим за всю историю школы. Почти все, а в выпускном 10-м «А» классе учился сорок один человек, поступили в престижные вузы страны, наши фотографии сорок с лишним лет висят в коридорах школы.

С годами мои тёплые чувства к лучшим в жизни учителям не исчезли. Судьба подарила мне немало сюрпризов, которые имеют прямое отношение к моему прошлому, отразившемуся в будущем. Это случилось в мае 2006 года, уже в Израиле. Мы с семьёй отправились в огромный лесной массив Бен-Шемен под Иерусалимом. Там должна была состояться встреча нашего землячества на природе, на пикнике. Около пяти тысяч человек приехали с семьями, чтобы просто пообщаться, посидеть за столами, полакомиться шашлычком, послушать концерт с эстрады, сооружённой прямо в лесу.

Муж увидел мою растерянность, заметил слёзы на глазах и услышал невнятное бормотание:

– Где же мне искать здесь, среди тысяч людей, в лесу, меж семейных столов, мою Майку? Мне передали, что она обязательно сюда приедет!

Немедля он побежал к сцене, схватил микрофон и заорал на ужасающем русском:

– Майя, Майя! Вика здесь! Вика хочет тебя найти!

Я стояла красная как рак и сгорала со стыда от нетривиальных решений мужа. А издали ко мне уже катился какой-то колобок и кричал, и плакал от счастья! Моя Маечка! К тому моменту ей уже стукнуло семьдесят пять. Но, несмотря на это, она оставалась такой же красивой, милой, доброй, родной!

Долго-долго мы стояли обнявшись, хохотали и рыдали от счастья!

– Маечка, я так долго тебя искала! Я прослышала, что ты живёшь в Израиле с девяносто второго года! Я каждый раз еду, пусть и не по Иерусалиму, по Тель-Авиву даже, и всё по улицам тебя высматриваю! Как же долго я ждала этой встречи!

Мы сидели за деревянным, грубо сколоченным столом для пикника в лесу с семьёй Майи, с моим мужем и его сыном. Глаза у всех были на мокром месте. Первый бокал и первый тост был:

– За долгожданную встречу!

А потом был второй бокал. Мы с Майкой посмотрели друг другу в глаза и одновременно тихо произнесли:

– За Раечку, за память о ней! Пусть земля ей…

Глава 21

Майя

Жизнь щедра ко мне фантастически! Она подарила мне изумительных родителей, прекрасных, талантливых друзей, чудных людей, которые встречались на разных отрезках моего пути, незабываемых учителей! И всё-таки, и всё-таки Майя Филипповна, Майя, Маечка, занимает в моей жизни место особое, очень близко к сердцу.

Как же я благодарна моему папке, который сумел определить меня, ребёнка с плохой организацией, с бесконечными «выбрыками», прослывшего «белой вороной» в предыдущей школе, неоднократно битого в «тёмных» и мало кому доверяющего, именно в эту школу. Как я счастлива, что попала именно в этот класс, к моей милой и дорогой Маечке!

Сначала я влюбилась в неё визуально. Майя, моя учительница по физике, оказалась молодой и восхитительно красивой. Она была классным руководителем нашего неугомонного, собранного из всех близлежащих школ класса для детей, способных вынести особую программу обучения у лучших учителей города. Одевалась она всегда со вкусом, имела ангельское личико, которое подчёркивала белым кружевным воротничком, любовно вывязанным её мамой. Она казалась такой далёкой от предмета, который преподавала (физики), что просто не верилось, что она сможет донести скопищу всех этих «нестандартных», хоть и одарённых детей, основы мироздания. Тишайший ангел… сможет ли?

Но ангельский голосок вдруг делался твёрдым и властным, когда ученик вызывался к доске; рейтинг оценок показывал повышенные требования к знанию предмета, а интересно поданный материал заставлял вслушиваться в любимые домашние интонации с замиранием сердца.

– Как часто вы пьёте? – надвигалась на нас грозной тучей пожилая и суровая директриса школы, получив сигнал, что мы были замечены с бутылкой шампанского в лесу, на пикнике.

– Ну что вы! – Маечка как орлица встала на защиту своих птенцов. – Детки просто баловались!

– Домой! Переодеваться и умываться! – директор «фильтровала» на входе в школу девиц с неуловимыми для простого человеческого глаза следами косметики на лице и с неположенной длиной школьной формы.

– Она мигом умоется! – Майя дала мне невидимый шлепок по попке. – А длина вовсе не «мини» и не «макси», а «миди»… А «миди» – не запрещено!

– Майя Филипповна! Вы не можете, просто не имеете права уходить в декрет перед выпускным классом! – заявила я нашей милой Маечке, собравшейся родить второго сына.

– Но, деточка! Как же так? – начала было Майя…

– Мы всё решили, я не принимаю возражений! Каждый ученик класса будет гулять с вашим ребёнком по очереди: кормить, менять пелёнки, ну, не знаю точно, но мы будем вам во всём помогать, не оставляйте нас перед выпускными!

И вот сорок лет спустя, в Израиле, я оказалась на юбилее Маечки. Ей исполнялось семьдесят пять лет. Моя любимая учительница стояла на сцене – восхитительная, нежная, женственная, по-прежнему красивая. В банкетном зале собрались ученики многих её выпусков, родные, друзья, сокурсники, товарищи по работе. Я видела ближайшую подругу Маечки – Руану Абрамовну (Рону), которая и здесь, в Израиле, руководит хором, брызжет энергией, ни минуты не сидит на месте, как и тогда, в далёкой юности, когда мы с ней готовили наши школьные вечера с неизменным выступлением классного вокального ансамбля.

После нескольких вступительных фраз благодарности, произнесённых в адрес присутствующих, зардевшаяся Маечка вдруг сказала:

– Мы с Витькой наконец-то нашли друг друга! – и указала на меня. – Да-да, это та самая моя Витька, которая меня не пустила в декрет! Вот, посмотри, кто тебя лишил матери! – под хохот присутствующих Маечка обратилась к двухметровому красавцу Феликсу, специалисту по хай-тэку из Америки.

И мы с мужем взобрались на сцену, чтобы обнять её – дорогую, родную, славную.

Мои школьные друзья до сих пор держат крепкую связь, собираются на праздники, юбилеи, просто по настроению. Происходит это обычно несколько раз в год. У меня нет ближе и дороже людей в жизни! Майю они не видели много-много лет. Представляете, что было однажды, когда, собравшись в одном из частных домов и усевшись за праздничный стол, они вдруг услышали тихий стук в дверь и на пороге возникла Маечка?

Как уж она прознала про этот сбор, никто не знает, но сюрприз получился на славу! Она вообще большая любительница сюрпризов, наша славная учительница! Вот, например, совсем недавно:

– Я звоню, звоню на домашний, никто не подходит! – кричала я в избытке чувств. – Что случилось?

– Да я тут замуж сходила, – смущённо ответила моя восьмидесятилетняя Маечка.

Немая сцена.

– Витька, да не переживай ты так! Я уже развелась! Лучше и дальше вдовствовать, чем на кухне целыми днями стоять неизвестно для кого.

Муж Маечки несколько лет тому назад умер. То был замечательный, заботливый, добрейший великан с огромным сердцем. Он успел плодотворно поработать приглашённым тренером по баскетболу и в Америке, и в Израиле. А потом сердце отказало, как бывает со спортсменами-ветеранами. Мой братик так же скоропостижно ушёл в январе – поиграл в футбол с командой ветеранов, отыграл два тайма, пришёл домой, сел на диван и умер.

Каждый год, что бы ни происходило в моей жизни и в окружающей среде, на свой день рождения я получаю телефонный звонок. Это Маечка:

– Горжусь тобой! Желаю тебе, моя родная…

С мужем моим у них безразмерная взаимная любовь. Она началась с тех пор, когда он, огорошенный нашим проявлением чувств после долгих лет разлуки, стоял в сторонке и рыдал вместе с нами, прижимая к груди букет цветов, который мы даже не успели вручить моей бывшей учительнице, перед тем как с криками радости броситься в объятия друг к другу!

– Я и имён-то своих учителей не помню, – любит говорить он, – а у вас такая привязанность – на всю жизнь! Она тебе как мама!

Верные слова нашёл, хороший мой! Она для меня всю жизнь как мама, моя милая Маечка!

Глава 22

Кони-звери

Я большая любительница астрологии. И поскольку стаж моей заинтересованности этой наукой составляет не один десяток лет, то в совокупности с толстыми книгами по теме, прочитанными сотни раз, меня можно назвать достаточно компетентной в этой области. А рассказываю я это для того, чтобы официально заявить, что все мои одноклассники были рождены в год Огненной Лошади по китайскому гороскопу!

Это не временная шкала, это диагноз! Можно сказать и проще – в каждой бочке затычка. Сотни школьных вечеров, конкурсы самодеятельности, театрализованные представления, вечера поэзии, бальные танцы – это всё мы. Конечно, мы совершали наши маленькие общественные подвиги не без помощи параллельных классов, как вы понимаете, тоже рождённых в этот самый бешеный «лошадиный» год!

Школа знала нас поимённо. Мальчишки нашего класса довольно сносно играли на гитарах и создали ансамбль, который выступал на школьных вечерах, девочки пели. Парни частенько поддразнивали нас и пародировали наше самозабвенное эстрадное завывание, в особенности популярную в те годы песню «Кони-звери». Когда мы репетировали её, наши одноклассники демонстративно затыкали уши и покидали репетицию. Думаю, они преувеличивали: пели мы довольно сносно.

– А теперь по сценарию ты должна поцеловаться с Голохвастовым! – увещевала меня Груня Дмитриевна, наша замечательная учительница украинской литературы и в данный конкретный момент режиссёр спектакля «За двума зайцями»[8].

– С ним?! Ни за что! Лучше умереть! – искренне протестовала я, поскольку от всей души не любила, просто не выносила своего партнёра-старшеклассника Юрку!

Но искусство требует жертв. И, успешно увильнув от треклятого поцелуя на репетициях, я вынуждена была сделать это на самом спектакле! В зале стоял хохот, настолько у нас были в этот миг «опрокинутые» лица. Да ещё и длиннющий нос, что по фабуле был положен Проне Прокоповне, при злосчастном целовании съехал набок. В зале началась истерика!

Класс, в который я попала, был неразлучен. После уроков постоянно проводились школьные мероприятия, кружки, факультативы, олимпиады, а потом все дружно отправлялись гулять! Расходились нехотя. Расставаться не хотелось; разлучались только потому, что нужно было делать уроки либо бежать на занятия в музыкальные школы.

Рядом со школой, в частном домике, жила Галка – наш вождь и предводитель. Она была такая классная, умная и восхитительно красивая, что я буквально ловила каждое её слово и была её Пятницей!

Её чёрные, цвета «воронова крыла» волосы были густыми, вьющимися и очень длинными; выразительные глаза обрамляли пушистые ресницы на пол-лица, но прежде всего зашкаливающий интеллект и обострённое чувство справедливости делали нашу Галку непререкаемым авторитетом в классе и в школе.

– Галюсик, выйдешь? – полкласса терпеливо выстаивалось под её окнами в ожидании, когда родители прочитают все свои нотации и выпустят дочку погулять строго до восьми.

Ещё была Валечка – миниатюрный ангел с русыми кудряшками, одетая всегда по последнему писку моды благодаря стараниям мамы-портнихи и так же, как и я, боготворившая Галку.

Не забуду никогда Светика – девочку-полукровку, появившуюся на свет от союза польского папы и мамы кавказских кровей. Она всегда была «гремучей смесью» темперамента и житейской мудрости.

Танюха и Натаха – неразлучные по сегодняшний день классные девчонки, в те годы жили в домах военного городка. У Танюхи мама была завучем нашей школы, у Натахи – директором школы неподалёку. Я их просто обожала!

Катенька моя – ближайшая подруга по музыкальной школе, художница, великолепная музыкантша… Она всегда была для меня ближе, чем сестра.

На сердце теплеет, стоит вспомнить Танечку – высокую девочка с красивыми восточными глазами. Она – сама доброта!

И наконец, моя Инка, за которой я каждое утро заходила по дороге в школу. Её родители работали с моим папкой на табачной фабрике.

Вот моё ближайшее окружение подруг, которое сложилось в те замечательные годы, когда я училась в своей супершколе. Все девочки подобрались с сильным характером. У каждой была «судьба». В классе царил матриархат.

– Витька, спать! Да сколько же можно за уроками сидеть! – мамочка обычно стучалась в дверь моей комнаты часа в два ночи. Но спать я не шла, пока не решена последняя задача и не поставлена точка в заданном сочинении. Уроки – святое! А кроме того, впереди Москва и вступительные экзамены в Бауманку!

Потихоньку начинали свой разбег и школьные романы… Как много значили в том возрасте какой-нибудь мимолётный взгляд, полуулыбка, записка… Мир либо расцветал в одночасье пышным цветом первых влюблённостей, либо рушился, и сердце рвалось на куски из-за первых неудач на личном фронте! Ах, молодость, молодость!

Я тоже влюблялась, и не единожды… Был мальчик Валера, мой «сероглазый король», бессловесная школьная любовь в стихах… Валера предпочёл девочку из параллельного класса «Б», гулял с ней, провожал до дома, целовал её в губы. Как мне было больно! Сейчас мы с ней большие подруги, общаемся семьями. Вспоминаем те годы с неизменной улыбкой. А на следующий год мы вместе с девчонками из нашего класса собираемся встречать белые ночи в Питере у Танюхи. Моя милая «соперница» прилетит из Америки со своим очаровательным мужем, я со своим Йосичкой прилечу из Израиля. А Танюха с Натахой планируют встретить нас на Таниной даче под Питером. Они наверняка заранее приготовят шашлыки с дымком. Я почти не сомневаюсь, что после недолгих посиделок мы обязательно запоём свои «Кони-звери»…

Я оборачиваюсь назад и понимаю, что иногда за влюблённость принималась обычная школьная дружба. Ах, какими же мы были смешными и наивными! Как-то на школьном вечере я поцеловалась в коридоре с другом Серёжкой, просто так, в качестве тренировки, наверное. Мне не повезло, я попалась на глаза Дине… и не только на глаза, но и на её острый язычок. Потому что к концу вечера я сидела на подоконнике и целовалась с другим мальчиком – соседом по парте.

– Нет, ну вы посмотрите на неё – ничего не может делать наполовину! Танцует – так до упаду, учится – так до обморока, целуется – так на каждом подоконнике! – провозгласила Дина, наша «Раневская местного разлива».

Нам хотелось состояться, доказать всему миру свои возможности, определить свой жизненный путь. Я помню отчётливо ощущение крыльев за спиной – мощных, широких, белоснежных! Какое же это было плодотворное время, которое ознаменовалось подготовкой к долгим жизненным испытаниям и труду!

После выпускного вечера, который навсегда остался в моей памяти, я первой из своих товарищей уезжала в Москву. Меня ждала заветная Бауманка! Я понятия не имела, какие сюрпризы приготовила мне судьба, какой будет моя жизнь в далёкой неизведанной столице. Почти весь класс пришёл на перрон, чтобы сказать мне последнее прости. Объятиям, слезам, пожеланиям и обещаниям никогда, ни при каких обстоятельствах не забывать – не было конца.

Родители, два моих голубка, долго-долго смотрели мне вслед и вытирали слёзы:

– Напиши сразу же по приезде. Расскажи, как устроилась. И адрес, адрес напиши!

Перрон, на котором остались родители и толпа одноклассников, медленно удалялся, растворяясь вдалеке. Никогда и ни при каких обстоятельствах не забывать своё детство, чудесный город, что привольно раскинулся на правом берегу Днепра, свои корни, своих близких… Такую клятву я дала себе в тот миг, когда поезд уносил меня вдаль, навстречу прекрасному будущему.

Я сдержала её…

Ой вы, кони, кони-звери,

Звери-кони, эх!

Чёрные да серый,

Чёрные да серый,

Чёрные да серый,

Да медвежий мех…

Мостовые твои

Глава 1

Вдали от дома

Вдали от дома жить мне уже доводилось. Сначала был санаторий для детей с трудностями опорно-двигательного аппарата. Папе, как партийному функционеру первого звена и хозяйственнику, полагались какие-то льготы в системе санаторно-курортной иерархии тех лет. И вот в начале моего восьмого класса (как раз во время непростого периода адаптации в новой школе с повышенными требованиями практически по всем предметам) папке досталась драгоценная путёвка в Евпаторию, в санаторий для детей-«инвалидов детства».

Жить предстояло в особенных условиях с лечением и обучением в санаторной школе в Крыму. Не помню, чтобы всё это вызывало во мне восторг, но ехать было надо.

– Викачка, – (с ударением на среднем «а» – моя новая «кликуха» в новом, полюбившемся мне классе, с новыми, мгновенно вошедшими в душу друзьями), – писала моя Галка, сразу же и бесповоротно внедрившаяся в мою жизнь школьная подруга.

– Ну, как ты там? Давай закругляйся! Здесь такие дела творятся! – и далее, на пяти листах убористым красивым почерком описывались подробно все происшествия, анекдоты, забавные диалоги моих школьных друзей.

Стоит ли говорить, как сердце моё рвалось назад в мою новую замечательную школу! Как письма эти помогали мне жить вдали от дома, впервые покинутого ради ванн, грязей и массажей, ненавидимых мною с детства!

Через год случилась ещё одна длительная поездка, на этот раз в Таллин, к моему любимейшему дяде Аркадию. На самом деле, он был папиным племянником, сыном одного из многочисленных папиных братьев, чудом уцелевших во время немецкой оккупации. Дядя Аркадий был эрудированным эстетом и очень тёплым человеком! Сделав блестящую по тем временам карьеру для парнишки «без рода и племени» в Эстонии (дядя был главным механиком Таллинской судоверфи), он обожал свою семью, свою работу, свой город и был для меня «человеком-праздником»!

– Витька, сегодня у нас с тобой визит к профессору (родители привезли меня на консультации к местным «медицинским светилам»), а потом – по барам, по барам, по барам! – смеялся дядька так заразительно, сверкая своей белозубой улыбкой и обдавая меня, очарованную его мужской харизмой, запахом дорогого парфюма.

Дядя таскал меня по всем ночным клубам Таллина, по барам и даже стриптизам, предусмотрительно усадив «ребёнка» спиной к сцене (как будто это могло быть превентивным действием!).

– Понимаешь, это – Европа! А у тебя должно быть нормальное взвешенное отношение к «свободному миру», а не «пионерский обморок» – пояснял дядя свою позицию.

Господи, как же я была благодарна ему за это наставничество, за то, что он видел во мне личность и уважительно относился к ней!

– Опять водил ребёнка «в свет»? – укоризненно спрашивала его на пороге их элегантной квартиры моя умная тётя Белла, когда мы вваливались глубоко под вечер домой, неся на лицах ещё не остывший жар джазовых композиций и запах кофеен…

Тётя Белла была профессором математики в Таллинском университете и имела другой, несколько отличный от дядиного, взгляд на воспитание.

Парочка месяцев вдали от дома, в гостях у моего великолепного дядьки, взрастили во мне такую жажду познания и путешествий в неизведанное, которая ещё и по сей день даёт мне запал и удовольствие от брожения по миру!

Ну, а теперь, когда поезд набирает ход, на верхней полке купе, так хорошо лежать и предаваться мечте: какая ты, Москва? Как ты встретишь меня? В кармане, вместе с «пятёрочным», но «безмедальным» аттестатом, лежит адрес Приёмной комиссии. И всё.

Чемодан был тяжёлым. Вместе с чемоданом было довольно трудно добираться на метро, а потом – на трамвайчике. Но вот все трудности позади, и передо мной – восхитительно-прекрасное историческое здание вымечтанной Бауманки!

– Оставьте чемодан здесь и пройдёмте в кабинет декана! – как-то странно глядя на меня и на мою недоразвитую ногу, говорит секретарша.

– Понимаете, в чём дело, – объясняет мне декан факультета, того самого-самого, куда направляло стопы моё честолюбие и любовь к квантовым явлениям физики, – у нас достаточно высокие требования к физической культуре. Да, я понимаю, что у вас в аттестате – «пятёрка».

– Но нам бы хотелось, чтобы наша врачебная комиссия подтвердила ваш потенциал обучаться у нас.

Бесконечные коридоры, голова уже не соображает, где, в каком здании, в каком крыле я нахожусь, где та комнатка секретарши, где оставлены все вещи и остальные документы…

В большой комнате с высокими «венецианскими» окнами за круглым столом – несколько человек в белых халатах. Медкомиссия.

– Как вы себе представляете обучение в таком тяжёлом вузе, как наш, с повышенными требованиями к физподготовке? – вопрос застал меня врасплох… Об этом я как-то не подумала…

Но раньше, чем я успела промычать в ответ что-то невразумительное, председатель комиссии, строго сверкнув очками на её остальных членов, вдруг сказал, как отрубил:

– А что такого сверхъестественного? Будет ходить каждый день по стадиону шесть кругов шагом. Но каждый день. В любую погоду. До того, как начинаются занятия. Вот вам и норма физической подготовки! И повернулся ко мне:

– Осилишь? Соглашайся! У нас ещё не было такого прецедента. Будешь первооткрывателем новых норм ГТО (Готов к Труду и Обороне – комплекс нормативов по физподготовке во времена моей юности)!

На крыльях неожиданной удачи я влетела в секретариат приёмной комиссии почти «под занавес» – успела получить направление в студенческое общежитие на правах абитуриентки и рванула по указанному адресу!

Студенческий городок на Лефортовском валу представлял собой собрание очень старых зданий, давно не ремонтированных, с обильной популяцией мышей и крыс, но это был мой студенческий городок, моё общежитие, первая ступень к моей, вымоленной у судьбы, учёбе!

В первый же вечер, купив в находящемся по соседству гастрономе кусок китового мяса за 60 копеек, пожарив его на взятой взаймы сковородке и вкусно поужинав, я отправилась на верхний этаж в поисках пианино, как мне сказали, находящегося там в ожидании таких, как я – побренчать, попеть, «чтобы душа развернулась и свернулась»…

Пианино было в приличном состоянии, документы лежали в приёмной комиссии, китовое мясо – московский деликатес – оказалось удивительно вкусным и сытным, так что песни лились одна за другой, я орала их громко и самозабвенно, и вскоре вокруг уже стояла кучка любопытствующих студентов и подпевала, что знала, из моего богатого репертуара:

Ах, Арбат, мой Арбат, —

ты моё Отечество!

Мостовые твои

предо мной лежат…

Глава 2

Провалы в памяти

Когда начинаешь ворошить прошлое, происходит очень интересный феномен: прошлое открывает перед тобой свои двери постепенно, шаг за шагом, выуживая из закоулков памяти людей и события, как будто ты пробираешься в глубину временного портала, некой пещеры, где за закрытыми дверьми скрываются вещи, которые, по твоему мнению, ты давно уже успел позабыть…

Но двери постепенно приоткрываются, и ты начинаешь вспоминать имена и даты, и вот уже всё, что случилось с тобой когда-то – как на ладони! За исключением некоторых заблокированных потайных дверей, ключики к которым куда-то запропастились… Хочу попробовать отыскать эти затерявшиеся на дорогах жизни ключи. Во всяком случае, попытаться.

В конце прошлой главы я распевала во всё горло в «красном уголке» общежития на Лефортовском валу. В комнатке с облупившимися стенами, в шкафу с огромными дырами, проеденными крысами, покоился мой абитуриентский чемодан с учебниками и бельишком, в приёмной комиссии МВТУ имени Баумана лежали мои документы, а я наяривала свой обширный репертуар перед слушателями этого спонтанного концерта.

Аплодировали мне бурно. Слушатели мои были, в основном, старшекурсниками, задержавшимися в Москве на практике. Некоторые из них станут мне близкими друзьями буквально через несколько строк. Остальные абитуриенты, видимо, по «красным уголкам» не гуляли, а сидели в комнатах смирно и готовились к экзаменам.

– Здорово поёшь, – говорит мне Володя, один из дипломников. Маленького росточка, но очень серьёзный и обстоятельный молодой человек. Весь следующий год он будет мне как брат, как подружка, я буду с ним советоваться и плакаться ему в жилетку.

– Да, знаешь, мой папка мечтает, чтобы я поступала в консерваторию, на вокальное отделение, а я сюда хотела.

– Понимаешь, меня прослушали и сказали, что голос редкий – драматическое сопрано, но…

И вот в этом месте – первый провал в памяти. Я помню, как меня прослушивали в Киеве, помню даже, что говорили, что трудновато мне будет учиться в консерватории без музучилища, но, принимая во внимание, бла-бла-бла и бла-бла-бла… Вот в этом месте – провал. Наверное, я горячо доказывала папке, что я не хочу, не могу, не буду, что, выходя на сцену, мне будет тяжело скрывать хромоту… Ну, не помню я, – и всё тут! – почему не состоялась моя учёба на оперную певицу.

Ещё один парнишка, Игорь, тоже дипломник, смотрел на меня во все глаза! Мне было 17 лет, «шмакодявка», но я уже понимала такие взгляды… Через несколько месяцев за этим взглядом последует предложение руки и сердца, которое мне хватит чуткости и разума дружески отвести.

И был там ещё один парень… Из Тамбова. Это помню. Красивый такой, высокий и стройный. Умный. Дипломник обожаемого ВУЗа. Небожитель. Но имени не помню! Это ещё один провал в воспоминаниях…

– Мама! Мамочка! Ну, и что, что провалила физику? Люди, знаешь, по сколько раз туда поступают? Буду поступать на следующий год, ничего страшного! А сейчас я уеду туда, в Москву, поступать на подготовительные курсы и буду готовиться! Мамочка, он такой… мама, я влюбилась…

Имени вот только его не могу вспомнить никак, сколько не пыталась.

Первым экзаменом было сочинение. В стихах я его не писала, решила не «выпендриваться». Пять баллов. Вторым шла физика, устная. Физику я обожала! Победительницей школьных олимпиад побывала и на городских чувствовала себя в своей тарелке…

– Так-так, потирает ручонки маленький въедливый экзаменатор. – Без подготовочки, значит. Ну, что ж, похвально, похвально! Ну, что у нас там? А, законы Паскаля! Ну рассказывайте, милая девушка, как вы это себе представляете.

Я бойко начинаю отвечать, маленький экзаменатор смотрит на меня поверх очков и задаёт какой-то пустяшный вопрос. Отвечаю. Он оживляется:

– Вы уверены?

– Ну, конечно! – и я вдруг начинаю нести какую-то околесицу и чувствую, что земля вдруг уплывает у меня из-под ног… Я чувствую физически, что про-ва-ли-ва-юсь! Несколько последующих минут – несколько блиц-вопросов и блицответов (провал в памяти) и торжественный вывод экзаменатора:

– Вы, извините меня, пожалуйста, ни черта не смыслите в физике! Неудовлетворительно! Всего доброго!

– Да как же так! – хотелось мне кричать, – да я же всё это щелкаю, как семечки! Все таблицы известных на тот момент, элементарных частиц, с их магнитными моментами и квантовыми числами – в моей, влюблённой в физику, голове! Да я же законы Паскаля эти – ночью разбуди, – назубок…

Но я молча встала, забрала свой экзаменационный лист и вышла в коридор. Ноги ватные. В голове пусто. Даже слёзы почему-то не льются. Провал в памяти.

Вода в реке Яузе такая мутная и грязная, что если бы я и решилась в неё сигануть, долго стоя на мосту и переживая внезапно свалившееся на меня горе, то эстетическое чувство не позволило бы мне это сделать. Хотя мысль промелькнула…

С новыми друзьями я не прощалась.

– Я поеду домой, возьму зимние вещи и вернусь, – определила я план дальнейших действий.

Им было грустно и жаль меня. Мы успели все друг к другу привыкнуть и подружиться. Я бывала у них в комнате, как своя, как младшая сестрёнка. Хотя, конечно, все уже давно заметили, как мы смотрим друг на друга, – я и тот парень из Тамбова. (Чёрт, как же его звали-то?)

– Если хочешь – поезжай, что-то в этом есть: подготовительные курсы на месте, более близкое знакомство с требованиями… – рассудил папа. – Жить можно в Люблино. Я тут со своей племянницей списался, из Ступино, с тётей Галей, помнишь? Так вот, её дочка Танечка угол в Люблино снимает. Обещала поговорить с хозяйкой, чтобы и тебя взяла в квартирантки.

– Ой, папка, ты у меня – золото! Только знаешь что, давай договоримся – денег мне не посылайте, сама заработаю, как ты когда-то, когда убежал из дома в Москву… Буду работать и учиться. Только на первое время возьму.

Спорить со мной всегда было бесполезно. Родители это знали.

Глава 3

Очень длинный год

Перечитала предыдущую главу. Женькой, Женькой его звали, того парня из Тамбова, как оказалось впоследствии, мою «однобокую» влюблённость! Новые мои друзья сдержанно радовались моему возвращению, – сдержанно, потому что «на носу» у них был диплом, дел невпроворот! Возиться со мной и моей сентиментальностью было некому. Женька иногда встречался со мной, мы бродили по красивым осенним улицам Москвы, шуршали листьями, говорили о чём-то… Влюблённость проходила сама собой – незаметно, как детская болезнь. Хороший был парнишка, да не для меня, по всей видимости…

– Виточка, супчику, супчику хотя бы покушайте, да не стесняйтесь вы меня, господи! – увещевает меня моя квартирная хозяйка – Евдокия Денисовна.

Просторный деревянный купеческий дом в Люблино с огромным садом и огородом находился в самом центре подмосковного городка. Станция электрички – рядом, магазин и почта – рядом. Что ещё надо человеку, который большую часть времени проводит в Москве, обучаясь сразу на нескольких подготовительных курсах: в Бауманке, в Университете имени Ломоносова и в Политехническом музее?

Жили мы с хозяйкой душа в душу! Эта привязанность сохраниться потом на долгие годы – я буду приезжать к Евдокии Денисовне нечасто, но регулярно, и мы будем распивать с ней чаи из её «наследственного» праздничного чайного сервиза и хохотать как сумасшедшие, вспоминая тот длинный год!

– Евдокия-свет-Денисовна! Я тут объявление прочитала: требуются дворники! Поможете? Нужно сходить в ЖЭК, удостоверить, что я у вас угол снимаю с временной пропиской.

– Конечно, конечно, девонька! Неужто метлой махать пойдёшь? Училась бы себе спокойно – родители-то денежки исправно шлют!

Родители деньги слали, немного, как и договаривались, я шла на почту, получала их и тут же отсылала назад. Мне очень хотелось доказать себе самой, что я смогу, что я – сама, что я – как папа, когда он приехал «покорять» Москву когда-то, без копейки в кармане, и – «сделал сам себя»!

Моих «дворнических» хватало ровно настолько, насколько хватало: плата за «угол», суп-концентрат из пакетика, ливерные пирожки по дороге в Москву, восхитительный московский пломбир по дороге обратно… Учёбу на всех подготовительных курсах родители оплатили сразу, не принимая моих возражений:

– Учёба – это святое! Всё остальное – сама, если тебе так нравится! – таков был вердикт моих голубков.

– Виктория Левина! – вдруг громыхнул громкоговоритель у меня над ухом в Политехническом музее на уроке математики у самого Сканави! – Ваш папа ожидает Вас у справочного бюро!

– Папка, золотой мой, да как же ты меня нашёл? Был у Евдокии?

– Не-а, – хитро улыбается папка, где тебя находить, я прекрасно представляю себе и без Евдокии…

Марк Иванович Сканави стоит в дверях аудитории и приветливо машет папке рукой:

– Привет, земляки! За дочку не переживай – будет толк! – и бежит на подиум продолжать свою блестящую лекцию.

Мы сидим за купеческим чаем с ватрушками у моей квартирной хозяйки:

– Ну, как тут моё чадо? – спрашивает мой дорогой старенький толстенький лысенький папулька.

– Больное на всю голову ваше чадо! – констатирует Евдокия, – учится целыми днями!

– Вы бы ей подсказали, что ли, что негоже девице-то математикой да физикой голову так забивать! – и мы все вместе хохочем и уминаем вкуснейшие ватрушки в гостиной с образами…

– Витька, завтра у нас приём в ЦК комсомола, у Тяжельникова, Первого секретаря.

– ???

– Я тут подумал, надо бы тебе трудовую книжку с записью, что работала в комсомоле этот год. Пусть даже на общественных началах, бесплатно, но в Бауманке.

Ох, папка, ты – мой гений нетривиальных решений! Как же тебе это в голову пришло, мой золотой?

В кабинете у Тяжельникова нас приняли хорошо, душевно. Евгений Михайлович впечатлился рассказом папки о «его бандитке», позвонил куда надо, и уже назавтра я входила в двери комсомольского комитета МВТУ в качестве технического секретаря на общественных началах. Начинался новый этап моей московской жизни.

Мои будни отныне будут насыщены общением с интересными и талантливыми людьми, я получу новый взгляд на многие вещи, я стану «своей» в любимой Бауманке!

Вячеслав Васильевич Крынкин, секретарь комсомольской организации Бауманки, поручал мне довольно сложные вещи: создание всевозможных картотек, редактирование и печать речей его выступлений, и относился ко мне тепло и дружески, как и все остальные члены комитета.

Через несколько месяцев я возьму эту крепость – вступительные экзамены, возьму с наивысшими баллами и буду работать с моими новыми друзьями уже как комсомольский секретарь курса, а пока – совместные выездные сессии и вылазки на природу, конференции и слёты – открывали передо мной, периферийной девчонки с Украины, совсем иные двери… И всё – благодаря моему дорогому папке!

– Девочка, – обращаюсь я к красивой девчонке, явно польских кровей, что примостилась рядом на скамейке у Университета, где по выходным читаются «продвинутые» лекции по физике для абитуриентов. – Как ты похожа на «Даму с горностаем» Леонардо да Винчи! Просто одно лицо!

– Да слышала уже миллион раз! – смеётся моя будущая подруга на всю жизнь Галка. В тот же день мы долго не могли расстаться, всё бродили после занятий по Москве, общались, болтали обо всём на свете. Так у меня появилась «вторая семья» в Москве – родители Галки, она и её младшая сестра Таня, ещё совсем ребёнок.

Дядя Дима и тётя Анфиса приняли меня как-то сразу и безоговорочно!

– Со всеми потрохами! – как, смеясь, они скажут после, приехав на побывку к моим родителям на Украину…

Галка выйдет замуж за моего лучшего друга-однокурсника, у нас одновременно родятся дети, мы примерно в одно и то же время разведёмся, нас будет связывать ещё одна трагедия… Но всё это уже совсем другая история.

В прошлом году удалось повидаться. После встречи в одной тёплой квартире одних моих московских друзей, о которых я поведаю несколькими главами позже, написались стихи:

Как же давно мы не виделись, Галя!

Как же нас жизнь разбросала далече!

Дети и внуки…  – планета другая

нами освоена. С первой же встречи

нас не делила градация ложная

на «москвичей» и других элементов:

спальный район у метро «Молодёжная»,

бедные койки «общаги» студентов…

Помню тепло от «московских родителей»,

наши с тобой разговоры вечерние, —

очень надеюсь, что знали и видели

дружбу открытую, нежность дочернюю…

Жизнь разделяет, увозит вагонами

свадеб и стран, войн, смертей и болезней,

душит границами, вяжет препонами,

отождествляет с моментом и местом…

Мир не живёт по рецептам отборным, —

звуком романса и стройной поэзии…

Жизнь показала, что дурами полными

были мы обе в мечтах бесполезных!

Щелкнула по носу. Годы прокручены.

Девичья свежесть местами утрачена…

Галка, подруга! Мгновения лучшие

с нами останутся – жизнью оплачено!

Помнишь, как мы на скамье у фонтанчика

приняли девичьей дружбы причастие?

Шеи свернули прошедшие мальчики,

грудь распирало предчувствием счастья!

Глава 4

Гендерные чистки

Почему-то очень запомнился один день – 8 марта 1972 года, когда я шла привычной дорогой на работу в свой комсомольский комитет.

Вдруг выглянуло первое весеннее тёплое солнышко, и сосульки на крышах водостоков принялись отстукивать капель. Мужчины спешили на работу, придерживая под пальто заветные букетики мимозы. Необычно тёплый для этого времени года ветерок развевал длинные полы моего твидового «макси», пошитого мамой в мою последнюю побывку дома на случай весны…

Мои новые подружки с подготовительных курсов умудрились вытащить меня из дома на выходные и увезли в Подмосковье на свадьбу. Два дня подготовки к заветным вступительным экзаменам были потеряны безвозвратно! И зачем только согласилась?

Пьяная подмосковная свадьба, примитивные парни норовили ухватить тебя под столом за коленку, какой-то дом в лесу, где меня разместили на ночь и где я всю ночь продремала в кресле у камина, опасаясь из-за нетрезвого интереса хозяина идти в отведённую мне комнату…

– Ухажёрами не интересуемся! – так я «отбрила» моего молодого учителя математики на подготовительных курсах, постоянно рвавшегося меня провожать до электрички.

Потерянное время, одним словом. Я вообще заметила, как мне неинтересны стали знаки внимания со стороны противоположного пола в этот год. Всё моё существо, все устремления были направлены только на одно – успешную сдачу вступительных экзаменов! Мне нужно было позарез быть принятой несмотря на то, что я с «периферии», что я хромоножка, что я девушка, наконец! Всё это – «минус». Наверное, здесь следует пояснить, что девочек в Бауманке не особо привечали, чтобы не сказать больше, количество их было крайне ограниченно, особенно на «факультете моей мечты», относились к ним со стороны преподавательского состава по принципу: «пришли удачно выйти замуж»…

Скорее всего, это и явилось причиной моего позорного провала на экзамене по физике в первый год поступления – «гендерный фильтр». Понимать это я начинала только сейчас, пообтёршись в желанных стенах, наслушавшись анекдотов про Бауманку:

– Сколько нужно транспорта, чтобы в него вместить девушек факультета «Энергомашиностроение»?

– Самоката хватит…

– Какая самая красивая девушка Бауманки?

– Баба Яга.

И так далее, и тому подобное.

Но в тот день, 8 марта 1972 года, ко мне вдруг вернулось ощущение молодости, обновления, задора, уверенности в своих силах!

– Я обязательно поступлю в этом году, слышите, мосты и набережные? Я буду здесь учиться, учиться, как зверь, на этом факультете, что выходит своим фасадом на набережную Яузы-реки, я буду «своей» здесь, в этом ВУЗе моей мечты!

– «Просочилось»-таки несколько девиц на мой курс! – скажет впоследствии Полина Ивановна (ведьмочка ещё та!), преподающая математику на нашем потоке. – Ну, держитесь, барышни!

Быстрый поворот на стоптанных каблучках и короткий кивок в мою сторону:

– К вам это, впрочем, не относится. Но учтите – то, как вы проявили себя на вступительном экзамене – ещё ничего не значит! Не расслабляйтесь!

Помню, как в начале июля я вновь возникла на пороге Приёмной комиссии, предусмотрительно захватив с собой прошлогодний вердикт медицинского консилиума, что обучаться мне здесь – по силам, при условии стайерской ежедневной ходьбы шести кругов по стадиону…

Секретаршу я знала, порядок вещей был понятен, система переходов по коридору из здания в здание была выучена за прошедшие полгода назубок! Первым экзаменом, как и положено, было сочинение.

Поступающих абитуриентов было десять тысяч человек, мест – тысячи полторы, конкурс серьёзный, но не такой, как, скажем, в театральные ВУЗы. Главное было – сдать экзамены, что было основной преградой, так как добирались до конца четвёртого экзамена те немногие тысячи полторы, остальные отсеивались в процессе.

Длинные белые списки с результатами экзамена вывешены у Приёмной комиссии. Списки отпечатаны на машинке в нескольких экземплярах. Даже к самому «слабому» оттиску – толпа, не пробиться ещё в течении двух часов, по-видимому. Наконец-то протискиваюсь через толпу ещё не «отфильтрованных» по территориальному и «гендерному» признакам.

Списки составлены по убывающей – от высшего балла к низшему. Закрываю на мгновение глаза – и вижу свою фамилию во второй строке сверху! Спасибо, моя дорогая учительница по русскому языку и литературе, спасибо, библиотека, спасибо, драматический театр и конкурсы молодых поэтов, спасибо всем!

Пробираюсь сквозь немыслимую толпу родителей и сочувствующих. Они выстраиваются перед списками непробиваемой стеной и пытают каждого, кто отходит, нашедши свою фамилию:

– Сколько баллов?

– Пять.

Меня ненавидят. Я буду пробираться сквозь эту толпу «статусных» москвичей с репетиторами их наследников, приезжающих сюда не на метро, ещё три раза. Толпа с каждым разом будет редеть…

Следующий экзамен – физика. Устная. Сердце сначала бьётся у горла. Беру себя в руки и начинаю дышать ровно.

– Кто без подготовки?

Пытаюсь наступить себе на руку, чтобы не потянулась вверх, наученная горьким опытом прошлого года… Рука тянется вверх.

– О, как интересно! Корпускулярно-волновой дуализм природы… Ну-с, милое дитя, что вы нам можете поведать по этому поводу?

Какое счастье, что поведать я могу много и с толком, и со смаком, наслаждаясь знаниями, удобряя материал даже философскими учениями, если не ошибаюсь! Экзаменатор наслаждается вместе со мной. Несколько вопросов по другим темам, пару задачек по обязательной механике и электричеству – и пять баллов в экзаменационный лист!

Преподаватель провожает меня до двери и ласково похлопывает по плечу:

– Надеюсь видеть вас среди своих студентов в этом году!

– Ох, благодарю! А уж как я надеюсь!

Толпы переживающих родителей. Чуть в меньшем количестве, чем в прошлый раз.

– Сколько?

– Пять.

– Сколько-сколько?!

«Пятёрок» было совсем немного. Вслед глядели, презрительно скривив губы…

Математика письменная и устная прошли с тем же результатом. Интересно отметить, что экзаменатором по устному экзамену была моя будущая преподавательница Полина Ивановна Палейчик – гроза всех студенток, воспылавшая ко мне любовью и уважением после вступительных. В течение последующих трёх лет она будет мчаться ко мне по коридору, не упуская случая пожать руку, и будет называть «своей лучшей студенткой». Спасибо, Полина Ивановна! Я старалась. Я очень старалась не уронить это звание!

Итак, списки зачисленных на все факультеты на стене. У меня 20 баллов из 20-ти возможных. Это наивысший результат! В списках меня нет. На каких-то слабых ватных ногах бреду в Приёмную комиссию.

Знакомая девочка-секретарь почему-то улыбается:

– Тебе назначено на завтра. Беседа с деканом. Он будет пытаться не допустить тебя на выбранную специальность! Оно тебе надо? Облучение и всё такое…

Несколько преподавателей факультета, во главе с деканом, сидят напротив меня. Я тоже присела на краешек стула. Не волноваться! Стоять насмерть!

Алексей Михайлович Архаров, уважаемый всеми учёный с мировым именем, пытается меня увещевать:

– Ну, что же, молодец, молодец, ничего не скажешь! Ты в списке первая, и общежитие, и стипендия – всё у тебя в кармане. Только вот со специальностью – тут такие дела… Девочек мы стараемся не брать – вам ещё детей рожать… Выбери любую другую – будешь сразу же зачислена на тех же условиях!

Я проявляю дипломатическую гибкость и чуточку снижаю степень риска облучения… Принята!

В тот же день родителям летит телеграмма:

«Родюлькины, поздравляйте! Студентка! Стипендия и общежитие есть! Люблю. Ваша Витька.»

Глава 5

Я тогда не умела…

Я тогда многое не знала, не понимала, не умела жить в такой огромной и такой прекрасной Москве! Выяснилось сразу же по приезде, что в Москве говорят как-то по-особенному – смешно растягивая гласные и произнося слова как-то нараспев… Мне понадобились годы и годы, чтобы уразуметь, что этот особый вид русского языка – родом из деревень и посёлков ближайшего Подмосковья. Но тогда это распевание слов на особый манер, это чрезмерное «аканье» (дикторы на телевидении так не говорят!) – казалось мне особенным шиком!

– Девушк, а девушк! И куда же мы едем, та-а-акая кра-а-асная шапк? – двое подвыпивших парней прижимают меня к стене вагона в подмосковной электричке.

Ситуация критическая. Не знаю, как и почему, – начинаю в ответ чесать по-польски что-то быстро-быстро… Одета я по последнему «писку моды» стараниями моей талантливой мамочки и в соответствии с зарубежными модными её же каталогами, так что парни предпочитают не связываться, и я благополучно ныряю в двери следующего вагона.

Я стесняюсь своего русского с периферийным украинским акцентом, и каждый раз «выезжаю» за счёт польского, привитого мне с детства бабушкой и мамой.

Но обучение московскому говорку происходит удивительно быстро, и вот уже я «акаю» вместе со всем столичным городом и чувствую себя прекрасно на широких и дружелюбных улицах огромного «мегаполиса», как бы сейчас сказали, – с его музеями, концертными залами и восхитительными выставками!

– Говорят, что ты почти каждый вечер ходишь на концерты в Консерваторию, – Толик, симпатичный интеллигентный пацан из параллельной группы, ловит меня на широкой лестнице студенческой «общаги». – Возьми меня с собой!

– О, здорово! Пойдём сегодня вместе! Сегодня как раз – «Реквием» Моцарта! Обрыдаешься!

Толик не очень-то верит, что он «обрыдается», но, когда мы с ним сидим на галёрке в последнем ряду великолепного концертного зала Консерватории имени Чайковского и слушаем рвущий сердце и мысли «Реквием», – то оба рыдаем в три ручья и цепляемся руками, чтобы выжить и не умереть от счастья и боли…

– Спасибо тебе! – говорит Толик, прощаясь на лестнице «общаги». – Я ещё никогда так не слушал музыку – на разрыв!

Теперь мы с Толиком часто ходим на концерты вместе. Я тогда ещё не умела влюбляться в хороших, «правильных» мальчиков. Мне больше нравились хулиганистые, яркие, харизматичные парни, чьё обаяние «цепляло» меня, как и других девчонок студенческого общежития…

Андрей, интересный голубоглазый парень с Сахалина, брал гитару бережно, как будто обнимал девушку, и играл на ней мягко и тихо, но с большим профессионализмом, своими длинными, чуткими и нервными пальцами… От долгого его взгляда – глаза в глаза! – кружилась голова и хотелось любить кого-то, а любить я тогда ещё не умела…

Мы срываемся всей компанией среди ночи в Лефортово, на Петровские пруды, купаться среди коряг и железного лома, который щедро устилает дно нечищеных с петровских времён прудов, пока нас оттуда не гонит милиция, и мы с хохотом и «зашкаливающим» адреналином не вваливаемся – мокрые и замёрзшие – назад в общагу, разумеется, не через вахтёра, а через окно на первом этаже, к которому заботливо приставлены пустые ящики из-под тары в качестве ступенек.

Кожаные куртки, брошенные в угол,

Тряпкой занавешенное низкое окно.

Бродит за ангарами северная вьюга,

В маленькой гостинице пусто и темно… —

поёт Андрей и неотрывно смотрит на меня.

Он романтик и безусловно талантливый парень. Но учёба – «рядом с ним не стояла»… После первой же сессии он «вылетает» и идёт в армию. В памяти остаётся мой восемнадцатый день рождения с огромными охапками цветов, его рисунки маслом, гитара и стихи… Хорошее было время, но я тогда ещё не умела любить.

В комнате нас четверо – четыре девчонки. Девочек в общежитии мало, всего несколько комнат шестиэтажного, «убитого» временем и студентами, здания. Вероятно, поэтому у каждой есть поклонники.

Ирка, красивая девочка с «кустодиевскими» формами из Подмосковья, неразлучна со своим Колькой, комсомольским деятелем, туповатым, но напористым, который изо всех своих периферийных сил рвётся к «рычагам власти». И добивается своего. О них в общаге ходят анекдоты:

– Коля, ты хлеб купил? – Купил. – А масло? – Купил. – А колбасу? – Купил. – А мясо? – Купил. – А селёдку? – Купил. – А котлеты? – Купил. – А макароны? (Пауза). – Забыл… – Марш в магазин немедленно, за макаронами!

Они подходят друг другу, как два сапога – пара! Мы почти дружим, до поры до времени, пока меня не начинает раздражать их «беспробудная» еда и Колькина концентрированность на политической карьере…

– Дай списать реферат! Если я получу ниже четвёрки по истории КПСС – в кандидаты не примут… А мне – позарез надо!

Через пару лет они поженятся и у них пойдут «кустодиевские» дети… Колька пролезет-таки в «высшие эшелоны власти», несмотря на очень средние способности. К концу второго года обучения мы перестанем друг друга замечать. Я тогда не умела прощать серость.

Ещё одна девочка в комнате – Лариса. Она из Чечни. Из тех семей, которые до сих пор стоят там «у руля»… Те дни, когда прилетали её многочисленные родственники (до десяти человек!), превращали нашу жизнь в комнате – в вокзальный ад! Они устраивались спать на полу «вповалку» и до утра разговаривали на своём гортанном наречии… Я в такие дни предпочитала уезжать к моей московской подруге Галке и жила по нескольку дней у моих «московских родителей».

Лариса с гордостью рассказывала нам о культурных ценностях своего народа, презрительно кривя при этом свои тонкие и злые губы на пьянство и нечистоплотность остальных наций, однако в верные пажи и слуги выбрала русского мальчика Юру, который приходил в нашу комнату по вечерам – сделать мас-сажик на узенькой Ларискиной спинке и помочь с учёбой этой непробиваемо-глупой дуре! Её я в подруги тоже не могла записать – я тогда ещё не умела быть толерантной…

– Юра, к ноге! – смеялась Лариска, и добрейший увалень Юрка, отчисленный с первого же курса и поступивший на службу в московскую милицию «для прописки», выполнял все команды своей королевы и был её приближённым ради той же прописки…

А верной подругой моей стала рыжеволосая Галя – дочка греческих политических эмигрантов, воспитанная бабушкой – смотрительницей Пушкинского музея в подмосковном Захарово. Это была восхитительная и верная дружба, пронизанная преданностью и чистым бескорыстием, как бывает только в юности!

– Гела! – так я звала свою Галю-гречанку, – пойдём завтра на «Форнарину»?

«Форнарина» – это картина, которую я отыскала в Музее изобразительных искусств им Пушкина, и которая оказывала на меня какое-то магическое воздействие… Я могла простаивать перед ней часами. И водила смотреть на неё всех моих друзей – и Толика, и Гелу, и Олечку, и Валечку с Людой – девочек из другой комнаты, с которыми я дружила.

2015 год, Москва, мой творческий вечер в одном из музеев, организованный литературным обществом. Я волнуюсь до слёз перед выходом на подиум! Едва различаю лица. В зале во втором ряду – мои «девчонки» из общежития, Валюшка, Оля, Люда… Ревут вместе со мной. Сорок лет. Ничуть не изменились. Такие же милые, красивые, живые, настоящие!

– А помнишь, как ты нас водила «на Форнарину»? А концерты?

Ах, какой подарок судьбы! Помню, конечно, помню, мои хорошие! И «Форнарину», и бесконечные стояния в очередях на распродаже билетов в театры – «стоячки» (давали по шесть билетов в одни руки…) Однажды удалось купить билеты на «Кармен-сюиту» с Майей Плисецкой…

Сердце билось у горла, пальцы, вцепившиеся в бордюр, побелели от напряжения. Видно плохо – места наверху, колонна мешает видеть всё происходящее на сцене… Но всё это не мешает главному – умирать вместе с Кармен на сцене под музыку Бизе-Щедрина и видеть божественную Майю!

– Что-то она сегодня не в ударе! – слышится рядом за колонной.

Гневно оборачиваюсь: там сидят наши же «бауманцы», завсегдатаи галёрок, научившиеся «выбивать» билеты в «стоячках», пресытившись лучшими спектаклями Москвы… Позавидовала поневоле и вернулась к священнодействию на сцене. Я ещё не умела быть циничной.

Я тогда не умела ходить по‐московски,

ни общаться, ни ездить, ни пить, ни курить…

Чтобы спрятать акцент, говорила по‐польски,

да и было о чём ли со мной говорить?

Молодая дурёха в зауженной юбке.

Из достоинств немногих, пожалуй,  – мозги.

Не спилась в кабаках, не пошла в проститутки

потому, что писала плохие стихи…

Потому, что в тулуп завернувшись по сменам,

заработав на хлеб и билеты рубли,

я бежала в концерты и грезила сценой…

галереи Москвы тоже были мои.

Кантиленной тропой с позолоченным прудом

я бродила, Блаватскую сунув в рюкзак,

Кантом бредила и, непонятно откуда, —

книгой Рериха, купленной за четвертак.

Всё – пределы Москвы. Всё отсюда – театры,

долгостой за билетами в зимнюю стынь…

Не оттуда ль глаза мои подслеповаты,

не оттуда ль ментальность моя – монастырь?

Я приеду. Пройду фейсконтроль на вокзале.

Я увижу Москву дорогую мою!

Отыщу «Форнарину» в карминовом зале

и, как прежде, всю жизнь перед ней постою…

Глава 6

Шальной судьбы моей моменты…

И уж если я пишу о первых годах своей учёбы в Бауманке, то я просто обязана описать, хотя бы частично, «вольности» нашей студенческой жизни! Ведь не просто же так телефонный номер моего папки хранился в ящике стола замдекана факультета! Иногда на этот номер звонили, чтобы сообщить не только о прекрасной учёбе его любимой доченьки…

И вот ещё что: когда папку спрашивали, сколько он заплатил за мои успешные вступительные экзамены, он, улыбнувшись своими лучистыми, с хитринкой, глазами, любил говорить:

– Пять копеек (столько тогда стоил междугородний конверт), когда писал письмо Тяжельникову! – и победоносно смотрел на своих оппонентов.

Об этой истории с письмом я писала в первых главах. Так вот: это не совсем так, не точно. Ещё были междугородние телефонные переговоры со Строчкиным (Строкин Анатолий Андреевич, мой куратор курса, замдекана) каждый раз, когда меня «заносило». А «заносило» меня часто.

Посредине ободранной, сто лет не ремонтированной комнаты студенческого общежития на Лефортовском валу, кроме меня и Гелки, моей прекрасной «гречанки», жили крысы… бесчисленное множество! Они изводили нас своим писком из встроенных деревянных шкафчиков по ночам! В этих шкафчиках любая одёжка, любая книжка, ненароком оставленная и беспечно забытая, через несколько дней превращалась в изъеденную крысами труху, как мой «Оксфордский словарь английского языка», который я привезла из дома.

– Давай разведём костёр! – в одну из таких ночей пришла нам в голову конструктивная мысль.

Костёр был разведен на жаровне, взятой на кухне. Сжигалось в нём что-то, чего было не жалко. Всю ночь у этого спасительного костра читались стихи… А Гела потом танцевала вместе с языками пламени… Это было так красиво! Выдало нас предательское дымовое пятно на потолке прямо над костром. Тогда же и прозвучал первый телефонный звонок папке.

На фоне проступков других студентов, разведение костра в комнате показалось деканату незначительным, и инцидент ограничился выговором с предупреждением. А в других комнатах, случалось, и пили, и в покер резались днями напролёт… «Общага», одним словом.

– Слышала, Ланку отчисляют? Воровала бельё с верёвок у девочек на этаже.

Лана, белокурая красавица из Латвии, представлялась всем дочерью генерала, щеголяла в заграничных шмотках, о которых любая девочка нашего курса могла только мечтать, всегда была окружена поклонниками и смотрела на всех свысока… До сих пор помню её затравленный взгляд, когда её поймали «с поличным», и её злые слёзы, когда милиционер сказал, что сообщит о её «художествах» в детдом…

– Хочешь, научу играть в покер? – необъятная «баба Лена» жарит на общей кухне котлеты. «Бабой» Лену называли из-за непомерных объёмов. А вообще-то она – умнейшая девчонка, учится на «пятёрки», режется в покер целыми днями, зарабатывая таким образом на жизнь. К ней ездят играть со всей Москвы и Московской области известные игроки.

– Не-а, спасибо, конечно, но я устроилась на подработку. На жизнь хватает.

Мы все где-то работали. Зарабатывали студенты хорошо: кто в охране, кто в театре на массовках, кто на «смешных» работах, о которых я сейчас расскажу. Деньги, которые слались родителями, я регулярно отправляла назад. Хотелось самостоятельности. Кошелёк не закрывался – так он был толст… Всем этим премудростям нас учили старшекурсники. На опыты в Институт вирусологии ходили толпой. Даёшь себя укусить какой-то козявке, сдаёшь анализы «до» и «после», спишь в специальной комнатке, где у тебя берут ещё несколько раз кровь, а наутро – половина месячной стипендии – в кармане! О возможных последствиях никто, естественно, не задумывался.

В Институт нейрологии ходили, в лабораторию сна. Вживляют тебе электроды в височную часть, и ты засыпаешь. Ночью пишутся твои ритмы сна, твои мозговые реакции, а утром – горячий завтрак «в кровать» и – двадцать рублей в кармане! Чем плохо?

Один раз ходила даже к патологоанатомам, варить неопознанные трупы в кислоте… Бр-р-р-р… Одного раза хватило. Там за ночь платили 80 р. (а наша стипендия исчислялась тогда 40 рублями). Были такие студенты, наши и медики, которые зарабатывали там во все годы учёбы, и неплохо.

– Поедем на Красную площадь? – мой однокурсник и друг Саша Михайлов с удовольствием бросает конспекты в портфель и едет со мной в Александровский сад шуршать листьями, бродить по Красной площади, по музеям, говорить «за жизнь»…

Ездила в Москву на «встречу с юностью» в прошлом году. Собирались в «грузинском погребке» на Арбате… Сорок лет не виделись, – воспоминания, объятия, слёзы… Саша, солидный московский бизнесмен, чуть не ревёт:

– А помнишь, как ты меня водила гулять на Красную площадь?

Помню, дорогой ты мой друг юности, конечно, помню!

Помню, как однажды сорвалась туда одна, – погулять, в каком-то немыслимом «мини», тут же познакомилась с курсантами-болгарами из Военно-танковой академии, великовозрастными дядьками, отправилась с ними в ресторан «Пекин», «обмывать» окончание их учёбы, выплясывала там с ними, «хороводила» всех, хохотала, а потом – взобралась на балкон над банкетным залом и распевала там украинские романсы под крики «Браво!» моих новых болгарских друзей и их полковника – болгарина Неделко Цокова… Конечно, помню, друг мой!

На встрече в «грузинском» погребке напротив меня – мой друг, Шурка Суслов. «Маленький», или «Крохотный». Так его звали за полноватую фигуру. Голубые чистые детские глаза, доброта несусветная ты моя! Смотрит, не отрываясь… Шурка, Шура, друг мой дорогой! Помнишь, как много мы с тобой прошли плечо к плечу, сколько всего пережили вместе?

Я лежу без сознания на полу металлургического завода в Подмосковье на первой производственной практике. Гипертонический криз – от перегрузки, от непривычного ритма работы в литейном цеху в ночную смену. Ты поправляешь мне подушку в машине «Скорой помощи», гладишь руку:

– Крепись, гниль! – это ты так меня ласково называешь… Звонишь родителям, говоришь, чтобы не волновались, что будешь навещать, держать их в курсе…

– Гниль, выходи! – под окном больницы почти вся группа. Все проходят практики на московских заводах: Алик, ещё один мой замечательный друг юности, Валюшка, Альбинка, Юрка, Зураб.

Зураб Окруашвили – всеобщий любимец, душа коллектива. Он – из нацменьшинств. Из Тбилиси. В те годы была разнарядка принимать в престижные вузы небольшое количество студентов из союзных республик, невзирая на низкий уровень подготовки. Ах, как же трудно ему приходилось в Бауманке! Талантливый гуманитарий, человек с огромным добрым сердцем, как же нелегко дался ему диплом технического вуза с повышенными требованиями! Знаю, что впоследствии он окончил институт кинематографии и громко заявил о себе как режиссёр.

– Что ты делаешь на кухне, женщина? – Зураб стоит в проёме кухни общежития в мой день рождения, в ослепительно-белой рубашке на смуглом теле, в отглаженных брюках с острыми, как лезвие, стрелками.

– Ты что, не знаешь, что мясо и вино – дело мужчины? – и Зураб жарит мясо для всей группы, которая приглашена на мой день рождения в общагу, и подаёт его, и открывает бутылки с шампанским, и убирает затем со стола, в своей праздничной одежде… Ах, не забываются такие вещи, мой дорогой друг!

Иногда мы с Шуркой срывались в Ленинград на «Красной стреле». Отъезды эти казались странными и спонтанными всем, но не нам.

– Деньги есть? Нет? Неважно! Бери гитару! – мы мчимся на Ленинградский вокзал, пробираемся без билетов в поезд-экспресс на последний поезд, подтягиваемся на руках, подсаживая друг друга в карбюраторный отсек вагона поезда, под крышей вагона, втискиваем туда гитару и захлопываем за собой крышку…

Ехать неудобно, тесно, жарко, но смешно! В шесть утра сходим в Питере, добираемся до первой площади, усаживаемся на асфальт, кладём перед собой кепку и – распеваем наш студенческий репертуар: Визбор, Высоцкий, Никитин, Матвеева, песни КСП – Клуба Студенческой Песни… В кепку на асфальте катятся металлические рубли…

– Рванули в Эрмитаж? На билеты хватит? – хватает и на Эрмитаж, и на бычки в томате, и на клюквенный морс. Потом, доехав на метро до центра, усаживаемся уже поудобнее на центральной площади и продолжаем орать во всё горло и рвать струны! Нас обступают люди, морячки из местных морских училищ:

– Откуда вы, ребята?

– Из Москвы, из Бауманки! – нас провожают всей толпой на обратный поезд. Покупаем питерский «Казбек». Иначе в общаге не поверят, что были в Питере. На билеты назад денег тоже хватает.

В положенную наземь шляпу

катились звонкие монеты…

Ах, знала б мама, знал бы папа

шальной судьбы моей моменты!

Как пелось славно на Фонтанке!

Не хуже пелось на Неглинной, —

хватало на бычков две банки

и булку хлеба с белым тмином.

Потом – билет в любимых залов

переплетенья в Эрмитаже…

Потом – преддверие вокзала,

«Казбека» пачка («made in Russia»), —

для однокурсников, чтоб знали,

что побывала в Ленинграде!

Гитаре на плече мешали

густых волос тугие пряди…

Что ж я волнуюсь так при встрече?

Вокзал Московский, будь мне другом! —

Приобними меня за плечи,

как стародавнюю подругу…

Глава 7

Пашка

В нашем общежитии о нём ходили легенды. Да и не только в общежитии. Не берусь утверждать, но, по-моему, по всей Москве и Московской области. И вот ведь удивительное стечение обстоятельств: проживал он на шестом этаже нашей студенческой общаги в комнате с моими лучшими друзьями Алькой и Шуркой. На самом деле, друзей моих звали Алишер и Александр, но я их называла, да и до сих пор называю, именно так.

И именно от Альки и Шурки я получала интригующую информацию о бесчисленных романах этого московского Казановы, о приключениях этого известного сердцееда, таких как: прятанье в шкафу от назойливых дам, атаковавших комнату, изощрённости в завоевании сердец, любовной неутомимости.

– Он прячется от своих обожательниц в стенном шкафу, – рассказывали мне друзья. – Сидит там, когда они врываются в комнату, разыскивая их сбежавшего сердцееда!

Меня просто распирало любопытство увидеть героя этих россказней! Но благородные мои друзья тщательно оберегали свою наивную подружку-хромоножку от разочарований и горестей. Говорит, что его свидания носили «одноразовый» характер: совратить девушку и устремиться дальше. Такой вид спорта.

– Не надо тебе с ним сталкиваться, а тем более – знакомиться! – говорили они рассудительно, в один голос.

Доходило просто до абсурда! Например, двери моей комнаты были всегда открыты для моих друзей. Мы вместе готовились к занятиям, чертили, писали практические работы. В их комнату на шестой этаж путь мне был заказан. Алька боялся, что я не устою перед чарами неимоверного соблазнителя женских сердец, а Шурка боялся, что если он обидит и меня, то моим друзьям придётся «начистить» Пашке морду.

Да, его звали Павел, но вся общага звала его Пашкой. И вся Москва и Московская область тоже.

Приближался Новый год, и мои друзья пригласили меня, наконец, к себе.

– Давай-ка к нам: накроем праздничный стол, шампанского купим, – пригласили меня мальчики.

Дело в том, что Пашка собирался на «капустник» театральной московской тусовки («богемы», как тогда говорили) Он был не бесталанным, этот Казанова. Вёл устные журналы в нашей альма-матер, играл в массовках на Таганке, хорошо читал стихи со сцены. Его уже пару раз отчисляли из института из-за хронической неуспеваемости (учёбе мешали бесконечные любовные приключения), но потом восстанавливали за творческие заслуги и даже не лишали общежития. Возможно, и деньги богатенького папашки в Тбилиси тоже играли свою роль. Пашка был из Тбилиси, из крупной и обеспеченной армянской диаспоры в Грузии.

– Приходи к нам, Пашки не будет, встретим Новый год, потом пойдём потанцуем на нашу дискотеку на верхнем этаже! – пригласили меня друзья.

– А как же…

– Он должен под вечер навести марафет и смыться. У него там какой-то бурный роман с известной московской поэтессой – до утра не явится!

Праздничный стол мы готовили вскладчину. Альке прислали из Намангана какие-то экзотические фрукты из родительского сада, Шурке тоже пришла посылка из дома, из Краснодара, от родителей, со всякой вкуснятиной. Мои «родюлькины» тоже постарались: я нарезала украинскую буженину тоненько и плавно, она укладывалась в общепитовскую тарелку розовыми аппетитными кругляшами. Первую бутылку шампанского мы открыли ещё задолго до боя курантов. Первый тост был «За дружбу»! Выпили его стоя, в торжественной тишине.

– Ребята, вы у меня такие замечательные! – расчувствовалась я. – Я так плакала и скучала первое время по моим друзьям-одноклассникам! Думала, что у меня не будет уже таких друзей! А теперь у меня есть вы…

Родители прислали мне в посылке, кроме вкусной еды, крепдешиновое новогоднее платье невиданной красы! И теперь я, наряженная в тонкий воздушный крепдешин, сама себе казалась королевой. А кто, скажите, в свои восемнадцать лет, надев красивое платье и туфельки на каблучках, не почувствует себя королевой?

Дверь открылась внезапно, как будто под порывом стремительного ветра, такого же порывистого и стремительного, как и тот, что стоял в её проёме.

– Привет всем! А я решил – домой, то есть, в общагу!

Кремовая рубаха, полураспахнутая на груди, библейские глаза, отороченные какими-то нереально пушистыми ресницами, лицо ангела, заигравшегося в Люцифера… Мамочка-а-а-а, пропадаю я!

А Пашка стоял неподвижно, держа паузу, как заправский артист, вцепившись взглядом в неразумную овцу, приблудившую по недомыслию к его стаду. Фавн, да и только!

Это сейчас я вижу эту сцену как бы со стороны. А тогда, в ту минуту, я просто умирала от внезапной влюблённости!

– Знакомьтесь! – мои друзья были смущены и озадачены одновременно.

И были танцы, один за другим, под саркастические взгляды моих верных Альки и Шурки, когда глаза – в глаза, и были тосты, и был Новый год. Всё по законам жанра.

Мальчишки чего только не придумывали, чтобы спасти свою неразумную подругу! Что-то говорили мне, ему, пытаясь предотвратить неотвратимое, но безуспешно. Я шла на заклание.

А тем временем мой прекрасный козлоногий Фавн сбегал к кому-то из своих друзей из студсовета, достал ключи от одной из свободных комнат. И вот мы уже, целуясь, пробираемся тихонько в эту комнату, и вот уже за мной, за безмозглой молоденькой овцой, двери в эту комнату закрываются. Конец первого акта.

Наш роман был таким бурным, что только ленивый не был вовлечён в пересуды о Казанове и хромоногой дурочке-отличнице с первого курса.

А мы с Пашкой переживали острый приступ любви. Для Пашки, с его горячим сердцем, бросаться с головой в новые отношения было делом обычным. Мне же, восторженной, наивной, романтической дурёхе с комплексами, казалось, что я летаю! Смотреть в любимые глаза, слышать бархатный голос с милыми неправильностями речи, касаться плеча, руки, волос – всё это было для меня мантрой, восторгом, небесами!

Мы уже проживали вместе, в той самой комнате, которую так опрометчиво уступил Пашке студсовет. Ходили на рынок, покупали баранину и зелень, и другие восточные вкусности.

Я ещё каким-то чудом успевала учиться, и заметьте, неплохо.

Пашка же об учёбе совсем не думал, пропадал на репетициях в театрах, где он играл в массовках, что-то где-то читал со сцены, сидел в каких-то ресторанах с бесчисленными друзьями, когда я была на лекциях.

– Ты не хочешь подать документы на восстановление на четвёртый курс?

– А? А да, конечно, конечно, подам! Потом. Иди сюда, маленькая моя!

Приближалась летняя сессия. Мне приходилось чертить курсовые проекты, готовиться к экзаменам, готовить для Пашки, заботиться о Пашке, любить Пашку. Алька, мой замечательный друг Алька, в это же время познакомился с моей ближайшей московской подругой Галочкой, и у них тоже вспыхнула любовь.

В воздухе носилась весна, мы были молоды, влюблены, счастливы.

Помню замечательный День Победы, когда мы, двумя парами: я с Пашкой и Алик с Галчонком, бродили по праздничным улицам Москвы, нарядные, хохочущие, восторженные! Мама пошила мне «цыганское» платье-макси, на которое пошло не менее двадцати метров цветастого ситца. Платье было получено на почте, внутри посылки со всякими другими подарками и вкусностями, и «выгуляно», как полагается, на День Победы.

– Никогда не забуду этот день! – подумалось тогда. И вправду, никогда не забывала. Пашка тоже получил посылку от родителей из Грузии. «Вкусняшки» от восточной кухни, деньги на учёбу и проживание в «дорогой» Москве, наказ, строжайший наказ не крутить голову «славянским» девушкам, так как дома ему присматривают невесту-армянку из хорошей семьи.

Боже ж ты мой! Они ещё не знали, что он уже называет невестой еврейского детёныша, хроменького на одну ножку.

Идея о совместной поездке двумя парами на Украину к моим родителям возникла тогда же, в День Победы.

Пашка, как настоящий джигит, хотел просить моей руки официально. А Алик с Галкой хотели поддержать нас обоих в этой непростой поездке.

И вот перед глазами картина: Пашка стоит на коленях перед моими испуганными родителями и говорит с жаром, со всем своим сценическим талантом, о любви и о верности.

– Красивый муж – чужой муж, – говорит тихо мамочка и вытирает глаза.

Потом откуда-то появляется иконка, о наличии которой у мамы я никогда и не подозревала, и мама украдкой крестит этой иконкой голову новоявленного претендента в зятья.

А папка не заморачивается атрибутами своей иудейской принадлежности и просто обнимает Пашку за плечи, приподняв с колен. Папке Пашка нравится.

– Ты – джигит, и я – джигит! – смеётся он.

Это золотое времечко пролетает быстро, и мы, все вчетвером, возвращаемся в Москву на летние практики.

В комнате общежития меня ждал сюрприз: на время практики в мою официальную комнату, я имею в виду ту, которая числится за мной и Гелой, моей подругой, а не ту, в которой я проживала с Пашкой в последнее время, поселяют студентку Олю. Оля учится в политехе где-то на Урале, и в Москву на практику она попадает вместе со своим женихом. Оля мне очень понравилась: тихая, интеллигентная, симпатичная. У нас с ней сразу же возникает симпатия, несмотря на разницу в возрасте. Оля старше года на четыре. В том возрасте, о котором я веду рассказ, это много.

В свободное от практик время она со своим женихом, с которым у них скоро свадьба, часто ходит в театры. И Пашка их с удовольствием сопровождает: показать Москву, достать билеты на интересные спектакли. Жених Оли – сероглазый уральский увалень с добрыми глазами. Он обожает свою будущую жену, просто смотрит ей в рот, ловя каждое слово!

Я же так выматываюсь на своей заводской практике – технологом в литейном цеху в Подмосковье, что с удовольствием валюсь выспаться в тихой комнате, когда они уходят.

Практика настолько тяжела для меня физически, что я не знаю, как я всё это выдерживаю! Шум, копоть, дым. На заводе много бывших заключённых. Ну, конечно, а кому же, как не им, да лимитчикам, да нам, студенткам первых курсов, вынести такие условия!

Чувствую я себя очень плохо – иногда в глазах темнеет, и я почти теряю сознание. Почти. Но ведь, после всего этого дневного ада, вечером меня ожидает любимый и любящий Пашка – мой бог, мой свет!

В один из таких дней старший мастер заметил, что я сейчас просто грохнусь в обморок, и отпустил меня домой. Я поплелась на электричку.

«Надо бы сходить к врачу», – подумалось лениво.

Ходить по врачам для меня – сплошное наказание! Наверное, после «медицинского» детства, проведённого в санаториях и на медкомиссиях.

Я открыла дверь в комнату и остановилась на пороге, как вкопанная! Пашка и Оля занимались любовью на узенькой студенческой кровати.

– Я… мы… – Пашка стоит передо мной, в чём мама родила, со спутанными чёрными волосами, со слипшимися длинными ресницами. Дрожащий козлоногий фавн.

И тут моё тело позволяет себе, наконец, расслабится, и я падаю в обморок.

Глава 8

Бригада

Не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как мне вызвали «Скорую помощь», как увезли в больницу в состоянии нервного истощения и гипертонического криза. Не знаю. Врачи говорили, что я пролежала так несколько дней. Одногруппники, испуганные не на шутку, сообщили моим родителям на Украину. Мама вылетела сразу же и теперь сидела на стульчике рядом с кроватью.

Я открыла глаза. Первое и единственное, что я увидела, было лицо моей мамочки. Слезинка стекала по её осунувшейся щеке.

– Ну, ну, лежи спокойно, не разговаривай! – мама побежала сообщить врачам, что я пришла в себя.

А разговаривать-то я и не могла. Перемкнуло. Любые мои попытки сказать слово заканчивались невнятным мычанием. Такая вот реакция на сложившиеся обстоятельства.

Мама плакала, я бессильно злилась. Заговорила я только через пару месяцев, когда пережитый стресс стал ослабевать. До сих пор помню эти сжатые до хруста скулы, это мычание, эту душевную боль.

Выписали меня через три недели со справкой в институт, что восстановление речи займёт еще какое-то время. Оли в комнате я уже не застала. Потом уже, спустя какое-то время, мне рассказали, что она порвала со своим женихом и уехала, не отработав дипломную практику до конца.

С Пашкой я встречаться не хотела. Не хотела до такой степени, что убегала со всех своих хромоногих сил, только заслышав его голос в коридорах общаги. А Пашка изо всех сил хотел со мной поговорить.

Я возвращалась однажды с занятий вечером и взбиралась по лестнице на свой пятый этаж.

– Пожалуйся, тётя Маша, мама, я прошу, я должен с ней поговорить! – Пашка перегородил путь на лестнице моей матушке, которая ещё какое-то время жила со мной после больницы.

– Нечего тебе её тревожить, – устало ответила мама. – Нагородил огород.

Отодвинув его рукой, пошла вниз. А я, переждав какое-то время, пока Пашка уберётся, ринулась в комнату, глотая бессильные слёзы ненависти и любви.

Сразу оговорюсь, что разговор этот мне удалось отодвинуть года на два. Пашка «загремел»-таки в армию, в Прибалтику. Наши общие друзья поддерживали с ним тесную связь. И вот, уже на четвёртом курсе Алька сказал мне вскользь:

– А Пашка-то в госпитале сейчас, в военном. Что-то там с ним случилось.

Не помню уж, как дослушала до конца, как узнала, где находится госпиталь. Номер его части я знала – он написал мне несколько писем, на которые я не ответила. Помню себя в скором поезде «Москва-Калининград», помню, как мчалась по присыпанной опавшими листьями аллее госпиталя. Но об этом потом. Это уже другая история.

А теперь самое время рассказать, как в мою жизнь вошла институтская агитбригада. После того, как оказалось, что жизнь продолжается, я стала часто ходить на последний этаж, в «Красный уголок», и играть там на пианино, и распевать свои любимые романсы, вперемежку с хитами восьмидесятых. Иногда туда же приходили и другие, ребята и девчонки.

Девочек было мало – всего несколько комнат на всё огромное общежитие. И все между собой дружили. Даже сейчас я со многими на связи. Когда бываю в Москве, на презентациях своих книг, мои девочки, которые уже сменили свой статус на бабушек, приходят на эти литературные вечера, и мы плачем, и смеёмся, и любим друг друга всю жизнь.

Альбинка, прелестная девочка с глубокими серыми глазами, часто присоединялась ко мне, подтягивала в лад, музыкально и точно.

– Девочки, а приходите-ка на репетицию агитбригады! – перед нами высился Володя-старшекурсник, статный парень, танцор, будущий Альбинкин муж.

Мы пошли на репетицию, которая проходила в одном из помещений молокозавода поблизости. Парни-гитаристы работали тогда и с агитбригадой, и с начинающей группой «Любэ». Руководителем была девушка Лена из Гнесенки. Кстати, Лена до сих пор руководит детским хором, ездит с гастролями по всему миру.

Ох, и выжимала Ленка из нас соки!

– Чище, чище, обопритесь на диафрагму! Уши, уши откройте! – на репетиции Лена была как огонь: неутомима и неумолима.

Зато и репертуар, который мы готовили для поездок «по городам и весям», был выверен до последнего штриха, до последней нотки!

Агитбригада МВТУ существовала уже многие годы. В позапрошлом году, на одной из наших встреч, я получила книгу нашей «агитки», выпущенной к её тридцатилетию. В этой книжке я с радостью прочла и о себе, как об одной из солисток, и фотографии свои тех лет увидела.

Одна из них – на наших гастролях по Прибалтике, в Калининграде, на фоне развалин замка, где похоронен Кант. Знала бы я тогда, что ещё через год буду мчаться в Калининград, чтобы увидеть Пашку в госпитале! Стоп. Не про Пашку сейчас речь.

В агитбригаду входили группа танцоров, ансамбль с вокалистами и чтецы. На первых же гастролях по командировкам ЦК ВЛКСМ, по Белоруссии и Прибалтике, когда я закончила второй курс, я уже вела концерты бригады, читала стихи и пела в составе вокальной группы. Жизнь бурлила. Травма, полученная от несчастной первой любви, потихоньку врачевалась новыми друзьями, музыкой, концертами, самой жизнью!

Как я любила танцевальные номера нашей бригады! Елена Анатольевна, именитая танцовщица, солистка ансамбля «Жок», вела студию при институте многие и многие годы. Бригада любила собираться у неё дома. Красавица, милейший человек, она до сих пор стоит у меня перед глазами!

Перед первыми своими концертными гастролями я отправилась звонить на улицу Горького, теперешнюю Тверскую, на главпочтамт, родителям:

– Пап, мам, я приеду на неделю домой только в конце августа! Да, на полтора месяца, да, на всё лето! Нет, я не могу домой раньше, у нас там концерты каждый день. День рождения? Ну и что, что день рождения? Справим с бригадой! Да не волнуйтесь вы так! Всё у меня хорошо – вы же видите, заслужила повышенную стипендию, сдала всё «на отлично». Всё. Целую. Люблю!

В Себежском районе озёра – закачаешься! Без конца и без края. Вся бригада, с инвентарём для концертов, в котором инструменты, костюмы, мёд, шоколад (и ещё бог знает что!) погрузилась на лодки и переправилась через озеро в один из старинных замков.

Замок в летнее время был вполне пригоден на предмет переночевать и справить там день рождения. В бригаде был «сухой» закон. Поэтому для веселья подходили спичи, сценки, шутливые послания и букеты из камыша. Лучшего дня рождения в моей жизни и не припомню!

– Можно тебя пригласить на вальс? – кудрявый великан, один из танцоров-старшекурсников, подхватил меня и кружит в воздухе под музыку вальса.

Я, конечно, не лучшая танцовщица в мире из-за хромой ноги, но этот вальс я танцевала так, что все бригадовцы просто опешили! А секрет был прост: сильные руки моего партнёра держали меня почти на весу, не давая непослушной левой ноге путаться и портить мой первый и последний в жизни вальс. Вот она, сила молодости и дружбы!

Вокруг моей кровати в тот день стояли камышовые букеты. Волосы мои, длинные, кудрявые, были разбросаны по подушке, я улыбалась во сне, потому что видела сны о счастье.

Конечно, в поездке случалось всякое. Бывало, что натруженный голос вдруг пропадал. И тогда бригадовцы отпаивали меня тёплым молоком.

Бывало, что меня усаживали на сиденье рядом с каким-нибудь сельским водителем в кабину, как солистку, в то время как все другие члены бригады тряслись в кузове.

И однажды один такой водитель начал агрессивно ко мне «клеиться». Я отбросила его с такой силой, что машина со всеми артистами чуть не свалилась в кювет на обочине дороге.

Я тогда проплакала всю ночь в подушку о своей незаладившейся молодой жизни. Мужчин, в физическом смысле этого слова, я тогда ненавидела и настроя на романтические отношения не имела.

Мамочка иногда по телефону спрашивала, наладилось ли у меня с Пашкой, так как он писал письма из армии и моим родителям. И, услышав категоричное: «Нет!», вздыхала:

– Красивый муж – чужой муж!

Домой на побывку перед третьим курсом я вырвалась только на неделю. Отъелась салатами с грядки, абрикосами и первым виноградом. Нагулялась с бывшими одноклассниками по днепровским плёсам.

Мама успела нашить мне целый чемодан новых красивых платьев. Я к тому времени уже прекратила носить шинель разночинца, купленную на барахолке, ходить по Москве босиком – «хипповать», одним словом. А превратилась в «законодательницу мод» на курсе. Ручками моей мамочки куски ткани превращались в сарафанчики и комбинезончики по последнему «писку моды».

И я вдруг научилась ловить и понимать взгляды встречных парней, которые оценивающе скользили глазами по моей «голливудской», как говорил папка, фигуре. И даже левая, слабая нога, по большому счёту, дело не портила. Я даже каким-то образом научилась вставать на каблуки.

За эту неделю я увиделась, наконец-то, с моей подругой детства Наташей, той, что уехала учиться в Киев. Наташа поведала мне страшную тайну и даже показала паспорт, под страшной клятвой, что я никому ничего не скажу. В паспорте было написано, что моя Наташа вышла замуж, и что она теперь не девочка Наташа, а госпожа Эль – (какая-то) в арабских именах и фамилиях я тогда не разбиралась.

Её муж был племянником короля одной из арабских стран, а девочка изо всех сил скрывала своё замужество от родных.

И правильно делала!

Потом, впоследствии, когда всё открылось, её родители лишились своих ответственных работ. Такие это были времена. Браков с «империалистами» не прощали.

А в то лето я договорилась с Наташей, что они с мужем обязательно приедут ко мне в Москву. Инкогнито. И что я тайно поселю их в своём общежитии. Тайно, потому что в моём институте контакты с иностранцами были строго запрещены.

Шла последняя неделя августа.

Глава 9

Картошка

В деканате освобождения от осенней повинности никому не давали.

«На картошку едут все, кто в состоянии ходить!» – так, или примерно так, звучал ответ в деканате для тех, кто сомневался в своих физических возможностях работать осенью в поле под проливным дождём и ветром, в грязи, в холоде, в атмосфере непрестанного тяжёлого мата аборигенов Подмосковья.

Я же, хоть и была из числа таких же сомневающихся, в деканат не пошла, собираясь испытать себя и на этом рыцарском жизненном турнире. На самом же деле, речь шла не о турнире, а о вещах намного более прозаических.

Каждому студенту выдавали ватник, сапоги, рукавицы.

У каждого были свои задачи. Кто-то выбирал клубни картошки, идя вслед за техникой, выворачивавшей землю наизнанку жирным пластом. Кто-то собирал эти клубни в мешки, а кто-то, чьи физические данные не позволяли работать, согнувшись, долгие часы на поле или таскать тяжести, то есть, такие кадры, как я, ставились на конвейерную ленту, которая поднимала поток движущихся картофелин в подходившие самосвалы.

Нас было двое: я и один прооперированный, после аппендицита. Наша задача состояла в сбрасывании с ленты конвейера мусора, коряг и дохлых крыс. И если с мусором и корягами дело обстояло более или менее терпимо, то с крысами… Каждый раз, когда мне приходилось брать такую мёртвую тварь за хвост и сбрасывать её в ящик для отходов, я была на грани обморока.

Разве что ленивый не издевался над моей тонкой организацией духовной структуры, видя, как я брезгливо, рукой в перчатке, брала рассечённую лопастями комбайна крысу и сбрасывала её в ящик.

Впрочем, я смеялась вместе со всеми, смирившись с безысходностью положения. Работали все: студенты, работники деканата, научный состав кафедр. Картоха текла сплошным потоком в закрома Москвы на нужды тех же студентов, чиновников, профессуры.

– Эй, ты, гниль! Ну как, справляешься? – мой друг Шурка стоит передо мной, улыбаясь.

Это он любя. Называет меня ласково «гнилью» после того, как проявилась моя необычная особенность падать в обмороки при малейшем душевном стрессе: от обиды, от крика, от матерных слов. Девочки стоят, сложившись вдвое, на грядках, и вместе с ними парни, менее выносливые физически. Парни покрепче таскают ящики, весело перекрикиваются и строят планы на вечер: где, что и сколько купить для вечерних костров с посиделками.

Сначала холода я не чувствую. Осеннее солнышко, хоть и несмелое, немного спасает от осеннего зябкого ветра и сырости. Потом солнце садится, и становится очень холодно и зябко. Ноги в резиновых сапогах замерзают, лицо горит от холодного ветра, ватник, промокший под мелким осенним дождиком, набухает и холодит спину.

«Заболею, точно заболею!» – думается лениво и обречённо.

Вечером сидим у костра. У костра хорошо, тепло и уютно. Идти спать на холодный сеновал, который предназначен для ночёвки, не хочется. Поём песни, шутим, обогреваемся тем, что нашлось в местном сельпо. В стаканы и кружки льётся что-то спасительное, обжигающее, горячей волной согревающее осипшую гортань, отбивающее мысли. Потом – спать.

На сеновале спать мне уже приходилось. В себежских лугах, после концертов на сенокосных станах, на Псковщине. Но тогда было лето, и сеновалы пахли полевыми цветами. Было душно и тепло, и сердце пело от чувства влюблённости в жизнь!

А сейчас холодно и слякотно, и мёртвые крысы стоят перед глазами. Проваливаюсь в холодное сено и в тревожный сон.

– Подъём, братцы! Всё, всё, встаём! На раз-два! Кому совсем невмоготу после вчерашнего – там ещё осталось на лечение! – наш душка-замдекана будит нас на рассвете.

Просыпаться совсем не хочется. Удивительно, но когда ты находишь свою нишу в сыром и холодном поначалу сене, оно вдруг начинает тебя согревать и давать покой уставшему телу. Голова гудит, болит горло, весь двигательный аппарат ноет, кости ломит. Завтракаем бутербродами и печёной картошкой, что осталась с вечера, пьём обжигающий горячий чай, что вскипятили на костре те, кто попроворнее и более приспособлены к жизни в экстриме. Работаю на конвейере «на автомате». Ловлю себя на том, что конвейер ведёт себя странно: двоится и троится.

Сегодня мыши попадаются в большем количестве, чем крысы. Вчера были в большем количестве крысы.

– Крыса – мышь, крыса – мышь, – напеваю я, чувствуя себя безнадёжно брошенной у этого конвейера, окончательно забытой и несчастной.

Когда меня находят на земле, потерявшей всё-таки сознание, я уже не знаю. Говорят, что не сразу. Я ещё лежала там, упав на ящик с крысами, какое-то время, когда вдруг заметили, что на фоне пейзажа с вывороченной землёй не хватает моей фигуры, в то время как у второго конвейера фигура прооперированного исправно торчала.

«Скорая помощь» сельской больнички подъехала к краю дороги. К машине меня тащили на плащ-палатке друзья-одногруппники. Это они мне всё потом рассказали.

Придя в себя, я долго не могла понять, где я нахожусь. Сельская больница отличалась от городских интерьером, оборудованием, даже персоналом, в образе двух сестричек и врача. Сестрички были одеты в серые застиранные халаты с домашними байковыми, накинутыми поверх больничных. Врач такой вольности себе не позволял, хотя выглядел тоже по-домашнему. Я была шестой пациенткой. Палата походила больше на комнату в деревянной избе, чем на больницу, хотя и была выкрашена в белый цвет.

– Ну, ну, открываем, открываем глазки! – проговорил надо мной пожилой доктор. – Рассказываем, что произошло.

Я не знала, что произошло. Я почти ничего не помнила. В голове было светло и пусто. Капельница стояла справа от моей кровати, и правая рука была присоединена к ней прозрачным шнуром.

Доктор откинул больничное одеяло и увидел мою полиомиелитную ногу, торчащую из-под короткой больничной рубашки «в цветочек».

Глаза его взглянули на меня поверх очков:

– Какому долбо*бу пришла в голову мысль отправить тебя на картошку, деточка? – ласково спросил он, явно не надеясь получить вразумительный ответ.

– Ну, лежи, лежи спокойно! У тебя воспаление лёгких и гипертония. Отлежишься, поправишься у нас, а потом мы тебя выпишем назад на учёбу. Договорились?

А вот договариваться было уже не с кем, так как я мгновенно уснула под журчащий убаюкивающий говорок старого доктора.

Это время в больнице я вспоминаю, как странное, какое-то даже фантасмагорическое, вырванное из контекста времени. Важно отметить, что мне там было очень хорошо. Я наконец-то привела все мои мысли о событиях последнего времени в какую-то систему. Пашка, наш разрыв, напряженная учёба, агитка, концерты, гастроли, озёра Себежа и Днепр. Всё встало на свои места.

– Обедать, братушки, обедать! – зовёт одна из сестричек, она же, по совместительству, сестра-хозяйка.

И мы, шестеро пациентов, потихоньку сползаемся к общему столу. Кормили нас так вкусно и отменно, как не кормят в городских больницах! Домашняя еда, домашняя атмосфера, ласковые руки сестричек.

Поначалу я стеснялась других больных. Это были простые деревенские тётушки и мужички. Но потом мы так сдружились, что расставаться было даже грустно, когда меня выписывали месяц спустя.

Друзья приезжали меня проведать достаточно часто, хоть путь был неблизким. Но мой замечательный замдекана договаривался насчёт грузовика, и все желающие оказать мне моральную поддержку и рассказать новости с полей, залезали в кузов и ехали проведать «гниль».

Ох, и хохоту же было, когда они вваливались, грязные, чумазые, пахнущие дымом осенних костров, в наш больничный мирок!

– Ну, ты даёшь! Я так испугался, когда увидел тебя, лежащую на этих крысах! – возбуждённо рассказывал мне один из моих сотоварищей.

– А я сообразил насчет плащ-палатки, – перебивал его другой. – Слушай, ты такой тяжеленной оказалась! А на вид не скажешь. Вшестером несли.

– А чем ты тут занимаешься? – тихо спросила Альбинка. – Наверное, всё стихи пишешь?

В точку, хорошая моя! Да, я писала в это время стихи. Писала взахлёб, один за другим, бредила стихами! А измучив себя и рифмы, читала их своим новым товарищам по палате, доктору, сестричкам. Стихи были незрелыми, наивными, далёкими от идеала. Но всем нравились, потому что были честными и выстраданными.

Я читала в палате по памяти (компьютеров тогда не было) и другие стихи любимых поэтов, и мои сельчане, трактористы и доярки, слушали их, затаив дыхание, и просили повторить «на бис» особо понравившиеся.

После стихов я пела, когда пошла на поправку и когда измученные антибиотиками лёгкие, наконец, заработали и позволили «держать диафрагму».

Замечательное было время – какая-то передышка в пути, какой-то тихий оазис посреди бурной и суматошной московской жизни!

Мой замдекана в мягкой форме сообщил родителям о том, что случилось, уговорил не волноваться, и в один из дней, уже в начале ноября, приехал с моей подругой по комнате, Гелой, на машине, на выписку. Гела взяла необходимые вещи из комнаты, чтобы я переоделась, а не ехала в Москву в грязном ватнике и в сапогах, и я, попрощавшись – тепло и сердечно, со всеми обитателями сельской больницы, отправилась назад в Москву.

– Не забывай нас, девонька! – махал мне вслед старенький доктор. – И стихи, стихи пиши!

А я и не забываю. И стихи пишу.

Глава 10

После сопромата

Во всех технических вузах страны того времени существовал закон: «Сдал сопромат – можно и жениться!». Для несведущих поясню: сопромат – сопротивление материалов – это такая наука, не погрузившись в которую полностью, целиком и без остатка, сдать зачёты и курсовые по ней, а тем более экзамен – практически невозможно.

Так было и в нашем вузе. Большинство отчислений у нас происходило по вине сопромата и физкультуры. Ну, сопромат – это понятно. А вот про физкультуру нужно пояснить. В течение двух лет, в любую погоду и каждый день, с понедельника по пятницу, я должна была пройти по институтскому стадиону шесть кругов. Да, именно шесть, да, и именно пройти. Так я зарабатывала свои зачёты по физическому воспитанию. Так я доказывала, что могу воспитывать своё несовершенное тело. И я ходила, и воспитывала, и доказывала.

И вот первые два самых тяжёлых года сумасшедшей учёбы позади и сопромат сдан, заметьте, «на отлично», и шестиразовые круги по жизни намотаны. Кажется, наступает время жениться. Некоторые из студентов простодушно попадаются на эту психологическую удочку – и на нашем курсе начинают появляться «женатики».

Глупые-глупые третьекурсники! Им и невдомёк, что именно здесь, на третьем, их ждёт царица всех наук по нашей специальности – газодинамика!

– Как фамилия? Что? Да как вы посмели явиться на зачёт с несданной лабораторной работой? Вон из аудитории! – грузный суровый преподаватель торжественно указывает мне на дверь, и я обречённо бреду в деканат выпрашивать направление на просроченную «лабораторку».

Мой любимый замдекана Анатолий Андреевич, который все годы учёбы опекает меня, как родной отец, направление, конечно, даёт, но распекает:

– Всё поёшь? Всё на концерты ходишь? Почему две работы пропущены? Ах, скажите, пожалуйста – она пела в концертах в Подмосковье! Какой бес погнал вас петь зимой в заброшенные сёла? Ах, простите – по командировке ЦК ВЛКСМ. А то, что у тебя преподаватель-зверь, они знают? Ну, ладно, иди пересдавай. И смотри мне, учи «газуху»! Если он на тебя заимеет зуб, никакой деканат не поможет!

И я учила газодинамику изо всех сил! Давалась она мне легко, как как построена была вся на высшей математике, которую я обожала! Иногда, бродя по парку или скверу в поисках рифм и образов для моих неумелых стишат, я присаживалась спешно на лавочку, чтобы с помощью любимых мною дифференциальных и интегральных уравнений вывести формулу потока ветра, который кружит пожухлый осенний лист.

Любви в моём выгоревшем сердце не было, разрыв с Пашкой убил во мне все романтические помыслы, замуж я не собиралась, и поэтому все силы мои были направлены на учёбу, музыку, стихи.

Наступал Судный день – экзамен по «газухе». Конспекты я знала назубок, билеты тоже. Папка, которого в молодости обучали всяким «шпионским штучкам», как то: фотопамяти, чтению «по диагонали» и прочим вещам, которые сослужили мне прекрасную службу во время учёбы в вузе, был бы доволен мною. Едва припомнив начальные символы формул, я могла записать пару последующих страниц математических выводов по памяти, просто считывая их из фотографии в мозгу.

Но у не возлюбившего меня преподавателя была заготовлена карта в рукаве, перед которой побледнел бы и Макиавелли!

– Садитесь, голубушка, садитесь здесь, рядом со мной. Да, рядом. Ну, а теперь представим себе, что преподаватель не я, а вы. Находите ошибки в работах ваших сокурсников, принимайте экзамен!

О, господи! Он предлагал мне «топить» моих друзей, моих любимых одногруппников! Вот мерзкий тип! Я готова была умереть от горя и досады! Но, на моё счастье, первым экзаменуемым оказался Колька – парень, которого я сразу, с первого курса, невзлюбила. Он из кожи вон лез, чтобы протиснуться сначала в кандидаты, а потом и в члены партии! Рвался первым принимать ленинские зачёты и прочую хрень, чтобы застолбить себе карьеру и остаться впоследствии в институте.

Умом этот двухметровый увалень не блистал, учился еле-еле, и мне не составило труда найти у него ошибки в уравнениях уже в первых строках. «Прости, дорогой! На войне – как на войне», – подумала я, отодвинув листы с его работой в сторону.

– Здесь неверно. «Вот здесь и вот здесь», – коротко сказала я преподавателю.

– Ну, ну, давай дальше.

А дальше были ещё пять человек с параллельного потока, искать ошибки у которых я не посчитала моральным преступлением. Преподаватель уже смотрел на меня уважительно. Взгляд его смягчился:

– Давайте зачётку! – я увидела, как он рисует жирную «пять».

Выйдя на деревянных ногах из экзаменационного кабинета, я медленно, по стеночке, сползла вниз. Мимо проходили дипломники с другого факультета. Они кинулись меня поднимать.

– Девушка, вам плохо?

– Мне хорошо! – коротко выпалила я.

Последний экзамен сдан на «пятёрку». Сессия сдана на «отлично». Завтра я с бригадой уезжаю на концерты в дальнее Подмосковье на всю каникулярную неделю.

Это удивительно, но за кольцевой дорогой, обрамляющей Москву, на расстоянии чуть больше ста километров, были деревни, в которых и электричества-то никогда не было, не говоря уже про воду и газ. Вымирающие, бесперспективные деревни. Деревни, где ещё кое-где сохранилась какая-то техника, ферма, лесопилка. Молодёжи практически нет, вся она на заработках в Москве. Детей, соответственно, тоже нет. Одни старики да люди среднего возраста, которых Москва не манит.

В таких деревеньках мы и выступали той зимой. Народу набивалось в сельские клубы битком! Приходили из соседних деревень. Иногда даже не было света – выступали при свечах. А что, – так даже романтичнее получалось. В таких деревнях электрогитары и синтезатор даже не вынимались из сундука с реквизитом, зато вовсю были востребованы танцы, художественное чтение и пение нашего ансамбля «а капелла».

– «Корзина с еловыми шишками. Константин Паустовский», – сама себя объявляла я и начинала читать своё любимое произведение.

Читала я его отлично. С первых же фраз слушатели погружались в атмосферу чарующей прозы мастера. Казалось, что в клубе пахнет хвоей и волшебством. Я неизменно срывала неистовые аплодисменты благодарных сельчан.

Читались и стихи – истово, искренне, на одном дыхании!

Ансамбль наш, руководимый требовательной и очаровательной Леной Газизовой, пел чудные песни, отточенные и выверенные до последней ноты. Танцоры наши, в народных костюмах, сшитых институтом, захватывали внимание зрителей техникой танца, молодостью, красотой!

Надо сказать, что на нашу голову аплодисменты обрушивались недаром. Мы могли выступать с неизменным успехом и на больших сценах в Москве, Прибалтике, Белоруссии.

А здесь, в этих маленьких клубах, необорудованных и истопленных, зрители были нам особенно благодарны! Ночевали мы иногда в Домах колхозников, в грязных номерах, по десять человек в комнате.

Пришлось однажды – и в сельской библиотеке на полу, в мороз. Библиотека была холодной, и мы, обмотав себя газетами прежних лет, которые библиотекарь выделил нам для такого случая, тесно прижавшись один к другому для того, чтобы хоть как-то согреться, с трудом заснули. Но перед этим долго не могли угомониться: молодые, счастливые, весёлые.

– А ну-ка спать, бригада! – прикрикнул на нас наш командир Володька Воробьёв, дипломник. – Завтра тяжёлый день – два концерта.

И мы заснули, в газетах, на полу библиотеки, в ближнем Подмосковье. А что вы думаете? Слово командира – закон.

Глава 11

Дядя Аркадий

Вот здесь самое время рассказать про дядю Аркадия. И не только потому, что на каникулах после окончания третьего курса агитбригада планировала завершить гастроли по Прибалтике в сказочно-божественном Таллине, где долгие годы проживал дядя Аркадий. А просто потому, что рассказывать об этом человеке – сплошное удовольствие!

Итак, дядя на самом деле был не дядя, а мой двоюродный брат по папиной линии, сын одного из старших братьев, погибших вместе со всей семьёй во время войны в белорусском местечке Рогачёв.

Аркаша в то время был отправлен в Ленинград – учиться на морского инженера. Потому и выжил. Прямо из военно-морской академии призвался на фронт и закончил войну в Берлине блестящим боевым офицером.

Красив он был необыкновенно! Высокий, стройный, с особой офицерской выправкой, начитанный, умеющий прекрасно танцевать. Из-за огромной разницы в возрасте я ещё с детства звала его дядей, а он, пожимая маленькую мою ладошку, заглядывал мне в глаза и с ослепительной голливудской улыбкой, говорил:

– Запомни, Витька, – я твой двоюродный братишка! (Витькой меня всю жизнь называли все мои домашние) – Брат, братан, Аркаша. Поняла?

А я и дышать боялась, глядя на этого кумира всех особ женского пола таллинской судоверфи и окрестностей!

Помимо красоты и элегантности, бог наделил Аркадия умом и добрым сердцем. В далёкой молодости он был влюблён безумно в одну из сестёр-близняшек. Красавица же эта, под стать моему дядьке, ни с того ни с сего предпочла ему другого. И дядя от обиды женился на её сестре-горбунье. Тётя Бэлла, его жена, с первого взгляда пугала своей внешностью: маленькая полная горбунья с глазами навыкате из-за «базедовой» болезни. Но это только в первые мгновения. Когда же тётя Бэлла начинала говорить, и её красивый и хорошо поставленный голос профессора математики Таллинского университета начинал литься в твои уши, ты уже не замечал ни диспропорции её тела, ни специфического лица.

Итак, дядя долгие годы был главным механиком таллинской судоверфи, жена его Бэлла – профессором математики в местном университете, а две дочки – Лиля и Рита – двумя ангелочками с неимоверно красивыми лицами, но унаследовавшими мамину «базедову» болезнь, которая выражалась в некоторой диспропорции тела. Дядя Аркадий был большим любителем пошататься по изысканным клубам Таллина. Он был большим гурманом и знатоком хороших вин. Когда я приехала в Таллин после восьмого класса с родителями, он брал меня с собой повсюду: в рестораны, бары, даже в стриптиз-клуб:

– Я делаю девочке жизненно-важные прививки! – хохотал он в ответ на недоумение моих более консервативных родителей, когда мы заваливались с ним домой за полночь после пары бокалов шампанского.

– Ну-ну, не будьте фарисеями, господа! – кричал он в ответ на упрёки жены, – пусть она лучше научится пить шампанское со мной, чем плодово-ягодное под большим секретом на школьных вечеринках.

Я его обожала! Более интересного собеседника трудно было сыскать, ну, разве что мой папка мог потягаться с ним в эрудиции, артистизме и обаянии!

– У нас будет в Таллине три полных дня, свободных от концертов, в самом конце гастролей, – заявил командир агитбригады Володька. – Какие есть предложения?

– Я пойду звонить дяде, – сказала я, – он живёт в самом центре, в исторической части, в огромной квартире.

Ребята посмотрели на меня с удивлением:

– Нас двадцать человек, у нас сундуки с реквизитом, нам надо где-то спать, есть.

– Дядя всё устроит! – крикнула я уже в дверях, убегая звонить на Главпочтамт на улице Горького.

– Мы приезжаем в конце августа, нас много! У нас реквизит и «сухой закон»!

– О, только не сухой закон! – стонет дядя в телефон. – Всё остальное – без проблем!

Я приезжаю в общагу и передаю слова дяди:

– Он не вынесет нашего «сухого закона»! Ему захочется угощать нас хорошими винами!

– Тогда давайте так, – говорит Володька, – концертов у нас там уже не будет. Давайте считать, что мы уже отработали и сможем себе позволить попробовать из запасов твоего дядюшка.

– Ура! – прогремело в ответ.

Какие прекрасные дни мы провели в Таллине с дядей Аркадием! До сих пор, встречаясь с бригадой, когда я бываю в Москве, мы с ребятами предаёмся воспоминаниям об этих насыщенных прекрасных днях.

Мы шатались по Таллину с дядькой, он нам что-то беспрестанно рассказывал и показывал, наши музыканты надевали на плечо ремни гитар и синтезаторов, мы разворачивали на таллинских, мощённых средневековым камнем, улицах самодеятельную сцену и пели, и танцевали, и общались со случайным зрителем тепло и открыто.

А дядька был счастлив вместе с нами и радовался, и смеялся, и подпевал. Прекрасное было время!

Неделями раньше, перед тем как добраться до Таллина, у нас был концерт в Калининграде, в городском парке. Народу было – тьма! Концерт получился очень зажигательным, ярким и запоминающимся. А на первом ряду сидела моя двоюродная сестричка Милочка, теперь уже по маминой линии, с мужем Гришей и двумя детьми, и хлопала громче всех!

– Мы строим маршрут по местам дислокации твоих родственников! – смеялись бригадовцы.

Забегая немного вперёд, скажу, что примерно в этот же период учёбы бригадовцы привели меня и в Камерный хор студентов. Владимир Леонидович, неизменный художественный руководитель и вдохновитель этого уникального коллектива, сплотил вокруг себя людей, влюблённых в камерную музыку разных культур и народов. Мы пели культовую музыку на многих языках.

Мы пели на больших сценах и под сводами московского метро! Это у нас была такая «развлекаловка»: едем куда-нибудь на концерт всем составом, в 35 человек, останавливаемся в каком-нибудь из переходов метро и поём что-нибудь из нашего репертуара. Какой-нибудь 16-ый век. На латыни.

А Владимир Леонидович, обожающий подземную акустику, просто тает от счастья:

– Считайте, что сегодня у нас состоялась одна из самых удачных репетиций! – улыбается он хитро.

Человек энциклопедических знаний, преподаватель вокала в Московской консерватории, он был неистощим в юморе! Помню его высказывание на одной из репетиций:

– Чтобы звук был благородным, покройте его «матом»!

Хор взорвался тогда хохотом. А он хитро улыбнулся:

– Я имею в виду «матовый» приглушённый звук. А вы что имели в виду?

В Камерном хоре студентов у меня были и сольные партии, благодаря глубокому драматическому сопрано, «наследству» от папки. Папка мой замечательно пел – в молодости, в свободное от учёбы время в военной академии, пел в Московской оперетте. Так вот, со мной занимались вокалом «с младых ногтей».

Как-то посреди учёбы в МВТУ я взяла тайм-аут и поступила в Киевскую консерваторию по классу вокала. А потом опять вернулась в Бауманку. Но об этом периоде жизни я расскажу попозже.

А тогда, с Камерным хором студентов, я побывала в Таллине ещё раз.

Мы двумя днями ранее отработали афишный концерт в Домеком соборе в Риге.

Я пела под сводами Домского собора, я солировала! Большую радость трудно было и представить, тем более мне, «помешанной» на классической музыке!

Потом мы на поезде всем составом приехали в Таллин, и дядя Аркадий снова встречал меня на перроне, но уже с новыми друзьями, с другим коллективом. И вновь его обаяние и интеллигентность, его жажда и умение жить красиво и элегантно заворожили моих новых друзей! Дядя был неотразим, мы были молоды, влюблены в жизнь и в музыку, Таллин, со своими тесными очаровательными улочками и башнями, был открыт нашим сердцам.

Дядя Аркадий долго стоял на перроне, провожая наш коллектив. Стоял, махал белым платком и вытирал слёзы расставания. В элегантном наглаженном костюме, в белой рубашке с дорогими запонками, с элегантной седой шевелюрой, волосок к волоску – таким он и останется в моей памяти. Больше мы не встречались.

Глава 12

Академка

Калитка родительского дома отворилась, и в широком проходе, ведущем к дому и густо усаженном мамочкиными цветами, появилась Талочка, моя подруга детства.

Талочка уже обнародовала своё замужество с наследником престола одного из североафриканских государств и теперь гордо разгуливала по городу в роскошных, вышитых тесьмой и бисером, широких национальных хламидах.

У меня от их вида кружится голова! Подруга моя выглядит жар-птицей, прилетевшей из какой-то волшебной сказки: французские, потрясающей красоты, туфли на высоких каблуках, дорогая косметика, яркий восточный прикид, пальцы унизаны золотыми перстнями.

Родителей Талки уже сняли с высоких должностей за замужество дочери с «империалистом», и они сидят теперь дома, растерянные, лишённые партбилетов и не знающие, радоваться им или горевать.

Мамочка моя что-то строчит для Талочки на швейной машинке. Я знаю, что вечером она сошьет что-то подобное и мне. Перед мамой – модный журнал из Парижа, который привезла с собой Талка, чтобы убить весь город своими сногсшибательными нарядами.

В красивой причёске моей подруги сверкает ярким огнём огромный камень.

– Ой, какая красота! – мама с восторгом смотрит на заколку в волосах. – Никогда не видела такой прекрасной бижутерии!

– Это не бижутерия, – тихо говорит Талочка, потупив красивую головку. – Это бриллиант – подарок моей свекрови, испанской королевы.

Немая сцена. Мамочка вскрикивает взволнованно:

– Деточка! Немедленно сними это, скажи своему папе, чтобы спрятал в сейф или ещё куда, и никому не говори!

Талочка послушно снимает драгоценность, со вздохом прячет во французскую же сумочку, и мы с ней выходим прогуляться. Я одета в похожий на Талочкин, экзотический балахон, сшитый ночью моей мамой.

У моей подруги появилась новая страсть: скупать золотые колечки в магазинах сельпо деревень нашей области. Мы с ней садимся в автобус или на местный поезд, доезжаем до намеченного села, идём на центральную площадь в местный магазинчик и находим ювелирный отдел. Талочка меряет колечки и выбирает себе что-нибудь. Я же только наблюдаю.

У меня деньги тоже водятся. Я в Москве работаю на нескольких «студенческих» подработках и получаю зарплату в размере нескольких стипендий. Но покупать золото для меня – несерьёзно, у меня есть более важные вещи в жизни. Например, писать день и ночь стихи, чёркая их на каких-то клочках бумаги. Талочка смотрит на меня в такие моменты открыв рот и бесконечно меня уважает. В те августовские дни перед возвращением в Москву я решала для себя важнейший вопрос: бросать ли учёбу в Бауманке и переводится ли в Киевскую консерваторию по классу вокала? В кармане лежало рекомендательное письмо от руководителя Камерного хора, в котором он просил принять меня без экзаменов ввиду редкого «драматического» сопрано, счастливой обладательницей которого я являлась.

Меня просто «рвало» на куски!

– Папа, я хочу петь! – плакала я в жилетку папочке. – Но я и физику свою люблю. Как быть? Упущу время, не смогу учиться вокалу по-серьёзному.

Папа прижимал меня к тёплому толстенькому боку и вздыхал:

– О, дитя моё! Мне так знакомы эти сомнения!

Конечно, я знала, как папку в молодости «разрывало» между музыкой и авиацией.

– Смотри и пляши! – папка приносит с работы путёвку в Сочи на Чёрное море, – заслужила отлично сданной сессией! Вылетаешь завтра. Срочно собираться! Конечно, не бог весть что – частный сектор, но ведь «бархатный» сезон! Покупаешься, позагораешь, а потом решишь. Но я тебе, как отец, советую: сначала получи один диплом, а потом уже делай всё, что захочешь!

Сочи, море, пляж, хачапури, загоревшее до черноты тело, плевки и проклятия местных бабулек, когда я в своих «африканских» балахонах, срочно сшитых мамочкой, пробираюсь в свой частный сектор на ночёвку.

– Смотрите, смотрите на эту лахудру! – истерично кричит одна из них, – патлы-то, патлы-то распустила!

Волосы мои, действительно, напоминают дикий лес. Напитанные солью, солнцем, свободой, они рыжим бараньим руном падают вдоль спины до пояса. Мне двадцать лет, я самодостаточна, свободна от любовной дури, я пишу стихи.

К началу учебного года я немного опоздала. И тут на меня навалилось столько, что я не знала, как со всем этим справиться! Водоворот, шквал событий!

Я столкнулась с Пашкой в коридоре общежития.

– Ну, здравствуй! Вот приехал восстанавливаться. Отслужил. Оформляю общежитие. А ты классно выглядишь, загорелая такая, люблю чёрненьких! – и он шагнул ко мне.

Я бежала вниз по лестнице, сломя голову. Сердце колотилось где-то у горла. «К чёрту, к чёрту, к чёрту, мерзкий козлоногий фавн!» – проклинала я Пашку, виновного лишь в том, что бог наградил его такой любвеобильной натурой.

И как я ни старалась больше не встречаться с ним, ничего не получалось. Вернее, он просто преследовал меня, просил простить, говорил, что был дураком, что он для меня, а я для него – по судьбе.

Ещё бы немного, и я оказалась бы снова в кольце его рук, в плену его глаз со слипшимися длинными ресницами… Не хо-чу-У-У!

В деканате было прохладно и тихо. За столом сидит Анатолий Андреевич и читает моё заявление. И отрицательно крутит головой:

– Ну, что за художества? Какая академка? Что там у тебя стряслось?

Говорить я не могу из-за спазмов, которые периодически на меня наваливаются в последнее время. Легче становится, только если я пою что-то в полный голос. Набираю воздух и, стараясь из последних сил не расплакаться, говорю:

– Дайте мне академический отпуск на год. Я приеду на следующий год и восстановлюсь. Замдекана смотрит на меня с сомнением: – Папа знает?

– Ага, – я утвердительно киваю головой.

Отчасти это правда. Я же говорила с папкой, что хочу учиться вокалу. Вот сейчас тот удобный случай, когда нужно сесть на поезд в Киев и пойти к декану певческого отделения, и положить перед ним моё помятое рекомендательное письмо. Только бежать, бежать из Москвы сейчас же, немедленно! От Пашкиных глаз, от его голоса с милыми неправильностями речи, от его обаяния, пробивающего самую толстую броню.

Замдекана смотрит на меня с сожалением и подписывает заявление об академотпуске.

Коротко скажу лишь, что в Киеве у меня не сложилось. Да, меня взяли на курс вокала вольным слушателем, в течение года я должна была сдать ряд теоретических дисциплин, которые проходят в музучилище.

Музучилища у меня за спиной не было, учёба в голову не лезла, я была раздавлена, травмирована, уничтожена своей несчастной любовью!

– Мам, пап! Я взяла академку на год! – родители на том конце провода изумлённо молчат.

– А почему звонок из Киева?

– Мам, пап, так я сейчас здесь на вокале, я же вам говорила… – молчание на другом конце провода становится нестерпимым.

– А что же теперь будет? – растерянный голос папки.

И тут нервы мои не выдерживают:

– Мам, пап, он снова в Москве, Пашка снова в Москве! Я не могу его видеть, я так больше не могу-у-у!

Я рыдаю на Центральном почтамте, родители мои рыдают на другом конце.

– Приезжай домой! – коротко говорит папка. – Отдохни, приди в себя. Нельзя же так, в самом деле!

Глава 13

Поэты

Редакция литературной газеты небольшого украинского городка, где осели после демобилизации папы мои родители, находилась в бывшем Дворце пионеров. Я знала это здание, как ладонь своей руки, со «зрительным разрешением» до каждого уголка. Это здание было моим «вторым домом» когда-то в детстве.

Я смело вошла через центральный вход и отважно спросила у дежурного, где располагается кабинет главного редактора. Ноги дрожали. Я решила принести свои стихи в редакцию.

За огромным столом в необъятном кабинете, в окна которого светили золотом листья старых деревьев графского сада, сидела хрупкая девочка-женщина с огромными «говорящими» чёрными глазами. Грива чёрных и вольных «цыганских» волос змейками-локонами падала ей на спину.

В Ляльку я влюбилась сразу. Ляля (даже имя было цыганским!) была молодой и очень известной в Украине тогда поэтессой, «современной Лесей Украинкой», как её называли, и возглавляла редакцию местного литературного альманаха.

Это потом уже выяснится, что никакого отношения к цыганам она не имела, а была не очень «нормативной» девочкой из очень хорошей еврейской семьи. Наши папы, оказывается, даже были друзьями.

После смерти отца Лялька пошла «вразнос». Вела богемный образ жизни, смущала обывателей экстраординарными выходками и писала восхитительные стихи!

Всё это откроется мне потом, когда мы станем сёстрами, очень близкими людьми, просто перестанем существовать по отдельности.

А тогда я просто присела на краешек стула напротив Ляльки и начала читать свои неумелые стихи. Сейчас, думая об этой нашей встрече, я понимаю, что Ляльке, как редактору уважаемого в Украине альманаха, были, несомненно, видны все слабые стороны моих тогдашних стишат. Но что-то в них зацепило её, и когда я немного спустила поток стихов на тормозах, Лялька просто сказала:

– Поедешь с нами завтра в Киев на поэтический фестиваль? Я познакомлю тебя с нашими.

Той осенью, когда я возвратилась в родительский дом, его, как такового, уже не существовало. Дом в самом центре города снесли, и вместо огромного родительского особняка уже строили детский сад. А родители мои перебрались в большую «директорскую» квартиру в новом многоэтажном доме «улучшенных стандартов».

Дом был одним из пяти, построенных в сосновом бору на конце города. Родители переживали переселение как личную драму, а мне всё нравилось: и громадные лоджии вдоль двух стен, и моя собственная большая комната с большим застекленным балконом, и современная ванна, сверкающая новеньким кафелем. Брат мой с женой и дочкой получил квартиру в этом же подъезде несколькими этажами выше.

Новая жизнь улыбалась мне и хулигански подмигивала.

Вот я стою на сцене первого в моей жизни поэтического состязания, вот плачу от радости, получая диплом победителя. А Лялька сидит напротив в зале и тоже плачет от радости за меня. Я вижу только её глаза, я читаю свои стихи только ей.

В поезде, на котором мы ехали в Киев, я уже успела познакомиться со многими местными пиитами, и все они мне очень нравятся, и всех я уже люблю.

– Ну-ну, – подходит ко мне «живой классик» с пышными казацкими усами и блестящей лысой головой, явно претендующий на портретное сходство с Шевченко, – добро пожаловать, птаха! Я напишу в редакцию «Юности» с рекомендацией напечатать пару твоих стихов в альманахе.

Щёки горят, сердце выскакивает из груди.

– Спасибо, – тихо отвечаю, сдерживаясь, чтобы не кинуться обнимать и целовать этого «классика» в порыве благодарности!

Творческая «богема» моего города в те времена жила бурной и экзальтированной жизнью. Собирались, читали стихи, что-то пили и дискутировали часто, со вкусом. Сидели по местным кабачкам и харчевням, писали стихи на салфетках, в лучших традициях «богемной» жизни.

Я сразу же потащила всё это экзотическое общество ко мне. И мои родители стали частью этих литературных чтений за полночь, бардовских песен под гитару и жарких диспутов о путях развития украинской поэзии, о верлибрах, о преемственности литературных традиций.

Лялька была замужем. Лялькин муж, известный художник, намного старше её, любил Ляльку безумно и ревновал её страшно! Иногда даже бил. В такие периоды она сбегала из дома и оставляла там двоих детей на попечение мужа.

Сейчас она тоже сбежала и жила у меня. Родители мои души в ней не чаяли!

– Ну, поешь хоть что-нибудь! – умоляла мама и готовила для Ляльки свои «коронные» блюда.

Но Лялька только отмахивалась и курила, истово, одну сигарету за другой, сидя на моём застеклённом балконе. И писала, писала, писала свои кристально чистые, щемящие и талантливые стихи.

Она и вправду была преемницей Леси Украинки. Другие поэты слушали её, прикрыв глаза и наслаждаясь рифмой и эмоциональностью её строки. Я же практически всегда плакала от переизбытка чувств и восторга перед её талантом.

– Пообещай мне, что ты всегда будешь беречь свободу и душу! Не выйдешь замуж, не обабишься, не станешь варить борщ с капустой! – жарко шепчет моя поэтесса ночью на балконе.

Мы сидим там, курим в уютных родительских креслах, закутавшись в пледы и поджав ноги. И я обещаю Ляльке, что никогда и ничто не свяжет мне крылья и что братство наше вечно и нерушимо, иначе – смерть!

Через год, когда я буду жить снова в Москве, Лялька приедет и поселится в моей комнате в общежитии на 11-м этаже. Её пригласят в Москву на форум молодых литераторов.

К тому времени родители уже писали мне, что она живёт в моей комнате, ничего не ест и не пьёт практически, только пишет и пишет. Мама несколько раз обнаруживала в ведре шприцы. Муж так и не отыскал её, чтобы убить, как он грозился. Ей удаётся получить развод. А у меня тогда, на одиннадцатом этаже, Лялька кричит и пытается спрыгнуть вниз через открытое окно:

– Ты предаёшь, ты замуж выходишь, ты больше не птица! – кричит Лялька, а зрачки её неестественно расширены.

«И где только нашла?» – мелькает в голове.

Уже в Израиле, по мере развития цифровых технологий, я пыталась её отыскать. Один из сборников нашла в интернете, его оцифровали – и он доступен, если «погуглить» и ввести имя. И больше никаких следов, как будто и не светила, и не искрилась эта яркая звезда.

Потом я отыскала общих знакомых, и они сказали, что Лялька с двумя детьми перебралась в Киев к своей матери, которая вышла замуж. Говорили, что в Киеве она что-то пишет, печатается понемногу. Потом и эта ниточка теряется. Недавно я узнала, что буквально через пару лет после переезда в Киев жизнь Ляльки оборвалась.

Все четыре её сборника, которые были выпущены в тот период, стоят у меня на полке в книжном шкафу. Это одни из немногих книг, которые я взяла с собой в «новую» жизнь. Перечитываю я их нечасто. Больно.

Між радістю твоєю і моєю

тече ріка печалі й самоти.

Відносить нашу зустріч течією,

руйнуються ледь зведені мости.

Все порізну!  – одної муки скроні,

душі одної змучений прибій…

Твій берег спить, а на моїм – безсоння.

Мій засина – пробуджується твій.

І тільки й щастя – що у цьому світі.

Крізь відстані, крізь роки, повсякчас

одна зоря у небесах нам світить,

одне кохання спопеляє нас!

Глава 14

Радиозавод

Чтобы восстановиться в институте после академотпуска, студенту тех времён, о которых я веду рассказ, требовалось подтверждение его трудовой деятельности за этот год. Либо солидное медицинское обоснование годовой отлучки. Второго у меня не было – о своих спазмах речевого аппарата я начисто забыла в тот момент, когда покинула Москву, и Пашка, со всеми своими преследованиями, уговорами и изменами остался где-то далеко, в коридорах общежития.

Я была вовлечена в круговерть «богемной» жизни своего городка, много писала, много читала, ночи напролёт проводила в своей поэтической тусовке, но работать было надо.

– Завтра ты идёшь на собеседование в отдел кадров радиозавода, – безапелляционно заявили мне родители, уже обеспокоенные моим загулом.

«Радиозавод, так радиозавод», – подумалось лениво. Честно говоря, меня абсолютно не волновало, где мне придётся перекантоваться несколько месяцев. Но судьба была опять ко мне щедра – эти месяцы стали для меня очень значимым периодом, ещё одной палитрой с новыми красками.

Я вошла в отдел развития технологий стремительно и весело. За столом начальника сидел высокий симпатичный мужчина с улыбкой застенчивого школьника. Это был мой друг на будущее, на долгие годы, Виктор.

Очень худенькая девочка, тоже очень высокая и стеснительная, повернулась ко мне с широкой улыбкой, потом встала из-за своего стола и тепло по-дружески приобняла. Это была моя Оля, Лёлька, Лёлища – подруга на всю оставшуюся жизнь.

Были ещё какие-то люди, но они были тогда, да и потом, в следующем ряду предпочтений, а на авансцене, под светом софитов, так и стояли Виктор, Лёлька и я. На несколько месяцев. На всю жизнь.

– Девочки, смотрите-ка, что я нарыл! – Виктор с жаром рассказывает нам, как можно, применяя новые методы высшей математики, просчитывать поля разных физических взаимодействий.

Отдел наш занимался перспективными разработками новых технологий, оценкой их служили математические модели, которые мы сами же и создавали, и просчитывали, и писали статьи в «толстые» научные журналы. Пару месяцев – статья. И научному отделу плюс, и тебе – премия. Работа – мечта! Особенно для меня, помешанной на математике.

Строили мы свои модели с помощью метода «конечных элементов», который тогда только начинал внедряться в промышленные разработки.

Вот мы с Лёлькой сидим в библиотеке и штудируем редкие фолианты, вот мы с ней едем куда-то на научную конференцию, вот мы втроем, неразлучной троицей, гуляем по-зимнему или весеннему парку и говорим, и спорим взахлёб о своём, о математическом, о том, что нас волнует безумно!

Даже моя поэтическая тусовка ушла на второй план. Стихи писались, но писались уже по совсем другим поводам. Например, рассчитывая сейсмостойкость радиоконструкций на предмет ядерного удара, я писала свою научную работу частично в стихах. Вот было смеху на учёном совете, куда младший научный сотрудник принесла поэму на тему сопромата!

Самое интересное, что и на публикацию в «толстый» журнал, и на оформление патента эта работа пошла в таком стихотворном виде.

Недавно я что-то искала в старых бумагах и нашла эти патенты, оформленные целой пачкой на свои изыскания в тот период. Прекрасное, незабываемое время!

Виктор был прочно и счастливо женат, у него подрастал сынишка.

У нас обеих, у меня и у Лёлищи, была небольшая влюблённость в него, тёплая, дружеская. Он умел держать дистанцию, этот сильный и умный мужчина.

У моей Лёли было врождённое заболевание опорнодвигательного аппарата, в результате которого её руки и ноги вытянулись немного непропорционально и она, при своей худобе, смотрелась немного странно. Но не для любящего дружеского взгляда. Красивое личико, глубокие и умные серые большие глаза делали её и для меня, и для Виктора, истинной красавицей! А кроме того, Лёлька, как и я, жила «не благодаря, а вопреки».

– А знаешь, маме ведь всегда говорили, что я могу умереть в любой момент, – сказала мне Лёля однажды.

Мама её жила в далёком украинском селе, воспитывала дочку одна и уповать могла разве что на милость божью.

– А я вон какая вымахала!

С парнями у моей подруги не заладилось. Да она не сильно и заморачивалась на этот счёт. Хотя рассказывала, что какой-то роман у неё был. Без особых последствий, без разбитого сердца, как у меня, например. Слишком она была умна, моя Лёлища, для разбитого сердца и психологических травм.

Зарабатывали мы по тем временам очень хорошо. Зарплата мне была положена такая, какую я не имела даже по окончании института, дипломированным специалистом. Да ещё и премии за научные разработки.

Я на свои премии купила импортную мебель в новую квартиру родителей, да и сама жила на широкую ногу, приглашая своих безденежных друзей от «богемы» в рестораны и поездки в Киев, покутить. Лёлька же деньги копила. Хотела купить дом.

– Слушай, дело есть, – Лёлька выглядит взволнованно и таинственно, – поедем смотреть дом! Продают как раз по моим деньгам. Место хорошее, сад с виноградником.

Дом нам понравился очень. Большой, кирпичный, в несколько комнат. Двор засажен фруктовыми деревьями, проложены дорожки в саду и в огороде. Водопровод, газ. Мечта, а не дом!

– Берём! – говорю я падающей в обморок, от сознания важности момента, Лёльке.

– Берём, – вторит Лёлища продающей стороне.

Покупку оформили быстро и без проволочек. В добавку к дому Лёля получила соседа – отца будущей своей дочки, талантливейшей девочки-красавицы, преподающей сейчас в Киевском университете.

Была у меня и ещё одна подружка на радиозаводе – Галочка. И её мама Женя.

Галка с мамой были весёлыми, разбитными, хохочущими по поводу и без повода! Мне нравилось бывать у них в гостях, нравилось наряжаться с Галкой в обалденной красоты платья, которые моя мамочка строчила нам из французских каталогов, и крутить голову мужскому населению нашего городка.

Мы иногда знакомились с парнями, если видели, что с ними можно поговорить, позволяли им проводить себя до Галкиной квартиры, где тётя Женя мгновенно пускала в дело свой безжалостный язычок, и парни тут же ретировались.

Но однажды мы попались-таки. Галка влюбилась в Женьку, который тоже оказался не промах в словесных баталиях с тётей Женей. А я увлеклась Богданом – красивым парнем, эстетом и циником. Насколько мне помнится, Женька ещё долго крутил Галочке голову. А Богдан оказался женат, что начисто лишило моё отношение к нему романтического флёра.

Наступало лето, а за ним уже маячила и осень, когда нужно было возвращаться в Москву, восстанавливаться на четвёртый курс, исправлять всё то, что успела натворить: зарываться в учёбу, забывать свои фантазии по поводу консерваторий, вычёркивать Пашку из своей жизни.

– Как же это так, – плакала Лёлища мне в жилетку, – куда же это ты уезжаешь? Оставайся с нами!

Витя тоже выглядел грустным и расстроенным – терял плодовитого научного сотрудника. Богдан обрыва телефон. Ляля, моя сестра и подруга Ляля, не отходила от меня ни на шаг и заявляла, что нельзя же вот так, «по живому»…

Родители, дорогие мои родители, уже успевшие заново привыкнуть к оголтелому ритму жизни, который привнесла в дом их ненаглядная дочурка, время от времени вытирали повлажневшие глаза и тихо вздыхали.

Я уезжала снова: от родителей, от Ляльки, от Вити с Лёлищей, от ставшего родным радиозавода. В моей комнате оставалась жить Ляля, которая до сих пор скрывалась от мужа-садиста. Она оставалась за дочку.

Глава 15

На одиннадцатом этаже

Оказалось, что и в Москве меня ждало новоселье. Вся Москва изменилась и похорошела – летом столица принимала Олимпиаду, и теперь на каждом шагу можно было обнаружить новшества и результаты глобальной «олимпийской косметики».

Для студентов Бауманки, прямо рядом с учебными корпусами, было построено многоэтажное общежитие, которое было задействовано в дни Олимпиады для размещения гостей. А теперь мы все, кто раньше жили в старых разваливающихся корпусах, рядом с грызунами всех видов, вселялись в новенькие комнатки, по две в блоке, с душами и почти индивидуальными туалетами. Всё это было красиво, весело и немного странно.

Меня поселили, после восстановления на четвёртый курс, в комнату с новыми девочками на одиннадцатый этаж. Этаж этот возвышался над Москвой, Лефортовским парком и Яузой-рекой и явно способствовал поэтической музе. Глубокой ночью, когда студенческая суета утихала, меня неизменно можно было найти в «лифтовухе» – маленьком закутке за лифтом, с широченным подоконником и с потрясающим видом на ночную Москву.

Туда я неизменно приносила с кухни пепельницу и писала стихи, сидя с ногами на подоконнике.

Новое общежитие пользовалось особым вниманием университетских хозяйственников на предмет поддержания чистоты и порядка. Проводились рейды по комнатам, коридорам и служебным помещениям, делались «субботники» по выдраиванию стен и полов, и так блистающих чистотой, как на корабле.

За эту фетишную чистоту боролись ставленники деканата – старосты этажей. Они организовывали субботние авралы по чистке и мойке и следили за общим порядком. Мои сигареты в «лифтовухе» и ночные сидения на подоконнике диссонировали с атмосферой на этаже и с моральными принципами старосты. Неудивительно, что староста нашего этажа Валерка, третьекурсник, спортсмен, «качок» и комсомольский деятель, невзлюбил меня сразу.

– Хорошую пепельницу я нашёл для вас? – Валерка стоит передо мной глубокой ночью в моем закутке как раз в то время, когда муза сидит рядом со мной на подоконнике.

И указывает на огромную грязную урну, которую он приволок с кухни.

– Специально для вас, – пробует он острить.

Я и раньше-то терпеть его могла. На собраниях, которые Валерка устраивал на этаже регулярно, мы сразу же превратились в два противостоящих полюса: санитария против богемного хаоса.

Он был, вообще-то, симпатичным парнем, этот общественный деятель и спортсмен, но меня почему-то выводила из себя его сеточка с треугольными пакетами молока и булочками, его спичи на собраниях и походка борца враскорячку.

Отслужив в армии, наш староста, имея очень посредственную физико-математическую подготовку, с трудом поступил в наш вуз. И теперь грыз гранит науки и отрабатывал авансы судьбы в старостах. Мне такие никогда не нравились.

– Можно поинтересоваться, мадам, что вы здесь делаете каждую ночь? – продолжал стоять над душой староста.

– Стихи пишу, – коротко огрызнулась я, чтобы отвязаться.

– А можно послушать что-то из вашего?

О, эти сакраментальные «свободные уши», о, эти слова «послушать что-то из вашего»!

Светало поздно. А мы всё сидели на подоконнике вдвоём, всё говорили, всё читали что-то друг другу. Он тоже баловался этой ерундой – стишатами…

В тот день был очередной субботник. Начинался он уже через полчаса.

Валерка спрыгнул с подоконника:

– Ну, ладно, иди поспи немного, а я постучу в твою комнату, когда нужно будет мыть стены в кухне – это за вашими девочками.

– Ну, уж нет, – коварно улыбнулась я. – Когда наступит час «Ч» мыть стены на кухне, ты вымоешь их сам, а в комнату постучишь, когда всё будет готово. Мы откроем, а ты подойдёшь к моей кровати, наклонишься, поцелуешь меня в щёчку и скажешь: «Кухня вымыта, моя королева!».

Я сама испугалась того, что сказала. Наш «правильный» староста испугался не меньше. Но в час «Ч» раздался стук в дверь комнаты. Девочки открыли и с изумлением наблюдали весь запрограммированный мною ритуал.

Сказать, что мои товарки по комнате были удивлены, было бы мягко и неправильно. Не менее изумлено было всё наше общежитие, когда через три дня мы с Валеркой ввалились после прогулки по осенней Москве с известием:

– Мы женимся в феврале!

А дело было так: утром староста постучал в комнату, попросил одеться для прогулки. Я с радостью согласилась: почему нет? Смутило только, что он попросил взять с собой паспорт. Но мало ли зачем понадобился старосте паспорт? Мы пошли гулять почему-то в сторону Грибоедовского дворца бракосочетаний.

– Зайдём? – просто сказал мой новый знакомый.

«А что, прикольно! – подумалось мне. – Вот все изумятся! И Пашка, Пашка, который время от времени предпринимал попытки снова войти в мою жизнь, наконец, отстанет».

В тот день мы накупили всякой всячины, и общежитие бурно отгуляло «помолвку». Гуляли все этажи. Гуляли так бурно, что когда была настоящая свадьба, многие удивлялись:

– Вы что – по второму разу женитесь?

Вот так я выходила замуж. На двадцать три года. Чтобы закончить всё разом: слёзы в подушку, разговор с бездонными Пашкиными глазами, смотрящими мне прямо в душу, стихи о несчастной любви – на подоконнике, над ночной Москвой.

До последнего дня сомневалась, что смогу это сделать, тянула время, никак не готовилась к свадьбе. В последний вечер перед росписью Валерка постучал в дверь:

– Скажи честно: мы женимся?

– Женимся, женимся! – я вскочила и начала снимать светлые в цветочек шторы с окна.

Шторы нам выдали пару дней назад. Они были новенькие и весёлые: кремовые, в мелкую розочку. Всю ночь я строчила свадебное платье. Получилось классно! Туфли мне дали напрокат девочки. И причёску соорудили, и цветок в волосы. В положенный час подошло такси, и мы отправились в ЗАГС.

Свадьба в складчину в ресторане «Метелица» получилась на славу! Если бы мы готовились, она могла бы быть хуже и не такой заводной и весёлой! Рядом сидели друзья и кричали нам: «Горько!».

А Пашка всё ломился в банкетный зал и всё кричал:

– Что ты делаешь, одумайся, что ты делаешь? Ты моя женщина, жена! Кто тут женится на моей жене?

Пашку выводили и слегка били, а он снова что-то кричал… Весёлая была свадьба.

Родители – и мои, и его, естественно, ничего об этих событиях не знали. Когда мы зимней ночью ввалились с поезда в дом родителей моего новоиспечённого мужа, то после первого шока, на следующий день нам устроили ещё одну свадьбу. Всё было, как положено в малых городках России – родственники, столы со снедью, ящики с водкой, улица на улицу, стенка на стенку: «Ребята, наших бьют!».

Родителям Валерки я понравилась, хотя они тоже готовились к свадьбе с какой-то другой Валеркиной невестой. Ну, чего уж тут теперь.

На Украину, к моим, мы уже приехали все вместе, с его родителями. Свалились, как снег на голову. Обе пары старались найти общий язык, хотя это было и трудновато: очень уж разными были семьи. Но ради детей…

Студсовет выделил нам комнатку не сразу, и мы поселились в крохотной комнатушке в блоке с одногруппниками Валеры. Просто один из его друзей пошёл жить в соседнюю комнату побольше. Друзей Валеркиных я любила. И они меня тоже. Хотя они долгое время не могли понять, как это их вождь женился на чужой жене. О моём романе с Пашкой знало всё общежитие.

Прекрасное это было время! Все мы учились, делали курсовые проекты, работали и хорошо зарабатывали. Ходили в театры, рестораны, ездили гулять в другие города. Муж мой оказался хорошим парнем, любящим семьянином, о Пашке я уже почти не вспоминала.

Глава 16

Смерть мамы

Мама всегда находилась в тени яркого, громкого, харизматичного папы. Рядом с его талантливой, сверкающей разными красками, жизнелюбивой и обильной натурой, мамочка бледнела и терялась.

– Кого ты больше любишь: папу или маму? – от этого дурацкого вопроса, задаваемого бестолковыми взрослыми, я вначале терялась и не знала, что ответить.

Но уже к 12-13-летнему возрасту безапелляционно заявляла:

– Папу, конечно! Папа же – гений!

– А мама?

– А мама – жена гения!

Все смеялись, и мамочка моя вместе со всеми. И невдомёк мне было вглядеться повнимательнее в глубину её огромных светло-голубых глаз, и прочесть, и понять её грусть и тоску от невостребованности, от недооценённости, от нереализованности.

А ведь и она была талантлива неимоверно! Вела огромное хозяйство, шила, как бог, рисовала, пела, писала какую-то прозу, умела находиться в тени своего мужа.

Только иногда прорывалось у неё горькое:

– Какая же я домохозяйка и иждивенка? Я же химик-технолог! Из-за ребёнка-инвалида вынуждена была не работать…

Я, в силу своей эгоцентрической натуры, доставшейся мне от папочки, не очень-то задумывалась тогда об этой горечи в голосе, о грусти в глазах, о тихих вздохах над очередным мамочкиным шитьём. А шила она великолепно! Бесчисленные заказчицы выстраивались в длинные очереди на пошив «у Машеньки», знали дорогу к нашему дому, приезжали из других городов. И вот с переездом на новую квартиру всё оборвалось. Кое-кто из прежних клиенток освоил новую дорогу на край города к сосновому лесу. Но большая часть осталась в центре.

Из жизни мамы постепенно ушла животворящая творческая составляющая, спасательный круг, держащий её на плаву. И я, дочка, была далеко, в Москве, на учёбе, по уши погружённая в свою интересную московскую жизнь.

– Знаешь, я так скучаю по нашему дому, по саду с огородом, по нашим деревьям, – тихо говорила мне мама.

Она была очень скрытным человеком и откровенничала не часто.

– Глупости! – смеялась я в ответ в тот свой приезд с молодым мужем на несколько дней домой. – Сиди себе в новой прекрасной квартире, ходи в лес гулять, ни о чём не надо заботиться – ни о саде, ни о грядках, ни о доме с его многочисленными проблемами «частного сектора».

А мама вдруг заплакала и обняла меня крепко-крепко:

Ты – душа моя, моё сокровище, и ты далеко, и у тебя своя жизнь в твоей далёкой и огромной Москве. А папа – он в кругу своих сотрудников, дел, проектов! Сижу тут в квартире этой, как сыч, – плакала мама.

А у меня сердце разрывалось от жалости. Но что мне было со всем этим делать?

– Вот закончу учёбу, будем жить вместе, внуков тебе рожу!

– Не родишь ты, девонька, – мама не переставала плакать, – врачи говорили, что ты не сможешь…

– Не дрейфь, прорвёмся! – я успокаивала мамочку, не заморачиваясь особо о своём сомнительном материнстве.

А потом, когда я отбыла на учёбу, уже на пятом курсе, папа и брат стали мне намекать, что всё чаще застают маму спящей за столом в обществе полупустой бутылки с коньяком. Я категорически не верила, не хотела верить! Они говорили, что никаких особенных неудобств это тихое пьянство им не доставляло. Она просто отсыпалась, приводила в порядок себя, квартиру, что-то, как всегда, готовила, обильно и вкусно. До следующего раза, который наступал всё чаще и чаще.

Телеграмма из дома пришла, когда её никто не ждал. По законам жанра. Муж зашел в комнату, держа в руке послание, самое нежеланное на свете.

– Что?

– Отец просит незамедлительно выезжать.

Как мы летели на вокзал, не помню начисто. Билеты на поезд были – в конце ноября уже мало кто стремился на Украину, по направлению к Одессе. В поезде почти не разговаривали. Я всё время плакала.

Брат встретил нас на перроне. Мы запрыгнули в его машину.

– Только бы успеть! – сказал брат. – Она всё время мычит и показывает на твоё фото, что висит у них в спальне.

– А что…?

– Инсульт, а до этого пила сильно. У неё что-то с печенью. К врачам идти отказалась. Написала, что вскрытия после смерти не позволяет.

Я вошла в полутёмную комнату на цыпочках. Казалось, что мама спала. Но как только я вошла, она открыла глаза. Голубые, огромные, на пол-лица, «говорящие» глаза. Из левого скатилась слезинка.

Я видела сейчас свою мамочку, певунью, хохотушку, нежного моего ангела, тихой, неподвижной, готовящейся уйти и оставить меня на земле сироти-и-инушкой…

– Мамочка-а-а-а-а!

Земля в конце ноября холодная, мёрзлая, окаменевшая. Вокруг выкопанной могилки мамы высятся горы рыжей земли. Народу очень много, я думаю, больше тысячи. Слышу за спиной шепоток: «Такая молодая ещё, красивая женщина…», «Трудно ему будет без неё…», «Найдутся охотницы!», «Дочку жалко, как убивается, бедная!».

Не знаю, как я всё это пережила. И холодную эту землю, и мамин гроб, опущенный в неё, и свой истошный крик. Какая-то дура бросила мне за шиворот комок земли с могилы – говорят, примета такая есть, чтобы мама ночами не снилась. Я потеряла сознание и упала прямо на эту рыжую землю.

Пробыв дома несколько дней и поддерживая папку в нашем огромном горе, так внезапно свалившемся, я уезжала на учёбу. Муж мой оказался в этой ситуации настоящим другом – нёс мамин гроб, помогал во всем, заботился обо мне и о папе. Чем и тронул папино сердце:

– Я тут всё о Пашке печалился, – сказал он мне. – А ты хорошего парня выбрала. Настоящего.

Первые недели после смерти мамы были невыносимы! Каждую ночь, как только мне удавалось вздремнуть, я видела маму, говорила с ней. Она, как ни в чём не бывало, приходила ко мне, садилась на краешек кровати в комнатке в общежитие, говорила что-то милым своим тихим голосом, гладила руку.

И я никому не могла об этом рассказать! Я сходила с ума, осунулась, стала заговариваться.

И однажды меня прорвало: выложила всё мужу! И о своих беседах с мамочкой, и о тепле её руки, которое я так ясно ощущала, и о том, что схожу с ума. С этого дня мама больше не приходила.

А жизнь продолжалась. Дипломники получили темы для своих дипломов. Я, как всегда, выбрала тему повышенной сложности: проектирование высокоскоростной гелиевой турбины в замкнутой системе, читай – в космосе. Нужно было окунуться в работу, считать, чертить, ходить на консультации. Сил не было. Муж отрабатывал за меня смены в охране, где у нас были подработки, и на хлебозаводе по ночам. Руководителем дипломной работы у меня была замечательная женщина: блестящий учёный, профессор, обаятельный человек. Вызвав меня на беседу однажды и захватив мои ладони в свои, она сказала:

– Бери себя в руки. Делай проект – это лучшее, что можно сейчас сделать.

Я кивнула головой.

Глава 17

В сосновку

Листы с чертежами дипломного проекта разложены везде: на полу маленькой комнатки в общежитии, на единственном столе, даже на кровати. Сплю я на полу рядом с разложенными чертежами на большом овчинном полушубке, не помню уже, чьём, который жители нашего блока любезно уступили «дипломнице».

Дни и ночи смешались в каком-то существовании, никак не определяемом никакими словами: цифры, расчёты, чертежи, поесть. Поесть, вздремнуть, расчёты, чертежи.

Муж мой вздыхает горестно, уходит ночевать на наши временные работы, где он вкалывает за двоих и говорит, что жена-дипломница – это божий крест. Там, в служебной комнатке военизированной охраны каких-то складов, где мы работаем по ночам, можно отлично выспаться, сварить кашку на положенном охранникам молоке, пожарить грибы, которые в огромном количестве растут между шпал одноколейки.

Потом Елизавета, старшая охранница, боевая старушка, пройдётся с ружьишком по территории, проверит замки на складах, вернётся в «служебку» и начнёт травить свои байки, неудобоваримые для ушей власть предержащих. А муж мой будет спать, свернувшись калачиком на служебной койке. А я – чертить, чертить, чертить, как в том анекдоте.

Боль от смерти мамы не прошла, а только притупилась. Хорошо ещё, что мама перестала сниться по ночам. Наверное, потому-то проект занимал теперь все мои мысли.

Руководитель моего проекта, профессор и друг, и просто прелестная женщина, беседует со мной «за жизнь», гладит по голове, приобнимает за плечи:

– Ты обязана защититься «на отлично»! В честь мамы. Бывают такие минуты, детка, когда нужно доказать всему миру, что ты чего-то стоишь. У тебя сейчас как раз такое время. Но я верю в тебя!

Я слышу её голос издалека, как будто из глубокого колодца. Со мной такое часто происходит теперь. Какое-то полубессознательное состояние, некая учебная эйфория, наверное.

– Нажираются тут некоторые, а потом в метро лезут! – надо мной склонилось злое лицо какого-то милиционера, явно не лучшего представителя этой касты. Я свалилась с лестницы в метро и потеряла сознание. Муж помогает мне подняться – слава богу, ничего не сломала. Пошли в кино, спустились в метро – и вот, пожалуйста, такая незадача!

– Можешь идти?

– Да, вроде могу.

Но внутри меня зреет какая-то боль. Она ширится, растёт и поглощает всё моё существо! На мой истошный крик сбегаются люди, образуя кольцо. Кто-то тут же вызывает «скорую». И всё. Свет в глазах гаснет.

Прооперировали меня в Четвёртой градской больнице города Москвы. Оказалось, что какая-то киста, очень быстро образовавшаяся, обвила и сдавила мои внутренности и отключила меня от внешнего мира на три долгих недели.

Врач смотрел на меня с сожалением и сочувствием:

– Жаль, молодая такая, тебе бы деток рожать. Теперь вряд ли получится. А вообще-то, кто знает? Раз в сто лет и палка стреляет…

Муж приходил и один, и с друзьями. Они стояли под окнами больницы и громко вопили. Я с трудом подползала к окну. Весь живот был раскроен вдоль одним огромным безобразным швом. Нужно было научиться с этим жить.

Тот день я запомнила навсегда. Мы шли по улице осторожно, чтобы не поскользнуться. Декабрьский гололёд покрыл тротуары. Падать после операции было нельзя, и я, вцепившись в руку муже, шла маленькими шажками.

И вдруг лёгкое головокружение едва не подкосило меня:

– Опять? – я смотрю испуганно и со страхом, – неужели снова что-то там не в порядке?

Женщина-врач снимает перчатки:

– Когда прооперировали?

– Месяц назад, удалили там что-то.

– Да уж вижу, что удалили… Беременная ты, доченька. Беременная из того, что осталось. «Ну-ну, надо же! Та самая палка, которая случается раз в сто лет, выстрелила!» – подумалось некстати.

Защищала я свой проект перед уважаемой комиссией, как в бреду. Но мне было весело, весело, весело! У меня будет ребёнок, вопреки всем прогнозам врачей. Вопреки детским болезням и операции, вопреки смерти мамочки, чуть не убившей и меня!

– Я в тебе не сомневалась! – моя руководительница проекта обнимает меня и целует.

Мы с ней обе рыдаем, обнявшись.

– Пять баллов! Ты сделала это!

Я шепчу ей на ухо ещё одну потрясающую новость. Она даже присела от неожиданности:

– Как же это? Боже, какая радость! Давай будем думать теперь, как тебя оставить в Москве, на кафедре.

Я неожиданно говорю:

– Я не останусь. Уеду к папе. Ему очень тяжело одному – плачет, каждый раз плачет, когда я звоню. А если я возьму «свободный» диплом и буду жить с папой весь период беременности, пока не рожу, мы друг другу очень поможем.

– Ну, «свободный» диплом трудно будет выбить. Хотя, в твоих обстоятельствах… Я попробую тебе помочь, – мы снова горячо обнимаемся.

На распределении, когда уважаемая комиссия даёт направление молодым специалистам на места работы, определённые вузом, у меня было несколько вариантов. Можно было ехать по месту проживания родителей мужа в среднюю полосу России, там был большой завод, требующий молодых специалистов. Этот вариант я сразу отклонила. Перед глазами стояла тётка мужа, подвыпившая, возбуждённо орущая на свадьбе:

– Мужики, наших бьют!

Можно было попытаться зацепиться в Москве, на кафедре, поступить в аспирантуру, писать диссертацию. И тема подходящая мною была уже начата, и руководитель был. Но для этого нужно было фиктивно развестись с мужем, для прописки в аспирантском общежитии – «семейным» путь туда был закрыт.

Мужа обижать не хотелось. Он помогал мне во всём, был верным другом, вытаскивал из любой сложной ситуации. Да и Москва, шумная, оголтелая, многомиллионная, мне порядком надоела. Хотелось в тихий городок, в родительскую квартиру, к папе.

– Дайте мне, пожалуйста, «свободный» диплом. Я жду ребёнка. Беременность сложная. Уеду на Украину, к папе, он вдовец, ему сейчас тоже нужна поддержка.

Такого ответа в комиссии ждали. Документы на «свободные хлеба» были уже готовы.

Как много вещей, оказывается, есть у человека, даже у студента, даже у молодого специалиста, покидающего Москву! Чемоданы, баулы, коробки.

Наши друзья, нагруженные всеми этими, неизвестно откуда взявшимися предметами, стояли на Киевском вокзале в ожидании моего поезда.

Я тоже была в ожидании – новой жизни. Уезжаю в Сосновку, буду там вынашивать ребёнка, ждать мужа, который заканчивает институт двумя годами позже, поддерживать папку, осиротевшего после ухода мамочки.

Меня провожают мои московские друзья. Меня провожает моя прекрасная Москва, которая мелькает за окнами отходящего от перрона поезда. Молодость провожает меня во взрослую жизнь, неизвестную, манящую и странную одновременно. Украина, высокие днепровские берега и песчаные плёсы, родительский дом ждут меня. В Сосновку.

У меня межсезонье. Как птица,

навигацией снятая с мест, —

моё сердце в пределы стремится

опрокинутой чаши небес!

Опрокинуты воля и мысли, —

всё лететь бы куда‐то, лететь…

И не важно, что тучи нависли,

и не страшно в грозу умереть!

Я, как птица,  – приказана лёту,

как рожденью приказана смерть…

Безраздельно присвоена квота

мне куда‐то стремиться и – сметь!

У меня межсезонье. Трепещут

руки‐крылья, предчувствуя высь…

И зазывными далями блещут

расстояния. Сердце, уймись!

Ладушки

Глава 1

Страшненькая

Уж не знаю почему, но быть беременной в бывшем Советском Союзе – означало девять месяцев позора в женских поликлиниках и ещё пару месяцев издевательств в детской. Родить первенца в таких условиях приравнивалось подвигу. Но я ещё всего этого не знала. И хорошо, что так.

– Папка, идём сегодня на рынок?

Наши поездки с папкой на рынок были небольшими праздниками. Сначала я кое-как приводила себя в порядок: умыться, причесать длинные, не очень ухоженные волосы, закрутить их в пучок. Душа болит смотреть, как от бывшей гривы роскошных волнистых волос оставалась горстка пожухлых, лишённых блеска, ломких прядей. Стричь их, как делают большинство женщин, у которых ребёнок нещадно забирает красоту и тянет себе необходимый для строительства своего тельца кальций, я не решалась. Ведь волосы были, по моему мнению, моей единственной красотой, кроме фигуры, конечно.

«А может, всё восстановится после родов?» – думалось мне лениво, «И фигура, и волосы…»

Когда-то я шла под ручку с мужем по Москве, высокая, на каблучках, в приталенном платье по фигуре, с копной рыжеватых, длинных по пояс, пышнейших волос. Встречные особи мужского пола сворачивали головы, а женщины обидчиво поджимали губы. А теперь огромный, как гора, живот торчал впереди меня на метр. И помещалась я только в широкий домашний халат огромного размера.

– Пап, поможешь мне надеть «боженькины» сандалии?

Папка, мой старенький толстенький папка, неуклюже опускается на одно колено и бережно надевает мне широкие, на регулируемых ремешках, сандалии на пробке. Это единственная обувь, прикупленная, к моей огромной радости, на том же рынке, которая не впивается в разбухшие отёчные ноги.

Походы на рынок – это одно из немногих наших развлечений. За прошедший год произошло так много разных событий, что такая пауза была просто необходима обоим отшельникам! Смерть мамы, моя невероятная беременность после тяжёлой операции, защита диплома, переезд к овдовевшему папке из Москвы на Украину. «Свободный» диплом, который мне удалось выбить в Бауманке, карман не жал и позволял переносить тяжёлую беременность рядом с любимым папочкой в родительской квартире в новом комфортном доме на краю соснового бора.

– Так, мясо для борща, зелень, картошка – кажется всё? – папа старается хитростью утащить меня с рынка, пока я не вспомнила про майонез.

Майонез – моя страсть, моя слабость, моя мечта! Если бы было можно, то я бы питалась одним майонезом! Я спешу к коммерческому магазину, беру себе несколько банок любимого продукта, и мы с папулей движемся к автобусу, гружённые покупками. Часто встречам знакомых по пути, ведь совсем недавно мы жили здесь, совсем близко к рынку.

– Как хорошо, что дочечка приехала поддержать тебя! – знакомые и приятели переживают за своего любимого балагура, «душу компании», овдовевшего так внезапно и трагически.

А за спиной шепотки:

– Жениться бы ему надо… Он же без Машеньки, как без рук…

Папка считается завидным женихом: огромная директорская квартира, которую совсем недавно мои родители получили взамен снесённого в центре города особняка, должность директора местной сувенирной фабрики, почёт и уважение горожан. Кто в городе не знает Яна?

– Ты дочка Яна? – старый гинеколог ощупывает мой живот, припадает к нему ухом, что-то недовольно бурчит.

– Жри поменьше! Я из-за жира уже сердце ребёнка не слышу… А, вот, слышу… Вроде бы всё нормально. Завтра в больницу под наблюдение, до самых родов.

Я в шоке: как же так? Ещё же целый месяц? Входить со мной в прения никто не собирался.

Муж приезжал из Москвы каждый месяц на пару дней. Учился на последних курсах в Бауманке, работал. Как мы с папкой любили стоять у окна и высматривать такси, которое муж брал у вокзала, чтобы загрузить в него фрукты, конфеты, подарки! Весь девятиэтажный дом стоял у окон, наблюдая, как красивый накачанный парень начинал ловко выгружать из машины ящики заморских вкусностей, а затем, схватив эти ящики обеими руками, как пушинку, тащить их в подъезд.

– И как такой красавец мог жениться на этой страшненькой со второго этажа? Вот уж – судьба!

Два дня побывки мужа превращали нашу с папкой жизнь в праздник. Муж не отходил от меня ни на шаг, не замечая, как я подурнела, растолстела, потускнела. Иногда пытался подхватить меня на руки, но даже ему, богатырю, это не удавалось… Мысль о том, что я лишаюсь и этих редких праздников жизни, соглашаясь на госпитализацию, убивала меня… Но рисковать таким чудом доставшимся мне ребёнком я не могла себе позволить.

Тяжело переваливаясь, подхожу к окну. Под окном стоят двое моих любимых мужчин и, задрав голову, пытаются высмотреть меня в окнах четвёртого этажа. Вовнутрь никому хода нет. Можно только перекрикиваться в окно. Да и окна наглухо закрыты. Я здесь уже месяц и две недели. Мой живот уже как гора, несмотря на диеты. Что-то там идёт не так. Все сроки уже прошли. Скоро меня возьмут на искусственные роды. Как рассказать всё это своим через закрытое окно? Машу им рукой и возвращаюсь на свою койку. Когда же всё это закончится?

От сестры, которая забирала меня на процедуру, пахло зелёным луком и самогонкой. Наверное, там был какой-то сабантуй в сестринской. Грубая тётка пыталась заставить меня взгромоздиться на гинекологическое кресло. Безрезультатно.

«Разъелась, как корова!» – шипела она.

Но потом приняла ситуацию, как она есть, и просто положила меня на кушетку. Капельница, трубки, трубки, трубки… В родильном зале никого. Резкая боль внизу живота. Я кричу. Входит сестра. Запах лука и самогонки ещё более усилился.

– Чего орёшь? Тебе ещё лежать и лежать!

Уходит. Я продолжаю кричать. Иногда удаётся утихомирить боль глубокими вдохами и нажатием на некоторые точки на пояснице. В зале никого. Наконец терпеть боль я уже больше не могу. Встаю и бреду по коридору в сторону сестринской, волоча за собой штатив с капельницей. Кричу из последних сил, чтобы переорать хохот, доносящийся из-за двери, и падаю, теряя сознание. Ребёнок рождается на полу. Девочка, передушенная пуповиной несколько раз, синяя, крохотная, переношенная, почти не подающая признаков жизни.

Нас с дочкой обнаруживают на полу в коридоре. Хватают ребёнка на руки, пытаются реанимировать.

– Страшненькая какая! – говорит кто-то, видя это синюшное чудо с выпученными глазами.

У меня нет сил жить.

Ребёнка мне принесли на кормление через месяц. До этого момента врачи говорили мне как-то однозначно:

– Мамочка, ребёнок жив!

Я уже не могла слышать это «ребёнок жив», я хотела видеть мою девочку! У дочки была редкая патология: её душила пуповина внутри утробы так сильно, что неизвестно как она вообще появилась на свет! Ребёнок выживал, как мог: хотел есть, вызывая в мамочке неуёмный аппетит, тянул жизненно важные вещества из тела матери. Выдающееся, жизнелюбивое чадо! Очень маленькая, синего цвета, она лежала в специальном боксе для набирания веса, изогнувшись так, что головка почти доставала до крошечной попки. Зрелище не для слабонервных. Дочка моя потом и дома так спала в кроватке – это была её любимая поза.

Наконец, положение стало улучшаться – и её принесли на первое кормление. До этого я сцеживала молоко и его отдавали тем деткам, у которых матери не были такими «дойными коровками».

В палате шесть мамочек. Пятерым приносили деток на кормление. Я завидовала и отворачивалась к стене, чтобы не разрыдаться при виде этих чудесных крох, жадно сосущих молочко или сладко сопящих в больничных коконах. Двое в палате получали материнское молоко от меня.

Товарки сменялись, деток выписывали, а я жила здесь со своим «ребёнок жив». Наконец, и мне принесли крохотный свёрток. Я взглянула на своего ребёнка и чуть не получила разрыв сердца: сморщенное синее личико, глаза навыкате, красносиняя тоненькая шейка… Всё это было так далеко от того, что я видела на соседних кроватях, когда приносили малышей!

Нянечка, пожилая, с узловатыми, но ловкими руками, взглянула на моё растерянное лицо и приобняла меня:

– Не расстраивайся! Это сейчас она такая страшненькая, а потом вырастет красавицей – глаз не оторвать!

Как в воду глядела.

Глава 2

Мачеха

Гулять с коляской я старалась подальше от людских глаз. Уходила по протоптанным тропкам подальше в сосновый лес, мужественно толкая впереди себя коляску. Пару раз соседки по дому умудрились заглянуть в коляску и отпрянули в ужасе от увиденного. Сердце моё разрывалось от жалости к крохотному, синюшному тельцу моей выстраданной дочечки!

Попалась мне в то время в руки книжка Бенджамина Спока по воспитанию детей и привитию им необходимых навыков жизни в экстремальном мире.

Папка, мой обожаемый папка, кричит на меня так, что краснеет даже его гладковыбритая голова:

– Что это за дикость такая? Почему коляска на балконе в такой мороз? Ты понимаешь, что ребёнок с таким малым весом ещё не может удерживать температуру? Я тебя лишу родительских прав, идиотка!

А когда он заглядывает в ванну, где месячный ребёнок лежит на воде, тараща свои выпученные глазёнки, то папа сползает по стене и шепчет в ужасе:

– В роддоме сказали, что до трёх месяцев её нельзя купать, а только протирать ваточкой…

Мы с Бенджамином Споком об этом как-то не подумали.

Дочка, вопреки всем прогнозам, развивалась удивительно быстро! Я даже не заметила, как она стала самостоятельно держать головку, как, перевёрнутая на животик, вдруг шустро поползла.

Муж, приезжая на побывку, возился с нашим лягушонком, не отходя от неё ни на минуту. Помню, как дочка хваталась цепко за его брючины, и они шагали так по комнате под наш оглушительный хохот! Счастливое было время! Дочка пошла, вернее, побежала месяцев в семь, как раз тогда, когда муж, получив распределение в наш город, прибыл как молодой специалист домой и воссоединился с нами.

Я, как ретивая молодая мамаша продвинутых взглядов, занималась с ребёнком музыкой с первого дня появления в доме малышки. Садилась у пианино, брала её на руки и одной рукой наигрывала какие-то мелодии и отрывки из классических произведений. Всё, что помнила со времён музыкальной школы.

Товарищ Спок писал, что всё, что заложено в ребёнка до трёх лет – это его будущий потенциал. И я вовсю старалась дать дочке этот задел! Муж привозил из Москвы развивающие игрушки для самых маленьких, книжки на английском языке с красочными иллюстрациями, музыкальные инструменты для самых маленьких.

А у папки в это время начался период активного жениховства. Женщины осаждали его так интенсивно, что я не успевала отвечать на домашний телефон! Все незамужние дамы старше шестидесяти (папке был уже восемьдесят один) устроили на него настоящую охоту! Блестящий интеллект, лёгкий нрав, природная элегантность делали его в глазах женской половины нашего города престижной добычей. Мы все вместе по вечерам собирались в гостиной и смеялись над этими попытками завладеть сердцем моего папули, а папа смешно представлял в лицах все эти попытки сватовства. Лично меня эта комедия забавляла и ничуть не задевала моих чувств, поскольку я не представляла себе, что через год после смерти мамочки папа может решиться на женитьбу. Пока однажды…

– Иди скорее сюда! – папа стоит у окна и прячется за малиновую бархатную портьеру. – Смотри: видишь тех двух женщин, что прогуливаются во дворе? Как тебе чёрненькая, та, что помоложе?

Я всматриваюсь в симпатичную молодую хохлушку с пышными формами и высокой прической из чёрных, как вороново крыло, волос.

– Па-а-а-па, да ты чего? Ей же лет сорок!

– Ага… – папка загадочно улыбается, – ну и что? Я тоже ещё казак…

Папку не узнать: глаз горит, на щеках румянец, грудь распрямилась.

Так я впервые увидела свою будущую мачеху.

А ещё через неделю они ввалились в квартиру румяные, с мороза, и предъявили огорошенным нам справку из ЗАГСа о заключении брака.

– Зиночка завтра перевезёт вещи к нам, – сказал папа. – Понимаешь, она женщина с принципами, и без регистрации переезжать к нам не хотела.

Шкафы, шифоньеры, тумбы, сундуки новой жены заполонили весь дом под завязку.

– Зачем так много вещей? – недоумевала я.

– Понимаешь, деточка, я просто не способна ничего выбрасывать, – мачеха ласково заглядывает мне в глаза. – Я даже платьишки первые свои храню, которые сшила у портнихи лет в семнадцать.

Я часто плакала у себя в комнате по ночам. Вспоминала мамочку, фронтовую любовь родителей, которой они так гордились, мамины золотые ручки портнихи и хозяйки. Недоумевала: как он мог предать память мамы так скоро? Год всего, как мы похоронили его любимую, его Машеньку, и вот уже на кухне вовсю распоряжается новая царица!

Зиночка хотела нам угодить изо всех сил – готовила, возилась с ребёнком, которого полюбила беззаветно! Ухаживала за папкой так, что я такого не видела никогда – нарезала ему салатики десяти видов, варила, жарила, шкварила, выглаживала часами папкины рубашки и бельё. Её нельзя было застать без дела – всё горело в её ловких полных ручках!

Казалось бы – жить да радоваться, но…

Мы сидим с папкой на больничной лавочке. Оба были госпитализированы в областную больницу, видимо, потому, что внутренние переживания, и вправду, подтачивают здоровье…

– Давай разъедемся, пап, – я прячу глаза, – всё хорошо, просто чудесно, но пойми: мне больно… Зина к нам – со всей душой, закармливает нас, помогает во всём, я очень хорошо к ней отношусь. Но было бы лучше жить раздельно.

– А что муж тебе говорит? – папа сидит, устало прикрыв глаза.

– Муж говорит, что скоро умрёт от Зиночкиных борщей с зажарочкой.

Папа смеётся. Мы вскоре выписываемся из больницы, и уже через неделю папа находит размен. Наша шикарная «директорская» квартира обменивается на две поменьше в районах похуже. Ура! У нас будет своя квартира в девятиэтажном кирпичном доме на первом этаже!

Я к этому времени уже устраиваюсь на работу – инженером на завод «Фотоприбор». Папа включает кое-какие связи, так как попасть на этот завод не так-то просто: зарплаты высокие, да и сам завод считается престижным местом работы. Меня с моим «бауманским» дипломом берут без разговоров.

А муж к этому времени работает на другом престижном предприятии – «Радиозаводе» – инженером-конструктором. Дочку – живую, подвижную девочку с суперспособностями к музыке, рисованию, спорту мы тоже не без помощи папы устраиваем в садик рядом с домом. Живи – да радуйся! Дочке девять месяцев. Она говорит очень хорошо и даже поёт песни из репертуара Пугачёвой. У нас своя квартира. Мы оба работаем. Квартира, правда, в районе «химиков», в самом конце города. И воздух там – от химических заводов – оставляет желать лучшего. Но нам, молодым, все эти вещи кажутся такими незначительными!

Папа же с Зиночкой живут тоже далековато от центра, на четвёртом этаже в доме без лифта. Лучшую квартиру они отдали нам, детям. Я тогда эгоистично об этом даже не думала!

От нас к ним ходит прямой троллейбус. Езды почти час. По выходным мы собираемся и все втроём отправляемся к деду в гости. А наш супер-ребёнок, входя в автобус, громко заявляет:

– Алла Пугачёва. «Песочные часы»! – и начинает петь.

Люди в троллейбусе просто падают в обморок при виде этой худенькой Дюймовочки, которая бесстрашно выступает и довольно сносно поёт!

Закончив петь, дочка усаживается к окну и начинает философствовать и откровенничать:

– А у моей мамы сегодня новые розовые трусы!

Троллейбус взрывается хохотом. А мы, родители, сидим красные, как ошпаренные раки, и тоже хохочем. Едем к деду.

Глава 3

Как можно жить на одну зарплату

Работалось мне в конструкторском бюро очень хорошо! Конечно, приходилось на первых порах чертить зубчатые передачи. Это, конечно, не то, к чему может стремиться молодая амбициозная душа. Но зато коллектив у нас в КБ подобрался на славу! Сколько лет прошло, а помню каждого: и Ларису, и Галочку, и Юрку, и Валюшку.

А самое главное – это наш Фёдорович! Старше нас всех, наш главный конструктор обладал такой молодостью духа, такой харизмой, что в него были, по-моему, влюблены все незамужние девочки КБ. Здесь же работала и его жена – мягкая, милая, симпатичная.

Однажды Фёдорович подошёл ко мне, ещё не совсем освоившейся в дружном коллективе конструкторского бюро, и сказал:

– Хотим устроить тебе новоселье. Поможем с переездом. Как ты – не против?

О, как это было кстати! Мы с мужем как раз готовились к переезду на новую квартиру, которую папа разменял для нас. Мне было неловко, но я всё-таки спросила Фёдоровича:

– А папку моего с женой поможете перевезти?

– Да не вопрос – вон нас сколько! – и показал рукой на всё, преимущественно мужское, население КБ.

Ох, как же чертыхались ребята, спуская с лестниц шкафы и сундуки Зинаиды! А потом их нужно было ещё поднимать по узким лестницам на четвёртый этаж в новоприобретённую квартиру папы. Юрка даже спину себе сорвал, по-моему.

Мы с Юркой когда-то были соседями по переулку, где раньше был родительский дом. Он был года на четыре постарше: яркий, харизматичный ассириец, волею судьбы занесённый с родителями на Украину. Скольким же барышням он вскружил голову на заводе! Но меня все его похождения не касались – я была тогда бесконечно влюблена в мужа.

Так вот, Юрка руководил погрузкой, а потом разгрузкой двух грузовиков с вещами, как самый крепкий и жилистый.

– Как всё это умещалось в одной квартире? – спрашивал он недоумённо у хлопочущей вокруг своих вещей Зиночки.

– Ой, хлопчики, сносите аккуратно, ой, не поцарапайте!

Когда машины после папиной квартиры пришли за нашими вещами – уже смеркалось. Наши вещи были погружены уже побыстрее, и вся наша дружная команда полезла в кузов, чтобы примоститься среди мебели и тюков.

– О, что это такое горячее? – воскликнул удин из наших – интеллигентный высокий очкарик, тоже Юрка.

В суете нога его оказалась в чугунной утятнице, которую я предусмотрительно внесла в машину последней. В утятнице был гусь с яблоками для праздничного стола, предполагавшегося после вселения. Все в кузове покатились со смеху!

А потом мы заносили вещи в квартиру и накрывали на стол, и ели того самого гуся, чуть примятого Юркиным ботинком, и пили, и пели под гитару. Хорошая была жизнь! Жизнь на две инженерных зарплаты.

Да и дочка радовала! Воспитатели в яслях просто обожали эту кроху, что съедала за раз до пяти порций манной каши! Пришлось объяснять, что такие «голодные» навыки идут от ещё внутриутробной жизни. А уж как она радовала всех своими концертами с эстрадным репертуаром!

– Мамочка, подождите с полчасика, ваша дочь сейчас выступает перед солдатами!

– ???

– Да, у нас приглашены солдаты на праздник 23-го февраля.

– Так она же сегодня в ползунках! Сказали бы заранее – я бы платьице какое ей прихватила…

– Ничего, в ползунках даже интереснее! Она сейчас поёт свои «Песочные часы» как раз…

Вскоре после переезда из-за чрезмерной нагрузки и хлопот, по-видимому, я попала в больницу. Заработала очередное воспаление по женским делам. Такие воспаления у меня приключались достаточно часто. Ещё во время учёбы в Москве я попала на срочную операцию по удалению кисты. После рождения дочки вроде бы всё наладилось – и вот опять.

– Родить тебе надо бы, девонька, – врач-гинеколог в приёмном отделении пишет эпикриз.

– Да я же уже родила два года назад! – выпаливаю я.

– Как родила, когда? – он ошарашенно смотрит на меня.

Мне, конечно, и раньше врачи говорили, что из-за перенесённого в детстве полиомиелита забеременеть мне будет крайне сложно.

– Ну, бывает, бывает, – врач почёсывает макушку, – раз в сто лет и палка стреляет… А ты бы родила ещё разок, в таком случае – должно помочь.

Муж приводит дочку к палате с наружной стороны одноэтажной больницы. Ставит её на окно. И она, в своём «буратинском» костюмчике, связанном мною незадолго до больницы, стоит на подоконнике и распевает песни из своего любимого репертуара, в основном из Пугачёвой. В палату сбегаются сёстры. Аплодисменты, смех.

– Какой талантливый ребёнок! – восклицает Эмма Григорьевна, пожилая учительница музыки из моей палаты. – Какая музыкальность! Сколько ей? Скоро три? Вот исполнится три годика – приводите её ко мне на прослушивание. Я беру иногда деток с хорошими данными с трёх лет.

Мы с мужем переглядываемся.

– Приведём, конечно! Но как же…

– У меня есть специальная методика для таких маленьких – цветомузыка. Приводите.

Потом я шепчу мужу на ушко, что мне предложили терапию, которая поможет забеременеть вторым ребёнком. Проблема в том, что после этой терапии обязательно нужно ехать в Евпаторию для продолжения лечения.

– Поезжай, справимся! – муж целует меня и выглядит смущённым и счастливым.

Путёвку папа достаёт быстро. И вот я уже в поезде Москва-Симферополь. Добраться оттуда до Евпатории несложно. Лечение по санаторно-курортной карте. Проживание в частном секторе. Нас, таких, как я, – шестеро в комнате. Хозяйка, строгая дама лет пятидесяти, наставляет жиличек: этого нельзя и этого нельзя, туда не заходи, а туда не смотри.

Вдруг за окном несколько раз требовательно гудит машина. Никому и в голову не приходит посмотреть, кого это там вызывают. Но через некоторое время в дверь звонят, настойчиво и безапелляционно. В дверях – муж моей двоюродной сестры, Миша, – необъятный, громкий!

– И как это ты такое удумала: в Евпаторию, в частный сектор! У тебя что, Миши здесь нет? Хорошо, что Ян позвонил! Где твои шмотки? – Миша уже бросает назад в чемодан мои пожитки! – Чтобы моя племянница ходила на процедуры по санаторно-курортной карте?! Лучшие врачи города будут приезжать ко мне и назначать тебе процедуры! В машину, быстро! – мы с Мишей скатываемся с лестницы и уже мчимся в его чёрной «чайке» на виллу, где временно обитает самый большой «мафиози» города Евпатории и её окрестностей.

Уже вечером, после обильного ужина, объятий и поцелуев с Милочкой, моей двоюродной сестричкой, и их детьми – Мишенькой и Инночкой, Миша кладёт передо мной лист бумаги и карандаш.

– Я знаю, что оба вы инженеры. Ян говорил. Садись и объясни мне в цифрах, как можно жить на одну зарплату. Напиши, сколько вы платите за квартиру, за коммунальные услуги, за садик, за проезд. Сколько на еду, на шмотки. Ах, ты сама шьёшь и вяжешь? Ну, всё равно – пиши. Я хочу понять, как можно жить на одну зарплату.

Я писала, припоминая все статьи расхода. Правда, указала, что приходится иногда делать контрольные и курсовые работы для студентов. И вязать на заказ. Миша крутит бумажку в руках и говорит проникновенно:

– Наверное, вы – счастливые люди.

Потом вздыхает:

– Я бы так не смог…

Дни в Евпатории пролетали, как волшебный сон: меня действительно лечили лучшие врачи лучших санаториев. А главврач одного из них часто приезжал выпить с Мишей коньячку и дать оценку, сколько и каких процедур уже напринимала двоюродная сестра Милочки.

Я жила в отдельных апартаментах с окнами в сад, питалась рябчиками и чёрной икрой. В благодарность занималась математикой с Милкиными детьми. Скучала я по своим страшно! У нас в квартире телефона не было, и в экстренных случаях мы звонили от соседей. Вот и в этот раз соседка по лестничной площадке Валечка позволили мужу позвонить несколько раз.

– Ну, как вы там? Как малая? Что у тебя?

– Всё хорошо, не волнуйся! Давай лечись и приезжай уже! Будем делать братика или сестричку для малой!

Мы счастливо смеялись, хотя и жили мы тогда на одну зарплату.

Глава 4

Охота к перемене мест

Очень часто после работы, сидя все вместе на нашей кухоньке во время ужина, мы с мужем рассказывали друг другу, как прошёл день. В такие минуты я завидовала мужу безгранично! Ну, посудите сами – он работал на самом продвинутом в городе предприятии: и перерывы у них особенные, с йогой в комнатах релаксации, и турниры по настольному теннису у них прямо в коридорах офисных зданий, и технологии будущего они раскручивают в своих отделах. Вспоминалось мне и счастливое время в период академотпуска, когда я так успешно работала на том же заводе. А у меня что? Шестерёнки да зубчатые передачи, вот что.

Хотелось снова на радиозавод, хотелось дерзать, измышлять, участвовать в новой, интересной жизни! Я посоветовалась с папой. Он заметно сдал в последнее время, почти не двигался, не выходил из дому, не спускался вниз со своего четвёртого этажа. Несмотря на все героические усилия Зины, возраст начинал сказываться на жизни моего всегда активного и динамичного папули.

Зина вилась вокруг него как юла! Однажды в разговоре с кем-то мне вдруг стали рассказывать о странной паре. Он – очень пожилой мужчина, невысокий, очень полный. Она – красавица, совсем молодая по сравнению с ним. Ходят за ручку, гуляют, целуются.

– Мои! – сказала я и рассмеялась, – точно – мои!

Бывали мы у них почти каждые выходные. Мне так хотелось, чтобы дочка вволю пообщалась с дедом, запомнила того, в честь кого и была названа.

– Пап, я хочу вернуться на радиозавод. Будем вместе на работу ездить. Янку в садик, а сами – на работу. Здорово же! Только ведь туда сейчас не попасть. Мечта каждого горожанина – работать на этом супер-предприятии…

– Понял, не дурак, – папа протянул руку к телефону на тумбочке рядом с его креслом.

Пара звонков – и я уже еду на собеседование. Устроили меня в отдел новых разработок научным сотрудником. В мои обязанности, как и прежде когда-то, входила выдача научной статьи или оформление патента раз в квартал. Над душой никто не стоял. Это было очень удобно, учитывая, что маленький ребёнок иногда болел, да и в садике бывали карантины.

И тут я вдруг поняла, что беременна! Итак, новая жизнь начиналась новой работой и новой долгожданной беременностью!

Были и ещё новости: Янка начала учиться музыке. Было ей к тому времени три года и несколько месяцев. Мы привели её к Эмме Григорьевне, и та сразу же усадила её за фортепиано, предварительно соорудив что-то вроде высокой подставки на стуле. Ножки дочки стояли на скамеечке, так как не доставали до пола. И начались гаммы и постановка рук, и первые пьески. Играть ребёнок научился по нотам раньше, чем читать. Хотя и обучение чтению произошло как-то само собой, как и у меня когда-то.

– Запомни, – говорила я трёхлетнему ребёнку, сидя рядом с ней за инструментом и готовя домашние задания для требовательной Эммы Григорьевны, – каждый твой день, отданный музыке, – это не зря прожитый день.

И моя трёхлетняя дочь меня, по-моему, хорошо понимала. И занималась усердно, самозабвенно, что позволило ей через год пойти в первый класс музыкальной школы. В четыре года.

На работе у меня появились новые друзья. Мы часто встречались компанией у кого-то дома, как было принято в те времена. Бывало, что приходили гости и к нам. Не только с моей работы, но и с работы мужа. Новые знакомства, интересные люди.

Успехи ребёнка, растущий животик второй, такой желанной беременности, – в общем, жизнь била ключом!

Иногда к нам приезжали погостить родители мужа и его родственники. Не могу сказать, что это доставляло мне большое удовольствие. Дело в том, что и свёкр, и дядя мужа были глубоко пьющими людьми. У них, в Центральной России, это считалось почти нормой для мужчины – каждый день открывать бутылку водки. Лишь бы он по утрам продолжал ходить на работу. Тогда такой муж считался хорошим и работящим добытчиком в семье. Таким «замечательным» мужем был и мой свёкр.

Мать мужа, моя свекровь – очень красивая молодая женщина, которая родила моего благоверного в пятнадцать лет, – часто обнимала меня и шептала на ухо:

– Спасибо, девонька, что увезла сыночка к себе! Половина его одноклассников уже в могиле: кто от водки, кто от пьяной драки. А у вас тут – Европа!

То, что у нас Европа, я, проживающая в районе «химиков», так не думала. Бывали и у нас во дворе и скандалы, и пьянство. Но, видимо, по сравнению с Муромом, у нас действительно было более цивилизовано.

Муж мой практически совсем не пил – сказывалось то, что совсем недавно он был самбистом и даже выступал на первенстве Москвы. Потом у него случилась травма колена и, как следствие, большой спорт пришлось оставить. Но любовь к матери и постоянные пьянки отца воспитали в нём такой дух неприятия алкоголизма, что с этой стороны я могла быть спокойна за здоровье моей семьи.

Тем смешнее может показаться один случай, который произошёл с нами под Новый год. Дело в том, что Новый год я никогда не встречаю. Даже наоборот – ложусь спать пораньше. Когда-то в детстве я прочла о таком японском обычае. И когда все люди готовятся ко встрече Нового года, я, накрыв стол и наготовив всяких вкусностей, отравляюсь спать, чтобы встретить Новый год во сне. Мужу моему такое положение вещей не нравилось категорически! И в качестве протеста он отправился однажды с друзьями с работы провожать Старый год. Что-то они там пили. Потом отправились по домам к своим семьям. А муж мой, как новичок в этом деле, остался вздремнуть на лавочке в центре города, откуда его и забрала местная милиция.

О том, что мой супруг может попасть в вытрезвитель на трое суток – я и помыслить не могла! Пропал – и всё тут! Я металась по квартире, как раненый зверь, стараясь не показать своего беспокойства ребёнку. Куда пропал, где же он, что случилось? Не выдержав неизвестности, пошла к соседям звонить папе:

– Папочка, что мне делать? Мужа уже третий день нету дома! Я с ума схожу!

– Подожди ещё немного, – вынес вердикт папа, – может, он в вытрезвителе. Так всегда и случается с теми, кто не пьёт. Ну, выпил перед Новым годом где-то с друзьями, ну, захмелел на морозе… Не удивлюсь, если он когда-нибудь и с бабой какой-нибудь влипнет по дури и по неопытности…

– Ну, па, ну, что ты такое говоришь? Какой вытрезвитель, какая баба?

Прав ты оказался, папочка…

Правда, это произойдёт немного позже, после рождения второй дочки. И произойдёт потому, что друзьям его очень уж не нравились мир и гармония в нашей семье. И, чтобы избавиться от прозвища «подкаблучник», он заведёт себе роман на стороне, на работе, и будет прятать глаза, и будет мучиться и опять грешить… Но всё это произойдёт потом. Я напишу об этом, если у меня хватит сил об этом рассказать.

Глава 5

У каждого в шкафу свои скелеты

Я не кокетка. От слова «совсем». Но мне, как и любой женщине, льстит внимание противоположного пола.

Я исподтишка наблюдаю, какие долгие и нежные взгляды иногда бросает в мою сторону начальник. Виктор, так его зовут, уже очень давно ко мне не совсем равнодушен. Ещё с того года, когда я работала здесь в период студенчества.

Боже мой, какая святая и творческая дружба связывала нас троих: Виктора, меня и мою Олю! Эта дружба сублимировалась в успешную работу, в изыскания, в написание патентов! Теперь я опять работаю с Виктором, Олька же моя – в другом отделе. Но она часто заскакивает ко мне, чтобы вместе пойти погулять в обеденный перерыв, пошуршать листьями в заводской аллее.

У нас с Олькой свои тайны. Я ей читаю свои стихи. Такие мужские взгляды, которые бросает на меня Виктор, побуждают меня чувствовать энергию любви и – писать, писать, писать, исписывая страницы блокнота стихами, посвящёнными… никому. Собирательный образ мужчины. Жажда влюблённости. И ещё чёрт знает что!

Виктор стал подозрительно посматривать на предательски топорщившуюся голубую плащёвку нового платья. В районе живота уже начинают собираться складочки, несмотря на вольный покрой. Моя сотрудница, прелестная модница Ира, решила взяться за меня всерьёз:

– Тебе нужны новые платья! Я сошью тебе несколько, а ты надевай всегда что-нибудь свеженькое! – безапелляционно заявила мне моя новая подруга.

Я сама шью неплохо. Это от мамы. Но Ирка, Ирка – просто волшебница! Она строчит для меня платья одно за другим, беря за это какую-то чисто символическую плату.

– Ир, скоро мне все эти платья будут малы, – начинаю я издалека…

Она смеётся:

– Ты думаешь, что в отделе об этом не знают? Тоже мне – секрет Полишинеля! Да посмотреть на кислое лицо нашего Виктора, когда он рассматривает тебя сбоку, – и всё уже понятно!

Вот это новости! А я-то думала, что давняя страсть моего начальника – это наша маленькая тайна…

– Ир, попридержи свою прыть! Я скоро раскоровею, растолстею, не буду влезать в эти твои произведения швейного искусства!

– А ты думай, прежде чем покупать в нашей столовке очередное пирожное! – отрезает Ирка.

А ведь и вправду, я, может быть, впервые за несколько лет начала ощущать себя женщиной, ловить на себе взгляды.

Вот и студентик этот вчерашний, симпатичный парень, новенький у нас в отделе, поджидает в конце работы у входа, чтобы пройти рядом несколько сот метров до автобуса. Смешной! Мне льстит, конечно, внимание молодёжи, но…

– Послушай! – я смотрю ему прямо в глаза. – Ты же знаешь, я замужем, ребёночка вот ещё одного жду. Да ты мальчик совсем! Обрати своё внимание на молодую девочку какую-нибудь…

– Вы… Я… – и вдруг наклоняется к моему лицу с высоты своего немаленького роста и целует меня сильно и страстно.

«Господи!» – я в страхе оглядываюсь, не видел ли кто это безобразие?

Но весенняя аллея пуста, вроде бы никого нет. А парень быстро уходит.

Ну, и как вы думаете – родились ли в тот вечер новые стихи? Я всегда думала, что для написания стихов состояние перманентной влюблённости просто необходимо – влюблённости в жизнь, в человека, в саму любовь!

Мы часто собирались на праздники с товарищами по работе у кого-нибудь дома. Накрывали столы, пели под гитару. Меня просили почитать стихи. Я читала с удовольствием! Ведь это была такая дорогая мне читательская аудитория – одна из первых…

– Я хочу попросить мужа, чтобы он тоже почитал свои… У него такая классная «мужская» поэзия!

Муж читал свои небесталанные стихи, а я вспоминала наше знакомство, одиннадцатый этаж, студенческое общежитие. Там, на подоконнике, мы просидели тогда до утра, читая стихи над спящей Москвой… В то время, озарённое отсветами студенческих лет, у нас было так много общего!

С соседями по дому мы практически не общались. Все они друг друга знали ещё со времени вселения в эти несколько многоэтажек, которые выстроил для них завод. В основной своей массе соседи были «лимитчиками» в прошлом или бывшими заключёнными, отбывавшими наказание на наших химических производствах. О районе ходила дурная слава. Но всё это открылось нам уже значительно позже.

А дружили мы с нашей соседкой Валечкой. Вернее, дружила я с дочкой. Мужа моего она почему-то не выносила! Этот факт очень осложнит ему жизнь в будущем, когда он надумает водить в нашу квартиру своих друзей с работы и их «девочек».

У Валечки была тяжёлая судьба. Женщина она была очень красивая и добрая, что и явилось причиной её трёх браков и, как следствие, троих детей от разных мужей. В нашем районе соседки клеймили за это Валентину почём зря! Меня же она полюбили так преданно и беззаветно, что я даже не знала иногда, что с этим делать… Валюшка пекла пироги божественно! Она нашёптывала что-то в духовку, она колдовала над ними, она разговаривала с тестом и с разными начинками! Когда из-за двери квартиры к нам начинал просачиваться волшебный запах её выпечки (а это случалось довольно часто), мы все предвкушали, когда раздастся звонок в дверь и на пороге окажется Валечка с огромной тарелкой ещё дымящихся пирогов, накрытых полотенцем!

Её же восхищал во мне неизменный порядок в моей квартире, несмотря на наличие маленького ребёнка, моё умение вязать и наши с дочкой музыкальные занятия. Последнее, согласитесь, очень важно – все годы, что мои дочечки почти круглосуточно сидели за фортепиано, к нам в стены соседи не стучали и не требовали тишины.

А тем временем я продолжала непомерно толстеть, живот рос, я уже не влезала ни одно из чудесных Иркиных платьев. Всё труднее становилось собирать дочку по утрам в садик, втискиваться в переполненный автобус по дороге на работу и с работы. Я с нетерпением ждала декретного отпуска. Работалось, правду сказать, мне легко и приятно: статьи писались с удовольствием, патенты на научные работы оформлялись по графику. Слава мне, слава нашему отделу! Начальник печально посматривал на меня, сидя за столом у окна.

Глава 6

Ваш ребёнок не будет читать

Живот рос, как говорится, не по дням, а по часам. Я оттягивала, насколько могла, момент госпитализации на подготовку к родам, но врачи настаивали, имея в виду прошлые осложнения. Хотя на этот раз всё обстояло с точностью наоборот! Ребёнок просматривался настолько крупным, что родить мне его самостоятельно не представлялось возможным.

– Разъелась, мамаша, плод раскормила! На «кесарево»! – такой вердикт я услышала от осматривающего меня врача.

Но «кесарева сечения» не случилось. Прямо в палате, где меня готовили к родам, у меня начались схватки, а вслед за ними мгновенные, стремительные роды. Так что сестра-акушерка едва поймала в руки жёлтого, с врождённой желтухой, огромного малыша. Вернее, малышку весом в пять шестьсот!

Мне показывали мою великаншу, а я счастливо улыбалась и ощущала неземную лёгкость! На вид ребёнок был как трёхмесячный. Смущала только желтоватая кожа да быстро растущая опухоль на головке. Ребёнка куда-то срочно унесли, а я провалилась в спасительный сон.

На кормление дочку почему-то не приносили. Страшных слов «ребёнок жив» не говорили, и я была относительно спокойна. Мало ли? Желтуху лечат, возможно.

На третий день меня попросили зайти к главврачу.

– У вашего ребенка при рождении образовалась огромная водянка на голове. Плод крупный, стремительные роды. Мы провели операцию, воду откачали. С этим всё в порядке. Ребёнка не приносили на кормление, чтобы не пугать – у вашей малышки была огромная голова. Но проблема в другом, – врач помолчал. – Во время таких операций мы делаем заборы спинномозговой жидкости. И вот обнаружилась некая аномалия – не хватает кое-каких веществ для нормального доразвития мозга.

Врач говорил-говорил много и непонятно. Я сидела окаменевшая.

– Мы пропишем специальные витамины. Природа мудра. Возможно, она сделает свою работу и восполнит. Но нужно быть готовым к разным неприятным вещам: к задержке развития, например. Ребёнок может попозже пойти, долго не реагировать, не говорить…

«О ком это он – о моём ребёнке?!»

– Можно сказать так: будьте готовы к тому, что, по совокупности факторов, ваш ребёнок не пойдёт в обычную школу…

И помолчав:

– И уж читать он не сможет никогда.

Ма-а-а-а-а-мочка! Я не хочу жить!!!

«Не верю, не верю, не верю! – твердила я себе. – Как это так, чтобы у нас, двоих «бауманцев», успешных и продвинутых, родился «особенный» ребёнок? Быть этого не может!»

«Может… – говорил внутренний голос, – всё может быть…»

Муж и папа с Зиночкой встречали нас у дверей роддома. Девочка была такой красивой, пухленькой! Желтушка прошла, и белое ангельское личико умиляло каждого, кто глядел на новорожденную. О страшном диагнозе я молчала. Пока молчала. Потому что до конца не верила. Потому что надеялась на ошибочный врачебный прогноз. Потому что такого не может быть никогда.

Первые месяцы своей жизни Ника просто купалась во всеобщей любви! Её обожали все: друзья, сослуживцы, соседи! Пухленький ангелочек с ещё не осмысленным взглядом.

Мы с мужем боялись смотреть друг другу в глаза… Ловили любое проявление контакта, прогресса, выражения эмоции на ангельском личике…

– Не держит головку? – это потому, что вес. – Не пытается двигаться? – Ничего, всё в своё время.

Витамины, массажи, процедуры без конца. Муж тискал и целовал её при любой возможности. Тогда же и были заложены и обожание, и всепрощение, которое заставит нас так страдать в будущем, как родителей!

В то время попалась мне в руки книга замечательного педагога Марии Монтессори. В книге давались советы, как работать с детками, которым природа чего-то недодала в период внутриутробного развития. Десятки упражнений, игр, приспособлений, взывающих к ассоциативному мышлению, а не напрямую к мозгу. Игровые построения логических цепочек, их удлинение и усложнение.

Я так увлеклась, что стала потихоньку применять их на своём ребёнке!

Валечка заходила к нам каждый день и не спускала малышку с рук. Тогда же, в то время, она и полюбила Нику на всю жизнь…

– Оставь ребёнка в покое! – кричала она на меня, считая, что я зря мучаю малышку. – И сядет, и пойдёт, и заговорит! Вот ведь какая красавица!

И о чудо! Изменения к лучшему начинали потихоньку происходить. Всё в комплексе давало свои плоды. Сначала лёгкий поворот головы, затем первая попытка перевернуться, затем первая осмысленная улыбка…

Я занималась развитием дочки с утроенной силой! Поговорила с папой. Рассказала ему всё, как на духу. Попросила помощи. У него были связи повсюду. Нужно было редкое и дорогостоящее лекарство, которое колют в таких случаях. Очень редкое. Нашли его где-то в Днепропетровской больнице. Папа попросил, и лекарство доставили и прокололи. Я до сих пор думаю, что это и было тем фактором, с которого и пошло дальнейшее развитие двигательных и когнитивных функций. Спасибо, папочка! Ты и здесь был моим ангелом-хранителем!

А в голове всё время стучало:

– Будьте готовы, что в обычную школу ребёнок не пойдёт никогда.

Пойдёт, и не только в обычную, а в музыкальную, и языки изучать будет!

Ну, что ж, задача поставлена. Вперёд. А начинать нужно было, конечно, с музыки.

Валентин Иванович, мой учитель сольфеджио ещё в музыкальной школе, проводит очередной урок. За столами в классе несколько учеников. Янка, которую приняли, в качестве эксперимента, в музыкальную школу в четыре года, сидит, старательно высунув язычок, и рисует ноты первого в жизни музыкального диктанта. Ножки не достают до пола, её почти не видно из-за стола. Но ребёнок учится с таким самозабвением, что вопроса, правильный или неправильный это был эксперимент, не возникает.

Валентин Иванович посматривает сквозь толстые очки на класс, на меня, примостившуюся в дальнем углу. Но основное его внимание приковано к ползающему по его столу симпатичному ребёнку. Это Ника. Я беру её с собой на Янкины уроки не потому, что не с кем оставить, а потому, что хочу, чтобы она поняла: музыка – это главное в жизни!

Скоро заканчивается мой декретный отпуск. Нику нужно отдавать в садик. Янку учить музыке и водить на балет, куда её тоже взяли в четыре года. Продолжать заниматься с обеими дочками. Особенно с Никой.

Она с тех пор, как я стала применять к ней методики Марии Монтессори, делает поразительные успехи! Как всё это можно совместить с работой, с каждодневной борьбой за место в переполненных автобусах, с выстраиванием в огромных очередях за продуктами первой необходимости?

Нужно съездить на работу и попробовать договориться работать из дома. Всё равно я ведь числюсь «свободным художником». Писать статьи для отдела я ведь могу и дома, а потом привозить их в отдел, если понадобится оформлять патент.

Сказано – сделано. Моему начальнику Виктору в дирекции немного покрутили у виска, но согласие дали, так как отдел научных разработок был на хорошем счету. И теперь мой день расписан не то, что по минутам – по секундам! Мне нужно делать сотни дел сразу и ещё работать над статьями, и ещё делать контрольные для студентов-заочников, так как это приносит реальные деньги в семью. Мы с мужем «подсели» на эти заработки капитально! Работали через подпольного подрядчика, гнали контрольные, проекты, лабораторные. В семье появились деньги. А к хорошему привыкаешь быстро.

Глава 7

На вольных хлебах

Устроить младшую дочку в ясли оказалось проще простого! Это были те же самые ясли и тот же самый сад, куда ходила старшенькая. Янка была «звёздочкой» в саду, так почему бы не взять младшую – Нику? Воспитатели ещё не понимали, как им придётся непросто…

Поскольку я занималась с дочкой с первых дней жизни, и занималась очень интенсивно, она воспринимала знания только от меня и ни от кого другого! Вначале это было очень удобно: сидит себе ангелоподобный ребёнок, никому не мешает, не говорит, не участвует ни в чём. Но потом всё больше и больше это безразличие и отрешённость от окружающей среды вызывали вопросы.

Дома мы с Никой разговаривали, она, так же, как и старшая сестра, обучалась музыке с трёх лет, рисовала, даже песенки пела. А в саду – ни слова, ни звука! Однажды воспитательница услышала, как Ника декламирует мне английский стишок, так она чуть в обморок не упала! Ведь в саду от ребёнка ни слова и по-русски то не добьёшься!

Я же себе поставила супер-цель: хотела, чтобы дочки учились в самой лучшей гимназии города, с рядом предметов на английском языке. Школа была украинская. То есть, нужен был ещё и украинский язык…

Скоро отправлять в первый класс, а украинского нет. Веду Янку на экзамены в гимназию.

– Ваш ребёнок русскоязычный. Как вы собираетесь с этим справляться?

Говорю, что за Янку я спокойна. А сама начинаю со страхом думать, что же мне делать с Никой? Как – что? Переходим на украинский и дома. Папа наш, конечно, не в восторге…

К начальству ходить я не большой любитель. Только если что-то нужно позарез! В тот раз визит к главному инженеру завода был необходим. Меня на предприятии знали, уважали за статьи в научных журналах, за оформленные по этим статьям патенты.

– Проходи, садись! – главный инженер любезно предлагает мне стул.

Видимо, думает, что пришла что-нибудь просить. А чего мне просить? Квартира, которую папа выменял для нас, имеется. Кстати, этот факт был удивителен: в те времена не у многих молодых семей была своя квартира. Зарплаты у нас с мужем хорошие, дети в саду.

– Ну, как тебе работается? Есть какие-либо пожелания? – главный инженер, как и все в городе, знал моего отца и очень его уважал.

– Да, я хочу, чтобы вы подписали мне заявление об уходе по собственному желанию.

Кустистые брови главного поползли вверх:

– Как – увольнение? Куда же ты пойдёшь работать?

Работа на нашем предприятии в городе считалась очень престижной. А то, что пара молодых специалистов вместе работает здесь – вообще чистой воды «джек-пот»!

– Я ухожу на «вольные хлеба».

Брови главного поползли ещё выше!

– Какие такие «вольные хлеба»?!

В представлении старшего поколения того времени любой человек, уходивший, как теперь говорят, во фрилансеры, совершал ошибку, дурь, непоправимое. Я же, прикинув все свои ресурсы времени, львиная доля которых отводилась детям, решила, что утром, когда они будут в саду, я буду делать свои «халтурки» для студентов-заочников, а то и репетиторствовать начну. В деньгах-то уж точно не потеряю! А во второй половине дня – музыка у детей, балет у старшей, танцы у младшей, «художка» по выходным, концерты в филармонии по вечерам, да подготовка к украинско-английской гимназии. А о работе «для галочки», то есть для трудовой книжки, я подумаю завтра, как сказала бы Скарлетт.

Несмотря на огромную занятость, каждые выходные мы приезжали к деду на обед. Зиночка обожала кормить нас своими наваристыми украинскими борщами, да так, что муж в конце концов молил о пощаде:

– О, я уже не могу это есть! Можно я только салатик?

Дети обожали деда и Зинаиду! А я всё чаще, глядя на постаревшего папку, ловила себя на том, что молю бога как можно дольше дарить мне и моим детям это общение с уникальным, талантливейшим человеком! Не часто доводилось мне встречать по жизни людей таких энциклопедических знаний и таких талантов. Полиглот с более, чем десятью активными языками, математик, музыкант, лётчик-истребитель, полковник – герой войны, и не одной, балагур и юморист. Кстати, и писать пытался. И мамочка моя за перо бралась, и брат…

Тем утром соседка позвонила в дверь и сказала, что меня просит к телефону жена отца. Я, почувствовав беду, бежала к телефонной трубке, не помня себя!

– Папа, папа, – рыдала Зиночка в телефон, – два часа назад… Четвёртый инфаркт… сердце не выдержало… «Скорая» не доехала…

Большего горя в жизни я не испытывала. Когда умерла мама, я узнала, что такое шок, растерянность, огромное чувство утраты и… вину, что не успела отдать ей свою нежность и заботу.

Теперь же, с уходом папы, я теряла в жизни всё: опору и поддержку, его безграничную любовь и обожание, я теряла самого главного в моей жизни человека!

Хоронили его холодным январским утром. За гробом через весь город шли около десяти тысяч человек. Такой похоронной процессии к кладбищу город ещё не знал. Шли работники кирпичного завода, которым папа за счёт завода строил дома и улицы, будучи директором. Шли работники табачной фабрики, женский коллектив которой был всегда одет во французские ткани и носил французские сапоги, потому что папа наладил бартерный обмен с французами, будучи директором. И сувенирная фабрика, которую он возглавлял почти до последних дней, шла в этот морозный день за гробом… А ещё – десятки приёмных сыновей с семьями, которым папа давал путёвку в жизнь после тюрьмы, те, которые, однажды оступившись, уже не надеялись наладить жизнь… Папа давал им работу, выбивал квартиры, женил. Знаете, сколько у меня названных братьев разбросано по свету?

Сразу после похорон меня увезли в больницу с выкидышем. В том ритме, в котором я тогда жила, я не заметила своей третьей беременности… Жаль, конечно. Это был бы мальчик. Сын.

А потом был Чернобыль. Мы с мужем как специалисты, очень хорошо понимали, что это такое! Но в тот самый день и радио, и телевидение молчали. И все гуляли снаружи в парках и садах, с детьми в колясках, собирая рентгены на всю последующую жизнь…

Я еду с малышками в автобусе домой с занятий в балетной студии. Людей в автобусе мало. До конечной остановки доезжаем мы одни.

– Девонька, – кричит мне через весь автобус шофёр. – Хватай скорее детей в охапку да беги домой! Облако радиоактивное движется на город, только что передали! Да окна, окна дома чем-нибудь заклей герметично!

Я бегу с детьми по абсолютно пустой улице. Все уже успели попрятаться по домам, пока мы долго дожидались своего автобуса. По небу надвигается на нас зловещее облако розоватого цвета… Как в кошмарном сне, эта картина всю жизнь стоит у меня перед глазами…

В то лето мы отвезли детей в среднюю полосу России подальше от радиации. Но там, в маленьком заштатном городке, беспробудное пьянство свёкра и депрессия свекрови чуть не убили детей: их оставили одних в деревенском доме без удобств, с глубоким колодцем, доставать откуда воду им было не под силу. Соседи подкармливали голодных, завшивевших детишек. Ночью девочки запирали избу на топорище, опасаясь пьяных трактористов. А в это время в городе родители мужа решали свои семейные проблемы и звонили нам, что всё с детьми в полном порядке и они живут «на свежем воздухе»! Бог им судья, моим бывшим родственникам. Но это уже другая история.

Танцами девочки мои занимались в самом центре города во Дворце химиков. Были там и другие студии и кружки. Как-то раз я увидела объявление о наборе в студию дошкольного развития «Ладушки». Внизу объявления мелким шрифтом было написано, что занятия ведутся по методике Марии Монтессори.

Сердце моё чуть не выскочило из груди! Ведь я же подняла мою девочку с помощью этой волшебной методики! Конечно же, мы запишемся и пойдём туда заниматься! Ведь мы уже так много знаем и умеем в мире игровых ассоциаций и логического мышления!

Занятия вела очень милая, интеллигентного вида женщина. Видно было, как она пытается сделать свои занятия яркими, запоминающимися, полезными! Но я-то, я-то чувствовала, что могла бы дать детям намного больше, пройдя этот путь и опробовав его на своём родном ребёнке!

Захожу в кабинет директора Дворца химиков. И без предисловий говорю в лоб:

– Дайте мне тоже группу в «Ладушках»! Я хочу сделать занятия, основываясь на «четырёх китах»: логике, танцах, музыке и английском для детей дошкольного возраста.

Уже через год огромная площадь перед Дворцом химиков была полна народу. Родителей, желающих записать своих дошколят в ставшую безумно популярной в городе студию «Ладушки», было так много, что возникла опасность давки.

Набирали двадцать групп по тридцать человек. Группы были от 3 до 6 лет. Занятие проводилось по четыре получасовых урока с перерывами в десять минут. Логика, английский, музыка, рисование. Преподавателями у меня были: двоюродная сестра, подруга детства, одноклассница и преподаватель танцев – единомышленница.

Мы своей работой горели! На занятиях присутствовали родители вместе с детьми. Родители конспектировали занятия, чтобы закрепить все навыки дома. Директора начальных школ стояли в очереди за нашими выпускниками! Методика давала поразительные результаты и для детей с задержкой развития, и для супер-продвинутых детей. Думаю, что сама Мария Монтессори была бы довольна таким масштабом!

Мужу моему звонит товарищ с работы. На соседский телефон, разумеется:

– Приезжай скорее ко Дворцу! Тут такая давка образовалась из желающих! Твою супругу сейчас раздавят, приезжай спасать!

Теперь дочку Яна знал весь город. Как директора «Ладушек».

Глава 8

Все тяготы земные

«Ладушки» процветали. Мы открывали филиалы по всему городу, брали в аренду помещения детских садов в вечерние часы, договаривались со школами. Не ходить с ребёнком в наши группы дошкольного развития считалось моветоном.

Дни мои, включая выходные и праздники, были загружены так, что я уходила рано утром и возвращалась поздним вечером. Все заботы по дому легли на плечи мужа. Зато в доме появились деньги. Много денег.

Деньги лежали кучей на серебряном «папином» подносе на пианино. Бери сколько хочешь! Плата за студию бралась смешная, но количество учащихся зашкаливало! Подруги мои получали зарплату, в разы превышающую ставку обычного преподавателя!

Всё было бы хорошо, но… Муж дождался, когда я вернусь поздно вечером домой. Уставшая, валящаяся с ног после сумасшедшего дня, я сидела на кухне и слушала диалог брошенного и отчаявшегося вернуть меня в лоно семьи супруга:

– Знаешь, как Ника тебя называет? «Тётя в красном плаще»…

Мы помолчали.

– Я уже тоже забыл, как ты выглядишь… Все эти деньги, шмотки, продукты с рынка ничего не стоят, если мы не вместе.

Он был прав. Нужно было умерить пыл и хотя бы иногда уезжать в совместный отпуск с детьми. Так мы побывали на море, в Москве, заехали и к родителям мужа.

– Сидите здесь! – муж усаживает меня с детьми на чемоданы перед входом в подъезд квартиры родителей и направляется мыть, чистить, драить в квартире всё, особенно места общего пользования. Иначе невозможно завести туда детей.

Свекровь моя постоянно находится в депрессивном состоянии и у неё нет никакого желания содержать дом. А свёкр пьёт уже беспробудно. Во дворе дома подслушиваю невольно такой разговор соседок:

– Хороший мужик у Машки – пьяный-пьяный, а домой приползает, не то, что наши! А вчера смотрю: весь изгваздался, так снял костюм, прямо тут, во дворе и стирает его… Хороший мужик!

Мне стало невыразимо тоскливо… Но, несмотря на всё это, родители мужа очень меня любили. И были благодарны, что спасла их сына от неприглядной жизни и беспробудного пьянства, что было очень обычно здесь, в их городке. Когда через несколько лет мы всё-таки разведёмся, муж ещё года три будет скрывать наш развод от матери. Отца к тому времени уже не будет…

Хочу рассказать немного о семье моего сводного брата. Брат был старше меня на четырнадцать лет. Красавец, спортсмен, умница! Как я его любила всегда, всю жизнь! Когда-то папа усыновил его. И брат носил фамилию и отчество отца. Мама овдовела в первую же неделю войны и осталась с маленьким сыном на руках.

Папку брат просто обожал! Слушал его во всем, делал, как скажет отец. С мамой, особенно в последние её годы, брат иногда ссорился, хотя и любил её безмерно!

Когда дом наш в центре города снесли, то родители и семья брата оказались соседями по подъезду в «сосновском» доме.

С жёнами брату, можно сказать, везло не очень. С первой не сложилось – сразу же после свадьбы брат сбежал от неё, не смог привыкнуть к особенностям жизни её родичей, с которыми жил в одной квартире. Долго не женился. Потом встретил свою будущую вторую жену и долго не решался оформить отношения, пока папа, стукнув кулаком по столу, не заставил его расписаться, узнав о том, что невестка ждёт ребёнка.

Аскетичный, замкнутый, раскрывающий свою душу далеко не каждому, брат жил в семье обособленно. А невестка сразу вошла к нам в дом, как родная. Её очень любили мои родители. Жила семья брата несколькими этажами выше. Я иногда заходила к брату, папа и мой муж – практически никогда, так как вторая жена брата чистоплотностью не отличалась, а папа не выносил беспорядка. Рассказываю я всю эту предысторию потому, что сейчас станет понятно, как особенности жизни семьи моего брата сыграли в моей судьбе роковую роль.

Звонок Нины, – так звали вторую жену брата, – застал меня врасплох. К телефону меня, как всегда, позвала Валечка-соседка.

– Что делаешь? Как дела? – вкрадчиво спрашивала Нина.

«Что-то случилось…», – сердце сжалось в нехорошем предчувствии…

– Как муж? – Нина никогда особенно не интересовалась делами мужа.

И она, и моя соседушка, не очень-то его привечали.

– Всё хорошо. Случилось что-нибудь? – я уже начинаю нервничать.

– Нет, ничего не случилось. Можешь ко мне заскочить?

Заскочить – это мягко сказано. Придётся тащиться тремя автобусами через весь город, из конца в конец.

– Хорошо, я приеду.

– Ладно, – тревога нарастала.

Нина открыла мне дверь, провела на кухню. На кухне всё такой же бедлам. Глаза Нины отёчные и заплаканные.

– Садись, – она символически протёрла табуретку засаленным полотенцем. – Давай по маленькой! Ну, поехали!

– А что случилось-то?

Нина наливает в обе рюмки что-то и смотрит на меня тяжелым взглядом.

– Пей! – командует она.

Я опустошаю свою рюмку. И Нина вдруг бросается ко мне в рыданиях и, захлёбываясь, начинает говорить:

– Наташка, эта б*дь, всё пела мне о романе с каким-то адвокатом. Адвокат женат, боится свою жену смертно. Просила у меня ключи от хаты. Ну, ты знаешь, эта лярва разве что с ленивым в городе не переспала… Так вот, я почему-то вернулась домой пораньше. А может, просто хотела глянуть, что за идиот крутит роман с этой проституткой.

Нина честила свою подругу почём зря! Но это было в её Духе.

– Так вот, открываю я дверь, а там – эти голубки воркуют у меня в спальне. Я гляжу – а это твой!

Я почти сползаю с табуретки…

– Быть этого не может!

– Я тоже не поверила своим глазам! «Адвокат»-то оказался в своего папочку! А я-то всегда думала: «Вот ведь повезло тебе с супругом!».

Я ничего уже не понимаю: «Адвокат, какой адвокат?»

– Да придумала она всё с эти адвокатом! Знала же, мерзавка, что в квартиру свояка моего ведёт!

Не помню, как добиралась домой, не помню, как звонила мужу на работу, чтобы приехал домой поскорей.

Удар был такой силы, что вначале я даже не чувствовала боли. Как такое может быть? Человек, которому я доверяла безгранично, с которым родила детей, образцовый муж, прекрасный отец… Ох, папочка, как же прав ты оказался, как тогда, с вытрезвителем!

Муж сидел напротив, опустив голову. Он был тоже в полуобморочном состоянии. В основном из-за страха, что это произошло в квартире моего брата («Как же я, дурак, не понял, куда пришёл?») Уже потом от мысли, что я не смогу простить. Как не смогла тогда, в юности, простить предательства моей первой любви. Уж кто-кто, а муж мой прекрасно меня знал!

Потом он что-то лепетал, типа:

– Понимаешь, она влюбилась, как кошка. Познакомились на автобусной остановка. Да, та командировка – это блеф… Да, давай пока прекратим этот разговор, а то наломаем дров…

«Папа, родненький, как же мне дальше жить-то?»

Больше всего на свете я тогда боялась своей категоричности и импульсивности. Муж тоже боялся потерять семью. Это не входило в его планы, от слова «совсем». Я прекрасно понимала, что простить измены не смогу. Что разрушенного домашнего уюта и доверия больше не вернуть. Что мне тяжело видеть, слышать, ощущать своего супруга в нашей небольшой двухкомнатной квартирке… Но постараться держать свои эмоции в узде я была обязана. Ради детей.

– Хорошо, я попробую с этим жить, – только и смогла вымолвить, когда муж спросил, что же теперь будет.

Пытался лепетать, что его повели за собой, как телка. Да мне всё это было уже и не интересно. Выгорело всё внутри.

Глава 9

Достаньте ведро гамма-глобулина!

Я ушла в работу. Ещё больше, чем раньше. Хотя, куда уж больше? Дело в том, что в считанные свободные часы я стала брать домой учеников. Работа репетитора мне всегда нравилась. Я любила своих учеников, любила давать уроки. Готовила к поступлению в вузы. Давала уроки английского по «оксфордскому» курсу. Ах, как же мне пригодился этот курс и языковая практика в то время, когда я работала научным сотрудником!

Работа эта оплачивалась прекрасно! В доме, кроме денег, появились огромные запасы еды! Ведь готовила я в престижные вузы. «Сарафанное» радио быстро разносило по городу рейтинг преподавателей, у кого абитуриенты поступают в «сильные» вузы без проблем. У меня поступали все. Я «снимала шкуру» с моих учеников! Но всё это случалось в хорошей позитивной атмосфере. И мои ученики отвечали мне любовью и уважением длиною в жизнь.

Популярность моя, как репетитора, будет расти отныне год от года. А пока перед нашим домом останавливались совхозные джипы с рыбой, грибами, мясом и овощами. Я, без преувеличения, кормила весь наш дом, и даже соседний. Не зря же потом, когда я соберусь с семьёй в Израиль, люди будут обнимать меня и плакать, и говорить, что спасала их от голода в непростые 90-е…

– Что за шум? – я почти срываюсь на крик.

Идёт занятие по математике с группой абитуриентов. Мои дети в соседней комнате бьют в какой-то барабан, отворяют дверь в комнату, где проходит занятие, строят рожицы. С ними папа, но он исподтишка поощряет их, хохочет с ними вместе.

Вот откуда растут ноги у недопонимания, у настраивания детей «хорошего папы» против «матери-трудоголика»… Ох, и аукнется же мне всё это в будущем!

А пока мои ученики, как могут, сглаживают неловкую ситуацию и впитывают каждое моё слово, несмотря на временные помехи.

Старшая, Яна, учится уже в английской гимназии. Она, конечно, «звёздочка» во всём, кроме того, что касается украинского языка. Украинский можно знать, только впитав с молоком матери, по моему глубокому убеждению. В гимназии много детей из русскоязычных семей, потому что гимназия престижная, самая лучшая в городе. Много и наших, «ладушинских» деток. Моего ребёнка приняли сюда только потому, что я веду «Ладушки». Яна переходит уже в четвёртый класс. А в музыкалке – в шестой. Играет на фортепиано, как бог! Готовится после восьмого класса в музучилище.

А Ника, младшая, в этом году пошла в первый. В ту же гимназию. И в третий в музыкалку. Давно в прошлом остались всё наши страхи насчёт умственного недоразвития ребёнка. Ника – прелестная пухленькая красавица-девочка с прекрасными музыкальными способностями.

Иногда по выходным мы выбираемся в гости к Зиночке. Она обожает детей, а дети – её! После смерти папы Зинаида уже пришла в себя – жизнь-то продолжается… По-моему, у неё даже появился друг, тоже полковник. Любит наша Зиночка полковников! Своих детей ей бог не дал, так она полюбила меня, как родную.

Я не стала претендовать на папину квартиру, и Зинаида мне очень за это благодарна.

– Викочка, возьми, что хочешь, на память из папиных вещей! – сказала она мне как-то.

Я взяла фотографии с фронта, где папа и мама вместе, красивые, молодые, с боевыми наградами. Хотела забрать папино свидетельство о смерти и свидетельство о заключении брака моих родителей. Но Зина пока не отдала:

– У меня сохраннее будет, – сказала почему-то.

Дорога в музыкалку была нами хожена-перехожена бесчисленное число раз: перейти дорогу у дома, сесть в троллейбус, сойти на остановке у школы, и, не переходя дороги, нырнуть в её двор. Единственная опасность здесь – это переход дороги у дома. Но шоссе с немногочисленными машинами и с хорошей видимостью в обе стороны никогда не вызывало особых опасений. Но мы ведь никогда не знаем, где нас подстерегает беда…

В тот день у меня шли ученики один за другим. Обычная процедура отправки ребёнка в музыкальную школу; откуда через пару часов я уже заберу младшую дочку.

Проверить, всё ли положено в портфель, одета ли по погоде, тысяча напутствий, как перейти дорогу…

– Ну, ладно, мам, да всё я знаю!

Входная дверь захлопнулась. Я вернулась к ученице. Сердце не предвещало беды и даже не ёкнуло.

Через два часа я уже подходила к музыкалке. Моё появление там вызвало шок: дежурная у входа, преподаватели в коридоре, все замерли, увидев меня.

Наконец кто-то глухо спросил:

– Как, вы ещё не знаете? Нику сбила машина у дома. Она в реанимации в тяжёлом состоянии…

Знаете, как беззвучно рычит лев или воет сирена?

Как я добиралась до больницы, не знаю, не помню. В больнице, в приёмном покое, мне уже рассказали, что дочка попала между двумя машинами и троллейбусом под колёса пролетавшего там такси. Вероятность такого трафика на нашей всегда пустынной дороге – один на миллион. Но с моей девочкой это случилось.

Водитель такси, увидев, что он наверняка убьёт ребёнка, каким-то чудом взял немного вбок, черканув крылом легковушки по боку троллейбуса. Это спасло жизнь ребёнку. Удар получился по косой. Но она всё равно перелетела через машину и упала на дорогу, сильно ударившись головой. Водитель, с тридцатилетним стажем за рулём, выскочил из такси, схватил ребёнка на руки и ринулся в больницу. Ника в состоянии шока всё просила дяденьку не говорить маме…

Уже в больнице в портфеле нашли дневник музыкальной школы и сообщили туда. Как дозвониться родителям, в больнице не знали…

– Я сделал всё, что мог… – пожилой водитель такси сидит рядом со мной возле отделения реанимации. Губы дрожат, руки трясутся.

Я, вероятно, выгляжу не лучше. Приезжает отец. Мы убиты, раздавлены, мы не знаем, как жить, как дышать, как разговаривать.

Те первые минуты, когда нас впустили в палату увидеть ребёнка после первоначального осмотра врачами, я не забуду никогда! Синее личико с многочисленными гематомами, виноватая слабая улыбка:

– Мамочка, прости, я не хотела…

Потом начало действовать обезболивающее – и слова становились еле слышными… Заснула. Потом её увезли на томографию.

Мы, стараясь не смотреть друг на друга, сидим перед дверью главврача в ожидании вердикта.

– Мы провели полное обследование ребёнка. Ваша девочка вне опасности – она в рубашке родилась! Но последствия травмы головы могут быть самыми непредсказуемыми. Будем колоть ей гамма-глобулин, наблюдать. В сейфе в Минздраве есть ампулы этого лекарства на один курс лечения. Я запросил, скоро доставят, но этого слишком мало. Нужно вколоть в общей сложности ведро, чтобы всё прошло с минимальными последствиями… Вы сможете достать ведро гамма-глобулина?

Перед каждым уроком на студии «Ладушки» я, едва владея собой, с трудом выговаривала:

– У меня к вам большая просьба, родители! Мой ребёнок попал в беду…

Весь город уже знал, что Ника чудом выжила после автомобильного наезда.

– Врач сказал, что нужно проколоть ведро гамма-глобулина. В Минздраве было только несколько ампул… Может, у вас дома остались такие ампулы? Ведь бывает же, что остаются после пожилых родственников, после инсульта…

Я не могу говорить, горло перехватывает… Потом беру себя в руки и всё-таки начинаю вести урок.

Ампулы несли по одной, по две, целой коробкой. Их было так много, что хватило с лихвой! В отделении потом ещё долго обходились этим запасом. Город, «Ладушки», родители моих учеников спасли мою девочку. Пишу и плачу. Это случилось так давно, а сердце саднит до сих пор.

Потом, через месяц, мы учились заново ходить, поскольку одним из последствий травмы головы была частичная потеря координации движений. Особенно трудно давались лестницы. По лестнице, даже состоящей всего из одной ступеньки, Ника могла ходить только с моей помощью.

– Забирайте ребёнка на домашнее обучение, – директор гимназии и слушать не хочет, чтобы Ника продолжила обучение в гимназии после такой травмы головы.

– Дайте нам шанс! – я умоляю директора. – Я буду находиться при ней неотлучно. Буду сидеть в коридорах, когда идёт урок. Буду переводить её из класса в класс, делать с ней все уроки!

– Ну, что же, только из уважения к вам, давайте попробуем, – директор недовольно поджимает губы, давая знать, что разговор закончен.

И были недели и месяцы. И были три года моих ожиданий в коридорах между уроками. В школе ко мне привыкли как к мебели, как к неотъемлемой части коридора.

– Мамочка, зачем вам всё это надо? – спрашивали меня некоторые из учителей. – Переведите ребёнка в школу рядом с домом.

– Но ведь и в школе рядом с домом ей потребуется моя помощь при ходьбе по лестницам.

Люди недоумённо пожимали плечами.

По всем предметам мы успевали. Только, разве что, – с моей подачи. Вернулась «садиковская» привычка слышать только меня и усваивать материал только из моих уст. Но в конце концов и к этому все в школе привыкли. И даже задействовали меня для подмены учителей почти по всем предметам. А зачем просто так сидеть в коридорах?

А директор школы однажды предложила:

– А не взять ли вам у нас кружок «Математической логики»? Напишите программу, я посмотрю.

Программа кружка была написана, потом всё это, вместе с практическими наработками, вошло в методичку. Методичка была издана и переведена на польский. И через три года я уеду на год в Польшу преподавать в частном колледже математическую логику. Вместе с детьми. Но об этом в своё время.

Глава 10

Больная на всю голову

В те годы, о которых я пишу, центром вселенной для нас с дочками была музыка.

– Ты можешь пропустить день занятий в обычной школе, мир не перевернётся, – говорила я детям. – Но пропустив урок музыки, ты теряешь что-то такое, что восполнить нельзя ничем.

И, как ни странно, они были со мной согласны. Это уже потом, через несколько лет, настроенные папочкой, они будут кричать, что я украла у них детство! Но тогда, в замечательные годы ученичества в стенах чудесной музыкальной школы с превосходными учителями, дочки так не думали.

В любую погоду, при любом раскладе вещей, в школе видели нашу троицу – увешанную нотными папками и с улыбками на лице в предвкушении от предстоящего урока.

Успехи у детей были немаленькими. Пятёрки на академ-концертах, желание поступать в музучилище, осваивание новых инструментов. Ссоры в доме между ними происходили в основном за возможность поиграть на пианино. Одна выталкивала другую с маленького чёрного лакового стульчика за инструментом.

– Ты больная на всю голову! – говорил иногда муж в шутку. – И детей такими же растишь со своей музыкой!

С чем мы, втроём, радостно соглашались.

На все возможные музыкальные концерты, которые происходили в то время в городе, мы отправлялись втроём в любую погоду. Однажды в сильный мороз мы оказались одни в зрительном зале на концерте Киевской капеллы «Думка». Возвращение домой вечером после двухчасового ожидания автобуса на морозе с притопыванием, прихлопываем и уже почти с отчаянием добраться домой, закончились дома скандалом:

– Больная на всю голову! – кричал тогда обычно спокойный и невозмутимый муж. – Детей угробишь!

Он в то время сменил место работы и ушёл в заместители директора консервного комбинаты, поблизости от дома. Увлёкся программированием, ушёл с головой в построения баз данных, мечтал написать универсальные программы складирования.

На новом месте работы у мужа появились и новые друзья. Были там и какие-то душераздирающие истории о каких-то романтических треугольниках между его сослуживцами. Об этих драмах на работе муж рассказывал легко, с ухмылочкой, зная, как я болезненно ко всему этому отношусь.

– Ты не женщина! – смеялся супруг. – Ну, купи же себе что-нибудь! Десять лет в одной джинсовой юбке!

И это было правдой. Вся семья, кроме меня, всегда было одета «с иголочки». Я отправлялась за покупками в соседний подъезд к своим приятелям. Родственники слали им из Америки огромные контейнеры со шмотьём, и ребята всем этим приторговывали.

Я брала у них для всей семьи, кроме себя, импортную обувь, джинсовки, кожаные вещи. Для меня главным было, чтобы «мои» выглядели классно и стильно!

Зина, то есть Зиновий, хозяин этого всего «американского» великолепия, однажды вынес мне маленькую коробочку:

– Возьми для себя.

– Что это?

– Колье с брюликом.

Я отпрянула:

– Бриллианты и я – вещи несовместимые!

Мои друзья покатились со смеху:

– Больная на всю голову! – поставил Зина немногословный диагноз.

Однажды ко мне на работу в студию «Ладушки» пришла маленькая симпатичная женщина. Звали её Ольга.

Ольга – это Остап Бендер в юбке! Она занималась всеми возможными бизнесами, которые её цепкая хватка и недюжинный ум могли ухватить.

Глядя мне прямо в глаза, Ольга говорила:

– Давай я всё у тебя поставлю на широкую ногу – снимем отдельные помещения, расширим штат учителей.

– Да куда уже шире! – смеялась я. – Весь город и так уже считает, что не заниматься с ребёнком на «Ладушках» – это признак дурного тона.

– Тогда давай откроем колледж для преподавателей по дошкольному воспитанию, – не унималась Ольга. – Я всё организую, а ты будешь преподавать свою математическую логику.

Уговорила меня Ольга быстро. И вот мы уже назначаем встречу с местной мафией. Тогда никакой бизнес нельзя было вести, не заручившись поддержкой криминально-финансовой мафии.

Ведут нас по каким-то военным казармам на встречу с «хозяевами» и покровителями. Ольга ведёт переговоры мастерски и дерётся за каждую копейку! Нет, ну согласитесь: маленький стойкий оловянный солдатик… Я бы так никогда не смогла!

Возвращаюсь домой среди ночи. Муж не спит, бросается к двери:

– Где ты была? Я уже хотел в милицию звонить!

– С Ольгой, у мафиози. Насчёт аренды помещений под колледж.

Муж побледнел:

– Больная на всю голову!

Через пару лет Ольга сделает для нас вызов в Польшу, в Варшаву, в частный колледж. Я возьму с собой детей. И, гуляя там, в центре Варшавы, в парке Шопена, буду мечтать остаться там с детьми, убежать, скрыться в каком-нибудь монастыре, попросить приюта. Чтобы не возвращаться в голодную бандитскую Украину 90-х… Потом вернусь. И, подходя к дому в районе «химиков» и открывая дверь в квартиру с нелюбимым мужем, выдохну про себя:

– Больная ты на всю голову!

Глава 11

Друзья на всю оставшуюся жизнь

Все друзья, которые останутся потом со мной на всю жизнь, находили меня либо в музыкальной школе, либо во времена домашнего репетиторства. Я не говорю, конечно, о друзьях детства и одноклассниках. Они представляют собой отдельную категорию и занимают в моем сердце отдельную ячейку. Можно сказать, что это – святое.

Вот мои малышки на занятиях по специальности. Молодая милая светленькая учительница по специальности терпеливо выслушивает корявенькие ученические пьески сначала старшенькой, Яны, а затем и младшей, Ники. Очень интеллигентная девочка с Западной Украины, волею судьбы заброшенная в наш город, что относится уже к Центральной части Украины, живёт в своём особом мире музыки, семейной любви и благополучия с мужем и двумя сыночками. Украинский язык и культура её народа для Светы – воздух и смысл её жизни.

Света, Светлый – так я её зову. Дружим мы чисто, легко, бескорыстно. После урока расставаться не хотим, долго провожаем друг друга, едем к кому-то из нас в гости. Света – это тот человек, которому всегда можно открыть душу, поделиться и радостью, и бедой.

Там же, в школе, мы встречаемся ещё с одним учителем, который станет нам другом и у которого мы будем ночевать свою последнюю ночь перед отлётом в Израиль. Гитарист, интеллектуал, интеллигент, которых мало!

– Мама, я хочу играть на гитаре, – заявляет мне старшая дочка. – У нас в школе есть такой учитель – мечта!

В душе я, конечно, рада, сама обожаю гитару!

– А как же ты будешь успевать?

Дочка смеётся:

– Да мы уже месяц занимаемся! Успеваю же.

Затем, уже в последнем классе музыкалки, вдруг делается смертельный кульбит:

– Мама, я буду поступать в музучилище на следующий год!

– Ну, это, положим, не новость, – улыбаюсь.

– Да, но поступать я буду по классу контрабаса!

– ???

– Мы с учителем так решили. У меня к контрабасу, оказывается, талант!

Яна и контрабас – одного роста. Инструмент возить в школу – замучаешься. Поэтому в классе у неё есть инструмент учителя, а в дом нам отдаётся на время контрабасик поменьше.

Потом он улетит с нами в Израиль в качестве подарка, и местные русскоязычные газеты запестреют заголовками: «К нам едет контрабас».

– И я хочу взять еще один инструмент, – заявляет младшая.

И заниматься она будет с тем же учителем. Только уже не на контрабасе, а на виолончели. И вот тут-то моим соседям в доме приходится несладко, ох, как несладко! Пожилая соседка из квартиры напротив стоит в дверях с тряпкой вокруг лба:

– Деточки, я вас, конечно, очень люблю, но сколько всё это может продолжаться? К пианино я уже привычная, а вот то, что гудит и пиликает тут целыми днями – это уже выше моих сил!

С того времени дочки старались готовить домашние задания в школе. Янка играла на контрабасе часами. Её приняли в музучилище с высшим баллом!

Когда-то давно, в период, когда мы только вселились в свою двухкомнатную отдельную квартиру, решили мы делать «евроремонт». Конечно, это был очень скромный, по нынешним меркам, ремонт: новые обои, лепнина на потолке, плитка на кухне и в ванной, застеклённый балкон. Но в то время, в период абсолютного дефицита всего и вся, ремонт был подобен подвигу. А уж результат превзошёл все ожидания! Соседи потом приходили к нам смотреть отремонтированную квартиру, как на экскурсию.

Я уезжала на многочасовую стоячку в очередях на базу стройматериалов, оставляя маленькую, в манежике, Нику на попечение соседки Валечки, души не чаявшей в ребёнке! Потом грузовики привозили в дом цемент, мел, обои, плитку, а потом начинался чистый ремонтный ад в квартире с маленьким ребёнком!

Но я умудрялась приводить всё снова в идеальный порядок быстро и незамедлительно. Этим качеством и восхитился однажды плиточник, которого я наняла по объявлению. Парень оказался соседом из дома напротив, симпатичным и серьёзным. Он всё время говорил о своей семье: красавице-жене и дочке.

Я видела их вместе – прелестная пара! Жена его была красавицей – глаз не отвести! Когда я стала вести «Ладушки», она привела ко мне дочку, а затем, после того, как проходила два года на дошкольную подготовку в «Ладушках» – на частные уроки английского. Звали её Викторией. Вспомнила я здесь о Вике не потому, что потом, уже в Израиле, Вика сыграет очень некрасивую роль в жизни Серёжки – брата мужа. Из-за неё он лишится визы в Израиль, потеряет голову, ринется вслед за ней в Чехию и попадёт в тюрьму.

Благодаря Вике в моём доме появится Наташа со своей девочкой. А уж без Наташи мой будущий отъезд в Израиль оказался бы под большим вопросом! Но обо всё по порядку.

Наташа – милая, симпатичная хохотушка, говорунья. Сидит рядом с дочкой, тоже учит английский.

– Ой, как мне язык нужен – позарез! Хочу открыть своё турбюро. Витке, подружке моей, так той язык нужен, чтоб хвостом перед иностранцами крутить, она та ещё штучка! А я хочу использовать кое-какие связи в администрации – и контору свою открыть. Как же мне нужен английский! У нас в селе даже и учителя-то не было!

Старается она изо всех сил, чего нельзя сказать о её девочке. Ленится и приходит на занятие только в угоду маме.

– Ой, а что это за книги у вас?

У меня огромная библиотека во вся стену в большой комнате. Редкие по тем временам книги, собрания сочинений классиков мировой литературы. Одна из лучших в городе библиотек.

– А вы все эти книги читали? – Наташа смотрит на меня во все глаза!

– Да, конечно, читала.

– А я только то, что было у нас в сельской библиотеке… – Наташа гладит корешки книг.

– А можно я возьму на недельку? – она берёт понравившуюся ей книжку с полки.

– Да, конечно.

Все эти книги перейдут Наташе через несколько лет, когда мы продадим квартиру и будем улетать в Израиль…

– Скажи мне (мы с Наташей уже на «ты»), а что тебя связывает с мужем? Меня-то с моим уже давно ничего не связывает…

Я молчу. Что ответить подруге? Соседка Валечка вот уже и не скрывает своего отношения к моему супругу:

– Паразит такой! Он присосался к тебе, как пиявка! Всё «мамочка» да «мамочка»! А сам сюда компании с бабами водил, когда ты с детьми в Польше была!

Простить давнюю измену мужу я так и не смогла, как не пыталась. Живём скорее ради детей, а может, просто по привычке. У меня давно свои интересы, у него свои. От прежней семьи уже мало что осталось… Но внешне мы – образцово-показательная пара.

– Мамочка, мы с тобой уже так срослись, что жизни без тебя я уже и не представляю! – муж смотрит честными глазами, как будто пытается склеить несклеиваемое…

В это самое время появился в моей жизни Игорь – друг и товарищ. Познакомились мы тоже через репетиторство. Он привёл мне на занятия обеих дочерей. Человек многогранный, весёлый, спортсмен и гитарист, он просто обволакивал всех своим обаянием!

Игорь вёл в городе туристические кружки, водил группы по маршрутам разной сложности: от простых до горных, а то и со сплавом по рекам. А уж пел – как бог! Оказалась я как-то с дочками на турбазе, а там Игорь со своими детьми! Песни у костра, походы, шуршание осенними листьями по аллеям парка. Как же давно мне не хватало такого свежего дыхания!

Своей любви Игорь не скрывал:

– Я встретил женщину своей жизни! – говорил он всем.

Строил планы на будущее. Я же была очень осторожна на этот счёт:

– Какая семья? Ты женат, я замужем. Некрасиво как-то. Перестань кричать на весь химкомбинат, что я женщина твоей мечты!

Да и любовниками мы не были – так, скорее, друзьями…

Своё восторженное отношение ко мне Игорь сохранит на долгие годы. Отъезд в Израиль помешает нашей дружбе. Но зато потом он всё-таки отыщет меня, прилетит в Израиль на Международные соревнования по самбо, возьмёт первенство и придёт ко мне в дом – повидать свою единственную любовь…

Ах, Игорь, Игорь! Я бы хотела иметь такого брата, как ты… Мои родители и дедушка Игоря захоронены на одном кладбище. И Игорь приходит туда и наводит порядок на могилках и шлёт мне фотографии родных холмиков. Спасибо тебе, друг, что ты у меня есть!

Глава 12

Кое-что о «бегунках»

Папа всю жизнь занимался неблагополучными подростками. Селил у нас в доме после колоний и тюрем, трудоустраивал у себя на предприятии, неся за них полную ответственность.

Бывало всякое. Бывало, что и грабили. Но родители-фронтовики жили очень открыто! Заходи любой, садись к столу, пой песни украинские, русские, еврейские! Умел папа говорить с трудными подростками, имел на них влияние. И они платили ему любовью и привязанностью длиною в жизнь. На скольких свадьбах отсидел папа посаженным отцом, сколь названных братьев мне подарил!

С первого взгляда на соседского мальчишку, сына Валюши, он сразу же определил, что женщина, в третьем браке, со «сложным» мужем – отчимом парнишки, так и не сумевшем стать ему отцом, – не справится со сложным характером паренька.

Серёжка был «бегунком». То есть – постоянно сбегал из дома. Ездил по стране, подворовывал. Всё, что было плохого в среде таких же, как он, тащил в дом. Его находили, возвращали, он обнимал мать, и она всё ему прощала, потому что любила своего непутёвого сына бесконечно!

– Тёть Вик! А Ника выйдет?

Меня бесконечно пугала и настораживала эта странная дружба соседского мальчишки с неблагополучной биографией и моей малышки. Серёжка обожал её!

С одной стороны, это было даже хорошо – никто из «гопников», а их было предостаточно в нашем районе «химиков», не смел причинить моим девочкам вреда. Серёга, после стольких приводов в милицию, был бессменным вожаком всех разбойников района! Ещё в самом начале, когда мой папа впервые увидел парнишку и оценил ситуацию, он однозначно сказал соседке:

– Отдавай в специнтернат! Ты не справишься.

Но материнское сердце противилось этому явному решению. И она вновь и вновь ездила в спецшколы для «бегунков» после каждого побега Серёги из дома и возвращала его. Материнская любовь безгранична и слепа.

– От, паразит! – кричала Валентина в очередной раз, – вынул все деньги с получки и умотал, паршивец!

Обе дочки Валентины сторонились и страшились брата. Все трое детей были от разных мужей и жили обособленно. И Валин муж в этой семье был «отдельной планетой». Он считал, что, женившись на красавице-работнице в своём цеху на «химии» (он был начальником цеха) и взяв её с двумя детьми, будучи «парубком», то есть холостяком – осчастливил её на веки вечные!

– Разбирайся со своим выродком сама, – грубо обрывал он жену всякий раз, когда дело касалось парнишки-пасынка.

Старшая дочь, такая же красавица, как и мать, ему не мешала. Да и вышла замуж она при первой возможности, чтобы поскорее вылететь из этого гнезда с ссорами и драками, которые случались нередко.

Младшую дочь свою, он, муж соседки – просто обожал! Валентина металась между двух огней – мужем и сыном. Очень часто за стеной мы слышали звон разбитой посуды и крики на весь район.

Когда мы только вселялись, другая соседка, из квартиры напротив, скала мне тихо:

– У нас все люди приличные в доме, кроме этой, – и кивнула на дверь Валентины. – Трое детей от троих мужей!

Этого вердикта благонравной соседке казалось достаточно, чтобы считать Валюшку распоследней… У меня же с соседушкой всё случилось с точностью наоборот!

Как любила меня Валя! Может, с того самого часа, как папка мой говорил с ней по душам, давал советы… Жаль, что не послушала!

– Святой был человек! – сокрушалась Валентина, когда папы не стало.

А она, гружёная сумками с провиантом, всё ездили и ездила по спецраспределителям и колониям для «бегунков»…

К Нике у Валечки было какое-то особое отношение, с самого её рождения! Она просто обожала малышку! Даже младшая её дочка ревновала. Они были почти ровесницами: обе пухленькие, с ангельскими личиками. Одна чернявенькая, Валина, другая беляночка, моя.

И вот Серёжка выбрал в сёстры нашу Нику. Как трогательно он её опекал, как защищал от шантрапы! Мои девочки слыли на районе «белыми воронами»: музыка, балет, какая-то нереальная далёкая английская гимназия…

– Тьфу, да и только! И чего ты хочешь кому доказать? – чуть ли не плевали соседки мне вслед, когда я, увешенная нотными папками, шла с моими девочками на троллейбус по жёсткому графику расписания занятий. – Будут как все! Вот увидишь!

А вот быть, как все здесь, мы-то как раз и не собирались…

Однажды на летних каникулах Ника отправилась гулять с друзьями со двора в близлежащие поля. Прямо напротив дома через дорогу начинались поля одного из близлежащих совхозов. Дело близилось к вечеру. Я вышла во двор позвать дочку ужинать.

– А твоя умотала с ребятами туда, – махнула рукой в направлении поля одна из «языкатых» соседок, – я же тебе говорила, что шалавой вырастет.

Я метнулась к балкону Валентны, здесь же рядом, на первом этаже:

– Серё-ё-ё-жа!

Сергей выскочил на балкон. Какое счастье, что не «в бегах»!

– Ника, Ника, там, – я указывала в сторону поля и лесополосы вокруг него.

Серёга выскочил наружу в чем был. Меня почему-то била истерика… Может, они просто гуляют? После третьего класса Ника стала своевольной и отправлялась гулять, куда она хотела и с кем хотела.

Через полчаса Серёга шёл, приобняв свою младшую подружку за плечи. Ника только тихо всхлипывала. Серёжка в тот день предотвратил то страшное, что могло случиться с моей несмышлёной дурочкой.

Женился Серёжка в восемнадцать лет. Привёл в дом к матери уже беременную невесту. Радовалась Валечка:

– Вот женится – остепенится! А когда у самого дети пойдут, бог и ума даст.

Но не суждено было парню увидеть сына и растить его. В молодой семье часто вспыхивали скандалы. Да и откуда же было знать парню, как строить нормальные отношения в семье? Стал он пропадать из дому неделями, оставляя молодую жену всю в слезах. Не работал, но деньги водились. Приближалась беда…

Взяли их, всю банду во главе в Серёгой-предводителем, после нескольких громких разбойных нападений на дорогах. Убивали они почти всех без разбора. Люди страшились выезжать из города.

Валя кричала так, что у меня всё в груди застыло:

– Серё-ё-жа, сынок! Ой, что же ты наделал с жизнью своей?

Дали ему «вышку». И вскоре приговор привели в исполнение.

Глава 13

Сваты

Чужие дето растут быстро. А вот взросления своих ты как бы и не замечаешь…

В четырнадцать лет старшенькая, Яна, с блеском сдала вступительные экзамены в музучилище. Отучившись десять лет на фортепиано и играя великолепно на этом инструменте, она вдруг сделала такой кульбит, что все просто схватились за голову – занималась год, как сумасшедшая, на новом инструменте и подала документы по классу контрабаса!

Я уже писала раньше, что странно было видеть очень худенькую нежную девочку рядом с огромным контрабасом! Но, видимо, это и сыграло роль при поступлении и поразило воображение приёмной комиссии. Конкурс в наше музучилище всегда был заоблачным! Но тут, видимо, сам бог распорядился – Янку зачислили.

Итак, картина маслом – Яна студентка. В четырнадцать лет. По классу контрабаса. Наверное, правы были соседки: «Белая ворона она и есть белая ворона».

Заниматься на таком большом инструменте дома немыслимо, тем более что младшая постоянно играет на фортепиано. Тоже хочет поступать после восьми классов в музучилище. И заметьте – на виолончель! Вот уж влюбил так влюбил Миша-учитель моих доченек в струнные инструменты!

Так что занималась Янка на контрабасе исключительно в училище. И пропадала там целыми днями. Поэтому и случилось то, что случилось.

Ещё на выпускных экзаменах после восьмого класса в гимназии все стали говорить, что за Янкой приезжает какой-то огромный парень. Забирает её на «крутом мотоцикле». Увозит со школьного двора под завистливые взгляды всех старшеклассниц: «Сопля какая! А туда же!».

Парень был красив, экипировка – что надо, мотоцикл – «супер-мупер»! Яна садилась сзади, обнимала его за мощную талию – и мотоцикл с грохотом вылетал со школьного двора. Было время экзаменов, поэтому слухи эти до меня не сразу дошли. А когда мне всё-таки позвонили из гимназии, я не знала, что ответить.

– Ваша Яна уезжает каждый день из школы с каким-то мотоциклистом. Выглядит он как взрослый дядька!

Дядькой он не был, а, как оказалось, было парню восемнадцать лет. Просто он был такого богатырского телосложения. Вадик появился у нас во дворе уже в сентябре. Зашёл в дом. Яна представила его:

– Мой друг Вадик. Он попович, то есть сын попа. Учится на третьем курсе на струнном отделении. Влюблён в меня, как дурак!

После последней фразы моей дочери Вадик покраснел густо и смачно.

В общем, всё оказалось не так уж и страшно. Вадик заезжал к нам часто. Вел с нами беседы. Я даже подружилась с ним. Мужу всё это не нравилось категорически! Но Янка всегда была своенравной и самостоятельной, и мужу ничего не оставалось делать, как смириться с ситуацией, что у её девочки появился серьёзный поклонник.

Да ещё и соседки проходу нам не давали! Слухи распространяются быстро, и вскоре разве что ленивый не знал, что попович, сын попа городской епархии, влюблён по уши в эту «шмакодявку» из тридцать восьмой!

Яна крутила огромным Вадиком, как хотела! Мне пришлось смириться с дорогими подарками, которыми сын попа осыпал мою девочку: бессчётное количество дорогих шмоток, джинсы, сапоги, золотые побрякушки.

Я думала, что нашего папу хватит удар! Но после разговора с Вадиком лично я успокоилась:

– Я бесконечно берегу вашу дочь. И ничего такого между нами нет. Просто мне кажется, что лучше уж я подвезу её домой на мотоцикле или на машине, чем она будет возвращаться домой затемно. А подарки – это пустяк! Я люблю Янку и хочу, чтобы она выглядела, как королева. Деньги мне даёт отец. У меня всегда было столько, сколько я захочу. Кстати, папа и мама хотят с вами познакомиться.

Мы с мужем переглянулись.

Так продолжалось почти год. А потом события стали раскручиваться, как по спирали! Однажды у нас во дворе остановилась машина батюшки. Из неё вышел огромный и грузный владыка нашей городской епархии и направился к нашему подъезду.

– Батюшка, благослови! – соседки стояли у подъезда сплошной стеной.

– В тридцать восьмую? – спросила одна из них.

– В неё, – кротко вздохнул батюшка и направился к нашей квартире.

Я открыла дверь на звонок и застыла, как вкопанная! А отец Вадика поцеловал и мне руку и спросил:

– Могу я войти?

– Да, конечно, – засуетилась я, – проходите, пожалуйста!

Мы уселись в большой комнате, так называемой зале. Я хотела приготовить чайные приборы, заварить чай, угостить батюшку домашней (соседкиной) выпечкой.

– О, пожалуйста, не нужно. Я приехал поговорить о наших детях.

– Как – поговорить? О чём?

– Мой сын просит руки вашей дочери. Он остался пока во дворе. Зайти стесняется.

– Как – руки? Ей же четырнадцать лет!

– По законам православной церкви я могу обвенчать с четырнадцати лет. А вашей дочери скоро пятнадцать. А потом уже в ЗАГСе их распишут в шестнадцать.

– Я не хочу участвовать в этом безумии! – я впервые видела мужа таким злым. – Девочке четырнадцать лет! Вы думаете, о чём вы говорите?

– Ну, вы же понимаете, что дети сделают, как они захотят, и нас не спросят, – улыбнулся батюшка.

– Яна, иди сюда! Ты что – замуж собралась?

В комнату проскользнула Янка. Ника подслушивала у двери.

– Не-а, это всё Вадик. Он говорит, что его родители сразу же построят нам дом и купят мне машину в шестнадцать лет. А чё, прикольно! Свой дом, машина… – мы все расхохотались.

Порешили на том, что через год вернёмся к этому разговору. Если дети не передумают. Родители Вадика оказались удивительно симпатичными людьми, и мы с ними даже подружились. Но через год у Янки случилось уже большая любовь к училищному красавцу – цыгану Женьке, и мы уже сидели за столом у Женькиных родителей и вели беседы о том же…

А Вадик, хоть и не сразу, но успокоил своё сердце в любви с одной молоденькой преподавательницей музучилища, которая была давно и безответно в него влюблена.

Ох, грехи наши тяжкие!

Глава 14

Отъезд тёти Сони

Моя двоюродная сестра по папе – Соня, а вернее, тётя Соня, как я называла её из-за огромной разницы в возрасте, собралась улетать в Израиль!

Эта новость была для меня – как гром среди ясного неба! Конечно, я жила не на Луне и знала, и слышала, что люди массово улетают, или репатриируются, в Израиль, если они евреи и у них есть такая возможность. Это было мне понятно.

Покинуть голодную, разваливающуюся на части страну тем, кого здесь называли «жидами» – чего уж придумать логичнее?

Предприятия сокращались, разваливались. Зарплаты не платились. Вот и муж мой сидит который месяц дома. Когда он ещё работал на консервном, пытался своровать как-то консервы один раз, в счёт зарплаты, так сказать. Перекинул мешок с консервами за забор, как все делали. Подобрал с другой стороны. Пришёл домой злой как чёрт!

– Воровать не умею. И не проси.

А я и не просила никогда. И деньги, и продукты дома были за счёт репетиторства. Ещё и соседей кормила.

Так вот, в той самой несчастной, разрушающейся стране антисемитские настроения крепчали, и евреи попросту улетали в другие страны. В никуда. Но оставаться здесь уже не хотели.

Я же себя никогда не относила к еврейству в полной мере. Вернее, относила. Вернее, вопрос самоидентификации для меня всегда был очень сложен. Тем более что дети мои, после моего замужества с русским парнем мордовских кровей, вообще имели отношение к евреям очень косвенное. Короче, для себя я никаких вариантов в направлении Израиля не рассматривала. А тут вдруг тётя Соня, моя любимая, моя родная Сонечка, улетает в Израиль!

С еврейством у Сонечки и её семьи всё было в полном порядке. И когда Лизка, моя двоюродная внучка, дочь Сонечки, съездила в Киев к консулу, им только коротко сказали:

– Собирайтесь! Вы можете лететь.

Я ничего об этом не знала. Может, Соня не хотела меня расстраивать своим отъездом раньше времени. А может, не считала меня причастной – ведь в среде моих родственников по папиной линии я всегда числилась «гойкой», полукровкой.

Все последние годы перед их отъездом Лиза работала у меня в «Ладушках». Я уже говорила раньше, что все преподаватели у нас получали очень приличные зарплаты. Где-то раз в десять превышающие средние за подобную деятельность в других местах. Мы честно делили родительские взносы поровну, буквально «на коленке». И все были довольны свалившимся на нас финансовым благополучием.

Лизка тоже была очень довольна! Она была матерью-одиночкой с престарелыми родителями на руках. Она была единственным кормильцем в семье. Когда-то окончила музучилище, работала хоровиком, аккомпаниатором.

Жизнь в «Ладушках» казалась всем моим девочкам, кто работал во Дворце химиков, сказочным сном! Все были счастливы, все любили друг друга. Но потом наступили иные времена…

– Девчонки! От нас требуют официального оформления зарплат через кассу.

Девочки-преподаватели посмурнели, предчувствуя нехорошее.

– Мы должны платить налоги, оплачивать аренду, – я помолчала, – и не только. Мы с колледжем преподавателей дошкольного воспитания теперь составляем одно целое, как бизнес. И должны платить за «крышу».

В воздухе запахло серой. Лизка сидела, поджав губы. Да, она всегда меня недолюбливала – ревновала, что Сонечка меня любит, как дочку. А теперь мне, как директору, будут платить на три копейки больше. Это сообщение вконец расстроило моих единомышленниц. И Лизка поджала губы ещё сильнее.

Как бы там ни было, но «Ладушки» продолжались, колледж функционировал, только зарплаты моих учителей были выше средних уже не в десять, а в пять раз.

Я иду к Сонечке прощаться. Поднимаюсь по узкой лестнице хрущёвки. Несносный запах мочи в подъезде. С каким удовольствием, вероятно, семья моей Сонечки покидает и эту хрущёвку, и этот несносный подъезд!

Когда-то муж Сонечки демобилизовался из армии – он был офицером с максимальной выслугой лет. И оказался без квартиры и без работы «на гражданке». Папа взял его на работу, а семья, папиными хлопотами, получила эту квартирку, которая тогда казалась им раем!

– Как ты стала похожа на маму!

Сонечка смотрит на меня не отрываясь. Прощается. Воспринимаю это, как комплимент:

– Да, когда хорошо выгляжу. А когда похуже – то на папу.

Мы смеёмся. Обе понимаем, что это прощание навсегда. Соня, инвалид с проблемами передвижения, улетает в далёкий Израиль, бог весть куда, в страну, которая я даже не знаю точно, где находится…

У нас в доме об Израиле не говорили никогда, а мои родители никогда не имели никаких диссидентских настроений.

После смерти родителей Соня, да ещё мой брат, стали для меня единственными родными людьми на свете.

Через неделю я с семьёй приду на площадь, откуда обычно отправлялись автобусы в Бориспольский аэропорт. Туда приходят все: родные, близкие, друзья, – сказать последнее «До свидания» отъезжающим, которое на самом деле «Прощай!».

Никаких вопросов о процедуре оформления отъезда через «Сохнут» я не задавала. А жаль, скоро мне это понадобится… Узнала только, что семья Сони выгодно продала квартиру – жили они в хорошем районе, быстро оформила все документы и теперь просто изнывала от нетерпения и предвкушения новой жизни!

– Витька, пиши, не пропадай!

Я уже почти рыдаю на груди у Сонечки, моей Сонечки.

– Береги себя и детей. Валерку береги! – Соня любит моего мужа и считает, что мне с ним очень повезло.

Разубеждать её в этом мне не хочется.

Иду домой пешком, ничего перед собой не видя от слёз.

Кто бы мог подумать, что почти через год я полечу вслед за Сонечкой!

Глава 15

На берегу какого моря?

Муж заглянул в ванную, когда я сидела там в пене, повернувшись спиной.

– Потереть спинку? – и осёкся. – А что это у тебя?

Я не могла видеть, что у меня там, на спине.

– У тебя здесь такая тёмная шишка, – муж потрогал какое-то новообразование, которое отчётливо проступало под кожей ниже лопатки.

Я ничего особенного там не чувствовала.

– Давай-ка, позвони своему хирургу.

У меня занимался один парень, сын хирурга-онколога из областной больницы.

– С нашей химией… мало ли что…

Я благодарна мужу по сей день за фактическое спасение жизни. Сама бы я никогда не рассмотрела у себя на спине смертельную опухоль!

И вот я уже в кабинете у врача. Он звонит по телефону – и меня сразу же отправляют на операционный стол. Делают операцию под местным наркозом. Потом сожалеют об этом, так как приходится удалять много и глубоко. Я всё слышу и всё понимаю.

– Ну, что ж, голубушка, можно сказать, ты в рубашке родилась! Опухоль очень агрессивная, «женского» типа. Но ещё не успела прорвать оболочку и выйти наружу. Точнее скажет биопсия тканей.

Я закрываю глаза и, ослабленная, забываюсь коротким сном.

Спустя некоторое время в палату заходит мой врач, папа ученика, которого я готовлю к вступительным экзаменам по физике.

– Спасибо, доктор!

– Ну-ну, хорошо, что приехала, а то, кто знает, что могло было быть… Тут счёт иногда идёт на часы…

– Можно я домой поеду?

Врач хохотнул:

– Быстрая какая! Мы ещё будем ждать биопсию.

– Я смогу ждать её и дома.

– А перевязки?

– Буду приезжать.

– Есть какая-то причина, что ты так рвёшься домой?

– Да, есть. Скоро вступительные экзамены. У твоего сына, кстати, тоже. Я дома устроюсь, сидя в кровати, обложусь подушками и буду вести уроки.

– Ненормальная! – ругнулся врач, но выписку подписал.

И вот я дома, бледная, слабая, но не сдающаяся!

Преподавала, полулёжа, едва шевеля губами, но преподавала! Довела до ума всех своих абитуриентов. Восемь недель в постели. Пришёл ответ – нужно принять курс химиотерапии. Десять раз. После третьего сказала:

– Хватит! Я отдам концы от этих таблеток скорее, чем от чего-то другого.

По-видимому, этих трёх раз хватило…

Муж стал бывать дома нечасто. Видимо, осваивает «запасные аэродромы». Разговариваем мы с ним редко и односложно. Я понимаю, что мои перспективы достаточно туманны. А наш «Ален Делон» – мужчина ещё хоть куда!

Ничего выяснять не хотелось и в любую свободную минуту хотелось одного: спать. Уроки я по-прежнему вела, но чувствовала, что если не случится чуда и я не вытяну себя сама за волосы, как барон Мюнхгаузен, то могу и проиграть этот тайм с жизнью.

Не знаю почему, не знаю как – может, из желания успеть сделать что-то ещё для детей, – но идея возникла, и она требовала воплощения!

Я зову старшую дочку:

– Поможешь мне завтра встать пораньше и собраться? Мы едем в Киев, к консулу.

Дочка в шоке:

– Мама, но – как? Ты еле встаёшь.

– Помоги мне немного. Я буду опираться на твою руку, доедем до автовокзала раненько, сядем в автобус. А там – Бог поможет! Только – тсс, молчок…

Когда мы сидели в автобусе по дороге в Киев на следующий день, я чувствовала временами, что теряю сознание. Дома-то я с трудом доходила до туалета, с трудом принимала ванну. Но великая идея, которая завладела мной, придавала сил! Был четверг.

Мы подошли к консульству Израиля на бульваре Леси Украинки. Обычно перед входной дверью здесь стояли огромные очереди на приём к консулу. Сегодня людей не было. И на двери висела табличка, что четверг – неприёмный день. Я чуть не упала от этой новости!

Яна усадила меня на лавочку, на аллее напротив, а сама ринулась вовнутрь:

– Мама, моя мама приехала со мной из другого города! Мы не знали, что сегодня неприёмный день! – и дочка расплакалась. – Примите нас, мама онкобольная.

– Заходите!

И вот мы уже сидим перед консулом. Я сжимаю в руках заветный свёрток с документами.

Несколько месяцев тому назад Зина прозвонила и попросила приехать:

– Викочка, а я вот замуж выхожу, – она смущённо посмотрела на меня и опустила глаза. – Полковник. Лётчик. Как Яночка, царство ему небесное! Вот, возьми! – и протянула мне пакет, перевязанный шёлковой ленточкой. – Берегла, думала, что пригодится – мало ли: визу в Израиль получить, как вдове еврея… Тут папины документы, где написано, что он еврей. И свидетельство о браке твоих родителей. Ты узнай, узнай, детка, у консула в Киеве, может, сможешь семью туда вывезти. Бери, бери, тебе нужнее…

И вот я развязываю ленточку и протягиваю консулу эти документы – моё гипотетическое право на репатриацию в Израиль.

Консул, моложавый мужчина, ободряюще улыбается мне, берёт документы и уже через минуту возвращает:

– Собирайтесь, вы можете ехать всей семьёй!

– Как – ехать? – я чуть не сползаю со стула.

– Обратитесь в местный «Сохнут», вам там всё расскажут. Оформляйте паспорта на ПМЖ.

Если бы рядом взорвалась граната, это не произвело бы на меня такого действия, как слова консула! Зиночка, спасибо! Доча, спасибо! Мы что – можем лететь в Израиль? И я увижу мою Сонечку?!

Воздуха не хватало. Вцепившись в руку дочки, я с трудом вышла наружу. Прихватили в дверях разноцветные проспекты и буклеты об Израиле. Сели на ту самую лавочку на проспекте, где я только что сидела:

– Ну, что – летим в Израиль?

Дочка была шокирована не меньше моего. Раскрыли проспект и увидели бирюзовое море и пальмы.

Было написано: «Бат-Ям, что в переводе с иврита означает «Дочь моря», или «Русалка» – небольшой прелестный городок на берегу Средиземного моря. Он расположен в десяти минутах езды от Тель-Авива и пользуется большой популярностью среди репатриантов из бывшего Советского Союза».

Мы с дочкой счастливо рассмеялись:

– Какого-какого моря? Средиземного? Летим!

Дома нас уже обыскались. Был одиннадцатый час вечера, когда мы открыли дверь квартиры.

– Где вы были? – муж и младая дочь во все глаза смотрели на нас, на наши счастливые улыбки.

– Мы улетаем. В Израиль!

– ???

И мужу:

– Ты можешь не лететь. Оставайся здесь, если хочешь.

– Возьми меня, – тихо говорит он, – я хоть чемодану понесу.

Глава 16

Учите иврит!

На следующий же день я поехала в центр города, уже сама, без помощи дочки. У неё были занятия в музучилище. Новая идея, новая жизнь забрезжили вдали и давали силы подняться со ставшей ненавистной в последние месяцы постели, одеться, собраться и поехать в «Сохнут» разузнавать, что же всё-таки предстояло сделать в ближайшее время.

Где ещё в городе встретить такое количество евреев, как не в местном отделении «Сохнута»? Люди, которых я даже не знала, но которые прекрасно осведомлены, что я дочка того самого Яна, которого так любили в городе, – подходят, обнимают, спрашивают, чем могут помочь. И действительно, если бы не помощь этих людей, что бы мы делали, прилетев в незнакомую страну, практически в «никуда»?

Председатель тогдашнего местного отделения организации – одна из моих мамочек с «Ладушек».

– Так, заполняй анкеты на каждого члена семьи. Вот тут нужна будет подпись мужа. Он, кстати, летит с тобой? – быстро отводит взгляд.

Неужели и тут уже наслышаны об атмосфере наших взаимоотношений?

– Вы получите пакет документов, билеты на самолёт и право на первоначальную денежную корзину месяца через три. Так что у тебя три месяца на всё: продать квартиру, забрать документы детей из учебных заведений. Постарайся выкрасть или хотя бы сделать копии трудовых книжек. Поверь мне, пригодится! И ещё – начинайте учить иврит! Ни дня не теряйте!

У меня уже голова кругом.

– А паспорта на ПМЖ делаются? Они сейчас здесь, в МВД, совсем обнаглели – берут по десять тысяч баксов с носа…

Что?! У меня бессильно опускаются руки – где я возьму такие деньги?

Операция по обновлению жизни оказывается под серьёзной угрозой. «Об этом я подумаю завтра», – говорю я про себя любимое, от Скарлетт, и беру у председательши телефон одного религиозного еврея, который живёт «на две страны» и даёт семьям репатриируемых первые уроки иврита.

– Скажи, куда идти бедному больному еврею, если он собрался в Израиль на ПМЖ? – я сижу в кабинете у Наташи, в её туристической фирме, которую эта «амазонка» всё-таки построила.

Наташа моя – уникум. Из тех женщин, которые «сделали сами себя». Активная, умная, хваткая. Таким обычно особенно не везёт с личной жизнью. Насколько я осведомлена, её красавец-муж сейчас опять запутался со своими любовницами.

– Погоди, я сейчас кое-что выясню! – Наташа выходит из кабинета.

Отсутствует она долго, около получаса. Возвращается и говорит:

– Не волнуйся. Паспорта тебе принесут домой. Бесплатно.

Я ничего не понимаю.

– Иди, иди, отдыхай. Вот бледная какая! Я тебя люблю. Я всё сделаю.

С тех пор прошло уже более двадцати лет, а я до сих пор чувствую себя в неоплатном долгу перед моей подругой! Оказалось, как я узнала впоследствии, у Наталки был ухажер, по совместительству – начальник паспортного стола нашего МВД. Он давно и безответно добивался расположения этой чернобровой красавицы. В тот день моя подруга позвонила ухажёру и попросила оформить четыре паспорта в Израиль. Он назначил время их свидания…

У меня в горле комок… Таких доказательств дружбы и уважения я никогда и ни от кого не получала…

(Мой второй, «израильский», муж при каждом удобном случае поднимает за праздничным столом тост «за здоровье Наташи», без неоценимой помощи которой не видать бы мне Израиль, как собственных ушей!

– За Наташу! – говорит муж, и глаза его увлажняются, – если бы не она – я бы никогда не встретил тебя…)

Электричество у нас в городе уже отключали по вечерам.

Иногда кто-то осторожно стучал в дверь – это приходили смотреть квартиру на предмет покупки. Тех денег, которые мы могли выручить за свою недвижимость, едва могло хватить на год за съём квартиры в Израиле. Но и на том спасибо!

Мы вели переговоры с покупателями, откладывая конечное решение до момента получения паспортов, во что я, честно говоря, до конца не верила. Как это – «домой принесут»? Люди стоят месяцами в очередях, платят огромные деньги барыгам из местной милиции, а мне принесут домой?

Но паспорта принесли. Наташа положила на стол четыре паспорта и показала, где расписаться в их получении.

Можно было давать согласие покупателям квартиры.

Каждый день в районе восьми вечера в дверь тихонько скреблись. Это приходил наш учитель заниматься ивритом. Он осторожно входил, освещая себе путь фонариком, пробирался в большую комнату, где мы его уже ждали, усевшись по краям большого стола.

Иврит – штука сложная. Для европейского человека он не ассоциируется ни с одним из языков. Мы с мужем были в шоке от того, что нам предлагалось учить и знать! Дети тоже. Хотя детский ум впитывает языковые навыки легче.

– Настанет день, и вы будете благодарить бога за каждое новое слово, выученное сейчас, – наш учитель теребит свои пейсы, поправляет ермолку на голове.

Всё это напоминает сцену из мистического фильма: свечи, религиозный еврей в сюртуке и ермолке, люди, зубрящие иврит в полутьме за столом, в начавшей пустеть квартире…

Занятия эти на какое-то время даже примирили нас с мужем. Мы самозабвенно учили незнакомые, почти мистические слова, слушали звуки гортанной речи, – в голове творилось чёрт-те что!

А днём шла распродажа и раздача вещей. Я раздавала соседкам кастрюли и сковородки. Люди покупали сервизы и вязаные вещи, которых у меня было целое изобилие! Я ведь тогда очень хорошо вязала крючком и на спицах, целые картины на свитерах вывязывала!

– Тёплые вещи в Израиле вам будут нужны на пару недель в году, – давал нам наставления учитель, – Ничего не везите с собой, там купите всё новое: такое, как у вас сейчас есть, там не носят.

Ах, как помогли нам потом все эти советы, как мы благодарны по сей день нашему другу за все наставления!

Валюшка, соседка, помогала мне потихоньку опустошать квартиру. И плакала иногда, уткнувшись мне в плечо.

– Вот здесь адрес, – учитель протягивает нам записку. – Приходить после восьми. Осторожно, чтобы вас не видели.

Спросите Лину. Она организует вам встречу в аэропорту Тель-Авива, гостиницу в центре на три дня, съём квартиры в центре страны. И на курсы там будете ходить – по ликвидации безграмотности, – улыбается.

Да, действительно, нас потом встретят и обустроят первоначально наш быт, и детей определят в школы, а нас – в студии по изучению языка – ульпаны. Не хватит никаких слов, чтобы выразить мою благодарность всем этим людям, которые здорово рисковали в обозлённой, обесточенной по вечерам Украине, за их подвижничество и помощь! Ох, даже в горле запершило… А ведь столько лет прошло…

Мы с мужем пробираемся в темноте по каким-то задворкам, проваливаясь в глубокий снег. На дворе – снежный январь. Двадцать пятого мы вылетаем из Борисполя. А сейчас карабкаемся с фонариком по тёмной лестнице дома на последний этаж. Стучимся условным стуком. Открывает милая уставшая женщина средних лет. Протягивает бумажку с телефоном.

– Позвоните перед отлётом. Эти люди будут вас ждать. Они волонтёры добровольческих организаций для помощи прилетающим. Обязательно позвоните им – так вы обезопасите себя от многих проблем.

Забегая наперёд, скажу: я не знаю, как бы обернулась наша жизнь на первых порах в Израиле, если бы не все эти чудеса, вместе взятые, которые помогли нам получить такой счастливый старт в новой стране!

– Зонтики, зонтики не забудьте! – шепчет нам вслед наш ангел-хранитель. – И учите иврит.

Глава 17

Я к тебе никогда не приеду

Я даже не знаю, как об этом писать. Болит моё сердце, болит. Болеет воспоминаниями детства, родными могильными холмиками, днепровскими плёсами и улыбками школьных друзей…

Последние приготовления были такими трудными, дни были такими насыщенными! Мне хотелось предусмотреть всё, до малейшей детали, но все движения к «новой жизни» каждый раз ставили передо мной неразрешимые вопросы. И Скарлетт, с её «Я подумаю об этом завтра», уже не помогала… потому что этого «завтра» уже не было…

Я сбегаю по широкой лестнице городской поликлиники – заходила туда забрать медицинские карты. За мной следом, как разъярённая фурия, мчится моя любимая подруга-одноклассница, Галюсик:

– Куда ты собралась, идиотка?! В Израиль? Кто тебя, «гойку», там ждёт? Евреи будут плевать вслед твоей славянской морде!

Галюсик из «чистокровных». Но в Израиль не собирается. Настращали её трудностями жизни новых репатриантов. А мне терять нечего. Если суждено мне выжить с моей недолеченной онкологией, значит, суждено. А если нет – что ж, велик Господь, как говорится. По крайней мере, девчонок вывезу из района «химиков».

Дни были наполнены прощальными встречами и активными передвижениями по городу. После продажи квартиры жили мы у Наташи. Я оставила ей всю свою огромную библиотеку, за исключением нескольких самых дорогих моему сердцу книг. Перешли Наташе и мои марки, коллекцию которых я собирала, сколько себя помню. Резала «по живому». Тяжелее всего далась мне прощальная встреча с братом. Оба понимали, что улетаю я всерьёз и надолго. Свидимся ли ещё? Не свиделись.

Верительные грамоты надёжно упакованы,

вещички и реликвии по сумкам утрамбованы.

Последней фотографией – в кармашке тайна смятая…

И стопки опрокинуты, и доллары припрятаны…

И вот оно – прощание!  – глазами брата синими…

Я не вернусь, родимый мой!  – прости меня, прости меня.

Такой разрыв аорты наши бедные родители

не чаяли, не думали, не знали, не предвидели!

И раздавала варежки и шарфики отменные,

и папкину соломенную шляпу довоенную.

А сковородки мамины и часики трофейные —

соседке – Вале‐Валечке, с сервизами кофейными.

Я увозила дочечек от гопников отчаянных,

от сумерек дворовых да от взрослости нечаянной.

Забросить бы то прошлое на полку антресольную!

Да вспоминаю часто я платок, слезой просоленный…

Да люди за окошками автобуса прощального —

не забывают, милые – сдержали обещание!

Последнюю ночь мы все вчетвером провели в семье Миши, учителя моих дочек. Миша с машиной собирался провожать нас до самого Киева, взяв в машину контрабас. Да и мало ли что там произойдёт на таможне?

Огромный «Икарус» ждал нас на площади в двадцатиградусный мороз. Я ничего перед собой не видела от слёз. На площадь пришли проводить нас около пяти тысяч человек. Провожали только нас, нашу семью. В автобусе мы были одни.

Слышу в толпе разговор Янкиных соучеников по училищу:

– Янка улетает… Кто бы мог подумать? Никогда бы не подумал, что она еврейка! А ведь такая классная девчонка!

Улыбаюсь сквозь слёзы. Такая она, моя Украина тех лет.

Дочки мои ревут в голос. Прощаются. Почти в полуобморочном состоянии.

– Пиши! – брат прижимает меня к груди крепко-крепко.

Прощаемся. Не хватает воздуха.

– Прости меня!

Уже в Киеве, в аэропорту, жирная таможенница переворачивает аккуратно сложенные сумки. Выискивает, вынюхивает, находит боевые награды родителей.

– Не положено!

Ждёт, что суну ей в руку сто долларов. Ну, не знала я, что так нужно! Конечно, я бы отдала ей деньги и взяла бы с собой медали! Но – не знала, не понимала, не была обучена.

Медали в мешочке плывут над головами и передаются Мише, что ждёт среди провожающих. Как же хорошо, что он поехал с нами в машине, следом за автобусом!

Наконец, нас пропускают в зал ожидания перед вылетом. Два человека в штатском подходят к мужу и просят пройти с ними. Зачем, почему? Мы все в шоке. Ждём уже второй час, когда он вернётся. Наконец, перед самой посадкой в самолёт, наш папа появляется, бледный, растерянный.

– Что, что это было?

– Ничего, уже всё в порядке.

Оказалось, что наш «непризнанный гений» взял с собой во внутренний карман пиджака диск с программой складирования, которую разрабатывал уже несколько лет. Диск высветился при прохождении через металлический сканер.

Представляю, как смеялись сотрудники таможни, когда выяснилось, какое «сокровище» пытался вывезти за границу этот растерянный репатриант! А я в это время ждала, уже как-то отрешившись от реальности, и прикидывая, что же нам делать без папы…

Заходим в самолёт. Девчонки оживают от пережитых волнений, прилипают к окну:

– Мам, что – правда, что мы летим к Средиземному морю?

– Летим, – глухо отвечаю я, глотая последние слёзы.

Я к тебе не приеду, мой город родной,

в прежний дом не войду, долгожданной, к обеду…

Ни к днепровской волне, ни вишнёвой весной —

я к тебе, дорогой, никогда не приеду!

Тот последний январь был отважен и смел,

уносил меня вдаль в предвкушении гордом!

Там последний костёр на ветру догорел,

там гитара умолкла прощальным аккордом…

Соберутся друзья – голова в седине —

сорок лет как не виделись с юности школьной.

Посудачат за жизнь, в том числе – обо мне,

попеняют на то, что приехать мне больно…

Дорогие мои! Мир – огромный вокзал,

ты сегодня в Египте, а в Греции – в среду!

Дважды в реку одну – кто‐то мудрый сказал —

не войти… Я к тебе никогда не приеду.

Примечания

1

Сорванец (идиш).

2

Он помер! Младенчик не дышит! (укр.)

3

Чудное дитя! (укр.)

4

Собачья кровь! Еврейская морда! (польск. укр.]

5

Смотри предыдущие главы.

6

Инга Воронина – олимпийская чемпионка, у которой в детстве тоже был полиомиелит.

7

А ну-ка, девочки, пойте вместе со мной! (укр.)

8

Украинское написание.

Content

Виктория Левина
Отражения. Трилогия

Не такая

Глава 1 Последыш

Глава 2 Одиссея папы Яна

Глава 3 Бабушка-антисемитка

Глава 4 Тёмный пруд и белые лебеди

Глава 5 В переулке

Глава 6 Начало кошмара

Глава 7 Кошмар

Глава 8 Мечтала ли я о школе

Глава 9 Велосипед, коса и коса

Глава 10 Соня и другие

Глава 11 А во втором нашем классе «В»…

Глава 12 Брат женится

Глава 13 Адмирал

Глава 14 взрослое лето

Глава 15 Страсти по математике

Глава 16 Страсти по музыке

Глава 17 Своя среди своих

Глава 18 Дина

Глава 19 Груня

Глава 20 Раечка

Глава 21 Майя

Глава 22 Кони-звери

Мостовые твои

Глава 1 Вдали от дома

Глава 2 Провалы в памяти

Глава 3 Очень длинный год

Глава 4 Гендерные чистки

Глава 5 Я тогда не умела…

Глава 6 Шальной судьбы моей моменты…

Глава 7 Пашка

Глава 8 Бригада

Глава 9 Картошка

Глава 10 После сопромата

Глава 11 Дядя Аркадий

Глава 12 Академка

Глава 13 Поэты

Глава 14 Радиозавод

Глава 15 На одиннадцатом этаже

Глава 16 Смерть мамы

Глава 17 В сосновку

Ладушки

Глава 1 Страшненькая

Глава 2 Мачеха

Глава 3 Как можно жить на одну зарплату

Глава 4 Охота к перемене мест

Глава 5 У каждого в шкафу свои скелеты

Глава 6 Ваш ребёнок не будет читать

Глава 7 На вольных хлебах

Глава 8 Все тяготы земные

Глава 9 Достаньте ведро гамма-глобулина!

Глава 10 Больная на всю голову

Глава 11 Друзья на всю оставшуюся жизнь

Глава 12 Кое-что о «бегунках»

Глава 13 Сваты

Глава 14 Отъезд тёти Сони

Глава 15 На берегу какого моря?

Глава 16 Учите иврит!

Глава 17 Я к тебе никогда не приеду

Примечания