Юность

Постановлением Совета Министров РСФСР писателю Кочину Николаю Ивановичу за трилогию «Юность», «Нижегородский откос», «Гремячая Поляна» присуждена Государственная премия РСФСР имени М. Горького 1978 года.

Если дерево не будет колеблемо, то оно крепких корней не пустит, в затишье деревья слабокоренны.

Из напутствий Якова Ошкурова

ТИХИЕ ОВРАГИ

Я для песни задушевной

Взял лесов зеленых шепот,

А у Волги в жар полдневный

Темных струй подслушал ропот,

Взял у осени ненастье,

У весны благоуханье.

У народа взял я счастье

И безмерное страданье.

Дрожжин

В трубе жалобно стонет ветер. В избе совершенно темно. И хоть темно, мать еще не зажигает лампы, потому что экономит керосин. Керосин, он страшно вздорожал к этому времени. Да и нет его на базаре. Привозят его голодающие горожане и притом не каждый день, обменивают у баб на картошку, на муку или на масло. На железной печке с раскаленными боками горшок с варевом. Вода фырчит в горшке, пенится, бьет через край и падает разъяренными каплями на огненно-красную спинку печки. Густой пар восходит к потолку. Мимо окон бредут старухи к вечерне. Проносится над селом заунывный протяжный звон самого большого колокола. Мать шепчет молитву, крестится и зажигает лампаду у образов. Не спеша надевает она шушун кирпичного цвета.

— Ты куда это, мать, собралась? — спрашивает отец пытливо.

— Да вот сходить, мол, надо, помолиться немножко. Поставить, мол, свечку Василию Блаженному. От Васеньки писем нету и нету. Так святой, думаю, поможет…

Отец указывает на иконостас в углу:

— А ты молись вон… Икон в доме много.

Мать не перечит, вздыхает и безропотно снимает шубу.

Вот шумно входит братишка, Евсташка, с ранцем на спине. Весь в грязи. Мать осматривает Евсташку со всех сторон и всплескивает руками.

— Где шатался, беспутный ты сын? Нешто до сей поры учат? — и шлепает его, не дождавшись ответа.

— В прятки играли… Вон меня Ванька Лапоть в грязь толкнул. Ну, и я его тоже. Еще вот больше задам колотушек, чтобы не лез. Он, мам, меня под ножку угадал. Жильда.

Мать нагибает его и быстрыми ударами бьет по заднице.

— На́ тебе, на́ тебе, неслух. Сколько раз говорено, не балуйся, не водись с фулиганами. Ванька Лапоть тебе не ровня. Он вон какой дылда. Недаром из школы вытурили. Ох, не доведет тебя Ванька Лапоть до добра, не доведет, попомни мое слово. Пальтишко-то новое, только три года тому назад сшитое. Извозил все, испаскудил, господи ты, боже мой. Спроси-ка поди отца-то, нам только к свадьбе пальты-то сшили. Бывало, такие пальты на всю жизнь делали, а мы и за жизнь не изнашивали, детям оставляли. Васенькины-то брюки из моего полукафтанья сшиты, в котором я невестой гуляла… Вот как хранили добро-то.

Мать вытряхивает Евсташку из одежды, пыль летит во все стороны. Пылью пропитана и подкладка, и воротник.

— Я шел на спор, — шепчет он мне, — спорили с Ванькой Лаптем, докинет ли от избы до колодца Семена Коряги дохлую кошку и чтобы в колодец попасть… Он попал. Я проиграл. За это меня зарывали в пыль на полчаса. Я не задохнулся. Нет, ни чуточки, но Ванька Лапоть меня сверху тискал… А такого уговору не было…

Подобного рода пари было в большом ходу. Только вместо выражения «держу пари» у нас говорили «иду на спор». «А разъемщики есть?» Разъемщик находился. Скрещивались руки, и тот, кто разнимал, был арбитром. Впрочем, мошенничества не было, за исходом пари следили все. «Шли на спор» по всякому поводу. Один решался выпить бутылку керосина, другой — съесть сразу каравай хлеба, третий брался в самый лютый мороз пробежать по селу босиком — и ведь действительно пробегал. Были такие, что умели держать жар за пазухой, падать вперед брюхом на пол сорок раз подряд, и поэтому охотно «шли на спор». Помню, в ту пору, когда мне хотелось покурить, я «пошел на спор», что выкурю сразу всю осьмушку махорки без перерыва. После второй папиросы у меня закружилась голова, и меня принесли домой без памяти. Уж и сек же меня отец на следующий день! Когда вспоминаю об этом, и сейчас становится страшно.

Мать вешает Евсташкино пальто над печкой и все еще никак не может успокоиться: втолковывает нам, как, бывало, умели хранить одежду да обувь. До сей поры сама она не стоптала и одних полусапожек, сшитых к венцу. Тридцать лет носит их, и они все новые, а к обедне идет — в руках их держит и только на паперти обувается. Братишка всхлипывает, чтобы знали, что отодран в достаточной мере, но гневно произносит:

— Я ему еще припомню, Ваньке Лаптю, вот увидишь, припомню. Он у меня бабку из кармана стащил, сволочь. Мы ему с браткой накладем по шее, и еще — он ябедник. Он наябедничал Семену Коряге, что я в колодец дохлую кошку бросил. А кошку бросил вовсе не я, а он сам. А на меня свалил. А я только показал ему, как легче угадать в колодец издали.

Отец тихо, но внушительно произносит вдруг:

— Тебя, видать, били мало, верблюд…

И этого достаточно, чтобы Евсташка сразу смолк. Мы отца очень боимся. Не угадаешь, когда он высечет. Вдруг спокойно подойдет к висящему в кути чересседельнику, заскорузлому и жесткому, как железо, и двух его ударов вполне достаточно, чтобы от боли корчиться целую неделю. И до и после этого он не произнесет ни слова.

В избе тихо. Отец уходит в сенцы. Евсташка греет руки у печки и с удовольствием покряхтывает. Отец стучит ведром в сенцах. Это он принес воды с колодца. Вот он входит в избу в дубленой залатанной шубе с оторванной полой. В этой шубе я его вижу все время, пока живу.

— И что это, мать, наш Васька-мерин что-то невеселый какой, право. Парша его заела, видать, что ли? Ну, совсем затосковал.

— Ай, батюшки, ай, беда-то какая. И скажите на милость, скотина и та вся перепорчена. Ну, скажем, людям — злым дуракам, так им и надо за их злые умыслы да подлые дела, а безгрешная скотинка, она за какие грехи мается? Испаршивела в селе вся скотинка, поди. Исчесалась, инда глядеть-то жалко. А ее планида такая — воз вези, а корму не спрашивай… Уж так ее, разнесчастную, жалко, уж так ее жалко. Не отогреть ли Ваську, отец, в избе, да не промыть ли с деготьком?

— Погоди немного. Смазал я керосином ему бока-то. Он на правую ногу у нас, мать, что-то припадает.

— Уж это не иначе, как чары. Чары, чары, отец. Попортили лошадь-то. Не иначе, как злые люди бросили в конюшник гвоздь из гроба. Обезножит Васька-то, обезножит. Надо к знахарке сходить, что ли, расколдовать…

— Брось пустое молоть. У знахарки самой вся скотина запаршивела.

— Ну, коли так, ладно. Сама крещенской водицей его покроплю, оно и сойдет.

На прошлой неделе волк утащил у нас ягненка, проделав лаз из сада во двор. Этот лаз отец теперь так законопатил, что пушкой не пробьешь. Но все-таки каждый вечер его осматривает.

— Около того места, у задних ворот, опять волчьи следы, мать. Одолел зверь нас, кругом леса, кормиться ему нечем, в полях везде тоже голо. Задирает овец, нападает на лошадей. Вчера, сказывали, мужика пьяного медведь задрал в Серебряном перелеске. Одолел нас и заяц, все яблони обглодал… А управы на зверей нет, ружей нет, пороху нет, стрелять нечем. На людей пороху хватает, а на зверя не хватает… Ну, и капканов тоже нет. На позицию идет все железо. Зверь совсем обнаглел, и если эта заваруха продолжится, то поверь, мать, волк всю скотину поест и нас с ребятишками съест…

— Что ты городишь, отец, индо страшно. Садитесь ужинать, озорники, пустодомы…

Садимся, натыкаемся в темноте друг на дружку, не найти ни ложек, ни хлеба.

— Ты, мать, зажгла бы огонька, что ли? — говорит отец. — Ни зги не видно.

— Да ведь светло еще. Мимо рта, чай, не пронесете.

Она разглядывает нас:

— Вот всех вижу, как днем всех вижу. Ты — постреленок, — и бьет меня тихонько в темя кулаком вместо братишки.

— Это я, мама, — говорю, — ошиблась…

— Ну, все равно, и ты мало бит.

— Э, черт те что! — вскрикивает отец. — Руку ошпарил…

— Эх ты, косоротый, — замечает мать и только после этого зажигает лампу, чуть-чуть вывертывая фитиль. Но ужинать уже можно.

Мы разбираем свои ложки и незамедлительно принимаемся за похлебку. И тут вдруг со всего размаху отец бьет меня ложкой по лбу без всяких слов. Потом тянется к братишке, но тот увертывается и, как угорелый, выбегает из-за стола. Я за ним. И слышен голос матери от печи:

— Так их, отец, так… Учи их, пока молоды, порядку совсем не знают, вовсе обасурманились.

Мы стоим навытяжку перед древними иконами и быстро, быстро, размашисто, с неимоверным показным усердием кладем кресты и произносим вслух слова молитвы:

«Отче наш, иже еси на небеси. Да святится имя твое, да приидет царствие твое… Хлеб наш насущный даждь нам днесь…»

Отец испытующе смотрит на нас. Мы изо всех сил стараемся изображать покорных и очень искренних богомольцев и прямо пожираем глазами икону «божьей матери», у которой вместо лица одно только черное облезлое пятно. Мать убеждает нас, что это пятно и есть самое святое место на иконе — «лик божий».

— А вы явственнее читайте, язык не отломится, — ласково советует мать. — Песни поете куда как заливисто, звончее соловья.

Еще раз мы произносим «Отче наш» уже громче и «истовее» и садимся с вполне смиренным видом. Я щупаю и поглаживаю вздувшуюся шишку на лбу, Евсташка пугливо косится в мою сторону, и в его лукавых глазах я читаю: «Вот и тебе влетело… Хоть ты и взрослый парень и уже к девкам ходишь, а влетело здорово, девкам рассказать на околице, так засмеют…»

Принимаемся за еду. Вот принесла мать еще чашку похлебки, поглядела на нас, присмиревших:

— Перекрестить лоб забываете? А что же с вами на старости лет будет? Станете, как дядя Яша — золоторотец и трепач. Век ни коровы, ни лошади… какой уж это крестьянин…

Выхлебали вторую семейную чашку. Всю жизнь она у нас, эта деревянная, с выщербленными краями, огромная чашка, из которой хлебал еще крепостной дед в людской Симбилейской вотчины графа Орлова-Давыдова. Похлебка разбавлена молоком, очень вкусна и пахнет необыкновенно ароматно; хлеб, хоть и не совсем чистый, с примесью лебеды, жмыха и натертого картофеля, но все-таки хлеб же ведь, и можно есть его досыта и не болеть животом, не как в других семьях, где едят осиновую кору и целыми семьями маются. И сама похлебка тоже не как у других, она посоленная. Евсташка, изголодавшись после уличной беготни, слишком торопится, уплетает ковригу за ковригой и с полным непрожеванной пищи ртом вдруг выпаливает:

— Царя сменили, тятька. С престола спихнули его, вот тебе крест.

— Что? Что ты сказал? Повтори!

Как не так! Евсташка по тону отца понял, что сказал невпопад и сразу свернул в сторону:

— Болтают бабы… Сороки проклятые.

Отец отложил ложку и застыл. Гроза надвинулась. Ем, не дышу.

— Какой престол? — вмешивается мать, чтобы грозу предотвратить. — Ты знаешь ли, постреленок, что такое он — престол-то? А? Слово-то какое большое! Дать тебе дёру, не будешь с этих пор в сурьезные дела соваться.

— Я не сам выдумал. Вася Долгий говорил на околице. А ему — с базара приехавшие мужики. Он — бабам. А от баб Ванька Лапоть слышал…

Отец произносит:

— Смотри у меня! — но уже тоном, не предвещающим порку.

— Престол, он только в церкви бывает, — объясняет мать. — Это — божие обиталище. Святой дух — он там сидит. За престолом — всевышняя сила, вот оттого и бабам туда вход запрещен.

— А почему бабам нельзя, мам?

— Баба хуже мужика. Она у него в подчинении, как я вот у отца. Мужик может попом быть, а баба нет. Тоже мужик может царем быть, а баба нет.

— А царица? Нам учительница говорила, прежде царицы Россией правили. И сейчас вон, говорят, царица правила. При ней мужик такой есть, она с ним и правила. А царь при ней состоял.

— Все это враки, сынок. Никогда бабе не дадут править. Ей мужское дело несподручно. Ведь баб на войну не берут? Вот так. А царь — он в хоромах живет, в царских высоких хоромах, выше, чем дом Онисима Крупнова. Его спихнуть никто не сможет, сынок. У него стражи — видимо-невидимо, дуралей ты едакий. Он кого хочешь, того и застрелит или в острог посадит.

— Вот, это все ваши сказки виноваты, — отец показывает мне на стопку книг, лежащих на полке. — Оттуда все, вся эта брехня, от разных сочинителей. Добрехаетесь вот, как вон ее брательник добрехался. — Он намекает на дядю Яшу — брата матери, который в пятом году арестован, сослан в Сибирь. Теперь в гневе отец всегда попрекает им мать. — И угодите туда же. Понятно?

Мать подходит к лубочному групповому портрету царской семьи, засиженному мухами, плюет на ладонь и ею растирает лица августейших.

— Один бог на небе, да один царь на земле. Вот оно что, без царя и сама земля, говорят, вдова. Без царя-то мы сгложем друг друга, потому что бояться будет некого. Господи, сохрани его и помилуй!

Ужин кончился. Облизали и сложили в горшок ложки. Опять очень усердно помолились, поблагодарили «божью матерь» за еду. Братишка уходит в куток, там в кадке мокнут лыки. Он проверяет их состояние и потом принимается за дело. Он обязательно должен сплести за вечер один лапоть, тогда можно будет сесть за книжку. Вот он берет кочедык, зажимает колодку с лышным плетешком между ног и начинает ловко орудовать. Мать относит посуду и, стерев со стола, садится за прялку. Она всю зиму прядет лен, красиво и ловко прядет. Веретено пляшет в ее руках, жужжит и стремительно летает перед нею. Она управляет им, как хочет, крутит его, быстро навивает на него нитку и дергает в то же время другой рукой куделю. Только и слышно в избе жужжание веретена. Отец вяжет хомут, усевшись на деревянную низкую скамеечку. А я щиплю козью шерсть на войлок для хомута. Пыль от козьей шерсти густыми облаками ходит по избе, залезает в нос и в горло. Я чихаю, брат чихает, мать чихает. Отцу никогда ничего не делается. Он не выпускает цигарку изо рта и убежден, что его нутро «луженое».

— Задушил, Сенька, задушил ты нас начисто, — говорит мать. — Щипали бы шерсть в сенцах. Всякую нечисть в избу несете, идолы…

— Попробуй-ко в сенцах сама. Темно и страшно.

— Тебе дома, в сенцах, страшно, а как же теперь Васеньке в окопах? На Капказе? Ванюшке на ерманском фронте? Им-то, поди, как холодно, тяжко да знобко, три года подряд, день и ночь в земляных ямах. Стужа, ветер, пули кругом летают, а им сиди…

Глаза ее моментально наливаются слезами, она перестает прясть и начинает плакать. Она плачет беззвучно, долго, безутешно. Тягостная тишина водворяется в избе. Потом она снимает со стены фотографический портрет брата Васи. Бравый парень, чернобровый красавец с озорными глазами, идол девок и гроза парней — дерется он теперь с турками в далекой земле. Где она, эта земля, мать не знает, где-то там, за теплыми морями, где водится рыба-кит и «звери крокодилы». Старший брат — артиллерист, тот воюет с немцами. Немцы — это в другой стороне, за нашим городом… Все равно страшно. На стене третий год висит картинка, на ней изображен бравый казак Кузьма Крючков, он насаживает на пику сразу по четыре немца. Картинка эта сперва нравилась матери. Но теперь всякий раз, глазами попадая на нее, мать говорит с укором:

— Кабы вот так каждый наш солдат сразу сажал на пику по четыре басурмана, война давно бы и кончилась. А оно, видать, не так…

Каждый день я бегаю к старосте, проверяю почту и все безрезультатно. Ни от того, ни от другого ни слуху, ни духу. И каждое утро начинается с разговора о письмах: не получил ли кто в селе весточку с позиции.

Крупные слезы катятся и катятся по лицу матери.

— Опять ты, мать, за свое, — говорит отец, выпуская изо рта густой клуб дыма. — Горю слезами не поможешь. Не мы одни в таком положении на свете. У других-то вон за горем горе. У кума Еремы четыре сына уж убито. Да мало ли таких? А наших пока бог хранит.

— Хранит ли?! Уж вы, сыночки мои сердешные, горюны мои несчастные, — причитает мать, — ненаглядные мои соколики… Буйные головушки на чужой басурманской земле сложите… Косточки ваши обгложет воронье. Лютый ветер песком занесет…

Отец, как по писаному, перечисляет, в каких домах убитые, раненые, в каких калеки:

— А наши-то, может, живы… Может, так и сойдет…

Мать не слушает его, она продолжает плакать и, кстати, заодно припоминает все свои горя́.

А горей у нашей матери невпроворот. Вспоминает она, как первая ее дочь была убита своим мужем. Он убил ее в бане, камнем в голову, за непочтительность к себе. Вспоминает мать и упавшего со стола с горшком каши маленького сына, раскроившего себе череп. Вспоминает она другого сына, который утонул в кадке с водой. Вспоминает она и то, как пьяный мужик столкнул меня с моста в омут из одного только озорства и любовался, как я пускаю в воде пузыри. Тогда вытащил меня за волосы пастух Ерема, очутившийся в ту пору на берегу реки. И так всю жизнь тревоги, лишенья, нужда крайняя. Всю жизнь варила, стирала, штопала, мыла, рожала, растила детей, за каждого беспокоясь, болела их болезнями, хоронила их, работала в поле, а как только выдавалась свободная минута, тут же садилась за прялку. Никогда я не видел, чтобы она отдыхала или ела спокойно, всегда на ходу, кое-как, наскоро и непременно после всех. Я не знал случая, чтобы она сетовала на  с в о и  болезни, убивалась бы  с в о и м  горем. Всегда это были нужда, горе, печали, несчастья — или детей, или мужа, или знакомых, или общая народная нужда…

Вековечно страшная в своем повседневном иге судьба матери-крестьянки. «Замужем жить — надо лошадиную силу иметь», — часто повторяла она.

Вот она перестает плакать, вешает портрет на свое место и принимается сучить нитку. Печка прогорает. В ней еще порхает по угольям зеленый огонь, но, чтобы тепло не вышло, отец раньше срока закрывает трубу. Угар тотчас же распространяется по избе, виснет синим туманом под потолком. К угару мы привыкли. Зато жарко в избе, как в бане. «Жар костей не ломит», — говорит отец и сбрасывает с ног валенки. Остаемся босыми, беспоясными и мы — легче работать так. Действительно — жар костей не ломит.

— Сенька, это где ты слыхал про царя-то? — вдруг спрашивает отец.

Я знаю, что эта мысль его точит и точит.

— Чи́тарь! Смотри, не доведут тебя эти знакомства с шантрапой до добра. Яшка Токарев, Васька Долгий — ну и компания! Если рассудить, какое это дело-то, дело это, без сумления, Сибирью пахнет.

Он сгруживает мои книги и стойкой подносит матери:

— На-ко, убери этот мусор с глаз долой. От греха подальше. Сожги его завтра вместо растопки.

Мать загребает в подол мои книги, над которыми я проливал слезы и, читая, содрогался от жуткого волнения: «Королева Марго», «Ванька Каин», «Тайны венценосцев». Последней книгой, купленной у голодного горожанина в складчину всей девичьей артелью за два десятка яиц, была потрясшая нас книга «Буря в стоячих водах». Мне до страсти ее жалко. В ней молодой и симпатичный жених, разлученный злодеями с горячо любимой невестой, разыскивает ее на протяжении пятисот страниц, и все еще мы не дошли до той страницы, на которой они должны соединиться. Интерес в самом накале. Девки ждут меня каждый вечер с нетерпением, и скорбят целый день, и спорят, и чрезвычайно волнуются, встретятся ли те когда-нибудь. Все пропало теперь! Мать комкает книги, запихивает их под шесток, где валяются ухваты, лучина, старые тряпки-«утирки». Сидим молча еще часа два-три. Скучно тикают часы-ходики. Скоро спать. Мать зевает, я зеваю, Евсташка зевает. Один отец не зевает, он дымит цигаркой, и хочет ли он спать когда-нибудь, я не знаю. Перед иконами холуйского[1] письма все еще теплится лампада. Отец, решив, что теплится она слишком долго, на расстоянии дует и гасит ее.

— Ах, отец, для бога тебе на копейку масла жалко…

— Бог, поди, в наших копейках и не нуждается. Сколько у него приносителей побогаче нас… Среди тысячей разве копейку заметит…

— А лепта вдовицы была замечена? Помнишь, когда мы были молодыми, поп на проповеди рассказывал.

Отец сражен и молчит: как все неграмотные люди, мать обладает потрясающе точной и богатой памятью. Про эту проповедь, тридцать лет назад слышанную, они разговаривают, как о вчерашнем дне. Даже припомнили, чья курица в тот день петухом кричала.

Церковный сторож отбивает на колокольне десять часов. На наших только восемь. Каждый вечер переводит отец стрелку в эту пору на два часа и, считая, что легка гирька, навешивает на нее все больше и больше груза: повесил уже гайку, ржавые гвозди, старый ключ. Сегодня он присоединил еще старую подкову. Только что он отошел, как цепочка вдруг обрывается, груз летит на пол, глухо шлепаясь. Мы не в силах сдержаться и закатываемся смехом.

— А ничего тут смешного и нету, — говорит мать. — Вы вот много знаете, послушаешь вас, на небо можете залезть, а этакую малость, как часы исправить, не умеете. Видать, вы только языком умеете… Вот вас только этому в книжках и учат — мели, Емеля, твоя неделя.

— Ты смотри, что нынче делается, — говорит отец, обращаясь к матери и игнорируя наш смех. — Плутовство какое повелось в мире. Часы куплены вовсе недавно, я думаю, мать, к свадьбе нашей куплены, и уже испортились. А ведь деньги взяты немалые — полтора рубля взяли денег серебром…

Он скрепляет цепочку лыком, отчего теперь на цепочке лышная шишка, и освобождает гирьку от груза. Затем куриным пером, окунутым в керосин, смазывает колесики часов. Керосин — это единственное у него средство от всех человеческих недугов и от всех технических неполадок. Часы затикали, зашевелились.

— Ну вот, может, теперь дурить больше не будут.

Мычит корова на дворе.

— Поди, отец, пора скотину кормить, али оглох?!

Отец засвечивает прокопченный фонарь, надевает шубу и уходит. Мать срывается с места и того и другого дерет за волосы.

— Вот вам, вот вам, дубины стоеросовые. При отце — и такие речи про царя. Он с царем знаком[2]. Подумайте-ко, старосту нашего попробуй спихни. А царя и подавно. У меня чтобы этого не было. С нас и одного тюремщика в роду хватит, и тот всему роду глаза выел…

И опять нас шлепает. Но как бы она ни шлепала, никогда от нее не было ни больно, ни обидно. А отец прикоснется чуть — и больно и страшно. Сразу стало в избе веселее после ухода отца. Евсташка прыгает козлом. Я из-под шестка выгребаю перемятые книги и укладываю их в изголовье на полатях. «Буря в стоячих водах» спасена. Еще сколько слез прольют девки!

— Хитрее прячь, — говорит мать, — а то найдет отец, и мне с вами от греха не уйти. Вот с этими книжками и беспокойство пришло в мир. Бывало, жили, школ не знали, ни докторов, ни начальников там разных. Спокойно и просто жилось. А как эти книжки завелись, так и хитрее люди стали. И беспокойства всем прибавилось. Каждый умнее другого хочет быть. А с докторами и болезни развелись.

За всю жизнь мать была один раз в кузнице и два раза на базаре. Город для нее — так это уж тридесятое царство.

Отец возвращается и докладывает о состоянии Васьки и как поела корова. Корова стельна. Мать точно знает, когда она «гуляла» с быком и когда ждать отела.

Перед избой треплются космы берез по ветру. Царапают стекла оконца. Жутко на дворе…

— Не иначе, как стучат, — вдруг говорит мать, и все мы прислушиваемся.

Действительно, кто-то робко царапается в окно.

— Да кто же это в такую пору, разве опять прохожий? — Отец приложился к стеклу. — А и впрямь прохожий. Дрожит на завалинке. Словно мы виноваты, что наша изба в проулке. Третий на этой неделе…

— Полно, отец. Куда же от них денешься? Иди отворяй скорее… Не дать приюта прохожему — великий грех…

Отец, как всегда, ругается, но выполняет приказание матери. Вскоре он возвращается и ведет за собой странного человека и страшного. Прохожий в лохмотьях, из-под них просвечивает кое-где голое серое тело. Оброс он, как дикарь, такого изображают на картинках. Голова и шея замотаны тряпками. Дрожит у порога и молчит.

— Отколь, добрый человек?

Он скрюченными пальцами разматывает тряпки на шее и отвечает простуженным голосом:

— Из пересылки.

— Что, что?

— Из пересыльной тюрьмы.

— Так ты что же — разбойник?

— Нет, я беглый. От властей скрывался… Не было вида на жительство. Сперва посадили, а вот теперь сами выпустили. Народ выпустил…

— Какой народ?

— А демонстранты…

— Ты, батюшка, видать, басурман. Говоришь не по-нашему.

— Нет, я русский. Я восемь лет по волчьему билету ходил… А теперь без конвоя… Пробираюсь домой.

— Родина-то у тебя есть?

— А я и не знаю. Иду в село Гагино.

— Чудной ты какой-то, — говорит мать. — Отец, иди позови матушку, она его моментально выяснит.

— А чего выяснять-то, сразу видно, что каторжник, — говорит отец и уходит за бабушкой, которая жила с нами по соседству.

Лохматый человек сунул руки в печурку и сильнее задрожал, закряхтел, заворочался, но уже от удовольствия.

— Жена-то есть ли? — пытает мать.

— Нету, не нажил.

— А изба?

— И избы нету.

— Так зачем же ты идешь в Гагино, чудо гороховое?

— Вот этого я и сам не знаю. Куда-то человеку надо идти. Там я родился…

— Ну, а на службе ты был на какой?

— А я сказал, в тюрьме был. С пятого года по тюрьмам. Двенадцатый, выходит, год. Как тогда барин Пашков нас посадил за потраву лугов, так с тех пор и маюсь. Вместе с Яшкой Ошкуровым мы сидели. Да он в силе вернулся из Сибири, а у меня денег на дорогу не было, вернее пропил. Так я на поселении и остался, а потом за бродяжничество опять посадили… Тут уж наглухо… Я было Яшку искал, да сказали, изба далеко за селом да и ночью не найти.

— У него и лечь-то негде, ребятишек полна изба. Сам ночевать ходит к соседям. Голь перекатная…

Мать сразу к нему подобрела, но что Яков ей брат, не призналась.

— Ты раздевайся, арестантик, я сейчас похлебки тебе дам.

Прохожий отвернул полу, на нем белья не было, раздеваться непригоже.

— Ну, и так ладно, — сказала мать, — только вшей не наползло бы на стол-то.

— Нет, они из тепла не вылезут.

Она подала ему хлеб и чашку похлебки. Прохожий со страшной жадностью все это проглотил. Мать, пригорюнясь, наблюдала за ним. Она подала ему еще, он опять съел.

— Наелся, что ли?

— Нет, тетенька, есть все еще хочу, — сказал он вполне серьезно, — но только некуда. Тяжело как-то в брюхе.

— Ну, погоди, там в брюхе-то обомнется, и опять ешь. Видать, давно не наедался вдоволь?

— За двенадцать лет — первый раз.

— Разве не каждый день кормили?

— Каждый день нас кормили, но только это была вода.

— А хлеб?

— Хлеба не давали. Хлебные пайки в тюрьмах надзиратели пропивают.

— Царь вот не знал, а им бы несдобровать… А как же без хлеба-то?

— А в воде-то кой-какие питательные существа были: картофельная шелуха плавала, глядишь, ботва попадет или что подобное. Мне один раз голова от воблы попалась.

— Ну, ешь коли, — мать подает ему еще картошку в мундире. Он и ее поедает.

— Спать будешь здесь, у порога, — говорит она. — У нас тепло. На полати я тебя не пущу, у тебя, наверно, в лохмотьях ночлежников-то мельоны?

— Много, — говорит он также серьезно. — Так много, тетенька, ой, много… Чую, тяжело даже стало лохмотья эти таскать. В бане, вероятно, третий год не был. И эти лохмотья, извините, три года не стирали.

Мать отыскивает отцовы все в дырах стираные штаны и рубаху и велит надеть. Потом относит его лохмотья, пахнущие прелым навозом, в печь. Там они прожарятся, и насекомых не будет. Потом ему стелят постель в кути. Прохожий с наслаждением потягивается на теплой подстилке, под старым овчинным тулупом, и теперь я различаю, что он вовсе не стар.

Пришел отец с бабушкой Екатериной, строгой, серьезной старухой — родовым нашим апостолом. Она замуж вышла еще крепостной, родила двенадцать сыновей и всех их выпестовала в ужасающей бедности (они жили тогда еще в курной избе), всех поставила на ноги, поженила, отделила, и теперь все ее сыновья справно живут до сих пор; бородатые уже и старые, они ее все так же чтут и боятся, о снохах и говорить нечего, эти перед ней трепещут. Бабушка высокая, прямая, дородная, в широченном сарафане с проймами и в темной кофте, у порога перекрестилась и отвесила прохожему поклон. Мать бросилась ей освобождать в красном углу почетное место, стирая с лавки пыль и сор рукою.

— Проходи, матушка, проходи, разлюбезная, сюда… Вот тут тебе и местечко уготовано…

Бабушка вперяет в бродягу испытующий взгляд:

— Говори без утайки — вор али за политику?

— И понять никак нельзя, бабка. Мужики в ту пору барские луга самовольно косили… а я в сад залез… Ну, и пришили бунт.

— Вот дурак. Ты, значит, политикант. Еще в крепостное время у нас политиканты были, против бар бунтовали, так граф их в Сибирь на вечное поселение ссылал. Одно воспоминание от них осталось. А то еще были — стюденты. Вскоре после воли вот таких молодчиков, как ты, много топталось по деревням. Они были из образованных; наденут лапти али зипун, а сразу видно, что это не наша кость. К нам раз такой пришел бородатый и в лаптях и говорит: я печник. Я его подрядила печь поправить. Он не столько глину месит, сколь бар поносит да мужиков, что не бунтуем, словом, на злое дело нас подбивает. Мы сразу сметили, какой это печник. Муж Евграф, не говоря ни слова, да к старосте, староста к уряднику, а урядник к нам, Цап его! Да руки ему и скрутил. Глядь-поглядь, не печник он, а царский ослушник, стюдент, самый вредный человек на свете. Сходка тогда была, и на сходке говорил старшина: он есть унутренний враг. А унутренние враги — это, молодец хороший, поляки, жиды и стюденты…

— Студенты были со мной. Хорошие ребята. Социалисты-демократы. А я не студент. Я — христианин.

— Ну, коли так, то бог с тобой. Рассказывай, как освободили-то?

— Чудно меня освободили…

Подобие улыбки или усмешки промелькнуло на его мохнатом лице.

Он рассказал один из тех потрясающе жутких и в той же степени нелепых фактов мужицкого мученичества, которыми полна история царской деревни. Он залез с приятелем в сад графа на спор из удали, что принесет оттуда девкам карман яблок. Но нарвался на стражу, был схвачен и отправлен в кутузку. Это совпало со временем разгрома помещичьих усадеб в пятом году. Уездное начальство было тогда насмерть перепугано и усматривало в каждом, даже невинном, проступке селянина затаенный крамольный замысел. Вместе с мужиками, выкосившими у барина луг, ребят этих тоже осудили на три года каторги, осудили, как гласило решение, за «нарушение священных прав собственности и подтачивание коренных устоев царской империи», хотя весь-то убыток графа, причиненный этими «нарушителями», даже по подсчету самого суда, выражался в 16 копейках (4 фунта антоновки). Ребята фигурировали на суде бунтовщиками, а сам он — наш прохожий, зачинщиком и их вожаком. Члены суда — собутыльники графского управляющего — уж постарались. Когда этот парень отбыл каторгу, понадобился паспорт. Тут-то вот и есть зенит его хождений по мукам. Ехать на родину далеко. Да и денег не было. Он послал своему старшине и писарю письмо, чтобы выслали паспорт. Старшина ответил с родины: «Годовой паспорт выдать нельзя — нет готовых бланков». Наш парень согласился на временный и стал ждать. Без паспорта его не принимали в рабочие артели, и он в Сибири пробавлялся поденщиной: пилил дрова по домам, сплавлял лес, переносил вещи у вокзалов. Только и мечтал о паспорте. Ночевал под мостами, на улице, где придется, потому что без вида на жительство даже ночлежки не давали приюта. Наконец полиция его поймала: «Иди в арестантскую. Довольно бродяжничать. Пойдешь за паспортом по этапу».

— Ваше благородие, — взмолился он в полицейском управлении перед приставом, — сделай божескую милость, не отправляй по этапу. Семь тысяч верст пешком до Нижегородской губернии я не выдержу, хотя и молод. Как перед богом. Не бродяга я, не преступник… Всю жизнь мозоли на руках, — и даже показал свои заскорузлые мозоли.

Но эти самые мозолистые руки закованы были, записали его в арестантскую партию, выбрили половину головы, нашили бубновый туз на спину и отправили по этапу. Этап российский — не этап, он в тысячу раз страшнее самой каторги. Побывал он от Иркутска до Нижнего в пятидесяти четырех этапных тюрьмах. И в каждой — дикие издевательства, клопы, грязь, вонючая похлебка, мучительные ожидания. Шел он с 1909 года по 1917-й и наконец дошел до Нижегородской тюрьмы. Начальник тюрьмы подивился его выносливости, посмеялся над этой затеей полиции приводить человека к бумаге за семь тысяч верст, но все же изрек в ответ на горькую жалобу прохожего:

— Экая важность, что тебе, мужичок, в морду лишний раз дали. Не велика беда, что ты, мужичок, пешочком по этапу прогулялся, моцион.

Теперь он шел в родное село уже без конвоя! Когда он вспоминал о старшине и писаре, которые ему не прислали паспорт и даже не ответили «без смазки», он от злобы задыхался:

— Душегубы… Злодеи… Мучители… Теперь никуда не денетесь… Нет, не денетесь. Теперь мы вас мучить будем…

И всего больше беспокоило его, как бы до его возвращения старшину и писаря кто-нибудь другой бы не «кончил». Только из-за них он и шел туда, на родину.

Он бормотал как в бреду:

— Всех чиновников сперва царских перевешать. Они хуже грабителей и разбойников. Они разули, раздели Расею. Расея в крови захлебнулась. Теперь с ними расчет такой. Оторви ему ногу — это тебе за то. Оторви руку — это за это. Напоследок дурную голову долой — вот тебе за все, сплататор…

Много я на селе видел и скорби, и злобы, и всякой мужицкой скверности, но злобы этого мужика никогда не забуду. Сколько, стало быть, надо было перетерпеть и видеть несправедливости, чтобы вот к таким выводам прийти без посторонней подсказки.

— Я умирать уж собрался в тюрьме. Двенадцать лет собачьей жизни — это не фунт изюму. Наверно, по мне видно. Мне двадцать девять лет, а у меня волосы седые. И зубов нет. Цинга съела.

Он показал рот без зубов.

— И как это получилось, вроде чуда. Сижу второй год в камере, про меня забыли. Это в тюрьмах часто бывает. Вдруг слышу по трубе стучат: погляди-ко в окошко, в городе забастовка. Я полез к окошечку и вижу, едрена вошь, красные флаги, как в пятом году. Я весь задрожал. Ну, думаю, что-то случилось. Потом слышу крики с улицы: «Ломай двери! Двери ломай, бей фараонов, ура!» И точно вихрем меня подняло. Значит, восстание. Я схватил чайник и им в дверь давай ботать, что есть мочи. Выпустили меня. В коридоре полно народу. Стражников, конечно, бросать сверху вниз в пролеты, от них только мокрое место. На улице жгут тюремные «дела». Губернатора Гирса, видел, ведут в шубе два солдата, ругают его в крест, в кровь, рожа у него испуганная.

Бабушка и мы слушали в оцепенении.

— Что же это, бунт?

— Говорят, восстание.

— Нет, — сказала бабушка, — хоша это и восстание, но его хорошенько понять надо. Ивашка, иди-ко, я тебе что скажу.

Отец идет с ней за перегородку, и мы слышим разговор о приближении «страшного суда». Когда они вышли оттуда, прохожий уже спал.

— Восьмой десяток на свете живу, но таких новостей не приводилось слышать, чтобы губернатора схватили да по улице вели. И кто? Простые солдаты… Значит, сбывается речение свыше…

Она усаживается за стол, раскрывает библию, взяв ее с иконостаса, раскрывает на том месте, где ей надо, хотя неграмотна.

— Ну-ко, Сеня, прочитай из Апокалипсиса главу шестую про… имя…

Библию я читаю с тех пор, как выучился грамоте. Но бабушка знает ее все-таки лучше меня и, разумеется, ни в одной букве не сомневается. И не только не сомневается в том, что бог создал землю и человека и всю вселенную в семь дней, или что Христос воскрешал людей и накормил пятью хлебами пять тысяч человек, или ходил по морю как по суше, она нисколько не сомневается и в том, что все судьбы мира, судьбы всех государств и царей, и простых людей вплоть до жителей нашего села Тихие Овраги записаны в эту книгу, предопределены свыше, и стоит только раскрыть эту книгу, только прочитать и суметь разгадать.

Я прочитал ей это место:

…«И я взглянул, и вот конь бледный, и на нем всадник, которому имя смерть; и ад следовал за ним, и дана ему власть над четвертою частью земли — умерщвлять мечом, голодом и мором…»

Бабушка сидела недвижно, как изваяние.

— Постой. Наша Расея — какая часть всей земли будет?

— Шестая, — тут же подхватывает Евсташка бойко.

Бабушка гневно замечает:

— Ты не суйся не в свое дело, пигалица. Больно зелен судить о промыслах-то господних. Ну-ко ты поясни, Сенюшка.

— Братка правильно говорит, шестая.

— Не шестая, а четвертая, сказано тут. Стало быть, так и есть. А все ваши книги врут. Есть одна книга живота — вот она. Слышишь, Иван, про нашу-то Расею что сказано: посетят ее меч, мор. Вот она — правда-то, вся как на ладони. Кто же этот всадник? Антихрист, конечно. Вот он когда поднялся. Еще я молодая была, крепостной графа Орлова, его ждали перед волей. Когда графскую усадьбу жгли, тоже ждали. А вон он — объявился только в наши дни. Это уж, по всему видно, страшные и последние дни, Анна, мы живем, слышишь ли?

— Да как же, матушка, неужто не слышу. Напасть-то какая, страхи-то какие…

— Какие же, Анна, это напасти… Так ты про волю-то господню…

— Не подумав, матушка, молвила…

— То-то же!!

Мать, сама пятидесятилетняя женщина, не считала возможным ни в чем перечить свекрови:

— Пришли, пришли, матушка, уготованные дни… Три года в окопах детки маются. Уж неспроста это люди в земле заживо гниют. Значит, произволенье божие.

— Произволенье-то, оно все на наши плечи, на крестьянские, — говорит сам себе отец после ухода бабушки. — А кто породовитее, да у него мошна туга — тому и божье произволение как ветер в зад. А нам завсегда встречь.

На следующий день заявилась бабушка с окаменелым, строго торжественным лицом и, пугая мать пронизывающим взглядом, многозначительно молчала. Прошло несколько минут.

— Ну, Анна, — сказала она тоном пророческим, — час твоей скорби настал. Антихрист оказывает свою власть…

И она тут же беззвучно затряслась всем телом. Мать вскрикнула, сделалась белее полотна и в изнеможении рухнула на пол:

— Васиньку убили… убили родного, убили…

Когда она отлежалась, мы повели ее на село, где читалось письмо с Кавказского фронта. Сосед — товарищ Васи — сообщал, что все односельчане этого призыва, кроме его одного, вырезаны в горах курдами. Пехотный полк заплутался в ущелье, наткнулся на войско противника и, застигнутый врасплох, был начисто уничтожен.

«Мы в горах, как в лесу, — писал парень, — а курды в горах, как у себя дома, они нас нещадно режут и будут резать до тех пор, пока всех не вырежут. Когда конец войне будет, мы не знаем. И мир без аннексий и контрибуций все еще не наступает».

Мы повели мать обратно под руки. Плакать у ней уже не хватало сил. Агонизирующая тоска вошла в наш дом. О втором брате боялись и вспоминать.

Каждый день теперь приносил с собой возбуждающие новости. Народ был чуток к слухам как мембрана. В одну воскресную обедню прошла молва, что по выгону снежной тяжелой дорогой бредет солдат на костылях. В редкой избе тогда не было солдата. Не дожидаясь конца обедни, толпа ринулась на выгон.

Село наше Тихие Овраги окружено песками, стоит на скате холма и широкого оврага, по которому весною проносятся полые воды и отрезают наших жителей от остального мира. Выгон тянется по увалу между полей, от реки.

И вот, в самом деле, все увидели от воротец прясла ползущую серую точку. Толпа, ахая и охая, бросилась туда. Навстречу нам точка эта разрасталась и превратилась в человеческую фигуру, но странного вида. Солдат шел на отрезанных ногах, вернее, на коленках, под которые были подоткнуты жгуты тряпок. Культи, завернутые в марлю, торчали из подрезанной шинели сзади. Он был ростом с мальчика, не больше, но изможденное лицо землистого цвета выглядело слишком старым. На лице солдата отражался гнев против своего бессилия и упорство, с которым он побеждал каждый шаг, спотыкаясь о колеи и выбоины, падая и поднимаясь с помощью коротких костылей. Бабы принялись громко вопить. Никто не мог узнать, чей он. Узнали только тогда, когда мать его бросилась к нему и заголосила пуще всех.

Это был Митя Костылев, в просторечии — Митя Костыль, третий сын у матери. Двое уже были убиты, этот вот вернулся инвалидом. Узнав его, все стали еще громче голосить. Один он не плакал, двигаясь в центре этой толпы молча и упорно.

Он проковылял проулком, отказываясь от посторонней помощи. Сам взобрался на мостки, сам вошел в хату, сам разделся и сел на лавку, выставив вперед культи. Народ до отказа заполнил избу. Мужики здоровались с ним сосредоточенно и угрюмо. Бабы были воплощенное сострадание. Прижав к груди культяпкой чашку со щами — у него не было обеих стоп и левой руки по локоть, — он правой орудовал. Иногда его спрашивали про стужу в окопах, страшно ли там. На все эти домоседские глупости он отвечал с неохотой. Наконец он насытился, свернул ловко цигарку с помощью рта и пальца и спросил:

— Куда направляют у вас придерживающихся старого режима?

Непонятен был вопрос, все переглянулись и из приличия промолчали. Зато бобыль Егор Ярунин пустил контрвопрос:

— Я слышал, верно ли, нет ли, паря, по городам объявили народное право. Если это так, то, выходит, и богатому теперь не избежать порох нюхать.

Глаза солдата заблестели:

— А что ж такого? Надо обревизовать заводы, фабрики, учреждения, лазареты, куда спрятались богатые трусы, которые кричат: «Война до победного!» В то время, как к нам в окоп прислали старцев или убогих, между прочим. Это, конечно, неслыханное преступление. Одни истрепались, а другие, прикрывшись законом старого режима и капитала, нагуливают сало в тылу и блаженствуют. И, между прочим, всех этих стражников, жандармов, полицейских тоже в окопы надо гнать. А кто много страдал, того в тыл на поправку.

— Энто, ежели покумекать, стало быть, вы тово… за чужое богачество кровь свою проливали?

— Абсолютно верно. — Митя книг не читал, а ученые выражения любил до страсти. — Ведь у Николая Кровавого было шестьдесят миллионов десятин наилучшей земли, а у тебя, скажем, ни хрена. На содержание дома Романовых уходит в год семьдесят миллионов рублей золотом. Вот за это мы и кладем свою жизнь…

— Вот оно как, по правде-то, паря…

— Им нужен, к примеру, Константинополь и проливы, а мы должны проливать за них свою кровь.

— Модель это у них… тово… паря… на чужом горбу ехать…

Бабы начали вспоминать все бесконечные тяготы своей неволи.

— Извиняюсь! Поминают царя за обедней и его семью? — вдруг спросил Митя.

— Поминают, паря, и царя, и цесаревича…

— Все еще спекулируют на темноте? А религия, известно вам, что она — опиум для народа?

— Заказывают обедни во весь мах. Солдатки каждую обедню за здравие мужей последние копейки тратят.

— Несомненные предрассудки темных масс.

— Почти что так. Помолчали.

— И бабам равенствие вышло, говорят? — спросил Егор Ярунин с учтивой обходительностью.

— Абсолютная гарантия.

— Ну, если равенствие бабе, пусть она тогда идет на фронт.

— А если это самое есть не что иное, как враждебная нам пропаганда…

— Вот оно, паря, как?

— Факт. Трудящаяся женщина — тот же товарищ.

— Ну-ну! Стало быть, так. Прошу прощения.

— Прощение — лабуда. Подковывайся политически.

Пришел и Севастьян, семидесятилетний старик, здоровый и крепкий как дуб, высокий как колокольня, он двадцать пять лет прослужил в гренадерах и был георгиевский кавалер. Из рук белого генерала Скобелева получил награду за битву с турками на Шипке, чем безмерно гордился и о чем рассказывал всем весьма охотно. Он пришел на этот раз в новом мундире с медалью. Остановился у притолоки, согнувшись, чтобы не удариться головой о потолок, и спросил:

— Могу поинтересоваться, — спросил он, — а честь солдаты отдают начальству али как?

Митя поглядел на него с сожалением:

— Честь? Кукольная комедия. Отменена вне службы.

Георгиевский кавалер понурил голову.

— Не так тяжело это снести, товарищи, — заговорил Митя, — как тяжело, что старое не искореняется.

— Виноват, — сказал георгиевский кавалер, — выходит, вы нарушили солдатскую присягу… священный долг?

— Долг — это теперь иначе понимается. Долг солдата — блюсти равенство и свободу.

— А разве равенство разрешено начальством?

— Если будешь ждать начальство, когда оно скажет, что все равны, то ты, ожидая, десять раз подохнешь.

Старый служака загородил медаль.

— В настоящее время много солдат сидят за неотдание чести. Но это все только цветики. Ягодки впереди. Видать, вы ничего не слышали о перевороте?

— Слухи есть, но трудно им верить. Чтобы сложил корону сам государь-ампиратор…

— Николай Кровавый, — поправил солдат.

— Ну, министрам куда ни шло, могли дать по шапке, и стоит, проворовались, наверно, сукины дети. Но царя? Голову ведь это с себя снять. Без царя располземся, как слепые котята без матки. Да уж куда тут нам без царя? Да что уж?! Вся жизнь в разделку пойдет. Подумать — так страшно.

— А факт, дедка. Слетел Николка, честное мое слово. От нас это тоже скрывали. Дескать, царь уехал на отдых и за него оставлен Михаил. А нам зачем он? Хрен редьки не слаще. Все мы, солдаты, проникнутые чувством свободы, не могли быть хладнокровными и одним разом прекратили провокаторскую работу окопного офицерства: мы послали своего делегата в Петербург. Все моментально разъяснилось. Да, деспот свержен. Буржуи нас дурачили. Все разъяснил Ленин…

— Бунт? — промолвил старик тихо.

— Революция, — отчеканил солдат твердо. — Вся Россия на ножах.

Выйдя из избы, бабушка Катерина пояснила собравшимся:

— Ну, бабы, антихрист пришел. Вот его первый посланник. Обличив убогого, а душа сатаны. Вот тебе и «конь бледный», и «всадник» — смерть. Приготовьтесь к страшному суду…

А старик Севастьян заказал себе дубовый гроб, заказал сорокоуст и приготовился взять с собою на тот свет все регалии.

Накануне базарного дня, когда отвозили почту, вся ближняя родня собралась в нашу избу: и каждый, не слушая другого, диктовал мне письмо брату Ивану. Я суммировал факты и излагал их в порядке утомительного и длинного описания по заведенному образцу.

«Письмо пущено июня текущего 1917 года из села от твоего любезного родителя Ивана Евграфовича Пахарева и любезной родительницы Анны Ивановны и с детками Сенькой и Евсташкой. Дорогой наш сынок и любезный брат Иван Иванович! Во первых строках нашего письма посылаем тебе наше родительское благословение, нерушимое по гроб жисти, желаем тебе доброго здоровья, благополучного замирения и скорейшего возвращения на родину и уведомляем тебя, что мы все, слава богу, живы и здоровы, чего и тебе желаем, окромя драгоценного твоего братца Василия, зарезанного туркой, и легший теперь он в земле сырой, и безутешно все мы по случаю такого тяжелого горя плачем и плачем, и как то горе забыть, сами того не знаем, и одна дума у нас, как бы то же самое не случилось и с тобой, тогда кричи караул и зарывайся живыми в могилу. И еще посылает тебе низший поклон бабушка Катерина и еще посылает тебе…»

Дальше шло страницы две поклонов, и потом уже переходили мы к деревенским новостям. Тут диктовали мне наперерыв только одни женщины: свахи, тетки, кумы и т. д.

«В деревне у нас все, слава богу, по-старому. На днях сгорела тетка Маланья, поджег Охальников Тимошка, так и урядник сказал, пьяного Тимошку забрали тут же в каталажку и засудят теперь, дурака разнесчастного. На Крещенье все время вьюжило, и по этому случаю замерз Тимофей Мокрый, ехал он с базару и заплутался и в овраге замерз до смерти, а лошадь стояла, задутая снегом, осталась живая, но не годная к работе, и ее свели на живодерню. Барышова — солдатка, родила сына, от кого, стерва, не сознается, со многими нашими малолетками путалась, хотя они ей в дети годятся, и вот обгулялась на свою беду, бесстыжие ее глаза. И еще у нас большое несчастье — волк утащил одного ягненка, а у соседей даже целую овцу, а стрелять волков нечем, а что будет дальше, того не знаем. В кооперации ничего нету, только валяется пудра одна да зубной порошок, который нам без надобности. В колодец к Семену Коряге бросили дохлую кошку, свалили на нашего Евсташку, хотя он тут ни на волос не виноват. Гармонь твоя, завернутая в дерюгу, цела и стоит на полке без всякого употребления и ждет тебя. По случаю войны девки замуж не выходят, свадьбы на селе вовсе прекратились, такая скука, и девки ходят сердитые, пора бы им всем и детей нянчить, а они, как телки яловые, бродят по селу, скучают, а им по двадцати пяти лет, и их такая уйма, хоть пруд ими пруди…»

Здесь подъезжали к щекотливому пункту: надо было написать о Клавке Пияшевой, невесте брата. Только что наладился сговор, как грянула война, и вот теперь Клавка три года подряд получает от брата письма, и мать за ней следит, чтобы «не ославилась». В этом месте мать всякий раз останавливает меня и велит записать дословно:

«…И хотя по деревням прошел небывалый разврат, то там, то тут солдатки-гулены, ни стыда в них, ни совести — в войну, дескать, родить сам царь велел, и откуда это такой закон они взяли, — парням на соблазн и потеху, роду своему и себе самой на вечный зазор, но твоя Клавка как была, так и остается честная, в чем ты нисколько не сумлевайся…»

Здесь всегда получалась остановка. Вспоминались всем Клавка и брат. Дородная краснощекая девка из соседней деревни, Клавка была единственной дочерью у отца и наследницей дома. Это было мечтой матери — при четырех сыновьях заполучить невесту с целым домом. Мать во сне ее видит своей снохой и только думает о том, чтобы, как только придет брат, «сцапать невесту», богатую нарядами, из которых все до последней ленты учтены матерью. Вспоминают и брата, каким шумным успехом он пользовался у девок. Когда бы он ни приезжал на побывку из города, где служил официантом в ресторане, и в галстуке, при шляпе и тросточке ни шел на гулянье к девкам, мать была в восторге, она провожала его до околицы и долго издали любовалась им: «Сокол! Сокол ясный…» После этих воспоминаний и неумеренной похвальбы невестой и сыном, продолжалось письмо.

«…Сообщи, когда будет всеобщее замирение, а то все с ума здесь сходят и велят вам, что ежели замирения не будет, то пущай все солдаты соединятся заодно и самовольно уходят из окопов и цари пущай сами между собой как хотят, так и воюют. У нас — новый поп, зовут его Ионой, он нам подходящ — подешевле. Прежний нашел себе богатый приход и ушел, а этот и нашему приходу рад, он с дочкой, которая гулять не ходит, сидит дома с книгой, и на улицу ей выйти, видать, не в чем, хотя и поповна. На этой неделе вернулся из лазарета твой приятель Митька Костыль, безрукий и безногий, искалечили третьего у матери, а у Тарасова Ильи убили уже пять сыновей, и осталось в избе пять снох-молодух».

Потом следовали опять поклоны во второй раз и наставления беречь себя, уповать на бога, отца и мать не забывать, начальства слушаться, с товарищами дружить, вперед в деле не соваться, но и от всех не отставать… На этом письмо кончалось. Меня оставляли в покое, и я давал волю воображению, писал уже от одного себя, и притом сколько хотел и что хотел. На этот раз я приписал следующее:

«Братка! В именье графа прислали пленных австрияков с ружьями. Они будут сторожить графа. На днях поймали наших мужиков и отдубасили здорово. Яков кричал: «Пауки!» А урядник: «Тебе место в Сибири!» Поп проповедует: «Много терпели, осталось малость перенести, и внешнего врага одолеете». А мужики свое: «Хватит, попробуй сам». В Суроватихе разгромили солдатки лавку, а виновных не найдут… Вчера пришли к попу Ярунин Егор, Костыль, Яшка и другие: «Служи молебен за свободу». А он только плюнул. А в соседнем селе заставили. На площади поп возгласил многословие за борцов свободы. А в волости, в Дымилове, учитель вывесил красный флаг на школе. Монашки его изорвали. Ночью кто-то школу подсветил, и учитель вылез в окно в одних подштанниках. Хотел я выписать газету, отец не велит, чем больше, говорит, бумаги, тем больше брехни. Сообщи, что думают солдаты, им виднее. А у нас все говорят: зря влезли в эту войну. Японцы нам нахлопали, и немцы нахлопают, потому что все министры — изменщики, а не только Распутин. Верно ли — царя убрали, а царица — шпионка?..»

ТАК ПРОХОДИТ СЛАВА МИРА

Но увы, нет дорог

К невозвратному!

Никогда не взойдет

Солнце с запада.

Кольцов

Вот какие письма тогда получали мы от брата Ивана:

«И еще сообщаю вам, дорогие мои родители, и тебе, братец, что наше настроение на фронте чрезвычайно опасное. Наше солдатское настроение в ту сторону клонится, что надо взять власть в свои руки… И тогда все само образуется, и хлеб будет, и мир желанный будет, и полное народное право. А то, выходит, форменный бардак: один воюет, другой пирует. Пора обновить армию в окопах. Одни истрепались — спасу нет, а другие, прикрывшись законом капитала, мнут только баб в тылу и заливают в глотку. На фронт надо отправить всех полицейских, жандармов, монахов и пузанчиков, зажиревших в тылу. Мясо теперь, видать, употребляет только белая кость. Для пузанов, для буржуйского отродья хватает всего, а для солдата, для трудящегося — вода да хлеб с землей. Солдаты намного теперь стали смекалистее. Дорогие мои родители, скажите мужикам, чтобы они теперь никого не боялись, скотину смело пущайте по помещичьей земле и пашите графскую землю, никого не спрашивайте их, собак… Довольно попили нашей кровушки, потянули наши жилы. Берите сейчас же немедля в руки всю власть, а мы здесь не бросим ружья, а домой придем с винтовками, в полном порядке. Вы не думайте, дорогие родители, что будет хуже без царя Николашки, наоборот, без царя будет лучше в тысячи раз. Эта вся земля, которая была у царя, у графьев да у князьев, она будет вся ваша, в этом не сомневайтесь. Не платите ни копейки помещикам за аренду. Теперь жизнь свободная: что мужик, что барин, все одинаково. Ждем только конца войны, а тогда уж расправимся со всеми. И хотя сейчас дворян, князей нету, но подписывается один министр еще князем Львовым. Это ужасная хреновина. Значит, что-то там у вас в тылу не совсем ладно. Передайте мужикам, чтобы смотрели там за Временным правительством на местах. Временное правительство назначило пенсии по 7000 рублей царским министрам, а солдат в окопах босой сидит по колено в грязи. Какая-то получается явная неувязка. И среди нас сыновей помещиков да торговцев видом не видано. Еще ни одного я не встречал. Отчего это судят Корнилова долго? Суд один — рубай голову, и нехай ее черви едят, хватит такой сволочи… Говорят, что все решит Учредительное собрание».

Мы читали подобные письма, приходящие на село, каждый день. Мужики на беседы собирались после работ вечером, на завалинке пастуха Еремы.

— Дурашлив твой брательник Ванька, — говорил Андрей Чадо после прочтения письма. — Жди Учредительного собрания… Оно рассудит… Господ дворян и не пересилишь.

— А в других местах землю берут.

— Это — грабеж. Нельзя доводить до нищеты и помещика. Достаточно и того, что царя-батюшку с трона спихнули. Слыхано ли это дело, царей с трона шугать.

— Между прочим, — встревает Вася Долгий, — царей всегда глушили, как повествует история. Задушили Павла… Застрелили Александра, прозванного Освободителем. Теперь расчет пришел Николаю Кровавому… Не отвертится курва…

— Убивать никого нельзя. У всякого душа, она богом дана. И заповедь есть — не убий. Она, заповедь-то, господом преподана на горе Синае, на скрижалях, пророку Моисею.

— Ты вот на военной службе не был и болтаешь зря, — возражает Митя Костыль, — «Не убий», — это говорит поп. «Не убьешь — тебя убьют», — говорит офицер. Вот тут и сообразуйся. Богач бедного убьет — найдут оправдание, а бедняки богатого только тронь, сейчас же адвокаты определят, что это беззаконие…

— Вот таких, как ты, в пятом году вешали… И нынче вешать будут. Закон не пересилишь. Закон не аблакаты выдумали, а закон от бога.

— Говорят тебе, его аннулировали, божий закон.

— Божий закон никто не аннулирует, кроме самого творца. Он — вечен. По нему будут судить на страшном суде. Почитай-ка апокалипсис. Хотя ты, кроме политических прокламаций, ничего не читаешь, еретик. Погоди вот, тебя барин взгреет…

— Не взгреет барин, он и сам дрожит, как осиновый лист. Ежели уж до царя добрались, то барину тем более не поздоровится. Гучков подал в отставку. Есть слухи, что по шапке и Милюкова.

Семен Коряга, пчеловод, злой, длинный как жердь, заметил елейно:

— Вон пишут в газетах — в Киеве с трехцветными флагами ходят. Святая Русь подъемлет стяг. Сколько не крась Расею, она как пасхальное яичко: покрась его красненьким, а изнутре оно все беленькое…

И, помолчав, решает твердо:

— Социализм в крестьянской стране — утопия. Нам нужна крепкая власть.

— Кому это «нам»? — спрашивает Митя Костыль.

— Расее.

— Россия разная бывает.

— Вшивоеды, не понимаете, что нам нужны Дарданеллы. Братание с немцами пагубно… Анархия — вот наша пагуба.

— Анархия? Мы три года в окопах гнили. А ты здесь деньги наживал. Мошну растил…

Семен Коряга машет рукой, не хочет дальше спорить… Дымят махоркой сразу все. Егор Ярунин, батрак, заросший весь волосами, обремененный огромным семейством, в котором одни девки-перестарки, сокрушенно говорит:

— Третий год война молодых людей косит. И еще, может быть, тридцать три года будет косить. Так сказано в книге, «Черная магия» зовется… Но поглядишь, баб да девок уж очень много развелось на свете. Даже так много, что иной раз жалко их станет. И подумаешь: куда, думаешь, денется весь этот народ? И, кроме того, опять рождаются девочки. Мальчиков куда хошь можно определить, а девчонок куда?

— Свету конец, — говорит просвирня, — примета есть, курица петухом кричала. И уж если царей стали обижать, то господь этого людям не потерпит. Вот увидите, не потерпит… Покарает. Явит знамение.

— Отвяжись ты, ради бога, с царем, кобыла, — говорит беззлобно Егор Ярунин. — И про бога все говорят: «Да будь воля твоя», а когда будет моя? Вот где занозина.

— Яви, господи, чудеса, пошли свое совершение, — не унимается просвирня. — Перемена в святоотческом предании церкви противна. И ты, Егор, подержал бы язык за зубами, ибо сказано: «Да обесится жернов осельстий на вые его, да потонет в пучине морстей…» Это про тебя сказано, поганца. — Тяжело вздыхает: «Гробе мой, гробе, темный мой доме…».

Подошел Яков Ошкуров с журналом в руке.

— Новое наше правительство, министры-социалисты, как отцы родные, пекутся о нас, — говорит Семен Коряга и хитро смотрит на него.

— Защищал волк кобылу, оставил хвост да гриву. Пока народный защитник ряжку такую разъел, — Яков указывает на портрет Керенского во всю обложку журнала, — мы сами себе закон и защита.

Керенский с озабоченным лицом, бритым, опухшим. Он заложил за борт френча одну руку, другую за спину. Он в галифе, в коричневых крагах. Над черепом ровный ежик грязно-табачных волос…

Солдатки смотрят и морщатся. Одна из них тычет ему в лицо жирным, в земле, пальцем:

— У, толстомордый марафетчик… Устервился, идол. Мы мужей ждем, а он: «Вперед, до победного». Чтоб тебя разорвало!

Собирается народу все больше и больше. Уж завалинки не хватает, полегли на лугу перед избой, под раскидистым тополем… На околице заливается гармошка, пылят дорогу кони, их гонят в ночное…

Вечереет. Слышно хлопанье кнута.

Сосед, Василий Береза, весь как лунь седой, кряжистый, с железными руками, вечный хлебороб, тоскующий по добротному земельному наделу, говорит сам с собой:

— Сто программ, сто партий, и каждая коробы счастья сулит, поди-ко, разберись. Не подвох ли тут какой?.. Вот помитингуют, посудачат, а зад мужику, как в пятом году, лупцевать станут. И никто ничего толком не разъяснит. И в Питере одна только склока. Мы — народ темный, нас всякий обманет. Когда нам землю дадут? Когда ее, матушку, трудящему человеку передадут взаправду? Одни только посулы. Народ — вперед! Свободу — народу!» Сколько раз мы слышала. А как до точки дошло — постой-погоди, жди большого собрания. Вон Онисим Крупнов говорит, собранье-то это все рассудит… Держитесь за социалистов-люценеров. Михайла Иванович то же говорит. А Яшка Ошкуров за большевиков тянет… Митька тоже. Народ-то больно уж вы беспутный, голь перекатная… Как вам поверить?! К кому податься? К какому берегу причалить?

Подошли слепцы — старик с девочкой, запели под окнами гнусаво:

По хотению Вильгельмову,

По велению антихристову

Понапущена война кругом земли.

На корню война хлеба повыела,

На корню людей земля повыбила.

Да спокон веку такой не было,

Тягче грома война, острей молнии…

Вздыхая участливо, старуха, жена пастуха Еремы, высунула голую руку в окошко с ломтем хлеба. Девочка растопырила подол и ломоть поймала. Слепцы присели на завалинку и, разломив ломоть, принялись есть.

— Ну что, убогий? — спросил Андрей Чадо, — Ходишь ты по российской земле, топчешь дороги и, хотя свету божьего лишился, много слышишь… Что в народе за смута началась?

— Бредем мы, дородный, из Лукоянова села и такие страхи видели — не приведи господи видеть другой раз. Народ точно с цепи сорвавшись…

Все насторожились.

— И вот, стало быть, пришли лукояновские мужики к барину… Ладно, а у того барина охрана из черкесов была. Но и охрана супротив всего народу не устояла, сдала оружье. «Все, — сказал барин, — все, братцы, ваше, все народное. Берите, только меня не трогайте». Ну, и народ их всех отпустил и принялся бариново добро делить. Долго ли, коротко ли делили, только присланные солдаты с красными околышами, с пиками окружили, стало быть, именье и кого захватили, тому дали плеток. Да как давали-то! Покладут мужика на пол и становятся один ему на спину, другой на ноги, портки снимут и всыпают в задницу до обморока. И так всех подряд пересекли.

Старик стал шептать молитву среди всеобщего безмолвия.

— Только трое умерло, господь миловал… Всего только трое. И с той поры зачастили делегаты в волость и зачали грозные бумаги читать. Дескать, грабить нельзя, дескать, ежели мужики сделают по всей стране беспорядок, то сами все испортят. Чтобы войну вести до победного конца…

— И кем он держится, гад, Вильгельм проклятый? Почему он не слетает, как наш Миколка?

— Не нашего ума дело. Видать, у него в других странах заручка есть…

— Ну, а мужики как сейчас, присмирели ли?

— Куда там! Как только солдаты уехали, барина в реке нашли утопшим… Сейчас мужики тайно лес возят. Дном все спокойно, все отдыхают, а как только ночь наступила, так всем селом в барский лес…

— А под Арзамасом что делается?

— Под Арзамасом я тоже был. Там барские винные заводы громили. Спирт ручьем тек, так как были все пьяны и черпали чем попало и как попало. Друг дружку толкали, давили, ни проезду, ни проходу. Лезли все к бакам, зачерпнуть. И вот, паря, ходили по колено в спирту, все мокрые… Идешь мимо деревни, спиртом разит. Только в поле и был вольготный дух. А как только перепьются, известное дело, начинают курить. Все селения кругом охватило пожаром, и людей сколько погорело — тому и счету нет.

Напряженно молчали.

— Многие бережливые да запасливые бабенки из ближних сел много заготовили спирту в кадки. Так бойко сейчас торгуют, озолотились…

— И сам ты видел, как крестьяне бар громили?

— Как же, сам видел!

— Так ведь ты слепой?

— А я ушами мир узнаю. Что не пойму, внучка доскажет. Вот она здесь, сама расскажет, как цепью мужики на именье шли. А солдаты, которые именье охраняли, были пьяны вдрызину. Бабы отняли у них ружья, да и давай стрелять. А мужики начали шарить по именью. Барин в окошко убежал. К вечеру была люминация. Подсветили именье-то…

— И до чего же народ обнаглел, — заметила просвирня. — Боже, спаси Расею… уж так затомились.

— Мать твою и так и этак, — ругается Егор Ярунин, — помолчи ты хоть минутку, чурбан с глазами… колода.

— Дурья ты башка, — говорит Егору Андрей Чадо. — Одно спасение сейчас — настоящая твердая власть. Вон, у попа, сказывали, какой-то Пуришкевич прокламацию расклеил: «Долой жидов и Советы…» Значит, тоже против немецкой пропаганды…

— О немецкой пропаганде я тоже слыхал, — сказал слепец. — Приехал из Германии в Россию в вагоне за пломбой самый главный смутьян. А от него сейчас вся эта смута и приключилась. Вильгельм послал, обхитрил, стало быть, всех наших. И мутит теперь этот человек всех, и мутит, спасу нет. И никто, паря, не может с ним совладать. Может, это и в самом дело антихрист. И вот пошло теперь врозь все, пошло да поехало. И в народе та смута привилась и растет с каждым часом. Приметы есть, что дальше будет еще хуже.

— А отчего, дедушка?

— Приметы, говорю, есть, истинные приметы… В селе Гагине молодая девка родила. Когда это случалось? В Княгинине попа удавили. Непостижимо, на нем божий сан. В Мурашкине барыню нашли в постели мертвой. Непокорство, озлобление ужаснейшие. Вникните в это дело хорошенько. Ведь свету конец… Бывало-то дети у отцов, а слуги у господ каждое воскресенье прощение выспрашивали, а ныне сын на отца, батрак на хозяина… Уж поверьте моему слову, не к добру, а к худу все неисчислимые приметы эти.

— А какие еще приметы есть, дедушка? — спросили бабы.

— Вот мышь мне за пазуху заползла, православные, — быть большой беде. И нынче небывалый урожай рябины, это или к чуме, или к огромадным смутам… И заметьте, где бы я ни лег, где бы я ни спал — домовой не дает мне ни сна, ни покою. Всхлипывает рядом, паря, плачет, хохочет, когтями дерево скребет. И доводится мне спать на воздухе… Домовой, он свежего духу не выносит. И вот, дородные, сами вы видите, пришли везде на народ напасти: голод, мор, войны, безбожия, ссоры, пересуды, непослушание, блуд, лихоимство, разбои…

Слушатели притихли.

— Как же, дедушка, быть? Как же все это остановить?

— Остановить это можно только одним маневром. Кто кость-невидимку найдет, тот людей от напастей избавит.

— А что это за кость такая, дедушка?

— Кость-невидимка заключается в черной кошке. Живет на свете черная кошка, в ней нет ни одного белого волоса. И кто эту кошку найдет да выщиплет всю ее шерсть, станет он ее варить в чугунном котле. И все ее кости истают, кроме одной. Вот эта кость и есть невидимка. Кому на роду написано достать, он достанет ту кошку и кость. И станет невидимкой. И будет, паря, ходить он по земле никем незрим, и станет он уничтожать, кого захочет…

— А кого он уничтожать будет, дедушка?

— А вот уж этого никто знать не может. Это есть великая тайность, за чьи грехи на народ глад и мор наслан…

Бабы стали креститься и охать в страхе.

— Вот нас и будет уничтожать, — сказала просвирня. — Богу нагрубили, царя с престола спихнули… Пропадем мы без царя, как без пастуха овцы…

Вдруг Митя Костыль качнулся перед стариком на деревяшке:

— Ты откудова, земляк, будешь?

— Чаво это?

— Знаю теперь — вятский… Расскажи, как у вас там революция проходила.

— У нас — слава богу, плохо. У нас — народ богобоязненный, ждут Учредительного собрания… Порядок полный, старшина, староста, урядник — все на своих местах…

— Дураки, вот и ждут Учредительного собрания, — заключил Митя, — серость мужицкая…

— А что революция нам дала? Одни только беспокойства. Революция в России не должна быть. Это я от многих степенных людей слыхал и, между прочим, от вашего барина графа Пашкова. Он благородного сословия и учености превеликой, он во всех землях бывал… Так вот что от него я слыхал: сперва она должна быть в Англии да во Франции, где народ слишком образованный. А в наших местах, с нашими дураками революцию не провести. Ничего не предвидится, кроме грабежа да охальничества. Вот и у графа в лесах начали пошаливать…

— А что ж такого, — возразил Егор Ярунин. — Он с нас тоже дерет… За порубку трех жердей я штраф заплатил громадный… Видишь! Да еще всыпали, три недели не садился. А сколько мы перепоили уряднику, да старшине сколько на пойло мужицких грошей пошло. А они — заграбастали все: и леса, и луга, и озера… рыбу половить негде. Царя не стало, а порядки одни и те же: сруби веник — граф тебя притянет к Иисусу…

Встревает баба:

— Я так и мужу написала. Бросай воевать, приезжай домой. Пока вы там воевали, здесь богачи еще богаче стали… Разжирели на ихней крови… идолы… Наши коровы поели графскую траву, так вот тебе, считают это уже злодейством. Мужики, гонимте завтра стада в графские покосы… Я сама коров стеречь пойду…

— Земля не уйдет от мужика, — сказал Митя Костыль. — А вот винтовку надо крепче держать…

— Пропала Расея-матушка, пропала, — сказал Андрей Чадо. — Бога забыли… Бога заместо половой щетки почитать стали…

— Какой уж тут бог, коли все сверху видит и молчит. Нам иконки присылали на фронт, а табаку нет. Вот тебе и «Спаса, господи, люди твоя…» Он — богатым нужен… Графу был нужен… А мы и бога, и графа по шее. Распровидел я в пятом году, какую нам казаки дали революцию, подряд всех лупили за такие дела, — сказал Ярунин.

— Мне самому влетело здорово, — добавил слепец. — Тогда вот и глаз лишился. Как плеткой хлестнут до глазам, с той лоры света божьего не вижу. И по миру хожу, около монастырей, церквей харчусь. Благодарю создателя, еще не все от веры православной отступились…

— Видите, куда он гнет! — воскликнул Митя и затанцевал на деревяшке. — Душу мне на части рвет старорежимными речами… Ты иди, старик, отсюда подобру-поздорову и монархическую заразу не разноси… А то я дам тебе в загривок, и костей не соберешь… Программа твоя явно царская и давно устаревшая. И сам ты человек темный и вредный. И только по убогости твоей мы тебя не прибьем. Уходи скорее, дурья голова.

Старик встал, поправил котомку и вскоре скрылся в проулке. Он направился к барской усадьбе. После выяснилось — это был корниловский офицер, загримированный под нищего, из усадьбы графа.

В ту пору разошлись мужики за полночь.

На другой день наш пастух Ерема, никем к тому не подстрекаемый, загнал крестьянское стадо на барские луга и потравил их. Управляющий приказал работникам, военнопленным австрийцам, окружить Ерему и вырезать ему икры. Австрийцы, их было человек пятьдесят, составляли тогда и охрану усадьбы. Толпа мужиков, принесшая Ерему на носилках, напала на охрану и одного австрийца забрала в плен. Народ собрался опять у хаты пастуха.

Дважды плененный австрияк в разодранной серой шинели и национальной кургузой шапочке сидел среди мужиков, и все наперерыв требовали от него рассказать, как и чем вооружена усадьба. Он ничего не понимал в этом гвалте и беспрерывно дрожал.

— Ты скажи, — говорил ему каждый, — оружие у барина где спрятано? Ну, левольверы, пушки, пулеметы. Сознавайся, тебе легче будет, мы тебя не убьем…

Он только повторял непрестанно в ответ:

— Я — фоеннопленный зольдат. Я — исполняйт сакон. Я — нишево не знайт…

Подошла с гармошкой группа ребят, и песня, полная звона и отчаянной удали, пронеслась над толпой:

Ты скажи, скажи, братишка,

Где нам жизня хороша.

Пораскинь-ко ты умишком,

Хуже немец али вша…

Парни подняли австрийца на кулаках и бросили на землю. Топтать его мужики не дали.

— Оторвать ему башку — и в овраг, холуй, — сказал Вася Долгий и потряс над ним гармошкой. — За помещичий карман, сука, держишься? Тебе Вильгельм с Миколашкой дороже брата?!

Австриец на земле корчился и стонал, ожидая жестокой расправы.

— Скоро все наше будет, земля и воля, луга, пашня, леса и вся барская скотина! — кричал Вася над ним как заклинание. — За кого ты руку поднял, холуй?! Ты поднял руку за эксплуатирующего весь труждающийся народ смердящего гада…

И опять мужики топтать австрийца не дали. Его подняли и посадили на завалинку. Он был жалок, беспомощен и перепуган насмерть.

Вася поглядел в его сторону брезгливо и махнул на него рукой.

— Моя сестра тринадцатилетней девчонкой в барском пруде купалась, так управляющий ее застал и велел полчаса под водой держать, чтобы она запомнила, как барский пруд мутить. Откачали ее, но кликушей она стала на всю жизнь… Вообразите себе, братцы, могу я на барских холуев вполне равнодушно смотреть?!

Он пинком сдвинул австрийца с места. Тот молчаливо потер ушибленное бедро. Митя Костыль, уже вошедший во все интересы мужицкой жизни, загородил австрийца от толпы, сел с ним рядом и сказал:

— У меня брата австрийцы убили. И вот как это случилось. Ушел он в разведку. И вот сижу я у реки, покуриваю. Жду его. Вижу, по реке кто-то пробивается. Темно, я и говорю другу: «Федя! Враг какой-то пробивается, что ли?» Вскочил, черная груда на воде. Я хвать рукой — шерсть вроде. Спичку друг зажег, — я брата Ваньку держу за волосы. Лица нет, какое-то месиво, а одежда его. Ну, вытащили, помолились для приличия, зарыли в землю и пошли…

Все с напряжением молчали. Австриец с мучительным вниманием пробовал разобраться в смысле Митькиной речи.

— А только одно скажу: австрийского солдата тоже надо понять… И они проливали остатную кровь… И они из окопов не вылезали, а спроси его: чего ради, не знает, политически не подкован… Я три года в окопах мок, жил и чах. Теперь вот видите, — скрючившись на костылях и махнув обрубком в лохматом рукаве рубахи перед лицом стоявших, сказал он, — раньше был я, к примеру, столяр. Сижу на первой линии в окопе и думаю: вот, к примеру, против меня сидит австрийский плотник или, может, мужик серый — чужой, и должен я его убить. Должен я его с винтовкой, как зайца, караулить. Помню, только высунул он морду — бац, сразу смазал. Ну, а за какую его провинность, скажите на милость?! Ну за что я его, братцы, ухлопал?

Стояла свинцовая тишина. Австриец пожирал Митю овечьими кроткими умиленными глазами…

— Потом мы с ними уже брататься стали, хотя министры и недовольны. Бывало, как офицеры уйдут, — так мы вылезем из окопов и бежим друг к другу… Они нам сигары, мы им хлеб…

— Я — зольдат, — сказал австриец смело, — я нишево не знайт…

— Понял, — заулыбались бабы. — Жена-то есть ли? Живешь ли с бабой или холостой?

— Холестой… Три года холестой…

Бабы стали гадать…

— Жена есть, но три года он в разлуке.

— Нет у него жены, — определили девки. — Это он от грязи старообразный, а он не брился еще… Парень он…

Он прислушался, вдруг что-то сообразил и торопливо и радостно стал копошиться в зловонном гашнике брюк. Он разорвал заплату и вынул из-под нее в грязной бумажке завернутый портретик. Девки сгрудились, стали разглядывать. Там заснята была девушка в старомодной кофточке с вытаращенными глазами в напряженной позе. Руки ее лежали на коленях. Девки узнали в ней крестьянку, принялись оценивать ее достоинства и красоту лица. И решили, что она невеста. Австриец пояснил, что он обручен с ней, но не венчан…

— Так вот что, — сказала старая девка Фекла, — не видать тебе ее… Выкинь ее из головы… Войне конца-краю нет… Граждане, — сказала она, обращаясь ко всем, — вы его не трогайте… Я беру его в дом…

В то время обычным было делом среди шатающихся по деревням военнопленных застревать у приглянувшихся девок, вдов и солдаток и приживаться навсегда. Этот австриец не совсем понимал свою роль и только виновато улыбался девкам, которые расхваливали хозяйство своей подруги (самое ее хвалить духу не хватило, она была чрезмерно толста, веснушчата и перезрела).

— А ты полно, парень, иди! — они подталкивали австрийца к зардевшейся, как маков цвет, подруге. — Иди, не бойся. Справный ее дом, дом — полная чаша. Целый двор скотины. Доволен будешь. Приживешься и своей австриячки не захочешь…

Девки уже ухватили его за руку и боялись отпустить…

— Натерпелась в одиночестве-то, страсть, — зачастили бабы. — Счастье ей, вековушке, привалило…

Под общее ликование Фекла повела парня к дому, в котором остались только старики, — четверо парней были убиты.

Следует сказать, забегая вперед, что он так и прижился у нее и состарился уже в колхозе, этот австриец. Был он на все руки мастер, развел большую семью и положил основание на селе новой фамилии Австриякиных. А в то время он сыграл определенную и положительную роль в истории борьбы наших мужиков с графом Пашковым. Его переход к нашей девке в дом парализовал волю барских охранников — его товарищей. Они перестали мужиков преследовать, а те перестали их бояться. Наутро всем селом, кроме богатых мужиков, вышли пасти стадо в графские угодья. И пасли до вечера. Это было большим торжеством на селе.

Но торжество было преждевременным. Управляющий имением испросил черкесов у губернатора. Черкесы прискакали на конях, окружили стадо и передали Ерему в руки графского Малюты Скуратова. Управляющий, тот самый, который велел держать Васину сестренку под водой полчаса в назидание прочим смельчакам, был очень изобретателен на наказания. Он сам вышел из батраков, поднялся по лестнице усердного угодничества, унизительной лести и каменного жестокосердия к своим же и, как всегда в таких случаях бывает, добравшись до верха вожделенного благополучия лишь к концу жизни, готов был для его сохранения спускать шкуру с каждого, лишь бы приказал хозяин. При этом он пользовался всеми традициями стародавнего барства, унаследованными от застенков крепостнического быта.

Тем же вечером стало известно, что граф пригласил к себе нашего церковного старосту Онисима Крупнова. Про Онисима Крупнова говорили, что у него «денег куры не клюют», что он скупал чесоточных, изнуренных, полудохлых лошадей и продавал их в городе за коровятину. Когда царя свергли, он ходил с красным бантом на груди и повесил над лавочкой портрет Керенского. Портретами Керенского он снабжал всех бесплатно. И вот тут вдруг скрестились пути барина и Крупнова.

В конце XIX века дворянская ветвь Пашковых породила проповедника и основателя христианской секты евангелистов, вошедших в историю под названием «пашковцев». Основатель секты жил в Петербурге. Это был блестящий полковник, фантастически богатый человек, жуир и донжуан Григорий Александрович Пашков. Проведя свою жизнь в кутежах и неописуемом разврате, растратив под конец здоровье, он пришел к тому выводу, что и все пророки древности, и все мудрецы, и все историки, общественные деятели, реформисты и революционеры всех времен и национальностей ошибались в выборе средств для удовлетворения вопиющих нужд простого народа и для приведения его к полному счастью. Вот он это средство отыскал.

Вернувшись из Парижа в свое единственное имение в Нижегородской губернии, он принялся за издание евангелия со своими комментариями. Он нанял книгонош. Книгоноши стали разносить по избам сочинение графа «Путешествие пилигрима в небесную страну». Кроме графской прислуги, никто сочинение не приобрел.

Граф увидел себя как бы в фантастическом царстве чуждых ему и темных сил. В Париже он все понимал и ему были близки лицемерие и лесть высокопоставленных дам и остроумные великосветские хлыщи, и непонятно и страшно стало среди мужиков-кержаков… Этот твердый окающий волжский говор пугал его, а мерзкие выражения: «Ваше барское дело только пить да гулять, да гнуть нас в три погибели» — заставляли его вздрагивать даже тогда, когда он вспоминал их в своей кровати. Слова «свобода», «народ», «представительство» вызывали в нем судороги. Монархическая газета «Новое время», единственная газета, которую он считал порядочной и читал, и та казалась ему недостаточно ортодоксальной. Жизнь прошла, решил он, в сплошных заблуждениях. Он выглядел глубоким стариком, жил без семьи, без жены. Теперь, считал он, в остаток своих дней самой историей обречен на подвиг, чтобы спасать родину. Спасать от чего? От катастрофы. В чем он видел катастрофу? В том, что трону угрожает опасность, а стало быть, и всей России, а за ней и всей цивилизации мира, — таков был ход его мыслей.

Всех несогласных с ним он считал «красными злодеями». Перед портретом императора Николая горела у него неугасимая лампада, а всю прислугу свою заставлял он справлять, кроме обычных постов, еще постные дни в среду и пятницу. Думу он считал исчадием ада и про Милюкова говорил: «Этот богомерзкий профессор»…

Подобно всем отчаявшимся аристократам, он видел исцеление народа от «сатанизма» в восстановлении колеблемой социалистами любви к царю и православной церкви. Теперь во всем барском доме горели перед старинными иконами свечи, вся прислуга от повара до конюха молилась, и каждое утро в усадьбе за здоровье царя служили молебен. Прислуга из нашего села шепотом рассказывала родным: «Замаял граф на моленье, все лбы в земных поклонах раскровянили».

Из наших сельчан только попа, просвирню, Онисима Крупнова да Андрея Чадо считал он вполне благонадежными. В зимние короткие дни ходил граф в халате по большим комнатам огромного барского дома и поправлял перед иконами свечи, слушал страшную вьюгу за окнами, а осенью, когда барабанил дождь без умолку по крыше, он валялся на диване и вел с управляющим — верным своим слугой — разговор о зловредных настроениях на селе и о том, как же, наконец, восстановить «ослабнувший фетиш» — веру в царя и церковь. Теперь он и религиозный фанатизм раскольников наших считал богомерзким по той простой причине, что от него пахло мужицким своеволием. Все свое время граф теперь убивал на обдумывание нового сочинения: «О божественном происхождении власти венценосцев, о непререкаемой полноте ее и о безграничном ее величии». С неистощимым усердием принялся он переписываться со столичными монархистами. Слова «гибель», «разложение», «крах» все чаще употреблялись в письмах.

Революция в феврале и отречение царя от престола уложили его в постель. Известие о корниловском мятеже исцелило его. Он бодро встал с постели и со слезами на глазах целый день молился.

— Как десница божия всегда грозно карала тех, которые поднимали руку на венценосцев и вносили в жизнь смуту, огонь и меч, так она покарает всех и на этот раз, — прочитал граф всей собравшейся дворне после молебна цитату из своего сочинения.

Он оживился, восстановил свои связи в губернии, наладил информацию со столицей. К нему начали стекаться все, недовольные изменениями в стране: старые графини, спившиеся полковники, все, все, выброшенные в мусорную корзину истории, которую граф принимал за «подлинную Россию». Так основалось в этой усадьбе гнездо монархистов. Ему удобно было тут, на отшибе от села, в ста километрах от города, в глухих лесных трущобах… Кругом непроходимая чаща: волки, медведи, есть где спрятаться тому, кому это надо было.

То утро, когда граф пригласил Онисима Крупнова, он прежде чем принять его, посвятил разбору нового сочинения в кругу избранных своих друзей. Текстами из священного писания обосновывал граф божественное происхождение царской власти. Временное правительство называл «совещанием лукавых сил» и призывал народ ему не повиноваться, поднимать «крестовый поход» по всей Руси в пользу попранного престола. В сумрачной гостиной все гости были в сборе: беглые царские генералы, разорившиеся помещики, у которых уже разгромили усадьбы, столичные святоши, необузданные монархисты, жаждущие поворота истории вспять. Все они теперь собирались стаями, как волки в голодную зиму, и жались друг к другу. Отдельно ото всех, в углу, сидел тот, который ходил слепцом по деревням, выполняя какие-то таинственные задания каких-то таинственных центров, о чем никому он ничего не говорил. Даже граф не был посвящен в эти тайны. И никто больше ничего не знал, кроме того, что он участник корниловского мятежа и практик монархического движения и что он прибыл в губернию с очень важным поручением. Все благоговели перед ним, называли его «барон». И только на нем его солдатская потрепанная одежда никого не шокировала. Наоборот, она создавала вокруг него ореол подвижника и таинственной силы.

В этом зале, устланном коврами, с дубовыми массивными дверями, завешанными тяжелыми бархатными портьерами, с венецианскими окнами, с портретами по стенам губернаторов, жандармов, архиереев царила когда-то умопомрачительная роскошь. Сейчас все поблекло, посерело, позапылилось, и штофные обои, и портреты, и канделябры, и консоли — все поизносилось. Портреты важных господ в генеральских мундирах почернели. На обоях виднелись светлые пятна: видно, картины упали, и их назад не повесили. Все говорило о запущенности: и отсыревшие стены, и покоробленная мебель в мягких поистертых чехлах. В этом полумузейном зале жались сейчас к стенам фигуры беглой аристократии государства Российского. Больше всего тут было женщин в старомодных платьях, с претензиями на благородство и изысканный вкус. Девушка в черном бархатном платье с камеей на груди сидела подле хозяина и читала его рукопись. Сам автор следил за впечатлениями по лицам слушателей. Когда ему особенно нравился собственный оборот речи, он останавливал чтицу к говорил:

— А как, господа, убедительно ли сказано?

— Превосходно, — хором отзывались женщины, — очень остроумно, граф. Напоминает Жозефа де Местра.

По окончании чтения обменялись мнениями. Встал высокий толстый человек в широкой рясе. Он говорил, что граф прав: все спасение России в восстановлении истинно русских охранительных начал.

— Начала православия, самодержавия и народности составляют последний якорь нашего спасения и вернейший залог силы и величия нашего отечества.

Он произнес это торжественно, как на проповеди, и сел.

— Верноподданность — великая сила, ваше преосвященство, — сказал владыке старый генерал с сизым носом, сидящий по соседству, — напомню, ваше преосвященство, крылатую фразу писателя Кукольника: если прикажет государь, завтра буду акушером… А?

Наконец вспомнили, что не говорил еще таинственный посланец столицы, и все стали просить его высказаться насчет текущего момента…

Он сказал:

— Я, господа, дворянин и офицер. Я человек дела. Отчаянные болезни требуют отчаянных средств. Не речами и резолюциями разрешаются великие вопросы эпохи, а железом и кровью… сказал Бисмарк. Надо объединяться, пока озверелая солдатня и быдло пугачевцев не перерезали нас в постелях…

Вот в это время вошел слуга и доложил о прибытии Онисима Крупнова. Услышав, что это — мужик из села, дамы пожали плечами и многозначительно переглянулись. Некоторые высказали возмущение. Только один граф знал да его высокочтимый петербуржец, какой вес имел этот мужик на селе и как сейчас все благополучие графа и исход его дела зависели от мошны Онисима. Граф, оставшийся без денег, вынужденный содержать целую ораву гостей, будучи убежденным, что дубраву все равно мужики вырубят, решил продать ее Онисиму, который давно на нее охотился.

— Господа, — сказал граф. — Сейчас вы увидите грядущего хозяина сегодняшней России, мужика из села, у которого столько николаевских кредиток и керенок, что он может закупить сразу всю усадьбу… А чешется он пятерней и расписываться не умеет… Есть все данные полагать, что социалисты готовят его депутатом в Учредительное собрание по нашей области. Этому кулаку я должен с почтением жать руку и даже притворяться его другом… Придержите нервы…

— Париж стоит мессы, — сказал барон.

После этого с большим нетерпением ожидали хозяина сегодняшней России. Онисим Крупнов вошел в гостиную медленно и неуклюже, озираясь, хмурясь, осторожно опуская на ковры смазные сапоги. Сразу наполнил зал запахом дегтя и прелых портянок. Весь он был пыльный, пришел с гумна, и даже солома застряла в бороде. Он не знал, где и как стоять, и был как слон в стекольном магазине. Он снял картуз и сказал уверенно густым басом:

— Мир честной компании. Дамскому полу поклон на особицу. Ты звал меня, барин?

Граф сказал:

— Барином был мой отец вашему отцу, Анисим Лукич. А мы с вами на равной ноге — граждане свободной России. На равных правах.

Он подал Крупнову руку и усадил гостя на мягкий стул. Стул затрещал под ним. Онисим привстал, поглядел на бархатное сиденье, потрогал покосившийся стул и сказал:

— Это для деликатного пола. А что касаемо равных прав, барин, то это одна только прокламация. У тебя одного лесу в Заволжье тысячу десятин, а я за каждой палкой должен идти к тебе… да низко поклониться за свои-то кровные…

— Никто не виноват. Твое — есть твое, а мое — есть мое…

— Мое мной и заработано, — он показал руки, как грабли, — а другим всю жизнь манная с неба…

— Мне, например, отец оставил. Это тоже законное наследство.

Онисим усмехнулся.

— Хорошо, скажем, тебе отец оставил, отцу отец оставил, а первый-то в вашем роде каким манером сумел тысячу десятин отхватить?.. Вот в этом вся тайность… Ежели тысяча сельчан и деревца не имеют, а ваш отец один тысячу десятин имел, значит, и премудрость его одна — хапнул.

— Хапнул? — спросила девица. — Что может значить это слово?

— Присвоил, стало быть, общее… Не заработал, а объегорил ближнего, и ежели другой таким манером приобретенное тоже хапает, нет в этом никакого зазору и названье этому — вор у вора дубинку украл.

Все в ужасе молчали. У девицы выступили красные пятна на лице. У владыки мятежно вздымался живот. Дамы поедали Онисима лихорадочно воспаленными глазами. Один барон был спокоен…

— Отречемся от старого мира, отряхнем его прах с наших ног, — сказал он в тон Онисиму.

— Справедливо. Будьте в том уповательны. — Он поглядел на грязные свои сапоги с приставшими к рантам комьями засохшей глины. — Не преминем отряхнуть прах.

Владыка сказал:

— Основывать свое благосостояние на разрушении чужого — это противоречит заповеди господней. Помнишь: «Не укради». Пятая заповедь наша…

— Так какой же это грех — отнять наворованное? Это — только справедливость — покарать блудодея, чтобы было ему неповадно. — Онисим еще сильнее усмехнулся. — Я вот слышал тут за дверью, слуга-то меня не сразу пустил, как вы тут царя хвалили… Помазанник, самодержец и никаких гвоздей… Но там же, в той же самой книге сказано апостолом Павлом: «Несть бо власти, аще не от бога». Не о царях сказано, а о всякой власти, в том числе и о Временном правительстве… Значит, и президентская власть от бога… Так оно в других странах и признано. Вон какая штука, батюшка…

На мягких стульях зашелестели, зашевелились. Самый зажиточный и богобоязненный из сельчан отверг все аргументы еще не выпущенного в свет сочинения. Чтобы отвлечь гостя от предмета спора, барин стал говорить о посевах, о жатве, но было поздно — Онисима остановить уже было нельзя, в нем разбудили ярость кержацкого начетчика.

— Ежели бы республиканская власть не была от бога, не благословляли бы ее заграничные попы. Вот уже полсотни лет наши союзники французы живут без императора, а попы их благословляют. А папа римский тоже не соплями мазан, разбирается, что к чему, и он не перечит против президента…

— Папа римский — еретик! — враждебным тоном сказала девица.

— Антиресный получается разговор, — Онисим расхохотался. — Да ведь и вы, православные, нас, кержаков-староверов, еретиками считаете… Однако бог от нас не отступился. Вы, красавица, и бога-то себе барским союзником сделали, так уж будто у него другой заботы и нет, как оберегать крупное землевладение. А промежду прочим, скажи-ко мне, соколица, когда Адам пахал, а Ева пряла, где тогда барин был?

Он поглядел лихо на всех и расхохотался громко.

— О святая гильотина! О, если бы народ имел одну шею? — сказал барон по-французски.

— Как верно сказано, — подхватила дама, — лучшая из революций — это реставрация.

— Вот где убеждаешься, — заметила девица, — что человек начинается только с дворянина.

Не поняв их, конечно, и наперед уверенный в том, что над ним могут только иронизировать, Онисим продолжал:

— И выходит, что земледелец на земле у нас был, а о барине что-то не было слышно. Помещика дьявол на землю послал… Помещик — дьявольское наваждение… Он не от бога, — сказал он в сторону владыки. — Так выходит… И в священном писании нигде не сказано, что барина бог сотворил. Бог Адама сотворил, а он был мужиком, земледельцем. В поте лица своего добывал он пропитание… Значит, по всем статьям выходит, что барин-то от лукавого. Посланец демонских сил, житель преисподней. Эх, барин, барин! Давайте говорить начистоту! Ведь это только нам вы книжки про бога советуете читать, а ведь сами-то вы все, даю голову на отсечение, лютые безбожники… Вот, к примеру спросить, — сказано в писании: плодитесь и населяйте землю. Как ты завет этот исполнил? Где твоя жена? Где дети? Вся жизнь — сплошное блудодейство…

Он плюнул в сторону декольтированных дам. Женщины одна за другой стали выходить из комнаты. Онисим смутился и смолк.

— Я вас, Анисим Лукич, совсем не для богословских бесед пригласил. Вышло так глупо. Я хочу вам лес продать… Облюбованную вами дубраву, — сказал граф, тяжело дыша.

Онисим ответил серьезно:

— Охотников продавать именья теперь, барин, тьма-тьмущая. Только покупателей нету. Дураки вывелись…

— Отчего же? Ведь вы сами столько раз меня об этом просили. Сколько раз торговались и не сходились. Я — уступлю.

— Передумал я, барин. Да к тому же и министр юстиции запретил сделки по продаже недвижимого. Это уж мы точно знаем. И тебе это, барин, хорошо известно.

Барин был явно смущен. Ему было неловко перед Онисимом выставляться обманщиком.

— Все это так. Но ведь это решение министра несправедливое. Время, несомненно, поправит его…

— Пока время его поправляет, лес тысячу раз вырубят…

Вот чего боялся граф — твердого убеждения в этом самого Онисима. Значит, так и будет.

Графа передернуло. Теперь он совершенно определенно был убежден, что лес вырубят.

— Истек срок аренды земли, Анисим Лукич. Платить надо, Анисим Лукич.

— Не выйдет дело. Волостной комитет запретил нам платить аренду…

— Но ведь это — самоуправство.

— Народное право и зовется недаром.

— И никто на селе платить мне аренду не думает?

— Нет, никто.

— И ты?

— Это ты угадал. И я.

— Ну уж, если ты, Анисим Лукич, вместе с ними, тогда — что мне остается делать? Кричать караул.

— А ты, барин, слышал когда-нибудь, как мужик караул кричал?

— Да нет, не приходилось…

— А он века караул кричит… Так вот и мы твоего караула не хотим слушать… Стало быть, мы квиты.

Графу было стыдно перед приятелями. Он увел Онисима в кабинет и стал говорить с ним как с равным. Он почувствовал в нем подспудную силу ума.

— Во время французской революции одного священника хотели повесить на фонаре. Он спросил: «Будет ли вам, друзья, от этого светлее?» С подобным вопросом могу обратиться теперь к вам и я: будет ли вам, крестьяне, лучше, если мое именье завтра разграбит голытьба и пропьет его в кабаках?

— Не грабит народ, а берет, — сказал Онисим. — Это — разница. Меня секли в этих липовых аллеях…

Графа передернуло.

— Запомните, Анисим Лукич. Сегодня — меня, завтра — вас. Хватитесь, да поздно будет. Привыкнув не уважать собственность крупную, он не пощадит и мелкой. Многие яды являются лекарствами, но не надо забывать, что прямое их назначение отравлять. Социалисты отрицают всякую собственность… А в правительстве их становится все больше и больше…

— Наша партия крестьянскую собственность не трогает, барин. И щитом я тебе не стану, это уж прямо надо сказать…

— Это уж было много раз — попытка уничтожить собственность, — бормотал барин. — Но все кончалось грабежом и все начиналось с того же самого, с восстановления собственности, в том числе крупной… Революционные партии всплыли на поверхность жизни, как мусор, со старыми своими лозунгами: громить, тащить, разбойничать… Те, кто сейчас управляет страной, не умеют ничего делать, кроме революции. Несомненно, сколько бы ни менялось это правительство, оно обречено на гибель… Они научились только разрушать, созидание же требует острых талантов и навыков, которые целиком присущи только нам — землевладельцам. Я не отрицаю важности урегулирования аграрного вопроса в России. Несомненно, надо как-то удовлетворить тягу к земле нашего русского крестьянина, истинного земледельца. Но этот процесс длительный. Потребуются десятки лет на его изучение, подготовку, измежевание, разверстку, переселение, выселение и тому подобное. Что будет делать мужик, если, отняв у меня землю, он получит 10—20 десятин, не имея ни инвентаря, ни рабочего скота? Кто сейчас взялся за разрешение аграрного вопроса? Социалисты, люди, которые никогда не видели, как сеют рожь, убирают пшеницу, которые едва ли могут отличить пшеницу от риса. Мы присутствуем, Анисим Лукич, при кошмарном факте грызни, узкой, мелкой, злой тирании либеральных и социалистических партий, от которой мутится сознание масс и разжигаются их низменные инстинкты, могущие привести к гибели. То, что происходит сейчас, совершенно ужасно. То, что происходит сейчас, — это не социализм. Каждый норовит себе пригрести, не думая о целом, о родине, не желая даже знать, что мы ведем самую страшную войну с исконным русским врагом — немцем, что у нас есть еще общий интерес, который выше всех частных интересов. Этот общий интерес — наше отечество…

— Я вот что скажу тебе, барин. При закупоренном клапане лопаются котлы… При езде — гнилая упряжь рвется… Как ты красно ни говори, ни уговаривай, — котел, он взорвется… До свиданья, барин…

Такой конец лишил графа всякого спокойствия…

Положение стало ему казаться еще более отчаянным. Он не ожидал, что настроение Онисима Крупнова будет столь задето веянием времени. Что же можно в таком случае ожидать от прислуги, от батраков, от охраны поместья…

Он вошел в зал. Барон иронически улыбался.

— В этом кулаке больше здравого смысла и уменья защищать свое, чем в наших аристократах, граф. Мне он понравился. Такой не подведет в серьезном деле… И он наш будет со временем, когда нас с тобою истребят, а он всплывет наверх… Но сейчас он с ними, пока можно брать наше. А за свое бороться он будет еще отчаяннее, чем с нами борется… И он не будет смущаться океанами крови… Вот, граф, теперь, когда вы сами убедились, что мужик — слабая нам опора, я скажу вам прямо: только заговор — верный путь к наведению порядка. Иначе — Россия будет отброшена к доистории, к разбою кочующих шаек… Теперь только монархисты спасут Россию. Только они сумели организовать заговор.

— Зараза проникла глубоко, и я, барон, отчаиваюсь в успехе.

— Это еще не зараза. Социалисты с Керенским хвалятся в правительстве — лучшие лидеры партии, цвет интеллигенции… Дурачье! Власть — не кафедра в университете. Такое правительство — самое бездарное. Оно много и красиво говорит… Временное правительство — это еще не зараза… Зараза самая ядовитая только что распространяется… большевики… Ленин… Во всех деревнях, в которых я был, поднимается беднота… Самая паскудная шваль… Это инвалиды, бобыли, нищие… Это еще страшнее будет адвоката Керенского, хотя она вызвала Керенского к жизни. Это будет полный крах цивилизации… Тут и ваши сочинения не помогут…

Барон нарисовал свою картину гибели цивилизации…

— Что же делать? — спросил граф.

— Больше организации, меньше разговоров. Мы — временно возьмем власть в свои руки. Не удался Корнилов, есть Деникин…

— Я помню… редкий человек… Но он тоже не верит в то, что крестьянство может дать нам союзников…

— Мы — офицерство — решим исход дела… А вам только жертвовать всем… Именьем, лесами, деньгами, всем. Когда пожар, — разбитых стекол не считают… Нужна твердость, твердость и твердость…

— Они зарежут меня до тех пор, пока вы там где-то создаете организации…

— Я поеду в город. Вам пришлют черкесов. Жестоко расправляйтесь с населением. Проститесь со своей христианской поэзией, она делает вас смешным в глазах русского дворянства.

Граф дал слово все «отдать на алтарь отечества», «быть тверже» и ждать охраны из губернии.

Провожая барона, он сказал:

— Боже, спаси нас…

— Помните, граф, ходим по вулканам. Дворяне — одно из сильнейших орудий августейшего монарха… Твердость и твердость… А разве все было благополучно и в нашей среде? Может быть, все это произошло оттого, что вовремя не догадались повесить графа Толстого…

Барон уехал таким же неизвестным, каким он приезжал. С его отъездом стало графу еще страшнее. Он обошел усадьбу, и везде ему мерещилась измена.

Нетерпеливое ржание жеребцов на конюшнях, шелест травы, плеск воды, шарканье скребниц и щеток… Гремит железо уздечек о ясли, и слышится голос самодовольного конюха:

— Я тебе, упрямый дьявол, покажу чужое корыто. Вот я тебе покажу, шельма…

И в этом знакомом голосе конюха он уловил крупновские ноты…

Конюх вывел красавца жеребца. Жеребец взял приз в Москве, конюх им не нахвалится… Семен Коряга, пчеловод, давно облюбовавший жеребца, ходит вокруг него, восторженно гладит круп, шею, грудь и говорит:

— Плечо-то косое… Бабки изогнуты… Почка высока… Челюсти чересчур раздвинуты… Стати не призовые…

Он хает жеребца, потому что хочет его купить, пользуясь затруднением графа.

— Дурак, — говорит конюх. — Барин за матку его отвалил десять тысяч… золотом… А он хлеще матки… Если хочешь знать, на ней Распутин катался…

— Распутин на царице катался. — Смагин увидал барина и ехидно подмигнул конюху. — Святой старик, знал медок-сахарок…

Граф прошел в кухню.

Святоша Чадо, вхожий в усадьбу, чавкал в кухне над чашкой щей и говорил кухаркам:

— Легче малым ковшом исчерпать океан, нежели своим умом постичь неизреченную силу божию. Даже крестьянский стихотворец Алексей Васильевич Кольцов и тот перед тайной мира спасовал: «Подсеку ж я крылья дерзкому сомненью, прокляну усилья к тайнам провиденья. Ум наш не шагает мира за границу — наобум мешает с былью небылицу». Вот как. А они: царя долой… деревенская шантрапа… помещиков повесим…

Андрей Чадо, верный информатор деревенских событий, и тот стал графу неприятен. Так просто произносит он страшные слова.

В доме граф услышал разговор прислуги, убирающей спальню:

— Отец говорит — уходи домой. Громить будут усадьбу, и тебе влетит.

— Пустяки! Пусть графьев вешают. А мы тут при чем?!

Из зала доносился голос спорщиков-гостей:

— Некоторые горести не залечит никакой политический строй: страх смерти, болезнь, старость, неожиданные трагедии — потеря любимого существа, несчастная любовь.

Это цитировалось его сочинение «Тень уныния».

Вечером управляющий донес, что опять срублены деревья в лесу. Граф строго приказал поймать и привести хоть одного самовольного порубщика. Ночью привели к нему Егора Друнина.

— Вот, полюбуйтесь на него, ваше сиятельство, — сказал урядник. — Я ему говорю: барский лес пилить — это злодейство, а он: лес — народное достояние. Откуда-то набрался ученых слов. Все — демагоги…

Это выражение — «народное достояние» — вызывало у графа судороги. Маленький, обросший волосами мужичонка свирепо, исподлобья глядел на него. На бороде свисала запекшаяся капля крови.

— Ты его уже наказывал? — спросил граф у урядника.

— Раза два звезданул, ваше сиятельство. Это действительно: поучил немного… Не стерпел. Его убить мало, который раз попадается…

— Лес, как и прочее имущество, дорогой мой, покупают, а не крадут, — сказал тихо граф, сдерживая страх в себе и бурю негодования. — Это тебе известно?..

Егор шмыгнул носом и отвел глаза в сторону.

— Собственность священна и неприкосновенна, — продолжал граф. — Если я приду и твое заберу, что ты на это скажешь? Ну, отвечай?!

Егор молчал.

— У него взять нечего, ваше сиятельство, — сказал урядник, — форменная шантрапа. Одни драные девки по избе бродят. В избе ничего нет, а конюшник справный, новый, из вашего леса. А в конюшне одна коза… за конюшником — дубовые бревна… Я переписал. Двадцать пять. Он их уже обтесал и в сруб составил. Не иначе хочет и хату воздвигнуть новую… Такой мошенник, хоть сам с пуговицу… У, ты, идол!

Урядник стукнул его по лбу.

— Когда это он успел? Этого я в толк не возьму…

— Я дознался через верного человека — каждую ночь ездит, по два бревна в ночь возит. Ведь какая терпеливость. День пашет, ночью лес пилит, а когда спит — одному богу известно… Как насекомая… От него и пахнет насекомым…

Граф вдруг почувствовал запах перепрелого пота и мужичьих лаптей. Его начало тошнить… Слуга принес одеколон и воду… барина опрыскал. Граф в отдалении сел на кресло.

— А что же он агитировал? — спросил граф.

— Мне сказывали, такие речи вел: дескать, народ вроде как рыба-кит, зашевелился… Дескать, на спине у него никакой эксплуататор не удержится… Ведь вон куда хватил! А? Подумать, так страшно. Это главный смутьян на селе… Ему, ваше сиятельство, не токмо царь, ему и социалисты не нравятся… Он сам, видать, в государи-императоры метит… Стенька Разин… Позавчера иду по селу: сидит, с парнем судачит, увидел меня и дал деру. «Про что болтал?» — спрашиваю. Молчит. Но я дознался через верных людей. Болтал, ваше сиятельство, что помещиков никогда не было на свете, их царица Екатерина понаделала из своих любовников. Каждому полюбовнику, который ей угодил, раздавала крестьянские земли, вот тебе и помещики… А теперь им, говорит, капут приходит…

— Мерзавец! — крикнул граф и с размаху ударил Егора по щеке. — Вреднее ничего не придумать.

Егор пошатнулся и потер щеку…

— Говори, сукин сын!

Егор молчал, только потирал щеку.

— Бейте его! — закричал граф истерично. — До тех пор бейте, пока не назовет всех, кто с ним ворует… Убейте его до смерти, но узнайте… Боже мой, боже мой, какое испытание…

Он бегал по комнате и не слышал крика. Только глухие, методично раздававшиеся удары по чему-то мягкому… Когда удары прекратились, вошел урядник…

— Действительно, почти убили, — сказал он. — А звука не издал. Вот какая вредная насекомая. Позвольте, ваше сиятельство, рюмочку водки.

И они пошли к столу с закуской…

Наутро граф писал министру внутренних дел Церетели:

«Пользуясь царящей внутри анархией, бездействием Временного правительства, не дожидаясь Учредительного собрания, крестьяне-общинники путем насилия разрешают на местах аграрный вопрос, нагло посягая на священную собственность землевладельцев. Именья земельных собственников горят, расхищаются. В моем собственном именье крестьяне косят луга, травят посевы, рубят лес, угоняют скот. Крестьяне не платят аренду, не хотят вступать ни в какие законные сделки с землевладельцами. Разгон служащих, рабочих, военнопленных, уничтожение арендных договоров, захват земель, машин, скота — все это приведет сельское хозяйство к гибели. Ужасающая смута раздирает душу несчастной нашей родины, в пагубных эксцессах тонет свобода. Мы — землевладельцы — терпим правовые обиды, чинимые нам крестьянами-общинниками. Мы просим Временное правительство встать на защиту попранных наших прав, ибо из всех классов населения мы — землевладельцы — обречены нести всю тяжесть революции. Просим срочно прислать в наши места казаков, которые могли бы водворить порядок и внести успокоение в среду сельского населения, принять меры к восстановлению попранных наших прав.

Исполняющий обязанности председателя губернского союза земельных собственников —

Граф Г. А. Пашков

Июль 1917 г.»

Союз земельных собственников возник тотчас же после свержения царя по инициативе Родзянки в Екатеринославской губернии и быстро упрочился во многих губерниях России. Помещики отчаянно пытались спасти свое положение, используя и мелкособственнические интересы зажиточного крестьянства, в первую очередь кулаков и отрубников. Они их кое-где использовали как щит для ограждения своих интересов. Союзы рассылали декларации, листовки, призывающие помещиков к сплочению. Депутации союзов из областей осаждали министров просьбами и требованиями прекратить крестьянское самоуправство. Помещики даже пытались войти в местные крестьянские комитеты, чтобы создать опору реакции в деревне. Граф поддерживал тесную связь с другими союзами областей и центра и жил мыслью, что новый Корнилов скоро положит конец притязаниям революции. Управляющий каждодневно отправлял почту графа к верным людям. На этот раз он повез письмо графа Временному правительству сам… Но он не вернулся в усадьбу…

Граф потерял сон. Целыми ночами он бродил по комнатам своего дворца, болезненно прислушиваясь к звукам. В полуночь ему почудилась мужицкая речь. Граф вскочил и стал искать охрану — урядника. Урядник убежал черным ходом. Прислуги в доме тоже не оказалось. Двери дома были открыты. Граф почувствовал приближение конца. Он услышал мужицкие шаги на лестнице. Побежал будить гостей… Дрожащие дамы спросонья подняли визг.

— Господа, — сказал граф. — Умремте с честью. Достойная смерть лучше постыдной жизни.

Он услышал во внутренних покоях возню и смех.

— Мы с бабами не воюем, — послышался грубый мужицкий голос. На пороге показался лохматый Егор Ярунин.

— Вот он здесь, братцы, — сказал Егор и схватил графа за бороду.

— Ну, барин, мы пришли по твою душу…

Всю ночь горела усадьба. Мы глядели на нее издали, от села. Никто не произносил имен, причастных к пожару, хотя все знали их. Утром мы посетили пепелище.

В липовой аллее, на самой красивой липе, висел граф с управляющим вместе…

ОДИН ВЗДОХ ИСТОРИИ

Идут века, шумит война,

Встает мятеж, горят деревни.

А ты все та ж, моя страна,

В красе, заплаканной и древней.

Блок

В ту осеннюю ночь было темно, как под овчинным тулупом. Я возвращался с гулянки и на крыльце опорожнял свои карманы от едкой махорки. Отец станет обыскивать утром, ничего не найдет и, стало быть, не посмеет отодрать за уши или закричать: «Чертенок, с этих пор балуешься!» За поветями лениво и сладко лопочет дряхлая ветла. А над околицею все еще взвиваются приглушенные визги девок, а гармоника все еще зовет, манит, плачет и рыдает. Ах, околица! За рекой вспыхивает и тут же гаснет ее нарядный говор.

И вот сосед Василий Береза за задними воротами опять тихонько запрягает лошадь.

— Балуй, нечистый дух, — ругает он мерина строгим шепотом, — куда ты лезешь, леший тя задави…

И, хрустя колесами по сухому насту валежника, едет потом садом за гумна, никем незрим. Слышно мне, как задевает дугой за потолок яблоневых веток, бранится и вспоминает богоматерь.

— У шабров наношено, навожено топлива на целый век, шабры свое знают, — говорит отец с болью. В сенцах возится, переворачивается с боку на бок и отчаянно вздыхает: — Кум новую баню воздвиг. Шутка ли? Иван Косой новую баню воздвиг. Сват и баню воздвиг, и конюшню воздвиг… Эх, сват! В жизни ни одной обедни не пропустил, а тут и греха не побоялся… Был бы сват насквозь свят, кабы душа не просила барыша. А я вот жду, бога страшусь, совесть щупаю, о грехах помышляю. А чего я жду? Мать, спишь, что ли? (Мать отзывается невнятным бормотаньем). Чего это я жду, спрашивается? Закона? Эх, уж эти законы… Пока Керенский закон мужикам готовит, весь лес сведут. Вот те крест, и останусь я один в дураках. Закон-то выйдет, а взять уж будет нечего.

— О, господи! — вздыхает мать сокрушенно. — Весь век греха боялись и неужели на старости лет поддадимся корысти? Срам-то какой… Чужое добро грабить… Отец, креста на тебе нету, так людского суда побойся.

— А что людской суд? Дура! Судьям-то полезно, что в карман полезло. Отопляться-то чем будем?

Вторую неделю мужики с ума сходят от всяких слухов. Там, слышь, разобрали барские скирды, тут увели лошадей вместе с упряжью да еще побили управляющего, а в третьем месте повырубили парк, опорожнили пруд от карасей. Вот дела какие! Слабел барский ошейник на разъяренном мужике. Наши всех дольше терпели, а потом точно прорвало плотину. Ринулись все в лес помещика Анисимова. На выгоне и в поле не увидишь днем ни одного человека, и только глубокие свежие колен дорог, наезженные за овинами, да оброненные на пути ветви сосен, чурбаны и даже целые деревья, которых не осилила лошадь залихватского хозяина, свидетельствовали о ночной работе.

Отец выходит в исподниках на крыльцо и долго прислушивается. С гумен доносится вольный храп лошадей, да скрипят ворота в дальнем переулке.

— Шабер Василий, чай, поди, опять уехал?

— Только что…

— Эх, сколько он сосняку навозил, бес бородатый, и не перечесть. Почитай, седьмую ночь за работой.

В душе его зажигаются молнии: корыстная зависть — гложет, божий гнев — пугает, людской суд — страшит. Вторую неделю его сердце — арена схваток смиренной совести земледельца с давним и непобедимым желанием построить теплую конюшню для нашей кормилицы — коровы. Какая же страсть покорит его? Хоть бы какая-нибудь да покорила. Мне жалко отца до слез — он третью ночь не спит, все мучается, все бродит по выгону, по огороду и по гумнам, все украдкой следит за проезжающими в лес мужиками, а утром за завтраком перечисляет крамольные подводы тех из соседей, которые вступили на путь своеволия. С нескрываемым удовольствием и священным трепетом он отмечает среди них людей очень почтенных, очень домовитых, очень благочестивых. Только все еще удерживает его от заманчивого «самоуправства» лютое упорство Онисима Крупнова — мужика строгого, мясоторговца знатного, церковника усердного, который ходит всегда в чапане, круглый, как шар, и говорит, как судит.

— Это уж разбой, — кричит Крупнов в улице и грозится клюкой в сторону окон. — Что ни двор, то вор, что ни клеть, то склад. Рубят лес и те, кому и не надо. Погодите, запорют вас, насмерть запорют. Такую порку зададут, что небу станет жарко. Что ж, поделом плуту и мука. За правду бог и добрые люди. Эх, хозяин стране нужен, строгий хозяин! От поблажек и воры плодятся. И что там канителятся с Учредительным собранием? Тьфу! Народ без хозяина, как паршивых овец стадо. Народ — собака, ее надо держать на привязи, да покороче.

Яков Ошкуров, окруженный бобылями, в тон отвечает ему от завалины Василия Березы, на которой каждый день людское сборище:

— Чего же поделаешь, Онисим Лукич, мужик свободы хочет, барина перестал опасаться…

— Не радуйтесь, братцы, — ввязывается тихий бакалейщик Филипп Смагин, — кто кем был, тот тем и останется… Природу не пересилить… Нельзя помещать коня в коровник, корову в стойло, собаку в птичник, курицу в собачью конуру… Нельзя барина пересилить… Не жить мужику в усадьбе, а барину в хате. Как двойка перед тузом, так и мы перед барином.

— Козырная двойка туза берет, — отвечает Яков, — теперь наши козыри…

— А чего достигнете бунтом? Тюрьмы, каторги, Сибири? Потерпите, барин разберется и с нами частью поделится, смилуется…

— Эй, брось, дед, барская милость что божья роса: высохла вмиг и нет ее.

— Так неужели надо громить усадьбу, творить беззаконие, не уважать чужое добро? Не равны баре: иной бога боится, а за иного бога молят… Вот теперь при народной свободе и они работать будут…

— Раздень меня, разуй меня, уложи меня, покрой меня, — а там я усну и сам. Вот вся их работа, все их старанье… Белые ручки чужие труды любят.

— Белые ручки? — подхватывает вдруг эти слова у своих ворот стоящая просвирня. — А как же иначе? Какого вы роду-племени? Что вы за цари-царевичи, короли-королевичи? Всяк порядок богом узаконен. Всякому дан свой талант. Сим молитву деет. Хам пшеницу сеет, Афет власть имеет. И это вам знать надо: Симова кость святая, Афетова — белая, Хамова — черная.

К ней повертываются спиной и хохочут.

— Не будет лапотника, не станет и бархатника, — слышно, говорят они между собой. — Ничего, ребята, не робей, расправляй плечи… Земля должна быть наша, барин — в сторону… Барская хворь — наше здоровье…

Наверное, отцу пришли сейчас на ум эти речи, и он мечется по крыльцу, вздыхает, крестясь, и называет вслух имена «свихнувшихся» сельчан, и с притворством праведника перечисляет их добычу.

— Шабер Василий восемь раз съездил, восемь богатырских возов привез. Пойти, посмотреть разве.

Размышляя вслух, он перелезает через крыльцо и попадает босыми ногами прямо в крапиву. Потом в одних исподниках, белея в кустах вишенника, пробирается к соседу в сад. Через несколько минут отец повисает на изгороди, трещат сухие палки частокола, и он шепчет мне оттуда:

— Сеня, тут ли ты? Почитай, все село поднялось. Был на задах — народу тьма-тьмущая. Как с цепи сорвались. Выводи, давай, скорее Ваську за задние ворота, да смотри, мать не услышала бы.

Я бережно снимаю кожаные сапоги, чтобы в лесу их не попортить, ставлю их в угол и выхожу на двор босой, протягивая в темноту руку.

— Господи благослови, — шепчет отец, вырывая у меня лошадь за задними воротами. — Никогда этого со мной не случалось, чтобы чужое красть. Помещик, он тоже человек, может быть, даже и сам наработал, не все от отцов достается… А почем знать, может быть, и от отцов. Нажить такую махину своим горбом, чай, трудно. А богатому сами черти деньги куют. А коли денег нет, так и подушка под головой не вертится.

И замечает сам себе в раздумье:

— Н-да! Дума, что борода — лишняя тягота. Цари и те корыстовались.

Он хлещет Ваську вожжой, и мы едем под яблонями, как под пологом. Васька фыркает, задевая дугой за ветки, я подпрыгиваю в телеге, отец приговаривает и молится.

— Ночь — матка: все гладко. Темная ночь все покроет. Топор с нами?

— С нами, тятька, с нами.

— Ух, ни праведный без порока, ни грешный без покаяния. И в хорошей капусте гнилые кочни есть. Н-но! Вася, родной наш, не выдай, милок, верно служил хозяину тысячу лет. Послужи еще малую малость, дело-то какое важное. Эхма! Затворились дела: барин за барина, мужик за мужика…

Запальчиво понукает лошадь.

— Задарма вали барского лесу вволю, а? Социализма, что ли, в самом деле пришла? Сказывал Яшка, что были времена, когда люди по правде жили. Встал и в другое место пахать ушел. Но вдруг один баламут надумал и сказал, что это его земля была с испокон веку. И началась драка: этот — «мое», тот — «мое»… И с тех пор ходит война по свету кругом. И один другого то и дело с насиженного места сгоняет. А этот — прежнего гонит. И так по всему свету война гуляет. И будет ей конец, когда, говорил Яшка, все будет общее… Н-да! Поглядишь кругом — тихо, звезды сияют, и поверить нельзя, что война на свете есть…

На пути к лесу нам то и дело встречаются дроги, груженные толстым сосняком, скрипят колеса, хрустит песок под ними, раздается в тихой мгле упорное дыхание лошадей. Мужики друг с другом не разговаривают, не здороваются и при встречах молча разъезжаются без «бог в помочь». Я слышу, как отец, вглядываясь во встречных, шепчет их имена:

— Семен Власов вот уж пятый раз из лесу. У мужика пятистенный дом, хлеба запас на два года, поди ж ты! Иван Косой — с богами свой человек, поп у него днюет и ночует, божественная душа, а одолели черти святое место. У Ефима Сутырина две коровы, лошадь, что твой лев, — настоящий хозяин, а тоже пал на даровщину. Видно, не одному мне грешить… Да воскреснет бог и расточатся врази его… Н-но! Вася, ходи ногами!

Сосновый бор встает перед нами чудовищной стеной. Пахнет смолой, прелой хвоей и рыжиками. Ломаются и звонко хрустят под ногами тонкие сучья. В лесу стон сплошной и жуткий. Удары топоров раздаются с разных концов бора, перекликаются между собой и сливаются с эхом. Вдруг разом где-то застонет, затрещит, и с ужасающим и стремительным шумом валится огромное дерево, широкий хруст подламывающихся веток тогда ошеломляет ухо. Точно это вздох самой матушки-земли. На момент сделается тихо, и потом — с другой стороны, то же самое, с третьей, и вовсе рядом…

Отец то и дело соскакивает на просеке и останавливается у каждой добротной сосны. Он обходит ее кругом, гладит ствол ее рукою, оглядывает его вплоть до вершины и как в горячечном бреду опять бросается в телегу. Он охмелел от этой неограниченной возможности рубить любое дерево. Мелкий стяжатель затмил в нем разум. Вот он снова бросается от одной сосны к другой, наталкиваясь на сучья и попутно ругая их, вот он ударяет обухом по стволу и жадно прислушивается к жалобному голосу вершины, чтобы узнать высоту дерева. Вот он с размаху вонзает топор у самого корня и тяпает-тяпает без передышки, но вдруг опять сорвался с места, опять побежал к другой сосне, которая показалась ему еще стройнее и объемнее.

— Царица небесная, — шепчет он в исступлении, — не только конюшню, а целый дом из таких деревьев можно смастерить. Сеня, давай пилу скорее.

Вот мы нагрузили дроги сосновыми стволами доверху. Отец дергает за вожжи, понукая лошадь, бьет со лозой по крупу, она прыгает в упряжи, а не трогается.

— Экая оказия… Сеня, свалим бревнышка два.

Мы разгружаем дроги под сокрушенные вздохи отца.

— Пока едем домой, подберут наши бревна, да и поминай как звали. Народ у нас плут на плуте, ни стыда в нем, ни совести. Только отвернешься, и сцапают чужое.

На песчаной дороге несколько раз останавливаемся и облегчаем лошадь. Васька наш храпит, вздыхает то и дело, мотает головой, а отец поминутно угощает его лозой. В гору и мы впрягаемся с обеих сторон: ухватясь за оглобли, тянем воз, что есть мочи.

…Уже целую неделю я не высыпаюсь. Лишь только солнышко уйдет за гору, отец тут же приказывает запрягать. У нас огромнейшая куча сосновых бревен свалена за баней в крапиве, столько же в малиннике, не меньше того на дворе под прелыми рогожками, но отцу все кажется, что соседи навозили больше, он остался «в дураках». Каждое утро он сокрушается на дворе:

— Ишь, бревно-то кривое. Стоило возить его! Эх, Семен, бить-то некому. Иван Косой, слышно, еще погреб поставил новый. Плохие мы с тобой радетели своему добру. Кабы вместе со всеми начали, разве столько бы у нас было?

Днем в саду колет березу на дрова, не зная устали, а мать теперь уже не ворчит, она старательно охорашивает поленницы и снисходительно журит отца за суковатые стволы. С братом Евсташкой мы взмокли от пота, потому что беспрестанно пилим. И конца этому не видим, и просвету себе не видим.

У Васьки опали крутые бока, взгляд стал мутен и грустен, около двух недель беднягу не выпускали в ночное, да и пастух теперь лежал на лугу у ключа — ему нечего было делать, все лошади работали, но время свое он отбывал честно, на виду у всех и шел домой только с рассветом…

Изо дня в день по выгону бредут безлошадники с молодыми березками на плечах, укутанных веретьем, чтобы не оцарапать кожу. Солдатки и старухи в одних рубашках, прилипших к телу, с подолами, поднятыми выше колен, упираясь босыми ногами в горячий песок, тянут за собою древесину, а некоторые отдыхают, сидя на ней. Даже малые дети несут лутошку, пучки молодых веток, осиновые падоги на частокол. И так, открыто и безбоязненно, сельчане целыми семьями с утра до вечера путешествуют между лесом и селом. Весь народ теперь в бору круглые сутки.

Один раз мы с отцом помогали лошади и тянули воз, подгоняя друг друга окриками. День был осенний, ясный, тихий и теплый. За нами и впереди нас тянулись подводы. Воздух был наполнен скрипом колес, горячим дыханием лошадей, людским говором. Лицо моего родителя было красное от возбуждения и работы, рубаха побелела от соленого пота, от нее шел пар, борода смоклась, как мочалка, но глаза его таили в себе восторг редкой удачи, в них отражались все мужицкие радости мира.

— Слава Христу, присным и нашим новым первоначальникам. Уважили мужика, уготовали и ему отраду. Недаром вместо царя заступили, бог его простит. Грешен был, жаден был, пять кусков ел зараз, шестым давился, а мужику обглоданной кости было жалко. Вот тебя и ущемил господь. На себя пеняй, Лёксандрыч. Теперь уж нам черед, теперь уж мы как следует объютимся. Конюшню новую выстрою, покрою заново двор, воздвигну сарай, баню, сенцы поправлю. Царице бы жить в такой конюшне, а не Буренке. Сеня, тяни сильнее, руки свои — не куплены.

Вдруг раздается оглушительный выстрел на опушке леса. Отец спотыкается, взметнув бородой, и выпускает из рук оглоблю. Лицо его белеет с ноздрей, а глаза наливаются ужасом. Я останавливаю Ваську и быстро обертываюсь. Картина потрясает меня невиданным хаосом суматохи. Народ бежит вперед смятенно, как облако перед грозой, когда ждешь — вот-вот грянет гром и разразится ливень. По опушкам, огибая оплешивевший и растерзанный бор, скачут угорелые всадники, сгоняя баб, детей и подводы в одно место. Мужики изо всей мочи понукают и хлещут лошаденок, чтобы миновать беды, но перегруженные клячи только уныло мотают головами и не прибавляют шагу. Мужики пытаются облегчить лошадей и сбрасывают с дрог бревна, как попало, преграждая следующим путь и тем самым усугубляя напасти. И едущие вслед за ними, минуя заваленную деревьями дорогу, гонят лошадей в овсы и ячмени, увязают колесами в рыхлой почве и голосят от боли, жалости, от животного испуга. Люди спотыкаются о рубежи и катаются по яровому полю, лошади валятся в канавы и увязают в пухлых и широких межах, ломают ноги о бревна и оседают на месте грузно, как мешки с житом. Сваленные стволы берез издали блестят на солнце, как сугробы снега. Шустрые бабы, сбросив с плеч свои ноши и подобрав рубахи до пояса, бегут, сверкая голыми ногами по овсам, дергая за рубахи ревущих ребятишек. Расторопные всадники, преграждая всем дорогу, методично загоняют их в середину рокового круга. А круг всадников очень заметно суживается. Соленая мужичья брань, истошные визги насмерть перепуганных баб, лай собак, душераздирающий вой детишек, частая пальба, раздающаяся с разных сторон, — все это ошеломило моего бедного отца и перепугало насмерть. Две секунды он стоит неподвижно, а потом пускается бежать, но тут же возвращается обратно и любовно припадает к морде лошади. Ему ли расстаться с нею? Он ей шепчет слова утешения и преданности. Жалка, смешна, трогательна растерянная фигура этого человека, не удержавшего своего счастья. Он лезет под телегу, чтобы спрятаться, торопливо крестится, стуча зубами… произносит вслух псалом царя Давида. Вот истинные причуды страха!

Я стою и держу под уздцы старого мерина. Матерый казак мчится на меня и сразу в двух шагах, властно осаживает ретивую лошадь. Он приподнимается на стременах, изгибается в седле и изловченно достает отца ременной плеткой. Ветхая, в заплатах штанина расползается у меня на глазах, обнажая огненный рубец на ягодице.

— Барин… ваше степенство, — лепечу я, умирая от жалости к отцу, поборовшей мой личный страх, — разве вы не видите, что он по несознательности это? Он темный продукт среды, честное мое слово… Личность забитая и сугубо религиозная.

— Каждый из вас темен, когда идти к ответу, каждый из вас светел, когда грабить чужое. Савчук, — крикнул всадник товарищу, — гони баб наперед, а мужики пускай едут на подводах сзади!

Отец извивался под мордой его лошади. Он ежесекундно приклонялся к земле, стоя на коленях, подметая дорожную пыль и не решаясь подняться.

— Ну, ты! — и всадник брезгливо и ловко перепоясал его плеткой. — Азиятец…

Отец поднялся, молчал и дрожал.

Подъехал офицер. Сзади него гнали толпу баб.

— Шельмы! — выругался казак. — Все они — преступницы, ваше благородие… Всех их пороть надо.

— Они заблуждаются, — сказал офицер. — Я им разъясню…

Офицер властно махнул в их сторону рукой, и казаки начали их сгруживать, тесня конями и размахивая плетками.

Нас погнали гуртом, как баранов вдоль прясла, по пути, по которому гоняют сельские стада. Мы двигались в черной туче пыли, подобно библейским евреям в пустыне. На середине улицы остановился наш печальный табор. Офицер вычитал при полном безмолвии какой-то закон неизвестного нам Церетели, каравший за самовольный захват угодий большой поркой и тюрьмой, в законе что-то значилось еще об Учредительном собрании, которое соберется и «разрешит все крестьянские нужды». Потом он сказал:

— Социалисты прибегают к мести и террору. Другого средства борьбы они не признают. А мы — не можем расправляться с вами такими методами. Мы — люди порядка, у нас крест на шее. И вы — земледельцы, вслед за социалистами право на собственность начали не уважать. Но ведь этого нет ни в одном государстве? Сами знаете, что добро наживается в поте лица. Нельзя уравнять лентяя с трудолюбивым, умного с дураком. Двух листьев одинаковых на дереве не бывает, как двух волн на море. Всех сделать одинаковыми — это вредная утопия. Она ведет только к беспорядкам, к анархии. Не воровать надо сейчас, а жертвовать для родины… Вот вам пример: я был на одном городском собрании. Там женщины в глубоком порыве жертвовали для фронта в победы всем: деньгами, снимали кольца, серьги, ожерелья, даже кресты… золотые кресты…

Мужики молчали. Вдруг вышел наперед Охальников Тимошка, прозванный Цыганом за смуглость лица. Он только что вернулся из тюрьмы. Жил, скитаясь от двора ко двору, как пес, гнул спину на поденщине, кормился как придется, все, что добывал, пропивал, даже старые девки и захудалые вдовы им брезговали. И у всех он был на смеху. Сейчас он был тоже пьян и дурачился.

— У нас, ваше благородие, крестов нету, — сказал он, подмигнув мужикам, расстегнул ворот и показал офицеру шелудивую шею, — мы из бобыльской породы… Мы век лямку тянули, и шею нам вместо креста хомут грыз, мы век в барских вожжах ходили. Это бары клали нам на спины бубновые тузы. И какие бы теперь цепкие руки ни хватались за вожжи, чтобы нас опять запречь — дудки, мы те руки обрубим… Вот те крест, обрубим… Потому что правильности в ваших вожжах нету…

— Немецкая пропаганда, — сказал офицер. — Пломбированный ленинец! Расстрелять!..

Тут же Цыгана расстреляли на проулке у плетня.

— Выдавайте зачинщиков, — приказал офицер властно.

Оцепеневшая толпа повалилась офицеру в ноги, заголосила:

— Отец наш, кормилец, батюшка… все виноваты, все и в ответе.

Офицер бился целый час и ничего не мог из мужиков вытянуть, кроме «все виноваты и все в ответе». Вдруг его, видимо, осенила какая-то потайная мысль.

— Нет ли у вас на селе кого-нибудь из партии социалистов-революционеров?

— Все социалисты-революционеры, — завопил народ, — все до единого, кормилец родной!

— С ума вы сошли?

— Никак нет, — ответил Яков Ошкуров твердо, — это истинная правда.

— Что ты врешь, дурак?

— Можете не верить, господин офицер. Только кого угодно спросите.

— Молчать! По глазам вижу плута. Ну ты, говори, — обратился он к отцу.

— Точно так, родимый, как Яшка сказал… Точно так. Все мы люцонеры. Все вашей милости слуги. Новому праву никогда поперек горла не встанем. Летом к нам оратель приезжал и сходку собирал, и иконы ругал, и землю обещал, и всех нас записал. Насчет икон мы с ним в соглас не пришли, а землю взять были рады. Того ждем, батюшка, веки вечные ждем. Вот за это обещание и в партию к нему всем селом вступили.

Мужики загалдели и смелее поддержали отца:

— Иван верно говорит, все мы люцонеры. Все за землю да за волю. Только ее и ждали, потому и записались. Зачем упускать свое счастье?!

— Помаешься с наше, так запишешься, — сказали тише в задних рядах.

— Бунтовщики вы, а не революционеры, — твердо сказал офицер, — партия не банда, чтобы вот вырвала землю у одного и тут же бросила вдруг другому. Нате, мол, препожалуйста! Порядка ждать надо! — закричал он вдруг не своим голосом. — Порядок превыше всего.

— Ждем, но терпежу не хватает. Народ, вишь, измаялся. Который месяц все обещают, — ответил Яков.

— Взять его, — приказал офицер, — это главный бунтовщик и есть. А у всех прочих строгий обыск сделать и описать уворованное. Живо!

Староста Иван Кузьмич с робкими понятыми и бравый офицер ходят от двора ко двору, прикидывая на глаз количество загубленных дерев в поленницах. У ворот, в садах, на огородах, за банями, под соломою около сараев, перед окнами обветшалых изб — везде натыкаются они на свежий лубок, молодые дубки, стройную ель, тугую белоствольную березу. И каждый раз офицер сердито тычет ногою в кучу бревен и приказывает старосте: «Пиши!» В селе бросаются в глаза только что поставленные конюшни, подновленные бани, в переулках пахнет свежей стружкой, и самый вид улицы громко кричит об универсальных приготовлениях к ремонту. На околице сушится свеженапиленный тес из барской сосны, ребятишки бегают по улице, увитые стружками, смолянистая щепа лежит у баб в сенцах для растопки.

У крашеных ворот каменного дома Онисима Крупнова встречает властей хозяйка с видом раскаявшейся грешницы.

— А сам где? — спрашивает офицер.

— Ваше благородие, — показывается из окна лунообразное, в шерсти, лицо хозяина, — стыд смучил. Сил нету на глаза вам показаться.

— Где ваша честь торговца? Как вам не совестно? Эх! Сегодня разгромили барина, завтра разграбят купца, послезавтра сами перегрызут друг другу глотки. Как вы этого понять не можете, почтенный человек!

— Ваше благородие, грех попутал, разбойники смутили, — лепечет он с подобострастием на лице, с бездонным смирением в голосе. — Дольше всех держался, поди вот — смутил же лукавый. А? Прощения мне нету. Ведь я; ваше благородие, бога чту, говею, посты блюду и крест ношу на шее. Пристыдили вы меня, ваше благородие, глаза девать некуда…

Он всхлипывает и заслоняет рукавом сатиновой рубахи хитрые свои глаза.

У «почтенного человека» клеть доверху завалена молодой березой и кленом и лежат вдоль забора на дворе сосны-исполины.

Офицер укоризненно качает головой и говорит старосте:

— Ни одного честного человека на селе.

— Все — жулики, — охотно соглашается тот. — Вор на воре.

— Как? Неужели и вы… того… так же вот…

— Точно так, ваше благородие, так же вот, — отвечает староста ретиво, — жулик. Бить-то меня, старого дурня, некому. Полюбуйтесь!

Он распахивает ворота своего дома: весь двор загружен дровами и бревнами, оставлен один проходец для скотины. Иван Кузьмич расторопно подытоживает все свои дровяные запасы и следит за порядком описания.

— Тридцать две березы, три сосновых столба, ваше благородие, все в аккурате, не извольте беспокоиться.

— Ты бы беспокоился, — отвечает тот сердито, — власть, а туда же.

Иван Кузьмич притворно вздыхает и разводит руками. Процессия приближается к нашей избе. Отец успокоился при виде тех запасов, которыми владели соседи, а может быть, больше от врожденной веры в силу обстоятельства, при котором «все одинаково виноваты». Он стоит у вереи (сидеть ему нельзя по причине потревоженного седалища) и говорит сам с собой:

— Весь мир грешил, а на мир и суда нет. Мир с ума сойдет — на цепь не посадишь. В мире виноватого не сыщешь. Мир по слюнке плюнет, так лужа. То не страх, что вместях, а сунься-ко один.

Мрачный, он молча водил за собою свиту соглядатаев и, останавливаясь перед каждой поленницей, тыкал в нее рукой. В малиннике разжалобил офицера вид очищенных от коры молодых березок, сваленных в огромный стог, предназначенный для частокола.

— Сколько ты загубил молодых деревьев, — воскликнул он, — жалко смотреть! Ну, прямо душа надрывается. Вот если я войду к тебе в дом да возьму твою одежду или, к примеру сказать, корову сведу со двора, ты что на это скажешь?

— Как же можно? — бормочет отец пугливо и простодушно. — Я, ваше степенство, это потом и кровью добыл.

Офицер ткнул пальцем отцу в лоб и сказал:

— Ты не только жулик, но и к тому же зловредный дурак.

Забрав несколько человек, карательный отряд отбыл в другие места, а через день мужики соседних солений напали ночью на барскую усадьбу и растащили остатки инвентаря. Революционные разгары то тут, то там вспыхивали с неудержимой силой и вскоре слились в общий поток пламени, который не смогли потушить и карательные отряды Керенского. Не зажили рубцы на теле отца, и он сидел, все еще боченясь, но, обдувая свою рыжую бороду махорочным дымом, любовно рассказывал за ужином пестрые вести мятежных дней, принесенные с базару.

— Пойми, мать, — пугливо оглядываясь, шептал он через стол (хотя кто же еще мог, кроме нас, его услышать?), — в Березниках выгнали барина в поле, а барыня богу душу отдала с перепугу. В Осиновке управляющего в реку кинули, а в Дубовке — сам убежал и народу покорился. Симбилеями самый большой барин владеет — Орлов-Давыдов, графской породы, под началом его мой отец и дед были, а он их в карты проиграл одной хорошенькой дамочке. Так вот, даже этот барин, который за царевым столом угощение не раз принимал, — мужика испугался и глаз в вотчину не кажет. Пойми, мать, мужик свое берет, вот чудо, вот диво, во сне такое не приснится.

Около нашего селения уже разорены все крупные помещичьи усадьбы, и успехи счастливых соседей кружат голову отцу. Он без устали перечисляет во всех подробностях «приобретения» своих знакомцев из других сел, раздувая «приобретения» эти до фантастических размеров. Например, он искренне верил и убеждал в том всех нас, что в одной барской усадьбе хватило всем мужикам по хомуту и всем бабам по квашне, хотя зачем это барину понадобилась такая прорва квашней? Но что с отцом поделаешь? Он говорил теперь только о качестве барских седелок, барских плугов, барских тарантасов, да и как, если бы вы знали, говорил — как истый Цицерон: с восхищением почти что безнадежно влюбленного, с тайным страхом оказаться обделенным, с нескрываемой завистью к избранным счастливцам. Пафос и уныние, горечь и восторги попеременно осаждали его бедную голову. Его покинул сон, с ним раздружилась еда.

И вот пришла такая пора: мы едем в ближний Лукояновский уезд к знакомому мужику по каким-то делам, но я-то понимаю, какие это «дела». В этом уезде помещичьих имений: тьма-тьмущая, и там поэтому сплошной пожар. Мимо нас — пригорки, бугры, холмы, перелески, багряные стойбища рощ, стриженые долы, синий бор, пологие изволоки, кряжи. Мы едем задворьем одного из встречных селений. Вдоль дороги лежат кучи разбитых бутылок из-под водки, около этого места все успело подернуться дикой травой. Я узнал одну из историй, разыгравшихся недавно. Крестьяне этого селения, встретя барских приказчиков, везущих пустую посуду на водочный завод, опрокинули телеги и высыпали бутылки на дорогу, разбили их каменьями, осколки втоптали в землю.

Околицей шли люди с ведрами, со жбанами, с глубокими деревянными чашками, они возвращались с водочного завода, который давно стал достоянием восставших, пели песни и качались на ходу. На наших глазах у самого моста уронили бочку со спиртом, и он вытек. Люди фуражками черпали его вместе с грязью и пили под неукротимую ругань баб. По небу ползло темно-багровое зарево пожара. Оно разрасталось так быстро, что, наконец, охватило добрую четверть горизонта. Иногда седая завеса дыма застилала его. Лай перепуганных собак отдавался в роще. Мы переехали речку, и перед нами открылся на скате древний парк барона Жомини. В этом парке с таким расчетом были подобраны деревья и так хитро сгруппированы в ряды, что цвел он и беспрестанно менял красоту своего убора с ранней весны до глубокой осени. Уже осина скинула листву, уже кончалась золотая пора веселой березы, зато медь клена опоясывала оранжерею парка огненным кольцом. С бьющимся сердцем я подъехал к каменной стене этого дворянского заповедника, куда не так давно не мог проникнуть ни один из простых смертных. Половина чугунных ворот была сорвана, в каменной стене пробита огромная брешь, через которую проложена была теперь торная дорога прямиком к барскому дому. Парк стенал и был полон всяких звуков. Скрежетали пилы, стучали топоры, скрипели телеги, шептали сосны, лаяли собаки, аукали люди, плакали ребята… Вековые липы и дубы валялись поперек песчаных аллей парка, загораживая путь проезжающим. Вдоль цветника, по клумбам астр и георгин, наезжена была телегами свежая дорога. На ней валялись обрывки штофных обоев: белых — с маргаритками и розоватыми ирисами, темных — с лиловыми хризантемами. Я подбирал лоскутья этих обоев и прятал за пазуху.

— Брось баловство, — приказал отец, — карманы пригодятся.

Подле служб мужики делили жеребьевкой колеса и части барского тарантаса, а также и упряжь, разобрав ее на отдельные ремни и прикидывая вес каждого ремня на ладони.

— Честная беседушка, — сказал отец, — бог вам на помочь, добрые люди. Как посчастливилось?

— Спасибо на добром слове, — ответили те, — как тут может посчастливиться, — малая малость! Уйма охотников до барского добра. А ты откелева будешь?

— Из Поляны.

— Слышали. Пашкова порешили?

— Царство ему небесное, — говорит отец и крестится.

— А Орлова-Давыдова?

— Граф Орлов-Давыдов держится. У него каждая, большая и малая, власть — гость дорогой, днюет у него и ночует, боязно, мужики не решаются на графа Орлова-Давыдова.

— Экие тетери, — ответил белобородый старик с трубкой, — отвага мед пьет и кандалы трет, братец ты мой. Цена теперь барам на грош десяток, а охотников покупать такой товар не выискивается.

— Беспорядок какой, — возмутился отец, обозревая сборище, — закона о барских землях и усадьбах все еще нет, чтобы, стало быть, мужику их передать честным порядком. А когда выйдет закон, глядишь, делить будет уже нечего. Кто посмелее да половчее, больше всех и хапнул. Явный беспорядок.

— Твои бы речи да богу в уши, — ответил белобрысый. — Жди такого закона, держи карман шире, так тебе и расщедрятся. Что схватил, то и твое.

— Торопитесь, покуда там наверху между собой цапаются министры. Многим захочется за барина вступиться…

— А что барин? — подхватила молодая с испитым лицом баба в затертой солдатской шинели, сдирая кожу с седелки. — Барин — трухлявый пень. Я в усадьбе три года жила, в услуженье, в барских покоях. Насмотрелась я, как господа-то живут. Диван мягкий, хлеба вволю, чистота, светлота, руки белые, молодых баб к его удовольствию, сколько, угодно, и забот никаких. А я вот не могла так жить, от дивана к дивану каждодневно шататься. Ушла. И хоть солдаткой стала и муж у меня теперь, калека, на шее, а все-таки не так живу, как они… Честно… Барин, он и сладко ест, и мягонько спит, чего ни захочет — имеет, исподнее, так и то на него лакей надевает, а серьезности в его жизни нету. До седых волос от одной молодой служанки к другой — вот вся его работа. Сдается мне, что простой народ оттого глуп, что думать ему некогда. То дети, то церковь, то работа, то болезни… А если бы досуг у него был, он понял бы не хуже господ, где ему искать счастья и кто его этого счастья лишил. А душа в простом человеке светлая и кровь свежая.

Мы поехали мимо барского дома готической архитектуры, который казался мне сказочным. С верхнего этажа сыпались осколки венецианского стекла. Через зияющую дыру разбитой витрины просовывали пианино. Как плита черного надгробного камня, оно мгновенно перевернулось в воздухе и с жалобным стоном и треском втиснулось в газон. Рослый парень огромным топором с двух ударов разнес в щепы блещущее полированное дерево инструмента, намотал струны на руку и положил их в карман, а осколки пианино бросил бабе в растопыренный подол, раздутый и огромный, как парус.

— Безделье, — сказал отец и едко сплюнул, — кому понадобились игрушки!

Из-за угла выбежала баба с охапкой кухонной посуды и принадлежностей обеденного и чайного стола. Она бросила свою ношу на землю и стала ее наскоро увязывать веревками, как увязывают банные веники, когда ходят за ними в перелесок или когда выносят из болота скошенную траву. Она ухлестала и спутала веревками все, что захватила на барской кухне и в столовой, что ей попалось под руку: плоские проволочные подставки, на которых переносят горячие блюда для барина, кофейники, хрустальные тарелки с колпаками для сыра, мельхиоровые лопаточки, чтобы брать с блюда сухое пирожное, никелированные ножницы для разрезания веток винограда, пилочки, десертные ложки, щипчики для обрезывания проволоки у бутылок с шампанским. Она взвалила ношу на спину и побежала по аллее, распространяя стук и звон. Всякие мелкие вещи, которые трудно было в беремени удержать: щеточки, проволочные колпачки от мух, судки для уксуса — падали в песок, баба наклонялась, чтобы поднять их, и роняла еще больше. На аллее она оставляла за собой вещественный след.

— Добрые люди справные вещи в дом несут, — сказал мужик, снимая с жены ношу и взмахивая ею над спиной согбенной бабы, — а моя дура всего-то и нашла в барских покоях, что фас-канифас, для глупых баб припас.

Щеточки, соусники и колпачки отскакивали от жениной спины и капризно перевертывались в воздухе, потом шлепались на аллею сада, подпрыгивая и гремя. А баба голосила.

— Кому бог ума не дал, тому кузнец не прикует, — сказал отец, — Господи, бог мой, что тут за сатанинская потеха?

Подле деревянного строения под черепичной крышей толпились мужики и бабы. Мы спрыгнули с телеги и присоединились к ним, ободренные надеждой на удачу. У ворот несколько мужиков, подсунув под запор толстый лом, пригибали его к земле и пытались оторвать замок вместе с пробоем. Двери прочих служб были уже настежь раскрыты, помещения опустошены, черепичные крыши разобраны. Отец на виду у всех прикладывает свои руки к лому и выказывает большое усердие. Его томит нетерпение, обольщает надежда, подогревает пример. Все окружающие ободряют самозабвенно увлеченных работой разнообразными советами и страстными возгласами:

— Налегай брюхом… Подпирай колом… Подхватывай веревкой…

— Дуй его горой, нечистого духа! Катай в хвост и в гриву, и когда только провал их возьмет? Берись, ребята, поднатужься, ну-ну… еще разок, еще один!

Я держу в руках заготовленную веревку. Отец мигает мне, и я догадываюсь: как только распахнутся двери, надо бросаться в сарай в числе первых. Я бестолково путаюсь у мужиков в ногах, они отдавили пальцы моих ног, намяли бока. Вдруг пробой с треском отдирается от вереи, в воздухе мелькают осколки вырванного дерева и падают на головы людей, но никого это не смущает и не устрашает — все валятся к подножью распахнутых ворот. В одно мгновение месиво из тел запружает вход в помещение, толпа теснит передних, но те в ужасе отбрасываются назад.

Стая гончих собак изнутри сарая с остервенелым лаем устремляется к воротам. В какую-нибудь одну минуту их заливистый лай перемешался с отчаянным визгом баб, бранью мужиков, скрипом телег. Я видел, как подгоняемые страхом люди бежали вдоль аллеи, а собаки цапали их за ноги, разрывали одежду, повисали на подолах, роняли ребят. Дети влезали на деревья с ловкостью обезьян, вконец обезумевших. Сметливые из мужиков топорами и пилами отгоняли гончих и сокрушали их без жалости. Некоторые из оплошливых собак уже жалобно скулили и тряслись под деревьями в предсмертных судорогах. А отец мой? Он в это время тянулся к телеге и страшно орал, волоча на ноге гончую, которая никак не хотела отпускать его икру.

— Тятька! — крикнул я с телеги, замирая от страха. — Садись скорее, тятька, чертов ты сын!

Я сбросил ему вожжи с телеги, он жадно за них ухватился, добрался до грядки и повис на ней. Лошадь поскакала под ударами моей лозы. Гончая продолжала висеть у него на ноге, отец исступленно дергал вожжами, телега скрипела и подскакивала на корнях деревьев, и я, зажмурившись, орал от ужаса.

— Слава богу, что засветло да заживо убрались, — вздохнул отец, когда мы выехали на открытую дорогу, — Что день, то радость, а слез не убывает, вот она, жизнь. Козла спереди бойся, коня сзади, а злого человека — со всех сторон.

И верно. По нашим следам шли карательные отряды, читали мужикам бумаги, в бумагах что-то обещали, уговаривали мужиков, пугали, устрашали, а чаще всего секли. На базарах захмелевшие крестьяне обнажали исхлестанные спины и говорили с тоской:

— Бились, колотились, да ничего не добились. Вот тебе и земля, вот тебе и воля, вот тебе и сладкие слова — в борьбе обретешь ты право свое! Нет, после такой борьбы и «права» не захочешь.

Отец добавлял при этом:

— Жулики!

— Кто?

— Все вообще. И те, кто при царе был, и эти, которые его заступили, — Керенский с министрами.

ГОСПОДА ИЗ НАРОДА

Он воротился каким-то межеумком, от своих отбился, к купцам не пристал, путному не научился, а с пути сбился.

Даль. «Четыре брата»

Как только позавтракают да накормят скотину, так мужики собираются к кому-нибудь в избу, и там весь день ведутся нескончаемые разговоры. И все топчутся на одном месте, как тетерева на току: куда идем, куда катимся. Жили в каком-то тумане. Генерал с Керенским поссорился: видно, чего-то не поделили. Думали мужики, что генерал за царя заступился, но Керенский пересилил. И, кажись, успокоилось все, — нет, Керенского в свою очередь «большаки» прогнали. Теперь будут в Учредительное собрание выбирать. А кого выбирать? Сидишь на печи и жадно слушаешь мужиков, которые расселись на полу.

— А никого не надо выбирать, — говорит мать, — всякая власть есть мошенничество, каждая у мужика на шее. Ну ее в омут. Мужик без них проживет, а они без нас, попробуй-ко. Собирайтесь, мужики, всем миром да скажите, как один: хотим напоследок без властей прожить, вздохнуть вольнее, подышать вольным воздухом.

— Вот и видно, что баба, вот и видно, что дура, — возражает отец, — а ежели властей не будет, мы все подеремся. Кто станет хулиганов стращать, воров, мошенников, к примеру, в остроги сажать?

Мать растерялась, но потом нашлась, что ответить:

— Оставить одного старосту, а больше не надо.

— Гм, старосту… а если староста со старостой подерется?

Мать не знает, что говорить, потому что иметь старшину ей уже не хочется. Она громко вздыхает у печки и творит молитву.

— Так вот обязательно и подерутся? Уже и нельзя им полюбовно договориться между собой?

— Ампиратор с ампиратором ужиться не могут, не токмо старосты.

— А вы взяли бы таких старост да в амбар и посадили, чтобы они в мире жили да в согласии.

— Тьфу ты, господи, прости за твою бестолковость. Чтобы старосту посадить в амбар, нужен старшина… Чин чина почитает, и чин чина в острог сажает.

Мать разбита в пух. В избе все густеет махорочный дым, и сизые его волны, грудясь к окнам, скрадывают свет. А за окнами — легкий морозец ноябрьского дня, и шаловливый мелкий снег безостановочно сыплется сверху. Нахохленная галка смирнехонько сидит на ветле. Ребятишки с санками уже бродят по белой околице. Мужики сопят, кряхтят, вздыхают, сидят неподвижно на полу, не меняя поз.

— Нам такую бы разыскать партию, чтобы она только за одно крестьянство горой стояла, — говорит отец.

— Вот оно тут и скрыто, это самое мошенничество, — отвечает Василий Береза. — Чью программу ни почитаешь, каждый будто за мужика стоит, каждая программа крестьянская, каждый тебе молочные реки сулит и кисельные берега, каждый хочет мужика на свою сторону переманить. А попадись ей — партии — в лапы, голову мужику откусят и съедят его с потрохами. Уж не пекся ли на словах государь о народе? А ведь с богом дружил и был венценосец. Что же ждать мужику от безбожников? Вот тут и разбери их. Но помнить надо: без мужика — им капут. Мужик — главная личность в государстве, главная его подпорина. Я все программы перечитал за это время. Прочитаю одну и говорю жене: «Ну, баба, лучше партии народной свободы нам не найти, подавай голос за нее». Потом читаю социалистов: еще больше сулят. «Ну, баба, говорю, пожалуй, надо за социалистов, они добрее». — «У тебя, — отвечает жена, — семь пятниц на неделе. Лучше я батюшку спрошу. Он верное нас знает и хороший совет даст». И увидел я, что все партии хороши. Одна сулит много, а другая еще больше. Прямо дух захватывает, а выбрать некого. Темнота наша мешает. Обязательно попадешь не туда, куда надо, поверьте моему слову.

— А нет ли, голова, такой партии, чтобы за всех разом стояла? — спрашивает Семен Коряга. — Чтобы общий интерес блюла и раздор бы не сеяла в народе?

— Пожалуйста, — отвечает Береза, — и такая партия есть: прозывается «народная свобода», всех мирит, всех ублажает, обещает на земле мир и в человецех благоволение.

— Ягнят с волками мирит? Забавно, — смеется Яков Ошкуров, но его никто не слушает, слишком он ничтожным человеком слывет на селе.

— Теперь возьмем в толк партию большевиков, — продолжает рассуждать Береза. — Сама все в руки захватила, мужика не спросясь. Как это рассудить? И, кроме того, слышно, рабочая это партия, так и в программе у ней указано — рабочая. А у рабочего и у крестьянина разный добыток. Мне надо, положим, повыгоднее хлеб сбыть, а ему подешевле купить, вот тут и мири нас.

— Большаки? — поднимается Коряга. — Да они явные разбойники! Не успели и власть взять, а уже земельный декрет объявили — «все ваше». Это хорошо сказать «все ваше», а каково с землей расстаться, кто ей владел. Ну, ладно, отними ты у того, кто ее по наследству получил, у щеголей, у непутевых бар. Но разве мало крестьян-тружеников, которые своим трудом землю, али леса, али заведения нажили. Горбом своим, кровью, потом… И у них это все лопнуло. Не горько ли? Разве Дряхлов — барин, у него лес отобрали? Сегодня «большаки» взяли землю, а завтра пчельник мой и мельницу заберут. С них все станется. Я их одним духом чую. Перестань ты ржать, — вдруг он набрасывается на Якова. — Таким вот, как ты — гольтепе, никакая власть не страшна. Ни кола, ни двора, зипун — весь пожиток.

— Да, мне беспокоиться за «заведение», нажитое «трудом», не приходится. А богатому не спится, он все тужит да дрожит, то вора боится, то бобыля.

— Перестань молоть, — обрывает его Семен Коряга, — твое дело не соваться в мирские пересуды, а молчать в тряпочку. Всю жизнь в одних лаптях проходил, смешил народ да родил детей, а как их прокормить, об этом не подумал, барабан.

— Когда деньги говорят, тогда правда молчит, — ответил Яков.

— Тьфу. Опять ты за свое, хоть кол у тебя на голове теши.

В это время вошел уполномоченный села, Иван Кузьмич, маленький мужичонка, черный, как жук, острослов, нахал до чрезмерности и хитрец, каких свет не родил.

— Что изба, то сборище, — сказал он, крестясь на иконы, — наделали делов большевики!

Он бросил на стол свертки бумаг и прибавил насмешливо:

— Гражданка Анна Пахарева, держи списки в Учредительное собрание. Себе и хозяину. Теперь ты кого хочешь, того властью и делаешь над собою. У тебя теперь чин из четырнадцати овчин, которую хочешь, ту и выворотишь.

— Мне всех списков не надо, — ответила мать, — мне на старости лет шутки надоели. Один оставь, а все назад бери, тебе на раскурку пригодятся. Давай, которые тут за господа бога.

Она сунула список с фамилиями нижегородских попов за пазуху и сказала:

— Смейтесь, не смейтесь, а богу виднее. Он выше всех, наш батюшка. Неужто я за безбожников голос подам? Да пропади они пропадом. А господь нас не оставит.

— Ну, а ты? — спросил отца Иван Кузьмич.

— Как все, так и я. От людей отставать не стану.

Отец взял списки и стал читать в них фамилии подряд. Ни одной знакомой не было. Все какие-то присяжные поверенные. И адреса их исключительно городские, хотя партию называли «крестьянской». До большевистского списка он не дошел.

— Партии, голова, все народные, а ни одного деревенского человека не видно… что за оказия… оплетут они нас, как есть, оплетут. Так за кого голосовать, Иван Кузьмич?

— Как за кого? За социалистов-революционеров, — ответил тот решительно и убежденно, — один выход. Крестьянская партия.

— Это за тех, которые нас били? Растолкуй хорошенько.

— Во-первых, эта партия землю крестьянам отдает — раз; кроме того, вольную торговлю не нарушает — два; с шантрапой не якшается — три. Возьми ты, к примеру, вот этого архаровца, — показывает он на Якова, — подпусти его к власти, так он нам уши объест. А социалисты хозяйственность блюдут. Порядок уважают. За крестьян горой стоят. Так мне и растолковал Михайла Иваныч.

— Как, разве он приехал? — вырвалось у всех сразу из груди. — Михайла Иваныч, вот кто нам все расскажет, вот кого послушаем.

— Сегодня вечером будет мужикам разъяснять, за кого голос класть надо, — ответил Иван Кузьмич. — Этот человек сквозь землю видит, прошел огни и воды и медные трубы и мужику только одного добра желает. Приходите сегодня вечером.

— Ах, Иван Кузьмич, расскажи-ко, что думает Михайла Иваныч. К чему мы идем? Какая нам власть нужнее? Страсть узнать хочется.

— Страна к голоду идет, вот что он говорит, потому что власть кучка неизвестных людей захватила.

— Ах ты, батюшки-светы, какие на нас напасти…

— Эта кучка хочет крестьянство раздеть и разуть, все добро к немцам отправить, в каждом селе с плеткой своего человека посадить. Пока власть не перейдет к Учредительному собранию, хорошего не ожидай, так и сказал. Одно спасение — голосуй за список номер три.

— Дела-то какие, — вздыхают мужики, — видно, опять Россия запуталась. Пойти, послушать надо, что скажет добрый человек.

Вечером я шел вслед за отцом на собрание в школу. Страшное любопытство разбирало меня: что скажет мужикам Михайла Иваныч. Это был второй случай в моей жизни, когда я видел эсеровского агитатора в деревне. И пока мы идем в школу, я расскажу, как я увидел первого эсера, а потом вернусь к собранию и событиям, с ним связанным.

Насколько мне помнится, февраль не изменил положения крестьянства. Бобыли все так же ходили к кулакам на поденщину. Торговец, мельник и помещик ездили все по тем же дорогам, и перед ними мужики ломали шапки. Разумеется, ждали землю, но Керенский все только «собирался» ее дать. Мужики не вытерпели, и с лета 1917 года запылали помещичьи усадьбы (а в нашей деревне развернулись те события, о которых рассказано в третьей главе). По уездам скакали карательные отряды, секли, пороли, орали, забирали. И мужики притихли. Зато они повыкидали после этого портреты премьер-министра из своих изб. А я видел этот портрет во многих избах. И помню, называли Керенского «презедент», а некоторые почтительно: «наш хозяин» и даже «Лександра Федорыч». «Лександра Федорыч» глядел мутным взором со стены, стриженный под ежика — «вылитый аблакат» столичной закваски. Портреты его, любого размера, во множестве продавались на базарах и лежали на прилавках потребительских обществ. Так вот, после карательных отрядов пошла молва — обманул Керенский, и усиленно заговорили о большевиках. Первого большевика я увидел тотчас же после того, как мужиков побили карательные отряды, и очень удивился, что это был не кто иной, как Андрей Бокарев, работавший в малярном цехе Сормовского завода. Его семья жила в избушке без двора, напротив нас, через дорогу. Первые слова, которые я услышал от него, были такие: «Эсеры — прихвостни буржуазии».

Тогда это выражение восхитило меня беспощадной энергией и образностью. Сами разговоры Бокарева породили на селе много толков, после которых начали выявляться большевистские симпатии то у того, то у другого. (Разговоры же Якова, как я уже говорил, из-за его неудачливости в хозяйстве — никто тогда не принимал всерьез.) А до карательных отрядов все село ходило в «социалистах-революционерах». Всех записал тогда к себе в партию тот первый эсер, о котором я и хочу рассказать. В воскресное утро июня, после обедни, мы собирались на реку. Идем селом и видим: у избы нашего старосты (вплоть до комбедов сохранилось в обиходе это название) грудится народ. На бревне, рядом с мужиками, сидит мужчина, лет под сорок, в летнем пальто из шевиота и в штиблетах. У него было чахоточное лицо сельского учителя. Может быть, это и был учитель, посланный организацией на работу среди крестьян, кто его знает. Во всяком случае чувствовалось, что он знал деревню и ее настроения и с мужиками сразу разговорился, умело направляя речи их и мысли в желательное ему русло. Еще до своего выступления он уже старался вбить в мужиков убеждения, что «у каждого сословия своя партия», что «у рабочих своя», а «у крестьян своя», что крестьянину нужна землица и необходимость продать хлеб повыгоднее, а «рабочему на землю наплевать», что тут-то и заключено разноречие между ними, оно и обусловливает «разную политику», хотя «рабочие да крестьяне — одинаковые труженики». Помню также, что прочие партии он не ругал и тем выиграл в глазах мужиков, которые прямолинейной агитации не очень доверяли. Эту осторожность я объясняю теперь тактом и профессиональным нюхом «аратыря», который, надо думать, прекрасно был осведомлен, что наши места выделяли всегда большой процент отходников, которые вбирали в себя «рабочие настроения». Его внимательно слушали все от мала до велика. Оратор до мелочей все продумал, и он, например, так и не открыл собрания, а начал сперва обходным разговором и втянул в него всех естественно и незаметно. Затем он зачитал пункты программы «краевой крестьянской партии». На лету перекладывал суконные выражения брошюры на общедоступный язык.

— Стало быть, леса, поля, луга — все ваше, все народное. Как вы на это смотрите?

— Чего еще желать лучше, — говорили мужики.

— Во главе государства президент, наша выбранная голова. И ежели он нам не понравится, то по программе можно его тотчас же по шапке долой.

— Недурно, — отвечали рядом, — как нашего старосту, к примеру.

— Именно, как старосту… Всеобщее обязательное образование.

— Какая же это, добрый человек, свобода, коли «обязательное»? Надо тебе аль не надо это образование, а глаза порть, — закричали несколько баб.

Оратор не растерялся, а ответил твердо:

— Ну, конечно, силком тащить не станут.

— То-то и есть, — успокоились бабы. — Она тебе, дочь-то, позарез нужна с ребятишками водиться, нянчиться али по дому убираться, а ей — «обязательное образование». Это получится что-то вроде старого прижима.

— Нет, нет, — загалдели мужики, — зачем прижим, когда свобода, что хочу, то и делаю.

Долго перечислял оратор эти программные блага, как вдруг один из мужиков спросил:

— Кто же за все за это платить станет? Учить всех будут, больницы строить, всякие театры, фигли-мигли…

— А государство, — ответил оратор. — Это его дело.

— А государство где возьмет?

— А налоги с богатых.

Мужик подумал, да и говорит:

— Милый, да ведь по программе богатых не полагается.

Мужики переглянулись, а оратор как будто бы смутился.

— Ну, так ведь не сразу же они исчезнут, — сказал он.

— Ах, не сразу! — подхватили мужики. — Стало быть, по вашей программе их надлежит долго пестовать. Извини покорно! С этого бы и начал.

И тут разгорелся жаркий спор: кто должен нести государственные тяготы и кто не должен и почему богатых нельзя сразу упразднить. Все боялись, как бы при свободе оброк не увеличился, как бы мужика за эту землю «еще пуще не прижали».

— Я так понимаю, — сказал Василий Береза, — программа должна указать, чтоб мужик оброков никогда не платил. Пускай богатые и несут все государственные тяготы. Мужик, стало быть, теперь станет вроде хозяина, а богатый — вроде батрака.

— Да, что-то вроде этого, — как-то невесело согласился оратор. — К этому и клонит подоходный налог, который предусмотрен программой. Кто больше зарабатывает, тот больше и платит.

Вот, кажись, всю программу разобрали по частям, с некоторыми из них согласились, и тогда пришелец предложил в «свою партию записываться». Началась самая жаркая пора для оратора. Мужиками завладел разнобой. Одни говорили: «Надо самим прочитать эту программу, чтобы обману не было». Другие говорили: «Тут сроки не указаны, пускай сроки укажут, тогда и в партию мы готовы».

— Да чего же тут не указано? — начинал волноваться оратор.

— Да того и не указано, какого числа землица отдана будет нам и при каком случае.

— Да по закону.

— А закон кто установит?

— А вот ваши представители, которых вы выберете, они и установят.

— А ежели они, эти представители, возьмут взятку да про народ и забудут?

— Надо таких выбирать, надежных, которые бы взяток не брали.

— А как же его узнаешь? На языке-то у него мед, а под языком лед. Мы насчет покосов ходока выбирали, он много нам обещал, а ничего не сделал. А начальству переносил и куриц, и яиц, и масла. «Неподмазанные колеса и то скрипят», — говорит. Нашли его пьяным в Дунькином овражке, а общественные денежки — плакали. Вот он и «надежный». Сегодня он надежный, и его выбирают, а подпустили к народному добру — глянь, и пропал сундук с деньгами.

— Выходит, вы сами себе не доверяете, — уныло сказал оратор. — Но в программе у нас все ясно сказано: самых надежных надо к власти допускать, самых бескорыстных, самых честных и преданных народу. Вы только записывайтесь, а все это мы своей партией обладим.

— Да как же это мы обладим, — упирались мужики, — когда мы по разным местам живем? Они нас не знают, мы их не знаем. Оплетут нас, вот те крест, оплетут, — прибавляли с горечью бородатые скептики.

— Коли выбрали партию, надо ей доверять всецело, — печально произнес оратор, — тут уж такое дело, без доверия нельзя.

Пот струился по его бледному лицу, и голос заметно осип. Оратор выпустил из рук внимание мужиков, и быстро развелись вольные споры, например: можно ли доверять тому, кого в глаза не видали, или нельзя. В конце концов решили выяснить, кто же в «крестьянской партии» главный. Оратор назвал Виктора Чернова и Александра Керенского. Имя «Виктор» не нравилось мужикам, а «Чернов» и того более, потому что известный драчун и пьяница, обирающий хмельных мужиков, едущих с базара, и живущий на конце соседней деревни у самой дороги — тоже был Чернов. Но вслух этого не сказали, чтобы не обижать оратора. Зато огромное удивление вызвало нечаянное открытие, что Александр Федорович — голова «крестьянской партии». Во-первых, странно было, что никто его не выбирал, а он уже главарь. Во-вторых, нелепо было ждать какого-то «собрания», когда в его воле землю сейчас же отдать мужикам. В-третьих, совсем непонятно было, как это богатые допустили его на «самый верх». И тут один из нетерпеливых мужиков вдруг закричал:

— А как же, милый человек, мы землю возьмем, ежели вдруг богачи с законом не согласятся?

— Как же они не согласятся, — обиделся оратор, — обязаны согласиться.

— А если не согласятся? — поддержали вопрошающего многие голоса.

— Да не может этого быть, чтобы не согласились, — говорил оратор.

— Да как же не может быть, когда за свое добро всяк готов отгрызаться зубами, — настаивали мужики.

— А все-таки закон пересилит, — лепетал оратор, — закон, он знаете какой…

— А ежели не пересилит? — горячились мужики.

В этом месте оратор закашлялся и кашлял долго, собираясь с мыслями.

— А ежели закона они не послушаются, тогда что делать с ними?

— Да должны послушаться, — слабым голосом произнес оратор.

— Ну, все-таки, случится вдруг оказия — и не послушаются, — голоса становились гуще.

— Должны бы послушаться… по закону… ведь тогда выходит беззаконие.

— Ну, а ежели окажется беззаконие?

— А ежели беззаконие?

— Да, ежели беззаконие?

— Тогда что?

— Тогда? Силком? — поддакнули мужики, и в голосе слышались упрек, гнев и сила.

— Ну, тогда силком, — согласился он, — заставим отдать землю, согласно закону.

— Вот это дело! — закричали мужики облегченно. — Вот это хорошее слово. Начхает он на наш закон, уж это мы знаем, что начхает. А силком его выгнать просто. Он один, нас много.

И долго после этого разъяснял оратор, что «силком» заставят лишиться помещиков земли «через закон же», что это «предусмотрит партия», а деревни, взявшись за это по своему почину, только внесли бы самоуправство и «попрали бы закон», — но мужики его уже не слушали. Они все это поняли, как им приятнее, и уже записывались у стола в партию. Так как каждого надо было расспрашивать, а мужик на ответы туг, то из толпы поступил разумный совет:

— Ты пиши всех кряду, — сказали старосте, — а мы домой пойдем, стада пригнались, бабы будут ругаться.

И оратор остался с Иваном Кузьмичом переписывать фамилии мужиков с одного края села вплоть до другого. Так все село через час и стало партийным. Оратор после того раздал многим программы и принял подписку на газету «Народ». Я тоже подписался, но за все время до Октябрьской революции получил только два номера. Мужики, которые ездили на базар и брали почту, дорогой мою газету обыкновенно искуривали или завертывали в нее селедку. Я ужасно страдал, жаловался старосте, собирался писать в «свою партию» гневное письмо, да не знал адреса. Так и прочитал только эти два номера. В одном был отрывок из романа какого-то Ивана Иваныча Калюжного про то, как он, будучи молодым студентом, поднимал народ в «глуши» на восстание и попутно склонял к «свободной любви» молодую курсистку из закоснелой купеческой семьи. Роман был написан на отборном диалекте, в котором слова: «эфто», «тое-тое», «шешнадцать» встречались в таком изобилии, что я — сын народа — с трудом разбирался в тексте. Во втором номере были напечатаны стихи, в них слово «народ» постоянно рифмовалось с каким-нибудь другим модным тогда словом: «народу — дадим свободу», «народ пойдет вперед», «годы — счастливые народы» и тому подобное. Рифмы эти повергали меня в трепет. Мне представлялось, что революционеры — все поэты и что революция — это единственный источник поэзии. Тем более, что сам я слагал отчаянные частушки под гармонь и, так сказать, носил в себе «потенциальный жар поэта». Разумеется, меня тянуло читать «настоящих» поэтов из «нашей партии». Но нет, курильщики были неумолимы.

Кстати, я хочу сказать здесь о словах. Слово, как монета, от частого употребления стирается. Через каких-нибудь два-три месяца очарование отлетело ото всех этих слов, которые бросали меня в жар и холод. Они стали обиходными, а главное: дороговизна, карательные отряды и все события, изложенные в главе третьей, когда прорвалось нетерпение мужиков и они, поняв прямолинейно наказ оратора «действовать силком», начали расправляться с поместными владениями, — открыли мне горестную из истин: слова могут быть фальшивыми, как монета. Важные рифмы «свободу — народу» и исполосованная спина мужика посланцами «своей же партии» — это как-то слишком уж не совпадало. Надолго у нас вошла в поговорку фраза оратора: «все ваше: земля, луга, леса… все народное». Когда горько или туго приходилось мужику, в дровах нуждался или в хлебе, над ним шутили:

— Ну, не хнычь… все ваше: и поля, и леса, и луга — все народное.

Потом услышали, что власть хотят брать большевики. С этого момента, собственно, и начинается политическая история села, размежевка классовых сил и симпатий. Прибывшие из Сормова сельчане прямо объявили, что все остальные, кроме большевиков, есть «охвостье буржуазии».

— Долой войну, буржуазия нас обманула, а Ленин нас выручит, — говорили они.

На улице сынишку бакалейщика бабы уже называли «проклятым буржуенком». Новые слова вошли в обиход деревни: «буржуй», «пролетарий», «вся власть Советам». И бабы на колодцах разговаривали про то, «какие правители для бедных крестьян подходящие». В смысле большевизации наше село по специфичности положения (отходничество) стояло на высшей ступени, до которой поднималась деревня той поры в нашем уезде. По крайней мере, по рассказам местных стариков, никто не голосовал в таком большом количестве за большевиков в Учредительное собрание. Понятно было нетерпение мужиков услышать приехавшего Михайла Иваныча, который будет разъяснять, кто такие большевики. Помню, интерес к этому делу был у всех совершенно лихорадочный. Но сперва расскажу, кто такой Михайло Иваныч, второй из эсеров, которых мне приходилось видеть в деревне.

Михайло Иваныч был наш коренной житель из бобылей. Кормил семью, работал половым в каком-то из нижегородских трактиров. У него была не изба, а избенка из осины в два окна, не вместительнее, не выше и не чище обыкновенной бани. И стояла эта избенка не в улице, как у всех, а в садике, за соседними дворами. Когда он просил у общества места для избы, то ему, как человеку худородному, по соседству с приличным домохозяином избушку даже ставить не позволили. Говорят, он почитывал в городе книги и подпольные брошюры и тем самым выделялся из мужиков. Еще до революции он был устроителем сельских балаганов. На улице, на масляной неделе воздвигались подмостки, на которых разыгрывались какие-то комедии. Все артисты играли в шубах, женские роли выполняли парни, народ стоял около, а сцена была открыта с двух сторон. Все ходили смотреть, тогда всех потрясал игрою Михайло Иваныч. Он как-то уморительно ежился, выпячивал грудь и поднимал брови, изображая важного барина, отчаянно фыркал в сторону и кричал: «Пожалста, пожалста!» В то время я еще не знал, что так изображают своих хозяев все лакеи. Прозвище ему было «Цыпочка» после того, как он употребил это слово, согласно своей роли. Тогда «Цыпочка» был общим любимцем. Его даже один раз, наперекор старикам, избрали старостой, но старшина воспротивился — бобылям эта должность непозволительна. О крестьянской обездоленности он говорил страстно, с хватающими за сердце цитатами из Некрасова, и бабы выражались по этому случаю: «Когда его слушаешь, словно мед пьешь». Как к теперь его понимаю — это был «самородок» самый типичный, у которого так много было всяких неразвившихся дарований и личного обаяния, что они искупали в нем и его невежество, и его бытовые пороки. Он, например, по склонности всех трактирных служак, здорово закладывал, и другому поставили бы это в вину, сказав: «И, батюшка, что же хорошего можно от пьяницы услышать», а о нем выражались иначе: «Ну что ж, человек он веселый и пьет умненько», хотя какое там «умненько», — по целым месяцам без просыпу валялся. И все-таки мужики говорили о нем: «Башковитый этот Цыпочкин. Министр, право, министр. У него ума палата».

Очень подкупало мужиков в нем его бескорыстие, с каким он брался за каждое общественное дело, необычайная прямота, смелость и неуемный темперамент. Я и думаю, что все это учли «там, в губернии», где его сцапали эсеры и «обработали». Наверное, его очень ценили, наверное, дали ему какую-то партийную должность, а во время выборной кампании пустили агитатором по уезду. Водоворот событий увлек его так далеко, что он даже организовывал потом кулацкие восстания. Впрочем, не будем предупреждать событий.

Михайло Иваныч был низкого роста, сухощав, огненно рыж и говорил тихим голосом, немного сиплым, но необыкновенно проникновенным. Вся сила и сказывалась в этом голосе. Помню, в ту пору в школе он встал на табурет и только разве на голову оказался выше мужиков. Теснота была страшная. В точном смысле — нельзя руки просунуть. В двери, открытой настежь, и в прихожей стояли люди. В холодном коридоре тоже, и так вплоть до зимних мостков. Пар клубился у дверей. Никто этого, впрочем, не замечал. Ребятишек с собрания повыгнали. Я нашел себе место на книжном шкафу, свернувшись в три погибели.

— Ну вот, скоро выборы, будем сами власть устанавливать, — начал Михайло Иваныч.

— Она себя сама установила и ни в каких установщиках не нуждается, — сказал Яков сзади.

— Ой, милый, самозванцев народ волен сбросить. Ну, так вот, интересно узнать, за кого будут голосовать наши хлеборобы, земляки мои милые.

— За того и будем, кто нам землю дал, — ответил Яков. — Ваши ораторы канителились целый год, а тут люди пришли и мужиков землей сразу наградили.

— Взяли да отдали, твердо ли это будет?

— Твердо, коли поддержим.

Михайло Иванычу эти колючие реплики Якова сразу не понравились. Но, как опытный деревенский агитатор, он хорошо знал, что избавиться от противника такого рода — это заставить его замолчать. Поэтому он почти крикнул на Якова:

— А кто беззаконие поддерживать будет? Разве вы хотите поддерживать беззаконие? Хорошо, так не обижайтесь, если сосед придет, да жену твою изобьет, да корову твою уведет.

— Это нам еще офицер говорил, который приезжал на укрощение, — сказал Яков и засмеялся.

Тогда Михайло Иваныч переменил свою позицию, он решил игнорировать Якова, как нестоящую единицу, и презрительно махнул в его сторону рукой. Жест этот в деревне все умели читать, он означал: «Ты — бестолков, в серьезные дела не суйся».

— Я у тебя отнял, ты у меня отнимешь, — продолжал Михайло Иваныч, — семья на семью пошла, село на село, волость на волость. А в это время придет немец, все заберет, всех посадит на цепь, введет рабство, — вот вам и хуже крепостного права. Вы этого хотите? Отвечайте — этого? Вам посулили кота в мешке, вы и рады? Мало вас обманывали, гнули в три дуги, обещали кисельные берега, медовые реки, царство небесное на земле! А вы все и верите? Дураки! — Он плюнул в угол. — Подними руку тот, кто хочет передать всю власть. Учредительному собранию. И только ему.

Руки подняли наиболее состоятельные мужики. Они высунули их высоко, к потолку, но сразу опустили, потому что Михайло Иваныч брезгливо поморщился. Но курьезность эта была уловлена собранием, прошелся легкий смешок, и кто-то вслух сказал:

— Учредилке не все верят, голова. Раздумье на грех наводит. Озадачил ты нас, как поленом по лбу.

Михайло Иваныч заметно огорчился. И он принялся так ругать мужиков, так стыдить, что я до сих пор недоумеваю, как они могли это вытерпеть. Никому этого не простили бы, потому что он упрекал их в легковерии, в глупости, в подлом к нему отношении. Он был «свой».

— Выходит, я вас обманываю, — кричал он, — вам угодно одно, а я хочу навязать вам другое, повесить жернов землякам на шею? Выходит, я подлец, обманщик, предатель, негодяй, тогда берите меня и бейте батожьем, как убиваете конокрадов, потому что в таком случае я хуже конокрадов. Конокрад одну лошадь увел со двора и разорил одного, а я весь крестьянский класс хочу обездолить. Что молчите? Валяйте, бейте Мишку Чернякова, Цыпочку, бейте, за всю жизнь у него гроша не было за душой. Бросьте его в прорубь или заприте его в жалкой избе, обложите соломой и подожгите!

— Ну, зачем зря сердиться, — послышалось сзади, — неужто народ так глуп?

— Полно, Михайло Иваныч, мы не против тебя, — заговорили подле него, — право, в голове много сумления, ты уж не обижайся. Видишь, стали мы на думах, как на вилах.

— Никто, кроме добра, от тебя ничего не видел, что правда, то правда.

Михайло Иваныч смолк, как бы давая возможность народу выговориться. Толки разрастались:

— Может быть, он и правду говорит, мужика провести больно просто.

— Кто нам землю дал? Кто землю дал?

— А что земля? Может быть, законным порядком оно было бы тверже.

— Неужели он будет миру врать в глаза?

— Но он может ошибаться.

— Ах, вон что, я могу ошибаться! — вдруг оборвал всех и вновь заговорил Михайло Иваныч, и собрание разом умолкло. — Я могу ошибаться, а он, — оратор показал на Якова, который произнес те слова, — не может ошибаться. Я, который дожил до пятого десятка и всегда нюхом чуял интересы народа, вдруг ни с того ни с сего ошибся, а он, который с бабой лаялся да сапоги весь век тачал, людей не видя, — вдруг узрел, что мужику надо. Человек уж больно бывалый: «наш Пахом с Москвой знаком…»

Мужики заулыбались и закивали в сторону Якова головами. Собрание явно веселело. И тут Михайло Иваныч опять предложил голосование. Мужики сразу как-то присмирели и переглянулись. Потом нерешительно стали поднимать руки один за другим.

— Что толку в моем голосе, — сказал кто-то, — пускай мой голос ему пойдет, чтобы не обижался.

Добрая половина собравшихся отдала ему голоса. Михайло Иваныч подсчитал их, не удовольствовался этим и, как ни в чем не бывало, продолжал свою речь. Я хорошо ее помню. Михайло Иваныч все напирал на слова «грабеж» и «разбой», пробуя расшевелить в мужиках нутро, утверждал, что большевистская власть сделает все общее: жен, детей, коров, избы. Он рассказывал, как в поисках бензина большевики в городе обшарили все аптеки, а денег не заплатили, говоря: «Все народное».

— Кто смел, тот и съел, — произнес он многозначительно. — «Все народное». Это значит, что если земля общая, то и хлебец, и скотинка, и избенка — тоже общие. Имейте в виду, остригут вас большевики начисто, клянусь вам всем, что есть святого на свете. И вот вам нужна теперь твердая власть, чтобы ваше имущество оберегала от всякого врага, а страну — от немца. Эта власть должна быть выбрана самим народом. Кто за такую власть, поднимите руки.

Он сошел с табурета и стал, толкаясь между всеми, подсчитывать голоса. И я видел, как при его приближении невольно поднимались руки все еще колеблющихся людей. В углу, около Якова, собрались упорные люди. Они демонстративно держали прижатые к бедрам кулаки.

Михайло Иваныч сказал:

— Ну, поглядите, кого нашла новая власть в качестве своей опоры. Люди первого десятка, да не первой сотни.

Он собрал подавляющее число голосов и только тогда объявил перерыв. Пока мужики гудели, он написал резолюцию, которую зачитал. Ее приняли подавляющим большинством голосов. Чего только не было в этой резолюции, которая, по-видимому, была ему очень нужна и ради которой так много пролил он поту. Как мне наймется теперь, она была заготовлена заранее и составлена в верхах его партии. В ней обзывались большевики самыми последними словами (самозванцы, узурпаторы, изменники), — мужики, от имени которых составлялась резолюция, и слова-то такие впервые слышали, — в ней «возмущенные крестьяне требовали передать всю власть Учредительному собранию», призывали других бороться с «внутренней смутой» и «беспорядками нетерпеливых земледельцев» и все остальное в таком же духе. Когда резолюция была принята, мужики загалдели:

— Утешил ты нас, от души отлегло. Будь что будет, но ежели прогадали, растащим тебя по ноге и бросим в омут.

— Дорогие граждане, свой человек, верьте.

Через несколько дней после его отъезда прибыл на село из Сормова Андрей Бокарев. Он ходил по улицам и у завалин говорил мужикам:

— Буржуи свергнуты, им нет возврата. Фабрики, заводы и земли у трудящихся, политическая власть у трудящихся, единственная партия, которая не дружится с буржуазией, — большевики, за них и голосуйте. Единственный вождь наш — Ленин.

— А отчего на Керенского Корнилов осерчал? — спрашивали его.

— Игра в кошку и мышку, одна шайка-лейка, кто их разберет.

Во время голосования в Учредительное собрание он стоял в дверях с Яковом и проверял проходящих к урне, а у другого косяка стоял Крупнов Онисим. Они тянули входящего каждый к себе. Старух не трогали: все они голосовали за архиереев.

— Марья, за кого кладешь?

— За бога, милая моя… Список № 11.

— Тебе хорошо за бога класть… У тебя старик дома. А меня бог обездолил: и мужа, и сына на войну угнал. Я за тех и кладу, кто войну кончать хочет… — И клала солдатка список № 7. По этому списку проходили у нас Семашко и Бубнов.

Подходя к урне, старуха крестилась:

— А ну, как за антихриста подашь, ну и пиши пропало…

У солдатки сомнение:

— Господи Сусе, муж там голос подает, а я здесь… А ну, как положим разные.

Но мужиков обязательно спрашивали, какие несут списки: если большевистские, то голосующих до урны провожал Яков, если эсеровские, тогда торжествовал Крупнов. В таком случае Андрей Бокарев говорил мужику:

— Эх ты, неразумный элемент, сам себе жернов вешаешь на шею и нас хочешь потопить.

В соседнем селе поступили проще: там богатеи выставили водку и покупали за чарку желаемый список. В другом селе просто объявили, что большевистского номера нет. И все голосовали за попов и эсеров.

Историкам, ссылающимся на цифры, как на непререкаемый документ, и невдомек, что избирательные комиссии назначались в угоду тому, кто был в волости влиятельнее; контрольных комиссий не было; за урной никто не следил, и бывали случаи, когда ребятишки клали в них, что хотели; ключ от помещений, где стояли урны, находился неизвестно у кого; избирательные номера и конверты валялись где попало; естественно, что по стране прошло много эсеров; они по деревням имели густо разветвленную агентуру.

ЖИЛИ БЕЗ ЖАЛОБ, УМИРАЛИ БЕЗ СТРАХА

Нам каждый день грозила кара

И беспощадный вражий суд,

Напор открытого удара

И козни тайные Иуд.

Демьян Бедный

Помню весну и лето 1918 года в непрестанных и затяжных сходках. На каждом сборище делили и переделяли землю, ходатайствовали о сенокосных угодьях, решали, какую бы часть рощи срубить, кому землю давать, а кому не давать, и как быть с частновладельческими посевами. В последнем случае все сходились на одном: сжать и поделить по едокам. Особенно разгорелись страсти во время сенокоса. Богатые выдвинули лозунг: «Траву давать только тем, у которых есть скотина». Тем самым обходили бедноту, которая при царе даже коз не имела и тут обрекалась на бобыльство, потому что кто же будет заводить скотину, если на дворе нет ни клока сена. Кулаки, использовавши хозяйственную корысть середняка, повели его за собой и, помню, даже провели постановление: «У кого есть коммунисты в семьях или красногвардейцы — тому ни земли, ни лугов». Так остались этим летом без сена несколько домохозяев, в том числе — и мой отец.

Каждый день звонили в набат. Бывало, только сядешь за ужин, придя с собрания, забомкает вдруг караульный колокол.

Выбегаешь на улицу:

— В чем дело?

— Видно, сходка.

— Да ведь она только что была…

— Кому-нибудь продолжить захотелось.

Сходку собирал всякий, кому заблагорассудится: бедняки, требующие справедливости; кулаки, удумавшие новые приемы нажима на батраков; церковный сторож, которому понадобилась вдруг санкция сходки, чтобы перевезти церковные дрова с одного места на другое; поп, который остался недоволен урезкой церковных земель… Народ не сходил с лужка подле пожарного сарая сутками. И если в течение целого дня никто село не тревожил, к вечеру настраиваешься — вот-вот зазвонит колокол.

О том, что делалось за пределами своей околицы, точно никто не знал, а жажда знать была у всех исключительная. Поэтому каждый факт перелицовывался, переходя из уст в уста, любая фраза приобретала особую расцветку в зависимости от того, кто ее передавал, каждый слух обволакивался фантастическими домыслами. Газеты, если приходили из волости, то разбирались немедленно и пропадали. Все грамотеи наши были в это время в городах, на заводах, в армии. Единственным местом всяких информации была канцелярия волсовета, куда ездил наш председатель сельсовета Иван Кузьмич, и то — не каждый день… Да и в самой волости знали не так много. Поэтому, чего только ни сочиняли в ту пору, чего только ни говорили. Если бы записать, получилась бы любопытнейшая книга о крестьянских домыслах первого года пролетарской революции. Утром встанешь и узнаешь: что-де советская власть только в наших краях, а везде живут под властью Учредительного собрания, столица которого — Самара; к обеду новая спеет новость: русские и чехи — теперь один народ, а вечером серьезно говорят о том, что царь едет в Москву, где еще остались большевики и где «опять будет все по-старому». Яков называл все это «бабьими сказками» и утверждал, что в городах и прочих местах давно вся власть пролетарская, что наши места «самые стервозные», что придет время — «мы устроим земельный передел по-своему». Эти слова ему припомнили потом…

Заседание первого пленума первого волисполкома пришлось на пасху. Над столом Бокарева — председателя и докладчика — распростерся плакат:

МИР ХИЖИНАМ — ВОЙНА ДВОРЦАМ!

ЦАРСТВУ РАБОЧИХ И КРЕСТЬЯН НЕ БУДЕТ КОНЦА!

СМЕРТЬ ВСЕМ БУРЖУЯМ!

Тогда доклады делались только на одну, зато универсальную тему: «О текущем моменте». Тема эта вбирала в себя все тревоги мира: как нам дальше жить и как работать и что творится на белом свете вокруг нас и на всей встревоженной планете. Сошелся весь коренной актив волости. Бокарев скупо и беспощадно разрисовал катастрофическую и жуткую обстановку момента. Семян у бедноты — ни зерна, лошадей мало и те — одры. Кулаки весь хлеб попрятали, сопротивляются попыткам учесть их хлеб. Грозно шествует по волости голод. Беднота, решительно вся, питается лебедой, мелкой соломой, осиновой корой и редкие — жмыхом. Дети распухают и гибнут. Ко всему тому — нет соли. Появилась цинга, о которой дотоле никто и не слыхивал. Разрасталось среди населения легальное дезертирство. По деревням объявились специалисты по порче ног, рук, ушей. Прожигают барабанные перепонки призывникам, растирают селитрой и мышьяком тела, устраивают искусственные опухоли. Медоточивые церковники плодили самые злые слухи. Подле окрестных ручьев вырастали часовенки, куда ходили избавляться от хвори и «исцелялись» каждый день. Сыпняк косил людей беспощадно. Враги всех мастей поворачивали стихийное ожесточение крестьян против помещиков и на объекты всенародные: поджигались склады, леса, общественные здания, разрушались мосты, мельницы. Чека, та объявила приказ по борьбе с пожарами, она то и дело посылала отряды в уезды. Но на местах комиссии по борьбе с пожарами абсолютно бездействовали: не было ни пожарных насосов, ни инвентаря, ни конской упряжи. Революция в деревне только что вступала в полосу своего разгара. Явно обозначалась размежевка классовых сил внутри самого крестьянства.

В деревне в ту пору еще властвовали буржуазные комитеты и даже царские старшины. Первым председателем волисполкома был у нас Бокарев. Тяжело ему пришлось. Денег в кассе — ни копейки. Исполком взял на нужды контрибуцию с местной буржуазии. Все ее разновидности: бакалейщики, скототорговцы, мельники, богатые попы раскошелились, но сейчас же встали на дыбы.

Попы с амвона усугубили очередные проклятия по адресу «коммунии». Только и слышно было: «Православную веру губят, продают Россию внешнему врагу, немецкие агенты». Разбрасывались в изобилии «Письма богородицы». В них пророчески возвещалось о ближайшем конце всех коммунистов и даже всех тех, кто им сочувствовал. Эсеры состряпали свой документ «Золотую грамоту». Ее читали и в избах, и в поле, и на собраниях. В ней категорически объявлялось, что следует ожидать от большевиков «невыносимого чрезвычайного налога» на всех крестьян без исключения, что нужно немедленно объединиться в борьбе за Учредительное собрание.

Корниловский офицер, избегший участи графа Пашкова, нашпигованный «Уфимским правительством», озлобленный налогами мельник Хренов, слабоумный благочинный Исидор были зачинщиками волостного мятежа. Они объявили через приспешников, чтобы со всех деревень и непременно вооруженными явились их верные люди в положенное время в волость. Была пасха, солнечный день, народ гулял. Возбужденная полупьяная толпа запрудила сельскую площадь подле пятиглавого собора и волсовета, где шел пленум.

Благочинный Исидор произнес проповедь. Он напугал мужиков мучениями ада. Сотни тысяч обнищавших и обездоленных земледельцев выйдут, говорил он, с коробками спичек и с пузырьками керосина и произведут всероссийскую иллюминацию, не щадя ни домов, ни лесов, ни посевов. И тогда темным грабителям легче будет делить голую землю. Все бедствия он объяснял забвением устоев прежней жизни.

Разноликое полчище богомольцев с хоругвями и иконами опоясало собою здание волисполкома. А пленум был в разгаре. Вырабатывался проект о справедливом распределении помещичьей земли между крестьянами, вырабатывались меры по борьбе с голодом в деревне, в присутствии самих голодающих, заполнивших зал.

Вошла учительница Крутикова.

— Нас осадила толпа, — сказала она. — И мы едва ли сможем отсюда выйти живыми, товарищи.

— Пулемет работает? — спросил Бокарев.

— Работает.

— И патроны есть?

— Патронов мало.

— Идите и скажите, чтобы разошлись по домам. Нам некогда отрываться, нам надо покончить немедленно с вопросом обеспечения голодающих. Вон их сколько в зале. Сам Ильич сказал, только кажется, что это — борьба за хлеб, это — борьба за социализм.

Крутикова вышла на крыльцо. К ней подошел корниловский офицер.

— Кто вы такая?

— Крутикова.

— Вы — власть?

— Я учительница. Член исполкома.

— Большевичка?

— Нет. Беспартийная.

— Вы Советы признаете?

— А вы разве не признаете?

— Я сейчас выведу вас к толпе. Она вам скажет свое решающее слово.

Офицер толкнул учительницу в толпу, и ее подмяли под ноги.

Бокарев был тертый калач. Он дрался в пятом году на сормовских баррикадах, был на политической каторге, потом на германской войне, участвовал в подавлениях буржуазных мятежей — страшной обстановки для него не существовало. И этого волнения он не принимал всерьез. Притом же он с головой ушел в разбор жалоб просителей.

Ему доложили о гибели Крутиковой.

— В таком случае дайте залп холостыми из пулемета, — сказал он красногвардейцам. — Все мигом разбегутся, уверяю вас…

Красногвардейцы тут же вернулись и заявили:

— Представьте себе: стоят впереди всех бабы и дети. Груди выпятили: «Стреляйте, а все равно не разойдемся, пока комиссар по продовольствию не выйдет к нам». А все руководители мятежа стоят сзади.

Бокарев приказал выйти комиссару по продовольствию.

— Установки ясны?

— Не совсем.

— Сейчас у нас беспощадная борьба с хаосом и дезорганизацией. Надо успокоить буянов хотя бы обещаниями.

— Теперь ясно.

Комиссар только что вышел, как поднялся ужасающий гвалт. Кричат, что все подыхают, что хлеб из волости тайно вывозят на сторону, что «терпенья больше не хватает». Так кричали и в самом деле голодающие, их натравливали сытые сзади. Ничего больше нельзя было расслышать или толком понять. Комиссар сошел с лестницы и приблизился к первому ряду. Первый ряд отхлынул в испуге. Кто-то крикнул:

— Он с бонбой.

Продкомиссар вывернул карманы и поднял руки: оружия, мол, нету. Сзади набросили на него петлю и поволокли внутрь круга. Что там было — никто не знает.

Сторож Вавила пришел белее снега и сообщил пленуму, что красногвардейцев разоружили, что они ходят в толпе раздетые.

— Где военком Мякушко? — спросил Бокарев.

— Мякушко женился на поповне и теперь справляет свадьбу, — ответил сторож.

— Разложенец. Снять его с работы, — приказал Бокарев. — Я сейчас сам выйду.

Он сорвался с места и двинулся к двери, но жалобщики и просители — вдовы, сироты, инвалиды, батраки, из боязни, что он уйдет и не закончит приема, загородили ему выход. Ругались, жаловались, всхлипывали и рыдали. Бокарев оглядел весь этот растерзанный люд и, забыв про опасность, вернулся к столу.

— Придется тебе, Митя, успокаивать народ, — сказал он. Митя Костыль был, как известно, малограмотен, но он, не умея даже расписываться, умел долго и пламенно говорить. Он заведовал у нас отделом народного образования. И он заявил себя отличным организатором. Он уже успел спустить на село инструкцию для всей интеллигенции, чтобы немедленно обеспечили население культурно-просветительными мероприятиями. Уже готовились спектакли, уже перевозились помещичьи библиотеки на деревню. Уже собирались старые буквари для ликбезов. Митя был прирожденным трибуном. Еще в окопах он выступал перед массой и увлекал ее. Он был тогда членом Совета солдатских депутатов. Не прочитав за всю жизнь ни одной книжки, он носил в душе безотчетную страсть к просвещению, страсть человека, выстрадавшего это убеждение путем горького опыта бесправной своей жизни. А опыт был у него вместительный, хватило бы на десять жизней. Бокарев на него надеялся и считал, что Митя обладает магической силой слова.

— Поди и докажи, — сказал Бокарев, — что они на поводу у врага, который несет ахинею, дескать, большевики штыками угрожают крестьянству. Докажи, что девяносто процентов солдат из крестьян, штыки эти в руках у самого крестьянства, и в этом наше счастье. Только ты и сможешь доказать это.

Через минуту воцарилась тишина на площади.

— Когда получили такую радостную весть в холодных и сырых окопах — пал кровопийца Николашка, — возглашал Митя, — то все мы, солдаты, невыразимо хлопали и целый день только и делали, что обнимались, что я не знаю, как и описать. Но нашлись и тут неожиданные люди, что горько печалились по бывшему венценосцу кровопийце Романову. Кто такие эти плакальщики? Это был не кто иной, как наш ротный командир-золотопогонник, который стоял среди нас и долго-долго плакал о старой царской власти и нахально сказал, что, может быть, придется еще нам, братцы, не только плакать, но и бороться за эту свергнутую власть всурьез и даже надолго… И не стерпя, мы стерли его с лица земли. Вот такие люди, дорогие мои земляки, не должны теперь уйти от правосудия. И они есть среди вас тоже, есть, я знаю, это волки в овечьей шкуре. Доглядайте до них, разбирайтесь в них, и вы ужаснетесь их кровавым помыслам…

— Митька их всех разнутрит, — сказал Бокарев и продолжал работать. За окнами стояла торжественная тишина. Даже колья, вилы и лопаты мужики сняли с плеч и попрятали. Одни хоругви горели на солнце.

— Считайте меня, как хотите, но я скажу, что в наши деревни большевистский дух еще не проник, — сказал Бокарев. — Они даже не различают партий. А страна находится в критическом положении. Страна некультурна. И вот предстоит нам взвалить на плечи свои эту невероятную тяжесть.

— …И вот опять я, товарищ председатель, у разбитого корыта, — продолжал проситель, инвалид из соседней деревни. — Здоровья нет, работать не могу. Причитающееся вспомоществование не выдают. Неужели в награду за это, за беспокойную мою службу мне вечная голодуха? Неужели не можем мы поскорее потолкать тех, кто мешает ходу наших действий, кто глядит в сторону Кольки Романова? Рубахи и той нет, стыд прикрыть печем.

Инвалид отвернул полу затасканной шинели и показал серое свое тело. Рубахи и штанов в самом деле не было. Бокарев взял на заметку этот случай и опять прислушался. Он был влюблен в Митю. Он был убежден, что с Митиной головой быть тому вскоре губернским комиссаром.

А Митя исступленно возглашал:

— Вот она стоит вдова, стоит и горько плакает, терпенью конца нету, измучена холодом, истерзана голодом и вдобавок лишилась мужа. И вот ей надо дать хлеб, и вот председатель Бокарев сидит и ломает голову: кому дать хлеб, взятый у пауков нашей волости, которые не пропитаны сочувствием к беднеющему классу, а наоборот, точат его и точат. Вы — темная масса, и я полон желания внушить вам понимание нашей программы, вам — отстающему и забитому крестьянству.

Митю со всех сторон окружили бабы и девки и никого из мужиков не подпускали к нему. Бабы-солдатки плакали, утирая подолом слезы.

— И вот я — испытавший в окопах то, чего грешник и в аду не испытывает… и из меня земля взяла все соки и силы человеческие… А вы говорите: большевики — это хищники, подкуплены немецкой сворой. Вы подавали голоса в учредилку за кадетов, за попов, за социалистов, но эта тропка против нас. И вот вы за нашу правду возьмите меня и убейте. Ну, убивайте, — он укрепил костыли и поднял кисть единственной руки. — Мое дело сказать, что по правде и по науке мы, большевики, должны восторжествовать… И я говорю вам это исключительно для наставления вас на правильный путь.

Бабы были покорены. Бокарев был спокоен.

Инвалид не унимался.

— Как ужасно, товарищ Бокарев, жить среди такого народа нам, фронтовикам, — продолжал инвалид. — Как ужасно слушать клевету, напускаемую на нас, страдальцев окопных. С разбитой душой приходится жить, когда вся эта грязь бросается на нас, но она должна быть поворочена на тех, которые мутят народ и втягивают даже бедноту в ужасную авантюру. Надо выколоть всех своих внутренних врагов немедленно и без остатка.

— Гнилая интеллигенция, — обозвал его Бокарев и засмеялся. — Конечно, я тебя понимаю. Из терпения вышла окопная му́ка солдата. Но хладнокровие — первое условие в работе.

— Во сне снится, что летит аэроплан или снаряд — вскакиваешь и кричишь…

— Вот погоди, из сел мы сделаем коммуны. И ты тогда успокоишься. Да. А нервничать, братец, нам сейчас некогда.

В зал доносилась речь Мити с площади:

— Я с раскрытой душой обращаюсь к вам в этом темном уголке деревни. Я — солдат, проживший три года в окопах, трижды раненный, без ног и без руки и только сейчас уволенный в бессрочный отпуск для поправления здоровья… Приехавши домой, я сразу увидел, что о поправлении здоровья не приходится и мечтать, а надо искоренять прежде всего многоголовую гидру контрреволюции…

— Понимает установочку, — сказал Бокарев присутствующим. — Умеет достигать соглашения со середняком, опираясь на бедноту, объявляя войну кулачеству. Умеет, Костыль…

— А они — пузаны, не слыхавшие сроду снарядов, забыли страдающее человечество, — продолжал Митя с неиссякаемым воодушевлением, — поэтому я вас уверяю: уходите по домам. Не верьте слухам, что середняка большевики будут обижать. Мы уничтожаем царизм, уничтожим и богачество. Но середняк — наш друг, бедняк — опора. И все на борьбу с деревенскими буржуями…

Он качнулся на костылях и ринулся на передних. Кольцо баб податливо разорвалось. Даже враги и те застыли в суеверном страхе. Поп Исидор съежился и спрятался за икону. А Митя ходил по толпе, как пророк, толкал всех, и везде расступались перед ним. А он бродил вольно, расчищая пространство костылем, и обличал земляков, обличал без устали.

— Вы их, товарищи, — богатеев, — не пугайтесь. Их значение отошло в проклятое прошлое. Не пугайтесь, дорогие товарищи… Кто вас избавит, кроме нас? Кому вы верите? Я — искалеченный солдат за время войны, не имеющий полной физической силы, но я стойко борюсь за беднеющий класс и среднее крестьянство. А вы пасуете? Тянете к учредилке, к соглашателям и прихвостням империалистической буржуазии.

Тут крикнули из толпы:

— Вы мир обещали и хлеб, а не дали ни того, ни другого. Вы жидам Россию отдали!..

— Кто это так решился, в веру, в закон, в печенки, в гроб!.. — вскрикнул Митя. И, раздвигая костылями народ, заковылял в ту сторону. — Кто разжигает вражду народов?! — Он начал искать в толпе провокатора. Кто-то подставил ему ногу, и Митя споткнулся. Он споткнулся и упал, роняя костыли. И его больше не видели, Митю…

С обрезами, с дробовиками вломились главари-душегубы в комнату заседающего пленума. Всех, кроме Бокарева, тут же убили за столом. Бокарева не тронули. Ему сказали:

— Тебе не будет легкой смерти… Собирайся, прощайся с семейством.

Семья жила тут же за коридором. Дети спали. Жена, окаменевшая от ужаса, стояла безмолвно за занавеской, загораживая детей. Бокарев обнял ее и сказал:

— Я сейчас вернусь.

Она продолжала стоять, окаменелая и безмолвная. Потом она принялась молиться.

— Молись и ты, — приказал Мякушко, прибывший с пьяной свадьбы. — Я убедился, душа существует.

— Я — атеист, гнида! — ответил Бокарев.

…Первого председателя нашего волсовета закопали живым в яму на середине села.

Так погиб весь состав первого волисполкома, за исключением, разумеется, Мякушко.

Ему доверил пост военкома сам Бокарев. Мякушко вышел в офицеры из вольноопределяющихся. Он был сын местного волостного писаря и всю жизнь лелеял мечту стать царским офицером и косить золотые погоны. Это был единственный кандидат на пост волвоенкома, как специалист в военном деле.

Сейчас, весной, после Бреста, оккупации Украины, Сибири и Поволжья, когда обозначился «крайне острый критический период» нашей жизни и неустойчивые стали выходить из партии, когда начались везде кулацкие мятежи, волвоенком Мякушко считал уже советскую власть погибшей (в душе он все время мечтал об этом).

Здесь же на крыльце волисполкома он поглумился над партбилетом, надел хранимые им царские погоны и георгиевский крест в петлицу.

Мякушко исправно палачествовал. Он добил всех, кого толпа только изуродовала. Он бродил по улицам, обнявшись с дебелой поповной, покачиваясь от хмеля, и уверял всех, что бессмертие души наукой досконально доказано. К вечеру восставшие порвали телеграф, убили часового при оружейном цейхгаузе и растащили винтовки по домам. Сельских активистов вытаскивали из изб и убивали на завалинках. Трупы их валялись потом посреди улиц как попало. Многие из активистов отсиживались в погребах, в подпольях и в овинах.

Ликующий причт ходил с молебнами и торжественно поздравлял всех:

— Христос воскрес!

И византийский церковный мотив поднимался над улицей: «Отверзи уста мои и наполнися духом». Беднота покидала хаты, разбегалась по лесам. Бежал и старый Вавила, сторож волсовета.

— Зачем ты бежишь? — спросили его.

— Страшно, вот и бегу…

Обездоленные женщины и дети бродили по оврагам, разыскивали своих родных среди истерзанных трупов, сваленных в кучи.

ИСТОРИЯ ОДНОГО ПОХОДА

Кто тонет, так тому нож подай, он и за него ухватится.

Пословица

Благочинный с лестницы волсовета объявил советскую власть низложенной и назначил старшиной мельника Хренова. Первое распоряжение старшины гласило:

«Всем семьям коммунистов, красногвардейцев и советских служащих не давать ни земли, ни лугов».

На другой же день был объявлен волостной сход. Из окружающих деревень потянулись мужики в Дымилово, чтобы узнать о необычайных событиях. Вся площадь у волсовета была запружена народом, все гудело; от говора, выкриков, угроз некуда было деваться. Вскоре появился благочинный с огромным серебряным крестом на груди, он поднялся на табурет и стал говорить. Не всем было слышно, что там он говорил, но люди его слова передавали друг другу. Ясно было одно: он призывал «лечь костьми» в борьбе с вероотступниками и «насильниками», «которые хотят выше божьей воли быть», которые сеют раздор между сельчанами, «хотя все единого отца детки, все адамовы потомки». Во имя бога, во имя веры, во имя святых ангелов он призывал всей волостью двинуться на поддержку «дубовскому фронту».

О «дубовском фронте» я впервые услышал на этом собрании. Подробно о нем говорил Черняков, который его возглавлял. Он изобразил дубовских мятежников соседней с нами волости, как благородных смельчаков, справедливо поднявших руку на «самозванцев», которые хотят «закабалить мужика и продать Россию немцам».

И еще что-то. Всего не помню. На самом деле, как выяснилось потом, дело в Дубовке складывалось проще. Из города ехали на автомобиле какие-то власти. Дубовские кулаки устроили автомобилю засаду, и он поломался. Демагогия одержала победу над растерянным крестьянством, которое было встревожено и поднято пущенным слухом, будто власти ехали в Дубовку объявить чрезвычайный налог на мужиков. Крестьяне засыпали пленников ругательствами. Те позвонили по телефону в город, и был выслан оттуда небольшой отряд, чтобы наладить спокойствие. Появившиеся откуда-то эсеры воспользовались этим и растрясли молву, что в Дубовской волости «начнут расстреливать мужиков». Крестьяне окопали село и от имени кулацкого «ревкома» стали скликать себе на помощь. Окружающее население всполошилось, кулацкая часть сел быстро поднялась на ноги и активизировалась, как это случилось и у нас в Дымиловке, куда прибыл о агитацией сам Черняков.

После всех этих событий сразу на глазах у всех размежевывались силы крестьянства. Каждая кучка сборища всходила на своих дрожжах. Наш Яков тут же обратился к бывшим солдатам.

— Богатеи стрелять не умеют, — сказал он с завалины, — и с оружием идти доведется вам же. А зачем вам «костьми ложиться», защищая благочинного и беглых офицеров в Дубовке?

Завалину оцепили по приказанию нового старшины, единомышленников Якова перевязали и отвели в амбар. Это тогда называли так: «Избавиться от смутьянов». А самого Якова, как зачинщика смуты, Черняков предложил предать в руки дубовского «ревкома». На языке тогдашних понятий это означало только одно: его обрекали на растерзание озверелой толпы. Старшина стал голосовать: следует ли идти на помощь «дубовскому фронту». Желающих оказалось не очень-то много. Тогда Хренов, в сердцах, сложил с себя полномочия власти. Черняков объявил, что отныне волости угрожает гибелью «черная анархия», и вконец запугал мужиков. Это страшное иноземное слово вызывало судороги: они связывали с ним все ужасы крайнего смятения и всеобщего разбоя. Поэтому крестьяне заволновались и закричали, что это непорядок, что «какая-нибудь власть, да должна быть». Они расходиться не хотели, говоря:

— Не желаем анархии… пусть хоть плохая, да власть, иначе сейчас же мы друг дружку резать будем.

— Режьтесь, ежели подчиняться закону не хотите, режьтесь, ежели старших не признаете, — кричал старшина. — Но помните: быть вам всем в убытке, быть в беде, горе пить, опохмеляться слезою.

Он опять проголосовал свое решение. Голоса прибавились. Тогда он вернул себе полномочия и объявил «братскую помощь состоявшейся».

Никогда я не видел такого бестолкового сборища. Безостановочно били в набат, скликая все мужское население села, глашатаи то и дело напоминали, чтобы «все шли, как один, и никому неповадно бы было оглядываться назад».

Кое-кто с винтовками и дробовиками, а остальные держали на плечах, что успели прихватить: или лом, или лопату, или железные вилы, а некоторые — простые грабли. Сборище двигалось, говорило, шумело, ругалось. Обуты почти все были — по рабочему времени — в лапти и шли в поход налегке, некоторые даже без картузов. Время было жаркое, сенокосное, местами принялись жать рожь. А тут собрались люди в поход «на врага-супостата». Около часа или двух стояли все на улице, пока происходил повальный обыск в домах: каждого взрослого мужчину принуждали идти со всеми. И когда всех обыскали и всех выгнали на улицу, вывели потом из амбара и «смутьянов». Их повели под охраной, чтобы передать в руки «ревкома». В этой группе обреченных находился и наш Яков. Руки их были скручены назад и связаны веревкой. Наконец, все сборище мужиков двинулось на околицу. Здесь перед выгоном стали прощаться с матерями и женами. Удивительное зрелище в своем наивном простодушии и чрезмерной торжественности. Помню, тогда я воспринимал это все очень серьезно, и мне казалось, что возвращается царский строй. И щемило сердце, и беспредельно жаль было Якова. А сейчас двойственное чувство обуревает меня, и не знаю, чему больше дивиться: слепому ли озлоблению обреченного врага, или простодушному доверию обманутого крестьянина. Мысленно восстанавливая всю эту картину, я не могу удержаться от улыбки. Тут было все, чему надлежало быть у народа, когда он провожал родных на серьезную войну. Бородатые мужики утешали ревущих баб и давали им последние наставления: как избавить лошадь от чеса и что надо сделать с теленком, который на этой неделе появится, и какое сено раньше использовать, и какое приберечь до весенней ростепели. Бабы, всхлипывая, крестились и голосили на всю околицу. Они тоже давали в свою очередь советы мужьям:

— Вперед не суйся, куда люди, туда и ты, но держись, где бед меньше. Быстрая вошка — первая на гребень попадает. А когда пойдете на неприятеля, норови в задних рядах быть, а когда побежите от неприятеля — ног не жалей и шагай с передними. Начальству не груби, но и не льсти.

Молодки гирями повисали на шеях у мужей своих, с которыми они прожили меньше годочка, и нашептывали им советы той же ноченькой домой воротиться. Отцы приказывали ребятишкам слушаться матерей.

Эсеровские вожаки ходили по толпе, разгоняли горевые сборища и торопили в «поход». «Вот, — думал я, — настоящий стан давней старины!» На выгоне нас, посторонних, отогнали, и пестрая толпа длинной лентой растянулась по дороге, извивающейся между двух стен спелой ржи. Хлеба — они обступали мужиков по плечи, они невнятно бормотали им слова укора, они волновались, как золотое море в прибое, они склонялись перед мужиками с покорным приветом. Нет, гнев затмил разум добросердечных жнецов. Отточенные лопаты, поднятые мужиками на плечи, ослепительно блестели на солнце. И особенно искрились косы, которыми вооружились старики. До нас доносилось суровое позвякивание железа и гул голосов. Когда полчище скрылось в лесу, и мы разошлись по домам.

В селе у нас только и разговору было, что о несчастной судьбе непокорного Якова, которого, по общему убеждению, ждал расстрел. Каково же было удивление всей деревни, когда Яков появился в тот же вечер на своем крылечке в окружении своих приятелей-бобылей.

— Вот ведут нас лесом, птички поют кругом, пахнет ягодой, смолой, и березы глаз веселят. «Ну, — думаю, — гляди, Яков, последний раз на этот светлый мир, отрубит тебе завтра Черняков голову, а тело бросит на съедение псам». И, конечно, к такому концу я вполне приготовился. Только решил твердо все на одну карту поставить: либо петля надвое, либо шея прочь. Как теленок, врагам в руки сам не дамся… Умри, Яков, в поле, да не в яме, а отвага — половина спасения. Осматриваю между тем моих товарищей со связанными руками и тех, кто нас ведет, и приходит мне на ум, что эти конвойные — бывшие солдаты, трудовая кость, не кулаки. Вот одному и говорю: «Как тебе не стыдно, молодец, офицерам на выручку идти, за благочинного стоять, мельнику-старшине подчиняться? Али опять кнута захотел, али свобода наскучила?» Иду и все его пробираю шепотком, а он показывает вид, что не слышит меня, и все назад оглядывается, где ихние вожаки с ружьями идут. Те ему издали пригрозили. И он стал еще осторожнее. Чтобы со мной не поравняться и не слушать искушающих речей, он начал чуть-чуть забегать вперед или отставать. А я опять к нему липну и опять за свое. «Не приказало начальство разговаривать с тобой, большевик!» — кричит он громко, чтобы прочие слыхали, а потом мне шепчет: «Отстань, папаша… Возьмут, да и мне руки скрутят, они вон какие, их все боятся… Неужели мне хочется идти на своего брата, когда я с немцем и то братался?» — «Так тебя, значит, Свободного гражданина силком тащат на «дубовский фронт»? — говорю я. — Вот так вояка». Сразу к мельнику в услужение попал, а выкарабкаться не знает как. «Давай я помогу тебе… как дойдем до того густого березняка, тут ты и беги, кто вас в лесу сыщет, если в разные стороны побежите. А я кое-как попробую за вами угнаться». — Вижу, глаза его заблестели (сам не мог догадаться) и шепчет мне: «Нет, тебя не возьму. Пожалуй, с тобой еще беды наживешь… А товарищу скажу об этом, мы с ним дадим тягу за компанию». Тем временем кое-кто успел уже в рожь броситься, — то лапоть перевязать, то по «малой нужде». Прошли уже верст десять, да предстояло близ этого. Жарища стоит ужасающая, рубаха липнет к телу. Сборище уставать стало, одному пить хочется, другой мозоль натер, третьего пчела укусила. А вожаки подгоняют сзади: «Эй вы, там, чесаться после будете».

Встречные люди на нас дивятся, расспрашивают, ахают. Черняков тут же берет их под контроль, выясняет, кто, откуда, зачем едет и куда, и, подробно расспросивши, только после этого отпускает. Крестьяне некоторых деревень уже вышли жать, и когда мы шли озимыми, бабы выпрямлялись и долго рассматривали нас из-под ладони. Одна даже спросила, глядючи с сожалением на связанных: «Разбойников, что ли, куда ведете? Ах, несчастненькие!»

На лугах убирают сено, пахнет сухой травой. И вижу я, что бородачи мои вздыхают по своим несжатым полосам и по заброшенным покосам. Ну, думаю, быть скандалу. Между прочим, Черняков уже распорядился, чтобы его свита стерегла мужиков со всех сторон, чтобы не вздумалось кому-нибудь убежать. Вот и ближайшая рощица, в которой хотел укрыться мой конвоир. Жду с нетерпением, сердце так и трепещет. Решил: если он бросится туда, и я за ним. Стрелять мужики в меня не станут. Гляжу, конвоиры шепчутся. Вот и лесок. Мой тут же бросается в кусты, а за ним второй, третий… Мужики тоже тронулись, на них глядя. Один за другим ныряют в молодой березняк, где каждого надо искать поодиночке, пробираясь сквозь кусты. Спереди и сзади раздались крики: «Эй! Куда? Остановить!» Но мужики продолжали нырять в березняк.

Я толкаю товарища по несчастью и говорю ему: «Пришло наше время слово мужикам сказать». — «Ты говори, сколько хочешь, — отвечает он, — а я побегу». И на глазах у конвоира юркнул в чащобу.

Я сразу заметил, что конвоиры притворились, будто так они ничего и не заметили. Точно бес вселился в меня при этом открытии, и я закричал во все горло: «Домой, мужики! Нас обманули, не пойдем в Дубовку! Все по домам, как один!»

И вслед за моим выкриком, как эхо, с разных сторон начало повторяться: «Домой, братцы, домой!» — и прямо на дорогу бросали они косы и лопаты, так что преградили путь идущим вслед за ними, и шествие сразу приостановилось.

Толпа сгрудилась в одном месте. Старики, которые не хотели даже кос бросать зря, повернулись в обратную сторону и все в один голос завопили: «Назад! Дела ждут дома. Сенокос стоит… трава жухнет».

Я увидел, что бежать незачем, разжигать надо этот пламень. Мне тут же развязали руки, и я бросился в гущу народа. Черняков в это время стрелял в воздух, чтобы припугнуть бегущих, но это только раздражало мужиков. И вот я крикнул: «Вы хотите народ принудить? Мужики, хватайте зачинщиков…» Но вожаки тесным кольцом обступили Чернякова, и нас не подпустили к нему. Кто-то крикнул: «Подымай косы!» Я, помню, бросился с косой вперед, но старшина вдруг плюнул в нашу сторону и махнул рукой. Отряд его приспешников раздвинулся и дал нам дорогу. Видимо, они решили не удерживать колеблющихся, но, кроме явных кулаков, у них никого не осталось. Мы видели, как они с малым отрядом двинулись дальше, потом на лугу остановились, долго спорили, махали руками, а потом пошли вслед за нами. Старшина, говорят, убежал, сославшись на то, что у него «вдруг схватило живот». Так что пришлось возвращаться в Дубовку одному ее посланцу Чернякову.

Яков показал нам принесенный им оттуда дробовик и сказал:

— Нет, ребята, в деревнях революция только еще зачинается. Пока еще только пахло большевизмом.

И верно, чувствовалось, что революция в деревне должна была углубляться. Я возвратился домой позднее обычного, и всю ночь до утра мне грезилась толпа мужиков, вооруженных лопатами и разбегающихся в разные стороны.

БЕДНОТА

Деревня! Хинной правды твоей знание дано мне, как ярмо волу. Деревня! Груз твоих горечей несу, как знамя.

Наедине с самим собой

Зажиточные мужики бедноту называли у нас «гольтепой» или еще «золотой ротой». Эта кличка утвердилась потом и за комбедом. Так и спрашивали при надобности: «Где здесь канцелярия энтой самой «золотой роты»?» Я тут имею в виду ту разновидность крестьянского люда, которая была платежной единицей на селе, внешне выглядела как будто благопристойно, но на самом деле жестоко страдала от постоянной нужды, вечно пытаясь заштопать свои материальные прорехи и лохмотья, скрыть свою голодную тоску. Эта беднота билась, как рыба об лед, чтобы не опуститься на самое дно, к нищим, откуда уже не было ей возврата.

Бедняки имели кой-какой убогий скарб, инвентарь, лошадь, коровенку, две-три десятины земли в общинном пользовании, участвовали на сходках, где с ними никто, конечно, не считался.

К старикам на сходку

Выйти приневолят —

Старые лаптишки

Без онуч обуешь,

Кафтанишко рваный —

На плечи натянешь,

Бороду вскосматишь,

Шапку нахлобучишь,

Тихомолком встанешь

За чужие плечи…

Кольцов

Хлеб у них родился сам пять-шесть — не больше, потому что скота они держали мало, землю не удобряли, лошаденки у них были хилые, едва передвигали ноги и к весне висели на веревках. Зерна у них едва хватало только провести осенний сев да уплатить казне налоги. И как только заканчивался обмолот урожая и осенний сев, бедняка тут же подстерегала нужда, и он начинал опять метаться, искать новую работу, чаще всего уходил на отхожие промыслы, чтобы раздобыть копейку на зимний прокорм семье.

При мизерном своем наделе они приарендовывали землю у княгини Чегодаевой, или у графа Пашкова, или у сельского кулака, на тяжелых условиях, например, исполу, а то и того хуже. Всю жизнь они были заняты приисканием работы и всегда попадали в кабалу, затрачивая много труда за ничтожную плату, и всегда у них были недостатки, и всегда их называли лодырями. Зажиточный может и на печи поваляться, и подремать на лужке, его никто не осудит. А как только бедняка увидят неработающим, заголосят: «Вон, поглядите, лодырь царя небесного. Детишкам есть нечего, а он слонов гоняет… Ни стыда, ни совести…»

Но именно у таких гомозился целый выводок детей в избе, голодных, грязных и оборванных, у которых была одна общая шубенка и обувь, чтобы в стужу выйти на улицу. Ели бедняки все больше вареную картошку в «мундире», ржаной хлеб с примесью мелкой соломы, отрубей, жмыха, осиновой коры, лебеды, которая, как и крапива, пышно топорщилась по обочинам дорог, по оврагам, по-за гумнам, по-за лесам. Такое тесто, разумеется, не могло подняться, испеченный хлеб схож был со сгустком грязи. А когда отрубей и мелкой соломы переложат в тесто, то хлеб разваливается еще в печи, образуя собой натуральную кучу грязи. Такой хлеб ранил десны, застревал во рту, его трудно было проглотить. В желудке он вызывал страшные боли, а занозы из зубов надо было долго выдирать после еды и выковыривать.

Соль и спички, кажись, необходимые в каждом доме, у них были редкостью. Вместо спичек многие заводили огниво и каждый раз стальным осколком высекали из кремня искры, чтобы поджечь растопку. А соль была вечным предметом разговора в семье, что уж очень она дорога и что ее много для семьи надо. К тому же местный бакалейщик Филипп Смагин клал в соль песок.

Обувью (то есть лаптями) мы пользовались только с октября по апрель, всего, значит, полгода, а другие полгода ходили вовсе босые. Еще по реке плыли льдинки, а мы отталкивали их от берега и уже лезли в воду за раками. Босые и полунагие, часто бегали и зимой по сугробам в лютую стужу, из одного лишь бескорыстного лихачества. Я и до сих пор не могу себе представить образ крестьянского мальчонки иначе, как в лаптях, подбитых тяжелыми деревянными колодками, в истерзанной шубенке, перепрыгивающим с ноги на ногу и дующим в кулачок.

Маленькие ребятишки ползали без всякого надзора по улице, по оврагам, по ямам и ручьям, засовывая в рот всякий хлам: навоз, стекло, кости, или залезали в крапиву, в бурьян и там засыпали, так что матери по суткам искали их. А в половодье ребятенки захлебывались, залезая в ручьи, попадая в бурные потоки. На улицах лезли под ноги скоту и под крестьянские телеги.

«Что ты делаешь?! — бывало, крикнет мать соседке Бокаревой. — Ведь у тебя ползает ребенок по дороге, под колесо попадет». — «И, полно, Анна, — ответит та. — Нам ли детей растить? Все равно кормить нечем. Так лучше в таком возрасте умереть, чем страдать всю жизнь, горе мыкая».

И нужно иметь в виду, что подобные матери брали еще из воспитательного дома подкидыша на воспитание, чтобы заполучить полтора рубля в месяц. И на эти деньги кормились всей семьей. Но у таких матерей молока, конечно, не хватало и для собственных детей. Впрочем, и своим, и чужим детям давали в рот самодельную кожаную соску, набитую черным хлебом с прокислым квасом. От такой еды ребенок кричал день и ночь и раздражал в избе всех решительно, и смерти его ждали с нескрываемой радостью. Такой же точно пищей из отрубей, обваренных кипятком, или жеваным хлебом кормил и я братьев, когда их нянчил (нянчить братьев я стал в пятилетнем возрасте, отец с матерью уходили летом в поле, и я домовничал, как самый старший); богатые крестьяне такой пищей кормили свиней.

Некоторые бабы рожали по двадцать, по двадцать пять детей, зато в живых почти никого не оставалось. У Бокаревой из двадцати восьми остался один сын, с десяти лет он ушел на Сормовский завод.

И вот подобную жизнь к тому же поражали, и даже очень часто, ужасные бедствия: градобои, засухи, полевой вредитель, — начисто истреблявшие крестьянские нивы.

Видел ли ты, читатель, или, может быть, слышал про картины весеннего мужицкого голодания? Они кошмарны. Видел ли ты, читатель, когда-нибудь домашних животных, гложущих мерзлую землю, грызущих гнилые углы крестьянских изб; скот, к весне висящий на веревках, затем повальный его падеж от злой бескормицы? Распухших от голода и смиренно притихших по лавкам с голодным блеском глаз крестьянских детей? Ужасающую их смертность, когда в гроб кладут по четыре, по пять, чтобы сэкономить на тесе? Старух, искренне молящих о приходе желанной смерти? Вопящих от голода грудных младенцев? Ту всеобщую, потрясающую душу картину деревенского уныния и печать изнурения, которая лежала на всем в избах и на улицах? Повсеместный упадок сил, вселенную тоску? Наверно, ты, читатель, не знаешь этого, и, наверно, ты этого никогда не видел.

Но и этот разряд людей — бедняков, имейте в виду, еще вовсе не являлся для сельчан примером полного социального падения. Вот когда мужику ничего не оставалось больше, как только протягивать руку, про такого говорили: «Дошел до ручки, упал вовсе. Шабаш!» Он сделался побирушкой. Распродал все за долги или за налоги и ушел за Дунькин овражек, в новую среду, где ютились одни только нищие. Там он воткнул в землю колья, заплел плетень, обмазал его глиной, оставив дыры для окон, насыпал на потолок мусора для тепла и в этом шалаше без крыши, без двора, без сада, без крыльца, без сенцев, без усада, без огорода стал коротать остаток бобыльской жизни. У этих жителей уж ни у кого не было ни рабочего скота, ни сельхозорудий, ни гумен, ни овинов. Даже проезжей дороги туда не было, а только одна утоптанная тропа. Понадобится сварить картошку, там за горшком ходят к справным хлеборобам. Там не было платяного корыта, кухонной и чайной посуды, одно слово — «келья», это стены да тряпье по лавкам. (Такая изба у нас называлась «кельей», весь переулок «кельями», а сами жительницы — там было больше вдов, солдаток, старух, сирот — «келейницами».)

Зимой такую конуру обкладывал хозяин соломой и снегом, так что один только лаз был в дверь, да труба торчала из сугроба. Такие избы в снегопад нередко заваливало целиком. Домочадцы сидели там и дрожали от холода, пока соседи не откопают. Температура в хатах была редко выше четырех-пяти градусов. Взрослые сидели в верхних одеждах, а полуголые дети — на печи. По углам лежал снег, в щелях свистел ветер. В оконных рамах не было ни стекол, ни слюды. Затыкали их тряпками или промасленной бумагой. И в избах царили вечные сумерки. Около изб босые ребятишки бегали по снегу, подпрыгивая. Они умирали, как мухи, здесь от голода, от эпидемий, от грязи, от простуд. Грудные младенцы в зыбках (так у нас назывались люльки) лежали на смрадных лохмотьях, с грязным рожком во рту. С ранних лет ребятишки приучались выпрашивать милостыню, носить непомерные тяжести, наживая килы, ревматизм, чахотку.

В сущности, ничего в ту пору на селе не видел я, кроме тяжелых картин бесправия и бедности.

Сколько видел арестантов, бредущих в Сибирь на каторгу! Их отправляли Екатерининским трактом (большаком) мимо нашего села. Бритоголовые, с серыми каменными лицами, они всегда шли уныло, в пыли, звеня кандалами. Проходили также бесчисленные толпы бродяг, ищущих работы. «Запирай, отец, ворота, бродяжки идут», — говорила мать. Они шли врозь, мотались, орали песни, шли, сами не знали куда, и ночевали, где придется (прохожие и нищие просили ночлега, а эти нет), — в ометах, под амбарами, на кладбище, под мостом, за гумнами; неосторожно обращались с огнем и всегда были причиной пожаров. В воскресенье, после обедни, бродяги и нищие толпились у дворца княгини Чегодаевой. Тут были и больные старухи, и здоровые молодые девки в лохмотьях. Барыня выходила к подъезду и обделяла их по копейке. Такие же картины были обычны и для нашего села. Нищие толпились подле домов богатых мужиков, у паперти, на кладбище, на перекрестках дорог, при часовнях и т. д. Очень многие брели за монастырской иконой, и скоплялось их такое огромное множество, что улица превращалась в сплошное сборище нищих. Эти нищие так и назывались «монастырскими», они всю жизнь шатались за иконой Казанской, Оранской, Арзамасской, Саровской от одного монастыря к другому. Своих же нищих у нас на селе было около сорока семей. Чтобы не надоесть односельчанам, они побирались на селе не более двух раз в неделю. Зато уж почти в каждом доме им подавали. Это — «свои». «Своим подай, так и быть, — говорил отец, считая всех нищих в глубине души вредными паразитами, — а чужим лежебокам — ни-ни! Мы — не красное солнышко, всех не обогреем…»

Пришлые нищие часто оказывались под окнами таких же нищих, как и сами. Тогда на просьбу: «Подайте ради Христа», — получали ответ: «Не прогневайтесь, проходите мимо, сами двоих послали, тем же кормимся…»

Местные помещики и мироеды тянули жилы из бедняков на все лады и с чудовищным жестокосердием. Батрачки весь год мыли, стирали у Филиппа Смагина, чистили двор, ухаживали за скотиной, за огородом, за садом и все это за одну еду только да за жалкий ситцевый платок ценою в четвертак. В деревне живая сила людей ценилась фантастически дешево. Принято было, что всякий мог пригласить беднячку на любую работу, даже не договариваясь с ней о вознаграждении. Будь довольна, что дали. Патриархальная совестливость не позволяла ей при найме даже заикаться про плату. И верно, что давали, тем и были всегда довольны, да еще как благодарили-то, кланялись в ноги, называли благодетелями. Кто бывал на поденщине у кулака, только тот и может представить себе всю каторжную тяжесть этой мужицкой кабалы. За двадцать копеек в сутки хозяин выжимал все силы из работницы. Жнеи, не разгибаясь, с темна до темна ползали по полосе, перерывы полагались только для еды и на естественные надобности. «Передохнуть тут некогда», — говорили бабы. И самые ловкие и выносливые из них превращались за несколько суток в ходячие мумии. Я видел это по матери.

Богатый на селе нередко и налогов платил меньше бедного. У него, например, несколько коров, а он норовил столько же внести на содержание мирского быка, как и бедный, хотя у этого одна только телка, да и та ялова. Припоминаю случай: бедняк рвал на себе волосы, плакал, бился, ползал на коленях, просил отсрочить взнос за быка, нет, никто не внял просьбе. Богатые с возмущением обрушились на него:

— А ты на бога надейся, дурак! Он тебе поможет! Забыл его, вот и беднеешь! Грех это — бога забывать. Бог — тебе всегда помога. На одного его и полагайся во всем.

И закабалили человека навек. Богатый внес за него плату и потом тянул из него за эту услугу, тянул свирепо, довел бедняка до «кельи». Вот так мироед умножал свои доходы, округлял землю, растил посевы, строил мельницы, шерстобитки, крупорушки, маслобойки и везде норовил проехаться, используя нужду бедняка.

Мельник и бакалейщик Филипп Смагин — тот всегда скликал «помочь», собирая бедноту. Целое лето она ему ремонтировала плотину задаром. С рассвета до заката бабы уминали ногами землю, перетаскивали хворост, подрывали дерн за одно только, чтобы вдоволь поесть.

Еще хорошо помню очереди бедняков ко двору Онисима Крупнова. Это было бы в бесхлебицу, в недороды. Он ссужал тогда взаймы пуд — брал за него потом два. А если уговор был расплачиваться трудом, то он уж высасывал из жертвы живую силу со сноровкой паука.

«Капкан, верный капкан, — говорили в таком случае. — Он из него попьет кровушки… начисто высосет…»

«Мирская взаимопомощь», которой умилялись прекраснодушные историки, была на самом деле настоящим капканом для бедных и самой «добропорядочной» формой наживы для богачей. Вдруг богатый объявлял, что у него «крайняя нужда», а одному ему никак с ней не справиться, необходима помощь сельского мира. Попросту говоря, у него есть трудоемкая работа, заплатить за нее, как положено, он не хочет, вот и ищет случая проехаться на даровщинку. Это всегда: сооружение плотины или мельницы, или оптовая перевозка стройматериалов, или обмолот нескольких застоявшихся скирдов хлеба. На «помочь» откликалась и шла, конечно, одна только голытьба в надежде на сытый обед и выпивку. Платы за «помочь» никакой не полагалось, она и называется «мирская помочь». Только бедняку скликать «помочь» не на что и не для чего. Помощью пользовались лишь очень зажиточные, провертывая трудную хозяйственную операцию за счет живой силы бедняков и отделываясь при этом только даровым деревенским угощением.

Был и другой бич для бедноты — власти сельские — старшина, урядник, волостной писарь. В их воле было увеличить налог или уменьшить, прижать мужика, посадить в кутузку, высечь. Взыски недоимок, кто их видел, — непередаваемо жестокое зрелище. За недоимку отнимали единственную коровенку от кучи детей, забирали самовар, если он был, последний бабий платок, стаскивали последнюю с мужика шубенку. И все это проделывалось свирепо, с угрозами, на глазах у дрожащих от страха оборванных ребятишек. Неплательщика засекали розгами до смерти на глазах у всех. У меня и сейчас закипает сердце, когда воображение воскрешает эти картины.

Чтобы избежать мук и такого позора, бедняк еще зимою спускал за бесценок предстоящий урожай, это называлось — «продать корень». Как эта голая правда страшно звучит — «продавать корень». И с этого момента неумолимая судьба толкала его в разряд пропащих бобылей, а из бобылей прямая дорога к нищим. Случайных причин обнищания было множество у мужика. Но решающая — всегда одна — жестокая, неумолимая, бесчеловечная корысть богача.

Закоулки, в которых беднота ютилась, называли обязательно как-то уж очень презрительно: «Голошубиха», «Раздериха», «Мусорные выселки». И когда говорили: «Иди на село», то подразумевали только улицу, населенную зажиточными, а о бедняках выражались иначе: «Он живет, имейте в виду, не в самом селе, он живет на Мусорных выселках». Не только эта территория или взрослое население, живущее на ней, но даже дети, рожденные там, несли на себе печать открытого презрения[3].

Глумиться над ними мог всякий, кто только хотел и как хотел. Например, мы выходили открывать воротцы на выгоне приезжающим с базара. Любимым занятием пьяных богачей было бросать нам, ребятишкам, вяземские пряники или грецкие орехи. Давя друг друга, мы свирепо толкались и ползали по земле. А тот стегал нас длинным кнутом и хохотал. Другим занятием богачей было: бросать в омут на самые опасные места — водоверти — свой ремень или сапог. Тому, кто его вынет со дна, давался леденец. Случалось, что ребята задыхались на дне, не желая вылезть пустыми, и тонули, но это не останавливало следующих тут же вскоре лезть в то же самое место. Чаще всего нас самих бросали в трясину или в омут с крутого берега и гадали — выплывет или нет и потешались над теми, которые начинали тонуть и пускали пузыри или отчаянно, но беспомощно барахтались в засасывающей тине. Я много раз захлебывался и шел ко дну, — выручал случай. Один раз меня вытащил пастух, другой раз нащупали багром на дне реки и вынули без сознания, но откачали.

На масленице богатые за гостинцы впрягали в санки наших «келейниц»-девок с Мусорных выселок и катались на них по селу. А летом, в праздничные дни, когда гуляли на лесных полянках, беднячки-девки в застиранных и заплатанных сарафанах пугливо глядели на хороводы, прячась в зарослях лозняка. Подгулявшие парни устраивали на них шумные облавы. Они ловили их, завязывали им юбки над головами, выталкивали их из леса на середину гульбища и гоняли их в кругу улюлюкающей толпы[4].

Как это ни удивительно, а бедняку тяжелее жилось, чем нищему. Все время он находился под страхом настигающей гибели, все время на людях приукрашивал свое убийственное положение и, жестоко голодая, делал довольный вид. Нищий всегда мог выпросить, и выпросить толстый ломоть настоящего, без примеси, хлеба, а бедняк избегал позора, он украдкой от сельчан ел жмых и лебеду и хвалился, что ест свой трудовой заработанный кусок. Хлеборобы стыдились нищеты и до такой степени, что предпочитали голодную смерть сытой жизни презренного побирушки. Помню, как у нас пала корова, и как назло отец проморгал подсобную работу. А оброк остался не заплачен, хлеба ни корки, а едоков полна изба. Сели родители, опустив руки, и стали горевать и гадать: которого из нас пустить первым с сумой под окна. Мы прижались в кути друг к дружке (нас было шестеро) и ожидали решения в молчаливом страхе. Наши детские сердца трепыхались, как подстреленные птицы. Поглядел с горечью отец, как мы жмемся друг к другу и испуганно молчим, и твердо сказал: «Умрем с голоду, все заедино, а с сумой по миру никого из ребятишек не пущу!» Каким восторгом наполнились наши сердца, это передать немыслимо. А как голодали и как это стоически всей семьей скрывали — хватит на целую книгу. Утром, бывало, мать сварит яйцо, наденет на меня новую рубаху и выгонит гулять на улицу, играть с яйцом, разыгрывать роль очень сытого и довольного мальчика. А дома ни корки хлеба, ни щепотки соли. На другой день яйцо переходило к брату Евсташке, потом к следующему брату и так далее.

А нищие, они уже ролей не играли, им было легче, они приобретали устойчивую манеру профессиональных побирушек, как древний актер маску, под которой не надо ни притворяться, ни напрягаться. Они — побирушки даже входили в деловой азарт и находили удовольствие и спортивный интерес в том, чтобы ни за что не упустить удачного случая, если он подвертывался, и непременно выклянчить копейку или кусок хлеба.

И вот Октябрь зажег в сердцах бедноты надежду на близкое и реальное счастье. Прежде всего заговорили о земле, равенстве, о необходимости земельных переделов, про то, что все должны иметь право пользоваться землей, иметь усады, огороды. Богатые, разумеется, были против каких-либо переделов. У них были унавоженные полосы, да и земли больше.

И вот в 1918 году, нежданно-негаданно, мы увидели необычное зрелище. Полунагие люди — все сельские сироты, вдовы, бобыли, «келейницы», батраки — словом, вся, как говорят, беднота-босота высыпала табуном вместе с детьми на околицу и упорно и старательно копают ее, раздирают твердое дерно околицы кто лопатой, кто мотыгой, кто во что горазд.

Богачи и заправские хлеборобы с середки собрались и ринулись сплошной лавиной на самочинную бедноту. Но те, выставив против пришедших лопаты, как штыки, стали сплошной стеной. Тогда мужики схватили оглобли и, размахивая ими, стали бить по лопатам и мотыгам. Что-то глубоко древнее чуялось в этом лязге железа. Бабы дрогнули и побежали домой. Мужики преследовали их через овраги, подступили к «кельям», запертым изнутри, и стали колотить в двери, срывая их с петель. Они срывали и крыши с изб (это позволяли делать низенькие полуразвалившиеся избы, крытые гнилой соломой), выбивать окна. Насытивши вдосталь свой гнев, только после этого мужики удалились. Они утоптали потом взрытую землю на околице. И до самой полуночи горели на середине огни, слышалась в избах брань по адресу голытьбы, осмелившейся посягнуть на вековечность патриархального распорядка. Село разделилось сразу на два лагеря: на тех, кто был с середкой, и на тех, кто был с беднотой и кто хотел уравнять ее в усадах со всеми.

Не всякий знает, чем является для села околица, тем более наша. Это широкая, ровная как стол площадка из луговины, поросшая утоптанной с упругим гибким стеблем и мелкими остроконечными листочками травой, прозванной подорожником, которая, чем больше ее топчешь, тем крепче и гуще становится, только ниже растет. Околица наша расположена позади изб бедняков и «келейниц», вот почему они ее отчаянно домогались, желая иметь усады рядом, тут же сразу позади своих хат, как это принято у всех на селе.

По краям околицы теснились крестьянские амбары со скамейками, на которых рассаживались девки во время гулянья и там же под навесами скрывались от непогоды. Околица для села — и театр, и форум, и стадион, и ристалище, и место развлечений и любовных утех. В престольные праздники на ней располагалась сельская ярмарка, торговля бакалеей, пивом, лошадьми, вертелась карусель. По вечерам на околице собирался народ, судачили, гуляла молодежь, звенела гармонь, играли в лапту, в шар, в лошадки, водили хороводы и т. п. Каждый мужик помнил ее всю жизнь и пользовался ею каждодневно. «Не трогать околицу!» — была традиция на селе, освященная веками. Вот почему так разгорелись страсти.

Раздоры мужиков на межах, или во время дележа сенокосных угодий, или при перемерах полос, когда каждый перешедший к соседу вершок земли вызывает бурю негодования, или из-за покосившегося плетня, или из-за яблони, слишком ветвисто раскинувшей крону на границе владений, из-за курицы, наконец, как-то забредшей на чужую гряду, — эти раздоры мужиков поистине страшны. Они всегда являлись источником огромных бед и даже причиной свирепых смертоубийств. Но другого такого случая междоусобицы за всю жизнь я не припомню, как этот.

После описанной здесь стычки все думали, что дело этим и кончилось. Так нет! Однажды, ранним утром, сельчане вновь увидели роющуюся в земле бедноту. Но только вместе с ними были уже инвалиды и наш Яков. Дело принимало оборот организованного сопротивления. Вновь середка всполошилась. Мужики сбежались и остановились в проулке. Они опасались инвалидов, у которых могли быть револьверы или винтовочные обрезы.

— За оружие притянут к Исусу! — вскрикнул Иван Кузьмич. — Эй, мужики, слышь вы, не робеть, — он бросился к плетню и начал выдергивать кол. И вслед за ним мужики стали разбирать частокол и вооружаться кольями. Они подступили к Якову:

— Марш отсюда, разбойник. Всю жизнь сапоги тачал, а теперь при смуте земли захотел? Надыбал слабинку.

— Свободная вещь, надыбал слабинку, — ответил он, — Новое, братцы, право, народное…

Он вынул из-за голенища бумагу и поднес ее к носу председателя сельсовета. Это было распоряжение земотдела об уравнении бедняков в приусадебной земле со всеми сельчанами.

— Ага! — пуще загалдели мужики. — Подмазали, мошенники! Явная подмазка. Тут сказано в бумаге — дать усады, но где? Не на околице же? Берите землю в За́поле, так и быть. А здесь не дадим, провалиться на этом месте, не дадим. Убирайтесь вон отсюда, пока целы.

За́поле — это самый отдаленный участок земли, и земля там бросовая.

— Берите сами За́поле, — ответила беднота, — мы хотим свободы, равенства и братства.

Мужики принялись махать кольями и угрожать. Молодежь откололась от них и один по другому переметнулись к нам, бедноте. И вот силы уравновесились. Стояли супротивники: стенка против стенки. Наверно, так было на древнем вече. Яков стоял впереди всех нас, и все знали, умрет, но не покинет места.

— Бей его! — раздался голос, и в него полетел битый кирпич, склянки. Палка упала на плечо и надвое разломилась, вызвав взрыв восторга в том стане. — Бей голытьбу голопузую! Лупи их в хвост и в гриву!

— Ах, так! — вскричали мы. — Берись, ребята! Наших бьют! Хлобыстай по мордасам!

Инвалид выстрелил в воздух, мы ринулись вперед, бросая камни, землю, взмахивая лопатами.

— Наша берет! Ура! — кричали мы.

Вася Долгий, подняв плуг над головой и рыча, расчищал вокруг себя пространство. Нас было меньше, но выстрел напугал мужиков, они попятились и побежали. Мы гаркнули еще сильнее:

— Наша берет и рыло в крови! Ура! Наша берет! Враг бежит!

Бабы так отчаянно лезли вперед, так рьяно махали лопатами, так дружно кричали, что мужики бежали без оглядки до самого проулка. Там они столпились и заштопорили проход. Началась свалка. Мы хватали друг друга за волосы, царапались, свивались клубками и падали под ноги толпы. Схватка была горячая и кровавая. Инвалиды то и дело стреляли в воздух. Пальба вгоняла мужиков в панику. Они впопыхах повалили тын, бросились в саду искать убежища, лезли в погреба, во дворы, в малинники. Мы настигали их и колотили кольями. Очень быстро улица опустела. Мы прошли с гармошкой по селу, торжествуя победу, и проголосили у домов заправил:

Привезли в село пакет,

Это — Ленина декрет,

Чтоб россейская земля

Вся крестьянская была.

В крови и ссадинах я пришел домой вечером. Евсташка встретил меня в сенцах и сказал испуганным шепотом:

— Братка, мамка с тятюкой весь день топают ногами и тебя журят. Тятька приготовился тебя лупцевать. Спрячься лучше от греха…

Отец не участвовал в свалке, его девизом всегда было — не ввязывайся в ссору, отойди в сторонку («наша хата с краю»). Изогнувшись над колодкой, он в кути плел лапоть. Мать убиралась по дому, стучала ухватами. Я нарочно прошел в самый передний угол под иконы и стал шумно сдирать с себя окровавленные лохмотья рубахи. Отец пытливо глядел на меня. Я снял лохмотья, скатал их в мокрый жгут и бросил на пол к его ногам…

— Расквасили рожу? — сказал отец со сдержанным гневом. — Жаль, совсем не угробили. Стоило бы.

— Да, расквасили, — ответил я ему в тон. — Да, совсем пока не угробили.

— В дурацких твоих книжках, видать, написано, чтобы с «золотой ротой» якшаться. Хороши книжки… чтобы старым старикам седые бороды рвать.

— Да, в книжках! — ответил я ему в тон. — В книжках написано, чтобы богачам бороды рвать. Отец, не перечь, я могу каторжных дел натворить…

Я схватил стол, поднял его и опрокинул. Солонка покатилась отцу под ноги, и священная соль, которую мы тратили по крупицам, просыпалась под порогом. Потом я снял часы-ходики и бросил их об пол. Медные колесики поскакали во все стороны. Восторг отчаянного наступления еще бродил во мне, душил меня. Он требовал выхода, как неотработанный пар. Я заговорил сумасбродно и дико, весь горел, как в огне, и кричал, и топал, и простирал руки вперед, кричал как заклинание:

— Я могу каторжных дел натворить, отец! Сознаешь ли ты раны, наболевшие в сердцах бедняка? Слезы престарелых «келейниц»? Мы боремся, отец, за благо всего мира, за землю и за волю. Против гадов всего света! И потому, отец, ясно, к какой стороне примкнуть и где оппортуна… И ежели ты разобрался бы, где святая правда…

— Полоумный, — серьезно сказала мать. — Что с него, дурака, спрашивать? Полоумный, как Агафьюшка. Не перечь ему, отец, Христа ради, еще повесится. Такие завсегда вешаются по дурости.

— С себя шкуру на ремни отдам, только поди да удавись, — сказал отец.

— Боже мой, милостивый, беда над головой, беда неминучая! Раз про правду закричал, то тюрьмы не миновать. Это всегда так: как только дуракам в тюрьму садиться, они про правду говорят. Вон, как Яшка наш, бывало. Эх ты, Сеня. Дубовая ты башка! Кричи — не кричи, стучи — не стучи, свет досками заколочен.

Мать горько зарыдала. Но пыл мой все еще не остывал, и я все кричал, все топал, все махал над отцом окровавленными руками:

— Когда мы жили в «кельях», тогда ты, отец, понимал горе бедняка. У нас была курная изба[5], и ты батрачил и изнывал на поденщине, и тогда ты дружил с такими, как ты сам, и говорил о богатых мужиках справедливые речи: «Им легко мошну растить: на них все село батрачит». А когда ты, отец, оперился, подросли помощники — дети, и собирать стали по трактирам чаевые, и ты обзавелся на те чаевые лошадью, коровой и даже парой овец, ты нос кверху поднял, ты потянулся к мироедам и стал повторять их песню: «Трудились бы!.. Не были бы бедняками… Распухли, одурели от лени, только жалобы одни, а известно, для лежебоки и солнце не в пору всходит…» Как это называется? Это ренегатством, отец, называется…

Отец притих, первый раз меня испугался.

А я все ходил по избе с обнаженными ссадинами и кровоподтеками, все приискивал слова, одно увесистее и мудренее другого. Я готов был на все, решительно на все.

После этого мы каждый день сходились на околице и охраняли копающихся строптивых «келейниц». Мужики с середки явно сдали. Они попытались еще раз дать нам бой, но уже на основе писаного беззакония. В земотделе тогда окопались тихони, прохвосты и проныры Керенского. За взятку, а также под страхом быть замордованными, они охотно фабриковали любые постановления и решения. И они за пуд меда сфабриковали для наших мужиков «решение», запрещающее бедноте копать околицу. Но когда «решение» нам доставили, околица уже была вся взрыта и даже огорожена свеженьким частоколом. Опять, как ракета, вспыхнула борьба с той же неукротимой силой уже за уничтожение городьбы. Но тщетно. Актив бедноты к тому времени вполне сложился, вызрел, и одолеть его было уже невозможно. Он сложился стихийно и стал ядром будущего комбеда.

НАШЛА КОСА НА КАМЕНЬ

Все, знающие дело и бывшие в деревне, говорят, что наша деревня только летом и осенью 1918 года переживает сама «октябрьскую» (т. е. пролетарскую) «революцию».

В. И. Ленин. Соч., 2-е изд., т. 23, с. 393.

За церковной оградой, под тенью дряхлых берез и плакучих ив, сидели, и лежали, и стояли мужики, бабы, ребята со всего села. День был воскресный, поэтому неторопливо толковали они о своих обыденных делах: как заделать прорехи прясел, через которые скотина уходит в рожь, как уберечься от пожаров, потому что каждое лето село горело и все-таки нерадивые хозяева не ставили у изб кадок с водою.

Некоторые мужики, сбившись в группы, вели свои разговоры. Филипп Смагин, с жиденькой седенькой бородкой, в штанах с рваными коленками и весь в заплатах, про которые на селе ходили легенды, будто бы под каждой зашита тысяча, говорил старикам, все матерым хозяевам:

— Нет, старички, не поверю, что это порядок. Кто хочет в кого — и стреляет. Вон в городе, рассказывают, анжинера застрелили. Он измерял берег на Волге, и у него были флажки белые, желтые, красные — отмечать, стало быть, мель, глубь, средние места фарватера. Идут солдаты и видят у анжинера белый флажок. «Ты, слышь, за царя». Бах его по уху! Куда там за царя: «Я, говорит, специалист, хоша и с образованием, и даже в тюрьме сидел». — «Ах, ты еще и врать, под лицемера играть», — да и сбросили его в воду… да багром, да в голову. Ну, и поплыл в море вниз головой…

Старики охают и качают головами…

— Что же это начальство смотрит…

— А кто начальство ноне… Вон, слышь ты, теперь закон вышел, если бедный возьмет что-нибудь у богатого, не перечь…

— Батюшки! Эдак война промежду собой будет…

— К тому все идет… Смертоубийство на каждом шагу.

А перед тем, как расходиться по домам, Иван Кузьмич сказал:

— Тут маленькое дельце есть, граждане. Волость приказала какой-то бедный комитет выбирать. Для чего — не знаю… Должно быть, для помощи голодающим, что ли, пес их знает.

Не слушая его, мужики стали расходиться.

— Теперь все голодающие, — раздались голоса, — всем помогать надо. Все бедные. Демьян в газетах пишет, но и он Бедный…

— Работай — и не будешь голодающим и бедным. А лентяям, трутням не напомогаешься.

Иван Кузьмич не унимался:

— Мужики, с меня взыск будет. Назначьте бедный комитет.

— Мы тебе жалованье платим, — сказал Крупнов Онисим, — так зачем еще лишние комитеты. Деньгам ущерб. Ты и будешь комитет, проси прибавки — и делу конец.

— А членами кто станет?

— Все мы — бедняки, все — члены. Записывай все село в бедняки…

Иван Кузьмич обозрел глазами расходящихся, кашлянул и махнул рукой своему секретарю:

— Отписывай в волость, что все мы до единого — беднота… И кроме бедноты никого у нас нету.

Секретарь тут же смастерил протокол:

«Старосту Захарова назначить комитетом бедноты из трех членов. Все общество есть сплошная беднота, о чем постановляем и подписуемся».

Увы, это был мираж! Комитет уже организовался, но он находился в «подполье». У Якова Ошкурова собирались украдкой ото всех действительно голодающие, которых в шутку называли тогда за их содружество и общую судьбу «голодным комитетом». В него входили все бобыли, у которых не было ни куска хлеба. Главной их заботой тогда являлось пропитание. Якова на сходке в то время не было, да и всего «голодного комитета».

Вечером этого же дня меня позвали в сад к Якову. За густой стеной малины, тянувшейся вдоль частокола, я увидел всех бедняков нашего села. Они тесным кружком сидели под рябиной и выщелкивали подсолнухи.

Васька Медведчиков, в разодранной гимнастерке, без пояса, сидел на опрокинутой рассохшейся кадке, прислонясь к стволу рябины и махая руками, и кричал:

— Я на войне гнил, а он, Крупнов, мою женку мял, сколь хотел. Я каждый день под смертью ходил, а он за кусок хлеба спрашивал у детной бабы натуру. Все равно день придет, я из него душу выну. До самого края боль подошла, Яков Иваныч. Целехоньки ночи он мне снится, как я из него душу вынимаю.

— Тебя обуздывать надо, — сказал Яков. — Мы не местью дышим. Мы классовой борьбой дышим. Установок ты, Васька, не знаешь… Анархист…

Яков заметил меня и сказал:

— Твой отец Крупнова обожает. К богатеям душой льнет. Но мы тебя знаем, проверили на факте. На тебя надеемся, ты парень задорный и за бедноту горой. Ты будешь за это наш член, наш писарь. А меня председателем выбрали, потому что у этих людей (он указал на собравшихся), чтобы теснить богатеев, все еще духу не хватает, не созрели. Крупнов глянет на них невесело, у них и душа в пятках. А я его прикручу, не ворохнется. Распутина в расход пустили. Керенского сбросили. Николку в ссылку отправили. А Крупнов — птица мельче. Садись и точно пиши, как я тебе продиктую:

«Иван Кузьмич Захаров — наш староста, торговал курицами и маслом и имеющий каменный дом — к бедноте не принадлежит, и выборы эти — бросок пыли в глаза народу, а все эти члены — сплошная липа. А от них и на нас мораль идет. Но мы ждем, когда провал их возьмет. Живут они и не чешутся, в амбарах жито, в погребцах мясо, в сараях сено, а у нас корка хлеба всего припасу, да и ту с фонарем искать надо. Постановляем: тот самозваный комитет села Тихие Овраги разогнать, наш голодный комитет утвердить, для спасения голодающих и руководства пролетарской революцией на селе».

Весть о решении «голодающего комитета» стала известна всем на другой день. Яков уехал в волость, а Иван Кузьмич, окруженный народом, насмешливо распространял по улице молву:

— С ума мужик спятил, сам себя выбрал властью, Яков-то. Слышали? Ну, держись, меднобородый, с обществом шутки плохи. Придешь, станешь валяться у нас в ногах — не простим вертопраха, осудим миром на вечное поселение в Сибири, в знакомых ему местах.

Вечером на улице показался Яков, прибывший из волости. Он велел нам следовать за ним. Он шел вдоль улицы быстро, исполненный решимости, и разодранная рубаха на спине его вздувалась пузырем. За ним шагал я с переплетом от брокгаузовского словаря, изображавшего мою папку с бумагами, за мной Васька Медведчиков, за ним — старик Цепилов, и так — целый «хвост» комитетчиков. Бабы из окошек провожали нас удивленными взглядами. Мы остановились у дверей каменного дома Онисима Крупнова. Яков смело загрохал в железную дверь. Из окна высоко над нами высунулось лунообразное лицо хозяина с огромной бородой.

— Что вам надо, беспутные? Как это на глазах у добрых людей не совестно вам хозяев тревожить?

Васька сказал:

— Вытряхивайся!

— Что ты, ополоумел?

— В веру, в бога, в гроб, мать… вытряхивайся!

Крупнов закрыл окно. Мы постояли около часа, ворота во двор не открывались. Тогда мы принялись бить в железную дверь оглоблей. Крупнов и жена его высунулись из окон.

— Вы что? Бандиты?!

— Комитет бедноты. Одну половину дома мы конфискуем для канцелярии, — крикнул Яков снизу. — Пускай нас.

— Я сам — член бедноты, справьтесь у председателя, — ответил Онисим и захлопнул окошко.

Мы принялись грохать ногами в железную дверь, она бешено тряслась и отдавалась звоном на всю улицу. Крупнов не открывал окна. Тогда Яков выделил караул, и мы, сняв с петель ворота, стали сторожить хозяйские двери сеней. К вечеру ему надо было выйти «до ветру», и он сдался. Мы прошли к нему в комнату, оклеенную веселыми обоями, с кроватью, наполненною до потолка подушками, со шкафом, в котором сверкали невиданные нами тарелки. Яков огляделся в новом помещении.

— Изба обрядная, как раз по комитету… Забирай это все свое богачество, — сказал он хозяину.

— Яшка, — сказал Цепилов, — всю жисть, ну-ко ты, семьдесят лет на сапоге валяном проспал… Дай испробовать. Дозволь на подушках поваляться.

— Испробуй, — сказал Яков, — поваляйся.

Старик бросился к подушкам. Гора подушек покачнулась и свалилась на пол. Хозяйка с криком уцепилась одной рукой за подушки, а другой старику за бороду. Старику не жалко было бороды, и он продолжал обеими руками цепляться за пуховую подушку. Он тянул ее из всех сил в одну сторону, а баба в другую. Сатин треснул и мгновенно расползся. Комната наполнилась облаком легчайшего пуха. Яков открыл окно. Пух полетел по улице, как ранний снег, восторгая ребятишек. Хозяйка стала перекидывать остальные подушки на свою половину. Исцарапанный старик простодушно отжимал с бороды своей алую кровь.

— Ладно, — сказал Яков, — семьдесят лет на сапоге спал, так на подушке привыкать поздно. Принимайся за дело: заколачивай двери.

— Нет, не ладно, — сказал Васька, — я потешу свое сердце.

Он стал опрокидывать вещи на половине у Крупнова. Со звоном летела посуда из комода, упал иконостас, трещали этажерки, грохнулись старинные часы с кукушкой. Васька ходил по вещам и топтал их ногами.

— Ты заповеди божьи повторял, а понимал все на свой манер. Сказал сын божий: не убий, значит, бей, не жалей, дери с ближнего шкуру, ближний тебе в ножки поклонится, лишь был бы ты богат. Ежели говорилось в заповеди: люби ближнего — ты гнул его в дугу. А не даст добром — шкуру с живого сдирал. Сказано: словом нечистым не погань рта — пел про родную матушку похабные песни, смешнее будет. Одно слово — растил себе зубы волчьи… Но эти зубы мы сокрушим. Мы все дочиста выколотим.

И он с размаху ударил Онисима по зубам. Мы его с трудом оттащили.

Мы оставили в своей половине стол, стулья и шкаф для бумаг, уступив хозяину всю посуду. Потом заколотили дверь на хозяйскую половину, оставив ход прямо в сени. Из окон был вид поверх домов и садов на всю речную долину — истинное загляденье. Яков полюбовался им и таинственно сказал:

— Одно помните: власть на местах! Шутка ли? Так в волости и сказали.

«Власть на местах» — ох, как чудно прозвучали эти слова! Яков мне показался вместилищем всех политических добродетелей, всех видов доблести и совершенств. Я намалевал дегтем вывеску на строганой доске и повесил ее на высоте нашего окна: «Сельский комитет бедноты».

Бывший богомаз — мастер иконописной мастерской — нарисовал нам на стене женщину с красным флагом — символ свободы — вылитая богородица. Проходящие религиозные жители всегда кланялись ей.

Мы вышли оттуда под вечер. У ворот перегородил нам путь Иван Кузьмич со своей свитой.

— Это что же за разбой, Яков Иваныч?

— Нет… Это, Сенька, как назвать?

— Экспроприация экспроприаторов, — сказал я.

— Вот что это, — сказал Яков. — Это слово новое, но и дело новое, законное дело.

— Как же законное?! — закричал Иван Кузьмич. — Коли исполнитель закона здесь я один? Я! Я! Меня народ выбирал! Я — председатель сельсовета. Представитель советской власти! И никакой эсприации я не признаю…

Он исступленно тыкал себя в грудь щепотью с нюхательным табаком, который облаком вился между двумя сельскими начальниками.

— Ты против закона идешь! — наступал Иван Кузьмич. — Ты хуже Стеньки Разина.

— Ты выше власти хочешь быть, — отвечал Яков Иваныч. — Власть на селе перешла к бедноте.

Они долго перекорялись, и, наконец, Яков приказал мне:

— Сеня, назови ему принцип.

— Власть на местах, — отчеканил я громко, думая поразить собравшихся, но нет, наоборот, только раздразнил.

— Не власть ты, а жулик и самозванец, — сказал Якову Иван Кузьмич и плюнул. — Хозяина в стране нет, вот и мошенничаете, как хотите. Погоди, придет время, подожмешь хвост, когда хозяева объявятся… Господи боже, опять канитель. Надо в волость ехать, все разъяснять.

И вскоре село было потрясено необыкновенной новостью: сам себя выбравший «голодный комитет» оказался законной и настоящей властью. Так развертывались события, со стремительностью стальной пружины.

ПЕРВАЯ ДЕВУШКА

Ой, много терки вынесет пшеница,

Пока станет белым калачом.

Из нашей деревенской песни

Девки наши все с ума посходили: Пим Никонорыч Зороастров овдовел. Разговор только об этом и был на посиденках, в какую девичью артель ни придешь:

— Пима Никонорыча видели на базаре, ехал на рысаке — невесту высматривал…

— Пим Никонорыч смотрины устроил в соседнем селе и всех девок гостинцами обделил…

— Пим Никонорыч к Любане сватов заслал…

Пим Никонорыч и в самом деле был знаменитостью в волости. Он выбился в буфетчики на пароходе, курсирующем от Нижнего до Астрахани. Когда Волгу заняли белые, он переехал в деревню и на большаке открыл постоялый двор с вывеской «Общедоступная чайная «Париж». Тогда народ не ездил по железной дороге, пассажирских поездов не хватало, люди ходили пешком до города. Чайная «Париж», стоявшая на отшибе от села, на Екатерининском тракте, связующем Казань с Нижним Новгородом, была пристанищем для всего безостановочно сновавшего по тракту народа. В чайной останавливались отдохнуть, закусить и переночевать. Место было тут бойкое. Пим Никонорыч знал, где открыть заведение. Он сам с семилетнего возраста был трактирным слугой — «шестеркой», как называли мы.

За полтора рубля в месяц мальчик двадцать часов подряд носился с посудой по трактиру, разнося чай и немудрые деревенские закуски, отсыпался на сдвинутых столах за четыре часа в сутки, дослужился до официанта в модном ресторане и под старость стал хозяином своего заведения.

Этот тип людей нынче почти весь вывелся. Эти люди, прошедшие школу тягчайшего унижения, научившиеся безошибочно угадывать с лету состоятельность «гостя» и предсказать, сколько он даст «на чай», люди, существование которых целиком зависело от расположения этого «гостя» (почти во всех трактирах и ресторанах «шестерки» не получали жалованья), которые всегда должны были сохранять на лице добрую улыбку перед пьяницей, негодяем и сутенером, которые имели в обиходе пятьдесят «блаародных» фраз и ими обходились, производя впечатление очень воспитанных людей, которые, за тяжелую работу не получая от хозяина ничего и собирая чаевыми копейками на пропитание, присутствовали при самом безудержном мотовстве всякого рода шалопаев, обжор, развратников и пьяниц, которые каждый день должны были приспосабливать свою мысль и поведение к капризам ломающегося гуляки («шестерки», не угодившие гостю, моментально увольнялись) — эти люди, ставшие потом сами хозяевами, с жесточайшим усердием пьющие кровь своих вчерашних коллег, могут служить ярчайшим образчиком буржуазной морали. Эти люди превращались в законченных циников, постигших реальную силу рубля и проникнутых презрением ко всему возвышенному.

С детства он узнает свое дело в совершенстве, видит потом своих подчиненных насквозь, обладает уменьем ладить с людьми и использовать их, уменьем, которое приобретается только тяжелым жизненным опытом. Они быстро богатели фантастически и умирали миллионерами. Нижегородских мужиков Сметанкина и Обжорина боялись сами губернаторы. Обыватель перед ними благоговел, местная печать курила фимиам. А те не умели толком даже расписываться.

Зороастров метил туда же, помешала революция. Еще при царе, пьяненький, обнявшись с молодой женой, он бросал нам, помню, с крыльца конфеты (он приезжал иногда на отдых в деревню) и хвалился перед мужиками:

— Где я пройду лисой, там три года курица из страха не несется. А где проскочу волком — трава не растет. Вот я какой! Клянусь богом!

Говорят, в Октябре у него было конфисковано двести тысяч золотом, дом в городе, уйма всяких вещей. И все-таки, наголо общипанный, приехав к нам без копейки, он быстро оперился. Зашумела его чайная, тугой опять стала мошна, он вылезал из всех стесняющих его обстоятельств так же неудержимо и свирепо, как лезет весенняя трава в теплынь после дождя. Жена только управляла его заведением, местные мальчики работали за кусок хлеба. Мужики и бабы за ссуду всегда помогали ему в хозяйстве. А он всем кланялся — ребятам и старикам — и повторял:

— Дай пять. Как здоровьичко? Ага, ничего! Ну, и я прыгаю. Чувствительно тронут. Премного вам благодарен, любезный человек.

Словом, окрестные девки его обожали: «Фартовый парень». Обожали его за деликатность обхождения, которого они не удостаивались от парней, за его необычные и обжигающие сердце слова: «Здравствуй, красавица…», за то, что чисто одевался: галстук, шляпа, часы на руке, чисто брился, имел полный рот зубов, и притом золотых, каждый раз извинялся: «простите, пожалуйста». Всегда, всегда соглашался с собеседником: «Истинная ваша правда».

В карманах он носил складное зеркальце, лишавшее девок рассудка, крошечные ножницы для ногтей, флакончик духов «Царица роз», которыми опрыскивался при девках, и палочку фиксатуара. С изумлением девки передавали, что он не садился за стол без перца, уксуса и горчицы, которые почитались в деревне неслыханной роскошью. «Каждый день горчицы ест вдоволь».

Апломб его, сбитый Октябрем, ушел внутрь. Проживший всю жизнь в городе, не читавший ничего, кроме афиш и вывесок, он все же перенял много ходячих выражений, которыми прикрывал от неопытного собеседника свое умственное убожество. Местные учительницы находили его «образованным и деликатным» и стыдились при нем своего затрапезного вида. Лакейское восхищение перед более богатыми доходило у него до обожания, зато всех, кто беден, он в душе за людей не считал. «Деревенщина» — это было у него самое презрительное ругательство. Во время комбедов он, конечно, притих, стал осмотрителен и осторожен. Здоровался с мужиками всегда за руку, крестил у них детей и ссужал земляков. Всегда кто-нибудь у него отрабатывал ссуду: чистил двор, колол дрова, носил воду, ухаживал за скотиной, ремонтировал «Париж» — и все это только за то, что «сделал добро — вовремя выручил».

Каждый раз, приходя на вечеринку, он обделял девок леденцами, так что девки даже взвизгивали от удовольствия при его появлении… Притом же он играл на гармошке, играл нашу «Забористую Сормовскую», «Саратовскую матаню», «Девичье страданье», от которого сладко сжималось девичье сердце. Поэтому, когда он на село приехал высматривать невесту — все девки с ума посходили, а вместе с ними и мамаши.

— Кого возьмет? На кого польстится? Кому такое счастье привалит? — только и слышно было в улице.

Вопрос о том, пойдут ли за него, 55-летнего старика, даже не возникал. Другого, конечно, и назвали бы стариком, но только не его, ходящего при часах, кушающего вволю горчицу. Даже мужики говорили при этом:

— Самостоятельный человек, ничего не скажешь. Умеет копейку добыть. Рачительный хозяин. Потому на него бабы и вешаются.

И вот вдруг появился он в улице, на орловском рысаке, с бубенцами, сам в каракулевом пальто и с гармошкой, играющий «Невозвратное время» — очень трогательную песню. Девок это всполошило, как лесное озеро в грозу. Принарядились, нарумянились, напудрились пшеничной мукой. Ходил Пим Никонорыч по вечеринкам, по артелям, высматривал девок, поил парней самогоном, разбрасывал девкам пряники и везде осведомлялся:

— Виноват, здесь можно закурить? — хотя отроду никто в избе об этом не спрашивал.

— Сделай милость, — отвечали бабы хором, — от махорки весь век задыхаемся, горло дерет, а тут хоть немножко понюхаем благодатного духу…

Девок разглядывал Пим Никонорыч, как прейскурант читал: обстоятельно и вслух разбирал с парнями у каждой ее достоинства — рост, стати, овал лица, походку.

А выбрал он самую красивую девушку на селе, выбрал шестнадцатилетнюю Любаню, хохотушку, с пышной грудью и серебристым звонким голосом. Никто, конечно, не спрашивал о ее согласии. Мать ее бегала по улицам в неистовом восторге:

— Мою Любаню выбрал! На мою польстился.

А она выдавала ее — уже пятую дочь по счету, и все были красавицы у ней. И всех засватывали до совершеннолетия. Этих красавиц-бесприданниц брали вдовцы и старики. Солдатки и дебелые вдовы, с ума сходящие от одиночества, и те говорили без зависти:

— В сорочке Любаня родилась… Этакого сокола сцапала. Счастье ей на роду написано.

И все на селе радовались за нее.

— Ну, Любаня, слава богу, вылезла из хомута нужды. Он — самостоятельный хозяин, по себе дерево срубил. А у тебя ведь все твое состояние, вся твоя добыча при себе… Кто бы тебя взял иначе? За ним ты горюшка не будешь знать.

Все мы ходили в церковь, любовались, как венчалась Любаня в пышной вуали, с цветами и в белом подвенечном платье прежней жены Пима Никонорыча. Рьяно заливались певчие, церковь ломилась от глазеющей толпы, поп блистал лучшей ризой, и паникадило сияло вовсю, и вся церковь светилась от зажженных свеч. Все ей по-хорошему завидовали. Даже парни — и те выказывали ей доброжелательство, а перед женихом восхищение, что «сумел выследить и скрутить такую паву плешивый дьявол».

Только дурочка Агафьюшка, которой для общей потехи пьяные парни надели на голову худое ведро, на одну ногу лапоть, на другую — консервную банку, запела соло при выходе молодых из церкви:

Уж ты муж, мой муж,

Не губи меня близко к вечеру.

Загуби меня близко к полночи…

— Что ты городишь, дура! — вскрикнул дружка и пнул ее в живот. Звеня худым ржавым ведром, она перекувыркнулась и смолкла. Парни перегородили молодым дорогу и стали «продавать невесту». Жених выбросил пачку керенок и николаевок в шапку парням, не останавливаясь пошел к возкам. Белый пух пороши прикрыл мир. Сияло солнце, и все сияло: звон, веселье, ленты, кутеж, песни, суматоха.

— Какие мы сами, такие и сани, — сказала сваха, усаживая молодых в сани, убранные ковром. Девки кружились, ликовали, хлопали в ладоши, притоптывали, подпевали:

Я соскучилась, мой милый, без тебя,

Вся постелюшка простыла без тебя…

— На башку жених сколько духов налил, — объясняла сваха, — на миллион налил… Не пожалел, налил… Творец небесный!

И целых три месяца только и разговору было на селе о том, сколько Пим Никонорыч затратил на свадьбу, как угощал гостей, как щедр был с девками на девишнике и какое неожиданное выпало Любане счастье.

Ровно через три месяца пришла Любаня к нам в комбед. Мы ее не узнали. Перед нами вместо верткой, пышной и румяной девицы стояла старуха, испитая, с потухшим взглядом, в котором застыл испуг. Она бросилась Якову в ноги: «Помоги, дядя Яков!» — и принялась рыдать. В общем, из этого рыдания мы поняли, что муж ее тиранит.

— Моченьки моей нету! — рыдала она и даже не утирала слез. — Замучил он меня. Все болит, живого местечка на теле нету… Ведь каждый день ни за что, ни про что…

— А мать что?

— Известно что: чего поделаешь, дитятко, терпеть надо. Видно, доля твоя такая. И богу так угодно. Муж ведь бьет, а не чужой…

— Чего ж ты хочешь? Он тебя мучит, истязует, а ты с ним живешь. Почему ты его не бросишь?

— Не хочу отбиваться от мужа. У меня пять сестер, и, как бы с мужьями ни жили, ни одна от мужа не убегала. Убеги я — про меня дурная слава пойдет, от меня и на сестер мораль пойдет… Мама сказала — и не приходи ко мне, если мужа бросишь. Весь род опозоришь… Нет, лучше терпеть буду.

Яков от волнения закурил и сказал:

— Домостроевщина. Старорежимные порядки твой муж блюдет. Кичится богатством. Озорует, пьянствует, охальничает…

— Да это ничего бы. Да вот бьет так, что вытерпеть нельзя. Вот поглядите.

Она подняла кофту и показала грудь и руки: все было в кровоподтеках и ссадинах.

— А потайные места и показывать нечего, черным черны от побоев. Убьет он меня, чую я. Вот те крест, убьет… За последнее время еще привычку взял учить меня. Как только напьется, так и изгиляется. Насыплет мокрой соли на пол да и велит мне голыми коленками стоять… Да чтобы не пикнула, не пошатнулась… А то плеткой по рукам… Я, говорит, тебя культурно учу, не то, что другие — чуть что — и бабе в зубы. Постоишь так часа два, так коленки-то точно мертвые, а боль адская. А он только смеется. «Воззрите, говорят, на эту фараонову корову…»

Она показала коленки — все изъязвленные, распухшие, сине-бурого цвета.

— И вот ты с ним живешь? Для чего же в таком разе ты жалобу приносишь в комбед? Чего ты хочешь?

Баба всхлипнула:

— Усовестите вы его, чтобы меня поменьше бил.

Все мы, видевшие виды деревенского идиотизма, и то смутились. Яков в волнении прошелся по комнате.

— Послушает ли он меня, когда всю власть в России он «золотой ротой» называет.

— А вы его припугните. Скажите, что Ленин закон выпустил — баб поменьше бить…

— Он Ленина не признает. Он признает Николая Кровавого и помириться может на Керенском…

— Ну, скажите, что царь такой же закон выпустил.

— Царя нет… Он знает.

— Господи, владычица матушка, так кто же его, изверга, в таком случае утихомирит?.. Так я и знала, в могилу он меня сведет. Затиранит до смерти. Убьет, как есть убьет. Так мне на роду написано…

Все-таки никто из нас не понял, за что бьет. Весь комбед был в сборе… Яков опять прошелся в волнении из угла в угол и, наконец, вскричал в сердцах:

— Да ты толком скажи, за какие грехи он тебя истязует? Может, тово… не девкой вышла? Они, старики, охотники до свежинки…

— Что ты, что ты, дядя Яков, и духом не виновата. Я с парнями до свадьбы даже под ручку ходить боялась, не то что это… Хошь кого хочешь спроси.

И это была правда. Мать следила за дочерями и ни одной не разрешала оставаться с парнем наедине.

— Может, на кого из проезжих молодцев загляделась? Старики — ревнивые к молодым женам, а раскольники в особенности. Читают в своих книгах: «абие абие, на уме — бабие».

Баба зарыдала пуще.

— Как раз за то и тиранит, что стыд блюду, на проезжих молодцев не гляжу…

Это уж совсем было непонятно. Все переглянулись и потребовали от нее, чтобы говорила начистоту. И баба рассказала:

— Он потому, старый лукавец, на молодой да красивой и женился, чтобы она ему приезжих заманивала, улещала да вытряхивала из них деньгу. И без зазору шла бы им навстречу. А я не хотела, хоть режь меня. А он: «С твоей красотой да молодостью заведение «Париж» цвести будет, если ты будешь коммерцию блюсти и не дура». Он — посылать к гостям в номер, я — убегать… Тогда вот и стал меня бить, тиранить, чисто зверь какой.

Он никак не мог сломить в ней здорового инстинкта деревенской бабы, никак не сумел посеять в ее сердце разврата и оттого свирепел больше, истязал ужаснее. Словом, картина нам стала ясной: и жену он хотел использовать в целях своей «коммерции». Баба настолько была невинна, настолько патриархально чиста, что уход от мужа казался ей преступлением, тем более, что таких случаев еще не было в нашей деревне. Время было неповторимое. Все мужское население воевало. Солдатки, вдовы, дети, старухи да допризывники — вот какое было население. Табуны девок бродили по околице и заунывно пели:

Милый мой, хороший мой,

Воротись скорей домой.

Работу трудную, крестьянскую,

Не справить мне одной.

Вдовы и девки были рады за любого выйти. И ей завидовали. Вдруг такой оборот. Мы хорошо знали горевую долю бабы, но и то были потрясены.

— Все я в жизни перенес, — признавался Яков, — голод, тюрьму, баррикады, страданье, смерть детей, японскую войну, угрозы классового врага, но такого озноба не испытал, как этот… Человек считался обходительным, вел душеутешительные беседы в своей молельне, в православную церковь только венчаться ходил, а вообще и ее считал местом для себя недостойным, подавал нищим… А на поверку — гад.

Мы посовещались и решили, что отпустить ее к мужу было бы нашим преступлением.

— Вот что, девка, — сказали ей, — вернешься к нему — не быть тебе живой… За одно то, что ты в комбед на него пожаловалась, он сживет тебя со свету.

— Это, — говорит, — я знаю. И уже приготовилась ко всему. Я у него четвертая законная жена. И всех он вот так же извел. Или соглашались на уговоры, и он сам их потом укорами в гроб вгонял. А тех, что не соглашались, — добивал до смерти за непокорство. Это мне его «шестерки» рассказывали. У него и полюбовок было немало: все плохо кончали, то вешались, то топились. И мне того не миновать. Он и капитал-то нажил через баб, которых таким-то манером к гостям отсылал…

— Оставайся у нас, девка, — сказал Яков. — Деваться, видать, тебе некуда.

— Он меня достанет и здесь. У него шпионов много. За полбутылки найдутся охотники меня достать.

— Будешь жить в нашей экономии в поле. И никто не узнает…

— Вот это дело. Пока я там живу, может быть, он от меня отвяжется или сдохнет, пес.

Тем же часом мы отправили ее на нашу экономию, в бывшее именье Пашкова. Там она сторожила умолот.

Через несколько дней на горячем рысаке подкатил к комбеду ее муж — Зороастров, в медвежьей дохе. Он ввалился необычно шумно, дохнул и сразу отравил воздух перегаром самогона.

— Вот он, вертеп, — закричал он с порога, — вот они, турецкие султаны, что чужих жен похищают. Ничего себе, дела хорошенькие обделывает пролетарская власть. Губа у ней не дура.

— Что вам, гражданин, нужно? — спросил Яков.

— Мне, стало быть, собственная жена нужна. Отдайте честно-благородно мою собственную жену. Конфисковать жен еще не разрешено. По закону я имею право в любом месте жену свою взять и… домой приволочь… Я, стало быть, хочу, чтобы жену мою вы ко мне направили этапом и чтобы насильно заставили со мной жить…

— По какому праву?

— По закону. Как она законная жена, а не какая-нибудь шлюха… На основании закона она должна жить со мной.

— Она не желает жить с тобой.

— Мало ли что, не желает. А закон желает — живи с мужем. И точка. Не с первой я живу, брачные порядки хорошо знаю…

— Ты бьешь ее, — сказал Яков. — Как мне добрые люди сказывали, ты изодрал на ней платье, в одной нижней рубашке, избитую на мороз ее выгнал и даже дверь запер. Она целую ночь в холодных сенцах дрожмя дрожала. Это неслыханное злодейство, гражданин Зороастров, это преступление.

— Это не злодейство, а это — наука. Мою жену как хочу, так и учу. «Ребра ей сокруши» — заповедано господом, а я ни одного ребра ей еще не тронул. Тоже гуманность понимаем, всю жизнь по городам, не лаптем сморкаемся. Мне сам Николай Александрович Бугров руку жал. А Николай Александрович с всероссийским самодержцем за одним столом вместе сидел. Граф Витте Николая Александровича звал по имени и отчеству, вот как… Вон от кого мне уроки жизни брать сподобилось… не в ячейках же… Говорю вам честно-благородно… Я ей светское обхождение, деревенской дуре, преподаю, а она в деревенских правилах увязла… Вот я ее и перевоспитываю. И никто мне в этом не поперечит. При покойном государе императоре Николае Александровиче даже закон был: жена паспорт без согласия мужа получить не имела права… Вот это разумно. Муж да жена — едина суть, так и в законе сказано: «будут два в плоть едину». К ним чужой не лезь. Не лезь! Они сию минуту в волосянки играют, а ночь пришла — под одно одеяло ложатся.

Он вынул из пальто потрепанную рукопись, писанную полууставом, и прочитал:

«Брак, как таинство, связывающее супругов на всю жизнь, не освобождает жену от обязанностей совместного жительства с мужем даже и в том случае, когда он отказывает ей в содержании и пропитании».

— Вот, из царских законоположений это… из царских… не комбедовский приказ… Даже если в пропитании жене отказано — живи при муже… Издохни, а не смей уходить…

— Жена велела сказать, что она не вернется. И чтобы вы больше женой ее не считали, — сказал на это Яков.

— Извините, пожалуйста, это от нас не зависит. Нас господь соединил… Всерьез и навеки. Я этого разврата не допущу, я Ленину буду жаловаться. Не может быть, чтобы та-кой неслыханный разврат узаконялся. Я знаю, у вас все общее: и земля, и собственность, и жены… Но я-то не коммунист, на меня это не распространяется. Верно? Я свою жену чужому дяде не отдам. Я сам чужих жен сманивать не буду. Она мне богом дана… Мы с ней обручены, мы с ней крест целовали… У меня крест на шее. Вот он…

Он вытащил из-за пазухи серебряный крест на цепочке и показал его.

Яков поднялся, глаза его налились гневом…

— И кольцо, вот кольцо — свидетельство супружеской связи и обязанностей, вот кольцо, — Зороастров приблизил к глазам Якова обручальное кольцо.

— Ты произнес: чужих жен не сманиваешь, а кто сманивает? — сказал Яков сдавленным голосом, отстраняя кольцо.

— Ты, ты, ты! — закричал Зороастров. — Мою жену ты сманил, свежинки захотелось… Отдай! Моя! Моя жена, а не твоя! Как ты смеешь? Отдай сейчас же, куда ты ее спрятал?!

— Не отдам! — сказал Яков в тон ему и сел. Он положил перед собой браунинг.

Никогда, никогда я не видел его таким разгневанным и даже не подозревал, что он ходит с револьвером.

— Вот сейчас сказали бы мне, по закону можно убить тебя, даю честное слово коммуниста, Пимка, рука бы не дрогнула… Убил бы тебя на месте… Хоша никого не убивал даже за злостную контрреволюцию. Вот как я тебя возненавидел… За твою гнилую кровь…

Зороастров побледнел и сразу обмяк. Воцарилось молчание.

— Ужасно грубый разговор, — говорит тихо Зороастров, распахивает доху и нетвердой дрожащей рукой шарит за пазухой. Он вынимает кисет, достает из него горсть кредиток, наклоняется над столом и сует Якову кредитки в рукав.

— Хватит? Хватит, говорю, за бабу откупного… Тут сто тысяч…

Глаза Якова наливаются кровью, он выбрасывает деньги из рукава. Деньги веером разлетаются. Зороастров ловит его руку и целует:

— По рукам, Яшка! Баш на баш, — лепечет он, задыхаясь от страха и лакейского усердия. — Вспылил я маленько… Так уж не взыщи… Это дело мы полюбовно обладим… разлюбезное дело полюбовно обладить…

Он ползает по полу и собирает бумажные деньги и опять сует Якову:

— Помнишь — друзьями были в детстве… Вместе раков ловили, гнезда зорили у птиц… Ты мне корзинку грибов проиграл в орлянку… Ты тогда меня надул… Вниз наклал поганок… мухоморов, а сверху грибы были червивые…

Яков убирает револьвер и говорит:

— Иди, иди, Пимка! И не думай о жене… Жена твоя, может, комиссаром будет. Она лакеем не служила. Перед Бугровым не лебезила. У ней нутро здоровое.

Вскоре Зороастров опять завел бабу, тоже красивую, молодую, но бывалую. Она охотно стала прислуживать в отдельном номере, нашла дружка, вместе с которым старика чем-то опоила и открыла свое заведение, под вывеской «Постоялый двор Ивана Шапкина. Распивочно и навынос с хранцузской куфней».

Любаня же была принята в члены комитета бедноты и разделяла с нами все заботы, хлопоты и неприятности по работе. Она же стала и первой женоделегаткой и первой организаторшей крестьянок на селе. Прозвали ее бабы «комиссарихой».

30 АВГУСТА 1918 ГОДА

«11 июня (1918 г.) ВЦИК принял декрет об организации комитетов деревенской бедноты. Беднота стала считать Ильича, о котором так много говорили ей рабочие, солдаты, своим вождем. Но не только Ильич заботился о бедноте: и беднота заботилась об Ильиче. Лидия Александровна Фотиева — секретарь Ильича — вспоминала, как пришел в Кремль красноармеец-бедняк и принес Ильичу половину своего каравая хлеба. «Пусть поест, время теперь голодное», — не просил даже свидания с Ильичем, а лишь просил издали показать ему Ильича, когда он пойдет мимо».

Из воспоминаний Н. К. Крупской

Яков самозабвенно отдавался работе на «комитетском гумне», — так прозвали мы тогда место за околицей, на котором беднота молотила рожь свою кулацкими машинами. Яков торопился сдать «экономический хлеб» волкомбеду. Под «экономическим хлебом» разумелся в ту пору урожай, снятый с кулацких и помещичьих земель, обсемененных еще во времена керенщины. Было строжайшее предписание: «все до последнего зерна сдать для нужд Красной Армии», и Яков дневал и даже ночевал на гумне в стоге соломы, опасаясь хищений.

Однажды он сидел у свежей копны, окруженный вдовами-беднячками да красноармейками, и сладко курил. Осторожная осень уже заметно позолотила край березовой рощи, ставшей теперь достоянием села, желтело жнивье опустелых полей, блестела, как стекло, мелководная речушка в долине, взвивались над выгоном бумажные змеи, пущенные ребятишками, — да, осень вступила в свои права. Бабы охотно балагурили. Яков был доволен исходом дела, и веселое добродушие царило на «комитетском гумне».

Мимо проезжал чужой мужик с базара, ноги его свешивались с грядок и болтались. Не останавливая лошади и не снимая картуза, он крикнул с телеги:

— Здорово, комитетчики! Не сеете, не жнете, а молотите по чужим токам и в житницу, видать, собираете…

— Собираем, — ответил Яков. — А ты что же прищурился на левый глаз, точно подъезжаешь к нам с подгорелым солодом?..

— Гм, — ухмыльнулся тот ядовито, — а вашего главного хозяина в Москве, кажись, подстрелили…

— Что городишь чепуху! — сказал Яков. — Вражье это пустобайство.

— Глядишь, брат, недолго вам царствовать, без главного всех вас расшугают… народ только об этом и судачит на базаре…

— Стоп! — закричал Яков, вскакивая. — Бабы, поднимайте грабли, не иначе, как он кулацкий агитатор, которого изловить надо!..

Яков метнулся к лошадиной морде, а бабы громко закричали, побежали гурьбой к телеге, махая граблями. Мужик круто повернул лошадь в сторону и подряд три раза хлестнул ее березовым прутом по крутому крупу. Горячая кобыла взлягнула копытами и резко помчалась по жнивью. Мужик не переставал хлестать ее, стоя в телеге на коленях. Вскоре лошадь далеко оставила позади наших баб и выехала на дорогу к выгону.

Когда Яков вернулся к ометам, добродушие его было утеряно. И пока бабы неистово ругали мужика, он продолжал хранить тяжелое молчание. С базара между тем проезжали мимо и другие люди, но Яков заговаривать с ними не решался. Вот появился наш сельчанин, он поднял картуз, приветствуя нас, и остановил лошадь.

— Нехорошие слухи, Яков Иванович…

— Чем же они нехорошие? — ответил тот сурово. — Ездите вы по базарам, треплете языками, чтобы народ мутить, всякую глупость разносите по деревням, как распустехи-бабы, всякой кулацкой штучке верите. И ты, поди, скажешь, что Ленина сгубили?

— Господи, да не я один, все это говорят…

— Мало им конфискации, вредной породе! — закричал Яков, и седой клок волос запрыгал у него на виске. — Мало им комбедов, лютому сословию, мало им нашей жесткой руки, все им мало! Им надо кнутьев, батогов, чтобы присмирели навек, чтобы язык онемел и руки отсохли!.. Никто не может Ленина убить, когда весь народ его сторожит…

— Что ты на меня кричишь, — я продаю за то, за что купил. Я сам испугался, весь задрожал, такие вести прослыша, вот спросить тебя пришел.

— Враки! — отрезал Яков. — Все враки, пущено врагом, чтобы нас запугать. Иди и вперед этого не болтай, иначе в комитет вызову и задам тебе здоровую трепку.

Мужик смирно перекрестился в телеге и поехал, не оглядываясь. Яков подсел к нам и даже попробовал шутить, но это ему не удавалось и только нас пугало. Было ощущение какой-то нависшей беды, о которой вслух говорить не хватало духу. С базара все еще ехали пьяные, распевали озорные песни, лежа в телегах, и когда поравнялась с нами, то до нашего слуха донеслись обрывки их речей:

— Песенка их спета…

— Чех да словак на Волге, а может быть, уже в Москве, недаром до главного добрались…

— Заварилась каша — комитетчикам труба…

Якову удалось остановить одного из бедняков, который тоже был на базаре. Они отошли за омет и о чем-то шептались. Мы все затаили дыхание.

— Стреляли, так и в газетах написано, — донеслось до нас.

Когда Яков волновался, он говорил сдержанно до шепота, тихо, глухо, нехотя, борясь сам с собой.

— Действительно, стреляли, — таким тоном сказал он, подходя к нам, — давайте работать…

И веяли зерно мы молча, чтобы неосторожным словом не увеличить общую тяжесть и не вывести Якова из равновесия.

Стремительные сумерки надвигались на деревню. Последний луч заката догорал на кресте сельской колокольни. Блеяние запоздалых овец раздалось и замерло за околицей подле сельского пруда. Влажной прохладой потянуло с реки.

Яков велел срочно собрать комитетчиков. Я не нашел их в избах. Все они разбрелись по соседям и обсуждали слухи, привезенные с базара. А слухи эти с неудержимой силой уже прокатились по селу. Я с большим трудом разыскал и собрал наших товарищей и привел их на гумно.

— Вот что, хахали, — обратился к нам Яков, — время базарное, мужики распоясались, придется стеречь село от кулаков и следить за ними в улицах, а другие из вас должны хлеб охранять на гумне. Ожидать можно всего в эту ночь. Уж ты, ночь моя, ночка темная!.. У меня глядеть в оба глаза неустанно!

— Село беснуется, — сказал дедушка Цепилов, — живоглоты народ самогоном спаивают, чистое наказанье.

Яков остался на гумне, а мы отправились на село. Многие комитетчики из своих хат перебрались уже к соседям из предосторожности; те, которые остались, заперлись крепко-накрепко, а к избе Якова мы выставили даже охрану. Необходимо было усилить и пожарный караул, так как сторожа спали без просыпу подле пожарного сарая, в котором даже не оказалось дежурных лошадей. Два старика, сидя подле лагуна с водой, пели блажные песни:

Полюбил меня молоденький попок,

Посулил мне в полтора рубля платок…

Я отрядил для караула трезвых и надежных мужиков и заставил их попеременно бить в колотушки. Но толку из того не получилось. Как мы думали, так оно и вышло. Мужики, еще с базара приехавшие подпоенные кулаками, начали избивать домочадцев. Гомон перебрался вскоре на улицу. А окна кулацких домов были занавешены и молчаливы. Угощение производилось у шинкарок. Тут-то пожалели мы, что плохо боролись с ними в свое время. Мы приказали тем, которых знали, потушить огни в своих избах и запереться, но и этим не предотвратили бед. Шинкарок на селе было вдвое больше, чем мы думали, и когда комитетчики торжествовали свою победу на одном конце села, они не видели поражения на другом. И буйство, надо сказать, разрасталось.

Я зашел к председателю совета и сказал:

— Иван Кузьмич, бесчинствует народ, разве не видишь? А время, знаешь, какое, — время критическое, оно обязывает нас к трезвости. Не к чести нашей эти гульливые деньки…

— Ишь ты, какой тороватый, из молодых, видать, да ранний, — ответил он, отнимая от губ блюдце с морковным чаем. — Когда хлеб наш делите, совета не спрашиваетесь, а вот пришло к вам худо — ко мне бежите… Сами, братец ты мой, кашу заварили, сами и расхлебывайте… Советская власть расплачиваться за ваше шельмовство не намерена.

Шинкарки в эту ночь распродали весь запас самогона. Кулаки с особым усердием старались споить молодежь. Но какая то была молодежь? Парней старше двадцати лет тогда не могло быть в деревне. Притом же подавляющее их большинство льнуло к комитету. Но самогон пили все, падкие на даровщинку. Говорят, Филипп Смагин выставил им две кадушки в этот вечер.

К полуночи пьяные ватаги шатались по улицам, дразнили собак, громко вскрикивали и горланили песни:

Ты зараза, ты зараза,

Черноброва, черноглаза.

За тебя, моя зараза,

Били мальчика два раза.

И на всю улицу солоно «выражались», выкрикивая имена ярых комитетчиков. В осенней непроглядной тьме выкрики эти мешались с визгом преследуемых девок и жалобами обеспокоенных матерей. Село тревожно дышало в ожидании обычных скандалов. Огни теперь были погашены, и домохозяева сидели на завалинках и стерегли свои соломенные повети. Ночь беззвездная да темная, темень — чисто чернильная. В этой тьме то и дело раздавались голоса караульщиков:

— Стой, кто идет?

— Я.

— Кто ты?

— Я, Иван.

— Какой Иван?

— Иван Сидоров, что ты не видишь, что ли?

— Кто тебя увидит в темноте, непутевая твоя харя. Хлобыснул, зверь-воробей?..

— Хлобыснул, дядя Яким…

— Ну, иди спать.

— Ишь ты, какой первоначальник… в этом пьянстве да буянстве, прижиме да зажиме я в сарай пойду.

— В какой сарай?

— К Сильверстихе… Бог свидетель, ночью у нас все в порядке.

— Полно, дурак, — раздается рядом голос жены, — я тебя домой веду, а ты мелешь пустое.

— Припожалуйте! — вскрикивает мужик. — Сусальное мое золото, зачем же ты меня обманываешь? — И слышно, как он шлепается оземь и придушенно ворчит: — Экая баба необрядная…

А в проулке кто-то трезвым голосом убеждает парней:

— Он мне социализмом в нос тычет каждый раз. А что мне социализм? Духи не больно пригожие…

— Братцы, сестрицы, матушки! — прерывает его суматошный голос — Я вас спрашиваю, кто у нас на селе хозяин?

И на всю улицу раздается громогласно:

— «Золотая рота» — вот кто!

Когда я вернулся на «комитетское гумно», наши с вилами в руках ходили около машин и ометов. Молотьба была закончена, последние телеги с хлебом отвозились в амбар. Фонари были уже погашены, чтобы не привлекать чье-либо внимание. Здесь, за околицей, на пустующем поле, в жуткой темноте мы ощущали события острее, дружбу между собой теснее, опасность реальнее. Улица доносила до нас разноголосые выкрики, подобные базарным, и жутко было слышать их под таким холодным небом. Через овраг с околиц бросали к нам насмешливые слова:

— Эй, вы, думные головы, сжечь бы вас не мешало! — И вспыхивали спички подле амбаров, дразня нас.

Два или три раза камни шлепались подле прясла, не долетая до тока. Мы все были на ногах и разговаривали шепотом, и только Яков повторял вполголоса:

— Теперь все города и села начеку. На кого руки злодеи поднимают? А? Подумать, так волосы на голове шевелятся.

В самую полночь на бедняцком конце села высунулся в небе огненный язык. Мы побежали туда, уверенные, что полыхала хата Якова. Нет, то горели кладбищенские кресты, сваленные кем-то в кучу на могилах. Конечно, это было сделано с умыслом, чтобы припугнуть нас. Мы разрушили эти кучи и побросали горящие кресты в канавы. И только что успели мы это сделать, как за околицей поднялось мощное зарево и в это же время тревожно забил набат. На нашем гумне высокие ометы вольготно пылали, ветер разворачивал пласты соломы, открывая золотые печи свирепого огня. В один момент пламя свилось над ометами в гигантский, бушующий смерч, изломанные ветки огня стремительно пролетали над околицей и гасли на лету, как майские молнии…

Тушить горящую солому было делом бесполезным, да, к тому же, под руками у нас ничего не было. Яков остановил нас, когда мы побежали туда, сказав:

— Останьтесь тут… Беды не миновать, нарвались на буянов. Огонь пьянит людей, мутит их разум, а солома все равно пропала. Ладно, что хлеб почти весь увезен. Дорвались-таки, шельмецы.

И было видно издали, как мальчишки, взобравшись на прясло, возбужденно кричали, дивясь могучей жадности огня и силе ветряного напора, а взрослые любовались зрелищем от амбаров. По открытому полю ветер неустанно подтекал к ометам и, выворачивая огнедышащие их бока, подбрасывал мириады искр и огненных паутин в ночное небо… Над околицей оно стало густо-черным. Искры стремительно летели теперь через пруды, через сады и меркли над хатами села. Хозяева, стоя на соломенных навесах, ближайших к пожару, поливали их водой из ведер. Огонь был настолько лют, что, по контрасту с ним, мрак совсем затушевал отдаленную часть села, мрак стоял стеною, как черный занавес театра. Мрак обволок все окрестности села, обнажив лишь жуткую наготу «комитетского гумна» и кусок убранного поля. Потом ветер отрывал огненные пласты от ометов и целиком подбрасывал их на воздух. Там они рассыпались и пропадали. И на месте их на мгновение образовались зияющие провалы тьмы. Наконец, остатки горящей соломы понеслись по полю и развеялись там. И место пожарища в какие-нибудь несколько минут утонуло во мраке. Но только к утру стихло село, а мы заснули все, как один, на восходе солнца у Якова на дворе. А Яков ускакал в волкомбед, приказав мне собрать народ. Вернулся он лишь к вечеру.

Хорошо помню этот день. Народ с обеда ожидал Якова, гуторя подле пожарного сарая. Все были очень встревожены и не сидели на лугу, как всегда, а стояли, прислонившись к стенам сарая. Яков появился верхом на лошади, доедая на ходу кусок хлеба, и тотчас же спрыгнул на пустой лагун. Народ смолк и сомкнулся вокруг него.

— Гады еще шипят, — сказал Яков охрипшим голосом и поднял воспаленные бессонные глаза на кулаков, которые стояли поодаль. — Гады еще не успокоились, нет. Как вороны, крови ждут. Змея кусает не для сытости, а ради корысти. Как не отсохла та рука, которая поднялась на нашего вождя? Как не отсохла, спрашиваю?!

Голос его задрожал на самой высокой ноте и оборвался. Подобная тишина наступает во время проводов домашних на чужбину: все встают, осталась одна минута для разговоров, но слов от волнения не находится. Слышно было, как на соседней избе чирикал воробей да залетал ветер через худую крышу сарая и шелестел под нею соломой. Баба на ключе, полоскавшая холстину, выпрямилась и посмотрела в нашу сторону.

— Вся бедняцкая Россия возмутилась от подлого умысла, содрогнулась от горя, потому что все мы одного поля ягода, одного тяти ребята. Погляди на Россию, на нее гроза грозная поднимается. От края до края везде наши супостаты. Там эсер и чех засел в Поволжье, там англичанин с севера целится в нашу грудь, южные губернии генералы топчут. Льется рабочая да крестьянская кровушка, нашу землю кропит. Поля наши, леса наши, города наши, свобода наша, власть наша, — так пойми ты, мы же и на защиту стать должны, фронту нужен воин, фронту нужен хлеб, ружье, сабля и теплая рубаха. Так какой же мерзавец будет в такое время о наживе думать, хлеб прятать, солому, государственную солому жечь, которую на фураж готовили? Подумать, так сердце кровью обливается — на какую враг способен потеху! Враг целился Ленину в сердце. Кто целился? Эсерка. Кто эсеры? Они все до единого из кулаков. На убийцах кровь. Кровь эта пути нам кажет. Эх, улита, знать, ты не добита… Так пожалуем тебя двумя столбами с перекладиной… Не отмолиться вам, не отплеваться, не отлаяться, не отчураться. Каков грех, такова и расправа. Недорубленный лес опять подрастает, и плохое дерево не рубят, а выкорчевывают.

— Эдак, Яков, эдак! — поддакнули ему верные наши приятели. Волна говора пробежала по собравшимся и замерла в задних рядах.

— Приходится богатым спуску не давать. Правда сказана стариками: пусти козла в огород — яблонь страхом не огородишь. Борода у богатых апостольская, а ус дьявольский. И жалеть их нечего… На матушку их…

— Что посеешь, то и пожнешь. Что пожнешь, то и смолотишь. Что смолотишь, то и смелешь. Что смелешь, то и съешь. Ах, Яков, в министрах тебе быть по разговору, волк те заешь… Недолго думал, да ладно молвил.

— Высокоумный человек…

Яков уловил настроение мужиков и закончил спокойнее:

— Говорить долго по этому случаю нечего. Пускай каждый за себя скажет и каждый себя покажет на деле. Я же со своей стороны заявляю: стыдно мне стало беспартийным считаться, после того как на вождя вражья рука поднялась. Подумал я: умрем, товарищ Ленин, так уж все вместе, без тебя и нам не жить, и вот подал заявление в партию, о чем и объявляю. Теперь послушаю, на что другие решатся.

Наступило полное молчание, очень неловкое, — непонятно было, что надо делать. Вдруг ко мне протискался боком Василий Береза.

— Кругло говорить не умею, — сказал он, — так я даю овцу для Красной Армии.

— Дело! — сказал Яков. — Кто больше?

Тогда вслед за Березой стали подходить другие мужики и говорить мне:

— Записывай, в честь Ленина, — пуд проса и пять фунтов шерсти.

Или:

— Три куля овса да полпуда жмыха.

Я не успевал водить карандашом по бумаге, потому что послышалось с разных сторон:

— Сеня, черкни от меня — мера проса!

— Пуд гороха дает Краюшкин Осип.

— Коровьего масла два круга от Зосима Липкина, пускай покушают на здоровье масляную кашу наши молодцы.

И вот, наконец, крикнул сзади, не подходя ко мне, Онисим Крупнов:

— Жертвую я борцам полтора десятка яиц.

— Полтора десятка яиц? — повторил Яков сурово. — Мы у тебя их лучше конфискуем.

В стороне перешептывается и топчется молодежь, она не смеет отцовским добром распорядиться, а думой с нами.

— А вы, удальцы, чем отметите этот вражеский налет? — обратился к ним Яков.

— Чем мы отметим, дядя Яков? — отвечает Ваня Баюнов с простодушным выражением на лице. — Ничего-то у нас нету, дядя Яков, кроме своей силы. Сговорились вот идти добровольно на фронт три друга, по случаю покушения на Ленина.

— Вот это ответ молодецкий, — подтверждает Яков, бросает шапку вверх и кричит «ура».

— Не стерпела душа молодецкая, не стерпела душа, на простор пошла…

Мы заражаемся его восторгом и теснимся около молодцов, не знающих, что говорить и делать.

— Ничего, повоюем, — произносит один за всех.

И уже я слышу такие слова бросают мне подходящие жертвователи:

— Для молодцов, Сеня, ватное пальто записывай… без толку висит на стене.

— Сапоги яловые, раз надеваны…

— Эх, была не была: две шелковые рубахи вместо моего Гаврюшки износят…

Через три дня мы провожали ребят на станцию. Яков обнял всех их по очереди у перелеска и сказал:

— Радости сколько — видеть таких орлов! Кабы не сам стар да не детей малых куча, так бы с вами и улетел туда. Время-то настает показать отвагу нашу — дух захватывает.

Комитетчики да девки пошли провожать добровольцев до железнодорожного пути. Три друга шли одетые в солдатские шинели, на ногах у них были лаковые сапоги, которые скрипели, а новые атласные рубахи были краснее летнего зарева. Девушки нарядились для того раза в яркие сарафаны, которым завидовала сама осень. Длинные девичьи оборки колыхались, как прибой, ребята подбрасывали вверх фуражки, по лесу проносился пронзительный свист и отчаянные звуки гармоник, да девичья песня бежала через леса, через горы и отдавалась многочисленным эхом за рекой:

На двухрядочке моей

Ленточка алеется,

А на нас, на молодцов,

Советска власть надеется!

Лес стоял в осеннем своем уборе, березы только что укрыли землю желтым одеялом листвы, багряные листья осин тихо трепетали, и солнце обогревало нас ласковым своим светом. Разлита была вокруг и сладкая грусть, и тихая радость.

До прихода поезда молодежь бродила по перрону и пела песни. А когда пришел поезд, добровольцы распрощались с нами и сели у окна вагона. Все наперебой напутствовали их советами, а они, высунув головы из окна, только улыбались, не зная, кому и что отвечать в этом гаме.

Но как только поезд тронулся, Ваня Баюнов не вытерпел, он высунулся в окно до пояса и закричал нам:

— Ребята, удалой долго не думает! Двух смертей не видать, а одной не миновать…

Поезд унес с собой конец его речи.

Мы проводили поезд глазами, помахали ему вслед, пока он не скрылся в лесу, и пошли домой. И опять заиграла гармонь, и опять зазвенело обычное веселье. Вот она молодость!

А вечером я сидел в помещении комбеда и писал в волостной комитет:

«Заслушали доклад т. Ошкурова о текущем моменте и уяснили стоящие перед нами задачи, так что общее собрание категорически постановило: выразить наше сердечное сожаление товарищу Ленину, а что касается реальной помощи революции, то посылаем бойцов и приказываем им твердо стоять за то, что завоевано народом, так же, как и самим нам в тылу стоять все время на страже»…

ВАНЬКА-ВСТАНЬКА

Человек этот на манер куколки «Ванька-Встанька»: как ее ни нагибай — все на ножки подымется.

Из сельских разговоров

У Якова было совсем испорченное зрение от вечной мастеровой работы по темным углам, и он не мог читать даже газету. Кроме того, он и не был приучен к этому. Знания о политике, об общественных событиях он получал прямо из райкома, а из непосредственного обращения с народом извлекал мудрое познание своих сограждан. Это был человек, не терпящий ничего книжного; может быть, поэтому отношение его ко мне было всегда двойственное: любовно-ироническое. Он и не понимал меня в роли книгочея, и смеялся надо мной, и удивлялся моему пристрастию к печатному слову. Надо прямо сказать, что систематически читали в ту пору газеты на селе только я да мой приятель Вася Долгий. Я всегда был в курсе дела, и Яков от меня кое в чем зависел. Например, он любил слушать, когда я читал вслух. Однажды, в свободную минуту, сев перед печкою (он любил глядеть, когда трещали дрова, угольки выскакивали на пол и надо было сгребать их на железный лист), он спросил:

— Что пишут, читарь? Где чех, француз, англичанин? Нет ли каких распоряжений губкома? Не обмолвился ли он про нашу комитетскую работу?

— Пишет «Волжская коммуна», — ответил я, — что чрезвычайные уполномоченные военно-революционного комитета, посланные на места для контроля за властями, нашли в некоторых районах повальное пьянство, море самогону, государственный хлеб сложен без навесу, он гниет под дождем, он расхищается, стал прорастать. Молотилки, взятые у кулаков, бездействуют, приставленные к ним люди спекулируют хлебом…

— Понятная картина, — размышляет он вслух. — А кулаки бедноте угрожают: ежели не откажетесь от комитетов, то вам ни фунта не продадим, покупайте, где хотите, а ежели откажетесь — пожалуйста, только керенки готовьте. Понятная картина. Да, распускают слухи, что Нижний взят, что в Арзамасе чехи. Нелегкие, брат, дела, надо быть на страже. Заканчивается молотьба хлеба, как бы нам и здесь не проворонить. Глядишь, кулак скинет хлеб на рынок. Сегодня я проходил улицей и видел, что Ишаков у телеги колеса подмазывал. К чему бы это?

— Завтра базар.

— А зачем ему, когда весь хлеб его немолочен?

— Вот этого я не знаю.

— Ты не знаешь, так я знаю. Слышно, что на базарах хитрые мужики спекуляцией занимаются. У кого деньги водятся, тот всех раньше приезжает на постоялый двор, куда привозят хлеб сбытчики, скупает его да потом и дерет с нашего брата втридорога. Ишаков деньгу имеет, крепкий мужик, Хотя и тихоня. Но я тоже птица стреляная. Вот тебе мой приказ: поезжай на базар, погляди, кто там есть из наших… Ты маленький, щупленький, сойдешь за мальчугана, а меня сразу заметят.

Да, Яков все знал. Он знал наперечет имена, прозвища и фамилии всех жителей села, характеры мужиков и повадки баб, их склонности и достатки. Он знал, какая у хозяев сбруя, крепки ли телеги, каков будет у каждого урожай, много ли яиц снесла им курица, сколько у них денег, какие наряды носят их девки, кто из вдов тайком шинкарит самогоном и к каким солдаткам ходят холостые парни. Бывало, сидишь подле комбедовских «дел» (а их было не меньше дюжины: «Учет продовольственных запасов всех крестьянских хозяйств», «Учет продовольственных излишков», «Выявление скрытых запасов продовольствия», «Снабжение бедноты продовольствием из излишков других хозяйств», «Доставки излишков на ссыпные пункты», «Организация посева и охрана его», «Борьба с мошенничеством и спекуляцией» и т. д.), сидишь, дурея от канительного разбора мелких жалоб и составления предметных списков, и скажешь невзначай:

— Василий Береза стал задними воротами выезжать на лошади. Что бы это значило? Передние все время на запоре.

А Яков отвечает:

— У него, наверное, корова отелилась, а теленка держит во дворе и боится, чтобы его не увидели.

После этого кто-нибудь из членов комитета шел к Василию Березе и брал теленка на учет. Или, бывало, вымолвишь:

— К соседу бондарь пришел. Сосед заготовил капусты уйму, видно, кадки нужны.

А Яков добавляет:

— Знаю я эти кадки, эту капусту. Твой сосед — жулик, сходи-ка, Цепилов, в баню к этому соседу да расскажи, что увидишь.

Цепилов шел и заставал соседа за гонкой самогона.

Или, бывает, обмолвишься между делом:

— Семен Коряга, этот скупердяй, продал прошлогоднюю солому в деревню.

А Яков вдруг заинтересуется этим:

— Коряга? Солому? Идите на зады и, когда будет уезжать мужик с соломой, пощупайте под нею.

Мы щупали и находили там мешки с рожью.

Когда я получил приказание: «поглядеть на базаре, кто там есть из наших мужичков», я уже был убежден, что Яков кое-что знает про сельчан, но не хочет о них прежде времени говорить и предпринимать что-либо, не проверив фактов.

Хороши августовские зори! Восток сперва белел, затем алел, красные полосы пролегали над горизонтом поверх могучего бора, и вот, глядишь, даль раздвинулась, обнажая на пригорках серенькие деревеньки с дымящимися трубами. Вдоль долины заблестела, вся в изгибах, ленивая река, и над нею подле мельницы взвивалось белесое облако тумана. Родные края, исхоженные тропы! Исследил я каждую пядь ваших мест: и реку, где ловил я раков под корнями прибрежного ольховника, и болота, поросшие тростником, из которого вырезали мы дудки и оглушали ими мужиков на сенокосе, и серьезный бор, в котором набирали мы полные корзины грибов, и ельники с запахом рыжиков, и веселые рощи, куда водили мы девушек… не записать всего, не вычерпать запасов памяти! Здесь же, у реки, на опушке леса собиралась в праздники молодежь всех деревень и оглашала дол немолчной музыкой. Баяны, двухрядки, тальянки всех систем плакали, рыдали и смеялись. И девичьи припевки, многоголосые и звонкие, отдавались за рекою до самой вечерней зари. Здесь расцвела моя ранняя любовь, зазвенела молодость, здесь вспыхивали первые зарницы моих надежд и самых неуемных желаний! Ай, как скоро катится время! И у каждого своя тропа…

Хороши августовские зори! Холодная дорога убита конским копытом, а воздух свеж и чист, и люди, спешащие на базар с котомками на плечах, то и дело с удовольствием вздрагивают. Тронешь лаптем седую траву подле дороги, собьешь росу и обрызгаешься до колен, а на каемке придорожного дерна остается ярко-зеленая полоса. Мимо пешеходов проезжают мужики на телегах, укрытых брезентами. Только и слышны возгласы:

— Эй, тетки, сторонитесь, задавлю!

На задах базарного села телеги останавливаются за овинами знакомых мужикам людей, подле ометов или в проулках. Мужики, оглядываясь, сходят с телег, оставляя на них баб или ребятишек, а сами отправляются на базарную площадь узнавать: будет ли облава на хлеботорговцев, нет ли рядом милиции, не слышно ли что-нибудь насчет отмены хлебной монополии. Но монополия в прежней силе, милиция ходит по площади, знакомые советуют быть осторожнее. Удивительно колоритны были эти базары времен военного коммунизма. Торгуются, бывало, на усадах, в саду под яблонями, в трактирах, за заборами, где-нибудь на околице, а главным образом, на частных дворах. На площади продают яблоки с возов, лапти и всякую мелочь. Все остальное упрятано с глаз. Народу на базаре спозаранок видимо-невидимо. Тот, кому даже делать там было нечего, приезжал увидеться с приятелями, выпить самогону, посудачить о комбедах — известна любовь мужика к такого рода сборищам. А подлинное торжище перенесено было с площади за околицу. Вот выныривает из-за сарая проворная фигура в кушаке и спрашивает встречного:

— Хлебец везешь, приятель?

— А тебе что? — отвечает тот настороженно.

— На базаре отберут, знай — монополия. Сколько у тебя?

Мужик мнется и переглядывается с бабой.

— Сто семьдесят дам за пуд, а монопольная цена — десятка, — говорит человек в кушаке. — Вези за мной на двор к куму, думать нечего. Пока нет милиции рядом да комитетчиков, дело и обладим.

Мужик заворачивает на усад и скрывается в яблонях.

Перекупщики-спекулянты таким образом устрашали мужиков и закупали у них весь хлеб еще при въезде в базарное село. А нуждающиеся с мешочками под мышкой бродили уныло по площади, вытягивали шеи, робко спрашивали: «Где бы купить пудик?» Нет, хлеба не было. В это время он скапливался по потайным местам в руках перекупщиков. Но нуждающиеся знали, что хлеб не может пропасть, они терпеливо выжидали, тихо подходили к «примечательным личностям» и спрашивали:

— Дружок, не укажешь ли, где можно пудик зацепить?

— Погодить надо, — отвечала «примечательная личность» в кушаке и отходила от вопрошателя.

И нуждающиеся «годили».

Нахлобучив шапку на глаза, я бродил по базару. Я любил бродить по площадям мужицких торжищ. Кругом биение меркантильных страстей, а тебе нет никакого до них дела. Тебя это веселит, как чуждое, но поучительное видение. Вот с любопытством взираешь ты на мужика, из сил выбивающегося, чтобы только доказать, как хороша его одер-кляча, хотя для всех очевидно, что житья ей самая малость, но хозяин хлопочет около нее, бьет кнутом по сухому крупу, приговаривая: «Тысячу лет проживет Сивка, право, тысячу лет. Смотри, силища какая. Силища громадная… Тише, лукавый!» — кричит он, хотя «лукавый» только лениво переступает при ударе кнутом, и силищи в нем ровно столько, чтобы устоять на ногах. Ты проходишь мимо беснующихся баб. Одна из них хватает тебя за полы, чтобы сбыть несъедобный пирог с требухой, упрятанный ею под тряпье. Ты отнекиваешься, вырываешь полу, но все-таки остановишься. Ну, как же не послушать их цветистую речь, исполненную такой выразительности, меткости, дерзкого веселья, что никогда никому из профессиональных краснобаев так не придумать, так не сказать, так не слукавить. Подумаешь только, как тускло и вяло говорили мужики в тех книгах, которые я читал, а тут все так поистине замечательно! Каждая жилка речи исполнена крови. Каждый жест просится на сцену или, того лучше, на картину пытливого художника. Каждой интонации позавидовал бы любой лицедей нашего века. И всем этим наслаждайся даром и вволю. Ну, и купишь пирог, чтобы только побалагурить, купишь и бросишь, потому что разжевать его нет никакой возможности. Он не пропечен, из слежавшейся муки, и, вместо расхваленной печенки, там одна видимость рубца. Ах! бабы, бабы, всегда вы кружите мне голову, тут какой-то рок, какой-то опьяняющий рок! Ты пробираешься щепными рядами, где продают заведомо плохие кадки, ушаты, которые протекают, липовые дуги и опарницы. Дерево все сырое, наскоро сколоченное или согнутое, плохо отесанное, но хозяину что до того: он изо всей силы старается уверить покупательницу, насколько все это добротно, и клянется, и бьет себя в грудь, и призывает в свидетели саму богородицу:

— Да вот, растащи меня на этом самом месте нечистая сила, чтобы вода потекла из этой шайки, да обзови меня тогда, как тебе хочется, бей меня и режь меня, исщипли мою седую голову за бесстыдство да за обман. Да покарай меня господь, ежели я вру. Да накажи меня три святителя, пусть руки и ноги мои отсохнут, пусть лихоманка заберет меня, окаянного…

Баба платит деньги за покупку и у колодца проверяет добротность шайки, наполняя ее водой. Вода течет из шайки, как из решета, течет снизу, хлещет из боков. Баба хватает шайку с водой и несется к продавцу, чтобы его уличить, но дорогой вода успевает вытечь.

— Батюшки мои! — вопит баба на ходу и обливает прохожих. — Шайка-то — чистое решето, течет. Давай деньги обратно, бес бородатый.

— Проходи, проходи, матушка, — отвечает продавец, занятый другими. — Много тут вас ходит, болтают попусту, добрых людей мутят. У меня шайки не текут, у меня товар первосортный, не первый раз торгую.

Ты идешь, обвеваемый волнами гула, выкриков и исступленной божбы, застигнутый половодьем страстей, выплеснутых из душ наружу…

Я встречал и наших мужиков, которые нуждались в покупном хлебе и охотились за продавцами, но Ишакова не было на площади. Правда, его видели наши земляки в каком-то проулке, а потом и след его простыл.

— Ну, как? — спросил земляка. — Ведь хлеба-то нету, чего ждете?

— Ой, милый, его тьма-тьмущая, да пора не пришла для нас. Он скуплен еще за околицей. У каждого скупщика свои люди, они для него и орудуют, набрасываются на приезжего мужика, как воробьи на пшено.

Действительно, вскоре окраина базара заметно оживилась. То и дело проходили в проулок люди, несущие на плечах пудовики, а где доставали их, неизвестно. Видно, спекулянты уже открыли торг, и нуждающийся люд отхлынул с площади на окраину села и там рассосался.

Ишакова я увидел в воротах одного дома, выходящего в глухой проулок. Он осторожно выглядывал из-за двери на улицу, кивал головой проходящему с пустым мешочком и уводил его за собою. Вскоре он выпроваживал его со двора и опять прятался за верею. Иногда он выходил на площадь и через усады вел к себе покупателя. Я осмелился приблизиться ко двору, где стояла его телега, с которой он ссыпал покупателю рожь из последнего мешка.

— Как спекулируется, дядя Иван? — спросил я, вывертываясь из-за угла. — Помогает ли бог в этом деле и особенно Николай-угодник?

— Бог со мной не кумится, — ответил он смутившись. — Вот последний свой пудик продаю на расходишко. Деньги нужны — гвоздей купить да коробку спичек — в доме нету. Дела наши крестьянские — дрянь.

— А мой кум тоже, кажись, у тебя покупал, — говорит мужик, доставая кисет и вынимая деньги. — Чего уж тут греха таить, парень, — обращается он ко мне, — не деньги я отдаю ему, а слезы сиротские.

— Молчи ты, калика перехожая, дал слово, держись, — цыкает на него Ишаков.

Он должен выдать сдачу мужику, но мелочи нету под руками. Еле просовывая два пальца в разбухший от керенок карман, он вынимает бумажки, одну за другой, но все они сорокарублевого достоинства. Бумажки падают на землю и прилипают к дегтярной оси или остаются на потных его ладонях.

— Ладно, — говорит он, торопливо сунув покупателю большую керенку, — иди с богом, шут тя возьми, никаких твоих денег не надо… Ненадежный мужик.

Он садится на ступицу колеса и говорит:

— Со мной поедем, чем к мужику проситься. Н-да! Погляжу я, все доглядывают за мужиком, на слово ему не верят…

Мы выезжаем на площадь, и тут он останавливает лошадь и передает мне вожжи:

— Забегу к приятелю на минутку.

И целый день сижу я на телеге, держу вожжи в руках и поджидаю хозяина. Он возвращается только в сумерки, покачиваясь, выкрикивая мое имя на всю опустевшую площадь базара. Я погружаю его в телегу, с трудом переваливая вялое его тело через грядку. Там он вынимает бутылку, машет ею в воздухе, взбалтывает жидкость и опрокидывает в рот. Он отдает мне остатки и сует в руку половину соленого огурца, запачканного махоркой. Я не смею отказываться.

Когда мы выезжаем в открытое поле, он вольготно разваливается в телеге.

Над нами небо, как грозная туча, ночь — глаза выколи, не видно ни зги, но мерин Ивана Егорыча бежит уверенно и бодро. Он исходил эту дорогу за свою жизнь несчетные разы.

— Ну, ладно, — говорит Иван Егорыч. — Ты вот и читака, и писака, ты мне напрямки скажи: куда все идет, куда все катится? Мы, мужики, народ бестолковый, на нас ездили и ездят, потому что лучше скотины не найдешь. А скажи на милость, вот богатей Аникин у нас на виду жил: долина, леса, сад, две дочки-куколки на пролетках катались, жизнь — полное почтение. И вдруг всему этому крышка. А сколько таких? Неужели наша пересилит? Неужели такие головы глупее наших? А? Посмотришь на него: шляпа, трость, полная образованность. У него, наверное, одних подштанников с сотню будет, и вдруг — наша взяла! Удивительно, что-то не верится. И притом же, вот что на ум идет — весь свет за них. И чех, и словак, и англичанин, и японец. Наш Онисим Лукич Крупнов — мужик мозговитый, голова у него, наверное, с пивной котел, он знает, что говорит, а говорит он вот что: помещиков, мол, облупили, теперь, мол, нашего брата, крепкого мужика, перетряхивают, но, говорит, Ивашка, будь я, говорит, подлец, если и до вас — до середняков не доберутся. Прозорливец, удачливое слово молвил. А! После него кого, как не нас? Вот и боятся мужики комитетов. Скажу, не утаю, в комитетах кое-где сидят разбойники. Помещика шуганули — правильно, кулака, торговца, мельника облупили — тоже правильно, но нас не трогай. Мы трудящаяся масса, наше все, а мы никому ничего. Вот как надо. Этого еще наши деды ждали. Но вы повернули дело в другую сторону, вы и с нас стали спрашивать, — разве это дело? Хлеб описали, скот учли, на мельницу едешь — бери талон, в лес едешь — бери талон. Хотя лесов этих у нас до лешей матери, и все они теперь народные. Корову свою продать — разрешение бери, свинью свою зарезать — спрашивайся. На базар едешь — оглядывайся. Ни купить, ни продать. Что это за жизнь такая? Куда это дело годится? Разве за то боролись? Помещиков шугали, буржуя кололи, кровь проливали, сынов на войну давали. У меня два красноармейца сына, как орлы, за Ленина борются.

Он запевает любимую свою песню: «Догорай, моя лучина, догорю с тобой и я». Мы въезжаем в бор, телега скачет по корням великанов-сосен. Я останавливаю лошадь, спрыгиваю и сдираю лутошку с молодой липы. Потом я перевязываю лыком карман Ивана Егорыча, карман, полный керенок. Он смеется пьяно и лопочет:

— Ишь, хитрец, придумал же! Свое чует. Завтра припасай вам штраф. Да разве жалко этого сору для добрых людей?

КРОТЫ

Кроты водятся в Европе, Азии, Африке и Америке и обитают под землей в вырытых ими логовищах, а роются с чрезвычайной быстротой. Отличаются они большой хищностью и прожорством. Считаются вредными в хозяйственном отношении животными.

Из нового руководства

Я записываю:

«Заслушав доклад товарища Ошкурова, мы приветствуем советскую власть в лице ее вождя товарища Ленина и осознаем, что она есть единая защитница бедняков и середняков и кризис в этот период времени получается не от нее, а от войны империалистов, но советская власть залечит все наболевшие раны, и мы, в свою очередь, будем бороться до победного конца. И мы видим, что хлебная монополия есть верная борьба со спекуляцией, она не дает скупщикам и мародерам набивать карманы, и мы приветствуем монополию и говорим: «Да здравствует монополия! Долой кулаков и спекулянтов-мародеров!» Борьба за хлеб — борьба за социализм, как сказал товарищ Ленин. Поэтому постановляем: немедленно наладить проверку наличных продуктов в каждом хозяйстве, отобрать излишки и сдать их Красной Армии. Седьмой сентябрь, 1918 год. Село Тихие Овраги».

Члены комитета рассматривают списки кулаков и зажиточных, которых надо обследовать в первую очередь, и тут же разделяются на четыре партии, чтобы начать учет хлеба сразу со всех концов села. Время далеко за полночь. На улице ни одного огня. Мерно тикают ходики на стене. Комитетчики прячут списки в карманы полушубков и обмениваются мнениями об урожае каждого сельчанина. Заградительный отряд нашего комбеда все время приносил тревожные вести. Почтальон, который отправлял почту в соседнюю волость, каждую ночь заезжал к одному из наших сельчан, прятал в тарантасе муку и отвозил ее туда, где была она дороже. Мы подстерегли его, но он не остановил лошадь и даже грозился на нас пожаловаться, как на разбойников. В проулках прошлой ночью задержали двух нищенок, в холщовых котомках найдены были у них новые солдатские палатки, которыми они спекулировали. Нищенки оказались барахольщицами с городской толкучки, мы их отправили в милицию. Каждую ночь, задами, мимо села проезжают, гоня лошадей, спекулянты. Они выбирают такое темное время, в которое остановить их, без риска попасть под колесо, нет никакой возможности. Лишний хлеб может весь уплыть из селения, это ясно. Хорошо еще, если он будет спрятан, потому что многое из того, что припрячут, будет нами найдено. И мы уже знаем, где, кем, как и сколько припрятано. Под предлогом, что они ищут последние яблоки в садах или забытую морковь на опустелых грядках, наши ребятишки бродят везде, следят за всем, что делается на дворах, на усадьбах, на усадах, в овинах, в оврагах за селом. Наши ребятишки с утра до вечера пускают бумажных змеев на гумнах, на опустелых ржаных полях, но змеи их, как нарочно, застревают на поветях, на ветлах, на амбарах и сараях. Снимая их, ребята лазают повсюду. А по ночам наши ребята уходят в ночное и потом докладывают нам, чьих лошадей не было в табуне. Мы за такими следили. Останавливали подводы их на дорогах и конфисковали хлеб.

Вдруг на темном фоне улицы за окном появляется рука, она приклеивает к стеклу бумагу, и все мы в один голос кричим:

— Смотри, смотри!

Человек, шурша, спускается по водосточной трубе вниз. На момент все затихают и некоторые прячутся за простенки окон. (Не лишняя предосторожность: ночью стреляли в заседающих комитетчиков через окно).

— Вот, полюбуйтесь, каждый день угрозы, — говорит Яков, открывая окно и отцепляя бумагу. — Немалые угрозы, беда моя, и кто этот самый писака? Сеня, дознался бы ты.

Он подает мне бумагу, исписанную печатными буквами, в ней значится:

«Яков Иваныч! Мы знаем, что ты собираешься отнимать у нас хлеб. Отнимать — отнимай, но смотри, пожалей свою голову и своих малых деток. Жди того, что рассерчает мужик на всю жизнь — с ним никакая власть не справится. В других деревнях и селах комитетчиков побили, в землю закопали, в реки побросали. В иных селах, слышно, мужики свою крестьянскую власть установили. А послушай добрых людей, что делается в Сибири, в Хохлах, на Волге. Весь мир недоволен вами: и города, и села, и немцы, и французы, и английский король. Брось свое дело, не садись на шею мужику, не затыкай ему глотку, не отнимай его заработанное, одумайся, пока не поздно, упреждаем тебя. Но ежели ты опять свою линию будешь гнуть, пеняй на свою голову. Вас мало, а нас тьма-тьмущая, один тебя не достигнет, так другой достигнет. Никуда от нас не спрячешься. Последний сказ тебе. Помни: власть последние дни доживает, куда пойдешь, с кем останешься?.. Про записку не звони, властям не передавай, а то хуже будет, горькими слезами семья обольется».

— Долго ли до греха, — говорит Яков, — проводите меня, ребята.

Мы провожаем его до хибарки, которая стоит на отшибе в самом конце села — настоящая бобыльская хата, пнешь ее сапогом — свалится набок.

И вот скачем мы с Васей Долгим верхом на лошадях, торопимся в волость. Мы исполнены благодарности случаю, возложившему на нас обязанности зрелых мужей. Ветер завывает в кустах, ветер свистит около нас, ветер играет гривами лошадей, и каждая жила в нас поет, налитая восторгом. Темный бор плывет мимо, звезды висят над головами, меняются исхоженные дороги, и жнивье шуршит под копытом, — какое душевное раздолье, сколько хмельной радости для молодого человека в шестнадцать лет! На околице волостного села нас окликают:

— Кто едет?

— Комитетчики, — говорим мы громко и спрыгиваем с лошадей.

Вспыхивает зажигалка, и здоровый парень с ружьем читает наши бумаги.

Под утро мы возвращаемся уже с тремя продотрядниками, которые поселяются рядом с Яковом. Они сами не принимают участия в учете хлебных излишков, и мы только советуемся с ними. Но они нужны нам, как резерв сил, моральная опора и правовая санкция.

Избы уже дымились, и бабы звонко гуторили у колодцев, и школьники торопились на уроки, когда мы приступили к своей работе. Осеннее утро уже начиналось.

Всего не напишешь, всего не упомнишь, всего ни в какую историю не вместишь! Времена были горячие, катючие, каждый новый день отвлекал внимание от ушедшего. Мы бились целых две недели над реализацией учета — хлеб нужен был стране, сдавленной врагами со всех сторон, как воздух для дыхания, мы это знали. Закусывали на ходу, засыпали в канцелярии, составляли списки по ночам, а днем принимали жалобы, уговаривали нестойких, поощряли друзей, наконец, стращали врагов. Почему же легкое дело учета требовало столько затрат труда и времени? Да все потому, что хлебные излишки давно были уже все припрятаны. Мы находили рожь в печах, на полатях, под одеждой, под полом, под навозом на дворе, в овинах, в ометах соломы на гумнах. Мы разрывали ямы во дворах, за банями, в саду, в малинниках. Ямы были выложены тесом, иногда битым кирпичом, а чаще всего — ничем, хозяева обходились и без этого. Я думаю, половина урожая сгнивала в земле в ту пору. Ухищрения кулаков принимали фантастические формы. Так, мы нашли однажды пшеницу в дереве. В саду, у самого плетня, стояла гигантская, в пять или десять обхватов, ветла, какие теперь уже вывелись. Хозяин сверху, от первого толстого сучка, выдолбил донизу трухлявое нутро этого дерева и заполнил пустоту зерном. Вход в дупло прикрывался сверху сухим обрубленным сучком, а снизу, у корня, был заделан древесиной и завален листвой. Конечно, никому и в голову не могло прийти, что ветла, стоящая у всех на виду, вмещала в себя целый закром пшеницы. Как же мы нашли ее? Вот как. Мы произвели учет всего, кроме пшеницы, которая у него должна была быть, по нашему мнению, только ни одного зерна мы не обнаружили в амбарах. Был один у хозяина резон:

— Не уродилась, милые, ноне пшеница, семян не собрал. Все выжгло солнцем.

Пропала пшеница, да и на-поди! Но ведь мы-то знали, что солнце тут ни при чем, что полосы у хозяина были унавоженные, а колос наливной. Мы разрыли навоз на дворе, сняли соломенную поветь (повети были излюбленным местом, где прятали хлеб), всю землю истыкали под полом, в саду, на усаде, — нет, ничего не вышло. Мы ушли, раздосадованные, к соседу и у него нашли два мешка пшеницы в поленнице дров.

Он при этом воскликнул многозначительно:

— Не прошел этот мой номер, береза моя перед окнами еще тонка, в такую березу два мешка не засунешь…

Яков вернулся в сад и ломом пробил слабую стенку ветлы. Из дыры струйкой потекла отборная пшеница. Мы обшарили ствол снизу доверху и отыскали два отверстия и наполнили пшеницей десять мешков. Пока мы орудовали с зерном, хозяин стоял, как столб, у задних ворот с иконой в руках и торопливо и страстно, вместе с домочадцами, читал псалом Давида:

«Боже отмщений, господи боже отмщений, яви себя! Доколе, господи, нечестивые, доколе нечестивые торжествовать будут?»

— И вы захотели уморить республику голодом! — кричал им Яков. — И вы объявили ей экономический бойкот! Но республике вся армия «утешителей» твоих не страшна, республика народом держится.

Вообще много было неожиданностей. Однажды в одной избе, боясь задавить ребенка, ползающего по полу, я резко отшатнулся и сбил о места бабу, сидящую в кути. Она съехала с сиденья, и оказалось, что, пока мы производили учет, под нею находился мешок с горохом, — она прикрыла его своим широченным сарафаном.

У середняков мы почти не задерживались. На каждую крестьянскую душу оставлялось хлеба по двенадцати пудов, а у них и того не набиралось, прятать было нечего. Зато каждый кулацкий и зажиточный дом мы брали с бою.

Один раз, когда дело подходило уже к концу, мы пришли к Семену Коряге, мужику сварливому, очень хитрому и смелому.

— Мир дому сему, — сказал Яков входя.

— Кобыла с волком мирилась да домой не воротилась, — ответил голос с печи.

Хозяин лежал на ней, упираясь коленками в потолок. Он даже не поворотил к нам своего лица.

— Семен, знаешь ли, зачем пришли? — спросил Яков.

— Как не знать. У вас песня одна: дай да дай! Вы не знаете, как к сохе подойти, а каждый из вас, как свинья, к чужому корыту лезет.

Он повернулся лицом к стене и больше не хотел с нами разговаривать. Хозяйка взяла ключи и повела нас в амбар. Хлеба оказалось точь-в-точь столько, сколько хозяину следовало иметь по соображениям волпродкома. Вот удивительная предусмотрительность самих полос, уродивших по инструкции. Это озадачило нас и развеселило. Никто не хотел верить чудесным цифрам. Тем более, все знали, что Семен Коряга, как пчеловод, очень много меду каждую осень обменивал на рожь, которую потом весной очень успешно сбывал голодающим землякам. Хозяйка показала нам все укромные места своего двора, дома и амбаров. И в них ни фунта не нашли. И хотя хитрость, изворотливость и зажиточность мужика нам хорошо известны, — мы ушли ни с чем. Якова особенно возмущала цифра, в которую укладывались запасы хлеба у Коряги. Цифра эта была наглая, намеренно дразнящая. В закромах его даже число фунтов совпало с государственной годовой нормой на его семью. Конечно, мы вернулись вечером к нему и все опять проверили, приходили и на другой день под утро, чтобы застать Корягу врасплох, — нет, количество хлеба оставалось все то же. Позже, когда мы отправили списки учтенного хлеба в волость, закончив свою работу, и однажды проходили улицей, Яков вдруг остановился и сказал в раздумье:

— А погреб?

— Какой погреб?

— Ну, да погреб за двором, с деревянной крышей…

Он повел нас в сад к Семену Коряге и стал топтаться на сухой земле за задними воротами.

— Здесь был погреб у него, я же хорошо знаю, — куда он девался?

За двором было совершенно ровное место, устланное яблоневой листвой, и нельзя было предположить, что здесь что-нибудь могло быть скрыто.

— Ройте, — приказал Яков, — глубже ройте!

Мы стали рыть дерн и тут же обнаружили, что он снимается с почвы, как пенка. Нетрудно было установить, что его принесли сюда с другого места. Под дерном мы нашли рыхлый слой земли, толщиною в полметра, который держался на досках; служивших потолком скрытого погреба. Когда мы подняли доски, нашим глазам представилась глубокая яма, выложенная внутри кирпичом. Она до половины была заполнена мешками с рожью. Яков подсчитывал мешки, когда выбежала на крыльцо хозяйка. Всплеснув руками, она с ревом бросилась обратно в избу. Вскоре проулком прибежал к нам Семен Коряга, в кумачовой рубахе, без пояса, босой, каким он лежал на печи. В руках на весу он держал железные вилы, как ружье, и кричал так остервенело и зычно, что меня забрал страх и я крикнул Якову:

— Дядя Яков, миленький, вылезай скорее, Семен Коряга вилами тебя сколет!

В ту же секунду разъяренный Коряга, подскочив к краю погреба, со всего размаху кинул туда тяжелые вилы. Мы все сразу притихли, подавленные этим поступком, и в первый момент растерялись настолько, что даже не успели удержать Корягу, и он столкнул в погреб еще три тяжелые доски. Слышно было, как, летя вниз, они ударялись о каменные стены погреба и глухо шлепались на мешки. Из погреба не донеслось никакого звука. Только в этот момент мы вышли из оцепенения. Вася Долгий богатырским локтем поддал Семену под бороду и разом сбил его с ног. И пока Коряга отряхивался от земли и сплевывал кровью, рыча на нас, дядя Яков вылез и объявил нам, какое большое количество хлеба было припрятано в яме. При виде невредимого Якова, Семен Коряга и впрямь обезумел. Он сорвался вдруг с места и корпусом столкнул Якова на острые зубья бороны. Яков охнул и комом повалился на землю. Мы бросились поднимать его. Семен Коряга, стоя у разрытой ямы, между тем кричал на всю улицу:

— Разбойники, креста на вас нету. Погодите, придет наш черед, мы заживо сгноим вас в земле. Иродово племя, басурманы!.. Караул, убили, жулики… убили!

И пока мы суетились около Якова, осматривали его и спрыскивали водой, Семен Коряга все кричал, что его «басурманы-жулики убили». По-видимому, он боялся побоев и хотел этим предотвратить их, создавая криком впечатление у соседей, что его обижают. Но до него никто из нас не дотронулся.

Подвернув смоченную кровью рубаху, мы увидели, что спина у Якова была истыкана железными зубьями бороны. Когда он пришел в себя и открыл глаза, я от него услышал:

— Сеня, пошли, дорогой, дополнительные сведения в волость о хлебных излишках.

Мы несли Якова на руках до его хаты. Он хворал целую неделю, но чекистам не сказал о причине своей хвори. Щадил он, что ли, Семена Корягу, великодушничал ли? А напрасно: потом сам в этом убедился.

Нам представлялось тогда, что мы кулака целиком разоружили, но время доказало, как сильно ошибались мы. Позднее, уже в эпоху нэпа, сидя на завалинках, они смеялись над нашей снисходительностью. И верно, как теперь я знаю, может быть, только половину излишков мы сумели тогда у них выкачать. Хлеб прятался еще в оврагах, в глухом осиннике, по берегам реки. Конечно, этот хлеб сгнил, и это в то самое время, когда городское население сидело на пайке и армия голодала.

ИЗ ТЬМЫ ВЕКОВ

…да по погостам и по селам ходят лживые пророки, и мужики, и женки, и девки, и старые бабы, наги и босы, и волосы отрастив и распустя, трясутся и убиваются.

Стоглав

Никогда не узнаешь, где споткнешься, и к новому ходьба — всегда дорогой риска. Кто знал, что нам будет страшна дурочка Агафьюшка?

Агафьюшка была дочерью горемычной солдатки. Когда отца провожали в солдаты, беременная жена с горя упала на улице и выкинула у телеги. Она выкинула, не донося ребенка месяц, и сама умерла. Ребенок этот каким-то чудом остался жив. Мир отдал его на воспитание пастуху Ереме, единственно из того мужицкого расчета, что там, где есть десять детей, одиннадцатый не помеха.

Пастух Ерема брал девчонку с собой на пастбище, и она там бегала за скотиной вместо собачонки. Она обгоняла овец и коз, и ребятишки ее боялись. Но вот, когда ей минуло тринадцать лет, бродяги ее застали спящей у реки и всей компанией изнасиловали. С той поры ужас застыл у ней в глазах, и она стала заикаться. Вернулся отец с японской войны, женился вновь и взял дочь к себе. Мачеха, бывшая старая девка, морила голодом, не одевала и колотила падчерицу. Падчерица в доме напоминала ей свою незадачливую молодость — неуменье выйти за холостого парня. Агафьюшка стала ходить по миру, ночевала где придется, и парни над ней озорничали вволю. Потом как-то нашли ее на дороге, она билась в падучей и кликала. Кликуш было у нас уйма. Все решили, что это «порча». Мачеха посадила ее на цепь, объявила бешеной. Она держала ее на цепи в клети, на сырой земле, в темноте целых два месяца, пока не узнали соседи и не ввязались в это дело. После сидения на цепи Агафьюшка уже никогда не была в полном уме, потеряла ясность речи, стала тихой и послушной. Мачеха, тем не менее, колотить ее не переставала, на что Агафьюшка никогда и не сетовала. Это и послужило к укреплению молвы, что Агафьюшка переносит побои из жажды святого подвига. И тем более охотно поверили, что все ее поведение теперь напоминало поведение юродивых, каким сохранила его в чистоте народная память. Она стала ходить в толпе нищих по монастырям, торчать на кладбищах, появляться на похоронах. На голову она надевала обруч из-под кадушки, украшала волосы куриными перьями, очень удачно подражала крику животных: блеяла как овца, мычала как корова. Это уменье, извлеченное из пастушеского опыта, расценивалось, как «дар свыше». На груди она носила иконки, перевязанные мочалом. Когда молилась, она стукалась лбом об пол и так сильно, что лоб ее всегда был украшен шишками. И это считалось признаком высокого призвания. Она сильно и солоно ругалась, даже парни вздрагивали. Но уж испокон веку в деревенском обиходе так повелось: чем скабрезнее она ругалась, чем омерзительнее себя вела, тем больше возбуждала людское внимание и порождала веру в свою несомненную святость. Зимой она ходила по снегу совсем босая и не простужалась. Это тоже казалось чудом. А летом, наоборот, обувала непомерные валенки, каждый с пуд. И если, встретив кого, сбрасывала один валенок с ноги, то считали — быть беде, если оба — ждали покойника. Ела она, как настоящая блаженная, все хватая руками, похлебку черпала пригоршней. И в том, что она, заголившись до пояса, бегала по селу, никакого срама не видели, наоборот, открывали в этом глубокий и тайный смысл.

Заговорили про нее по всей волости после такого случая.

В 1917 году, вслед за свержением Николая Второго, пошел слух, что девица Агашка рыла на реке в лесу для себя пещеру. Роет одна, и это место, где она роет, излучает необыкновенное сияние. Мы пошли смотреть и увидели: крупная, сильная, статная девка с безумными глазами, косматая, грязная, в одной изодранной исподнице, неистово рыла яму, разбрасывая комья земли огромным тупым заступом. Сердобольные бабы ей помогали. Она рыла и при этом громко пела духовные стихи, в которых понятные слова путались с непонятными. Но вот это самое и вгоняло в слушателей священный ужас. Тут же решено было, что на ней «перст указующий», и во всеуслышание объявили ее навек святой и блаженной. Потащили ей деньги, калачи, яйца, барахло, кто что мог. Все это забирала за нее мачеха, которая к ней сразу подобрела. Уже торговали по селам песком из святой пещеры. Его настаивали на воде и ту воду принимали внутрь решительно от всех болезней. В этом месте, где она копалась, вскоре нашли иконку, «явленную нерукотворную». Потом тут появился и колодчик, назвали его «божия слеза». Вскоре объявились по деревням и сами исцелившиеся у колодчика: хромые, которые стали ходить, слепцы, которые, помазавшись водой один раз, сразу прозрели.

Мачеха не пустила Агафьюшку в пещеру. Она пристроила ее у себя в избе и осталась в большой выгоде.

У колодчика поставили крест, на него повесили «новоявленную» икону, подле иконы приколотили кружку, туда клали теперь деньги солдатки, ждущие мужей, и матери, потерявшие детей на войне. Народ валом валил сюда со всей округи. Даже приезжали из города очень просвещенные дамы, говорят, жены местных профессоров. Мать моя, жаждущая узнать судьбу детей, тоже захотела к Агафьюшке. Я должен был сопровождать ее. Мы ждали три дня очереди, ночуя в овине. Посетителей была уйма.

Мать прихватила с собой старого петуха и два десятка яиц и отдала мачехе. Это подействовало. Мы были приняты на четвертые сутки.

Задрав ноги к потолку, Агафьюшка ела на печи калач, ела, рыгала и ругалась. Мать в почтительном страхе поведала ей свое горе: холостой парень третий год мается на войне, ни слуху ни духу, жив ли?

Агафьюшка пробормотала, не дослушав:

— Плакала богородица… плакала заступница… Цветы слезами улила. Все повяли. Один табак остался. Один проклятый табак. Курят бесу на радость… Брысь! Брысь! Окаянные…

Мать дрожала, рыдала навзрыд. И ей запомнились на всю жизнь эти цветы, слезы, табак, «брысь». Ужас! Уже в этом наборе слов чуялась ей большая сокровенная сила, предначертание судьбы и глубина неизбежного страдания.

— Заступница, милая моя, драгоценная наша умница Агафьюшка, про сынка-то скажи чего-нибудь… Одного уже сгубили на Туретчине проклятой, а другой — горе мыкает в окопе. Третий год, говорю, мыкает.

— По правой дороге вперед не видать. Не видать, тетка, не видать. Ни зги не видать, — затараторила Агафьюшка и отвернулась от матери.

Мать решила, что мало принесла в дар.

Она вынула из складок сарафана украдкой от отца скопленные два рубля в узелке, два царских серебряных рубля, и дрожащими руками положила их в цепкую протянутую руку Агафьюшки. Глаза юродивой засветились, она кинула рубли за щеку и спрыгнула с печи. Завертелась по избе и стала блеять как коза, перемежая блеяние выкриками:

— Я тя, сука, прогоню… Я тя, сука, разорву. Пришла беда, раскрывай ворота… Чур, чур, чур, меня!

Мать еле дышала от ужаса. Она не доплелась до дому. Я привез ее в телеге почти полумертвой. Она лежала в страшном отчаянии целый месяц.

Агафьюшку я возненавидел всеми фибрами потревоженной души. Сам с детства мотаясь с бабушкой по монастырям, я насмотрелся на юродивых достаточно, чтобы сделать для себя верный вывод: половина из них — притворщики и прохвосты, другая половина — несчастные больные, искалеченные жизнью, доведенные до психоза, как Агафьюшка. При Бокареве освидетельствовали и Агафьюшку и исследовали воду в колодчике. Результаты были опубликованы: вода как вода, а девице место в сумасшедшем доме. Эта публикация только возвысила Агафьюшку: молва наградила ее новым качеством — мученичеством за веру.

После волостного мятежа слава девицы гремела по области. Было установлено, что она положительно все предвидела из текущих событий: войну, гибель царя, приход антихриста, волостной мятеж, до которого за три дня она блеяла овцой и произносила: «Суматоха будет! Суматоха будет! Грядет жених во полунощи…» Агафьюшка была тогда свидетельницей стрельбы, смуты, пожаров, видела, как закапывали в яму коммунистов, и, перепуганная насмерть, несколько недель подряд не слезала с печи и, забившись в угол, только лепетала:

— Пули стреляют! Псы лакали! Ой, батюшки, застрелят! Боюсь, боюсь, боюсь!

Да, она боялась выглядывать на улицу, оттого в избе скопился смрадный «дух», который, впрочем, почитался священным. Любители ходили его нюхать.

И вот вдруг Агафьюшку увидели опять на народе, она бегала по улицам и возвещала:

— Царь едет. Царь голову отрубит! Царь прикажет!

При этом она звонила в колокольчик и разбрасывала вокруг себя крошки пряника. Поклонницы бежали за ней, собирали эти крошки, давя друг друга, разжевывали их с показным усердием. Своим страшным видом «страстотерпицы» она внушала им священный трепет. Оборванная, грязная, со свалявшимися войлоком волосами, с ссадинами на обнаженных коленках, с цепью от собаки, которой она опоясывалась и концы которой при беге били ее по бедрам, — она видом своим действовала сильно на воображение окружающих.

И вот к тому времени она вдруг нашла новую тему для бормотания — про царя. Мы насторожились, прислушались к толкователям. Одни утверждали, что она предсказывает приход старого режима; другие, что пришествие «страшного суда»; третьи, что появление кометы, от которой сгорит вся земля; четвертые, что холеру, которая истребит всех коммунистов.

— Скоро появится огненный столб, пойдет по земле и всех, неугодных богу, он сожжет и в первую очередь бедные комитеты, — говорила мать за каждым обедом мне в назидание. — Агафьюшка видела огненный крест на облаках и на кресте письмена: «Ждите часа расплаты». Кому грозит бог расплатой, понимай, сынок.

Отец держал руку матери, притворялся, что верит в это. Мать явно страдала. Она каждый вечер вслух молилась, чтобы бог «вразумил» меня, «наставил бы на праведный путь», а если этого нельзя, ослабил бы меру наказания на том свете из снисхождения к моей очевидной глупости. Всю вину перед богом за мое поведение она сваливала на голову Якова, человека совершенно неисправимого, «утонувшего в грехе». Время было трагическое, коммунистов топили и стреляли. Жена Якова молилась больше всех. Каждую ночь к нам, комитетчикам, подбрасывали угрожающие письма, подвешивали дохлых собак на ворота, у женщин пачкали дегтем наличники. И все торопились передать нам очередное пророчество Агафьюшки: висеть нам на телеграфных столбах или как Иуде Искариоту на осине. Монашки, дряхлые старушонки, душевно искалеченные одиночеством, суевериями и невзгодами вдовы не отходили ни на шаг от Агафьюшки, примечали каждый оброненный ею звук и фантастическими толкованиями вгоняли в ужас население. (И чем нелепее были ее пророчества, тем мудрее и достовернее они казались окружающим. Трудно даже поверить тебе, читатель, чтобы столько напастей внесла в среду здоровых людей одна такая идиотка.)

Даже некоторых членов комбеда надо было убеждать, что пророчества Агафьюшки — враки. Особенно смущало их то, что больше всего дурных пророчеств падало на комбеды. Спрашивали ее, когда комбеды рухнут, как увернуться от продразверстки, куда лучше спрятать хлеб, как сохранить имущество, выкраденное в усадьбах. Ответ истолковывали только так: скоро царь явится, и всему капут. Все эти пророчества записывались, размножались, обсуждались и взвинчивали население, и без того растревоженное, умножали наши страхи и огорчения. Сколько сил мы бросили на ветер, на опровержение бреда одной сумасшедшей. Отец говорил:

— Один идиёт задаст сотне умных хлопот на целый век. Вот и говори, что всесильна наука… Вот и подумай, Сенька, кто дураки-то…

Это злило нас. Скажу прямо, мы до такой степени свирепели, что серьезно обсуждали вопрос в молодежной среде о ее истреблении и многие брались утопить ее в реке.

— Она — хуже вши, хуже гниды, — говорили мы, собравшись. — Ту убей — и взыску не будет, а тут будешь отвечать перед судом, как человекоубийца…

На лекцию не скоро соберешь, бывало, а подле ее дома — всегда толпа, перед которой она не переставала кривляться и ломаться. Иногда ее пускали в церковь. Тогда толпа в изумлении расступалась перед нею. Она шла к амвону как пророчица, шумно падала на колени, звенела цепями и причитала на весь придел:

— Коршуны! Дьяволы! Крылья-то обрежут! Погодите! Обрежут!

То место, где она стояла, в священном страхе лобызали. По церкви она бродила, как ей нравилось, расталкивая молящихся, мешая певчим, перебивая попа, опрокидывая на ходу подсвечники, но все это прощалось, все вызывало даже ликование. Ей совали в руки деньги и просили поставить свечку тому «угоднику», которого она сама выберет. В комбеде были тяжелые заботы, много хлопот, тревог: не затухали мятежи в окрестности, каждый день были жертвы, а тут еще эти бредни день ото дня.

Мы решили, наконец, расправиться с нею и с ее окружением. Волкомбед выделил комиссию, которая должна была изучить дело на месте. Меня включили в нее. Руководил Санька Мороков. Мы захватили с собой врача волостной больницы. Агафьюшка пребывала в своей штаб-квартире в саду, в бане, окруженной рябинами. Именно там она принимала теперь посетителей. В окошечко, проделанное в стене бани, задавали ей вопросы, испрашивали благословение и совали подачки. Весь этот церемониал сочинили монашки на манер монастырского схимничества.

В бане мы разворотили пол и нашли склад деревенского оружия: винтовочные обрезы, старые дробовики Ижевского завода, выпуска 1893 года, охотничьи берданки с залатанными медью стволами, ржавые сабли, тюки эсеровских прокламаций, лубочные портреты царей, плакат «боже царя храни» и три мешка царских бумажных денег сторублевого достоинства, в просторечье «катеньки». Тут, видно, размещалась контора по сбыту их. Агенты приходили под видом нищих и богомольцев. Тогда царские бумажки высоко котировались: люди, ждущие переворота, с лихорадочной поспешностью обзаводились николаевскими кредитками. Были специальные скупщики и поставщики. Они поставляли товар этот в любом количестве, но в глубокой тайне. Мы произвели опись и конфискацию.

Врач-старожил, глубокий старик, освидетельствовал больную. В сельской школе мы собрали население, и он рассказал, что Агафьюшка больна, что болезнь ее теперь неизлечима и он даст ей направление в Ляхово. Все угрюмо молчали. Впереди стояли бабы, за ними прятались мужики. Уже тогда эта форма пассивного протеста входила в моду. Врач спросил, есть ли вопросы. Ни одного. Это — предзнаменование, сулящее грозу. Врач оставил нам путевку для Агафьюшки и ушел. Потом стал говорить Санька Мороков. Он рассыпал «катеньки» по столу и объяснил, на что они предназначены: для свержения власти народа. Ни одного вопроса. Ни одного звука. Вдруг вошел парень, наш парень, он пошептал на ухо Саньке. Санька пошептал мне: фигуры людей в глазах моих расплылись в бесформенные пятна.

— Врача убили, — прошептал Санька. — И идут убивать нас. За двором приготовлена лошадь. Уезжайте сейчас же, а я останусь, чтобы отвлечь внимание собравшихся. Не знаю, выкручусь ли я сам. Но если не выкручусь, то погибну один, — арифметика ясная.

Мы вышли один за другим, пока говорил Санька, и когда проходили темным двором, то скажу, мороз ходил по коже, каждый мысленно прощался с родными.

Что тогда случилось? Монашки, узнав, что «святую» увозят, собрали всех своих приспешников и их подпоили. Те разбили канцелярию комбеда, изорвали все списки налогоплательщиков, убили врача и объявили «крестовый» поход против приезжей комиссии. Но Саньку им убить не удалось. Когда они пришли в школу и вскричали: «Ага! Попался, комиссар. Молись богу!», Санька задул лампу и стал стрелять в потолок. Началась паника. Толпа в страхе побежала из помещения, и он вышел вместе со всеми и скрылся.

Я пришел домой, когда вся родня была в сборе, полна изба. Заседал родовой совет старейшин. Ждали меня покойником. Весть об убитом уже облетела окрестности, не знали только, кто убит. Мама лежала на конике под шубой недвижима.

— Вот ты до чего довел ее, — сказала старая тетка, — довел своим дурным норовом. Уйди из комбеда. Говорят, новый царь объявился. Придет — повесит…

— И мне петля, — сказал отец. — Каждую ночь мне виселица снится… Отец за детей — всегда ответчик…

Вид его был уныл и жалок. Он страдал, это было видно по всему.

— Ты у нас в роду — бельмо в глазу, — сказал дядя. — Яшка да ты.

Руки мои дрожали. Ноги подгибались. Садиться было некуда: везде, куда ни глянь, по лавкам родня. С кем глазами ни встречусь, — везде читаю смертный приговор.

Сказала другая тетка:

— Коммунистов в Урене раздели, вывели на снег, вели голыми до лесу, там облили водой — и бросили в сугроб. Это, запомни, тебя ожидает.

— Горд ты больно у нас, Сенька, — сказала другая тетка. — Тебе и царь и бог не по нраву. Тебе один Яшка-босяк по нраву. А ты проще живи, не трогай других, и тебя не тронут. Богатый сам по себе, бедный сам по себе. Наш тятенька, а твой дедушка Евграф, и выйдя на волю, своих бар боялся. Тятенька поклонится, бывало, всякому тарантасу, какой по селу проедет. Случалось, что тарантас бывал задернут кожей, но он все-таки кланялся. Я спросила однажды тятеньку: «Ведь барин-то спит. Зачем ты кланяешься?» — «Как зачем, — удивился тятенька, — а в случае барин-то проснется да у кучера и спросит: что, скажет, кланялись ли мне в таком-то селе?» Вот и дожил без тревог до ста лет и ни разу ни с кем не спорил. Вот и бери пример с него.

— Ты у нас выродок, — сказала бабушка. — Читаешь книжки, а дурак дураком. Я тебе скажу: перемена в святоотческом предании, всякое новшество, мало ли оно, велико ли — богу противно.

Я стоял подле лампы, посередине избы, и молчал. Страшно жалко было мать, у нее было искреннее горе, а эти все за себя боялись. Вдруг тенькнуло окошко. Кирпич, брошенный с дороги, пролетел мимо меня и упал в шкафчик с посудой. Осколки стеклянной посуды разлетелись по избе брызгами. Все заахали и попрятались за простенки.

— Вот тебе наука, — сказала бабушка, которая не спряталась. — А придет время — будут в окна и палить.

Я провел ту ночь у соседей. Жизнь дома стала непереносной. И когда вспоминаю об этом сейчас, удивляюсь не косности родных — она понятна и объяснима, — а тому, как легко мы находили в себе силу, толкавшую волю к добру, и беззаветную за него стойкость.

С описанных дней начался новый разгул эсеровского своеволия в волости. На дорогах участились грабежи. Дезертиры и уголовники обирали прохожих. Все это приписывалось нам, конечно.

Агафьюшка бегала теперь с сапогом на шее и кричала:

— Караул! Ограбили! Грядеть тать в нощи!

Сколько было тогда наговорено вранья о комбедах, о последних днях советской власти, о гибели мира и человечества, того не пересказать в специальном томе. Старухи шили саваны и запасались гробами, ожидая со дня на день «страшного суда». Но только последующие события показали нам действительно страшные дни, и мы узнали, что и Агафьюшка со своим багажом входила, не по своей воле, конечно, в арсенал эсеровского мятежа.

СУХОДОЛЬСКИЙ ЦАРЬ

Где ты, конь мой, сабля золотая,

Косы полонянки молодой?

Дым орды за Волгою растаял,

За рекой седой.

Тихонов

Это случилось в конце золотого августа. Стоял веселый солнечный день, чуть-чуть холодноватый, но уж очень приятный и ядреный.

На базар в Дымилово всегда съезжался народ с шести волостей. Площадь была полна народу. И народ больше судачил, собираясь в толпы, чем занимался торговлей. Возбуждение было огромное. Смотришь, в трактире склонились над стаканами с морковным чаем два бородача в тулупах, шепчутся, оглядываются, осеняют себя крестным знаменьем. Другие из чайников пьют самогон, а потом бранятся у возов. Третьи в частных домах, у шинкарок, сидят компаниями. Открыто раздавались вражьи голоса: «Торговля ломаного гроша не стоит. Ни купить нельзя, ни продать нельзя. И товар хорош, и цена веселая, а душа с телом в раздоре, душа не веселится. Весь хлеб забрали, хоть подымай руки к небу».

Надо сказать, что местами были большие ошибки при учете хлеба. Задевали и середняка. Очищали и его амбары сплошь в надежде, что он, «наверное, припрятал». Так и говорили учетчики:

— Ну, хозяин, это все, что мы нашли, заберем, а все остальное, что ты припрятал где-нибудь, оставь себе.

Но не все же поголовно прятали, поэтому плодились недовольные. В деревне одна семья связана родством с десятью прочими, одну семью тронешь, а обиженных будет сотня. Попадались, к тому же, мздоимцы из работников комитета, они хлеб пропивали или делили по себе. Все это быстро обнаруживалось, будоражило мужиков и развязывало руки врагу. Потом выяснилось, что к тому времени прибежало в наши места, — как наиболее беспокойные и, наконец, благодаря лесам, оврагам и поволжской глуши, наиболее удобные, чтобы скрываться, — прибежало в наши места из Ярославля много белых офицеров. Только позднее все стало явным. Словом, этот базар явился прологом к трем дням кровавого кулацкого террора, о котором еще сейчас с ужасом вспоминают колхозники.

Помню, только что я отнес бумаги в волкомбед и все как будто было на месте, как вдруг, в одно мгновенье базарная площадь изменилась. Как только я вышел из дверей комитета, то сразу увидел толпу людей, которая двигалась вслед за телегой, полной мешков ржи. Лошадь вел под уздцы сам председатель волостного комитета. Я узнал его потертую солдатскую фуражку и худощавое лицо с рыжей щетиной на подбородке. Это был неустрашимый человек, потерявший слух на войне и отпущенный в деревню, как выражались тогда, «по чистой». Он совершенно спокойно пробирался по площади, постоянно выкрикивая: «Сторонись, задавлю!» И, кажись, не замечал окружающего волнения или не придавал ему значения. Толпа все росла и росла. Все громче и громче выкрикивались жалобы:

— Таскает волк, а ежели потащат волка?..

— Не сносить ему головы на плечах, не сносить…

— Довольно кошке таскать из чашки.

Монашка со связкой цветных из шерстяной пряжи поясков на руке надрывалась, идя подле самого председателя:

— Божий гнев его постигнет! Вот увидите. Этого греха и змея не снесет! Мужики, что вы ртом глядите, — коли худ князь, так в грязь!

Ее выкрики подхватывались одобрительным гулом толпы. Сам хозяин конфискованного воза, по-видимому, перекупщик (простому мужику негде было взять такое количество хлеба), демонстративно то и дело тер рукавом свои красные глаза и, по мере возрастания толпы вокруг телеги, все громче всхлипывал. Наконец, председатель повернул телегу с дороги по направлению к волостному комбеду.

Хозяин, одетый в разодранную дубленую шубу без рукавов (иначе тогда и не выезжали спекулянты на базар), начал исступленно реветь и упал у телеги, чуть не попав под колесо. Председатель вынужден был остановить лошадь. Толпа моментально сдвинулась, накалившись до предела. Кто-то вскочил на воз с мешками и, протянув руку к волкомбеду, крикнул:

— Глядите, до чего мужика довели, своим добром он распоряжаться не волен! Вот он валяется под колесами, а его хлеб везут. Вон откуда идут наши притеснения!

Мгновенно вопль, и рев, и угроза, слившись вместе, пронеслись над базарной площадью. Густой частокол рук вырос над телегой. Я увидел, как частокол этот обступил председателя волкомбеда и закрыл его от моих глаз. На один миг фигура храброго комитетчика показалась над толпой, и я зажмурился. Дрожь проняла меня от головы до пяток. Когда я открыл глаза, то увидел только сомкнувшуюся толпу над тем местом, где уронили председателя. Хозяин воза уже сидел на мешках с хлебом и пробирался на место стоянки лошадей. Но толпа становилась все гуще, крики грознее, волнение заметнее, движения беспокойнее. На телеги то тут, то там поднимались какие-то люди, которые разжигали народ призывными речами. Кто видел мужицкую толпу в гневе, тот поймет, как это было страшно. Торговцы, кустари торопливо укладывали свои изделия на телеги. Проулки уже были запружены отъезжающими подводами. Рев детей, брань баб и соленые выкрики мужиков — все это сливалось в общий стон. Такие дела мирно не кончаются.

Сплошной лавиной двигался народ по середине базарной площади. Впереди шагала старая монашка с исступленными глазами и выкликала пророчества:

— Ныне вся исполнишаяся света, небо же и земля преисподняя…

За ней здоровенные бабы несли на плечах Агафьюшку, которая, возвышаясь над толпой, грозила в сторону волкомбеда:

— Полы не мыты… полы не мыты!.. Псы были… псы лакали…

Но бессвязные и бессмысленные ее лепетания тотчас же переводились на язык родных осин:

— Выходит, голова, комитетчикам — труба. Псы были, полы не мыты. Придет хозяин и вымоет, наведет порядок.

Целовали Агафьюшке грязные руки, прикладывались к разбитым ее башмакам. Прорицания и чудодейство Агафьюшки сегодня было явно подготовлено. За ней шла густая толпа, которая росла с каждой минутой.

— Будет, будет суматоха! Все сгорят, все сгорят! Псы залают! — кричала Агафьюшка. — Хозяин в доме будет… Чьи собаки лакали, чьи собаки брехали…

— Значит, вернется учредительное собрание, — говорили в толпе, — али царь.

— Царя нет, слышно, уехал в Англию…

— Две девочки остались… Кума сама видела. По городу их водили…

Подле ворот постоялого двора собрались крепкие хозяева. Отрубник Анисимов, владелец дубовой рощи, горячился, приветствуя манифестацию:

— Я пущу гольтепу на свой участок только мертвый. Они — пьяницы, свою землю пропили, а я ее кровью полил, удобрил потом, ночей не спал и куска не доедал… И чтоб я пустил на свой участок Ваську Медведчикова?.. Никогда, зарежь меня, не пущу…

Слушала его баронесса Жомини и улыбалась. Она приехала к брату из столицы, а у брата самому есть было нечего, и временно сожительствовала она со стариком — директором гимназии, который стоял рядом, в картузе с кокардой и в пенсне со шнурочком.

— Боже мой, — говорила баронесса, — и везде толпа законодательствует… Я ехала в грязном вагоне, — одна солдатня, как вши. Если бы можно было, я вылила бы на них кислоты. И никто громко не скажет об этой катастрофе. Музы молчат.

Юнкер, сын директора гимназии, отсиживающийся в глуши после провала столичного заговора, смешно одетый в папашин просторный костюм, ответил баронессе:

— Нам нужны воины, а не трибуны. И не поэты. Прелестны описания Мирабо подвигов американских офицеров, завоевавших арабов. Дюжине арабов бреют головы, закапывают их по шею в песок пустыни — и это под палящими лучами солнца — и поливают эти кочаны, чтобы они не так скоро полопались. Вот истинная забава аристократа…

Он оглянулся назад и успокоился. Рядом стояли женщины, торговки с базара. Одна держала чугун в руках, она торговала печенкой, грязная тряпка была повешена у нее через плечо.

— Батюшка верно сказал, — убеждала она подруг, — а вы не слушайте ораторов, какие-то там большевики, меньшевики, считайте их всех изменниками, германскими шпионами…

— Дура! — сказал проходящий половой, кудрявый и подвыпивший. — В других странах тоже революция была, и там вешали богатых на столбах…

— Я вот хозяину скажу, он тебе взгреет, — ответила торговка печенкой.

Половой исчез в толпе.

— В прежнее время такого безобразия не было, чтобы друг на дружку… вот так, в открытую, — сказал церковный староста, подойдя к женщинам. — В старое время недругу старики «худую беду» делали. На кого зол, пойдет да у него на дворе и удавится, чтобы суд на него навести. А ныне застрелить за ничто почитают…

Подошел инвалид с опущенным в карман шинели рукавом… Все около сразу смолкли.

— В игрушки играют бабы! — сказал он. — Старого не воротишь…

Окружающие вытянули сердитые лица.

— У народа память твердая. Господа-то над нами издевались. У нас был такой: как чуть что с бабами у него неполадки, — ну, всем морды бить. До время терпели. Один раз он бил… бил… да задержался малость. А в походе дело было. Кругом стреляли. Я как его — ахну!.. Так и сошел он за умершего в героях.

— Да у нас то же самое было в мастерской. Глубокий тыл, конечно, — сказал мастеровой в кожаном фартуке, с лицом, покрытым угольной пылью. — Вот хоть бы моего хозяина возьми. Того не скажи, того не сделай, все не так, все не по нему. Я у него раб без души. Он со мной хуже господа бога поступить может. Сунул мне в зубы трубкой, один раз кровь пролилась. Рот стал словно луженый. И всегда он по зубам тычет. Сейчас скулит — нет свободы. Это ему, конечно, хвост прижали, а нам — свобода.

— Свинаря замест царя вам поставим, и ему будете служить! — сказал Анисимов.

— Молчать! — приказал инвалид. — Никакой дисциплины в вас, толстопузых. Вот сейчас сам пойду, все налажу… Чего тут церемониться. Ахнуть раз-другой из винта — и все в кусты…

Инвалид был затерт в толпе, так и не выбрался на крыльцо.

— Беспременно задавили по дороге, — сказал староста церковный. — Больно шустр. Мужики забоятся задавить, а бабы не забоятся. Господи, успокой мою душу…

Народ заволновался, зашумел.

— Ага, ага, — послышалось, — само начальство на крыльцо вышло…

Начальник продотряда с волостной Чрезвычайной комиссией, горячась, вздумали разогнать собравшихся силой оружия. Они дали из винтовок залп по толпе от волсовета, разумеется, поверх голов. Толпа качнулась, шарахнулась, взревела и стеной полезла на стреляющих. Те растерялись, дрогнули и побежали в канцелярию волсовета. Народ лавиной потек по лестнице вслед за ними, и здание волсовета было охвачено кольцом разъяренной толпы. Вот показался в дверях председатель волсовета, без картуза, встрепанный. Его держали за руки, а вслед за ним вывели прочих и поставили всех на виду у народа. Человек в солдатской одежде, неизвестно откуда взявшийся, махая наганом, оттеснил от наших коммунистов толпу и стал что-то выкрикивать. Люди с трудом успокоились. Человек в солдатской одежде был белый прапорщик и брат мельника Хренова, того самого, который был арестован за организацию «дубовского похода». Прапорщик Хренов объявил, что волость перешла в руки Временного правительства, и тут же предложил избрать «комитет общественной безопасности». В комитет вошли Черняков, бывший урядник и еще кто-то.

— Симбирск уже в руках законного правительства, — объявил Хренов, — от Симбирска до нас рукой подать. Радуйтесь, хлеборобы, благополучному исходу. Надо встретить нашу власть достойнейшим образом. Создадим, братцы, охрану, выберем себе начальника вооруженных сил и будем держаться до прихода своих из Симбирска. Начальником крестьянской армии предлагается Иванов Иван, всеми любимый трудовик из деревни Суходола. Не так ли, братцы?

Одобрительные возгласы толпы были оратору ответом. Иванова Ивана действительно все знали и все любили. Он был кузнецом в староверской деревеньке — высоченный русый мужик, лет под сорок, страшной силищи и самого крайнего простодушия. Кузница его стояла при дороге, ведущей в город, и всем приходилось прибегать к помощи Ивана Иванова: наварить ли шину, подковать ли лошадь, отточить ли серп или косу. Всем он услужал, и каждый пил его квас и отдыхал у него под сенью густых ветел. Иван был честный человек, отличный работник, дело вел один, без наемной силы, и окрестные мужики уважали в нем трудового человека. Вот почему и был ответом Хренову одобрительный крик, когда объявили Ивана начальником крестьянской армии.

Под ликующие выкрики на ступеньки крыльца стали выталкивать сопротивляющегося Ивана-бородача. Толпа несколько раз выбрасывала его на крыльцо, но он опять втискивался в нее, как в тесто. Эта борьба продолжалась бы очень долго, если бы Хренов с приятелями не ухватились сзади за подол Ивановой посконной рубахи и не стали бы его тащить к себе, а толпа в это время теснила Ивана спереди. Ему некуда было деваться, и его поднимали со ступеньки на ступеньку до тех пор, пока не загнали на площадку лестницы. Тогда огромная его фигура стала видна всем. В это время от крика, кажись, готовы были сотрястись сами здания и полопаться перепонки.

— Иван, Иванушка, кровь наша… командуй нами. Ты наш крестьянский царь, — кричали пьяные люди, — лучше тебя во всем вольном свете нету.

Многие лезли к нему целоваться и поздравлять его с назначением, но «стража» охраняла его от всех изъявлений своих «подданных».

Иванов стоял к толпе боком, потупив глаза, и все пытался вырваться и пуститься наутек. Хренов и Черняков сзади держали его за подол и безостановочно шептали ему что-то в уши, с обеих сторон. Наконец, Хренов подал знак рукою, что-де Иван хочет сказать народу слово. Кое-как умолкли. Иван поклонился очень низко и сказал:

— Увольте, православные, такая милость мне непривычна.

Он несмело поглядел на народ, который поднимал к нему руки.

— Увольте, православные, не рука крестьянскому сыну калачи есть…

Он еще ниже поклонился и поглядел на народ сбоку… А народ ликовал.

— Увольте, православные, не той я масти козырь, — он встал перед народом на колени и троекратно в ножки ему поклонился.

— Я откупиться могу, сколько в моих силах… миру за свой счет двадцать ведер ставлю самогону.

— Послужи, послужи, — вдруг закричала толпа. — Кроме тебя, некому… Плут на плуте, Ваня.

— Грамоте не знаю, темен. В счете слаб, — сказал он и поклонился.

— Все писальщики будут под твоей верной рукой, все считальщики будут под твоим началом, — кричали снизу, — твое дело — иметь крестьянский глаз, послужи.

— Отродясь не только армией не руководил, но и со своей бабой, мужики, ссор избегаю, потому — сердцем слаб и душой робок, — сказал он и поклонился.

— У тебя командиры будут, — кричали снизу, — командиры будут воевать, а ты за ними доглядывай, чтобы крестьянство не забижали, чтобы охраняли крестьянам вольготную жизнь! — кричали снизу.

— Старше меня есть.

— Нам не борода, а ум нужен.

— Не хитер я, не мудр…

— Не хитер ты, не мудр, а куда смысловатее прочих.

— Сроду ружья в руки не брал… стрельбы боюсь.

— А орел мух не ловит.

— Сколько ни вари мужика, а все сырым пахнет.

— Эх, Ваня, шкура не черного соболя, да зато своя.

Иван тяжело вздохнул и замолчал. Еще большим нетерпением зажглась толпа, и выкрики усилились на разные лады, а Хренов с Черняковым опять принялись с обеих сторон нашептывать Ивану в уши. И вот он встряхнул волосами и народу до земли опять поклонился:

— Что мир порядил, то бог рассудит. Подчиняюсь вам, православные. Как мир захочет, рассудит, порядит, поставит, позволит, приговорит, — такова и моя будет воля.

Пьяный выкрик вылетел из недр толпы и оборвал его речь:

— Ваня, радость моя, кровиночка наша!..

Хренов сказал, как топором отрубил:

— Командующим крестьянской армии избран Иван Иванов. Будь по сказанному, как по писаному. Не расходитесь и ждите приказаний Ивана.

В этот же день Хренов организовал штаб «крестьянской армии» и за подписью Ивана разослал приказы во все сельсоветы и комбеды шести ближайших волостей. Следовало сдать штабу все оружие, распустить комбеды, а всем, способным воевать, явиться в село Дымилово. Ослушники карались смертью. Дивились все, сколь строгие и хитроумные подписывал Иван бумаги. В конце каждого приказа стоял огромный корявый крест. Такую бумажку я привез из волости к вечеру и рассказал Якову все, что видел и слышал.

— Упрямиться сейчас нечего, сразу победить его нельзя. Чем маяться, так лучше отступиться, — сказал он, — надо сохранить нам свой народ. Ребята, спасайся, кто может, оружие берите с собой. Ты оставайся в селе, Сенька, ты несовершеннолетний и щуплый на вид, тебя не тронут. Или притворись, что с комитетом не хочешь заодно. В этом деле лучше гнуться, чем переломиться. Ты нам будешь на селе полезнее.

Беднота и весь советский актив волости побежали в леса, прятались в оврагах, шалашах, в стогах сена, в овинах и в сараях. Иван Кузьмич, чтобы не занимать определенную позицию, уехал на эти дни на свою мельницу и там отсиживался. Яков о нем сказал вернее всех:

— Хитрец, этот не поет, не свистит, не сидит, не пляшет, не идет и не везет… Ни туда, ни сюда, ни взад, ни вперед, ни в бок, ни в сторону.

В нашем селе наступило безвластие, как, впрочем, и во многих других. А между тем, Иван Иванов уже двигался со своей армией к Дубовке, и все деревни, встречающиеся на пути, тотчас же полонил. Он только успевал ставить кресты, а на крестьян сыпались приказ за приказом из его штаба, в который уже стягивались белые офицеры. Приказ вернуть со ссыпных пунктов весь хлеб богачам обратно. Приказ отнять у бедноты сельхозорудия и раздать хозяевам. Приказ арестовать продовольственные отряды, которые работали в селах. Приказ отменить твердые цены на хлеб и установить вольную торговлю. Приказ расстрелять некоторых комбедчиков, убежавших из сел и не разоружившихся. Я не знаю, читал ли кто-нибудь эти суровые приказы, кроме нас — секретарей сельсоветов и комбедов, потому что законные власти в селах считали себя как бы упраздненными, а новые еще не успели появиться на свет. В тех места, которыми проходила армия, Хренов на скорую руку назначал старост и тут же двигался дальше. Двигался по всем правилам военного времени. Был у него обоз, были сестры милосердия — пяток мобилизованных учительниц, были интенданты, были агитаторы. Я помню, как эта армия проходила нашим селом. Сам Хренов остановился у каменного дома Онисима. А Онисим Крупнов стоял с иконой у ворот и с хлебом-солью на тарелке. На нем была новая сатиновая рубаха, гладко облегавшая его живот. Наша комитетская вывеска еще красовалась на его доме.

— Где ваши комитетчики? — спросил Хренов, подъезжая к Крупнову на верховой лошади.

— Все, как один, сбежали, ваша милость, — ответил тот, кланяясь, — ни одного жука в деревне.

— А ты куда глядел? Куда глядел народ, мужики?

— Мы с голыми руками бессильны… У них ружья, ваше благородие. Чистые дьяволы… Ни огнем их не пронять, ни молитвой.

— Тебя назначаю старостой села. Принимай власть с сегодняшнего дня.

— Увольте, — залепетал он, — стар стал…

— Не стар, а трусишь.

— Побаиваюсь, ваша милость, нечего греха таить… Они сегодня же меня подстрелят, как только вас не будет, они подкрадутся ко двору и ахнут. Настоящие разбойники.

— А я тебе говорю — ничего не будет. Их песенка спета. Дать ему дробовик для обороны, — обратился он к ординарцу. И подали Онисиму дробовик.

Крупнов упал на колени и залепетал:

— Батюшка, ваше степенство, оставьте на селе охрану, красного петуха пустит гольтепа. Не вру, вот те крест сниму да поцелую. Места наши темные, леса да овраги, под каждым пнем да кустом мошенник лежит.

— Стыдись, — сказал Хренов недовольным, укоряющим тоном, — весь народ за тебя и за нас стоит горой. Не сегодня — так завтра законное правительство в Москве будет, а ты хнычешь. Тебе ли на селе бояться гольтепы? Эх, голова садовая, все мужики с тобой, глянь-ко, — указал он на выглядывавших из окон соседей, — шапками, так и то их закидаете. Итак, ты будешь старостой.

И, заметя комитетскую вывеску на доме, брезгливо приказал:

— Сорвать!

Хозяин бросился во двор за лестницей и при всех сбросил нашу вывеску на дорогу. Такая же участь постигла и все журналы и все бумаги комитетского шкафа. О бумаги, о журналы, — милое изделие моих рук, плод ночей бессонных! Они летели на дорогу, кружась в воздухе, и толпа хватала их на лету и рвала на части или набивала ими карманы, вместо курительной бумаги. Сколько было труда вложено в составление ведомостей и списков. Кроме того, тут были описи имущественного положения крестьян и наши комитетские протоколы и секретные предписания из волости. Все, все погибло тогда…

На прощанье Хренов приказал новому старосте:

— Расставь сторожей на ночь. Блюди свою волость строго и жди дальнейших перемен.

И армия двинулась дальше. Ночью я вздыхал на сеновале и не смыкал глаз. Сердце мое болело. По разумению своему я считал дело наше почти потерянным, а сообщение о взятии Симбирска не выходило у меня из головы. Мне было до смерти жалко Якова — эту бескорыстную и справедливую душу. Вдруг кто-то тихо стукнул подряд три раза в наши задние ворота. Это был наш комитетский пароль. Я вздрогнул от неожиданной радости и высунул голову в окошечко. За воротами стояла женщина, как можно было догадаться по фигуре.

— Что скажешь, Марья? — радостно прошептал я, — Где Яков? Что с нашими? Куда пошли белые?

Я не ошибся, это была действительно Марья, вдова, живущая в крайней избушке у самого оврага. Она не могла изменить нам или забыть того, чем был для нее комитет.

— Яков в Дунькином овражке, — сказала она, — и все наши там же. Яков просил меня вызнать, что делается на селе, а тебе приказал сейчас же бежать в деревню Хмельную да у своих выяснить, что с ними стало. А ежели кто есть в живых, чтобы в Дунькин овражек все собирались.

Женщина моментально скрылась между яблонями. Ко двору подошли надзиратели и громко застучали в колотушку: знай, мол, что новое начальство зрит и в темноте. Я выждал, когда сторожа отошли в другой конец села, и тихо вышел за задние ворота. Я был исполнен необыкновенного подъема, опасности не страшили меня, — подумать только, какое мне доверили большое дело! Я отправился в дорогу босой и не шел, а летел, изредка останавливаясь для передышки. Деревня Хмельная стояла в пяти километрах от нашего села, то есть в получасе ходьбы, моей ходьбы, парнячьей. Ночь была тихая, темная, беззвездная. Кругом все было черно, только смутные просветы неба кое-где выбивались из-за обложивших небо туч. В трех шагах уже ничего нельзя было разобрать. Я шел долом по высокой траве, мимо кустов ракитника, то и дело спотыкался о них и в кровь изранил себе ноги. В деревне Хмельной стояла абсолютная тишина. Не слышно было колотушек. И ни одного огня. И ни одного шороха. Даже не тявкали собаки. Это, знаете ли, скверный признак в деревне. Я направился к избам знакомых комитетчиков. Я постучал в сенцы первой, мне никто не ответил. Несколько раз я принимался бить по дверцам кулаком и ничего не добился. Пробовал даже барабанить по окошкам — ответом опять было одно только молчание. Я прислонился лицом к стеклу и увидел, что в избе никого не было. Полати, печь и пол были пустые. Только после того я убедился, что двери сенцев были заперты на замок. Я знал, я чувствовал, что иначе не могло быть. Я обошел пять или шесть таких знакомых хат, и все они были заперты снаружи.

Невеселые мысли овладевали мной. Надо было полагать, какую «работу» провел здесь Хренов. Я направился к избе самого председателя комбеда. Дверь в сенцы была открыта. Я вошел и наступил кому-то на руку (в наших местах взрослые любят спать по летам в сенцах или на крылечке). Я зажег спичку и увидел несколько тел, сваленных в кучу, как попало. И вот я бросился опрометью из сенцев и не помню, как пробежал вдоль всей деревни. На околице, перед самым выходом в поле, я упал от усталости и ужаса на сырую землю. Я пролежал тут около получаса, и когда проходил через воротца деревенского выгона, то наткнулся на людей. Они были подтянуты к перекладине за веревки, ногами чуть ли не касались земли и производили впечатление людей, вытянувшихся перед грозным начальством. Зажмурившись, я бежал полем напрямки к Дунькиному овражку. Я спотыкался о рубежи, оступался в межи, путался в кустах жесткой полыни и все время держал руки наготове, вытянув их вперед. Я разыскал Якова и всех своих под ракитовым кустом, окруженными со всех сторон сухим валежником. Получилось что-то вроде изгороди, которая сигнализировала о приближающемся враге. Чтобы пройти к засаде, приходилось наступать на валежник и производить характерный и явственный хруст. При моем приближении комитетчики были уже начеку, и я услышал твердый голос Якова:

— Говори, свой или чужой, или стреляю.

— Свой, — ответил я, — чуть жив иду.

— Ах, ты, Сенька, всполошил нас… иди, рассказывай, ждем тебя, как манну.

Я рассказал им о всех событиях истекшего дня, нарисовал картину, потрясшую меня в деревне Хмельной.

— Много они нашего брата погубят, — сказал Яков, — но все это напрасно пролитая кровь. Несерьезный они народ — офицеришки, ихние вожаки. И мужики понимают это. Теперь нам надо соединиться со всех волостей, чтобы встретить бунтарей с почетом, когда погонят их от Дубовки. Давай, Сеня, бегай по соседским деревням, узнавай, где наша братия. Тыл назавтра будет наш, а там поглядим, что дальнейшее покажет. Может быть, пойдем на Хренова развернутым фронтом.

Неистребимая вера была у Якова. Я уснул после этой встречи глубоким сном, невзирая на кошмарные картины, которые увидел в Хмельной.

КАФТАННАЯ АРМИЯ

«Посмотрим, — сказал слепой, — как будет плясать хромой».

Присловье

К вечеру дымиловцы подошли к лесной реке Чурень, на другой холмистой стороне которой стояло большое и беспокойное село Дубовка. Дымиловцы в первую очередь и рассчитывали покорить Дубовку, которая уже отличалась своими сопротивлениями Советам, была известна кондовыми старообрядцами и крепким торговым людом, а теперь являлась форпостом по борьбе с кулаками и бандитами на всем лесном пространстве шести волостей. Армия Ивана Иванова расположилась на пологом берегу реки, против самого села, и стала искать брод. Паром был угнан куда-то. Сперва дымиловцы встали на берегу и принялись кричать и махать картузами в направлении села, но ни одного жителя на том берегу не показалось. Тишина стояла скитская, и это истолковал Хренов, как хороший знак. Дымиловцы связали плоты и, взяв в руки колья, стали отталкиваться о дно реки, чтобы достичь другого берега. Но как только они выплыли на середину Чурени, раздался вдруг треск пулемета со стороны села. Мужики в страхе попадали в воду, бросив колья, и, кто как мог, поплыли обратно. Вылезая из воды, каждый торопился спрятаться в лесу. Пулемет замолк только после того, как вся армия убралась с берега в глубь бора. И только там, в глухой чащобе, сразу стало всем очевидно, что никто не убит и никто не ранен даже, и стреляли в них, чтобы попугать. Догадались, что стрелял красногвардейский отряд, который охранял теперь порядок в Дубовке. Развели костры, размотали портянки, сняли рубахи и принялись сушиться. Девственный лес огласился мужицким говором, треском горящего валежника и ломающегося сухостоя. На берег выходить уже опасались, и сразу все заговорили о хорошем броде в пяти километрах ниже Дубовки. Запахло в лесу печеной картошкой, которую клали прямо на уголья и ели без соли.

При горящих кострах Черняков убеждал мужиков, что теряться не следует, что при пулемете может сидеть только один человек и что в Дубовке, может быть, даже нет никакого отряда. И сразу все скопом признали необходимость подступать к селу с другой стороны — с поля. К Дубовке и можно было подойти только с поля, никак иначе: с двух сторон село загораживали овраги, с третьей — река.

— Ах ты, грех какой, — говорили мужики, — лукавый нас попутал, как же это мы раньше не догадались?

Начальник штаба объяснял этот промах своим незнанием здешних мест. Между тем, еще прибывали мужики к «суходольскому царю», о котором весть разнеслась по всей нашей округе. Особенно охотно шли старообрядцы, которым слух «о крестьянском царе» очень был по душе. Иван сидел в палатке, одетый в новый суконный кафтан и новую сатиновую рубаху, которая была ярче зрелой вишни (все придумал Хренов), и принимал приходящих, виновато улыбаясь. И каждый раз, когда надо было говорить, оглядывался на Хренова, и что тот ему подсказывал, то Иван и говорил. Мужики называли его «батюшка наш, Иван». При штабе завели и попа, он благословлял прибывающих в стан и каждодневно служил молебны. А для старообрядцев отыскали «наставника», который совершал службу под старым дубом очень утомительно и длинно. Хренов бывал и тут, осеняя себя двуперстием.

На другой день штаб отдал приказ рыть окопы. Вырыли, засели в них и целый день потом обстреливали ту сторону реки, чтобы вызнать силы противника. Таков был умысел Хренова. Но оттуда ни одного выстрела не последовало. Начальник штаба отдал приказ прекратить стрельбу, чтобы не тратить дробь и порох. Были выставлены на ночь сторожевые посты, и на опушке отслужили обстоятельный молебен. После него Черняков произнес такую же длинную речь. Потом он спросил, не выищется ли кто-нибудь добровольно отнести бумагу в Дубовку. В бумаге обещалась жизнь всем красногвардейцам и коммунистам, если они не станут сопротивляться и сдадут оружие. Добровольцев не оказалось. Всяк боялся идти к людям, которых Черняков выставлял перед мужиками такими страшными злодеями. Тогда начальник штаба отдал приказание останавливать на дорогах, искать в полях, ловить в лесах всех прохожих без разбора и приводить к нему. И вот утром в штаб были доставлены сразу двое.

Первым был пойман паромщик, который возвращался из соседней деревни домой во хмелю. Он был очень стар, очень неказист и боязлив. Как только привели его в штаб, он бросился Хренову в ноги и заплакал.

— Батюшка, не губи, пожалей на старости лет, сделай божескую милость.

Начальник штаба пробовал поднять его, но он упорно не хотел подниматься с колен и все лепетал:

— Пощади, батюшка, ни в чем не виноват, вовек мухи не обидел.

— Знаешь ли ты, — спросил Хренов, — что мы — крестьянская власть и пришли мы разделаться с большевиками, которые захватили ваше село, обижают мужиков и морят страну голодом?

— Батюшка, ваше степенство, знать не знаю, ведать не ведаю. Рабочая власть, крестьянская власть, другая ли какая — мне все хороши, лишь бы не обижали. Я двух царей пережил, и никогда никто меня не трогал, и все были мной только довольны, и я ими — тоже.

Он дрожал беспрестанно, плакал, то и дело кланялся.

— Христа ради отпустите, — продолжал он надтреснутым голосом. — Всего моего богачества — что крест на шее да пара рваных лаптей.

— Дурак, — сказал Хренов, отвернувшись от него, — он принимает нас за разбойников… Пойми ты, старик, что мы не те бандиты, которые наполняют ваши леса и вас постоянно грабят. Мы — крестьянская армия, против большевиков… Смотри, стоят вон все бородатые, они такие же мужики, как и ты, и только пришли бороться за законное правительство, за Учредительное собрание, значит. У вас какая власть в городе? Ты об этом должен знать.

— Не погуби, — принялся лепетать старик, еще больше испугавшись, — какая в моей погибели польза тебе? Христом богом прошу, добрый человек.

— Ты про суходольского кузнеца Ивана Иванова слышал? Так вот он здесь — главный. Он и есть начальник, вроде как ваш главный староста или крестьянский царь, что ли.

Паромщик взглянул на выходящего из палатки «суходольского царя», который смущенно слушал эту сцену и молчал. Мощным видом своим, притом странно праздничным, он окончательно сбил с толку паромщика. Иван напомнил ему великодушного разбойника, который изображался на обложках старинных песенников.

Паромщик кинулся Ивану в ноги и стал лобызать и обнимать его сапоги. «Царь» поднял мужичонку с земли без всякого усилия и, разглядывая его на весу, спросил:

— Ну, чего тебе, дедушка, надо?

— Пожалей, батюшка, пожалей, родной.

— Ваше благородие, — сказал Иван, — отпусти его. Право, он бестолков.

— Они всегда бестолковы, когда чуют беду и понимают, чего от них добиваются, — ответил прапорщик и толкнул старика в шею.

Тот побежал к реке, крестясь на ходу.

— И к чему это вы не отвыкните, Иван, до сих пор звать меня «ваше благородие». Не политично это в глазах крестьянства.

— Так сподручнее, — ответил Иван.

— Приведите следующего, — приказал прапорщик, — тот будет потолковее.

Второй захваченный был тоже из Дубовки, — шорник, высокий и жилистый человек, лет под сорок. Представ перед судилищем, он даже не поклонился и стал молчаливо поодаль, хмуро оглядывая оперную фигуру Ивана. Вместе с паромщиком он ходил в соседнюю деревню за телячьими ножками, из которых сам изготовлял ремни. Вот и попался.

— Какая, братец, власть в вашей волости? — спросил его прапорщик, начав издалека.

— Советская, — ответил тот густым басом, — как везде… От других не отстаем и вперед не торопимся.

— Ну, а ты сам кто? Большевик?

— Нет, я беспартийный…

— А за кого голосовал в Учредительное собрание?

— Ни за кого. Я был нездоров, кашель смучал.

— Не врать, — вскричал прапорщик, заметно возбуждаясь, — иначе могилой будет тебе родная река.

— Я не вру, честное мое слово, — ответил спокойно шорник. — А что касается могилы, то все равно, где ей быть, — в воде или в земле.

Хренов взял себя в руки и обратился любезнее:

— Назови, братец мой, заправил вашего села из большевиков.

Шорник усмехнулся:

— Заправляют всем волком и волисполком. Такова структура.

— Это я без тебя знаю — структура! Назови имена… всех большевиков.

— Как же мне их перечислить, когда в большевиках ходят целые улицы?

— Не может быть! Ложь!

— Идите да спросите.

— Брось шутить… Шутки неуместны и могут тебе дорого обойтись. Как фамилия теперешнему секретарю волкома?

— Не то Комаров, не то Мухин, не то Жуков. Что-то такое из насекомых.

— Сколько красной гвардии в селе?

— Об этом нам не говорили. Это военная тайна, скрытая от обывателей.

— Знаешь про «суходольского царя», как прозывается сейчас вождь крестьян нашей округи?

— Нет, ваше благородие… знаю царя Николая, знаю отца его Александра, который хлестко водку пил, знаю того Александра, который обделил крестьян землей, а дальше путаюсь.

— О нашей армии слыхал?

— Не приходилось.

— Как же это так? Ведь целых шесть волостей восстали.

— Обычная история, ваше благородие, простите за дерзость. Восстанут, пошумят да и разбегутся. Я мужиков знаю. Наше село тоже бунтовало, а теперь тишь да гладь…

— Мне надоело, между прочим, с тобою перекоряться, братец! У нас просьба к тебе такая: передай красногвардейцам, которые засели в овраге с пулеметом, вот эту бумагу. Передай — и только. В ней обещается им жизнь, если они будут умны и сдадутся. Пускай только дадут три залпа из ружей — это будет знаком их согласия. Потом пусть тут же составят ружья в козлы на берегу и пришлют нам заложников. В противном случае они будут все повешены. Впрочем, в бумаге все это изложено. Другую передай в волком. В ней говорится то же самое. Каждому в селе, кто не станет нам сопротивляться, будет обещана жизнь, остальные погибнут. Все сожжем, коммунистов повесим всех до одного. Разговоры с ними у нас коротки. Обещаешь передать?

— Эту услугу я могу оказать. Не ручаюсь за результаты.

— За результаты мы сами ручаемся. Иди!

Шорник взял бумаги и направился к плоту. Вскоре прапорщик сидел под кустом и наблюдал шорника в бинокль. Он следил за ним, пытаясь уловить на лице его оттенки предательского выражения. В случае обнаружения их, три стрелка с наведенными винтовками за кустом должны были по знаку прапорщика «снять с плота» коварного шорника. Но шорник был серьезен и невозмутим. И как только вышел на берег, тут же направился в овраг и передал грамоту красногвардейцу. Потом он помахал с берега рукой прапорщику в знак того, что обещание сдержано. Прапорщик после этого отдал приказание «армии» готовиться к переправе. Но вот прошел час, прошло два, условленных залпов не последовало.

Провели опять ночь в лесу, еще более тревожную, потому что начальник штаба заставил треть всех людей отбывать караул, боясь внезапного нападения.

Утром в селе стояло такое же спокойствие. По-прежнему светило солнце, и опять вышли бабы на реку полоскать белье. В те же часы, как и вчера, гнали стадо по выгону в опустелое поле, и залпы не слышались, ружья в козлы не составлялись, красногвардейцы заложников не высылали. Тогда «армия» получила приказание отступить вниз по реке и обложить село с поля. Сказано — сделано.

В полдень мужики нашли брод, разделись догола и, неся рубахи и кафтаны над головой, перешли реку в том месте, где она была неглубока. Прапорщик тут же повел в наступление свою «армию». Она двинулась по жнивью, уже утоптанному стадами. Не доходя до оврага, «армия» полегла на поле и стала обстреливать село. Дубовка молчала, и прапорщик подвел «армию» к сельской околице. Стали перебегать поодиночке, но тут затрещал припрятанный в овраге пулемет, и передние смельчаки ринулись обратно. Особенно страшным показалось для них то, что живого неприятеля не было видно, а подойти к селу все-таки нельзя. Мужики ползли назад по полю, обрывая полы своих кафтанов и сдирая с коленок кожу. Напрасно начальник штаба стрелял в воздух, чтобы остановить их. Напрасно Черняков охрип от призывов, чтобы образумить их. Напрасно Иван Иванов остался позади и шел один, презирая опасность, чтобы вдохновить их, — люди уползали все дальше, оставляя вилы, лопаты и дробовики. Вскоре и пулемет умолк. Но люди все бежали, давя друг друга, хватая соседей за полы кафтанов, крича «караул». Прапорщик кинулся на лошади перехватить бегущих и спасти «армию», которая могла растеряться в ближайшем лесу. Но опасения его были напрасны. Не слыша позади пальбы и устав от бега, мужики пошли спокойнее. Отойдя километров восемь от Дубовки, «армия» остановилась на привал. Начальник оглядел ее и нашел, что добрая половина участников разбежалась. Вырыли окопы и стали ждать подкрепления из ближайших волостей, поднимать которые услал Хренов своих агитаторов.

А между тем разбежавшиеся по деревням участники этого похода разнесли по местам слух, что Дубовка неприступна и «Хренову голову свернут». Напуганные бабы отправились в стан за своими мужьями… Старосты — ставленники Хренова, стали самоустраняться. Наш Яков вылез из оврага и впервые показался на селе, в котором было безвластие. Онисим Крупнов объявил свою лояльность советской власти, памятуя, что покорной головы меч не сечет. Мы вступили в переговоры с комитетчиками соседних селений, и однажды в малиннике у Якова состоялось первое и единственное нелегальное собрание комитетчиков нашей волости. Было решено восстановить советскую власть немедленно и освободить всех арестованных коммунистов. Все благоприятствовало этому. Возвратившиеся мужики — сельские вояки — были рады тому, что вовремя унесли ноги. Бабы подняли крик, шум и послали общее проклятие «смутьянам», которые задумали на своих полях рыть окопы, «точно их в других местах мало». Я еще боялся возобновлять комитетскую канцелярию, но уж открыто ходил по селу с деловыми бумагами. И ко мне стали приходить жители сами за разрешением на размол зерна или за справкой для приобретения топлива. Так в тылу у белых опять водворилась советская власть. Волостной центр пока находился в руках брата Хренова. Упразднение его произошло тоже без всякого кровопролития. Белая власть к тому времени уже боялась заседать в волостной конторе. Контора была на замке, а старшина с подручными хоронился по укромным углам, боясь улицы и гласности. Члены волкома сидели в холодном амбаре. Их сторожили двое стариков, вооруженных дубинками. Прибывшие в волость ранним утром комитетчики нашли в селе Дымиловке только эту грозную стражу.

— Кого стережете, старцы божий? — спросил Яков, подъезжая к амбару.

— Коммунистов, батюшка.

— Нехорошо своего брата в амбарах томить. Выпустить придется.

— Ваша воля, батюшка. Наше дело подчиненное.

Убежавшие от Хренова мужики, которые когда-то была крикунами и смутьянами, от стыда теперь не казали глаз на улицу. Старшина Хренов убежал к брату, завидя на улице вооруженных людей. Освобожденные члены волсовета и волкома приступили к своим обязанностям. Прапорщик на другой день прислал в волость отряд для «укрощения строптивых». Но, завидя свои деревни, отрядники все, как один, разбежались по домам, откуда бабы их уже не выпускали на площадь. После этого волком вооружил надежных мужиков и отправил в тыл «кафтанной армии».

Начальником отряда был назначен Яков, которого знали все за храброго человека и испытанного солдата, воевавшего когда-то против японцев на сопках Маньчжурии. Небольшой этот отряд двинулся верхом на лошадях. Он выехал около полудни и уже в самый разгар жары приближался к позиции «кафтанной армии».

Стояла та ласковая пора осени, когда уже лист валится не от ветра, а сам собой, сперва тихо кружится в воздухе, осторожно припадает к земле и застревает между иссохшими былинками, став на черенок и отливаясь на солнце багрянцем; когда жниво утоптано стадами и на полях везде кривые дорожки, со следами овечьих копытцев; когда небо сине, даль ясна, леса тихи; когда светит солнце, но нет жары, есть река, а не выкупаешься; в лесу еще пахнет грибом, а грибы все пропали; сады оголены, и за плетнем одна только рдеет красавица рябина.

Вот такой осенью ехали наши комитетчики к Дубовке, и близ того места, где, по их мнению, должны были находиться окопы, в которых засела «армия» Ивана Иванова, они вдруг увидели сбегающих с холма в долину мужиков. Мужики бежали вразброд, хотя не было слышно ни одного выстрела.

— Давайте, братцы, засядемте здесь, в роще, да подождем их, — сказал Яков, — посмотрим, кто это такие и как нам их встретить.

Так и сделали. Спрятали коней в частом березняке, а сами стали настороже, разглядывая — кто с дерева, кто с дороги, кто из-за куста — приближающихся мужиков. Вскоре они узнали знакомцев своих. Ба! Это и был отряд дымиловской «армии», может быть даже самый последний. Но что за вид был у этого отряда! Кто имел кафтан, тот его бросил и трусил налегке, кто был с вилами, тот их оставил. Редко у кого виден дробовик или обрез за поясом. Потом наши различили и огромную фигуру Ивана, двигающегося в центре толпы. Он был окружен «штабными» из белых офицеров. Недоумение комитетчиков было огромное. Они никак не могли догадаться, что бы это могло значить. Не то «армия» ринулась завоевывать тыл и опять восстанавливать старшину, не то она бежит от врага, не то идет встречать комбедовский отряд, воспользовавшись донесением своих соглядатаев из Дымилова.

«Что бы то ни было, — решили комитетчики, — а нам деваться некуда. Надо перерезать им дорогу и захватить их в плен».

Большинство склонялось к той мысли, что-де начинается опять поход Хренова на свою волость для новой мобилизации людей по борьбе с Советами.

Дело же было вот в чем. Дубовцы, увидя это полчище, подступавшее к берегу реки, сообщили о том в губернский город и запросили подкрепления. Подкрепления не прислали, не поверив сразу в серьезность дела, а отправили в те места один аэроплан для разведки, который и застиг отряды Хренова в окопах, тотчас же после бегства от пулеметного огня. Аэроплан стал делать над ними виражи, потом стремительно приземляться и сбрасывать бомбы с песком на обезумевших от страха людей. Бородатые старообрядцы, никогда не видевшие столь грозной птицы, решили, что «сам нечистый дух с большевиками», и первые сломя голову бросились на дорогу, увлекая и остальных. За ними тронулся и штаб, в надежде сохранить резервы своей «армии». Но даже отдаленного намека на ее былую прыть уже не было. Бежали домой простодушные мужики, заскучавшие по своим бабам, по своим избам и по своим мужицким делам. Напрасно Черняков говорил им речи, напрасно Хренов угрожал им тем, что всех их «перевешают большевики», — в ответ на это вояки бросали к ногам начальства вилы, обрезы и топоры, говоря:

— Дьяволы, заварили кашу, сами ее и расхлебывайте.

Всего этого не знали комитетчики и серьезно готовились к схватке. Как только уставшие и запыхавшиеся в беге мужики, дойдя до рощицы, грохнулись на траву, Яков вывел свой отряд из засады и с гиком окружил сборище.

— Сдавайтесь, — кричали комитетчики, — руки вверх!

Но и это было лишнее. Не поднимаясь с травы, мужики вытянули руки вверх, а вместе с ними — и Черняков, и «суходольский царь», и начальники штаба. Услыша знакомые голоса и увидя своих знакомых, мужики просияли.

— Яков Иваныч, дорогой, а мы страх напужались этой стальной птицы. А к вам и в плен попасть не страшно.

Когда комитетчики сошли с коней, то сперва поздоровались с земляками, потом стали отбирать у них дробовики. Как-то так получилось, что комитетчики по малочисленности своей быстро растворились в толпе мужиков, и тут уж нельзя было понять, где «свои», где «чужие». Видимо, это и вдохновило Хренова на отчаянную попытку сцапать покорителей.

Он вдруг крикнул:

— Хватай комитетчиков, ребята, и вяжи! Их мало, а нас много… Не сдавай оружия.

Он врезался на коне в толпу и стал искать Якова глазами. Но никто не стал выполнять его приказание. Тогда Хренов выстрелил в Якова и выехал на дорогу. Затем он быстро исчез в рощице. Кто мог тогда предвидеть, что в этом бегстве таилась для Якова гибель? Впрочем, не будем предупреждать событий. Мужики тотчас же бросились на своих офицеров и повисли на них. И пока Якову бинтовали руку вырванным подолом рубахи, мужики разоружили офицеров и перевязали их.

— На сопках Маньчжурии был, в походе против японцев уцелел, а за своей околицей получил ранение, — говорил Яков.

Он разделил людей на две партии. В одной сгруппировал офицеров и главарей заговора и взял ее под стражу. Всех остальных отпустил на волю.

— Идите и больше не балуйте, — сказал он, — офицер да кулак — вам не товарищи, и это помнить надо.

Мужики разошлись по домам, а главарей пошали обратно в Дубовку.

— Призывай всех своих святых себе на помощь, — сказал Яков дорогой Чернякову. — Эх, Михайло Иваныч, сосед ты мне и не зрящий парень, а язык тебя сгубил, язык тебя довел до могилы. Любил из себя аблаката представлять, ну вот допредставлялся. И даже некому будет вспомнить Цыпочку.

К вечеру они прибыли в Дубовку.

Так закончились тревожные походы в нашей округе. И сейчас в колхозных селах много рассказывают про них. Но все меньше остается свидетелей и участников; старики умерли, молодые за делом многое успели запамятовать, а для ребятишек эти истории так же диковинны и новы, как походы Наполеона и Александра Македонского. И приходится им объяснять каждый факт, для нас, современников, само собой понятный. Между прочим, Иван Иванов был отпущен на свободу и умер сезонным рабочим одного городского предприятия. Все знали, что это «суходольский царь», и часто над ним трунили. Он только улыбался, потому что от природы был не гневен. Советская власть видела в нем жертву его безрассудности, поняла наивную его доверчивость и не причинила ему никакого вреда. Мне показывали его однажды. Действительно, только такой богатырь-бородач с простодушным лицом патриархального мужика и мог внушить мысль хитрым врагам сделать его орудием своего кровавого замысла. Говорят, все убеждали его ликвидировать свою неграмотность, и он уже начал ходить на ликпункт, но так и умер, не приобщившись к печатному слову.

ИНТЕРЕСНЫЙ ПРОТОКОЛ

Горькое лекарство лучше, нежели сладкая отрава.

Из исторических размышлений соседа Василия Березы

Предаю гласности один из протоколов волостного съезда комбедов, который собрался 13 сентября 1918 года. Памятная, суровая, героическая осень! Черновая запись протокола мною сохранена; в ней, судите сами, отражены собранная в пучок воля крестьянских масс, их желания, восторги и опасения, оголенная правда бедняцких надежд; все эти «бураны страстей» — куда как сильнее, нежели, к примеру сказать, даже в сочинениях возвеличенных беллетристов. Вот почему я помещаю протокол здесь в натуре. Выходит, что мое участие в создании этой главы сказалось лишь в литературной обработке документа — и, пожалуй, только. Предупреждаю читателя, что протокол был составлен деревенским грамотеем, притом же наскоро и — «как вышло». Я вытряс из него повторения и многие отвергаемые печатью обороты уж слишком соленой и уж слишком цветистой речи (не до литературных забот было там) и придал кое-какую синтаксическую стройность тому языку, которым излагались речи выступающих. Вот и все, что я сделал, ибо самое содержание протокола никому, по моему мнению, не вымыслить, как нельзя, скажем, запеть, не имея голоса.

ПРОТОКОЛ

собрания Дымиловского волостного комитета бедноты с участием Нижегородского уездного комбеда и представителей от сельских комбедов от 13 сентября 1918 года.

Под председательством Я. И. Ошкурова.

Секретарь — С. И. Пахарев.

На собрание явилось 27 представителей.

В одиннадцать часов дня заседание объявлено открытым.

Оглашен следующий порядок дня:

1. О международном положении в мировом масштабе. 2. О внутреннем положении и текущем моменте. 3. Отчет о работе волостного комбеда. 4. О посевах озимых и учете хлебных фондов. 5. О народном образовании в волостном масштабе. 6. Об удовлетворении класса всех нуждающихся, беднейших и голодающих. 7. О немедленной организации сельскохозяйственных коммун. 8. О саботаже на селе, контрреволюции и спекуляции. 9. О бездеятельности и халатности отдельных членов комбедов, подлежащих немедленному увольнению от занимаемых должностей, и прочие вопросы.

Прежде всего товарищ председатель сказал: «Почтим память погибших братьев: Володарского и Урицкого, сраженных вражеской рукой». Все, как один, встали и обнажили головы. Только после этого председатель огласил телеграмму, отсылаемую Ленину:

«Мы приветствуем тебя, товарищ Ленин, как великого ниспровергателя капитализма и вождя всей мировой революции, и клеймим печатью каинов всех, кто поднял на тебя руки. На белый террор ответим мы массовым красным террором. От всего сердца желаем тебе скорого выздоровления, дабы опять встал на защиту бедноты. Мы хорошо сознаем, что с потерей Советской власти мы потеряем все: и землю, которая теперь наша, и свободу, с которой мы свыклись, и право, которое мы имеем, и власть, которую нам ты дал, и снова обретем свои рабские цепи, и кулацкую кабалу, и плетку урядника, и розги земского начальника, от которых еще краснеют рубцы на наших спинах. Мы понимаем это все и заявляем полным голосом: этому не быть, этому не быть! Всем, кто посягнет на тебя и на Советскую власть, — беспощадная смерть! Каждый к оружию! Да здравствует диктатура пролетариата и беднейшего крестьянства!»

Вне очереди слово предоставили потом председателю уездного исполкома:

— Я должен вам сообщить, товарищи, приятную новость. Получены сведения о падении белогвардейской Казани и Симбирска. (Шум, ликование, слова заглушаются криками: «Ура!» «Да здравствует Красная Армия!») Кроме того, чехословаки, разбитые нашими войсками, бегут во все лопатки, сломя голову. Вот-вот приволжский район будет совсем очищен от банд. Со взятием Казани и Симбирска — революция непобедима. (Крики прерывают оратора: «Да здравствует коммунизм! Да здравствует товарищ Ленин! Да здравствует равенство и братство!») Последний период ожесточенной классовой борьбы пролетариата с врагами рабочих и крестьян требует максимального напряжения их сил для защиты и удержания своих завоеваний. Только уничтожением фронта чехословаков на Урале и на Волге, англо-французов в Архангельске и Мурмане, решительным отпором «союзникам», организовавшим с помощью золота и социал-предателей грабежи Советской России, можно отрубить голову международной гидре контрреволюции и тем спасти Советскую Россию от призрака смерти и голода. Нашему поражению не бывать! Все, как один, встанем на защиту власти Советов, и всякий, кто посягает на нее, встретит наши груди. Только перешагнув через трупы трудящихся, может достигнуть контрреволюция своих черных желаний. Отвечая предателям, стреляющим из-за угла в вождей рабочего класса, мы заявляем, что не одной сотней тысяч голов заплатит контрреволюция за каждую голову наших вождей, ибо мы не хотим вернуться назад к капитализму, не хотим «учредилки» во главе с Рябушинским и компанией, не хотим власти помещиков. Мы, как один, все за Советскую власть и за свою партию коммунистов. Мы знаем, что только она ведет нас по истинной дороге к социализму, только она является подлинной защитницей наших интересов — интересов трудящихся слоев деревни и города. Никто, кроме нее, не захочет повести нас на решительный бой с мировым капиталом, чтобы доконать его и добиться победы рабочих, только она сможет избавить нас от вечного рабства и нищеты. В деревне мы боремся только с кулачеством, а в городе — с буржуазией, так давайте, как один, встанем, скажем интервентам и белогвардейцам: «Вон из Советской России!»

После того с отчетом выступил председатель волкомбеда:

— Организация комитетов бедноты у нас, вы помните, началась в июле по волости и, надо сказать, в некоторых местах проходила с громадным успехом. Только и слышно было: «У нас все бедняки, нам комитет не нужен». А в некоторых местах, где беднота активно пошевеливалась, комбеды создались очень рано, можно сказать, раньше самого декрета о комитетах, они имели тогда название «голодных комитетов», то есть бедняцких организаций по изысканию себе хлеба. Вот штука, вот хитрость: сама жизнь нам диктовала форму власти. В общем, признаемся, мы с комитетами в волости немного запоздали, потому что в некоторых местах комбеды начали организовываться только в сентябре. Теперь расскажу вам структуру волкомбедов. Волостной комитет бедноты состоит у нас теперь из восьми лиц. Вот кто они такие: председатель, заместитель председателя, секретарь, три члена, двое писцов. Разделяется он на три отдела: внутренний, продовольственный и по борьбе с контрреволюцией. Внутренний и продовольственный работают сообща, а отдел по борьбе с гидрой работает совместно с волостным комиссариатом по борьбе с контрреволюцией. Работа, братцы, очень тяжелая у них. Сами по себе знаете, ребята не знают ни сна, ни покоя, оберегают день и ночь нашу власть. Разъезжают они по волости, отбирают оружие, которым враги разят нас в спину, составляют протоколы, ловят спекулянтов, которых завелось, как блох в тулупе, арестовывают вредных элементов и препровождают их в уездную Чрезвычайную комиссию. Одним словом, работы по горло. Ни сон, ни еда на ум нейдут. Но ребята и не жалуются, знают, что лес сечь — не жалеть плеч. Продовольственный отдел пока не все взял на учет, хотя это и входит в его задачу. У нас в волости производится реквизиция очень вяло, излишки не все выявлены; это, братцы, не фасон. Кулак, как барсук, прячет добро в землю, саботаж целиком не сломлен, спекулянтов — пруд пруди, шептунов, сплетников, паникеров — до лешей матери. Гляди в оба, ребята, время упустишь — не догонишь! Понатужься, ребята: по окончании реквизиции удовлетворим всю бедноту волости годовой нормой, а весь излишек немедленно отправим на ссыпные пункты. Пока удачно сдали государству скотину, сено, солому. Вот с хлебом, прямо скажу вам, чертовски плохо. Вы здесь собрались, чтобы рассказать о наших делах, так вот теперь слово вам, а я буду слушать.

Товарищ Осьмаков:

— Я собрал сход и сказал: «Мужики, хлеб следует учесть, описать, стало быть, чин-чином». Кулаки — плотный народ, на меня набросились волками, кричат: «Ты, лоскутник, разделил нас на кулаков, на бедняков, чтобы легче было грабить и сделаться диктатором на селе», — и стали требовать, окружив меня, отчет, куда я девал хлеб, скот и фураж. Но я — тоже обожженный кирпич. Я сказал, что все отправлено в доблестную армию. Тогда один из них сбил рукой с меня фуражку, крикнул: «Врешь, большевистское рыло, продал да прокутил с бабами».

Члены комбеда выручили меня, и я кое-как вырвался. Но вскоре узнал, что в село должна прибыть подвода с самогоном для спаивания молодежи. «Ох, — думаю, — попал, как сом в вершу, будет резня, потечет наша кровушка». Явно готовились к восстанию, кое-кто уже наспиртуозился. Кроме того, вызнал я, что они везли и оружие: старые дробовики и охотничьи одностволки. «Ну, — говорю сам себе, — товарищ Осьмаков, надо их обезоружить» — и стал ждать со своими товарищами эти подводы в проулке. Кругом — глаз выколи, тьма-тьмущая. И вот, в полуночь помчались две подводы мимо нас, как вихорь; тут мы принялись стрелять в воздух и взывать: «Эй, остановитесь! Застрелим на месте!» Они остановились и спешно стали сбрасывать самогон в крапиву. Все были пьяны в стельку, сильно матерились, ругали комитетчиков и обещали им «пересчитать ребра, скулы своротить» и все в таком роде. Надо было их арестовать, а как это сделаешь, когда они при наганах. Я велел им идти в избу, но они отказались. Говорят: «Будь доволен, что отдали самогон. А приставать станешь, так отправим тебя в Могилевскую губернию, Мордасовского уезда, на Зубцов погост». Люди эти были мне незнакомы, ввязываться в ссору с ними было опасно. Они повернули назад, свистнули и поехали с песней, ругая большевиков и хваля эсеров. Только что я успел войти к себе в избу, как вослед за мной кто-то пошел по сенцам, грохоча и разговаривая. Дверь отворилась, и вошли эти самые молодцы: «Желанный гость зова не ждет, — вскричали они и стали посередине пола. — Ну, хозяин, рад, не рад, а говори: «Милости просим». Жена устилала постель, она вскрикнула при их ужасающем виде и убежала к печи, а ребятишки завыли и бросились вслед за ней. «Отдай нам самогон, иначе череп твой расколем надвое», — сказали они и подняли надо мной наган. «Самогон вы сбросили в крапиву, — ответил я, — идите и ищите сами». «Нет, ты сам неси». Я понял, конечно, что они хотят меня выманить из избы и прикончить в темном месте. Идти я наотрез отказался. Тогда один из них ударил меня наганом в голову. Тут я упал, и остального ничего сам не помню. Рассказывали потом, что жена выбежала на улицу и стала кричать: «Караул!» Тогда молодцы убрались из избы. В это время я очнулся, схватил винтовку и побежал за ними. Но как только я выбежал на зады, выстрелил им вослед, то сзади из сада тоже начали стрелять в меня мои супостаты. Я понял, что если я теперь побегу в открытое поле, мне — капут. Я метнулся по гумнам искать пристанища. Наконец я забрался в большой омет соломы. Стрельба вскоре прекратилась. Я слышал, как они искали меня за овинами, разрывали ометы, стреляли в них, ругались и спорили, прошли мимо моего омета, два раза в него выстрелив, но, к счастью, не задов меня. Я сидел там, задыхался, но не шевелился. Но в это время, пока я там сидел, пьяницы пришли к моей жене, избили ее в кровь при детях, выколотили окна моей хаты, прикарманили государственные деньги вместе с сумкой, которые я приготовил отнести в волость, скомкали и забрали женины сарафаны. «Жулики! Грабители! Самозванцы! — кричали они всю ночь на улице, имея в виду комитетчиков. — Мы вас в бараний рог согнем… свяжем по ноге и пустим по полой воде». На другой день волостная наша чека обезоружила село, нашла в нем бомбы и обрезы, а вредных мятежников отправила в город. Теперь стало легче работать. Хлеба пока доставили пятьсот пудов на ссыпной пункт. Сам знаю, что по нашему селу это мало, очень мало, но стараюсь. Вчера сдал еще хороших овчин семь штук.

Председатель:

— Все вы слышали об ужасной гибели председателя комбеда, товарища Лутошкина, который был предшественником Осьмакова. Во время сельского собрания враги потушили лампу и задушили его под столом. Напоминаю об этом в связи с тем, что говорил товарищ Осьмаков, и предлагаю почтить память вставанием. (Все встают, обнажают головы). Товарищ Лутошкин проводил классовую политику в деревне, и вот церковный староста да кулаки подкупили хулиганов, которые привязали мертвое тело нашего товарища к хвосту кобылы и пустили его по дороге с плакатом: «Всех вас это ждет». (Все садятся вслед за председателем). Слово предоставляется товарищу Ерофееву из Хмельной Поляны.

Ерофеев:

— Ночью влезли кулаки в хату, где была наша канцелярия, над бумагами вдоволь поглумились, потом их выбросили, втоптали в грязь или раскидали по селу. Крышу с избы нашей сорвали и солому развеяли по ветру. А четыре стены разобрали и на околицу свезли, а там подожгли. И когда мы выбежали, то наша канцелярия догорала, а на месте ее осталась куча головешек. Предатели и разбойники! Вот только одно про них и скажешь. Не дают они нам ходу, пугают чехом и французом, говорят: «Когда эсер опять вернется, так будем на комитетчиках воду возить, а мясо их на сковороде жарить». Товарищи, неужели это время придет? Неужели мы все потерпим? Гады, гады! Смерть! Смерть вам обязательная. В это верим и с этим умрем. Я кончил.

Тавлинкин:

— В нашем сельсовете — явные саботажники. Бедняки должны дружнее взяться за работу. Сам председатель Совета перед нами куражится, выходит на улицу и с кулаками гуторит, и нам не подчиняется: «Я вас выше, — говорит, — вы только комитет, да из нескольких лиц, вы сами себя выбирали, а я — Совет, и у меня власть надо всем сельским миром. И выбран я целым селом. Идите вы ко всем чертям!» А члены комитета, прямо скажу, робеют. (Возглас в зале: «Деды наши робели, а мы не должны робеть». Другой возглас: «Наступай смело. А за саботаж арестовывай»). Теперь скажу о комиссаре милиции два слова: пусть не отпускает арестованных кулаков. Вернется он, толстопуз, из волости и опять за свое, а массы говорят: «Кляни комитетчиков, ругай их в хвост и в гриву, все равно за это ничего не будет».

Председатель:

— К сожалению, надо признаться, что еще до сих пор нормальные отношения между комитетами и сельсоветами не налажены. Как общее правило, в нашей волости между ними вражда. Это вызвано подозрительным составом сельсоветов, на что и следует обратить волсовету внимание. Слово предоставляется товарищу Дурылину из села Дымилова.

Дурылин:

— Из-за недостатка семян много у нас в этом году не засеяно земли. Мельницы на учет не взяты, сенокосы разделены подушно, а значит, неправильно, перепись урожая не производится, на почве раздела земель происходят кошмарные явления: друг дружку режут, поджигают, каждый день в улице мордобой, сладу с ними нету. Хлеб с экономических земель расхищен еще снопами, и кто виноват, неизвестно. Совет, состоящий из кулаков, совершенно бездействует. И хотя я считаюсь председателем комбеда, но никто меня не слушает, а члены ко мне не ходят, боятся кулаков, говоря: «Они головы нам сломят». Товарищи, чистая беда, помогите.

Председатель:

— Странно говорит товарищ: «помогите». Если вы ртом глядите, а не глазами да кулаков боитесь, в норы забились да сидите сложа руки, — кто вам поможет? Вы, как слепые, по пряслу бродите. Смешно слышать: «Члены боятся к председателю идти, как бы кулак не заметил». Может быть, вам даже стыдно, что вы комитет создали, может быть, вы стесняетесь? Кулаку это не нравится, видишь ли… Тогда, товарищи, вам надо свадьбы делать, хоровод на улицах водить, а не общественным делом заниматься. Вы что ногайская лошадь у колоды: сама своего сена боится. (Оживление, сдержанный смех в зале.)

Вопрос к председателю:

— Что делать с теми из горожан, которые приносят на себе товар в деревню в обмен на хлеб: чай, сахар, керосин, сапоги, мыло, хомуты, тряпки?

Ответ:

— Я думаю, что до сих пор было у нас послабление. Глядели мы на это сквозь пальцы, ловили ртом галок. Теперь надо все это конфисковать.

Вопрос:

— У нас реквизируют хлеб по пять рублей за пуд, а сапоги в городе мы покупаем за двести рублей. И заработать крестьянину негде. Неужели это положение можно считать нормальным?

Ответ:

— Это положение, разумеется, ненормальное и временное. Надо знать, что виной всему разруха, а причина разрухи — капитал… С вопросами кончили, товарищи! А сейчас кто хочет говорить? Товарищ Долгополов? Пожалуйста, товарищ Долгополов.

Долгополов из села Кужутки:

— У нас в селе одни бедняки, а буржуев нет. (Возгласы: «Ловко! Неужели?») Но обязательно велят находить буржуев и расслоять. У нас приговор есть, принятый сходкой, что расслоять нас не надо, мы все одинаковы. (Гневные выкрики: «Лишить его слова, в Кужутках все подкулачники!» Председатель: «Пускай говорит». Долгополову: «У вас — чистый рай, даже ругнуть некого»). Ругать надо, ежели человек, к примеру, вреден, но когда всех крестьян-тружеников называют кулаками и мироедами, я страшно возмущаюсь. (Смех в зале.) Почему крестьян называют кулаками? А все потому, что они любят и ценят свое добро, которое нажито собственным трудом. У нас выкачивают хлеб по пять рублей, а сапоги стоят двести рублей. И приходится покупать, босым не станешь ходить. А заработать крестьянину негде. (Разговор в зале: «Из какого он села?» — «Кужутский». — «Ну, так там действительно все одинаковы, все толстосумы».) Граждане, вы мне не даете говорить. (Председатель: «Говори, говори!») Нет, ладно, я кончу. Как бы беды не нажить.

Председатель:

— Я думаю, что к товарищу в село надо будет направить рабочий отряд, он там пощупает. (Хлопают в ладоши в зале и кричат: «Вот именно!») Слово предоставляется заведующему волостным отделом народного образования товарищу Козыреву.

Козырев стоит, ждет, когда стихнут, начинает тихо, спокойно и кончает громко, с пафосом:

Товарищ, верь, взойдет она,

Заря пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена!

Россия встала ото сна. Я хочу обратить ваше всеобщее внимание, дорогие товарищи, на великое дело народного образования. Все трудовое население страны, во что бы то ни стало, должно быть образованным и высокообразованным. Пускай мальчики, окончив сельскую школу, без экзамена идут все дальше и дальше и так — до самого высшего учебного заведения или до Академии наук включительно. Пускай все учатся, все читают и все сочиняют, чтобы заблестевшее на небе солнце свободы не померкло во тьме невежества.

Сейте разумное, доброе, вечное,

Сейте, спасибо вам скажет сердечное

Русский народ.

Но, товарищи, надо прямо сказать: учителя сидят голодные, без свету, без дров, и многие комитеты бедноты плюют на их нужды. Один учитель, двадцать лет подвизающийся на ниве народного просвещения, вчера принес мне кусок хлеба, выпеченный из отрубей, из осиновой коры и жмыха. Товарищи, он был испечен утром, а вечером руби его топором — и топор об него иступишь. Для содержания школ, этого рассадника света, надо взять контрибуцию с деревенской буржуазии, — ее дети в школах тоже учатся, тоже пользуются светом знания. Да, товарищи, беднота должна подняться вверх, а ее место — заступить кулаки, они упадут вниз. И тогда восторжествует человеческий разум, пролетарский светильник разума воссияет над миром, и тогда наступит рай и братство во всей вселенной.

Верьте, братцы, погибнет Ваал,

И вернется на землю любовь!..

(Аплодисменты!)

Председатель:

— Товарищи, вопросы культуры вообще и культуры быта иногда забываются вами, а это неправильно. От некультурности рождается хулиганство на селе и даже бандитизм. С молодежью надо работать, иначе силы расходуются не по назначению. Кстати скажу, культурные имения, где есть породистый скот: коровы, овцы, свиньи, хороший дом — все взять на учет, а не расхищать. Книги из помещичьих библиотек заберите и читайте сами. Картины или там иностранные книги отправьте лучше в город. Сады возьмите на учет, пользуйтесь, но деревья не ломайте. Пчеловодство тоже не оставляйте без надзора, только ульи не делите, как это сделали в некоторых местах: всем роздали по улью, пчелы вымерли, а ульи пошли на дрова. Слово Чиркина.

Чиркин:

— Да вот, к примеру сказать, у нас сын кулака, дезертир, не дает всему селу покою: ворует у соседей овец и куриц, жарит их в лесу с приятелями, отбирает на большой дороге у баб яйца, воблу и деньги, останавливает подводы и недавно ограбил почтальона. И ничего не смогу поделать, чистый разбойник, да еще грозится: я всех комитетчиков в волости выведу. (Председатель: «К вам давно наша чека собирается»). Вот бы хорошо-то. Уж как настрахались-то мы! И, кроме того, прошу оказать мне помощь, потому что мужики меня не слушаются, а сельсовет с ними заодно. Весь красный лес государственного значения сведут, хотя и без нужды. Везут и день и ночь. «Все теперь народное, говорят, — нечего стесняться. Раз мы хлеб даем государству, то вправе и государственный лес себе взять. Квиты».

Слово берет председатель комитета бедноты села Тихие Овраги товарищ Ошкуров. Ошкуров:

— Село наше резко расслоено. Много бедноты. Есть и кулаки. Мельники, торговцы, спекулянты. Наш мужик хитер и изворотлив. Близко станция, в город на заработки уходит от малоземелья, там кое-что узнает, на ус мотает. Сейчас у нас все спекулируют, кто имеет возможность. Но комитет как будто прочен, друг за дружку стоим горой, у бедноты настроение боевое, хорошее. В сельсовете сидит фрукт, но и то хорошо, что он мне не мешает. Беднота наша хлебом обеспечена не в полной мере. Волкомбед запретил распоряжаться нам на местах экономическим хлебом, а штрафами, да контрибуциями, да подачками с мельниц немногих прокормишь. Весь помещичий хлеб сдали государству. В этом мы преуспели. Зато упустили время учета урожая. Зажиточные, ссылаясь на погоду, оттягивали время молотьбы, а тайком в банях обмолачивали снопы и утаивали цифру обмолота. Кулаки у нас шелковые. Держу я их в ежовых рукавицах, не в пример прочим. Имею я с ними и связь чисто корреспондентскую. Они систематически угрожают мне в анонимных письмах и петлей, и кнутом, и топором, но этой корреспонденции я не боюсь. Конечно, как и везде, они вредят нам. Сожгли экономическую солому. Гады еще шипят. Во время мобилизации лошадей попортили их, сопротивлялись. Кто-то пустил слух, что лошадей угонят в Германию. Все мельницы у нас взяты на учет. У попа отобрана упряжь. Роздана бедноте кулацкая говядина. Беднота удовлетворена пока жильем, топливом и нормой хлеба. Больше сказать нечего. Пусть скажет Гнедой, он мне сосед, как у него дело идет.

Гнедой:

— Я не прочь сказать, как у меня дело идет. Урожай учли в копнах и подсчитали, что умолот шесть пудов с копны. Зерно взвешивалось тотчас же после обмолота. Норма крестьянам по пуду в месяц на душу, потом попам и учителям по тридцати фунтов, потому что эти люди легкие. Мой помощник увез с тока телегу ржи и скрылся. Говорят, он пьянствует со вдовами где-то около города. Из города ходят много нищих и ребятишек, они ревут, и, глядя на них, бабы наши тоже ревут, но помочь ничем не могут. Население очень и очень тоскует и тревожится. Кулаков у нас не очень много, но много крестьян, жадных до керенок. Они жалуются на недостаток соли, железа, керосина, на невыдачу пайков красноармейкам. Рабочие Нижнего вымели немало мусора из своего города. Товарищи, он к нам поплыл, потому что село наше на большой дороге. Помещики, жандармы, урядники, городовые, переодетые в штатское, или в солдатские шинели, или в мужицкие кафтаны, под голодающих крестьян из неурожайных губерний, проходят через село и мутят народ. Но приглядитесь к ним или перекиньтесь с ними словами, — и сразу видна сова по полету. Это — чистая беда, товарищи, сколько их шляется по нашей раздольной большой дороге. А монашек и того больше, — как комаров в летнюю пору. У нас под боком три монастыря, монашек этих да монахов, как цветник, слава тебе господи. Осиные их гнезда поразорили, так теперь они разлетелись в разные стороны. Ну, сидели бы в норах, как тараканы, ну, гнусили бы псалмы себе под нос, нет, они ехидно вредят нам, как умеют. На вид они кроткие, как ягнята, но по подлости — матерые волки. Шепчут мужикам ласковые речи про нашего брата и слово «товарищ» произносят с какой-то подлой усмешечкой. Недавно у нас поселилась якобы портниха, девкам платья все шила. И то дело. Я велел ей дров привезти и нашел мастера, чтобы вычистить машину. Только слышу-послышу, бабы говорят: «Коммунисты — это все больше из шантрапы, образованные страны этого потерпеть не могут». — «Это, — говорю, — откуда вы узнали про образованные страны? Разве много вы путешествовали? Два раза были в кузнице да один раз на мельнице». — «А это, — говорят, — есть такие люди, которые про всякие страны читали и сами французские слова умеют выговаривать». Французские? Взяло меня зло, сделал я обыск у мадамы, — и этих самых золотых колец, сережек, всякой всячины по бабьей части выгреб у нее видимо-невидимо. И что же: «портниха» эта оказалась буржуйкой из города, женой трактирщика Сметанкина, а приехала спасать свое добро в деревню под видом: «ах ты, бедная, бедная швейка».

Председатель:

— Скорее надо создавать бедноте коллективное хозяйство, которое лучше всего разрешит и продовольственный вопрос и попутно уничтожит все зло в деревне: спекуляцию хлебом, мошенничество, продажу самогона и питье его, хулиганство, бандитизм, нищету, голод, бескультурье…

Аношечкин (прерывая председателя):

— Вот это самое бескультурье и есть главная загвоздка. Мы считаемся хорошим комитетом, но дело иногда из рук валится: ни одного в комитете грамотного. Получим какую-нибудь бумажку и понять не можем, что к чему. Чужим не доверяем, а свои в этом слепы. Брать грамотного подкулачника к себе в компанию не хотим — все карты наши спутает. И поэтому просим волкомбед прислать к нам грамотного комитетчика из другого селения. Мы его прокормим, обуем и оденем. Вообще у нас большая нужда в грамотеях, потому что нутром мы чуем, куда идти, а насчет газет или сказать что-нибудь о политике — люди вовсе никудышны.

Председатель:

— Объявляется перерыв, поговорите и покурите.

Вынесена нижеследующая резолюция:

1. В случаях, когда отказываются крестьяне засевать землю, отбирать ее и передавать комбеду. 2. Как можно скорее приступить к общественной ссыпке всех продуктов. 3. На руки нуждающимся выдавать по норме, установленной декретом. 4. Все комитеты, не ссыпающие хлеб, распустить. 5. Укрывающих хлеб арестовывать и препровождать в ревтрибунал. 6. Сопротивляющихся расстреливать беспощадно. 7. Сельсоветы, не оказывающие поддержку комбедам, переизбрать. 8. Немедленно приступить к общественной обработке земли, для чего обязать комитеты организовать общественное пользование орудиями обработки. 9. Принять меры к организации сельскохозяйственных коллективов. 10. Стремиться к созданию комячейки на селе.

КОНТРИБУЦИЯ

Мягкостью не сделаешь врага другом, а только увеличишь его притязания.

Саади

В лютую стужу входит к нам в канцелярию длинный как жердь мужик в дубленом романовском полушубке и в расписных богатырских пимах выше колен. Лицо у него цвета очень хорошо обожженного кирпича. И все в нем дышит крепостью и силой. Он жмет наши руки, хрустят наши кости. Он садится на табурет без приглашения. Вид его выражает достоинство и открытое презрение к нам. Это Семен Коряга, пчеловод. У него полон двор скотины, большой сад с антоновскими яблонями, вместительная пятистенная изба под железной крышей, полна изба ребятишек и три снохи. Все у него в семье трудятся от зари до зари. И все у него ладится, и в селе ему полный почет — крепкий рачительный хозяин, разбогател, не прибегая к наемной силе. Ходит он по селу, как старшина, бывало, судит открыто и резко. Яков никогда не стращает его — не хватает духу.

Яков его побаивается, вот и сейчас заметно волнуется… не к чему прицепиться — формально не кулак, а фактически богаче его на селе нету. Эсеры при Керенском ладили его в земельный волостной отдел, он сказал партийным эсерам: «Зачем мне туда? На то место любой жулик пойдет…»

— Что случилось? — говорит Семен строго.

— Сеня, вычитай ему постановление комбеда, — говорит сухо Яков, сидя у печки на корточках и не оглядываясь ни в мою, ни в его сторону, — что там гласит закон… насчет Семена…

Я развертываю протокол с очередным постановлением и читаю:

«В силу постановления ВЦИК по реализации десятимиллиардного чрезвычайного революционного налога на буржуазию… Семену Коряге… гм… да вот… имеющего три коровы, лошадь, пасеку… дом под железной крышей, обложить — двести рублей и еще опарницу меду для членов комитета…»

— Гм, — удивляется тот, — сладкого беднота захотела. На сладкое, вишь, потянуло. В господа проситесь. Видать, у комитетчиков губа не дура…

— На сладкое все падки, — соглашается Яков.

— Смотри, не отрыгнулось бы горьким, Яков Иваныч…

— Уж не грозить ли ты мне вздумал?

— Я не грожу, — спокойно говорит Семен Коряга. — Мне жалко тебя, дурака. У тебя жена, баба работящая, бога чтит, людей стыдится, у тебя малые дети, тебе надо об них подумать, а ты стал миру, как бельмо на глазу. Народ перевертыша ждет, и вот придет перевертыш, ведь тебя в клочки растащут, глупец. Труба тебе, форменная труба. Эх, Яшка, Яшка, за какое богомерзкое дело взялся, ну-ка, ты. Денной грабеж. Хуже стал ты Ваньки Каина. Тот по крайней мере своего не обижал, драл как сидорову козу купца, барина, казну грабил. А ведь ты на своего брата, мужика, руку поднял, дубина стоеросовая. Погляди, кто у тебя в компании, ни одного порядочного человека — гольтепа. Назвался вдруг комитетом — и в чужих карманах давай деньги считать. Ну, занятие. Тьфу, срам один, да и только. Само место-то ваше поганое, где вы собираетесь, ни иконы в углу, ни порядка, ни чину (он показывает на окурки на полу, на светлое четырехугольное пятно на том месте на стене, где висели иконы). Вот пойду домой сейчас и вымоюсь, дух у вас в комнате и тот псиной отдает.

— Контрибуцию не дашь, стало быть? — прерывает его Яков спокойным тоном.

— Нет, так вот и принесу тебе, держи карман шире.

Семен Коряга оттопыривает карман своего исполинского полушубка и склоняет голову набок, имитируя свою готовность расплатиться.

— У меня с рук мозоли не сходят. У меня в доме семнадцать душ. Кормлю всех сам, к чужим с нуждой не хожу. А от вас только и слышишь: дай, дай, дай… На полосе с собой я ни одного комиссара не видел. Ни одного партийного не видел. Вот ты не знаешь, которым концом в руку серп берут…

Мужики всегда упрекали Якова — вечного бобыля — за отрыв от земли, точно его вина это была, а не беда. И это ему было всего горше.

— Можешь идти, — резко говорит Яков и поворачивается к нему спиной. — Сеня, запиши с него штраф еще сотню за саботаж.

Семен подходит к моему столу, заглядывает ко мне в бумаги, в которых ничего не понимает (он неграмотный), и говорит, опуская свою руку мне на плечо, которое сразу наливается болью.

— Хороших родителей сын, а туда же, за шантрапой… Ой, время, время… Помяни мя, господи, егда приидеши во царствие твое. В этом месте, чай, и креститься-то грех.

И, обращаясь к Якову, говорит дразнящим тоном:

— А ты вели записывать еще больше, все равно ведь ничего не дам.

Яков знает, как выдерживать характер, как людей переламывать.

— Сеня, повысь штраф до двухсот пятидесяти. Выйдет так: сотня за саботаж, сотня за оскорбление советской власти, пятьдесят за злобную дискредитацию меня, как бедняцкого представителя на селе.

Семен Коряга поднимается и презрительно глядит на него. Потом, останавливаясь на середине пола, качает головой.

— Ах, ты господи, власть… говорит и не улыбается. Бывало, урядник с шашкой идет по селу, на одной пряжке солнышко играет так, что слепнешь, и вдруг на́ тебе — власть сидит у печки, махорку глотает, оборванец…

Он меняет тон на грозный, торжественный и выпрямляется во весь свой рост.

— Придет время: на коленях у меня будешь ползать, да поздно. Подумал бы об этом, комитетчик. В Чупалейке такого угробили, в Старой деревне — прикончили, в Богоявленье — боятся в комитет вступать… Народ без конца не может терпеть беззаконие. Народ хозяина русской земли ждет…

Он подымает палец к потолку:

— Пры-зы-дента народ ждет… Все белые генералы за пры-зы-дента встали горой и на нас идут, и весь мир на Расею идет. Бесчинства на земле не потерпят. И тебе бесчинствовать не больше, как неделю-другую. Подумай о душе, ведь ты умный мужик, хоша и сапожник. Мне твоих ребятишек жалко.

А Яков отвечает:

— Ты сам, Семен, — мужик умный, а говоришь глупости. Трудовая власть утвердится на земле. Сенька говорит, что это — закон физики… Неужели ты не поймешь, что все, что делается — это делается по неизбежным законам природы, которые нам не осилить… Социализм будет. Это точно — как дважды два четыре — доказано Марксом и Энгельсом… а на практике введено Лениным, чему мы с тобой свидетели. Так зачем ты, Семен, своими контрреволюционными разговорами мне всю душу вымотал?.. В печенках ты у меня… Вот где… — Яков тычет себя в бок кулаком.

— Не слыхал я таких ученых. Иностранные. У вас и слова-то не православные: конфескация, контребуция, эсприация… Русское слово, оно завсегда ясное: полоса, работа, порядок, добро, свобода. Школьнику ясно. Прощай. Не обижайся, власть — она слуга народная, народ обидит — утрись, а не перечь. Так-то в писании сказано. Деньги, может, и дам, но под расписку. Напишешь, что взял с меня силком, по принуждению, чтобы назад потом вернуть, когда изберем прызыдента…

Он берется за скобу и склоняется у двери, как знак вопроса, но еще не уходит. Он никогда не уйдет до тех пор, пока капитально не отругается. Мы знали его нрав и в этом ему не перечили.

Яков продолжал греться у печки, а я стал приводить в порядок свои бумаги. К чести его надо сказать, Коряга не употреблял площадных выражений, упаси боже, — он сам затыкал уши, когда при нем «небогочинно» выражались, но зато был величайший мастер на всякие «дозволенные» выражения. Словарь его был неисчерпаем, крайне разнообразен и необычайно выразителен. Он пугал Якова адом, сопричислял его к разбойникам, ставил его ниже воров, вспоминал ему каждую выпитую в гостях рюмку и попрекнул пьянством, словом, не было в природе такого порока, которого он не отыскал бы в нем.

— Я — трудящийся. С кого дерешь? Меня к барину в покои не пускали. Бывало, графу доложат: «Коряга с медом приехал…» — «Напойте чаем…». И сам даже не выйдет. За обед не сажал — в салфетку сморкаюсь… Один раз он жаловался на порубки мужиков, я возьми да скажи: «Большая от того пользительность народу». Так он три дня хворал и не велел мне на глаза показываться… И считал меня разбойником. Выходит, я за народ страдал… А теперь в буржуи попал… Значит, граф был прав, когда говорил нам: не радуйтесь, придет и ваш черед… И пришел…

— Конфискации, контрибуции временны и вызваны крайней необходимостью молодой России, — говорит Яков, — понять должен ты…

— Измываешься ты, плут, над нами, глотку нам зажал, Искариот, слово не даешь вымолвить, житья от тебя не стало на селе, хуже чумы ты, страшнее холеры… Постой, придут чехи, повесим тебя, паршивого пса, на первой осине, как Иуду.

Потом он плюнул три раза в три места и, сильно хлопнув дверью, вышел.

Вернулся тут же.

— Родзянку повесили?

— Не знаю.

— Будто бы позвали в Кремль. Спросили: «Помещик?» — «Помещик». — «Ну, раз помещик, то должен быть повешен». Скажу — правильно. Век лодырями жили. Но ведь тут — жулик! Дубина стоеросовая… Кого в дугу гнешь?

Ушел.

— Какой грубый разговор, — говорит Яков и облегченно вздыхает. — Какой тяжелый разговор. Подождем, Сеня, тех, которые посмирнее.

Бесшумно входит, торопливо снимая шапку еще на пороге, маленький, сухонький старичок с жидкой длинной бороденкой, как у святого аскета, и с благообразным ликом. На нем лапти, старые, худые, веревки прелые и на плечах чапанишко, состоящий весь из заплат. Полы этого чапанишка волочатся по земле, так что старичок, когда ходит, то наступает на них, спотыкается и путается.

Еще не успев притворить за собою дверь, он уже начинает старательно креститься на угол, где висит на гвозде пачка комбедовских бумаг, и потом кланяется низким поклоном отдельно мне, отдельно Якову, отдельно шкафу с книгами и затем уж смирно останавливается у притолоки.

— Проходи, дедушка Филипп, вот табурет тебе.

— Нет уж… я постою уж, бриллиантовые, ноги некупленные.

— Да ты проходи смелее, — говорит Яков и тащит его за рукав. — Зачем церемонии разводить?

— Нет уж, я здесь уж, как подобает мне… у порожка, как-нибудь уж…

— Да зачем тебе у порожка?

— Нет уж… бывало, в волостной конторе…

— Да зачем вспоминать, что бывало, да сплывало… Проходи… садись.

— Никак не могу… Такое наше дело. Властей трепещем… Властям да повинуемся.

Наконец Якову надоедает вся эта канитель, и он сам подходит к порогу, у которого стоит Филипп Смагин и держит шапку обеими руками и в такт своим и нашим речам все кланяется.

— Ты знаешь, по какому делу мы тебя вызвали?

— Откуда мне знать, золотые мои. Человек я темный, старый, больной… Сижу на печи день-деньской… Света божьего не вижу.

— Читай, Сеня, нашу резолюцию.

— Филипп Смагин, — читаю я тихо, чтобы не оглушить старика цифрой обложения, — шерстобитка, крупорушка… Торговля бакалеей… Промышляет дегтем и прочее… Очень крепкое хозяйство… мельница, дом под железной крышей, чалый жеребец, ягнята, овцы, курицы… сам-друг… всегда наемная сила… Тысяча семьсот рублей… и два пуда сахару для нужд комбеда…

Филипп тяжело вздыхает…

— За что это, сынок? — спрашивает он ласково. — За какие такие тяжкие провинности?

— Налог на сельскую буржуазию, — отвечаю я, — в пользу государства пролетарского, сжатого со всех сторон врагами, и бедноте села на пропитание… единовременная контрибуция.

— Контрибуция? Так-так. Слово-то, видать, иноземное, заграничное — контрибуция… Как же его понять надо?

— Ну — налог, обложение…

— По случаю чего?

— За эксплуатацию… народа…

— Эксплотация… опять темно, соколик…

— За угнетение народных масс… батраков и…

— Дешево плачу, что ли? Дороже всех плачу… И батраки премного довольны… любого запроси… Сколько с меня?

— Тысячу семьсот рублей…

— С превеликим бы удовольствием, милок, с превеликим бы удовольствием, кабы деньги были… достатки были… Почему и не помочь… Я всегда был исправным плательщиком. Бывало, урядник так и говорил: Филипп Смагин — самый коренной плательщик в селе Тихие Овраги. А при покойном убиенном графе, даруй господи покой его кроткой душе, Петре Аркадьевиче Столыпине, меня на отруб посылали, да я не пошел. С народом, думаю, хоть и тесно, зато душе веселее. Н-да. Контрибуция, значит… Новая власть — новые порядки. Раньше контрибуций не было… Все по-новому, вместо бога — в удобрение веруют. Не нам судить, конечно… Для властей я всегда чем богат, тем и рад, голубчики мои. Посудите сами, касатики, какая теперь торговля. Простой соли и той нету. Я сам на коробок спичек занимаю у шабров, а вы — налог… Живем мы два старика: ни помощников сыновей, ни богатых сродников… как былинка в поле… нет, вы больно ошиблись… Вот все, что на мне да на старухе… Господи, помилуй меня, грешного. Времена-то какие пришли смутные, и не поймешь, что деется… брат на брата, сын на отца…

— Так ты, выходит, воздерживаешься, дедушка, от государственных повинностей? — спрашивает Яков.

Тот охает и кутается в чапан. Огромные синие заплаты сияют на этом столетней давности заскорузлом чапане. Слеза дрожит на стариковских ресницах.

— Наш век короток, заесть его недолго. Обидеть больно просто беззащитного. Заесть — это раз и готово, одним моментом.

— Никто твой век заедать не собирается, ты только деньги давай да не плачь. На твой век тебе хватит. Ведь мы знаем, денег у тебя много.

— Рад бы не плакать, да слезы льются. Горе молчать не станет.

Старик долго размазывает по щекам слезы рукавицей и все вздыхает, и все выговаривает жалобные слова.

С тех пор, как я живу, я помню его все таким же, он ничуть не стареет. Личность эта окутана для меня дымкой таинственности. Когда я дома заговариваю о нем, мать тут же обрывает меня:

— Филипп — бог ему судья, — и замолкает. На селе его не любят, никто с ним не дружится, и сидит он всегда одиноко на завалинке, грея лысину, а ночью ходит по огромному своему саду и стучит в сковороду, но к нему и так не лазают в сад, его все боятся. Почему боялись?

Отец мой называл его человеком без совести и чести — «отца родного проглотит…» Словом, старшие унесли секрет в могилу, и только кое-что пришлось услышать о нем краем уха. Было странно, что одинокий тесть его — бессменный староста церковный, который всю жизнь готовился ремонтировать церковь и собирал на это средства, скоропостижно вдруг скончался. И после него, к общему удивлению, ничего не осталось, кроме двух старинных пятаков, а в церковной кассе — одни копеечные свечи. Ахал народ, ахал и удивлялся, а вслух не выговаривал домыслы, ибо даже поп, учительница и староста боялись Филиппа. Говорили, что с ним дружат «большие господа» из города и что особенно страшен Филипп для «политикантов», которым от него досталось в 1905 году. Будто бы Яков сам пострадал через него, будто бы собственного и единственного сына отдал Филипп в руки полиции, сын тот умер в Сибири. Зато получил Филипп большую медаль, которую надевал по праздникам. Ох, недаром, недаром же проницательный Яков брезгливо отворачивается от Филиппа и хоть разговаривает с ним мягко, зато всегда суров с ним на деле, тогда как буяну и ругателю Коряге все спускает.

— Денег нет, давай золотом сотню, — говорит Яков. — Золото государству сейчас позарез нужно…

— Что ты, бог с тобой! Что ты! Да нешто у меня золотые прииски, батюшка мой… Да какой злодей такую молву про меня распускает?

— Давай золотые вещи, подсвечники, кубки, подстаканники, столовые ложки, — говорит Яков, его не слушая.

— Ничего нету, ничего нету. Вот те крест… Икону сыму да поцелую. Сам хоть бы взглянул глазком на золотую монету… Пропал царь, пропало и золото…

— Холсты, церковная парча… шелк, все принимаем, все пригодится.

— Ой, владычица-матушка, — вздыхает старик, — мука-то какая… Ввел ты меня во грех! Дров на истоплево нету. В стуже сидим…

При огромном количестве вещей Филипп ходил отрепышем, кроме квасу, никогда ничего не пил, в доме у него не было кровати, спал на лохмотьях. Всю жизнь, все свои силы он растратил на афиширование своей мнимой бедности.

Яков отворачивается от него. Наступает мучительная пауза. Проходит с полчаса в молчании. Старик так же осторожно, как входил, берется за ручку двери, тихо отворяет ее, но остается на пороге, кланяясь Якову, мне, все предметам по очереди…

У Якова дрожит губа…

— И пришло время буржуазии расплачиваться… — он закипает сильнее от слов к слову. — И пришло нам время крепить бедняцкую власть на селе… Довольно бесхозяйственности, мы не интеллигенция. Ленин этого не простит… Страна задыхается… а гады еще шипят, гады сопротивляются… гады притворяются.

Он подбежал к Филиппу.

— Не дашь, спрашиваю?! — произносит он шепотом, но в шепоте скрыты молнии.

— Две сотни наскребу как-нибудь, — Филипп дрожит весь и плачет. — А тысячи семисот рублей я, милый, дорогой, за всю жизнь не видел. Господь-бог мой, вразуми и помилуй… Мне ничего не надо, кроме аршина земли да трех тесовых плах. Ох-ох-ох! Все умрем, все оставим. Туда ничего не возьмешь, кроме добрых дел.

— Так не дашь? — повторяет Яков еще тише. — Слезами будешь умываться.

— Рад бы дать, да где взять? Любезный мой, беден я, слишком беден…

— Солги, но так, чтобы я тебе поверил. Сколько доходу взял с мельницы? С бакалеи?

— Нету денег!

— Есть хлеб…

— Без денег проживу, без хлеба не проживу.

— Сеня, — приказывает он мне строго, — запиши три пуда соли штрафу с него. Три пуда пшеницы. Денежную контрибуцию повысь до трех тысяч. Можешь уходить!

Старик топчется в испуге на месте, умоляет Якова, называет его «батюшкой-кормильцем» и прочими сладко-елейными словами, но Яков все время поворачивается к нему спиной. Филипп потом стоит у притолоки, взявшись за скобу, и лепечет:

— Великая смута в Расее и по всей земле. Тьма глаза застит. Земля горит под ногами. Горе всем живущим в эти дни.

Топчется на месте.

— Через всю землю война пораскинулась… Кто на кого — не разберешь. И одна от нее дорога, милые мои, на тот свет. Кабы знатьё наше, какая там жизнь, давно бы все ушли…

— Я уйду, когда так…

Яков не говорит ни слова… В канцелярии — тишина. Старик шепчет слова молитвы и еще раз называет цифру, которую в силах «поднять» — «тысячу рублишек кой-как наскребу…»

Яков не отвечает, он посылает Ферапонта за следующим плательщиком. Филипп набавляет каждые три минуты по десятке, но все еще не решается назвать сумму, причитающуюся с него. Да Яков его не слушает. Филипп вынимает и кладет ему деньги на стол. Яков не берет. Филипп сгребает деньги в узелок и опять молит, упрашивает взять. Яков не слушает. Филипп встает на колени, бьет себя в грудь, рыдает. Яков не смотрит. Филипп вздыхает, просит прощения. Яков молчит. Филипп кланяется ему, мне, отдельно столу, отдельно чернильнице и опять пучку бумаг, который висит за мной на гвоздике. Яков не замечает.

Как только Филипп уходит, Яков грозится вослед ему:

— Принесешь! Кровосос! Крохобор! Он в Саровском монастыре иконостас позолотил. А соседу пятак дать взаймы пожалеет. Он сына родного жандармам предал… Если будет переворот — он из наших спин будет ремни резать. Его слезы крокодиловы… Распутник! Он всю жизнь батрачек брюхатил. Он и среди монашек гарем имел. Верил, что замолит свой грех, купит бога, прельстит его пятаками — это делало его смелым в грехе. Он у тестя деньги выкрал, а самого опоил…

В богатстве Яков всегда видел ядро преступления. Этот — придушил странника с большими деньгами и разбогател; тот разжился на поставках гнилой муки и тухлого мяса; третий взял на сохранение деньги у родных и не отдал; четвертый обобрал жену да и уморил ее.

Когда Яков особенно волновался, он под нос пел. Он никогда и ничего не пел, кроме одной песни: «Измученный, истерзанный наш брат мастеровой… Идет, как тень загробная, с работы трудовой…» Он ходил и пел и немного успокоился. Успокоился и сказал:

— Поклонимся старой матушке России. До свиданья, родная! Ау! Будет тебе хозяином Егорка Ярунин… Сеня, приготовься, Онисим Крупнов идет. Коли этого не сломим, все упрутся, как один, держись, Сеня. Таких хитрецов еще свет не видал, — говорит он, пряча руки в рукава и усаживаясь в угол на излюбленное место.

Вскоре входит в канцелярию дородный, круглый, в дубленом полушубке и с клюкою в руке Онисим Крупнов. Он не крестится, он трет руки и греет их у печки, приветливо улыбается, ласково здоровается и говорит, садясь рядом со мною у письменного стола:

— Ну-с, Яша, твое дело — говорить, мое дело — слушать.

— Онисим, не томи. Давай деньги, и дело с концом. Тебе все известно.

— Разве я пророк? Нет, вы разъясните. Может быть, закон покажете да параграф закона, ко мне относящийся. Если наша власть самая справедливая, то у нее ничего в ожесточение народа не делается… Это не при царе, когда был прижим, самодурство, каторга и ссылка… Не верю, чтобы с меня вы налог захотели сорвать…

— Нет, это верно. Сень, покажи постановление комбеда.

— Цыц, мальчик! Вы постановить можете, что угодно. Мне надо высокую санкцию.

— Сеня, покажи отношение волкомбеда.

— Волкомбед мне тоже не авторитет. В волости сидят такие же законники, как вы — ни аза в глаза. И как они могут знать, что у меня в кармане лежит? Ты мне дай закон ваших московских правителей…

— Вот! — тычу я пальцем в то место, где волкомбед ссылается на постановление ВЦИК. — Тут и число и номер, все как следует.

— Гм… постановили… в Москве находятся, а знают, что в Тихом Овраге живет Онисим и из поля зрения его не выпускают… Значит, мужицкий запах их тревожит. Выложь — и никаких гвоздей. А где деньги люди будут брать, ВЦИК не указывает?

— Онисим! Давай деньги, иначе плохо будет. Уверяю тебя. И дискуссия тут бесполезна. Парижская коммуна один раз допустила ошибку — не растрясла богачей, кровью за это поплатилась. Мы вновь ошибку не допустим. Мы вас острижем под корень. Корень побеги даст, и побеги острижем…

— Шутки шутишь, Яшка. Не дам. Были деньги да сплыли. Какие нынче деньги у крестьян? Все повытрясено, все на мужике едут — на войну давай, город корми, бедноту содержи, учителям плати, Советам отчисляй, в волость неси, а своей семье погоди… Ты говоришь — острижем под корень? Стриги, да знай же меру. Острижешь так, что и расти не будет…

— А ты подумай лучше…

— Э, дорогой… Ночи длинные, керосину нет, подушки вы у меня отобрали, поневоле лежишь на сапоге, умираешь от безделья и думаешь целые ночи напролет… Только думы не очень веселые… Сейчас все только тем и заняты, что думают, работать некому. (Усмехается). Иду я вечером и своего бывшего батрака встречаю… Он у вас в активистах ходит, старик Цепилов. «Что ж ты, говорю, батрак, а без должности. Сейчас, говорю, кто нищ да убог, тот и возвышен». — «А и правильно, говорит, какую бы мне, Онисим Лукич, должность подыскать по моим способностям и силам?» — «А вот, говорю, министром бы земледелия. Говорят, министр в земельных делах только напутал. Ведь ты же знаешь земледелие лучше его. Сорок лет в батраках. Кому, как не тебе… земледелием заправлять». А он: «Сказал тоже, вошь те заешь. Больно высоко — министром. Я думал в кооперацию, к съестному поближе. А нынче в министры-то сколько нашего брата метит… счету нет…»

Он хохочет и смотрит на Якова.

— Пошли за гумны. Показал я ему пустующие земли — шаром покати; тут, бывало, ометов — как гороху на блюде. «Раньше, говорит, богаче, хозяин, жили… бывало, пойдешь за гумны, малины сколько… черемухи… Малину из лесу возами возили… а сейчас и ветки скормили скоту». — «Так ты, говорю ему, разводи сады — земля теперь у тебя есть — и вози возами малину…» — «Так ведь это, говорит, насадить, развести еще надо, а то само росло». Ну — хозяева страны! Ну — распорядители! Ну — государственные умы! Только бы взять готовенькое… Сколько с меня контрибуции-то?

— Одна тысяча.

— Почему не две, Яша?

— Остальное тебе про запас оставили… Чтобы от корня побеги были…

— Забавно… Сидеть в канцелярии и в чужом кармане деньги считать… Это похлеще того, что мне батрак ответил… Ну, а как ты думаешь, сколько у меня денег?

— Не знаю.

— Не зная, как же ты постановляешь, сколько с меня взять? А если у меня их нет?

— Нет, так найдешь.

— А если источники, где находил, пересохли?..

— Вещи продашь.

— А если и вещей нету?

— Брось комедию ломать, Онисим. Балаган тебе здесь или штаб бедняцкого класса?

— Штаб, это точно. Одни указы и приказы…

Онисим смолкает и озабоченно ходит по канцелярии, рассматривает плакаты на стене. В том числе плакаты, призывающие дезертиров к борьбе с чехословаками стихами знаменитого губернского поэта Дяди Макара:

Вы не прячьтесь, дезертиры,

По канавам у села,

У Керзона ветка мира,

Как дубина, тяжела…

Читает лозунги, выписки из протоколов, приклеенные хлебным мякишем к стенкам шкафа: «Так как касса комбеда пришла в запустение и надо ставить на должную высоту народное образование, то облагаем местным налогом деревенскую буржуазию… ужасное положение сельских учительниц… нечем топить школу…» Наш молодежный плакат — против поцелуев, галстуков и танцев, начинающийся словами: «Танцы есть буржуазное трение полов…» И указы, указы по стенам, переписанные моей рукой и обсиженные мухами: указ о привлечении за взятки, за фабрикацию командировочных удостоверений, за укрывательство дезертиров, за спекуляцию нормированными продуктами, за изготовление самогонки, за хищение и продажу государственного имущества, за незаконное получение продовольственных карточек… Лозунги против капитализма, частной собственности…

— Интересный вы народ… Уничтожаете собственность и жалуетесь, что цены на нее дорожают. Боретесь с вольной торговлей и обижаетесь, что на базарах всего товару — рыжиков три кадки да пара лаптей… моченые яблоки, два стручка перцу… Поверьте моему слову — призывать нас будете хозяйство подымать и давать медали. Право собственности, Яша, в самой природе человека. Дети, слышь ты, спорят из-за игрушек и даже, видал, дерутся. Даже теленок, если бы не мычал, а говорил, то сказал бы, что он частный собственник. Чего в таком случае говорить про нашего брата…

Он говорит долго, обстоятельно, он убежден в крахе нашей экономической системы так же твердо, как в том, что сам он смертен. Он рассказывает набившие оскомину местные нелепые истории, которые повторялись каждый день, про то, например, как в волости во время мятежа разбили аптеку, выпили спирт и все решительно лекарства… Как он усовещал народ: «Зачем лекарство тебе… Придет ваша мать завтра или сестра, а ей лекарства нету…»

— Ну, немножко одумался народ. И что же? Только мы отошли, толпа вбежала в магазин писчебумажных принадлежностей, схватили бутылки с чернилами, отбили горлышко и стали пить. Ко мне подбежал интеллигент, учитель гимназии: «Что вы смотрите на эту разнузданную стихию? Это же варвары! Настоящие вы все индейцы Северной Америки!..» А я ему говорю: «Ах, индейцы?! А не ты ли первый красной тряпкой махал и пел «Отречемся от старого мира…» Вот теперь целуйся с новым миром вволю».

Молчим.

— Тут нужен пулемет. А он хочет речами пьяных людей остановить… И верно говорят — гнилая интеллигенция… И сколько развелось теперь этой интеллигенции… генералов без армий! Министров без портфелей! Куда их девать? Хлеб сеять скоро будет некому…

Яков слушает его, закрыв глаза.

— И все говорят и все думают — слово всесильно: рече и бысть. Как бы не так. Он говорит, а глядь — сцапал сундук с деньгами… И сколько я слышал хороших слов от плохих людей, тому поверить трудно. Вот и тебе не верю, Яшка, поэтому…

Яков теряет самообладание:

— Кругом враги, кругом саботажники! Привезли мыло в кооперативную лавку — оно уплыло на базар. На базар придешь — торгуют не на площадях открыто, а на постоялых дворах. А кто закупает товары? Для каких целей? Неизвестно. Днем на дорогах пусто. А наступит ночь — одна подвода за другой, обоз за обозом. Чьи? Куда? Откуда? Зачем? Неизвестно. Посмотришь на волость и там подлецы окопались. Лошадей для армии набирают, освобождают лучших за взятки. И все, кого мы арестовывали ночью на дорогах, все решительно имеют на руках форменные документы с печатями высоких советских органов. Справься там, так об этих людях даже не слыхивали. А ты говоришь, наша диктатура жестока! Мягка наша диктатура! Не хватает миллиона пролетарских глаз. Враги, как клопы в щелях. Глядишь, дело мелкое, скажем — мельница наша… Поставить туда некого. Квитанции не раздают, учета нет, плату берут себе, с бабами балуются, пьянствуют… Вчера прогнал засыпку и мельника — застал за самогонным аппаратом. Ты послушай, что делается в сельсовете. Иван Кузьмич помогать инвалидам отказывается; раз приехал с фронта, значит, привез всего. Нашего солдата за вора считают. Рассуждение явно обывательское. А ведь это советский орган на селе… А в лесничествах? Мужики просят лесу и открыто везут взятку. Не подмажешь — не поедешь. А тьмы сколько кругом? Вот Сенька говорит, еще в волости объявился святой источник. Целебным ручейком назвали воду, которая течет от ветеринарной больницы… Стоки нечистот после скотской больницы в целебный курорт превратили…

Это Крупнова только забавляет.

— У меня внучонок сказку читал. Елочке хотелось быть большой. Ей было стыдно, что она маленькая, она считала за счастье быть взрослой. А когда выросла, она увидела, что каждую зиму большие елки подрубаются. И она уже не жила, а только дрожала от страха, что ее вот-вот подрубят… Власти захотели, власть захватили, а когда захватили, то сна лишились…

Яков вскакивает из угла как умалишенный и кричит запальчиво:

— Ты арестован! И до тех пор, пока не принесут контрибуцию за тебя, ты не выйдешь отсюда!..

Он распалился, дошел до точки кипения; теперь его не унять:

— И пришло время буржуазии расплачиваться! И пришло время укреплять нам свою власть… Гады все только критикуют… Гады не только надсмехаются… Гады еще не вывелись… Наоборот, распоясались… Гады еще сопротивляются… Гады еще шипят…

— Забавно и потешно, — говорит Крупнов, — стало быть, и будем так вот вместе день коротать, ночь не спать, ждать у моря погоды… Ваша тактика — брать человека на измор, придя за его добреньким… Узнаю сову по полету… Это — тоже капитализм навыворот. Одного труженика эксплуатируют пять тунеядцев…

— Ферапонт, — приказывает Яков спокойным голосом, — собирай скорее сюда весь наш актив…

Мы ждем около часа, пока канцелярия наполняется нашим активом. Уже Яков и Онисим не ссорятся, они мирно беседуют. Они одногодки, друзья по детству.

— Что с нами будет? — говорит Крупнов сокрушенно.

— А что было с тобой, когда ты не родился?

Крупнов усмехается.

— Все умники стали. Спроста никто не скажет, а все в философию ударяются.

— А ты что, смерти боишься?

— Нет. Страху натерпишься в жизни, смерти не испугаешься. Она, смерть-то, властям страшна. Которые за должности цепятся: кто был ничем, стал всем… Нет, смерти я не боюсь… Только одного хочу — дожить до той поры, когда вся эта карусель в обратную сторону завертится… Сколько бы вы ни заседали, какие бы налоги ни накладывали, не отвлечете внимания людей от приближения вашей катастрофы…

Люди в овчинных полушубках рассаживались по полу, на пороге, где попало. Сизый дым от едучей махорки застилает глаза и щекочет в горле. Запах ржаного хлеба, портянок, дубленой овчины властно гуляет по канцелярии. Здесь собрались все члены комитета бедноты. Онисим не теряется среди них, заговаривает, шутит, тут он находит своих бывших батраков, он заводит с ними хозяйственные разговоры и агитирует против советской власти. Яков объявляет повестку дня: о необходимости проверить платежеспособность обложенных контрибуцией, поскольку они заявляют о себе, как о маломощных хозяевах. Только тут Онисим догадывается, каков ход Якова. Он оставляет свой прежний тон и жалуется на людях:

— Мужики! Товарищи члены бедного комитета. Это что же такое — идти человека обыскивать? Это хуже царского режима. Обыскивала только полиция. Это же пахнет грабежом, уголовщиной… Прошу вас, не конфузьте советскую власть… Товарищи! Я заплачу… Только не надо обыска. Для порядочного человека это позор. Товарищи! Не слушайте Ошкурова… Он делает неверный шаг — называется он произволом. Советская власть стоит на страже порядка… Я знаю, я сам газеты читаю…

Голос его выражает недоумение, потому что все смеются и выходят в сени. Решение единогласно уже принято. Он выходит вслед за всеми и в сенях кричит протяжно:

— Караул! Караул! Грабят!

Никто не обращает на него внимания. А на улице его окружают со всех сторон. Он идет вдоль села, среди комитетчиков, и громко протяжно повторяет:

— Караул! Помогите!

Мужики и бабы выбегают на улицу, но, видя комитетчиков, понимают, в чем дело, и удаляются обратно. Ребятишки с гиканьем бегут за толпой и со смехом повторяют вслед за Онисимом:

— Караул! Караул! Караул!

У крыльца встречает нас старуха Онисима.

— Отец, — кричит она, — отдай деньги! Пущай псы пользуются даровщиной. Я не пущу их на порог, вражескую силу. Не пущу!

Она бросает ему холщовый кошель, туго набитый керенками. Онисим перебрасывает этот кошель Якову.

— Я недаром народ булгачил, — говорит Яков. — Мы должны факт установить, проверить твою платежеспособность. И ежели достатка у тебя не так много, нам твоих денег не надо, мы тогда ходатайствовать будем перед советской властью о сложении с тебя несправедливой контрибуции.

— Возьмите, все возьмите! — кричит Онисим, стоя у раскрытых ворот дома. — Только не оскверняйте мое жилье.

— Нет, раз навсегда проверить надо, — говорит Яков, и комитетчики рассеиваются по двору.

Они заглядывают в конюшню, спускаются в погреб, осматривают амбар. И вот на двор выкатывается кадка с солониной, найденная в соломе, тюки овчин, кипы шерсти.

— Государство без хлеба сидит, — говорит Яков, — рабочий картофельной шелухой кормится. Красноармеец, может быть, не поевши в окопе лег, в лохмотьях в окоп лег, а гады все еще шипят, гады свинину жрут. Гады шерсть и овчины прячут…

Он отправляет овчины и шерсть в волпродком, а солонину делит по бедноте. У ворот выстраивается очередь. Около Якова хлопочет Филипп Смагин. Он тихо и настоятельно сует ему пачку денег. Яков пересчитывает деньги и отдает их обратно.

— На тебя штраф за упорство наложил я. Три пуда соли, три пуда пшеницы! Где соль? Где пшеница?

— Яков Иваныч, побойся бога, какая у меня соль… Какая пшеница?!

Яков отдаляется от него. А через полчаса Филипп Смагин привозит соль и пшеницу.

— Проверим платежеспособность, — говорит Яков тихо, — ребята, проверим его платежеспособность. Люди щепотьями соль считают, а у него кули, у него сусеки пшеницы…

Через полчаса, после раздачи солонины, комитетчики двигаются к дому Филиппа Смагина. А вечером я сижу в канцелярии и пишу бумагу в волкомбед.

«Было приступлено к осмотру имущества Филиппа Смагина и найдены нижеследующие вещи, которые и препровождаем при сем: зеркал малого размера — сорок одна штука; цепочки нового золота — две штуки; перчаток — сорок пар; семь тулупов и две большие дохи; дамских поясов — сто штук; мячей — восемьдесят штук; кружев — шесть мест; лампы «молния» — двадцать четыре штуки; 10 кулей соли и сто кусков черного сатину. Все это Смагин приспособил для спекуляции, в чем и расписуемся. Нижеозначенные вещи подлежат рассмотрению самого сельского комитета бедноты для нуждающихся: сапог кожаных — две пары; тулупов на овчине — одна штука; чесанок с калошами — две пары; валяные сапоги — одна пара…»

ВАСЯ ДОЛГИЙ

«Кого ты больше любишь, — спросил я знакомого большевика, — брата ли своего, или друга?» — «Не полюблю я брата своего до тех пор, — ответил мой знакомый, — пока он не сделается моим другом…»

Из запасов моей памяти

Я не знаю, что может быть радостнее и плодотворнее удачной дружбы для молодого человека. Истинный друг — вторая наша совесть. Она укрепляет ум, шлифует сердце, апробирует характер. Недаром же сказано в русской пословице, что «сноп без перевясла — солома».

Я сдружился с Васей при очень странных и точно бы случайных обстоятельствах. Еще не прекращались в это время междоусобицы, и побоища, и извечная вражда наших сельчан с соседними деревнями. Наше село стояло у ската склона, а Сарадон на пригорке, и посередине их протекала тихая река, служащая водоразделом земельных угодий. В какое время зародилась эта вражда, наши деды не помнят, и почему происходила, никто даже не интересовался, довольствуясь фактом: раз — сарадонский, то останавливай его на дороге и колоти ни за что, ни про что. «Разбить», «расчесать его в пух и в прах», «отмочалить бока», «настрочить», «отвалять», «огреть» — на это большие были мастера. Ох, уж эта цветная речь драчливых компаний!.. Лучше избегну искушения касаться ее сокровищ. Я думаю, приключилась эта вражда от деревенской скуки: силы бушевали у молодежи, а выходу им не было. Куда идти, чем заняться? И вот каждое воскресенье собирались на мосту и становилась «стенка на стенку». Участие в драке принимали все ребята, начиная со школьников, вплоть до женихов и даже женатых парней, которые сразу от этого отстать никак не могли. Старики выходили и глядели на дорогу от гумен, бранясь для приличия и, содрогаясь от удовольствия при этом зрелище. Бывало, выйдешь на околицу да глянешь на реку, и сразу сердце забьется: сближаются два полчища, напролом идут, голов не жалея, кричат, ругаются, а позади их воют жены и матери, а за женщинами бегут, спотыкаясь, маленькие ребятишки, хватая за подолы… Нет, не могу утерпеть, расскажу все пространнее. Ведь я сам до шестнадцати лет, вот именно до близкого знакомства с Васей, был на счету у своих озорных ровесников. Как не вспомнить! А все это было точно вчера. Голоса друзей звучат в моих ушах, лица их, как живые, стоят перед глазами… О юность моя, о свежесть моя! Так вот, слушайте. Каждая артель подростков и парней имела своего вожака, а вся молодежь села в целом — вожака всех вожаков и главного удальца деревенской молодежи. Без вожаков не начиналась ни борьба, ни серьезные предварительные перекоры. Вообще же схватка разгоралась так: обычно люди собирались по обе стороны моста через нашу речушку Печесь, дожидаясь своих вожаков, и принимались перекликаться:

— Шантрапа, почем брюховица? — кричали те, намекая на привычку наших мужиков, как более бедных в округе, покупать по воскресеньям на базарах коровью требушину — самое дешевое, что только можно было придумать. — Отрепье! Мирские попрошайки! Ванька — продай куски! — галдели они хором, бия нас в самое чувствительное место, ибо наши бобылки-нищенки, которых было немало, действительно, попрошайничали под окнами сарадонских жителей очень часто. — Голодранцы, сормачи, драли кошку на печи, а как содрали, сами сожрали! — из-за реки декламировали они, называя нас «сормачами» (искаженное для удобства произношения «сормовичи») единственно потому, что наши бобыли часто отлучались в город на заработки, в частности — на Сормовский завод. — Мы вас заставим рылом хрен копать, — намекали они на наших батрачек-девок, которые каждое лето нанимались к нам в няньки или в жнеи… А наши жнеи славились своей исполнительностью и покорностью. — Не балуй, холуй, барину скажу, — намекали они на профессию, которая была излюбленной между нашими парнями (служба в трактирах половыми), и всегда приберегали это оскорбление под конец, надрываясь, в крике: — Шестерки! Последняя карта в колоде… Тебе всего доверия: чайник с водой да два кома сахара. Лапотники, тряпишники! Волнушечники, водохлебы… луковники… сухомятники… огурешники.

А мы старались их заглушить, крича в свою очередь:

— Аршинники, мясные брюха! Видывали мы таких, которые в рукавицах кукиш кажут! Грозит мышь кошке, да издалече. Тулупники, кислая овчина, ахахи-блинники, кособрюхие… Ваши молодцы не бьются, не дерутся, а кто больше съест, тот и молодец. Один молодец съел тридцать пирогов с пирогом, да все с творогом. Ел-ел, что-то лопнуло, не брюхо ли? Нет, ремень лопнул.

Вот вожаки показывались на дорогах. Каждого встречала криками одобрения своя сторона. Этот крик уже не прекращался до тех пор, пока одна из сторон не оказывалась побежденной и бежала. Сперва шли друг на друга стенками, друг дружку устрашая так:

— Бери их, бери, бери, ребята! Наша берет… Не робей, ребята, не робей!

Этот крик раздавался с обеих сторон, пьяня и возбуждая драчунов. Сходясь, мы бросали друг в друга заготовленные черепки от разбитых горшков и сковородок, кирпичи, камни, палки, склянки и речные раковины. В руках вожаков, которые шли первыми и поведение которых, в сущности, решало исход дела, ничего, кроме огромных дубин и кольев, не было. По традиции считалось для них постыдным заниматься бросаньем камней — «такой мелочью». Прикрыв глаза рукою, вожак шел в первом ряду, грозя противнику своей дубиной, устрашая его храбростью и ободряя товарищей летучими распоряжениями, возгласами и афишированным пренебрежением к физической боли. Надо знать, что победа доставалась той стороне, которая «вытерпит». Имейте в виду, что люди сходились очень близко и оба полчища разделяли иногда не больше десяти шагов. При таком положении брось камень наугад — и то в кого-нибудь, да попадешь. Разумеется, каждая сторона домогалась сбить авангард храбрецов, отважившихся идти рядом с вожаком. Храбрецам и доставалось всех больше. Редко кто выходил из битвы без синяков на теле, без кровоподтеков, без пробитого затылка, без «фонарей» под глазами. Тут-то, в таком ответственном месте да в исключительно решающий момент, следовало не только не испугаться летящего в тебя камня или там палки, но, получив удар, ни одним движением не выдать боли, да еще улыбнуться или весело сострить. А когда товарищ скажет: «Эй, ты, утри кровь!» — надо было ответить: «Кровь? Ну вот, подумаешь, какая кровь, а я и не заметил», — и всех громче закричать при этом: «Бери их, ребята! Наша берет, хоша и рожа в крови!»

Иногда сходились совсем близко, — можно было достать друг друга длинной палкой. Тогда уже не продвигались вперед, а только на месте танцевали, изображая разъяренных и все еще наступающих и «ни перед чем не останавливающихся» удальцов. Удары становились лютее, положение опаснее, малейшее проявление слабости того или иного вожака предрешало ход дела. Достаточно ему было попятиться на шаг — вслед за ним все пятились еще дальше и моментально настораживались. Пользуясь этим, ободренный противник осыпал их градом камней и наступал еще решительнее и сминал колебнувшихся. Но чаще всего авангард изменял вожаку или арьергард — вожаку и остальным. Вот, к примеру, борьба затянулась, вожаки не отступают, но избитый авангард какой-нибудь стороны явно струхнул. Один схватился за ногу и поморщился, другому пришло на ум поправить картуз на голове, и он чуть-чуть отступил от переднего ряда, и все уже потихоньку начинают по нему равняться. Обернется вожак, а товарищи позади него. Противник ловит каждый момент и тут же обрушивается на одинокого вожака, который, не выдержав натиска, начинает отступать. И как только он это сделает, тогда уже все бегут, куда глаза глядят, бегут до самого села, не оборачиваясь, бегут в перелесок, к рощам, прячутся на гумнах, бросаются в рожь. А победители в это время колотят струсивших в спины палками, дорожным пометом, кирпичами и всем, что осталось еще в руках и карманах из боевых припасов. Мы, например, настигали сарадонских парней всегда подле плетня, у околицы, и, пока они его перелезали, мы били их камнями. А потом гнались за ними до самых переулков, огородов, садов и сараев. Дальше продвигаться было опасно: кто знает, чем ударят там из-за плетня или из-за омета. Поэтому мы возвращались с гордым видом к сарадонским девушкам у реки, пускали вперед своего гармониста и, держа палки на плечах, запевали озорные песни. А побежденные уныло глядели из своих сараев. Тогда гордости и восторгам нашим не было предела. Девушек, как водится, никогда не трогали. Наоборот, относились к ним с ласковой предупредительностью и старались расположить к себе. «Гулять» с сарадонскими девками считалось шиком.

— Где ты был? — спросят, бывало, дома.

— А где мне быть? Гуляли с сарадонскими девками.

— Как же это?

— Отбили их у парней. Те на печи так весь день и просидели. На околицу мы их ради праздника даже не выпустили. Известные трусы!

То же самое делали и сарадонские парни, когда угоняли нас в улицу. От села видно было, как они, сияя сатином рубах на солнце, толпой шли за рядами наших девушек, распевающих частушки. Только им это редко удавалось, пока вожаком нашим был неустрашимый Вася Долгий, очень редко, разве по какой-нибудь нашей большой оплошности.

«Вася Долгий», или «Вася — достань воробушка!» — так называли мы его заглазно. Это было его прозвище за неимоверно длинный рост. А в глаза все кликали просто «Вася», не как-нибудь, а именно «Вася», — не «Васька», как мы обращались тогда друг к другу. Для Васи Долгого было исключение, потому что одни любили его за храбрость, другие восторгались его силой, третьи удивлялись его росту, четвертых приводили в восхищение отчаянные его проказы — и все его обожали. Разумеется, я говорю о молодежи. А что касается старших, то других слов у них для Васи не было, как «головорез, жулик и хулиган». Матери оберегали своих сынов от дружбы с ним, но мы гордились ею, она льстила каждому из нас и поднимала во мнении околицы. Во всяком случае, — мы готовы были идти за ним хоть в огонь, хоть в воду. Ему минуло шестнадцать лет, когда он сделался нашим «главным». Это случилось за два года до революции, и я был еще мальчишкой. Но уже с той поры я привязался к нему настолько, что моей излюбленной мечтой в жизни было стать храбрым, отчаянным и сильным, как он. Я выбивался изо всех сил, чтобы доказать, как я достоин его дружбы. И если он предлагал идти в чужое гороховое поле, то я настаивал на большем: что-де надо не только набить карманы, но и заночевать на полосе из пренебрежения к опасности; если он хотел опустошить чей-нибудь огород, то я защищал план съесть уворованные огурцы на лужке перед окнами хозяйки; если он выдвигал намерение украсть со двора курицу и ее изжарить в лесу, я брал на себя риск ощипать курицу на виду у всех, обязательно где-нибудь на околице. К счастью для меня, Вася с моим мнением не считался, как и с мнением всех вообще, а поступал, как ему заблагорассудится, а то не сносить бы мне головы. Впрочем, надо откровенно признаться, что эти планы я выдвигал единственно из мальчишеского самолюбия и запальчивости, — вот, мол, я какой, вот, мол, я на какие дела способен, а больше, пожалуй, из желания понравиться Васе. На самом же деле, вероятно, первый бы забоялся «ощипать курицу за околицей», да и матери очень боялся, пуще всего на свете, так как она мне голову за это свернула бы. Вася, бывало, нас выслушает и скажет:

— Ну вот, выдумали еще, мошкара… Делайте, что вам прикажут, а то — во!

И он поднимал и показывал исполинский свой кулак. Для всех это был самый неопровержимый аргумент.

Вася вовсе чуждался девушек и поэтому вдвойне был предан буйной парнячьей ватаге, поневоле притягивал к себе всех озорников и отчаянных голов. А ведь он был настоящий красавец. Насколько я сейчас помню, мне думается, что внешний его облик отвечал самому пламенному воображению сельчанок. Он был кудряв и белокур, и кудри у него были очень густые и очень длинные, прямой нос, глаза карие, лицо худощавое, голос громовый, низкий, такой, что во всей улице был слышен. Он обладал таким высоким ростом (весь народ у них в роду был крупный), что сам его стеснялся, и когда входил к девкам на посиденки, пронося голову под полатями, или шел улицей, то сгибал ноги в коленках и сутулился нарочно, что в таком случае делало фигуру его очень несуразной. Зато он выпрямлялся во весь свой рост, когда вел нас на «врага». И был удивительно красив и грозен. Тогда он слегка раскачивался на своих длинных ногах и держал на плече дубинку такой толщины, что от одного его вида противникам было страшно. Он шел на них, как лев, не обращая внимания на летящие камни, не оборачиваясь и не замечая, следовала ли армия за ним или нет. Это в нем и было восхитительно. И когда приближался к врагу, не укорачивая шага, тогда снимал дубину с плеча и начинал ею размахивать, продвигаясь вперед. Ну, конечно, всякий боялся встретиться с таким верзилой и пятился, фронт в этом месте слабел, «неприятель» бежал, точно его ветром сдувало. Вася при этом громко вскрикивал:

— Держи их, окаянных супостатов. Дуй им в хвост и в гриву!

И мы бросались вслед за бегущим «противником», осыпая его градом камней.

Вася садился на «вражеский» плетень, и далеко видна была его дубина. Он сидел, как орел на скале, он сторожил нашу честь и нашу вольность, а парни в девичьем кругу, на чужой околице и с чужими девушками, резво плясали, подпевали под гармонь:

Пошире круг,

Раздавайтеся!

Кто меня из девок любит —

Сознавайтеся.

Девушка отвечала, помахивая платочком и краснея, как маков цвет:

Ах, Ванюшка, сосед.

Я сошью тебе кисет,

Голубой и тюлевый,

Приходи, закуривай!

Дрались до самой революции. Потом Вася почему-то стал все реже ввязываться в драку и даже вовсе перестал ходить к месту побоища. Разлюбил гулянки и начал вести уединенную жизнь, неожиданно для всех. Только и видели его с тех пор, что идущим в сельскую рощу, где стояла маленькая пасека его деда (по многодетности отцовского семейства он воспитывался стариками). Понять этого сперва не могли и, конечно, объяснили, как оно проще и доступнее: «Вася струхнул, дал стрекача, у него трошки задрожали ножки». Уж мы-то и просили его «поддержать честь молодецкую», соблазняли его шумной славой, угодничали перед ним, упрекали его, называли предателем. Нет, ничего не вышло. Улыбнется, бывало, и скажет:

— Большая честь для удальцов, что друг другу ребра поломают да скулы своротят на сторону, — и прекращал всякий разговор.

Что за оказия с ним случилась? В чем дело? Как понять? Никто ничего понять не мог. А в это время «противник» наш обнаглел совершенно. Отход вожака сразу внес в наши ряды большой разлад, шатания, а главное — панику, потому что не было больше человека, который смог бы заменить Васю. Некоторые пытались, было, «разыграть небольшого» и занять место Васи, да кроме смехотворья ничего из этого не получилось. Однажды противник, смекнувши, в чем тут дело, поднял нового вожака на смех и дружным ударом сразу сбил его с позиции, так что он чуть ноги унес и со страху бежал с поля битвы. Вскоре мы отучились даже подходить к месту побоища. Сарадонские парни завладели всей рекой, разгуливали по луговой ее стороне, не подпускали нас купаться. Гуляли с нашими девушками, прогоняли нас с Девичьей Канавы междусельского сборища и даже приходили на нашу околицу. Тогда мы скорбно сидели на проулках у плетней или на бревнах и бесплодно злились. Ужасное настало время! При Васе их вожак, кличка ему была Глина, вызывал в нас только смех, жалость. Он был парень маленький, коренастенький, с кривыми ногами, длинной головой и хриплым голосом. Когда в схватках он сходился с Васей, тот говорил ему насмешливо: «Ну смотри, Глина, догоню — в карман посажу», и нам представлялось, что нет более жалкой участи, чем у этого сарадонского хвастунишки. А теперь, поди ж ты, он вдруг вырос в наших глазах в какое-то чудовище. Да, Вася затмевал его тогда, и при Васе мы не замечали отчаянного нрава Глины. Припоминаю, как Глина тогда шел на нас. Он шел с открытым воротом, держа длинный кинжал в руке, камни падали ему на грудь, попадали в ноги, в голову, царапины и кровоподтеки рдели на его теле сквозь прорехи изодранного рубища, но никого, никого решительно не страшил его вид.

Бывало, Вася крикнет:

— Спрячь ножик, догоню — я из тебя им, как из просвиры, святую частицу выну! — и всем было только забавно.

А теперь и кинжал Глины, и вид этого парня, еще более нахальный, вселяли в нас необоримый ужас. Сама кличка «Глина» стала синонимом храбрости. И уже возникали легенды о его необычайной силе, и уже нашлись такие, которые утверждали, что он «двухжильный», что сила у него скрыта в длинных черных волосах, стриженных в скобку, что сам сатана с ним знается. На улице бабы пугали детей им, как Малютой Скуратовым, говоря:

— Эх ты, озорник, отчаянная голова, видно, Глиной хочешь быть.

Теперь он один немало раз угонял нашу ватагу с поля битвы. Пробежит за нами всей улицей, сам пройдет на околицу и насмехается при девках:

— Гнал ваших парней, как баранов… Бежать за ними устал. Ой, как ноги у них здорово работают, должно быть, гоняют часто.

Вася, Вася, зачем ты обрек нас на посмешище, на поругание, неужели в тебе потухла парнячья честь, неужели подмочен твой душевный порох? Думали, что Васю увлекла зазноба и держит у своего подола, но никто эту зазнобу в глаза не видел. И вот, отчаявшись в Васином возвращении (его, впрочем, и в глаза называли уже не «Вася», а «Долгий Черт» и «Васька-предатель»), парни решили ему доказать, что «и без него обойдутся». Женихи от нас — молодых — скрывали, как они «Глину проучат и без Долгого Черта обойдутся», и нам очень хотелось об этом узнать, а когда узнали — ахнули от ужаса.

Утром, после темной осенней ночи, наши бабы, шедшие на колодец, нашли в проулке, недалеко от девичьих посиденок, много разбросанных костей и кусков свежеизрубленного мяса. Они смели все это метлами в кучу и накрыли рогожей. В тот же день было установлено, что под рогожей покоился прах Глины. Помню, приехали к нам следственные власти и долго бились, как найти преступников и с чего начинать розыски. Они были твердо убеждены, что Глина изрублен парнями, но кем именно? Руки, ноги никто там не оставил. Ночь была темная, рубаки, может быть, друг друга и в лицо не видали. Времена были не те, чтобы уголовными делами заниматься. Недолго думая, власти забрали всех наших парней старшего возраста, человек сорок, и посадили в острог. Там у них вынудили признание, что «все рубили понемножку, а кто первый начал и какую часть тела рубил, того по темноте установить невозможно». Через несколько месяцев, именно в самую Октябрьскую революцию, их выпустили. Только потом, спустя лет десять, те парни, ставшие уже отцами семейств, признавались, как они, в сущности робкие и неспособные на душегубство (некоторые из них куриц боялись резать), Глину «как решето издырили», исключительно по злобе на него и в силу «товарищеской спайки». Дело протекало так: Глина, обнаглевший до предела, однажды с приятелями пришел к нашим девушкам на посиденки, выгнал оттуда всех парней и стал похваляться (он был во хмелю), что-де, «один пройдет селом, песню озорную споет, никого не побоится и опять назад вернется цел и невредим, потому что все парни-тихоовражники на печь убегут со страху». Наши парни это подслушали, и когда Глина вышел на проулок и запел хриплым, но дерзким голосом песню:

Мы ребята-ежики,

У нас в карманах ножики… —

они, поджидавшие Глину за плетнем, за углами домов, набросились на удальца все сразу и начали поражать его кто чем: кто железной лопатой, кто топором, кто хлебным ножом, кто гирей… Глина песню не успел допеть…

После этого случая сарадонские парни пригрозили:

— За одну эту голову пятью головами поплатитесь.

И вот события принимали все более грозное развитие. Наши парни теперь боялись ездить на базар, опасались купаться в реке и ходить в лес за грибами. В праздник выйдем на луг и смотрим, как полчища двигаются в горы и останавливаются в ольшанике на другом берегу Печеси. Так и стоим целый день. Жара, купаться хочется, а раздеваться та и другая сторона боится — в воде побьют камнями. И сама вражда утратила форму открытых схваток, где ратоборствовали сила и храбрость. Теперь уже не сходились на мосту, а норовили причинить вред врагу коварной «партизанщиной». Пойдет сарадонский парень один на мельницу рожь молотить, его наши поймают и наставят ему «фонарей» под глазами. После этого на базаре из-за угла уже нашего парня хватят гирей. Мелкая злоба и трусливые увертки стали теперь руководить нашими поступками. Особенно это сказывалось на «междусельской гулянке» на Девичьей Канаве. Так называлась опушка бора подле реки — живописнейшие место, какое я знавал в детстве. Туда сходилась молодежь по праздникам не меньше, как с десяти ближних солений. И вот, бывало, сарадонские гурьбой стоят на одном конце Канавы, а наши — на другом. А если кто из смельчаков пройти с девушками рискнет, так в него или старым грибом бросят и костюм выпачкают, или загонят его в болото и заставят барахтаться в тине, а потом хохочут целый день. В такой как раз момент опять выплыл на поверхность событий давно заклейменный всеми и забытый Вася и вдруг заявил о себе. Но как заявил! Вот с этого момента и начинается наша дружба. Расскажу обстоятельнее.

В праздник Преображения, когда старики разговляются яблоками, я шел на Девичью Канаву, нарядившись с таким расчетом, чтобы всякий мог подумать и сказать: «Он уже женишится…» Я шел в желтой, как купава, косоворотке со старшего брата. Она была мне длинна, широка, при быстрой ходьбе вздувалась пузырем за спиной, — я это знал, на людях ходил тише и все время за подол одергивался. Рубаха моя была подпоясана модным для того времени цветным поясом с кисточками, вымененными матерью за десяток яиц у оранской монашки. Монашки эти были старательные мастерицы, и никакие времена не могли стереть на поясе вышитых пунцовой пряжей славянских слов: «Храни тебя господь отныне и вовеки…»

Я шел березовой рощей осенним ясным и теплым днем, одним из тех дней, которые удаются на славу и исторгают восклицание у мужиков, греющихся на завалинке: «Золотая погодушка!» Робкий ветер чуть-чуть ворошил верхушки берез, и стояло в лесу то неясное бормотанье, которое и сейчас, ежели я его вспоминаю, как давняя, но близкая песня хватает меня за сердце. Посильнее дрожали беспокойные листья тонкоствольных осин. Я шел по траве, редкой и тонкой, местами залитой потоками яркого света, золотые опавшие листья кое-где путались в ней. Где березы были чаще и выше, трава там редела, а потом и вовсе пропадала, уступая свое место влажному настилу из прошлогодних прелых листьев. Тут обильно водились нежные сыроежки, бледно-сиреневого цвета, которых набирал я каждое лето целую кадку для соления, и особенно много росло груздей с бархатистой бахромой по краям и белизны совершенно удивительной. Но для груздей надо было знать «местечки», а находил их не каждый. Я любил этот участок рощи: он заключал в себе что-то волшебное. Идешь им, стволы длинные и без сучьев, белые, как молодой снег, но без блеску, идешь — точно среди гигантского частокола, о котором знаешь по маминой сказке, и только наверху, высоко, сплошной покров из зеленых крон, заслоняющий солнце… идешь в тесном месте, а просторно… Чудеса! И зелень здесь до глубокой осени бывает яркая, молодая, деревья начинают золотиться с опушки, а внутри рощи только кое-где развеваются листочки по вязкому и сырому грунту, но выйдешь на полянку, на которой деревьям просторней, да встретишь молодую березку, всю красную, вспыхивающую на солнце, когда лучи его пробиваются сквозь сетку мелких веток, — так потом, ежели увидишь такую березку во сне — не успокоишься целый день. Ах, как проходят времена! Точно сейчас вижу себя в окружении этого леса, которым шел я тогда на Девичью Канаву. Сквозь редкоствольный край рощи я наблюдал гуляющих парней на опушке, — они лениво обнимали на ходу своих возлюбленных, некоторые торопились и шли напрямки по желтому жнивью, на котором мужики, ездившие на мельницы, успели проторить дорогу. Над зеленой шапкой леса летел и каркал ворон. А в долу, за сосновым бором, разливались медные всхлипы тальянок, и девичьи голоса сплетались с ними и вспыхивали задорным огнем молодости.

По краю рощи бежал мальчишка и кричал парням, идущим ему навстречу:

— Скорее, скорее, сарадонские собираются Васю Долгого побить!

Он запыхался от бега настолько, что наконец только и смог, упав животом на траву, манить их рукой. Парни и девушки тотчас же побежали под гору, а я пустился вслед за ними.

Девичья Канава была полнехонька народу. Между стеною соснового бора и узкой грядою мелкого березняка, идущего поодаль от речного берега, по утоптанному лугу, толпами прогуливалась молодежь окрестных деревень. У каждой такой толпы была своя гармонь, свой гармонист и подпевалы. Песни и переливы медных голосов были безостановочны и однотонны, как морской прибой. Удивительное смешение цветов ситца, сатина и мордовского холста царствовало здесь целый день. Под частым березняком в тени сидели лицом к реке те девушки, которые не хотели петь или устали от веселья. Они расположились полукругами, подобрав на колени свои новые сарафаны, чтобы их не вызеленить о траву, и выставив наружу подолы нижних юбок; ноги под ними были вытянуты, как стрелы. Тут же, вперемежку, располагались и парни, одни из них грызли семечки, другие лениво играли в карты, третьи просто лежали у девичьих ног, картинно вытянувшись во весь свой рост и, загородив лица от солнца лакированными козырьками картузов, сладко дремали. Как будто все было в обычном порядке. Но для опытного глаза ясно обозначалась пора предгрозья. Наши парни стояли тесной и тихой толпой на одной стороне сходбища, а сарадонские — на другой. Они зорко следили за движением друг друга. Между ними с двумя девушками спокойно расхаживал Вася Долгий. В руках его был один только тоненький березовый прутик, которым он тихонько помахивал, разговаривая с девушками, и поминутно смеялся. Он не мог не видеть, что сарадонские парни все время перешептывались, что у них в руках были железные трости, но он как бы не замечал ни своих, ни чужих. Это особенно вызывало в нас любопытство. Надо сказать, что мы были страшно возбуждены и недоумевали: одним казалось, что Вася хочет «загладить вину и выкинуть прежнюю штучку», другие сомневались в этом, но всем нам хотелось, чтобы на него напали, а помогать ему никто не собирался. «Пускай Долгого проучат», — был общий голос. Напряжение достигло мучительных размеров. Вдруг он сел между девушками под кустиком, как раз на ровном расстоянии от своих и чужих, и в это время сарадонские парни всей лавиной направились к Васе Долгому. Они шли с видом головорезов, с железными тросточками на плечах, — они шли драться. Гармошки перестали играть, тревожное молчание воцарилось на гулянке, всех захватило это грозное зрелище. У нас сперло дыхание в груди, мы придвинулись ближе. И вот вдруг от толпы сарадонской молодежи оторвались несколько человек и, размахивая на ходу палками, опрометью ринулись на Васю, крича:

— Держи его, ребята… держи!

Они думали, что Вася стронется с места и побежит. Тогда, упиваясь этим позорным зрелищем трусости, можно было бить его в спину. Тут и началось то непонятное в поведении Васи, что разгадать нам довелось только сегодня. Вася даже не поднялся и, как бы не замечая всей суматохи, продолжал разговаривать с девушками. Надо было видеть странную растерянность парней, подбежавших к нему, окруживших его. Они продолжали махать тростями и не знали, что теперь дальше делать. Вася сидел по-прежнему, предоставив себя целиком в их распоряжение. Но никто не решился ударить его первым. Минута была очень напряженная, поучительная. Надо было его бить, но как можно было это делать, когда он даже не закрыл лица да как будто и не заметил противника?

— Ага, попался, Долгий Черт! — сказал один, наконец. — Глину в могилу свели, теперь расплачивайтесь.

— Я Глину не трогал, — ответил Вася, — и расплачиваться, кажись, мне не за что.

— Все равно, все вы одного поля ягоды, и ты такая же тварь.

Он явно провоцировал Васю на грубость, которой ожидал возбудить в себе озлобление, а в публике оправдание своему намерению. Но Вася сказал:

— Ну, если так, и все мы — одинаковые твари, тогда бей первого попавшегося. Вот со мной сидят девушки, начинай с них…

Парень явно замялся.

— У тебя, наверное, револьверт, — сказал он, — вот ты и не убежал… хорохоришься.

Вася вывернул карманы на глазах у всех и показал парню.

— Ничего нет, как видишь.

— Тогда я тебе испеку лепешку во всю щеку, — он потряс при этом палкой. — Боишься?

— Почему же? Вовсе нет!

— Ах, нет?

— Я-то вас не бил и думаю, что вы меня тоже не прибьете… Ну, конечно, если это доставляет вам удовольствие, то есть, что надо избить человека, так избейте.

И тут загалдели девушки:

— Ты что это расшумелся, как голик? И шипишь, и кричишь, и бесишься. Плюнь да отойди.

Потом принялись увещевать драчунов:

— Только ругаетесь, только деретесь, гуляли бы вместо. Чего вы там не поделите? Чего вам Вася сделал, его второй год ни видать, ни слыхать… Он смирнее вольной пташки. А вы помирились бы лучше, чем общее гулянье портить… Худой мир лучше доброй ссоры.

И вдруг девушек поддержали посторонние парни прочих деревень, и хотя угрозы сарадонских буянов остались по-прежнему гневными и солеными, но тон и поведение уже изобличали людей, врасплох захваченных новым течением чувств и настроений… Меня эта сцена, помню, настолько захватила, что я дрожал от волнения, готовый предоставить свою спину в распоряжение Васи. Я успел сразу его полюбить, можно сказать, за один этот момент. И как это часто бывает с людьми, прикрывающими позой хорошие качества души, за которые стыдятся, боясь показаться смешным, я почувствовал вдруг, что иначе никогда о драке и не думал, как именно так, как Вася теперь думал о ней.

— Он полагает, что если притворился беззащитным, так его и не тронут, — вдруг бросил кто-то, жаждавший драки и пытающийся подогреть остывающее чувство толпы. — Нет, брат, твоя трусость не поможет, не спасет.

— Я вовсе не потому не хочу драться, что струсил, — твердо произнес Вася, — я вас нисколько не боюсь, хотя бы еще столько забияк подошли да еще с таким количеством дубинок. Нет! Мне драться просто неохота, противно…

— Верно, верно, Вася, — поддержали девушки. — Теперь драки не в моде. Они старому прижиму на руку.

— Понимаете — противно, — повторил Вася и только тут поднялся с травы и стал лицом к лицу с парнем-задирой. — Ну, как я подойду к тебе и ни с того, ни с сего — бац по голове!.. Почему? За что? Я тебя первый раз в жизни вижу. Или, например, другого? Я не нахожу в этом удовольствия… Вот беда…

— А было время, находил удовольствие?

— Ну, милый мой, было время, я без порток бегал… А сейчас же этого не делаю, сейчас подрос, и это неудобно… Всякий же человек не вечно остается стоеросовой дубиной. Желающим драться, по-моему, надо выбирать другое место. Пожалуйста, как это было раньше, собирайтесь на мосту и лупите друг друга, черт с вами. Но ведь здесь гулянье… вы другим мешаете… Приятно ли будет, если к вам в избу придут буяны и станут браниться и стекла бить? А ведь Девичья Канава — общественное место, и хозяева здесь все.

— Нашелся такой разумный человек, может, и другие одумаются, — сказали девушки. — В воскресенье только и ждешь резни, ни одно гулянье не обходится без скандала.

Парень-буян уже отступил от Васи, люди разбились на компании, и везде стоял спор про то, как же в конце концов избавиться на гулянке от драк, мешающих общему веселью. А потом все разбрелись по своим местам, опять заиграла тальянка, опять зазвенели частушки, и Вася остался на том же самом месте. Он был необычным сегодня победителем.

Все это, помню, потрясло меня. Я услышал новые речи, за которыми мне чудились скрытые ото всех умственные страсти, смутно волновавшие меня.

Я сидел в роще и следил, когда пойдет Вася с гулянки на дедову пасеку. И вот я заявился к нему в дощатый шалаш с соломенной крышей. Кроме рам к ульям да столярного инструмента, развешанного по стенам, да кучи каких-то книг в углу, да верстака, за которым сидел Вася и при лампадке читал, ничего в шалаше больше не было. Я выразил свою признательность, как умел. Я передал уверения всех в том, насколько он прав.

— Прав, прав, — сказал он недовольным тоном. — Ведь ты секретарь комбеда, а туда же: горланишь песни, от которых лошади вздрагивают. Подолы девкам рвешь. Кичишься ухарством. Какой ухарь-купец нашелся!

Мне было стыдно, и я произнес таким же голосом, как в детстве говорил своей маме, уличенный в озорстве.

— Я больше не буду.

Вероятно, это и рассмешило его. Он поднял из угла пухлую, очень растрепанную книжку и бросил ее на верстак.

— На-ко, прочитай да скажи, что она, эта история, могла бы значить…

С этого и началась наша горячая дружба. Я прочитал ту книжку одним духом. Это была какая-то бытовая повесть. «Не бред, а быль» — так называлась она, автора я не помню. В ней рассказывались совершенно жуткие истории про деревенских парней, загубивших жизнь через резню на гулянках. Ощущение было такое, точно писано про нашу деревню. Скажу, что редко какая книга потом, из самых даже прославленных, имела на меня такое ощутимое воздействие. Удивительное дело, чаще и после того мне доводилось узнавать и слышать от других, как случайная незатейливая книга, попадая в тон настроению людей, изменяла их судьбу.

Теперь я стал ходить к Васе чаще и прочитал в комбеде по ночам (мать не позволяла этого делать дома: керосину не было, освещались лампадным маслом), прочитал добрую половину его книг. Там было много всего. Были журналы «Русская старина» (в ней я узнал про крепостное право) и «Отечественные записки», которых я не коснулся; Сабашниковские издания Фукидида, Лукиана, Эврипида и Софокла (мы их отдали на курево); несколько томов энциклопедии Брокгауза и Эфрона (их ценили за переплет); «Похождения Рокамболя», зачитанные потом до дыр, до пятен; двадцать томов Сергея Максимова, которые я прочитал подряд с большим удовольствием; учебники гимназий — их Вася отдал в школу; французско-русские словари Макарова (тоже искурены); «Божественная комедия», «Потерянный рай» и «Возвращенный рай» и «Освобожденный Ерусалим» (картинки были вырваны и отданы бабам, на них потом молились, за недостатком икон, а текст уничтожен нами как явно «поповские бредни»); несколько томов биографического словаря Половцова (судьбу их не прослеживал); «Словарь волжских судовых терминов» С. Неуструева, который у меня жив до сих пор (изумительный словарь, он сохранился случайно, им мать покрывала горшки, а отец не искурил его, ибо желтая, толстая бумага не пришлась ему по вкусу); «Графология, или наука определения характера и духовных свойств по почерку человека» (автора не помню, у нас эту книгу «зачитал» один парень, который вздумал сделаться хиромантом); «Как узнавать характер человека? Определение характера по чертам лица (физиогномика), по рукам (хирософия), по почерку (графология) и по внешнему виду головы (френология). С 50-ю рисунками и 45-ю образцами почерков» (храню у себя, как священный памятник нашей дружбы); «Хирософия по новейшим иностранным источникам» (тоже храню); сочинение Ренана; Луначарского «Религия и социализм»; Мережковского «Христос и Антихрист»; Руссо «Исповедь»; «Воскресенье» Толстого; Джека Лондона «До Адама» (обменяли старосте церковному на бутылку лампадного масла); «Опавшие листья» Розанова и «Сад пыток» Мирбо (отдали бесплатно страстному любителю садоводства, соседу моему Василию Березе).

Все это лежало тогда в груде на самой земле, книги имели штемпеля разных гимназий. Насколько я догадываюсь теперь, были на книгах экслибрисы, но все это Вася назвал тогда «хламом», а показал мне то, что он выбрал из этого «хлама» — «кое-что и ценное». Это были две брошюрки: «Пауки и мухи» Либкнехта и «Женщина и социализм» Бебеля, потом что-то Степняка-Кравчинского.

— Вот эти книжицы для нас самые подходящие. А из тех, — он указал на книги в углу, — ты бери, сколько хочешь, даже не возвращай. У тебя отец, кажется, курящий?

Конечно, я брал, не возвращая, дарил другим даже. И отцу хватало за глаза. И соседи были довольны. А добрыми корками книг долго покрывала моя мама кринки с молоком.

Все книги эти Вася купил на базаре за десять фунтов меду. Их тогда продавал какой-то мужик на курево, а как они к нему попали, этого уж никто не скажет. Может быть, из города завезла их на наш базар какая-нибудь жена ученого интеллигента, в надежде получить за них пуд картошки, да и уступила их за то, что дали, а может быть, простодушный учитель гимназии сплавил их в расчете, что они теперь никому не понадобятся и только место занимают в помещении, а может быть, попали они сюда из поместной усадьбы, — кто знает, кто скажет? После нам с Васей доводилось часто выменивать картошку на всякие книги, которые привозились на базар, и если бы сохранить их, так в «Лавке писателя» большие бы дали сейчас деньги (все уникумы). Но кто знал им, валяющимся на рогожке продавца вместе с песенниками, которым цена была неизмеримо выше, — кто знал им, я спрашиваю, цену? Впрочем, если бы и знали им цену, все равно не сохранили бы. Как тут сохранишь, когда курильщиков целое село, а отказать духу не хватало. Так и рвали страницу за страницей тома Брокгауза и Эфрона. «Сеня, я вырву листочек на завертку, картинку не трону?» — «Рви, дядя Василий, с картинкой, жалко, что ли, этого добра»… Пуще глазу хранил «Пауки и мухи» и книгу Бебеля; — выучил их наизусть, и разговоры о них скрепляли целый год нашей дружбы… Удивительная судьба читателей, еще больше удивительная судьба книг! Сидишь, бывало, при лампадке в комбедовской канцелярии и летаешь мыслью над миром… За окном метель, на посиденках буянит гармонь — это в избушке через дорогу, — остальные в селе спят, а я читаю, положим, «Графологию, или науку определения характера» и сам себе кажусь человеком, вот-вот могущим вступить в сонм мудрецов. Страшные книги, они научили нас кое-чему, кроме способов ими пользоваться. Утром обычно я беседовал с Васей, с которым уже не расставался. Он сблизил меня с книгами, а я привел его в комбед. Он стал нашим членом сельского актива, и мы немало с ним поработали, борясь с мешочничеством. Расскажу про первую и общую нашу удачу.

Мешочничество, а попросту сказать — хлебная спекуляция, принимало тогда ужасающие и трудно искоренимые формы. Хлеб закупали и перевозили по ночам. Бывало, выйдешь около полуночи, встанешь у задних ворот мужика, а на дворе кто-то шепчется, или вдруг выезжают какие-то люди в сад. Тут мы их и ловили. По большой дороге в город тянулись в ту пору обозы тоже по ночам, шли пешеходы, которые несли в узлах крупу и муку, меняли там на платье, брюки, которые сбывались потом в селениях втридорога. Спекулянты принимали обличие нищих, и нередко случалось так: остановишь, бывало, в проулке драную фигуру, ухватишься за котомку и сразу нащупаешь в ней подметку сапога или сверток материи. Обычно мы отводили такого в комбед, проверяли его личность, содержимое котомки отправляли в волость, а самого отпускали. Иногда писалось на него донесение местному комбеду. Только после, когда мы провели изъятие личных вещей у некоторых кулаков, мы по-настоящему узнали, какие огромные запасы предметов скоплялись в руках одного лютого спекулянта. А спекулировали многие. Особенно отличались бабы, с меркантильными привычками. Их ничем от этого нельзя было отвадить. Вот какие бывали случаи.

Один раз, укрывшись за мельницей, мимо которой пролегала дорога, мы с Васей заметили двух баб, идущих из города мимо нашего села. Брели они, еле передвигаясь, толстые-претолстые.

— Недостаток продовольствия, — посмеялся я, — а они распухли, ширятся наперекор всему. Не иначе, как водянкой заболели.

Они поравнялись с мельницей, у них никаких нош не было, и тогда Вася шепнул мне:

— Тут не водянкой пахнет, друг, тут секрет бабий.

— Какой это секрет?

— А может быть, она на брюхе сорок метров материи тащит…

Я сразу опешил да и говорю:

— Как же мы к бабьему брюху подступимся? Стыдно…

— Вот они этим и пользуются, — сказал он. — Давай-ка я одну проверю. Эй, тетка! — крикнул Вася последней, которая была старше. — Погоди минутку.

Та остановилась и поглядела на него с удивлением.

— Очень мне интересно, отчего у тебя живот такой справный, когда жиров очевидный недостаток?

— А у нас жир, молодец, натуральный, от нашей способной комплекции, — ответила баба приветливым голосом.

— Комплекция, тетушка, комплекцией, против этого ничего не имею, пользуйся, ежели бог тебя наградил, а только позволь мне к тебе рукой притронуться.

— Прости, пожалуйста, не могу позволить, — отвечает она и пугливо отстраняется. — Я девушка невинная, до меня мужичья рука во весь век не касаема.

— Какая же ты девушка, когда тебе наверняка десятка четыре будет?

— А я девушка старая, обет богу дала.

Вася подумал, подумал и вдруг решил:

— А коли богу обет дала, то и мне коснуться позволительно, бог — человек не ревнивый и всемилостивый.

И при этих словах Вася срывает с нее передник, а под ним висит большой кошель с деньгами, для которого приспособлена добрая мужская штанина.

— Вот, — говорит Вася и бросает кошель на землю, — первый признак твоей невинности.

Баба с визгом опрокинулась на кошель, и мы увидели, что юбок оказалось на ней видимо-невидимо, а ноги толстые от навьюченных кружев. И когда бесстрашный Вася поинтересовался юбками серьезней, то обнаружил, что баба вся оказалась увитой материей, как кокон, так что нам и страшно, и забавно стало. А та, другая, ее компаньонка, помоложе, вдруг пустилась бежать, но Вася, оставив первую бабу на мое попеченье, сразу ту настиг, потому что бежать ей было очень трудно. Он наступил бегущей на оборку сарафана и сорвал его. И тогда баба оказалась в новенькой военной гимнастерке и штанах.

— Вот что, молодец, — сказала она, блестя лукавыми главами. — Ты отпусти нас, а уж за это мы вас сладко уважим. Грех я на себя приму, и стыд забуду, и девичью честь.

— Мы не берем взяток ни деньгами, ни натурой, — ответил Вася. — Ни стыда вашего нам не надо, ни чести девичьей вашей. Оставайтесь неприкосновенными и шагайте в контору.

В конторе мы распутали их в присутствии всего комбеда, и все дивились этой способности носить на себе столь тяжелую ношу. В кошелях мы нашли у каждой, кроме денег, еще серебряные ложки, и вилки, и ножи. Мы сняли с баб шелковые платья, спрятанные под сарафаном, сорок метров кружева, четыре военные палатки. После этого перед нами оказались две худощавые бабенки, очень развязные и дерзкие на язык. Это были спекулянтки из села Гагина, в котором они жили и сбывали свою продукцию, обменивая ее на крупу, на муку, часть которой они пускали в оборот, а остальную, большую, припрятывали.

ВЕРОЧКА

Если в доме двери низки, то каждый должен непременно наклониться, чтобы не удариться лбом. Если на мосту одно бревно положено выше других, то повозка должна встряхнуться, проезжая через него. Так точно в некоторых делах человеческих.

Из домашних бесед

— Иди, Сенька, к попу Ионе, — сказал мне Яков однажды, — и скажи ему, чтобы он добровольно нам сдал свои санки, которые я недавно у него увидел, проходя мимо раскрытого двора. Новенький кузов и вовсе неезженные полозья. Загляденье. В таких санях мы в волость будем ездить, а попу они не нужны. Лошади у него нет, церковь рядом, а с требой он пешком ходит, как и полагается попу… Иди и скажи: «Сельсовет предлагает вам добровольно сдать нам санки немедленно. Если противиться будете, — все равно отберем да еще оштрафуем». Но ты намекни об этом, а не пугай. Теперь, когда мы стали сельсоветом, — тактика должна быть другая. Руководи, не зарывайся, так, чтоб людей не стращать, а в свою сторону всех гни, — советскую политику в жизнь ввинчивай. Никакой бумажки тебе не надо, он должен верить на слово… Катай-валяй!

Комбеды уже ликвидированы, они выполнили свою роль, сельсоветы обновлены, и они стали крепче. В нашем селе беднота одержала полный верх, и Якова избрали председателем сельсовета. (Я остался по-прежнему секретарем.) Я вижу, как ему нелегко отвыкнуть от комбедовских навыков, и он все охает, все вздыхает: не упустили ли чего-нибудь, будучи в комбеде, не либеральничали ли с нетрудовым элементом, не будут ли теперь они пренебрегать нами. Поэтому и санки не дают ему покою: он опасается, что теперь вздумает кто-нибудь не подчиниться, ему хочется проверить значимость своего авторитета. Вот отчего он торопит к попу, а сам пока держится в стороне — «политично».

Отец Иона переселился к нам недавно, его где-то разыскали наши богомольцы и привели, прогнав прежнего попа, у которого было очень большое семейство. А у отца Ионы как будто семьи вовсе не было. Мужики так и выражались:

— Этот нас не объест, пускай голосит до самой смерти.

Я никогда не встречался с этим попом, зато знал хорошо прежнюю поповскую семью: с ребятишками, которых было больше десятка, я вместе крал огурцы у соседей, вместе ловил раков и был вхож в их дом… Ребята эти тоже, как и мы, ели картошку по утрам, рассевшись вокруг чугуна, ходили оборванные и ничем но отличались от мужичьего племени. Поп — сам пахал, ругался, как заправский мужик, и никогда я от него не слышал разговоров, которые выходили бы за пределы трезвых подсчетов: сколько было собрано медяков на молебне, какова будет Троица в смысле приношений и все ли будут говеть в великий пост. Особенно запомнились жалобы на сельчан, которые все реже и реже заказывали сорокоусты по усопшим. За вычетом некоторых необычных для моего слуха слов, встречающихся в его лексиконе, можно было его вполне принять по речам за кооперативного приказчика. Наш сосед Василий Береза, мужик исключительного благонравия и несокрушимой стойкости в вопросах веры, всегда говорил про него:

— Не очень благочинен, бесчинствует, как мужик, и святое писание не любит.

Ходил с молебнами он пьяненький, переругивался вовремя службы с дьячком, нередко дрался с ним на виду у всех и один раз надел ему на голову корзинку с сырыми яйцами. Тем, которые платили за молебны мало, он и читал молитвы «на скорую руку», комкая слова, пропуская целые фразы и в то же время разговаривая с рядом стоящими. Кроме того, он делал выговоры хозяйке:

— Настолько же и благодати будет тебе, матушка, отпущено.

О всех попах я судил по этому, довольно распространенному типу батюшек захудалых сел и деревень. И когда шел к отцу Ионе, предвидел неприятный разговор, оханье, может быть, крики и ссору. Но тут все обернулось иначе. Когда я вошел в его избу, — это было под вечер, — я увидел попа сидящим за столом подле окна в рясе и читающим книгу при лампадке. Это удивило меня больше всего, потому что за подобным занятием прежнего попа я никогда не видел.

Окна были закованы льдом. Кроме деревянного старого стола да этажерки с книгами, в комнате ничего больше не было. Стены, с прогнившей прокладкой пакли, которая торчала из всех щелей, все заиндевели и серебрились. Было неуютно, холодно, сыро, мрачно, как в заброшенном сарае.

Он поднял голову и удивленно обмерил меня взглядом, не предложив сесть. Это сразу меня смутило. Путаясь, я передал ему слова Якова, значительно смягчив их. Так, вместо «предложил добровольно сдать вам», сказал: «просил».

— Если он «просил» и притом «добровольно», то я не отдам санок, — ответил он, — а если он после этого все-таки их заберет, тогда нечего и просить.

— Да, он все равно заберет, — согласился я.

— Ну вот, видишь, тогда дело проще: пришли да взяли. Санки стоят на дворе, катайтесь на здоровье, они мне не нужны.

Эта непринужденная снисходительность обижала меня, я искал случая высказать ему свою независимость и зрелость. Я потоптался на месте, не зная, с чего бы начать. Наконец, подошел к раскрытой на столе книге и посмотрел на ее титульный лист. Это была «Россия и Европа» или «Борьба с Западом», вообще что-то в этом духе — славянофильское. Он все еще не предлагал мне садиться, и я стоял в углу, как школьник.

Запинаясь, я заметил, что даже баре, видать, должны были признать силу и величие России. Он поглядел на меня через очки, как на букашку, и нехотя сказал:

— Нация может быть очень велика по своей территории и народонаселению и тем не менее не обладать настоящим величием.

Он говорил тихо и убежденно, точно все это давно было решено, передумано и теперь не вызывает сомнений. Когда он поднимался с места и головой доставал потолок, — настолько он был длинен, — седые космы редких волос начинали ерзать по плечам, весь он казался мне тогда сошедшим со страниц старинной легенды. Меня разбирало любопытство, поэтому я не перечил ему. И только, когда он в упор стал допрашивать меня, я невнятно заговорил, кажется, о том, что «лишь теперь мы видим в народе тягу к истинному знанию» и «себя покажем», так как «сильны новым духом…»

— Знание, — сказал он и снисходительно улыбнулся, — что же, оно иногда полезно, иногда нет… Гете, например, не мог бы написать «Фауста», если бы мало знал, но песни Кольцова были бы не так хороши и свежи, если бы он утратил невежество простолюдина. Вот штука-то какая.

Он стал ходить по комнате с выгнутыми гнилыми половицами, которые скрипели под ногами. Из щелей дуло. Он постукивал ногою об ногу и согревал дыханием пальцы рук, останавливаясь перед большой темной иконой в углу. Перед нею тоже горела большая лампада. За перегородкою была еще комната, я знал об этом, но что там находилось теперь — неизвестно.

— А что касается вашего: «мы еще покажем себя», так это уже исполнилось, — сказал он. — Мы себя уже показали. Мы уже обогнали Европу и дали ей урок последовательности. До сих пор мы играли относительно нее роль кухарки, которая донашивала после барыни старомодные шляпки. А теперь мы выдумали свою моду, усвоивши все европейские науки и теории… Там говорили о равенстве, мы его ввели: полное равенство. Это намечалось со времени Петра у нас. И это давно предсказывалось… Конец петровской Руси… все завершилось… Россия стала не только «такой» же, как Запад, но опередила его на его же путях… Ничего самобытного.

Речь его переходила в какое-то бессвязное бормотание, и он говорил уже сам с собою, не глядя в мою сторону и даже, вероятно, забыв обо мне.

— Мы — увлекающийся народ. Ребята на мировой арене… Птица-тройка… Кажись, неведомая сила подхватит тебя на крыло, и сам летишь, и все летит… И что-то страшное заключено в сем быстром мелькании. Н-да! Запад? На Западе идут по-черепашьи. А уж мы, как «птица-тройка». А если прыткий человек хоть немного уклонится от настоящей дороги, то в дальнейшем следовании отойдет от цели своего пути гораздо дальше и заблудится гораздо скорее, чем человек с черепашьим ходом.

Он на меня нагнал жуть. Я думал уже о том, чтобы поскорее выбраться, но все не решался сразу встать и вспугнуть думы старика. На улице бесилась пурга. На голые яблони сада сдувало с поветей мелкий снег. Он пролетал мимо дома облаками, навевая невеселые мысли. Из обледенелых окон, кроме убогой церкви да сугробов снега, нанесенных вровень с плетнем, ничего не было видно. Я подумал, что старик в течение шести дней, от воскресенья до воскресенья, должен был сидеть около этого окна и все глядеть на одни и те же сугробы, и мне стало страшно.

— Сильны новым пролетарским духом? — повторил он конец моей фразы, сказанной полчаса назад. — Так ли это? Не обман ли это, которым вечно тешатся неуравновешенные народы, потерявшие руль и ветрило. Сильны у нас, может быть, только византийское православие да поземельный мир, и то хорошо. Византийские чувства сплотили в одно тело нашу Русь. Читали про монастыри, про князей первых, про попов, которые сами сражались? Помните «смутное время»? Поляки были в Москве, самозванцы объявились один за другим у нас и бесчинствовали. Русские войска разбежались, бояре оказались изменниками. Беда. Но стоило только поляку войти в шапке в церковь, — как поднялся русский народ… «Одно православие объединяло тогда русских», — признался либерал Костомаров. Вот как… А вы говорите: церковь — чепуха.

— Я вовсе этого не говорил… Вообще я ничего не говорил по этому поводу, — отозвался я.

Он вдруг остановился и опять недоуменным взглядом обмерил меня, как впервые попадающийся на глаза предмет.

— Ах, вы все еще тут, — произнес он удивленно.

— Папа, — послышался девичий голос за перегородкой, — ты опять за свое. Тебе же вредно волноваться… иди, отдохни.

— В самом деле, я прилягу, — сказал он, удаляясь, — а ты, Верочка, займи кавалера, — добавил он с оттенком грусти в голосе.

Занавеска раздвинулась, и я увидел девушку лет семнадцати, с белыми волосами, очень стройную, в коричневом платьице, с белым фартучком (школьная форма, догадался я). На лице ее цвела простодушная улыбка, готовая вот-вот перейти в озорную гримасу.

— Здравствуйте, товарищ коммунист. Давайте в «свои козыри» играть, — сказала она весело, и звонкий ее голос дошел до дна моей души.

Она остановилась передо мной в шаловливой позе ученицы и с любопытством разглядывала меня с головы до ног…

— Что же вы стоите, садитесь. Ах да, некуда. Я сейчас…

Она принесла кособокую трехногую табуретку, на которую я не сел, а приладился к ней корпусом так, чтобы она не упала, и держался на ногах в смешной позе. Я был очень смущен и положил на колени штанов-галифе, купленных на толкучке, руку свою, чтобы прикрыть огромную холщовую заплату. Она разложила передо мною старые альбомы с портретами подруг в школьных формочках и со смешными косичками. Все они мне показались на одно лицо и скоро прискучили. А она все объясняла, в какой дружбе состояла с каждой из них и где встречалась, но сами слова «пансион», «надзирательница», «дортуары» звучали для меня странно и только приятен был ее музыкальный голос — очень свежий, очень сочный, очень чистый.

— Все они разлетелись с революцией кто куда. Многие убежали за границу. Папу епископ Евлогий тоже приглашал… «Пастырь не бежит от стада», — сказал папа… А тот обозвал его дураком, — говорила она с показной грустью, которая так противоречила ее здоровому задору. — И даже не переписываюсь теперь ни с кем, и денег не стало на марки. Я у тети жила до нынешней зимы, а тете самой жить нечем, вот я и приехала к отцу. Мы жили в Москве, мой отец — ученый. Он — академик. Он читал догматическое богословие в Духовной академии. Но ему знаете, кто навредил? Тихон.

— Я не знаю Тихона, — сказал я.

— Так это же патриарх… очень сердитый, хуже Никона. Тихон велел везде по церквам читать анафему вам — Советам, а папа выступил против… Тихон его и выжил из Москвы в губернию… А оттуда — сюда. И ведь нарочно подобрали ему самое глухое место. Он, говорят, жаждал подвига, вот ему простор для подвига…

Она принесла стопку книг, серых, пыльных. Я прочитал на одной: «Предание об Изанаги, Изанами и Укемотши». Ничего не понял.

— Это диссертация папы о японских богах. Это лучший труд по данному вопросу. Это очень, очень ученый труд… И все-таки папу сняли с кафедры. Интрига. Они завидовали ему… Он такой ученый, знает японский язык. Когда он был в Японии миссионером, микадо дал ему орден. А здесь папу ну прямо затерли! Это ужасная среда — ученых попов, один интриганы…

— А я думал, они только и занимаются одним вопросом, как туманить наши мозги… Вы согласны, что религия — дурман?

— Говорят, не дурман, а опиум, — поправила она, — немножечко согласна… Они ужасно грызутся между собой… Я сейчас покажу, какую папе велели читать проповедь…

Она принесла печатный текст проповеди:

«Гидра большевизма стоит еще с поднятой головой, наполняя ужасом русскую землю. Не опасаясь впасть в политику, уклониться от задачи вести чад своих к вечной жизни, вы должны поднять крест и палицу свою против этой гидры…»

— А он не хотел упоминать царя на литургии… Потом он был ведь членом «Союза прогрессивного духовенства» вместе с Введенским… Он враждовал с распутинцами. Это ему тоже припомнили. Те делали, как Распутин прикажет: «Если в Царском Селе пожелают, то мы и борова поставим во епископы», — вот как они говорили. Честное слово. А папа все был против. Во время Октябрьского восстания все колокольни вокруг Кремля митрополиты отдали под пулеметные площадки для юнкеров. На храме Христа Спасителя, на колокольне Василия Блаженного были бомбометы… Папа опять был против. Молитвы Тихон велел-читать против вас… по церквам… Папа опять против. Он все время был почему-то против… Вот за это и сидим здесь… В деревне жить пришлось. Мне деревня нравится, только уж очень скучно. Хоть бы спектакль молодежь поставила. Я бы сама приняла участие. Ведь я играла в пансионе… Мне удаются вздорные старухи, хотя я сама не очень вздорная… но болтливая, правда?

Я смущенно догадывался, что являюсь свидетелем одной из человеческих драм, в которой ничего не понимал. Но я был потрясен, сострадание покорило меня, я забыл про санки. Мы вышли на крыльцо, наполовину развалившееся. Доски торчали, как ребра скелета.

— Хулиганов мы обнаружим, — сказал я, — если поп, то думают, все позволено…

— Нет, крыльцо разбираю я сама на дрова. Папа не обращается за помощью… ведь вы так агитируете? У долгогривых глаза завидущие, лапы загребущие… Папа говорит, это — резон… Я уже украдкой продала и платье, и простыни… Папе нужно досыта есть… он старый… А я — ладно! Верно?

— Несомненно.

Она засмеялась, пожала крепко руку и убежала в избу.

Я пришел к Якову и запальчиво накинулся на него. Надо разбираться в людях! Попа Иону Черняков, Хренов и Пашков вызывали к себе — он не пошел. Везде склады оружия были по церквам, а Иона не выступал совместно с мятежниками и против комбедов не выступал. Его теснят везде, как «еретика» и пособника красных… Тихон даже большевиком обозвал… Надо разбираться в людях!

Яков расхохотался.

— Эх, Сенька, да ты слюнтяй… Нас добрые да смирные попы в Сибирь загоняли. Да еще пробовали уговорить, что это богу угодно. Они — идейные-то попы — еще страшнее. А в общем, Сеня, не нам разбираться в их классовых дрязгах. По нас, что желтый черт, что синий черт, что красный черт — все черт. Он защитник бога, церкви, религии — и вот ему компания: генералы Краснов, Каледин, Корнилов, Деникин, Юденич, Миллер, Врангель, Колчак, полковник Шкуро, атаман Семенов, Дутов, Калмыков — тоже защитники веры и религии… Попал и ты в их компанию… с чем тебя я и поздравляю…

Стратег! Я был сражен. На другой день я пришел к попу и постучал в дверь. Открыла Вера.

— А папа спит…

Меня мучила мысль: кто же отпустит мне санки, если поп спит? Неужели обращаться к ней самой? Или, того хуже, взять санки без хозяев и вывезти со двора? И, краснея от смущения, отводя глаза в сторону, я спросил:

— А кто мне выдаст санки?

— Ах, санки, — произнесла она просто-просто, — а вот сейчас я и выдам. Только оденусь и очищу санки, у нас в них лежат рогожи.

Она на бегу надела шубку, и вскоре мы вышли на двор, уже заполняющийся сумерками. Мы вынули из санок рогожи, я укрепил завертки, проверил добротность оглобель и сдернул санки с места. Девушка бросилась открывать мне ворота, и я вывез санки на улицу.

— Когда вам папа понадобится, — сказала она, — вы ко мне обращайтесь по всем делам. Папа бестолковый, он волнуется при одном слове «бедный комитет».

— Сейчас их уж нет — комитетов, — сказал я угрюмо.

— Как нет? Разве другая власть наступила?

— Другая, не другая, но комитеты кончились.

— Нет, — ответила она уверенно, — кабы кончились, вы бы за санками не пришли.

— Комитеты кончились, но советская власть не кончилась.

— Не кончилась? — протянула она сокрушенно, но простодушно. — Ну, все равно. Вы при случае прямо ко мне. В доме хозяйка я.

Я оглядел необычно праздничную ее фигуру и в свою очередь убежденно произнес:

— Такие не хозяйствуют.

— А кто же за меня будет хлебы печь? Не папа же…

Я был потрясен совершенно и невольно поглядел ей на руки, которые казались мне образцом изящества. Она послушно повернула в мою сторону ладони и приблизила их к моим глазам.

— Видите, следы работы…

Я ничего не видел, кроме белых пальчиков с прозрачными ноготками.

— А полы моете?

— Ну, конечно.

— И белье стираете?

— Разумеется… Вот чудак! Крестьянки же стирают, а разве я не имею сил?.. Хотите, я помогу вам вывезти санки?

Она ухватилась за одну из оглобель и повезла санки с суетливостью людей, не умеющих обращаться с экипажем. Мы провезли санки под окнами, перевалили их через сугробы, и я сказал:

— Не суетитесь… Если не дергать оглобли то в ту, то в другую сторону, тогда одному можно санки везти. Да еще в них седока посадить.

— Попробуйте, — сказала она и смеясь кувыркнулась в санки.

Я дернул их и бегом повез мимо сада по наезженной дороге. А она смеялась там, привскакивала и кричала:

— Веселее, веселее, голубчики!

Я опамятовался тогда лишь, когда проходящие бабы остановились и одна из них сказала:

— Диво, комитетчик попиху везет.

Меня точно ударило по сердцу. Я остановился и сказал девушке:

— Прощайте, пошалили, и хватит.

Она вдруг сделалась не в меру серьезной и остановилась у сада, молча провожая меня глазами. Я вез санки вдоль села и чувствовал позади себя ее серьезный взгляд. И, вспоминая и оценивая все то, что она говорила о своей работе по дому, я сделал заключение:

— Хвалится…

А ночью я видел сон, как мчался вместе с нею в санках при луне, по сугробам застывших серебряных рощ. И она кричала, привскакивая:

«Веселее, веселее, голубчики!»

ОТРЕБЬЕ НИКОЛАЯ КРОВАВОГО

Позолота вся сотрется,

Свиная кожа остается…

Из закромов народной мудрости

— Нынешние люди того усердия в работе не имеют, как мы. Теперь «шестерке» гость горчицей рожу намажет, он — в амбицию. А нам, бывало, скажет барин: «жуй рюмку», и мы беспрекословно жевали, и до тех пор, пока не прикажет выплюнуть. И если не приказывал, то стекло глотали. Так-то немало у нас в усадьбе, животами намучавшись, богу душу отдавали. И все шито-крыто. Вот какое было усердие и покорность в прежних людях.

Растянувшись на лужке, против комбеда, так рассказывал нам под вечер бывший лакей княгини Чегодаевой, взятый нами на службу. Усадьба Чегодаевых, вторых крупных землевладельцев в нашей округе, стоявшая в десяти километрах от села в великолепной дубраве, не была еще в ту пору разгромлена. Но прислуга уже вся разбежалась кто куда. Лакей Ферапонт пристал к нам. Он был и швец, и жнец, и в дуду игрец: и за сторожа, и за рассыльного, и за завхоза. Он и сейчас форсит, не снимает потертого фрака и форменной своей фуражки с бронзовым околышем. Ночует он в церковной сторожке с прогнившей крышей, чинить которую никак не желает, рассуждая, что если бог не судил крыше на него свалиться, то она не свалится. Он был беззлобен, этот старик лакей, как ребенок, и доверчив, и за то все его любили. Истории его про барскую жизнь в усадьбе были неистощимы, и мы охотно ими забавлялись. Старик был таков, что все деревенские пирушки, свадьбы, сходки с водкой ни за что без него не обходились. И все потому, что он был незаменимый развлекатель. Например, выпивал какую-нибудь гадость — щелок или касторку — и за это получал право выпить рюмку водки. Он кричал, скажем, на свадьбе: «Горько, подсластите!» — молодые целовались. «Вот я за ваше здоровье ложечку дегтю выпью». — «А ну, попробуй, — кричали девки, — не хвастаешь ли?»

И он выпивал не морщась.

— Вот так и жили, бывало, — продолжал лакей, — размашисто жили. Чай в девять часов утра, после того барыня изволила кушать сливки с крендельками; тут, как раз, полдник — опять завтрак, уж поздний. После него до обеда лакомилась яблоками и пела романцы. Обедали в четыре. От обеда до вечернего чая барыня отдыхала на диване и лизала мармелад. Вечерний чай положено было накрывать в семь часов. Отчая до ужина грызла орехи и опять пела романцы. Ужин в девять. Ну, тут уж она, понятно, сама двигаться не могла, горничные ее на руках уносили. Зато и дородность была в теле завидная — шнурки лопались. Каждое лето на капказских водах лишнюю пухлость сгоняла. И то, после этого, приехав, едва в карете умещалась. Благородства хоть отбавляй. Известно — жили не тужили. Ну, и время проводила в свое удовольствие. В саду слушала соловья — было любимое занятие. Покойник князь, тот одного шампанского так, наверно, целое море выпил. Что ж, пил на свои. Дом, видели, у нас какой? С колоннами, с бельведерами, с павильонами да беседками, а в саду клумбы, газоны. Ну, одежда тоже была за мое почтение. Конюха и те в красных рубахах завсегда ходили, повара в белоснежных фартуках, чисто херувимы, а мы, лакеи, все в форменных фраках. Я, к примеру, фрак носил заграничной моды и покроя, из Парижа, цвета василькового, с золотыми пуговицами, панталоны светло-бронзового кашемира. Бывало, городом иду — непросвещенная толпа в сторону шарахается, как от знатного барина. Необразованность, конечно. И свой оркестр у нас в усадьбе был, театр, балеты. Покойник князь, по слухам, мельон на это ухлопал. А княгиня сама на всех инструментах могла. Она и пела, и играла на арфе. А после смерти князя так жила уж вообще без всякого утеснения. Каждый день балы, сборища, пьют и ее хвалят, хвалят и опять пьют. Сколько пропили, так это, если считать, то цифр, конечно, не хватит. Одевалась барыня с полным шиком. Офродитой за это ее называли. Туалеты присылали ей из Парижа за превеликую цену. Бывало, призовет Карла Иваныча, управляющего, да только молвит: «Заплатить надо, голубчик». А тот в ответ: «Денег нету, матушка». — «Заложить какое-нибудь имение надо, голубчик. — «А все заложено-перезаложено, матушка. — «А это меня не интересует, голубчик, что все заложено-перезаложено, но чтобы сегодня деньги были».

И представьте, находил немец деньги и немедленно, сегодня же. Как он их находил, его секрет. Башковит был, ничего не скажешь.

Карла Иваныча мы — все сельские — отлично знали. Он постоянно нанимал на селе батраков. Мужики называли его «жила». Плешивый, с белыми пушистыми волосами, с розовыми щеками, с отвислым широким кадыком, при белом галстуке, при золотых кольцах, на кривых ногах, с огромным животом (он каждодневно наливался пивом), обходительный и тихий, он со всеми знакомился, всех называл по имени и отчеству и всем подавал руку. Вот этим он и был страшен. Отец говорил, что это самый опасный человек на земле, никогда не узнаешь, когда и кого он укусит. Он судил мужиков за каждую помятую травинку в барских лугах и разорял крестьянские семьи, походя, с необыкновенной предупредительностью, многих он пустил по миру и отправил на каторгу. Отдавал он и деньги в рост. На селе все, как один, говорили, что он богаче барыни, но архиплут, и если бы не был хитер, как дьявол, он давно был бы хозяином имений, которыми управлял.

— А имения у барыни были в двух губерниях. Ведь она приходилась племянницей графу Орлову-Давыдову, получила от него, да и после мужа много досталось. Но всем распоряжался Карл Иваныч. Барыне-то денег надо было прорву. Она хоть и в годах была, космы-то уж седые, да поди вот, кровь-то еще бунтовала. Как только овдовела, то при ней в мущинах сперва один французик состоял. Она на мущин, страсть, охоча, по французу сходила с ума. Бывало, носимся по заграницам, сколько он денег просадит, просто ужас. И ничего — все прощала; деньги, говорит, только и существуют для того, чтобы их тратить. Тогда только и шлют то и дело Карлу Иванычу телеграммы: денег, денег, денег… Но все-таки француз старуху еще богаче нашел. Барыня-то долго бесновалась, убивалась по нем, пока барона не встретила. И вот, братцы мои, барон Жомини, наш сосед по имению, вдруг попал в случай. Как раз на тепленькое место сразу угадал. Федьку-кучера тогда же по шее (он был проходным у барыни). Барон великолепно обосновался, и мы тому были все рады. Все-таки в доме барином барин, а не Федька-кучер, наш брат. Когда свой брат по шее, оно вдвойне тяжелее. Да и расходов с барином меньше. Беден он был, про него говорили, что его именье выгоднее не иметь, чем иметь. Понатерпелся при нужде-то, сам обедать в гости ездил, а тут такая лафа, ввалился к нам, как мышь в короб. Не иначе, в сорочке родился барон, Живет, как сыр в масле катается, и в ус себе не дует. Но живет, прямо скажу, без буянства, без драки. Изо дня в день наливается, только и ходит с налитыми зенками, как статуй. Мы все прямо души в нем не чаяли, пить пей, только в хозяйство не суйся. Карл Иваныч всем нам даже приказ объявил: барону в пьянстве всяко содействовать. Бывало, барон только заскучает, я ему уже тминной несу или очищенной, — очищенную русскую он всего больше любил и пил ее как лошадь. Она, говорит, кровь полирует. Так и жили, тишь да гладь — божья благодать, в радости до самой этой нашей завирухи, когда все вверх тормашками полетело. А пока суть да дело — благоденствовали. Зимой гонка на тройках. На шести пошевнях с бубенчиками поедут кататься на речку. Там ледяные горы. Там угощение — а ля пейзан: блины с зернистой икрой, жженка, на которую привозили ананасы из Питера, ром, коньяк, араки, шампанское. Про это вам, мужикам, даже во сне не снилось, а я пивал. Так-то вот нальются и опять носятся по полям до ужина. А летом барыня с гостями забавлялась в парке. А парк, сами знаете, у нас какой: газоны, фонтаны, беседки, караси в пруде. На обед гостям подавали целых гусей, уток, индеек, отлично прожаренных кусками, но сложенных в натуральную форму.

Бывало, так-то баре пируют, а деревенские ребятишки с чашечками уж ждут у забора остатков с барских блюд. Этих объедков много оставалось, мы их по чашечкам поровну и делили. Радости-то сколько было у ребятишек. Привольная, хорошая была жизнь, куда там! И вдруг — нынешнее несчастье, социализм, революция, пролетария всех стран, соединяйся и прочее такое. С меду да на картошку. И к тому же объявился вдруг барынин пропащий сын, непутевый этот Жоржик. Как снег на голову. Жоржик где-то служил. Таких тогда называли «земгусары». Числились они по военной части, погоны носили, а болтались в тылу, как дерьмо в проруби, дело не делали, деньгу зашибали да с артистками путались. Приехал наш Жоржик и сказал, что с самим Керенским рассорился. Тот ему руку подает, а наш артачится: «Я, говорит, господин премьер, корниловец». Старый князь и тот знал норов сына, разделил перед смертью свое именье: половину жене, половину ему. И заказал жить им в мире да в согласии. А сын тут же все свое спустил и неожиданно прикатил к мамаше. Мы так и ахнули. Вот тут у них и началась баталия — унеси ты мое горе. Вслед за ним прислали матери большую кучу векселей. Везде, где бы он ни был, везде он под мамашино именье векселя выдавал. А именье-то и без того дышало на ладан. Он подписывал, мать расплачивалась. Карл Иваныч деньга выдавал. И под конец и она расплачиваться устала… Векселя ему в лицо кинула да и говорит: «Ты свое прокутил, лоботряс, и до моего добираешься, на-ко, выкуси!» (Она, когда свирепела, то всегда смачно по-русски выражалась.) А он: «Ты отцово наследство с Альфонцем прогуляла». (Французика Альфонцем все звали за глаза). Барыня в обморок. Три дня мы ее лекарствами оттирали. Даже блаженную Агафьюшку вызывали из села Кужутки. Напророчила Агафьюшка — должна барыня как-никак выжить. Выжить выжила, верно, но сыну объявила бойкот: «Жить — живи, но на глаза мне никогда не показывайся. Вы, говорит, офицеры, Россию пропили, государя-императора не уберегли, вы в таком разе не офицеры, а хвастуны, трусы и проститутки. Босяки, оборванцы, говорит, и те вас храбрее. Ежели бы, говорит, я не бабой была, то считала бы вполне для себя благородным пустить себе в подобном положении пулю в лоб. Как, говорит, вас только русская земля носит, князь». И тут мы все узнали, что князя из Питера действительно большевики к нам вытурили. Жил молодой князь во флигеле, жил на свой манер. Стены все в картинках, глядеть на них, конечно, совестно, да в портретах сродников своих. На мундирах-то звезд до лешей матери, да золото сияет. А между портретами — латы, шишаки, мечи, кинжалы, копья, стрелы, колчаны, ружья, пистолеты, точно цейхгауз какой. Старый барин, хоть по нездоровью и не охотился, но всю эту дурацкую амуницию страшно обожал. А около флигеля в саду по-прежнему разные богини, и все боги голышом, но только это дело не наше. В самих покоях молодого барина — чучелы птиц, львов, тигров. И на сафьяновых тюфяках тысячерублевые собаки лежат. Их старому барину из Швейцарии друг привез. Они, собаки, по-русски не понимали, с ними разговаривали по-иностранному. По-иностранному они все понимали. С доброго теленка ростом те собаки и ученые. Трубку ему подавала одна, другая кисет, понятливые были, как люди. Я их мыл. Так с собаками и жил наш молодой барин. Только одна артистка в штанах из соседнего имения к нему каждую субботу на лошади приезжала. К матери сын ни ногой. Но Карл Иваныч к нему зачастил почему-то и даже приносил аванцы. Барыня, говорит, на склоне лет… всяко бывает, а сын — единственный наследник… Держать надо ухо востро, арентироваться. Для развлечения молодой барин ставил в парке живые картинки. Вечером соберет прислугу, девок-охальниц с села, нарядит их в трико, волосы распустит, стоят кто как, поют, ногами дрыгают. Срамота, конечно, но куда денешься? Потом любил барин охоту, пикники — и все без матери. Чудно было. Он во флигеле пьет, а она дома с бароном хлещет наперегонки. И как только барыня на взводе, так пригорюнится и начинает про ушедшую молодость вспоминать. Ко мне, говорит, сам знаменитый герой Плевны, белый генерал Скобелев сватался, но я ему по гордости отказала, еще выгоднее женихи увивались. А теперь я что? Всеми забыта и заброшена. Даже, говорит, милый барон только из-за отличных обедов со мной живет. Так слезами и зальется. А носила на груди портрет все того своего французика. Как только чуток перепьет, так и разволнуется и сейчас же с груди медальончик снимает и беседует с портретом как с живым: «Друг ты мой драгоценный, соболек ты мой горностаевый, мучитель ты мой ненаглядный, хоть и разорил ты меня начисто, да лучше тебя во всем свете никого у меня нету. Муж был барбос, а сын — выродок». И целует, и плачет, и трогательные слова произносит. Но, между прочим, когда проплачется, тут же при бароне в парк в халате выходит и насчет первого попавшегося на глаза, который помоложе, мне дает приказание: «Ферапонт, пошли его ко мне на минутку». Ну, уж тут все понимаем, какая минутка эта. Парень возвращался навеселе и с червонцем в кармане, меня, конечно, благодарил. Но барон на это не обижался. Это, говорит, ей награда за ее загубленную молодость и поруганную честь. Добрая была барыня, чувствительная, все ее любили. Сенбернар и тот приходил к ней каждое утро и на колени голову клал, и она кормила его сахаром. А сахар был в цене. Революция испугала ее, но не отучила от привычек. Чтобы вволю ей выпивать, стали продавать мы вещи: плюшевые диваны, бархатные портьеры, высокие зеркала в рамах из красного дерева. Мужики брали охотно, те, кто побогаче. Им Карл Иваныч сплавлял и ковры, и сервизы. Иной раз, прежде чем продать, скажет: «Это редчайшая вещь, княгиня. Ее в Лувре бы держать. Она привезена из Парижа, в покоях короля была». А она: «Все равно, говорит, милый Карлуша, догола обобрали нас большевики, а сын, плут, заберет остатки. Так не лучше ли при жизни со всем этим расквитаться. А без вина я не могу».

Сына это всего больше бесило: как это фамильные вещи да продавать? На них княжеские гербы?! А она с ним деньгами от продажи не делилась. Пришла пора, он кормиться стал на кухне, у кухарки, у лакеев клянчил. А вечером подойдет к окну матери и кричит: такая-сякая, слова подбирает, что забористее: «Ну, пошли меня с сумой, старая ведьма… ну, единственного своего сына упеки… Князя Чегодаева… отпрыска древнего дворянского рода, по происхождению от славного татарского князя Чегодая… И записанного в родовой книге губерний Московской и Нижегородской…»

А она из окна в ответ: «Наплевала я на ваш род Чегодая. У меня хоть род победнее, да зато повиднее. Моя мать была фрейлиной двора его императорского величества… Она с царицей в одних покоях живала».

«Зато ты нищенкой была, — пуще кричит сын. — Тебя папка бесприданницей взял, облагодетельствовал. Твои предки у моего папы псарями служили. Так возьми и упеки последнего потомка князя Чегодая…»

«И упеку, — кричала она. — Возьму и упеку», — и приказывала нам его забрать. А он стоит и палит из револьвера, взять его не думай. И так каждый день у них содом. Вся прислуга вконец измоталась: кто завтра будет хозяин, на чью сторону становиться. Черт ногу сломит. Стало два лагеря: один с барыней, другой с барином, но все-таки у того пока шиш в кармане, а у этой — капитал, так больше к ней тянулись. А он чисто босяк стал. Ни денег, ни еду мать не дает, так он замки с погребов сшибает, тащит снедь, ему и горя мало. Мать пошлет за урядником, а урядник к сыну же присосался, лакают вдвоем. «Разбойничья власть, — говорит барыня, — разбойничьи и порядки».

А сынок ходит, морда одулась, глаза мутные — форменный каторжник. Встретил меня в парке, задержал: «Вот что, Ферапонт, ты знаешь, где у барыни духовная?» — «Я не знаю, барин, что такое духовная». — «А это, говорит, на тот случай, если человек скоро умрет, он родным бумажку заготовляет, завещание, значит. Так вот, да будет тебе известно, у матери есть эта духовная. Она наследства меня лишает и половину его дураку барону хочет отдать, а половину сплетницам этим, монашкам Дивеевского монастыря. Но ты сам знаешь, что я единственный законный наследник имений. И вот представь, скоро она ноги протянет и все княжеское добро достанется этим черным ханжам и скоту барону Жомини. А ведь я князь — потомок Чегодая. Наша фамилия занесена в бархатную книгу знатных княжеских родов России. Мой род ведется по другой линии от Рюриковичей. Я имею больше прав на престол, чем даже Николай Второй, хотя я на престол и не претендую. Подумай, если мать выжила из ума и решила пресечь наш род, то это ее тягчайшее преступление. Она большевичка. А большевики надругаются над благородной костью и изведут ее корень. Поэтому для спасения нашего благородного рода, которому ты служил пятьдесят лет верой и правдой, иди и выкради ларец, в котором хранится эта злосчастная бумага. Это тебе зачтется, в большую заслугу зачтется. Когда вернется государь, то я ему скажу: «Вот Ферапонт — настоящий твой слуга, он спас от разорения знатного князя Чегодаева». И государь-император даст тебе денег столько, сколько твоей душе угодно». У меня даже руки-ноги затряслись от таких реляций. Боюсь — страсть, но перечу: «Барин, батюшка, где это мне, старому дураку, знать такие барские секреты». — «Хочешь жить — скажи, где ларец барыни, а не хочешь — будешь здесь в парке под прелой листвой гнить». Стою, и всего меня бьет, точно во мне черная немочь. Конечно, как я при барыне двадцать лет слугой ее состоял после барина, то не было от меня у нее никакой тайны. Тот ларец, верно, был, но о том только я знал да она. Он лежал в потайном месте, в стене, а ключ у барыни висел на подвязке. А в ларце, в нем, конечно, все состояние барыни, ну, там бриллианты, кольца, серьги, брошки, всякие ожерелья, — все это золотое. Она ведь рассудительная, думала: вот революция затянется, убегу с этим добром за границу, к мил-дружку. Решаю, как мне быть при этом? Сказать про ларец, так выходит, какой же я слуга. А не сказать — ложись живым в могилу. А он горяч был и неистов — страх! Ему застрелить ничего не стоило. Один раз с артисткой ехал, а конь его (он стоил пять тысяч), орловский чистокровок, потянулся мордой и бархатное платье артистки обслюнявил. Барин тут же револьвер к уху коня — и коня ухлопал. Рухнул под ним красавец конь, вся дворня взвыла. А он ничего: «Это тебе, подлецу, наука, умей быть деликатным с благовоспитанными дамами». Это у них в роду первое дело — смертная расправа. Отец собаками затравил столько простого народу — не перечесть, и все с рук сходило. Сам губернатор — приятель был. Да, братцы, нагляделся я, сильнее денег только бог. Но все-таки опять я рискнул поперечить: «Не знаю, где ларец, барин, хоть убей… не знаю». — «Ну, убивать рано, говорит. Убить я всегда успею. А ты иди и узнай. Точно узнай, где ларец. Но если, упаси боже, выдашь мой секрет мамаше, застрелю на месте, как паршивую собаку». Извелся я весь в эти два-три дня, надо прямо сказать. А он каждый момент ловил меня и пытал вопросом: «Ну, узнал, старик?» И на карман показывает, где револьвер. Сохну, сну лишился, еда в рот нейдет. И вижу, между прочим, Карл Иваныч все с ним да с ним, значит, переметнулся, дьявол, чует кошка…

И вот вместе поймали меня в нужнике: «Зажился, старый пес. Пора признаваться, где ларец, или сейчас же камень на шею да в сточную яму бултых…» Тут я и сплоховал, признался: находится, мол, ларец там-то и там-то, в очень потайном месте, но достать его никак нельзя, ключ у барыни на подвязке… «А ты, говорят, сними его с подвязки-то ночью, и делу конец». Меня даже в холодный пот ударило, и пошел по коже мороз. Зубы стучат, отказаться от злодейства хочу, а говорю со страху противное: «Как же это мне сделать, коли в той комнате у нее или барон ночует, или монашки торчат?» «А ты, говорят, не бойся, барон за нас, только ключ нам достань…» А меня всего бьет, как в лихорадке: и меня убьет, и ее убьет, думаю. А он, словно мысли мои читает, говорит: «Ты не бойся, мы убивать ее не будем, на нее пули жалко. Я, говорит, там в доме верного человека имею… барон, говорит, мне принесет ларец, вот только ключ достать». Туда-сюда, целую ночь меня пытали, вся душа изболелась, я и согласись. Ночью подкрался, когда она спьяна лежала, да ключик у ней с подвязки и отрезал и ларец достал. Принес его, а они с Карлом Иванычем открыли его, сперва бумагу посмотрели: «Так и есть, хотела меня такая-этакая по миру пустить. А поделено наследство даже не на две, а на три части: барону, монастырю и стервецу Альфонцу». Смеются и из ларца все ее золотое приданое начисто выгребают. Меня страх забрал: «Что вы делаете? Да ведь это форменный грабеж. Так только бандиты поступают», — даже заплакал. «А ты, Ферапонт, — и принялись утешать, — понять должен, что сейчас нам эти золотые безделушки позарез нужны. Царя выручать, порядок в стране устанавливать. Видишь, хаос везде. Адмирал Колчак не сегодня-завтра будет здесь. А она понять этого не хочет. Сидит на золоте, как клушка на яйцах. Сидит и Россию просидит. Россия гибнет, а ей и горя мало». Словом, той же ночью ключ я привязал опять к подвязке и водворил ларец на прежние место.

Утром барыня проснулась и — точно сердце ее чуяло — хвать за подвязку. А ключ-то подвязан к другой подвязке. Она как закричит: «Ларец мой, ларец!» — бросилась туда к потайному месту, а оно не заперто, и в ларце пусто. Тут она сразу и упала. Когда пришла в себя, говорит: «Я — погибла. Ведь это все, что у меня осталось. И о загранице нечего думать. Где барон?» — «Его нету». — «Где молодой барин?» — «Уехал». — «Позвать Карла Иваныча». — «Он вместе с ними отбыл». — «Так я и знала, говорит, что они все против меня сговорились. Один ты, Ферапонт, у меня верный слуга. Думала, хоть у барона совесть есть, отогрела змею на груди». — «Это точно, — говорю, а у самого ноги трясутся, — подлинно змея». И с той поры барыню точно подменили. Мужского полу ей на дух не надо. На уме одно, как бы усадьбу не подожгли, как бы не ограбили, как бы не убили окрестные жители. Напустила целый дом приживалок, беглых барынь, калечек, монашек. Ворота усадьбы стали всегда на запоре. Боялась в лес ходить, даже на речку, даже в парк. В доме коридоров боялась. «Заговорщики, говорит, они всегда в темных местах прячутся». А мужики каждую ночь валили лес, от этого она спать не могла. Удары топора ее лишили сна и покоя. Сидит в спальне, шторы опущены, окна ставнями прикрыты, прислушивается к острому тяпанью топора и вся дрожит и твердит, как малое дите: «Пусть рубят, пусть растаскивают, только бы меня не зарубили. У них, у бунтовщиков-мужиков, со времен Разина да Пугачева топор в ходу». Подошла пора, деньги все прожили, вещи промотали, прислуга стала разбегаться. Но барыня сильно стала верить — вот сибирский адмирал придет и все станет по-старому. Целыми днями карты раскладывает с монашками и горюет: «Ах, зачем я, дура, за белого генерала замуж не вышла! Жили бы за границей, при порядочном правительстве». Все велела посылать в Париж телеграммы, умоляла друга ее спасти. Да на почте не принимали, смеялись. Чтобы ее не огорчать, мы говорили — телеграммы отосланы. И ведь верила. Каждое утро спрашивает: «Ферапонт, из Парижа ничего нету?» — «Нет, барыня, нету, но по всему заметно, заготовляют ответ». Так она целыми днями на дорогу глядела, не идут ли с почты, не несут ли ей телеграммы. Совсем глупенькой стала. А тут не только до Парижа, но и до губернии письма не доходили, на цигарки раскуривали.

Бывало, хоть французские романы читала, а теперь ночами сидит над оракулом. Ей монашки оракул достали: «Новый полный оракул и чародей, предсказывающий будущее по предложенным вопросам с присовокуплением легчайшего способа гадать на картах, бобах и кофе». Бросала она на круги широкой карты оракула шарики из хлеба и загадывала: «Вернется ли незабвенный наш государь-император?». Ответ гласил: «Набирайтесь терпения, терпение и труд — все перетрут». Она спрашивала: «Кто есть Керенский: антихрист или вор?» Ответ получался: «Придет время, и все разъяснится». «К чему мы идем, куда мы катимся?» — задает она. Ответ: «Бог знает, да не скоро скажет». И долго она с приживалками мается потом, пробуя разгадать тайный смысл мудрых ответов. Один раз загадала: «Скоро ли моя кончина?» Ответ получился: «Какие страшные оброки смерть собирает от людей». «Это про меня», — говорит. С этой поры она в окна даже смотреть перестала. За каждым кустом ей чудился мужик с топором. А в парке уже пасся крестьянский скот, пастух играл на рожке. Так, бывало, и задрожит вся: «Я, говорит, знаю, что это такое, под такую музыку благородных режут». И даже запретила прислуге носить крестьянский сарафан — и сарафан ее пугал. Деревенские ребятишки вылавливали в прудах карасей, хозяйничали в огороде, топтали клумбы, и она говорила всем: вы их не трогайте, вы им не мешайте и не перечьте, чтобы не вздумали вспомнить о нас и не пришли ко мне в спальню. И спала она уже не в спальне своей, а на кухаркиной кровати. И вот, когда услышали мы, что в Сибири в самом деле объявился друг дворян Колчак, каждую ночь стали наезжать к нам помещики-соседи. В гостиной запрутся и разгадывают карту России: вот тут адмирал идет, вот тут захватит город, а глаза так и блестят, так и бегают. Раньше, бывало, разговоры у них все про сладкую еду были, про забавы, про Париж, про наряды. А теперь все только адмирал да адмирал. Монашки даже молебны в честь адмирала служить в доме стали.

Один раз призвала меня барыня, светла как на именинах, сдержаться не может от радости: «Ну, Ферапонт, конец нашему страданью. Адмирал на Урале. Вот-вот к Волге подойдет. Помнишь пятый год? Когда мужики с вилами на нас шли? Когда казаки приехали и им всыпали? Как бунтовщики прятались тогда в страхе за овины, на сеновалах да в хлевах! А молодцы-казаки их и там доставали шашками да нагайками. Так вот, сейчас им еще хуже будет».

А на другую ночь слышу, кто-то окно мое царапает. Какая кому забота в такую пору? Был у нас распроединый потайной лаз в огороде, так его никто, кроме своих, не знал. Зажег я свечу, прислонился к окошку и различаю впотьмах: батюшки-светы, да ведь это наш молодой барин в солдатской рваной шинели да в шлеме, как тогда продотрядники ходили. У меня даже в ноги вступило. Но впустил. И верно — он. Не брит, весь в грязи, видать, по болотам вяз да по лесам хоронился, худ и рван. Я заплакал от жалости: «Барин, говорю, милый барин, да как же это так, ты — чистая пролетария». «С Урала с тремя фунтами хлеба сюда пробрался, будешь пролетария. Где мать?» Я разбудил ее. Так они бросились друг дружке на шею и всю ночь так-то прошептались. Одно понял: адмирал хочет взять Москву и сюда идет к Волге. «Я сейчас, — говорит барин, — сюда послан не зря. Подготовлять надежный тыл. А при таком деле и жизни ничуть не жалко. Выметем всех их грязной метлой, чтобы и духом их не пахло». Обнимаются и плачут, плачут и молятся, молятся и опять обнимаются. Раньше у нас и икон-то не было, и барин иначе попов не называл, как «долгогривые», а теперь с попами связался, крестится истово, как монах. Собрал нас всех и прочитал манифест Колчака. Дескать, большевики немцам Россию продали, а он идет спасать Россию и потому на свою совесть принял, говорит, страшную тяжесть верховной власти. Да поможет нам господь всемогущий. Слушают они это и плачут. «Если, говорит, мамаша, сюда верный человек явится и понадобится кров и пища, то вот тебе будет знак». Вынул крестик из-за пазухи медный, дешевенький, такие носят мужики на веревочных гайтанах, — вот, говорит, тебе знак. Кто с ним явится, тот и наш, значит, от меня, и во всем ему доверяй и содействуй!

Под утро барин исчез.

А вечером того же дня вдруг является ко мне наш Санька Мороков. У меня мурашки поползли по коже. При одном упоминании его имени мы всегда вздрагивали. А тут, вот он — в натуре. «Ты, старик, чью сторону держишь?» А у меня и руки, и ноги трясутся. Стою перед ним в подштанниках и лепечу: «Ничего не знаю, ничего не видел. Был ли он, не был ли…» — «Ты сплататоров сторону держишь. Тебе светлейшие князья в погонах дороже трудового народа? Народ кровью поля России поливает, а тебе тут около светлейших тепло, светло и в зад не дует? Они — отребье Николая Кровавого, им податься некуда, как только к адмиралу, а ты — лакейская шкура, лизоблюд, холуй, ты все-таки массы кусок… И ты туда же, продажная тварь, в печенку, в селезенку», — и кроет трехэтажными и всяко. Немало богачей на тот свет сплавил он, от вида его шинели кулаков озноб прошибал. Дрожу, молчу. «Говори, кто был, что делал?» — «А этого никто знать не может. Руки-ноги никто здесь не оставил. И заметь еще — богомолок-побирушек тут тьма-тьмущая ходит, клянчат день-деньской…» Перебил меня вздорно: «Я, конечно, мужское сословие имею в виду, брось темнить…» — «Ходит тут какой-то монах…» Захохотал, душу мою наизнанку вывернул: «Не был ли монах в офицеровых штанах, — и опять пустил трехэтажным. — Наводишь тень на плетень, а плетня-то и нету. Ты — гусь лапчатый, ты — пустобрех, ты — сочинитель. На задних лапках привык служить, у бар научился ум употреблять на искажение правды. Но мы же, Маркс сказал, правде служим и денно, и нощно и за это подачек не просим. Вот что, старик, ведь у нас тут верные люди в доме есть, но в покоях у барыни только ты бываешь, тебе это всего лучше знать. Но ты и нашим, и вашим. Только меж двух стульев не усидишь, в расход как раз пойдешь вместе с толстобрюхой, хотя ты и есть настоящий забитой массы паршивый осколок».

Я ему весь этот разговор матери с сыном и расскажи. Так он, как только про крестик услыхал, даже привскочил от радости. «Лучше этого ты ничего не скажешь», — и ушел. Сердце отлегло немножко. Хвать-похвать, он утром чем свет опять вломился. Одет, как наш Жорж, в красногвардейской шинелишке, весь в грязи, будто тысячу верст прошел дорогой, нахлобучил шлем на глаза. На меня и глазом не ведет, точно незнаком: «Доложи, лакей, барыне своей, важный знакомый с дороги просит срочно принять по крайнему секрету». И опять сердце мое замерло от страха. Чую беду великую. Однако ж виду не подаю, барыне докладываю: так и так. Велит принять, заводит с ним близкий разговор. Он же медный крестик на засаленной бечевке ей показал. Она обняла его. Он плюхнулся в кресло: «От сына вам, княгиня, пламенный привет. Ведет себя геройски, все в порядке. Адмирал к Волге подходит. Как вы его встречать готовитесь, мадам?»

Тут барыня говорит ему по-иностранному на ухо, в упор, и всяко, а он ни бум-бум. И вижу, барыня стала белее снегу, валится в кресло да как закричит: «Нет, нет! И никакого сына у меня нет. И никаких дел я не знаю, я несчастная женщина», — в слезы, конечно. «Ну, уж это, мадам, вы напрасно. Это достоверно засвидетельствовано вашим верным лакеем, что сын у вас есть и вчера отбыл к адмиралу восвояси». Стою я ни жив ни мертв, сердцем изнемогаю. Поглядела на меня барыня, в глазах — молнии. Вдруг поднялась и говорит: «Лакей и раб — одна порода. Его хоть в ста водах мочи, благородным не станет. Теперь кривить душой мне нечего. Я после этого на все готова. Только вы мне скажите, господин комиссар (всех советских людей она комиссарами считала), верно ли — государя, Николая Александровича, узурпаторы прикончили? Вы только правду мне скажите, больше мне ничего не надо».

«Это есть истинная правда, — отвечает Санька. — Бывший деспот, а также его жена Алиса, а также царенок, дочери, дядька наследника и бывшая принцесса фрейлина — все они от руки народа благополучно скончались. Уполномоченный Уралсовета прочитал им смертный приговор, каковой и приведен в исполнение»[6].

«Ах, тогда другое дело, вопрос исчерпан. Когда сам государь стал мучеником, так нам ли думать о собственной шкуре. Теперь я во всем признаюсь. Действительно, у меня сын есть, и он был вчера, уехал к адмиралу. И важные документы мне оставил. Сейчас вы их получите в самом натуральном виде. И уж делайте с этими документами, что вам заблагорассудится. И если доведется с сыном встретиться, можете об этом документе ему сказать». Она пошла в спальню, а мы стали ее ждать. Может, минуты две али три мы ждали, а мне показалось — вечность. Вдруг — выстрел. Тут мы вбежали и увидели: на кровати, прислонясь головой к ковру, умирает барыня. Струйка крови течет по виску. Вот так документ она нам оставила.

Рассказ этот я слышал много раз и всегда с вариантами. Но неизменным в нем оставалось одно: рассказчик считал себя перед барыней как бы виноватым. Осмысляя психологию сервилизма, я понял потом, что в ней всегда налицо подобострастие испуга перед тем, кто их мучитель.

Он всегда заканчивал рассказ словами:

— У нас барыня была добрая. Она плетей не употребляла и не истязала сама. А коли кто очень провинится, выдумывала барское наказание. Вот я однажды болонку у барыни забыл помыть, так всю дворню в два ряда выстроили, и я шел между ними, а каждый мне по разу в лицо плевал. А что плевок мне? От плевка нет никакой хвори… Хорошая у нас была барыня, добрая.

После в имении княгини открыты были деревенские курсы. Ферапонт взят был туда сторожем. И там он рассказывал эту историю. Только никто ему не верил. Не могло, дескать, этого быть, чтобы какая-то там разложившаяся дворянка, тем более разжиревшая княгиня, из-за одной только амбиции вот так взяла да и застрелилась.

БЛИЖНИЙ ТЫЛ

…в восстаниях, которые начали уже волной обходить земледельческую Россию, ясно виден общий план, и этот план ясно связан с военным планом белогвардейцев, решивших на март общее наступление и организацию ряда восстаний.

В. И. Ленин. Соч., 3-е изд., т. 24, стр. 139.

— Вот что, Сеня, — сказал мне Яков, пряча в карман новенький наган, — все члены партии вооружены теперь — такое постановление губкома. Вот и я с этой штукой должен ходить. Время приспело, ой-ой, грозное: или мы, или нас. Колчак под Чистополем. Думает взять Казань и Самару. Наша губерния — ближайший тыл.

— Все это известно, я только что резолюцию губкома читал, напечатанную в «Коммуне».

Яков присел на пол против горящей печки на излюбленном своем месте и закурил.

— Вот и над нашей Волгой появился стервятник Колчак. Меньшевики и те убежали от него. Стало быть, не сладок адмирал. Если бы рабочие Екатеринбурга не прикокошили Николая, ехал бы он сейчас на колеснице, а вприпрыжку за ним адмирал: «Ваше величество, а, ваше величество, а что здесь без вас было!» Во сне приснится, так испуг прошибет.

Яков Иваныч улыбнулся и окутал себя облаком дыма.

— А может быть, сейчас на этой колеснице, запряженной Колчаком, сидит какое-нибудь исчадие из дома Романовых. Плодлив был род, вроде плесени. Для нас эта затея генерала еще тем страшна, что она как раз накануне вскрытия Волги и начала навигации. Он хочет перерезать реку и поморить нас голодом… и мытьем и катаньем, и шестом и пестом донимает адмирал. Вот… понял ли, как это опасно?

— Как не понять?

— Тут вот и с нас — активистов — спрос большой. Дисциплину блюди, середняка не задевай, с бюрократом борись. Беззаконий и обид не чини.

Но успел он это выговорить, как вошел хозяин дома Крупнов.

— Яков Иваныч, — сказал он, — помещение ослободить надо. Комитеты теперь прошли, стал ты председателем, вроде как старостой, все мы перед советской властью, стало быть, одинаковы и тяготы несем одни. Ослободи помещение… Мне зазорно.

Яков поглядел на него и улыбнулся.

— Комитеты прошли, — сказал он, — но тактика к богатею осталась прежней. Помещение мы тебе освободим, дай только воде слить. Перенесем канцелярию сельсовета в пустой дом. Так и быть — ширься.

Хозяин ушел, окинув нас неприветливым взглядом.

— И он читал резолюцию, — сказал Яков, — видишь, каким голосом заговорил… только та резолюция предостерегает против злоупотреблений в отношении трудового крестьянина. А он туда же — гусь лапчатый.

Я догадывался, что Яков кое-что от меня скрывал. По его хлопотам, по его озабоченному виду я судил, сколь действительно тревожные наступили времена. Каждый день он ездил в волость и, возвращаясь оттуда, долго беседовал с активистами села, причем — с каждым отдельно, и заставлял меня читать «вести с восточного фронта».

Все говорило об опасностях войны, о тревогах и переменах. «Колчак вовсе рядом» — эта фраза, помню, отстраняла от нас все иные помыслы. А каких только не было слухов! Дезертиры утверждали, что адмирал всего в нескольких верстах от волости и сопротивляться ему смешно. Старухи распространяли молву, что Агафьюшка слышала своими ушами голос господа: «Объяви народу — через три недели после пасхи начало светопреставления. Пусть отложат все заботы и попечения и готовятся предстать пред очи мои, примутся за добрые дела и вспомянут дом господень». По деревням с быстротой необычайной стали распространяться «божьи грамоты», обычные в таких случаях, вроде «снов богородицы». В этих «снах» неграмотным языком полуписарского, полуцерковного склада сообщалось об «откровениях богородицы», ниспосланных во сне «праведной отроковице», обязательно из какой-нибудь отдаленной губернии. Там сокрушалась богородица о «нечестии, пришедшем в мир», предостерегала от «козней лукавого», имеющего знак серпа и молота, и указывала пути «достойным» — известные пути, ведущие все к тем же папертям церкви. В конце этих грамот особой припиской «добрые люди» предостерегали верующих от опасности попасться «в сонмище нечестивых» и давали наказ: переписав, пересылать бумагу дальше. Такие бумаги обходили тогда целые губернии и даже пересылались, вероятно, за ее пределы. Вообще, церковники при всяких неудачах, на фронтах ли, в тылу ли, непременно оживлялись. На этот раз в самой волости развернулась кампания по собиранию подписей за попа, взятого в тыловое ополчение. Просвирня собирала у себя баб и шепталась с ними. Это ее речи пересказывали на мирском ключе: «Идет рать, гроза грозная подымается, все земли на нас… а все за то, что царя убили… Придет белый генерал, первым делом коммунистов пытать станет, оттого их всех на фронт и отправляют, все равно им смерть. Потерпите, православные, потерпите малость, последние дни безбожие царит».

Смагин на завалинке говорил соседям:

— Не сносить большевикам буйной головы. Колчак, — о, тугонек этот орешек им дался!

Однажды вечером Яков вызвал всех подозрительных сельчан в Совет.

— Не страшно щуке море, а нам — кровавый бой, — сказал он. — Угроз ваших мы не боимся, а ласка ваша нам не нужна. Сидели бы смирно.

Кулаки стояли молча вдоль стены.

— Кто много грозит, тот мало вредит, — ответил Крупнов.

— Последний мой сказ: не дышите. Дыхание ваше услышу, посажу вас всех в амбар — и дело с концом. Дни пришли тяжкие.

— Сидим, как мыши в коробке, — ответили кулаки, — нос боимся высунуть на волю, а ты укоряешь нас непокорством. Побойся бога, Яков Иваныч.

Кулаки тушили огни раньше всех, опасались собираться на завалинках, перестали открыто долгоязычничать и смутьянить. Зато каждый день попадались на селе беглые монашки, которые тревожили народ, сея беспокойные вести про то, что Петроград пал, что Колчак в соседнем селе, что уже распущены везде Советы. Долгоязычные нищенки оповещали мужиков о кулацких мятежах, возобновившихся в соседних районах, а отъезд коммунистов на фронт истолковывали как бегство «от народного гнева». Яков велел эту «нищую братию» забирать и сажать в холодный амбар. И так как документов у них не было, а везти их в волость было нельзя по случаю весенней распутицы (сам Яков ездил только верхом на лошади), то продержать этих нищих в амбаре пришлось очень долго.

Со слухами бороться вообще было очень трудно. Они ползли со всех сторон. Подсядешь, бывало, к бабам на завалинку и слышишь разговор:

— У Варвары внук, что работает в губпродкоме, письмо прислал. Он ездил в Воронеж и пишет, что в монастыре, где покоились мощи святого Митрофания, большевики в карты играли и курили. Вдруг в алтаре показался сам Митрофаний; грозит клюкою бесчинникам, чтобы не дымили, божьих ликов не коптили. Ио большевики стали в него стрелять, и тут-то совершилось чудо: пули отскочили от святителя и убили пять большевиков. После того все приходящие в монастырь с усердием к богу — исцелялись. Слепые прозрели, немые заговорили, а безногие обрели силу ходить.

Я рассказал об этом Якову, а он мне ответил:

— По всей стране теперь темная сила зашевелилась, держи ухо востро. Вон и в Дымилове попы усопших царей поминают — и Александра Четвертого. В Дымилове, братец, завируха. Сегодня опять еду. Ждите меня из волости и днем и ночью дежурьте.

И Яков ничего мне больше не сказал и опять уехал, оставив неудовлетворенной мою пытливость.

Со стариком Цепиловым мы собрали вечером нашу рать в сельсовете и завели разговор о подспудных настроениях в деревне. Неутешительные узнали вести. Всякий, кто имел когда-то обиду на комитетчиков или на работников сельсовета, вспоминал ее теперь и вслух жаловался. Обижаться да жаловаться всегда найдутся причины. Как раз в это время для военных нужд только что была проведена мобилизация лошадей, и те домохозяева, которые лишились их, винили в том нас же. Взамен здоровых лошадей им выдавали раненых, изъезженных полковых коней, больных чесоткой, вылечить их было трудно, и это вызывало ропот. Иногда хозяева убивали этих лошадей, сдирали с них шкуру, выделывали из нее ремни, а мясо отвозили в город. Нападали на сельсоветчиков и те, кто не имел к весне семян, а нам семян тоже взять было негде. Притом же фонды овса один член волисполкома запродал спекулянтам, а деньги прикарманил, и хотя был пойман с поличным, но дал долгоязычным повод мутить население: «Почему коммунисты до сих пор не выгонят из своей среды шкурников и жуликов? Так всю Россию расторгуют на сторону». Потом было проведено Наркомпродом отчуждение десятипроцентной нормы крупного скота и двадцатипроцентной — мелкого. Раздавались на улице голоса: «Когда этому конец придет?!» Недостаток дров, леса, обида на отдельные недочеты сельсовета — все это сплачивало строптивых. Недаром же ВЦИК издавал специальные решения о льготах середнякам и о бережном к ним отношении. Недаром же были посланы по губернии специальные ревизоры по проверке отношения местной власти к середнякам. Прифронтовые настроения сказывались во всем.

Так, за разговором, сидели мы час, сидели два. Спать никому не хотелось. Постепенно в избу набралось столько народу, что лавки оказались заняты, и люди стали рассаживаться на полу. Махорочный дым застилал глаза. Тревожное настроение охватило всех, разговор вертелся все около ближайших судеб страны да наступления Колчака. Мужиков занимало, главным образом, то обстоятельство, отомстят нам за смерть русского царя «прочие правители» или «так оставят». Вдруг дверь отворилась, и в канцелярию ночные сторожа втолкнули маленького человечка, никому не знакомого. Все сразу притихли и насторожились. Человечек одет был под городского обывателя из трудовых масс. Крепкие башмаки на ногах, потертое пальто и картуз из кастора старых времен. На подожке, поднятом на плечо, у него болтался узелок, очень крепко завязанный. Глазенки пришельца шустро бегали по мужичьим фигурам, в них горел огонек любопытства. Человечек стоял у порога, не имея сил шевельнуться от тесноты или дальше продвинуться.

— У огородов, стало быть, поймали, — сказал сторож. — Идем мы проулком, колотушки повесили на рукава и курим. И слышим, точно бы кто-то по-за плетнем крадется. «Стой!» — кричим. А он бежать к усаду старосты церковного. Ну, тут мы его и настигли.

Тишина стояла, как говорится, гробовая. Старик Цепилов, который считал себя здесь самым старшим по положению, решил вести дознание.

— Куда бредешь, мил человек, и для какой надобности?

— По личному делу, — ответил тот бойко, как начетчик, — по личному делу, дед.

— Чем промышлять изволите?

— Человек без определенных занятий. А кормлюсь божьим именем.

— Божьим именем? А зачем крадешься по ночам вдоль плетней, как тать? Добрые люди днем ходить не боятся.

— Дети боятся темноты, а взрослые — света, кормилец. И так надо сказать: лучше бояться, чем не бояться.

— Это как же понимать прикажете?

— А понимать это надо так. Без хозяина дом сирота и всяк в нем на́больший. Всякому при этом робко, сегодня один на́больший, а завтра другой. И домочадцы при этом, как горох при дороге: кто пройдет, тот и сорвет. А жаловаться некому.

— А что в миру слышно, прохожий человек? Что дальше будет? Говорят, самый грозный генерал идет? — спросил вдруг кто-то из угла.

— А чему быть, того не миновать. — продолжал он, ободренный серьезным и пугливым вопросом. — Роды приходят, роды уходят, а земля пребывает во веки. Да, идет генерал, а с ним и Франция, и англицкий король, и вся японская страна. Страшно, детушки. В поле — две воли, а кому бог поможет? Знать нам не дано. Их, псов окаянных — иноземных генералов, ни шестом, ни пестом, их тьма-темь, стрелять, так пуль не хватит.

Тишина тяжелых раздумий придавила всех. Молчание становилось непереносимым. Старик Цепилов внимательно разглядывал прохожего и вдруг крикнул:

— Постой, мил человек. Ты не дымиловский ли пономарь будешь?

— И пономарь, и владыка на нашей земле равны, — ответил тот уклончиво. — Из одной доски икона и лопата.

— Ах, парень, про тебя идет молва, молва нерадошная. Должны мы твоим имуществом поинтересоваться, — сказал Цепилов и стал развязывать узелок чужака.

Он вынул из узелка горбушку хлеба и положил ее на стол. Потом встряхнул платочек и оглядел его на свет. Это казалось нам очень диковинным и необычным. Все замерли от любопытства и смотрели на того и на другого, затаив дыхание. Потом старик разломил горбушку на столе, и все увидели, что середина ее была набита царскими кредитками.

— Теперь нам известно твое рукомесло, — сказал старик, расправляя новенькие хрустящие «катеньки» на ладони. — Как только угроза нам, так повышаются царские деньги в цене и спрос на них огромадный у темных элементов, и торгующих ими объявляется немало.

— Я только приказчик, — ответил беззаботно пришелец, — и получаю от хозяев небольшую плату. Тоже чем-то кормиться надо. Где мне самому иметь такую уйму денег. Мои хозяева в волости сидят, а их хозяева — в губернии, а хозяева губернских — в Москве, а хозяином московских хозяев может быть самый белый адмирал. Вон куда эта цепочка тянется.

— Знаем мы это, знаем, — сказал старик, — Мы шибко грамотны. Кому царские деньги нужны, у того до царей смертная охота, а так как цари повывелись, так эти люди и царского холуя расцелуют… Хрустят, — добавил он, шевеля слежавшуюся пачку новеньких кредиток, — поглядите, ребята, на августейшую царицу… сплошная сдоба.

Мужики, не державшие никогда в руках кредиток сторублевого достоинства, стали их разглядывать на свет с присовокуплением соленых присловий по адресу просвечивающего портрета Екатерины.

— Ну, Сеня, — сказал после того старик, — катай в волость, бери каурого мерина… сообщи о добыче.

Я дал понять старику намеками, что следовало бы расспросить пришельца, кто он есть и кто эти его таинственные «хозяева».

— Не первый он задержан с царскими деньгами в волости. Ведется дознание, до «хозяев», кажется, тоже добрались сегодня. Езжай, там люди умнее тебя. Твое дело — старших слушаться. А пришелец из наших рук никуда не вырвется.

Я понукал бедную клячу, уставшую от дневных работ, и кричал в ночи: «Ну-ну!» Несколько раз она останавливалась, идя в гору, и махала хвостом при каждом моем ударе поводом. Она тяжело дышала, но я понукал ее без жалости. Стояла безлунная ночь. Земля, застывшая от ночного холода, звенела под лошадиными копытами. Мимо меня плыла дубовая роща, страшно темная и высокая, как гора. Я очень смутно догадывался о сути посетивших волость событий, зато остро чувствовал и переживал тревогу и напряжение текущих дней.

Волостное село было залито густым мраком. В избах ни огонька, на улице ни шороха, ни человеческого голоса вокруг. Я проехал всем селом и остановился у волостного исполкома. Там тоже не было огня, что крайне меня удивило, дверь — на запоре, и сторож сказал мне: «Батюшка мой, начальство наше искать теперь надо умеючи. Оно в укромном месте думу думает». Я объехал квартиры всех волостных работников, жены которых сами не знали, в каком месте находились их мужья. А попробуй, обыщи это село, такое огромное, с перекрещивающимися улицами, с бесчисленными переулками и тупиками, с особняками на отшибе, в садах и огородах. Я изъездил село вдоль и поперек, побывал за гумнами, во дворе больницы, обошел вокруг школы второй ступени, заглянул в окна почтового отделения, — нет, не нашел никого. Отчаяние охватило меня. Я решил отправиться опять к волисполкому, вместе со сторожем там ждать рассвета, и поехал улицей, предоставив своей усталой кляче идти, как ей хочется.

Я проезжал мимо каменного дома купца Пименова, в котором теперь помещался волостной кооператив, и мне показалось, что за железными дверями раздался человеческий голос. Нервы мои были напряжены до крайности, досада от неудач пробуждала мою решимость. Я подъехал вплотную к двери и стал прислушиваться. И опять послышался легкий вскрик, потом — придушенные голоса, и даже как будто кто-то произнес громким шепотом: «Тише, тише!» Сердце мое сильнее забилось: ведь я не знал, друзья там или враги. «Все равно, — пришло мне в голову, — если там враги, то я успею в темноте скрыться». И я тихонько постучал в железную дверь. Там сразу смолкли. Я постучал вторично и стал поодаль от двери. Она внезапно отворилась, загудев в тишине ночи, и огромный сноп света упал на землю, под ноги лошади. Две сильные руки в одно мгновение стащили меня с убогой клячи и тут же втолкнули в огромное помещение кооператива. Все лица обернулись в мою сторону, на них отражалось строгое недоумение, и при тусклом неровном свете я увидел идущего мне навстречу Якова.

— Это наш секретарь, — сказал он.

Все сразу засмеялись, а втолкнувший меня человек (это был председатель волостной Чрезвычайной комиссии) прибавил добродушно:

— Чудак, надо входить с заднего крыльца. В дверь стучать вздумает только чужой в такую пору, ведь я подстрелить тебя мог, если бы ты задумал бежать.

— А я бы не побежал.

— Ну, ну, храбрый, верю.

Я увидел здесь почти весь волостной актив в сборе. Одни стояли вокруг прилавка, освещенного лампой, и складывали в пачки царские кредитки, в беспорядке разбросанные повсюду. Другие сидели на бочках и что-то писали, то и дело обращаясь с вопросами к людям, которые, сбившись в угол и понуря головы, нехотя отвечали. Я увидел среди них наиболее видных работников продовольственного комитета.

— Ну, так кто же доставлял вам из города эти царские бумажки?

— Фамилии своей он не открывал и не велел об этом даже спрашивать.

— И вы будто не интересовались?

Молчание.

— И вы обменивали их на советские деньги, пользуясь темнотой масс?

— У нас царские деньги спрашивали сами.

— Кто спрашивал?

— Духовные лица, зажиточное крестьянство.

— А вы знали ли, для какой цели придуман этот обмен?

— Нет… мы интересовались только наживой.

— Вы получали за «комиссию»?

— Да.

— Вы слыхали что-нибудь о наймитах, которые, получая субсидии от темных организаций, совершали покушения на советских работников?

— Читали об этом в газетах.

— Вам не приходило в голову, что это делается на ваши деньги?

Молчание.

— Товарищи, — сказал я, не имея сил дольше сдерживаться, — мы поймали на селе пономаря с «катеньками». Вот они, — я бросил деньги в кучу царских кредиток на прилавок. — Этот пономарь содержится у нас под строгой изоляцией. Он намекал, что его посылали спекулировать «катеньками» какие-то «хозяева» из волости.

Допрашивающий, выслушав меня, сказал: «Ага! Это нам знакомо», — и продолжал дознание:

— А кроме пономарей и прочей такого рода публики, не использовали ли вы для своих целей и кооперативный аппарат по волости?

Молчание.

— Укажите имена.

— Этим занимались почти все приказчики кооперативных лавок, которые были в селах.

— Куда же вы смотрели? — вдруг сказал допрашивающий, обращаясь к комиссару волпродкома. — Имейте в виду, что вас взгреем вместе с ними. Не мы ли хотели отправить заведующего кооперацией в рабочий батальон и не ты ли говорил: это у меня незаменимый специалист, я без него, как без рук, напрасно подозреваете?

Комиссар волпродкома стоял, как пришибленный, и уныло лепетал:

— Я что же… я — ничего… я думал, что честнее его нету…

Мы продолжали связывать кредитные билеты в пачки и укладывали их в корзину. Такое великое множество денег я видел в первый раз. Когда перевязали все — занялся рассвет. Спекулянты царскими деньгами были взяты под арест, и мы с Яковом поехали домой.

Глаза наши были воспалены от бессонницы и пережитых волнений, в них не остыл еще лихорадочный блеск, утомленные лица побледнели, сон бежал от нас, как пуганая птица. Мы бодро въехали в прохладную лощину с хрустально-светлой рекой. Она была холодна, спокойна в этом розовом рассвете. На берегу ее — лесное серебро берез. На прозрачной, тонкой сетке веток кудрявилась весна нежною зеленью почкования. Через покатый бок озимого поля солнышко перекинуло лучи на зеленую крышу рощи, обронило на холмистые поля алые свои блики, как полотнища знамен, и приветливо коснулось наших обветренных щек. Прела земля, лопались и распушались почки на деревьях, выпрямлялась густая озимь, ровная, как щетка, по-за гумнам, по-за селам буйствовала любовь, и суматошные птицы, стремительно пролетая над рекой, долго не успокаивались в роще. Весенняя ярость жизни властно охмеляла мир.

— Гляди вот, как все проморгали, — сказал Яков, — неприятель стоял на носу, за плечами, на пятках. Думали — спецам хваленым наше дело любо, ан вон как обернулось: вся кооперация во вражьих оказалась руках. Учуяли Колчака, так пуще зашевелились. Вот как! Что ни делай, паря, а на хвост оглядывайся. Экая теплая компания, и откуда только набралась, и когда успели… Диву даешься. Вот он — сам зав, большевиков все хвалил: «Ах, ах, — да руками мах, — коммунизм — заря новой жизни. Ура, ура!» А глядишь, стащил сундук с деньгами и врагу отнес. Его слова на воде бы писать — и красны, и цветны, и линючи. Эх ты, злой нотариус, — не хуже других, дали работу, в рот тебе дышло… А ты еще выше плута на три вершка. Бухгалтером служил какой-то следователь, тоже городской, приказчиком — трактирщик, кассиром — бывший управляющий рыботорговца Сидорова. И всех привечали, всех жалели. Поставили оберегать население от лютого голода. Эх, нас сердечный червь подводит, каждого жалко… дураки! А комиссар продкома и того хуже. Откопали дурня, обули Филю в чертовы лапти, оговорили, оплели, утерли нос… Ловкие ребята… Ты им дай только на воз лапу наложить, они и возом завладеют… Ну, ладно, не штука промашка, а штука поправка… На большую прореху такова и заплата…

Лавка наша тоже служила пристанищем спекуляции. Мы нашли в ней жулика под стать волостным кооператорам и присоединили его к ним…

Тревога и слухи в деревне плодились с ужасающей силой и быстротой. Газеты были полны призывов вооружаться против надвигающегося Колчака, который подходил к Казани. Призывы раздавались от ячеек, от профсоюзов, от советских организаций. Говорили все о дисциплине, о бдительности, о «напряжении всех сил». Прифронтовая полоса тогда, как известно, мобилизовала всех коммунистов. Пятая часть коммунистов из нашей волости пошла на фронт вместе с добровольцами из трудящегося крестьянства. Все, кому дорого было дело, принялись помогать нам. Собиралось белье для добровольцев, теплые фуфайки, кроилась обувь самородными сапожниками нашей волости и шились холщовые рубахи, ибо ситцу не было. Бабы вынимали из сундуков залежалый холст, резали его на части.

Коммунистов и добровольцев мы провожали в самое, «светлое воскресенье». Помню, стоял звон по всей волости, светило яркое солнце, по улицам сел и деревень ходили попы и пели «Христос воскресе из мертвых…» Жидкая толпа из старых людей и женщин сопутствовала им. Девки на околицах катали яйца. А мы с красным флагом шли по волостному селу и пели: «Смело мы в бой пойдем за власть Советов…»

На пожарном сарае, на церковной ограде, на стенах сельсовета мы расклеили письмо губкома ко всем уездным исполкомам о бережном отношении к середняку, предостережение против насильственного введения общественной запашки или организации коммун, которые насаждались тогда ретивыми администраторами. ЦИК издал декрет об амнистии всем крестьянам, участвовавшим по несознательности в кулацких мятежах. В это же время был ослаблен чрезвычайный налог на середнячество. Кулаки, пытаясь из этой ситуации извлечь для себя выгоду и разыгрывая «обиженных местными властями крестьян», писали бесконечные жалобы в Совет Народных Комиссаров, а то и Ленину. Жалобы препровождались в губисполком. Кулаки загромождали аппарат кляузами, плодили волокиту и клеветали на местные власти. Слухи разрастались, беспокойство охватывало всех, даже детей. Мужики ездили на базар единственно для того, чтобы узнать очередную новость. С одного базара привезут слух, что «в чужих странах большевиков переводят», и расскажут нечто фантастическое о Карле и Розе, с другого базара везут историю, что «в чужих странах — везде коммунизм».

Во время мобилизации коммунистов некоторые из них вдруг оставили партию. Пагубнее этого явления в смысле влияния на умы деревенские я ничего не знал. «Вот они, шкурники, — замечали при этом мужики, — засели у государственного пирога в волости, им горя мало. Паек получать, так они первые, а на фронт идти — за бабий сарафан прячутся. Опять же наши сыновья лезут на генерала грудью».

Помню, в ту пору бабы много молились одной и той же богородице: бедные умоляли ее защитить советскую власть, а богатые — даровать победу адмиралу. Гадалки предсказывали на картах судьбу Советской России и хорошо тогда зарабатывали. Ребятишки употребляли имя адмирала, как бранное слово, и одного строптивого товарища так и прозвали у нас «Колчаком». Девушки складывали песни про гибель милого в стане белых. Бабы, собираясь у колодцев, беспрестанно судачили о том, чьи же теперь мужья на очереди по мобилизации. Мужики при лампадках ежедневно до полуночи спорили и вдавались в догадки об источниках адмиральской мощи. И почти все сходились на том, что «не иначе, как чужеземные правители за него заступились, иначе кто бы ему дал хлеб, золото и солдат». В газетах прочитывались все малейшие заметки о продвижении адмирала и каждый раз производились вычисления, насколько он далек от наших мест. Но так как названия городов прифронтовой полосы никому дотоле не были известны, — ответы получались самые противоречивые. Одни говорили, что Колчак за пятьдесят верст от нас, другие настаивали на пятистах, а третьи доезжали до пяти тысяч. Доподлинно известно было только одно, что Колчак все наступал и наступал…

Наша агитбригада читала по девичьим артелям Демьяна Бедного:

Еще не все сломили мы преграды,

Еще гадать нам рано о конце.

Со всех сторон теснят нас злые гады.

Товарищи! Мы в огненном кольце!

Однажды — это было майским днем — я получил газеты из волости и, пробежав глазами по заголовкам, был сразу ошеломлен. От волнующей радости спирало в груди. Я побежал искать Якова. Он на крылечке чинил смазные сапоги своему сыну. Я вбежал на крыльцо и, оттого что задохнулся от бега, произнести сразу ничего не мог, стоял с газетой в руке и только потом вымолвил:

— Колчак-то того… знаешь ли?

Яков поднял на меня серьезный взгляд, в котором отразилась тревога. Он взял газету, повертел в руках и, не зная, где найти про Колчака, положил ее на ступеньку.

— Колчак, имей в виду, разбит наголову, — начал я прерывающимся голосом. — Под Оренбургом потерял он все полки, пулеметы и орудия, лошадей и генералов. Взято в плен белых полторы тысячи. Шестьсот человек штыками сброшено в реку… Командующий двадцать первого полка утонул… полностью истреблен отряд Дутова…

— Погоди, — сказал он, — надо это услышать в полной форме… Читай каждое слово отдельно.

Я прочитал ему из газеты информацию «Красный фронт». Она начиналась перечислением того, кто под Оренбургом отличился. Например, командир Орского полка, перебив белых у пулемета, забрал его и притащил на спине, ошпарив спину…

— Постой, — сказал Яков, переводя дыхание и не имея сил зараз выпить чашу радости, — ты на этом месте остановись… передохнем, а потом уж дочитаем… Эх, голова! — он поглядел на газету. — Заметка-то маленькая?

— Маленькая, — сказал я, — и дочитать осталось одну только строчку.

— Не говори, какая… оставь так, на загладку…

Он покрутил головой, и на его лице просияла улыбка.

— На спине принес пулемет… поглядеть бы, как он нес, одним глазом, право. И таких людей поработить хотят! Чудаки… Ну, как же можно такого человека поработить? Он зубами выест себе дорогу к свободе. Теперь, Сеня, читай последнюю строчку.

И я дочитал последнюю строчку. После того Яков перечитал ее еще раз уже сам.

— Теперь вели выпустить всех бегунов, — сказал он, — всех болтунов и смутьянов, сидящих в амбаре. Они нам не страшны. Отправь их гуртом в волость. Там разберутся.

И вот мы гнали с Васей Долгим этих бегунов, болтунов и смутьянов по селу к подводам, а ребятишки бежали за ними и пели про Колчака:

Сюртук сносился,

Погон свалился,

Табак скурился,

Правитель смылся…

НОВОРОЖДЕННОЕ ПЛЕМЯ

Пусть бранятся —

Не печалься!

Пусть ругают —

Не тужи!

И платочком

Красным уши,

Чтоб не слушать,

Повяжи!

Из комсомольской песни

Этой весной поля покрылись заплатами пустошей — много осталось земли незасеянной. Беднота все семена съела; кроме того, не хватало у нее инвентаря и рабочих лошадей. Некоторые крестьяне сознательно посадили одну лишь картошку на усаде, говоря: «По продразверстке все равно урожай отберут». (В том сказалась их обида на ошибки местных властей и продотрядов, не всегда правильно облагавших население налогами.) Вот что помню: как ни старались мы раздобыть для маломощных семена и рабочий скот, все-таки яровое поле сильно поредело. Тогда подсчитывали задним числом пустоши и отсылали результаты в волость, чтобы учесть печальный факт при севе озимого. Я ходил по полю и записывал каждый кусок земли, поросший лебедой и бурьяном. Среди буйной зелени хлебов, в цветущем мае, они разрезали веселые поля мрачными бурыми полосами, представляя собой страшное и досадное зрелище. Я пробыл в поле целый день и под вечер задремал у дороги.

Проснулся я от каких-то заунывных звуков, наплывавших на меня из-за леса. Я прислушался и сразу догадался, что это были голоса, очень хорошо собранные в песне. Прямо на меня, мимо стены зеленеющей ржи, торопясь, шел кто-то: и нельзя было разобрать — юноша или девушка. Одет человек был в мужскую тужурку-кожанку, на голове — кепка, но я различил на нем юбку вместо брюк. Вскоре, когда он подошел ближе, я убедился, что это — девушка, молоденькая, с энергичным блеском глаз и стрижеными волосами. Должно быть, городская.

Когда она поравнялась со мной, я спросил:

— Откуда эти голоса?

— Это борнуковские хороводы.

— Не туда ли вы идете?

— Да, туда.

— Интересные картинки посмотрите. Хватают девок за подолы, непотребно выражаются и воют старинные песни. Ужасная отсталость.

— А вот это меня и интересует.

Она прислушалась внимательно. Девушки пели старинную песню: «Ой, Дунай мой, Дунай».

— Весьма было бы простительно тянуть эту песню при абсолютистском режиме, — сказала она. — А теперь, да еще в момент острейшего напряжения страны, эта песня не должна колебать воздух в социалистическом пространстве.

Ее речь сразу поразила меня. Какие слова… «Абсолютистский режим» — этакое выражение не каждому оратору по плечу. Я принялся ее разглядывать.

— Разве время воскрешать старину в нашей молодой республике? — сказала она.

— Нет, не время заниматься такими пустяками.

— То-то вот и дело… село большое, а ни одного члена комсомола. А уком надеется, что и в нашей волости будет мощный актив. Вот и ты — не член РКСМ?

— Нет, — ответил я, застигнутый врасплох и краснея от своего признания.

— Вот и плохо. А видать, парень принципиальный и дельный.

— А то как же? Я ведь секретарь сельсовета, — ответил я, безумно довольный, что могу выговориться перед стоящим человеком, — Всякие дела приходится решать. Например, насчет лугов: одни кричат — делим по едокам, другие — по скоту. Председатель ничего не может поделать, а я как возьму слово, как скажу: «Ну, говорю, тише! Соглашайтесь делить по едокам. А не согласитесь — я возведу это в принцип, аннулирую — и базируйтесь, как хотите». Ну, мужикам, конечно, нечем крыть. Соглашаются.

Девушка улыбнулась так хорошо, что я готов был напрячь все силы своей памяти, чтобы удивить ее подбором подобных же слов.

— Ай-яй, и не член РКСМ, — сказала она. — Бесчестное сидение в своей шкуре. Стыд и срам!

Я растерялся и молчал. Мое смущение тронуло ее. Она рассмеялась и сказала:

— Надо записать, в каком ты селе. Это прямо находка, честное слово.

Она сбросила с себя тужурку и кепку.

— Теперь коснемся выполнения намеченных задач, — сказала она, перелистывая страницы блокнота. — Откуда ты?

— Из села Тихие Овраги.

— Комсомола там, конечно, нету?

— Нету.

— Парни озоруют в «кельях»?

— В кельях и на околице, а по праздникам в лесу.

— Культпросвет отсутствует?

— Отсутствует.

— Наладить работу вам хочется?

— Страсть, хочется.

— Газеты читаете?

— Как же.

— В газеты пишете?

Тут пришлось замяться. Я посылал в газеты разные статьи, только толку из этого не вышло. И, чтобы не винить печать, я ответил:

— Нет, не пишем.

— Зря, — ответила она, — теперь все должны писать. Печать есть острейшее оружие в борьбе за новую жизнь. Дело не в красотах стиля.

Она села при дороге, спустив босые ноги в колеи, и вынула из тужурки измятый клочок бумаги. Это была страничка «Пролетарской молодежи», выходящая при губернской газете «Коммуна».

— Уж не ваше ли это сочинение? — спросил я в сладком испуге.

— Мое.

Я замирал от восхищения. Дыхание мое готово было остановиться, потому что живой поэт для меня был подобен живому мамонту.

— Да, это мое сочинение, — сказала она.

Встряхнула стрижеными волосами и прочитала:

Вы были раздеты, разуты,

И были не сыты всегда,

И всеми вы были забыты,

И все вас швыряли тогда.

Свет глаз моих помутился. Голос ее звучал нежно и трепетно. Да, она была истинный поэт!

От голода вы помирали,

В заразах вы были больны,

Но вы не стерпели, восстали, —

И вот, бедняки, вы вольны.

Слезы, которые стараются скрывать, бывают самыми трогательными. Обернувшись в мою сторону, она вдруг оборвала чтение, и голос ее дрогнул, и тут она погладила меня по голове.

— Вот, чудак. Секретарь сельсовета — и плачет. Смеяться и плакать неизвестно отчего — это простительно еще для ребятишек.

А у самой чистосердечная радость стояла в глазах. Счастье бывает всегда сном наяву. Мы замолчали, невольно опасаясь разрушить неподходящим словом очарование минуты.

Гомон, столь знакомый мне, шел с околицы волнами и поднимался над лесом. Сумерки стремительно укрывали землю. Парни — я знал это — уже, наверное, уводили девушек в укромные места.

— Как бы не запоздать, — сказала она, поднялась и побежала к лесу. — Так, значит, увидимся. Увидимся там…

Где там? Безумная девушка… Она мне грезилась потом целую неделю. Я не знал, как от этого избавиться. Я ходил опять на место нашей встречи, нет — девушки не было.

Один раз я поехал в волость сдавать овчины, собранные нами в «неделю фронта».

— Это к Серафиме Васюхиной, — ответили мне, — ей овчины принимать поручено. Иди в школу, она там.

Я отправился в школу второй ступени, стоявшую на конце села и окруженную тополями. Начиналось раннее утро осени. На лужайке сидели ученики и забавлялись как-то странно. Ребята сидели против девушек. Одна из них бросила скомканный платочек и произнесла начало слова, и ученик добавил к слову недостающий слог, а потом бросил платочек дальше. Так продолжалось очень долго, причем в каждом случае, когда девушка не успевала продолжить начатого слова или платочек падал на траву, поднимался смех. Мне это казалось неуместным, а про Васюхину я спросить их не решался. Я очень был обрадован, когда увидел на тропе девушку, которую встретил в поле. Сердце мое забилось. Я пошел к ней навстречу.

— Скажите-ка на милость, — сказал я, — где мне найти уполномоченного по сбору овчин?

— Васюхину?

— Васюхину.

— Васюхина — это я.

Я невольно был обрадован и изумлен — столь молодая, и уже доверяют принимать овчины для фронта.

— Ты учишься? — спросил я.

— Да, кончаю вот школу. Только заниматься-то некогда, все больше работаю по комсомолу. Людей не хватает сейчас.

Я покосился на сидящих поодаль от нас и сказал:

— Одним учиться некогда, а другие платочки кидают. Не дело это.

— Такой уж народ. Вот видишь, они скоро перейдут к фантам, потому что свежая струя не коснулась еще их.

И верно, одна из девушек вскочила и захлопала в ладоши: «фанты, фанты!» Тут же завязали другой глаза и стали собирать в фуражку вещицы, и каждый клал, что мог: ножик, гребенку, платок.

— Этому фанту что делать? — говорил ученик, вынимая платок из фуражки и держа его за спиною отгадчика, сидевшего с завязанными глазами.

— Этому фанту… поцеловать того, кто ему нравится.

— А этому фанту?

— Пропеть петухом.

— А этому?

— Достать зубами потолок.

— Тьфу, — сказал я громко и сплюнул, — какая ерунда! Занимались бы общественным делом, собирали бы, например, овчину.

Ученики сразу притихли, насторожились и оставили игру. Серафима сурово на меня поглядела.

— Погоди-ка, ведь это я тебя тогда встретила в поле?

Она вынула блокнот и принялась его листать.

— Так оно и есть — тебя. Вот помечено мною: «Тихие Овраги». Очередной мой выезд предстоит туда. Так вот — я буду у вас накануне «Дня красной молодежи». Как раз и станем агитировать за вступление в комсомол. Соберешь ребят, растолкуешь им, зачем это сделано, а уж я приду.

Я сдал ей овчины и отбыл восвояси, как говорится, на крыльях мечты. И был я прав. Есть ли в жизни такое, что сперва не было бы мечтой?

Собрание беспартийной молодежи — первое в истории села, казалось всем большой диковиной. Родительницы говорили детям: «Не ходите на сборища сатанинские, знайте, что заберут вас на войну, оплетут хитрыми речами, как есть оплетут». Но молодым страсть хотелось послушать «девку-большевичку». На посиденках о ней да о предстоящем собрании велась уйма разговоров. Всякие союзы, объединения и общества назывались тогда «гарнизациями», и девушки говорили нам: «Наверное, вас всех гарнизуют». А мамаши путали это с «гарнизоном» и подхватывали: «Наденут на них, простаков, кожаные пиджаки и пошлют в окопы».

Всех решительнее настроились против нас богомольные бабы. Они заблаговременно утверждали, что собираются парни бога поносить и людей «отбивать от церкви».

— Ты не лезь там наперед, — говорила мне мать, возвращаясь с улицы. — Пускай за тебя Вася говорит. Он — вон какой облом, ежели бабы побьют, то ему небольшой будет убыток.

Такие слова меня только забавляли, — кто же будет бояться баб, это курам на смех.

Мы собрались в школе темным осенним вечером и ждали «комсомолку из волости». В окна поглядывали девушки, перешептывались и перемывали нам кости. Нас было не больше полутора десятков, и сидели мы на партах в полутьме, потому что помещение освещалось церковной лампадкой. Вдруг за окнами пуще зашумели, и лица баб снаружи прислонились к стеклам. В коридоре раздались смелые шаги, и к нам вошла Серафима. В кожаной куртке, доходившей до колен, в кепке, заслонявшей глаза, она являла собой забавную фигуру, так что некоторые из нас не вытерпели и фыркнули.

— Батюшки, в мужской одежине да стриженая, ровно парень, — ахнули за окнами. — Господь, покарай ее на этом месте.

Нисколько не смущаясь, она у стола сняла кепку и пиджак. Тогда все увидели хрупкую девушку с тонкой шеей, задорным милым лицом и кудрявыми пепельными волосами, которые стояли у нее копной.

— Вот, ребята, только еще намечаются пути вовлечения крестьянских масс в коммунистический союз молодежи, — произнесла она и встала подле лампадки.

Нас сразу приковал ее дружелюбный и несколько смущенный взгляд. Лица ребят приняли выражение вопросительное, сильно любопытствующее.

— Вот те крест, что это сапожника Васюхина дочка! — вскрикнула баба за окном. — Отец был басурман, дядя был мошенник, и дочка не из роду, а в род.

Боязливое ожидание воцарилось в классе. Не прекращая своей речи, Серафима подошла к окошку и занавесила его своим пиджаком. Народ отхлынул оттуда, и началась давка в другом месте.

Ребята, которым эта маленькая и смелая девушка очень понравилась, последовали ее примеру и, поскидав свои пиджаки, занавесили ими прочие окна. Тогда толпа на момент притихла, зато вслед за этим послышалась такая брань, за которую было очень стыдно перед девушкой, и у нас горели уши. Даже мы, тертые деревенские парни, тонко разбирающиеся во всех цветах и оттенках звенящего срамословия, не стерпели и опустили глаза да еще притворились: дескать, ничего не слышим. Но девушка не только не растерялась от того срамословия, но тут же заговорила о темных силах деревни, о жалком обиходе нашего молодежного быта. Она бросала слова жесткой правды, била нас ими в самое темя, не льстя и не оскорбляя. Она смотрела поверх наших голов, но хватала за самое сердце. Пальцы ее рук чуть-чуть вздрагивали, и в голосе было так много горячности, в выражении лица — правоты, в мыслях — честной брезгливости к мерзостям жизни, что нельзя было не покориться этой притягательной силе неподдельного убеждения.

— И вот, старшие наши товарищи крошат белых, отдают жизнь за нас, — говорила она, — а мы, помоложе, мажем ворота у девок или со старухами ходим по молебнам. Подумайте сами, что это значит. Неудивительно поэтому, что бандиты терроризируют население, старухи проповедуют конец света, девушки подглядывают под окнами да аукают, как только молодежь собралась для разумного дела, — вот как сейчас. Точно медведя привели или неслыханное что случилось. И единственный путь для обновления нашей жизни — создание коммунистического союза молодежи. Будет дело, будет радость, будет свет…

Вдруг дверь с шумом отворилась, и в помещение ввалились бабы с ухватами и кочергами в руках. Их вела просвирня Агнея, расторопная и не по летам крепкая, как дуб. Она поглядела в угол, где думала найти икону, чтобы демонстративно помолиться, но там вместо нее висел плакат с изображением красноармейца, люто сбивавшего с ног прикладом винтовки раскормленного буржуя в котелке. Она смачно плюнула на плакат и резко повернулась к Серафиме.

— Хороша, родимушка, — вскрикнула она голосом, полным укора. — Пресвятая богородица, ясный свет земной! Волосы стрижены, подол подобран, срамные речи на устах, блуд в сердце.

— Чего тебе надо, бабка?

— А вот поглядеть пришла, чем ты, девка, забавляешься с парнями при занавешенных окнах. На какую такую стезю ты их направляешь?

— Вовлекаю на стезю самую почтенную — в коммунистический союз.

— Вот оно что бабоньки! — сокрушенно воскликнула Агнея и сняла кочергу с плеча. — В союз безбожия их толкает, на стезю греха, прямой дорожкой в геенну огненную, где плач, и рыдание, и зубовный скрежет. Поднимайте-ка ухваты, родимые, да гоните всех бесенят прочь, чтобы избавить народ от греха.

Они ринулись на докладчицу, пытаясь загрести ее кочергой. Мы успели с Васей броситься вперед и отгородить столом Серафиму от баб. Бабы принялись исступленно колотить ухватами по нашим спинам, в истерическом бешенстве взвизгивая, шипя, выкрикивая назидательные слова, призывая в свидетели богородицу и весь сонм святых. Тот, кто был из нас робок, прижался в угол, а кто стыдился это делать, но в то же время не имел, чем обороняться, закрывал руками голову и, втянув ее в плечи, оставался на парте, предоставя спину в распоряжение разъяренных женщин. Доставалось всех больше мне да Васе — именно нас они считали исчадием ада и главными поставщиками новой заразы.

При каждом ударе внушительно приговаривали:

— Должен благодарить владычицу-матушку, Оранскую божью матерь, что вразумила нас поставить вас на путь… потому что суда божьего, пострелы, околицей не объедешь.

И, свирепея с каждой минутой, взмахивая так, что ухваты трещали, они прибавляли, запыхавшись:

— Дай-ко, господи, пошли свое совершение… образумь дураков!..

Бабы — они имели завидную сноровку в этом деле — колотили без устали, тут сказался навык молотильщиц и трепальщиц, выдерживающих работу целого дня, поэтому дело у них спорилось.

При своем тщедушии и малом росте я сумел все-таки спрятаться под парту, и кочерга стала стукаться об нее, не доставая мою спину. Васе же деваться было некуда при его исполинском росте. Его вконец заколотили. Сперва он все пытался поймать бабье оружие, а его били по рукам. Потом ему удалось это, он забрал в обе руки несколько ухватов, обезвредив ярость нападающих, но зато нашелся еще десяток других кочерег, которые взвились над его спиной. Так он стоял несколько времени, держа ухваты в руках. Одни бабы яростно дергали за них, пытаясь вырвать из Васиных рук, а в это время другие его колотили. «Получай на чай!» — приговаривали они. При опасностях Вася принимал на себя всегда самые первые и самые грозные удары. Если бы бабы не увлеклись — поколотили бы да и отстали, все бы этим и ограничилось, потому что Вася способен был многое перетерпеть и вынести. Но тут получился неожиданный конец. Вася потерял терпение. И если он потерял тогда терпение, то единственное объяснение тому — неотвязчивое наступление баб и беспощадность их ударов. Вот как это произошло. Мы услышали вдруг, как Вася издал стон, всегда таящий в себе ответ на обиду, знакомый нам стон — предвестник слепой его ярости и необузданного гнева. Я кинулся к нему в числе прочих, будучи убежден, что лучше всего предотвратить его поступок, в котором он непременно будет раскаиваться. Вася в это время уже поднял парту на высоту своих плеч, встал в позу косца и намерен был ею скосить баб одним взмахом.

Поднялся визг истошный, крики:

— Убьет, бабыньки, убьет, разбойник эдакий!

Но мы набросились на Васю, повисли у него на руках, на шее, облепили парту.

— Вася, — закричали мы все сразу, — ты себя погубишь и все наше погубишь, одумайся!..

Он выпустил парту из рук, издал крик: «Эх, вы!» — и разом поставил две другие «на попа» и, упершись в них руками, двинул перед собою по полу на баб, тесня их к двери. И он вытеснил их из класса, как пробку из бутылки, выгнал всех на улицу, запер за собой дверь, поставил парты на место и сказал:

— Пожалуйста, продолжайте, товарищ Васюхина, пропаганду. Не обращайте внимания и не расстраивайтесь этой несознательностью нашей женской массы.

— Я вижу теперь, что работы у вас будет — горы, — сказала Серафима, спокойно садясь за стол и встряхивая кудрями. — Стало быть, мы остановились, друзья, на вопросе о закоренелых предрассудках деревенской молодежи и о новых, открывшихся теперь перед нею путях.

— Выперли вас, ай-яй, выперли, — дразнили баб за окнами малолетки.

Потом бабий гвалт на улицах усилился, и стали выкрикиваться разные слова по адресу девушки — ужасно оскорбительные.

В окно застучали кулаком, и послышался голос Агнеи:

— Убирайся отсюда, богомерзкая шутовка! Не мути народ, не гневи бога, пожалей себя и родную мать!

Серафима продолжала говорить, горячась и заметно волнуясь. Я думаю, она беспокоилась больше всего за то, как бы мы не подумали, что она трусит.

— Расходись, расходись, супротивная сила… убирайся восвояси, пока цела, — закричали бабы скопом, потом загрохали в окна так, что стекла стали дрожать, и Серафима оборвала свою речь.

В стену бросали поленьями, кирпичами, палками.

— Продолжай, пожалуйста, продолжай, — заговорили мы разом.

В это время пиджак ее взлетел над нашими головами, сорванный с окна. Осколки стекла посыпались на пол, и деревянный кол высунулся в комнату с улицы, чуть-чуть не задев Серафиму. Это было так неожиданно, что мы не успели даже крикнуть ей: «Берегись!» Но она спокойно вынула кол за его конец и бросила на пол.

— Кол, камень, красный петух — старое кулацкое оружие, — сказала она и поморщилась.

В ее словах было так много правоты, а в тоне — убежденности, ее гнев был так беззлобен и понятен, что мы готовы были за нее теперь же хоть в огонь, хоть в воду. Некоторые из ребят встали у окна и загородили его своими пиджаками.

— Со мной был случай, более разительный, — продолжала она. — Когда я только что вступила в комсомол, то я сделала флаг и повесила его на своем дому. Однажды утром проснулась и вижу — нет флага. Он валялся в крапиве у забора. И так каждое утро. Вот я решила ночь не спать. В полуночь слышу — кто-то крадется по крыше, скребется. Я выбежала на крыльцо и увидела нашу соседку-старуху, известную ханжу, каких у нас немало. Она уже успела столкнуть флаг в крапиву. Я побежала за флагом, и, пока его искала, старуха спустилась с повети дома. Она тихонько свистнула, и две женские фигуры появились из-за угла. Они повалили меня, накрыли меня флагом, перевязали руки, заткнули рот и понесли. Они несли меня к оврагам, где у нас были глубокие ямы, из которых брали глину. В одну из таких ям они бросили меня, а сами убежали. Только утром пастух услышал мои стоны. Он сказал об этом моему отцу, который вытащил меня из ямы. Сказать вам по правде, я боялась одной только физической боли, но страх смерти никогда меня не пугал. Да ведь они, несчастные трусы, они любят делать все исподтишка. Вот посмотрите, они, наверное, нас заперли снаружи.

Мы кинулись к выходу, и верно, с улицы дверь школы была подперта колом. Вася взбешенным вошел в класс и стал надевать пиджак.

— Выставлю раму, вылезу, всех старух переловлю и запрячу в одно место, — сказал он.

— Стоит ли? — ответила Серафима. — Давайте продолжать беседу. Итак, где же мы остановились?

Огромный камень, пробив стекла двойных рам, грохнулся на стол подле нее и потушил нашу лампадку. Мы сразу все притихли, а вслед за нами стихли и за стеной. Зато поднялся потом ужаснейший вой, улюлюканье и хохот.

— Впотьмах будет с девкой ладное, — раздавались крики.

— Ей не стать-привыкать.

— Бейте, бабоньки, после такого раза она и дорогу к нам забудет.

Со всех сторон раздавались удары в окна, стекла падали на пол, звеня. Гвалт усилился. Палки, камни то и дело падали на парты. Парни — одни сгрудились у двери, другие бросились к выходу. Но открыть дверь не было никакой возможности. Крепок был кол, крепки были двери.

Из своей квартиры прибежала к нам, дрожа и плача, старенькая учительница, Прасковья Михайловна.

— Они сожгут нас, сожгут, — говорила она. — И как я буду заниматься с ребятишками?.. Ведь в кооперации нет стекол.

Между тем, опомнившись, что ли, бабы сразу отхлынули от школы. Нам видно было, хотя и очень смутно, как по сельской площади к церкви шла густая толпа, темная, волнующаяся, голосистая.

Я вылез в окошко и отнял от двери кол. Потом мы вновь зажгли лампадку, но продолжать беседу уже не могли. Только и успела Серафима записать нас с Васей в комсомол. Остальные мялись, но дали слово нас поддерживать и разделять нашу работу: политическую, антирелигиозную, культурно-просветительную. У Васюхиной было много намечено путей, по которым надо было направлять силу молодежи.

Около полуночи мы разошлись. Было далеко до волостного села, мы тревожились, как бы Серафиму не «подстерегли».

— Пусть попробуют, — говорила она, но заметно волновалась.

Мы проводили ее до реки. Дорога была безлюдна, деревни спали, поля спали, деревья спали, точно в самом деле удивительный мир царил на земле.

— Чтобы плыть против этого течения, нужна, ребята, комсомольская хватка, — говорила девушка нам на прощанье. — А по течению плывет любая сонная рыба.

Удивительно умела она бередить нас силой слов.

Мы стояли на мосту, прислушиваясь к шуму мельничного колеса, к тихому шепоту осенней ночи. С реки волнами поднималась сырость и окутывала нас. Тучи заполонили небо, было глухо там, непроницаемо мрачно, но расцветала у нас сила доверия и дружбы. Силуэт Серафимы давно стушевался в темноте ночи, а мы все глядели в ту сторону, точно расстались с человеком навечно. Изумленное молчание царило между нами, воображение наше было растрогано, сердце кипело.

Самый прекрасный подарок, сделанный людям после мудрости, — это дружба.

«ВЛАСТЬ ТЬМЫ»

Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй.

«Телемахида»

Смирный и работящий Морковкин вдруг взял да и убил свою мать-старуху, которую он любил. Он не попал на войну по хромоте и женился на красавице девке — Симке. Симка была сирота, ни кола ни двора, нищенка. А Морковкины жили в достатке. Свекровь загрызла сноху: «Кто ты была? Да кем ты стала? Ты век нас должна благодарить, что мы тебя осчастливили». Все казалось старухе, что сноха мало ей уважения оказывает. Только и разговору у старухи было, что Симка в девках с сумой по миру ходила, в лаптях да в зипуне, а сейчас барыней выглядит, «сахарный кусок ест». Закорила молодуху этим куском каждый день, так что сноха впала в тоску, стала отвечать невпопад, заговариваться. «Съела меня свекровь, поедом съела, — говорила она, — жизни мне нету… В гроб она меня вгонит». Зная об этом разговоре, свекровь еще больше ее возненавидела. Иначе и не называла, как «гордячка наша, побирушка паршивая». И вот стала сноха кликушей. В деревне это позор неслыханный.

Однажды на паперти она упала, забилась и стала кричать, что она испорчена. Добрые люди посоветовали мужу ее полечить. Порченых у нас лечили так. Ей на шею надел муж хомут, сам взял вожжи в руки и кнут и голую в полночь прогнал вокруг села. Советчицы-знахарки утверждали, что после этого нечистая сила через этот круг к молодухе не перескочит. Но это помогло ненадолго. Вскоре опять тоска принялась ее грызть, потому что свекровь еще ожесточеннее на нее нападала. «Ты бесноватая, ты с лукавым спишь, ты опозорила наш род честной… Негодница и паршивка».

Она стала гнать ее из дому.

Однажды в престольный праздник нарядная Симка упала на виду у всех под икону и выкрикнула, что она навек испорчена.

Муж обходил всех окрестных знахарок, и они в один голос подтвердили ему, что только тот может снять с нее порчу, кто напустил. Они указали ему и верное средство, как узнать, кто жену испортил. Он так и поступил. В светлое воскресенье, на пасхе, он влез в полночь на колокольню, облил колокол водой и, собрав несколько капель этой воды в пузырек, принес их домой и дал выпить жене — в тот самый раз, как по возвращении из церкви с ней случился припадок.

— Выпей эти капли и скажи, кто тебя испортил.

Жена выпила, забилась сильнее и указала на свекровь.

— Она меня испортила.

Старуха знавалась со знахарками, знала много сказок и песен, лечила скот заговорами, хвалилась, что умела останавливать кровь, разыскивать клады, а в народе даже шла молва, что она напускает на мужиков килу и делает из людей оборотней. У сына не было сомнения: значит, его родная мать и верно водится с нечистой силой.

Он позвал родных и соседей.

— Идите, православные, послушайте, кто испортил мою бабу. Кто есть злодейка моя лютая… Колдунья злая.

Соседи и родные пришли. Он их окропил водой с колокола, дал выпить жене и приказал ответить, кто виновник порчи…

— Свекровь, свекровь испортила. Она наслала на меня болезнь, — выкрикнула Симка. — Она дала мне порчу в чашке и зарыла ту порчу в погребе.

— Что же мне делать, православные? — спросил беспомощно муж.

— Притащить сюда матку, пущай снимает порчу.

Позвали старуху из ее горницы.

Молодуха, увидя ее, закружилась по избе, точно ее вихрем подняло, заскрипела зубами и бросилась с кулаками на старуху. Соседи успели их разнять.

— Не тронь ее, — сказали они Симке, — пущай она сперва снимет с тебя порчу.

Старухе надели на шею веревку и повели в погреб, крича:

— Пусть отыщет порчу и выпустит ее на волю, облегчит сноху.

Дали старухе в руки лопату и велели откапывать порчу. Но старуха потеряла рассудок с перепугу, она не могла даже держать лопату в руке.

— Каленым железом ее понудить, — посоветовала родня. — Прижечь надо ведьме пятки.

Сын разжег костер, накалил железный засов докрасна и прижег матери пятки. Старуха тут же умерла. История этим не кончилась.

Когда ее обмывали, то бабам, к ужасу их, почудилось, что она пошевелилась и подобрала ноги.

— Нельзя ее хоронить, — решили бабы, — она не умерла, а только обмерла. Ее нечистая сила не пущает на тот свет. Душа-то теперь сатаны… Душу-то он и не отпускает. Надо старуху испугать, чтобы душа выскочила.

Стали думать, чем бы испугать.

— А псалтырем, — сказала просвирня. — Хлопнуть псалтырем по лбу ей, душа-то и выскочит.

— Верно.

Просвирня хлопнула псалтырем и стала ждать, когда выскочит душа. И решили, что она не выскочила.

— Теперь одно средство — выгнать иудиным деревом.

Вырубили осиновые колы и били тело старухи до тех пор, пока не убедились, что душа выскочила.

И когда дело дошло до нашего слуха, мы их всех призвали: и Морковкина, и Симку, и свидетелей. Мы тогда судили сами. Судили по совести. Допрошенные заявили, все как один, что старуха испортила сноху, что она ведьма.

— Вот видите, — сказал Яков нам, — это царское наследство. Что мы можем с них спросить, когда на одну школу приходилось по шести кабаков и по две церкви!

Не знаю, как поступили бы образованные юристы, а мы — не засудили Морковкина, не отправили его в тюрьму.

— Как ты жил с матерью? — спросил Яков.

— Жили, друг друга любили. Прожили жизнь душа в душу, — ответил сын. — Но раз она — ведьма, душу сатане продала, а вот тут все свидетели… то я тово… этово… не утерпел, стало быть… Секите мою голову…

Голову его мы сохранили… Он прожил всю жизнь честным человеком, народил детей, в колхозе потом был отличным конюхом, а сложил голову под Берлином. Его сыновья — двое — погибли вместе с ним.

О том, что Симка никогда больше не кликушествовала — нечего и говорить.

Яков велел нам разыскать, не описаны ли подобные случаи в литературе. Мы принесли ему «Власть тьмы» и прочитали вслух.

— Это написано про наших Морковкиных, — сказал Яков. — Только тут писатель не вывел идеи. Внесите идею и ставьте. Идея будет такая: темноту эту насаждали веками в деревне поп, урядник и кулак.

Мы так и сделали. Мы Толстого идейно выправили, и пьеса шла с огромным успехом. Зрители говорили:

— Здорово продернули нашу темноту. Досталось Морковкину.

Ввели на селе «Месячник по борьбе с темнотой». Вся интеллигенция разъясняла вздор нечистой силы, русалок, леших, домовых, порчи, оборотней. Ставились спектакли. Исправлялись пьесы классиков на ходу. И на ходу выходили из всякого положения, даже безвыходного. Потом мы стали пьесы сами сочинять и ставить. И успешно. А каких только не было препон на нашем пути во время «Месячника по борьбе с темнотой»! Расскажем вот такой случай.

Каждое утро, дрожа и крестясь, мать повторяла отцу, что нечистая сила не дает спать вдове Прасковье Комаровой, недавно обновившей избу. Нечистая сила, ладно еще, приходит не каждый день, и обычно вечерами, но зато скулит, и лает, и стонет в доме так, что жизнь вдовы превратилась в сплошную муку. Один раз мать сама даже сходила к ней и возвратилась бледная, встрепанная, утерявшая дар нормальной речи. Еще с порога, глаза растаращив, она начала приговаривать:

— Свят, свят, свят! Дай бог унести ноги. Чуть со страху не померла. Вот и сейчас еще мурашки по телу бегают. По всем суставам, полусуставам, жилкам и поджилкам. Ой, ой, ой, настращалась вдоволь! Помяни царя Давида и всю кротость его!..

Потом, отдышавшись и многозначительно помолчав, она стала полушепотом рассказывать отцу:

— Нечистая сила, она ныне и людей не боится. Собралось нас у Прасковьи в избе больше десятка. Ну вот, вместе с хозяйкой дрожим и творим молитву, а лукавый, не к ночи будь помянут, пуще стонет, ревет и хохочет. Крестимся, жмемся, как малые дети. Не иначе — знамение это какое-нибудь. К перемене властей или что похуже. Пусть задумаются безбожники, пусть страх их проймет. Ох, Сенька, тебя — плута — жалко.

А я отвечаю:

— Вам, глупым и непросвещенным женщинам, все время чудятся разные силы: домовые, ведьмы, оборотни. А на поверку выходит, что все это предрассудки недоразвитой массы или заблуждение глаза.

— Дурак ты, дурак! Какое тебе заблуждение, когда все бабы в одно время нечистую силу чуют! Не видала очами, зато ушами слышала. Диво дивное, людям на потешение, всему свету на удивление.

Она садится на лавку и сокрушенно говорит:

— Эх, Прасковья, не всю щепу после покойника ты вымела, быть худу, и носилки с погоста в день похорон не возвращают… После покойника сорок дней не берут хмельного в рот, а парня твоего я сама видела не раз с самогонкой… Тринадцатый за стол не садится — и этого ты не соблюла в день поминок. Эх, горюша, рок головы твоей ищет!

А на другой вечер сообщила:

— Позвала Прасковья чтицу — арзамасскую монашку из деревни Хватовка. Монашка говорит, что сорок ночей надо святое писанье в избе читать, всей семье молиться, от коммунистов особиться, трем святителям свечки ставить: Гурию, Симону и Авиву. Тогда нечистая сила в другие места отлетит. Так оно и есть, как я думала, выходит — это есть знамение. Говорят, царя убили, но чую, не его убили. Монашка намекала, что сила всевышнего отвела жестокую руку человека и он сам себя сразил и своих товарищей обезглавил… Царь же неизвестно куда исчез со всем своим семейством. И вот теперь ждет он вразумления народного. А нечистая сила радуется, что коммунисты одуматься народу не дают. Ох, Яшка, плохо тебе будет, поверь моему слову, куча детей у тебя, дурака, куда им деваться! Да и моего несмысленыша за собой тащишь.

Я срываюсь с печи, накидываю пальто и запальчиво вскрикиваю:

— Желательно мне всю эту ерунду самолично проверить! Или бабы правы и науке грош цена, или наука вполне права, а у баб обыкновенный выверт мозгов. Мне эти причуды твои, мама, надоели!

В самом деле, у нас в улице только и речей, что про несчастье Прасковьи. И все в один голос заявляют: нечистая сила вдову покоя лишила, почти каждую ночь в избе охает и ревет. К Прасковье открылось паломничество, и женщины просто с ума сошли. Мужики, те только тихонько подсмеивались. А не смеяться нельзя было. Если поверить бабам, так нет такого места, где бы черти не сидели: домовой в избе кошек с печи бросает, в бане бес швыряется горячими камнями, хлещется кипятком, и если от него не убежишь задом наперед, то он совсем зашпарит; в лесу, в соседстве с буреломами, под моховыми перинами обитает леший, по ночам он устрашает путников ужасным сопением и гортанным воплем… Все виды нечистой, неведомой и крестной силы, с которыми меня ознакомила мать очень обстоятельно в раннюю пору, мне теперь столь надоели, что я про них не мог и слушать. И вот я решил с ними раз навсегда расправиться, если уже подвернулся случай.

Я пригласил Васю, и мы отправились ко вдове Комарихе. В маленькой избушке, с теленком у порога и с отдыхающей монашкой на лавке, было полутемно (горела только лампадка под образами), сыро, душно, неуютно, тоскливо. Ребятишки спали на печи, вдова Комариха стояла на коленях и молилась.

— Здравствуй, Комариха, — сказал Вася, входя. — Где же твоя нечистая сила? Мы ее за ноги да об угол.

— Не смейтесь, ребята, — ответила она вполне серьезно, — бог вас за это покарает.

Мы сели на лавку. Теленок, разбуженный нашим приходом, поднялся и стал ластиться к хозяйке.

— Смешного мало, — сказала она, — редкий день теперь выдается мне на долю, когда лукавый от избы отлетает. А то как примется целые сутки подряд скулить, жизнь не мила, хоть вешайся. Кажись, в прорубь бы головой, кабы не ребятишки. Наказанье божеское, право…

— Стало быть, умолк сейчас? — спросил Вася.

— Умолк. Только ведь я каждую минуту его ожидаю. Нет-нет, да вдруг и зазевает. Ох, сердце в это время коробом сводит! Тогда уж я до утра не сплю, стою перед образами, всех святых переберу, ну, глядишь, под утро и отстанет. Вот святительницу пригласила, мудрицу и гадалку. Нелегкое мне это дело — пуд муки дала за чтение, урвала у малых ребят.

— Это гипноз, — убежденно говорит мне Вася, — кто-нибудь ее крепко загипнотизировал. Факт. Вот ей и кажется. Без медицинской помощи тут не обойдешься.

— А может быть, даже форма умственного помешательства? — отвечаю я ему, радуясь за складно сказанную фразу. — Так что она психическая личность?

— Вполне возможно.

— Почему же это всем сразу «кажется», а не мне одной? — ввязывается вдруг хозяйка в разговор наш, угадав его смысл. — Нет, молодцы, в полном я рассудке… Бог хранит… Горе, мое горе! Вот от него, лукавого, не легко отстать.

— Ждем, ждем, матушка, когда он появится, твой лукавый, — говорим ей. — Нас услышал, так, видно, дал деру.

Да, лукавый не появлялся. Мы ждали его около часа, и нам даже надоело ждать. Хозяйка полезла на печь к детям, теленок тоже улегся на соломе. Мы направились к выходу, убежденные, что все сельские разговоры — враки, что хозяйку кто-нибудь морочит, может быть, та же монашка. Вдруг над самой нашей головой в стене что-то всхлипнуло, затем застонало и притом так явственно и страшно, что я присел. Никогда не ощущал в жизни такого неприятного испуга. Хозяйка спокойно подняла голову и сказала:

— Теперь на всю ночь заладит. Марфенька, — обратилась она к чтице, — принимайся, милая, за свое дело.

Монашка поднялась с лавки, почесала бок и, разыскав толстую книгу, принялась читать что-то себе под нос. И это чтение черной женщины в мрачном полумраке, и эта уверенность хозяйки, с какой она говорила о «лукавом», как о живом, присутствующем здесь существе, и это пронзительное завывание, которое исходило откуда-то из стены — все, все на этот раз ошеломило нас настолько, что мы, забыв теории о гипнозе и «о формах умственного помешательства», позорно бежали с Васей до канцелярии сельсовета, не чуя ног под собою.

Состав актива был тогда в сборе и распределял, кажется, соль, полученную в волпродкоме. По-видимому, вид наш был уж слишком необычен, потому что все обернулись в нашу сторону и смолкли. Наперебой мы стали рассказывать мужикам неслыханное это диво — в избе Комарихи — и убеждать всех сходить туда и самим эту «чертовщину» послушать.

— Книжки читаете, к учительницам ходите, членами комсомола состоите, — сказал Яков, — и к тому же ерунду порете… Культура! Идемте!

Всем составом актива мы пошли на край села. За нами следовали толпы ребятишек. Мы подошли к избе Комарихи и приложились к стене. И сразу застыли в немом испуге: стена жалобно, надрывно стонала. Вошли в избу. Монашка продолжала читать, не обращая на нас никакого внимания. Здесь стон был еще страшнее.

Постояли мы молча, постояли и удалились восвояси. У всех на лицах написан был испуг и недоумение. И все только и задавали друг другу вопрос: «Что бы это могло значить?»

— А ничего не значит, — вдруг решил Яков, — это необъяснимый факт, который надо объяснить… Ты сам, Сенька, читал, как бога выдумали со страха, как радугу считали, что это создал бог, а теперь любой парнишка ее получает… Радуга — отражение солнечных лучей в капле воды. Вот как просто…

— Но ведь изба стонет?

— Изба не может стонать, — упрямо сказал он. — Если ты в науку не веришь, то нечего и в сельсовете состоять.

— Но все-таки стонет изба. Это все слышали.

— И проволока стонет на телеграфном столбе. Это тоже все слышали.

— Так то — проволока. Ею управляют из города.

— И там кто-нибудь управляет и заправляет.

Никто ему не перечил… Но все сомневались.

— Все необъяснимое объяснится. Диверсия, наконец, возможна. Аппараты разные.

— Какие могут быть аппараты в темной деревне? И кому нужна наша Комариха?.. Нет, тут что-то есть. Этого никогда не было.

— И социалистической революции никогда не было, да вот совершилась, — упрямо твердил он. — Вы, ребята, узнайте, все, что говорят на селе… И кто ей избу чинил и тому подобное.

Несколько дней были мы заняты разоблачением тайны. Мы обратились и к Митьке-плотнику. Он был пьян. Узнав, зачем мы пришли, он расхохотался.

— Вот вы говорите, высшей силы нет… Вот вам факт, а не реклама. Бес действует довольно нахально…

— Какой бес? Это — аппарат, — говорю ему.

— А откуда ты знаешь? — вдруг спросил он с удивлением.

— Да уж знаю.

— Нет, не знаешь.

— Нет, знаю.

— Давай на спор.

— Давай.

— На три бутылки самогону.

— Идет…

— Ну, говори, какой аппарат? — спрашивает он.

— Электрический аппарат, — говорю я, — и управляют им из города.

— Вот и выходит — дурак. Тащи три бутылки. Я вам расскажу, какое это электричество…

Мы принесли три бутылки. Он выпил одну и сказал:

— Это истинный факт, что у Комарихи изба стонет. Это моя работа, — он завернул цигарку и передохнул от удовольствия. — В паз, у самого карниза, который я осенью чинил, вставил я бутылочное горлышко. Ветер дует — завывание, вздохи и прочая музыка, а дуры бабы думают, что это леший… Антиресный народ.

— Для чего же такое озорство ты сделал? — спрашиваем мы с крайним изумлением.

— А это уж так, по нашему плотничьему обычаю ведется. Если хозяин дома нам не угодит, ему обязательно устроим такую штуку. Когда мы приступаем к работе, нас надо уважить. Когда сговорятся насчет условий, — пьют «заручную», когда положат первый ряд, — пьют «обложенное», потом пьют, когда мшат хаты, а также при установке матицы, а уж по окончании работы — угощай в лежку.

Все засмеялись.

— Это уж исстари так ведется. И ежели обычай хозяином не соблюден, то плотник знает, чем ему насолить и об этом напомнить. Тогда мы и устраиваем фокусы. Под коньком прилаживаем ящичек с берестой, и в ветреную погоду такой поднимается плач, что хозяева иной раз оставляют новый дом от страха. Много у нас разных фокусов. А Комариха — скупущая, она поднесла нам всего одни раз, вот я ее и проучил. Пускай, думаю, скупердяйка, не поспит месяц-другой…

У Якова была вера в науку несокрушимая. Но мы-то как оскандалились, мы-то, читари! Надо было сорвать досаду на ком-нибудь и ошибку выправить. На другой день мы подошли к окошку Комарихиной хаты и прислушались. Монашка читала апокалипсис, а бабы, пригорюнясь, ее слушали.

«И стал я на песке морском, и увидел восходящего из моря зверя и с семью головами и десятью рогами… И даны были ему уста, говорящие гордо и богохульно, и дана ему власть действовать сорок два месяца… И он сделает то, что всем малым и великим, богатым и бедным, свободным и рабам положено будет начертание на правую руку и на чело их…»

Монашка отрывается от книги и поясняет:

— Без бумажки, стало быть, с ихней демонской печатью — никуда ни ногой…

— Никуда, матушка, никуда, дородная, — соглашаются слушательницы, — небольшое дело на мельнице рожь смолоть, и то печать требуется, в сельсовет иди…

«И что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, — продолжает чтица с необычайной ясностью в голосе, — кроме того, кто имеет начертание или имя зверя или число имени его. Здесь мудрость…»

— Мудрость, матушка, как есть мудрость… Ни покупать, ни продавать. Все так, все правда, что тут напророчено… великая мудрость…

Мы не стерпели с Васей и ворвались в избу. Стон, исходящий из стены, продолжался. Монашка глянула на нас с испугом и смолкла, держа толстую книгу на весу. Вася ударил по книге ладонью, и она шлепнулась на пол, придавив чтице ноги.

— Не мути мозги, хитрущая гражданка, — сказал он громовым голосом, — вся нечистая сила в пивной бутылке заключена. Ее врезал Митька-плотник в твой паз, скупая хозяйка. Давайте мякиш…

Он вырвал мякиш из горбушки хлеба, лежавшей на столе. Потом мы зажгли фонарь и вышли на улицу. Вася при его росте рукою доставал крышу этой избушки. Он легко разыскал под карнизом тот паз, где еле заметно торчало спрятанное в пакле горлышко бутылки. Хозяйка и соседки следили за ним с нескрываемым интересом. Он залепил мякишем отверстие бутылки и сказал:

— Вот вам и весь тут дьявол. Ложитесь спать и будьте на всю жизнь спокойны.

Мы вошли в избу с горделивым довольством. Бабы, обескураженные нашим открытием, молча ощупывали стены ладонями. Вася торжествующе улыбался.

— Хозяйка, мне полагается пуд ржи за ликвидацию нечистой силы, — сказал он, неприязненно глядя на чтицу, которая завертывала свою толстую книгу в черный платок и собиралась уходить, надувшись и опустив глаза долу. Теперь закрыто отверстие бутылки, ветер не будет в нее свистать, и плотничья шутка утеряла силу. Вот что значит свойство и сила науки и разуменье осведомленных людей. Знай наших!

Мы чувствовали себя героями, гоня неприятное воспоминание о том, что только несколько дней назад «осведомленные» люди в испуге бежали от этой «плотничьей шутки».

Потом чтица молча поклонилась всем от порога и сказала:

— Хозяюшка, долг платежом красен.

— Цена не по товару, — ответил Вася чтице. — Что помолотишь, то и в закром положишь… И чтобы получить за обман, — отложи об этом попечение. Люби нас, ходи мимо.

Монашка стояла, потупив глаза.

— Что у старухи за деньги, — ответила хозяйка. — Ступай с богом, сестрица. И без тебя в долгах, как в репьях. Но, слава богу, не без доли: хлеба нету, так дети есть. Четверо вон на лавках да двое на печи, а ты одна. А одна голова никогда не бедна.

— Уговор, матушка, дороже денег.

— Не прогневайся.

— Будь тебе бог судьей.

Монашка низко поклонилась и вышла.

— Вот, хозяйка, плотникам надо подносить, а то самой дороже будет стоить, — сказал Вася.

Комариха вынула из-под печки кринку с самогоном и подала полный стакан Васе.

— Чертогонам можно и побаловаться, — сказал он, поднося пахучую влагу ко рту.

Случай этот потом получил огласку и долго был предметом разговоров на девичьих посиденках. А нас с Васей так и прозвали «чертогонами».

ПОБЕДИЛ АНДРЕЙ ЧАДО

Глядя на весьма высокие предметы, тщательно придерживай картуз свой.

Козьма Прутков

Безбожную пропаганду я считал прямой своей обязанностью. Меня мучило угрызение совести, что никто ею ни в комбеде, ни в сельсовете не занимался. Якова поп интересовал только как хозяйственная единица. Бывало, об отце Ионе заговорят, а у Якова уже вопрос:

— Куда же у него, скажите на милость, девались ременные вожжи, которые я видел еще в ту пору, когда объезживал сивого жеребчика?

Яков подсчитал у попа все до мельчайшей веревки, взял на учет каждую мелочь, вплоть до салазок, а пошевни и ременную сбрую отличного образца отправил своевременно для нужд армии. Но что касается того, о чем говорил поп в очередной проповеди с амвона, это нашего председателя как-то не занимало, не тревожило. Он не верил в серьезную роль попа на селе, будучи сам уже давно церковным отщепенцем. Я же переполнялся гневом против церковников и готов был при виде их смиренных ликов на любую дерзость. Тут припомнились все обиды, которые я когда-то получал от них. Остановлюсь на двух знаменательных фигурах нашего прихода, чтобы яснее была суть разговора. Начнем с первой фигуры…

Будучи школьником, я, как и все мои товарищи, был каждое воскресенье бит, рван за волосы и щипан одним благочестивым старичком Андреем Чадо. «Чадо» было его прозвище, данное ему кем-то и притом очень давно, оно прилипло к нему настолько, что я, например, подлинную его фамилию до сих пор не знаю. Был в старой деревне такой сорт благочестивых старичков, которые, поженив детей и сдавши им на руки все хлопоты по хозяйству, отдавались целиком душеспасению. Нашим комсомольцам, к счастью, таких людей никогда не увидеть, так пусть хоть прочитают про них… Что это были за люди? Это были изуверы-мужички, прирученные к церкви старательными попиками. С первым ударом колокола они являлись на молитву, занимали самое ближайшее место к алтарю и, если хотели, втирались на клирос. И если обладали голосом, на середине церкви произносили «апостола». Кроме того, подавали попу кадило, заменяли больного дьячка, первыми прикладывались к кресту, тревожно смотрели на каждую нагоревшую свечу в церкви, стараясь быть примером для всех молящихся. Надо было видеть, как они, только что выйдя из дома, уже начинали истово креститься на улице и шептать вслух слова молитвы, как они вздыхали на всю церковь, стоя у икон и непременно на виду у народа, какие толстые свечи ставили «угодникам», как сокрушенно говорили только о грехах и о царствии небесном, которым воистину бредили. Таков был Андрей Чадо.

Он не пропускал ни одной службы, постоянно шнырял по церкви, помогал старосте сортировать и продавать свечи, для баб, приносящих детей к причастию, он был указчиком, а когда делать было нечего, докучно пел гнусавым голосом, со вздыханием предупреждал возгласы церковной молитвы и даже свою к вере ревность довел до того, что ходил с причтом по молебнам, собирая попу караваи хлеба в качестве добровольного слуги и подголосника. Я помню, как во время молебствий он, точно одержимый, глядел попу в рот и ждал приказания, а потом бросался со всех ног исполнять его. Везде, ну, везде он торчал: в пасхальную ночь он ходил за дьяконом с лукошком и собирал ему яйца, в сочельник он раздавал бабам «богоявленскую» воду, на крещенский праздник приготовлял иорданскую прорубь и обсаживал ее елками, летом носил хоругви или легкие иконы. А в церкви он беспрестанно суетился, сильно и бесцеремонно расталкивал и раздвигал народ, выбегал из притвора, чтобы позвонить «достойную», или пробирался в кладовую за угольями для кадила, чистил подсвечники; а во время службы он поправлял и гасил отопыши, а если дела больше не было, тогда изобретал себе его. Расхаживал по церкви и наблюдал молящихся, строго и громко, во всеуслышание выкрикивал обидные замечания тому, кого находил он недостаточно богочинно стоящим или крестящимся. Иногда он настолько входил в роль обличителя пороков, что очень долго и ехидно срамил, кого ему угодно было, выговаривая в лицо людям позорные прозвища их отцов и матерей, наконец, коря их каким-нибудь семейным недостатком.

А для нас, ребят, он был исчадием ада, бичом, чумою, сказочным страшилищем, всем, чем угодно… Мы дрожали при одном его приближении. При одном упоминании его имени наши глаза загорались гневом и кулаки сжимались невольно… Детей он считал элементом мерзопакостным, вместилищем всех пороков и преступлений (о, мы это хорошо чувствовали!) и полагал своим прямым долгом презирать их, обижать их, унижать их всячески, как только можно выдумать. Когда он проходил мимо нас, то мы, стоящие у самого амвона, — значит, на виду у всех взрослых, зажмуривались и, затаив дыхание, окаменевали как истуканы, потому что малейший поворот головы, или неосторожный шепот, или веселый блеск глаз, — все привлекало внимание провидца. И тогда беда. Демонстративно, чтобы все видели его усердие, Андрей Чадо хватал малыша за волосы и крутил их до тех пор, пока все лицо жертвы не наливалось кровью… Или он ударял со всего размаху по черепу кого-нибудь из нас сухим своим кулаком, — звонкое щелканье тогда отдавалось под куполом. И щелканье продолжалось почти непрерывно за все время литургии. Меня же бил он больше всех, потому что был я беспокойный и озорной мальчишка.

— Кланяйся, ниже голову гни, — кричал он на всю церковь и шлепал меня по темени, — лень шею склонить, мотаешь головой, как опоенная лошадь. Что тебе господь кумом али сватом приходится, киваешь ты ему головой так весело?

Он хватал меня за волосы и пригибал голову в полпояс, приговаривая:

— Кланяйся благолепнее, крестись умильнее, стой богочиннее, хорошего родителя сын.

Тех же, которые стояли «богочинно» и не вертели головами, часто крестились с лицемерно-постной миной на лице, он отмечал своей милостью. Так как он всегда ходил с руками в лампадном масле, то, походя, гладил ими по волосам ребятишек, которые ему нравились, говоря:

— На вот тебе за это, умное мое чадо.

Поэтому, когда мы выходили из церкви и видели лоснящиеся от масла головы у своих товарищей, мы дразнили их, крича:

— Эх, облизанные, облизанные!..

Ненавидел я Чадо всей душой своей и много раз собирался из-за угла ударить его камнем. Публично посрамить этого человека для меня, уже вышедшего из отроческого возраста, было сладкой мечтой.

Другая личность, столь же нами нелюбимая, была просвирня Агнея. Мы ее звали просто — Просвируха. Она жила одиноко, в новеньком домике, в саду у околицы. Из окон ее видно было все наше гульбище. Она была свидетельницей всех наших проказ и любовных приключений. Она тоже блюла нравы, тоже скорбела о грехах, правда, главным образом, чужих, тоже сокрушалась о попранном благочестии. Она все видела, все высматривала, все знала, все разносила по селу, переиначивала, раздувала, клеветала, «как душеньке угодно». Поэтому на другой же день после воскресной гулянки каждая мать слышала что-нибудь, непременно плохое, про свое детище. Иногда Просвируха сама приводила к себе в избу ту или иную бабу и через окно заставляла наблюдать за гуляющими. Наговоры ее были всегда чудовищно зловещи и неопрятны. И так как она славилась «доброй жизни христианкой», «утешительницей сердец» и «за всех перед господом заступницей», то наветы ее были очень разительны. Иногда она девушке портила всю жизнь одним, едко пущенным слушком, разъединяла возлюбленных, расстраивала браки, ссорила мирных и сеяла смуту и вражду в народе под знаком очищения его от скверны. Она не крестьянствовала, была безземельна, но богата, сундуки ее ломились от всякого добра. Делать ей в будни было нечего, и всю силу своей огромной памяти и сметливости она употребляла на искоренение среди молодежи «безбожной скверны». Выходило так, что Андрей Чадо не давал нам покою в церкви, а эта — на гулянке. Пакости про нас плодила она и разносила с какой-то подвижнической готовностью и сладострастием. По-видимому, она усматривала в этом и интерес, и свое христианское призвание. Пересудам она отдавалась со всей своей совершенно неиссякаемой страстью прозелитки, злопамятство у нее было дьявольское, а убежденностью в правоте своего дела и слова перещеголять могла бы Аввакума. Насколько я помню, она была тогда крепкая, здоровая, высокая и красивая старуха. Шла по улице, всегда опустив глаза в землю и не обертываясь по сторонам, но все видя и часто крестилась на ходу. Одним взглядом останавливала баб на месте и смиренно выговаривала им строгие советы, сетовала на оскудение церковных приношений, говоря:

— Прельщает нас мир житейскими сластьми…

И за этой фразой следовал какой-нибудь рассказ, брошенный как бы вскользь и обязательно «с уха на ухо», по секрету, рассказ о какой-нибудь девушке или вдове, которую Просвируха наметила сокрушить, прекрасно учитывая деревенскую привычку: скажешь с уха на ухо, узнают с угла на угол. Одевалась она в темное — встретишь, бывало, ее на околице и бежишь, зажмурясь от страха; в молодости она была, говорят, поповской стряпкой, сватались к ней многие богатые женихи, но она так и предпочла остаться «отроковицей». Я слышал от матери смутные намеки, что вдовый поп не зря держал ее, не зря повезла она к себе в новую избу, вдруг выросшую на усаде, пять сундуков разных разностей. И недаром же, по традиции, парни мстили ей тоже очень зло, метя в больное ее место. Когда замолкала околица и у Просвирухи пропадал в окнах свет, мы перелезали через изгородь, становились у нее под окном и чужим голосом завывали:

— Эй, вы, матери-келейницы, сухопарые сидидомицы, к вам старик во двор, а где вы? — «На молитве стоим» — Эй, вы, матери-келейницы, сухопарые сидидомицы, к вам молодчик во двор, а где вы? — «На перинке лежим».

Словесные помои, которыми она поливала на другой день озорников, становились после того гуще. Так неприязнь между нами росла, и в слепом своем озлоблении Просвируха каждого из нас считала своим врагом и рада была любому случаю отмщения. Это она пустила по селу молву, что видела меня на заре выходящим от Насти из амбара. Я близ месяца не мог от стыда глаз поднять при родителях, а Настю выпороли. И зря. С полгода она не показывалась на улице.

Вся молодежь ненавидела и боялась Просвирухи; бабы ее уважали и боялись; мужики только уважали, и то — не все.

С самим попом у нас, ребятишек, тогда были тоже свои счеты. Лучшая часть леса принадлежала до революции ему и называлась — «Поповские угодья». Там были замечательные грибы, светлые поляны с цветами, самый сочный щавель, прохладные родники в оврагах, молодой березняк, но захаживать в «Поповские угодья» строго запрещалось. Поп подстерегал нас и, поймав в своем лесу, бил по ягодицам березовым прутом. Сколько накопилось ребячьих обид при этом, всего не перескажешь. И поповы друзья, и друзья его друзей, вплоть до бога, — все казались мне несносными; может быть, оттуда и пошло все мое раннее неверие. А вставание к утрене в морозные дни, а толкотня на паперти, а щелчки Андрея Чадо — все это я припомнил, когда стал работать в комбеде и в сельсовете. И вот решил сокрушить попа с сонмом приятелей публично. К сожалению, Яков относился к моим намерениям с добродушным пренебрежением. Поглядел бы я, как он стал бы рассуждать, испробовав кулаки Андрея Чадо.

Словом, я твердо решил наладить безбожную агитацию.

Уж тогда я понимал хорошо, что изобличать корыстолюбие попов, чревоугодие монахов, честолюбие, сребролюбие, жадность архиереев — не самое уязвимое для религии дело, я понимал, что ненависть к попам может уживаться с крайним религиозным фанатизмом, очень показательно проявившимся, например, в самой закоренелой форме религиозного умопомешательства — в русском сектантстве. Мой сосед — Василий Береза — всю жизнь изобличал попов, питал к ним неискоренимое презрение, говорил о церкви, как о меновой лавке, но я не знал человека, столь преданного религиозной идее, как он. Мою мать, например, нельзя было тронуть антипоповской агитацией уже потому, что со всем тем, что я говорил, она охотно соглашалась, но серьезно верила в бога и ходила в церковь, отражая мои наскоки немудрящим церковным же представлением.

— Зато они, мздоимцы, — говорила она про клириков, — первыми и в огонь идут. Посмотри-ко на картину страшного суда, которая висит на паперти. Все богачи уготовали себе геенну огненную — и поделом им. Они в этом свете блаженство имеют, а мы царство небесное за гробом обретем… Блаженны алчущие, ибо они насытятся. Всяк ответит за свои грехи. А попов-корыстолюбцев жаль мне больше, чем нас, бедняков. Нам хоть оправдаться на страшном суде есть чем: и горем, и бедами, и бедностью, и недосугом, и темнотой, а им никакого оправдания нету. Вам, скажет господь, открыты были все мои пути, и вы не пошли по ним. Подумать страшно, что их ожидает.

Так рассуждали многие, и я понимал, что нападением на попа я не сокрушу религиозных убеждений своих слушателей. Мне казалось, что бить по религии надо с высот, так сказать, философских, естественнонаучных, подрубить корень заблуждения доказательством, что бог — фикция, что проповедники религии — пророки обмана и хранители миража. Раз бога нет, значит, не нужен и ходатай перед ним за грехи, стало быть, и попа побоку. Так должен разворачиваться круг мужицких размышлений. Как и все, обременившие память кое-чем, наспех взятым из случайных книг, я полагал, что знаю почти все доводы, которыми может располагать антирелигиозный философ. А я прочитал все, что было под рукой у учительницы: «Сказку о Балде», «Христианство и социализм» Августа Бебеля, басни Демьяна Бедного, одно астрономическое сочинение в популярном изложение русскую историю Шишко и еще что-то.

Я решил брать быка за рога. Я хотел прочитать еще «главные поповские книги», в которых доказывается существование бога, чтобы знать самые сильные аргументы верующих и уметь их опровергнуть. Я пошел к попу, смело сознался в своих замыслах и честно попросил такие книги…

— Главная книга, убеждающая нас в существовании его, это книга вселенной, — ответил он, глядя на меня с сожалением. — Чтение книг, написанных людьми же, затемняет его восприятие и понимание. Не от того ли искренне верующие остались только среди неграмотного народа…

В избе стоял предвечерний сумрак. Отец Иона сидел в просвете окна, косматый, длинный и тощий, как Дон-Кихот, положив костлявые руки на стол. Голос его был тих, придушен, покорен. В углу молчаливо сидела дочь Вера и вязала чулок. Я боялся, что она заговорит, и тогда музыка голоса убьет во мне упорство достать книги. Торопясь показать свою «необыкновенную» начитанность, я сказал:

— Великий французский поэт Вольтер изрек, что если бы бога не было, его надо было бы выдумать. Обоснование бога полезно только для богатых, хотя сами они раньше подсмеивались над провидением бедных, бедные же, ничего не зная, конечно, должны были принимать на веру.

— Люди высшего ума тем более нуждаются в вере, — прервал меня поп, — потому что лучше других сознают недостаточность человеческого знания.

— Знание, раскрепощенное нашей революцией, все будет совершенствоваться.

— Не спорю, — согласился он, — но жизнь человеческая коротка, а для того чтобы пересчитать одних только букашек, не хватит целой жизни. А вера в бога, молодец, никаких знаний не требует, она не наука, а добродетель… Впрочем, все это — пустые разговоры… книг у меня никаких нет, да если бы они и были, не дал бы… Ни обращать вас в свою веру, ни полемизировать с вами по этому поводу нет у меня охоты… Вынужденная любовь вызывает только ненависть, вынужденная вера — есть самое существенное безверие. Не потому ли так много людей отпало от церкви.

Он замолчал и стал глядеть в окно. Ребятишки лепили бабу подле ограды. Я вторично и более робко пригласил его прийти на диспут и вступиться за бога.

— Вера, — сказал он и вздохнул тяжко, — в коридоре у нас тьма кромешная, скользко, молодой богослов может ноги поломать и нос разбить, проводила бы.

Вера, вся белая и легкая, как сказочная птица, подлетела ко мне и подхватила меня под руку. Я позабыл обидеться на попа и даже с ним не простился.

— Папа — старый человек, — сказала она мне в коридоре. — Разве его в этом переспоришь? Притом же он — академик и очень много знает про всяких богов…

— Много знает, а рассуждает совершенно неправильно.

— А что с него спрашивать? Разве можно серьезно с ним говорить? Он, например, считает, что мне не надо поступать на службу. А что я без службы? Попова дочь, стряпуха! Извини, пожалуйста, я от жизни отставать не хочу.

— От жизни отставать не хотите, а живете с таким идеологически чуждым элементом. Стыдно!

— Какой ты смешной. Так ведь он отец! Ты мать свою любишь? Ты с матерью живешь? А скажи, она в церковь не ходит? Ага, прикусил язык! Вот то-то и оно-то.

Действительно, говорить мне было нечего. Я смутился и искал повод выбраться из неловкого положения. Она остановилась на пороге двери, и мне нельзя было пройти, не задев ее. Я поневоле стоял перед нею. Хвастливое самодовольство спряталось на дно моей души. Непобедимая робость овладела мною, неловкость становилась мучительной, и я сказал, ничего не придумав лучше:

— И нигде-то вас не вижу я, видно, вас индивидуализм заел…

— А где же мне быть? — ответила она, удивленно подняв брови. — Сижу одна дома, как старушка. Мочи моей нету, один угрюмый папа. Скучища смертная, хуже, чем в епархиальном училище. Вы бываете у учительницы?

— Очень даже часто.

— Ну вот, и я бываю… Так давайте бывать вместе.

Боясь выдать свое волнение голосом, я молчал, опустив глаза. Образ белой птицы, свежего ветра вокруг нее и певучего голоса ничем не заслонить в моей памяти. Она вдруг содрогнулась плечами, крепко пожала мне руки и побежала по сеням, чуть касаясь пола.

— Замерзла… до свидания… не забывайте! — крикнула она с порога, махнув мне рукавом белого платья, и захлопнула за собой дверь.

Конечно, я не воспользовался приглашением бывать с нею у учительницы, потому что я страшился Просвирухи, которая могла расстроить мой диспут. Подспудно я угадывал, что встречи могут, хотя бы чуть-чуть, ограничить мою внутреннюю свободу в отношении ее отца и ослабить силу моей антирелигиозной пропаганды.

Я сам сочинил, написал и расклеил афиши на ограде, на пожарном сарае, в сельсовете. В них сообщалось, что я прочитаю лекцию на тему: «Есть ли бог?» и вызываю всех, кто хочет мне возражать, вплоть до попа, дьячка, просвирни и Андрея Чадо. Я назначил диспут в школе, но никто туда не явился, кроме парней, явных безбожников. Стоило ли в таком случае огород городить?

Я просил Якова позволить мне выступить с антирелигиозным докладом после одного из сельских собраний, когда все крестьяне будут в сборе. Мужики, если они заходили на вечернее собрание, то оставались до конца его. Так оно и получилось. Сперва разрешали неприятное кляузное дело. Один из тех маломощных середняков, хозяйство которого не было на подозрении и никогда не подвергалось обследованию, укрыл у себя кулацкий картофель «исполу». Соседи усмотрели у него на дворе мешки, которые он прикрыл соломой, и сообщили об этом сельсовету. Мы это проверили и учинили над укрывателем суд. Картофель конфисковали, а мужику вынесли порицание и оштрафовали его. Случай этот вызвал массу всяких разговоров, мужики были настроены посидеть — «покалякать» и охотно остались меня слушать. Демонстративно ушли только женщины да несколько стариков, считая за грех внимать речам «богохульника».

— Что такое душа? — начал я с порога (дело происходило в школе, и на партах сидели). — Никакой души нет. Все на свете состоит из веществ, то есть из обыкновенной земли. И когда человек умирает, то душа вовсе не вылетает, как об этом думают и учат, а она сгнивает, как все земляное. Если же под душой разуметь дыхание, которое хорошо заметно в холодном помещении, то вместе с телом прекращается дыхание. Стало быть, разговоры о душе — выдумка, и никаких душ в раю или там в аду не бывает… Повторяю: все на свете от земли. Обратите внимание, когда человек построит дом вдали от селения, то у него все-таки заводится вошь, клоп и прочее насекомое существо. А от чего? Да исключительно от грязи. Вот почему, когда чаще моются, насекомых не бывает. И бог, конечно, ничего не создавал, все получилось само собой, механическим способом, из грязи.

— Вестимо, — поддержал меня один из мужиков. — Навоз везешь в поле, а оттуда хорошую рожь, вот она, грязь-то, какую силу имеет. А как же человек, к примеру? Про это, Сеня, ты нам тоже поясни.

Воодушевляясь, я продолжал:

— Человек тоже, в конечном счете, из земли.

— Какого качества земля эта? — вдруг раздалось несколько голосов. — Глина, известь или обыкновенный чернозем?

Чтобы не сбиться на «отсебятину», о которой я инстинктивно догадывался, и не увязнуть в бестолковщине, из которой потом не вылезешь, я торопился развить свою мысль:

— Он произошел от обезьяны, граждане, обезьяна от зверя, зверь от рыбы, рыба от другой рыбы, а та рыба от лягушки, а лягушка от червяка, червяк из грязи.

— Гм, — подтвердил старик Цепилов, — какая в ней сила, в окаянной. А нам кажется, что грязь так себе, пустяк. Идешь, топчешь ногой, а в ней, может быть, рыба образуется.

— И не только рыба, но все: цветочки, трава, луна, звезды… И бог тут ни при чем. Все само собой, механическим способом. Звезды — это те же земли, с луговиной, с деревьями, со зверями и с людьми.

— Неужели? — вырвалось всеобщее восклицание. — Батюшки-светы!

— Конечно. А вы как думали? На всех этих звездах живут люди, и придет время, когда мы изобретем такой большой снаряд, в который сядем, им выстрелят из огромной пушки, и он упадет на звезду. На звезде люди высаживаются — пожалуйте бриться, к таким же людям приехали. И тогда, мы станем таким образом перестреливаться и очень часто друг к другу в гости ходить. Как надоест жить кому-нибудь на одной планете, садится он в снаряд и командует: «Мне здесь не нравится, толкните меня, товарищи, на какую-нибудь звезду Венеру, там, я слышал, климат для моего здоровья подходящий». Ну, его толкают, и живет он себе на Венере, как на своей земле, за мое полное почтение.

Я нарисовал перед слушателями картину мирового комфорта и превратил мир в городскую квартиру с телефонами и радио. Я рассказал все, что слышал от других о ракетах, о воздушных кораблях или что вычитал у Жюль Верна, принимая плод его фантазий за факт и поднимая факт до фантасмагории. Я торжествовал и был убежден, что все покорены моей несокрушимой аргументацией. Потом я предложил кому-нибудь высказаться, ожидая выслушать благодарное признание потрясенного слушателя. Но с задней скамьи поднялся Андрей Чадо, этот вздорный, этот глупый, этот вредный старикашка. Он закряхтел и начал так:

— За добрым делом находишься, худое само навяжется… И я, старик, остался, слушал эти глупые речи (он зевнул и перекрестился). Услыши, господи, молитву мою.

— Прошу агитацию тут не разводить, — сказал я, — на собраниях молитвословия не внедрять в сознание масс. Говори короче, чего тебе надо?

— Брось-ка ты, парень, пустое молоть, — сказал он с укором. — Господня земля у тебя на воздухе висит, когда пушинка и всякая, скажем, пыльца и та вниз клонится, на землю падает, а тут — на тебе: земля, экая махина, на воздухе…

— А луна? — вскричал я. — Луна? Разве не видишь, она ни к чему не прикреплена, а висит в пространстве и ничего, хорошо себя чувствует.

Он усмехнулся и покрутил головой:

— Луна… чудак! Луну и звезды держит господня рука… Невидимая десница… Об этом и в писании указано.

Мужики пуще насторожились.

— Если бы до неба было так далеко, как ты говорил, тысячи да миллионы верст, то там бы гремело, а здесь не слыхать бы было. Если бы земля была так широка, то солнышко в один день не обошло бы ее кругом.

— Истинная правда, — поддакнули ему сзади, — в Сибирь на машине и то по нескольку дней едут.

— И опять же, — продолжал Андрей Чадо, — как могут над нами люди жить в этакой вышине да в холоде? Ведь ежели бы они над нами жили, так сверху они из одного озорства оплевали бы нас всех. Дурья ты голова! Да и сами свалились бы…

И тут все вдруг захохотали надо мной, даже не дожидаясь моего опровержения. Послышались такие слова:

— Ай да старик, вот это здорово! Видать, мастак.

— У него голова апостольская, он всю библию от доски до доски сзаду наперед прочел.

И даже Яков поглядел на меня с сожалением.

И сказать по правде, я не знал, как ответить зловредному оппоненту. Слезы навернулись на мои глаза, я готов был сквозь землю провалиться от стыда, от досады.

— Может быть, — пролепетал я, — техника на звездах очень высокая, и люди прикреплены там к земле механическим способом.

— Пустое, — закричали все разом и стали подниматься вслед за Андреем Чадо, который, три раза плюнув в мою сторону и прокричав: «Хвастай, хвастай, да сам и хрястай», — вышел первым. — Пустое! Как же они привязанные двигаться будут, спать, есть, ходить на заработки? Удобства не больно великие.

Я пытался что-то сказать, но меня никто уже не слушал. Мужики лавиной текли через двери на улицу. Последним вышел я и шел одиноко, потому что боялся встретиться со свидетелями своего позора.

И долго я стеснялся глядеть в глаза мужикам, а Яков, когда ему представлялись пустыми чьи-либо речи, взял за привычку говорить:

— Это вроде Сенькиных сказок про планетных людей, которые живут вверх ногами, двигаются, привязанные друг к другу, и не ходят до ветру.

И я решил переменить форму культурного воздействия на народ. Ухватился опять за спектакли, как за таран, которым били по укреплениям старого мира.

ПОРОХ

«Почему не салютовали, когда я въезжал в город?» — спросил король. «На это было четырнадцать причин», — ответил губернатор. «Какие?» — «Во-первых, не было пороха». — «Довольно!» — сказал король.

Из французской хроники

Как только поднялся занавес, я сразу увидел в зрительном зале непорядки. Впереди на скамьях, которые у нас были единственными местами для сиденья, слишком много оказалось народу. Как потом выяснилось, данная исполнителям привилегия провести на спектакль бесплатно по одному из своих родных, обернулась, прямо надо сказать, катастрофичной для дела стороной. «Чтобы касса не страдала, сидячие места отдаются только за плату — от них главный нам доход», — такое было общее решение. Исполнители и не покушались на платные места, они придумали выход хитрее. Каждый из них пригласил свою зазнобу и непременно хотел, чтобы она сидела и его «как следует» видела. Что же они придумали? На скамье полагалось определенное количество мест, чтобы «касса не страдала». Но они нашли выход, и касса не пострадала. Зато пострадало дело. Пока я гримировался, они сделали из каждого ряда два, наклеив на скамьи лишние билетики с номерами. На скамьи и без того с трудом можно было усадить по десятку человек, а номеров было налеплено вдвое больше. Хорошо. Касса, положим, не страдала, но ведь страдало общее наше дело. И вот оттого я слышал за занавесом шум, когда надевал парик: публика волновалась. Но так как наша публика была добра и думала, что на представлениях такая теснота, духота и толкотня полагаются по чину, то быстро устроилась. Парни взяли девушек на колени, и на скамье, таким образом, сидели в два яруса. Я обомлел, со сцены увидя это, потому что девушки наши славились дородностью, а тесины на скамьях были тонкие и к тому же чужие.

«Только бы не подломились, — вертелось у меня в голове, — вся выручка пойдет за одну доску».

Но спектакль начался, и приходилось думать об исходе дела. Нами очень интересовались, и как только новый артист появлялся на сцену, он встречался одобрительными восклицаниями и репликами.

— Узнали, узнали, не скроешься — это Сенька Пахарев.

Или:

— Батюшки, как здорово перерядился! И не подумать, что это Васютка Долгий.

Только уж очень нетерпелива была наша публика. Когда артист задерживался на сцене, по ее мнению, долго, слышны были даже выкрики:

— Показался и хватит, что глаза нам мозолить, пускай показывают новых.

В ответ на это, впрочем, следовало тут же разъяснение от людей, более понимающих:

— Это не балаган, где только показывают ряженых, и не музей, а театральная драма, в которой имеет значение и разговор.

И советовали публике к разговорам нашим тоже прислушиваться.

Мы, артисты, были благодарны этим людям и, применяясь к мнению массы, исправляли, в свою очередь, все ошибки на ходу. Так, когда у кого-нибудь из нас отваливалась борода (от жары столярный клей сползал с лица и не держал шерстяную куделю) и она падала, артисту говорили зрители:

— Наплевать на бороду, мы теперь тебя все равно узнали. Катай так.

Ну, и мы, конечно, продолжали игру без стеснения.

Неожиданный фурор произвела в публике наша артистка Катюша, разыгрывая несчастную невесту. Девушки тотчас же узнали, у кого взята была ею кофточка, у кого сарафан, и моментально оповестили о том всему залу. Но после этого получилась у нас первая «неувязка».

Мы должны были разыгрывать свидание. Я — бедный парень — полюбил богатую девушку, и она меня, как водится, полюбила. Но родитель ее был старорежимник. Он, разумеется, восставал против нашего брака. Такова была пьеса «Весна без солнышка», которую привезли мне из города и которая принадлежала нашему губернскому писателю — Дяде Макару.

— Расстаемся со слезами на глазах, бесценная Анна Аполлинарьевна, — сказал я. — В последний раз я прижимаю тебя к своей измученной груди. Но верь, мы разобьем все преграды, но достигнем счастья.

— Прощай, мой болезный Иван Ферапонтович, — ответила она, — я по гроб жизни буду только твоею.

И вот надо было поцеловаться. Я беру ее за руки и тянусь к возлюбленной губами — не тут-то было. Она не двигается. Я так и знал, что получится канитель в этом месте. На репетициях никто из девушек не хотел целоваться, говоря:

— Ладно, я это сделаю там, на сцене.

И вот я ее убеждаю шепотом:

— Катюшка, ты обещалась целоваться на сцене, ты саботируешь и портишь пьесу.

А она отвечает мне тоже тихо:

— Целуй, только скорее, срам-то какой.

А публика кричит:

— Не слышно, громче!

Я должен был объяснить:

— Это мы между собой переговариваемся, и слова эти не по пьесе. И вас не касаемы.

— Тогда ладно, — отвечают, — начинайте по пьесе. Не томите.

Мы повторили сцену сначала.

— Расстаемся со слезами на глазах, бесценная Анна Аполлинарьевна, — сказал я. — В последний раз я прижимаю тебя к своей измученной груди.

И потянулся к ней губами.

— Прощай, мой болезный Иван Ферапонтович, — сказала она, косясь глазами на второй ряд скамеек, где у ней сидел возлюбленный.

Что она прочитала там, в его глазах, не знаю, только вдруг свою руку из моей выдергивает и говорит мне с досадой, громко:

— Наплевать, я это пропущу.

Тогда в сердцах я обращаюсь к публике:

— Как же можно пропущать, граждане, — говорю я, — когда это целование по пьесе полагается. А раз полагается, то хочешь не хочешь, надо делать. Ведь это не вправду, это игра.

— Вот так неправда, — говорит она, — а сам целится прямо в губы.

— Ну так как же, — говорю, — по-вашему, граждане? Катюшка нас подвела, недаром же мы яйца собирали с вас.

— Пускай целуются, — говорят весело из зала, — мы поглядим.

— Сенька, не сдавайся, — кричат мне из-за кулис приятели, — она тут ломается, а на околице была бы рада.

Тогда артистка осердилась вовсе и говорит:

— Никто меня на околице не видал… Больно ты прыток. Смотрел бы лучше за своей Аксюшкой в оба глаза. Если здесь каждый меня оскорблять будет, в таком случае я не играю.

Она повернулась и ушла за кулисы. Я остался на сцене один. А публика вместо того, чтобы горевать вместе со мной, захлопала, дура, в ладоши и вроде над моим же положением насмехается. Тогда я сам задергиваю занавес и, разъяренный, бегу за кулисы. Там Прасковья Михайловна уже уговаривает Катюшку, а парни, артисты, грозятся «дать взбучку, если играть не станет». Кто во что горазд. Я ей говорю серьезно:

— Ты срываешь культурное дело, Катюшка, и подсобляешь врагам рабочего класса. Это ты имей в виду. Притом же, за керосин мы еще не расплатились, и если ты играть не станешь и спектакль сорвется, публика ведь обратно яйца запросит. И тогда мы из своих карманов должны за керосин платить. С тебя тоже доля придется.

— Эх, — говорит она, — тятя на керосин мне денег не даст. Так и быть доиграю, только не целоваться.

— Пожалуйста, — говорю, — не целуйся, стой столбом, проваливай пьесу.

После этого я вышел и объявил, что сцена свидания будет переиграна.

— Ваше дело, — отвечают мне, — мы посидим, время детское.

И мы начали пьесу опять сначала. Тут все пошло, как по маслу, только очень громко говорил суфлер, так что один человек, который стоял в самых задних рядах, не вытерпел и крикнул:

— По-моему, у вас непорядок, Сеня. Одно и то же слово два раза слышно. Первый раз из будки, другой раз артист говорит.

Но тут его очень быстро выправили те люди, которые были в городах и видали хорошие спектакли.

— А ты помолчи лучше, коли порядков не знаешь, — сказали ему, — так полагается в представлениях, чтобы сперва суфлер говорил.

Ну, тот согласился и потом уже не перечил. И даже в тех местах, где артист путался, зритель сам, слыша суфлера, подавал артисту реплики. Я очень был рад, что публика так быстро привыкала к культурному развлечению. И, в конце концов, увлеченная игрой, она сама понимала, что дальше последует, и помогала нам в нашем начинании. Когда я забыл табак за кулисами, а по ходу пьесы я должен был все время курить, меня выручили.

— Я этой цигаркой выжгу тому глаза, кто осмелится тебя, моя любезная Анна Аполлинарьевна, укорять моим бедняцким положением, — сказал я и неожиданно остановился и стал шарить по карманам, потому что цигарки у меня не было. Тогда совершенно молча поднялся парень и передал мне кисет с табаком. И все очень внимательно и настороженно ждали, когда я закурю и опять произнесу ту же самую угрозу. Я закурил и произнес. Дело опять пошло своим чередом, если бы не подгадили товарищи, которые, выходя на сцену, непременно хотели курить, как и я, и закуривали, беря чужой табак без нужды. Хозяин кисета, поднявшись, все время маячил мне рукой и тем самым публике мешал глядеть, а мне — играть до тех пор, пока я ему кисет назад не бросил. Он ловко поймал его руками. И в этом месте я сорвал самые горячие аплодисменты, потому что действительно большим искусством надо было обладать, чтобы через головы зрителей суметь кинуть кисет в те самые руки, которые его ждали. С этого момента оживление в зале нарастало.

Это приготовлялось исподволь.

Дело в том, что наши артисты сообщили своим приятелям в зале, что «скоро будет стрельба».

Развязка драмы подходила к концу. Обездоленный герой, за которого богач так и не выдал свою дочь, а просватал ее за другого, поджидает разлучителя у ворот и хочет его убить. Он держит в руке ружье, то есть ружье держу я и говорю монолог дрожащим голосом, в котором я пытаюсь передать все муки истерзанной души:

— Но ты, змея подколодная, но ты, наш старорежимный разлучитель, но ты, пиявица, ты, скорпион, ты, погубитель своей дочери, — умри на месте, я не жилец на свете, и пусть ты получишь по заслугам.

На сцене стоят подлинные ворота, которые мы раздобыли для этой эффектной картины. Я стою у этих ворот и жду своего врага. Полумрак. Глядит краюшка луны, то есть светит лампа через промасленную бумагу, половина которой затушевана. Я потрясаю ружьем, продолжаю укорять, совестить, ругать и поносить своего разлучителя, «поступившего, как закоренелый старорежимник». Сердце мое наливается горечью. Тут есть у меня затаенный намек на мое отношение к Вере, которая, как я уже решил заранее, должна предпочесть мне другого. Она стоит в углу, я не свожу с нее глаз и даже ловлю себя на моменте, когда невольно тычу пистолетом в ту сторону… Если бы технические возможности и талант лицедея присущи были бы мне в той же степени, как велики и многообъятны были мои намерения и страсти, я был бы чудом на сцене.

Враг мой приближается. Это — толстый, краснощекий кулак, который возвращается от своего зятя. Он был свидетелем несчастья дочери. Совесть в нем заговорила, уныл вид его. Он останавливается после своего покаянного монолога, видит меня и выкрикивает:

— Ах, не судьба-то, судьбинушка!

Я неумолимо направляю на него ружье. Зал затаил дыхание. Всем существом своим чувствую я эту таинственную тишину.

— Пущай этот пустынный уголок земли будет тебе зловещей могилой, — кричу я, сам не в себе, поднимая ружье и чувствуя, как сердце мое готово остановиться от восторга творчества. — Прими же свою награду, палач нашего счастья.

Я спускаю курок, но выстрела не слышно. И противник мой не решается падать. Потом он произносит растерянно:

— Я принимаю удар судьбы. Я совершил роковую ошибку, но глаза мои раскрылись поздно. Я виноват. Так пусть же меня поглотит мать сыра-земля.

Сказал это и упал. Но ведь выстрела не было.

Тогда публика всполошилась, закричала:

— Не по-правдышному играете… Наврали, что стрельба будет… наврали, мошенники. Мы деньги назад возьмем, если не выстрелите.

Эх, Вася, подвел ты как нас тогда! Дорогие товарищи зрители, дорогие товарищи читатели, в том-то и дело, что стрельба должна была быть, самая натуральная стрельба. И я заготовил порох для холостого выстрела, но Вася положил его в один карман, а зарядил в спешке ружье из другого кармана махоркой. Роковая махорка! Мы об этом узнали только после спектакля. А на сцене я тогда решил, что плох пистон, велел задернуть занавес и пистон сменил.

Мы повторили сцену. Я говорил уже без вдохновения и сам догадывался по лицам зрителей, что наиграно мое волнение, искусственен и фальшив мой голос. Но все же я набрался отваги потрясти ружьем и выкрикнуть сурово:

— Прими свою награду, палач нашего счастья!

— Я принимаю удар судьбы, — сказал тот и остался на месте, хотя ему надлежало падать.

Вот где подлинные удары судьбы. Выстрела опять не последовало, и кулак был прав, что не упал.

Вася понял, в чем дело, и тотчас же задернул занавес. Но в зале кричали:

— Нет, без стрельбы не уйдем, дудки! Давай стрельбу! Только по губам помазали. Сказано — спектакль со стрельбой, не отвертитесь. Заварили кашу, так не жалейте масла.

Я стоял на месте, как пригвожденный, и осматривал свое ружье. Пистон был расплюснут, он сделал свое дело, был выжжен порох в капсюле, а выстрела не получалось. Вася оглядел ружье и вышел к публике. Я слышал, как он объяснял, что «подвел порох», порох, наверное, «отсырел», потому что заряжали ружье при неблагоприятной обстановке, или, может быть, «порох не настоящий, а суррогат».

— Нам никакого дела нет до того, какой у вас порох, — ответили ему, — запасали бы настоящего. Яйца вы с нас настоящие взяли, а не суррогат. Просим не обманывать… Продолжайте спектакль… Разрядите ружье и поглядите, в чем тут дело…

— Товарищи, разве мы не сделали бы этого, если бы можно было. Но ружье наше такой системы, что зарядить его легко, а разрядить очень трудно, — говорил Вася, и это слышала  о н а. — Все это «мелочи» (о, мелочи, как много крупных неприятностей доставили вы мне в жизни!), — честное наше слово, у нас нет железного шомпола, которым можно вынуть пыж, а заряжаем мы деревянной палочкой. (Ох, какие позорные подробности, у меня от стыда горели уши!). Ежели нам сейчас разряжать, так надо доставать проволоку и сгибать ее на кончике, потом вынимать пыж. Страшная это канитель, товарищи, целыми часами иногда бьешься, так что ладно, без стрельбы на этот раз, граждане, обойдетесь. Уж простите нас, пожалуйста.

— Давайте мы вам ружье сами разрядим в три минуты, — отвечали ему. — Обращаться с ружьем не умеете, а хотите стрелять при публике. Вы еще кого-нибудь застрелите.

— Просим показать, — кричали другие, — заряжено ли ружье-то. Может быть, у вас оно не заряжено, и вы нас берете на пушку.

— Попробуйте еще раз выстрелить, — предлагали третьи, более благоразумные зрители, — наверное, весь грех в пистоне.

И в конце концов Вася сдался. Он согласился попробовать закончить пьесу в третий раз, обновив пистон. Эх, зачем он это сделал!

И вот в третий раз открыли занавес. Я стоял бледный и держал ружье, не туда направленное. Руки мои дрожали, в горле пересохло. Мне шептали зрители:

— Не туда целишься.

Но в глазах моих все рябило, и я не знал, куда целиться, ибо я был убежден, что все потеряно, непоправимо, что  о н а  глядит с сожалением на меня из своего угла (я уже не смотрел в ее сторону), что предстоит полный провал нашему делу и тяжкое испытание стыдом, которое я еле перенес однажды, подвизаясь на антирелигиозной пропаганде.

И я сказал с унынием, с тоской, еле шевеля губами:

— Прими свою награду, палач нашего счастья.

Пистон хлопнул, выстрела не последовало. Но артист, игравший врага моего, наученный Васей, грохнулся, что есть силы, и наскоро выговорил:

— Я принимаю удар судьбы.

Все остальное я плохо слышал. Кто-то громко засмеялся, кто-то свистнул, кто-то затопал ногами, кто-то зашикал, кто-то крикнул: «Занавес!» — и бросился его задергивать. Я кинулся прямо в гриме сквозь публику в комнаты к Прасковье Михайловне и, спрятавшись в угол за кроватью, громко заплакал… Слезы душили меня, чистые слезы непоправимой досады, попранных восторгов и любви. И пока артисты собирались в комнате, шумливые, в гриме, и скопом разряжали ружье, я все плакал. Я слышал, как выстукали заряд на стол и удивленно восклицали, ахали, ругались и даже, наконец, хохотали, говоря:

— Скоро вместо пороха хлебными крошками заряжать будем.

И вот тут я понял все. И обида завладела мною еще сильнее.

— Вася, — сказал я сквозь слезы, — ты испортил наше дело своим проклятым табаком. И непростительна тебе, Вася, другу и приятелю, такая халатность. Ты зарезал меня без ножа.

Я отвернулся от него и зарыдал еще пуще. И тогда ласковая рука легла на мою голову, и голос, нежнее которого трудно себе представить и который угадан был мною скорее, чем услышан, прошептал мне на ухо:

— А вы знаете, Семен Иваныч[7], бывают ошибки и хуже. Мне тятя рассказывал, что один знаменитый артист вместо шляпы, выйдя на сцену, надел женский чепчик. А публика ничего, — притворилась, будто не заметила. Тут большое значение имеет такт публики. Нужно было притвориться, будто выстрел произошел.

Ах, какая великодушная девушка! Я плакал уже от полного счастья. Чтобы выслушать такое утешение, я готов был испытать позор своего провала еще раз.

«ИДЕТ-ГУДЕТ ЗЕЛЕНЫЙ ШУМ»

Я вечно буду помнить это пожирающее внимание, эту нежную веселость, это невинное самозабвение, этот взгляд, еще детский и уже женский, эту счастливую, словно расцветшую улыбку, не покидавшую полураскрытых губ и зардевшихся щек.

И. Тургенев

Когда на дворе бушует ветер, а вокруг тебя никого нет и перекинуться словом не с кем, когда хлопья снега залепляют окно да жалобно стонет дверь в сенцах, неплотно прикрытая, когда на столе кипа деловых бумаг, которые надо скорее отправлять в волость, а тебе хочется писать стихи и ты явно влюблен, — вот тогда только, читатель, ты поймешь меня, тогда только, читатель, со всей ясностью критического ума, столь свойственного тебе, ты взвесишь, так сказать, сию прекрасную канитель жизни и оценишь тяжкие экскурсии моего духа, и простишь мне всю полноту печального неблагоразумия, которое толкнуло меня на поступки, смехотворно сплетавшие в себе чистый пафос с непостижимым легкомыслием.

Воспоминание о том, как Вера погладила меня по волосам, не давало мне покоя. Иногда я закрывал глаза, чтобы отдаться очарованию минуты, и тогда нежный трепет наполнял мое сердце. И я вздрагивал за столом, залитым чернилами, от легкого удара ветра в ставень и с удивлением и досадой обнаруживал, что я пишу на деловом бланке: «Вера… Вера… Вера…»

Я боялся спрашивать о ней, а ходить подле поповского дома мне казалось потерей своего достоинства. Однажды я узнал, что Веры в селе нет: она учительствовала в деревне Хмельной и только по воскресеньям бывала дома.

По воскресеньям я приходил к доброй старушке — учительнице моей, в надежде застать у нее Веру, и каждый раз не заставал ее. И эти воскресенья стали самыми мучительными днями моей жизни. Наконец, чтобы свидеться с Верой, я убедил Прасковью Михайловну поставить спектакль и пригласить Веру в качестве артистки. Приглашать ее выпало, разумеется, на мою долю. Прасковья Михайловна написала к ней записку, которую я должен был только передать. Я шел не дорогой, а напрямки, полем, торопясь и увязая по колени. Сухая полынь кланялась мне на пути, ветер пел о молодости и подталкивал меня, налетающее счастье манило, дразнило и поднимало. Мир казался мне полным музыки и неиссякаемого вдохновения. Когда я подошел к школе, стоящей на краю села, среди сугробов, то сперва прислушался. В одной половине здания была комната Веры, там стояла тишина, а в другой — еле внятно шумели, и раздавался голос, ее голос. Вся сила робости вселилась в меня. Я почувствовал себя неспособным постучаться и стал ждать перемены. На перемене ребятишки обычно выбегали на улицу. Урок кончился, сразу стало шумно, я услышал хлопанье дверей в здании, но ребятишки не показывались.

«Вот просчитаю до сорока, — говорил я сам себе, — а на сорок первом сразу дерну за скобку».

Я доходил до сорока и потом откладывал счет до восьмидесяти, дойдя до восьмидесяти, останавливался на ста двадцати и так считал до бесконечности, пока не промерз. Снег, набившийся в валенки, растаял, и ноги мои мокли и зябли. Когда я подошел к двери, ребята вдруг повалили из школы, и я должен был спрятаться. Я стоял за стеною школьного здания с таким расчетом, чтобы меня не видно было с улицы. Для большей безопасности я забился под навес соломы, под которым лежали школьные дрова, и ждал. Когда ребята ушли, школа смолкла, я опять считал до сорока, до восьмидесяти, до ста двадцати, до двухсот сорока и так далее. Нет, это не помогало. Наконец, вышла уборщица и направилась к моему убежищу. Я готов был провалиться со стыда за поленницею дров.

— Ты что тут, молодец, делаешь? — сказала она строго. — Вот я тебя сейчас к уполномоченному, он тебя в волость отправит. А я давно смотрю: таскают наши дрова и таскают…

Я выпрыгнул из засады и бросился бежать полем, не оглядываясь. Глупое раскаяние рвало меня на части. Вера могла видеть мое бегство из окошка. Невозможная минута!

Я не заявлялся к доброй Прасковье Михайловне несколько дней, а когда встретился с нею, она всплеснула руками:

— Что же ты обманул меня? Вера заходила ко мне, и выяснилось, что ты даже не передал ей бумажку. И она сомневается в твоих искренних желаниях разыгрывать пьесу. Сходи и убеди ее, она будет ждать, она хочет твоих заверений.

«Ах, неужели она позволит к ней «ходить»? — хотел я сказать, но дыхание мое сперлось от приступа радости.

— Все некогда, — ответил я. — Дела заели. Вы знаете, как я занят. Есть ли время по барышням шататься.

— Стыдись, как ты выражаешься. Точно это тяжелая обязанность. Эх, молодежь… как вы слабо чувствуете жизнь, вспомянешь наше время!

Несколько дней я мучился в нерешительности: идти или не идти к Вере? Мне казалось, что при первой же встрече я выдам свое волнение и осрамлю себя. Наконец пришлось решиться, потому что я стал бояться теперь встречи с доброй своей старушкой, которая могла опять упрекнуть меня за черствость сердца и сказать при встрече:

— Эх, молодежь, как вы слабо чувствуете жизнь!..

Я приноравливал свой приход к концу урока, а когда шел, то старался не думать о Вере, чтобы не растеряться и заранее не переволноваться. И я всю дорогу убеждал себя.

«Не думать об этом, не думать об этом, не думать об этом! Гнать эту мысль прочь! Эх, парень, бери себя в руки!..»

Мои руки тряслись, мой голос, которым я убеждал себя же, срывался, мои ноги, верные мои ноги, на этот раз плохо меня слушались, и я оступался в колеи…

«Что это такое? Куда это дело годится? Интеллигент в тебе сидит. Ах, вон оно что… Выбью из тебя интеллигента… выбью из тебя интеллигента… Кулаков ты не боялся, белобандитов не страшился, сама смерть тебе — свой брат… А тут — смяк. Подумаешь, какая нашлась цаца… девчонка в семнадцать лет… Еще жизнь она плохо нюхала… Эх, Сенька, опять ты… Не думай о ней… не думай о ней… не думай о ней… Сеня, родной… не думай…»

Когда я подошел к самой школе, все убеждая себя «не думать о ней», и уже хотел свернуть с дороги на школьную тропинку, в этот момент, подняв голову, я увидел в окне стоящую Веру. Внизу стекло было мерзлое, и виден был только кусок ее кофточки, зато само лицо и белая рука, открытая по локоть, которою она поправляла волосы, глядя на меня и на дорогу, настолько были ясно различимы и так сильно запечатлелись в моей памяти, что и сейчас меня эта немая сцена волнует, как только я вспомню об этом. Кровь бросилась мне в лицо, и сердце мое упало. Я не нашел сил повернуть у нее на глазах на знакомую школьную тропинку и вдруг полез в сторону, попал в сугроб и вышел на торную дорогу, притворившись, что я иду в волость по нужному делу. Я вынул бумагу, первую попавшуюся, и впился в нее глазами: это был запрос волсовета о состоянии сельских ветряных мельниц. Ох, этот запрос о ветряных мельницах! Уйдя далеко за деревню, я все боялся оторваться от него. Мне казалось, что Вера все глядит на меня из окна и тотчас обнаружит мою фальшь, хотя и самой школы уже не было видно. В поле чуть-чуть крутила поземка. Она летела над толстою коркою снежного наста и приглаживала дорогу. Я остановился. Зачем пойду я в волость — за семь верст киселя есть? Мне не нужно в волость! Но, с другой стороны, как я сумею пройти назад, ведь она может увидеть меня и подумать, что я копирую гусара, который ходит под окнами своих возлюбленных, и я окажусь смешным в ее глазах. А оказаться смешным в ее глазах мне представлялось величайшей неприятностью. Что же делать?

Я решил подождать за сугробом у плетня, а потом и вернуться обратно. Но часов у меня не было, я мог вернуться или слишком рано, или слишком поздно и тем навлечь ее подозрение. Не сходить ли, в самом деле, в волость и высчитать путь в часах и минутах на всякий случай? И вот я дошел до волостного села и возвращался уже спокойнее. Когда я обернулся к школе, то увидел Веру уже в другом окне, в окне ее комнаты. Я не раскаялся за свое решение преодолеть ненужный путь, потому что был вознагражден с лихвою. На этот раз Вера стояла в профиль ко мне и задумчиво глядела в поле. Она была неподвижна, и я сумел отметить даже складки смятой кофточки у корсажа. Таким образом, идя в волость, я любовался одной ее позой, идя из волости — другой. Вот какие бывают счастливые находки. Теперь меня стало тянуть в волость, как не тянуло никогда. Яков был удивлен моей старательностью и исполнительностью. Не успеют прислать запрос из волсовета, как у меня ответ уже готов и я иду пешком, отказываюсь от подводы. Итак, я стал ходить почти каждый день мимо школы, и в одни и те же часы, и всегда читал деловую бумагу на ходу, изображая собою человека чрезвычайно занятого, а она стояла всякий раз на том же самом месте, то есть, когда я шел туда, она была у школьного окна, а когда я возвращался обратно, она стояла в комнате и глядела в поле. Вскоре в ее руках стали появляться разные предметы. Она не просто стояла, но тоже изображала себя занятой: или что-нибудь читала, или рассматривала какое-нибудь шитье, но всегда с таким расчетом, чтобы я мог ее видеть. Почти всегда она глядела в мерзлое поле, ровное, чистое, идущее вплоть до нашего села, разумеется, притворившись, что меня не замечает. Счастье мое было на редкость полным и неисчерпаемым.

Но вот наступила полоса невзгод, ибо каждому счастью сопутствуют неприятности. Дорога начала проваливаться весною, местами в зажорах вода доходила до колен, а долы стали непроходимы. Пешая ходьба между селениями прекратилась. Я выходил за задние ворота совета и глядел в поле. Оттуда была видна школа, но ее окон различить было нельзя. А может быть, она стояла в одном из них. Может быть, так же, как я, глядела на побурелое поле. Меня забирала тоска, и я отправлялся к доброй Прасковье Михайловне. Я стеснялся спросить ее о том, что меня занимало, а занимало меня одно: как же в моем положении поступают? Я стал осаждать ее намеками, но, кроме одной истории, которую она рассказывала мне уже несколько раз, ничего от нее не добивался.

«Меня любил один учитель из соседнего села десять лет. И каждый раз, когда я по воскресеньям возвращалась домой к матери, он стоял на мостике через речку и ждал меня для того, чтобы сказать: «Здравствуйте. К мамаше изволите идти?» — «К мамаше, — отвечала я, — надо уважать старуху». И так каждое воскресенье. И более вольных речей он себе говорить не позволял, а спросить разрешения проводить меня — смелости не хватало, хотя для этого и выходил на мостик. Самой сказать ему об этом — честь не позволяла, кроме того, инспектор, начальство, соглядатаи… Так десять лет он выходил на мостик, пока я не состарилась. А тут его забрали в самую японскую войну; он отнимал для крестьян луга у помещиков. Так этим дело и кончилось. А ведь мы любили друг друга».

Все это напоминало мне собственную ситуацию и потому не нравилось. Я стал искать выхода, помимо советов доброй старушки, и однажды решил отправить Вере стихи, содержащие намеки, которые ей следовало разгадать. Свои я послать стеснялся и, кроме того, опасался за орфографию, которую не спрашивало с меня начальство, но которая могла изобличить меня, как невежду, в глазах Веры. Итак, я воспользовался чужим сочинением. Надо сказать, что ни одной стихотворной книги под руками не было, кроме старинного песенника, из которого я и списал следующую песню, показавшуюся мне наиболее подходящей для слуха нежной девушки:

Красен в полях, цветен в лугах

Цветочек незабудка!

Гремуч в лесах, певуч в садах

Весенний гость соловьюшка!

А краше мне, дороже мне,

Пригляднее, приятнее —

Души моей красавица!

А кто она и где она,

Никто про то не сведает…

Ни здесь она, ни там она,

Ни у белой груди моей!

А день и ночь, как свет очей,

Огнем горит, лучом блестит,

Звездою предрассветною!..

Я запечатал пакет, приложил к нему штамп сельсовета и отослал стихи с посыльным, как официальную бумагу. Несколько дней я ходил, как слепой котенок, спотыкаясь на ровном месте, и все ждал письма. Мне казалось, что она ответит мне тоже стихами, которые обожгут меня, как огонь. В ближайшее воскресенье, проходя мимо нашей избы, Прасковья Михайловна подала мне конверт. Я сразу догадался в чем тут дело: румянец победно разлился по моим щекам, и глаза не могли скрыть счастливого смущения. Я развернул бумагу и увидел, что это были мои стихи, присланные обратно… Сердце мое похолодело.

— Она велела передать тебе и сказать, — промолвила добрая учительница, поднимаясь к окну по завалинке, — что эта песня не подойдет ни для пения, ни для декламации. Это, говорит, слишком сентиментально, для деревенского слушателя неподходяще.

— Это вовсе не для зрителя и слушателя, — сказал я, — это для нее специально.

— Ах! — всплеснула она руками. — Для нее специально. Вон оно что! Так бы и писал, а то ввел в заблуждение девушку. Ну, тогда другое дело, это ей понравится. Давай, я отдам ей обратно.

— Нет, — резко и с горечью сказал я, — такие послания не возвращают. Я не могу позволить смеяться надо мною. Дудки!

И выйдя в сени, я разорвал в клочья эти стихи, вскрикивая с укором и досадой:

— Эх! А еще епархиальное училище кончила, Пушкина читала, а не могла догадаться, что к чему…

ПЕСТРЫЙ ПРОМЕЖУТОК

— Могу ли я приобрести мудрость в твоей уединенной библиотеке?

— Откажись ото всех наслаждений жизни, питайся стручковыми овощами, пей воду, беседуй только с мудрыми и учеными мертвецами…

— Как? Но ведь это значило бы умереть ради мудрости!

Вальтер Скотт

Весною мы провожали Васю в Красную Армию. По старой привычке, перенятой у прежних поколений, призывники ходили по улицам и собирали «на веселье». Всей компанией они останавливались под окнами избы, и один из смельчаков взывал:

— Тетя Орина, в Красную Армию едем, сыну привет, выходи с нами проститься.

Уходящим в армию никогда не отказывали и одаряли их самым лучшим из снеди: свежими яйцами, сметаной, некоторые давали самогон и деньги. И уже за неделю до отъезда в армию ребята бросали домашние дела и принимались «гулять». Они бродили по селу с гармошкой, увитой лентами, и где приведется, останавливались и отплясывали под припев:

Эх, бей боты,

Разбивай боты,

Скоро, девки, стану я

Командиром роты.

Девушки раньше обычного срока выходили тогда к завалинкам, на проулки, на околицу и усаживались в ряд, белые, как гусыни. Зачиналось обоюдное любованье. Ребята обделяли их горохом и чечевицей, которые заменяли тогда в праздничном обиходе подсолнечные и тыквенные семечки, а девушки, в свою очередь, вышивали ребятам кисеты, готовили носовые платки, и украдкой каждая дарила их тому, который был ей мил. Вечерами тихие пары разгуливали между амбарами околицы, белели у плетней и шептались у крыльца. Призыв в армию всегда вносит в деревенскую жизнь элегическую праздничность. Взрослые, главным образом, вздыхают и изрекают мудрые советы и пророчат всякие напасти, а молодые целуются за заборами, клянутся быть верными до конца войны и веселыми голосами вскрикивают песни так удало, что петухи прячутся в подворотни.

Вася ходил с товарищами везде, куда шла компания, незаметно удалялся оттуда, где он мешал. Праздничное однообразие тяготило его, с самогоном он не дружил, а любовные разговоры его не тешили, хотя из чувства товарищеской солидарности скрывал это. Зато мгновенно оживлялся он, когда кто-нибудь из товарищей спрашивал его о событиях на востоке, о походе Колчака, о каверзах чехословаков, о сибирской тайге, которую он любил уже заглазно. В волкоме комсомола он к этому времени стал своим человеком и постоянно приносил оттуда брошюры о гражданской войне, которые читал приятелям на околице. Все почему-то наперед убеждены были, что попадут именно в армию, которая будет бороться с Колчаком, поэтому Волга, Урал, Сибирь — это были уже слова родные и близкие сердцу, как околица, Лазоревый дол, Девичья Канава.

В один из вечеров и мы — культпросвет деревни — провожали нашего Васю. Сидя на партах, мы пили морковный чай и ели ячменные лепешки, выпеченные учительницей из муки, принесенной нами «в складчину». Мы говорили о том, что не возродятся наши спектакли и наши чтения, которые подогревались жаром неутомимого Васи. Тут первый раз пропел Вася свою любимую песню, прикрыв глаза рукой:

Славное море — священный Байкал,

Славный корабль — омулевая бочка!..

Эй, баргузин, пошевеливай вал, —

Молодцу плыть недалечко.

Шилка и Нерчинск не страшны теперь, —

Горная стража меня не видала,

В дебрях не тронул прожорливый зверь,

Пуля стрелка миновала.

Шел я и в ночь, и средь белого дня,

Близ городов я поглядывал зорко,

Хлебом кормили крестьянки меня,

Парни снабжали махоркой.

Он уже знал все те места, где развертывалась война, и рассказывал мне, чем была Сибирь для народа до революции, и я впервые здесь услышал о декабристах. Я знал речение «это Сибирью пахнет» в применении к проступку. «Раскрепощать Сибирь от Колчака» — это выражение приобретало теперь смысл неотложной практической помощи угнетенным. Вася просил меня прийти на следующий день. Я не замедлил это сделать и застал его в горнице, в которой он обычно по летам жил, читал книги, столярничал, делая рамки для ульев.

Тогда он сортировал книги на полу и, когда я вошел, сказал мне:

— Антанта заняла Украину и хочет ее отторгнуть. Петлюра — ее ставленник. Читал ли?

— Не читал, но слышал. Якову в волости говорили.

— На севере — англичане и Юденич, — продолжал он тихо, — в Сибири Колчак забрал власть в свои руки и даже арестовал эсеров. Он хочет быть диктатором. Думать надо, как порют мужиков за их смелые захваты кулацких земель. Со всех сторон мы окружены врагами: Юденич движется на Петроград, с запада лезет Польша, и везде враги жмут: с севера, с юга, с запада, с востока. Весь мир на нас.

Вася складывал некоторые книги в корзинку, именно те, с которыми никак не мог расстаться, а остальные отдавал мне. Он ползал на коленях по полу, любовно поглаживал каждый переплет, произнося название книги, припоминая при этом, у кого и как она была куплена. Я стоял на корточках с растопыренным подолом рубахи, которым ловил бросаемые Васей книги. Ноги мои онемели, но я не менял положения, боясь выронить добычу.

— А если что  с л у ч и т с я — все твое, — сказал он.

Я ощутил дыхание непреодолимой катастрофы, и книги мои запрыгали, повалились обратно на пол. Вася стал поднимать их и старательно укладывать заново.

— Если я не вернусь, — тогда забирай все, — повторил он еще спокойнее. — Интересные есть вещи и про Сибирь… Впрочем, я сейчас их тебе отдам. Это я на базаре у городской женщины за три фунта хлеба выменял, — сказал он и взвалил мне на руки двадцать томиков Сергея Максимова. Подол моей рубахи расползся, и я вместе с ношей осел на пол. — Бери, — это про старую Россию, которая не возродится. Не захотят мужики теперь ига и скорее сами умрут, чем хомут наденут на шею. Теперь все пошли на борьбу с Колчаком, — такой лозунг дня, данный товарищем Лениным.

Он поднялся и расправил могучие плечи под самым потолком. Он был удивительно красив в это время, и когда я вспоминаю Васю, я люблю именно этот час нашего расставания. Движения его были уравновешены и спокойны, но спокойствие это носило на себе особый отпечаток, который заметен в человеке в дни испытаний. Выражение несокрушимой серьезности лежало на лице. Он не мог принудить к молчанию синие свои глаза, они излучали исключительную и страстную напряженность чувств, которая всегда бывает возгласом героизма. Воображение мое было растрогано, я не мог побороть свое восхищение другом и сказал:

— Вася, умоляю тебя, напиши мне хоть одно письмецо из Сибири, когда подерешься с Колчаком. Какой он, этот генерал?

— Я тебе буду писать каждую свободную минуту, — ответил Вася. — Это станет дополнением к тому, что ты прочитаешь в газетах. А ты, в свою очередь, описывай мне деревенские дела. Не забывай просветительный кружок, втягивай молодежь в читальню, крепи комсомол… Коммунисты пока нужны на фронте. Но время настанет, — все будут на местах. Деревня тогда зацветет. Заря, Сеня, действительно засияла для народа. И девушки будут все грамотные, и разговаривать с ними можно будет о чем угодно: о планетах, о китайском народе, о жизни пчел.

— О чем угодно, — произнес я вслед за ним, — о чем угодно, Вася. О жизни пчел, муравьев и даже, может быть, африканских слонов[8].

— Революция разливается по всему миру, — зашептал он. — В Венгрии — советская власть. Вот какая нынче весна. И пойдет зарево. Где тут устоять Колчаку? Ерунда!

— Сущая ерунда, — повторил я за ним восторженно.

Мы вышли в сад, полный запахов и цветения. Ночь распростерла над нами полог мигающих звезд. Мы говорили до полуночи. Общение с ним давало мне счастье. Мое восхищение доходило до восторга. О ты, юность, о здоровая свежесть сердца!..

Утром мы провожали новобранцев на станцию железной дороги. На телегах везли их пожитки и верхнюю одежду, там же сидели престарелые родители и маленькие дети. А за телегами шагали сами будущие красноармейцы, окруженные родными и приятелями. Вася, выше всех на две головы, шел, укорачивая свой шаг, подле бабушки и утешал ее. Старуха, которая обожала его, плачущим голосом говорила:

— Соколик… храни голову свою… безрассудный ты у меня птенец, себя не жалеешь. Пукнут — и голова с плеч долой.

Обнимая ее, Вася отвечал:

— Ну вот, бабушка, ну зачем ты плачешь… зачем попусту расстраиваешься… слезы льешь, слез у тебя и так мало.

За ними шли наши девушки и припевали под гармонь. Цвел май на полях и в рощах. Пушистые кроны берез слились в необозримое море яркой зелени. Одуванчики желтели на дорогах, в лугах хлопотливо жужжали пчелы, трава буйно поднималась на межах. Ржаные хлеба вставали при дорогах девственной стеной. Пахло молодой полынью.

В березовой роще новобранцы остановились, чтобы проститься с провожающими. Они выстроились в ряд, и мы, друг за дружкой, подходили к ним и каждому пожимали руку. Вася поглядел на меня пристальным и интимно строгим взглядом.

— Ежели встретимся, то тебя и не узнаешь. Наверное, будешь не меньше, как комиссар волостного масштаба.

Мы улыбнулись друг другу и разошлись, и когда я оглянулся назад, отойдя шагов на сто, Вася помахал мне фуражкой издали. Посейчас вижу исполинскую эту фигуру — как бы вровень с березками, и огненную рубаху из красного сатина, подпоясанную кожаным ремнем, и шевелящиеся на ветру желтые кудри.

Я стал ждать писем, но прошел месяц, прошел другой, а ни слуху от него, ни духу. Старики тоже не имели вестей о внуке. Деревенские товарищи писали из Сибири, что видели Васю однажды верхом на лошади, — он был без шинели и мчался за белогвардейцем в одной из стычек. Отмечали его отчаянную храбрость и предрекали ему близкий конец. Так мы скоро и решили, что Вася пал славной смертью доблестного воина.

Вскоре и я расстался с родной деревней и уж больше ничего не слышал о Васе. Всех нас рассортовала революция по разным местам великой страны.

Вот они встают передо мною, уже изнурившим память множеством книжных впечатлений, заново встают передо мною тревожные видения юных дней, тесно им в моей памяти, хотя и обширны их владения и притязания могучи. Вот березовые рощи родных палестин заслоняют городские предметы моего мира: я слышу запах сена, поднявшийся над крутым долом, в который украдкой ходили за щавелем с девушками, свежими и розовыми, как малина; вижу живую картину наших сельских садов, в которых тонут улицы, а над ними — стройную колокольню с галочьей стаей над крестами; на скате к реке — мелкие долы с густою, по пояс, травой, в которой дремлют родники, даже в самый июльский зной не добирается до них солнце, и они студены и полноводны, как всегда; вижу бесчисленные долы, буйно обросшие ивняком, который всем селом ломали на корзинки и никак не могли поломать: на следующее лето ивняк становился еще гуще, еще кудрявее. А река — гладкая, как зеркало, тихая, как омут, прозрачная, как стекло, до берегов налитая от мельничных запруд. А гороховые поля и чечевичные посевы, в которых мы наедались до коликов и возвращались домой с подолами рубах, перегруженных стручками! Полевой сторож, кривой старик Вавила, топтался около нас, нюхал табак и стучал в колотушку. Когда он появлялся на нашей половине, мы перебирались на ту, которую он покинул. А леса! Хвойный край, орешники, важный дубняк и милые красавицы — березовые рощи. Нет, не говорите мне про леса, я могу разгорюниться. Я в них пестовал свою молодость, я считал гнезда птиц и угадывал хитрость зверя, я знал его логово, как знает кулик свое болото, я вздыхал вместе с травами и читал книгу великой природы с таким увлечением, с каким читают сейчас лишь одни типографские знаки…

Утренние зори, грибная пора, ажиотаж мальчишеской корысти! Вот когда я вспомнил о вас. О годы моей юности, годы сладкой печали и мимолетных раздумий! Да, позвольте, грибная пора… Мать провожает меня до последней ступени крыльца и сует ломоть за пазуху, крестит и поминает вслух каких-то святителей. И корзинка шире меня (она бьется по боку), и шапка застилает свет, и лапти с отцовской ноги тяжелы, неудобны, — но в душе необъятное раздолье… На востоке побелело, потом посветлело, затем брызнуло золотом за разбежавшимся плетнем. И вот даль яснеет, в долине поднимается сизый пар, он висит над рекою рваным неуклюжим пологом, на глазах у нас поднимается все выше и выше, пока не исчезнет… Прохлада лезет под рубаху. Ежась, подскакиваю на ходу, минуя тын. Мальчишеская наша ватага голосами тревожит воздух; уже густеют песенные соты. «Береги рубаху, за сучок не задень, как раз порвешь», — с крыльца криком напутствует меня мать, но я уже не слушаю ее надоевшего напутствия. По-за гумнам, по-за селам поднимается людская молвь и конский топот. В росе околица белеет, как известковая гряда гречихи, густо зеленеет картофель, желтеет спелая рожь, и вот мы утонули в ней, нас с околицы уже не видно… Только и слышно, как перекликаются ребята на дорогах: «Куда, удальцы?» «В Сарадонский ельник, там рыжики». «Врут… рыжики на Масляной горке». «А в Лазоревом долу белянки появились…»

Входишь на опушку и сразу становишься маленьким-маленьким… Длинноногие березы уходят вершинами под самое небо. Ты вступаешь в царство лесного серебра. Внизу сыро, прохладно, пахнет прелой листвой, грибами. Это приметное место бледно-сиреневых и розоватых сыроежек, с толстой коркой и низким черешком… Осторожнее ступай, они скрыты под листвой, еле заметны для глаза, как раз раздавишь… так и есть… нагибаешься, разрываешь пальцами чуть поднявшуюся корку листвы и под нею видишь надвое разломленную сыроежку — какая жалость! И с этого раза смотришь только вниз.

Я гляжу с вершины многолетия, емкого, как океан. Мне грустно, мне немного печально, — этого больше нет, но грусть моя милее неуемной радости, а печаль моя светла. Так печалится счастливец, вороша уголки своей памяти и вспоминая годы своего детства, — оно кажется милым, но едва ли есть желание к нему возвратиться вновь.

Прошлым летом я посетил родные места. Река втиснута в упругие сухие берега, и на болотах посеяна пшеница, в прохладных долинах высятся колхозные дворы, а на берегу реки новая кузница; нет теперь на реке тишины, потому что в кузнице мастерит мой брат Санька, длинный, как оглобля, шумливый, как ярмарка, виртуоз молота, золотой работник и такой искусный острослов, что девки, проходя мимо кузницы, зажимают уши косынкой.

А родные и знакомые вовсе переменились… Один стал директором, другой запропал на фронте, а этот получил орден в летчиках. Некоторые употребили первую половину жизни на то, чтобы жалкою сделать вторую, но многие создали из нее художественное произведение, достойное подражания и восторга. Не в моей власти забыть что-либо. Воспоминания приходят теперь ко мне, как непрошеные, но милые гости. Они то являются вдруг, наполняют меня радостью, изумлением и сразу исчезают, потом долго ищешь причину их прихода, беспокоишься и не находишь ее; то они долго-долго тлеют в душе и вот, прорвавшись сквозь кору повседневных забот и дел, заливают поле моего внутреннего зрения сплошным пламенем чувств и мыслей, и тогда я хожу сам не свой, перебирая без труда сотни событий, знакомых имен, деревенских друзей, любимых когда-то девушек. Образы их так ярки, что если бы я был живописец, так нарисовал бы их без всякого напряжения.

МОГИЛА В ЛАЗОРЕВОМ ДОЛУ

Не плачь над ними, мученица-мать!

Но говори им с молодости ранней:

Есть времена, есть целые века,

В которые нет ничего желанней,

Прекраснее тернового венка.

Некрасов

— Еду, Сеня, прощай, голубчик, на носу серьезные дела, — сказал Яков, входя в канцелярию сельсовета и бросая кнут на лавку. — Я всех на чистую воду выведу…

Он всегда заметно оживлялся и веселел, когда предстояло какое-нибудь трудное и занимательное дело. Яков принадлежал к тем людям, которые полно живут только в обстановке боевой тревоги. Мирная работа была ему мало по душе, — вот оттого, может быть, он говорил вовсе не в шутку, что если бы ему да не пятьдесят лет, ушел бы с Колчаком силами меряться. Да, это он говорил серьезно.

— А что? Уж не раскрыты ли убийцы Пети Снегина? — спросил я его, оставляя противные списки домохозяев, которых я знал не только по имени, по отчеству, по фамилии, но мог пересчитать свободно всех их зятьев, кумовьев, снох и крестных отцов. Надоели они мне до чертиков. — Кто бы мог на такое варварство решиться?

— Убийцы не разысканы, но труп Пети найден.

— Как найден?! — воскликнул я в полном изумлении. — Где, кто нашел?

— Труп Пети Снегина найден в бору за деревней Хмельной. Когда снежок стаял на подъеме к лесу, труп тут и показался. Наверное, зарыт он был в снег или выброшен прямо из саней в сугроб, рядом с дорогой. Бандиты не имели времени отнести его хотя бы в глубь леса.

— Вот, дядя Яков, говорил я тебе, что Петю Снегина убили кулаки, а бандиты тут ни при чем. Так оно и есть. Кулаки в Хмельной самые лютые. Помнишь ли, что они сделали с комитетом бедноты? Забыть не могу, как в памятную ночь Дымиловского восстания я наткнулся на гору трупов в сенях председателя комбеда. А это все дело кулаков.

— Ишь ты, шустрый какой… Все, что делается, есть дело кулаков! А кто такие бандиты? Это же те, которые после восстаний избежали карающей руки и вот теперь тревожат население. Федька Соленый их вожак и, говорят, не кто иной, как офицеришка Хренов, подбивший дымиловцев на восстание и убежавший от нашего отряда. Все они — кулаки. Нам надо знать, кто они такие по имени и отчеству, милый, где они ночуют и к кому в гости ходят. Вот я и еду в Хмельную с пятью красноармейцами. Поживем там, хлеб проверим, с беднотой поговорим, может быть, найдем следы врага… Хмельная всегда славилась укрывателями воров. Стоит на большой дороге, народ идет через нее в город и обратно, само население — мошенник на мошеннике, и бандиты, по моему мнению, там притон имели… Ну, я еду. В случае важных дел, шли ко мне посыльного.

Он подтянул потуже красный кушак, без которого обходился только в летнюю пору, нахлобучил малахай на самые глаза и вышел. Недоброе предчувствие глодало меня. Я поглядел на Якова в окошко и помахал ему рукой. Это было последнее наше прощание. После того я встречался с ним всего один раз, и лучше не вспоминать, при каких это было обстоятельствах.

После его отъезда с ним случилось вот что. Приехавшая в Хмельную комиссия установила, что к гибели комсомольца Петра Снегина имели касательство местные жители. Петя — работник продкома — был бельмом в глазу у богатеев. Еще на масленице, в пургу, он прибыл в Хмельную для наблюдения за раздачей хлеба бедноте и вдруг исчез бесследно, точно канул в воду. Обыскали тогда и обшарили все задворки деревни, а Петю не нашли. Только через полтора месяца труп его вытаял на припеке. На теле его не оказалось никаких ран, зато на шее остался обрывок нитки из овечьей шерсти. В Хмельной издавна сучили шерстяную пряжу и вязали по зимам теплые носки, — это и дало повод установить, что убийцы, если и не были сами из этой деревни, то общались с жителями ее. Все старания Чрезвычайной комиссии выяснить страшную пропажу ни к чему не привели. Жители отвечали одно: «Был комсомолец Снегин, ходил по деревне у всех на виду, а куда девался — знать не знаем».

Всем было ясно, что кто-нибудь из населения да «знает», но, как водится в деревне, упорно молчит, чтобы не «досадить» соседу, чтобы «не таскали по судам в качестве свидетеля», чтобы не накликать гнев самих убийц. Так однажды вдовицу, которая на собрании рискнула намекнуть на некоторых лиц, друживших с лесными гостями, на другой же день нашли в избе зарезанной. Население наших мест боялось бандитов настолько, что даже днем держало на запоре ворота и двери, а на колодец за водой бабы выходили партиями. Остатки разбитых банд из беглых офицеров, городских жуликов и местных хулиганов наводняли наши леса в летнюю пору, а по зимам они имели в разных селениях тайные пристанища и целый штат помощников и укрывателей. А грабили тогда повсюду: на больших и проселочных дорогах, при выходе из города, даже за гумнами, даже в рощах, куда ходили бабы за грибами, даже на тропах своего усада или в конопляниках, а чаще всего обирали пьяных мужиков, возвращающихся с базаров. Растущее дезертирство давало шайкам постоянное пополнение, и в некоторых местах «зеленый» и «бандит» — были синонимы. В нашей округе грозой и бурей для населения был некий Федька Соленый. Бороться с ним было очень трудно. Терроризованное население боялось доносить властям, молчало, а не молчать нельзя: в каждой деревушке, стоявшей на большой дороге, были у Федьки дружки и приятели из скупщиков, которые сбывали награбленное, из кулаков, что давали ему кров и пищу, из шинкарок, которые сбывали бандитам самогон, даже, иной раз, из советских служащих, которые служили им за деньги. Эти предупреждали Федьку Соленого всякий раз, когда прибывали к нам отряды чека. Оттого Федька Соленый был неуловим, как невидимка, подвизался на разбое целых два года и навел такой ужас на окрестное население, что даже вслух боялись произносить это имя, а если произносили, то крестились. Тогда в каждой губернии был свой Махно, в каждой волости — свой Федька Соленый.

Надо сказать, что наше село всего меньше страдало от этих разбойников. Во-первых, они боялись наших коммунистов, у которых было оружие, во-вторых, никто не решился бы из наших сельчан дать бандиту убежище. Но слухи ходили, что Якова давно собирались «проучить» за его решимость очистить волость от шаек, главным же образом, угрожали ему те, которые с грабителями снюхивались и от них наживались.

По приезде в Хмельную Яков и словом не обмолвился, что имеет задание распутывать историю с Петей Снегиным. Он занялся сперва тем, что стал взыскивать с кулаков хлебную недоимку. Уполномоченный сельсовета разместил красноармейцев по одиночке в «надежных», как он выражался, теплых избах, а Якову отвел жилье у вдовы на самом краю села. Отряд оказался разбросанным по всей деревне, и каждый раз, когда надо было собираться, терялось много времени. Обычно осторожный, Яков на этот раз упустил такую мелочь из виду, а когда понял ошибку, то уже было поздно. Может быть, эта ошибка и привела его к гибели.

Однажды, поднявшись рано поутру, он обошел всю деревню кругом. Чуть брезжил рассвет. Яков знал, что в эту пору возвращаются с базаров спекулянты, и не ошибся. За околицей он остановил воз с рожью. Мужик, убедившись, что покупка его реквизируется, произнес в сердцах:

— Кто честно живет, не грабит, не ворует, с бандитами не общается, а за добро денежки платит, тот и пропадает. На глазах твоих мошенничества совершаются — того не видишь.

— Не вижу, — сказал Яков. — Все сразу не разглядишь. И ежели честный ты человек — помоги.

— За подмогу платят.

— Вези свой хлеб домой, так и быть. Раскрой только свои намеки.

Мужик вздохнул, долго думал, потом потрогал тугие мешки с рожью, и корысть его пересилила:

— Ты у вдовы Соломониды остановился?

— Так точно…

— У ней и Петька Снегин останавливался.

— Что ты врешь? — вскричал Яков, как ужаленный. — Кто же его к ней поставил?

— Никто. Она приветливая баба, изба у нее чистая, ребятишек нет, приезжие всегда у нее останавливаются. — Он усмехнулся недобрым смехом. — А председатель знает, да не перечит. Тоже, грешный человек, боится.

— Вот что! — произнес пораженный Яков. — Теперь ты от меня не уйдешь, покуда все не расскажешь. Ты, как видно, много знаешь.

— Нет, батюшка, не больше того, что знают все. Вечером, как ложились старые да малые спать, а молодежь еще гуляла, прошли четверо молодцов на масляной неделе ко вдове Соломониде, у которой квартировал Снегин. Пришли, вскричали «руки вверх!», забрали у него казну, а самого увели за околицу. Кое-кто из мужиков видел это, да разве признаются, притворились, будто ни глаз, ни ушей на этот раз у них не было. Потом языки чуть-чуть развязались, да и то говорят про это оглядываючись.

— Так, значит, всех больше причастна Соломонида к этому делу? — спросил Яков.

— Причастна ли, не могу сказать. Кому и знать об этом, как не ей. Когда брали Снегина, она, надо думать, присутствовала тут.

Открытия Якова были столь неожиданными, что, отпустив мужика, он долго бродил вдоль гумен и все обдумывал, как повести дело, а ко вдове пришел только с рассветом, когда та топила печку и пекла для него блины.

— Не чистое ваше селение, Соломонида, — сказал он, садясь за стол и пододвигая кринку с молоком. — Притонов много, есть где лютому врагу укрыться и схоронить концы в воду.

— Есть, батюшка, есть, — ответила она спокойно и вздохнула. — Лютого народу, что травы при дороге.

— Вот и рассказала бы, куда чаще всего молодцы похаживают? К кому добро награбленное сбывают? У кого находят привет да ласку?

— Эх, батюшка, разве расскажут об этом, лучше споткнуться ногами, нежели словом, — ответила она. — Советская власть за это стрижет, боятся…

— А ты возьми да скажи, тебе бояться некого.

— Нет, батюшка, бога гневить не стану. Нигде не бываю, никого не вижу, а ежели что услышу, так тут же стараюсь забыть.

— Слух есть, что на вашем конце деревни молодцов привечают, — продолжал Яков, но баба уже не отвечала и усиленно раздувала угольки под сковородою. — Даже и то болтают, — не унимался квартирант, — будто Петра Снегина бандиты увели ночью чуть ли не от твоих соседей.

Баба уронила сковороду и стала отчаянно тереть ее фартуком, а потом поливать постным маслом. Масло шипело, густой пар взвивался над головой у бабы. Дядя Яков заметил ее, вдруг ставшее озабоченным, лицо и переменил разговор. Соломонида сделалась молчалива, неестественно угодлива и очень осторожна в словах. На всякий вопрос один ответ: «Всяко болтают, я, батюшка, до сплетен не охотница». Это была высокая, лет под сорок кулугурка, правильные и строгие черты лица еще сохранили следы несомненной красоты, двигалась она важно и торжественно, вела себя сдержанно, по-монастырски, говорила мало, но слушала усердно. Яков знал этот староверский нрав, эти смиренные повадки, под которыми скрывались лисья хитрость и упорство необоримое. В избе у нее было чисто, чинно, прибрано, выскоблено. Целый иконостас старинных икон с дегтярными ликами угодников находился в углу, и неугасимая перед ними теплилась лампада. В кути торчали пучки сухой травы, а под ними стоял огромный сундук, окованный в железо. В нем хранилось добро, на нем она спала, а днем он заменял лавку.

Позавтракав, Яков поблагодарил хозяйку, которая при этом на него пронзительно глянула, и сел писать донесение в волость. Он испрашивал позволения на немедленный арест этой вдовицы. Но потом, не найдя подходящих слов, решил посоветоваться с красноармейцами и взять Соломониду вечером без всякого донесения в волость. От него не укрылось, что баба следила за каждым его движением, ловила теперь каждый его взгляд и намек, даже чутко прислушивалась к интонациям его голоса. Так, когда он уходил, то она спросила:

— Когда обедать явишься, батюшка?

— Пожалуй, там и пообедаю. Сегодня много дел, — ответил он. — Всякому дню подобает забота своя.

— И, полно, голубь голубой. Родиться при деле, жить с делом, умирать за делом, — а глядишь, и могила.

— Душа меру знает.

— А ночевать-то сюда придешь, что ли?

Якову странным и подозрительным показался этот вопрос, он ответил:

— А то куда же?

Весь день Яков с красноармейцами занимались продовольственными делами, а вечером они решили вместе, что он пока уйдет ко вдове и станет там ждать своих приятелей, которые захватят с собой уполномоченного, понятых и, как только деревня заснет (керосин тогда даром не жгли), явятся к Соломониде и ее на месте арестуют.

Когда Яков вернулся на квартиру, то долго стучал в двери сенцев и с большим трудом достучался. Соломонида объявила сердитым голосом, что добрые люди в эту пору уже спят, не вздула огня и не предложила ужина. Яков самовольно зажег лампу и стал ждать ребят. Хозяйка улеглась на печи, повернувшись лицом к стене. Стенные ходики уже показывали далеко просроченное для отрядников время. Яков снял пальто и прилег на сундук. Утомленный событиями дня, он быстро задремал. Когда проснулся, то в избе было уже темно. Он снова зажег лампу и сразу увидел, что хозяйки в избе не было. Он бросился к пальто и в кармане револьвера своего не обнаружил. Сени были заперты извне, и ни на улицу, ни во двор никак нельзя было выйти. Деревня спала глубоким сном. Не видно было ни одного огонька. Только белое поле под луною отливало матовым светом. Чуть-чуть падал легкий снежок. Скоро должна была наступить полуночь. Можно предполагать, как томительны были ожидания и велика тревога запертого Якова. В самую полуночь на дворе послышался шорох, затем топот ног на лестнице, и в избу вошли четыре незнакомых молодца да еще один хорошо знакомый.

— Как приятно бывает встретиться со старым другом, — сказал этот знакомый, подходя к Якову. — Если память не изменяет, у вас на руке имеется моя метка.

— Имеется метка, — ответил Яков, узнавая в этом небритом и лохматом человеке, одетом в крестьянский полушубок, прапорщика Хренова, — жалко, что ты избежал тогда нашего суда.

— Божья воля, — ответил прапорщик. — Ребята, берите его и отведите туда же, к своим. А я отдохну малость. Соломонида! — крикнул он. — Куда ты запропастилась? Устилай мне постель.

Вдова вошла в избу из сеней, укутанная пуховой шалью, и, не глядя в сторону Якова, стала снимать матрац с полатей.

Якова повели куда-то двое незнакомцев, от которых пахло самогоном. Его остановили у сарая, стоящего у самой дороги недалеко от рощи, и втолкнули в дверь. Сарай этот принадлежал уполномоченному деревни. Яков нашел там своих — весь отряд. И сразу выяснилось все. За красноармейцами давно следил сам уполномоченный, верный помощник Хренова. Он намеренно рассовал красноармейцев поодиночке и далеко друг от друга, с тем расчетом, чтобы домохозяева передавали грабителям каждое слово отрядника и сообщали о каждом его движении. Таким образом, поселившись в деревне в тот же день, как приехал красный отряд, бандиты были свидетелями любого его шага. Подозрения Якова, переданные Соломонидой, разбудили их решимость, и они в тот же вечер схватили каждого красноармейца в отдельности.

Целую ночь отрядники провели в холодном сарае. Перед рассветом их выпустили и связанными повели к лесу. Светила луна, спустившись к горизонту и побледнев с усеченной стороны, булькали по оврагам ручьи, текущие с полей и по улицам в ледяном застывшем ложе, ибо предутрье ранней весны всегда отмечено заморозками. Тишина была мертвая, только лед хрустел и трескался под ногами уходящих к лесу. Так никто и не видел, как вели на смерть отрядников, и во всем мы должны полагаться на показания самих убийц, вынужденных к тому правосудием. При переходе через речку с отрядников сняли верхние одежды, оставили их в рубахах и выкупали в ледяной воде. Потом, как шутил Хренов, «им было предложено обсушиться на ветру». В Лазоревом долу, на том самом месте, где был найден труп Пети Снегина, запалили костер из сухостоя и потолкали на него связанных отрядников. Как это происходило, даже бандиты стыдились подробно рассказывать. Все это вскрылось значительно позднее, когда банда была уже схвачена и Федька Соленый предстал на губернском суде во всем «величии» преступной отягощенности. Я присутствовал на этом процессе… Тогда главная улица, на которой помещался суд, переполнялась народом так, что останавливались трамваи. Всем хотелось посмотреть на этого человека, который столько времени был грозою многих волостей. Из чистоплотности, из уважения к печатному слову, из любви к светлой памяти погибших оставлю в стороне всю гнусную хронику злодейств. Я взял из нее только то, что проливает свет на гибель нашего славного предкомбеда.

В летнюю пору, если свободна от работ, колхозная молодежь наших дней любит гулять в Лазоревом долу. Этот дол всегда бывает покрыт сочною травой и разными цветами. Шведский клевер красными головками выбивается там из гущи тонколистного пырея, к кустам плодовитого тальника жмется солидная чемерица, распустив свои зелено-желтые цветы в большой метелке, а ниже в долу, где протекает студеный ключ, начинаются заросли осоки; они тянутся вплоть до сырых берегов лесной речонки, узкой, глубокой и на редкость извилистой. Но молодежь не ходит к речке, там всегда слишком темно и сыро, притом же много комаров, пахнет прелым осиновым листом, и земля никогда не обогревается солнцем. Молодежь любит гулять на опушке березовой рощи. Здесь слышны хоры птиц, всюду ярко, зелено, с полей несет запахом гречихи, и открываются виды на благодатные овсы, на чечевицу, на горохи, здесь одинокие курчавые березки так вольно распустились на просторе, что под каждою из них в тени сможет укрыться целая артель наших девушек. В этом месте и находится могила Якова. Тридцать семь лет тому назад мы похоронили его на этой опушке, подле малюсеньких березок. За это время они разрослись и окружили могилу со всех сторон густой зеленью. В колхозные времена, когда разгорелась насмерть борьба с кулаками, мы вспомнили о Якове снова и окружили его холмик чугунной оградой, а потом поставили и памятник, сооруженный колхозными мастерами. Невысокий обелиск из белого кирпича с нишей, в которой хранится портретик Якова под стеклом, нарисованный по памяти местным художником, ибо Яков в жизни ни разу не фотографировался и изображения своего нам не оставил. На памятнике выбита надпись: «Первый коммунист нашего села и борец за революцию, сожжен белогвардейцами 2 апреля 1920 года на этом месте».

Теперь здесь гуляют люди, которые пешком под стол ходили в то время, когда Яков отвоевывал им счастье, но всяк из них знает нашего предкомбеда и каждый может нарисовать полную картину его дел и рассказать трагическую историю его гибели. Скромный памятник стал документом нашей местной истории и большой вехой на дорогах нашей памяти. Пройдет старик — сподвижник Якова — и улыбнется светлой его памяти, пройдет юноша и подивится его мужеству, пройдет подросток и подумает о жертвах, которыми омыта каждая пядь его благополучия. Весною, когда припекает землю, и устанавливаются тропы, и лопаются на деревьях почки, и школы еще гудят от ребятишек, ходят в Лазоревый дол отряды пионеров. И тогда можно видеть светлоголовых ребят, облокотившихся на чугунные решетки этой могилы, с серьезными лицами слушающих рассказ вожатого или учительницы о далеких для них и незабвенных годах суровой борьбы, о людях, которые поливали кровью своей прямые тропы их жизни. И загорается в глазах у детей праведный гнев, и наливаются сердца отвагой, и набираются мысли решимости.

В каждом таком районе, в каждом маленьком городке нашей страны есть подобные могилы. Храните их! Они — живая хронология минувшей борьбы, они — немые свидетели наших живых побед, они — прожекторы у подножия наших целей. Они скромны, слишком скромны эти могилы, на них самодельные плиты, и памятники сложены вовсе не скульпторами, а прославленными печниками или каменщиками из колхозов. И люди под плитами лежат тоже небольшие, и фамилии у них негромкие, и дела у них были не обширные, и сфера влияния очень узкая: они не издавали законов, они не полонили вражеских армий, нет, ничего этого не было, — эти люди только подвозили щебень под фундамент социалистического мира, эти люди сторожили то место, где он должен был основываться, эти люди расчищали путь к нему — недосыпали ночей, не щадили здоровья, стыдились ропота, когда шли в походах, и без них, пожалуй, само здание нового мира не было бы построено.

Так уберем же их скромные могилы свежими цветами!

ПРИХОДО-РАСХОДНАЯ КНИГА

Канцелярия моя получила однажды из волости бумагу. Читали мы, читали — никто ни в зуб ногой. Вот я и говорю: «Позовем Фомку, он у волостного писаря помощником служил. Он — дока. И все нам досконально разъяснит». Позвали. Хоть пьян был в стельку, бумагу взял и с маху прочитал. «Понял?» — «Нет, — говорит, — эту бумагу как раз понять нельзя. Но ответить я на эту бумагу смогу». — «Так отвечай, — говорим, — нам больше ничего и не надо». Он настрочил бумагу еще больше и еще непонятнее. И всего только за бутылку самогона. Ну, я подписал и отправил. Жду-пожду — извещение из волости: «Бумагу получили. За точную информацию объявляем благодарность».

Из воспоминаний председателя сельсовета Ивана Кузьмича

Напуганные событиями этих дней, мужики с большим трудом выбрали нового председателя. Никто не хотел идти на место Якова. Был общий голос:

— Добрался Соленый до нашего села, всех председателей в могилу сведет.

Находились люди, которые утверждали, что такую клятву бандит где-то и при ком-то дал и будто бы разослал в таком духе письма по округе, только никто тех писем своими глазами не видел. Сходка затянулась до самого вечера, а все кандидаты, которых называли, решительно отказывались. Тогда вот, в самый разброд, когда уставшие от разговоров мужики понуро сидели на лужайке и не знали, что еще предпринять, поднялся вдруг Иван Кузьмич и сказал своим хрипловатым, но залихватским голосом:

— Ладно, граждане, я вас выручу. Так и быть, принимаю на себя опять эту обузу.

Вздох облегчения и одобрительные крики были, ему общим ответом:

— Разлюбезное дело.

— Послужи, Ваня, миру, мир тебя уважит.

— Мир в обиду тебя не даст.

— Страшен сон, да милостив бог, Иван Кузьмич. Твоей да разудалой голове бандита бояться. Твое дело привычное.

— Только сами понимаете, — продолжал он, — времена тяжелые, везде вопль содомский и гоморрский. Везде вавилонское смешение языков. Вознаграждение надо увеличить. Три пуда в месяц сверх жалованья.

Мужики разом смолкли и опустили головы. Яков получал только денежное вознаграждение, отказавшись потом даже от хлебного пайка, когда получил землю и снял посев. «Три пуда в месяц» — это если перевести на тогдашние деньги, так дух захватит. Требования эти были по тем временам, осторожно выражаясь, нахальные, но Иван Кузьмич славился человеком не стесняющимся и общество свое, как выражались земляки его по этому поводу, «прижал, как ужа, вилами».

Долго сидели мужики, и каждый из них говорил:

— Глядите, граждане… глядите, дело ваше.

И ни один не выдавал потайных своих дум.

Когда пригнали стадо и надлежало расходиться по домам, один за другим стали спрашивать друг друга:

— Видно, охотников в председатели больше нет.

— Видно, нет.

— Так за чем же дело стало?

— А пес их знает.

Тогда Иван Кузьмич сам спросил, какой ответ последует на его предложение.

— Видишь — народ молчит, — сказали ему, — значит, в полном с тобой согласии.

И все после этого облегченно вздохнули, а потом стали расходиться.

С этого дня мне уже с Иваном Кузьмичом пришлось вместе работать. Иван Кузьмич, насколько я его понимаю теперь, был большой оригинал. Он принадлежал к той породе людей, которые умеют «с одной блохи по две шкуры сдирать». Тогда я его считал просто жуликом, каких свет не родил, и сильно страдал, что место Якова занял он. И с первых же дней мы с ним не поладили. Впрочем, расскажу сперва, кто такой он был.

До революции он немного приторговывал, скупая у окрестных баб скоромное масло и яйца и отвозя их в город. Оттуда он не возвращался порожним, а всегда привозил тухлую селедку, которую, вероятно, скупал за бесценок, а продавал ее на селе, по случаю баснословной ее дешевизны, очень быстро. В детстве, когда проходил я мимо его двора, где стояла тара с рыбой, всегда зажимал нос, — невозможно было вытерпеть, и даже в то время, когда селедки не было, чудился ее запах. Люди, идя по улице, обходили дом Ивана Кузьмича, сворачивали на дорогу. Он постоянно шутил:

— В селе я свой дух имею.

Его ярчайшей особенностью было то, что он из всех неприятностей выходил сухим, умел всякие дела улаживать и во всем постигал удачу. Безобразную дочь (глядеть на девку было тошно) выдал за красавца-парня, очень зажиточного; сына-новобранца, которому предстоял колчаковский фронт, пристроил в отряд по борьбе с дезертирством, который оперировал в нашем уезде, и этот сын до сей поры считался «добровольным борцом с дезертирами» и пользовался всеми почестями, отсюда вытекающими. У других урожай портился от засухи, у Ивана Кузьмича только улучшался. Лошадь, купленная им за бесценок, быстро у него поправлялась, и потом за нее давали большие деньги. Баба у него была красивая, крупная, дородная, острая на язык, бойкая, проворная, непоседливая; от ее огненного лица, невзирая на большие годы, исходило сияние несокрушимого довольства и жизнерадостности. Она заговаривала кровь, лечила «трясовицу» и прочие недуги, даже, говорят, «пущала килу», суеверные люди ее побаивались. Иван Кузьмич был значительно ниже ростом своей бабы, тщедушен, хил, так что на селе шутили, будто жена носит его в своем подоле, как ребенка. Он носил волосы, стриженные в скобку, без единой седины, курчавую бороду, был весь заросший, как болотная кочка, даже на носу его торчала черная щетина, и было прозвище ему за это «Жук». Несмотря на свое тщедушие и большие лета, он был неутомим в работе, выглядел молодо, шутливо говорил о себе: «маленькая собачка — до старости щенок», и я не помню его в состоянии бездеятельности или отдыха. Он постоянно копался на огороде, когда полевые работы были окончены, чинил телеги, чистил двор, и даже когда приходил на сходку, то или разминал руками табак, или вязал носок из овечьей шерсти. Ходил быстро, одевался бедно, очень бедно: его пестрядинные штаны были все заплатаны, военная гимнастерка, выменянная в годы мировой войны у австрийца за краюху хлеба, не сходила с его плеч. Он не имел привычки подпоясываться. Зато приобрел навык постоянно нюхать табак, доставая его из кармана. К нему близко не подходи, щепоть его пылит, карман тоже пылит — зачихаешься. Хитрец он был — какие редки. Никогда нельзя было угадать, о чем он думал, потому что всегда притворялся бездумным, был весел, болтлив и постоянно солоно шутил. Но думал он много и любопытно. Надо сказать, что был он вовсе неграмотен и к книжному знанию относился неодобрительно и не скрывал этого.

— Мошенники появились на земле вместе с грамотой, — говорил он. — Наши отцы и прежние подрядчики грамоте не знали, и растрат не было.

Поэтому первым долгом, став председателем, он отобрал у меня приходо-расходную книгу и унес ее домой, оставив всю остальную канцелярию на мое попечение.

— Сам расплачиваюсь, сам и запись веду, — сказал он.

— Но ведь ты неграмотен.

— Бабу писать заставлю. Деньги — дело важное. Чужому человеку их доверять нельзя.

Это было явным беспорядком, я жаловался в волсовет, там посмеялись над этим, да и только. Канцелярию он считал местом нечистым, редко в нее заглядывал и принимал граждан, где придется. И даже приучил посыльных из волости приносить бумаги ему на дом. Придешь к нему, он вынет из шкафа с посудой деловую бумажку, порвет и завернет из нее цигарку.

— Как это можно, — скажу я ему, — ведь это вопрос о посевной площади льна.

— Еще пришлют, если важно, а если это проформа, то и отвечать не надо.

И верно, обычно второй раз не присылали напоминаний. Если же случалось, что напоминание приходило во второй или в третий раз, он приносил мне его и говорил:

— Придется ответить, видно, что-то важное.

Он редко ошибался в оценке той или иной бумажки, и это было более, чем удивительно. Волостных работников, приезжающих по делам, он приучил являться не в канцелярию, а к нему на дом. И завелись теперь такие порядки: посыльный кричит у меня под окном:

— Иди к Ивану Кузьмичу, из волости приехали.

Приходишь туда, а волостные работники сидят за самоваром и с медом чай пьют. А Иван Кузьмич говорит им обязательно про то, что надлежит говорить председателю: почему не засеяна земля, почему плодятся дезертиры, и непременно найдет всему этому такое объяснение, которое понравится начальству. А когда проводит волостных представителей, и я, поверив в искренность его намерений, спрашиваю:

— Когда приступим к делу?

Он отвечает удивленно:

— К какому делу?

— Да к ловле дезертиров.

— Вот чудак, да ведь это я пошутил.

— Хороши шутки, ты говорил волостному председателю в лицо при всей компании.

— Постой, а что, бишь, я говорил?

— Ты жаловался на то, что дезертиры село смучили, и хотел организовать какие-то «тройки».

Он закатывался в смехе и махал рукой:

— Оставь бабам сказки эти… Разве с таким начальством что-нибудь сделаешь, они ничего не смыслят. Погляди на них: мед едят и хвалят за белый цвет, дескать, липового происхождения, все знаем, все видим, книги читаем, а того не понимают, что в нем наполовину пшеничной муки намешано и пущено сахарину. Кормить такую ораву чистым медом накладно.

Удивительно, как легко он постигал дух волостных требований и как ловко лавировал. За несколько дней до прибытия отряда он торопил меня с отправлением списков дезертиров в волостную комиссию и велел заседать сельской, сам же пальцем о палец не ударил, чтобы настоящим образом ловить бегунов, и даже притворялся тогда, что плохо осведомлен про них. Вообще его никогда ни в чем нельзя было уличить, и волостные работники были о нем высокого мнения. «Вот ты, Иван Кузьмич, — э н е р г и ч н ы й  человек, а дезертиров развел», — говорили ему в волости. «Что поделаешь, — отвечал он бойко, — нечисть всегда плодится споро и незримо для глаза, возьмите клопа, к примеру, в щель к нему не влезешь», — и волостное собрание улыбалось. «Вот ты, Иван Кузьмич, — д е л ь н ы й  человек, — говорили ему в волости, — а между прочим, у вас на селе осталась земля под ярь незасеянной». — «Что я с ними, лодырями, могу поделать, — отвечал он, — я ему говорю: засеять надо, а он отвечает: зачем мне сеять, я и кулацким хлебом проживу». И трудно было даже решить, юродствует ли он или говорит искренно. Волостные работники вздыхали, понимая, куда он метит, ссылаясь на «грехи прошлого». «Вот ты, Иван Кузьмич, — п е р е д о в о й  человек, с советской душой, — говорили ему в волости, — а монашки агитацию ведут у вас на селе, какие-то аферистки читают над больными акафисты». — «А как ее разберешь, монашка она или не монашка, я с ней в бане не мылся, а облачение свое они на сарафаны променяли, — отвечал он. — Попробуй, цапни ее за сарафан, вы же скажете — обижать женщин нельзя, равноправие, свобода, дорогу бабе вперед; тронешь ее, свободную гражданку, потом горькими слезами наплачешься». И так умудрялся этот человек слыть все время «энергичным, дельным и передовым, с советской душой». Это был его талант.

Иногда намекнешь ему на несуразность его поведения, так он поглядит на тебя с сожалением, крякнет, засунув в нос щепоть табаку, и скажет:

— Ах ты, чудак-рыбак… живой живое и думает. Жизнь наша не краденая, ее беречь надо. Дал бы бог здоровья, а дней много впереди. Так ли?

Первый удар по нему был нанесен мною в связи с ревизией его денежных дел. Тогда злоупотребление общественными средствами было явлением нередким в сельсоветах, и советская власть напоминала ревизионным комиссиям, чтобы заглядывали в сельскую кассу почаще. Приближался день и нашей ревизии. Мне очень хотелось знать, как ведет запись сельских расходов жена Ивана Кузьмича. Но я тотчас же был опечален, когда услышал, что сельская ревкомиссия составлена из «глотов».

В наших местах «глотами» называли тех из отпетых мужиков, которые умели бороть мнение сельского собрания исключительно «глоткой» — несокрушимой способностью к перекорам и попрекам. Когда-то бессменно они ревизовали старост, по традиции выдвинули их и на этот раз. Это были три старика, и все Иваны.

Иван Емельянович — человек прилипчивый, отличающийся такой твердой способностью выпрашивать, вымаливать и уговаривать, когда ему надо опохмелиться, что соседи, как только он входил в избу, тотчас же бежали разыскивать стаканчик водки, наперед зная, что от него все равно не «отвязаться». Иван Сидорыч — нашей церкви самородный регент, хора управитель и знаменитый исполнитель церковного «апостола». Когда он принимался на сходке кричать, все зажимали уши и терпеливо ждали, когда, наконец, он кончит. Поэтому на собраниях ему всегда уступали. Шла молва, что в молодости он заглушил своим басом даже церковный колокол. Иван Максимыч — он брал, как говорили, «измором». Был тих на голос, медлителен в движениях и даже вежлив в разговоре. Но тем, кто ему досаждал, он не спускал уже никогда и мстил в течение всей своей жизни. Грамотным из них был один только певчий, Иван Сидорыч, он и читал в приходо-расходных книгах и делал выборки. А что же, спрашивается, делали остальные «глоты»? Да ничего. Приступая к ревизии, они приказывали старосте купить водки на средства, которые они «похерят в книге», ели редьку с медом и безотдышно пили чай, черный, как деготь. Так они сидели у старосты, пили водку и потели в течение недели, пока все не опухали и не теряли голосов. Тогда жены выволакивали их на крыльцо, где они отлежались, а отлежавшись, образумлялись, принимались составлять акт. Составляли они акт еще три дня. Причем, так как был грамотен из них только один Иван Сидорыч, то он, написав фразы, зачитывал их осоловелым приятелям и спрашивал:

— Так ли?

— Тебе виднее, — делай, как суразнее.

Иван Сидорыч появлялся на сельском собрании с листом бумаги в руке и осипшим голосом вычитывал:

— За текущее время израсходовано на мирские дела столько-то, за текущее время собрано на мирские дела столько-то. Итого в мирской кассе столько-то.

Тем дело и кончалось. Мужики сидели на лугу и разговаривали о своих делах, и только после, когда кончалось чтение акта, они спрашивали ревизоров:

— В кассе деньги все ли налицо?

И староста обычно становился на колени, кланялся и «каялся». Он сетовал на дела, которых уйма, на свою неопытность и просил ему «скостить» несколько десятков рублей.

— Просчет, — говорил он, — дела не копеечные, дела рублевые.

— Дела не копеечные, дела рублевые, — повторяли мужики, и ему обычно «скащивали».

На этот раз все началось таким же порядком, как и прежде, но кончилось по-новому. Мужики сидели у пожарного сарая на лужке и слушали нудные «столько-то», «итого»… Иван Кузьмич готовился было уже заикнуться о «просчете», как со стороны молодежи посыпались к нему вопросы:

— Расшифруйте, что это за суммы, которые названы — «по отдельным записям»? Мы знать хотим, из каких сумм складывается расход. Какие виды расхода?

«Глоты» нахмурились и принялись кричать: де, мы по двадцать лет на этом деле, и всех старост ревизовали, и «не яйцам курицу учить», и что-де мы «облечены доверием сельского собрания». Но вслед за ними стали выкрикивать и мужики, и вскоре молодежь одержала верх. Принесена была приходо-расходная книга, вручена Ивану Сидорычу и отдельно по статьям заслушана.

— По нуждаемости общества, за одну милость, в знак благодарности, израсходовано на десять фунтов масла и полпуда говядины — столько-то. В получении расписался Иван Филиппов?

— Постой, погоди, — всполошились мужики, — какая же это «нуждаемость общества?» Что за «полпуда говядины» и почему в получении расписался Иван Филиппов?

— Не галдите, дайте слово молвить, — ввязался ретивый Иван Кузьмич. — Вы делянку леса на дрова получили за Лазоревым долом?

— Получили.

— Ну, так вот, лесничий эти полпуда говядины и сцапал. Ходил я к нему, ходил, пороги обивал, — а дело не двигалось. Обещать он мне обещал, а бумажку не давал. День ото дня все откладывал. Смучился я, граждане, и как только полпуда ему под стол сунул, видно, сразу он мясо почуял и говорит: «Вы, наверное, устали пешком такую путину ходючи. Присядьте вот, отдохните пока, сейчас я вам разрешение нацарапаю». И нацарапал одним духом. У меня есть свидетели. То мясо я у Ивана Филиппова брал.

— Расход принять, — кричат мужики, — ничего не поделаешь. Дальше.

— По нуждаемости общества, — продолжает басить Иван Сидорыч, — за одну милость, в знак благодарности, израсходовано на три меры гречи — столько-то.

— Да почему гречи?

— Ах вы, неразумные, — поясняет Иван Кузьмич. — Помните, нам велено было коптилку поставить на селе и там серой окуривать лошадей, которые чесом болели. Вы тогда сами в коптилку не поверили и всяк по-своему хотел лошадей лечить. А проформу соблюсти надо было. Иначе за ослушание штраф. Я коптилки выстроил, а печи в них не склал. Ветеринар хотел нас оштрафовать, но на трех мерах гречи мы помирились. До гречневой каши он охотник.

— Большой охотник, — поддакнули мужики. — Расход принять. Что поделаешь… Дальше читайте.

Были тут всякие записи: «медовые» — на мед приезжающему начальству, «чаевые» — на чай приезжающему начальству, «табачные» — на табак приезжающему начальству… даже оказались записи «богоугодные», что нас особенно возмутило: председатель помогал церкви и исхитрился починить ограду на общественные средства. Разумеется, все это было лукаво оправдано. Председатель, видите ли, воспылал вдруг сильным беспокойством за деревья подле церкви, которым угрожали наши козы. Мужики, всполошенные молодыми, потребовали переревизовать председателя. Это был решительный удар по «глотам», которые с тех пор сразу утеряли свои исключительные права. Мужики простили вину своему изворотливому председателю, но отослали материалы в уезд, которые оказали свое действие, в особенности в отношении лесничего. А Ивана Кузьмича заставили делать записи только через секретаря. И вот между мною и им началась тихая, но жестокая война.

Иван Кузьмич считал ненужным делом «отдавать отчет мальчишке» в денежных расходах. Бывало, скажет как бы между прочим:

— Принеси книгу, записать расходы надо.

— Приходи в канцелярию, там и запишем, — отвечал я.

Председателю не хочется расставаться с милыми привычками и идти самому к книге. Должны книга и секретарь ходить за ним. Потопчется на месте, покосится на меня и скажет тоном более ласковым, за которым угадывал я клокотанье сдерживаемой досады:

— А ты не дури… подчиняйся, что говорят старшие.

— В канцелярских делах я сам указчик.

Тут он выругается солоно и скажет, дав волю своему гневу:

— Ну, смотри, запустишь денежные дела, сам будешь расхлебывать, я тебе напоминать сто раз не стану, — и выйдет из своей избы, с сердцем хлопнув дверью.

Я к нему не иду с книгой, он ко мне не идет. Записи же заносить все-таки надо. Вот он явится в канцелярию, не поздоровавшись, сам вынет из шкафа приходо-расходную книгу, положит ее передо мною раскрытой и скажет:

— Ну, Сахар Медович, пиши.

Затем он вынет засаленный клочок бумаги, на котором сделал крестиками пометки, и начнет диктовать. Я его останавливаю, вникая в характер каждой траты. Он плюнет, опять выругается, захлопнет книгу и уйдет домой. Потом явится на другой день, и у нас повторяется та же самая сцена.

— Пиши, мудреный скорописец, — буркнет он, положив книгу передо мной, — на всякую всячину израсходовано столько-то…

— Всякая всячина? Таких расходов не бывает.

— А я говорю, есть.

— А я говорю, нет.

— Поспорь с ним… малый, что глупый…

— Старый, что малый.

— Не смейся над старым, и сам будешь стар.

— А молодость не грех, попрекать меня ею незачем.

— Молодо — зелено, вот что надо помнить.

— Старо, да гнило.

— Сколоченная посуда два века живет. Доживи-ка до наших лет, попробуй.

— Молодой стареет — умнеет, а старый стареет — тупеет… Борода уму замена.

— Отстань языком болтать, что помелом. Ты ему слово, а он тебе двадцать… Пиши, не твое дело рассуждать.

— Нет, я писать не буду.

— А я тебе говорю — пиши… — он начинает снижать свой тон. — Я слышал от дельного приказчика, который служил у самого Бугрова, так и выражались: «Заплачено за всякую всячину».

— Капиталисты по-своему делывали, а я по-своему.

Иван Кузьмич смолкал, чтобы побороть досаду, вновь поднимавшуюся в нем.

— Ну, как написать? Нельзя же так: «Васютке заплатил за храбрость, упала в мирской колодец кошка». Кто мог кошку вынуть? Васютка. Васютке и заплачено.

— А так и напишем: «Васютке, который вынул из колодца кошку».

— Ишь ты, какой арехметчик. Все бы тебе в точности, как на духу у попа… А разве про кошек можно в казенных книгах писать?

— Отчего же нельзя?

— Ну так валяй, пиши про кошек, про собак, про мышей, про лягушек. Хоть про чертей пиши, про кого тебе вздумается. Умные люди будут читать и помрут со смеха.

— Пускай помирают, жалко мне, что ли.

— Тьфу ты, господи! Пиши… Я своей головой отвечаю. Язык у тебя наперед ума рыщет. Поменьше говори, милый, побольше услышишь. Умнее волостного писаря хочешь стать. Нет, не бывать тебе волостным писарем. Тонка кишка. Волостной писарь все законы произошел и не будет вот так, как ты, кочевряжиться, из себя выставлять облаката. А что ты есть? Ноль без палочки. От черта отстал, а к людям не пристал. Тебя ни в мир, ни в пир, ни в люди. Пиши, тебе говорю: «израсходовано на всякую всячину…»

— Не буду.

— Я сказал — своей головой отвечаю.

— Тогда и пиши своей рукой.

— Своей рукой? То-то вот, не умею. Да мне и не велено.

— Ну, тогда запишу про кошку.

Иван Кузьмич пробежал по канцелярии мелкими шажками. Вдруг обертывается ко мне и кричит:

— Ладно, валяй про кошку… Эх ты, недотепа! О тобой водиться, что в крапиву садиться. Не бывать тебе волостным секретарем.

А я записывал мелкий расход, как находил удобным. Иван Кузьмич сокрушенно всплескивал руками и говорил в это время:

— А? В казенных бумагах и вдруг запишут какую-то, прости господи, несчастную животную… Девки узнают, так засмеют на околице… Эх, доля горькая, связался черт с младенцем!

Так мы и не могли один другому подчиниться, так вся работа у нас и протекала в сердитых разговорах, так мы и расстались с ним, как-то сразу неожиданно.

КРЕПЧЕ АЛМАЗА

Только в бурю выявится храбрость морехода. Только битва обнаружит решимость полководца. И мы узнаем удивительные свойства людей при величайших опасностях.

Из письма друга

Регистрация дезертиров целиком лежала на мне. Иногда нагрянет отряд по борьбе с ними, председателя Совета, положим, нет дома, он пашет или на базар уехал, и требуют все «точные данные» от секретаря.

— Ты молодой, грамотный, да с дурью, — говорил мне Иван Кузьмич. — Ты привык миру досаждать, ты и следи за дезертирами, а я старик, меня заботы смучили. Мне не пристало шутки шутить.

Ну, и приходилось следить. Трудное это было дело. И очень опасное. Только что сообщишь, бывало, в волость, что такие-то, к примеру, дезертиры добровольно явились в свои армейские части, о чем мне сами письменно доложили, а также и родным своим, а через три дня сосед встретит их в ельнике. Жены носили мужьям хлеб в леса, в рожь и в овины, где прятались дезертиры, норовя это сделать рано на заре или ночью. А если днем пойдет за грибами или за ягодами, так и знай: дезертиру хлеб понесла. Тогда бежишь к членам сельской комиссии по борьбе с дезертирством и долго убеждаешь, и уговариваешь, и стращаешь каждого в отдельности пойти хотя бы проверить факт.

«Да нет, да кто, да почему мы знаем, да зачем должны члены комиссии, как гончие собаки, рыскать по лесам да искать зверя», — вот была обычная их отговорка.

А другой даже сердито огрызнется:

— Не стращай, молодец, смерть придет и без твоих угроз.

А пока с ними так разговариваешь, баба уже скрылась в лесу, и на след ее не попадешь. Впрочем, дезертиры нас не очень и боялись. Мы были без оружия, арестовать их на месте не могли, а кулачной силой их взять и думать брось. Если на заре придешь на опушку леса, то увидишь, как из кустарника вылезают «зеленые», кидаются к женам и увлекают их в глубь чащи. Увидят тебя, и начинается такой разговор:

— Бросил бы, Сенька, за нами охотиться. Все равно в армию не пойдем. Разве, кроме нас, в Расее народу не найдется? Пускай молодые отличаются, они бессемейные.

— Эх, как вам не совестно говорить такие слова!

— Ничуть не совестно, посиди-ка с наше в окопах, так не так запоешь.

Тут начинались припоминания всех невзгод, которые они вытерпели еще на германском фронте, и наши слова заминались. Надо помнить, что у них были револьверы, шашки, обрезы. При таком обстоятельстве много и сурово с ними не поговоришь. Иногда приходилось нам заставать дезертиров и дома, или в банях, или в овинах. Но чтобы сразу арестовать его — не выходило. Встанет, взмахнет шашкой — и мы отскакивали в сторону. У них была совершенная осведомленность по части того, где находятся отряды по борьбе с дезертирством, и как только отряды уходили из нашей волости, «зеленые» вылезали из овинов, из ям, из лесов, из ржи и смело вступали в деревню. В таких случаях они разгуливали открыто и даже собирались в толпы, вместе пели песни на околице. Я переписывал их фамилии и отправлял списки в волость, откуда следовало неизменное предписание: «Немедленно всех арестовать и препроводить с понятыми в волостную комиссию». В ответ на это приказание обычно следовала, в свою очередь, отпись сельской комиссии: «Арестовать были не в силах, они вооружены, как атаманы, и голыми руками их не возьмешь. Пришлите помощь». Волкомиссия выписывала отряд, при вступлении которого в волость «зеленые» моментально опять исчезали, влезая в свои норы, в чащобы леса, в укромные углы, облюбованные ими. Я помню только один случай, когда мне посчастливилось арестовать дезертира. Это произошло вот как. Один раз я вышел на усад и вижу: крадется по тропе к огородам щупленький паренек, остановится, повертит головой в стороны и опять ползет. Его родители жили через несколько домов от меня, были почти соседи. Я бросился в картофельную ботву и пополз ему наперерез. Мы почти столкнулись лбами. Он с перепугу бросился сначала в сторону, но, узнав меня, весь так и просиял:

— А я уж думал, чужой кто… Со страху дух захватило. Сердце екнуло.

Он сидел в ботве и щупал свое сердце под выцветшею гимнастеркой.

— А теперь вижу — ты, так у меня ретивое запело петухом… дай отдышаться.

Мы были с ним когда-то приятелями, вместе ходили в горохи, разоряли птичьи гнезда, ловили окуней. Он был старше меня на два года, а ростом выглядел ниже, чем я, и его только что взяли на военную службу.

— Петрушка, — прошептал я, — ты дезертир? Ты армию оставил и домой бежишь, как Митька Бегунец? За это тебе не поздоровится.

— А отряд отбыл вчера в соседнюю волость, — ответил он простодушно, — бояться некого.

— Бояться есть кого, у нас — сельсовет, у нас — комиссия по борьбе о дезертирами.

— Ну, а кто у вас в комиссии?

— В этой комиссии, — кричу я что есть силы, желая придать важность и строгость своему тону и сразить приятеля, — в этой комиссии — я, вот! Главный секретарь и член.

Он сразу белее белья стал. Перепугался вконец, вдруг что-то невнятно забормотал, и лицо его приняло крайне виноватое, плаксивое выражение.

— Разреши мне хоть мамку увидать да и в бане помыться, а тут и бери, — сказал он боязливо. — Эх, а еще друг! Помнишь, я тебе отдал березовую дубинку?

— Положим, за дубинку ты взял голубя… Да и при чем тут голубь, когда интересы государства выше нас с тобой, выше дубинки и выше голубя, выше дерева стоячего, выше облака ходячего. Понял?

— Это я знаю, — вздохнул он, — это нам политрук говорил.

— А, тебе политрук говорил, ты не слушался, ну, вот и страдай!

Он вздохнул опять. Я вынул огромную репину из кармана, только что сорванную с гряды, и ему подал.

— На, ешь.

Мы уселись на тропе, поросшей сочным пыреем. Чернобыл и горькая полынь, окаймлявшие рубеж, укрывали нас от людских глаз. Мой Петрушка сосредоточенно ел репу, расстегнув ворот тяжелой гимнастерки, и внимательно меня слушал.

— Ну, Петрушка, — говорил я, — беру тебя на свою ответственность. Погляди на мать, погляди на отца, в баню, пожалуй, сходи, но завтра в сельсовет заявляйся как доброволец. Осознал, мол, свой гнусный поступок и с повинной иду. Мы тебе тогда бумагу дадим, как явившемуся добровольно, и от советской власти прощение тебе будет. Но ежели ты к «зеленым» уйдешь — на себя пеняй, навек — мой недруг. Убью тебя из поганого ружья и кости развею. Понял? Потому что и мне не житье: во-первых, совесть меня замучает, как предателя государства, а во-вторых, мне тоже суд грозит, как обманщику и преступнику. Вот какая ответственность за тебя, дурака.

— Ты притворись недельку, что меня не видел…

— Недельку? Ой, парень, коли так, то сейчас в сельсовет идем.

— Ну, ладно, — согласился он, — нельзя пошутить…

На другое, утро я пришел к Петрушке в избу. Он уже ел блины, обмакивая их в творог, а мать возилась со сковородами у печи.

— Сряжайся! Знай ружье, да не мочи дуло, — сказал я Петрушке, — и за это промедление мы перед государством ответчики.

— Полно, Сеня, — ответила мать за него, — от него прибытку войне не будет, он ружья-то боится.

Она принялась меня уговаривать:

— Не тронь его еще одни суточки.

А Петрушка молча ел блины, ел долго, основательно и косо на меня взглядывал. Потом вытер руки о гимнастерку и произнес угрюмо:

— Схожу по малой нужде, — и вышел во двор.

Подозрение сразу закралось в мою душу. Я вскоре удалился вслед за ним, но на дворе Петрушки уже не обнаружил. В тревоге я выбежал за задние ворота и увидел, как он бежал, что есть духу, к гумнам, откуда было рукой подать до перелеска. И вот я бросился Петрушке наперерез засеянными усадами, приминая овес, просо и ботву картофеля. Я понимал, что он непременно спрячется в перелеске, — больше бежать было некуда, в другие стороны простирались ровные поля, а за ними деревни. Непередаваемый гнев утроил мои силы. Я прокладывал за собою стремительную тропу сквозь пышные полосы льна, зрелой пшеницы и густого проса. Пути наши уже скрещивались. Я первым выбежал на дорогу, ведущую к перелеску, и пересек направление Петрушки. Тогда он решил обойти меня хитростью и метнулся в горохи. Он добежал до высокой стены зеленого гороха, нырнул в него и исчез с моих глаз. Когда я приблизился к этому месту, где он упал, я ничего не нашел там, даже следа… Известно, что полевой горох растет спутанным и является самым верным прибежищем для беглецов; в нем никогда нельзя найти свежую тропу. Я был в отчаянии и, точно молодой конь, выпущенный на волю после долгой стоянки в стойле, стал бегать вдоль и поперек полосы, питая надежду натолкнуться на Петьку. А натолкнуться на него в зеленом горохе было трудно: беглец сам был весь зеленый. Он понимал, что делал, он применял здесь свою военную тактику и все свои знания, какие вынес из армии. Но я был неутомим. Я продолжал топтать гороховую полосу без устали и, наконец, задел своею ногою за Петькину ногу. Он полз очень тихо, очень хитро, полз на брюхе, вытянувшись вдоль земли, как ящерица, отталкиваясь лишь носками ног и локтями рук. В таком деле он тоже применил свою военную тактику, и от этого меня еще больше забрала злоба: вон где надумал применять военные свои познания, чертенок! Я бросился на Петьку и всей тяжестью тела придавил его к земле. Началась молчаливая, упорная и изнурительная борьба, в результате которой через полчаса мы оба лежали бездыханными телами. Я держал его утомленной рукой за ремень и говорил:

— Покорись, все равно не выпущу тебя из рук. Все равно тебе не уйти.

А он отвечал:

— Не все же время так вот держать меня станешь, прядет время, и выпустишь.

Мы дышали, как галчата, разиня рот, измученные и измокшие от потасовок. Солнце взошло уже на полдни, а мы все сидели, все убеждали друг друга. Он уговаривал меня отпустить его к «зеленым», я предлагал ему явиться с «повинной» добровольно. Неизвестно, чем бы все это дело кончилось, если бы по дороге не проезжал один мужик из лесу с сухим валежником. Я его позвал на помощь, и мы погнали дезертира домой. В сельсовете он пытался изобразить собою человека, добровольно заявившегося, но мы ему уже не дали такой рекомендации и отправили в волость как «злостного». Великодушие мое было исчерпано до конца, извините! И уж после я никому не предлагал «являться добровольно».

Так вот, это был единственный пример, когда деревенская комиссия словила дезертира. В остальных случаях, если они сами отдаться нам в руки не хотели, взять их было невозможно. Надо знать, что «зеленые» — народ все молодой, сильный и притом отчаянный. В описываемое лето, третье от Октябрьской революции, лето кризисное, в которое расплодилось дезертиров всего больше, что и вынудило прибегнуть к крайним мерам борьбы с ними и борьбы очень успешной, — в это лето, помню, дерзость «зеленых» превзошла всякие ожидания. Бывало, идешь с девушками в лес, а «зеленые» стоят на опушке, к нам присоединяются, подтягивают парням и смеются над сельской комиссией. Мы знали, конечно, всех их наперечет и каждый день давали о них сводки в волость. Все село в это время было разбито поквартально. Над каждым десятком изб был начальник, который «отвечал» за дезертиров, появляющихся в его десятке. Так называлось, что он «отвечал», а на самом деле он только докладывал нам: «Такой-то опять прибежал домой, такого-то третий день в селе не видно, такой-то утром завтракал дома и будет ужинать, такой-то в субботу мылся в бане». В соседних районах дезертиров было еще больше нашего, и все они на некоторое время образовали «зеленую армию» в несколько сот человек, которая укрывалась в огромных и сплошных массивах лесов, идущих к самому Сарову. Говорили, что один из организаторов этой армии был сарадонский парень Куликов. Я помню, как часто наезжали власти к его родителю, все выспрашивали о сыне, все сторожили его, а разговорам об удали этого Куликова на базарах, на дорогах, на завалинках и конца не было. Я помню и то, как несколько наших дезертиров побывали у него, но вновь возвратились — их ужаснул быт этой неуемной банды. Крестьяне плакали от ее разгула. Она резала скот у жителей, набегая на стада; обирала баб, идущих с базаров; воровала кур по крестьянским дворам. И потом бахвалилась:

— Где мы лисой пройдем, там три года куры не несутся.

Насчет кур, может быть, и верно, но еще скорее это подходило к тем случаям, когда она нападала на огород, — там тотчас же воцарялась мерзость запустения. Это злодейское сборище ликвидировал Артанов — памятный председатель губернской комиссии по борьбе с дезертирством. Он же истребил дезертирство и в нашем селе, как уничтожил его и во всей губернии. С Артановым я познакомился совершенно неожиданно и вот при каких обстоятельствах.

Дней десять или даже больше в наш район не заявлялись отряды по борьбе с дезертирством. «Зеленые» в таких случаях всегда смелели и теперь прогуливались по улицам, заходили к членам сельской комиссии в избы и угрожали «красным петухом».

— Мы знаем, кто в волость списки дает, — говорили они мне. — Это так не пройдет тебе. Видно, ты забыл печальную гибель комсомольца Снегина, который так же, как ты, на рожон лез и получил по заслугам. Придет время, и запоешь ты не своим голосом. Ты от нас никуда не уйдешь, разве в землю, но мы везде тебя найдем. Выжжем тебя и пепел раскинем на все четыре стороны, и тот пепел конским хвостом разметем. Давно бы не прошли тебе твои дела даром, да соседей жалко.

Проулки в нашем селе очень редки. Избы стоят, сдвинутые в тесные ряды, и если подсветить одну, выгорит целая улица. Вот этого и опасались. А ежели не это, давно бы сгореть всему сельсовету и всей комиссии, да и мало ли было пожаров, мало ли было убийств…

По ночам видны были с околицы над лесом зарева — это дезертиры жгли костры, на которых пекли картошку или варили грибы и раков. Ребятишки навещали их очень часто, относя им огородную снедь. А потом возвращались и говорили:

— А у нас вот что есть… А у вас этого нет…

И, гордясь, показывали приятелям простреленные свои картузы, которые они вешали на пеньки и сучья деревьев, умоляя дезертиров «пальнуть» в них, чтобы услышать, замирая от восторга, многократное эхо в лесу от ружейного выстрела.

Потом даже и костры прекратились, а «зеленые» приходили на ночлег домой. Женатые ночевали вместе с женами в амбарах, в овинах, под пологом в саду, от опасности подальше и поближе к лесу. Как только доносился до них скрип проезжающих телег или топот конного отряда, они тут же поднимались и падали в рожь, а там, поминай как звали, ночью во ржи их не найти. Холостые парни забирались на сеновалы, прятались у возлюбленных, которые душными ночами расстилали овчинные тулупы в малиннике или под яблонями. Вот в одну из таких блаженных и тихих ночей и пожаловал к нам сам Артанов.

Ах, товарищ Артанов, если вам попадутся эти строки и потревожат память вашу, отягощенную множеством впечатлений, не досадуйте на простодушие поэта… Вольно мозгу придумать уставы для крови, но сердце часто с ними не в ладу. Так не во власти моей утерять из памяти эти минуты нашей встречи. Теперь я не могу успокоиться. Моя молодость пришла и стала передо мною, как близкий друг, с которым мне сладко разделить каждый вздох. Сердце расширилось навстречу воспоминаниям. Ну, так вот как состоялась наша встреча.

Я спал всегда в сенцах, около двери, ведущей на крыльцо, и вот один раз вдруг проснулся от сильного стука. Меня не раз будили в ночное время, и я к тому привык. Поднявшись с постели, я глянул в окошечко и увидел голову красноармейца. Мы встретились с ним глазами, и он спросил:

— Ты ли секретарь?

— Я секретарь…

— Иди со мной немедленно, тебя начальник наш зовет.

Стояло раннее прохладное предутрье. Один край неба побелел и раздвинулся, предметы на земле стали проясняться, и, пока мы шли до сельской площади, они стали еще выпуклее. Собственно шел один только я, а молодой кудрявый красноармеец ехал сзади меня на высоком гнедом жеребце. Где-то вдруг прогорланил петух и захлопал крыльями, где-то заплакал ребенок, и плач его утонул в кротких уговорах матери. Я был приведен на середину села, к дому председателя нашего Ивана Кузьмича, который стоял босой, без шапки и в портках, — только что с постели, потягивался, щурился и нюхал табак. Поодаль от него стояла в сборе вся сельская комиссия по борьбе с дезертирством. Человек пять всадников — молодец к молодцу, как на подбор, в новеньких хромовых тужурках, сидели на отличных конях и с удовольствием курили. На переднем плане стоял подле лошади, опираясь на ее шею, стройный, высокий и худощавый мужчина с очень энергичным лицом, лет под тридцать пять, а может быть и больше. На нем было все кожаное: сапоги, брюки-галифе, куртка, застегнутая наглухо у ворота, картуз, и даже в руке держал он ременную плетку. Я сразу понял, что это и есть главный начальник отряда, и подошел к нему.

— Вот что, дорогой мой, — сказал он твердым голосом, которым, как думал я, и должен был обладать каждый большевик. — Перепиши мне тут же всех ваших бегунов да укажи, с какой поры каждый дезертирует, и какая у него семья, и насколько каждая бедна или зажиточна, и в какой степени обеспечена рабочими руками.

Я сразу проникся уважением к этому человеку. Сама его осанка и речь изобличали в нем начальника «тертого» и видящего дело с маху. Надо иметь в виду, что в «семье некому работать» — была обычная отговорка всех бегущих из армии, хотя сельсоветам строго было приказано помогать семьям красноармейцев, что и делалось, надо сказать, аккуратно и успешно, потому что советская власть за этим строго следила. Я сел на бревно и в блокноте начальника записал все нужные фамилии. Иван Кузьмич под ними нацарапал свою, подпись. Бегунов по селу числилось десять человек. Начальник роздал всадникам листки, на которых стояли фамилии дезертиров, подлежащих разысканию. Каждая часть улицы, таким образом, отдавалась всаднику, к которому в помощь прикреплялись сельские представители. Я понимал, что приезжие эти ребята с делом не шутят, что чаша терпения переполнилась, что они обыщут все тайники. И я сказал, осененный мыслью о возможной их неудаче:

— Товарищ начальник, мы здесь будем дезертиров искать, а они возьмут да огородами убегут на гумна, а оттуда в лес. Это их первое дело.

— Никуда не убегут, — ответил он спокойно, — село с полуночи оцеплено, на каждой дороге дозор.

Тут я понял, что бегунам пришел капут. В это время из проулка выехал один из всадников, он гнал перед собой двух дезертиров.

— Как только начало брезжиться, пожалуйте, — они на усадах показались. Должно быть, в лес спешили прятаться. Нюх у них прямо собачий, — сказал красноармеец, спрыгнув с лошади и подводя бегунов к нам. — Но тут сорвалось, наткнулись на нас… Мы потом видели и других, которые, учуя засаду и высунув нос из огородов, опять попрятались, как тараканы. Теперь искать их в деревне надо.

— Все с нами будут, — сказал начальник, — деваться им некуда… Ну, ребята, за работу!

Меня отрядили сопровождать троих красноармейцев, которым выпало обследовать самую середину села.

— Вот у вас сын церковного старосты в непрестанных бегах с момента революции. С него и начнем.

— Его нет дома, — сказал я. — По крайней мере, последние годы его вовсе не было видно. Может быть, живет в лесу, примкнув к «зеленой армии», а вернее, где-нибудь в тылу пристроился, он парень — хват.

— Мы знаем, как они пристраиваются в тылу, — сказал молодой кудрявый парень, заворачивая к дому церковного старосты Онисима Крупнова. — Один проторил тропу, а все ходят, бессовестная публика… Нет, полно, брат, — дудки! Шалишь, кума, не с той ноги плясать пошла: отложи пашню да примись за шашку… Эй, хозяин! — закричал он, стуча в ворота. — Зажигай лучину, кажи щели, клопов морить пришли.

— Касатик, — сказал Онисим, выйдя нам навстречу и зажимая в кулак ключики от сундуков, повешенные связкой на поясе, — мы с сыном в разделе. И где он, того не ведаем. Я за него не ответчик, у меня своего горя много, чтобы двойную ношу взваливать на свои стариковские плечи… Мне и своя слеза солона.

— Поищем, ничего не найдем, зато душу свою успокоим, — сказал кудрявый парень, — нам слез твоих стариковских не надо, у нас свои старики есть, которые денно и нощно нашу судьбу чистой слезой омывают… Кажи погреба, и дело с концом.

Мы обшарили все потайные места, куда можно было человеку спрятаться, оглядели огород, двор, чердачные помещения. Втайне я считал наши труды напрасными: дом Онисима расположен рядом с проулком, которым входил отряд в село, и дезертир, если бы он был в доме, давно успел бы убежать.

Мне представлялось, что если уже искать, то искать его надо было на гумнах. Хозяин с затаенной обидой на лице ходил вместе с красноармейцами и предупредительно открывал перед ними все двери и сам указывал на укромные местечки. Хозяйка, шумно вздыхая, причитала на заднем крыльце, и в гневных ее речах выливалась большая обида на людей, явившихся с дозором, так как сын «проливает молодую кровь за железную власть Советов…»

— Правда наружу выйдет, за правду бог и добрые люди, — приговаривала она, — И обидчиков бог судит.

Кудрявый красноармеец вытер пот с лица, посередине двора отряхнулся, снял с волос соломинки и вдруг спросил:

— А тут рядом, хозяева, кто живет-поживает?

— А рядом так себе, — вдруг откликнулись оба. — Одна старая вдова с дочерью дурочкой. Нечего бога гневить, смирные люди… В семье даже мужского пола нет.

— В семье даже мужского пола нет? — повторил он вслед за ними в раздумье. — А чем она живет?

— Так, побирается, — сказал я, — кое-кому помогает по дому: полы моет, баню топит, на ключ ходит полоскать белье. Раньше, в старое время, Крупновым услужала.

— Ребята, — решил он сразу, — посмотрим эту смирную вдову, чем она, старушка божия, дышит.

Я не думал ему перечить и нехотя поплелся за ним, в душе попрекая его за пустую трату времени.

Старуха лежала на печи, когда мы вошли к ней, а дочь кормила цыплят на середине пола, бросая им размятую руками картошку. Клушка при нашем появлении взъерошилась и закудахтала, а цыплята бросились под лавку. Старуха подняла голову и сказала:

— Тише, лешие… пугаете птицу ни свет ни заря.

— Эй, ты, моя дорогулька, — откликнулся кудрявый красноармеец, отстраняясь от цыплят и давая простор клушке, — у тебя звери в доме не водятся?

— Ходите, рыщете, ищете… народ тревожите, — в ответ сказала баба и даже не подняла головы, — народ смучился, ни днем ни ночью покоя не знает, чистое наказание. За грехи за наши тяжкие послано…

— За грехи ли, или как иначе, на том свете разберут, — сказал весело кудрявый парень. — Мы тоже, бабка, свое дело справляем. И наград за это не просим. Ребята, пошарим под полом.

— Дело, дело… — вдруг закричала старуха гневно и только тут подняла голову. — Хорошее дело — к бедной вдове в избу нагрянуть и под пол лезть. Для твоей матери побольше бы такого дела! Мне шестой десяток на исходе, я без мужа двадцать лет честно живу, а ты у меня ищешь дизентиров. У меня в доме мужицким духом не пахнет, вот что, молодец хороший… А вы — с обыском, как вас только господь милует…

Кудрявый парень открывал уже подполье. Мы спустились по узкой прямостойкой и скользкой лесенке в темную, глубокую, сырую яму. В древних русских избах всегда делали подполье весьма вместительным и глубоким: в нем хранилась всякая снедь, которую оберегали от зимних морозов — соленые грибы, капуста, моченые яблоки, картошка, туда же ставилось молоко в летнюю пору, чтобы не свертывалось от жары, а в зимнюю — чтобы не замерзло. В таком подполье очутились и мы. Нас обступили затхлые испарения земли. Я зажег лучину, и мы пристально огляделись. Нашим взорам представилась такая картина: посередине ямы лежало несколько старых кадок, от них несло кислой застоявшейся капустой. В одном углу подполья свалена куча битых горшков и старых кринок, — сладкое воспоминание старой вдовы о когда-то имевшихся достатках. Вдоль фундамента тянулись высокие земляные завалины, всегда нужные тем избам, которые уже стары и по зимам промерзают с обветшалого и подгнившего низа. Завалины в этом подполье были уж слишком широки и уж слишком высоки. Кудрявый парень принялся тыкать саблей в крутые бока завалины. Мы последовали его примеру. Он отдал мне штык от винтовки, который висел у него на поясе, и я принялся усердно пронзать им землю. Земля была слежавшаяся, но сырая и легко поддавалась. Штык свободно нырял в ней. Только в одном месте он наткнулся на что-то очень твердое. Тогда я нажал на него коленкой, проткнул дерево и услышал придушенный человеческий всхлип, раздавшийся под землею. Я тут же выронил штык в оторопелом страхе, отбежал к кудрявому парню и ухватил его за плечи.

— Там люди, — прошептал я, прижимаясь к нему, — под завалиною люди… они всхлипывают.

Тот улыбнулся и, нежно гладя мои волосы грязной от земли рукой, сказал:

— Счастливый ты на находку, а робкий, — он повел меня к завалине, испустившей человеческий крик, — сколько этих землекопов я повытаскивал из нор за свою службу в отряде, если перебирать, так на руках, на ногах пальцев не хватит…

И мы принялись сбрасывать с завалины землю пригоршнями. Слой земли в этом месте был очень тонок, вскоре показалась проткнутая мною доска, которая, как только мы очистили с нее всю насыпь, сама поднялась, а из-под нее — человек внушительных размеров — Семен Крупнов.

Я не видел этого человека несколько лет, но тут сразу узнал его по большим черным глазам, широкому носу и бычьей шее. В царское время он был избалован успехами у деревенских девушек — для каждой «желанный». Печать «избранника судьбы» лежала на его поведении. Он озорничал напропалую, любил, например, бросать ребятишкам кедровые орехи на околице, заливисто хохотал вместе с приятелями, когда мы в спешке выдирали горстями траву в том месте, куда падали орехи, и сбивали друг друга с ног в мальчишеской запальчивости. От него всегда пахло помадой, которою он замазывал веснушки на лице, и яичным мылом. Это был самый нарядный и самый чистый парень на селе. На сей раз он был очень грязен, и можно было подумать, что последний умытый его сородич жил еще во времена князя Владимира Киевского, когда все подвергавшиеся крещению поневоле обмывались в водах славного Днепра. Он сел на завалинку и стал ощупывать то место на ноге, в которое я ткнул его штыком, любовно гладя икру ладонью, и шумно вздыхал. Мы осмотрели его ложе, представлявшее род длинного короба из досок, выстланного изнутри соломой и ловко втиснутого в завалину. Только очень зорким глазом можно было разглядеть дырочки у самой стены сруба, которые соединяли с внешним миром убежище дезертира и не давали ему задохнуться. Это убежище служило ему, вероятно, в моменты лишь самые критические, когда, например, приезжал отряд. Кудрявый красноармеец, осмотрев логово, засмеялся и сказал:

— Удивительное дело, сороковой случай в моей практике, когда нахожу дезертира в завалине. Не очень, видать, изобретательна у них мысль. Шарик (он показал на свою голову) у них варит, но у нас варит еще хлеще. И, главное, всегда прячутся у соседей, это у меня главная примета…

Я подивился его суровому опыту и внутренне перед ним извинился за свое легкомысленное неверие в его проницательность. Мы стали подниматься наверх, первым я, последним красноармеец, а дезертир в середине между нами. Старуха не подняла даже головы, когда мы вылезли из подполья.

— Ах, мамочка, какие у тебя неприличные звери водятся, — сказал кудрявый парень и засмеялся. — За одного такого зверя ты свободно можешь в острог сесть.

— В остроге молодым места не хватает, — ответила старуха, не оборачиваясь.

Семен Крупнов, выйдя на свет, сперва все мигал, щурился, потом обвык и, перед тем, как из избы выходить, дернул красноармейца за полу гимнастерки и произнес умоляюще:

— Отпусти… с четырнадцатого года мыкаюсь… с германской войны… под Карпатами стоял, в окопах гнил… отпусти… надоело все это.

Кудрявый парень молча указал ему на дверь. Крупнов вышел на двор и там опять принялся умолять.

— Седьмой год, ты подумай-ко… целая вечность… а я ни днем, ни ночью покою не знаю. Какая тебе корысть в моей погибели… отпусти, говорю, понимать своего брата должен.

— Своего брата? — произнес шепотом кудрявый парень, и его веселое лицо омрачилось. — Своего брата, говоришь? — повторил он, хватая его за ворот и встряхивая. — Тамбовский волк тебе брат, а не я, — закричал он и, толкнув его, открыл ворота. — Я сам с четырнадцатого года в окопах мок, но не хнычу, не прошу снисхождения, под землею от народа не прячусь, у старух приюта не ищу, — он опять подтолкнул его, — и в «зеленую армию» не записываюсь…

Он все продолжал понукать дезертира идти вперед, потому что, увидя Артанова, тот сразу попятился. Встречался ли он с Артановым, слышал ли о нем, предчувствовал ли он на себе беспощадную его расправу?

— Отпусти, — произнес дезертир жалобно, задыхаясь, — я этого человека знаю, он никому спуску не дает.

Артанов издали завидел нас и уже ждал, оборотясь в нашу сторону. Все там, видимо, заинтересовались происходящей у нас сценой. Дезертир остановился и упал перед парнем на колени. Парень взял его сзади за рубаху, поднял на ноги и потащил.

— Царю служил, эсеру служил, а советскому народу показал голый свой тыл, — сказал он. — Эх, брат, за это прощенья тебе нету!

Почти волоком тащили мы упирающегося дезертира. Все остальные бегуны села были уже выловлены и стояли здесь вдоль стены в виноватых позах. Для них приготовлены были крестьянские телеги. Около телег толпился народ — дезертирова родня. Кудрявый парень подтащил Семена Крупнова к своему начальнику, который стоял к нам боком.

— Которая его изба? — спросил Артанов, не оборачиваясь, и после ответа председателя смерил глазами дом-красавец.

— Может быть, в нужде живет?

Иван Кузьмич потряс головой и тихо ответил:

— Первые на селе люди.

— Может быть, работать в семье некому? — спрашивал Артанов дезертира, но тот молчал, а ответил за него опять Иван Кузьмич.

— С испокон века наймом живут. Деньга на деньгу набегает, есть чем звякнуть…

— С каких пор дезертирует?

— С начала советской власти, товарищ начальник. Я ему напоминал: «Смотри, Крупнов, себя губишь и родных вгонишь в печаль», — не слушался. Вот теперь мыкай горе.

— Ну, что скажешь в оправдание? — спросил Артанов истуканом стоящего дезертира.

— Умаялся, с четырнадцатого года в окопах… — начал Семен Крупнов.

— Расстрелять, — прервал его спокойно Артанов и бодро повернулся к остальным.

Эти дрогнули и потупили глаза в землю. Дезертира вывели на переулок и поставили затылком к полю. Разумеется, все были уверены, что начальник вздумал нас пугать. Но вот раздалась команда, грянул залп. Народ ахнул и притих. Только тут все убедились, что Артанов слов на ветер не бросает.

Между тем, уже почти все мужики села были в сборе (начальник до того приказал немедленно созвать собрание). Даже бабы с грудными детьми стояли глухой стеной и не перешептывались. Вдруг толпа расступилась, и к ногам Артанова упал, — кто бы вы думали? — Петрушка, мой приятель Петрушка, который успел опять сбежать из армии и где-то скрывался.

— В повети нашел, — сказал красноармеец начальнику, запыхавшись. — Хотел я уходить со двора, да поглядел вверх и увидел — в одном месте солома у крыши что-то уж очень вспучена. Влез я на поветь, а он в гнезде сидит, как старый воробей. Вот хитрец! Первый у меня такой случай.

Петрушка извивался у ног начальника.

— Встать! — приказал тот. — Как тебе не совестно — бывшему красноармейцу — пыль с сапог моих сметать? Смирно! — скомандовал он вдруг. — Руки по швам!

Петрушка вытянулся, подобрался, при подтянутой его фигуре комичным было виноватое выражение лица. Ребячий вид его тронул сердце начальника.

— Не разучился еще понимать армейскую команду — и то ладно. — Артанов похлопал его по плечу и отошел к председателю.

Между ними произошел тихий разговор.

— Как живет его отец?

— Голь перекатная, дети смучили, почитай, их целый десяток.

— Сколько времени в армии он?

— Взят с последним набором.

— Такой молодой, такой хороший, — сказал начальник громко.

Он повернулся в сторону Петрушки и поглядел на него строго-ласково.

— Так ведь Крупнову царский строй нужен, пойми ты, голова садовая, а тебе без большевиков хоть в воду. Крупнову бегунцы — последнее спасенье, а тебе? Разве тебе тоже помещик нужен, урядник нужен, кулак нужен? Ежели все вы бегать будете, придет барин, отберет ваши земли, заставит ваших отцов на него батрачить, поставит над вами урядника, а тебя пасти свиней своих пошлет. Эх, вы, недоумки. Так ли я говорю?

Петрушка виновато опустил глаза в землю и молчал. Но зато вышел из толпы маленький и весь заросший волосами Егор Ярунин.

— Правильнее быть не может, — согласился он весело. — Один буржуев бьет и республику сторожит, а другой с бабой на печи греется, — это все-таки разница.

— Немалая, — добавил начальник.

Народ рассмеялся, как он смеялся всегда, когда выступал Егор Ярунин.

— Постой, — прервал его начальник, — ты к чему это говоришь? У тебя-то красноармейцы есть?

— Глянь-ко — трое, — сказал он и показал три несгибающихся пальца на руке, — трое, милый дружок, и ни одного дезертира и ни одного беспартийного. Вот как крепко, душа моя репка.

Начальник невольно улыбнулся и тут же постарался погасить улыбку, которая нарушала строгость момента.

— Понял? — обратился он к Петрушке. — Кто ветрам служит, тому дымом платят. А заслуги красноармейца не забудутся никогда.

Он обернулся к Егору и добавил!

— Слаще меду твое слово, наша в тебе закалка, растрогал ты меня, старик, до слез.

Вся улица наполнилась народом. Я думаю, что не было еще сборища на селе столь огромного, И как нарочно, впереди очутились старики, бородатые, все крепкие, все кряжистые. Артанов стоял в толпе один, распахнув тужурку и прогревая тело. Я невольно залюбовался им. Мне казалось, что я наконец-то вишу настоящего большевика, который все может, который все знает, которому ничто не страшно.

Длинные тени легли на землю от соломенных поветей. Солнце вышло из-за леса и позолотило яровые поля. Дымились трубы изб, утро начиналось.

— Папаши, — произнес начальник так, что все вздрогнули разом, столь властен и внушителен был его голос, — вы совершили тяжкий грех перед республикой. Вы отняли у армии своих детей — ее воинов. Ваши дети пасутся, как овцы в поле, рыскают по лесам, как беглые волки, как барсуки, прячутся в норах, когда другие, — он показал на Ярунина, — точно львы, дерутся с супостатом, отстаивая ваши земли, и леса, и вашу волю, и вашу власть. Не все ли мы одной крови люди, крови рабочих и крестьян? Где же ваша совесть? Где ваш долг перед революцией? Где же ваша доблесть, скажите мне, седые головы?

Он бросил последнюю фразу, тяжелую, как булыжник, и безмолвием ответили ему «седые головы». Слышны были вздохи баб, кряхтенье ребят и перешептывания мужиков в последних рядах сборища.

— Где же ваша справедливость? Вон три сына у старика защищают и себя, и всех лодырей с вашей улицы, которые разгуливают по полям и воруют горох у поселянина. Или, может быть, с помещиками и буржуями не воевать? Все передать им, что взято, что отвоевано? Землю и леса, и свободу, и наши руки, и наши головы?

— Как можно, — сказала одна «седая голова», — землю-матушку мужик тысячу лет ждал.

— Если отдать все, так давайте отдадим. А если отдать не хотим, надо воевать, как один, каждый за себя, все за одного и один за всех.

— Или всем, или никому, — опять сказала «седая голова». — А раз уж взялись добить барина, то надо кончить.

И тут заговорили все один за другим.

— Никто от миру не прочь. Воевать, так воевать. Одному страшно, а всем миром ничего.

— Толкованное — не перетолковывать стать… раздумье только на грех наводит.

— Удалой долго не думает, — вставил Артанов.

— Кругло сказано, — подхватили старики скопом, — Хорошее ты, начальник, слово молвил… давайте принимать меры, дезертира сами гнать. Почин всего дороже. Доброе начало — полдела откачало.

Разговоры стали расти, шириться, и Артанов сказал председателю:

— У семей, в которых есть еще неявившиеся дезертиры, опишите имущество и заберите коров. Отдайте это все лишь в том случае, если дезертир к вам явится. А теперь сами решайте, как с дезертирством покончить разом, а я послушаю.

Тут разросся тот галдеж, который наступает каждый раз, когда сходка бывает предоставлена сама себе. Те из мужиков, дети которых были в армии, предлагали самые крутые меры: ловить дезертира всем селом, а отправлять связанным, отобрать у него все до нитки.

— Из-за вас весь мир страдает, — попрекали они отцов, у которых сыновья оставили армию. — Через вас и на нас мораль идет. Как ни хорони концы, а выйдут наружу, этого полой не прикроешь.

Те вздыхали, соглашались, иногда робко возражали:

— У сына свой ум, меня не спрашивает, на своем стоит.

Но сразу сошлись мужики на одном: круговая порука. Отвечают все за каждого дезертира. Каждый, кто увидал бегуна и не сказал об этом, так же наказывается, как и семья дезертира. Я сидел на бревне и собирал подписи под мирским приговором. Домохозяева и домохозяйки спешно прикладывали руки к общему решению. Это длилось долго. И когда все подписи были приложены, все крестики были поставлены, Артанов взял бумажку, положил ее в карман и дал знак товарищам садиться на коней. Сам он поднялся на высокого карего жеребца и молодецки взмахнул плетью. И отборный отряд его человек в тридцать выстроился на середине села четверками, ожидая дальнейшей команды. Артанов был впереди всех. Он обернулся к собранию и сказал:

— Я заеду к вам через несколько дней, чтобы проверить ваше обещание. И если только вы меня обманули, пеняйте сами. Это не пустые слова. А ты, — сказал он председателю Совета, — имей в виду… если хотя бы одна красноармейская семья будет иметь жалобу на отсутствие помощи в хозяйстве — тебя самого заставлю землю им пахать. И тогда из дома твоего я тебя выселю, а туда помещу бедную красноармейскую семью. Прощайте, не поминайте лихом, дружба дружбой, служба службой.

Он взмахнул плеткой и поскакал. И вдоль улицы, поднимая пыль, поехал отряд вслед за ним, завернул в попов переулок и исчез из глаз. А мужики все стояли, все молчали, не умея сразу опомниться, и только потом разговорились. И говорили уж до самого вечера. Был общий голос: дезертирам крышка, надо и нам всем ротозейство бросить…

Мы отправили в волость пойманных бегунов, а потом отобрали коров и переписали имущество у тех дезертиров, которые еще не явились с повинной. Но и они к вечеру прибыли, ведомые отцами. Так и прекратилось дезертирство на селе. Были случаи — прибегали парни из городов «на побывку» или, как они говорили, «запастись хлебцем», отцы их тотчас же приходили и заявляли нам об этом. Сыновья вскоре исчезали и присылали в Совет письма, что они явились в свою часть.

Артанов больше не приезжал к нам, и я не знаю, где встретить этого мужественного человека, возбудившего во мне восхищение. Во всяком случае, память о нем свежа в народе, а мои сельчане до сей поры забыть не могут этот его приезд, и те парни, которые были тогда бегунами, а теперь стали почтенными колхозниками, бородатыми дядями, иногда дельными бригадирами и конюхами, невесть в который раз рассказывают по вечерам в колхозной конторе об этом знаменательном дне и о позорных своих ошибках молодости. А пытливые ребятишки, которых тогда и в помине не было и которые всегда внимают прошлым историям отцов с затаенным дыханием, с бесконечными восклицаниями, наивными вопросами и прямолинейными суждениями, подогревают и тревожат воображение рассказчиков; и до полуночи не унять ни тех, ни этих. Но сколько бы ни разошелся рассказчик, как бы, так сказать, ни распустил вожжи своего воображения, он непременно кончает похвальным удивление ем тому, кто покорил его сердце прямодушием своего железного характера и бескорыстием рабочей отваги.

— Да, — прибавлял всегда рассказчик под конец, — знали и мы Артанова: умом он холоден, сердцем горяч, а характером — чистый кремень, да куда там кремень — крепче алмаза…

ПОСЛЕДНИЙ ДЕЗЕРТИР

Пусть смерть пугает робкий свет,

Но нас бояться не принудят:

Пока мы живы — смерти нет,

А смерть придет — так нас не будет.

Дядя Гиляй

Последний дезертир, которого никак не могли поймать, был некто Фомин. Он дезертировал хитро, упорно и с самого начала революции. От мировой войны он укрылся на заводе, во время Февральской революции сделался эсером, с наступлением Октября перешел в большевики. Это был типичный, убежденный шкурник. Он даже сумел пробраться в волостной совдеп и постоянно подговаривал громить помещичьи усадьбы, из которых немало натаскал себе всякой всячины. Население говорило о нем: «Шкура. Погоди, и до тебя черед дойдет». Был он в волостном заградительном отряде, эта работа ему особенно нравилась. Ни днем, ни ночью не давал он проходу на дорогах ни пешему, ни конному, у всех выворачивал карманы, каждого обыскивал и, конечно, присваивал себе часть конфискованного имущества. На этом он и споткнулся. Чрезвычайная комиссия его вскоре арестовала и раскрыла все его жульнические дела, и разгадала его «деловую» прыть, и выявила его шкурническое малодушие. И тут-то выяснилось, что он вполне здоровый парень, и кому, как не ему, быть бы на фронте. Его, как водится, забрали тогда в трудовой батальон. А он и оттуда сумел убежать и с тех пор скрывался в наших местах. Все знали, что он скрывался, все убеждены были в его дезертирстве, потому что нередко натыкались на него в лесу и по дорогам. Только он был неуловим.

И вот, дезертир этот стал явным укором всем нам — сельсоветчикам, которые вывели дезертиров на селе, но каждый раз, составляя сводку, должны были отписывать в волость на запрос, есть ли у нас дезертиры: «Да, есть…» И указывали на фамилию Фомина. И второй год никак мы не могли очиститься. Председатель волкомиссии всегда говорил нам при встрече:

— А, здорово, охотники! А вы все еще ловите дезертиров?

И укором звучали его слова. Это было тем более досадно, что дезертир находился в том участке села, который был под наблюдением меня самого и старика Цепилова, верного нашего соратника на общественном деле. Уж мы прибегали, ко всяким хитростям, чтобы изловить бегуна. Расставляли дозоры на гумнах и в огороде этого дезертира и следили за каждым шагом его жены, куда-то таинственно исчезавшей. Один раз дозорные сообщили, что баба вдруг отчего-то пристрастилась к грибам, каждый день ходит в бор, хотя грибная пора давно прошла, и, кроме старых червивых березовиков, ничего в лесу не осталось. Потом, когда даже и червивые березовики пропали, она все продолжала отлучаться в бор, на сей раз уже за валежником, а дров у нее был полон двор. На все наши вопросы баба отвечала одно, что на мужа «навет злых людей» и что он давно «верой и правдой служит, как и все трудящиеся, Ленину». Особенно сильно сокрушался при этом наш старик, и когда бы речь ни заходила о дезертире, он тяжко вздыхал и приговаривал:

— Мошенник, одно название ему. И себя губит, и нас губит, и революции урон.

— Да ты уверен ли, что он дезертирует? — говорили мы ему. — Своими-то глазами видел ли?

— Своими глазами я не видел, но одно скажу: кем и быть такому плуту, как не дезертиром.

И действительно, вскоре Фомин вовсе обнаглел. Обнаглел до такой степени, что стал вывешивать на дверях сельского Совета бумажки:

«Дураки, чего ищете, Фомина ищете, а он в Красной Армии».

Один раз старик прибежал ко мне встрепанный и взволнованный ужасно, утверждая, что дезертир дома. Неужели до такой степени могли простираться отчаянная наглость и решимость? Время было рабочее — убирали ярь, все были в поле. Мы толкнулись в сенцы, но они были заперты. Я встал на завалинку и глянул в окошко. Его моментально занавесили изнутри. Мы стали колотить в двери сенцев. Через несколько минут вышла баба.

— Что вы на добрых людей охотитесь, — сказала она, — управы на вас нету. Бедную, беззащитную красноармейку обидеть больно просто. А ты, старый человек, молился бы богу, о душе бы подумал. Не сегодня-завтра умрешь.

На лавке валялась походная сумка с краюхой хлеба, а на столе стояла плошка с огурцами и недоеденный ломоть. Был дезертир, был! Сомнения никакого.

— Раскрывай двери, кажи потайные места сейчас же, — вскричал я.

Все потайные места мы обшарили, но дезертира не нашли. Ворота в сад были открыты, отсюда рукой подать до оврага, полного густого осота и тальника, а оврагом — прямая дорога к роще. Подозрение охватило нас еще сильнее. Досада кипела в нас, и мы не в силах были ее превозмочь.

А на следующее утро опять нашел я в Совете бумажку:

«Дураки, зачем Фомина ищете. Фомин честнее вас, он в Красной Армии».

Тьфу ты, что за оказия! Записку ухитрились просунуть в щель оконной рамы. И опять старик наш сокрушался пуще всех:

— Он это, его плутовские слова…

— Экий ты, — возразил я в сердцах. — Откуда бы тебе знать, что это его слова? Никто здесь руки, ноги не оставил.

— По умыслу сужу — его писанина. Ах, Фомин, ах, обманщик, ах, окаянная твоя душа! — вскрикивал он и никак не мог освободиться от беспокойства.

Как раз в это время правительство приняло решение против последышей дезертирства. Явившимся в ближайшую неделю обещалось смягчение кары. Зато беспощадное осуждение ожидало того, кто не внемлет этому последнему акту милосердия. В те места, где и после этого оставались дезертиры, направлялись отряды. Мы ждали наших дезертиров всю неделю и дежурили в сельсовете даже по вечерам. В последний вечер истекающего срока, около полуночи, к нам постучали в дверь. Мы вышли и обнаружили бумагу, приклеенную к крыльцу:

«Дураки, чего ждете, Фомин свое знает, Фомин давно в Красной Армии».

— Он, он, мошенник, написал, — закричал старик, — больше некому! Застрелить его мало, такого-сякого. Худая трава из поля вон.

Терпение наше иссякло, мы запросили отряд. К нам прибыли комсомольцы, добровольно предложившие свои силы военкомату. Начальник у них был белолицый и веселый парень, в новеньком обмундировании, очень молоденький и очень задорный. На ходу он то и дело поправлял кобуру с револьвером, которая сползала наперед.

— Три года бьем гада без устали, — сказал он нам при первой встрече. — Уничтожили Краснова, выгнали Деникина, порешили Колчака, а Каледина с Юденичем днем с огнем не сыскать. Теперь нам доконать надо Врангеля в Крыму и польскую шляхту на Западном фронте. А ваш бегун этому делу помеха. Конфискации у него не было?

Мы сказали, что самого дезертира в глаза не видали, и хоть уверены, что он здесь, а ошибку делать опасаемся, имущество его пока оставили в покое.

— Идемте, так и быть, выясним дело на месте.

Баба нисколько не обеспокоилась, увидя нас, и только смиренно поклонилась начальнику.

— Ну что, тетя, говори прямо, муж шкуру спасает или за трудящихся бьется?

— Мой муж честь свою блюдет и не шкуру, а республику спасает, — ответила она, — последнюю кровиночку за Ленина отдает. Совесть моя спокойна.

Она вытащила из-за иконы пачку запыленных писем, перевязанных веревочкой, и подала их начальнику. Мы стали разглядывать эти письма. Конверты их были настолько засижены мухами, что по штемпелям ничего нельзя было проверить. А сами письма, действительно, были от мужа, мы его почерк знали. В них значились поклоны родным и сообщалось жене, что он «по-прежнему отчаянно бьется с поляками под Минском».

— Ах, гадюка, — вскричал старик, — и как это только он про такой город мог слышать, сидя в кустах. Врет, все врет до последнего слова!

Баба посмотрела на него гневно. Начальник положил письма в карман и произнес:

— Исследуем, как сказал Сократ.

— Мы исследовали, но нигде в частях такого красноармейца не значится, — ответил я, — даже роты такой нет.

— Нет и нет, — подтвердил старик, выйдя на улицу.

— А тебе откуда знать? — спросил начальник.

— Да уж знаю, вот и все… Я третий год в комиссии тружусь и дезертиров повадки как нельзя лучше разузнал. А вы идите вот за мной, куда я вас поведу.

— Да куда ты нас поведешь?

— А уж это мое дело, — отвечал он угрюмо.

Мы с начальником переглянулись. Все это казалось странным, еще более — само беспокойство старика. Мы прихватили двоих стрелков и последовали за стариком, который на все наши вопросы только досадно отвечал:

— А это уж мое дело, вы только идите.

Что за фокусы? Мы прошли оврагом в рощу, потом старик повел нас хожеными тропами к реке, по берегу которой, через болота, мы вышли к лугу подле леса. Мальчик пастух отгонял скот от полянок, на которых росла сочная трава, и все теснил стадо к болоту, хотя овцы и телята все время рвались в лесок. Почти на каждой корове висел колокольчик, а ноги были спутаны.

— Чье стадо, малец? — спросил начальник.

— Елховское.

— А почему в лес его не пускаешь, там трава по колено?

— Шалят лесные жители.

— Какие это лесные?

— Дезентиры, — уверенно ответил он. — Уему на проклятых нету. Как чуть зашла овца на поляну, он тут как тут, бедокур, цап ее и — потащил. А в лесу разве его увидишь да настигнешь! Много они у нас перетаскали — лесные жители, в рот им дышло. С каждым годом все тише, а бывало, беда — пригонишь стадо домой, а бабы в полон тебя берут: то одной овцы нет, то двух сразу… Мошенничество, — сказал он серьезно, хлопнул кнутом, и звук прокатился по реке.

— А теперь есть ли лесные? — спросил начальник.

— А кто их знает. Теперь они больно хоронятся, строгости пошли, говорят, начальство на них шибко осерчало.

— Тебе сколько лет?

— Десять скоро. Четвертый год подпаском, теперь в старшие переведен. Эй, ты, Тишка! — закричал он. — Не зевай там, корова в осинник идти хочет.

Мы оглянулись и увидали парнишку лет семи.

— Это мой помощник. Он еще дезентиров боится.

— А ты? — спросил удивленный начальник.

— А мне что же бояться их? Слава тебе господи, четыре года работаю, привык, бойся они меня, у меня вон дубина, — он поднял свою дубину. — Чудно! — он покрутил головой и улыбнулся. — Ходит тут один дезентир этой дорогой в кожаном пиджаке и в обмотках, как настоящий солдат. Загляделся я, а он — барана за рога хвать, морду ему сжал, чтобы тот не блеял, и в лес тянет. А баран силач попался, страсть, упирается, не идет. «Эй ты, — кричу, — пусти, а то вот дубина». И только показал ее дезентиру — он в лес, да след простыл. Не от хорошей жисти барана поволок… Н-да! Раньше баба к нему ходила, а вот второй день нету… Грехи! Тоже в лесу помокни — лошадей кусать примешься… Эй ты, дезентир! — закричал он на жеребенка, который отделился от стада. — Я вот тебя!

— Ну вот, — сказал старик, — этот малый про нашего Фомина и рассказывал. Идемте, чтобы время не терять.

Мы шли глухою чащобою, раздвигая впереди себя молодой осинник руками: ветки цеплялись за наши одежды. И вот оказались подле глубокого и сырого оврага, заросшего папоротниковой травой и можжевелем. Огромные сосны с вывернутыми корнями лежали на земле и преграждали нам путь. Перелезать через поваленные стволы с ощетинившимся в небо целым лесом сучьев было очень трудно. Мы порвали свои рубахи, исцарапали руки и лица, утомили ноги, а старик все шел да шел, тяжело дыша, озабоченно осматриваясь кругом и повторяя каждый раз при остановке неизменное свое: «Кажись, не тут». — «Ну, что же, — отвечали мы, — веди дальше». И мы шли за ним дальше. Овраг стал глуше, еще темнее, на дно его никогда, наверное, не проникало солнце, и трава там не могла расти за недостатком света, видно было, что прела одна только прошлогодняя листва да мелкий валежник, и оттуда несло специфической сыростью никогда не проветриваемых и не прогреваемых лесных мест. Из оврага тянулись наверх голоствольные длинные-предлинные и тонкие осинки с маленькой и чахлой кроной, очень напоминающей метелки. Бедные осинки, они почти не знали, что такое яркое солнце: могучие вершины сосен, выросших сплошной стеной по краям оврага, заслонили от них даже самое небо. Наконец, мы очутились в таком месте, где сосны стали настолько высоки, а ели настолько широки и густы, что внизу под ними царили вечные сумерки.

Старик остановился в местечке, тесном, как берлога, присел и прошептал:

— Я поползу сейчас этой стороной ели, а вы ползите другой. Я дезертира выманю из его логова, и как только он поползет ко мне, вы его сзади и цапайте за ноги. Тут уж он наш, — ему некуда будет деваться, будьте спокойны.

Он прополз под ветками ели и свесился над оврагом. У самого края лежала чудовищно огромная сосна, вырванная бурей с корнями, образовавшими как бы навес над ямою, черневшей под нами. Вход в нее был завален хворостом, и виднелось только одно отверстие, как пролезть человеку. Подойти к этой дыре можно было лишь снизу, из сумеречной глубины оврага.

Мы услышали, как старик кликал:

— Фомич, вылезай, это я, шабер твой.

Лесная глушь скрадывала его голос, звучавший здесь не-обычно глухо.

— Фомич, — повторил старик, — я тебе весточку принес, вылезай, не бойся. К нам отряд приехал, тебя ищут. Вылезешь — все расскажу… Жена тебе вот и лепешек прислала.

Старик повторил свой призыв несколько раз и после каждого раза прислушивался. Ни шороха, ни звука, ни голоса в ответ не последовало. Он протяжно вздохнул, поднялся с земли и дал знак следовать за ним. Мы спустились в овраг, невдалеке от ямы. Не упуская ее из глаз, мы стали ползти к ней по отвесному берегу, цепляясь за тонкие стволы осины. Старик первый нырнул в отверстие ямы. Мы прислушались. Стояла тишина. Кровь стучала у меня в висках. Я полез в яму вслед за начальником.

В яме было темно, пахло дымом. Начальник зажег спичку и осветил нутро этого вместительного логовища. В одном углу его, на ворохе сухих листьев, лежала старая рогожа, которая служила, вероятно, постелью обитателям, а в другом — головешки, покрытые сизым пеплом. Деревянная ложка была черенком воткнута в стену. Валялись тут же остатки съеденных овощей и окуски яблок. Старик растерянно, с виноватыми ужимками ползал по логовищу и ощупывал каждую мелочь руками. Подымет скорлупку, поднесет ее к глазам на ладони, по-стариковски вздохнет и выбранит кого-то: «Нечистый дух».

— Ну, что же, старик, где твой дезертир? — сказал начальник.

— Оплел он нас, как есть оплел, — ответил тот, — оставил свое насиженное логово, точно чуял, мошенник, и в другие места уплыл.

— А может быть, он здесь и не плавал, — возразил с раздражением начальник, снял сапог и стал морщась растирать мозоль, — и мы дедушкины сказки приняли за явь. Бить-то нас некому.

Я разделял настроение начальника. Мне казалось, что старик выжил из ума или хитро и нагло нас морочит. Сердце мое налилось гневом и досадой.

— Глупый старик, — сказал я с раздражением, — тащил нас такие версты, чтобы показать покинутое логово дезертира, точно мы никогда не видали ям. Или ты решил посмеяться над нами? Дескать, молоды, легкоумны, пущай порют горячку.

Он виновато молчал.

Сразу все почувствовали непереносимую усталость, каждый пустяк теперь раздражал нас и вызывал вспышку гнева. Мы шли обратно без разговоров, угрюмые и злые, шли долго, сбиваясь, плутали, начальник отчаянно ругался, спотыкаясь о корни деревьев, и старик при каждой его оступи вздрагивал и тревожно оглядывался в его сторону.

Мы достигли села в самые сумерки и, как только присели отдохнуть у старика в сенцах, так уж и не могли подняться от усталости и растянулись, кому где пришлось. Сам хозяин улегся на деревянном помосте. Несмотря на общую усталость, на ноющие ноги и на боль в голове, я не мог уснуть. Лезли в голову всякие мысли: почему старик, если мог, то раньше не решался дезертира сцапать, и как он узнал о существовании этой проклятой ямы? Завтра он от нас не отвертится, не на таких напал. А на околице пели девки, еле внятно, однотонно. К избе подошел и стал чесаться об угол отбившийся от ночного стада мерин. Луна выкатилась из-под застрехи соседской повети, поднялась над яблоневыми садами и смело глянула в полуоткрытую дверь сенцев.

Прошло часа два, не менее того. Девки смолкли на околице и, наверное, разошлись по домам. А я не спал еще, не спал и начальник, я угадывал это по его дыханию. Луна осветила стену сенцев, чуть повыше хозяйской постели. Старик завозился, вдруг тяжело вздохнул и стал подниматься со своего тулупа. Потом отворил дверь настежь и потоптался на крылечке. Луна осветила его всклокоченную фигуру в посконной рубахе без пояса и в штанах, изодранных на обоих коленах.

— Ты что, дед? — спросил вдруг пугливым шепотом начальник.

— А то… перед вами повиниться хочу…

Он полез на горницу и стащил оттуда телячью шкуру и дубленую овчинную шубу, вовсе новую. Он бросил телячью шкуру и овчинную шубу подле нас и сказал решительно, проводя рукой по шее:

— Вот голова моя — секите.

Точно ветром нас обоих подняло с постели. Вмиг мы очутились на ногах и с чувством тяжелой тревоги глядели на старика, ногами гадливо отшвыривающего шкуру и шубу.

— Каков грех, такова и расплата, судите меня, — сказал он, — я дезертира укрыватель и лютый взяточник. Это вот дезертирова подачка.

Мы молчали, оцепеневшие от неожиданности.

— Мне стыд глаза уже год ест, а теперь невтерпеж стало, потому что дезертирово нахальство мне сердце тревожит и душу жжет.

Он сел на ступеньку, вытянув руки вдоль колен. Мы опустились подле него.

— Работаю я, братец мой, в комиссии и борюсь с дезертирами давно, а коснулось дело до моего соседа, Фомина, споткнулся, и грех меня попутал, — так начал он. — В то самое время, когда приезжал Артанов и дезертиров искал, на самой заре прибежал ко мне огородом сосед, прямо с постели, бухнулся в ноги, заплакал и сказал: «Сделай, шабер, единственную милость, спрячь меня от Артанова, не дай перенести страха лютого, а как только уедет отряд, явлюсь я, как доброволец, и совесть твою успокою. Вспомни, ведь твой Иван мне вечный был друг и товарищ. Мы с ним вместе в бабки играли и забавляли девок». И как только он мне про сына напомнил, сердце мое сжалось, укрыл я шабра на печи веретьем, а когда отряд уехал, на улицу дезертира выпустил, в надежде, что он свое слово сдержит. Но проходит день, проходит другой, проходит даже целый месяц, и вдруг встречаю я шабра в малиннике, налитого, как репа, здорового, как мирской бык. Сердце мое упало. «Шабер, — говорю, — ведь ты меня честным словом обнадежил, а давши слово — держись». — «Нынче честное слово — один звук пустой, — отвечает он нахально, — нынче, кто смел, тот того и съел». От этих слов меня озноб прошиб. И я ему ответил: «Меня в обман ты ввел, но я мошенникам не потатчик и тебя устерегу». Тогда он притворился покорным, стал мягче воска, дал мне слово, что скоро уйдет в армию, и добавил к тому же: «Как только ненастье прекратился, так я и заявлюся в воинскую часть. Надо почитать родную страну и завоевания Великого Октября». В ту же ночь на прощанье он принес мне бутылку самогону и половину зарезанного теленка вместе со шкурой. «Ешь, дед, и меня вспоминай, завтра явлюсь по начальству». Я обрадовался этому. Чокнулся с ним по-стариковски, даже поцеловался. Тут он опять стал про сына моего говорить, все вспоминал, как вместе с ним разорял грачиные гнезда и карасей ловил в пруду, и так меня пронял, что я прослезился. Тогда он принес свою овчинную шубу, отдал ее мне и говорит: «Мне теперь она, говорит, не нужна, на фронте казенную шинель носить буду, а у тебя кости старые — носи ее на здоровье… Это тебе за твою доброту и на твою честную бедность». Взял я шубу, видно бес меня спьяна попутал, расстались мы с ним, как отец с сыном, и до весны я его не видал. Все думал — шабер мой воюет. Ан — нет! Один раз мне не спалось что-то. Я пошел мимо плетня и услышал шепот: то провожала жена моего соседа дезертира. Сердце мое вскипело. «Обманщик ты, проклятый, — закричал я, — разве ты не воюешь?» «Тише кричи, говорит, а то можешь выдать меня своим глупым окриком. А выдать ты меня не должен: моя вина — твоя беда. За свое молчание ты от меня довольствуешься». Этот намек пришиб меня и отрезвил. Я сразу понял, что мерзкому делу тоже соучастник, и стал шабра молить «встать на честный путь и себя спасти и мою совесть пожалеть». А он увидел, видно, мой испуг, почуял мою муку и тем стал корыстоваться: кормит меня обещаниями — уйду сегодня да завтра, а сам все ходит по вольной земле смело и даже от меня не хоронится, и вроде в насмешку все мои слова принимает. И вот принялся я этим летом ходить к нему в яму и молить: «Фомич, не сносить тебе головы, иди, воюй вместе с другими, защищай родные земли». А он сидит, ест морковь да хохочет: «Эх, старик, говорит, седая борода — глупая голова, стреляного воробья на мякине не поймаешь. Иди проповедуй это тому, кто позеленее разумом». Последний раз я сказал ему: «Пускай я буду в ответе и на себя вину приму, но несдобровать и тебе. Обман мне сердце тревожит, совесть меня гложет, за весь трудящийся народ душа болит». — «Иди, говорит, в баню и попарься, тревога твоя потом выйдет. А совесть — вещь невесомая, выдумка попов, и не тебе бы про нее вспоминать — отцу коммуниста». С той поры он избегать меня начал и место своего пребывания тут же переменил и сочинял к жене письма эти хитрые «из-под Минска». Но верить ему на грош нельзя… вот и вся история, — так окончил старик, — пожалел некстати и сам запутался.

— Ты жалеешь, а нам забота, — сказал я, — жалел бы тех, кто за нас за всех тяготы несет, жалел бы тех, кто за нас за всех кровь проливает.

Но дед больше словом не обмолвился и сидел пришибленный, оборотя лицо в сторону начальника.

— Ты Врангеля пособник, — сказал начальник шепотом, и старик при этом вздрогнул, — и белополяку верный друг. Прощения нету тебе, старик… Нет! Сеньки брат, и мой брат, и твой сын зубом врага грызут. Костьми лягут они, а плоды их побед, что же, срывать шкурник будет? От одной такой мысли нутро стынет… Ты подрубаешь тот сук, на котором сидишь. Мать сыра земля тебя за это не примет, вот какой ты преступник.

Наступило тяжелое молчание. Вдруг дед поднялся и сказал:

— Я его выманю.

— Кого?

— Дезертира. У меня средство есть.

— Сам заварил, сам и расхлебывай, — ответил начальник. — Эх, дед, седины бы постыдился! Дезертиру дай волю, он две возьмет. А кто врагам попускает, тот сам супостат. Потачки родному брату не давай — вот наша установка.

— Я его выманю, даю голову на отсечение, — повторил дед. — А ваше дело его сцапать.

— Ну, скажи, как ты это сможешь сделать?

— А уж это мое дело.

— Опять ты говоришь «мое дело». Смотри, по милости этих твоих «мое дело» мы уже ходили за семь верст киселя есть.

— Будь покоен, голубь голубой.

На другой день, по совету деда, мы инсценировали выход отряда из деревни. При свете дня бойцы выстроились на середине улицы, и начальник сказал собравшемуся народу речь на прощанье, хитро «оговорившись», что дезертиров на селе нету и что отряду здесь в сущности нечего делать. Отряд ушел в проулок за гумны на глазах у всего народа. А ночью он вернулся обратно. Мы оставили бойцов в кустах тальника за огородом дезертира. Дед уверял нас, что в самую полуночь дезертир явится восвояси и непременно зайдет к шабру. Был такой уговор: старик уведет его в кусты для разговора. Тогда мы должны будем выйти из засады и схватить дезертира на месте.

Далеко за полуночь, когда луна ушла за тучи, мы услышали шаги на тропе и шуршанье травы под ногами людей. Двое остановились в кустах недалеко от нас, и мы стали свидетелями такого разговора:

— Ну что? Опять уговаривать меня станешь на праведную стезю встать, коварный старик? — раздался голос дезертира.

— Никак нет, — ответил тот. — Уговором тебя не проймешь, хватит. Тебя государственная расплата надет.

— Ах, вон оно что? Видно, ты предать меня хочешь?

— Дай волю дезертиру, он две возьмет, — уклончиво ответил старик. — Эх, вы, трусы! Гниете по оврагам, как дохлые кошки. А по-моему, ежели уж тонуть, так в море, а не в поганой луже. Обманщик ты, кроме всего. А я, старый дурак, того не внял, теперь все уразумел, хотя и поздно. — Голос его принял тон угрозы. — Родному брату потачки не дадим — вот наша установка.

— Красно сказано, сразу видно, что ораторы посещают деревню нередко. За такую агитацию можно двугривенный дать.

Дезертир захохотал с неподдельной веселостью.

— Катай, старик, дальше.

— Мой сын за тебя кровь проливает, — продолжал в том же тоне старик, — а ты плоды будешь пожинать? Дудки, дураков на свете мало!

— Довольно болтать, — оборвал его властный голос. — Башка твоя старая слетит как раз, если хоть словом на селе обмолвишься.

— Нет, соседушка, плохо будет тебе, а не мне.

— Ах, ты меня уже выдал… так получи… не уйти тебе, старому, отсюда.

Старик вскрикнул, и началась в кустах возня. Мы бросились туда все скопом. Дезертир сидел на бедном старике и душил его за горло. Мы стащили дезертира и скрутили ему назад руки. Когда он увидел вокруг себя столько людей и среди них отрядников, он перестал сопротивляться и сказал:

— Эх, ты, а еще сосед! Шубу взял, а выдать не постыдился, старый хрыч, ползучая гадина.

— Прощенья тебе нету, — ответил старик, хрипя, — вот какой ты нам супротивник. Куслив был пес, да на цепь и попал. И когда только провал вас всех возьмет!

ЖИВОЙ СВИДЕТЕЛЬ

— Свидетель М.! Вы видели, как обвиняемый толкнул ребенка?

— Видел.

— И как же вы поступили?

— Я побежал за милиционером.

— Садитесь, сви-де-тель! — сказал судья с убийственным презрением.

В зале районного суда

На утренней заре я проснулся от шума, вдруг наполнившего избу. Я спал на полу в кути и, открыв глаза, увидел страшную картину. Отец с матерью вносили через порог что-то тяжелое, укутанное в серую солдатскую шинель. Им помогал сосед, Василий Береза, и еще какой-то незнакомый мужчина в чапане и с кнутом под мышкой. Они несли этот груз осторожно, как стеклянную посуду, потом легонько положили его на пол и раскутали. В шинели лежал человек с желто-землистым лицом, чрезвычайно изможденным. Глаза его были закрыты, рука раскинуты в стороны, как плети. Мать беззвучно заплакала и упала ему на грудь. Крупные слезы засветились в ее морщинках. Потом они подняли на печь этого человека в военной гимнастерке и крепко укутали. Отец после этого начал обыскивать карманы красноармейской шинели.

Все это было столь необычно и непонятно для меня, что, затаив дыхание и притворившись спящим, я продолжал следить из-под одеяла, что будет дальше. Отец вынул из шинели и положил на стол кисет без табаку, прокуренный мундштук, заскорузлую тряпку, огрызок карандаша, записную книжку, револьвер и еще какой-то маленький билетик. Отец развернул его, нахмурился и сказал пугливым шепотом:

— Мать, слушай, дела-то какие… Ведь он партейный.

— Партейный? — изумленно повторила та. — Ах, дурак. И здесь всем будет занозой в глазу. От одного коммуниста некуда деваться, а тут еще… давай-ка сюда эту штуку.

Она взяла билет и бросила его в горящую печь. И тут я понял все. Я вскочил с постели, как ужаленный, выхватил у матери из рук ухват и стал им выгребать пылающий билетик. Я выгреб его на шесток в тот момент, когда огненные листы стали свертываться и чернеть. Через несколько секунд комок седого пепла упал с шестка к моим ногам.

— Мама, прощения тебе нету! — вскричал я, бережно подымая пепел на ладони. — Ты стала государственной преступницей. Ты погубила важнейший документ под номером, который проставлен Москвою.

— И вот второй приехал говорун, и стало их двое, — сказала мать сокрушенно. — В два голоса запоют мужикам про хлебную монополию — глаз на улицу не кажи. В два голоса примутся богохульничать — кричи караул. В два голоса станут петь: «кулаки-пауки, попы-клопы» — живой ложись в могилу. Вот, погляди на героя, — обратилась она ко мне, указывая на печь. — Подряд воевал шесть лет, не выслужил и шести реп. Привезли сорви-голову к родной матушке умирать. На рать сена не накосишься, на смерть детей не нарожаешься, — и она спрятала свое лицо в утиральник.

Я не видел брата с тех пор, как провожал на германскую войну. И до этого приходилось видеть его редко. Он служил половым у нижегородского трактирщика Обжорина, помню, одевался по-городскому и читал страшные книги про Ната Пинкертона, которые перешли ко мне по наследству… Я проглотил их все подряд и потом утешал себя тем, что рассказывал матери по одной истории после каждой воскресной обедни.

Братом я гордился. Приезжая в деревню на побывку, он ходил в гуттаперчевых манжетах, оставленных ему проезжим чиновником, которому нечем было расплатиться за московскую солянку; он носил дутую цепку на жилете, и все думали, что в кармане у него золотые часы; он умел выговаривать такие «просвещенные» словечки, от которых у меня спирало дыхание; он держал тальянку величественно, как трофей, и припевал под нее веселые частушки, от которых можно было умереть с хохоту. Вообще я знавал тогда брата неутомимым балагуром.

Не упустите из виду, что все его ровесники появлялись на гулянке стриженные в скобку, в старомодных сатиновых рубахах до колен, и если было лето — в поддевках, а если была зима — в неуклюжих шубах со сборами назади. Не упустите это из виду и вы поймете всю разительность его вида при гуттаперчевых манжетах, фиолетовом галстуке и брюках навыпуск. Девушки не встречали обольстительнее никого и, разговаривая с ним, заикались от волнения. В праздничные дни он дарил им семечки и конфеты, ценою по три штуки на копейку. Свахи шныряли к нам то и дело, предлагая невест, но мать не знала, что делать; она иссохла от забот, опасаясь ошибиться в приданом, и сама ходила проверять девичьи сарафаны. Но не пришлось ей взять невестку в дом, не довелось побыть свекровью — война сразу опрокинула ее властные намерения.

Помню, когда мы провожали брата на войну, он шел до станции, окруженный цветником девушек, плясал на ходу и без умолку острил и звонко пел, так что мама сердилась, — не пришлось ей с сыном напоследок наговориться вволю.

И вот теперь лицо брата показалось мне незнакомым. (Я склонился над ним, взобравшись на приступок.) У рта легли глубокие морщины, подбородок и нос заострились, как у бабы-яги, рыжая щетина покрыла скулы и шею. Жалость забрала меня, и я вышел в сени, чтобы не разрыдаться.

Через месяц он стал выходить на улицу. Пока еще был страшно худ, слабосилен и постоянно жаловался на холод. Мы одевали его в отцов тулуп, и он садился в саду на самое солнышко, среди густой, сочной ярко-зеленой травы и летних цветов. Я ему сопутствовал везде. Жужжали вокруг нас пчелы и шмели, рядом краснела и зрела малина, на яблонях наливались плоды, — все буйно жило, дышало и цвело, а мы сидели и не замечали этого: он рассказывал о неожиданном коварстве чехословаков, задержавших исход победы на несколько лишних лет, о бегстве Колчака за Урал, о знаменитом и незабвенном бое под Челябинском и полном поражении белого адмирала.

Особенное восхищение вызывал во мне один эпизод. Однажды отряд брата в одном селе устерег белогвардейские подводы, попытавшиеся продвинуться в тыл Красной Армии. На санях впереди сидели возчики из сибирских мужиков, а позади сами белогвардейцы в тулупах, с винтовками, взятыми в колени. Стоило большого труда, сметливости и искусства, чтобы с каждой проезжающей подводы снять из-за угла стрелка, не задев невинного возчика. Я представлял себе, как быстрые таежные лошадки по укатанной зимней дороге мчат крестьянские розвальни, которые скользят на покатом месте, выезжая в поле, как раздается вдруг в морозном воздухе гулкий выстрел, вздрагивает при этом и несется пугливая лошадь, валится застигнутый врасплох белогвардеец, задевает полой тулупа за грядку и тащится по дороге, а потом его отбрасывает в сугроб…

Воображение мое целиком уносилось в суровую тайгу студеной Сибири.

От задних ворот вдруг раздавался голос матери:

— Вояки, обедать пора.

— Расскажи, как ты своего приятеля встретил, — просил я брата в сотый раз.

— Как встретил? Дрались мы на станции за насыпью. Нам помогали тогда партизаны, но белых было видимо-невидимо. Они выпускали на нас пленных красноармейцев, которых держали в тюрьмах и которым потом дали свободу, в надежде использовать их в бою. Вот бегу навстречу одному неприятелю и поднимаю винтовку. Он тоже поднимает и вдруг кричит: «Ваня, так это ты?» — «Я, — говорю, — но кто же ты-то, такой-сякой, к Колчаку попал и его защищаешь!.. Поди, стыдно». — «Заставили, честное слово». — «Оборачивайся сейчас же, становясь со мной рядом, пойдем твоих офицеров крошить…» — «Пойдем крошить, только не ругайся. Сперва надо сказать нашим ребятам, чтобы к вам присоединились». И верно, присоединились, тем мы и были сильны. И уж белых крошили, крошили.

И так шли мы к обеду, все еще разговаривая на ходу.

За столом обычно замолкали. Тут говорил отец и совсем на другие темы. Вчера, например, сосед, разворачивая прошлогоднюю солому, ткнул вилами дезертира в омете; керосин, выменянный на картофель у проезжего горожанина, оказался разбавленным водою, а соль — известью; в соседней деревне убили конокрада, а откуда он родом, никто не знает, и даже кто убил — не разберешь; бандиты ограбили мужика, ехавшего с базара, отняли у него лошадь и удрали на ней, а он явился домой пешком; монашка из Понетаевского монастыря, «пользуя больную святым словом», призналась по секрету, что теперь весь мир на нас войной собирается, со всех морей корабли плывут, со всех сторон войска идут.

Брат смеялся при этом:

— Мы и так воевали со всем миром: японцы, немцы, англичане, французы, американцы. Всех сбросили в Охотское море. Жарко им было.

— Врут, чай, поди, — возражал отец. — Где это нам побить мериканцев, когда сапогов у нас нет, хлеба у нас нет… Коробка́ спичек добыть негде, кремнем огонь выжигаем, А натощак и песня не поется… Народ этим не доволен, народ роптует.

— Подождем малость. Нам труднее, да мы держимся, ждем.

— До каких-то пор ждать-то? Третий год одни только посулы. Вот, гляди, до чего дожили.

Отец бросал на стол ломоть хлеба, выпеченного из лебеды с примесью муки и мелкой соломы.

— Человек из еды живет, что укусит, то и потянет. Мериканец, говорят, ест одну говядину, у него нутро крепкое, а нашему Федоту и похлебка в охоту.

В таком случае всегда вмешивалась мать и заминала разговор, и потом, когда отец, все еще ворча на ходу, уходил из избы, она говорила Ивану:

— И охота тебе старика злить. А ты слушай его да все только дакай. Он скажет: «Где нам мериканцев побить», а ты тоже говори: «Где нам его побить». Он скажет: «Скоро все подохнем», а ты тоже: «Подохнем, как есть подохнем», а про себя думай, что хочешь. Разве ты не видишь, замучился старик: земли наши малые, хлеба до Покрова не хватает, лебедой пробавляемся, слава богу, что еще осиновую кору не едим. Отец серпом собирает траву клочками по оврагам для нашей коровы. Пальто твое продали, костюм твой тоже продали, за часы дали полтора пуда чистой ржаной муки.

Через полчаса отец смягчался и приглашал брата курить махорку. Начинался разговор про хозяйственные дела: сколько, где и чего посеяно в этом году, какая картошка должна уродиться на усаде. Брат интересовался всем этим для виду и даже задавал отцу вопросы, от которых тот ликовал. Он всегда ликовал, когда переходил к практике засолки огурцов, пропашке полос, уборке картофеля, починке сбруи.

А нам все это прискучивало, и незаметно для самих, забывая отца, переходили мы к вопросам, которые нас больше всего манили. К ним относились и наши разговоры о победах Красной Армии.

— Тут победили, там победили, — вдруг возражал отец, чтобы напомнить о себе, — поверить вам, так всему миру мы начальники. А хлеб в такой же цене, ситцу нету, чего же в таком случае мы завоевали?

— А территорию…

— Тьфу, прости господи, территорию, сказал бы просто — землю. Да, землица — наша кормилица. За нее Россия кровью платила. Да вот загвоздка — обработать ее нечем. Гвоздей нет, ремней для сбруи нет, дегтю нет, Вишь, стыд и тот прикрыть нечем.

При этом он заворачивал подол своей рубахи из деревенской поскони, разукрашенной синими заплатками. Тогда брат быстро менял тему. Полного контакта между нами не получалось. Отсутствовавший «деготь» мешал этому контакту.

Помню один из таких разговоров.

Отец жаловался на дорогие подковы, а брат заметил, что теперь железа вдоволь будет, взят Урал, очищена Сибирь, горевать нечего… все наше…

— Что такое наше-то? — сказал отец. — Я вот два фунта муки за подкову отвалил.

— Да все наше, — отвечал брат, — земля, например.

Отец не нашелся, чем поперечить.

— Земля, — проворчал он себе под нос, — земле хозяин — хлебопашец. Это даже в нашей… тьфу, в вашей программе отмечено. Что правильно, то правильно. Без хлебопашца земля — круглая сирота. Ну, а фабрики?

— А фабрики тоже наши. Капиталистов прогнали, и все в наших руках осталось.

— Родясь не видал такого дива и умру — не увижу, — говорил отец задумчиво. — Ладно, в наших руках, как тому и быть должно. Всему хозяин трудящийся… Но сумление меня берет: кабы в наших руках это было, мы от недостачи железа не страдали бы. Нет ли тут какой-нибудь хитрости. Вот, скажешь, и леса наши?

— Да как же… буржуи в Сибири свои земли и угодья отобрали у мужиков с помощью Колчака, а Красная Армия буржуев прогнала и все вернула крестьянам. А в наших местах тем паче.

— Что правда, то правда. А отчего же, скажи на милость, в свой лес я пойти не могу и вырубить, что хочу?

— Так ведь во всяком деле порядок нужен. Лес перешел в государство.

— Ах, вот так давно бы и сказал, что все перешло в государство, а то заладил, как сорока, наше, наше.

— Но ведь государство-то наше… Власть-то — это мы.

— Нет, государство само по себе, а мы, деревенские, сами по себе. Мы к власти не касаемся. Для нас власть хуже горькой редьки.

— Никто без власти жить не может.

— Молод ты… Жили, бывало.

— Когда это «бывало»?

— При царе Горохе. При Николашкином папаше. Урядник одного раза в три года не езживал. А старшина, если приезжал, то по экстренному случаю.

— Но все-таки приезжал? Все-таки — это власть, которой подчинялись?

— Да ведь он приезжал-то к тому, кто оброк не платил, а кто платил, так того никакая власть не касалась. Я эту власть и в глаза, бывало, не видел. Ну, конечно, земли тогда спрашивать не смели, что правда, то правда. А потом объявилось новое право, говорили, что мужик — хозяин, а чуть мы тронули помещичий лес, били нас потом плетками.

— Так ведь то был Керенский.

— Мне одинаково, как он прозывается, только бы плеткой не бил.

— Теперь тебя плеткой не бьют?

— Избави боже… как же можно… в такое время… советская власть и вообще у меня в семье красноармеец.

— Ну вот, своя потому что власть.

— Это так, — соглашался отец, — своя, я не спорю, только оттого не легче, гвоздей все-таки нету.

— Придет время, и гвозди будут, и ситец будет… Потому что все наше — и фабрики, и леса, и земли.

— Что правда, то правда… Но только сумление берет: кабы все наше было, так всего было бы по горло. Бывало, рыбы одной — так полны базары.

Брат принимался хохотать и бросал разговор. Круг споров завершался исходным положением — наши ли фабрики и заводы? Брат выходил из себя, но сдерживался, отец выходил из себя и не сдерживался, он ругался до тех пор, пока разговор не переходил на хозяйственные темы. Чтобы умилостивить отца и вернуть ему спокойствие, брат спрашивал вдруг:

— За Дунькиным овражком у тебя просо посеяно?

— Просо, — отвечал тот совсем другим тоном, — плохо всходит, Ваня, трава заела… Полоть некому, мать — плохая работница… молодую бабу в дом надо.

— А семена где брал? — Хотя до семян брату была такая же нужда, как отцу до вешнего снега.

У отца появлялся огонь в глазах, и он выше поднимал голову.

— Семена, скажу я тебе, Ваня, выменял я у Филиппа Смагина. А тот привез те семена из Симбилей, от двоюродного племянника. А двоюродному племяннику перепали семена от самого графа Орлова, вот откуда семена эти. Семена отборные… графские.

И он принимался рассказывать генеалогию семян, воодушевлялся и чаще, чем следует, в обращении к брату, называл его «Ваней». Положение налаживалось. После такого случая брат, кажется, больше не пытался разъяснять ему основы политграмоты. Зато все, что он говорил, воспринималось мною с воодушевлением прозелита. Между прочим, брат был и политруком. Это слово — «политрук» — вселяло в меня священный трепет. Я глядел брату в рот и запоминал каждое его слово, когда он говорил о Колчаке или о намерениях Антанты. Тогда его знания казались мне бездонными. И сидя в огороде и обирая крыжовник, я думал с восхищением:

— Неужели могла Антанта таких орлов провести?

Мне она представлялась задорной, самонадеянной старушкой, и звучало слово, как «Анна-банна», — прозвищем одной глупенькой старой девы, живущей рядом с просвирней. Когда я гляжу на все это с вышки сегодняшнего дня, то мне становится ясно, что все запасы знаний брата ограничивались тем, что касалось Колчака и чехословаков, то есть непосредственно тем, с чем он сталкивался практически. А мне знать хотелось все больше и больше: о подготовке революции, о прошлом буржуазных государств. И я его мучил этим. Он серьезно слушал меня и отвечал:

— Вот уж того, извини, в газетах не писали и нам устно не говорили.

Он мог рассказать всю историю двух пережитых им революций, но только с точки зрения ее участника. Потом он сам понял это и однажды мне сказал:

— Тебе, Сенька, пожалуй, надо в город ехать набираться ума. У тебя соображение есть в голове, и на споры ты горазд. Может быть, выйдет из тебя рабоче-крестьянский профессор. Не каждому дураку клад дается… Я бы и сам не прочь, да вот у меня больно терто полозом по шее, Голова на грудь виснет. Но свое еще возьму.

— Мне давно хочется знать побольше того, чем знаешь ты, — ответил я.

— Ну вот, ты сразу и зазнался.

Я не зазнавался, я говорил истинную правду. День ото дня брат стал чаще повторяться. Кто знал славных бойцов, приезжавших тогда с фронтов, тот, конечно, поймет меня… они рассказывают потом всю жизнь об одном и том же с одинаковым азартом и даже без вариаций. Выздоровев и повеселев, брат повторял все те же истории и на околице у девок, когда надоедала ему тальянка, и на лужайке под вечер, когда собирались мужики в круг, чтобы перекинуться в карты. И слушая в сотый раз его повесть, как брали белые Челябинск и рабочие приняли сторону красных, я думал: «Вот он много видал, а знаниями на похвалится. Мне надо в город».

С этих пор стали прибывать красноармейцы в село со всех фронтов и целыми вечерами рассказывали девкам про Кубань, Крым, Сибирь, пели украинские и кавказские песни, вспоминали бои. Жаль, я не вел тогда записей: какие факты уплыли, какие события сгладились в моей памяти. Бывало, подойдешь к девушкам, а в середине — один рассказчик, и все его слушают.

— Вот прибыли мы в село, понимаете, — звучит в темноте, — ни одного белого. Черт возьми — ни одного белого, а пули так и свищут, так и свищут, точно с неба сыплются. Сейчас же мы стали обыскивать каждую хату и только потом догадались: пальба идет сверху. Не на вязах ли засел враг? Нет, не на вязах. Тогда надоумили слазить на колокольню. Взломали дверь, взобрались под самый купол — никого. Но зато у окна пулемет и опорожненные ленты. Что за причина, где же пулеметчик?

— Где же пулеметчик? — спрашивали враз слушатели.

— Нет нигде пулеметчика, — приниженным до шепота голосом произносил рассказчик, — что же, братцы…

— Да, что же, в самом деле? — спрашивали слушатели.

Здесь он вздыхал, чтобы оттянуть эффектный конец.

— Глянул я под купол, а там вроде насеста из досок, и на них свернулся черный монах калачиком.

— Неужели? — нетерпеливо отзывались слушатели. — Подумайте!

— Тут я его достиг в один момент.

«Мне надо учиться, — думал я, вздыхая, — по всему видно, что нашему брату полная везде дорога… Сколько знать я буду… дух захватывает при одной мысли».

Однажды я спросил брата:

— А где же, Ваня, записывают желающих получить самое высокое образование?

— Эх, милый — ответил он, — теперь нашему брату, где хочешь, там и получай. Рабфаки, например, и прочие курсы.

— Да, погоди, есть специальное учреждение, называется «губотнароб».

— Губотнароб? — переспросил я. — А к кому там обращаться?

— К кому обращаться? Вот, чудак. Валяй прямо к самому главному. Приди и скажи: я из деревни явился, возьмите коня и обработайте. Тебя моментально на подходящие курсы и определят. Что за вопрос! Власть наша — нечего церемониться.

Зачем мне нужно было так долго раздумывать, — брат знал, что говорил. Даже назвал учреждение: Губотнароб. Правда, название это мне не нравилось, оно звучало тяжело, как немецкое слово «Кенигсберг», но я не проявил ни малейшей неприязни к этому названию. Бывают же плохие фамилии у добрых людей, почему же это удивительное учреждение, которое всех устраивает учиться, не может носить несколько странное название! Пускай называется, как хочет. Значит, так надо. Я теперь искал случая подготовить к моему решению родителей, и случай этот вскоре представился.

Дело в том, что наши отношения с Иваном Кузьмичом чем дальше, тем становились невыносимее. И каждое столкновение обязательно завершалось обоюдными оскорблениями. А случаи для столкновений подвертывались на каждом шагу.

Один раз я зашел к нему с деловыми бумагами. Дверь в сенцы была раскрыта, и прежде, чем войти туда, я остановился на крутой лестнице. Тут я услышал разговор его с чужим человеком:

— Третий день не евши, вот так и бегу, и бегу из Симбирской губернии, — говорил чужой осипшим голосом. — Днем хоронишься по лесам да по оврагам, крадешься по тропинкам, боязно: разные комиссии, комсомолы схватят — и пропала головушка… За хлеб, дядя, очень благодарствую. Господи, сердце от скуки разрывается, дома жена молодая… сенокос теперь. Погляжу на свои луга, и девай меня, куда хочешь, хоть голову с плеч. И когда все это, дяденька, кончится? Пойду, как бы чего не вышло. У вас председатель-то где живет?

— Тут рядом живет, — ответил Иван Кузьмич, — иди скорее. Погоди, я тебя задними воротами выпущу. Долго ли до греха.

Он вывел его за задние ворота и сказал:

— Иди по-за плетнями, а как очутишься на гумнах, так и свороти на дорогу, которая ведет к лесу, а там и передохнешь до темноты. На заре и бабу свою увидишь… До вашей деревни, смотри-ка, не больше тридцати верст осталось.

— Вот нашелся добрый человек, — зашептал тот и даже, кажется, заплакал, — а то ведь сторонишься от людей, как от злого духа. Большое тебе спасибо.

— Иди, иди, — заторопил его Иван Кузьмич. — Грех, он нас стережет. Люди заметят, несдобровать ни тебе, ни мне. Ведь председатель-то — я.

Чужой человек тихо и удивленно вскрикнул. Больше я ничего не расслышал. Чужак в солдатской гимнастерке промелькнул вдоль плетня, а потом и скрылся в коноплях. Иван Кузьмич пришел со двора, покрякивая, и, указывая на мои папки, спросил:

— Каковы наши дела, молодец?

— Дела, — ответил я ему, — из рук вон плохи. Коли сам председатель сельсовета дезертирам пристанище дает и путь кажет.

— Чего ты мелешь, — сказал он, глазом не моргнув. — Кума сын из Хмельной у меня сейчас был. Приходил за снадобьем — у матери нутро болит, трясовица. И что ни съест, то с души скинет.

— С какой поры сыновья твоего кума в красноармейском одеянии ходить стали?

— Ничего не поймешь, кто военный ныне, а кто нет. Смотри, я сам хожу в такой одежде.

И верно, Иван Кузьмич со времен революции ходил в защитного цвета гимнастерке, воротник которой он не застегивал и которую не подпоясывал. Я бросил ему бумаги к ногам и крикнул:

— Не буду я больше с тобой работать. Как хочешь, не буду.

А дома сказал за обедом:

— Иван Кузьмич тайно дезертиров привечает. Я могу с ним в историю попасть… Я не хочу государственным преступником быть и уезжаю учиться.

Мать вздохнула при этом. Она знала мой упрямый нрав, а отец, к радости моей, сказал:

— И лучше, Сеня, ежели ты сейчас уедешь. Скольким человекам на селе ты насолил, будучи комитетчиком. Хорошо, кабы они все это забыли. А если придет время, вспомнят? Ох, не приведи господь. Мне и то стыд за тебя: иду мимо тех людей, у которых ты хлеб отбирал, и глаза отвожу в сторону. Они шепчут: «Разоритель, разоритель».

Я начал к вечеру собираться. Положил краюху хлеба в котомку, приготовил лапти, чтобы в дороге не стоптать кожаных сапог. (А идти задумал пешком, поезда тогда ходили нерегулярно, сесть в машину стоило больших трудов.)

Я пошел в волость и о своем намерении рассказал Серафиме, а она мне и ответила на это:

— Теперь нам своих людей делать образованными до зарезу необходимо. Но куда ты поедешь? Сейчас, мой милый друг, самая горячая пора: рожь поспела, пожары деревню смучили, комсомол укреплять надо.

Я пожаловался ей на председателя, с которым мне зазорно работать.

— Тем более, теперь не пущу тебя в город, надо обновлять вам сельское руководство. Твоя первая в этом роль. Дивлюсь вашей идеологической несостоятельности: приезжают с фронтов люди ленинской закалки, а в сельсовете авантюриста держите. Первый попавшийся красноармеец лучше, по-моему, вашего председателя станет. Потом оставь себе в деревне смену, подготовь паренька по секретарской части. Вот тогда я погляжу, что с тобой делать, и только после этого дам мандат: «Отсылайте в распоряжение краевых организаций».

Я попенял брату с неудовольствием:

— Колчака били, Советы укрепляли в целой стране, а у себя на селе того сделать не можете, тоже вояки?

— Об этом мы позаботились, — ответил он спокойно.

— Так кто же теперь этого хитреца заменит?

— Я думаю, найдутся. Ведь на днях перевыборы.

Летом 1920 года перевыборы носили характер необычайный. Красноармейцы-отпускники с военной прямотой подошли к этому делу. Они сперва выяснили, как помогал председатель их семьям, и собрали об этом обильный материал от жен своих, родственников и знакомых. Открылись большие неожиданности даже для меня.

Вдруг на собрании брат Иван спрашивает Кузьмича:

— Когда присылали вам для красноармейских семей мануфактуру, соль и сахар, сколько из всего этого было утаено сельскими властями?

После долгих препирательств, сбитый с толку фактами, но нимало не сконфуженный, заведующий лавкой пояснил «суть дела».

— Все, что я взял, это не ваше, товарищи красноармейцы, — сказал он, — не ваше, а мое. Подавая списки в волпродком на родных ваших, я приписал девятнадцать семей лишних. Председатель скрепил это печатью, а я сумел у волпродкома выцарапать. А вам жалко, что ли? Все равно этих товаров в лавке не было бы, ежели бы мы не сжульничали.

— Действительно так, — добавляет председатель. — Степан — смышленый парень и чуть-чуть от этого покорыстовался. Что за грех, его работа канительная: поезжай, выписывай товар, привези, развесь его да еще ожидай неудовольствий. Другой на его месте больше бы себе пригреб. Никто своего не упустит.

Тогда сидящие с братом красноармейцы разразились хохотом, а за ними засмеялись и мужики.

— Наградить их надо, — раздались крики, — и послать в батальон «золотопромышленников». Это будет самое подходящее для них место.

«Золотопромышленниками» называли тогда тех, кто занимался очисткой выгребных ям в городах.

Так довелось мне расстаться со своим председателем, а за него в сельсовет провели Ивана. Вместе с братом нам работать не полагалось, и я стал обучать нехитрой механике секретарства соседку мою — Анну Краюшкину.

ПОЛНОТА ДРУЖЕЛЮБИЯ

Ум зреет в испытаниях, как хлеб на солнце, и характер распаляется в несчастиях, как сталь в огне. Жизнь — тренинг, кто его выдержит, тот будет годен.

Из частного письма

Лето 1920 года было засушливое: в безветрии над желтеющими полями танцевало марево, худой скот со впалыми боками уныло бродил по истоптанным лугам, прохожие по дорогам задыхались от пыли… Привычные опасения с каждым днем разрастались до невероятных размеров. Сибирь, Кубань, Кавказ и Украина были отрезаны от нас врагами. А хлеб нужен был не только армии и городу, но и для ближайшего обсеменения полей молодой республики, скорбных полей, изъязвленных кусками дикой целины, обескровленных чересполосицей и задушенных сорняками. Трава в лугах была малорослой, жесткой, скудной, лишь на сырых местах кое-где она поднималась до нормального роста. Гречу, лен, просо спалило солнце на корню. Скрюченные от жары овес и ячмень с низким стеблем и чахлым колосом шуршали при ветре, как сухая стружка. В горячей земле еле завязались вялые клубни картофеля. Надеялся народ только на рожь, поборовшую июльские жары и поспевшую ранее срока. Я помню, как в это лето тяжело было всем от угроз недорода. Мужики целые дни бродили по исхоженным тропам в полях, приглядывались к урожаю, растирали на ладони яровой колос и с сокрушением сдували с него еле завязавшееся и уже затвердевшее зерно. Ко всему тому отощал рабочий скот, опаршивел, а ветеринарная помощь была недостаточной, и для работ остались одни клячи, да и тех не хватало. А красноармейки, кроме того, не имели рабочих рук. Приближающаяся жатва, а вслед за ней и молотьба беспокоили всех день ото дня сильнее и сильнее. Сельсоветы тревожились еще и потому, что поля следовало нынче все обсеменить, по указу Ленина. Стон стоял: семян не хватит, рабочей силы недостанет, сладу с мужиками не будет. Иван каждый день собирал лошадников у ключа и уговаривал их «не прижимать безлошадный люд поборами за обработку земель», «снизойти к сиротам», «принять во внимание помощь красноармейкам». Лошадники молчаливо слушали, а когда речь заходила об обязательствах, начинались крики:

— Бери наши клячи да и работай на них сам. Бессловесная скотина есть не попросит, а не покормишь, так подохнет. А как же пропитать ее, ежели «не прижимать»…

— И мы своих лошадей держим последнее лето, а потом продадим. Безлошаднику лучше живется — без забот, без покоров. О нем государство заботится, а нас не спросят, есть ли корм для лошадей, годны ли бороны и сохи…

— Вот ты заладил песню, Иван: «обработать все поле — это наш долг», хорошие это слова, золотые слова. А вот чей долг — деготь нам дать, ремни, шины? Сбруя вся порвана… веревки, прости господи, и той нет… телега развалилась, а заколотить нечем. Ни одного гвоздя во всей округе, хоть плачь…

Уполномоченные деревень, теряясь, приходили в волсовет и просили «отставить их от дела», один был резон — «сладу с миром нету». Паника эта плодила уныние. Красноармейки толпились день-деньской в Совете, слезно моля помочь горю: сено гниет неубранным, рожь осыпается, лошади нет, подмоги ждать неоткуда.

Вовремя раздался призыв Ильича к горожанам оказать помощь сельскому хозяйству. Вскоре объявлена была в губернии «неделя помощи крестьянину». Советы, ячейки, комсомол, комиссия по оказанию помощи семьям красноармейцев — все было приведено в движение. Красноармейки сами обошли все дворы и переписали рабочий скот, инвентарь, сбрую. Обнаружат ли лишнюю борону — берут на учет, найдут ли новый сошник или ременные вожжи — поступают так же. Бывали случаи, когда хорошую сбрую хозяева припрятывали. Но от шустрых женщин ничего нельзя было скрыть: не обмануть бабью проницательность и хозяйственную память крестьянки. Лишних лошадей у кулаков отбирали на время.

— У тебя две лошади, а у такой-то старухи ни одной. Отдай ей лошадь на рабочую пору.

— Да что вы, господь с вами, в уме ли вы? — следовал ответ. — У меня крайняя нужда. Сено не вывезено, дрова из лесу не выбраны…

Находилась тысяча причин, а смотришь, и с одной лошадью хозяин управлялся. В это время все токаря, слесаря, кузнецы, плотники волости были мобилизованы. Земотделы отдали весь инвентарь, имеющийся на прокатных пунктах, совхозы предоставили свои мастерские для починки крестьянского инвентаря, агрономы и техники были направлены в деревню. Губсовнархоз — и тот отпустил сельским кооперативам все, чем был богат: точильные бруски, стеклянные бутылки, дегтярное масло, колесную мазь, конские ведра, бороньи зубья, сошники… Мужики воспрянули духом и показывали друг дружке предметы эти, собираясь у дворов и на завалинках. На улице пестрела бабья толпа: из сельпо несли отпущенные гублескомом половники, горшки, квашни, оконные рамы. Около недели село напоминало чистый базар, не смолкал говор, пересуды, бабьи «ахи» и возбужденные восклицания.

По всей губернии в «неделю крестьянина» срочно сжинали хлеб, возили снопы, скирдовали их, сеяли озимое, молотили яровое, кололи дрова, тушили пожары, осушали болота, чинили дороги, строили мосты, расчищали подъезды к водопоям, ремонтировали колодцы, перекрывали крыши, воздвигали заборы, перевозили постройки, точили плуги, проводили беседы, устраивали митинги, читали лекции, играли пьесы, декламировали стихи, пели песни и плясали… Это был праздник общего труда, единодушия горожан с поселянами. Фабрики, заводы, мастерские, железнодорожники, городские профсоюзы создавали бригады по уборке полей, вместе с ними засылали агитаторов в деревню, лекторов и артистов. В самый разгар страды работницы города собирали игрушки, куски клеенки, старые рубашки, скатерти, простыни, карандаши, картинки, краски, бумагу и отсылали их детям в деревню, а если были свободны, то привозили все это сами. Нередко фабричные девушки во время уборки устраивали ясли для красноармейских детей. А сельские бабы несли работницам в обмен на их подарки картофель, молоко, жмых и черный хлеб для ребятишек, оставшихся в городе. Всем руководил тогда губком. Он же высылал для инструктажа на местах «красные повозки». Украшенные плакатами и воззваниями, грузовые машины разъезжали по полям и деревням с агитаторами, граммофонами, плакатами, брошюрами. Бабы, девки, в одних рубашках, с серпами на плечах, ребятишки и степенные мужики окружали такую повозку при дороге, и тут начинался митинг. Темами призывов тогда являлись: оправдание хлебной монополии, борьба с дезертирами, кулаками и спекулянтами, ликвидация пожаров, отличная работа на полях, помощь красноармейским семьям и нетерпеливые надежды увидеть опрокинутыми Деникина и белополяков. Тут же на полосе разбирались неисчислимые жалобы крестьян, давались советы, делались распоряжения, инструктировались уполномоченные и комсомольцы ближних селений.

К нам красная повозка прибыла мимоходом, едучи в Арзамас. Помнится, сельчане приступали к жнитву самых дальних полос на участке, когда-то принадлежавшем кулаку Дряхлову. Раньше мужики брали участок этот в аренду, но, памятуя о том, что он «не свой», никогда его не удобряли. Этим летом рожь там была особенно низкорослая, очень уж скоро поспела, и все потому торопились сжать ее в первую очередь.

Шел, наверное, шестой час утра, не более того, то есть такое наступило время, когда жницы, поднимающиеся, как известно, до восхода, успели уже вдоволь наработаться и собирались завтракать у тощих суслонов. Огромное солнце уже припекало спины и обещало быть беспощадным. Жницы мирно перекликались по соседству, и голоса их вольно гуляли в утреннем воздухе.

Вдруг мальчишки, что нянчились на полосах с грудными ребятами, враз закричали: «Едут, едут!» — и тотчас же кинулись на большую дорогу. По этой дороге когда-то гоняли прасолы скот из поволжских степей, полиция водила арестантов и политических ссыльных, по ней же во времена оны скакали чиновники на почтовых, устраивались крестные ходы на Нижегородскую ярмарку и по ней же отправляли солдат на войну. Дорога эта рассекала Россию от Прибалтики до Сибири, и девушки наши пели под гармонь:

Сормовска больша дорога

Вся слезами улита.

Вся слезами улита —

По ней ходят рекрута.

При железнодорожной ветке она заглохла, заросла, захирела, зато с революцией воспрянула вновь, была добротно утоптана и обжита настолько, что пыль с нее поднималась вслед за пешеходом клубами.

Повозка въехала на сжатую полосу, вся увешанная плакатами, изобличающими врагов фронта и тыла, и лозунгами, призывающими помогать семьям бойцов, Молодой человек в рубашке из мешковины поздравил нас с началом жатвы и уверил в том, что город всегда готов помогать деревне, потому что враг общий.

— Помните сентябрь, — так закончил он речь, — сентябрь восемнадцатого года: чехословаки завладели Поволжьем. Белый террор избрал жертвой мозг народа — Ленина. Обыватели пели отходную революции. Но выжили большевики. Помните сентябрь девятнадцатого года: Деникин у Тулы, в опасности орудийные и патронные заводы — руки Красной Армии. Теснила казацкая кавалерия. Но — порыв, и Деникин бежал оттуда. Через всю Украину гнали его наши полки. Дон и Кубань под советской рукой и Черное море — наше. И тут мы выдержали. Теперь опять сентябрь на носу. Еще одно усилие — и Врангеля с белополяками сдует ветер революции. Каких врагов мы только не били? Богатыри у нас, а не солдаты!

Потом паренек сошел с машины и сразу был взят бабами в полон. Раньше всего красноармейки из деревни Хмельной жаловались на уполномоченного, который распределял траву по скоту, а не по едокам, и тем обидел бедноту. Дело там доходило до драки, красноармейки требовали сено, уже собранное в копны, переделить по едокам. «По поголовью скота или по едокам?» — был проклятый вопрос тех лет. Парень все, что надо, выспрашивал, быстро вошел в курс дела и дал обещание съездить на место.

Взгляд его неожиданно упал на ребенка, ползающего по полосе и разоряющего мышиные гнезда.

— Почему он один?

— Мать жнет, а нянчиться с ним некому.

— Я вижу, что много здесь грудных ребят и малых, снующих около взрослых. Где члены комиссии по оказанию помощи красноармейкам?

Я выступил вперед, взяв за руку Анну Краюшкину.

— Стыдно, братцы, — сказал парень, — стыдно вам держать ребят на такой жаре!

— Нешто мы это? — ответила Анна, не поняв сути дела.

— Мы думали о яслях, — вмешался я, — но ничего нет, ни белья, ни пеленок, ни рубашонок.

— Удивительно, как это попы все находят? Я видел целую процессию подле колодчика и новую часовню. Кирпичей нет, а часовни растут. Слухи о чудесах плодятся день ото дня. И монашки в новых рясах ходят. Так извольте найти материю для яслей.

Вместе с эпидемией тифа, вздорными слухами о гибели наших армий развивалась в ту пору и эпидемия чудес. При засухе и недороде воспрянул церковный люд и заново пустил в оборот седую легенду о «наказании божеском». На полянке у ручья, в том месте, где находился колодчик Лисья ямка — излюбленное пристанище в грибную пору, — в одно лето возникла часовня и сруб. И уже висела старая черная икона «новоявленной божьей матери». Ее выловил кузнец Петров, которому она «явилась», когда он шел с сенокоса. «Петр, веришь ли в бога?» — вдруг послышалось ему. «Верю, — ответил он, — но только боюсь о том сказывать, ругаются в сельсовете». «Погляди в колодец и испей из него, страх тебя минует, и многое откроется». Тут он вот и поглядел в колодец, и увидел икону, и выловил ее, и обрел смелость, и «исполнился духа свята». С той поры на базарах рассказывал он всем об этом чуде. И летела крылатая легенда через леса, луга, и копилась деньга в церковной кружке у Лисьей ямки. Каким-то образом очутился там же большой и черный камень, якобы лечебного свойства. Старухи отбивали кусочки камня, уносили их за щекою домой и хранили в потайном месте за образами.

— Что это у нас под носом за чертова Мекка! — воскликнул секретарь волкома, когда я рассказал ему о сетованиях инструктора с «красной повозки». — Что там за «артель» в монастыре? Странное губсовнархоз выбрал себе место для кустарей… Посмотрите, ребятушки.

Монастырь занимал живописную часть села Малая Пица. Чистенькие и опрятные кельи, полукругом разместившиеся около церкви, утопали в зелени. Деревянная ограда в кустах сирени и акации опоясывала монастырь. Это прибежище «нищих духом» недавно имело богатые приношения, торговлю шерстяными товарами и лесные угодья.

Нынче в монастыре выглядело все, как раньше. Благообразно и чинно двигались там люди, опрятно выметались тропы к кельям, аккуратно служились панихиды, крестились там истово, по-старому. Только новенькой была вывеска на воротах: «Женская кустарная трудовая артель по выработке текстильных изделий».

В 1920 году губсовнархоз наскоро открывал, где только можно было, всех видов «кустарные артели». Никто их не снабжал сырьем, никто их и не контролировал. И под советскими вывесками во всю мочь процветали разные виды кабального труда. Одним словом, это мы хорошо знали, и вывеска нас нимало не смущала. Сперва мы пошли разыскивать «заведующую» этой «артелью». Мы нашли ее у крылечка монашеской кельи. Она бросала курам размоченные корки хлеба. То была женщина лет под сорок, с энергичным и проницательным взглядом, без единой морщины на лице, стройная, высокая, красивая. Особенно поражали белизной ее руки. В деревне да в рабочую пору, когда все ходили огрубелыми от труда и сожженными солнцем, видеть такие руки было очень обидно. Это была игуменья бывшего монастыря Лизавета, одетая по-дачному в светлое ситцевое платье, которое в просторечье называлось «татьянкой».

Увидя нас, игуменья спокойно поставила миску на крылечко, вышла к нам навстречу и твердо, по-советски поздоровалась первая.

— Здравствуйте, товарищи, — сказал она, — кого изволите спрашивать?

— Игуменью, — сказали мы все сразу.

Лицо ее приняло деловое выражение.

— Ведь монастырь давно нарушили, — ответила она. — Новая власть не терпит тунеядцев, и монашки работают, как и все: вяжут, шьют… Какая же в наше время может быть «игуменья»!

Мы поведали ей цель нашего прихода и попросили выделить кое-что из запасов «артели» для яслей. Она изумленно пожала плечами.

— Где нам взять? Мы трудящиеся. Наша артель зарегистрирована и властям хорошо известна. Вяжет два-три дня бедная женщина пару чулок, продаст ее, тем и кормится. Вы не туда, милый, попали.

— Мы видели дорогие рубашки и разные материи на венчиках икон, которые жертвовались богатыми в церковь, — сказала Серафима. — Мы знаем, что бабы холсты вам носят, не лучше ли отдать их для сирот и красноармеек, которым надо в поле работать. Зачем сатиновым отрезам на иконах висеть? Святым и без них не зябко.

Из келий выглянули монашки. Черница, с лицом гадалки и мудрицы, по-монашески одетая, подошла к нам, смиренно и низко поклонилась Лизавете, на что та ответила «здравствуй».

— Нуждаются ли угодники в одеяниях или нет, — сказала монашка, видимо поймав конец нашего разговора, — на то уставы писаны. Что в них указано, то непреложно. Закон — его же не прейдеши. А мудрости этой никому не понять. А умному бог дает.

Лизавета резко повернулась к ней спиной, и та разом смолкла. Но искра была уже брошена на сухой костер нашего нетерпения.

— Вам бог дает? За что, в таком случае, мы богом обижены? — горячась, заговорила, Серафима. — За что обнес он нас на земном пиру? Вам бог дал, а нам только посулил? Интересная арифметика. Кому акафисты поют. «Радуйся, невеста неневестная», а нам все только: «Не рыдай мене, мати…»

— Вы напрасно с бестолковой старухой разговариваете и горячитесь, — сказала Лизавета. — Заведующая артелью — я! У меня бумаги есть, и на них комиссарова подпись.

Она увела нас в келью, чисто прибранную, и подала Серафиме пачку аккуратно сложенных бумаг. Это были задушевные записки агентов продкома, командируемых в уезд. Там излагались просьбы «приютить бездомного человека» или «дать ночлег в гостеприимных кельях трудовой артели». Попалась нам также тетрадка, в которой отмечалась каждая услуга, оказанная игуменьей командируемым, скрепленная их подписями с развязными изъявлениями благодарности. А лица тут были всякие: кооператоры, работники земотделов, лесничии… «Все — комиссары», — так выразилась игуменья (тогда всех советских работников без разбора называли «комиссарами»). В народе ходил слух, что подобного рода «комиссары» не переводились у монашек, и мы поверили теперь этому.

— Это — ваше интимное и частное дело, и нас оно не касается, — сказала Серафима, подавая бумаги.

На лице игуменьи выступила краска стыда.

— Скажите на милость, может быть, вас вот это касается? — ответила Лизавета ей в тон, подавая бумажку с печатью губтекстиля.

Она вынула ее из-за иконки. Это был ответ учреждения на запрос о разрешении организовать трудовую артель. «Организовать» таковую, видите ли, благосклонно «разрешалось».

Серафима скомкала эту бумажку и выбросила в окошко.

— Вы поплатитесь за это явно антисоветское деяние, голубушка! — вскричала игуменья. — На бумаге советский герб обозначен и подписи, да, собственноручные подписи высокопоставленных особ.

— Знаем мы этих высокопоставленных лиц, — ответила Серафима. — Они бумажки пишут, приказы строчат, а кому строчат, того не знают, на места не ездят и последствиями своих «разрешений» тоже не интересуются… Знаем мы этих лиц.

В куче книг и бумаг, сваленных в чулане, мы нашли альбомы архиерейских портретов с трогательными надписями. Мы бросили альбомы игуменье на руки, и в это время на пол вывалился журнал с фотографиями революционеров. То были деятели дореволюционной России с обозначениями фамилий, имен и рода деятельности. На самых последних страницах разместились портреты Якова Свердлова и Семашко. Надо думать, что монастырь до революции был отделением сыска.

По-видимому, и сама хозяйка не ожидала, чтобы подобные альбомы могли у нее сохраниться, потому что она вдруг утеряла спокойствие, страшно побледнела и забормотала растерянно, пряча от нас альбомы за спину:

— Это кто-нибудь из проезжих оставил. Это сохранить придется. Это — важная вещь…

— Очень странно, чтобы альбомы, изготовленные в синодальных типографиях, оставлялись проезжими, — сказала Серафима. — Сударыня, покажите нам ваши более укромные места.

В сундуке скопился ворох писем, любовно перевязанных ленточками. От них пахло нафталином и тонкими духами. Одно из них, помнится, начиналось так: «После ночи, проведенной с тобою в «Италии»…»

— Мы к этому не питаем интереса, — сказала Серафима и поморщилась.

Потом она приказала захлопнуть сундук с письмами и оставить его хозяйке.

Под монастырской церковной сторожкой оказался склад ржи. В алтаре под аналоем лежал сундук с офицерским обмундированием, столовое серебро, хрусталь, персидские ковры… В церковном притворе хранилось несколько сундуков кулацкого имущества, штуки красного товара, крестьянский холст — приношения сердобольных старух. Всего этого на ясли хватило вполне.

Потом мы ходили по избам и переписывали ребятишек, которые не давали матерям работать в поле.

Не могу забыть одной сцены. Закоптелые полати в избе, стол — вот вся мебель, даже лавок нет, два подслеповатых окна, заткнутые тряпьем так, что в избе полутемно даже при солнечном дне. Пол из кругляков и не струган, если пойдешь по нему босой, испортишь ногу. Под шубой в углу спал ребенок.

— Что с ним? — спросил я.

— Да вот послал господь за грехи. Дочка мается оспой вторую неделю.

— А к доктору не возила?

— Что ты, родной, как же можно? Разве доктор поможет, ежели это от бога.

Я пошел в угол и увидел, что шерстинки шубы впивались в оспенные струпья ребенка.

— Шуба, тетка, разъедает тело девочки, — сказал я. — И кроме того, надевая шубу на плечи, ты сама можешь тоже захворать.

— Полно, молодец… ты в бога не веришь, оттого и говоришь так. Спроси-ко Агнею. Агнея знает.

Мы дали девочке белье и приставили к ней дежурную.

Вскоре все здоровые дети были собраны в ясли. Две девушки из Сормова руководили ими. Женщины приходили толпами смотреть на своих ребятишек, которые копались в песке подле школы или бродили в самом здании под наблюдением дежурной.

— Уж так хорошо, лучше не придумать. Верно: все мы одной руки пальцы, — говорили бабы.

Девушки устраивали с ними воскресники по очистке изб от грязи, ограждали от эпидемий, которые косили тогда людей нещадно. Завели изоляционные избы для больных сыпняком и за больными ухаживали.

Идея «воскресников» прочно тогда вошла в быт. Бедным вдовам и сиротам и многосемейным красноармейкам урожай убирали «всем селом». «Неделя крестьянина» — этот всесоюзный «воскресник», таким образом, явилась школой единения рабочих с крестьянами (положили почин им железнодорожники). Хорошо помню, железнодорожники тогда отчисляли деньги в пользу «недели крестьянина», проработав сверхурочно, служащие из волости прислали отряд по уборке урожая, целыми заводами жертвовали зарплату на ремонт сельхозорудий, горожане-добровольцы уезжали в деревню косить и жать. По Волге путешествовала плавучая мастерская для починки сох, плугов и телег, швейники штопали одежду, сапожники чинили обувь, губкомтруд прислал в деревню мастеровых: печников, шорников, тележников — всем было дело. Даже дети — и те создавали отряды по сбору шишек для самоваров.

Церковные служки ставили нам поперечины, они затягивали по воскресеньям обедни, читали длинные проповеди, выписывали одну за другой «чудотворные иконы», которые переносились на плечах неистовыми старыми девами. Особенно тщились они развенчать тогдашний обычай советских органов — награждать новорожденного мануфактурой, которую, как известно, взять было неоткуда. Долго и упорно сеялся в деревнях слух, что ситец выдают не даром, что за это с пеленок записывают ребенка в коммунисты, и как только он подрастает, его отнимут у матерей и «сдадут в коммунию». В некоторых деревнях поэтому были своеобразные «мятежи», бабы отказывалась от мануфактуры и требовали, чтобы новорожденных не вносили ни в какие списки. Комсомольцы дневали и ночевали в районе, разъясняя, убеждая, а кое-кого и устрашая. Надо было везде поспевать, где заводился вредный очаг: на дорогах ли, в полях ли, на случайных ли сборищах.

Кончалась жатва, и поля покрылись суслонами, крестцами, бабками в зависимости от того, где и как любили складывать снопы. Дожди все еще не выпадали, и проезжающие по дороге поднимали целое облако мельчайшей пыли. От безветрия она оседала на том же самом месте. Земля потрескалась, трава порыжела. Воздух пропитался гарью, был необычайно сух, зноен и мутен. Вторую неделю безостановочно горели леса, а тушить их было некому, — горизонт заслоняла дымовая завеса, она была недвижима и день ото дня становилась мутнее. За нею плавало обесцвеченное солнце. Леса губили неуемные дезертиры. Ночью они зажигали костры и не тушили их, когда уходили на другое место. По сухому насту из прошлогодних листьев и валежника огонь сперва шел низом, потом подбирался к стволам сосен, обжигал их, и начинало полыхать. Вскоре обугливались стволы, трещала, пылала и гибла древесина, вспыхивал можжевель, и огонь выедал в бору огромные пространства, методично углубляясь в чащу. Население волости задыхалось в опаловом дыму, ругало «окаянную свору», а поделать ничего не могло. Бандиты, жулики, кулаки, супостаты всяких мастей и разновидностей озверело жгли тогда и в городах склады, фабрики, дома, так что люди по ночам дежурили у ворот; а в деревнях — скирды снопов, стога сена, амбары, овины. Деревянная Русь пылала то там, то тут. Президиум ВЦИК опубликовал тогда тревожное письмо ко всем губисполкомам:

«Товарищи! Едва несколько налаженное неимоверными усилиями миллионов тружеников народное хозяйство республики вновь находится под угрозой… Пожары стихийной силой уничтожают леса, торф, болота, запасы топлива и строительные материалы. Огонь подбирается к складам, погибает неубранный хлеб, сгорают целые селения».

Сама чека отдавала тогда грозные приказы по борьбе со стихийными бедствиями и посылала стрелков в села и деревни для вылавливания поджигателей и организации крестьянства. Были созданы и волостные комиссии по борьбе с пожарами, в каждой деревушке имелся ее уполномоченный. Хорошо помню, как мы проверяли каждую ночь сельский караул. Один человек дежурил на колокольне, обозревая оттуда село, другой — на выгоне, охраняя овины в сараи, третий безостановочно ходил по самой улице, ударяя в колотушку. Сено, солому, костерю, тряпье держать во дворах было запрещено. Остерегались курить табак подле строений. И все-таки пожары не унимались. По вечерам на горизонте занималось зарево, затем показывалось пламя, прямое, как у свечки. Мужики грудились тогда у изб и гадали, какое же сегодня горит селение. Гуторили, прикидывали в уме, сокрушались и расходились по домам. А лесные пожары, да еще во время жатвы, когда все работали в поле, лесные пожары несли неотвратимые бедствия. В газетах описывались случаи, когда пламя по торфянистой почве внезапно подбиралось к сараям, овинам и пожирало целые селения. «Неделя крестьянина» и этому положила конец.

Волостной отряд комсомола вызвался тогда руководить борьбой с бедствиями. Армия наша была юна, малоопытна, но готовность к жертве, внутреннее горение, неутомимое мужество превозмогали все.

Немало среди нас было юных девушек, дорогой они по-детски шалили и, оглядываясь по сторонам, хватали тощие стручки гороха с полос и прятали их в фартуки. Скрипели телеги на немазаных колесах, звенели пилы и ведра в телегах, хрустел песок под колесами. За нами двигались пожарные машины, как разбитые корыта, и дроги с бочками и баграги. Мы ехали мимо железнодорожного полустанка. Тлели старые шпалы подле рельс, на них ребятишки пекли речных раков. Прохладные кусты березняка, в которых путники укрывались раньше от солнца, жутко выгорели. В лугах почернела, окаменела и потрескалась земля, от нее пахло пепелищем. Огонь въелся в почву и роился там в торфяниках. Смотришь — чуть-чуть курится земля, а подойдешь, тронешь ее лопатой, и дым повалит гуще и сильнее. Огненные прожилки вдруг обозначатся в почве, как золотые нити. Не трещали кузнечики, не резвились бабочки, даже комаров и тех не было видно.

Мы остановились на поляне при дороге. Черная стена оголенного, обугленного леса глянула на нас неприветливо. И трава поблизости была вялая, и земля горячая, и деревья унылые, и воздух прогорклый. Опасно было подходить к пожарищу. Вдруг с высоты огромной вершины сыпалась вниз уйма золотых запятых, они чернели на лету, по мере приближения к земле. Среди методичного треска сосновых веток иногда зачинался необычный шум, схожий с шумом водопада. Это огромное дерево, все обугленное и уже подгоревшее снизу, стремительно валилось на землю, взметая гарь и тяжело при этом охая.

— Эй, берегись! — кричали тогда друг дружке мужики, спокойно стоя поодаль и прекрасно видя, что дерево никому не угрожает.

В руках у них были топоры, лопаты, пилы, но сами они только «отбывали положенный срок работы».

— Почему вы стоите? Какому угоднику празднуете? — закричала им Серафима. — Тушить надо. Где у вас старшой?

Вышел длинный, как жердь, мужик, с клюкою в руке, поклонился Серафиме вполпояса. Та его спросила:

— Чего вы ждете?

— Ливня хорошего, матушка.

— Какого ливня? Почему ливня?

— Окаянную эту силищу — огнь поедающий, иначе ничем не возьмешь. Одно слово — божеское наказание. Горит тебе и горит. И когда только его провал возьмет. Дай-ко, господи, придет вот тучка, покропит землицу вдоволь, все зальет разом.

— А если она не придет да не покропит?

Мужик развел руками:

— На то божья воля.

— Молчать! — оборвала его Серафима. — Вас сюда с бедствием выслали бороться, а вы божьей воли ждете. Евангелие цитируете перед лицом народных бед. Стыдись, борода! Ты какого сельсовета?

— Арманихинские мы, девка, из деревни Изюмово.

— Я передам председателю, как ты тут, сложа руки, прохлаждаешься, бога хвалишь, народ мутишь. Рыть канавы! Понял? Окружить ими пожарище. Прорубайте смелее просеки.

Она пошла первая к огню, за ней последовали мы, за нами поплелись и мужики. Чем ближе к пожарищу, тем становилось все труднее. Жаркая мгла окутывала стволы деревьев, ползла к березовой роще и портила ее буйную листву. Все время приходилось смахивать слезы с глаз. Люди кашляли, спотыкались и громко суесловили. По хвойному пасту, густому, сухому и податливому для огня смело ползли позади пожарища мелкие червяки пламени, они выедали на своем пути все живое, оставляя позади себя плешины обугленной почвы. Рукой подать было до массива соснового строевого леса. Следовало перерезать дорогу огню. Повернувшись спинами в сторону пожара, мы стали пролагать неглубокую канаву. Голубой дымок курился у нас под ногами и залезал в нос, горло, уши. Одуряюще пахло сухой разрытой хвоей и дымом. Мы глотали удушливый этот воздух и сплевывали.

Мимо нас пронесся мужик, на ходу подпрыгивая и крича. На его лапте извивались струйки огня, портки тоже занимались. Опрометью он бросился в чащу кустарника и стал кататься по земле и корчиться. Вслед за ним вырос перед нами бородатый человек с клюкою — старшой.

— Огонь подползает еле зримо под ноги, у мужиков лапти горят, — сказал он Серафиме. — Дозволь отступить. Этого лесу у господа-бога прорва, десятиной выгорит больше, десятиной выгорит меньше, нам один барыш. Вырастет, дай только срок. Притом же — жара несусветная, дым в самую глотку, окаянный, лезет. Ослобони…

— Лить им воду под ноги! — раздался голос Серафимы.

— Воды не напасешься…

— Стать цепью к ручью!

Ручей находился в болотистом месте за полкилометра от стоянки, из него таскали ведрами воду и поминутно лили в машину. Угрюмый шум струи, падающей на мягкую хвою, сливался с треском объятых пожаром веток. В отстоях опаловой мути мелькали шустрые девушки. Намокшие их платья прилипли к телу, волосы беспорядочными прядями спускались на глаза. Девушки неумело, но старательно ковыряли тупыми лопатами землю, а отступать не хотели.

Лес истлевал при безветрии спокойно и медленно. Дым клубами застаивался в лощинах, собирался под ветками еще здоровых дерев и сбивал нас с пути. Особенно он густ был в том месте, где пролегла граница соснового бора и рощи и куда перебрались мы вскоре вырубать просеку, чтобы оборонить молодой березняк. В роще по-за глушинам, в застени — траве приволье, и низом огонь не мог туда ворваться, зато обугленные сосны, падая, обрушивались на нежные ветки березок и поражали их огнем. Мгновенно кожа молодого деревца бурела, коробилась и вдруг ярко вспыхивала. Струи огня пробегали по коре березки и обжигали ее древесину. Надсадно было видеть, как сминалась огнем красивая листва, тут же превращаясь в стаю черных мотыльков, крутящихся в воздухе. Роща была вовсе молоденькая и тянулась на десятки километров вдаль, огонь для нее особенно был опасен. Эту рощу отстаивали бабы. Бабы, они больше всех деревьев любят березу, сколько про нее сложили песен, и еще будучи в девках, когда водили хороводы, то пели: «Во поле березонька стояла». И не про нее ли говорят мудрые старухи: «Де береза крик унимает, свет наставляет, больных исцеляет», то есть дает деготь, лучину и бересту. Бабы старательно вырубали просеку, чтобы вовремя отгородить рощицу от полыхающих сосен. Березки были молодые, тонкие и не очень частые, — рубить их было легко. И просеку нетрудно было бы проложить, если бы жара позволяла спокойно работать, если бы дым не ел глаза, если бы все имели топоры и пилы и если бы их кто-нибудь поточил. И все-таки бабы очень усердно тяпали тупыми топорами по нежным стволам березок, которые, накреняясь, исступленно вопили, затем с шумом валились и застывали вершинами на ветках соседних деревьев. Долго и старательно бабы дергали одну из берез за комель, чтобы повалить совсем. Мы кинулись помогать женщинам. И вмиг дерево свалилось и улеглось в ряд с другими. Косматые, потные, в одних рубашках, подпоясанные веревками, бабы остановились и глубоко вздохнули.

— Умаялись, жарко? — спросила их Серафима.

— Русская кость тепло любит, — ответила бойкая молодуха.

— Споро работаете, сердце радуется, на вас глядючи, — похвалила их Серафима, которой веселый ответ бабы очень понравился. — Согласие есть в вас, все, как одна.

— Эх-ма, девонька… мы народ деревенский, а деревенский народ нерасторопен до зачина, а как зачнем — только держись. Эвон сколько нас — полк. И все — Аринушка Маринушки не хуже.

— Дружно возьмемся, так что угодно одолеем.

— Согласие стоит богатырства. И раз господское добро к нам перепало — учись сохранять его: на счетах прикидываешь, так рукава засучивай.

Вдруг затрещало недалеко от нас, и можжевелевый куст вспыхнул весь сверху донизу, образовав сплошной язык огня, сразу, впрочем, сникший. На месте буйно-зеленого куста вмиг возник почернелый скелет жалкого деревца. Бабы встрепенулись.

— Аринка, — закричала наша молодуха и бросилась бежать в ту сторону, — тащи пилу скорее, березы здесь матерые.

И она исчезла за кустами березняка, проворная, неистощимо веселая и на редкость здоровая.

Глухо тяпали топоры, лязгали пилы, стонали молодые березки, подрубленные под корень, потрескивали горящие сосны рядом, к этому общему сплаву звуков примешивались еще вскрики баб и упорные их вздохи. Широкая просека, устланная поваленными белоствольными березами, отъединяла рощу от пожарища и не пускала огонь в глубь лесного массива. Иногда на пути нашем попадались стройная липа, жесткий клен или статная красавица рябина. Рябина, она вся горела, пылала багряным пламенем своих осенних красок. Бабы оглядывали ее пышное убранство, дергали за густую наливную кисть, не решаясь сразу поразить дерево топором. И только после этого раздавался сокрушенный возглас: «Эх, под ярусом, ярусом висит зипун с красным гарусом», затем всаживалось лезвие топора под корень, баба валила рябину и потом долго глядела на нее с материнским участием. Под березками в траве натыкались мы на целые семьи березовиков. От бездождья они все уже были тронуты червями. Мы отрывали у них шляпки, менее пораженные, и клали их на догорающие стволы сосен и затем ели на ходу, обжигая руки и губы.

На нашем пути оказался овраг, заросший мелким осинником, кустами орехового дерева, ракитника и волчьих ягод. Огонь, идущий по оврагу стеной, наступал на эту растительность и быстро сокрушал ее. Уже половина оврага была пустынна. Деревца, обглоданные огнем, напоминали нам останки разрушенного частокола. Следовало перерезать овраг широкой просекой и перегородить дорогу пламени. Между прочим, овраг был полон дыма, который делал кусты еле различимыми. Бабы на момент остановились.

— Вперед, вперед, — крикнула Серафима, и комсомольцы, окутав рты кто чем мог, полезли вниз, цепляясь руками за кустарник. За нами тронулись и бабы.

Вдруг в глубине оврага раздался тревожный бабий возглас. Наши комсомолки тотчас же бросились туда. Суматошный говор нарушил тишину леса, разобрать ничего нельзя было. Вскоре на обозначившейся просеке оврага показался мужчина в кольце девушек, державших топоры и пилы наготове. Мужчина шел, точно деревянный, вобрав голову в плечи, боясь повернуться. Марина вела мужика за собой, держась за подол кумачовой рубахи.

— Где тут главная из вас комсомолка? — сказала Марина и подвела его к Серафиме. — Вот тебе злоумышленник. Я была в кустах по своей надобности и увидела: переносит он огонь с места на место и плодит его. Нагребет сухой листвы, пучок этот зажжет и бросит в мелкий валежник. У меня сердце заполохнуло в груди. Я подкралась к нему да цап-царап. А он, окаянный, силач, меня под себя подминает. Ладно, подмога вовремя явилась.

Мужик спокойно и тупо слушал, не поднимая глаз. Он был бос, одет в солдатские штаны, состоящие из одних заплат.

— Ты чей? — спросила его Серафима.

Мужик молчал.

— А это из села Лисьи Ямки, — сказала Марина за него. — Сын мельника. Водяная мельница у отца на всю округу слыла, а нынче передали ее в Совет. Отец его по мятежному делу запутан, а сын вот государственное добро крушит. Сын в отца, отец в пса, а пес в бешеную собаку.

— Не осознал… — глухо выговорил пойманный и мрачно оглядел нас.

— Чего не осознал?

— Не осознал греха… по темноте я… отпусти… больше не буду, бес попутал…

— Отсеки собаке хвост, все-таки не будет овца, — сказала Марина, — таких в холодные страны отправлять надо. Там проветрится.

— Отпусти, отпусти, — повторил он опять, — какой тебе толк: обездолят человека, засудят — и нет его… отпусти… сделай божескую милость.

Он упал на колени и стал ловить руку Серафимы.

— Иди, иди, — встрепенулись бабы, — в волости разберутся. А комсомол тебе не на то дан, чтобы прощать.

Поджигателя мы отправили в милицию.

Около недели комсомольцы волости провели в схватке с огнем, они остановили его, организовав окрестных крестьян и заразив их примером мужества. Ободранные, с глазами, распухшими от дыма, с осипшими голосами, обожженные, раненые, измученные неустанной работой, но не потерявшие бодрости, общего согласия и готовности к новому делу, мы возвращались восвояси на откормленных лошадях, которым одним только нечего было делать на пожаре и которые привольно паслись на нетронутых лесных полянах. Хлеб по волости весь был сжат и скошен, привезен на гумны и заскирдован. Кое-где уже приступили к молотьбе. Общее согласие народа превозмогло все опасения маловеров.

В ту пору мы не доехали до волости. В бывшем имении земского начальника Фиалковского, а теперь в совхозе «Заря новой жизни», приезжие артисты давали представление. Мы увидели народ подле ограды и огни в саду и услышали возбужденный говор. Всей ватагой, какими были, такими и ввалились мы в сад. Публика сидела на цветочных клумбах парами, и ребятишки примостились на липах. Мужикам осталось место под липами на скамейках, на которых когда-то сиживали гости земского начальника. Я помню этого земского начальника. По его приказанию выгоняли наших мужиков заравнивать ухабы на дорогах, по которым собирался проезжать архиерей Иоаким. Ставленник высокородного авантюриста и распутинского выкормка, губернатора Хвостова, — изувера, мракобеса, черносотенца, главаря «истинно русских» людей, земский начальник старался угождать благодетелю во всю мочь и притеснял мужиков нещадно. Зная, что этим понравится губернатору, он следил, например, даже за тем, чтобы свадьбы игрались на селе по всем правилам старорусского обычая. Один раз ему не понравился свадебный обряд, и он угнал домой невесту, жениха велел раздеть и выпороть, а сам стоял в это время на балконе и пил чай. Знаменитый балкон! Подле него простаивали мужики на коленях целые часы, моля о выдаче паспортов; он же и служил на сей раз сценою деревенского спектакля.

Представляли что-то из Шекспира, словно бы «Гамлета» — тогда на меньшем не мирились. В кустах трещали кузнечики, доносился плеск воды с прудов, — там катались девушки на плотах, — а над нашими головами висела серебряная луна, огромная и белая, как мытая репа.

Быть или не быть? Вот в чем вопрос!

Что благороднее: сносить ли гром и стрелы

Враждующей судьбы, или восстать

На море бед и кончить их борьбою?

— Тебе, — сказала Серафима, — надо ехать завтра же. Получай мандат. Ты командируешься в распоряжение краевых организаций. А там они увидят, что тебе надо. Ждать нечего, основное сделали, город нам помог, а время не ждет. Притом же у тебя, я слышала, заводятся какие-то шашни.

— Это правильно, — согласился я, не умея понять, почему должен был отъезжать завтра же. — Заводятся шашни. Раздумывать нечего, мы не Гамлеты.

О ВЫ, ЗВЕЗДЫ!

Но если бы я мог еще что-нибудь сделать, — я бы удовольствовался романсом, конечно, я желал бы хороших слов… например, что-нибудь в таком роде: вы, звезды, о вы, звезды!

И. Тургенев

Я вдруг почувствовал, что не увидеть Веру перед отъездом — это огромное и, может быть, непоправимое несчастье. Это желание выросло во мне до мучительных размеров. Весь остаток дня я томился и грустил, а когда вышел на улицу, луна уже стояла над нашими поветями, большая, серебряная, чистая. А небо было ясное, светлое, а вечер — теплый и тихий. Косые тени легли на дорогу, и воздух был настолько чуток, что из соседнего селения доносились до нас возгласы девушек на околице. Вскоре все приняло на селе отпечаток легкой сказочности. В такие вечера и гармоника звучит иначе, и шепот девушек за углом, и ржание загулявшегося жеребенка. Я был растроган до слез, и мне чудилось, что, если я не увижу Веру, сердце мое разорвется. Ее певучим вкрадчивым голосом, казалось, напоен был воздух.

Несколько минут спустя я сидел с непринужденным видом у Прасковьи Михайловны, хмурился и подчеркнуто строгим голосом говорил:

— А чего мне здесь жалеть? Здесь меня ничто не трогает… Раз я задумал учиться, то уж ничто не остановит, даже если бы что и могло остановить. Нет, остановить меня ничто не может. Теперь только и думаю об ученье, честное слово… Если бы даже что и трогало, все равно не остановит…

Я намеренно зевал и прикрывал рот ладонью. Видно, делал это я не очень удачно, видно, я выдавал невольное свое внутреннее волнение, потому что добрая учительница с выражением соболезнования на лице сказала мне:

— Конечно, тебе ничто не мешает учиться… А теперь пойдем к Вере в сад, простимся с ней. Может быть, век не увидишься… со знакомой.

Сердце мое перестало биться. Я отвел взор в угол и ответил сдавленным голосом:

— Сантименты эти не по мне, зачем с каждой прощаться?

Учительница с материнским сожалением вздохнула.

— Как хочешь, — сказала она, — Вера обидится.

— Хорошо, тогда придется согласиться. Я не хочу оставлять по себе неприятных воспоминаний.

Прасковья Михайловна вошла в палисадник к Вере и поглядела через открытое окно в ее комнату. Потом позвала Веру. Никто не отозвался. Тогда мы прошли в сад, полный теней, яблочных ароматов и вечерней свежести. Сад был очень большой, совершенно заброшенный, вернее сказать, дикий. Вдоль изгороди росла густая стена акаций, черемухи и сирени, в защиту от воров. Бывало, мы умудрялись пролезать сквозь эту чащу, пока поп не завел себе злую собаку, которую он ночью пускал вдоль проволоки, протянутой у забора. Эта собака вселяла в нас ужас, воровство прекратилось. И долго та собака тревожила воображение ребят. Все были убеждены, что она «ученая» и «за версту вора чует». А на самом деле собака та была старая, глупая, слепая, все время спала и вскоре издохла. Иногда сам поп караулил сад, но чаще это делал церковный сторож, бродя вдоль изгороди и стуча в колотушку.

Мы брели под яблонями по густой и нежной траве, то и дело наступая на спелые яблоки. Вдали маячила вся в белом Вера. Она собирала яблоки в передник, часто наклонялась а тихо пела. Она подлетела к нам, как огромная птица, лавируя между яблонями, и вдруг радостно, звонко и шумно поцеловалась с Прасковьей Михайловной. Мне показалось, что свод небес раздвинулся и неземная музыка наполнила все сады вселенной. Она подошла ко мне и предложила взять яблоко самому из фартука. Я не знал, что делать мне с рукой. Тогда она взяла ее и сама положила в передник. Я наскоро выхватил из него первое попавшееся яблоко, но задел черенком его о кружево платья и поневоле коснулся горячей руки девушки. Долго потом я не мог из-за такого пустяка успокоиться. Разумеется, я молчал, чтобы не выдать свое волнение. Я слушал, не вдаваясь в смысл ее речей. Звуки ее голоса властно входили в мое сердце, распахнутое им навстречу. Оживленная ее бодрость увлекала и старушку. Все вокруг Веры задышало свежестью, молодостью, счастьем. Да и как могло быть иначе? Этот лунный свет, тихий и ласковый, эта прощальная ночь, полная молодых желаний, этот старый запущенный сад, весь заросший и заглохший, эта добрая старушка с трогательным ее сожалением ко мне, эта чудесная девушка о ласковой вкрадчивостью задушевного голоса, с соблазнительной откровенностью наивной молодости, с внутренним трепетом неясных чувств — они растрогали бы и каменное сердце.

Наконец, она обратилась ко мне, кажется, с таким вопросом: почему я мечтаю о городе?

Я ответил сиплым голосом:

— А чего мне жалеть? Меня здесь ничто не трогает… Если бы даже что-нибудь и трогало, все равно не остановит. Меня покорила жажда народного образования…

— Такой молодой, а какой уже ученый, — вздохнула она с сожалением, которое перевернуло во мне всю душу. — А я страшно не любила зубрежку. Учебники вызывают во мне тошноту и, когда я уезжала сюда, я нарочно оставила их у тети под диваном в пыли… Посидите там, милые… испытайте, что значит скука.

Около полуночи, когда церковный сторож отбил положенные часы, старушка заторопилась домой.

— Старые кости захотели в гости, — сказала она, — я пойду, мне спать пора, а вы погуляйте. Золотое время — молодые годы.

Я последовал за ней.

— А у вас кости разве тоже ломить будет? — спросила Вера удивленно. — Вы так рано ложитесь или боитесь сырости?

Сырость, — сказала тоже! Не успевал сходить снег, а я уже, бывало, босым выбегал на улицу. Но, застигнутый таким вопросом врасплох, я ответил:

— У вас здесь, видно, никогда не просыхает. Какие негигиенические места…

И вознося внутреннее благодарение темноте, скрывавшей мою глупость, я решительно последовал за старушкой… последовал со страхом, с сожалением, со скорбью, думая о том, что все пропало, что наедине с Верой не остаться мне больше никогда в этом чудном саду. Но Вера сказала серьезно:

— Когда бывает особенно сыро, я ухожу в шалаш. Могли бы и вы туда спрятаться на худой конец, если боитесь насморка.

Мир опять стал просторен для меня, и я ответил:

— В шалаш — это другое дело. В шалаш, пожалуй можно. Все-таки убежище.

Зачем мне оно, это убежище? Зачем надо было лезть в шалаш, когда над нами висела луна, как невеста, обливая деревья матовым светом, когда ночная тишина, обворожительная и ласковая, обнимала сад со всех сторон, когда воздух был тепел и напоен запахом антоновки и аниса? Зачем надо было лезть в темный шалаш? Зачем надо было лезть в шалаш, в котором было тесно, темно и душно, зачем, скажите на милость? А кто знает! Я ненавидел этот шалаш, но все-таки лез в него.

Мы уселись на тулупе, разостланном на прошлогодней листве. Прямо против меня сидела Вера, прижимаясь к своей стороне шалаша, чтобы не коснуться моих коленей, а я прижимался к своей стороне. И все-таки головы наши были рядом. Неловкость стала моим палачом. Я считал себя виноватым во всем этом и готов был предпринять что угодно, чтобы избавить Веру от ужасной неприятности, но я не знал, что надо было предпринимать. Первый раз я был в таком положении с глазу на глаз с образованной девушкой. Я стал мучительно припоминать все, что читал о таких ситуациях и о чем надо было говорить в этих случаях. Сходных примеров из книг я не припомнил. Мне казалось, что надо было говорить что-то очень умное: про жизнь, например, или про смерть, про торжество счастья, про прелесть звезд или ночной тишины. Про звезды у меня не вышло бы, я это чувствовал, просто не хватило бы подходящих слов, и я заговорил о вселенной в целом.

— Обозревая небесный свод со множеством светил, — сказал я, припоминая страницу книги, в которой я это читал, и дрожа от сознания, что я могу сбиться, — естественно задать себе вопрос, ограничена ли в пространстве наша звездная система и как она устроена?

— Звездная система? — произнесла девушка тихо и недоуменно. — Не знаю. Я всегда училась плохо по космографии.

— Наша звездная система представляет собою одну из спиральных туманностей, а Млечный путь состоит из двух, — продолжал я, путаясь и всем существом своим чувствуя перед собою белую фигуру неподвижно сжавшейся девушки.

— Я мудреные имена планет записывала на ладони, а когда надо было отвечать, боялась поднести руку к глазам и всегда получала двойку, — сказала она тихо, — ладно, что подруги подсказывали… выручали все-таки.

— А Млечный путь состоит из двух, — продолжал я шептать невнятно, — состоит из двух отчасти налагающихся одна на другую спиральных звездных ветвей, исходящих из центрального звездного сгущения, в котором среди миллиардов других звезд затеряно и наше солнце.

Белое пятно передо мной расплывалось все больше, и тоска овладевала мною, тоска безвыходного отчаяния и необоримого стыда.

— Подсчет известных спиральных туманностей доказал, что они распределены в пространстве очень редко, — закончил я с тоской.

— Ой, — сказала девушка, — я отсидела ноги…

Белое пятно качнулось передо мною, я закрыл глаза и забормотал, утеряв всякие надежды на то, что как-нибудь выйду из положения, я забормотал громким голосом, в котором отразился испуг и жалоба:

— Но придет время — и земля охладеет!

— Ой, не говорите этого!

— Охладеет солнце, луна и звезды, и вселенная потухнет!

— Я слышала об этом. Мне говорил один гимназист, но это, конечно, выдумки, — сказала девушка строгим тоном. — Как это потухнет? А куда же денутся люди? Огороды, скотина, города? Давайте есть яблоки, — сказала она решительно.

— Давайте, — сказал я с радостью, — я люблю антоновку, а вы?

— Антоновка — зимний сорт. Я вам лучше принесу анису.

И мы вышли из шалаша. Я вздохнул с облегчением. Луна поднялась выше, встала вровень с колокольней, в саду посветлело, тонкий узор теней неподвижно лежал на сочной траве. Вера принялась ощупью собирать яблоки в передник, приседала, шарила руками вокруг себя, потом переходила на другое место. Я следовал за ней совершенно молча, потому что разговор о звездах не удовлетворял ее, а вести речь об обыкновенных вещах я не умел. Зато у нее это выходило замечательно. Я только слушал.

— Я люблю ночь, — говорила она, — ночью все становится милее и таинственнее. Ночью можно о чем угодно думать и ничто тебе не помешает. Ночью и предметы и люди становятся интереснее, если они молчат.

Она засмеялась и бросила к моим ногам яблоко.

— А день — противный день, я его чуть выношу. Люди суше, предметы жестче, а если нечего делать, тогда чистое наказание. Ходишь по дому, все тебе не мило. Надо бы днем спать, а ночью жить, верно?

— Верно, — согласился я, хотя не верил этому.

— Отец читает какие-то старые книги да ругает Петра Великого, которого он считает большевиком и виновником всех теперешних событий. Или ходит по комнате и ловит моль, которая развелась у нас в изобилии, а я скучаю. Особенно ужасно, когда дождь и выйти на улицу нельзя. Кажись, со скуки взяла и разбилась бы… Приходите ко мне: будем играть в карты или книгу читать — «Тайны венценосцев».

Я слышал глубокое ее дыхание, волновавшее меня, и думал о том, что едва ли я смогу выговорить ей свое решение уехать из села сегодня же. Одна мысль, что я больше не услышу этого голоса, страшила меня. Я потерял дар речи. Надо было уходить, а я стоял у плетня и не двигался.

— Скоро рассвет, — сказала она, — как быстро пролетала ночь. И так всегда, когда есть интересный собеседник.

«Интересный собеседник» — эти слова восторгом отдались в моем сердце. Я не поднимал головы, но чувствовал, что Вера глядит на меня в упор.

— Надо идти, — сказал я сдавленным голосом и стал перелезать через плетень. Перелез и подал ей руку. Мы оказались по обе стороны изгороди. Она задержала мою руку в своей и сказала:

— Приходите и завтра в сад… позднее, когда папа ляжет спать.

— Нет, я с вами уже не увижусь, — сказал я тихо.

— Почему это?

— Я сегодня уезжаю.

— Сразу и уезжаете? Куда, зачем? Везде голодно, люди из городов в деревню бегут.

— Меня томит жажда, — еле вымолвил я, — народного образования.

— Удивительно, — произнесла она сокрушенно и недоумевающе.

Я не поднимал глаз. Мне было не по себе, мне, говорившему о вселенной и потерявшему дар речи перед девушкой. Вдруг она тихо пробежала пальцами по моим волосам. Я поднял голову и увидел рядом ее серьезное, строгое лицо, на котором изображался испуг, растерянность и мольба. Пальцы ее рук вздрагивали и теснее прижимались к моей руке. Но помню, как это могло случиться, только вдруг мы потянулись друг к другу, и неловко и быстро я коснулся своими губами ее холодной щеки. Потом мы точно устыдились своего поступка и бросились бежать в разные стороны.

Я обежал ограду церкви и остановился у огромного вяза, чтобы передохнуть. Легко найти счастье, а потерять и того легче… Кругом стояла та тишина, которая в деревне предвещает хлопотливое и звонкое утро. Ни один листок на деревьях не шевелился, ни одна собака не тявкала, ни одни ворота не скрипнули. Бушевавшая радость, восторг и горечь боролись а моей душе, и вскоре горечь все пересилила. Неужели я никогда ее больше не увижу? Неужели голос ее не будет больше звучать для меня? Я сорвался с места и побежал в сад увидеть ее еще раз. Я и сам не знал, что должен был ей сказать и что должен был сделать. В саду ее уже не было. Калитка у двора была закрыта, я перелез через нее и подошел к палисаднику. Окно ее комнаты было темное, тишина стояла необыкновенная. Я постоял, потом робко постучал по окну пальцем.

Оно открылось, и я угадал ее фигуру.

— Вы что? — спросила она тихо.

— Зачем вы не дали знать мне раньше, что я могу быть «интересным собеседником»? — ответил я ей с упреком. — Зачем вернули мою песню, посланную вам, в которой содержались намеки? Тогда все бы пошло по-другому.

— Помните, я глядела на дорогу, когда вы проходили в волость? Я думала, что вы зайдете. Ждала этого момента каждый день. Как еще я могла дать о себе знать? Но вы недогадливы, вы читали все какие-то бумаги и не зашли ко мне. Я была бы очень довольна.

Она вздохнула.

— Когда станете ученым, обо мне тогда вспоминайте… Тсс! папа проснулся. — Она захлопнула окно, и я остался один в темноте. Я стоял у палисадника, глядел на темное окно до рассвета и отошел от него, когда стоять дольше стало неудобно.

Пастух остановился у колодца и заиграл в рожок. Окрестность сразу ожила при этих переливчатых звуках. Из ближайшей избы высунулось заспанное лицо бабы и тотчас же скрылось. Скрипнули ворота, и на улицу вышла первая корова. Пастух прикрикнул на нее и хлопнул кнутом. Звонкое хлопанье отдалось эхом в березовой роще. Затем из других ворот выгнали овец, они побежали вслед за коровой и наполнили улицу резким блеянием. Тогда пастух спрятал рожок в карман и еще раз хлопнул кнутом, сгруживая скотину. Во всех дворах раскрывались теперь ворота, и хозяйки, в чем попало, выскакивали на улицу, выгоняя коров, коз и баранов… Утро начиналось, хотя на востоке только брезжило и даже пунцовая полоса — предвестница солнца, еще не успела появиться. Предрассветные сумерки все так же окутывали дали, но чуялось, вот-вот они отступят и вовсе пропадут.

Мать, выгнав корову, принесла подойник молока и цедила из него в кринки, когда я надевал котомку на спину и бормотал про себя:

— А чего мне жалко? Меня здесь ничто не трогает. Если бы что-нибудь и трогало, все равно не остановит…

— Расти детей, майся весь век, — сказала мама, — а только что крылья отрастут — и матери им не надо, и матери им не жалко… Эх, Сеня… уйдешь на чужбину, помянешь меня! На свете все найдешь, кроме отца и матери, поверь моему слову.

Прерванный в своих размышлениях, я вдруг поднял на нее взгляд. Глаза ее были мутны и в слезах. Она утирала свои дряблые щеки.

— Видишь ли, мама, меня покорила жажда народного образования… а предрассудкам деревни я никогда не поддамся, — сказал я с дрожью в голосе.

Она стояла за огородами, безмолвно плача в кромку косынки, и, подперев подбородок рукою, махала мне другой… Долго она стояла, я все обертывала, а она не сходила с места. Наконец я скрылся в яровых полях. Дома и сады нашей деревни слились для меня в одно пятно. Огненное зарево рассвета уже полыхало на куполе церкви и золотило холмы и вершины бора. Безграничное раздолье открывалось передо мною. Я шел большой дорогой по направлению к городу, ноша моя была легка, ноги мои были быстры, ум мой был дерзок, и только сердце ныло… Я шел по направлению к большому городу.

ВЕЛИЧИЕ И ПАДЕНИЕ СТИХОТВОРЦА

Только ради Аллаха, не печатайте ничего такого, что ни то, ни се, не то, чтобы нехорошо, да и не то, чтоб очень хорошо.

Из письма Белинского к Тургеневу

В деревне, насколько мне помнится, всегда много водилось поэтов. Первыми из них, приохотившими меня к стихам, были мои первые приятели, «келейники» Ваня Баюнов, Ленька Пыж и Головня. Они были старше меня года на два, должно быть, но охотно приняли меня в свою компанию. Изба наша граничила с «кельями», то есть с той улицей, на которой жили бобыли или вдовы. «Кельи» тянулись по гребню холма, окруженные оврагами с обеих сторон, в эти овраги валили мусор, склянки и разбитые горшки. В «кельях» всегда была уйма детворы. Рваная, задорная, крикливая, она внушала страх почтенным хозяйкам, и «келейную» улицу обходили, когда путь лежал через нее. Ребята росли отверженными, им нечего было надеть в праздники, чтобы выйти на околицу или показаться в церкви. Матери оберегали своих детей от знакомства с «келейниками». Мама тоже часто журила меня за сомнительную, как ей казалось, дружбу. Но не дружиться мне с ними было нельзя. Это был самый удивительный, самый сметливый, самый веселый народ в деревне. Ребята-«келейники» всю силу своего изобретательного разума употребляли на создание всяких диковин и бытовых причуд. Они имели лучшие в улице самострелы и попадали без промаха в гуляющих куриц; они пускали в воздух такие искусные змеи с трещотками из бумаги, каких никогда и никому из нас нельзя было придумать; они знали наперечет те места в лесах, где водятся грузди, белые грибы, рыжики, и набирали их полным-полно, тогда как прочие возвращались с пустыми корзинками; они вели счет каждому птичьему гнезду и знали точно, сколько из каждого выпорхнет осенью птенцов; они с ловкостью кошек лазали по деревьям, по амбарам, и, когда зорили галочьи гнезда, их карманы всегда были набиты яйцами; они держали на учете рассаду в каждом огороде и таскали овощи так искусно, что никто и никогда не обнаруживал их следа; они носили с полей горох и чечевицу ношами, и редко полевой сторож натыкался на храбрецов, а если натыкался, — все равно не мог узнать их в лицо. Словом, это были удивительные затейники, прирожденные изобретатели, конкистадоры села, всегда неуловимые, бесстрашные и всеми гонимые. С «келейниками» не всякий рисковал играть в бабки, потому что они сбивали кон без промаху. С ними редкий садился в круг за карты, потому что они всегда отыгрывались. С ними опасались вступать в ратоборство: играть в «малую кучу», бегать взапуски, меряться силою на палках, — потому что они всегда побеждали. Все раки вылавливались в реке их руками. Никто не рисковал лезть в воду со льдом, а они лезли. Хворыми я их не видел, или это мне тогда казалось? (Ведь умирало много. Да, много умирало.) С ними никогда не было скучно, меня тянуло к ним постоянно, может быть, у них и обрел я свою неуемную пытливость. Вот такие-то люди были эти «келейники», а самые главные из них: Ваня Баюнов, Ленька Пыж и Головня — трое страстных выдумщиков, трое хитрейших проказников, трое удивительнейших изобретателей и добрейших сорванцов. Ко всему тому, что я сказал, надо добавить, что они носили в себе родник неистощимого веселья и неистребимую любовь к книге и стихотворчеству. Но прежде всего я бесхитростно обрисую их внешность и расскажу об их причудливых характерах.

Отцы у них были батраки и чрезвычайно многодетные люди. Когда я входил, бывало, к ним в избу, встречал ползающих по полу ребятишек… На печи лежат, на лавках сидят, в кути стоят, — счету им нету. Я так и не узнал имена всех, да и родители, думаю, в названиях путались. В этих трех домах было постоянное прибежище для других холостых парней и тех мужиков, которые любили поговорить и посудачить, сыграть в лото и перекинуться в карты. Не помню, чтобы когда-нибудь, войдя в избу, я застал в ней только одну семью хозяина, — нет, обязательно тут были и чужие. И даже ночью всякий мог войти в незапертую хату, вздуть лампу, разыскать лото и забавляться до утра, не обращая внимания на спящих хозяев. Именно в этих домах длинными зимними вечерами мужики и парни (женщин и девушек никогда не допускали сюда), сидя на полу, в махорочном дыму, рассказывали сказки про жадных попов, про изворотливых работников, про глупых барынь и невероятно обходительных дворников. Это были первоклассные по выдумке истории, в которых всегда торжествовал «наш брат» и ему-то доставалась победа над дебелою попадьей и наивной барыней. Это были такие истории, от которых прожигало уши слушателей, и даже самые смелые из них не всегда решались поднять глаза на рассказчика; эти истории были исполнены творческого бесстрашия, хитроумнейшей изобретательности в приключениях, снисходительного веселья и того очаровательного и наивного остроумия, которого не выдержит ни одна печатная книга; эти истории рассказывались на таком языке, слова из которого не разыщешь во всех словарях мира.

Отец Вани был грузчиком на мельнице Бугрова, в свое время, говорят, носил по два мешка зараз, надорвался однажды и был уволен. Я его помню, когда он стал уже лесным сторожем, получал пять рублей в месяц. Как семья жила на это жалованье, — и сейчас понять не могу. Знаю только одно, что сама хозяйка, Ванина мать, ходила в соседние деревни украдкой от своих сельчан, да чтобы дети не видели, и просила милостыню как «прохожая». Я часто видел на столе у них «мирские» ломти хлеба. Значит, все это была правда. Ваня являлся старшим в семье, ростом был обижен, пожалуй, самый маленький из нас, очень испитой, тихий, говорил простуженным голосом, боялся драк, обожал леса, луга, реку и был главным выдумщиком по части мирных забав и неутомимым сочинителем песен, рассказчиком про жадных попов и глупых дьячков. Даже обычная его речь настолько была изукрашена кудрявой вязью специфично русских речений, что от непривычки можно было его слушать, только зажмурясь. Он был поставщиком всех видов песен: запретно-соленых для парней и трогательно-нежных для девушек. Через дядю — нижегородского босяка — он перенимал последние новинки блатной песни и распространял ее на околице. Утром получал, а вечером ее уже пели.

Ленька Пыж был вял, неподвижен, хмур, рослее Вани, но и значительно меньше Головни. Он почему-то никогда не глядел в глаза людям. Страстный любитель денежных игр, он никогда не проигрывал и был невероятный изобретатель на всякие предприятия такого рода: очистить ли огород, выдолбить ли лодку из дерева, пустить ли бумажного змея, который мог при хорошем ветре везти коляску с ребенком, и, по правде говоря, Ленька был удивительный хитрец и даже обманщик. Только благодаря его смекалке мы выкручивались из ужасных бед, сваливая их на головы других. Про него ходили суеверные слухи, будто он видит карту сквозь рубашку. А я думаю, он просто был смекалистее всех и чуть-чуть жульничал.

Головня — этот головорез, любил драку страстной и незаменимой любовью. Он торчал там, где буянили пьяные, и постоянно сам лез в побоище. Любимые его занятия были: «стенка на стенку», «тянуться на палке» или играть «в малую кучу», причем он только валил других, а самого положить его «в кучу» ни у кого не хватило бы силы. И в первом, и во втором, и в третьем случае он находил себе мало соперников. Недаром же все его боялись. Он был нашей верной охраной, правда, обоюдоострой, — он затевал «защиту» там, где она не нужна была, лишь бы поскандалить. Роль защитника ему очень нравилась, и я платил ему за это яблоками. Сколько же я переносил ему анису — не перечесть! Энергия требовала себе выхода, оттого каждый день нашу компанию срамили на улице, оттого Головня ходил всегда в рубахе, порванной у ворота и на животе, с ссадинами на руках, с «фонарями» под глазами, всегда посвистывал и был удивительно беззаботен. Он являлся техническим исполнителем всех проектов, возникших в Ленькиной голове, и распространителем всех песен, сложенных Ваней, потому что ко всему тому Головня имел еще сильный и прекрасный голос. Пропеть, идя вдоль улицы, сложенную Ваней песню было поистине огромным мужеством, — от подбора слов захватывало у баб дыхание. К тому же песни эти были всегда обидны для тех, про кого они сложены.

Кратко характеризуя друзей своих, могу так выразиться: Ваня был всех талантливее, Ленька — всех умнее, Головня — всех сильнее. Я благоговел перед ними и каждого из них считал для себя образцом, всячески старался подражать им.

Зимою мы вырывали в сугробах оврага целую пещеру, могущую вместить крестьянскую избу. Там были снежные столы, лавки, и в ней-то мы слушали Ваню. Последним венцом его творчества было преогромное стихотворение, в котором все домохозяева села и домохозяйки были зарифмованы с присовокуплением их прозвищ и самых незавидных характеристик. Я помню всю эту сатиру наизусть, но не решился бы произнести ее теперь наедине с самим собою.

Вечером мы прошли улицей и пропели эту поэму под окнами девичьих квартир. Перед сенцами Егора Ярунина, дочь которого первая на селе утеряла девичий стыд, — а это была тогда неслыханная диковина, вызвавшая массу пересудов, — мы спели:

Вилы да грабли,

Топор да пила,

Егорова Параня

Взяла да родила.

На следующий день школьники (а я уже кончал тогда сельское училище, приятели же мои оставили его, выучившись читать и кое-как карябать) списали у меня эту песню и разнесли ее по домам. Она стала распеваться на ледяных горах, на посиденках, на улицах. Взрослые парни нас приглашали к себе и слушали, заливаясь хохотом. Разумеется, мы пропускали те места, где говорилось про присутствующих.

Один раз мы пропели под окном у Ивана Кузьмича кусок песни о нем и об его соседях:

Я деревней-то иду

Словно как по городу,

Я любому богачу

Набок рыло сворочу,

А Ивану Кузьмичу

Наплюю на бороду.

Была темная-претемная ночь, и мы не слышали и не видели, как хитрый мужик тихонько вышел на крыльцо. Иван Кузьмич очутился рядом с нами в то время, когда спасаться было поздно. Он налетел на нас, как ястреб на цыплят, столкнул сразу всех в сугроб и сел на Ваню. Бедный Ваня, он был такой пугливый и слабенький, лучше бы под Кузьмича попал Головня! Раздался ужасающий Ванин вопль, от которого у нас прошли по телу судороги. В паническом страхе мы разбежались в разные стороны и спрятались за углами ближних изб, слушая, как с дороги раздается, заливая улицу, жалобное, придушенное рыдание нашего друга. Преследователь мял его, тискал, щипал и рвал. Когда Иван Кузьмич ушел, Ваня сам не смог встать, мы боязливо приблизились к нему, подняли и отвели его домой. Он не сказал никому ни слова, с неделю ходил, как убитый, кашлял, хватаясь за грудь рукою, и после того, выздоровев, стал уже вовсе тих, даже нам не рассказывал вновь сложенных песен и хранил их в недрах своей памяти, — сочинял их только для себя… Вот она, судьба отвергнутого поэта, любоваться тут не на что.

Итак, Ваня перестал сочинять. Спохватясь поздно, записал я некоторые его стихи, и до сих пор они хранятся у меня в детских тетрадках вперемежку с моими, которые были самым жалким подражанием Ваниным. С тех пор он перешел на другой вид творчества, так как фантазия его не могла бездействовать. Он давал продолжение прочитанным в книжках историям. Это были особенные книжки и особенные истории. Мы таскали куриные яйца из гнезд и в складчину покупали у коробейника лубочные книжки, издаваемые нижегородским купцом Бреевым, и занятные истории, вроде: «Пан Твардовский», «Бова-королевич», «Разбойник Чуркин», «Ванька-Каин» и другие. Мы их прочитывали в яме, которую вырыли на дне оврага и где скрывались летом от жары, куда сносили все похищенные овощи из соседних огородов. Открывающийся в книге мир отчаянных подвигов, тонкого лукавства и вызывающей неустрашимости пленял нас. Головня, который во все написанное верил и волновался за своего храброго героя больше, чем за всех своих друзей, вместе взятых, — в тех местах, где герою угрожала смерть, останавливал чтеца и говорил:

— Постой, дальше ты почитай один, и ежели он умрет, тогда ты унеси книгу и мне не говори про это.

Но герой всегда выживал, оттого книги и нравились Головне.

После Ваня рассказывал те же самые истории на посиденках парням и девушкам. Удивительное дело: когда мы пробовали читать, — ничего не выходило, девушки зевали, а как только принимались рассказывать, они забывали сон и даже плакали. Ваня обладал удивительным свойством — почти без всякого напряжения изменять любую фабульную ситуацию так, что она становилась всем понятнее и ближе. Проститутки, ставшие святыми, из келий уходили опять на площадь; богатые, ушедшие по благочестию в монастырь, превращались в чудовищных монстров, становясь архимандритами (и в самом деле, никто из слушателей не поверил бы, что можно было ради монастыря отказаться от мирских благ); несчастные оказывались счастливыми, а счастливых преследовал рок; разбойник Чуркин превращался у Вани в крестьянского парня и громил вовсе не московских помещиков, а вам известных в околотке мельников, бакалейных торговцев и кулаков; невесты были у него непередаваемо красивы; свекрови — чудовищно злы; мужья — суровы; матери — необычайно нежны; все отцы дрались; все любимые герои — прямы, ловки, бесстрашны; все купцы — толсты и жадны; все попы — толсты и ленивы; все бары — толсты и глупы; все работники — худы и добры; все мужики — худы и очень умны. Роман «Буря в стоячих водах» он пересказывал так, что девушки обливались слезами и до сих пор вспоминают об этом. Все злые гении мира в его передаче вставали на пути влюбленным, которые переезжали на каждой странице из города в город, ища друг друга и не имея случая соединиться. Всяких обстоятельств, разъединяющих влюбленных, Ваня нагромождал целые горы: тут и плохие дороги, заставляющие систематически опаздывать жениха, и злые родители, и неодинаковость состояния (она богата, он беден), и коварные женихи, преследующие невесту, и урядники, постоянно арестовывающие любимого и содействующие разлуке, и даже собаки, которые не вовремя лают, и даже буря, которая застигает девушку в дороге, и дождь, который мочит ее платье и вынуждает запоздать к желанному приезду. Ну, словом, все ополчалось против влюбленных. Несомненно, Ваня был талантливейший рассказчик. Только концы не удавались Ване. Девушки любили благоприятные концы, чтобы все завершалось женитьбой и легкой жизнью, Ваня же обязательно кончал свою историю разлукой или смертью одного из влюбленных, а то и денежным их разорением. Он был, как говорят теперь, реалист и любил истину. Едва ли мне такие сильные впечатления, навязанные творчеством, доведется пережить еще раз. Вот уж воистину — «он раскрыл передо мной сладкие бездны человеческой выдумки». Память о них священна для меня. Ай-ай-ай, как много растерял я друзей за это время! А эти трое были повешены Колчаком на осинах!

В германскую войну зацвел, так сказать, мой прозаический талант: для всех солдаток стал сочинять я предлинные письма к мужьям в окопы. Сколько надо было иметь терпенья, изобретательности, выдумки и темперамента, чтобы извлечь из чернильницы столько жару и слезливых выражений, редко кто знает об этом! Придет, бывало, молодая солдатка, положит передо мною яйцо, или копейку, или кусок ватрушки и скажет:

— Писни, Сеня, Ивану.

— А о чем писать-то?

— Ты грамотный, тебе известнее — о чем. А мне откуда знать? — и она уже ни слова не вымолвит вплоть до окончания письма.

Погрызешь ручку, изругаешься мысленно, а напишешь. Потом я даже не задавал уже этих глупых вопросов — «а о чем писать-то?» А как только солдатка приходила, брал перо и начинал:

«Здравствуй, дорогой наш, богоданный муж и благоверный супруг Иван Ферапонтыч! Во первых строках моего письма шлет тебе низкий поклон твоя благоверная супруга Пелагея Егоровна с богоданными детками. Еще шлет тебе низкий поклон твой родной батюшка Ферапонт Феофилактович и отецкое благословение, нерушимое по гроб жисти. Еще шлет тебе низкий поклон родная матушка Варвара Ниловна и материнское благословение, нерушимое по гроб жисти. Еще шлет тебе…»

Я останавливался на этом месте и припоминал имена сватьев, кумовьев, двоюродных теток, троюродных племянников, от которых надо было послать поклон, и если сам не знал их имен, то спрашивал:

— Как отчество будет троюродной племяннице Ферапонта Феофилактыча, что выдана замуж за Федора Кривого в соседнюю деревню, которого били наши парни на пасхе резиновой калошей?

— А вот и запамятовала, — говорила баба, — пойду спрошу.

Она уходила, спрашивала соседей, как было отчество троюродной племянницы Ферапонта Феофилактовича, что выдана замуж за Федора Кривого в соседнюю деревню, а я сидел и писал. Я писал длиннейшие поклоны, оставляя на бумаге пробелы для имен и отчеств. И пока я писал, солдатка не раз и не два ходила справляться к соседям насчет дальней родни. Поклонов набиралось около трех или четырех страниц. После этого я спрашивал:

— Корова не отелилась?

— Нет, милый, к Покрову жду.

— С ягнятами ничего не случилось?

— Бог миловал…

— Не подмок ли хлеб на гумне? Вовремя ли скосили овес, не перекрывали ли крышу сарая новой соломой?

— Куда ты, батюшка, новой соломой, а корове есть чего? Сарай так и стоит под старой крышей.

— А ты подумай-ка еще хорошенько, подумай, что-нибудь да случилось, не может быть.

— Ах ты, оказия какая, — вдруг всплескивает руками баба, — ну, да как же без этого! Случилось, родной, случилось… Ведь телка прошлой неделей ногу зашибла. Идет из стада моя Пеструшка невеселая, я соседке и говорю: «Гляди-ко, небось кто-нибудь по злобе», а она в ответ: «Нет, — говорит, — наверное, попритчилось».

— Ну, а еще что?

— Вот еще что: Матрешка животом болела, написал?

— Написал.

— Полукафтанье, что оставлено было у печки, на самом боку выгорело…

И вот я кончал письмо:

«Остаемся живы и здоровы и того тебе премного желаем. В доме все благополучно. Телке, что родилась без тебя, с белой крапинкой на лбу, что-то вдруг попритчилось, но теперь, слава богу, нога та в спокое. Матрешка маялась животом, почитай три недели подряд, не то с глазу, не то так. Но, слава пресвятой богородице, находится теперь в полном здоровье и благополучии. Вчера, отлучившись в хлев, матушка повесила полукафтанье сушить около печи, а уголек стрекнул и выжег у него целый бок. Но не печалуйся, не все полукафтанье сгибло, матушка его заштопала батюшкиным, от которого остались только рукава да пола, и, благодаря бога, полукафтанье это ничего себе, подходящее».

Так еще набиралось на две полные страницы. После того я читал солдатке письмо с необыкновенным воодушевлением, и оно необычайно правилось. Она слушала меня, закрыв глаза, и, когда я кончал, глубоко вздыхая, произносила:

— Теперь отдельно от одной меня, слышишь, от одной, Ивану Ферапонтычу с любовью низкий, низкий, низкий поклон до самой сырой матушки-земли…

Я изготовлял такие письма каждый день по нескольку штук, и так как одни только поклоны писать надоедало, то я начал вставлять туда описания нашей природы, сообщения о погоде и особенные случаи сельской жизни. Писал о свадьбах, о женитьбах, о семейных раздорах, о болезнях старух, о рождении младенцев, о церковных панихидах, об обновках, купленных девками на базаре, о пожарах, о сенокосе, о явлениях комет. Это так сильно нравилось бабам, что во все время моего чтения они неудержимо плакали и просили повторять его по нескольку раз. Они говорили:

— Уж так жалостливо складываешь, уж так жалостливо… Разгорюнишься поневоле.

Война затягивалась, солдаты в письмах присылали женам застенчивые вздыхания и самодельные песни о горестной их судьбе. Я им стал отвечать тем же. В письмах моих теперь преобладала лирика, а прозу вытесняли стихи. Это мне очень нравилось — упражняться в стихосложении. Подражал я, разумеется, тем стихам, с образцами которых ознакомился по школьным хрестоматиям. Почему-то я невольно пародировал эти стихи. Помнится, одно мое письмо, которое я сочинял раннею весною, начиналось так:

Весна, выставляется первая рама,

Без стекол лишь рама одна,

Противно от бабьева в улице гама,

А даль никуда не годна.

Потом я пристрастился к стихам не на шутку, завел тетрадь и в нее переписывал все, что сочинял. Только стихи мои получались почему-то ироническими, даже в тех случаях, когда я описывал восход и заход солнца. Тетрадки эти, к счастью для меня, искурил отец в те годы, когда в бумаге ощущался острый недостаток. Но упражнениям этим я обязан, может быть, той неожиданности, с которою вдруг появился на страницах краевой газеты.

В августе 1920 года, сидя на лестнице горкома комсомола, я сочинил стих. Вот он:

Таким, как и я, эту песню мою —

Бойцам молодым посвящаю, пою,

Бойцам молодым и свободным,

Способным не падать душою, не ныть,

А вечно бороться, трудиться, творить,

Служа идеалам народным.

Мы дети труда и печали, невзгоды

Терзали нас многие долгие годы,

Бороться мы все ж не устали.

Снесем мы безропотно тяжкие муки,

Привыкли к труду наши сильные руки,

Мы тверже железа и стали.

Борцам, не умеющим плакать и ныть,

Способным же вечно трудиться, творить,

Борцам, молодым и свободным,

Я эту тяжелую песню мою,

Великие силы их славя, пою,

Проникнутый духом народным.

Я понес стишок в редакцию. Тогда она помещалась на главной улице нашего города, и ход в нее вел через стеклянные двери. Эти стеклянные двери и золотая вывеска на них со словами: «Редакция… часы приема…» и т. д. вселили в меня благоговейный и священный трепет. Все, относящееся к печати, я обожал тогда и боялся, что при встрече с людьми, которые делают ее, со мной приключится обморок. Поэтому у меня так и не хватило смелости встретиться с этими людьми. Я с тоскою оставил стеклянные двери и, сложив бумагу со стихами вчетверо, написал на ней адрес редакции и бросил свое послание в почтовый ящик, рядом. Я был уверен, что всего скорее приходит в редакцию корреспонденция из ближайших ящиков.

Через день я развернул газету и увидел свой стих на середине страницы и четкую подпись под ним: «Семен Пахарев». Мир, кажется, перевернувшись, сразу опустился передо мною на колени. Восторг поднялся с самых глубин моей души, я не понимаю, как тогда не задохнулся от счастья. Переживания от первого напечатанного произведения потом не повторяются, они сходны с первыми объятиями любимой девушки. Прижав газету к груди, я несся Откосом мимо удивленно сторонящихся прохожих, и мне было жалко их, у них не было такой большой радости, их не печатали в газете. Потом я остановился в садике под липами и, переводя дыхание, сказал сам себе:

— Ну, держись, Сеня, ты вошел в литературу и стал поэтом. Теперь все знают тебя.

Подо мною внизу лежала Волга, вся в блестках дня, веселая, широкая, привольная, и мне казалось, что она радуется сегодня вместе со мной и ради меня. Из людей не было рядом никого, с кем мог бы я разделить восторги, а делиться было необходимо. Все пело во мне. Сердце могло выпрыгнуть из груди или не вытерпеть и разорваться. И вот теперь, когда все обязаны были меня знать, я решил идти в этот губотнароб. Мне казалось, что там работали самые образованные люди на свете и обязательно любящие стихи, и обо мне, следовательно, знали. И кому, как не им, позаботиться о моей судьбе? Ох, какая это сила — уверенность в правоте!

Человеку, загородившему мне дорогу в дверях, я сказал:

— Мне к самому главному и по чрезвычайно важному вопросу.

И меня сразу пропустили. За столом сидел седой человек, с большими волосами, откинутыми назад, с длинной бородой, с выражением лица действительно проницательным и воодушевленным. Фамилия его была — Танганов.

— Вот, — сказал я, кладя перед ним развернутую газету, — посмотрите.

— Ничего не вижу, — ответил он, улыбаясь и рассматривая меня с особенным интересом.

— Как же не видите? Стихи мои, я — поэт.

Он поглядел на босые мои ноги, на деревенские портки из поскони и весь просветлел.

— Поэт? Что ж тут плохого? Только я не понимаю, что из этого следует?

— Как что? — обиделся я совершенно искренне. — Вы обязаны отшлифовать мой талант.

— Отшлифовать? Каким это образом? Ведь я не ювелир.

— Посредством науки и вообще… народного просвещения.

— Ах, вон оно что, — рассмеялся седой человек, — мы можем принять вас учиться, например, на педагогические курсы. Товарищ Пшеницын, — крикнул он в соседнюю комнату, — дайте юному поэту хлебную карточку в столовую, отправьте его жить пока вместе с комиссаром по охране памятников искусства. Это здесь наверху. Пусть он живет там до начала курсов, это — наша первая ласточка.

Я так понял эти слова тогда, что меня в губотнаробе уже давно ждали и к приходу моему готовились. Я вышел из губотнароба с видом ликующего победителя. О, всей силы восторга, заключенного в моей душе, хватило бы тогда оплодотворить тысячи таких губотнаробов! Пусть все, все до одного в городе знают, какая содержится мощь в слове «напечатанный поэт». Я скупил у разносчиков газет столько номеров «Нижегородской коммуны», в которой были мои стихи, насколько хватило денег в кармане. Я раскладывал газеты стихами к зрителю: на тумбочках, на лестницах домов, оставляя их (будто нечаянно) на скамейках, в садах и на Откосе. Отойдя, я наблюдал издали, как брали прохожие номер. Не задерживаясь на стихах, они переворачивали газету обратной стороной или лениво клали номер в карман. Но это меня не удручало. Я был уверен, что со стихами все уже успели познакомиться.

После обеда я разыскал комнату, отведенную мне губотнаробом. Она помещалась на чердаке, заваленном книжным хламом, была с низким потолком и двумя маленькими окнами, из которых можно было видеть Заволжье, леса, неповторимо воспетые Мельниковым-Печерским.

В совершенно пустой комнате стояла койка в углу, на ней лежал человек странного вида. Брюки галифе, порванные снизу, еле покрывали колени. Рубашки вовсе не было на нем. Огромная шевелюра, пенсне на носу, спокойное одутловатое лицо. Он без удивления повернул его в мою сторону и вынул изо рта трубку.

— Здравствуйте, — сказал я, подавая ему руку. — Очевидно, вы комиссар по охране памятников искусства?

— Вы не ошиблись, молодой человек, — ответил он.

— Ну, так вот, будемте знакомы. А я — поэт. Придется нам жить вместе.

Комиссар по охране памятников искусства, не скрывая своего удивления и скепсиса, прибавил:

— Позвольте, милый, в каких же органах вы сотрудничаете?

— В каких? — недовольно ответил я. — В каких захочу, в таких и сотрудничаю. Вот, например, сегодня сотрудничал в нашей губернской прессе.

Он протянул руку за газетой и, поглядев в нее, спросил:

— Это, действительно, вы и есть Семен Пахарев?

— Ну, конечно, я. Кто же?

— Занятно. Посмотрим же, что тут за «витийства грозный дар». Простите, если я вас буду жестоко критиковать, как человек, всю жизнь причастный к искусству. Но ведь тот, кто вступил в брак с одной из муз, должен в придачу выносить и тещу-критику. Еще великий Пушкин говорил: «Где нет любви к искусству, там нет и критики».

Он вслух прочитал стихотворение и сказал:

— Чудесно, есть что-то сходное с Надсоном. Те же классические рифмы: «народным — свободным», «пою — мою», «невзгоды — годы». Превосходно, коллега, подражайте классикам. Лирика русских поэтов полна великого и непередаваемого смысла. В ней воспета жизнь и смерть, высокая любовь и ревность, пламенная страсть, жажда истины и борьба за правду, горение в поисках социальной справедливости, великое назначение человека, призывы к бесконечному движению вперед, как это прекрасно вскрыл в своих трудах Анатолий Васильевич, наш нарком… Подражайте Пушкину, Некрасову, Надсону, далеко пойдете. И будете знаменитостью, вспомните меня… Вот так. По случаю первого знакомства гонорар обычно пропивается, но мы проедим его на яблоках, Согласны? Яблоки — моя страсть.

— На все хватит, — ответил я. — Разве я этим ограничусь! Я сегодня же напишу еще стиха два-три. Теперь передо мною открыты двери редакций.

И тут приняли Семена Пахарева как равного и уверовали в него.

Что за магическое слово «поэт»!

Мы пошли гулять. На моих глазах этот человек преобразился. Он надел роскошные гетры, доходившие до колен и скрывшие недостатки брюк. Грудь его украсилась белым нагрудником, накинутым на голое тело, а когда он запахнулся в пиджак и повесил галстук, то стал выглядеть столь обаятельным, что я вполне поверил и понял, почему именно ему доверили охранять памятники искусства. Он сводил меня к двум памятникам в городе: к памятнику императору Александру II на Благовещенской площади и к памятнику Минину и Пожарскому в кремлевском саду. Долго и обстоятельно он объяснял мне, зачем нужно сохранять эти памятники, и ссылался на какие-то очень знаменитые слова, сказанные Луначарским. Я ему верил из великодушия, потому что, по правде говоря, памятник «царю-освободителю» мы в волостном селе разбили кирками, и я несколько недопонимал, почему он должен быть сохранен на главной площади губернского города.

И вот мы пошли по улицам, оба веселые, оба счастливые; он в широкополой шляпе-панаме, в огненных гетрах, в пенсне и с суковатой палкой в руках, высокий, величественный, как благородный дядя из книжки с картинками для детей младшего возраста. И рядом с ним шел я — в посконных портах, сшитых мамою, босой и без фуражки, с волосами, легкими и светлыми, как лен, прямо паренек с картины Нестерова. Народ почтительно расступался перед нами. Мы принимали это как должное. И он говорил, указывая на кариатиды на доме купца Рукавишникова:

— Памятники — живые свидетели истории, милый коллега. Их надо бережно сохранять. Притом же эстетически их роль огромна. Посмотрите на эти копии греческих подлинников. Конечно, необходимо освободить почитание памятников греческого искусства от приписываемых ему многими предрассудков, чтобы не считалось заслугой подражать им лишь потому, что они покрыты пылью времен. Но в строении прекрасных греческих тел было больше благородства, чем в худощавой напряженности современного тела. Это надо понять и поэтому сохранить дивные статуи. Значение старины для социалистического искусства в этом смысле редко кем понимается.

— Еще важно, — отвечал я, — привлечь внимание к стиху. Я думаю, что следовало бы их печатать на самой первой странице.

Приятель мой сел на Откосе прямо против дома Рукавишникова и продолжал восхищаться статуями, а я пошел писать очередное стихотворение у себя в мансарде. Я писал их у окна, стоя на коленях и глядя на Волгу. Написал я сразу несколько стихотворений на разные темы, бичуя капитализм. Я их опустил в ящик и опять гулял на Откосе и слушал, как комиссар по охране памятников искусства восторженно говорил, глядя на Волгу:

— Путь художника, коллега, тернист. «Отцы и дети» — лучшая вещь у Тургенева, принесла ему больше всего неприятностей, разочарований, разлада с эпохой. И роман ругали все лагери. То же самое с «Борисом Годуновым». Не закон ли это?

А на другой день в газете ничего моего не было напечатано. Я решил, что надо опускать стихи именно в тот ящик, рядом с редакцией, в который я опускал в первый раз. Я так и сделал. Но стихи и после этого не появились. Я начал беспокоиться. Написал еще больше стихов на разные темы, бичуя капитализм. Но и о них — ни слуху, ни духу. Беспокойство мое возрастало. Я его скрывал от приятеля, который меня каждое утро спрашивал, просыпаясь:

— А ну-ко, мой друг-вития, когда же появится ваше новое стихотворение? И скоро ли мы будем кушать яблоки?

Я скрывал от него неблагополучие. Затрудняет редакцию, вероятно, то обстоятельство, что мой почерк, говорил я, неразборчив.

Он посоветовал мне написать «по-печатному». Я стал писать «по-печатному». Я сделал с каждого стихотворения несколько копий, которые опустил в разные почтовые ящики города, в надежде, что из которого-нибудь да попадут стихи в редакцию. Нет, не попадали. Я был смущен, удивлен, расстроен и напуган настолько, что каждая фраза приятеля: «Когда же мы будем кушать яблоки, коллега?» — стала отдаваться во мне ноющей болью. Теперь я даже боялся идти получать гонорар за первое напечатанное стихотворение. И целыми сутками бродил около стеклянных дверей редакции, не решаясь открыть их. Сколько раз я подходил и отходил от стеклянных дверей, сколько раз я брался и вновь опускал ручку, сколько раз я говорил себе:

— Ну, иди, ну, иди же, ведь стихотворение-то напечатано… напечатано… напечатано… — но вывесочка с золотой надписью на дверях: «Редакция» отбрасывала меня назад.

Измучившись в борьбе с самим собою, я стоял однажды на другой стороне тротуара и смотрел на тех, которые свободно входили в стеклянные двери. Избранные счастливцы! Не помню как, но, затаив дыхание, я прошмыгнул все-таки вслед за одним из них. Это был очкарь, с гривой волос, высокоумный делатель общественного мнения, по всей видимости. Он обернулся ко мне на лестнице и молча смерил мою фигуру взглядом.

— Где здесь, дяденька, денежная касса? — спросил я, чувствуя, как мои ноги подгибаются и как неверно я, по деревенской привычке, обратился.

— Вот что, милый племянник, — ответил тот. — Тут тебе номер не пройдет, тем более, насчет денежной кассы. В этом месте люди стреляные. И, кроме того, имей в виду, здесь милиционер на углу.

Я выбежал, сгорая от стыда, горя и унижения. Зачем я послал тогда первое стихотворение? Зачем я не послушался Лермонтова, предупреждавшего в стихах: «Не верь, не верь себе, мечтатель молодой, как язвы бойся вдохновенья!» Вот она, пришла расплата. Все радости, которые пережил я, и в сотой доле не могли теперь искупить тягчайших моих страданий. А как я покажусь приятелю на мансарде? Горе, горе! Но горе находчиво. И тут я обхитрил приятеля. Три дня я не ел хлеба, ограничиваясь картофельным супом и ложкой каши, которые получал в столовой. Целых три фунта, скопленных мною, я продал на толкучке и купил яблок целый картуз. Принес их на чердак, вывалил комиссару на кровать и сказал небрежно:

— Не стесняйтесь, коллега, ешьте, сколько хотите, редакция мне очень хорошо заплатила.

И он ел мои яблоки с огромным аппетитом, и хвалил их и вместе с этим хвалил добросовестность редакции, и хвалил поэтический мой дар и счастливую мою звезду.

— Нет ничего более неожиданного, чем талант, — говорил он, лежа на кровати, и яблоки хрустели у него на зубах, и семечки он выплевывал в бумажку, которую разостлал рядом, и вертел в воздухе ногою с оборванной штаниной. — Нет ничего более неожиданного, чем талант. Но если бы таланты можно было изготовлять, то не было бы творчества. Каждый истинный поэт существует только в одном экземпляре.

А я думал о том, горестно глядя на Волгу и скрывая от приятеля свое грустное лицо, как хорошо было бы пожевать сейчас хотя бы черную корочку, как хорошо было бы переменить квартиру, чтобы избавиться от мук стыда и от позора быть разоблаченным.

…Судьба помогла мне в этом. Через несколько дней приехали ребята из деревень на курсы, и меня поселили вместе с ними в общежитие. И тут началась для меня уже совсем другая жизнь.

1957 г.

г. Горький

Примечания

1

Село Холуй Владимирской губернии знаменито было кустарным производством икон. Оттуда приносили «богомазы» нам свои изделия. (Это примечание, как и все последующие, дано автором. — Ред.)

2

По случаю 300-летия дома Романовых Николай II приезжал в Н. Новгород в 1913 году, и отец, служивший тогда сторожем у трактирщика Обжорина, стоял в задних рядах на улице и видел всю царскую семью. Он этим очень гордился, а когда подвыпьет, всегда говорил: «С государь-ампиратором я знаком». Тогда же за 50 копеек он приобрел медаль, выбитую в честь этого события. Медаль эта висела у нас на стене, рядом с иконой Серафима Саровского, и была предметом особенной заботы со стороны отца в матери. Ее чистили тертым кирпичом каждую субботу.

3

«Ни в одной стране в мире крестьянство не переживало и после «освобождения» такого разорения, такой нищеты, таких унижений и такого надругательства, как в России» (В. И. Ленин, Соч., 3-е изд., т. 15, с. 109).

4

Беднота не имела своих историков. В мировой литературе были, в сущности, только две превосходные книги на эту тему: Энгельса — «Положение рабочего класса в Англии» и Флеровского — «Положение рабочего класса в России». Вот и все. Людям, довольным и сытым, всегда было приятнее предаваться изысканиям более элегантным: оттого есть многотомные истории всяких сокровищ и коллекций, картинных галерей, но нет историй бедности и нищенства, бродяжничества, батрачества, босячества, голодовок, засух, градобития, словом, подлинной истории народных бедствий.

5

Курная изба, или «изба по-черному» — без дымохода, без трубы. Дым шел в избу, поднимался к потолку и выходил в отверстие, проделанное для этого над дверью. Когда протапливалась изба, отверстие затыкалось тряпками. Если было особенно дымно, мать открывала дверь, внизу мы дрожали от холода, а вверху была жара.

6

«Около часа ночи трупы казненных были отвезены за город, в лес, в район Верхне-Исетского завода и деревни Палкиной, где и были на другой день сожжены» (П. Быков. Последние дни последнего царя. — В сб.: Рабочая революция на Урале).

7

Первый раз в жизни меня называли так, вовсе не в шутку. «Семен Иваныч» звучало и трогательно, и забавно, и серьезно. Вот какие пустяки могут шевелить наши сердца.

8

Я только что прочитал тогда какую-то тощую книжонку о жизни африканского слона.

Content

Юность

ТИХИЕ ОВРАГИ

ТАК ПРОХОДИТ СЛАВА МИРА

ОДИН ВЗДОХ ИСТОРИИ

ГОСПОДА ИЗ НАРОДА

ЖИЛИ БЕЗ ЖАЛОБ, УМИРАЛИ БЕЗ СТРАХА

ИСТОРИЯ ОДНОГО ПОХОДА

БЕДНОТА

НАШЛА КОСА НА КАМЕНЬ

ПЕРВАЯ ДЕВУШКА

30 АВГУСТА 1918 ГОДА

ВАНЬКА-ВСТАНЬКА

КРОТЫ

ИЗ ТЬМЫ ВЕКОВ

СУХОДОЛЬСКИЙ ЦАРЬ

КАФТАННАЯ АРМИЯ

ИНТЕРЕСНЫЙ ПРОТОКОЛ

КОНТРИБУЦИЯ

ВАСЯ ДОЛГИЙ

ВЕРОЧКА

ОТРЕБЬЕ НИКОЛАЯ КРОВАВОГО

БЛИЖНИЙ ТЫЛ

НОВОРОЖДЕННОЕ ПЛЕМЯ

«ВЛАСТЬ ТЬМЫ»

ПОБЕДИЛ АНДРЕЙ ЧАДО

ПОРОХ

«ИДЕТ-ГУДЕТ ЗЕЛЕНЫЙ ШУМ»

ПЕСТРЫЙ ПРОМЕЖУТОК

МОГИЛА В ЛАЗОРЕВОМ ДОЛУ

ПРИХОДО-РАСХОДНАЯ КНИГА

КРЕПЧЕ АЛМАЗА

ПОСЛЕДНИЙ ДЕЗЕРТИР

ЖИВОЙ СВИДЕТЕЛЬ

ПОЛНОТА ДРУЖЕЛЮБИЯ

О ВЫ, ЗВЕЗДЫ!

ВЕЛИЧИЕ И ПАДЕНИЕ СТИХОТВОРЦА

Примечания