Максим Сонин

Мишка Миронова

(Сборник из трех книг: «Двоица», «Охота», «Обитель»)

Моей сестре Полине, которую я очень люблю

В книге присутствуют описания жестоких сцен физического насилия, в том числе над детьми.

Книга первая

Двоица

Пролог

Раскинувшийся на востоке Москвы завод «Арма» замер, изжаренный палящими лучами августовского солнца. Раскаленный, режущий кожу воздух размывал липнущий к подошвам асфальт и блестящие бронзовые крыши. Казалось, будто земля покрылась безвкусным, прозрачным по́том и с трудом пытается вдохнуть через забитые поры подземных переходов.

Посередине центрального заводского переулка замерла одинокая бездомная кошка. Ее фиолетовая шерсть вздыбилась пучками еловых иголок. Кошка сделала шаг к зданию, на кирпичном боку которого висел большой синий квадрат с рифленой цифрой два, и только тут заметила, что улица совсем не пуста. По редким темным углам прятались люди: они выползли из здания, чтобы перекурить. На часах под огромной цифрой стрелка только перевалила за два и теперь медленно скользила к трем.

Под часами, плавясь даже в тени, курили двое полицейских. Один, младший по званию, с нездоровым цветом лица, объяснял другому, тронутому сединой:

– Пойми, я его не защищаю, но и ты должен понимать, что система совершила ошибку. Человек не должен сидеть в тюрьме за чужие грехи.

Седой, которому не было еще и тридцати, был внутренне согласен с напарником, но чувствовал, что опыт и ранняя седина требуют от него высказать авторитетную, а значит, более верную позицию.

– Не скажи, Слава. Ведь в итоге он совершил преступление, бесспорное, – убийство. Значит, система просто сработала на опережение, – сказал седой и посмотрел на наручные часы. Черная головка минутной стрелки уперлась в двойку. До обеденного перерыва в конторке «Sys-Тема» оставалось пять минут.

Молодой хотел что-то еще сказать, но заметил время на часах и промолчал. Чтобы чем-нибудь себя занять, попытался вглядеться в тень здания номер три, которое прикрывало улицу полотняным навесом. Под навесом из асфальта вырастала невысокая терраса, изрезанная деревянными скамейками. Людей на скамейках не было, потому что до них нужно было пересечь белую полосу солнечного света.

Стеклянная дверь в стене здания номер два хлопнула, выпустила на улицу девушку-дизайнера. Ее профессия читалась и в солнечных очках с толстой белой оправой, и в широких штанах, хлопающих при каждом шаге, и в том, с какой уверенностью она пересекла край тени, направляясь к скамейкам. Полицейские прицепились к ней взглядами и забыли о своем разговоре.

Девушку звали Вероника, и она считала себя скорее продюсером, чем дизайнером, но если дизайн приносил деньги, то музыка, клипы и рисунки пока оставались любимым хобби. В резюме Вероники, которое она раз в две недели вывешивала в фейсбук[1], первой строчкой значился именно «дизайн».

Вероника села на скамейку, с которой открывался вид на вход здания номер два и гигантский циферблат. Часы Веронике были не нужны, она собиралась вернуться в офис гораздо раньше окончания обеденного перерыва, но огромные черные цифры всегда привлекали ее внимание. Особенно цифра пять, которую хотелось назвать даже не «бюджетной», а прямо-таки «дешевой». Автор часов как будто сдался на полпути, и цифры, начиная с пятерки, были толще и заметно стандартнее единицы, двойки, тройки и четверки. Вероника лениво думала: пока большие контракты достаются таким идиотам, как этот «автор», она всегда с легкостью сможет найти работу.

В своей жизни Вероника вдохновлялась тем, что в мире еще есть несовершенства, которые она могла бы исправить. Ее не привлекала оригинальность, потому что среди ее друзей было слишком много тех, кто хотел сделать, создать или написать что-то «оригинальное». Все они витали в идеалистических облаках, которые надымили в девяностые трубы сибирских металлургических заводов. Проку от этого дыма было мало. Веронике хотелось улучшать, доводить до конца, достигать совершенства. Не придумывать, а реализовывать.

Она достала из поясной сумки пачку «Собрания» и несколько секунд разминала в пальцах тонкую сигарету. Бумага липла к коже, и Вероника с неудовольствием заметила, что вспотела. Жара все-таки стояла невыносимая.

– Вероника? – спросил кто-то со стороны водосточной трубы. Вероника оглянулась и увидела фигурку, которая отделилась от стены и направилась к ее скамейке. Это была молодая девушка, почти девочка, довольно странно одетая. Кроме светлых джинсов и заправленной в них клетчатой рубашки c золотыми пуговицами, на незнакомке была красная зимняя жилетка с большими карманами на груди, делавшая ее похожей на лондонскую телефонную будку.

– Простите, я вас не помню, – сказала Вероника. На вечеринках, куда Веронику иногда приглашали подиджеить знакомые, лица сменялись с невероятной скоростью. Тем более она не помнила по имени всех, с кем в разные моменты курила на этой самой скамейке: в зданиях бывшего завода располагалось несколько десятков контор, в которых работали бесконечно похожие друг на друга парни и девушки.

– Мы не знакомы, – сказала девушка, садясь на скамейку. Между ней и Вероникой осталось довольно много места, и Вероника вдруг подумала, что сейчас девушка достанет из маленького рюкзака коробку шахмат. Вместо этого незнакомка положила на желтые деревяшки сжатый кулак. Несколько секунд ничего не происходило, потом кулак разжался, и Вероника увидела потертый бронзовый ключ.

– Что это? – спросила она.

– Ключ, – сказала незнакомка. Она снова сжала кулак, потрясла им и чуть наклонила голову, будто пытаясь рассмотреть Вероникин подбородок.

– Позвольте представиться, – сказала наконец незнакомка. – Мириам Миронова к вашим услугам.

На самом деле друзья с детства звали девушку Мишкой. Имя Мириам досталось ей вместе с фамилией Файнберг от отца, Бориса Александровича Файнберга, который всего через три месяца после Мишкиного рождения уехал с девятнадцатилетней любовницей в Тель-Авив. В четырнадцать лет Мишка поменяла фамилию на Миронову, девичью фамилию матери, и окончательно стала Мишкой, потому что представляться кому-либо Мириам Мироновой было бы просто глупо. Дурацкое имя Мишка вспоминала только тогда, когда нужно было произвести впечатление на собеседника, – не говорить же ментам и вот таким девушкам-дизайнерам: «Здравствуйте, меня зовут Мишка».

Представляясь, Мишка протянула Веронике левую руку. Та не смутилась, крепко сжала Мишкины пальцы.

– Вы из полиции? – спросила Вероника.

– Нет, просто заинтересованное лицо, – сказала Мишка, всем своим видом передавая расслабленность и даже скуку. Она видела полицейских возле циферблата боковым зрением. Еще двое должны были стоять за углом.

– Что вас заинтересовало? – спросила Вероника.

– Расскажите, пожалуйста, о том, что случилось у вас в квартире десятого числа этого месяца, – попросила Мишка. Она устроилась поудобнее и приготовилась слушать.

– Я уже столько раз рассказала все полиции, что вы хотите услышать? – Вероника улыбнулась.

Девочка – а Вероника уже решила, что перед ней скорее девочка, чем девушка, – ей понравилась. В ее смешной, совсем не летней одежде было что-то домашнее, экстернатское. Будто бы ее одевала старая няня, заставшая еще революцию. Особенно выделялась жилетка, слишком большая и толстая. Вероника принюхалась, ожидая почувствовать запах нафталина. Девочка слегка пахла по́том. На ее узком запястье среди кожаных браслетов сверкнул серебряный крестик.

– Ну расскажите еще раз, пожалуйста, – попросила она и снова показала Веронике ключ.

Вероника вздохнула и сказала:

– Я поняла. Вас нанял мой отец. Хорошо, я расскажу все еще раз.

Мишка уже слышала эту историю от своего друга Вани. Именно Ванин пистолет нашли полицейские в руке мертвого Гриши Самойлова.

Вероника рассказывала хорошо заученный текст, и слушать его было скучно. Если бы Мишке нужно было кратко пересказать случившееся, например для «Медузы»[2] или «Доксы»[3], она написала бы так:

Десятого мая две тысячи восемнадцатого года студентка МГУ Женя (имена не изменены. – Прим. Мишки Мироновой) сидела в своей комнате и готовилась к паре по лингвистике. В соседней комнате ее соседка Вероника монтировала рекламный ролик для одного известного московского пиар-агентства. В наушниках у Вероники играли повторяющиеся кусочки рекламного джингла. Студенческая идиллия – недорогая и просторная квартира, где у каждого свой уголок и есть куда пригласить друзей. Счастье и спокойствие, которым так часто не хватает места в современной Москве. То же говорят о подругах и знакомые. «Счастливые студентки. Всем бы хотелось жить так, не парясь о жилье. Может, и учились бы тогда лучше, а не как в нашей общаге», – рассказал редакции студент Б.

Вероника работала и не обращала внимания на звуки, доносившиеся из комнаты подруги. Возможно, она думала, что та смотрит фильм ужасов, а может быть, и не слышала ничего из-за музыки в наушниках. Но когда в соседней комнате раздался выстрел, Вероника вскочила и бросилась к двери. Дверь оказалась заперта, как выяснится, ключом, который обычно валялся на столике в прихожей. Позже следователи найдут его в кармане третьего участника этой истории, Григория. Вероника, еще не зная, что случилось что-то непоправимое, позвала подругу, а когда та не ответила, попыталась открыть дверь силой. Замок не поддался. Вероника позвонила Жене и услышала телефон в соседней комнате. Никто не подходил. Несколько минут спустя Вероника позвонила в полицию.

«Мы вскрыли дверь в квартиру, там было еще две двери из прихожей и коридор на кухню. Слева дверь в комнату была распахнута, там лежал Григорий, пистолет было сразу видно в руке. На кровати еще было видно убитую девушку», – описывает страшную картину оперативник.

Тут Мишка улыбнулась, потому что у нее в голове дядя Сережа, следователь, говорил всегда проще и как-то развязнее, чем в жизни.

– Вы что-то сказали? – спросила Вероника.

– Нет, продолжайте, – сказала Мишка.

– Я услышала, что в коридоре что-то сломалось, и позвала на помощь. Почти сразу в дверь постучали, а когда я отошла, полицейский выбил дверь и выпустил меня, – сказала Вероника.

– Вы видели тела? – спросила Мишка.

– Почти нет. Женя лежала на кровати, а Гриша на полу, – сказала Вероника.

– Мне очень жаль, что вам пришлось это увидеть. Давайте я сейчас восстановлю всю картину преступления, а вы скажете, если я где-то ошиблась, хорошо? – сказала Мишка. Вероника устало кивнула.

– Ваш друг Гриша встречался с Женей. По какой-то причине он решил убить ее. Она его бросила? Он пришел в вашу с Женей квартиру – скорее всего, Женя его впустила. Гриша взял со столика в прихожей ключ, запер вашу дверь, полагаясь на то, что второй ключ не у вас, а у Жени. Он просто не хотел, чтобы вы ему помешали. Дальше он пошел к Жене и ударил ее в затылок рукоятью пистолета. Потом еще и еще, пока не стало ясно, что она умерла. После этого он застрелился. Так? – Мишка рукой подвела под сказанным черту.

Вероника кивнула.

– Вы не знаете, откуда он мог взять пистолет?

– Нет. – Вероника пожала плечами. – Купил, наверное.

Мишка покивала, потом чуть приподнялась.

– Вы сказали, что меня нанял ваш отец. Это неправда. Ко мне обратился ваш друг – в прошлые выходные вы с Женей и Гришей были у него в гостях, и он, ваш друг, показывал вам пистолет, который с большим трудом купил для своей коллекции всякого армейского барахла. После вашего прихода пистолет пропал.

– Почему он не обратился в полицию? – спросила Вероника.

– С заявлением о пропаже огнестрельного оружия? Это срок, – сказала Мишка. – А интереснее то, почему вы не сказали полиции, откуда мог взяться пистолет. Защищали друга?

– Я не знаю, о чем вы, и не хочу больше с вами разговаривать. – Вероника поднялась.

– Еще секундочку. – Мишка цепко ухватила ее за запястье. – Я расспросила ваших друзей и знакомых. Все говорят: никаких причин для ненависти к Жене у Гриши не было. Наоборот, их отношения все считали идеальными, насколько это возможно в современной Москве. Наверное, обидно, когда у вашей соседки получается то, что не получилось у вас?

Вероника вырвалась и, гордо приподняв голову, направилась к дверям здания номер два.

– Постойте, – позвала Мишка, но было поздно. Полицейские, которые, казалось, дремали под гигантским циферблатом, ожили и пошли навстречу Веронике. Они не спешили, надеясь, что девушка успеет дойти до линии тени. Выходить на солнце им явно не хотелось.

Мишка не рассказала Веронике главного – как из подозрительной свидетельницы Вероника стала серьезной подозреваемой. То, что Вероника знала про пистолет, на суде ничего бы не значило, даже если бы это удалось доказать. Но после того, как Мишке написал Вероникин друг, тот самый, у которого пропал пистолет, Мишка попыталась выстроить новую картину преступления.

Сперва она не думала, что Вероника совершила убийство, скорее подозревала в ней бóльшую осведомленность. Мишка опросила друзей и сокурсников убитых – все в один голос утверждали, что Женя и Гриша были счастливой парой. Мишка отказалась от основы следствия – идеи о виновности Гриши. Тогда получалось, что Вероника украла у друга пистолет, забила насмерть Женю – и тут становилось понятно, почему убийца не стал стрелять в Женю. Ведь, если убийцей был Гриша, он мог бы застрелить свою девушку, а потом застрелиться сам. Веронике же нельзя было создавать много шума, потому что Гриша еще только должен был войти в квартиру. Видимо, Вероника точно знала время его прихода и убила подругу за несколько минут до этого. Потом пустила Гришу в квартиру, провела в Женину комнату и, когда он в ужасе застыл перед кроватью, выстрелила ему в висок. После этого Вероника вложила пистолет ему в руку, в карман засунула ключ, вернулась в свою комнату, заперла ее изнутри и надела наушники. Ей оставалось только вызвать полицию.

С этой версией событий была всего одна проблема: оба ключа от комнаты оказались снаружи запертой двери. Один – в Гришином кармане, другой – на кольце с ключами в Жениной сумочке. «Значит, Вероника сделала дубликат», – подумала Мишка. Дальнейшее было просто. Вооружившись фотографией Вероники, взятой с ее страницы во «ВКонтакте», и фотографией ключа, полученной от дяди Сережи, Мишка прошла по всем мастерским соответствующего профиля в районе, где жили Женя и Вероника. В третьей по счету мастерской бородатый мужик не только опознал Веронику, но и вынес со склада еще один дубликат, сделанный про запас. Именно его Мишка и показала Веронике в начале разговора.

После того как Вероникино алиби оказалось разбито, следствие провело новую экспертизу, чтобы установить, могла ли Вероника совершить убийство в соответствии с Мишкиными предположениями. Оказалось, могла. На ключе в Гришином кармане нашли микроскопическую каплю крови и Вероникины отпечатки пальцев. Гришиных отпечатков на ключе не было.

Мишка даже немного расстроилась: убийца оказалась неряшливая, глупая и невнимательная. Вот и теперь, вышагивая по раскаленной плитке, Вероника, казалось, не замечала черные силуэты на своем пути.

Мишка вздохнула и отвернулась. Вероника была ей неприятна.

Глава первая

Адриан снял с себя мирское и прошелся по квартире так, нагишом. Мелкая лежала на кровати, спала, руки ее дрожали. Брат еще не вернулся.

Смотреть на голую девочку было приятно, хоть и нехорошо. Такой она нравилась Адриану больше всего – беспомощной, тихо бредящей. Если бы не отцовские наставления, Адриан бы уже давно прогнал ее брата и жил бы с мелкой вдвоем, но отцовский закон полагалось блюсти. Адриан посмотрел на икону, висевшую над кроватью, и пробормотал тихую молитву:

О великая Христова угодница, преподобная мати Марие! Услыши недостойную молитву мою, грешного Адриана, прикрой, преподобная мати, очи Христоса Господа Бога моего, честь ему и поклонение.

Закончил уже совсем скомканно, потому что хотелось поскорее присесть к мелкой. Опустился на кровать, почувствовал в простынях пот. Ладонь положил на вытянутую ногу, провел по мокрой коже. Мелкая задрожала сильнее, открыла на мгновение глаза и снова провалилась в сон. Адриан довел палец до девочкиного бедра, постучал по выпирающей кости. Христос – а Адриан всегда его чувствовал – отвернулся, дозволил. Рука скользнула выше, и Адриану пришлось пересесть поближе, чтобы потрогать грудь мелкой. Уже собирался ударить ладонью по белой коже, но тут мелкая что-то пробормотала, попыталась перевернуться на спину. Адриан нагнулся к ее лицу, поцеловал в щеку. Что-то она там говорила тихо. Молилась, наверное.

Адриан похлопал ее по щеке, и мелкая снова приоткрыла глаза.

Коренная москвичка, в разные периоды своей жизни сотрудница главной редакции восточной литературы издательства «Наука», журналов «Земля и Вселенная», «Аврора» и «Новый мир», диссидентка, бабушка, а если считать племянников, так даже и прабабушка, Екатерина Наумовна Файнберг всегда говорила, что Бог дает человеку или страдания, или смерть.

Ее мужу Александру Бог назначил умереть, и он умер, не дожив до тридцати лет. Екатерине Наумовне Бог прописал страдания, и со смерти мужа до рождения внучки в ее жизни не было ни одного счастливого дня. Даже долгожданная женитьба единственного сына оказалась омрачена недобрым предчувствием, потому что Екатерина Наумовна хорошо знала своего Борю и не верила в его семейную жизнь. Лишь когда глупо улыбающаяся невестка Мария дала новоиспеченной бабушке подержать сверток с хорошим именем Мириам, Екатерина поняла, что отведенные Богом страдания закончились. Для нее началась новая жизнь.

Во-первых, от единственного сына Екатерина благополучно отказалась даже раньше, чем он променял российскую жару на израильскую. Она не стала вычеркивать его из завещания, но перестала принимать у себя дома, что было в семье страшнейшим наказанием. Какие бы конфликты ни разрывали многочисленных Файнбергов и подвластных им Фурманов и Мироновых, дом Екатерины Наумовны оставался нейтральной полосой и тихой гаванью, в которой каждый находил покой и прощение. Может быть, и Боря мог бы вернуть любовь и уважение матери, но для этого было необходимо обзавестись хотя бы одним из уважаемых ею качеств, а это требовало усилий, в то время как Тель-Авив ни о чем таком Борю не просил. Об изгнании Боря не жалел и по матери не скучал.

В семье изгнание чаще всего объяснялось разводом Бори и Марии, но, конечно, Екатерина Наумовна не стала бы отрекаться от сына из-за такой мелочи. Многочисленные разводы Фурманов не мешали им приходить к Екатерине Наумовне на пятничные ужины и семейные празднования вечно меняющимися составами, а скандальный дядя Саша, почти каждый год появлявшийся на можайской даче с новой пассией, считался Екатерининским любимцем.

Боря же всегда был непутевым мальчиком, а главным его свойством, которое в конце концов и сподвигло Екатерину на столь серьезные санкции, была бессовестность, граничившая с подлостью. Когда Миша Фурман отказался прописывать в своей московской квартире вторую жену, он не скрывал причины – совершенного нежелания с этой квартирой расставаться. Третьей Мишиной жене это показалось очень умным (хоть и не помешало ей обидеться до слез на то, что и ее Миша отказался прописывать в этой же самой квартире пару лет спустя). Несмотря на все эти пертурбации, и Миша, и две его жены – вторая и третья (первая уехала в Канаду еще в девяностые) – часто и иногда попарно оказывались за большим дубовым столом, который занимал бóльшую часть Екатерининской гостиной.

Боря же не предупредил жену о своем отъезде в Израиль. Боря не предупредил маму об отъезде в Израиль. А до этого дважды, также без предупреждения, пропускал празднования Нового года, ссылаясь после на несуществующую работу. В школе Боря обманывал учителей и одноклассников, а делая что-то не так, обязательно винил других.

Иногда в нем ощущалась прямо-таки патологическая ненависть к принесению извинений или признанию вины. Он с легкостью давал обещания, которые не мог сдержать; забывал про дни рождения, крестины и поминки, а после придумывал все более невероятные отговорки. Последней каплей стало данное матери обещание назвать дочку именем его собственной бабушки – Ирины. Боря не только пообещал матери имя, но даже позвонил из роддома и сказал, что дочка благополучно названа.

Позже, узнав от Марии, что ребенка назвали красивым, но совершенно иным именем, Екатерина Наумовна позвонила сыну и попросила объяснений. Боря сказал, что на имени в последний момент настояла жена. Представить себе, что интеллигентная Маша Миронова, дочка Светланы и Георгия Мироновых, могла предложить, а тем более настоять на том, чтобы назвать дочку Мириам, Екатерина Наумовна не могла. Ничего не ответив, она повесила трубку – это был ее последний разговор с сыном.

К Боре был послан парламентарий – скандальный дядя Саша, который и сообщил, что Боря более не будет приглашен в дом к матриарху. То же ограничение распространялось и на можайскую дачу. Боря сперва попытался ответить – запретил жене возить дочку к бабушке, – но вскоре случился отъезд в Израиль, и Мария снова стала бывать у Екатерины Наумовны.

Сперва Мария оставляла дочку у бабушки раз в месяц, на пару часов. Потом – раз в две недели. Когда Мишке исполнилось два года, она стала проводить у бабушки выходные. Ее первым словом стало бабушкино имя: «Катерина». Вторым – «стол». Все в доме бабушки строилось вокруг стола: на нем расставлялись цветы и тарелки, за ним Мишка десять лет делала уроки, за ним на новеньком ноутбуке, подарке мамы и дяди Миши, Мишка впервые посмотрела «Стальные кольца» – сериал, ставший для нее вторым толчком в сторону криминалистики. Первым толчком были рассказы маминого брата дяди Сережи, который работал следователем в московской полиции и часто бывал в гостях у Екатерины Наумовны.

Эти два человека – бабушка Екатерина и дядя Сережа – стали для маленькой Мишки маяками мудрости и спокойствия в безумном океане московской жизни. Бабушка учила Мишку, которую – единственная из всей семьи – называла Мирочкой, тому, что всем в мире управляет Бог, а в каждой отдельной жизни Бог – это сам человек. Дядя Сережа учил, что Бога в мире давно не видно и его место занимает временный управляющий – Уголовный кодекс.

В самом начале их общения дядя Сережа и бабушка Екатерина относились друг к другу с осторожностью. Сережа был в семье человек новый, брат жены непутевого Бореньки. Его работа была необычной: вместо искусства (как Мария, Миша и все его жены, их дети и остальные Фурманы) или, на худой конец, программирования (как дядя Саша) он занимался уголовным розыском, работал в московской полиции. Сережа говорил чуть проще, чем дядя Миша (хотя никто, кроме Екатерины Наумовны, этого не замечал), и единственный позволял себе иногда отвечать отказом на ее приглашения, ссылаясь на работу. Впрочем, справедливая Екатерина Наумовна прощала ему эти прогулы, потому что Сережа был единственным членом семьи, у которого имелись строгий график и не менее строгое начальство.

Со временем быстро взбирающийся по званиям Сережа стал бывать у Екатерины чаще, а когда Мишке исполнилось восемь лет, стал захаживать почти каждую неделю. Он любил свою работу и никогда не стеснялся о ней рассказывать, а Мишка, после того как бабушка зародила в ней образовательный интерес, всегда внимательно его слушала. В такие моменты Екатерина Наумовна уходила на кухню заваривать чай и долго звенела чашками. Она считала, что хуже девочке от рассказов дяди не станет, а может, что-то у нее в голове и перещелкнет.

Екатерина Наумовна и сама не сидела сложа руки. В свободное время она решила дать Мишке воспитание, которое ей не удалось подарить Боре. Мишке как раз исполнилось шесть лет, и она должна была пойти в первый класс, когда Мария Миронова окончательно определилась со своими жизненными планами, вступила в арт-группу «ТА-РАН» и уехала на восьмимесячные гастроли по Европе и городам Золотого кольца. Дочку она со спокойной душой оставила бабушке, понимая, что так будет лучше для всех. Вряд ли на пользу ребенку могли пойти ночи на парижских улицах или в суздальской КПЗ. Бабушка не возражала: ей представился шанс снова почувствовать себя матерью.

Мишка была пухленьким и ленивым ребенком. Больше всего ей нравилось рисовать пальцами, а потом, когда она подросла, играть на семиструнной дедушкиной гитаре со странной надписью на грифе: «Губер-Кабаевск 72.23». Мишка ложилась на шершавый ковер в гостиной, клала рядом гитару и раз за разом дергала одну и ту же пятую струну.

Бабушка заглядывала в комнату, качала головой и шла на кухню, где в большом шкафу, упирающемся стенкой в холодильник, хранились ее любимые книги. За месяц, пока шестилетняя первоклассница Мишка, прерываясь только на еду, школу и сон, играла на пятой струне, Екатерина Наумовна перечитала «Мастера и Маргариту», «Тихий Дон», «Войну и мир», «Идиота», «Преступление и наказание» и полное собрание сочинений Чехова. Именно на этих книгах воспитывался Боря. Когда пятая струна порвалась, Мишка перешла на четвертую, а бабушка взялась за «Сагу о Форсайтах», «Миддлмарч» и творчество Максима Горького. Эти книги любил покойный дедушка Александр.

Когда лопнула четвертая струна, Мишка спокойно взялась за шестую, а бабушка принялась за новую литературу. Из Центрального дома книги она попросила дядю Сашу привезти десяток детективных романов. Сама Екатерина Наумовна таких книг раньше не читала и поэтому совершенно в них не разбиралась.

За краткую жизнь шестой струны Екатерина Наумовна перезнакомилась с Эркюлем Пуаро, мисс Марпл, отцом Брауном, Шерлоком Холмсом, Иоанной, Ниро Вульфом, Огюстом Дюпеном и Раминой Браммом. Приготовившись таким образом, она забрала у Мишки гитару и вручила ей новенькую книжку – «Стальные кольца» Эсфири Аир.

– Читай, – сказала Екатерина Наумовна.

Мишка послушно принялась читать вслух:

«Глава первая, в которой Рамина получает письмо. Утром, а утро в городке наступало поздно, разве что не после обеда, Рамина проснулся и, еще не разомкнув глаз, улыбнулся солнцу, поскольку жизнь показалась ему прекраснее клубничного мармелада, намазанного на свежий кусок деревенского хлеба. До убийства почтальона Жерара оставалось всего четыре часа…»

Екатерина Наумовна сидела на кухне с чашкой чая и внимательно вслушивалась в Мишкин шепот. Мишка читала вслух часами, тихо, чтобы не сорвать голос, который после первых ста страниц «Стальных колец» хрипел несколько дней. «Стальные кольца», «Берега голубых озер», «Последнее лето птиц», «Закат рябин» и «Маски прошлых зим» Мишка осилила за два месяца. Потом ее голос стих: Мишка стала читать про себя, и дело пошло быстрее. Екатерина Наумовна правильно рассудила, что начинать воспитание девочки нужно было именно с детективов: после десятка романов Аир Мишка переключилась на Стаута. На нижней полке кухонного шкафа ее ожидало «Имя розы» Эко. Екатерина Наумовна надеялась, что к лету внучке можно будет подсунуть Достоевского.

Мишка читала с большим удовольствием, потому что за «музыкальную» осень, под звон старых струн, которые каждый день приходилось заново подтягивать, чтобы они издавали хоть какой-то звук, у нее в голове образовалась пустота, требующая заполнения. Лежа на ковре, Мишка задавалась простым вопросом: почему папа бросил ее сразу, когда она родилась, а мама – только когда ей исполнилось шесть лет? Про то, что мама ее бросила, Мишка знала из подслушанного взрослого разговора.

Екатерина Наумовна думала, что Мишка уже заснула, и поэтому решилась расспросить дядю Сережу о путешествии Марии.

– Не вернется она, я думаю, – сказал Сережа. Дальше Мишка слушать не стала: зачем? С мамой все было ясно.

В Мишкиной голове папа уехал в город Тель-Авив, а значит, мама должна была сделать что-то похожее. Перед глазами все время стояло странное «Губер-Кабаевск», и именно туда почему-то уехала мама. Мишка представляла себе северный город, в котором собираются разные неудавшиеся художники и актеры. Северный, потому что дядя Сережа однажды назвал маму «отмороженной», а неудавшиеся, потому что дядя Миша, известный и успешный (как говорила Екатерина Наумовна) художник, жил в Москве и Лондоне, но не в Губер-Кабаевске. За месяцы игры на гитаре Мишка успела придумать целый мир вокруг этого городка, хотя ей, конечно, не приходило в голову, что это выдумки. Картинки у нее в голове складывались из рассказов взрослых и собственных воспоминаний: что-то говорили Екатерина Наумовна и дядя Сережа, что-то Мишка помнила из раннего детства.

Чем больше представляла себе Мишка, тем больше картинки противоречили друг другу. То мама жила в квартире, то в палатке, то ночевала у друзей или родственников, то на улице. Названия – Будапешт, Киев, Суздаль, Новгород, Рублевка – звучали все время разные, Губер-Кабаевск же никогда не назывался, из чего Мишка заключила: слово это неприличное. Еще дважды от мамы приходили письма, и в обоих она просила у Екатерины Наумовны денег. Это было странно, потому что Мишка считала, что в Губер-Кабаевске деньгами не пользуются. Это предположение, по всей видимости, взялось из какой-то сказки, которую мама рассказывала ей еще во время совместной жизни. Чем больше становилось картинок, тем труднее было удержать их в голове и, главное, поверить в их правдивость.

Когда бабушка подсунула Мишке «Стальные кольца» Эсфири Аир, город Губер-Кабаевск как раз начал рушиться под давлением неоспоримых фактов. Мама внезапно навестила Москву и даже забежала на пару часов к Екатерине Наумовне и Мишке, у которых как раз сидел дядя Сережа, и ни разу за это время не упомянула своего пребывания в Губер-Кабаевске. По ее рассказу выходило, что она не сидела на месте, а все время куда-то ехала, шла или добиралась.

Мама предупредила, что уедет еще на полгода и постарается писать письма, но ничего не обещает, так как на Камчатке, а она ехала на Камчатку, может не быть почтового отделения. Тут дядя Сережа засмеялся и впервые на Мишкиной памяти прямо сказал сестре, что она слишком много выдумывает.

– Почта сейчас и в джунглях есть, а с Камчатки можно звонить хоть каждый день, – сказал дядя Сережа. Мама вспыхнула, но тут же нашлась.

– Мы будем все время в лесу, далеко от города, – сказала она. Губер-Кабаевск исчез, распался на отдельные слова и фразочки. В образовавшуюся пустоту Мишка поместила приключения Рамины Брамма. Потом в ее жизни было много сыщиков: и элегантный шовинист Эраст Петрович Фандорин, и прогрессивная шведка Лисбет Саландер, – но именно француз, а точнее араб, воспитанный во Франции, Рамина Брамм стал для Мишки Сыщиком с большой буквы «Сы».

Сначала это было просто красивое имя. Потом Мишка наткнулась в интернете на форум, посвященный книгам Аир, а оттуда попала на фикбук, где существовало целое сообщество фанатов Брамма.

Русские фанаты книг Аир называли себя рамбрами, калькируя название более обширного англоязычного фандома ea rambram. Они рисовали любимого сыщика и его немногочисленных платонических партнеров, писали фанфики и обменивались конспирологическими теориями. Как вскоре выяснила Мишка, большинство рамбрамов не читали книги про Брамма, а смотрели британский сериал восьмидесятых годов и его ремейк начала двухтысячных. Сериал назывался «Стальные кольца» и, по мнению Мишки, сильно проигрывал книгам. Тем не менее на заставке ее телефона и теперь, десять лет спустя, стоял кадр из последней серии первого сезона «СК»: Рамина, хромая, шел вверх по узкой улочке замшелого французского городка.

Именно на эту картинку смотрела Мишка, пока Вероника разговаривала с полицейскими. Когда они повели Веронику к припаркованной за углом машине, Мишка встала и направилась к метро. Ей предстояло доехать до «Водного стадиона», где находился Митрохинский онкологический центр. Там с конца июня жила бабушка Екатерина.

Пробуждение, как обычно, было малоприятным. Раскиданные простыни липли к телу, а во рту чувствовался неприятный металлический привкус, как будто Соня напилась крови. Она встала, медленно, пытаясь размять тяжелые со сна руки. Тело слушалось с трудом, шло дрожью. Нужно было одеться и поехать в «Стулья», но перед этим сходить в душ и привести себя в порядок.

«Вершик? Адриан?» – хотела позвать Соня, но сухое горло отказалось звучать. Тогда Соня беззвучно пробормотала короткую молитву:

Помоги терпеть мне, Господи.

Ей сразу стало лучше. Голова прояснилась.

– Вершик? – позвала Соня, но квартира ответила молчанием. – Адриан?

Ни брата, ни духовника ей видеть не хотелось, но, если они были в квартире, пришлось бы одеваться еще в комнате, натягивать на потное тело белую сорочку. Появляться перед сожителями нагой было совершенно нехорошо. Она и спать собиралась в одежде, но с таким ужасом представила себе вечернее раздевание, липкое, гадкое, что в конце концов решила, что Бог простит, если кто-то из мужчин увидит ее спящей.

После душа Соня подобрала на кухне телефон, чтобы проверить теле– и инстаграм[4]. Последний показывал несколько новых лайков. Это было странно, потому что Соня туда давно ничего не выкладывала. Она открыла ленту и увидела новый пост, свой пост – фотографию Кати. Соня точно ее не выкладывала. Соня даже не делала этой фотографии и никогда ее не видела.

В голове тут же закружилось очень много мыслей, как случалось каждый раз, когда приходилось быстро перестроиться с духовного на земное. От мыслей о наготе было трудно мгновенно перейти к размышлениям о Кате.

С ней Соня познакомилась почти случайно, через «Стулья». Это была хорошая девочка, хотя и не без проблем и странностей. Приятная, образованная, из сложной семьи. Соня умела мгновенно считывать по человеку класс и статус – именно поэтому ее и отправили в Москву.

Телефон звякнул сообщением в телеграме. Писал Вершик:

«Катя упала под поезд метро».

Соня опустила телефон на кухонный стол. Нужно было что-то делать, срочно. Кто мог выложить пост? Только Вершик или Адриан. Или нет. Зачем? Это сделал кто-то из них, из тех людей, которые хотели им помешать. Отец много раз говорил Соне, что доверять нельзя никому, кроме братьев и сестер, а она взяла и доверилась этой обычной девочке. Наслушалась ее глупостей. Нужно было сказать Адриану, что в квартире побывал кто-то чужой, взял ее телефон, выложил туда фотографию, чтобы она знала: скоро их всех найдут и вот так же скинут под поезд. Но почему этот чужой не стал ее убивать? Ведь он же был в квартире? Голова заболела, и Соня снова стала читать молитву:

Господь мой, убереги и дай силы…

Христос, как всегда, дал быстрый ответ: надо написать Артему и попросить помощи. Потом она все расскажет духовнику, а пока нужно попытаться разобраться самой, потому что Бог помогает тем, кто помогает себе.

Мишка села в первый вагон из центра и тут же достала телефон: ей хотелось поскорее взяться за новое дело. Она открыла Лабиринт и быстро просмотрела отфильтрованные входящие. Две кражи, одна измена и одно сообщение со странной темой – «Необъяснимое самоубийство».

Мишка занималась расследованиями давно и еще в начале своей карьеры поняла, что нужно выстроить канал связи, по которому к ней смогут поступать просьбы о помощи. Обычная почта не подходила, потому что там не было возможности нормально сортировать письма. Тогда Мишка обратилась к своему другу Никите. Он хорошо разбирался в компьютерах и телефонах и предложил ей использовать Лабиринт. В этом приложении, внешне похожем на все остальные мессенджеры, Мишка смогла с Никитиной помощью настроить чатбот, который задавал любому обратившемуся несколько вопросов и, только получив «положительные» ответы, направлял заявки Мишке во входящие.

Сперва бот спрашивал, почему заявитель не обратился в полицию, и предупреждал, что Мишка находится в постоянном контакте с несколькими следователями из московской полиции. Потом, если заявитель не разрывал контакт после первого вопроса, спрашивал, знает ли он участников преступления лично. Мишка не рассматривала дела, о которых сообщали лица, не знакомые с ситуацией из первых рук. Если и на этот вопрос человек отвечал положительно, бот спрашивал, есть ли у него какие-то доказательства совершения преступления. Мишка иногда, по просьбе знакомого, могла взяться за дело совсем без улик, но к ее Лабиринту имели доступ совершенно случайные люди, а ввязываться в историю, где ей придется искать, например, чемодан денег, о существовании которого известно только со слов его «хозяина», Мишке не хотелось.

Первое дело о краже оказалось именно таким: на третий вопрос бота человек, зарегистрированный в Лабиринте под ником hohel, сказал, что имеет «точные даные о похищение бабушкиного кольца», а в пояснении написал, что «семейную религвию было запрещенно фоткать», поэтому опознать ее может только он сам. Бота, видимо, смутила малограмотность hohel, и он побоялся не пускать его к Мишке. Со спокойной душой Мишка отправила мошенника в спам.

Вторая кража была настоящая, с доказательствами, но неинтересная. У студентки МГУ украли ноутбук, и она предполагала, что Мишка воспользуется своими связями, чтобы найти компьютер на подпольных московских рынках. Мишка посоветовала ей пройтись по общежитию и посмотреть, нет ли ноутбука у кого-то из знакомых. В ответ студентка обиженно промолчала.

Изменами Мишка обыкновенно не занималась, но в этом ключе бот был пока недоработан. Молодой человек, скрывающийся за ником pushkinjr, писал, что его девушка связалась с неким Владиком из другой группы, но не признаёт этого. Сперва Мишка хотела молча отправить его в спам, но потом сжалилась и скинула ссылку на телеграм-канал «Любовь и я», в котором какая-то студентка филфака раскладывала по полочкам все возможные проблемы современных отношений. Пушкину явно нужен был терапевт, а не детективка.

Последнее непрочитанное сообщение во входящих выглядело так:

«Здравствуйте, меня зовут Софья. Вас мне посоветовал друг, АС-2, сказал, что вы поймете. У меня случилась странная история, и я не знаю, что мне делать. Сегодня моя однокурсница и подруга Катя упала под поезд метро. На станции „Кропоткинская“, около двух часов дня, вы можете это загуглить. Я в это время была на занятиях в университете, на семинаре по лингвистике. Это важно, у меня не было с собой телефона. Я думала, что забыла его дома, на зарядке. Когда я пришла домой, телефон лежал на кухонном столе. Видимо, его кто-то брал, потому что у меня в инстаграме[5] появилась фотография, которую я не выкладывала. Более того, я ее не делала. Я прикрепляю ее к сообщению. Девушка – Катя, а руку я опознать не могу. АС-2 сказал, что вы помогаете тайно, не делясь информацией с полицией».

Мишка прервала чтение и загрузила фотографию – скриншот поста из инстаграма*. На квадратном снимке была изображена девушка в черной кофте, тянущая руку к камере в стиле follow me. Посередине фотографии ее пальцы встречались с рукой фотографа. Девушка улыбалась и как бы звала фотографа к раскрытым дверям вагона метро. Мишка присмотрелась к плитке, определила станцию – «Библиотека имени Ленина». Внешность у девушки была незапоминающаяся: волосы русые, длинные; глаза, кажется, карие; губы и нос не выпирающие, обычные. Мишкиным вниманием завладела рука фотографа. Тонкая, скорее женская, не загорелая. На запястье – черный акриловый браслет. Закончив изучать фотографию, Мишка дочитала сообщение:

«Я скрыла фотографию из общего доступа, но она осталась у меня в архиве. Я с удовольствием встречусь с вами, чтобы рассказать все, что могу. Вам, наверное, захочется узнать, кто имел доступ к моей квартире, – список я вам предоставлю. Спасибо, Софья».

«Какая умная, – подумала Мишка, щурясь. – А почему ей не пришло в голову, что украсть могли не телефон, а только аккаунт?»

Все же было интересно. Мишка ответила Софье: «Давайте встретимся, завтра в десять утра, если вы можете, на Китай-городе в переходе, где музыканты. Я буду в красной жилетке, спутать сложно».

Кроме того, что в Лабиринте наступило затишье, был еще один важный аргумент в пользу того, чтобы хотя бы поговорить с этой Софьей. АС-2. Арт Псков, студент и друг семьи, ученик дяди Миши, художник. Цифра 2 указывала на то, что в их обмене помощью очередь остановилась на Мишке. Сперва она помогла Пскову с раскрытием сложной коррупционной схемы приемной комиссии, которая никак не хотела брать его в вуз, несмотря на рекомендацию все того же дяди Миши. Потом Арт помог Мишке с опознанием нескольких рисунков в деле об убийстве студийной модели. И вот теперь он решил призвать ее на помощь этой Софье. Если бы Арт не считал дело стоящим, то не стал бы давать свой позывной, а просто скинул бы Софье ссылку на Мишкин Лабиринт.

Софья ответила почти сразу: «Спасибо большое, буду».

Мишка вздохнула и убрала телефон. До «Водного стадиона» оставалось две остановки, и ей нужно было подготовиться.

Глава вторая

Вершик еле-еле признал Адриана, которого почти всегда видел дома, где духовник одевался иначе. Сейчас на нем были черная рубашка с коротким рукавом и такие же черные джинсы. Под темной бородой виднелась серебряная цепочка. Вместо домашнего креста, тяжелого, на духовнике был маленький серебряный крестик, который иногда поблескивал в вырезе рубашки. Сам Вершик был одет неброско: обычные, чуть потертые джинсы и футболка с застиранным принтом.

– Ну все. – Адриан помахал незажженной сигаретой. – Я теперь поеду в Обитель, а тебе оставляю Москву. Твой будет город, пока временно, а там, может, и благоволение дадут, сделаем тебе лик.

Вершик только кивал, слушая духовника. Он был уверен: благоволение будет получено, потому что, кроме него, никто на этот гнилой удел не претендовал. Да и Адриан вроде бы его за все простил, а значит, мог замолвить слово. Вершик чувствовал, как телефон в кармане вибрирует звонком, но не хотел перебивать наставника и терпел. Терпение ему всегда давалось легко.

«Хипстер, – думал Вершик, продолжая разглядывать наряд духовника. – Образ с плаката в молельне. Только без бублика на голове. Почему? Волосы пока не отросли».

Плакаты в молельне были красивые, завораживающие. Их полагалось рассматривать и разбирать по частям: почему человек так одет? о чем он думал, когда выбирал одежду? как он будет себя вести? Земных людей было нетрудно узнать, но трудно понять. Для этого требовалось изучить все хитросплетения их характеров и желаний.

Вершик хорошо запомнил одно задание, которое ему дал отец на уроке английского языка:

Девушка тушит сигарету о бордюр и, внимательно глядя по сторонам, идет через улицу к церкви. У входа ее ждет подруга с футляром от скрипки в левой руке. Подруга не видит девушку, потому что стоит к ней спиной и читает объявления на стенде перед входом в церковь.

Полагалось пересказать текст на английском, добавив описание одежды обеих героинь. Именно выполняя это задание, Вершик впервые ощутил исход в земное. Будто бы весь мир вокруг сделался прозрачным, а под ним проступило все то, что он выучил на уроках. Вершик смотрел на двух девушек сверху вниз и отчетливо видел их простые мысли, неуклюжие отношения и наивные заблуждения. Потом уже он посмотрел один сериал, в котором персонаж мог обменять половину своей жизни на то, чтобы узнать истинное имя другого человека. «Очень похоже, – подумал Вершик. – Вот что значит исходить в мир».

В юности Екатерина Наумовна Файнберг возвышалась над сверстниками, и даже теперь, неподвижная и спеленатая, она казалась слишком крупной для больничной койки. Больше всего она напоминала выброшенного на берег кита, легкие которого медленно проваливаются под собственным весом. Она уже не поднималась и говорила очень тихо, так что Мишке приходилось сидеть возле самой подушки. Из-за многочисленных приборов и капельниц туда нельзя было поставить табуретку, поэтому Мишка стояла у кровати, взявшись руками за металлический бортик. Бабушка говорила о своих планах на ближайшее будущее.

– Я хочу пересказать тебе свое завещание, Мирочка, чтобы, если со мной что-то случится, тебя нельзя было обмануть. Я оставлю можайскую дачу Саше и Мише, поделю поровну и еще куски отдам Соне, Катеньке и Марии, чтобы им не пришло в голову ее продать. Марии еще останутся деньги. Еще останется Боре, совсем по мелочи. Это для того, чтобы он не предъявил прав на квартиру. Квартира целиком достанется тебе. Думаю, ты могла бы сдавать комнату – на эти деньги можно жить. Я говорила с Сережей, он будет за тобой приглядывать и помогать, если что. – Екатерина Наумовна замолчала. Ее грудь вздымалась медленно, словно прорываясь через прохладный воздух палаты. Мишка закусила губу, чтобы не заплакать. Бабушке бы слезы не понравились.

– Я хочу, чтобы ты устроила прием для семьи в пятницу. Думаю, Боря еще не прилетит, но, даже если прилетит, его звать не нужно. Не нужно и пускать, если он надумает прийти, – сказала Екатерина Наумовна.

Мишка очень хотела спросить, отпустят ли врачи бабушку, чтобы и она могла всех повидать, но вместо этого сказала:

– Поняла. А кого позвать?

Екатерина Наумовна задумалась. Даже лежа в больнице, она продолжала отслеживать географические перемещения всех членов своей обширной семьи.

– Вот как, – сказала она наконец. – Ира сейчас в Израиле. Она, наверное, приедет на похороны. Тогда ее позвать нужно будет обязательно, телефон возьмешь у Саши. Сашу позови вместе с Пашей и Лешей, и пусть будет один. Мишу с Катенькой, и Маришей, и Шурой. Сергея…

Мишке все было ясно, хотя очень хотелось записать список в телефон. Этого делать было нельзя, потому что бабушка всегда держала все в голове и не поощряла вспомогательных инструментов. Ира Фурман, названная в честь Мишкиной прабабушки, – племянница Екатерины Наумовны, дочка ее старшей сестры Елизаветы. Она давно жила в Израиле, еще с начала девяностых, но Екатерина Наумовна так к этому и не привыкла. Дядю Сашу нужно позвать с сыновьями – Лешей и Пашей, – но без его пассий. Дядю Мишу позвать вместе с третьей женой и дочками: Маришей от нынешнего брака и Шурой от предыдущего. В списке отсутствовала Ирочка, вторая жена дяди Миши, с которой бабушка поддерживала хорошие отношения, но которую, видимо, не считала частью семьи. Бабушка не упомянула и родителей мамы, Светлану и Георгия, о которых и Мишка бы не вспомнила, если бы не перебрала в голове всех своих родственников. Старшие Мироновы совсем не участвовали в жизни внучки точно так же, как они не участвовали до этого в жизни своей дочери.

– Хорошо, – сказала Мишка.

– Еще, – Екатерина Наумовна прикрыла глаза, – я составила списки продуктов, вон на столе. – Она моргнула, не указывая направления. – Мише скажи, чтобы принес алкоголь. И следи за ним.

Мишка понимала, что бабушка имеет в виду не дядю Мишу, который обладал удивительно спокойным для художника характером, а алкоголь, но шутке не улыбнулась.

– Хорошо, – кивнула она и замерла. Ей показалось, что она дергается слишком резко, будто имитируя обычную бабушкину подвижность. Екатерина Наумовна попыталась повернуть голову, но ее остановила усталость. Каждое движение приходилось обменивать на несколько слов, а ей еще многое нужно было сказать внучке.

– На антресолях есть картонная коробка, там дедушкины вещи. Разбери их. Ненужное можешь выбросить, только фотографии оставь, – сказала Екатерина Наумовна.

– Хорошо, – сказала Мишка. Она изо всех сил старалась запомнить бабушкин голос. Екатерина Наумовна говорила сухо, на выдохе выбрасывая слова. Она больше не растягивала ударные, не выжимала паузы из запятых и точек. Ее согласные стали гладкими и округлыми, будто стертыми. Мишка внезапно подумала, что больше никогда не сможет слушать мамбл-рэп – ей открылся весь смысл этого музыкального жанра – предсмертный шепот человека, тонущего в собственной крови.

– Мирочка, – сказала Екатерина Наумовна. Мишке самой пришлось приписывать к хриплому слову вопросительный знак. Она несколько раз моргнула, пытаясь сфокусироваться на койке, но белый прямоугольник с подогнутыми металлическими лапами остался размытым пятном, похожим на колорадского жука, которого зачем-то раздули гидравлическим насосом и поместили в мрачную больничную комнату, окружив проводами и стойками. Мишка провела рукой по лицу, развезла слезы по щекам.

– Я постараюсь прийти на встречу, но тебе придется всем руководить, – сказала Екатерина Наумовна.

Мишка кивнула, потом сказала:

– Хорошо.

В палату вошла медсестра и встала у дверей. Она показалась Мишке толстым березовым бревном, которое лесник прислонил к косяку.

– Иди с Богом, – сказала Екатерина Наумовна. Мишка почувствовала, что бабушка подталкивает ее к выходу, хотя та даже не пошевелилась. Ее руки скрывали простыни.

– Я завтра зайду, – сказала Мишка. Она подтянулась, поцеловала бабушку в лоб, схватила с тумбочки список продуктов и быстро вышла в коридор.

Слезы катились ручьем, и она не сразу разглядела, что напротив двери стоит какой-то человек в халате навещающего. Он сделал шаг в ее сторону и странно развел руки, будто собираясь обнять воздух над Мишкиной головой.

– Мишка? – спросил человек.

Соня прикрыла лицо руками, но он все равно ее ударил, прямо по пальцам.

– Сейчас же ей напиши, что не придешь. – Вершик упер кулак в стену, чувствуя, что проломит сестре череп, если будет и дальше бить ее. Сидеть на корточках было неудобно. Он опустил голову.

– Прости. – Соня сжалась на полу, с ее губы капала кровь. – Прости.

– Откуда ты вообще ее взяла? – Вершик собрал в кулак все свои силы и замер. – Почему решила написать?

– Я думала, что это они. – Соня попыталась отползти и ударилась носом о плинтус. – Что приходили, пока я спала.

– Дура. – Вершик опустился на колени и положил руку Соне на плечо. – Так. Успокаивайся. Сейчас мы с этим разберемся.

Его злость была вызвана не глупостью сестры, про которую он всегда знал, а тем, что эта глупость решила проявить себя в самый неподходящий момент, как раз когда Адриан уехал из Москвы. Уже успокоившись, Вершик понял: это всего лишь еще одно испытание, которое нужно вытерпеть, пережить. Духовник оставил ему Москву – вот теперь полагалось иметь дело с Москвой.

– Расскажи про эту Мириам. – Вершик обнял сестру, положил ее голову себе на колени. – И про Артема этого расскажи.

– Что? – Мишка протерла глаза и всмотрелась в расплывающееся лицо. Голос был неприятно знакомый, и она бы сразу его узнала, если бы не думала о другом. Посреди больничного коридора, сгорбившись и по-вратарски расставив руки, стоял Борис Александрович Файнберг.

Мишка отступила и протерла глаза еще раз, теперь уже пытаясь скрыть слезы. Ей совсем не хотелось плакать на глазах у отца.

– Можно к ней? – спросил Борис Александрович.

Мишка промолчала. Она с удивлением рассматривала лицо, которое в последний раз видела вживую пять лет назад. Потом было несколько разговоров по скайпу, но веб-камера плохо передавала старение. Борис Александрович похудел, его темные волосы поредели, и он все никак не решался побриться наголо. Костюм под наброшенным на плечи белым халатом висел и был стерт в локтях. Складывалось ощущение, что Борис Александрович прилетел не из Тель-Авива, а из Мурманска, до которого добирался несколько часов маршруткой. Пыльный и помятый, отец казался беженцем из восьмидесятых. Мишка дернулась перекреститься, но решила, что это будет слишком явным проявлением неуважения, и вместо этого протянула отцу ладонь. Он осторожно сжал ее и сразу же отпустил.

– Мне пора, – сказала Мишка и, не дожидаясь ответа, пошла по коридору в сторону лестницы.

Уже выйдя из больницы, она остановилась и попыталась успокоиться. Идти в метро с мокрым от слез лицом не хотелось. Мишка поморгала, потерла щеки, чтобы они покраснели.

Потом она достала телефон, включила камеру и минуту внимательно рассматривала себя, осторожно протирая остатки слез левой рукой. Теперь она выглядела скорее очень уставшей, чем заплаканной. Под глазами остались темные круги, а щеки горели нездоровым румянцем. Заболеть было бы очень не вовремя. Мишка приложила руку ко лбу, к губам – проверить температуру, – но не почувствовала ничего необычного.

Чтобы отвлечься, она решила позвонить дяде Сереже, потому что он всегда умел поднять настроение. Дядя Сережа ответил сразу же и звучал напряженно, пока Мишка не сказала, что у Екатерины Наумовны все хорошо, ну, насколько это возможно. Мишке почему-то не приходило в голову, что кто-то, кроме нее, вздрагивает от каждого звонка, ожидая новостей из больницы.

За пятнадцать минут, которые у Мишки заняло дойти до метро «Водный стадион», они успели обсудить семейный сбор в пятницу, приезд Бориса Александровича и арест Вероники. Дядя Сережа как раз закончил записывать ее признания: после того как Веронике показали ключ с отпечатками пальцев и каплей крови, она сразу созналась в двойном убийстве, подтверждая Мишкино предположение о своей никчемности. Не смогла даже нормально постоять за себя.

В метро Мишка написала имейл Катеньке и Шуре, приглашая их на семейный сбор. Миша и Саша редко проверяли почту, поэтому им Мишка собиралась позвонить, но позже. Сперва ей хотелось попасть домой.

Последние полтора месяца Мишка жила одна, но все время, каждую секунду, ожидала бабушкиного возвращения. На кухне всегда стоял полный электрический чайник, чтобы можно было моментально заварить любимый бабушкин чай – молочный улун, – который хранился в большой плетеной корзине на балконе. По вечерам Мишка сидела на кухне, читала или разбирала материалы к очередному делу и все ждала звонка в дверь. Она была уверена: если бабушка решит выбраться из больницы, то приедет домой без предупреждения, чтобы ее никто не уговаривал остаться под надзором врачей.

Вначале Мишку расстраивало, что бабушка сразу же легла в стационар и даже не пытается выбраться домой. Вскоре, правда, стало ясно, что это никак не было связано с бабушкиными желаниями. Как всегда, Екатерина Наумовна самой первой сумела здраво оценить ситуацию: если бы она переехала в центр на неделю позже, ее пришлось бы перевозить туда на каталке. Всего за несколько дней она превратилась из крепкой, хоть и хрипло кашляющей женщины в растекающуюся китовую тушу, которая с трудом вставала с койки и говорила голосом станционных объявлений в метро, поставленных на замедленной скорости. «Следующая остановка – „Выхино“».

Мишка с ужасом смотрела на это превращение. Уже к середине июля от Екатерины Наумовны осталась лишь восковая фигура, отдающая бесцветным голосом распоряжения, которые раньше бабушка обязательно бы выполнила сама.

И все равно до сегодняшнего дня Мишке казалось, что это все временно, что скоро квартира снова станет бабушкиной, а Мишка будет просто жильцом, которому не нужно самому узнавать, когда отключат горячую воду или когда нужно снимать показания со счетчиков. Сегодня бабушка выглядела хуже, чем вчера, а приезд отца означал, что бабушка и дядя Сережа развернули какую-то закулисную интригу, в которую не стали посвящать Мишку. Сложно было представить, что́ они могли сказать Боре, чтобы он прилетел в Москву. Точнее, просто: Мишка хорошо понимала, что именно ему сказали, но думать об этом не хотелось совершенно.

Чтобы отвлечься, Мишка открыла в телефоне фотографию девушки в метро, присланную утром. Сперва она рассмотрела ее целиком, а потом включила в редакторе функцию сетки. Фотография тут же оказалась разрезана на семьдесят восемь квадратов, которые предстояло разглядывать по отдельности. Мишка приблизила левый угол так, что на экране осталось шесть квадратов. Синяя стена вагона метро, поцарапанное стекло и несколько кусков людей. Две головы, один локоть, одна спина, один туристический рюкзак.

Когда с осмотром было покончено, Мишка перенастроила сетку, и квадратов стало в два раза меньше. Теперь нужно было не только рассмотреть каждый квадрат, но и отследить, чтобы результаты второго осмотра полностью совпали с результатами первого. Мишка не ожидала обнаружить на фотографии что-то важное, хотя бы потому, что если имело место преступление, то именно преступник и выложил фотографию. А по ее опыту, преступники обычно не делятся публично доказательствами своей вины. Тем не менее внимательный осмотр фотографии был хорошим способом настроиться на рабочий лад.

Закончив с квадратами, Мишка снова открыла фотографию целиком. Нужно было выжать из снимка как можно больше информации перед встречей со свидетелем. Мишка представила, что играет одновременно в несколько детских игр. Во-первых, перед ней была картинка, наполненная предметами, часть из которых были важнее других. Эти предметы необходимо было найти.

Во-вторых, нужно было понять, что на снимке не так, как должно быть, или не так, как могло бы быть. На пальцах фотографа нет маникюра – почему? Пятнышко на внутренней стороне локтя у девушки – синяк, шрам или родинка? Могла бы девушка стоять лицом к вагону? На все эти вопросы предстояло ответить.

В-третьих, нужно было выявить отличия этого снимка от другого такого же. На антресолях у бабушки хранилась целая коробка журналов «Мурзилка», в которых встречались такие задания: две картинки, отличающиеся друг от друга в пяти или шести точках. Фотография у Мишки была всего одна, но это не мешало ей представить рядом еще одну, похожую. На выдуманной фотографии один человек вел другого вдаль, держа его за руку. Не хватало двух вещей: браслета на руке фотографа и поезда метро на заднем плане. Кроме того, человек, тянущий фотографа за руку, был не любой. Девушка с темными волосами и светлой кожей. Возможно, если полагаться на показания свидетеля, погибшая девушка Катя. Было также ясно, что фотограф и девушка знакомы.

Мишка старалась не думать про обстоятельства появления фотографии – это могло помешать процессу выжимания, – но одна мысль все же успела проскочить: фотография подавалась от лица Софьи – миру, через ее новостную ленту. Какой же из предметов пытался показать фотограф? Вариантов было несколько. Девушку. Себя. Свои отношения с девушкой. Отношение девушки к вагону метро. Браслет. Он будто приковывал внимание – совершенно черная черточка, пересекавшая запястье потенциального убийцы. Или потенциального свидетеля убийства. Потенциального убийства.

Мишка открыла свой канал в Лабиринте и набрала текст обращения:

ТП-1 0–827–181–40–00 (0) ЭММR (кр)

рок-н-ролл, Ф2–5М – ТП

маска? око? дизайн? тентакли?

Со своими подписчиками – помощниками и коллегами – Мишка разговаривала на смеси кодов, удобных для фильтрования алгоритмами Лабиринта, и личных терминов. Не то чтобы Мишка опасалась, что кто-то будет читать ее канал: он был скрыт несколькими паролями, но эти простые шифры позволяли защититься от случайных взглядов, брошенных через плечо в поезде метро. В первой строчке говорилось примерное время смерти человека и место смерти – Москва, станция метро «Кропоткинская». Во второй описывалось время, когда была сделана фотография Кати, которую Мишка прикрепила к сообщению, и указывалась предположительная причина смерти – несчастный случай.

Смерти Мишка делила по принципу «секс» – межчеловеческие отношения, «наркотики» – отношения человека с миром и «рок-н-ролл» – несчастный случай. Отсюда вырастали разнообразные гибриды, например наркотический секс – социально-политическое убийство, сексуальные наркотики – самоубийство на почве ревности и нарко-сексуальный рок-н-ролл – падение со сцены во время пропитанного экстази рейва. Серия вопросов указывала потенциальным исследователям на точки, интересовавшие Мишку: лицо девушки, личность фотографа, обстановку на фотографии и руки обоих персонажей.

Почти сразу написала ТИ-1, с которой Мишка познакомилась пару месяцев назад, когда расследовала сокрытие сексуального насилия в нескольких столичных школах. Дело было грязное, наказать преступников не удалось. Мишка чувствовала себя виноватой перед ТИ-1 и всегда внимательно читала ее сообщения, чаще всего бесполезные. В этот раз дело обстояло иначе.

«Телесный пластырь на локте», – написала ТИ-1. Мишка открыла фотографию и приблизила локоть девушки. Действительно, то, что она при осмотре приняла за пигментацию кожи или старый шрам, вполне могло оказаться пластырем. Следовало обратиться в полицию и запросить результаты посмертного осмотра тела. К сожалению, рассчитывать было не на что: под колесами поезда руку могло разорвать на мелкие кусочки. Тем не менее если девушку еще не похоронили, то можно было провести химический анализ и установить, принимала ли она внутривенно какие-то препараты.

От духоты в вагоне кружилась голова. Мишка поморгала, опустив телефон, и встретилась взглядом со стоящей у противоположной двери женщиной. Та безэмоционально разглядывала Мишкину макушку. Ее собственная голова была стянута платком, и выглядела женщина очень строго и серьезно. Мишка нахмурилась и отвела взгляд.

Из дома Соня вышла после того, как снова приняла душ и хорошенько накрасилась. Разбитая губа саднила, и скрыть ее было невозможно, но у Сони уже была готова версия событий. Никаких падений с лестницы – после сна она случайно ударилась о косяк двери. Любому из ее друзей это должно было все объяснить. Отходняк у Двоицы был такой, что еще хорошо, если отделаешься только разбитой губой. Это Соня уже привыкла, поэтому могла просто встать, пойти умыться. Другим приходилось долго ворочаться, пытаясь устаканить вращающуюся комнату.

Сейчас Соне необходимо было встретиться с Ваней и подготовить его к встрече с детективкой. Потом еще нужно было заехать в университет, договориться о том, чтобы, если там будут задавать вопросы, все отвечали, что она была на парах. Отношения с преподавателями и однокурсниками у Сони были отличные, ей всегда легко давалось общение.

После того как Вершик ее успокоил и помог отмыться, они вместе уселись за кухонный стол и стали придумывать, как поступить с этой Мишкой. Отменить встречу, конечно, было нельзя – это бы наверняка усилило подозрения. Необходимо было, наоборот, успокоить детективку, показать ей, что случилось недоразумение, а еще отвести ее внимание от себя и Вершика. Вершик Соне все объяснил, и она поняла, как глупо себя повела. Нельзя, никогда нельзя привлекать земных к своей жизни, кроме как если Бог и ты имеете над ними абсолютную власть. Про фотографию Соня не поняла, только потому что недавно проснулась. Если бы подумала чуть подольше, все бы встало на места.

Мишка задумалась и чуть не пропустила свою станцию. Ей в голову пришли бабушкины слова про то, что можно сдавать комнату, чтобы было на что жить. Бабушка не понимала, что, хотя Мишка никогда не просила денег за расследования, иногда ей все же переводили небольшие суммы на кошелек. Два года назад, после дела о похищенных картинах Артеньева, хозяин одного известного онлайн-магазина подарил Мишке полтора биткоина, стоивших тогда около тысячи долларов. Мишка ничего не понимала в криптовалюте и сразу же передала управление кошельком Никите, который с нарочитым постоянством извещал Мишку о растущей цене ее небольшого капитала. В начале лета Мишка продала биткоины и, поскольку ее жизнь стоила очень мало, до сих пор не нуждалась в денежной помощи.

Тем не менее представить себя живущей в бабушкиной квартире в одиночестве было сложно. Хоть в последние месяцы Мишка именно что жила в ней одна, квартира не казалась ей пустой – она будто замерла в ожидании хозяйки. Мишка знала: если бабушка умрет, это ощущение продержится недолго.

Когда Мишка поднималась по лестнице подземного перехода на станции «Китай-город», ей пришло сообщение от АС-2: «Я рад, что ты взялась за это дело. Катя была хорошая девочка».

«А ты сам-то встретишься со мной? Для дачи показаний?» – спросила Мишка.

«А что, приглашаешь? Я ее совсем не знал», – ответил АС-2.

«Но ты же знаешь эту Софью», – сказала Мишка.

«Да, она тоже хорошая. Давай встретимся на неделе, и я все про нее расскажу», – АС-2 отвечал быстрее, чем Мишка успевала осмыслить его предыдущий ответ.

«Хорошо», – написала Мишка и вышла из Лабиринта. Арт был обычно очень занят, и его сообщения, а особенно желание встретиться, были неожиданными. Мишка думала, что ей придется вылавливать его в толпе у выхода из шаболовского здания Вышки и потом долго уговаривать ответить хотя бы на самые простые вопросы, а он взял и написал сам. Рамина Брамм сказал бы, что такая приятная неожиданность может иметь пренеприятные последствия: когда свидетель сам хочет поделиться информацией, это чаще всего означает, что он собирается врать.

Мишка представила себе французского сыщика таким, каким изображали его рисунки в старом, еще советском издании «Стальных колец», – в черном плаще и клетчатых шароварах, делающих его похожим на Остапа Бендера, перебравшегося-таки из Ялты в Монте-Карло. На некоторых рисунках Рамина изображался в чалме, но, хотя в книгах довольно часто упоминалось его арабское происхождение, этот головной убор никогда не указывался, из чего Мишка делала разнообразные нелестные выводы о знакомстве художника с текстом и с арабской культурой. Нигилистически настроенный Рамина никогда не стал бы носить такой яркий признак этнической принадлежности. Ему вообще было свойственно проводить бо́льшую часть времени в шелковых халатах с нейтральными, часто абстрактными узорами.

Образ Рамины всегда поддерживал Мишку в трудные минуты.

«В конце реки всегда будет море, – как бы говорил сыщик. – И то, что сейчас тебя несет, без разбору кидая о камни, не значит, что так будет всегда».

«Как скажешь», – подумала Мишка. Эту же мысль можно было выразить и иначе: основные свойства любого страдания – это его иллюзорная конечность и беспросветная цикличность. Однажды река закончится и начнется море, которое, впрочем, при взгляде из космоса окажется такой же рекой.

«О некоторых берегах лучше и не знать», – сказал бы Рамина. Мишка увидела его всходящим по лесенке к мостику белой яхты, которая упиралась кормой в этот самый невидимый берег. По пряному запаху, горячему, но неяркому солнцу и возвышающемуся на горизонте куполу храма Святой Софии можно было предположить, что яхта пришвартовалась в стамбульском порту.

«Не знать о берегах и не видеть берегов – это не одно и то же», – ответила ему Мишка.

«Почему?» – Рамина склонился над пожелтевшей картой Атлантического океана. Мишка хорошо знала, что географией и историей Эсфирь Аир интересовалась мало, поэтому образ не показался ей странным.

«Потому что сложно жить иллюзией, в которую не веришь», – сказала Мишка. Она остановилась перед входной дверью и зашарила в кармане в поисках ключа.

«Подумай, было ли так всегда? Иллюзиям свойственно меняться, а жизни – нет. Если раньше тебе казалось, что море совсем близко, может быть, так и есть», – сказал Рамина.

«Ты запутался. И люди тоже меняются», – сказала Мишка.

Глава третья

Они молились всю ночь. Молились и репетировали показания. Потом Вершик лег спать, а Соня прошла на кухню и встала на колени перед маленькой иконкой, висевшей у окна, чтобы проговорить тайную молитву, над которой думала целый день:

Иисус Христос, Бог мой, прости мои прегрешения. Прости блуд и призри рабу свою, прельщенную мирским и земным, исшедшую далее дозволенного. Сохрани в здравии моего брата Вершика, моего духовника Адриана, друга моего Ивана. Прости ему его грешения. На Твое превеликое милосердие уповаю. Пусти меня в мир, позволь не служить больше в двоице. Даруй сладость воздержания и мирской жизни. Дай мне терпения, позволь помочь брату моему сохранить нашу миссию втайне, а после отпусти меня, и я всю жизнь буду служить Тебе, только сама. Я от Твоего Пути не отступаю и от власти Твоей не отрекаюсь и не отрекусь, но сил больше нет, нет больше терпения. Я наставлю Ивана, верну его в Веру. И других наставлю – только сама, Господи, Бог мой. И прости мне мою молитву. В Твоей власти тело и душа мои. Как Ты повелишь, так я и поступлю.

Мишка проснулась от того, что телефон, на ночь поставленный на зарядку, упал на пол. Видимо, в темноте она положила его слишком близко к краю тумбочки.

«Смотри», – написал АС-2. Он прислал Мишке ссылку на Лентач. Видимо, вибрация от этих сообщений и столкнула телефон с тумбочки.

Лентач опубликовал ссылку на твит американского агрегатора SMT: «Sofia Boutella confirmed as lead in the new adaptation of the critically acclaimed Esther Ayr novels about suave detective Rameena Bramm»[6].

«Видишь, Рамина, людям свойственно меняться», – подумала Мишка, разглядывая фотографию французской актрисы. София Бутелла, о которой Мишка никогда раньше не слышала, отлично подходила на роль сыщицы. Интересно было только, постригут ли ей волосы короче или оставят до плеч.

АС-2 заметил, что она прочитала его сообщение, и написал: «Ну что? Тебе как?»

Сначала Мишка решила не отвечать – не хотелось начинать утро со споров об изменении пола любимого персонажа, – но потом ей пришло в голову, что АС-2 хочет сказать о чем-то еще, но не знает, как начать разговор. Она уже привыкла к его странному поведению и поэтому решила заранее простить возможные высказывания на тему голливудской погони за равенством полов.

«Мне нравится», – написала она.

«Мне, наверное, тоже», – ответил АС-2, подтверждая Мишкино предположение. Представить себе, что Арту может понравиться что-то даже столь отдаленно связанное с феминизмом было сложно.

«Встретимся сегодня?» – спросила Мишка. Все-таки она только проснулась и была не готова участвовать в долгих разговорах вокруг да около.

«Давай. Ты во сколько встречаешься с Соней?» – спросил АС-2. Мишка не удивилась тому, как быстро он узнал, что они с Софьей договорились о встрече. У Арта все всегда было схвачено.

Сверившись с перепиской с Софьей, Мишка написала: «В десять».

«На “Китай-городе”? Давай я подъеду к Дамбо к девяти тридцати, и мы быстро переговорим», – написал АС-2. Мишка посмотрела на время: часы показывали восемь пятнадцать. Ей нужно было десять минут, чтобы встать, еще десять минут на душ и пятнадцать на завтрак.

«Хорошо», – написала она, официально переводя АС-2 в разряд свидетелей. Она считала, что нельзя отказывать человеку, если он так стремится с тобой встретиться. АС-2 прислал смайлик – солнечные очки. Мишка не ответила, а вместо этого принялась за нелегкое дело пробуждения.

Она села в кровати, потянулась и включила в телефоне выпуск новостей, вышедший по московскому времени поздно ночью. Улыбчивый ведущий за несколько минут окончательно разбудил Мишку, и к сегменту о Софии Бутелла она уже встала и, подобрав с тумбочки телефон, пошла чистить зубы. Пятнадцать минут спустя она сидела за кухонным столом и резала докторскую колбасу бабушкиным ножом.

В квартире вообще все было бабушкино, и Мишка заметила это только после того, как Екатерина Наумовна переехала в онкологический центр. На стене тикали бабушкины часы – раньше их нужно было заводить ключом, но в середине двухтысячных Екатерина Наумовна отдала часы мастеру, другу дяди Саши, который заменил заводной механизм на электронный. Бабушкин холодильник чуть кренился рядом с бабушкиным книжным шкафом. Ветер трепал бабушкины занавески. Мишка приподнялась с бабушкиного стула и взяла с бабушкиного стола бабушкину солонку. Соль в ней была новая, купленная Мишкой уже после отъезда Екатерины Наумовны.

Соли Мишка насыпала слишком много, и колбасу пришлось отмывать – Мишка включила в раковине горячую воду и вдруг горько заплакала. В эту секунду она точно знала, что бабушка больше никогда не зайдет на свою кухню.

Умываясь и приводя себя в порядок, Мишка думала о том, что ежедневные поездки к бабушке заменили ей походы в церковь, а это было вредно для внутреннего равновесия. Поправила крестик на запястье, произнесла быструю и простую молитву:

Дай, Господи, сегодня легкости. Я заслужила.

Утро сразу стало светлее, и из дома Мишка вышла в приподнятом настроении. Чтобы не отвлекаться на мир вокруг, включила в наушниках Revival Эминема. В музыке Мишка не разбиралась совсем и слушала рэп для того, чтобы лучше разбирать английский язык. К тому же громкая музыка укрепляла боевой настрой – Мишка даже чуть-чуть помахала руками, будто пытаясь попасть по невидимым барабанам. Потом представила себе, как это выглядит со стороны, и спрятала руки в карманы жилетки. Не потому, что стеснялась – бабушка всегда учила Мишку, что стесняться нужно только Бога, – а потому, что не хотела привлекать к себе лишнее внимание. Дядя Сережа уже давно говорил ей, что она недостаточно заботится о собственной безопасности и любой преступник при желании сможет выследить ее дом и квартиру.

С АС-2 Мишка собиралась встретиться возле церкви на Покровке, которую в чате обозначала как «Дамбо» из-за яркой, но не очень ясной ассоциации с розовыми слониками из старого мультфильма. Именно здесь она обычно назначала свидания друзьям и коллегам.

Арт почти не изменился с их последней встречи – только волосы покрасил. Вместо коричневых кудрей по его вытянутой голове теперь скатывались на сторону белые пряди. Его длинная фигура, согнутая буквой «Г», как бы вырастала из церковной стены и больше всего напоминала вывернутый готический контрфорс, случайно затесавшийся в московскую параславянскую реальность. Арт и в манерах напоминал иностранца: все время улыбался и пытался похлопать собеседника по плечу.

Мишка с неудовольствием отметила, что Арт не один. Рядом с ним стояла миниатюрная девушка в черном, коротком даже по летним стандартам платьице. Она курила тонкую сигариллу и косилась в сторону. Если бы не возраст девушки, которая вряд ли могла быть младше Мишки, они бы напоминали отца и дочь – Арт явно говорил что-то наставительное. Он не смотрел на свою собеседницу и даже не поворачивал к ней головы. Девушка несколько раз кивнула, потом покачала головой.

– Арт? – окликнула художника Мишка.

– Мишка! – Арт оторвался от стены и направился к ней. Его спутница так и осталась стоять, не поднимая головы.

«Это кто?» – хотела спросить Мишка, но Арт ее опередил.

– Это Котя, подруга Кати, – сказал он, кивая на девушку.

– Удобно, – пробормотала Мишка.

– Она случайно тут проходила, и я ее заметил, – сказал Арт.

Мишка покосилась на художника и сжала губы, чтобы он не думал, что она хотя бы на секунду ему поверила. Арт всегда отличался большой наглостью, но Мишка не очень понимала, для кого он так выделывается.

– Привет. – Мишка протянула девушке руку. Та ничего не ответила и испуганно посмотрела на Арта.

– Котя, скажи «Привет», – попросил Арт.

– Привет, – сказала Котя и тут уже посмотрела на Мишку. – И я не Котя, я Даша.

– Котя-Котя, – задумчиво сказал Арт и вдруг резко добавил: – А я пойду, приятно было повидаться.

– Куда? – спросила Мишка.

Арт качнулся в сторону светофора, но, видимо, заметив, что красный отсчет только начался, решил еще на секунду задержаться.

– Мне нужно на встречу с коллегами по цеху.

– А кто собирался со мной поговорить? – спросила Мишка.

– Котя. А я пойду. – Арт снова качнулся, но уже не стал останавливаться и так и пошел к переходу, меряя плитку журавлиными ногами.

– Эй, – позвала Мишка, но Арт только ускорил шаг. Гнаться за ним у Мишки не было никакого желания, тем более что Котя-Даша вдруг быстро заговорила:

– Я ее не убивала, честное слово. Я ее даже не видела в этот день…

– Что, про-сти-те? – переспросила Мишка так медленно, что девушка даже вздрогнула и захлопала глазами. Бабушка Екатерина всегда начинала говорить медленно и подчеркнуто вежливо, когда жизнь внезапно подкидывала ей подвыпившего полицейского или взбунтовавшегося сына. Это, как и многие другие бабушкины свойства, Мишка впитала с раннего детства.

– Вы ей скажите, что я этого не делала. Я к Кате очень хорошо относилась, даже когда она не в себе была, всегда-всегда, – быстро говорила девушка, будто соревнуясь с невидимым хронометром.

– Даша, послушайте меня внимательно, пожалуйста, – сказала Мишка. Она встала рядом с девушкой и попыталась повторить позу Арта. Говорить нужно было в сторону, так, чтобы девушке пришлось приблизиться к Мишке.

– Я сейчас буду говорить очень важное, хорошо? Хорошо. Слушай меня внимательно. – Мишка почувствовала движение, но не стала поворачиваться. Со свидетелем нужно говорить в привычной для него манере. – Мне нужно, чтобы ты, ты мне все подробно рассказала, не бойся. – Мишка постаралась сделать очень серьезное выражение лица. – Все-все. Это очень важно, Даша, понимаешь?

Даша не ответила. Мишка повернулась и никого не увидела – свидетельница сбежала.

Вершик стоял у колонны и внимательно разглядывал Соню, которая, кажется, вообще не спала ночью. После того, как он пошел спать, она еще молилась на кухне, но подслушивать за тайной молитвой было нехорошо, к тому же он знал, что она все потом расскажет на вечерней исповеди. Точно так же, как она призналась ему, что списалась с детективкой.

Приходилось признать, что к встрече сестра готова. Она стояла всего в нескольких метрах от Вершика, рядом с памятником Ногину, и выглядела очень хорошо: популярная студентка, красавица. Даже улыбнулась какому-то парню. Если бы Вершик был не в мирском, он бы перекрестился, но в земной жизни у него совершенно не было таких привычек. Он будто превращался в другого человека, который не замечал церквей и иногда провожал взглядом развратно одетых москвичек.

С Соней Вершик поехал не потому, что не доверял ей, а потому, что хотел немного рассмотреть эту Мириам. Его контакты нарыли про нее что-то мутное – вроде обычная школьница, а вроде и нет. Странная девочка.

День определенно не задался, и Мишка направилась к метро в твердой уверенности, что Софья на встречу не явится. Бывает, все идет наперекосяк – это река жизни делает очередной поворот. «За поворотом всегда может оказаться море», – сказал бы Рамина, но Мишка ему не особенно верила.

Тем не менее, пройдя через турникеты и спустившись по эскалатору, она встала на оговоренном месте и начала рассматривать людей. Особенно ее внимание привлек высокий парень в черной водолазке и черных же брюках. Он шатался без дела у самого эскалатора и периодически поглядывал на телефон. Для этого ему приходилось встряхивать рукой, чтобы высвободить ее из длинного рукава. Мишку привлекла не одежда незнакомца, а его удивительная худоба. Больше всего парень напоминал богомола, недавно зашедшего на битниковскую распродажу. Волосы у него были коротко острижены, и на шее виднелась татуировка, которую Мишка не успела рассмотреть, потому что ее окликнули.

– Мириам?

Мишка увидела девушку и про себя тут же окрестила ее Осой, потому что к нежно-розовой футболке у нее крепилась маленькая нашивка с желто-черной то ли пчелкой, то ли осой. Мишка не знала, в чем внешнее отличие между этими насекомыми, но для пчелки у девушки был слишком недобрый взгляд.

Девушка смотрела на нее немигающими васильковыми глазами. Это длилось всего мгновение, а потом ее лицо расплылось в улыбке. Стали видны неровные белые зубы.

– Мириам, – повторила девушка.

– Мишка, – сказала Мишка, протягивая Осе руку. Та, как и Вероника днем раньше, не запнулась, сжала левую Мишкину руку своей правой.

– Софья, – сказала она. Ее пальцы дернулись вперед и коснулись Мишкиного запястья. Мишка сразу почувствовала, что эта девушка совсем не ее возраста, и у нее под жилеткой сильно-сильно забилось сердце.

– Расскажите, почему мы встретились, – попросила Мишка. Она решила отложить вопросы про Арта и Котю на потом.

– Конечно, – сказала Оса. – Только давай пройдемся. Не люблю стоять на месте.

Они поднялись по эскалатору и несколько подземных переходов спустя оказались напротив сдвоенных трам-вайных путей. Все это время Оса молчала, пристально разглядывая собственные пальцы. Только когда на светофоре наконец загорелся зеленый, она махнула рукой и сказала:

– Арт говорил с тобой про деньги?

– Нет, – сказала Мишка. – Он ни о чем со мной не говорил.

– Я не знаю, сколько стоят твои услуги, – сказала Оса. – Но я и мои друзья можем, наверное, собрать довольно много денег, тебе нужно только назвать сумму.

– Я обычно работаю бесплатно. Моим клиентам свойственно впоследствии помогать мне в расследованиях, – сказала Мишка.

– Арт упоминал об этом, своего рода «обещание дружбы». Хорошо. – Оса пожала плечами. – Обещаю тебе свою дружбу.

– Спасибо, но мы еще не начали работать вместе. Сначала вам нужно рассказать мне, что у вас случилось, – сказала Мишка.

– Хорошо. – Оса улыбнулась. – Двадцать пятого числа я была на симпозиуме в университете. Там было много людей, они могут это подтвердить. Около двух часов дня, как раз, когда я была на занятиях, моя подруга – Катя – упала под поезд на станции метро «Кропоткинская». Я узнала об этом, только когда пришла домой, мне написал Арт – он всегда обо всем узнаёт первым. Он и спросил меня про фотографию в инстаграме[7]. А я даже не знала, о чем он. Полезла в телефон и увидела фотографию, которую я тебе посылала. Сперва я подумала, что кто-то взломал мой аккаунт, но потом открыла галерею и нашла там необрезанный кадр, могу его тебе показать. – Оса вынула из кармана шорт телефон, вбила шестизначный пароль и показала Мишке фотографию.

Мишка увидела тот же самый кадр, только теперь он был не квадратным, а прямоугольным, так что над головой девушки виднелись крыша вагона метро и потолок станции. Это и вправду делало версию о взломе аккаунта маловероятной, ведь тогда преступнику пришлось бы еще и взломать телефон Осы, чтобы скинуть туда фотографию. Проще, конечно, было бы его украсть.

– Расскажите про фотографию, – попросила Мишка, при этом осторожно взявшись за телефон Осы. Та послушно разжала пальцы.

– Станцию я не знаю, наверное, что-то на красной ветке. И фотографа тоже не знаю, – сказала Оса. Она улыбалась, но недолго, словно отвлекаясь на какой-то приятный звук.

– А браслет такой вы когда-нибудь видели? – спросила Мишка, внимательно вглядываясь в лицо девушки. Телефон при этом она быстро крутила в руках.

– Нет, – покачала Оса головой.

– Хорошо, тогда расскажите, кто мог украсть ваш телефон, – попросила Мишка.

– Котя. Она ночевала у меня и утром ушла позже.

– А кто-то еще у вас ночевал?

– Только мой парень – Ваня, – сказала Оса и тут же добавила: – Вспомнила, утром еще зашел Арт.

– Расскажите про Ваню, – попросила Мишка.

– Его все называют Рим, потому что у него фамилия дурацкая – Римский. Ваня Римский, это же смешно! – рассмеялась Оса, но уже через секунду ее лицо сделалось серьезным. – Он вне подозрений. Как и Арт.

– Почему?

– Арт не рискнул бы, – сказала Оса, и Мишке показалось, что девушка разговаривает сама с собой.

– Почему не рискнул бы? – спросила Мишка.

Оса словно задумалась.

– Арт не такой, – сказала она наконец. – Не в его это характере.

– А Ваня? – спросила Мишка. Оса остановилась, внимательно осмотрела Мишку с головы до ног. В Осе как будто что-то переломилось. Васильковые глаза перестали блестеть.

– Он совсем не знал Катю. Не знаю даже, слышал ли о ней. Катя никогда не бывала у меня дома, и мы не особо общались, – сказала Оса.

– А Котя?

– Котя хорошая. Была. Теперь я уже не знаю. – Оса нахмурилась. В этот момент она больше всего походила на китайскую фарфоровую куклу: ее лицо застыло, голова чуть склонилась набок. Мишка поняла, что попала в очень странную ситуацию. Обыкновенно встречи со свидетелями проходили иначе: Мишка выступала в роли мыслителя, который может замереть в любой момент, чтобы проконсультироваться с астральным облаком и выдать собеседнику крупицу мудрости. Именно так вел себя Рамина Брамм со своими клиентами.

Здесь же все было наоборот – и Мишка с нетерпением ждала того, что свидетельница подарит ей еще один осторожно отмеренный факт. Такое отношение Мишку не устраивало. Оса явно отвела ей роль наемного консультанта, который должен сделать дело и раствориться в закат.

– Я не думаю, что это мог быть кто-то, кроме Коти. Я хочу, чтобы ты ее проверила, – сказала Оса, подтверждая Мишкины опасения.

– Мне кажется, Арт неточно описал вам то, чем я занимаюсь, – сказала Мишка.

– А чем ты занимаешься? Я тебе заплачу, – сказала Оса. – Или тебе не нужны деньги? Чего бы тебе хотелось?

Мишка проглотила возмущение и попыталась придумать достойный ответ, но Оса вдруг остановилась. У нее в руке внезапно оказался целлофановый пакетик с белыми шариками.

– Таблетки? – спросила она. – Порошки? Может быть, ты рыбалкой интересуешься? Могу тротил достать…

Оса прищурилась.

– Деньги подойдут, – сказала Мишка. – Про остальное я подумаю. И уж точно не с рук. – Она качнула головой, показывая Осе, что пакетик можно убрать.

Вид наркотиков вызвал у Мишки смешанные чувства, в первую очередь потому что они всегда напоминали ей о том, как сложна полицейская реальность в России. С одной стороны были преступники – убийцы, насильники, наркодилеры. С другой – коррумпированные, дикие полицейские. В самом начале своей карьеры Мишка вообще не бралась за дела, в которых могло потребоваться вмешательство полиции, – она занималась мелкими кражами, предательствами и недопониманиями. Изредка помогала дяде Сереже, которого очень уважала, если он занимался из ряда вон выходящим делом. Убийцу нужно было остановить вне зависимости от того, как с ним будут обращаться полицейские, и даже тогда Мишка долго думала, прежде чем передать все имевшиеся у нее на руках улики полиции. Тем более было сложно принимать такие решения во время расследований, связанных с наркотиками.

– Вот и ладненько, – сказала Оса. Она в очередной раз улыбнулась, и Мишка представила, как в подобной улыбке расплывается лицо гигантского насекомого. Получилось жутко.

– Мне нужны будут контакты Вани и Коти, – сказала Мишка.

– Я скину в Лабиринте, – сказала Оса. – И если вспомню что-то еще, тоже напишу.

– Отлично, – сказала Мишка. – А теперь расскажите, пожалуйста, про Катю. Привычки, отношения, все-все-все.

– Катя была очень хорошая девочка. Ее ко мне привела Котя, они сдружились на каких-то курсах. Катя из очень богатой семьи, собиралась уехать учиться в Англию, но что-то там у нее случилось, и поэтому она осталась в Москве. Я сначала ею совсем не заинтересовалась – не мой круг, – сказала Оса.

– Почему не ваш?

– Потому что она очень русская была. – Оса скривилась. – Даже на храмы крестилась, хотя это, наверное, в шутку было. Но очень любила Толстого, ходила в Третьяковку, работала какое-то время в музее ТК экскурсоводом, в общем, непонятно, зачем ей я или даже Котя.

– А потом это поменялось? – спросила Мишка.

– Она появилась в тусовке полтора года назад – и тогда я сказала Коте, что не хочу ее видеть. А в прошлом году мы пересеклись на фестивале в парке Горького и с тех пор общались, хотя и не на постоянной основе. Катя сильно переменилась. Кажется, у нее умер отец, и в семье воцарилась либеральная демократия. С ней стало возможно нормально разговаривать, – сказала Оса.

– Она принимала наркотики? – спросила Мишка.

– Нет, только траву иногда курила, и то редко, – покачала головой Оса. – А что?

– Ничего. – Мишка улыбнулась. – Стандартный вопрос.

– Я бы знала, если бы она что-то принимала, – сказала Оса.

– А вы не знаете, проводилось ли вскрытие? – спросила Мишка.

– Думаю, нет. Катю кремировали сегодня рано утром.

– Жаль, – сказала Мишка. Про кремацию свидетельница очевидно врала. Мишка знала, что умерших не кремируют на следующий день после смерти.

– Не то слово, – сказала Оса.

– Расскажите про Катины отношения с Котей и Артом, – попросила Мишка.

– Катя и Котя очень разные. Котю ты видела, она этакая кукла-школьница. А Катя была скорее как белогвардейская принцесса, – сказала Оса. Ее сравнения смущали Мишку все больше и больше.

– Я странно говорю, да? – спросила Оса, и Мишка поняла, что свидетельница наблюдает за ней с неменьшим интересом.

– Просто интересно, почему так, – сказала Мишка.

– У меня интересное детство, – сказала Оса. – Я как-нибудь потом расскажу, хорошо?

– Давайте вернемся к Кате и Коте.

– Конечно, – сказала Оса. Ее улыбка из насмешливой стала понимающей. – Они сдружились, потому что были такие разные. Их всю жизнь все считали, ну, дурами или чертиками, в смысле – странными. А рядом они смотрелись даже гармонично: Котя в черном, Катя в белом.

– Понятно. А что с Артом? Откуда он их знает? – спросила Мишка.

– Через меня. Влюбился в Катю при первой встрече. Она его отшила, наверное, хотя точно я не знаю. Там все за туманом войны, потому что про свою личную жизнь Катя никогда не распространялась, – сказала Оса.

– Расскажите, пожалуйста, про Ваню, – попросила Мишка.

– Рим, – усмехнулась Оса, – это за дело, конечно. Не только из-за фамилии, а потому что он похож на римского сенатора. Я с ним познакомилась на вечеринке в тогах у него дома.

– Вечеринка в тогах? – переспросила Мишка. В свои шестнадцать лет она знала о трупах сильно больше, чем о вечеринках.

– Это им американец один рассказал, что так в Гарварде делают. Одеваются в тоги и пьют разбавленное вино, – сказала Оса. – Их еще называют «белые вечеринки», только в Америке так больше нельзя говорить, потому что афроамериканцы обижаются.

– Понятно, – кивнула Мишка.

– Он хороший, хотя и выпендривается много. Можешь с ним встретиться, поговорить. Я не заревную.

– Обязательно.

– Что-то еще? – Оса достала телефон и, демонстративно посмотрев на время, покачала головой.

– Я напишу, если мне еще что-то будет нужно, – сказала Мишка. – И узнайте у Вани, не заходил ли кто-то к вам в гости, пока вас не было дома, хорошо?

– Хорошо, но вряд ли, – сказала Оса. – Он обычно спит весь день, особенно после такого вечера, как в эту пятницу.

– А что вы делали?

– Ничего необычного. – Оса пожала плечами. – Просто он выпил много.

– Я обязательно его об этом расспрошу, – сказала Мишка.

– Конечно… – Оса запнулась. – Только не обижай его, пожалуйста.

Мишка кивнула и протянула Осе ладонь.

– До свидания.

– До встречи, – сказала Оса. Она быстро глянула на экран телефона и направилась к Чистым прудам. Мишка несколько секунд смотрела ей вслед, а потом повернулась и пошла домой.

Вершик шел за детективкой, стараясь двигаться так, чтобы между ними всегда оказывалась пара-тройка прохожих. Ему не понравилось то, как вела себя Соня. Он не слышал самого разговора, но видел, что сестра нервничает и дергается, будто ее обливают кипятком. Детективка Вершику была скорее приятна – маленькая такая, с крестиком на запястье. Вроде бы из мира и подросток, а, видимо, думает о Боге. Хотя, возможно, это была какая-то новая мода, которую он не успел отследить. Нехорошо, конечно, если так, потому что ему полагалось всегда быть в курсе всего нового, происходящего в подростковом мире.

Часам к трем Мишка собиралась заехать к бабушке, но до этого нужно было договориться о встречах с остальными свидетелями и принять душ. На улице стояла жара, к тому же после разговора с Осой у Мишки осталось неприятное чувство, как будто она шла несколько часов по лесу и вдруг провалилась по пояс в черную болотную слизь.

Дома Мишка помылась и даже почистила зубы. Неприятные ощущения прошли не до конца. Погуглила про смерть девушки, попавшей под поезд: о несчастном случае написали сразу несколько изданий, но ничего интересного из заметок почерпнуть не удалось. Тогда Мишка написала Арту: «Завтра в десять там же, и только посмей не прийти». Арт был как-то во всем этом повязан и наверняка покупал у Софьи наркотики.

«Хорошо», – ответил Арт почти мгновенно, подтверждая Мишкины опасения.

«И никаких фокусов. Никакой Коти», – написала Мишка.

«Хорошо», – повторил Арт.

Мишка поставила на плиту кастрюлю и достала из морозилки пакет пельменей. Телефон завибрировал – Оса прислала контакты Вани «Сенатора» и Коти.

Ване Мишка написала сразу: «Здравствуйте, ваш телефон мне дала Софья, она сказала, что вы согласитесь со мной встретиться и рассказать про вашу общую подругу Катю. Возможно ли встретиться с вами завтра?»

Про Котю еще нужно было подумать. Мишка восстановила в голове разговор возле Дамбо-церкви. Девушка была напугана, причем по понятной причине: ее близкие друзья уже признали ее подозреваемой в убийстве и привели на заклание к частной детективке. Возможно, Мишке не нужно было обижаться на Осу и чувствовать себя приглашенной эксперткой, недорогим ревизором. Скорее она выполняла роль шамана, к которому привели провинившегося жителя деревни. Без приговора богов его нельзя было разорвать на куски.

Тем не менее с Котей необходимо было поговорить. Хотя бы потому, что она вполне могла оказаться настоящей убийцей. Вот только сперва Мишке нужно было проанализировать все, что сказала Оса.

Во-первых, в нескольких местах Мишка ей попросту не верила. Про Катю и наркотики, например.

Мишка не смогла понять, насколько свидетельница умна: с одной стороны, в ней чувствовались образование и воспитание, а с другой – она была какой-то будто бы не совсем приспособленной к миру. Ее реакции казались выученными или не до конца прочувствованными. Впрочем, подозрительного в этом было мало. Мишка не знала, как Оса вела себя в обычной жизни.

Еще Мишку очень расстраивал Арт. Он втянул ее в дело, повязанное на наркотиках. Во время совместной работы над делом похищенных картин Мишка несколько раз высказывала свое мнение по поводу распространенного среди художников кокаина и людей, которые его продают. И вот теперь предстояло работать с этой Осой.

«Вы Мишка?» – ответил вопросом Ваня. «Вот уж действительно, – подумала, помешивая пельмени, Мишка, – римский сенатор. Не перешел сразу на “ты”, как Оса, а честно поддерживает тон собеседника, не тратя при этом время на формальности».

«Да», – ответила Мишка.

«Давайте встретимся завтра, когда вам удобно. Отвечу на любые вопросы», – написал Ваня.

«Давайте возле книжного на Лубянке. И приходите один, пожалуйста. Можно я задам вам один вопрос сейчас?» – написала Мишка. Ей хотелось побыстрее с ним разобраться, потому что в ее представлении человек, который встречался с Осой, не мог быть особенно приятным.

«Конечно, спрашивайте», – ответил Ваня.

«Скажите, пожалуйста, кто был в квартире Софьи вечером позавчера и утром-днем вчера? Это очень поможет мне с расследованием. На остальные вопросы вы сможете ответить завтра в одиннадцать», – написала Мишка.

«Хорошо, дайте подумать только», – ответил Ваня, проявляя удивительную сговорчивость.

Соня чуть не заплакала от облегчения, когда Мишка наконец скрылась из виду. Во время общения с детективкой все разученное с Вершиком ночью будто вылетело из головы. Особенно глупо вышло про кремацию. Соня должна была сказать, что вскрытие уже было и ничего не показало, а кремация назначена на четверг, но вместо этого зачем-то сказала, что она уже состоялась. Все потому что испугалась помолиться перед встречей. Испугалась, ведь неподалеку стоял Вершик, и Соня подумала, что он заметит ее молитву и решит, что она не справляется. Давать Вершику поводов для сомнений было нельзя.

Соня хотела как лучше. Она уже все поняла, даже сама придумала: можно подсунуть детективке Котю, неумную простушку, которая наверняка повела бы себя подозрительно при допросе. Вершик эту идею одобрил, только добавил, что нужно как-то заманить в показания Артема, так как тот был единственным, кого детективка уже знала. Артем должен был подтвердить: это он написал Соне про фотографию. Соня понимала, что история получится очень странная: как это она, придя домой и взяв телефон, не заметила, что у нее что-то новое выложено в инстаграме[8], но тут нужно было надеяться на убедительность Артема. Главное же сейчас было – выиграть время.

Мишка уже доедала пельмени, когда Ваня наконец прислал список: «Вечером у Софьи была Нина Суворова, это моя подруга. Она ушла до полуночи. Еще там ночевали Котя, и Катя, и Вершик. Утром заходил Арт, но он быстро ушел. Днем я еще встречался с Ниной у себя дома».

Мишка перестала жевать и уставилась в телефон. Рассинхронизация у Осы и этого Сенатора была невероятная. Оса назвала только два из пяти упомянутых Сенатором имен, и Мишка стала склоняться к ее полной невиновности. Представить себе, что преступник станет врать про столь легко проверяемую информацию, было сложно.

Нужно было выяснить, какие причины у нее были для того, чтобы скрывать всех этих людей. Про Катю все было ясно – все-таки девушка умерла в день после ночевки. Наверное, Оса испугалась, что на нее и ее гостей падет подозрение. Вот только было непонятно, почему она тогда позволила Мишке выйти на связь со своим парнем, не предупредив его о своих планах. И про Нину и какого-то Вершика было совершенно неясно.

Мишка перечитала сообщение. Про Нину Оса могла не упомянуть, потому что та рано ушла. А на следующий день Оса была на занятиях. Тогда удивительно, что Сенатор решил сказать об этой встрече частному детективу. Ведь, если это было тайное свидание, он должен был опасаться, что оно вскроется.

Было еще одно объяснение показаниям Осы. Возможно, она была уверена в виновности Коти и не посчитала нужным втаскивать друзей в расследование. Тем не менее все равно было странно, что она не проинструктировала Сенатора на тему конспирации. Или проинструктировала, но он решил не следовать ее указаниям. Рамина Брамм называл такие ситуации «парадоксами семьи»: иногда повязанные личными отношениями свидетели начинали действовать словно единый ум. Оса могла хотеть рассказать Мишке про своих гостей, но опасалась сделать это сама и направила ее к Сенатору. Возможно, в ее показаниях крылось подсознательное желание быть уличенной во вранье.

Мишка покачала головой и отложила телефон – схема получалась слишком сложной, а бабушка всегда говорила, что люди движутся туда, где легче.

Рамина Брамм выражался иначе. «Люди, – говорил сыщик, – бегают по огромной паутине, которая натянута между несколькими вершинами – церковными шпилями, противотанковыми ежами, литературными монументами, сталактитами семейных отношений и столбами электропередач. Под паутиной колышется черная пустота, которой люди боятся, хотя приближение к ней и есть жизнь. Из-за страха пустоты люди выбирают отрезки нитей, расположенные поблизости от центров натяжения, – они уходят в религию, посвящают себя войне, миру, семье или литературе. Из-за этого все межчеловеческие отношения обычно имеют вектор. Чем дальше от центра натяжения – тем ближе к пустоте. Одни стремятся вверх, к спокойствию, другие – вниз, к хаосу. Привлекательность хаоса состоит в том, что человек оказывается на пересечении разных нитей, на равном расстоянии от нескольких центров натяжения». Это означало, что люди не всегда выбирают то, где легче, скорее – где проще или где сложнее, в зависимости от собственного вектора. Оса, анализировала Мишка, тянулась к хаосу – ей хотелось раскрыть преступление, при этом не теряя собственной идентичности и безопасности, а также продолжая оставаться центром натяжения для своих друзей.

Люди бегают по паутине, а выбрав нить или узел, человек начинает плести свой собственный дом. Мишка знала, что, как и Оса, соединяет между собой множество никак иначе не связанных друг с другом людей, – только Мишке паутина в первую очередь была нужна для расследований, а Осе – для распространения наркотиков.

Сенатор больше походил на человека, который стремится к спокойствию, к умиротворению, – а значит, ему незачем было врать и скрываться. Его дом был построен задолго до его рождения вокруг одной из великих точек натяжения – вот только Мишка пока не знала, какой именно.

Телефон завибрировал сообщением в Лабиринте: «Здравствуйте, Мишка. Меня зовут Нина, я подруга Вани, с которым вы недавно разговаривали. Он написал мне, что вы можете интересоваться встречей со мной по поводу гибели нашей подруги Кати. Если хотите, мы можем встретиться с вами завтра, и я отвечу на любые вопросы».

Мишка покачала головой – свидетели будто сговорились и сами вешались на шею. Мишка назначила Нине встречу и стала ждать. Нужно было еще связаться с Котей и неизвестным Вершиком, но Мишка решила не писать им совсем, а дождаться личных приглашений.

И точно, полчаса спустя все в том же Лабиринте Мишке написал некий u_versch: «Привет, я от Рима и Софьи, давай встретимся завтра».

Кроме сообщения u_versch прислал стикер – улыбающуюся антропоморфную терку с куском моркови в руке, усыпанную оранжевой крошкой. Мишка могла только предположить, что это означает «перетрем». u_versh написал на хорошо знакомом Мишке языке, который шел вразрез с утонченностью Сенатора и колкостью Осы. Мишка не стала отвечать, а подождала еще несколько минут и получила в награду сообщение от Коти: «Привет, Мишка, это Даша. Прости, пожалуйста, что сбежала сегодня, я просто разнервничалась. Давай встретимся, завтра, например, и я обещаю себя хорошо вести».

Мишка ответила обоим, прикидывая свое расписание на завтра. Получалось неплохо: встреча в десять с Артом, в одиннадцать – с Сенатором, в двенадцать – с Ниной, в час – с u_versch, в котором Мишка подозревала пресловутого Вершика, а в два – с Котей. Главное, что оставалось время съездить к бабушке. Мишка поставила в раковину тарелку из-под пельменей и пошла собираться. Пора было ехать на «Водный стадион».

Глава четвертая

В больничном коридоре Мишка столкнулась с дядей Сережей. Он выглядел усталым, и Мишка только тут подумала, что, если с бабушкой что-то случится, именно дядя Сережа окажется во главе семьи. У дяди Саши было много своих проблем и двое детей, у дяди Миши тем более, а полагаться на маму или папу было бы смешно.

Мишке не приходило в голову, что клан Файнбергов может просто перестать существовать. Конечно, по количеству носителей фамилии в семье уже давно преобладали Фурманы, но сила клана была не в количестве членов, а в том, кто создает стержень, точку натяжения. Последние тридцать лет вся семья выстраивалась вокруг бабушки.

Теперь дяде Сереже предстояло заново выстраивать эту паутину и надеяться, что остальные пауки не разбегутся.

– Мишка, привет. – Дядя протянул левую руку.

Мишка с удовольствием ее сжала и сказала:

– Здравствуйте.

Еще год назад она говорила всем взрослым в семье «ты», но с тех пор, как бабушка заболела, Мишкины отношения с членами семьи стали серьезнее и взрослее.

– Я уже заходил, так что ты можешь идти, – сказал дядя. Бабушка не принимала у себя больше одного человека одновременно, потому что, зайдя вместе, гости скорее начинали плакать и меньше говорили по делу.

– Сейчас пойду, – сказала Мишка. – Только я хотела про расследование рассказать.

– Рассказывай, – сказал дядя. Его лицо осталось таким же усталым и грустным, но на лбу появилось несколько напряженных морщин.

Мишка вкратце изложила суть дела, не вдаваясь в подробности по поводу Софьиной торговли наркотиками, – это была одна из немногих тем, на которые мнения у дяди и племянницы сильно расходились. Мишка пока не собиралась просить помощи или полицейской поддержки, поэтому не стала называть имена свидетелей.

– То есть все свидетели сами хотят с тобой встретиться? – спросил дядя, делая упор на слово «сами». Поверить в это и вправду было сложно, но Мишка кивнула.

– А что ты сама думаешь сейчас? – спросил дядя. Мишка чуть не зажмурилась от удовольствия. Еще не так давно она не стала бы ничего ему рассказывать, опасаясь, что дядя Сережа заберет дело себе или запретит ей заниматься расследованиями, но во время прошлогодней истории со школьными учителями дядя Сережа помогал ей с такой осторожностью и уважением, что всякие опасения у Мишки пропали. Теперь она старалась рассказывать ему все происходящее у нее на работе.

– Я, конечно, со всеми поговорю, но думаю, мотив здесь направлен не против жертвы, если она правда была убита, а против Осы. Столкнуть человека под поезд очень просто, а вот выкрасть у современной девушки телефон на несколько часов довольно сложно, – сказала Мишка. Она уже давно заметила, что во время разговоров с дядей Сережей идеи приходят ей в голову гораздо быстрее, чем когда она пытается думать в одиночестве. – Мне кажется, жертва довольно случайная, то есть на ее месте мог бы быть любой из друзей Осы. Кто-то пытается послать ей или предупреждение, или угрозу.

– Я бы не стал сразу отметать жертву как случайность, – сказал дядя. – Но ты права, что формат – фотография – это самое главное. Ты прикинула рост фотографа?

Мишка запнулась. А ведь она столько времени разглядывала фотографию и совсем об этом не подумала.

– Нет, – сказала она наконец. – Но я прикину, обязательно.

– Вот и хорошо, – сказал дядя Сережа. – А в остальном как обычно. Осторожно. И помни, что ты хоть и маленькая, но и Мишка.

Мишка улыбнулась, кивнула и направилась к дверям бабушкиной палаты. Нужно было настроиться на больничный лад – Мишка заморгала, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

– Мишка, подожди, – позвал дядя Сережа, но, когда Мишка обернулась, он уже качал головой. – Неважно, обсудим в пятницу. Я приду обязательно.

– Хорошо, до свидания, – сказала Мишка.

Хлопок двери напомнил Мишке звук, с которым в фильме «Часы» арктический айсберг смыкался с кормой океанского лайнера.

– Привет, – сказала Мишка. Она моргнула и сфокусировалась на белой койке и бабушкином силуэте.

– Здравствуй, Мирочка, – сказала бабушка тихо. Мишка представила себе, как та протягивает к ней руки, подзывает к себе. Бабушка больше не напоминала кита – теперь ее лицо казалось Мишке прорубью, выбитой в ледяных простынках.

Мишка подошла к кровати, встала на колени возле изголовья.

– Все готово к пятнице? – спросила бабушка.

– Да, – сказала Мишка.

– Это хорошо, – сказала бабушка. – Врачи говорят, что я, возможно, смогу подняться и прийти.

– Это было бы очень хорошо, – сказала Мишка. – Ты уверена?

– Уверена. Я много думала и решила, что после возвращения домой больше не буду жить в твоей квартире, – сказала бабушка.

– А где ты будешь жить? – спросила Мишка.

– На даче, – сказала бабушка. – Твой дядя Саша обещал, что поможет мне с переездом.

– Но зачем? – спросила Мишка и тут же об этом пожалела. Конечно, на даче бабушке будет лучше.

– Там будет спокойно, и там и так собирается бóльшая часть семьи, – сказала бабушка. – К тому же, мне кажется, тебе самое время пожить без взрослых.

– Я могла бы снять квартиру или комнату, – сказала Мишка.

– Нет. Квартира остается тебе, и я хочу, чтобы в ней жила ты, – сказала бабушка. – К тому же я хочу, чтобы ты начала сдавать кому-нибудь одну из комнат. Начни поиск жильцов сегодня, хорошо?

Мишка не стала спрашивать, можно ли подождать до субботы, после семейной встречи. Если бабушка сказала «сегодня», значит, нужно начать сегодня. Чуть подумав, Мишка поняла причину такой спешки. В пятницу бабушка собиралась объявить на семейном собрании о том, что она больше не будет жить в московской квартире, а тогда ей сразу же заинтересуются все остальные члены семьи.

– Хорошо, – сказала Мишка. – Я попробую найти кого-нибудь.

– Молодец, Мирочка, – сказала бабушка. – С тобой еще хочет поговорить Сережа. Он откладывает это, но в пятницу обязательно все тебе расскажет, так что будь готова.

– К чему? – спросила Мишка испуганно.

– Сережа расскажет, – сказала бабушка. – А теперь давай помолчим, мне нужно отдыхать.

Мишка взяла бабушку за руку и закрыла глаза.

В детстве она молилась перед сном – не потому, что ее кто-то заставлял, а потому что так делала бабушка. Стоя на коленях у бабушкиной кровати, Мишка почувствовала, как возвращается в детство. Вот ей семь лет, у нее температура за сорок.

Весь день Мишка провела в кровати, мокрая от пота, обернутая в липкую простыню. У нее болела, раскалывалась голова, а перед глазами сверкали желтые кружки и спирали. Сил не было даже на то, чтобы переложить затекшую руку или откинуть с лица волосы.

Весь день бабушка провела рядом с Мишкой. Приносила ей чай с медом, читала вслух про девочку Сару, у которой сгорел домик, гладила ее по голове и держала за руку, когда Мишке становилось совсем плохо.

Мишка не могла вспомнить, вызывали ли ей врача. Кто-то, кажется, приходил, но, возможно, это был дядя Сережа. Какие-то лица плавали над кроватью, какие-то холодные ладони касались лба.

Лучше всего Мишка помнила ночь. Бабушка пошла спать в соседнюю комнату, а Мишка лежала на кровати и пыталась перестать болеть. На мгновение ей показалось, что голова больше не раскалывается, – Мишка резко встала с кровати и тут же упала на пол. Боль вернулась с прежней силой. Мишка лежала на полу, даже не пытаясь забраться обратно на кровать, и думала о том, что так она, наверное, и умрет.

Пол был прохладный и скользкий, и Мишка вдруг почувствовала, как ее тело срывается куда-то вниз. В ушах засвистел ветер, в висках застучала кровь. Мишка дернулась, задела ногой угол кровати и заплакала то ли от страха, то ли от боли.

«Господи, почему мне так плохо? – подумала она. – Я не хочу болеть, я не хочу лежать на полу, который противный и холодный. Я хочу, чтобы бабушка проснулась, и пришла ко мне, и сидела со мной, и держала меня за руку. Я хочу, чтобы мне было хорошо и тепло и чтобы простынки больше ко мне не липли.

Мишка попыталась позвать бабушку, но у нее ничего не вышло. Для этого пришлось бы поднять голову, а сил совсем не осталось. Перед Мишкиным носом на паркете лежала пылинка, и несколько минут Мишка пыталась на ней сфокусироваться, то открывая, то закрывая глаза. Голова болела нестерпимо, словно кто-то плескался в глаза раскаленным свечным воском, и в конце концов Мишка заснула.

«Господи, дай мне сил или дай мне смерть, – снилась Мишке странная молитва. – Господи, дай мне смерть или дай мне Себя».

Во сне Мишка шла по дороге, держа за руку маленького мальчика. Далеко у них за спиной остался пыльный город, а впереди, в диких болотах, прятались вооруженные до зубов мавры.

«Господи, дай мне страдание или дай мне смерть», – повторил голос, и Мишка сильнее сжала руку мальчика. Он, кажется, только перестал плакать и теперь смотрел по сторонам удивленно и испуганно.

«Не плачь, – сказала Мишка. – Мы все правильно делаем».

«Я не хочу, – сказал мальчик. Мишка крепче сжала его руку и потянула мальчика за собой. – Я не хочу». – Мальчик заплакал. Мишка остановилась, обняла его, погладила по голове.

«Я не хочу», – сказал мальчик.

«Мы не умрем, – сказала Мишка. – Мы не умрем, потому что скоро нас встретит дядя, дядя Сережа, наверное. Он отведет нас домой».

Мальчик хотел сказать что-то еще, но тут Мишка проснулась. Она лежала в кровати, завернутая в свежие простынки. Голова почти не болела. Лоб из раскаленного стал теплым.

– Иди, – сказала бабушка, прерывая Мишкино воспоминание.

– Пока, – сказала Мишка, поднимаясь и моргая.

– До пятницы, – сказала бабушка.

– До завтра, – сказала Мишка. – Я обязательно зайду.

Бабушка не ответила, но это было совершенно не важно. Мишка поцеловала ее в лоб и вышла из палаты.

– Что ты ей написал? – спросила Соня.

Ваня пожал плечами:

– Правду.

Соня выдохнула с облегчением. Ваня был хороший парень, несмотря на его расхождения с Верой. Она знала, что его удастся вернуть на правильный путь. Знала, потому что каждый день обещала это в молитвах.

В больничном коридоре Мишка снова столкнулась с Борисом Александровичем Файнбергом. Он стоял у стены и вздыхал, близоруко вглядываясь в экран телефона. Мишка постаралась закрыть дверь палаты очень осторожно, но отец все равно ее заметил.

– Привет, Мишка, – сказал Борис Александрович. Он спрятал телефон в карман пиджака и протянул к Мишке руки.

Мишка качнула головой и направилась к выходу.

– Мишка! – позвал Борис Александрович. Она не стала оборачиваться и пошла быстрее.

Думать про отца не хотелось по двум причинам. Во-первых, Мишке не нравилось, что он так часто навещает бабушку. Во-вторых, мысли об отце навевали мысли о матери. Мишка не опасалась, что Борис Александрович может заинтересоваться ее воспитанием, но его появление могло спровоцировать Марию Георгиевну. Когда Мишке было десять лет, мама попыталась забрать ее у бабушки и увезти в кругосветное путешествие, в которое как раз собиралась отправиться ее арт-группа. В тот раз Екатерина Наумовна сумела отстоять Мишкино право на нормальную жизнь.

Теперь бабушка была тяжело больна, и Мишка опасалась, что мама может внезапно решить заняться своей «Мишенькой». Не то чтобы мама как-то ей интересовалась – они виделись очень редко, потому что нынешняя Мария Георгиевна почти никогда не выезжала с можайской дачи. Но даже маленький шанс возвращения блудной матери приводил Мишку в ужас.

«МИ-0, пустая коробка < ЧК-1+++^^», – написала Мишка в канал, чтобы отвлечься от грустных мыслей. Это сообщение означало, что Мишка хочет сдать комнату человеку, за которого может поручиться кто-то из ее подписчиков.

Адриан уже подъезжал к Питеру, когда до него дозвонился Вершик, чтобы рассказать про происходящее в Москве.

Первой реакцией Адриана была ярость, однако он быстро ее подавил. Мальчику достались трудное испытание и глупая сестра, но он должен был справиться сам.

Адриан сидел один в двухместном купе и слушал Вершика, закинув ноги на пустую полку. Дверь он запер, потому что хотел поскорее сбросить мирское. В багаже у него был белый обительский халат, но в нем было бы слишком жарко, поэтому пока что он сидел в купе голый, подложив под себя поездное полотенце. Это было почти как в Обители. Там можно было, при благословении отца, ходить нагим всегда. При благословении вообще можно было что угодно. А Адриан знал, что заслуживает благословения, потому что в Москве он трудился не покладая рук. Исполнять положения было трудно, иногда невыносимо трудно, но он справился, он прошел все испытания и теперь заслуживал отдыха.

– Сын. – Адриан позволял себе это обращение, только когда хотел поддержать Вершика. – Господь твой Бог испытывает тебя. Посылает к тебе нехороших людей. А ты возьми в руки меч и срази их. Бог с тобой.

Уже когда Мишка выходила из метро на «Китай-городе», ей написала ТИ-1: «Я только что познакомилась с девушкой из Питера, она сейчас ищет квартиру в Москве».

«У меня только одна комната», – сказала Мишка. Это была не совсем правда. Квартира на «Китай-городе» была четырехкомнатная, и после бабушкиного отъезда она смогла бы вместить и трех, и четырех человек, но Мишке не нравилась идея равномерного разделения жилого пространства. Ей сразу представлялась коммунальная квартира из фильма «Стиляги».

«Ей нужна одна комната, – написала ТИ-1. – И она хорошая».

«Я ее совсем не знаю», – ответила Мишка.

«Она хорошая, – снова написала ТИ-1. – Я думаю, ты не пожалеешь».

«Давай я с ней встречусь и посмотрим, хорошо?» – спросила Мишка.

«В субботу подойдет?» – спросила ТИ-1.

«Подойдет. Пусть приезжает на „Китай-город“, около двух, например. Встретимся на улице, возле Дамбо», – написала Мишка.

«Хорошо, спасибо», – написала ТИ-1.

Глава пятая

Вершик смотрел на спящую Соню и думал о том, что больше он не будет звонить Адриану. Сестра хотела уйти в мир. Она сама сказала об этом в исповеди. В мир ее отпускать было нельзя, потому что в мире она могла рассказать про Обитель. Конечно, сестра не знала, где именно Обитель находится, до вокзала в Петрозаводске их доставили в закрытом кузове грузовика, но при большом желании Обитель было нетрудно обнаружить. Во-первых, оттуда каждую неделю в город отвозили одежду и ящики из мастерской. Машины водили братья, но за ними можно было проследить.

Во-вторых, Обитель была видна на гугл-картах. Именно так ее обнаружил сам Вершик, когда в первый раз думал о том, чтобы уйти в мир. Он хорошо понимал, что уйти, не раскрыв существование Обители, невозможно. Его бы нашли и заставили покаяться. Вернули в колодец. Поэтому Обитель необходимо было найти.

Власть у отца была ощутимая, но она не распространялась на космические спутники, фотографирующие поверхность Земли. Вершик разбил пространство вокруг Петрозаводска на квадраты и целый месяц рассматривал их по одному, пока наконец не нашел белый квадратик молельни и четыре дома, выстроенные вокруг нее. На карте можно было даже разглядеть круглую крышку колодца.

В конце концов он решил остаться, потому что в нужный момент его смятение заметил Адриан. Духовник не стал наказывать Вершика, а положил спать и потом наглядно объяснил, почему ненастоящая жизнь хуже настоящей. После этого разговора Вершик даже стал получать удовольствие от погружения. Вот и сейчас, разглядывая завернувшуюся в простыню сестру, он уже знал, что скоро пойдет на кухню, расколет одну из оставшихся с последней поставки таблеток и провалится в колодец. Он не мог позволить себе целую таблетку – утром ему предстояла встреча с детективкой, но каплю, четверть таблетки, он мог бы переварить за пару часов.

После того как он смел остатки порошка в ладонь и бросил их в раковину, оставалась всего пара минут на то, чтобы дойти до кровати и упасть на нее. Гости всегда удивлялись, почему в их двухкомнатной квартире стоят две кровати, но близкие друзья знали: во-первых, Вершик и Соня сожительствуют как брат с сестрой, а значит, не могут спать в одной кровати, а во-вторых, падать в колодец лучше в одиночестве, потому что любое прикосновение чужого тела может вызвать невыразимый страх.

Ровно в десять утра Арт ждал Мишку возле розовой церкви. Они пожали руки и вместе направились к Лубянке.

С Артом Мишка решила не церемониться и спросила напрямик:

– Почему ты предложил Софье обратиться ко мне?

На лице Арта отразилась целая гамма эмоций: испуг, облегчение и удивление. Больше всего он напоминал Мишке студента, который вытащил на экзамене единственный незнакомый ему билет.

– Испугался. Я думал, там что-то серьезное случилось, ведь она мне ничего не объяснила. Написала только, что Катю убили. Я сказал, что напишу тебе. Она попросила твой номер, хотела связаться сама, – сказал Арт наконец. Ему приходилось нагибаться к Мишке, чтобы говорить не слишком громко.

– Ты считаешь, Катю убили? – спросила Мишка.

– Нет, – сказал Арт. – Это все дурацкое недоразумение.

– В каком смысле? – спросила Мишка.

– Мне кажется, Соня перенервничала. Она много таблеток глотает – может, ей что-то привиделось. – Арт покачал головой. – Это нам всем знак сверху, пора завязывать.

– Что Софья принимает? – спросила Мишка.

– Да то же самое, что продает, – сказал Арт. – Какие-то таблетки, домашнего производства.

– Она сама делает таблетки?

– Нет, конечно. Где-то покупает, небольшими партиями.

– Что в таблетках?

– Знал бы – не принимал бы.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Мишка. Они остановились у пешеходного перехода, и она смогла смерить Арта полноценным осуждающим взглядом. Тот отреагировал правильно – вжал голову в плечи.

– Да они все с ума посходили, кажется. Я у Сони раньше кокаин покупал. Потом пару раз попробовал эти ее таблетки, Двоицу, – сказал Арт. – Но потом вернулся на кокс, потому что ну его нафиг.

– Сильный эффект? – спросила Мишка. Кроме нескольких встреч с никотином, Мишка никогда не принимала наркотиков и поэтому старалась говорить на связанные с потреблением темы осторожно. Она знала, что ничто так не отбивает у свидетелей желание говорить, как необразованность следователя.

– Безбожный, – сказал Арт. – Как будто в колодец падаешь. Свист в ушах, душа в пятки, страшно, как с парашютом прыгать. Первые пару раз прикольно, а потом просыпаешься и понимаешь, что все еще падаешь в колодец, и страх никуда не девается. Желание принимать быстро пропадает.

– Софья много принимает? – спросила Мишка.

– Да не то чтобы. Но больше нужного, это точно, – сказал Арт. – Вот и когда Катя умерла, Соня весь день была в прострации.

– Софья сказала, что в этот день была на парах, – сказала Мишка. – Под этими таблетками можно ходить на пары?

– Э-э-э… – Арт, кажется, понял, что сморозил не то. – Нет, под ними нельзя. Но она уже на отходняках была.

– А Катя принимала? – спросила Мишка.

– И Катя, и все они. За этим и собирались. Вот я и думаю: Катя не отошла еще и под поезд упала. А может, и прыгнула, мало ли что там может быть.

– А почему Софья подумала, что это убийство? – спросила Мишка.

– Да она, когда узнала о Катиной смерти, выложила в инстаграм[9] фотографию Катину, старую. А сама не в себе была и потом не могла вспомнить, как это вышло, – сказал Арт. – И там уже додумала про убийство.

– Ты эту фотографию видел?

– Видел. Это их старая, с весны еще. Тогда Соня и Катя ездили по метро весь день и целую кучу наснимали, – сказал Арт.

– Откуда ты знаешь, что это Соня на фотографии? – спросила Мишка, уже догадываясь, как он ответит.

– Браслет, кажется, ее, я видел его у нее дома, – сказал Арт.

– Понятно, – сказала Мишка. Ничего не сходилось, но у нее начало складываться ощущение, что чем дольше допрашиваешь Арта, тем больше правды он говорит. Очевидно, выбирая между покрыванием собственной задницы и чужих, Арт выбирал свою.

– Да уж, яснее ясного. Я говорю, надо кончать с этим. Прости, что тебя втянул в эту фигню. – Арт развел руками. Вот это было совсем странно. Арт никогда не извинялся – свойство человека искусства.

– Не страшно, – сказала Мишка. – Странно только, что Софья мне написала такое длинное сообщение. Не похоже на кратковременное заблуждение.

– Странно, – согласился Арт. – Ну, может, ей хотелось заземления. Чтобы кто-то со стороны глянул, проверил, на месте ли у нее шифер.

– А когда она рассказала тебе, что сама выложила фотографию? – спросила Мишка.

– Вчера вечером, написала, чтобы успокоить. Сказала, что вспомнила, – сказал Арт. – Так бывает с трипом. Вспоминаешь все через день или через неделю.

– Да, я понимаю, спасибо. – Мишка остановилась и взяла Арта за руку. – Послушай меня внимательно. Я все равно встречусь с остальными свидетелями. И я знаю совершенно точно, что что-то в ваших показаниях не сойдется. Ты мой друг. Ты помогал мне в расследованиях. Я не подозреваю тебя, потому что ты не стал бы советовать меня Софье, если бы был виноват сам. Ты знаешь, что я обязательно раскрою это преступление. Но если ты знаешь, кто его совершил, например, если ты узнал это вчера, уже после нашей встречи, и сейчас скрываешь это от меня, мы перестанем быть друзьями. И это будет навсегда.

Арт колебался всего мгновение.

– Я не считаю, что здесь было совершено преступление, Мишка. Мне кажется, ты ошибаешься, – сказал он. – И я тебе говорю ту правду, которую знаю.

– Да? – Мишка знала, что художника проще взять на слабо, чем расспросить. – Если ты такой честный, скажи, а где находится квартира Сони и Вершика?

– Это не тайна, – сказал Арт. – Я тебе пришлю адрес.

И полез в карман за телефоном.

Чтобы скоротать время до встречи с Сенатором, Мишка зашла в книжный, прошлась по детективной секции. Взяла с полки хорошо знакомую серебристую книжку – «Стальные кольца» Эсфири Аир, – открыла наугад ближе к концу.

«Рамина улыбнулся и указал девушке на мягкое кресло возле камина. Пожалуйста, присаживайтесь, – сказал он. – Я знаю, сейчас прохладно. Могу принести плед. Девушка благодарно кивнула», – дальше читать не было смысла, потому что четыре предложения спустя наступала развязка, которую Мишка знала наизусть: «Вы убили Жерара! Укололи вот этим самым шприцем прямо в сердце». Как всегда, закрывая книгу про Брамма, Мишка проговорила его любимую присказку: «Мы еще с вами встретимся. Надеюсь, что в этом мире».

Это, конечно, была не молитва, но на Мишку присказка всегда влияла положительно.

Мишка поставила книгу на полку, еще побродила среди шкафов, полистала несколько давно примеченных книг – в основном датские детективы, до которых у нее никак не доходили руки. Потом взяла одну книгу, рассмотрела обложку: две девушки на фоне красной стены. Прочитала описание, поставила книгу обратно. В последний год она выбирала расследования в реальной жизни, а не в книгах.

Еще возле книжного Арту показалось, что за ним следят, и он поспешил спуститься в метро. Кто это мог быть? Вчера Соня сказала, что Мишка решила накрыть ее за продажу наркотиков, и теперь Арт боялся мафии и полицейских. Да, ему нравился кокс, но не как бизнес. Он почти не торговал сам, если только брал для друзей, и уж точно не хотел участвовать в покрывании наркокартеля.

Раньше Мишка говорила, что не занимается наркотиками, но это легко могло поменяться. Арт видел ее дядю пару раз – этот мент был очень похож на человека, которому нравится сажать дилеров. Еще вчера Арт избавился от всех своих запасов, очистил даже тайник в сортире «ЧелХ», о котором вообще никто не мог знать, но успокоения ему это не принесло. Нужно было свалить из города на пару недель, да только учебу бросать было нельзя. Арт даже рассмеялся своей прилежности: взвешивать учебу против собственной жизни. И тем не менее он знал, что не уедет. И если в ближайшие дни Мишка это дело не закроет, то он пойдет к ней и все расскажет. Расскажет, что соврал про звонок Соне, что ни на каких парах Соня не была, а когда он забегал утром к ней на квартиру, она лежала в абсолютной отключке.

Перед тем как выйти из магазина, Мишка привела мысли в порядок, настроилась на серьезный разговор. В отличие от Арта, Сенатор был подозреваемым в убийстве.

Он ждал Мишку в подворотне у выхода из магазина. На стену не облокачивался, на месте не топтался – стоял как памятник.

Прежде чем подойти и поздороваться, Мишка постаралась составить первое впечатление. Сенатор был красив и ухожен, выглядел лет на двадцать. У него было широкое лицо, черные, не слишком длинные волосы и бакенбарды, но никакой щетины. Брюки, не джинсы, и футболка. Сверху что-то напоминающее пиджак, но длиннее и без пуговиц. Легкий и тонкий материал, цвет – темный, возможно, фиолетовый.

Мишка подошла ближе и остановилась, ожидая, что Сенатор ее окликнет, но он смотрел куда-то мимо улицы, будто пытаясь разглядеть под шершавой поверхностью Москвы ее призрачный город-двойник.

– Здравствуйте. – Мишка протянула левую руку. По ее предположению, Сенатор должен был или смутиться, или, что было бы особенно неприятно, взять ее за запястье и изобразить средневековый поцелуй. Некоторые мужчины норовили сделать именно так.

Сенатор взял ее руку собственной левой и крепко сжал. Между ними тут же установилось понимание, частое между людьми с обыкновенными особенностями вроде леворукости.

– Я очень много о вас слышал, – сказал Сенатор.

– От Арта? – спросила Мишка.

– Нет. – Сенатор отпустил Мишкину руку и двинулся в сторону «Китай-города», как бы утягивая Мишку за собой. Ему удавалось идти медленнее остальных прохожих, но не слишком вальяжно. В каждом его движении чувствовалась не только уверенность, но и усталость. «Он идет так, как будто заслужил эту прогулку, этот отдых», – подумала Мишка.

– Я слышал о вас от друзей, с которыми вы работали в прошлом году. – Сенатор помедлил. – Убийство Итковского.

Мишка сморщилась. Дело Итковского было неприятное, потому что закончилось ничем. То есть, конечно, если бы человек, пригласивший Мишку присоединиться к расследованию, сразу рассказал ей все детали дела, она бы и браться за него не стала. А так вышло плохо.

Мишка две недели пыталась разобраться в запутанной жизни московского художника и акционера Владимира Итковского и совершенно внезапно обнаружила, что за несколько дней до его смерти к нему домой заходил известный чеченский боевик Муслим Газиев. Мишка поговорила с теми же свидетелями, только что клявшимися, что никто не мог желать Итковскому смерти, и оказалось, что художник уже второй год жил на чеченские деньги. На такие случаи у Мишки был разработан специальный протокол, который она в шутку называла «Колокольный звон». Мишка собрала всю информацию про Итковского и Газиева и скинула анонимно знакомому, у которого были связи в одной иноагентской редакции. Статья «Личный акционер Кадырова» разлетелась по интернету – Мишкина работа была выполнена. За себя Мишка опасалась не особенно, хотя бы потому что про убийство и так слышали очень многие, материал мог собрать кто угодно.

И вот теперь оказалось, Сенатор знает, что Мишка участвовала в этом расследовании.

– У меня друг общался с Володей, не близко, – сказал Сенатор. – Кто ж знал, что он на чеченские деньги чудит.

– Давайте поговорим про Катю, – сказала Мишка.

– Да, конечно, простите, – сказал Сенатор. – Что вам интересно?

– Опишите Катю, пожалуйста, – попросила Мишка. Ее мнение о Сенаторе успело немного улучшиться, и она предположила, что, называя качества подруги, он в первую очередь скорее упомянет ее ум, а не внешность.

– Она была очень умной персоной. С ней всегда интересно было, – сказал Сенатор. – Ну то есть она всем нравилась. И внешне тоже.

– У вас с ней был роман? – спросила Мишка. Что-то ей почудилось в этом «Ну».

– Что? – переспросил Сенатор. Мишка подумала, что он станет отнекиваться, но вышло иначе. Сенатор покачал головой: – Романа, наверное, не было. Секс был, пару раз.

– А Софья об этом знает? – спросила Мишка.

– Она там была, – сказал Сенатор. – Так что, пожалуй, знает.

И снова Мишку впечатлило то, что ему удалось не прозвучать хвастливо. Было понятно: это не просто уверенный в себе, а уверенный в своем мире человек.

– Понятно, – сказала Мишка. – А что еще вы скажете про Катю?

– Если вы про наркотики, то да, принимала, – сказал Сенатор. Он показал рукой – чуть-чуть.

– Какие? – спросила Мишка.

– Сонины, Двоицу и по мелочи что-то.

– А откуда Софья берет Двоицу?

– Я не знаю, она очень скрытная. Может, даже лично знакома с производителями, – сказал Сенатор.

– Понятно. Расскажите про последний раз, когда вы видели Катю, – попросила Мишка.

– Она пришла к Cоне вечером, поздно, около одиннадцати. Там были Нина, Котя и Вершик. Мы смотрели фильм.

– А когда Катя ушла?

– Утром, вместе с Соней, – сказал Сенатор. – Или нет, простите. Раньше. Я ушел до Сони, не знаю, когда она сама ушла.

– Что, вы думаете, случилось с Катей? – спросила Мишка.

– Я думаю, что она упала под поезд. Еще вечером она приняла таблетку, а значит, весь следующий день была еще не совсем в себе, – сказал Сенатор. – Я их обеих уговаривал никуда не ходить, но у Сони были занятия, а Катя сказала, что у нее встреча или свидание…

– Что вероятнее? – спросила Мишка.

– Я не помню. – Сенатор покачал головой. – Черт.

– Где вы были во время убийства? – спросила Мишка.

– Дома, я живу недалеко от «Кропоткинской». Я весь день провалялся дома. Около двух тридцати ко мне пришла Нина, – сказал Сенатор. – Только я все плохо помню.

– Ничего. А что вы думаете про Софьины подозрения?

– Она очень переживала. Знаете, у Сони очень сложные отношения с религией, она во всем видит знаки. Катя упала под поезд, а за несколько месяцев до этого они вместе наснимали фотографий в метро – вот Соне и показалось, что что-то не так.

– То есть на фотографии Софьина рука? – уточнила Мишка.

– Да, они тогда их много сделали, – сказал Сенатор.

– У вас нет каких-нибудь еще фотографий? Ну, кроме той, которая у Софьи в инстаграме[10]?

– Нет, это нужно у Сони спросить. У нее наверняка сохранились.

– А как вы думаете, почему Софья все равно решила со мной встретиться, даже если знала, что фотография ее собственная? – спросила Мишка.

– Может быть, она хотела заземления, поговорить с кем-то вне тусовки, – сказал Сенатор.

– Заземления? – спросила Мишка.

Вместо ответа Сенатор указал на Мишкино запястье:

– На вас был этот крестик во время встречи с Соней?

– Я всегда его ношу, – сказала Мишка.

– Тогда можете не обращать внимания на все, что она говорила. Ее пугают люди с православной символикой, – сказал Сенатор. И даже здесь он не прозвучал снисходительно.

– Сильно пугают? – спросила Мишка.

– Она может совсем перестать соображать, – сказал Сенатор и, подумав, добавил: – Воспитание.

– Софья воспитывалась в религиозной семье?

– Я почти ничего не знаю про ее детство.

– Жаль. Но вы упомянули заземление.

– У Сони очень узкий круг близких людей. Когда внутри случается какое-то несчастье, ей может хотеться найти кого-то снаружи, спокойную гавань, в которой можно передохнуть, – сказал Сенатор.

– Вы хорошо ее знаете.

– Мы уже два года встречаемся.

– Расскажите про остальных гостей, которые были в тот вечер, – попросила Мишка.

– Нина Суворова – наша общая подруга. Она бывает в гостях довольно часто. Вы сегодня с ней встретитесь, и она вам все расскажет о себе сама, – сказал Сенатор.

– Хорошо, а остальные? – спросила Мишка.

– Вершик – это Сонин друг детства. Он не совсем обычный парень, но хороший. – Сенатор улыбнулся. – Как видите, мне все люди из нашего круга нравятся. Тем более не верится в то, что Катю мог кто-то убить. За что?

– У Кати ни с кем не было ссор? – спросила Мишка.

– Бывали, конечно, ссоры. С Соней и с Котей, но это обычно была какая-то мелочь. Она ко всем хорошо относилась, всегда старалась поступать как лучше, – сказал Сенатор.

– А почему она ссорилась с Соней?

– Сперва из-за того, что не хотела меня делить. Но с этим мы разобрались. Потом что-то связанное с Двоицей. Катя под дозой становилась подозрительной. Ей казалось, что все про нее сплетничают.

– А про нее сплетничали? – спросила Мишка.

– Да про что? У нас почти ничего не происходит. Тусовка крепкая, меняется мало, а главное, все всё знают, – сказал Сенатор. – Ссоры всегда публичные. За спиной ничего не говорят – все сразу в лицо.

– А когда Соня и Катя в последний раз ссорились? – спросила Мишка.

– Серьезно? Давно, месяца три назад, наверное. Тогда Катя неделю у Сони не появлялась.

– А с Котей Катя почему ссорилась?

– Из-за бога, – сказал Сенатор. – Катя была неверующая, а Котя у Вершика подхватила.

Слово «Бог» он произнес на бабушкин манер, с «х» вместо «г».

– Вершик религиозен? – спросила Мишка.

– В какой-то степени. По крайней мере, все время об этом говорит. Да вы и сами услышите при встрече, – сказал Сенатор.

– Это не совсем обычно, – заметила Мишка.

– Да, в этом смысле тусовка у нас разнообразная. Вершик скорее параправославный – к РПЦ он никакого отношения не имеет. Котя за ним, только ничего не понимает. Соня себе на уме, почти об этом не говорит. Нина и Катя – воинствующие атеисты, а я… – Сенатор засмеялся.

– А вы буддист, наверняка какой-нибудь необычной школы, – сказала Мишка, которая уже заметила кожаную петлю на сенаторском ремне.

– Точно. – Сенатор поднял руки, как бы сдаваясь. – Но я это не очень серьезно воспринимаю. Современный буддизм – это приятная эстетика.

– Не скажите, – сказала Мишка. – Мне иногда кажется, что медитация гораздо выше поднимает человека, чем христианская молитва.

– Так это же и есть эстетика, – сказал Сенатор. Он оживился, и Мишка поняла, что его скука не была наигранной. Напротив, этот парень, по всей видимости, не интересовался расследованием.

– Что вы имеете в виду? – Мишке нужно было время, чтобы осмыслить это перерождение.

– То, как человек общается с высшими силами, – это, выражаясь языком нулевых, гламур, – сказал Сенатор, – А то, что происходит у него внутри, – это…

– Дискурс, – сказала Мишка.

Сенатор даже вздрогнул.

– Вы меня не поняли. Не дискурс, а контроль. Важен не процесс и не то, как он выглядит со стороны, а то, как человек в нем участвует.

– И как же нужно в нем участвовать? – спросила Мишка. Сенатор на глазах превращался из медлительной статуи в резвого, хоть и немного оловянного, солдатика сознания.

– Контроль. Важно выбрать путь и идти по нему. – Сенатор покачал головой. – Вот вы, сразу видно, уже выбрали и идете. Соня такая же.

– А вы? – спросила Мишка.

– Я пытаюсь, но получается, конечно, не всегда. Да и у остальных тоже.

– И никто не стал бы приносить в жертву воинствующего атеиста? – спросила Мишка напрямик.

– Нет. Мы все люди мирные, вы что. Думаете, мы могли бы сосуществовать, если бы не терпимость? – спросил Сенатор.

– Вы сами сказали, что Котя и Катя ссорились по этому поводу, – напомнила Мишка.

– Да, ссорились. Ругались, не разговаривали по несколько дней, но мирились всегда. Иначе Соня бы просто перестала их к себе пускать.

– Понятно. То есть если подвести итог – вы считаете, что…

– Катя упала под поезд. Может быть, ее кто-то случайно толкнул, но никакого преступления там не было. Некому было ее убивать.

– Последний вопрос. Если бы кто-то днем забрал Сонин телефон из дома и потом принес обратно, кто бы это мог быть? – спросила Мишка.

– Да никто. Единственный, кто заходил к ним днем, – это Арт, но он не в тусовке, зачем ему это? – Сенатор развел руками. – Не выносил никто телефон, придумала это Соня.

– Хорошо, спасибо. – Мишка протянула Сенатору руку. Он сжал ее, кивнул зачем-то.

– До свидания, – сказал он и, дождавшись Мишкиного ответа, направился к подземному переходу. Мишка бросила взгляд на телефон – до встречи с Ниной оставалось семь минут.

Ваня знал Соню уже два года, но «знал» было слишком сильным словом. В день знакомства в кафе «Стулья» они занялись сексом в одной из подсобных комнат, и с тех пор их отношения как бы просто были. О своих жизнях они не разговаривали, жили раздельно, но виделись почти каждый день. В общем-то, если бы не общественные устои, которые в Ваню хорошенько вбили родители и школа, он бы с радостью воспринимал общение с Соней как дружбу. Никакой эксклюзивности она от него не требовала, переписки не читала. Он отвечал ей тем же, потому что в душе был все-таки настоящим буддистом и считал, что ревность – это бессмысленное сотрясение души.

Он получал от Сони секс, наркотики и даже рок-н-ролл – она отлично разбиралась в современной музыке, а главное, все время каким-то образом доставала бесплатные билеты на разнообразные концерты. С ней Ваня впервые побывал на «Хадн дадн». Взамен Соня знакомилась с его друзьями, находила себе новых покупателей. К торговле наркотиками Ваня относился философски: если кто-то должен это делать, то почему не Соня?

Мишка замерла посередине тротуара, пробормотала молитву:

Господь, успокой мысли и наставь.

Сенатор оказался совсем не таким, как она его себе представляла, и это влияло и на образ Осы, который, казалось, уже совсем сложился. Если эти двое встречались, значит, в них должно было быть что-то схожее. Пока что Мишка из общего видела только гордость, даже снобизм. Хотя, подумав, она добавила в список еще и либерализм, несколько удивительный для парня вроде Сенатора. Нужно было узнать, позволяет ли он Осе заводить интриги на стороне. Мишка перекрестилась – просто так, для перестройки – и постаралась развеять туман в голове. Нужно было готовиться к следующей встрече.

Нина Суворова возвышалась над большинством прохожих. Мишка не удержалась и скользнула взглядом по ее ногам – никаких платформ или каблуков.

– Метр девяносто, – сказала Нина, протягивая Мишке узкую ладонь. – И нет, в баскетбол я не играю.

Голос у нее был низкий, приятный.

– Спасибо, что смогли со мной встретиться, – сказала Мишка.

– Вам спасибо, что взялись за это дело. Я очень скучаю по Кате. Это ужасно. – Нина указала на скамейку. – Давайте сядем.

Идти вместе им и вправду было бы сложно. Мишка уже чувствовала, как идет почти вприпрыжку, чтобы при своем росте поспевать за Ниной.

– Вы первая, кто открыто говорит мне, что переживает по поводу Катиной смерти, – сказала Мишка.

– А с кем вы уже говорили? – спросила Нина.

– С Соней вчера, а сегодня с Артом и Иваном, – сказала Мишка.

– Соня в шоке от всего произошедшего. По-моему, она совсем не соображает. – Нина грустно улыбнулась. – Вчера она мне сказала, что вообще не знает, кто такая Катя.

– Вы считаете, ее шокировала Катина смерть? – спросила Мишка.

– Да. И, конечно, эта идиотская история с фотографией, – сказала Нина.

– Расскажите, – попросила Мишка.

– А вы не знаете? Соня выложила старую фотографию с Катей. Такую follow me, снятую в метро. Она в тот день совсем не в себе была. Потом ей показалось, что это кто-то другой сделал.

– Вы видели фотографию? – спросила Мишка.

– Нет, – сказала Нина. – Я не пользуюсь инстаграмом[11].

– Смотрите, – сказала Мишка. Она достала телефон и открыла фотографию в Лабиринте.

– Это Сонина фотография, кажется, – сказала Нина, а Мишка вдруг вспомнила, что дядя Сережа посоветовал ей прикинуть рост фотографа. Соня была Мишкиного роста, может, совсем чуть-чуть выше. Катя же, на которую фотограф смотрел сверху вниз, была выше среднего роста, около ста семидесяти – ста семидесяти пяти сантиметров, это было видно по вагону у нее за спиной. Мишка бросила взгляд на Нину, угрюмо рассматривавшую собственные ноги.

Конечно, и Арт, и Иван были выше среднего роста и также подходили на рост фотографа. Нельзя было исключать и того, что тот, кто делал фотографию, специально пытался выглядеть выше, возможно, просто ради красивого кадра. Тем не менее это было интересно.

– Что вы делали в день Катиной смерти? – спросила Мишка.

– Накануне я была у Сони и Вершика, но ушла рано, до полуночи. Взяла такси до дома. Там легла спать, а проснулась поздно, около двенадцати. Умылась, написала Ване, чтобы узнать, встречаемся ли мы днем. Потом поела и на такси поехала к Ване, – сказала Нина.

– И все? – спросила Мишка.

– Да, все, – сказала Нина.

– А каким такси-сервисом вы пользовались? – спросила Мишка.

– «Убером», – сказала Нина.

– Можете показать мне данные поездок? – попросила Мишка.

– Конечно. – Нина достала телефон. – Я еще записывала Ване видео из такси днем, его тоже могу показать.

– Спасибо, – протянула Мишка.

Нина показала ей экран телефона. Если убийство и было совершено, то не Ниной. Хотя что-то в ней Мишке все равно не нравилось.

– Пожалуйста. Я думаю, что это все дурацкий несчастный случай, но хорошо, что кто-то этим занимается. Хотя бы Соня успокоится, – сказала Нина.

– С ней часто такое случается? – спросила Мишка.

– Нет. Я надеюсь, она станет меньше принимать. Это какой-то кошмар, ее как будто молнией ударило. – Нина покачала головой. – Кто же знал, что все так далеко зайдет?

– Мне очень жаль, – сказала Мишка.

Несколько секунд они молчали.

– Расскажете о себе?

– Да что рассказывать? – спросила Нина, потягиваясь. – Я человек очень простой.

Разговаривать дальше не было особенного смысла, потому что Нина явно что-то скрывала, причем очень уверенно.

– Спасибо вам за разговор, – сказала Мишка.

– Вам спасибо. И удачи в дальнейшем. – Нина встала. – Напишите, если вам еще нужно будет со мной поговорить.

– Хорошо, – кивнула Мишка.

До следующей встречи оставалось больше получаса. Мишка передвинулась на середину скамейки, пошире расправила крылья жилетки, чтобы никто не сел рядом, и стала думать.

Для того чтобы считать дело закрытым, необходимо было еще раз встретиться с Осой и удостовериться, что при первой встрече она делилась бредовыми рассуждениями. Хотя про многое и так уже было ясно. Оса же сказала, например, что Катя никогда не бывала у нее дома. Непонятно, зачем ей было про это врать, если все ее друзья говорили об обратном. Причем не только об обратном, но используя одни и те же слова. Нина не говорила про «заземление», но упомянула удар молнии, и Мишка стала подозревать, что все свидетели получили одну и ту же инструкцию. Только вот в случае, если никакого преступления не было, они бы вели себя точно так же – ведь показания свидетелей сходятся, если они все врут или если они все говорят правду. Хотя в последнем случае не было бы таких совпадений в словах.

Если убийства не было, то выходило так. Мишка стала чертить пальцем на шершавой поверхности досок скамейки. Девушка Катя падает под поезд. Об этом узнаёт ее друг Арт, он сообщает страшную новость Осе. Вернувшись домой, Оса выкладывает в инстаграм[12] фотографию Кати, возможно, чтобы почтить ее память или пытаясь оживить подругу. Потом она закидывается таблетками, Двоицей, про которую еще предстоит разузнать побольше, и забывает о фотографии. Проснувшись и увидев фотографию, она пугается и предполагает, что ее кто-то разыгрывает. Пишет Арту. Арт предлагает позвать Мишку. Оса соглашается и пишет Мишке. После встречи у Осы вдруг наступает просветление, и она срочно пишет всем своим друзьям. Она извиняется и объясняет, что у нее поехала крыша. Вот только она не пишет Мишке – почему? «Да потому что, – ответила сама себе Мишка, – тогда она будет выглядеть еще подозрительнее. Ведь если Оса считает, что никакого преступления не было, уж лучше она даст мне встретиться со свидетелями и разобраться во всем самой. Кроме пренебрежения к моему времени и силам, обвинить ее не в чем».

Мишка открыла Лабиринт и набрала сообщение Никите: «Двоица???».

Обычно ее основным экспертом по наркотикам выступал Арт, но в этом случае общения с ним лучше было избежать.

Кроме того, Мишка решила наконец написать Осе: «Софья, ваши друзья говорят, что произошло какое-то недоразумение и никакого преступления совершено не было. Я бы хотела получить от вас подтверждение. Еще мне сказали, что фотография Кати относится к весенней фотосессии. Не могли бы вы прислать еще какие-нибудь кадры, снятые тогда же? Заранее спасибо».

Софья ответила почти сразу: «Да, простите, что втянула вас в эту дурацкую историю. Фотографии сейчас поищу».

Мишка оставила попытки собраться с мыслями и расслабилась, прикрыла глаза. Скоро кончится лето, и придется идти в школу, думать про экзамены и поступление в университет. Нужно было решить: браться ли за еще одно дело до конца августа или уже завязать на лето.

– Миша? – спросил незнакомый голос. Мишка открыла глаза, ожидая увидеть человека, говорящего по телефону, но вместо этого встретилась взглядом с молодым парнем, который внимательно ее рассматривал, стоя на самом краю тротуара. Мишка встряхнула головой, посмотрела на телефон и поняла, что провела на скамейке почти полчаса.

– Здравствуйте, – сказал парень. – Мы с вами списывались вчера.

Его лицо Мишке захотелось обозвать «благостным». Светлые глаза, нос пуговкой, широкий рот с полными губами и счастливые ямочки на щеках. Его светлые волосы были совсем коротко острижены и в полуденном солнце напоминали нимб. На парне были черная тонкая куртка и белая футболка с широким вырезом, в котором виднелся серебряный крестик. Футболка у парня была заправлена в брюки, казавшиеся Мишке знакомыми. Она поняла, что перед ней стоит тот самый Вершик, про которого говорил Сенатор, но ее не оставляло ощущение, что она уже где-то его видела. Особенно выделялись его ботинки – бронзово-бежевые, с широкой подошвой, отсылающие к образам американских поэтов начала шестидесятых, – и худоба. Лицо у Вершика было широкое и светлое, но будто стянутое к ушам. Руки даже в рукавах казались соломинками.

– Здравствуйте, – сказала Мишка, поднимаясь со скамейки и протягивая Вершику руку для пожатия. Он взял ее ладонь обеими руками и крепко сжал, на мгновение закрыв глаза.

«Богомол», – подумала Мишка и тут же вспомнила, что во время встречи с Осой видела кого-то очень похожего возле эскалатора. Она осторожно высвободила руку, сделала шаг в сторону, чтобы посмотреть на шею Богомола. И увидела татуировку – неряшливо заштрихованный круг, чуть прикрытый краем куртки.

Богомол открыл глаза и посмотрел на Мишку.

– Можешь называть меня Вершик, – сказал он, странно протягивая звук «е». У Мишки в голове тут же возникли сцены из фильмов про белое офицерство.

– А меня, пожалуйста, Мишка, – сказала Мишка.

– Хорошо, Мишка, о чем мы будем говорить? – спросил Богомол.

– Давайте пройдемся. Только скажите, как вы меня нашли? Мне казалось, мы должны были встретиться возле метро.

– Мне Нина написала, где она тебя оставила, – сказал Богомол. – Прости, что решил потревожить твой сон, но уже настало время нашей встречи.

– Не страшно, я даже не знаю, что на меня нашло, – сказала Мишка. – Расскажите про Катю.

– Хорошо. Только сразу предупреждаю: мне еще тяжело об этом говорить. Катя мне очень нравилась, да и всем нравилась. – Богомол вздохнул. – Я даже не поверил сначала, когда Соня мне рассказала про поезд.

– Опишите Катю, пожалуйста, – попросила Мишка.

– Умная, добрая, красивая – в ней все было, – сказал Богомол. Мишка уже приноровилась к его речи, будто не совсем русской, но при этом совершенно естественной.

– Мне сказали, что у вас расходились взгляды на религию, – сказала Мишка.

– И что? Расходились. Но с Катей всегда можно было поговорить. Она спорила уважительно, никогда не переходила на личности, – сказал Богомол. – К тому же в том, что она говорила, есть правда. Ей достались плохие люди, прикрывавшиеся Богом. Так бывает, и мне не кажется верным говорить, что настоящие христиане не в ответе за тех, кто лишь пользуется христианством, чтобы скрывать или обосновывать свои преступления. Так же как общество часто виновато в существовании преступников закона, так и люди Веры часто виноваты в существовании преступников Веры.

– Необычная позиция, – сказала Мишка, которая и сама часто размышляла о чем-то подобном. – Вы ассоциируете себя с Русской православной церковью?

– Я не часть РПЦ, не хожу в церкви и на службы. Но я и не закрываю глаза на преступления Патриарха и его прислужников, – сказал Богомол. – Я не считаю их людьми Веры, но тем не менее я не думаю, что этого достаточно, чтобы откреститься от критики.

– Интересно, – сказала Мишка. – А Катя?

– Катя… – Богомол улыбнулся. Его улыбка, в отличие от улыбки Осы, держалась на лице и никуда не исчезала. – Прости меня, что тебе хочется узнать?

– Что вы делали в день ее смерти? – спросила Мишка.

– С вечера я был дома с Ваней, Соней и другими. Я ушел утром, около девяти, вместе с Дашей. Мы сели в метро, доехали до центра, вышли на «Библиотеке имени Ленина» и прошлись до самого конца Нового Арбата, – сказал Богомол. – Там посидели в «Шоколаднице», а потом разошлись по домам.

– Во сколько вы оказались в «Шоколаднице»? – спросила Мишка.

– Около часа, а ушли около двух тридцати, – сказал Богомол.

– У вас нет чека оттуда? – спросила Мишка.

Богомол покачал головой:

– Я же не знал, что мне придется быть подозреваемым в убийстве. Спроси, пожалуйста, Дашу или официанток в кафе.

– Обязательно, – сказала Мишка. – Но вы пока что не подозреваемый. Вы не знаете, есть ли кто-то, кто мог желать Кате зла?

– Нет, она всем нравилась. Я и к самой идее убийства отношусь с осторожностью. Мне кажется, она скорее случайно упала, а о худшем мне даже думать не хочется, – сказал Богомол.

– В смысле – о самоубийстве? – спросила Мишка.

– Да, и не нужно думать, что я переживаю из-за того, что это грех. – Богомол поморщился. – Просто Катя была близкой подругой, и совсем не хочется думать, что мы могли что-то проглядеть.

– К сожалению, иногда даже близкие люди не замечают самого важного, – сказала Мишка.

– Я знаю, – сказал Богомол. – У меня отец покончил с собой.

– Мне очень жаль, – выдавила Мишка после паузы. Если Богомол пытался сбить ее с толку, ему это удалось.

– Это было очень давно, – сказал Богомол. – Я благодарен тебе за то, что ты решила во всем разобраться. Я не думаю, что было совершено какое-то преступление, но, надеюсь, хотя бы Соня найдет покой. Катина смерть очень сильно ее взбудоражила.

– А как Соня обычно воспринимает такие ситуации? – спросила Мишка, надеясь выловить ответ, который прозвучал уже в трех рассказах.

– У нее сложная психика, и у нас не то чтобы часто случается что-то похожее. В общем-то, это первая смерть среди наших близких друзей. Соня запускается, словно юла, носится по столу, сметая все на своем пути. Если места достаточно – успокоится и остановится, а если где-то край… Не дай бог, – сказал Богомол. Ни «заземления», ни «молнии», на которые рассчитывала Мишка, он не упомянул.

– Я очень надеюсь, что вам удастся ее успокоить, – сказала Мишка.

– Спасибо, я тоже на это надеюсь, – сказал Богомол. – Ты поговоришь с ней еще раз?

– Да, – сказала Мишка. – Хочется на нее внимательнее посмотреть, на всякий случай.

– Я тебя понимаю. Но советую снять при встрече крестик – это ее раздражает.

– Но ведь и вы носите крестик, – заметила Мишка. – Или вы снимаете его при встрече?

– Меня она очень давно знает.

– Понимаю, – сказала Мишка. – Спасибо, что со мной встретились.

– С удовольствием, давно было интересно на тебя посмотреть, – сказал Богомол. – До свидания.

– До свидания, – сказала Мишка. Она даже не успела обдумать его последнюю фразу, а Богомол, махнув рукой, уже быстро шел в сторону Политехнического музея.

Вершик знал: показания всех свидетелей не сойдутся, потому что разговаривала с ними сестра, а на нее нельзя было положиться. Если бы Ваня и остальные были братьями и сестрами, он бы, конечно, сам провел беседы, но приходилось полагаться на Соню, которой гораздо лучше удавалось налаживать общение с мирскими. Вершик знал про себя, что нехорошо умеет это делать.

Произвести впечатление на детективку ему, кажется, удалось. Он не рассчитывал убедить ее в правдивости всего сказанного остальными – он хотел убедить ее в том, что никакого преступления не произошло. Если ее Вера будет достаточно крепка, она проигнорирует любые расхождения.

Только теперь нужно было решить, что делать с сестрой. Поговорить, наставить. Или, даже лучше, когда расследование совсем закончится, запереть ее в спальне на неделю, создать такой домашний колодец. В еду замешивать Двоицу, чтобы она вообще в себя не приходила, а потом посмотреть, что выползет наружу. В Обители так иногда делали с предателями. Человек мог выйти инвалидом, а мог и, наоборот, просветлеть умом. Сестра, конечно, не была предательницей, но ее необходимо было наставить. Может быть, обойтись исповедью и беседой? Вершик не знал.

«Я все узнал, – написал Никита. – Двоица – это такие таблетки, их продают всего несколько человек, причем дорого. Есть место – антикафе „Стулья“ на Чистых прудах, нужно там поспрашивать. А тебе зачем?»

«Спасибо, – ответила Мишка. – Как-нибудь потом расскажу».

Все происходило слишком быстро, а ведь еще предстоял разговор с Котей.

«Понятно, – ответил Никита. – Бывай».

Мишка загуглила «Стулья» и внимательно рассмотрела сначала фотографии интерьера, которые занимали бóльшую часть веб-сайта, а потом краткое описание ближайших мероприятий: поэтический вечер, семинар по лингвистике, лекция об основах современного российского буддизма. «Стулья» оказались именно тем, что могло объединять Сенатора и Осу, – высокомерным московским заведением, которое никогда бы не выдержало здоровой конкуренции в развитом европейском мегаполисе вроде Лондона или Парижа. В Москве, где у богатой молодежи почти не было выбора злачных мест, «Стулья» идеально вписывались в общую атмосферу пира во время чумы – дубовые столы, будто перебитые из гробов, полуголые нависающие стены с редкими граффити и маленькими картинками без рамок, кривые коридорчики, уводящие из темного центрального зала в комнаты поменьше. Эти самые комнаты занимали бóльшую часть сайта «Стульев». Мишка просмотрела фотографии «Черной», «Белой» и «Тайной» комнат, но ничего подозрительного не обнаружила. В каждой стояли два стола, десяток стульев и книжные шкафы. Последней шла «Комната со стульями», в которой не было ни одного стула, а на полу валялись блекло-оранжевые пуфики.

Мишка уже собиралась закрыть сайт, когда ее внимание привлекла картинка, прилепленная к кирпичной стене скотчем. Неизвестный фотограф пытался снять коридор и двери комнат, поэтому картинка оказалась размытой, но Мишка все равно узнала простенький рисунок – плохо заштрихованный черный круг.

– Мишка? – тихо спросил кто-то у Мишки за спиной. Она резко обернулась и чуть не ткнула Котю в грудь телефоном.

– Простите. – Котя отпрянула и, споткнувшись, полетела на асфальт.

– Вы меня простите. – Мишка помогла ей подняться. – Я вас не заметила.

– Простите, что я вчера убежала, – сказала Котя, благодарно приседая в подобии книксена.

– Ничего страшного, – сказала Мишка. – Я понимаю, что вам сейчас, должно быть, непросто.

– Это ужасно, – сказала Котя. – Когда человек умирает.

– Я знаю, – сказала Мишка.

– Если бы не Вершик, я бы, наверное, с ума сошла, – сказала Котя. – Он для меня специальную молитву написал, К Кате.

– Вершик пишет молитвы? – спросила Мишка.

– Не совсем. Он их называет медитациями в словах, но мне кажется, это именно молитвы, – сказала Котя. – Потому что от них становится легче.

– Я понимаю, что Вершик много для вас значит, – сказала Мишка.

– Очень. Знаете, в некоторых католических монастырях была такая традиция: когда монах достигал определенного возраста, он отправлялся в длительное паломничество в сопровождении одного из старших братьев, – сказала Котя. – Мы с Вершиком как будто такие монахи.

У Мишки возникло неожиданное предположение.

– Как называется такая пара? – спросила она.

– Двоица, – рассмеялась Котя. – Как таблетки. В смысле, конечно, таблетки называются в честь монахов.

– А почему так? – спросила Мишка.

– Я не знаю, – сказала Котя. – Но их часто принимают вдвоем, хотя это скорее что-то японское, чем христианское.

– Потому что ощущение самоубийства? – спросила Мишка.

– Да, ты проваливаешься, падаешь, а кто-то рядом с тобой туда же. – Котя закрыла глаза и улыбнулась. – Но все когда-то заканчивается.

– Давайте вернемся к Кате, – попросила Мишка.

– Хорошо, только можно я вас за руку возьму? – спросила Котя. Она протянула Мишке ладонь. Мишка взяла ее за руку и почувствовала на запястье ледяные пальцы. Котя продолжала улыбаться, но ее рука казалась мертвой.

– Где вы были в день Катиной смерти? – спросила Мишка. Девушка смотрела ей прямо в глаза, но в ее зрачках не было ничего живого. Мишка с трудом сдержалась, чтобы не сглотнуть от тяжелого чувства, которое вызвал у нее этот взгляд.

– У Сони до утра, а потом пошла гулять с Вершиком, – сказала Котя. Она продолжала улыбаться, но Мишка чувствовала, что эта улыбка просто наваждение, рябь на воде.

– Где именно вы гуляли? – спросила она.

Девушка покачалась на каблуках.

– По Арбату, а потом сели в кафе.

– В каком?

– В «Шоколаднице», только я не знаю, во сколько точно, около часа, наверное.

– А сколько вы там пробыли? – спросила Мишка. Она все не отпускала взгляд девушки, и та послушно отвечала, будто зачарованная.

– Часов до двух тридцати, наверное, – сказала Котя. Она крепче сжала Мишкину руку. – Мы пили кофе, а Катя уже лежала мертвая.

– Все будет хорошо, – сказала Мишка и скривилась, мысленно обругав себя за это «хорошо».

– Я знаю, – сказала Котя. – Все будет хорошо.

– Расскажите мне про Катю, – попросила Мишка.

Глава шестая

В больницу к бабушке Мишка поехала в приподнятом настроении, потому что план дальнейших действий в расследовании был примерно ясен. Нужно было еще раз встретиться с Осой и посетить кафе «Стулья». После этого дело девочки по имени Катя, упавшей под поезд на станции метро «Кропоткинская», можно было считать закрытым. Обыкновенная московская компания с трудом справлялась с неожиданной и случайной потерей дорогой всем подруги.

В Лабиринте было пусто, но Мишка даже этому порадовалась, потому что решила, что недолгий отдых ей не помешает. Нужно было разобраться с тем, кому сдавать квартиру, и проследить, чтобы семейный сбор прошел без происшествий.

Полтора часа спустя Мишка плакала в подземном переходе. Мимо скользили люди. У стены напротив крутил в пальцах сигарету небритый мужик в спортивном костюме. Просеменила в сторону выхода согнутая практически пополам старушка. Ей навстречу бросился парень с букетом цинний. В последний момент он сделал шаг в сторону, преграждая путь студентке, которая шла, уткнувшись носом в телефон. Старушка замерла, будто пересчитывая в уме ступеньки, а потом быстро пошла вверх, навстречу небу. Парень протянул студентке букет, и дальше они пошли вместе, держась за руки. Телефон студентка спрятала и весело шептала парню на ухо.

Бабушка всегда говорила Мишке, что у Бога не нужно просить прощения. Тем не менее Мишка хотела извиниться перед Богом, потому что однажды, давным-давно, когда ей было девять лет, она попросила у Бога, чтобы отец вернулся к ним в семью.

Об этой молитве Мишка вспоминала с чувством ужаса и отвращения. Она пришла из школы злая и поссорилась с бабушкой из-за какой-то мелочи. Она пришла из школы злая, потому что одноклассник пошутил про ее родителей. Он посмотрел передачу про арт-группу «ТА-РАН», в которой рассказывалось об одной из их последних акций: активисты целый день ходили по Екатеринбургу с огромным плакатом «… людей, спасай Россию», – и сказал, что понимает, почему Мишкин отец уехал в Израиль. Мишка не знала, как ему ответить. Очень хотелось его ударить или обидеть – отец одноклассника часто заявлялся на родительские собрания пьяный, и Мишка могла бы многое об этом сказать, – но бабушка всегда говорила: против зла никогда не нужно использовать грубую силу. Поэтому Мишка просто расстроилась.

В тот вечер, еще не разобравшись в себе, а просто чувствуя тупую боль обиды, Мишка встала на колени возле своей кровати и попросила Бога о том, чтобы он вернул домой отца и чтобы никто больше не говорил про нее гадости. И вот семь лет спустя «мечта» сбылась. Бабушка простила Бориса Александровича Файнберга и попросила Мишку позвать его на семейный сбор. Не приказала, потому что знала: Мишка не смогла бы отказать, а попросила.

– Нет, – сказала Мишка.

– Хорошо, – сказала бабушка. – Но я хочу, чтобы ты знала – я на него больше зла не держу. Каждый для себя выбирает счастье.

– Нет, – сказала Мишка. Она закрыла лицо руками и затрясла головой. У нее за спиной открылась дверь, и в палату кто-то вошел.

– Мишка? – отец стоял на пороге палаты с глупой улыбкой на лице, как будто ожидая, что сейчас дочь бросится ему на руки. Вместо этого Мишка вскочила и выбежала вон.

«Бог никому не должен», – говорила бабушка. «Бог не должен никого прощать», – говорила бабушка. Мишка ей верила, и вот теперь оказалось, что Бог не должен, а Екатерина Наумовна должна. Она сама сказала, что чувствует себя обязанной простить Бореньку. Но Мишка себя обязанной не чувствовала. Спросила у Бога:

Господи, что делать?

Бог, как ему и полагается, не ответил. Мишку это никогда не удивляло – с Богом она разговаривала, потому что так делала бабушка. Она привыкла за бабушкой повторять все – выбирать по ее вкусу книги и музыку, прислушиваться к ее советам по работе. Мишка посмотрела по сторонам, заметила, что небритый мужик ушел. Нужно было придумать, как отвлечься, – Мишка сейчас просто не готова была думать об отце.

Она спустилась на станцию, прошлась из конца в конец. Садиться в поезд не хотелось. Достала телефон, повертела его в руках. Обычно, поссорившись с бабушкой, она писала дяде Сереже, но в этот раз было понятно, что дядя Сережа заранее знал о примирении Екатерины Наумовны с блудным сыном. Потому-то и хотел с ней, Мишкой, поговорить, да, видимо, не решился нарушить данное Екатерине Наумовне обещание. Это означало, что на него Мишка была зла не меньше, чем на бабушку. Из друзей был еще Арт, но обращаться к нему за эмоциональной поддержкой во время расследования, в котором он выступал свидетелем, было бы неправильно.

Добравшись до дома, Мишка скрепя сердце написала Никите и предложила ему созвониться в дискорде и поиграть вместе в безумную игру PlanetSide 2, в которой Никита мог зависать часами. Мишка играла с ним всего однажды и ничего не поняла, кроме того, что никогда до этого не слышала Никиту настолько возбужденным и веселым.

«Не могу! – ответил Никита почти сразу. – У меня рейд».

Мишка вздохнула и написала ТИ-1: «Привет, ты можешь сегодня со мной встретиться?»

Почти все люди, которым Мишка когда-либо помогла, чувствовали себя перед ней в долгу, и она понимала, что ставит ТИ-1 в некомфортное положение, но других друзей у нее не было, а ТИ-1 сама сегодня попыталась начать какое-то общение по поводу потенциальной соседки. Мишка решила, что не слишком ее обяжет, но все-таки написала еще: «Ничего страшного, если ты не можешь».

«Не знаю, Мишка, – ответила ТИ-1. – У меня дела. Я могу написать попозже. Это срочное?»

«Нет», – ответила Мишка. Она решила, что раз нельзя отвлечься от мыслей общением, то нужно заняться работой. Написала Осе: «Софья, вы говорили, что пришлете фотографии».

Смотреть на фотографии было тяжело. Лицо у Кати теперь было мертвое – на каждой фотографии Соня видела, что глаза у подруги погасли, душа изошла.

Поэтому Соня все откладывала поиски, откладывала и откладывала. Потом ей написала детективка, и тут уж пришлось напрячься, включить телефон. Очень хотелось, чтобы кто-то был рядом, но Вершик ушел по делам, а Ваня не отвечал на сообщения. Соня чувствовала, что отношения с Ваней наверняка скоро кончатся. Вообще было понятно: вся настоящая жизнь скоро закончится. Ночью она сделала недозволенное – подслушала тайную молитву Вершика – и знала, что он думает сбросить ее в колодец. В колодце Соня была всего один раз, в далеком детстве, но запомнила этот опыт на всю жизнь. Никогда она не молилась так, как в колодце.

Катя на фотографиях улыбалась, и Соня тоже попыталась ей улыбнуться, но вместо этого заплакала, потому что улыбка у подруги была страшная, как будто кожаную маску растянули на железном каркасе. Видны были швы, черные дыры глаз, в которые Катя будто утягивала Соню. Это тоже был выход – пойти, броситься под поезд. Вот только за рельсами Соню ждал ад. А ад она представляла себе очень хорошо. Он прятался под круглой крышкой и пах гнилой капустой. Черная такая дыра, глубокая. И зовущая, прямо как в Бабиной сказке про черта с рогом на шее.

Соня пошла на кухню, вскрыла пакетик с таблетками, высыпала горсть на стол. Стала яростно толочь. Когда на столе осталась кучка порошка, примерилась к ней, хотела слизнуть целиком. Потом передумала, чуть-чуть приложила к кучке палец, стянула с него белые крошки. Вырубить ее не должно было. Так, тряхнуть. И вернуть к жизни. Вернуть так, чтобы можно было нормально посмотреть Катины фотографии, не опасаясь провалиться в мертвые глаза.

Поезд уже высадил Мишку на Чистых прудах, когда Оса наконец ответила: «Знаешь, смогла найти всего семь, вот».

Мишка просмотрела присланные фотографии. Да, они все были похожи на первую, из инстаграма[13] Осы, но было несколько отличий, которые тут же бросались в глаза. Во-первых, ни на одной у Осы на руке не было черного браслета. Во-вторых, на всех фотографиях было сразу видно, что фотографка ниже Кати. И в-третьих, Катя была одета иначе. На ней была кофта с длинными рукавами, скрывавшими ее локти. Да, в одном кадре она сняла эту кофту и держала ее в руках. Под кофтой оказалась розовая футболка. Пластырь на локте отсутствовал.

«Мы можем с вами сегодня встретиться?» – написала Мишка в ответ на фотографии. Она уже вышла из метро и теперь шла по направлению к «Стульям».

«Если ненадолго, – написала Оса. – Где?»

«Антикафе „Стулья“», – написала Мишка. Она остановилась посередине тротуара и заозиралась, потому что кафе должно было находиться где-то рядом, но никакой вывески на улице видно не было.

«Я могу там быть минут через пятнадцать, – написала Оса. – А вы там часто бываете?»

Мишка обрадовалась такой реакции. Оса явно занервничала.

«Нет, – написала Мишка. – Сегодня в первый раз иду».

Она наконец заметила, что в подворотне, возле трехступенчатой лестницы, курят несколько молодых людей. У них за спиной виднелась дверь, над которой кто-то углем написал: «СТУЛЬЯ». Даже при свете дня разглядеть надпись было практически невозможно.

За дверью оказалась узкая темная лестница, по которой навстречу Мишке сбежала угловатая девушка с цветными косичками. На ней были черные брюки и темная футболка, из-за чего в полумраке казалось, будто ее голова парит над лестницей. Девушка не обратила на Мишку внимания, и Мишка ответила ей взаимностью.

Лестница окончилась толстой металлической дверью, за которой Мишку встретили узкая барная стойка и парень с бейджиком «Себ», одетый в ту же самую черную форму, что и девушка на лестнице.

– Имя? – спросил парень. – Комната?

– Мириам, – сказала Мишка. – Я жду подругу.

Парень выдал ей карточку с криво нарисованной табуреткой и указал на дверь за стойкой.

В главном зале «Стульев» было пусто – только за одним из десятка столиков сидела компания из трех человек. Парень с длинными вьющимися волосами что-то объяснял двум скучающим девушкам. Мишка села за соседний столик, положила перед собой включенный телефон и стала прислушиваться к разговору.

– …Мне кажется, это вообще неверный подход к проблеме, – говорил парень. – Да, в кино не хватает красивых женщин, но почему нельзя экранизировать книги, в которых герой уже женского пола: «Джейн Эйр», «Война и мир», «Голодные игры».

– «Голодные игры» уже экранизировали, – устало сказала одна из девушек.

– Вот именно, – сказал парень. – Вот именно.

– Сходи покури, – сказала вторая девушка. Парень на удивление покорно встал и направился к выходу.

– По-моему, у него просто не стоит, – сказала первая девушка. Она оживилась и теперь стучала по столу большим пальцем правой руки. – Врет все.

– М-да. – Ее подруга достала из кофты пачку сигарет. – Пойдем тоже перекурим.

– Пошли. – Девушки встали, но направились не к выходу, а куда-то вглубь кафе. Только тут Мишка заметила, что в стену, которая казалась сплошной, врезано несколько узких дверей.

Девушки исчезли, и Мишка осталась в зале одна. Несколько минут прошли в тишине, а потом входная дверь распахнулась, и в зал ворвалась Оса. Она огляделась и, заметив Мишку, подбежала к ее столу.

– Почему ты захотела встретиться здесь? – спросила она.

– Всегда хотелось посмотреть, что за «Стулья» такие, – сказала Мишка, поднимаясь ей навстречу.

– Это не самое безопасное место, – сказала Оса.

– Почему? – спросила Мишка.

– Пойдем. – Оса протянула Мишке руку.

Они прошли через одну из дверей в задней стене зала и оказались в длинном коридоре, увешанном плакатами и картинками. В самом конце коридора, возле черной двери, исписанной белыми граффити, Оса внезапно обернулась и бросила:

– Больше никогда не приходи сюда одна. – Она хлопнула рукой по стене и распахнула дверь. Мишка задержалась в коридоре всего на мгновение, чтобы посмотреть на последний рисунок на стене, тот самый, на который легла ладонь Осы. На желтоватом листе бумаги красовалась неровная окружность, заштрихованная углем.

За дверью оказалась небольшая комната с голыми стенами. На полу были раскиданы потертые оранжевые пуфики. Из единственного окна – квадратной прорези в стене, прикрытой жестяным листом, – на пуфики падала полоска неяркого света. Мишка огляделась в поисках выключателя, но Оса указала на разбитую лампочку под потолком.

– Здесь сумрачно.

– А когда стемнеет? – спросила Мишка.

Оса опустилась на пуфик, пошарила рукой по полу.

– Здесь где-то есть свечи. Садись.

Мишка села рядом.

– Нам с вами нужно поговорить, – сказала она.

– Я знаю. – Оса щелкнула зажигалкой, и через секунду на полу сияли три маленькие свечки. Оса откинулась на пуфике, протянула руку к Мишке, взяла ее за запястье. – Я отвечу на любые вопросы, только, пожалуйста, говори со мной на «ты».

– Хорошо, – сказала Мишка. Она попыталась заглянуть Осе в лицо, но та тряхнула головой. – Ты что-то приняла?

– Нет. – Оса моргнула. – Неважно. – Она откинулась на пуфике, провела пальцем по Мишкиной руке. – Я хорошая, – сказала Оса. – И я не знаю, что происходит.

– Давай по порядку, – сказала Мишка. – Фотография из инстаграма[14] не относится к вашей майской фотосессии.

– Конечно, нет, – сказала Оса. – Я никогда не ношу этот браслет.

– То есть он твой? – спросила Мишка.

– Мой. Только я его не ношу, – сказала Оса. Она помахала рукой, показывая голое запястье.

– Он у тебя? – спросила Мишка.

– Нет, его кто-то выкрал, – сказала Оса.

– Расскажи мне, что произошло, – попросила Мишка. Она поймала руку Осы и прижала ее к пуфику. – Пожалуйста.

– Хорошо, – сказала Оса. – Смотри. Я посадила Катю на наркотики, так? Не специально, не специально, но ты же знаешь, какой у нас плюрализм. Все что-то принимают. Была Катюша, стала Катя.

– Я понимаю, – сказала Мишка. Арт однажды продемонстрировал ей, как профессиональный дилер умеет заболтать потенциального клиента.

– Кто-то решил меня наказать, кто-то хотел показать, что это я ее убила, – сказала Оса.

– Ты имеешь в виду, что кто-то подстроил ее смерть и надел твой браслет, чтобы тебя подставить? – спросила Мишка.

– Нет, нет, нет, – сказала Оса. – Они хотели показать мне, что я подталкиваю людей к смерти.

– Кто «они»? – спросила Мишка.

– Я не знаю. – Оса поднесла свободную руку ко лбу, промокнула выступивший пот. – Но это кто-то близкий, кто-то, кто мог украсть мой браслет и мой телефон.

– Телефон могли украсть Иван, Котя, Вершик или Арт, – сказала Мишка. – Но вернуть его на место не мог никто.

– Рим, может быть? – спросила Оса. – Нет, он очень любил Катю. Очень сильно.

– Он не показался мне расстроенным, – сказала Мишка.

– Он такой. Скрывает все, буддист хренов, – сказала Оса. Ее дыхание участилось. – Только не Рим, только не Рим, скорее Нина.

– Нина не могла выкрасть телефон, она ушла вечером, – сказала Мишка.

– Значит, украл его кто-то другой, а Нина просто вернула в квартиру, – сказала Оса. Она попыталась приподняться, но вместо этого уронила голову Мишке на плечо. – Я засыпаю, Мишка.

– Кто не любил Катю? – спросила Мишка.

Оса рассмеялась:

– Котя.

– Почему она не любила Катю? – спросила Мишка. Оса не ответила.

– Софья? – позвала Мишка, осторожно поворачиваясь. Оса спала, завалившись на сторону. Ее рука качнулась над одной из свечек, на Мишкину ногу брызнул воск.

– Соня? – Мишка взяла Осу за плечо. – Соня?

– Не трогай, – прошептала Оса. – Господи, нехорошо.

Мишка осторожно столкнула ее голову на пуфик и встала, достала телефон, набрала Никиту. Тот ответил почти сразу:

– Алло?

– Как понять, что у человека передоз? – спросила Мишка.

– Что? – спросил Никита. Кажется, Мишка говорила слишком быстро.

– Как понять, что у человека передоз?! – Мишка сжала телефон, боясь его выронить. Пальцы дрожали.

– Спокойно. Проверь, дышит? – сказал Никита. Мишка наклонилась к Осе, откинула ее волосы, попыталась прислушаться, но в телефоне что-то шумело, мешало сосредоточиться. Где-то в другой вселенной королева наг Азшара заревела: «Проклятая банши! Думаешь, я не знаю, что за тьму ты собираешься впустить в Азерот?»

– Кажется, – сказала Мишка.

– Кажется что? – спросил Никита.

– Дышит, – сказала Мишка. В этот момент у нее за спиной хлопнула дверь.

– Что здесь происходит? – В проеме появился парень, которого Мишка видела за барной стойкой.

– Ей плохо, – сказала Мишка, опуская телефон и сбрасывая звонок. Перед Никитой можно было извиниться после.

– Вон, – сказал парень, отступая, чтобы освободить проход. Мишка покачала головой. Она живо представила себе сцену из фильма «Криминальное чтиво», в которой женщине с передозировкой перезапускали организм ударом шприцом с адреналином в грудь. Очень не хотелось, чтобы этот парень уколол Осу чем-нибудь в сердце.

– Вон, – повторил парень и махнул рукой. – Я знаю, что делать.

Движения у него были плавные, как будто он уже не раз имел дело с такими ситуациями. Парень опустился на пол рядом с Осой, поднес к ее приоткрытому рту выключенный телефон. По черной поверхности расплылось еле заметное пятно.

– Я вас очень прошу, – парень повернулся к Мишке, – постойте в коридоре.

Мишка отступила в коридор, но дверь придержала, чтобы продолжить наблюдение. Сзади раздались шаги. Из главного зала к ней спешила девушка в черном.

– Что произошло? – спросила она.

– Там человеку плохо, – сказала Мишка. Девушка оттолкнула ее и, хлопнув дверью, исчезла в комнате. Мишка хотела пойти следом, потом решила, что ссориться с работниками кафе смысла нет. Вместо этого она достала телефон и написала Сенатору: «Соне плохо, возможно, передоз. Мы в Стульях».

Сенатор прочитал сразу.

Он появился минут через двадцать и сразу направился к Мишке, которая вышла в зал и встала у двери.

– Где она? – Сенатор выглядел все так же внушительно, но лицо у него теперь было хмурое.

– В комнате. Там с ней работники, – сказала Мишка. За время ожидания из комнаты один раз появилась девушка, и через приоткрытую дверь Мишка видела, что Оса уже пришла в себя. Она полусидела, опершись о колено парня в форме.

– Спасибо. – Сенатор сжал Мишкино плечо. – Давайте посмотрим.

Он открыл дверь, придержал ее для Мишки, потом уверенно провел ее по коридору.

– Кто там? – спросил женский голос.

– Свои, – сказал Сенатор. Дверь тут же распахнулась, но девушка встала в проходе. Сенатор осторожно отодвинул ее в сторону, и стала видна Оса. Она сидела прямо, но ее глаза были закрыты.

– Что с ней? – спросила Мишка.

Парень, сидевший рядом с Осой, поднялся.

– Нормально, – сказал он. – Переутомилась.

– Все в порядке, – сказал Сенатор, подходя к Осе и нагибаясь, чтобы заглянуть ей в лицо. – Мишка, уходите.

– Я не могу уйти, пока не удостоверюсь, что жизни Софьи ничто не угрожает, – сказала Мишка.

– Мишка, – сказал Сенатор, – передоза у Сони не было, она просто отключилась, так бывает. Нужно проследить, чтобы она спокойно проснулась.

– Можешь проверить, она дышит, – сказал Себ.

Мишка подошла к Осе, встала на колени. Да, девушка дышала, а когда Мишка собралась встать, Оса вдруг открыла глаза и сказала:

– Колодца больше нет.

– Что? – переспросила Мишка.

– Она что-то сказала? – спросил Сенатор.

– Рим? – спросила Оса. – Кто здесь?

– Я здесь. – Сенатор сел на пол, взял Осу за руку.

– Я себя плохо чувствую, – сказала Оса.

– Я знаю, – сказал Сенатор. – Себ, принеси воды.

Парень вышел, девушка последовала за ним.

– Мишка, идите. Здесь все нормально, – сказал Сенатор, гладя Осу по голове.

Мишка попрощалась с ним и выскользнула в коридор. В кармане зажужжал телефон, но она достала его только после того, как, оплатив у стойки свой чек, вышла на улицу. Ей хотелось поскорее уйти от этого места.

«Все еще хочешь встретиться?» – написала ТИ-1. Мишка подумала, что странно будет называть ее так вне работы. «ТИ» расшифровывалось как Таня Либерман. «Таня значит Таня», – подумала Мишка и написала: «Да, хочу».

«Это по работе?» – спросила Таня.

«Нет, – ответила Мишка. – Просто думала пересечься».

«Хорошо. Мы сейчас в “Черте” на Тверской, – написала Таня. – Присоединяйся».

Мишка не раздумывая повернулась спиной к Чистым прудам и направилась в сторону Тверской. Нужно было о многом подумать, а главное – проветриться.

Отдых Адриан начал еще в Петрозаводске. До трансфера оставалось три дня, а значит, нужно было как-то их провести. Ну сходил в «Кухню», потом напился в баре. На блуд еще не получил благословения, поэтому на женщин не особенно заглядывался, хотя одну официантку хотелось зажать в углу да прощупать хорошенько на предмет Веры. Во время пьянства Адриан заводил с Богом другие отношения, панибратские. Мог и прикрикнуть на него. Спрашивал: «Чего мне, дашь отдыха?!»

И сам же отвечал: «Дам».

И молился по-другому, не по-обительски: отче наш и подобное. Наоборот, говорил по-мирски: «Батя, Папка, клади к моим ногам мир».

Официантка все еще подходила иногда и с каждой стопкой смотрелась все привлекательнее. Можно было предложить ей денег, а потом отмолить. Или можно было не давать денег, а взять как есть. Это и отмаливать не нужно будет, потому что, если Адриан что-то делает, значит, Богу так угодно. С деньгами, жалко, такого нет, потому что они не от Бога, а от самого нехорошего черта.

Все-таки решил. Когда в следующий раз официантка подошла к столику, наплевал на то, что благословения нет, схватил за худую ягодицу, притянул к себе.

Мишка стояла перед входом в «Черту» – полуподвальное помещение, спрятанное, как и «Стулья», в недрах мрачной подворотни.

На этом сходства между пространствами заканчивались. В «Черте» было светло и шумно – все столики в единственном зале были заняты, а возле барной стойки собралась очередь. Мишка огляделась и заметила возле стены невысокий Танин силуэт. Таня стояла рядом со столом, за которым сидели пять или шесть молодых людей.

Мишка пробилась к столику и тихо встала рядом. Таня, не замечая Мишку, что-то говорила обритой наголо девушке, в которой Мишка с трудом узнала одну из других участниц старого расследования – Танину одноклассницу Ану. Мишка видела всех этих людей в самый сложный период их жизни и теперь с удовольствием обнаружила, что им, кажется, удалось выбраться в светлое будущее. Ана и Таня улыбались. Слева мелькали какие-то незнакомые, но приветливые лица.

– Мишка! – воскликнула Таня, и над столом воцарилась тишина. Все смотрели на Мишку.

– Привет, – сказала Мишка. Таня обняла ее и долго не отпускала.

– Привет. – Ана протянула Мишке руку.

– Это Глеб, это Вера. – Таня указала на парня и девушку, сидевших с ними за столом. – Глеб – мой одноклассник, а Вера – подруга подруг из Питера.

– Очень приятно, – сказал Глеб, пожимая Мишкину руку. – Я много о вас слышал.

– Вера, – сказала девушка. – А вы Мишка.

– Мы, кажется, слишком много про тебя рассказывали, – сказала Ана. – Вот Вера стесняется.

Девушка залилась краской, а Таня осуждающе посмотрела на Ану:

– Ана!

– Садись, – сказала Ана, вставая и указывая Мишке на свой стул.

– А ты? – спросила Мишка.

– Я к бару. Кому что? – сказала Ана. Она вытянула над столом руку и уже секунду спустя пробивалась к стойке, сжимая в кулаке несколько сотенных бумажек. Мишка с удивлением смотрела на ее голый затылок.

– А ты не видела? – спросила Таня. – Это она еще в июле стала стричься.

– Ежик, – сказал Глеб. Таня хмыкнула. Мишка обратила внимание на то, как покрасневшая Вера встревоженно повела вздернутым носом. Она смотрела на всех немного испуганно, и Мишка осторожно пододвинулась к ней.

– Ты здесь новенькая? – спросила она тихо.

– Угу, – сказала Вера. Мишка хотела спросить у нее что-нибудь еще, но Вера прикусила губу, и Мишка поняла, что от нее чего-то ждут остальные Танины друзья.

– Расскажи, как у тебя дела, – попросила Таня. Все взгляды устремились на нее, подтверждая Мишкино опасение, что все только и ждали того, чтобы спросить о ее работе.

– Учусь, работаю, – сказала Мишка. Тут уже рассмеялись все.

– И мы, и мы, – сказал Глеб.

За столом повисла некомфортная тишина, и Мишка подумала, что они, наверное, и сами не до конца понимают, чего хотят. Вместо того, чтобы вчитываться в намеренья знакомых, Мишка проанализировала ситуацию за столом.

– Вы что-то празднуете? – спросила она.

– А то! – сказала Таня. – Глеб теперь настоящий писатель.

– Не надо. – Глеб прикрыл лицо, будто смущаясь. – Пока не настоящий.

– У него вышла книжка, – сказала Таня. – «Исповедь твоей матери».

– О чем? – спросила Мишка.

– О нас, – сказала Таня. – Ты там тоже есть.

– В каком смысле? – спросила Мишка. Она внезапно почувствовала страх, похожий на Верин.

– Она шутит, – сказал Глеб. – Просто там есть плюшевый мишка, который занимается расследованиями.

– Спасибо, – сказала Мишка.

– Прости. – Глеб посерьезнел. – Там ничего обидного!

– Верю, – сказала Мишка. Все снова рассмеялись.

Мишка откинулась на стуле и на мгновение закрыла глаза. Рядом тихо и нервно дышала Вера. Таня сквозь смех объясняла Глебу, что ему теперь придется просить у Мишки прощения.

– Только что были первые чтения, – сказала, подходя, Ана. – Мы с них сюда и пришли.

– Понятно. – Мишка невольно улыбнулась. Лица вокруг были счастливые и светлые.

– Пустите, – попросила Ана. Она поставила на стол несколько стаканов с пивом, встала рядом с Мишкой, положила руку на плечо Тане.

– Мишка – вас так можно называть? – спросил Глеб.

– Можно, – сказала Мишка.

– Мне Таня рассказывала про вашу работу, – сказал Глеб. – Это очень круто.

– Что? – спросила Мишка.

Ана взяла со стола стакан, сунула его в руку Мишке:

– Бери.

– Я не платила, – сказала Мишка.

– Ничего, – сказала Ана. – Держи.

Вскоре Мишка уже рассказывала Глебу о деле похищенных картин. Она опускала все имена, не упомянула даже о том, что среди украденного был автограф Весценцева, но Глеб все равно слушал затаив дыхание. Когда Мишка добралась до описания ареста, оказалось, что за столом уже никто не разговаривает и все сгрудились вокруг Мишки. Даже Вера, кажется, расслабилась.

– А где сейчас картины? – спросила Таня.

– Не могу сказать, – пожала плечами Мишка, хотя точно знала, что два полотна выставлены в Третьяковке. Таня и Ана принялись гадать, чьи картины вернула Мишка. Иногда звучали правильные ответы.

– Я за пивом, – в который раз сказала Ана. Она забрала со стола пустые стаканы и направилась к барной стойке.

– Они скоро закрываются, – посмотрев на экран телефона, заметила Таня.

– Идем гулять. – Глеб махнул в сторону дверей.

– Мишка, пойдешь с нами? – спросила Таня.

– А пиво? – Мишка раскраснелась и боялась, что если она выйдет на улицу, то все то счастье, которое она успела почувствовать за последние полтора часа, рассеется в ночном воздухе.

– Выпьем и пойдем, – сказал Глеб. Ана вернулась, и у Мишки в руке снова оказался стакан с пивом, третий или четвертый за вечер. Бар медленно плыл куда-то в сторону, лица смешались, лампочки под потолком сияли ярко-ярко.

– Вы все такие красивые, – сказала Вера, когда они оказались на улице. Она говорила тихо, так, что услышала только Мишка.

– Куда идем? – спросила Ана.

– К Гоголевскому, – сказал Глеб. Мишка заметила, что Ана, Глеб и Таня держатся за руки, но не удивилась и тоже протянула Глебу руку. Он сжал ее ладонь, засмеялся. Мишка почувствовала легкое прикосновение, обернулась и увидела Веру, которая отдернула руку.

– Не бойся, – сказала Мишка, стараясь следить за заплетающимся языком. Она взяла Веру за руку. Вокруг ярко горели фонари. Ана и Таня вырвались вперед, Глеб отстал и что-то читал в телефоне, стоя на самом краю тротуара.

– Глеб? – позвала Таня.

– Я иду! – Глеб остался далеко позади. Мишка с удивлением заметила, что дома вокруг сменились деревьями, – они спустились в подземный переход, поднялись по плохо освещенной лестнице и оказались посреди Тверской.

Таня и Ана о чем-то спорили. Глеб шел молча, только иногда поднимая взгляд на Мишку и улыбаясь. Вера крепко держалась за Мишкину руку, будто боясь, что ее забудут посередине улицы.

Мишка почти этого не заметила, потому что внимательно смотрела себе под ноги. Плитка сделалась совсем неровной и все норовила поймать углом носок Мишкиного ботинка.

– Все хорошо? – спросила Вера.

– Да. – Мишка подпрыгнула, чтобы не споткнуться об очередную трещину. – Просто плитка дурацкая.

– Мне тоже не нравится, – сказала Вера. Она взяла Мишку за локоть, и как-то так вышло, что дальше они пошли вдвоем, отделившись от остальных. Ана и Таня кружились в странном танце далеко впереди, Глеб покачивался следом, иногда замирая под фонарями, будто восковая фигура.

– Я люблю Москву, – сказала Мишка.

– И я, – сказала Вера. – Только я еще здесь ничего не знаю.

– Тебе нравится в Питере? – спросила Мишка.

– Дом, все такое, – сказала Вера.

– Я никогда не была в Питере, – сказала Мишка.

– Ни разу? – спросила Вера. – Тебе бы понравилось.

Мишка хотела сказать, что Вера ее совсем не знает, но почему-то не стала этого делать. Может быть, подумала она, ей и вправду понравится в Питере.

Уже возле «Кропоткинской» Мишка спросила:

– Ты хочешь снять у меня комнату?

– Хочу, – сказала Вера. – Только не могу платить много.

Они остановились перед светофором. Вскоре из темноты появился Глеб, а за ним подтянулись и Ана с Таней – а ведь Мишке только что казалось, что они были впереди.

– Метро уже закрыто, – констатировал Глеб. – «Яндекс»?

– Мы тоже поедем, – сказала Ана.

В ночи замелькали экраны телефонов.

– Ты тоже поедешь? – спросила Мишка.

– Наверное, – сказала Вера. – А ты – нет?

– Я бы, может, прошлась до «Китай-города», – сказала Мишка.

– Одна? Ночью? – удивился Глеб.

– Тут везде полицейские, – сказала Мишка.

– Сейчас бы жить в России и не бояться полицейских, – сказал Глеб.

– Я с тобой, – сказала Вера, беря Мишку за руку. – Пошли.

На светофоре загорелся зеленый свет.

– Пока, – сказал Глеб.

– Рада, что ты к нам присоединилась, – сказала Таня. – Пока, Вер.

– Пока-пока, – сказала Ана.

Мишка помахала им рукой, потянула Веру через улицу, боясь, что та передумает.

– Пока! – крикнула Вера. Она рассмеялась и поспешила за Мишкой.

Глава седьмая

– Грех. – Вершик снова прижал подушку к лицу сестры, подержал, отпустил. Пока есть шанс, что с Соней захочет снова поговорить детективка, нельзя было оставлять на сестре синяки. Приходилось довольствоваться тем, что в детстве называли «духотой».

– Грех, – повторял Вершик снова и снова, зажимая сестре рот. Ее широко открытые глаза мешали ему сосредоточиться на наказании, и он прикрыл их ладонью.

Глупая, вместо того чтобы принять таблетку и лечь, поехала в центр, встречалась с детективкой, наверняка наговорила ей не того. Так еще и при свидетелях. Все-таки колодца ей было не избежать, это ясно. Вершик уже думал дальше. Если она из колодца выползет живая, что с ней делать? Так оставлять нельзя, не в себе сестра. И вряд ли колодец ее вылечит. Тут он укорил себя за неверие. Сколько раз уже колодец спасал других, сколько раз перерождал. Сам Вершик в колодце бывал дважды и знал: это страшно, нехорошо, но в конце концов очень нужно. Каждой душе нужно такое очищение. Ведь смысл колодца не в мучении, а в милосердии, которое человек ощущает, когда ему позволяют вернуться к жизни. Вот она, воля Божья. Вот она, свобода. Вершик знал, что недостаточно силен в Вере, чтобы, как другие, самому запираться в колодец, но знал также и то, что придет к такому. Еще не сейчас, еще не сегодня, но однажды. Однажды он войдет в колодец сам, по своей воле, и ощутит всеблагую Власть и душой, и телом.

Утро пятницы началось с телефонного звонка. Мишка увидела время – одиннадцать часов дня – и вскочила, принялась лихорадочно одеваться. До прихода гостей оставалось всего семь часов, а бабушка всегда начинала готовиться за десять. Телефон снова зазвонил, и Мишка бросила на пол шорты, потянулась за телефоном.

– Алло? – спросила в трубку.

– Мишка? Это Миша, я что, тебя разбудил? – раздался в трубке голос дяди Миши.

– Нет, что вы, – сказала Мишка.

– Меня на «ты», Мишка, пожалуйста, – сказал дядя Миша. – Я хотел узнать, хочешь ли ты, чтобы Шура приехала к тебе пораньше и помогла с подготовкой вечера?

– Я справлюсь, – сказала Мишка, надеясь в душе, что он спросит еще раз.

– Давай она подъедет к четырем? – спросил дядя Миша.

– Хорошо, – сказала Мишка.

– Тебе продукты нужно купить, у тебя деньги есть? – спросил дядя Миша.

– Есть, – сказала Мишка.

– Ладно, – сказал дядя Миша. – Давай, я тебя вечером увижу.

Мишка попрощалась и бросила телефон на кровать.

За несколько часов она привела квартиру в порядок, накрыла стол в гостиной и созвонилась с Шурой, которая уговорила ее заказать готовую еду, пироги, вместо того чтобы готовить все самой. Конечно, бабушка бы не стала так делать, но Мишка решила, что гости ее простят. Бабушкин список продуктов вообще не содержал ничего, кроме закусок. Видимо, бабушка и сама понимала, что приготовить ужин на десять человек у Мишки не выйдет.

Шура влетела в квартиру в четыре ноль пять. Ей совсем недавно исполнилось двадцать лет, но рядом с Мишкой она казалась совсем взрослой. Мишка с удовлетворением отметила, что одета Шура хоть и модно, но не слишком ярко, – на семейном ужине она всегда оказывалась в центре споров о молодежи и нравственности, которых Мишке хотелось избежать любой ценой.

Шура быстро распаковала пакеты с хлебом и фруктами, принесенные Мишкой из магазина, и принялась нарезать хлеб, на ходу рассказывая о своих приготовлениях к четвертому курсу. Шура училась в Вышке на факультете «комедии».

Мысли Мишки были заняты Осой и расследованием, а до поступления в университет ей еще предстояло целый год отучиться в школе, поэтому она слушала Шуру не очень внимательно. Нужно было снова встретиться со всеми свидетелями и расспросить их подробнее о Катиной жизни.

Без пятнадцати шесть Мишке написала Вера, с которой они перед самым расставанием возле станции метро «Лубянка» обменялись телефонами.

«Как ты?» – написала Вера.

«Хорошо», – ответила Мишка. Это была правда: на кухне шумела вода – Шура мыла фрукты; стол в гостиной был накрыт; курьер принес пироги в половину шестого, и Мишка, после недолгих размышлений, поставила квадратные коробки под стол, откуда теперь доносился приятный аромат.

«И я хорошо. Только проснулась поздно», – написала Вера. Мишка не знала, что на это ответить, поэтому промолчала.

Полчаса спустя квартиру было не узнать. Только что комнаты казались пустыми и просторными, Шура и Мишка перемещались по ним, словно привидения, переставляя тарелки и столовые приборы, открывая окна. Занавески весело колыхались на ветру. Как только в квартиру вошел дядя Миша, в комнатах стало жарко, а воздух будто потяжелел, повис на коже.

– Мишка! – Голос дяди Миши, который в телефоне всегда звучал приглушенно, в жизни разносился по комнатам, словно ураган. Дверь дяде Мише открыла Шура, и Мишке пришлось бежать из кухни ему навстречу.

– Мишка! – Дядя Миша взял ее за плечи, встряхнул. – Как же выросла!

Мишка не пыталась высвободиться и не стала говорить, что в последний раз они виделись всего месяц назад. Дядя Миша, настоящий художник, почти не воспринимал течение времени.

За спиной у Миши нерешительно топтались его третья жена Катенька и младшая дочь – Мариша. В свои тринадцать лет Мариша уже была выше Мишки на целую голову.

– Пап, отпусти ее, – попросила Шура. – И дай пройти.

Дядя Миша посторонился, виновато развел руками.

– Привет, – сказала Катенька Мишке. Они тоже обнялись. Мариша кивнула, быстро сбросила ботинки и прошла на кухню. Шура поспешила за ней, а Мишка осталась наедине с дядей Мишей и Катенькой.

– Как хорошо, что ты решила всех собрать, – начал дядя Миша, приготовившийся, судя по отведенной в сторону руке, произнести речь, но тут снова затрещал дверной звонок. Катенька взяла Мишу за руку и повела его в гостиную, а Мишка пошла открывать.

На лестничной площадке стоял дядя Сережа. В руках у него был букет белых роз, который он тут же вручил Мишке.

– Спасибо, – сказала Мишка, пропуская дядю Сережу в квартиру. Он осторожно похлопал ее по плечу и, разувшись, пошел в гостиную. Мишка закрыла дверь, да так и осталась стоять посреди прихожей с букетом в руках. Из ступора ее вывел очередной звонок. Из-за двери раздался голос дяди Саши:

– Мишка, пускай нас!

Мишка открыла дверь, ожидая увидеть дядю Сашу и двух его сыновей, Пашу и Лешу, но дядя Саша был один.

– Здравствуйте, – сказала Мишка.

– Привет, Мишка, привет, – сказал дядя Саша. – Я, как видишь, без младшего состава.

– Что-то случилось? – спросила Шура, которая, оказалось, стояла у Мишки за спиной.

– Приболели, но, – дядя Саша сделал загадочное лицо, – я не один.

Мишка приготовилась знакомиться с новой Сашиной жертвой, но все оказалось гораздо хуже. С шелестом и хрустом из-за двери показалась женщина средних лет, веселая и жутко разукрашенная – кроме ярко-красной помады, на ее лице выделялись кружки белил и неестественно черные черви бровей. На женщине было летнее платье, изрисованное странными узорами и случайными закорючками, в которых при близком рассмотрении угадывались черты арабских букв.

– Мишенька, – протянула женщина, разводя руки в стороны. Дядя Саша быстро обнял Мишку и прошел вглубь квартиры, утягивая за собой Шуру, оставив Мишку наедине с женщиной.

– Здравствуйте, – сказала Мишка. Она с ужасом смотрела на женщину, которая удивленно разглядывала собственные пальцы.

– Мишенька, что такое? – спросила женщина. Она сделала шаг вперед и чуть не споткнулась о порог. Мишку обдало коньячными парами.

– Я вас не приглашала, – сказала Мишка.

– Саша! – Женщина повысила голос. – Саша, вернись!

На шум из гостиной выглянул дядя Сережа. Он увидел Мишку, окаменевшую с букетом в руках, и женщину в дверном проеме. Такого Мишка прежде никогда не видела – все лицо дяди задергалось, как будто он взялся рукой за высоковольтный провод. Потом он подошел, встал рядом с Мишкой и сказал строго:

– Нехорошо приходить в гости без предупреждения.

– Меня Саша привез, он такой галантный, – сказала женщина. – Он сказал, что меня позвали. Саша!

Наконец из гостиной появился дядя Саша. Он выглядел виновато.

– Что ты делаешь? – спросил его Сережа.

– Сереж, она очень хотела приехать повидать дочь, – сказал Саша. Он весь сжался и припал к стене, будто пытаясь слиться с обоями. – Они же почти не видятся.

– Очень редко, – сказала женщина. Она сделала еще один шаг в сторону Мишки и оперлась о стенной шкаф.

– Я не хочу, чтобы она здесь была, – тихо сказала Мишка.

– Не смей так говорить о своей матери. – Женщина подняла руки к лицу, как будто собираясь заплакать. – Я так хотела тебя увидеть…

Голоса в гостиной стали тише, и в коридор выглянул дядя Миша. Моментально оценив обстановку, он толкнул дядю Сашу, который уже, кажется, готовился упасть замертво, и поспешил к женщине.

– Мария, что вы здесь делаете? – спросил он, кладя руку Мишке на плечо.

– Я приехала повидать дочь, – сказала Мария, гордо выпрямившись. Почти сразу ей пришлось снова согнуться и сглотнуть. Мишка поняла, что мать может в любой момент вырвать.

– Мишка, иди на кухню, – сказал дядя Миша, отпуская ее плечо и подходя к Марии. – Помоги Шуре с ужином.

На кухне Мишка поставила цветы в вазу на подоконнике и достала телефон, прочитала новое сообщение от Веры: «Как там семейная встреча?».

Мишка даже не помнила, что рассказала ей о своих планах на вечер. Сперва она хотела соврать, потому что привыкла с детства такие дела не обсуждать с людьми вне семьи, но, когда на кухню вошел дядя Сережа и, судя по его лицу, приготовился что-то объяснять, Мишка забила на воспитание.

«Все очень плохо», – написала она Вере.

– Мы ее успокоили, – сказал дядя Сережа. – Но они уговорили меня ее оставить. Вы же правда давно не виделись.

– Я не хочу ее видеть, – сказала Мишка.

– Всего несколько часов, – сказал дядя Сережа. – А потом она уйдет. И Саша обязательно перед тобой извинится.

Телефон завибрировал, и Мишка указала дяде Сереже на дверь:

– Я сейчас приду.

Мишка понимала, что сделать с Марией ничего нельзя. Матери всегда удавалось влиять даже на полицейского брата, что уж говорить о Саше и Мише, никогда не отличавшихся большой крепостью духа. Мишка вздохнула, проговорила тихо, так, чтобы не слышала стоявшая у раковины Шура:

Господи, укрепи.

«Что случилось?» – написала Вера.

«Пришли люди, которых не звали, – ответила Мишка. Из гостиной доносились приглушенные голоса. – И я не знаю, что делать, я не хочу их видеть».

«Хочешь поговорить по телефону?» – спросила Вера.

«А что ты делаешь?» – Мишка посмотрела на дверь в гостиную. Кажется, там все было в порядке.

«Ничего. Шатаюсь по центру», – ответила Вера.

«Я не хочу тебя грузить», – написала Мишка. Телефон завибрировал звонком.

– Алло. – Мишка поднесла телефон к уху, поворачиваясь так, чтобы видеть Шурину спину.

– Привет. – Вера звучала весело.

– Привет, как ты? – спросила Мишка. Она никогда не разговаривала по телефону ни с кем, кроме родственников и свидетелей преступлений.

– Хорошо, только жалею, что мы так про квартиру и не договорились, – сказала Вера.

– Я тоже жалею, – сказала Мишка. В гостиной стрельнуло пробкой от шампанского.

– Что у тебя там происходит? – спросила Вера.

– Пришла моя мама, – сказала Мишка после паузы. – Я ее давно не видела.

– А что не так? – спросила Вера. Шура не оборачивалась, но Мишка чувствовала, что она все внимательно слушает.

– Прости, я пойду, наверное.

– Пиши, – сказала Вера. Она не повесила трубку, и несколько секунд Мишка слушала ее дыхание. – Пока, – сказала она наконец, и в трубке раздались гудки.

– Мишка, тебя все ждут. – В кухню заглянул дядя Саша.

– Я сейчас, – сказала Мишка.

Когда Мишка вышла в гостиную, за столом обсуждали фильм «Весна». Мишка его так и не посмотрела, потому что одной ходить в кино не хотелось, а больше было не с кем. Арт говорил, что это что-то про восьмидесятые и Свердловский рок-клуб.

– Мне Саша показал, – сказала Мария. – Но я этого не понимаю, все же было не так, я помню. Я была на одном из первых концертов «Нау», и там все было не так, все было свежее.

– Маша, тебе было лет восемь, – сказал дядя Сережа.

– Я так не думаю, – сказала Мария. – Я в этом не уверена.

– Мишка! – воскликнул дядя Миша. – А я как раз хотел сказать тост. – Держи. – Он протянул Мишке бокал с шампанским, подтолкнул ее к стулу слева от себя. Мишка оказалась напротив Марии, которая притихла и стала внимательно вглядываться в собственную пустую тарелку.

Дядя Миша встал и поднял перед собой бокал.

– Я хочу сказать, что очень рад, что подрастающее поколение… – Он посмотрел поочередно на Мишку и Маришу, потом перевел взгляд на только вошедшую Шуру. – Не забывает нас и не забывает про семейные обязанности. Шурочка уже в этом учебном году выпустится из университета. Мариша пойдет первого сентября в восьмой класс, а Мишка… – Дядя Миша замолчал, вспоминая Мишкины достижения. – Мишка теперь уже самый настоящий детектив!

Мишка заметила, что на глаза у Марии навернулись слезы. Мать всегда легко плакала, и было уже понятно, что сегодня слез не избежать.

– Только сегодня мне говорил один мой старый ученик, что Мишка помогает ему разобраться с возможным… – Дядя Миша смотрел куда-то вдаль и явно собирался пуститься в подробности.

– Давайте выпьем, – предложил дядя Сережа.

– Конечно, – сказал дядя Саша. Над столом зазвенели бокалы.

– Моя Мишенька, – сказала Мария, пытаясь перегнуться через стол, чтобы дотянуться до Мишки. Дядя Сережа удержал ее за плечо.

– А я не рассказала вам, как мы съездили в Лондон, – сказала Катенька, и разговор за столом перетек в безопасное русло.

Дядя Миша нагнулся к Мишке, шепнул:

– Мне Арт Псков сказал, что ты там уж что-то слишком резко всех допрашиваешь. Помягче с ними, это же человеки искусства.

– Я не знаю, о чем вы, – сказала Мишка.

– Отстань ты от парня, он хороший, вряд ли что-то сделал, – сказал дядя Миша.

– Не трогай Мишку, – попросил дядя Сережа, внимательно прислушивавшийся к их разговору.

– Хорошо, хорошо. Просто, Мишка, коней попридержи, – сказал дядя Миша.

– Я вас услышала, – сказала Мишка. Она поставила свой бокал на стол и чуть отодвинулась от дяди Миши. Арт переступил все возможные границы, решив, что может повлиять на нее через семью. С ним Мишке предстоял серьезный разговор.

Вершик улыбнулся и похлопал ладонью по столу.

– Скажи мне, что ты сделал?

– Все как ты просил. – Арт скрестил руки на груди. – Мишка оставит вас в покое.

На Вершика он смотрел осоловело, потому что за пять минут до этого успел юзнуть и теперь никак не мог сконцентрироваться на расплывающейся фигуре дилера.

– Давай я тебе все обрисую, – сказал Вершик. – Как оно будет. Если Мишка еще раз кому-то из нас напишет, для тебя мирская жизнь закончится, причем нехорошим образом. Что-нибудь такое, кровавое.

– А что мы нюхали? – спросил Арт, у которого перед глазами вдруг распустилась красная роза.

– А я не нюхал, – сказал Вершик. – Я на пол смахнул. И Соня тоже. Так?

– Так. – Соня, стоявшая за спиной у Арта, положила руки ему на плечи. Арт почувствовал, что ледяные пальцы тянут его куда-то вниз. Комната медленно сжималась в черную точку.

– Сейчас ты немножко посмотришь на то, как выглядит ад, понимаешь? – донеслось до Арта из пустоты. – А на той стороне мы тебя встретим.

– Мишенька, иди ко мне, – сказала вдруг Мария, когда все пироги уже были съедены.

– Иди к маме, Мишка, – подтолкнул Мишку дядя Миша.

– Иди! – сказал дядя Саша, который от шампанского покраснел и теперь нагибался над столом, пытаясь подцепить вилкой соленый огурец.

– Сиди, Мишка, – сказал дядя Сережа. Он поднялся из-за стола и подошел к Марии, чтобы что-то сказать ей на ухо. Та насупилась. Мишка заметила, что Катенька косится на дядю Мишу и пытается подать ему какие-то знаки. Мариша сидела, отрешенно глядя в тарелку, а Шура, явно впервые выпившая в присутствии взрослых, смеялась над какой-то шуткой дяди Саши.

– Это моя дочь! – сказала вдруг Мария, вставая. Она покачнулась, оперлась о дядю Сережу, попыталась обойти стол. – В моей квартире.

– Маша, перестань, – попросил дядя Сережа.

– Ты уедешь, и что она будет делать? – спросила Мария. Она махнула рукой и опрокинула полупустую бутылку шампанского. По ковру тут же расползлось бледное пятно.

– Вы уезжаете? – спросила Мишка. Она вспомнила, что бабушка говорила, что у дяди Сережи есть какие-то важные новости.

– Я хотел потом сказать. – Дядя Сережа посмотрел в сторону. – Перевожусь в Питер, повышение.

Мария огибала стол. Мишка сидела ни жива ни мертва, глядя, как мама совершает это кругосветное путешествие. Мария опрокинула еще одну бутылку, пустую, и наконец оказалась рядом с Мишкой.

– Почему ты меня не любишь? – спросила она, пытаясь поднять Мишку со стула.

– Маша! – Дядя Сережа бросился к сестре. Мария занесла руку, будто собираясь дать Мишке пощечину, и вдруг разрыдалась, упала на пол, схватила ножку Мишкиного стула.

– Маша, встань сейчас же! – сказал дядя Сережа, хлопая по плечу дядю Мишу, застывшего с бокалом в руке. Вдруг все за столом задвигались – Шура побежала на кухню, Катенька бросилась к дяде Саше. Мишка тоже встала, но смотрела не на мать, а на Маришу, которая вскочила из-за стола и часто-часто дышала. В коридоре взорвался дверной звонок, и в гостиной тут же сделалось очень тихо.

Мишка бросилась в прихожую, на ходу указывая Катеньке на Маришу. Девочка молча открывала и закрывала рот. Звонок замолчал. Мишка открыла дверь и тут же захлопнула ее, потому что на лестничной клетке стоял Борис Александрович – последний человек, которого ей хотелось видеть в этот момент.

– Мишка, пожалуйста, открой, – позвал Борис Александрович. Мишка отошла к стене и закрыла глаза.

– Мишка, я по срочному делу, – опять позвал Борис Александрович. В коридор вышел дядя Сережа. Он прошел к двери, открыл ее и встал, скрестив руки на груди. Мишка увидела Бориса Александровича, который почему-то прижимал к груди портфель. Глаза у него были красные и испуганные.

– Что случилось? – спросил дядя Сережа.

– Мама умерла, – сказал Борис Александрович. Его скулы дрогнули, портфель выпал из рук. – Полтора часа назад.

– Нет, – сказала Мишка и тут же повторила громче, чтобы все услышали: – Нет!

– Мишка, – сказал Борис Александрович, – Мишка.

Но Мишка не собиралась его слушать.

– Вон! – крикнула она. Еле хватило сил дойти до дверей гостиной и крикнуть снова: – Вон!!! ВСЕ ВОН!

– Ты что… – начал дядя Саша, но увидел Мишкино выражение лица и замолчал. В коридоре произошло какое-то движение – краем глаза Мишка заметила, что дядя Сережа не пускает Бориса Александровича в квартиру.

– Пожалуйста, все уходите, – сказала Мишка тише. Это подействовало. Дядя Саша поднял с пола Марию, которая тряслась и что-то бормотала. Катенька, прижимавшая к груди Маришу, потащила ее к дверям. Мишка отошла в сторону и дождалась, пока все гости покинут квартиру. Только дядя Сережа задержался в коридоре.

– Мишка, – сказал он, – тебе нельзя оставаться одной. Ты еще маленькая, и тебе сейчас будет очень плохо.

– Сейчас всем будет очень плохо, – сказала Мишка. – Уйдите, пожалуйста.

– Мишка, я не могу оставить тебя одну. – Дядя Сережа виновато развел руками.

– Можете. Я вызову кого-то из друзей. Пожалуйста, уходите. – Мишка оперлась о косяк, достала из кармана телефон.

– Мишка… – Дядя Сережа стоял в нерешительности. – Я не могу оставить тебя одну.

– Уходите. – Мишка собралась. – Пожалуйста. Я буду писать. Я скажу, если мне что-то нужно, только, пожалуйста, уйдите. Мне нужно остаться одной.

– Ты еще маленькая. – Дядя Сережа отступил назад и теперь стоял за порогом.

– Я уже взрослая, – сказала Мишка. – Вы сами так не раз говорили.

– Сейчас плохое время, чтобы быть взрослой, – сказал дядя Сережа. – Сейчас тебе нужна твоя семья.

– Нет. – Мишка шагнула к двери и сказала: – Уберите руку, или я прищемлю вам пальцы.

Дядя Сережа медленно убрал руку с косяка. Мишка рывком захлопнула дверь, заперлась и медленно, пытаясь вдохнуть, сползла на пол.

Соня смотрела на извивающегося на полу Артема с любопытством. Ей редко приходилось видеть людей, принявших Двоицу, со стороны, потому что она обыкновенно ложилась рядом с ними. Процесс это был сложный, любые прикосновения или действия с телом могли отразиться в сознании кошмаром. Обычно, закинувшись, человек ложился в кровать. Артема же Вершик оставил на полу, на холодной плитке. Ему хотелось, чтобы художник запомнил этот вечер на всю оставшуюся жизнь.

Соне полагалось следить за Артемом, пока Вершик не вернется, и иногда поливать тело водой. Это должно было сделать переживания еще ярче.

Графин Соня давно поставила на стол, мучить Артема ей не хотелось. Вместо этого она пыталась понять по его движениям, что ему видится.

Дурак, надо было сбежать куда-нибудь. А вместо этого сам пришел, по первому зову. Наверное, надеялся, что ему все объяснят и окажется, что бояться нечего. Зря. Соня хорошо понимала, что обращается в первую очередь к самой себе. Артем в это мгновение ничего не слышал. Конечно, Соне было не плевать на Артема, потому что плевать на людей, даже из мира, было нельзя. К тому же вскоре ей самой предстояло жить в мире, а значит, надо было привыкать к обычным, ненастоящим, нехорошим чувствам. Вот только оставалась пара дел перед исходом в мир. Прощения у Бога Соня уже попросила. Теперь пора было попросить прощения у близких.

Телефон в кармане повибрировал, успокоился. Мишка сжалась в комок и попыталась заснуть, просто чтобы больше не думать. Из гостиной пахнуло шампанским и чем-то сладким.

Господи, успокой мысли и укроти страдание, дай передышку. Дай телу отдых, дай отдых вечной душе, дай отдых мне всей, целиком. Чтобы не болела голова, чтобы сердце перестало биться так часто и чтобы кожа перестала ходить мурашками. Выключи телефон.

Мишка задремала, закрыв лицо руками, и даже во сне чувствовала, как резко работает сердце и как на пол капают слезы. Пальцы сжимали виски, будто пытаясь вырвать глаза из черепа. Где-то совсем рядом раздался звон. Мишка сжалась сильнее, попыталась втянуть ноги, прячась от нестерпимого холода.

– Господи, прости меня, прости, прости, прости, – зашептала Мишка. Звон усилился. Завибрировал телефон. – Прости, прости, прости. – Мишка перекатилась по полу, попыталась заткнуть уши, спрятаться. Кто-то звонил в дверь снизу, с улицы. – Прости, прости… – Мишка попыталась подняться, упала, ударилась головой об пол и так и осталась лежать. – Прости… – В голове что-то разорвалось, и Мишка перестала слышать звон. Ее собственное дыхание будто растворилось. Если кто-то все еще звонил в дверь, Мишка больше этого не слышала – она снова впала в забытье.

Ее разбудила тишина. Не было дыхания. Не было стука сердца. Не было звона в ушах. Мишка поднялась с пола, подошла к двери, увидела мигающий значок возле трубки домофона.

– Кто там? – спросила Мишка. На той стороне что-то ответили. – Вас не слышно, – сказала Мишка. От злости она даже стукнула кулаком по стене. – Вас не слышно!

– Это Нина, – прошуршал домофон. – Нина Суворова, пожалуйста, пустите.

– Что? Сколько сейчас времени? – Мишка огляделась, увидела себя в зеркале, дернулась отвернуться.

– Пожалуйста, мне нужно с вами поговорить, – сказала Нина.

– Завтра, – сказала Мишка, чувствуя, что скоро снова упадет на пол.

– Нет. Прямо сейчас. – Нинин голос задрожал. – Я вам все расскажу, только пустите.

– Что расскажете? – спросила Мишка. Она все еще не понимала, с кем говорит.

– Про телефон, – сказала Нина, и Мишка вдруг поняла, что та сильно пьяна.

– Уходите, – сказала Мишка. – Я не буду с вами разговаривать.

– Пожа… – Нинин голос оборвался на середине слова. Из трубки донесся хрип, за которым последовали гудки.

Мишка бросила трубку, подошла к зеркалу, не узнала себя. Словно во сне она прошла в ванную, включила воду. Десять минут спустя она уже умылась и спускалась по лестнице, потому что ни о чем, кроме странного разговора, думать все равно не получалось. У двери с домофоном Мишка замерла, прислушиваясь. Снаружи не донеслось ни звука. Осторожно, готовясь отпрыгнуть в любой момент, Мишка нажала на кнопку в стене и открыла дверь.

На улице было темно, но подход к подъезду был освещен одиноким фонарем. На земле, сбоку, лежала какая-то черная куча. Мишка сделала осторожный шаг и увидела залитое кровью лицо Нины Суворовой. Почти сразу слева метнулась тень, но Мишка дернула на себя дверь, и что-то железное ударилось о створку, с противным звоном отскочило в темноту. Мишка рванулась вверх по лестнице, перепрыгивая ступеньки. Слезы на щеках совсем высохли, сердце выпрыгивало из груди. Мишка вкатилась в квартиру, захлопнула за собой дверь, повернула замок два раза до упора. Пора было звонить дяде Сереже.

Перед смертью Нина ничего не видела. Она все сделала правильно, как сказал Рим: если ей есть что рассказать, то нужно пойти к этой Мишке и все ей выложить.

Вот только адреса у Нины не было. И она решила ничего не говорить, а потом напилась и передумала. Подумаешь, брала телефон, ничего больше она не делала. Написала Арту, соврала, что Ивану нужен адрес Мишки, чтобы дать одному чуваку, который может пробить ее по полицейским базам данных. Арт прислал адрес. И откуда только он его знал?

Нина лежала под фонарем. Вокруг что-то шумело и переливалось. Наверное, это вершиковские ангелы приехали, чтобы забрать ее в рай. Если бы она была жива, то рассмеялась бы.

Мишка, уже давшая показания сначала прибывшему патрульному, а потом повторившая их дяде Сереже, сидела на кухне и пила молочный улун, уныло разглядывая выключенный экран телефона.

Дважды, пока она лежала на полу в прихожей, кто-то пытался до нее дозвониться. Мишка подозревала, что это была Нина, но для уверенности нужно было связаться с кем-то из ее друзей. Именно эту проблему Мишка и пыталась решить. Еще вчера она бы не задумываясь написала Арту, но он был единственным, кто знал, где живет Мишка. И убийца знал. Хотя теоретически он мог следить за Ниной и убить ее, поняв, куда она пришла. Подслушал разговор по домофону. Только почему тогда дождался Мишку, а не бросился бежать? Хотя это было ясно. Поняв, что Нина встречается с Мишкой, убийца испугался, что они уже успели поговорить, и решил убить обеих. И все же Мишке казалось, что убийца не следил за Ниной, а ждал ее у подъезда. Или как минимум знал, к чьему дому они идут. Ведь Нина не назвала ее по имени – это теперь Мишка вспомнила точно. Убийца не мог узнать, кто слушает на другом конце, и тем не менее остался ждать. Он был хорошо подготовлен – взял с собой нож, а Нине дал поговорить по домофону, хотя мог бы убить ее еще раньше. «Видимо, – решила Мишка, – хотел и меня выманить. Надеялся, что я пущу Нину внутрь». И пустила бы, если бы не смерть Екатерины Наумовны.

И все начиналось по новой, потому что Мишкин адрес знал только Арт. В него в роли убийцы Мишке верилось с трудом. Вряд ли Арт решил сказать о расследовании дяде Мише накануне убийства. Ведь теперь он обязательно будет подозреваемым – человек, который дал понять, что Мишка его раздражает. Оставалось всего два варианта: Арт сообщил кому-то Мишкин адрес или преступнику удалось за ней проследить. Второе проверить было невозможно, поэтому Мишка взялась за первое. Хотела написать Арту, но посмотрела на время – три часа ночи – и решила позвонить.

Арт не отвечал. Мишка настрочила ему сообщение в Лабиринте: «Это Мишка. Срочно приезжай ко мне. Прямо сейчас, без разговоров».

По квартире сновали полицейские – Мишка вынесла в гостиную чайник, предложила чаю. Дядя Сережа устало посмотрел на нее, спросил:

– Спать пойти не хочешь?

Мишка покачала головой.

– Тогда садись и рассказывай, что ты расследуешь. – Дядя Сережа подтолкнул к Мишке стул. Она села, поморщилась на еду, которая так и стояла на столе. На ковре темнело пятно от шампанского.

– Хорошо, – сказала Мишка. – Я все расскажу.

Она в подробностях описала все свое расследование – встречи со свидетелями, поход в «Стулья». Уже в самом конце Мишка сказала:

– Прямо сейчас я поеду к Соне и проведу у нее обыск.

– А если там Ваня или, как его, Вершик? И тебя там же и положат? – спросил дядя Сережа. – Нет, я тебя не пущу.

– Тогда едем со мной. Если там кто-то из них – тут же и допросите, а если их нет – отправитесь домой, а я проведу обыск, – сказала Мишка. Дяде Сереже, как представителю правоохранительных органов, было бы сложно проводить обыск без ордера. Мишка предположила, что Софья скорее разрешит осматривать квартиру ей, чем полицейскому.

– Мишка, я с тобой не поеду. Я хочу, чтобы ты понимала: пока никакого дела по Кате не будет. Улик никаких нет, а показания твоих наркоманов не в счет, – сказал дядя Сережа.

Мишка поняла: он оставляет ей Катино дело именно потому, что оно касается наркотиков.

– Пускать я тебя не хочу, – продолжил дядя Сережа, – но знаю, что остановить тебя нельзя. Когда приедешь к Софье, скажи ей, что находишься на постоянной связи с полицией и что я в курсе, где ты. Ты знаешь их адрес?

Глава восьмая

Вершик смотрел на мигалки и молился. Бог его, Христос, не оставил. Сразу сказал, что́ нужно делать и чего опасаться. Теперь за каждым перемещением детективки будут следить. Нужно было как можно скорее убрать из квартиры Арта.

– Алло? – Соня подняла трубку после первого звонка.

– Скоро к тебе кто-нибудь приедет, – сказал Вершик. – Дай бог, чтобы одна детективка. Возможно – полиция. Без ордера никого не пускай. Арта нужно вывести на улицу, заказать ему такси, посадить внутрь и отправить куда-нибудь в центр. Водителю скажешь, что он перебрал.

На такие случаи в квартире был свободный телефон. Заказывать такси с Сониного аппарата было бы глупо.

– Хорошо, – сказала Соня. – Я попробую его разбудить, может, проснется.

– Это было бы идеально. – Вершик еще раз посмотрел на полицейские машины. Он стоял в тени соседнего дома, и увидеть его они не могли. – С Богом.

– Кто там? – раздался голос из-за двери.

– Мишка, – сказала Мишка.

– Что случилось? – спросил тот же голос, теперь настороженно.

– Открой, пожалуйста, – сказала Мишка. – Мне нужно с тобой поговорить.

– Как ты узнала этот адрес? – спросил голос.

– От друга, – сказала Мишка.

– Кто с тобой? – спросил голос. Мишка уже его узнала, это была Оса.

Что-то зашуршало – кажется, Осе пришло в голову посмотреть в глазок.

– Я одна, – сказала Мишка. – Но полиция знает, где я.

– Что тебе нужно? – спросила Оса.

– Мне нужно с тобой поговорить. Иван и Вершик здесь? – Мишка была уверена, что если Оса причастна к убийству, то ее сообщника или сообщников в квартире уже нет. Если бы Оса сама зарезала Нину, вряд ли она стала бы подходить к двери.

– Нет, – сказала Оса. – Что случилось?

– Кто-то убил Нину, – сказала Мишка.

– Нет, – сказала Оса. – Нет…

– Мне нужно с тобой поговорить, – повторила Мишка.

– Нет!

– Открой, пожалуйста. – Мишка положила на дверь ладонь, будто пытаясь надавить на стоящую с той стороны девушку. – Это срочно.

Зашуршала цепочка, и дверь распахнулась.

Мишке открылся вид на маленькую прихожую, за которой виднелась неубранная спальня. Оса в белой ночнушке с черными рукавами переступила с ноги на ногу.

– Ты одна? – спросила Мишка. Оса кивнула.

Мишка заперла дверь на цепочку и сказала:

– Я собираюсь обыскать квартиру.

– Зачем? – спросила Оса.

– Затем, что, возможно, здесь живет убийца, – сказала Мишка. – Ты будешь ходить передо мной, понятно?

Оса сказала:

– Я не хочу обыск. Ты не имеешь права.

– У тебя нет выбора. Или я, или полиция, – сказала Мишка. – И лучше я, потому что, если где-то здесь у тебя есть наркотики, полиции с ними лучше не попадаться.

Оса дернулась.

– Хорошо, – сказала она. – Только не разбей ничего.

Мишка огляделась. Две комнаты, большая и маленькая, соединенные предбанником с входной дверью. Маленькая комната напомнила Мишке пенал – пол вокруг незастеленной кровати был завален одеждой, а на стенах красовались стилизованные под ранний социализм плакаты. Над кроватью висела маленькая икона в золотой оправе.

Большая комната, квадратная, была относительно чистой, только в углу валялась груда книг. Видимо, раньше они лежали стопками. Здесь тоже была кровать, но меньше и убранная пледом. Из мебели, кроме кровати, в комнате были узкий шкаф для одежды и стол с вращающимся стулом. В стене напротив большого окна, под которым стояла кровать, было две двери. Одна вела на кухню, а другая – в совмещенный санузел, с него Мишка и начала обыск.

Сперва она осмотрела раковину и зеркало. На полочке рядом с раковиной обнаружились четыре зубные щетки, тюбик пасты и косметичка. Косметичку Мишка вывернула наизнанку – ножницы для ногтей, пилочка, несколько пластырей, два тюбика клубничной помады. В кармашке обнаружились предметы первой необходимости: тампоны и пакетик с таблетками. Мишка поставила косметичку на место, взялась за зеркало, осторожно сняла его со стены. Ничего.

Встала на колени, заглянула за унитаз, открыла бачок, пошарила в воде. Ящик с шампунями, который стоял под раковиной, Мишка обыскала особенно тщательно. Встряхнула все бутылки, банки и тюбики, приоткрыла, понюхала.

Обыск шел медленно, потому что все время приходилось следить за Осой. Та вела себя спокойно, следовала за Мишкой по пятам. Конечно, если она заранее знала о том, что к ней заявится полиция, то легко могла успеть убрать любые улики, но Мишка и не искала улик. Она просто хотела что-нибудь понять про хозяев квартиры.

Все стены простучала так, на всякий случай. В душе отвернула насадку, включила воду. Вроде бы все было на месте. Мишка на мгновение замерла перед зеркалом, вздохнула и вышла из ванной.

– Хочешь кофе? – спросила Оса. Глаза у нее были красные – кажется, она успела поплакать, пока Мишка перебирала ванную.

– Давай, – сказала Мишка. Глаза слипались.

Они вышли в большую комнату.

– Софья, а где кто спит? – спросила Мишка.

– Обычно мы здесь спим. Маленькая спальня – это Вершика, иногда там ночуют гости, тогда мы стелим Вершику на полу, – сказала Оса. – Можно я пойду на кухню?

– Можно, – сказала Мишка. Она на секунду задержалась у дверей, проследила за Соней. Та нажала кнопку на чайнике, достала из шкафа банку кофе. Пожалуй, ее можно было оставить одну.

Мишка прошла в маленькую комнату, стала рыться в одежде. У самой стены, под грудой мятых и явно несвежих рубашек, обнаружился черный браслет. Мишке даже не пришлось доставать телефон с фотографией – она была уверена, что именно он был на руке фотографа. Гладкий, блестящий, чуть гнущийся. Браслет Мишка спрятала в карман, одежду постаралась уложить на место.

Дальнейшие поиски ничего не дали: кроме одежды, в комнате нашлись только пачка презервативов и стопка нераспечатанных журналов «Позо/ер». Мишка пролистала журналы – не потому, что интересовалась интервью с Юлией Латыниной[15] и Дмитрием Быковым*, а на случай спрятанных документов, – но ничего не обнаружила.

– Кофе готов! – крикнула Оса. Мишка вернулась на кухню, села к столу. – Что-нибудь нашла? – спросила Оса.

– Пока нет, – сказала Мишка. Она внимательно следила за Осой, но та не дернулась, преспокойно поставила на стол дымящиеся чашки.

– Я включу музыку? – спросила Оса, доставая телефон.

– Прости, я об этом не подумала, – сказала Мишка. – Давай телефон мне.

Оса безразлично протянула ей мобильник.

– Просто предосторожности, – сказала Мишка. Она изобразила, будто отпивает кофе, и встала. – Не скучай.

В большой комнате Мишка сразу направилась к шкафу. Он стоял приоткрытый. Здесь тоже была свалена одежда, преимущественно женская. Под грудой футболок Мишка наткнулась на что-то металлическое. Раскидала одежду по полу, и оказалось, что на нижней полке шкафа стоит небольшой сейф.

– Софья, что это? – спросила Мишка. Из кухни показалась голова Осы.

– Это сейф, – сказала Оса. – Я там храню деньги.

– Открой, пожалуйста, – попросила Мишка.

– Не могу. – Оса вышла с кухни, подошла к шкафу. – Я не знаю код.

– А кто знает? – спросила Мишка.

– Никто, – сказала Оса. Она скрестила руки на груди, бросила: – Его Катя последней закрывала.

– А почему она не сказала тебе код? – спросила Мишка.

– Мы так договорились, – сказала Оса. – Потому что я бы все равно не запомнила, а если его где-то записать, то какой смысл?

– Там много денег? – спросила Мишка.

Оса покривилась:

– Много. Тысяч двести.

– Сколько? – Мишка посмотрела на Осу повнимательнее. – А почему ты раньше об этом не говорила?

– Думала, обойдется. Код я бы подобрала. – Оса развела руками. – Или отнесла бы в мастерскую.

– Кто знает о деньгах? – спросила Мишка.

– Я, Катя, Ваня, Вершик, – сказала Оса. – Но код знала только Катя.

– Почему я должна верить, что ты его не знаешь? – спросила Мишка.

– Не должна. – Оса махнула рукой. – Но выбора у тебя нет.

– А если я сейчас вызову полицию и они его вскроют? – спросила Мишка.

– Скажу, что Ванины или Вершика, – сказала Оса. – Да и не вызовешь ты. У них ордера нет.

– Хорошо, – отступила Мишка. – Возвращайся на кухню.

Оса хотела еще что-то сказать и даже сделала шаг к книжной куче, но передумала. Мишка проследила за ее мимолетным взглядом, подождала, пока хозяйка квартиры уйдет.

Книги в «библиотеке» на полу были подобраны совершенно случайно. Попадались и коллекционные издания, и с потрепанными бумажными обложками, явно подержанные. Мишка села на пол и стала по одной перебирать книги, страницу за страницей. Сразу же наткнулась на ящичек, стилизованный под томик Пушкина. Внутри оказалось восемь пакетиков с Двоицей.

Когда Мишка зевнула так, что комната на мгновение окрасилась радугой, ей на колени выпал сложенный листок разлинованной бумаги. Мишка с удивлением посмотрела на книгу, которую держала в руках, – сборник научно-фантастических рассказов, изданный в тысяча девятьсот девяносто первом году. Вкладки в книгах ей уже попадались – но это были или чеки, приспособленные под закладки, или истрепанные библиотечные карточки. Этот же листок был не похож на остальные – его покрывала мелкая скоропись. Мишка села ближе к окну, из которого уже очень ярко светило солнце, и принялась читать.

Милая,

Я надеюсь, что ты хорошо себя чувствуешь. Я знаю, что письма до Обители идут долго, – и радуюсь каждому твоему письму. Я очень скоро приеду, осталось чуть-чуть накопить, и я тебя заберу.

Ты пишешь, чтобы мы читали письма вместе с братом, но я боюсь, что он больше мне не доверяет, и поэтому прячу твои письма. Мне кажется, он боится, что я уеду. А я уеду обязательно, только накоплю денег. Больше здесь жить невозможно.

От нас ушла Катя – ты читала о ней в моем прошлом письме. Это очень плохо, потому что ей хотелось мне помочь. Впервые в моей жизни появился человек, кроме тебя, который желал мне добра от чистого сердца.

Мне очень жаль, что тебе пришлось сидеть в колодце. Пожалуйста, будь осторожнее. Расскажи, пожалуйста, как там Юлик и близнецы, ты давно о них не писала. Мне

Письмо обрывалось на полуслове. Мишка повернулась спиной к кухне, выхватила телефон и быстро сфотографировала листок. Сунула его обратно в книгу. Протерла глаза, встала. Нужно еще было перетряхнуть кровать и проверить пол и стены на наличие тайников.

Господи, открой мне глаза, развей туман.

Мишка опустилась на колени рядом с кроватью и стала прощупывать матрас.

Оса стояла возле раковины, мыла руки.

– Ну как? – спросила она, поворачиваясь.

– Пока ничего, – сказала Мишка. – Расскажи, пожалуйста, как и когда ушел Вершик.

– Вершик? – спросила Оса. – Его здесь сегодня не было. Ко мне заходил Ваня, но он ушел около полуночи. Мы смотрели кино. Он получил какое-то сообщение, тут же собрался и ушел, ничего не сказав.

– На чем вы смотрели кино? – спросила Мишка. Она не заметила в квартире телевизора.

– На ноуте. Он на кровати, под подушкой, – сказала Оса. Мишка кивнула, ноутбук она, конечно, нашла.

– А чей ноутбук? – спросила она.

– Мой. Могу разблокировать, но там ничего нет, – сказала Оса.

– Верю, – сказала Мишка. – Мне нужно, чтобы ты меня сейчас внимательно выслушала.

– Хорошо, – сказала Оса. Она села на стул и по-ученически наклонила голову. – Я тебя внимательно слушаю.

– Ты можешь мне ничего не объяснять, но я думаю, что ты понимаешь, что тебе угрожает опасность, – сказала Мишка. – И эта опасность исходит от кого-то из твоих близких друзей. Если бы я была на твоем месте, я бы заперлась в этой квартире и не выходила на улицу, пока преступник не будет найден. Еду можешь заказывать по интернету. Если тебе нужны деньги, я дам.

– Не нужны, – сказала Оса. – У меня есть на карте.

– Хорошо. Ты не хочешь мне говорить, что произошло, но я все равно узнаю. – Мишка принялась загибать пальцы. – Кто-то украл твой телефон. Его вернула в квартиру Нина, я почти в этом уверена. Она не стала говорить мне об этом, потому что испугалась, что я заподозрю ее в убийстве. И может быть, ее кто-то запугал. Этот же кто-то хотел послать тебе явный знак – фотография ничего для меня не значит, но она должна что-то значить для тебя, особенно теперь, когда ты протрезвела.

– Я не знаю, о чем ты, – сказала Оса. – И мне нечего тебе объяснять.

– Как скажешь, – пожала плечами Мишка. – Оставайся здесь, запрись, никого не пускай. Даже Рима.

– Не буду, – сказала Оса. – Мы с ним договаривались, что он не будет без предупреждения уезжать к Нине.

– Ты думаешь, что он уехал к Нине? – спросила Мишка.

– Это она ему написала. Я через плечо видела, – сказала Оса.

– Какие у них были отношения?

– Сложные. Иногда она его мучила, иногда он ее, – сказала Оса. Ее губы задрожали. – Но убивать ее не стоило. Не стоило.

– Все образуется, – сказала Мишка. – Я сейчас здесь осмотрюсь и уйду.

Оса промолчала.

Мишка подошла к раковине, стала по одному открывать ящики с тарелками и столовыми приборами.

– Ты думаешь, это Нина вернула мой телефон на место? – спросила Оса.

– Я не буду сейчас обсуждать свои предположения, – сказала Мишка.

– Просто, – сказала Оса, – может, Нина видела, что Ваня брал мой телефон? Он легко мог ее запугать.

Мишка промолчала. Ничего интересного на кухне найти не удалось. В прихожей Мишка вообще провела минут пять, потому что открывать и переворачивать там было особенно нечего.

– Последняя просьба, и я уйду, – сказала она, вернувшись в общую комнату. Бросила на кровать телефон Осы, сказала: – Я хочу тебя обыскать.

Оса быстро стянула с себя ночнушку и осталась в одних трусах. На груди у нее сверкнул серебряный крестик:

– Разглядывай.

Разглядывать ее Мишка не стала, отвела взгляд.

Арт выбрался из такси и шел по улице куда глаза глядят. Голова совершенно отказывалась проясняться, а руки и ноги болели, словно его всю ночь били. Если бы он мог оглядеться, то понял бы, что находится у самой «Ямы», но оглядеться Арт не мог. Глаза не слушались.

В кармане вибрировал телефон, но пальцы не справлялись его достать. Придется незнакомцу подождать. Арт повернул, будто бы по наитию ощутив, что впереди его ждут менты, и оказался в небольшом скверике. Здесь он подошел к стене и опустился на землю. От улицы его скрывал выступ дома, а значит, от мира Арт был защищен. Голова очень хотела спать, но он боялся, что снова окажется в адском колодце, поэтому боролся со сном. Достал из кармана зажигалку, поднес к руке, щелкнул. Волосы на запястье обуглились, зажигалка погасла и упала на землю.

Арт провалился в сон мгновенно и пробудился точно так же: будто моргнул. Вот только его закуток уже освещало солнце. В кармане снова вибрировал телефон.

– Что-то она знает. Наверное, про то, кто хотел бы заполучить деньги, – сказал Арт. Говорил он медленно и очень тихо, из чего Мишка сделала вывод, что всю ночь он пробухал. К телефону вот подошел только в девятом часу утра.

– Арт, – сказала Мишка, – мы с тобой не коллеги. Ты в этой истории в лучшем случае свидетель.

– В чем ты меня подозреваешь? – Арт будто и вправду обиделся.

– Пока только в глупости. Доедешь со мной до Китай-города, ответишь на пару вопросов и можешь катиться на все четыре стороны, – сказала Мишка.

– Хочу заметить, что я сотрудничаю со следствием, – сказал Арт. – Я, кстати, кажется, рядом с Китай-городом сейчас. Только вид неважный, тебе меня лучше сейчас не наблюдать.

– Перетерплю, – сказала Мишка. – Сейчас скажи, где и как Соня покупает наркотики.

– В «Стульях». У кого, я не знаю, – сказал Арт.

– Откуда ты знаешь про «Стулья»? – спросила Мишка.

– Это известная точка, а Соня там часто бывает. Сопоставил два и два, пошел купить сам, чтобы без посредников, – сказал Арт.

– И что случилось? – спросила Мишка.

– А ничего, – сказал Арт. – Я туда пришел. Побродил по залам, в комнаты заглянул, которые не заперты. Посидел за столиком. По мне вроде видно, что клиент, но никто не подошел.

– Ладно. – Мишка хотела посмотреть на Арта вживую. – Прибегай скорее, продолжишь показания. Давай к Дамбо.

Соня убирала квартиру. Утро у нее вышло нервным, потому что код от сейфа и вправду знала только Катя. Так было надо, чтобы Соня не могла воспользоваться деньгами. И чтобы у нее нельзя было на исповеди выпытать код. Вот только она не рассчитывала, что Катя умрет. В конце концов нашла выход. То есть, конечно, не сама. Попросила помощи у Христа. Тот подсказал.

Сразу после того, как детективка ушла, Соня вышла из дома и сняла в банкомате все, что оставалось на карточке. Почти тридцать тысяч рублей.

В квартире собрала для Вершика рюкзак, сложила в него одежду, ноутбук и деньги. Решила, что если она встретит Вершика с уже собранными вещами и конвертом с деньгами, то он не станет лезть в сейф, а сразу уйдет. Так и получилось. Еще он забрал свободный телефон и наказал Соне больше не выходить из дома, а ждать указаний. Соня слушала его, стоя спиной к стене, чтобы он не увидел нож, который она сжимала в руке.

Соня понимала, что брат может ее убить. Теперь ему было нечего бояться. Но Вершик договорил, прочитал молитву и ушел, хлопнув дверью. Соня осталась в квартире одна.

Мишка оглядела Арта с ног до головы: узкие белые брюки, футболка с глубоким вырезом – ничего необычного. Ну волосы взъерошены, а на футболке пятна, как будто он ночевал на улице.

– И что ты думаешь? – спросила Мишка.

– Пароль у них какой-то. Или пропуск. Надо этому хмырю у стойки показать, – сказал Арт. – Он явно не только менеджером работает.

– Это который? – спросила Мишка. – Себ?

– Ты его знаешь? – удивился Арт. – Может быть, Себ, не знаю.

– А что может служить паролем? – спросила Мишка. Ей было не очень комфортно разговаривать стоя на месте, но Арт явно еще не до конца проснулся и двигать его было опасно.

– Да что угодно. Карточка, монетка. Слово, фраза, картинка, – сказал Арт.

– Навроде татуировки у Вершика, – сказала Мишка.

– На шее которая? – спросил Арт. – Не, это слишком явное. Какой смысл в пароле, если его всем видно?

– А что это за татуировка? – спросила Мишка.

– Не знаю, – сказал Арт.

– Хорошо. Катя где жила? – спросила Мишка.

– С мамой. Я сам хотел тебе предложить – поехали к ней, – сказал Арт.

– А обычно ты такой занятой, – сказала Мишка. – Поехали.

– Я ей позвоню, договорюсь. Завтра утром сходим, – сказал Арт.

– Спасибо. – Мишка хлопнула Арта по плечу, для чего ей пришлось подняться на цыпочки. – Сработаемся.

– Ты сама сказала, что мы не коллеги, – заметил Арт. Мишка об этом помнила, просто за время разговора настроение у нее заметно улучшилось. Усталость отступила, горе растворилось в летнем воздухе. Мишка понимала, что это временно – просто следующая стадия недосыпа, эйфорический пофигизм.

– Ты сам как думаешь, кто Нину убил? – спросила Мишка. Вспомнила залитое кровью лицо, голос в трубке домофона, опустила голову и перекрестилась:

Упокой, Господи, душу рабы Твоей Нины.

– Не знаю. Ваня мог, – сказал Арт неуверенно. – За то, что она с Котей дружила.

– При чем здесь Котя? – спросила Мишка, которая совсем успела забыть про тихую Катину подругу.

– Здесь же все повязаны, – сказал Арт. – Котя дружила с Ниной. Познакомила ее с Соней, Ваней. Ваня стал встречаться с Ниной. Соня как бы была не против, Нина тоже. А Коте это все не нравилось, она все пыталась к Ване подкопаться, что он врет им обеим.

– А почему бы тогда он убил Нину, а не Котю? – спросила Мишка.

– А ты когда в последний раз Котю видела? Может, он и ее убил, – сказал Арт.

– Позвони ей, сейчас же! – сказала Мишка.

– Хорошо, хорошо. – Арт вытащил из кармана телефон.

– Алло? – Он показал Мишке большой палец. – Что? Не кричи на меня.

Мишка внимательно следила за лицом Арта. Сейчас ей было не так важно установить, жива Котя или нет, как до конца разобраться в том, можно ли доверять старому знакомому.

– Пожалуйста, успокойся. Я сейчас… – Арт посмотрел на Мишку. – Я скоро приеду, ты где?

– Что там случилось? – спросила Мишка, когда Арт наконец убрал телефон.

– Вершику ночью позвонил Ваня. Вершик убежал, оставил Котю одну и не вернулся, – сказал Арт. – У нее истерика. Ей Соня написала, что Нину убили, и теперь Котя уверена, что ее и Вершика убил Ваня.

– А у Вани были причины убивать Вершика? – спросила Мишка.

– Какие у буддиста могут быть причины? – спросил Арт. – Да мало ли что ему могло в голову прийти.

– Арт, соберись, пожалуйста, – попросила Мишка. – Мог он их обоих убить?

– Нет, – сказал Арт. – Нет.

– А Вершик? – спросила Мишка. – Вершик мог его убить?

– Наверное. – Арт хлопнул себя по щеке, широко открыл глаза. – Мишка, я умираю.

– Нет, Арт, пока не умирай, – сказала Мишка. – Подожди.

– Мне нужно спать, я с четверга дома не ночевал, – сказал Арт. – Что ты сейчас собираешься делать?

– У меня встреча. – Мишка посмотрела на телефон. – Через два часа.

– Отпусти меня, пожалуйста, – попросил Арт.

– Хорошо, только сначала позвони Ване и Вершику – может, кто-то из них подойдет, – сказала Мишка.

Пять минут спустя стало ясно, что оба не берут трубку. Мишка вздохнула:

– Свободен. Но все дела на сегодня-завтра советую отменить. И пиши мне, если куда-то поедешь.

– Хорошо, – сказал Арт. – Спасибо тебе.

– Не за что, – сказала Мишка. – Только у меня просьба.

– Да? – Арт уже хотел уйти, но остановился и оглянулся.

– Никогда больше не обсуждай мои расследования с моими родственниками, – сказала Мишка. – Никогда, понял?

Даша соврала Арту. Соврала, хотя обещала себе больше не врать. Если бы ей позвонила Мишка, Даша бы сказала ей правду. Сказала бы: дома ночью она была одна и только утром к ней пришел Вершик и попросил сказать, что виделся с ней ночью. Даже Арту она хотела сказать правду, но в последний момент вдруг передумала. Как заметил бы Вершик, нехорошо было врать, но еще «нехорошéе» было говорить правду, ведь, выбирая между Вершиком и Артом с этой его Мишкой, Даша однозначно выбирала Вершика. Он пришел к ней такой утренний, веселый. Сказал, что скоро они смогут жить вдвоем, вместе служить в одной Вере. Он уже столько раз это обещал, а тут наконец сказал, что все, что сегодня же съезжает от Сони и жить будет отдельно. Даша к нему прижалась, почувствовала теплый, домашний запах. И вот именно этот запах вспомнила, когда заговорила с Артом.

Начала врать и уже не могла остановиться. Потом, когда художник повесил трубку, упала на колени и стала молиться:

Христос, Господь Бог мой, на Твое милосердие уповаю, на сердце Твое тело свое отдаю и душу. Помоги и справи мое житие и исход из мира. Помоги рабу Твоему Вершику, помоги рабе Твоей Дарье завершить мирские дела и удалиться от мира.

Всхлипнула, думая о том, что Вершику, наверное, сейчас приходится несладко где-то в Москве, но потом утерла слезы, потому что вечером он обещал зайти.

Дома Мишка оказалась в половину первого и сразу же пошла в душ. Только под струями горячей воды она позволила себе на мгновение расслабиться и заплакать. Бабушка умерла.

«Если я умру, значит, Богу этого хочется», – говорила Екатерина Наумовна.

«Я не умру, пока я вам нужен», – сказал однажды Рамина Брамм своей партнерке, британке Ребекке Тортон.

– Зачем тебе ее захотелось? – спросила Мишка. Кафель на стене не ответил. – Она мне нужна, – сказала Мишка. – Она мне нужна.

Ударила кулаком по стене, чуть не поскользнулась.

– Прости, Господи, но Ты не прав. – Мишка постаралась взять себя в руки, заговорила увереннее: – У Тебя все есть, а у меня никого.

Бог не ответил. Мишка выбралась из душа, бросилась к зеркалу. Долго рассматривала свое лицо, поднесла к глазам запястье с крестиком, встряхнула. По ванной разнесся тихий звон – крестик бился о цепочку.

Из зеркала на Мишку уставилась испуганная маленькая девочка, которой никогда бы не пришло в голову пойти на заклание ни к каким воображаемым завоевателям. У девочки были большие карие глаза и темные всклокоченные волосы. Даже после душа они не желали улечься ровно. Мишка закрыла глаза руками, надавила.

– Господи, Сестра Твоя расторгла узы смерти и взошла на небеса, – сказала Мишка, – удостой усопшую Сестру Твою победы над смертью, чтобы она в покое…

Зарыдала, упала на колени, уперлась лбом в основание раковины. Не смогла дочесть даже и такую простую молитву.

– Дай мне сил, Господи, дай мне! – Мишка вся сжалась, зная, что скоро в груди разгорится праведный огонь. Бабушка всегда говорила, что, если не можешь справиться с чувствами, не можешь обуздать их, значит, нужно дать им волю. Не плакать, не кататься по полу, не корчиться, как вчера, а собраться с силами, бросить свои чувства на дело. Мишка зажмурилась, вздохнула и почувствовала, как бьется сердце, как стучит кровь в висках, как руки сами собой распрямляются. Скользнул по животу крестик, пятки коснулись пола. Мишка распрямилась, снова посмотрела в зеркало.

Глаза у девочки были красные, полные слез. Волосы всё так же топорщились. Но она больше не боялась идти в мир.

– Я за тебя помолюсь, – сказала Мишка. Голос все-таки дрогнул, и кончила она скороговоркой: – Я разберусь с убийствами и помолюсь. Долго.

Из ванной вышла уверенной походкой, набросила свой любимый халат, красный. Такой же носил в «Стальных кольцах» Рамина Брамм. Села за стол на кухне, стала набрасывать дальнейший план расследования. Вскоре пришлось встать, сходить за бумагой и ручкой, потому что мыслей было слишком много.

Взяв лист, Мишка нарисовала в верхнем левом углу круг, заштриховала. Написала имена подозреваемых. Имя Вершика обвела, подчеркнула. Рядом с листом положила телефон с открытой фотографией письма, найденного у Осы. Мишка так и не решила, относится ли оно к расследованию, но, поскольку в письме упоминались деньги, исключать его из списка улик было нельзя. Наконец достала черный браслет, внимательно осмотрела. Он был сделан из какого-то странного материала, похожего на резину, гнулся совсем немного и имел внутренние неровности – их Мишка чувствовала, проводя по поверхности браслета пальцем.

Минут десять Мишка крутила браслет в руках, поднесла к холодильнику – проверить, нет ли внутри магнита. Конечно, в нем мог быть и какой-то чип, но резать его пока не хотелось. Мишка отложила браслет и взялась за список подозреваемых. Предстояло проверить все алиби на время смерти Кати. Мишка взяла телефон, набрала номер Осы.

Час спустя, когда уже пора было выходить на встречу с Верой, Мишка вычеркнула из списка подозреваемых Осу. Она поговорила с тремя ее однокурсниками и двумя преподавателями. Толкнуть под поезд Катю Оса не могла. Ваня мог, у него алиби не было. Могли и Вершик с Котей, так как разговор с «Шоколадницей» ничего не прояснил. Девушка, с которой разговаривала Мишка, услышав, что звонят по полицейскому делу, позвала менеджера, он сказал, что обязательно опросит работавших в кафе в понедельник, но рассчитывать особенно не на что. Через арбатскую «Шоколадницу» за день проходило очень много народу, а камер у входа в кафе не было.

Мишка смотрела на список и крутила в руках браслет. Казалось, что еще секундочка – и что-то щелкнет, но после десятой минуты в голову так ничего и не пришло. Мишка задумчиво посмотрела на браслет, поднесла его к глазам. Понюхала улику, лизнула. Успела улыбнуться своей глупости и вдруг замерла, потому что вкус у браслета оказался неожиданный. Мишка провела по нему языком еще раз, теперь осторожнее. Во рту остался отчетливый вкус клубники. Мишка вскочила и бросилась в ванную, где на полочке над раковиной стояла корзинка с косметикой. Выбрала первую попавшуюся помаду – фиолетовую, – открыла тюбик и провела по браслету, осторожно, будто боясь его раздавить. На черной поверхности остался след. Провела еще раз, уже спокойнее и без особенных ожиданий, попыталась замкнуть помадный след так, чтобы весь браслет оказался измазан. Не вышло. В одном месте, кружочке не шире пятирублевой монеты, помада ложиться отказывалась. Мишка помыла браслет, надела его на руку и попыталась натереть помадой лишь тот отрезок, на котором проявлялся кружочек. Он проявился снова.

Мишка взяла из корзинки ватную палочку, макнула в струю воды, провела по браслету. На том месте, где проявлялся кружок, вода к браслету совсем не липла.

«Вот он, пропуск», – подумала Мишка. Тут же стала собираться для похода в «Стулья», но в последний момент вспомнила, что совсем скоро должна встретиться с Верой.

Мишка перекрестилась, убрала браслет и пошла одеваться.

Глава девятая

Адриан болел. Глупо вышло с официанткой. Она сперва молчала, но потом стала вырываться, ударила локтем в живот. Охранник в баре разглядел цепь на шее, полицию вызывать не стал, но попросил уйти. Другого бара поблизости не было, поэтому Адриан купил в круглосуточном магазине бутылку водки, спустился по проспекту к озеру, сел на камни и распил. Там же и уснул.

Утром его разбудил собачий лай. По пустынной улице бежала стая дворняг.

Голова раскалывалась, а тело было тяжелое, потное. Надо было пойти в квартиру, помыться, только там бы пришлось общаться с братьями, а видеть их Адриану не хотелось. Не нравились ему эти братья, нигде они не бывали, мира не видели. Лица у них были ласковые, глупые, как жестяные ведра. Адриан был воином, а эти, водители трансферов, трудились в мягком и нежном тылу, каждый месяц почти видели отца, и никаких сложных дел в их жизнях не было. Что они могли ему рассказать? А что он мог рассказать им? Как мог объяснить про свою московскую жизнь? Ничто уже не связывало Адриана с Обителью, слишком долго пробыл он в миру. Вот бы только получить благословение, а там уж найдется ему новый труд.

Встреча заняла не больше получаса, и Мишка сразу же сказала, что сдаст Вере комнату. Это решение созрело у нее в голове мгновенно – возможно, потому что очень хотелось почувствовать хоть какую-то власть над собственной жизнью. И потому что Вера ей очень нравилась.

Они успели обсудить плату и даже некоторые правила совместной жизни, а потом Мишка, сославшись на головную боль, предложила обсудить детали во вторник, оговоренный день въезда. Голова и вправду болела, но ушла Мишка не поэтому. Слишком шумели мысли – факты расследования путались с событиями из прошлой, детской жизни. Мишка почти не видела свою собеседницу, с трудом разбирала слова. Нужно было хотя бы пару часов поспать и еще немного поплакать. А еще было страшно, что Вера воспримет эту отрешенность как-то неправильно.

Дома Мишка хотела сразу забраться в кровать, но с неудовольствием обнаружила, что стол в гостиной все еще накрыт и над тарелками роятся мухи. Было совершенно неясно, как ей удалось не заметить этого утром.

Мишка взяла из кухни мусорный пакет, стала скидывать в него объедки. Потом перенесла в раковину тарелки, включила воду. Глаза слипались, руки дрожали. Мишка зашла в спальню, сбросила одежду, забралась под одеяло и мгновенно заснула.

Ей приснилась гостиная, в которой вместо книжных шкафов стояли стеллажи, заваленные газетами и заборными объявлениями. С черно-белых фотографий улыбались детские лица, угрюмо глядели офисные работники, кривились политики. С улицы за стеллажами доносились завывания зимней бури. Ветер бросал в притворенное окно пушистый снег. В камине, чуть выступавшем из стеллажей, трещало раскаленное полено.

Перед огнем стоял немолодой смуглый мужчина в китайском халате. Он грел руки и иногда оглядывался, будто ожидая Мишкиного появления. Мишка наблюдала за ним из неясного укрытия. Казалось, если приглядеться, то окажется, что и руки, и ноги Мишки на виду, но мужчина ее в упор не замечал и выжидательно тер друг о друга пальцы.

За Мишкиной спиной распахнулась дверь, и в комнату ворвался запах яблочного пирога. Мишка хотела обернуться, но не смогла, только знала, что по коридору, такому же странному, как и гостиная, к ней приближается высокая женщина в платье и платке. Женщина подняла руку, перекрестилась, указала на камин.

Рамина Брамм, которого Мишка уже узнала, покачал головой, указал на пустое кресло, еще мгновение назад походившее на невысокую тумбочку, заваленную газетными листами. Женщина поравнялась с Мишкой, даже задела ее краем платья, но Мишкин взгляд будто магнитом потащило по полкам. Мишка развернулась спиной к камину. Кажется, женщина села в кресло, и сразу же Мишка услышала ее голос – властный, веселый:

– Сядь, в ногах правды нет.

Рамина сел на пол, подоткнул халат под скрещенные ноги.

– Знаешь, в детстве мне казалось, что я никогда не умру, – сказала женщина. – А теперь это же кажется Мишке Мироновой.

Мишка хотела обернуться, сказать, что женщина ошибается, что Мишка готова умереть хоть сейчас и, наверное, уже умерла, но тело будто сковало стальными кольцами. Теми самыми стальными кольцами почтальона Жерара.

– Я не умер, – сказал Рамина. – Умерла женщина, которая писала обо мне книги. Я же навсегда остался на солнечной террасе венецианского отеля.

– Разве это не смерть? – спросила женщина. Мишка хотела крикнуть ей, что нет, что смерть – это страшно, а не солнечно, но губы не размыкались, липли. В голове сразу возникло видение: новость о смерти Эсфири Аир. Мишка успела испытать глубокую горечь утраты, прежде чем сообразила, что занимается самовнушением. Насколько она помнила, Эсфирь Аир, хоть и была не молода, до сих пор находилась в добром здравии.

– Может быть. – Рамина зевнул. – Простите, что-то я засыпаю. Много пью кофе.

– Спать не страшно, – сказала женщина, и Мишка тут же проснулась. Голова больше не болела. Сердце стучало в груди размеренно, будто зная, что скоро Мишка перетянет его бинтами.

Белые эластичные бинты Мишка хранила в нижнем ящике шкафа. Там же лежали юбки, платья, брюки – вся та одежда, которую Мишка надевала, только когда для расследования нужно было воплотиться в кого-то не похожего на Мишку Миронову.

Костюмы она стала использовать меньше года назад, когда расследовала похищение картин. Нужно было сходить на выставку в галерею, владелец Мишку знал, потому что сам же ее и нанял. К тому времени Мишка была уверена, что его обокрали собственные работники, которые могли ее видеть во время первых визитов, поэтому пришлось быстро обучаться искусству перевоплощения. Теперь же Мишка собиралась пойти в «Стулья», где уже успела показаться в своем обычном виде в четверг.

Поверх бинтов Мишка натянула такую же белую майку-алкоголичку, выровняла складки. Надела коричневые брюки и легкую куртку. Парик выбирала недолго – вспомнила светловолосого парня, друга странных девушек, и остановилась на крашенных серебром патлах. На косметику ушел целый час, за который девочка с растрепанными волосами в зеркале превратилась в угловатого паренька с косой челкой и недобритой верхней губой. Этой растительностью Мишка особенно гордилась. Примерила солнечные очки, поморщилась. Из-за маленького роста она походила на девятиклассника в костюме для дискотеки восьмидесятых. У Мишки были ботинки со специальной подошвой, но даже в них она еле дотягивала до ста шестидесяти пяти.

Она заменила куртку на черную кофту с капюшоном, надела контактные линзы с чуть суженными зрачками, чтобы собеседник все время пытался заглянуть в глаза. Прошлась по квартире сутулясь, руки спрятала в карманы, вышло неплохо. Поиграла голосом, остановилась на развязном и будто бы слегка прокуренном. Из того же ящика с одеждой достала пачку красного Marlboro, спрятала в карман. Надела черный браслет. Осталось принять важное решение – надевать ли крестик. Чуть подумав, Мишка сняла крестик с цепочки и перевесила его на другую, более тонкую и длинную. Посмотрелась в зеркало – крестик исчез под майкой, и понять, что висит на цепочке, стало невозможно.

Пора было ехать в «Стулья». Мишка еще раз прошлась по квартире, громко представляясь:

– Гоша, Гоша, Гоша. – Поиграла языком с «Г», поцокала: – Сергей, Серж, Стас. – Голос окреп, хрипота стала естественной. – Ге-оргий, Гриша, Гриша. – Остановилась на последнем. Потянулась, закрыла глаза.

Из квартиры Гриша вышел будто крадучись. Запер дверь, ключ бросил в карман. По лестнице поскакал, как каучуковый мячик, через ступеньку. На улице заозирался, будто в Москве в первый раз, достал телефон, сощурился, а пять минут спустя уже катился по эскалатору к китайгородской платформе.

В вагоне метро Гриша встал у дверей, прислонился к поручню. Из-под капюшона постреливал глазами на москвичей, ни на ком, правда, взгляд не задерживал. За тоннель до Чистых прудов успел и рекламу почитать: звали в институт на кафедру медиаменеджмента и в машинисты электропоезда, даже предлагали деньги. Гриша их запомнил, хотел записать даже телефон, но опомнился – двери уже начали закрываться. Схватился за створку, выскочил на станцию. К выходу пошел не спеша, считая шаги.

На улице достал сигарету, зажал в зубах, но не закурил. Проводил взглядом двух полицейских. Дождавшись зеленого света, пересек улицу, потом еще одну и оказался напротив подворотни, в которой темнела дверь «Стульев». Достал телефон посмотреть время. Было без пяти семь, небо уже начало темнеть.

В подворотню занырнул, сигарету в асфальт втоптал, взбежал по лестнице. За барной стойкой стоял какой-то кислый парень в черной футболке. На груди у него была прилеплена бумажка с надписью «Себ». Гриша Себу представился, попросил номерок, выразительно постучал по стойке браслетом.

– Проходи, – сказал Себ. – Комнату-то знаешь? А то я тебя раньше не видел.

– Проходили, – бросил Гриша.

В общем зале он задержался всего на пару секунд, хотел только оценить обстановочку. Обстановочка в зале была так себе – пара таких же кислых в черном у окна, три дамы с наколками, уткнувшиеся в телефоны, и девочка-подросток без сопровождения. Гриша дамам кивнул, прошел к своей потайной двери.

В коридорчике шаг замедлил, чтобы дыхание выровнять. Картинку с кружком погладил. Сначала хотел постучать, а потом решил, что была не была, убивать сразу не станут – распахнул дверь.

В комнате было пусто, только на полу, словно грибы, высились шляпки пуфиков. В конце коридора хлопнула дверь, и Гриша поскорее отошел к стене, чтобы, если что, быть со спины прикрытым.

В дверях комнаты показался парень со стойки, Себ. Он оглядел комнату, заметил Гришу, сказал:

– Нет твоих, сегодня не будет.

– А что ты сразу не сказал? – обиделся Гриша. – Небось теперь денег еще возьмешь за пребывание.

– Я с тобой поговорить хотел, – сказал Себ. – Надо было только стойку оставить Насте.

– А мы не знакомы, – сказал Гриша.

– И что? Все равно поговорить хочу. – Себ указал Грише на пуфики. – Посидим давай, за счет заведения.

– Если за счет, то говорить пожалуйста, – сказал Гриша. Он плюхнулся на пуфик, расставил ноги, словно водомерка.

– Вот смотри… – Себ сел рядом, протянул руку. – Ты же из Обители приехал?

– Откуда знаешь? – спросил Гриша. Брови его заиграли, будто Себ шутку пошутил.

– Я тебя раньше не видел – значит, новенький, – сказал Себ. – Я тут давно работаю, разобрался уже.

– Ничего не знаю, – сказал Гриша. – Всегда в Москве жил, район Новые Черемушки.

– Не хочешь – не говори, – сказал Себ. – Но я точно знаю, откуда ты. И что тут делать будешь. Бросай.

– С чего бы? – спросил Гриша. – Ты меня учить будешь?

– Это же вредно, ты ж не раз, наверное, видел, как людей накрывает, – сказал Себ. – А бросить можно и жить чистой жизнью.

– Сам, что ли, бросил? – спросил Гриша. Он недоверчиво прищурился, подался вперед.

– Смотри. – Себ показал Грише руку. На сгибе локтя у него была набита небольшая татуировка – шахматная доска размером с окурок. Только квадратики почти все были незаштрихованные.

– Видишь восемь черных? – сказал Себ. – Это значит, я уже шестнадцать месяцев чистый.

– Что же за система такая? – спросил Гриша. Ему это все было смешно.

– Моя собственная. Я, когда бросил, четыре месяца сам тух, а потом нашел ребят, которые тоже завязали, ну, мы вместе и сорганизовались. Уговариваем таких, как ты, бросать и бизнес, и наркоту, – сказал Себ. – И ты не пугайся, это бесплатно.

– Что, и татуха бесплатно? – спросил Гриша. – Где набивают?

– Есть мастер, наш, – сказал Себ. – У нас знаешь сколько разных людей бросило! Каждую неделю по паре человек.

– И что, все прям бросают? – спросил Гриша. Он будто вдруг пробудился ото сна, даже встать захотел. – Или это проверка такая? Я уже все прошел, меня не надо тестировать.

– Да что ты, какая проверка? – Себ растерялся. – Все вы с Двоицей такие, что ли?

– Э, а ты, что ли, наших уже окучиваешь? – спросил Гриша, подозрительно сощурившись.

– Что ты, что ты! Говорил только пару раз, – сказал Себ.

– С кем? – спросил Гриша.

– Не скажу, анонимность у нас, – сказал Себ. – Но тебе советую. И работу поможем найти, хорошую, не то что здесь.

– В порядке у меня все, – сказал Гриша.

– Ага, в порядке, а это что? – Себ указал на браслет. – Это к чему?

– Просто носить нравится, – сказал Гриша.

– У вас у всех такие, я же знаю. Чип там, что ли? – Себ покачал головой. – Помрешь же зазря.

– Не помру. Спасибо за совет, – сказал Гриша. – Я подумаю и вам перезвоню.

– Будем видеться, я здесь часто, – сказал Себ. – У тебя какой график? Раз в неделю будешь заглядывать?

– Как пойдет, – сказал Гриша. – Вот думал сегодня обговорить со старшим.

– Хорошо, но ты думай, думай, – сказал Себ. – Первый шаг – тату набить. Хочешь, дам адрес мастера? Ему просто скажешь, что от меня.

– А давай, – сказал Гриша. – Я себе все равно бить собирался. Древо жизни.

– Ну смотри. – Себ достал из кармана карточку, протянул Грише. – Бывай.

Когда Себ вышел из комнаты, Гриша долго сидел без движения, разглядывая карточку. Может, и вправду пора было бросать это все.

Сил больше ходить по комнате не было. Ведь уже сороковой час на ногах. Про то, что зайдет вечером, Вершик, конечно, соврал. Ну не мог он зайти к Коте – слишком боялся полицейской засады. Значит, оставалось выжидать и решать, что делать. Уже твердо решил одно: Соня свое отслужила. Отпускать в мир ее нельзя, а значит, пора придушить. Вот только все концы надо было обрубить за раз и начать с детективки. Если с ней разобраться, то остальное все будет просто. Только бы ее куда-нибудь без ментов выманить.

Вот над этим и думал. Сначала ходил кругами, потом сидел на полу. Прерывался, чтобы молиться, – сестра положила в рюкзак его любимую икону, образ святой Вероники. И наконец лег спать, зная, что все равно вскоре пробудится, потому что на свершение московских дел ему нужен был еще всего один день. Только бы Котя все как надо сделала. Сам он найти код от сейфа не мог.

Про то, что код от сейфа был только у Кати, Вершик, конечно, знал. Точнее, узнал от Адриана. Тот подслушал, как Соня в бреду бормотала. С этого же все и началось. Если бы Адриан не остался за сестрой присмотреть, не подслушал ее бредни, они бы и не узнали, что к сестре подобралась подлая змея Катя. Соню Вершик не винил – сам ведь в Кате нехорошее не разглядел. Адриан тоже ругаться не стал, сказал: «Вот твое испытание. Змею придуши, а Соню устраши, чтобы знала, куда искусители заводят».

Кто ж знал, что ошалелая Соня знаков не поймет, а бросится за помощью к детективке? В этом ее жесте читалась такая невинность, что Вершик, который собирался сестру прямо во время исповеди придушить, когда она про детективку сказала, простил ее, решил исправить, наставить. И вот, растянулось наставление. Ну да недолго осталось. Только бы деньги из сейфа забрать, а там уже все. Заканчивать пора.

На улице Гриша прошел по подворотне от «Стульев» вглубь двора, оказался в колодце. Встал у стены, так, чтобы не видно было, телефон достал. Арт ответил почти сразу:

– Алло?

– Арт, – Гриша расслабился, заговорил непривычно. – Ты до Вершика или Вани дозвонился?

– Нет, – сказал Арт. – Не подходят оба.

– Хорошо. Договорился с мамой Кати? – спросил Гриша.

– Да, она нас ждет завтра к десяти, – сказал Арт. – У тебя все в порядке?

– Да, а что? – Гриша насупился.

– Звучишь странно. Тогда завтра встречаемся? – спросил Арт.

– Да, как ее зовут? – спросил Гриша.

– Елена Васильевна, – сказал Арт. – Она живет на Профсоюзной.

– Смешно, – сказал Гриша. – Район Новые Черемушки мне знаком. Пиши, если появятся Ваня или Вершик.

– Хорошо, – сказал Арт. – Ты уверена, что все хорошо?

– Последний вопрос, – не удостоил его ответом Гриша. – Ты у Кати и Сони какие-нибудь татуировки видел?

– У Кати нет, не помню, – Арт помолчал. – У Сони…

– Ты ее видел недавно, может, что пластырем прикрыто? – подсказал Гриша. Он страшно жалел, что утром не осмотрел тело Сони на предмет татуировки. Ведь стоял перед голой девочкой, да не стал разглядывать.

– Был, был пластырь, – сказал Арт. – На локте, только, мне кажется, это не татуировка, а никотиновый. А что? Ты что-то узнала?

– Свидимся, – сказал Гриша и бросил трубку. Хотел идти к метро, но увидел в телефоне непрочитанные сообщения. Открыл, обнаружил, что с поздней ночи, оказывается, не замечал эсэмэски от дяди Сережи. И одна новая была, от Веры. Еще написала, уже утром, Шура. Шуру Гриша оставил на потом, дяде Сереже ответил коротко, по делу. Над Вериными сообщениями долго думал, наконец набрал: «Прости, что не отвечал, – дела».

Телефон отключил, поехал домой.

Глава десятая

Елена Васильевна смотрела на часы: минутная стрелка остановилась на пяти; стекло треснуло; маятник замер. Это оттого, что, когда полицейский позвонил сказать, что Катя упала под поезд, Елена Васильевна ударила по циферблату кулаком. По стеклу ударила, потом по деревянной перегородке – разбила механизм. Полицейский что-то сказал про морг, помолчал, повесил трубку. Гудки стучали в ухо.

Так было с Катиного детства. Катя что-нибудь вытворяла, врала – Елена Васильевна била стекло. В младшей школе Катя все время рассказывала небылицы, а потом Елене Васильевне на родительских собраниях приходилось объяснять напуганному классному руководителю, что дома у девочки нет крокодилов и диких собак, найденных на пустыре. Катю Елена Васильевна наказывала не очень строго – ставила на колени в угол или не давала ужина, пока дочь не извинится за свое вранье. Катя извинялась, а потом врала снова и снова.

Росла Катя, менялась – менялись и ее рассказы. Про отца, которого она совсем не помнила, Катя говорила, что он бизнесмен, олигарх, потом, когда чуть подросла, – что работает генеральным директором Ростелекома. Бабушка Кати, которая умерла за десять лет до ее рождения, а при жизни работала на заводе, превращалась то в актрису театра и кино Ирину Стрелецкую, то в писательницу Марину Васильеву. Катя обещала одноклассникам, что бабушка обязательно заглянет на капустник, подпишет книжки, сфотографируется со всеми. Капустник заканчивался, бабушка не появлялась, одноклассники забывали про Катино обещание. Елена Васильевна не забывала.

Она не могла понять, почему дочь все время врет. Может быть, ей не нравились тихая домашняя жизнь, мама учительница, двухкомнатная квартира в двадцати минутах ходьбы от станции метро «Новые Черемушки» и зажатая кухня с красным уголком возле холодильника. Может быть, потому что она прогневала Бога. В красном уголке на кухне стояла икона святой Екатерины Александрийской, доставшаяся Елене Васильевне от родителей. Сама Елена Васильевна в Бога давно не верила, но считала, что без Бога девочка вырастет злой и несчастной.

Так и вышло, потому что Бог не простил Елену Васильевну за ее неверие. Для Бога все ее причины (а причины у неверия были, и серьезные) означали, что Елена Васильевна не заслужила счастливой семейной жизни. Вместо покладистой, доброй Катеньки она вырастила свободолюбивую и жестокую Катю.

В восемнадцать лет Катя поступила в университет и почти перестала бывать дома. Елене Васильевне она говорила, что ночует у друзей, но мать дочери не верила. Знала, что девочка шляется по улицам ночью, чтобы не приходить домой, не выслушивать материнские наставления. А наставлений и рекомендаций у Елены Васильевны было много – и одежду она покупала Кате сама, и факультет сама выбрала. Катя учебой не особенно интересовалась, потому что хотела заниматься телевидением, а значит, об учебниках, уроках не думала совсем. По вечерам запиралась в комнате и смотрела в компьютере «семинары» и «лекции». Елена Васильевна подходила к Катиной двери, прислушивалась: чаще всего в комнате было тихо, потому что Катя надевала наушники. Иногда дочка говорила по телефону, и тут Елена Васильевна уходила на кухню, чтобы от души посмеяться над этими Катиными попытками изобразить личную жизнь. С Катей никто никогда не хотел дружить, в этом Елена Васильевна была уверена. Дочка была не особенно красивой, а за свою долгую и счастливую жизнь Елена Васильевна успела разобраться в том, что ищут в товарищах большинство людей. Слава богу, и вероятность того, что Катя принесет домой в подоле, была невелика – в постель никто такую не потащит. К тому же дружить с Катей было бы невозможно из-за ее отвратительного характера. Кроме постоянного вранья и идиотских ухмылок, от которых Елену Васильевну выворачивало разве что не наизнанку, Катя обладала плохим вкусом в искусстве и музыке и голосом, который сильно напоминал голос ее отца, – чуть ниже обычного, будто даже с хрипотцой. Это, конечно, было от сигарет и других наркотиков, которые Катя глотала ведрами.

За месяц до Катиной гибели жизнь в семье внезапно начала налаживаться. Во-первых, Елена Васильевна получила в раздувшейся от реформ школе заветное место завуча младших классов. Конечно, работа не в главном здании на Академической, а в новом, на Ленинском проспекте, но тем не менее подъем был существенный. Елена Васильевна стала лучше спать и реже ругалась на Катю, потому что силы уходили на работу. Во-вторых, Катя тоже переменилась: стала больше улыбаться и меньше пропадать из дому. То есть нет, она ночевала дома только раз или два в неделю, но зато иногда заходила днем, готовила матери ужин.

Елена Васильевна на эти перемены смотрела благосклонно, один раз даже спросила Катю, не появилось ли у нее молодого человека. Катя смущенно отвела глаза, отвечать не стала, но Елене Васильевне все и так сделалось ясно. Какой-то неудачник все же и на ее дочь нашелся. Осторожно, почти нежно Елена Васильевна прочитала дочери лекцию о мужской подлости. Катя сосредоточенно кивала, смотрела в пол. Елена Васильевна сказала, чтобы Катя не думала, что в дом можно принести ребенка. Катя и на это кивнула. Ее равнодушие Елена Васильевна приняла за покорность, которую так долго пыталась воспитать. Елена Васильевна могла наконец-то вздохнуть спокойно.

За день до своей смерти Катя ночевала дома, а утром приготовила матери завтрак. Елена Васильевна внимательно следила за ее перемещениями по квартире и не могла не заметить, что у дочки на локте появился пластырь.

– Что там у тебя? – Елена Васильевна указала на Катину руку.

Настроение у нее было хорошее, это Катя почувствовала сразу, поэтому решила сказать правду:

– Я себе татуировку сделала.

Катя отклеила пластырь и показала матери квадратик, разбитый на клетки. Елена Васильевна недоверчиво скривилась.

– И зачем это?

– Это шахматная доска, – сказала Катя. – Я буду каждый месяц закрашивать один квадратик, чтобы показать, что у меня все хорошо.

Елена Васильевна рассмеялась, спросила:

– Это тебя кто научил?

– Никто. – Катя заклеила татуировку и взялась за сковородку, на которой шипела яичница. – Сама захотела.

– Нет же самой что-то сделать. – Елена Васильевна перекатывала слова во рту, не уверенная еще, что сейчас будет ругаться. – Что ж это за лень такая, господи, что же это?

Катя промолчала, уже осознавая свою ошибку.

– Кто тебя надоумил, дура? – спросила Елена Васильевна. – Кто тебе это в голову подсунул? И не говори, что сама, ты сама ни до чего додуматься не можешь.

– Мам, не ругайся, – попросила Катя, но время, когда такое обращение могло повлиять на Елену Васильевну, давно прошло.

– Я на тебя не ругаюсь, Катенька. И помолчи, послушай лучше. – Елена Васильевна подняла со стола чашку, качнула запястьем к шкафу, будто прицеливаясь. – Тебе бы только кожу марать, идиотка! Это чтобы что, уколы прятать? Руку покажи!

Елена Васильевна схватила Катю за запястье, вывернула к себе. Пластырь хотела содрать, но Катя вырвалась, ударила по плите сковородкой.

– А ну… – Елена Васильевна поднялась со стула и теперь уже замахнулась чашкой. Катя оттолкнула ее и бросилась в коридор. Чашка с оглушительным треском ударилась о дверной косяк. – Стой, сволочь! – Елена Васильевна взяла со стола еще одну чашку, пошла за Катей, но в коридоре дочери уже не было. Хлопнула входная дверь, и больше живой Катю Елена Васильевна не видела.

Полицейский, тот, который позвонил про морг, был неприятный. Говорил с какой-то будто усмешкой, поэтому Елена Васильевна долго не хотела ему перезванивать. Когда через пару часов дома Катя не появилась, Елена Васильевна все-таки взяла телефон, позвонила.

Потом был морг. Елена Васильевна смотреть на дочь не стала, еще по дороге решила, что изуродованное тело нужно кремировать, а урну с прахом выбросить. Раньше была дочь, теперь нету.

Неделя пролетела незаметно. Елена Васильевна ни в чем не переменила своей жизни, только стала часто доставать с верхней полки бутылку коньяка, подаренную выпускниками пять лет назад. Коньяк пила не от расстройства, а от одиночества: в квартире все норовила хлопнуть, стукнуться о косяк входная дверь. Свет в коридоре мигал. В Катиной комнате трепались на стене плакаты. Елена Васильевна уже несколько лет порывалась их сорвать, а Катя не давала. И вот Кати нет – а плакаты висят. Елена Васильевна входила в комнату, вздыхала, глядя на пеструю стену, и оставляла бумажки висеть, ведь домой все равно звать было некого. Какая разница, что в комнате на стене какие-то музыкальные тряпки развеваются.

В субботу вечером начались странности. Сперва позвонил какой-то мальчик, представился Артемом, другом Кати, спросил, можно ли Елену Васильевну навестить. Елена Васильевна сперва собиралась отказать незнакомцу, но потом решила, что, раз человеку хочется о дочери поговорить, значит, можно будет узнать о Кате чего нового. Катина жизнь теперь казалась Елене Васильевне занятной историей, которую можно рассказать или послушать. Договорились, что Артем зайдет в воскресенье утром.

Потом вдруг, в тот же день, но вечером, зазвонили в дверь. Елена Васильевна уже успела две вечерние рюмки опрокинуть, решила не открывать. Навещать ее было некому. Но настырные гости не уходили – дзынь, дзынь, дзынь. Елена Васильевна вышла в коридор, в глазок посмотрела. На лестничной площадке стояла девушка с грустным лицом. Вся в черном, на шее платок, под ним блеснула цепочка с крестиком.

– Елена Васильевна, вы здесь? – тихо позвала девушка. «Ученица, видимо», – подумала Елена Васильевна. Это было странно, потому что к себе домой она никогда учеников не водила и адреса своего им не давала.

– Откройте, пожалуйста, – попросила девушка. Елена Васильевна разглядела у нее в руках какую-то коробку. Решила открыть.

Отперла дверь, но в квартиру девушку не пустила.

– Вы кто? – спросила и руки на груди свела, чтобы сразу показать строгость.

– Я Даша, подруга Кати, – сказала девушка. – Хотела к вам зайти, принести соболезнования. Мне очень жаль, что так вышло.

– Жаль. – Елена Васильевна недобро улыбнулась. – Вот только Катя ни о какой Даше мне не рассказывала.

Девушка смутилась:

– Она, наверное, меня Котей называла. Так говорят некоторые.

Про Котю Елена Васильевна слышала. Думала, правда, что это очередная Катина выдумка. И вот эта выдумка стояла на лестничной клетке.

– Проходите, – сказала Елена Васильевна. – Только ненадолго, я рано ложусь спать.

– Спасибо. – Девушка протянула Елене Васильевне коробку. – Это к чаю, Катя очень любила.

Елена Васильевна взяла коробку, вздохнула:

– Спасибо.

За чаем Даша немного оживилась. Елена Васильевна и сама почувствовала себя лучше. Вот ведь, оказывается, были у Кати нормальные друзья. Даша была не похожа на тех подростков, которых Елена Васильевна видела на работе. Слушала хорошую музыку, знала Агутина. Книги читала.

– Мы с Катей в прошлом году ездили в Питер, – рассказывала Даша. – Никому не сказали, просто взяли билеты и поехали на выходные.

– По клубам шататься? – спросила Елена Васильевна и даже сама на свою едкость удивилась.

– Да нет, в Эрмитаж. Всегда хотелось побывать, – сказала Даша.

– Странно это, – сказала Елена Васильевна. – Катя искусством не интересовалась. Стены все увешала какими-то мужиками волосатыми.

– А можно ее комнату посмотреть? – спросила Даша. – Я ведь здесь никогда не была.

– Пройдемте, – сказала Елена Васильевна. – Покажу.

В Катиной комнате на нее вдруг накатила усталость, на глаза навернулись слезы. Показалось вдруг, что Катя, ее Катя, была не такая, как в жизни, – не глупая, злая врунья, а вот как эта девочка – скромная, тихая. Даша стояла посередине комнаты, смотрела в стену невидящим взглядом.

– Я сейчас вернусь, – сказала Елена Васильевна.

Как только она вышла в коридор, Даша бросилась к стене. Сначала осмотрела все плакаты. Самый крайний, с улыбающимся Биллом Каулитцем, чуть отходил от стены. Даша провела по плакату рукой, приподняла левый нижний угол и увидела тетрадный лист, который кто-то приклеил к стене под плакатом. Лист был исписан от руки: телефонные номера и несколько паролей с соответствующими подписями: VK, TG, INST, gmail. В самом низу шесть цифр без текста: 6 5 4 7 3 2. Даша оглянулась на дверь, быстро протянула руку и оторвала от листка нижнюю половину, смяла и спрятала в карман. Плакат пригладила рукой.

– Елена Васильевна? – позвала Даша.

– Иду, – раздалось из коридора. – Простите, что-то я себя неважно чувствую.

Даша отошла в середину комнаты и стала снова смотреть на стену. Чуть похмурилась, потом криво улыбнулась. Наконец лицо снова стало непроницаемым. В дверном проеме возникла Елена Васильевна.

– Даша, я боюсь, вам пора. Спасибо, что зашли, – сказала она.

– Вы еще раз простите, что я так, без приглашения, – сказала Даша. – Я хотела позвонить, но у меня всю неделю в голове каша.

Елена Васильевна проводила гостью, заперла дверь и пошла на кухню – выпить. На столе стояла полупустая коробка из-под конфет «Душа» – та самая, принесенная Дашей. А Елена Васильевна и не знала, что Катя такие любит.

Рюмку спустя Елена Васильевна зевнула и пошла спать. Мысли в голове роились нехорошие: будто бы и Катю зря ругала, и скучала по ней теперь. Но утро вечера мудренее.

В воскресенье Елена Васильевна проснулась в хорошем настроении. Включила на кухне телевизор, поставила кофе.

– …В результате рейда были арестованы несколько подозреваемых. Оперативники изъяли более четырех килограммов синтетических наркотиков, которые подозреваемые собирались продавать «с рук», – сказала ведущая. Елена Васильевна хмыкнула, хотела переключить канал, но тут в коридоре прозвенел звонок.

В спину Елене Васильевне телевизор проговорил:

– Антикафе «Стулья» стало третьей по счету целью оперативников за этот август. Если в предыдущих случаях полиция опиралась на показания арестованных дилеров, то в случае со «Стульями» оперативники получили информацию о готовящейся встрече из анонимного заявления. Звонок поступил…

На лестничной клетке стояли двое. Высокий студент с неприятно светлыми волосами и низенькая девушка, которой можно было дать от силы лет шестнадцать.

– Кто там? – спросила Елена Васильевна.

– Артем, – сказал студент.

– Кто с вами? – Елена Васильевна недовольно щелкнула замком, дверь пока оставила закрытой.

– Это… Мира, – сказал Артем. – Она тоже знала Катю.

– Подождите секундочку. – Елена Васильевна вернулась на кухню, выключила телевизор. Выставила на стол три чашки и вчерашние конфеты. В коридоре еще минуту постояла перед дверью, наконец открыла.

– Здравствуйте. – Артем нерешительно кивнул. Выглядел он неопрятно и нервно озирался. Мира же походила на домашнюю девочку из – Елена Васильевна сразу это поняла – интеллигентной, но еврейской семьи.

– Елена Васильевна, – представилась Елена Васильевна Мире и отступила, пропуская гостей в квартиру. – Мира, я о вас никогда не слышала, – сказала она, когда гости уселись за кухонный стол.

– Мы совсем недавно познакомились, – сказала Мишка и грустно улыбнулась. Вышло это легко, потому что имя «Мира» напоминало ей о школе и несделанных уроках.

– А вы Артем, – Елена Васильевна повернулась к студенту, – чем занимаетесь?

– Математикой, – соврал Арт. – Учусь на четвертом курсе.

Елена Васильевна покачала головой:

– По вам не скажешь.

Арт улыбнулся, опустил взгляд.

– Что вы с Катей делали? – спросила Елена Васильевна. Она повернулась к Мишке.

– Мы познакомились в парке Горького, – сказала Мишка. – На книжном фестивале.

– Катя не особенно любила читать, – сказала Елена Васильевна. – И книг дома не держала.

– Мне она говорила, что любит книги… – Мишка запнулась. – Но вам, наверное, лучше знать.

– Я все же мать, – сказала Елена Васильевна. – Люди часто не знают, что происходит в жизни их друзей.

Мишка бросила взгляд на Арта, который порывался что-то сказать, и покачала головой:

– Катя про свои домашние дела почти не рассказывала.

– Неудивительно, – сказала Елена Васильевна, – Она и дома почти не бывала. Шаталась где-то.

– Она о вас всегда говорила с теплотой, – сказал Арт. – Гордилась, что вы работаете в школе.

Елена Васильевна не удостоила его взглядом, скрестила руки на груди.

– Она о моей работе ничего не знала.

– Очень грустно, – сказала Мишка. – Катя была такая жизнерадостная.

– Не со мной, – сказала Елена Васильевна. – В наушниках по квартире ходила, дверьми стучала, комната у нее мрачная. Кричала на меня, ругалась, когда я хотя бы проветрить ее хотела.

Мишка дернулась, Арт весь подобрался. Елена Васильевна и сама поняла, что говорит слишком резко, но ничего не могла с собой поделать.

– И говорила со мной, глотая слова, будто школьница.

– У нее был сложный характер, – сказала Мишка.

– Мозгов у нее не было, – сказала Елена Васильевна. – Была бы умная – была бы живая.

Она встала, прошла к плите. Арт совсем сжался.

– У Кати было много друзей, и они все по ней скучают, – сказала Мишка.

– Знаю, – сказала Елена Васильевна. – Вы и Даша еще, нет больше никого.

– Вам звонила Даша? – спросила Мишка.

– Заявилась вчера, без предупреждения. Навестить меня захотела, – сказала Елена Васильевна. Она все еще стояла у плиты, спиной к столу, поэтому Мишка позволила себе посмотреть на Арта и тревожно покачать головой. Конечно, Котя могла навестить Елену Васильевну и из дружеских чувств, но Мишке почему-то казалось, что это маловероятно. Скорее она хотела найти то же самое, что и Мишка с Артом, – код к сейфу.

Арт широко открыл глаза и беззвучно проговорил:

– Почему Котя?

Мишка и сама об этом думала. К Елене Васильевне, была уверена Мишка, должен был заявиться один из двух главных подозреваемых – Сенатор или Богомол. Сама Мишка склонялась скорее ко второму, потому что плохо представляла себе Сенатора, бросающегося на нее с ножом. Человек, который убил Нину, перемещался быстро и беззвучно, словно длинное и складное насекомое. Набросился, заколол до смерти, отскочил. И дружила Котя с Богомолом, а не с Сенатором, то есть могла сходить к Елене Васильевне по его просьбе.

Еще вечером Мишка решила, что один из двух подозреваемых уже мертв. Если убийства совершал Сенатор, то картинка выстраивалась такая: встретился с Катей в метро, сфотографировал ее, потом столкнул под поезд. Об этом как-то догадалась Нина, например знала, что он днем заходил в квартиру к Осе. Сенатор уговорил ее никому не рассказывать об увиденном, может быть, запугал или, наоборот, объяснил свои, пока еще неясные, мотивы. Когда Нина все-таки решила поговорить с Мишкой, Сенатор подстерег ее у подъезда и убил. Тут же попытался убить Мишку. Было непонятно, как в эту картинку вписывался Богомол. К тому же не хватало мотива. Если бы Сенатор пытался заполучить деньги из сейфа, то зачем было выкладывать фотографию со станции в инстаграм[16]?

Вторая версия выглядела более правдоподобно. Богомол повязан с Осой не романтическими отношениями, а через наркотики. Про Осу точно известно, что она работает дилером. Степень участия Богомола неясна, но татуировка у него на шее совпадает с рисунком на стене в «Стульях». Вряд ли это случайность. За несколько дней до своей смерти Катя сделала себе татуировку – шахматную доску на внутренней стороне локтя. Точно такую же сделала себе и Оса. Вечером субботы Мишка съездила на Шаболовскую и встретилась с тату-мастером, который сразу же опознал Осу и Катю по фотографии.

То есть Оса решила завязать с наркотиками. И вот здесь Мишка вспомнила про письмо, которое нашла при обыске у Осы.

– Душно, – сказала Елена Васильевна. – Я окно открою.

Она повернулась к столу. Лицо ее было серым, неживым.

– Может быть, вы могли бы нам показать Катину комнату? – осторожно спросил Арт.

Мишка думала, что их тотчас же выставят из квартиры, но Елена Васильевна пожала плечами:

– И вы туда же. Ну смотрите.

В Катиной комнате Мишке стало не по себе. Здесь жила девушка, с которой Мишка познакомилась посмертно. Арт постоял перед стеной с плакатами всего несколько секунд и, покачав головой, вышел в коридор. Ему, кажется, было хуже.

Елена Васильевна смотрела на стену строго и слепо. Она явно не замечала оттопыренный угол плаката Tokyo Hotel, который сразу бросился в глаза Мишке. Нужно было только, чтобы бывшая мать вышла из комнаты. Мишка посмотрела на Елену Васильевну, и грусть тут же сменилась на ярость. Эта женщина никогда не была матерью – во всех ее движениях читались ненависть и презрение к Кате. Презрение, потому что девочка как была неудачницей, так и осталась. Ненависть, потому что Елена Васильевна не могла простить Кате клеймо позора, которое теперь останется с ней на всю жизнь. Она всегда теперь будет той женщиной, у которой дочь упала под поезд.

Елена Васильевна посмотрела на Мишку, заметила вдруг у нее на запястье крестик, сказала:

– Ну вы уж за нее помолитесь. – Хорошо хоть не сплюнула.

Мишка кивнула, попросила:

– Можно я минуту одна побуду?

Не говоря ни слова, Елена Васильевна вышла в коридор. Подождав несколько секунд, Мишка медленно приблизилась к плакату, подняла угол и чуть не ударила кулаком о стену от разочарования. Котя нашла Катин тайный список паролей – у приклеенного под плакатом листка не хватало нижней половины. Нужно было срочно звонить Осе, чтобы предупредить ее о том, что к сейфу наверняка попытается пробраться Котя или Богомол.

Мишка достала телефон, открыла Лабиринт и набрала Осе сообщение: «Никого к себе не пускай. Никого. Код от сейфа у Коти».

Оса ответила сразу: «Я уехала из дома».

Мишка посмотрела на дверь в коридор, подошла, прислушалась. На кухне что-то тихо говорил Арт.

– Алло? – Оса подняла трубку сразу.

– Где ты? – спросила Мишка.

– В гостинице. Сняла номер на последние деньги, – сказала Оса.

– Почему ты ушла из дома? – спросила Мишка.

– А ты видела, что ночью случилось со «Стульями»? – спросила Оса.

– Нет, – сказала Мишка. – Не смотрела сегодня новости.

– Там рейд прошел. Полицейский. Забрали несколько килограммов Двоицы. И людей, которые меня знают. Знают, где я живу. – Оса звучала решительно. – Это, наверное, Котя. Раз код у нее. Вот только я не понимаю, откуда она про код узнала. И про сейф.

– Так, – сказала Мишка. – Сиди и не двигайся. В номер никого не пускай, никому не говори, где ты. Скажи, у кого есть ключи от твоей квартиры?

– Только у меня, – сказала Оса.

– Отлично, – сказала Мишка. – Возможно, мне придется с тобой встретиться и забрать ключи, хорошо?

– Хорошо, – сказала Оса. – Спасибо тебе.

– Пока не за что, – сказала Мишка. – На связи.

Она услышала шаги в коридоре и поскорее спрятала телефон.

– Ну что? – спросил Арт. Мишка показала руками: «Так себе».

За спиной Арта появилась Елена Васильевна.

– Мне кажется, вам пора, – сказала она.

– Спасибо, что приняли нас, – сказала Мишка. – И еще раз приношу вам свои соболезнования.

Глава одиннадцатая

Вершик не пришел, но Даша понимала, что так надо. Если бы мог – пришел бы. Чтобы все было хорошо, Даша как проснулась утром, так сразу начала молиться, даже била поклоны, хотя Вершик говорил, что этого лучше не делать. Вроде как это не Вера, а набожность. Но Бог услышал, несмотря на поклоны.

Вершик пришел к десяти утра. Объяснил и дальнейший план, и что ей, Даше, надо будет делать. А еще подарок принес – серебряный крестик. Сжимая этот крестик, Даша поехала на встречу с Артемом. Она знала, что скоро уже все кончится.

На улице Мишка рассказала Арту про оборванный листок с паролями.

– Что ты собираешься делать? – спросил Арт. С каждым днем расследования он будто становился все младше и младше. Сейчас Мишка смотрела на двенадцатилетнего мальчика, который ждет от дяди фокусника очередного чуда.

– Сяду в кафе и попробую во всем разобраться. И придумать план действий, – сказала Мишка.

– Можно с тобой? – попросил Арт.

– Можно. – Мишка покивала. – Ты молодец.

Они сели в «Старбаксе», и Мишка открыла перед собой фотографию письма, найденного у Осы. По просьбе Арта переслала ему письмо через Лабиринт и кратко пересказала свои ранние умозаключения. Арт согласился, сказал, что Катя раньше не раз порывалась порвать с наркотиками. Однажды даже вывезла Осу в Питер, чтобы попытаться ее проветрить за два дня.

Мишка погрузилась в письмо, перечитала его несколько раз.

Милая,

Я надеюсь, что ты хорошо себя чувствуешь. Я знаю, что письма до Обители идут долго, – и радуюсь каждому твоему письму. Я очень скоро приеду, осталось чуть-чуть накопить, и я тебя заберу.

Ты пишешь, чтобы мы читали письма вместе с братом, но я боюсь, что он больше мне не доверяет, и поэтому прячу твои письма. Мне кажется, он боится, что я уеду. А я уеду обязательно, только накоплю денег. Больше здесь жить невозможно.

От нас ушла Катя – ты читала о ней в моем прошлом письме. Это очень плохо, потому что ей хотелось мне помочь. Впервые в моей жизни появился человек, кроме тебя, который желал мне добра от чистого сердца.

Мне очень жаль, что тебе пришлось сидеть в колодце. Пожалуйста, будь осторожнее. Расскажи, пожалуйста, как там Юлик и близнецы, ты давно о них не писала. Мне…

Почерк был скорее женский, очень ровный, будто человеку часто приходилось писать от руки личные письма. Вдруг всплыло из разговора с Себом: «Ты же из Обители приехал». Странное слово, а главное, не первое на старинный манер – оттуда же и Двоица. Мишка постучала по столу, спросила Арта:

– Ты что-нибудь слышал про Обитель?

– Что? – Арт оторвался от телефона, протер глаза. – Обитель? Нет, кажется…

– Ладно, потом. – Мишка вернулась к письму.

«Брат», скорее всего, означал Сенатора или Богомола. Скорее второе, потому что Сенатора, по ощущениям, Оса могла бы просто прогнать. Их ничего не связывало, а значит, и бояться ей было нечего. К тому же Оса и Богомол вместе выросли. Не в Обители ли?

Про Катю было ясно. Уговорила Осу бросить наркотики, нашла ей даже реабилитационную «программу». Ну или наоборот. Случайно, как и сама Мишка, наткнулась на Себа и уже тогда позвала с собой Осу. Неясными оставались «милая», «колодец», «Юлик» и «близнецы».

– Ну что? – спросила Мишка у Арта.

– Да непонятно мне ничего, – сказал Арт. – Ну вот только про колодец, наверное.

– Ты думаешь, это про эффект Двоицы? – спросила Мишка.

– Ну похоже. Ощущения, как будто сидишь в пустоте на дне колодца. Как гипноз в Get Out, – сказал Арт. – Но тогда почему «пришлось»? Заставили эту девушку, что ли?

– Я так понимаю, что никакой «милой» ты не знаешь, – сказала Мишка.

– Знаю, и не одну, но это все не про них написано, – сказал Арт. – Они и читать-то вряд ли умеют, тем более рукописное.

– Сейчас не время для шуток, – сказала Мишка.

– Посмотри на меня, – сказал Арт. Мишка внимательно изучила его безразмерную футболку с изображением Энди Уорхола на груди. – Станет кто-то писать мне или таким, как я, рукописное письмо? Да еще и с «милая» в начале.

– Пожалуй, нет, – согласилась Мишка. – Как вариант, можно спросить Софью напрямую.

– И что? – спросил Арт. – Если это к делу отношения не имеет, она скажет, что это к делу отношения не имеет. А если имеет, то тем более, ведь она от нас письмо почему-то спрятала. Про Обитель эту ничего не рассказала. Про «милую» тоже.

Мишке снова пришлось признать его правоту.

– Значит, дело было так, – сказал Арт. – Соня и Вершик вместе продавали наркоту. Потом Соня решила бросить, может быть, давно решила, но копила деньги. Вершик узнал про деньги и…

– И послал ей предупреждение, – сказала Мишка. – Это, в свою очередь, означает, что черный браслет является пропуском от организации, к которой они оба принадлежат. Для простоты будем называть ее Обителью.

– Подожди, а почему браслет является пропуском? – спросил Арт.

Мишка достала из кармана браслет, капнула на него из кофейной чашки. На черной поверхности тут же проступил кружок.

– Ни фига себе! – сказал Арт.

– Вершик не хотел, чтобы Софья знала, что это именно он убил Катю. Хотел создать у нее ощущение, будто это было по приказу Обители, – сказала Мишка. – Вот только непонятно, почему предупреждение на Софью не подействовало. Почему она втянула меня, третье лицо?

– Это я могу объяснить, – сказал Арт. Он, кажется, смутился. – Понимаешь. Соня в первый момент, видимо, не поняла, что это предупреждение. Написала мне и сказала, что думает, что Катю убили. А я испугался и сказал, что сейчас же подключу тебя. Она меня попыталась отговорить, но очень осторожно, а потом сказала, что сама с тобой свяжется.

– То есть она боялась, что, если ко мне обратишься ты…

– То ей будет труднее контролировать расследование, в котором непременно должна была всплыть продажа наркотиков, – сказал Арт. – Она ведь не знала, что ты наркотиками не занимаешься.

Арт помолчал.

– Получается, это я тебя втянул. Заставил Соню тебя пригласить, – сказал он наконец.

– Ничего, – сказала Мишка. – Потом сочтемся. Лучше скажи: когда я со всеми вами по очереди разговаривала, у вас какой-то сценарий был? Почему вы все одно и то же говорили?

– Прости. – Арт потупился. – Соня мне написала, как надо говорить. Там неправды почти не было.

– Ты сказал, что Катина смерть – это несчастный случай, – заметила Мишка.

– Но я был в этом уверен, – сказал Арт. – Соня написала, что вспомнила, как делала эту фотографию весной.

– А утром, перед этим. Почему она попросила тебя привести Котю? – спросила Мишка.

– Не знаю. – Арт развел руками.

– Понятно, – сказала Мишка. – Хотела, чтобы я ее быстренько «раскрыла» и «упрятала». Надо было как-то от меня отвязаться, ведь в этот момент она уже поняла, что Катина смерть была предупреждением от Обители.

– Кстати, а почему ты считаешь, что совершить убийство мог только Вершик? Ведь там, видимо, много народу, – сказал Арт. – Кто угодно мог с Катей встретиться и толкнуть ее под поезд.

– Выкрав перед этим телефон Софьи и потом вернув его на место? – спросила Мишка. – Не думаю.

– Да, пожалуй, – сказал Арт. – А как он, кстати, вернул его на место?

– Это как раз просто. Он приехал к дому и, например, дождался Нину. Сказал, что собирался зайти вернуть Софьин телефон, и попросил, раз уж она все равно наверх идет, поставить его на зарядку в квартире. Может, придумал что-то, чтобы Нина Ване не сказала. – Мишка потерла висок. – Поэтому Нина боялась со мной говорить. Она боялась, что ее заподозрят в соучастии. Потом уже, подумав, решила, что нужно рассказать про Вершика. Это он передал ей телефон и убил раньше, чем с ней мы успели поговорить.

– Тут непонятно получается, – сказал Арт. – Почему Нина к ним в гости поехала, она же должна была быть у Ивана?

– Я об этом думала, – сказала Мишка. – Наверное, так: Вершик ее не у дома встретил, а где-нибудь в центре, очень просил отвезти телефон в квартиру. Втянул ее, чтобы себе алиби создать. Или потому, что хотел потом что-то от Нины потребовать, запугать ее соучастием.

– А как он узнал твой адрес? – спросил Арт.

– Сначала я думала, что от тебя, – сказала Мишка. Арт снова развел руками. Мишка покачала головой. – Но на самом деле он мог просто проследить за мной после нашей встречи. Это было бы не очень сложно.

– Тебе нужно быть осторожнее, – сказал Арт.

Тут Мишка могла только кивнуть.

– А что случилось с Ваней? – спросил Арт.

– Я думаю, что Вершик его убил после того, как убил Нину. Труп спрятал, может быть, в реку скинул, – сказала Мишка. – Узнаем после того, как арестуем его.

– Мы? Арестуем его? – удивился Арт. – Как ты себе это представляешь?

– Ну не мы, – сказала Мишка. – Полиция.

– На каком основании? – спросил Арт. – И как мы его найдем?

– С основаниями и вправду не очень, – сказала Мишка. – Поэтому нам нужно встретиться с Вершиком и заставить его признаться в убийствах.

– Мишка, – сказал Арт, – это не в твоем стиле. У нас пока нет стоящих доказательств.

– Просто мысли вслух. – Мишка замолчала и уставилась в пустоту. Арт тоже затих.

– Почему ты так спокойна? – спросил вдруг Арт. Мишка встряхнулась.

– О чем ты? – Она осмотрелась, протерла глаза.

– Единственное, почему я держусь, – мысли о колесах. Я могу в любой момент свалить отсюда. – Арт развел руками. – И оказаться в Нарнии.

– У меня своя Нарния. – Мишка поднесла к лицу запястье с крестиком. – Она называется Вера.

– Я этого не понимаю. – Арт покачал головой. – Я же много разговаривал с Соней, с Вершиком, с Котей. Вы все говорите о вере по-разному. И у всех вера – это самое главное в жизни.

– Я не буду с тобой это обсуждать, – сказала Мишка. – Каждый сам выбирает себе ориентиры в жизни.

– Ты сама выбрала себе веру? – Арт снова превратился в двадцатилетнего человека искусства. В нем проснулся злой и напуганный тролль.

– Вот смотри. – Мишка взяла Арта за руку. – Моя бабушка всю жизнь верила в Бога. Она верила, что… Она верила, что мы все здесь не просто так. И я буду жить, пока Богу это нужно. И значит, я не боюсь смерти. А те, кто не боятся своей смерти, не боятся смерти чужой.

Арт хотел сказать колкость, но сдержался.

– Сейчас мне нужно, чтобы Вершик перестал убивать людей. Не потому что богу не нравятся убийства, а потому что убийства не нравятся мне, – сказала Мишка. – Это значит, что сейчас нельзя думать ни о чем другом. Когда мы закроем это дело, я стану думать о бабушке. И буду плакать, и буду молиться.

– И молитва тебе поможет? – спросил Арт.

– Так же, как тебе помогут твои таблетки. – Мишка отпустила его руку и поднесла крестик к груди.

– Как скажешь. – Арт покосился на телефон. – Какой план?

– Я звоню Софье, – сказала Мишка.

Все-таки в Обители было хорошо. Красиво было в Обители. Самих зданий с дороги видно не было, но Адриан знал, что, если бы не деревья и холмы, сейчас бы прямо перед ним вырастала из земли молельня.

Уже пять лет он не был дома. Забылись все мысли о глупых братьях-водителях, перед глазами стояла только белая молельная башня. И колодец посередине двора. Адриан моргнул и пошел вслед за братьями по тайной тропе.

Все было так же, как и в предыдущий приезд, только обновилась краска на досках молельни, а справа за мастерской, кажется, набрасывали новый холм.

Колодец был все такой же. Рядом с ним, в пыли, копошилась девчушка лет девяти. На ней была длинная белая рубашка, которая все норовила задраться, и Адриан вдруг без молитвы, как бывало только в Обители, понял, о чем попросит отца. Пора ему из духовника становиться наставником. Вот у этой девчушки, например. Взять ее в мир, только не в Москву, а подальше, куда-нибудь в Красноярск, и там воспитывать. Надоело с Двоицами служить, хотелось чего-то настоящего.

Адриан перекрестился, поклонился слегка, как только на молельню можно было кланяться, и направился к первому из домов. Прежде чем к отцу пойти, полагалось со всей Обителью поздороваться.

– Алло? – Оса ответила сразу.

– Привет. Нам нужно придумать план дальнейших действий, – сказала Мишка. – Мы тут вместе с Артом пытаемся разобраться в сложившейся ситуации. Поможешь?

– Нужно отвечать на вопросы? – спросила Оса.

– Да, – сказала Мишка. – Только честно.

– Хорошо, – ответила Оса.

– Ты выросла вместе с Вершиком в месте, которое вы называете Обителью, – сказала Мишка. Оса промолчала. – Вы вместе переехали в Москву и стали продавать наркотик – наркотик, который называется Двоица. Это в честь католической традиции двоицы. Вы монахи? – спросила Мишка. Арт положил телефон на стол и уставился на нее.

Оса молчала.

– Можешь ничего не говорить, – сказала Мишка. – Мне кажется, я уже все поняла. Вы выросли в общине, не знаю, родились там или попали туда в раннем детстве. Община делает наркотики, а вы уходите в мир и продаете их, этим отдавая дань людям, воспитавшим вас. Ты решила все бросить, бросить Двоицу, бросить Вершика, уехать. Только нужно было скопить денег. Ты скопила, но Вершик узнал об этом. Как?

– Он допросил Катю, – ответила Оса. – Когда она лежала у нас дома под Двоицей, он стал ее расспрашивать, и она рассказала ему про деньги в сейфе.

– Откуда ты об этом знаешь? – спросила Мишка.

– Он звонил мне. Только что. Сказал, что, если я отдам ему ключ от квартиры, он заберет деньги и отправит их домой. И за это мне простят отступничество, – сказала Оса.

– Ты не можешь этого сделать, – сказала Мишка.

– Почему? – Оса рассмеялась. – Кроме него, у меня никого нет.

– А Ваня?

– Ваня… – протянула Оса. – Ваня умер, и ты это знаешь. Он убил его.

– Вершик сказал тебе, что убил Ваню?

– Это сразу стало ясно.

– Мы поймаем Вершика и посадим его в тюрьму, – сказала Мишка.

– Нет, – сказала Оса. – У меня есть план получше.

– Какой?

– У меня есть взрывчатка. Я положила под кровать у себя в гостинице килограмм тротила. Я вызову к себе Вершика, и мы вместе взлетим на воздух, – сказала Оса.

– Ты с ума сошла? – спросила Мишка и тут же добавила: – Прости, но это не выход.

– А что выход? – спросила Оса. – Вы его не посадите, доказательств у вас нет.

– Мы найдем доказательства. Мы запишем ваш следующий разговор.

– Не будет никакого следующего разговора, Вершик не дурак.

– Мы… – Мишка увидела, что Арт хочет что-то сказать.

– Подожди секундочку и не взрывай ничего, – сказала Мишка. Она опустила телефон от уха и посмотрела на Арта: – Чего?

– У меня есть план, – сказал Арт.

– Выкладывай. – Мишка снова поднесла телефон к уху. – Софья, ничего не предпринимай пока, хорошо?

Оса помолчала.

– Хорошо, – сказала она наконец.

– Я не буду вешать трубку. – Мишка повернулась к Арту.

– Я встречусь с Котей, скажу ей, что знаю, как прекратить твое расследование. При встрече заберу у нее код от сейфа, – сказал Арт.

– Как? – спросила Мишка.

– Она наверняка вклеила его в свою записную книжку. У нее есть такая книжка, это ее Вершик научил. Она всегда носит ее с собой.

– Допустим, и что?

– Ты в это время будешь уже в квартире, заберешь ключ у Сони. Я тебе позвоню, а ты откроешь сейф.

– И что? – снова спросила Мишка.

– Мы положим в сейф наркотики, что угодно. Потом через ту же Котю подсунем Вершику ключ от квартиры, а когда он поедет туда, чтобы забрать деньги, в квартире будет ждать полиция, – сказал Арт. – Его арестуют с наркотиками.

– Это не в моем стиле, – сказала Мишка.

– Зато в моем. – Арт закинул ногу за ногу.

– Что он там говорит? – спросила Оса.

Мишка скрепя сердце пересказала Осе план Арта.

– Хороший план, – сказала Оса. – Мне подходит.

– Плохой план, – сказала Мишка. – Во-первых, я впервые слышу про эту записную книжку, во-вторых, Вершик обязательно что-то заподозрит и пошлет ту же самую Котю забрать деньги.

– Не заподозрит, – сказала Оса. – Я сама передам ему ключ. Скажу, что согласна вернуться в общину, пройти Путь снова.

– Он тебе не поверит, – сказала Мишка.

– Ты плохо его знаешь. А про книжку – это правда. Нас учат записывать за собой все, чтобы всегда помнить о своих грехах. В мире мы учим этому и других. Катя тоже все записывала. У нее дома целая стена в плакатах, там под каждым – листок дневника, – сказала Оса.

– Мне нужно подумать, – сказала Мишка.

– Думай, – сказала Оса. – Только быстрее. Времени у нас мало.

Мишка повесила трубку.

– Это… – начал Арт.

– Помолчи, – сказала Мишка.

План был нехорош, но Мишка склонялась к тому, чтобы согласиться, потому что считала, что в конце концов самое главное – остановить убийцу. И Арт точно сказал про то, что это в его стиле – подбросить преступнику наркотики. Вот только Мишка не была уверена в виновности Вершика на сто процентов, и теперь ей нужно было снова перебрать все возможные версии, прежде чем приговорить его к аресту.

Убить Катю могли, по всей видимости, четверо. Ваня, Вершик, Котя и Незнакомец. Нельзя было забывать о такой возможности. У убийцы на руке был браслет, который убийца взял у Софьи. Мишка достала телефон, хотела спросить Софью, был ли у Вершика браслет, но передумала. И так ясно, что браслеты выходцы из Обители используют как пропуски, наверняка они есть у всех «монахов». Достать браслет мог каждый из подозреваемых, в том числе и Незнакомец. Этот персонаж представлялся Мишке молодым парнем, двадцати – двадцати двух лет. Друг или коллега Вершика или друг или коллега Вани. У одного из этих людей Незнакомец достал браслет и телефон Софьи. Мишка прикрыла глаза и представила себе молодое лицо, обрамленное курчавыми волосами. Рамина Брамм учил, что Незнакомца, возможного преступника или свидетеля, о котором ничего не известно, всегда нужно представлять как полноценного человека.

– Меня зовут Сергей, – сказала Мишка. Голос чуть понизила, прокатила «р».

Арт дернулся, хотел что-то сказать, но Мишка его перебила, махнув рукой.

– Я, Тема, буддист. Буддист новой школы.

– Это что значит? – спросил Арт.

Сергей перегнулся через стол, сложил пальцы решеткой:

– Это значит, Тема, что я знаю о жизни то, чего ты, твои друзья, все – не знаете. И никогда не узнаете.

– Мишка? – Арт попытался подняться, но Мишка успокаивающе хлопнула его по плечу, села.

– Шучу, – сказала она. – Вот лучше скажи мне, какие еще люди вокруг Софьи крутились? Могут здесь быть еще подозреваемые? Ты вообще насколько хорошо всех их знаешь?

– Так, – сказал Арт. – Со всем ближайшим кругом ты знакома.

Мишка кивнула.

– Конечно, есть много разных знакомых. Но дома они ни с кем, кроме тех, кого ты знаешь, не встречались. Опасно, ведь там наркотики.

– Хорошо. А если Вершику кто-то помогал? Кто-то со стороны? – спросила Мишка.

– С Катей в метро был кто-то близкий. А у нее, кроме Сони, Вершика, Коти и Вани, никого не было, – сказал Арт.

– Ты в этом уверен? – спросила Мишка.

– Нет, но… – Арт покачал головой. – Пожалуй, уверен.

– Стала бы она с Вершиком так за руку фотографироваться? – спросила Мишка.

– Почему нет? – спросил Арт.

– Потому что ей Соня наверняка про Вершика наговорила много плохого, – сказала Мишка.

– Не скажи. – Арт потянулся. – Сказала, что нельзя ему про деньги говорить, и все. Катя же явно не помнила, что сказала Вершику про сейф, иначе она бы сразу сказала об этом Соне.

– Пожалуй. – Мишка уже приняла решение, но тянула время, чтобы потом не винить себя в скоропостижности.

– Давай я все еще раз перескажу, – сказал Арт. – Значит, так. Вершик и…

Глава двенадцатая

Арт в бога не верил. Ни в русского, православного бога, ни в европейского, католического. Ислам некоторое время занимал его, но погрузиться в него по-настоящему в Москве было трудно. Арт походил к психотерапевту, по совету отца посетил семинар «Мое новое крутое „Я“» и не стал связывать свою жизнь с религией нового века – саморазвитием. К буддизму и медитативным практикам в его кругу относились с ироничным уважением. Когда Арту исполнилось девятнадцать лет, он даже пробовал, по совету старших товарищей, ежедневно созерцать собственную тень, но это занятие вскоре пришлось прекратить. Во-первых, Арт наткнулся на повесть Пелевина «Созерцатель тени», из которой сделалось ясно, что старшие товарищи продвинулись по Пути недалеко (не дальше этого самого Пелевина), а во-вторых, потому что, когда за стеной все время бормотал отец, рассмотреть в собственной тени нить Пути было невозможно.

С отцом Арт не разговаривал лет с пятнадцати, как раз с похода на семинары по саморазвитию, потому что говорить было не о чем. Когда мама умерла и отец начал пить, Арт пытался к нему приставать с расспросами, а потом забил. Отец в подпитии становился мрачно-веселым, много шутил, разговаривал сам с собой. Арт слушал через стенку его шепот – слова странной, бредовой молитвы – и думал о том, что никогда не будет пить. Но человек предполагает, а Путь располагает – и к четвертому курсу Арт выпивал почти каждый день. Вот и теперь, после того как Мишка уехала забирать у Сони ключи, Арт отправился искать выпивку.

Было уже без пятнадцати четыре, когда в кафе наконец вошла Котя. Арт вскочил ей навстречу, одновременно подзывая официантку взмахом руки. За время ожидания он успел выпить три бокала красного и теперь чувствовал себя очень хорошо. Все страхи отступили.

– Привет, – сказала Котя. Они обнялись, и Арт даже прижался губами к ее холодной щеке.

– Все будет хорошо, – сказал он.

– Я знаю, – сказала Котя. Арт достал телефон, демонстративно посмотрел на экран. Мишка уже должна была встретиться с Соней и забрать у нее ключи.

– Мишка сейчас едет к Нининым родителям, – сказал Арт.

– Зачем? – спросила Котя. Арт уже успел разглядеть круги у нее под глазами. Кажется, она совсем не спала.

– Хочет расспросить их о том, с кем Нина общалась, – сказал Арт.

Котя устало вздохнула, положила на стол сумочку.

– Я совсем не понимаю, что происходит.

– Еще два бокала, – сказал Арт официантке.

– И кофе, – сказала Котя. Пока официантка ходила к бару, они сидели молча. Арт думал о Нине, Котя же угрюмо разглядывала стол.

Когда официантка принесла заказ, Арт сказал:

– Ты следила за Мишкой.

– Что? – Котя удивленно приподнялась.

– Ты следила за Мишкой и узнала, где она живет, – сказал Арт. – Ты делаешь все, что Вершик тебе прикажет.

– Я сейчас уйду, – сказала Котя. – Вершик мне ничего не приказывает.

– Подожди, – сказал Арт. – Я просто хочу разобраться. Я на вашей стороне.

– На нашей стороне никого нет, – сказала Котя.

– Ну хорошо, не совсем на вашей. Я просто хочу, чтобы Мишка исчезла из нашей жизни. Ты знаешь, что она нашла у меня кокс? – спросил Арт.

– Нет. – Котя пригнулась к столешнице и зашептала: – Она отправит тебя в тюрьму?

– Не знаю. Ты знаешь, где сейчас Вершик? – спросил Арт. Издеваться над неплохой, в общем-то, девушкой ему было совестно, но он все же подпустил в голос драмы: – Только он может мне помочь!

– Нет. Я не разговаривала с ним с субботы, – сказала Котя.

– Когда вы в последний раз разговаривали? – спросил Арт.

– Ночью с пятницы на субботу, перед тем как он ушел, – сказала Котя. – Я думаю, что Ваня его убил.

– Ты серьезно? – спросил Арт.

– Да, Арт, ДА! – Котя затряслась. – Он не звонит, не пишет. Он пропал.

– Что ты делала вчера? – спросил Арт.

– Сидела дома весь день. Плакала, – сказала Котя. Она вся сжалась, затрясла головой.

– Успокойся, – сказал Арт. – Все будет хорошо. Я не думаю, что Вершик умер.

– Ты ничего не знаешь! – сказала Котя. – Ваня и Соня решили его убить, потому что он пытался уговорить Соню остаться в общине. Ваня с этим своим буддизмом, это он во всем виноват.

– Не кричи. – Арт взял Котю за руку. – Успокойся. Хочешь таблетку?

– Какую?

– Валиум. – Арт осторожно вынул из кармана сложенный вчетверо кусок салфетки. – И все будет хорошо.

– Давай. – Котя потянулась к салфетке.

– Не здесь, – сказал Арт. – Сходи в туалет. Заодно умоешься.

Котя сжала салфетку в кулаке и поднялась.

– Направо за колонной, – сказал Арт.

Когда за Котей хлопнула дверь, Арт схватил ее сумочку. Ему повезло – толстый блокнот в рыжей кожаной обложке обнаружился во внешнем клапане. Арт открыл его на последней странице и стал методично пролистывать. Вклейка – чек, вклейка – сложенное пополам письмо. Куска Катиных записей нигде не было. Ровные буквы без завитков покрывали каждую незаклеенную страницу. Дата, время. Краткие заметки: сходила в магазин; помолилась. Арт вернулся на последнюю страницу с записями.

«Суббота 25. 18:10. Сижу дома. Его все нет. Молюсь».

И все. Арт листал дневник дальше, возвращался на субботу, переворачивал страницу – утром Котя не написала даже даты. Где-то сзади открылась дверь. Арт быстро сунул дневник обратно в сумочку. Провал.

Котя вернулась к столу, села, потянулась к своему бокалу.

– Как ты? – спросил Арт.

– Плохо, – сказала Котя. – Спасибо.

– Все будет хорошо, – сказал Арт, доставая телефон. На экране горело сообщение от Мишки в Лабиринте: «Я у Сони дома».

Арт быстро набрал: «В дневнике у Коти кода нет».

Мишка прочитала, но не ответила.

– Что делать будем? – спросила Котя.

– Выбираться, – сказал Арт. – Надо выбираться к такой-то матери.

– Как? – спросила Котя.

– Что, по-твоему, случилось с Катей? – спросил Арт.

– Она упала под поезд, – сказала Котя.

– А кто ее толкнул? – спросил Арт. Он медленно перегнулся через стол и взял Котю за руку.

– Не знаю. – Котя снова задрожала.

– Ее Вершик убил, – сказал Арт. Котя дернулась, широко открыла глаза.

– Нет, – сказала она. – Он хороший.

– Котя, посмотри правде в глаза. – Арт сжал ее запястье. – Ты живешь с убийцей. И помогаешь ему.

– О чем ты? – Котя почти плакала. – Я ничего не делаю.

– Ты за Мишкой следила? – спросил Арт.

– Когда? – спросила Котя.

– В четверг, – прикинул Арт. – После того как она тебя расспрашивала.

– Мы с ней разошлись, меня тут же Вершик встретил, – сказала Котя.

– И куда вы с ним пошли? – спросил Арт.

– Гулять… – сказала Котя.

– Куда? – повторил Арт.

– Вокруг «Китай-города». Я плохо эти места знаю, – сказала Котя.

– Понятно, – сказал Арт.

– За Мишкой я не следила. И Вершик не следил. И вообще… – Котя заплакала. – В чем ты меня подозреваешь?

– Ты вчера выкрала из Катиного дома код от сейфа с деньгами, – сказал Арт. На Котином лице не отразился ужас. Только непонимание.

– Ты что? – спросила Котя. – Арт, какой сейф? О чем ты?

– Сейф, Сонин, с деньгами, – сказал Арт.

– Где? – спросила Котя. Она выглядела растерянной.

– Нам соврала Елена Васильевна, – пробормотал Арт.

– Что? – спросила Котя.

– Катина мама. Она сказала, что ты приходила к ней вчера вечером. – Арт сжал руку в кулак.

– Я дома сидела, – сказала Котя.

– А что же тогда…

– Объясни, что происходит, Арт, пожалуйста.

– Я и сам не понимаю, – сказал Арт. – Тебе Вершик что-то говорил про деньги?

– Нет, – сказала Котя. – То есть мы с ним, конечно, обсуждали деньги, но ничего такого серьезного. Что случилось?

– Я попробую объяснить, но ты должна пообещать ничего пока не говорить Вершику, – сказал Арт.

– Арт, я не могу, – сказала Котя. – Я ему все рассказываю.

– Хорошо, тогда пообещай, что не уедешь отсюда, пока мне не напишет Мишка, – сказал Арт.

– Хорошо, – сказала Котя. – Рассказывай.

– Отдай мне телефон.

Когда он кончил говорить, Котя долго сидела молча, уставившись в пустоту. Наконец она сказала:

– Это Вершик. Вершик убил Катю.

– Он говорил тебе об этом? – спросил Арт.

– Нет, – сказала Котя. – Но Мишка права. Это может быть или Ваня, или Вершик. Если то, что ты сказал про деньги, – правда, тогда это Вершик.

– Почему? – спросил Арт.

– Потому что он все время говорит о том, как важно быть честным с общиной, с Обителью. Он немного рассказывал, но всегда говорил, что главное – это Вера, – сказала Котя. – А без честности не может быть Веры.

– Котя, ты понимаешь, что Вершик – преступник? – спросил Арт. – Тебе больше нельзя с ним видеться.

– Мы не знаем этого точно, – сказала Котя. – Но я понимаю, о чем ты. Если это правда – я не буду его защищать.

Глава тринадцатая

С Осой Мишка встретилась возле метро «Киевская».

– Длинный со значком – от входной двери, – сказала Оса, протягивая Мишке связку ключей.

– Спасибо. Ты сейчас вернешься в отель и будешь там сидеть до моего звонка, хорошо? – сказала Мишка.

– Хорошо, – кивнула Оса. – Сказать тебе адрес?

– Нет, – сказала Мишка. – И никому не говори.

– Да, я понимаю, – сказала Оса. Она будто стеснялась Мишки. – Спасибо тебе. Правда, спасибо.

– Не за что, – сказала Мишка. – Теперь тебе нужно будет связаться с Вершиком и договориться с ним о встрече.

– Хорошо, – сказала Оса. – Прощай.

– Пока, – сказала Мишка. – Я надеюсь, что, когда мы встретимся в следующий раз, все уже будет позади и мы сможем с тобой поговорить побольше. Мне хочется, чтобы ты рассказала мне про Обитель.

– Обязательно, – сказала Оса.

В метро Мишка написала Вере, о которой в суматохе выходных успела забыть. Потом позвонила дяде Сереже, после недолгих размышлений сообщила ему о своих планах на ближайшее будущее.

– Я рассчитываю на твою сообразительность и осторожность, – сказал дядя Сережа.

– Обязательно, – сказала Мишка.

Перед входом в квартиру Осы Мишка постояла несколько минут на лестничной клетке.

Господи, – пробормотала она беззвучно, – сбереги сестру Твою Мириам и помоги брату Твоему Арту получить у сестры Твоей Коти нужную ему информацию.

В любой другой ситуации Мишка бы усмехнулась собственной замене слова «украсть» на «получить», но тут лишь позволила себе наконец подойти к двери.

В квартире было сумрачно и не очень убрано. Кровать в большой комнате была застелена, но в маленькой комнате одежда лежала на полу нетронутой. Мишка заперла за собой дверь и прошла к шкафу. Написала Арту: «Я у Сони дома».

Сейф стоял на том же месте. Мишка попыталась его приподнять, но у нее ничего не вышло. Тогда она покрутила колесико с цифрами, покачала головой. Затея с подбрасыванием наркотиков ей все еще не особенно нравилась, но придумать ничего лучше не получалось, и Мишка ломала голову над тем, как лучше всего будет подступиться к дяде Сереже по поводу организации засады. Можно было просто анонимно послать полиции адрес квартиры, но тогда будет сложно рассчитать все так, чтобы они вовремя туда приехали. Мишка не ожидала, что осторожный по всем признакам Вершик станет задерживаться в квартире надолго.

Мишка вздохнула. Была еще одна мысль, которая все никак ее не отпускала. Почему Оса вообще решила ей написать? По словам Арта, Оса боялась, что он сам свяжется с Мишкой, но у нее не было причин бояться. Арт во всем дальше следовал указаниям Осы и Вершика. Если бы они сказали ему не связываться с Мишкой, он бы не стал этого делать.

У Мишки в кармане завибрировал телефон. Она достала его, открыла Лабиринт. Арт написал: «В дневнике у Коти кода нет». Этого и следовало ожидать, а то все получалось слишком просто. Мишка повернулась, чтобы уйти, и в этот момент на кухне раздался тихий скрежет.

– Кто здесь? – спросила Мишка.

– Привет, Мишка. – По полу комнаты скользнула тень, и в проеме кухни возник Вершик. Мишка увидела у него в руке пистолет и расслабилась. Можно было не пытаться сбежать. Вершик быстро пересек комнату. – Рад тебя снова видеть, даже если и при таких неприятных обстоятельствах.

– Сюда уже едет полиция, – сказала Мишка.

– Не верю, – сказал Вершик. Мишка обратила внимание на его руки – белые и странно голые.

– Ты что, руки бреешь? – спросила Мишка.

– Только когда позирую, – сказал Вершик. Он улыбнулся, отступил в сторону и даже опустил пистолет.

– Ты собираешься позвать меня в Обитель, – сказала Мишка. Котя, видимо, уже передала Вершику код от сейфа, а значит, причин оставлять Мишку в живых у него не было. Оставалась, правда, еще возможность, что Вершик хочет узнать, где прячется Соня, но Мишка сразу решила даже примерного адреса не говорить.

– Собираюсь, – сказал Вершик. – Пойдем на кухню, чаю выпьем.

Стол на кухне был накрыт на двоих: заварочный чайник, две чашки без блюдец и миска с сухофруктами. Мишка села ближе к окну и сразу об этом пожалела. Солнце жгло шею. Вершик тоже сел, разлил по чашкам чай.

– Мы приехали в Москву с Соней вдвоем, – сказал он. – И пробыли здесь три года.

Мишка осторожно взяла чашку и сделала вид, что пьет. С бабушкой она выпила не одну кубическую тонну чая и поэтому сразу поняла: в ее чашке этот напиток смешан с чем-то еще.

– Потом она познакомилась с Катей, и все пошло наперекосяк. – Вершик понурился. – Я и сам виноват, что вовремя не поговорил с сестрой. Знаешь, в Обители не принято ограничивать братьев и сестер в их мирской жизни, а ведь двоица – это не только пара монахов, это еще и сдвоение мирской и духовной жизни. Если бы не двоица, Соне бы никогда не позволили встречаться с Ваней вне брака, но брак – это духовное, а буддист – это мирское.

– Ты убил Ваню? – спросила Мишка.

– Да, – сказал Вершик. – Хотя очень не хотел этого делать.

– Зачем? – спросила Мишка.

– Я боялся, что Нина расскажет ему, как я просил ее вернуть Сонин телефон, – сказал Вершик.

– Я так и думала, – сказала Мишка. – Продолжай.

– Сначала Соня и Катя просто дружили, потом начали сбегать в эти свои поездки. В первый раз они даже не сказали мне, что собираются уехать. Просто исчезли на два дня, – сказал Вершик. – Ездили на выходные в Питер.

– Арт говорил об этом, – сказала Мишка.

– Я очень разозлился, наговорил сестре всяких гадостей. – Вершик тряхнул головой. – А нужно было ее выслушать, попросить прощения за собственные проступки.

– И что произошло? – спросила Мишка.

– Она отстранилась, – сказал Вершик. – Разговаривала со мной только о работе.

– Но вы помирились? – спросила Мишка.

– Со временем, – сказал Вершик, – Но мы перестали быть друг для друга проводниками.

– Проводниками? – спросила Мишка.

– Монахи Обители ведут друг друга к спасению, – сказал Вершик. – Я стал сближаться с Котей, Соня – с Катей. Двоица – это Путь, по которому нужно идти вдвоем.

– Что случилось с Катей? – спросила Мишка.

– Я начал догадываться, что Соня откладывает деньги, – сказал Вершик. – Потом уверился в этом.

– Потому что ты накормил Катю наркотиками, и она все рассказала, – сказала Мишка.

– Никого не кормил. Сама принимала. И не Катя, а Соня. Сама во сне все рассказала. Двоица наставляет человека на путь просветления, – сказал Вершик. – Катю пришлось убить и этим показать сестре, что Обитель никогда ее не отпустит.

– Ты сам так решил? – спросила Мишка.

Вершик рассмеялся:

– Конечно, сам. У тех, кто ушел из Обители в мир, нет иерархии. Каждый сам решает, что сделать для спасения братьев и сестер.

– Хорошо, – сказала Мишка. – Ты убил Катю. Выложил в Сонин инстаграм[17] фотографию. Напугал ее. Что случилось дальше?

– Арт привязался с расследованием, – сказал Вершик. – И Соня попробовала отвязаться от тебя, подставив Котю.

– Я это поняла, – соврала Мишка, у которой уже начала складываться новая картинка событий. Все-таки этот маньяк знал не все.

– Вечером я уговорил ее оставить Котю в покое. Мы собирались убедить тебя в том, что произошел несчастный случай, – объяснил Вершик. – Но помешала Нина.

– Дальше можешь не рассказывать, – сказала Мишка. – Котя проследила за мной после нашего разговора и узнала, где я живу. Она сказала об этом Нине, чтобы та обратилась к ней за адресом, если решит поехать ко мне домой. Вот только что бы ты сделал, если бы Нина позвонила мне по телефону?

– Ты не совсем права. Я ничего не объяснял Коте, но это совершенно неважно, – сказал Вершик. – Я сказал Нине, что твой телефон прослушивает полиция, и, если она попытается поговорить с тобой по телефону, ее арестуют за содействие в убийстве.

– Умно, – усмехнулась Мишка. Разговор начал ей надоедать, и она осторожно коснулась запястьем чашки. Раздался тихий звон.

Вершик кивнул:

– Да, это все неважно, ты права. Я хочу позвать тебя с собой в Обитель.

– Почему не Котю? – спросила Мишка.

– Ее Вера недостаточно сильна, – сказал Вершик. – А в тебе, я вижу, горит огонь.

Мишка еще раз звякнула крестиком о чашку.

– Скажи мне код от сейфа, и мы вместе уедем, – сказал Вершик.

– Ты меня не убедил, – сказала Мишка. – Почему я должна с тобой куда-то ехать?

– Не должна. – Вершик поднялся и прошел к окну. – Я предлагаю тебе спасение, исход. Мы оба хорошо понимаем сложности этого мира – только человек большой Веры возьмется их исправить, Мишка, и ты этот человек. Я хочу, чтобы ты стала моей сестрой, и мы вместе пошли по Пути. Я буду отмаливать свои грехи, но я заслужу прощение, ибо Бог знает, что я сорвался не по своей вине. Мир повернулся против меня и моей семьи, а я пытался его остановить. И остановил. Моя сестра покинула меня, моя ученица не оправдала надежд, но с тобой мы добьемся очень многого. – Вершик подошел к Мишке и положил руку ей на плечо. – Ты знаешь, что я прав. Ты почувствовала еще при первой нашей встрече, что мне можно доверять, и теперь ты будешь доверять мне. Ты слышишь меня?

– Ты убьешь меня сразу после того, как я скажу тебе код, – сказала Мишка. – Ты вошел в квартиру, потому что ключи от квартиры были у вас обоих…

– Ну хорошо. – Вершик тряхнул Мишку. – Ну сдохнешь, да, прости, не будет тебе никакого прощения.

– Но сначала я должна сказать тебе код, – сказала Мишка, высвобождая свое плечо. Она хотела сделать шаг в сторону, но Вершик ткнул ее пистолетом в ребро и прижал к косяку.

– Да, и, пожалуйста, поскорее. – Пальцы Вершика замкнулись на Мишкиной шее, и он осторожно потянул ее вверх, будто собираясь размазать по внутреннему ребру двери. – Откроешь сейф, и я сразу тебя отпущу.

– Хорошо. – Мишке пришлось встать на цыпочки, а потом она почувствовала, как носки оторвались от земли. – Скажи, а почему тебя так странно зовут?

– Это же неважно, – сказал Вершик. – Вот зачем тебе забивать голову такой фигней? Тебе надо молиться.

– Мне не о чем просить Бога, – сказала Мишка. Вершик швырнул ее в сторону шкафа с сейфом, но Мишка была к этому готова и поэтому почти не ушиблась. Подойдя, Вершик пнул ее ногой в бедро: – Открывай.

– А если я откажусь? – спросила Мишка, поднимаясь и стараясь не припадать на левую ногу, которая теперь сильно ныла.

– Тогда я прострелю тебе коленную чашечку. – Вершик ударил кулаком по стенке шкафа. – А потом я брошу тебя на кровать, и мы посмотрим, каковы тебе истязания плоти. – Вершик ткнул Мишку дулом пистолета в висок. – Пожалуйста, не доводи до крайности.

– А почему ты не стал меня кормить Двоицей, как Катю? – спросила Мишка.

– А почему ты не стала пить чай, сука? – передразнил ее Вершик. Он прошелся взад-вперед по комнате; три шага, стенка. – Пожалуйста, открой сейф, и я обещаю, что не стану убивать Арта.

– И все равно убьешь, – сказала Мишка.

– Знаешь, ты слишком умная, – сказал Вершик. – Ты слишком умная.

– Скажи, а Соню ты тоже собираешься убить? – спросила Мишка. – Тебе же просто деньги нужны…

– Это неправда! – Вершик остановился и погрозил Мишке пальцем. – Какая же ты все-таки нехорошая змея! Считаю до трех…

– Я не знаю кода, – сказала Мишка. Она на мгновение закрыла глаза и отключила слух. Нужно было собраться с мыслями. Код должен был быть у Вершика. – Я не знаю кода, Вершик, я пыталась его узнать, но Котя выкрала у Елены Васильевны Катины записи, – сказала Мишка.

– Ты врешь, – сказал Вершик. – Я думал, в тебе больше Веры.

– Я говорю правду, – сказала Мишка. – Я не знаю кода.

– А зачем ты сюда приехала? – спросил Вершик. – Если не за деньгами?

– Мы собирались устроить засаду. Подложить в сейф Двоицу и арестовать тебя, когда ты придешь за деньгами, – сказала Мишка.

– Но я уже здесь, – сказал Вершик. – Куда ты дела код?

– Я же говорю, – сказала Мишка. – Его выкрала Котя.

– Когда?

– Вчера вечером.

– Вчера вечером Котя сидела дома, – сказал Вершик. – Она не могла никуда выйти.

– Откуда ты знаешь? – спросила Мишка.

– Я наблюдал за ее домом, поселился напротив, – сказал Вершик. – На случай, если ты решишь к ней заявиться.

– Ну значит, ты что-то проглядел, – сказала Мишка. Она поднялась с пола и медленно пошла к кухонной двери.

– Стой на месте, – сказал Вершик. Не опуская пистолета, он достал из кармана телефон и набрал номер. Мишка продолжила плавно перемещаться в сторону кухни.

– Соня. – Вершик взмахнул пистолетом. – Твоя детективка говорит, что у нее нет кода. – На том конце что-то ответили, и Вершик сказал, глянув на Мишку: – Да, она тут. Мне кажется, что она говорит правду.

Мишка подошла к двери на кухню и встала лицом к Вершику. Ее левая рука при этом оказалась скрыта косяком. Мишка пошарила в поисках чайной чашки, которая должна была стоять на краю стола. Пальцы нащупали теплый фарфор.

– Ага, ага. – Вершик снова направил пистолет на Мишку. – Спасибо.

Он убрал телефон и сказал уже Мишке:

– Стой на месте. Все хорошо, код от сейфа нашелся. Сейчас я проверю, работает ли он, а потом убью тебя. Молись.

Вершик опустился на колени перед сейфом и стал быстро крутить колесико замка. Мишка дождалась щелчка и отпрыгнула назад в кухню, опрокидывая стол и стулья. Вершик успел повернуться к ней и даже попытался поднять руку с пистолетом, но в этот момент раздался оглушительный взрыв. Мишка ударилась затылком об пол и провалилась в пустоту. В кармане нежно вибрировал телефон.

Екатерина Наумовна спорила с дядей Сережей. Происходило это нечасто, поэтому Мишка очень хотела их подслушать, но взрослые разговаривали слишком тихо. Мишка вышла из спальни, прокралась по коридору и остановилась возле дверей в гостиную. В нос ударил запах гниющей еды – за столом, уставленным тарелками с рыбой, сидели двое. Сперва Мишка подумала, что это дядя и бабушка. Одна из фигур обернулась, но не заметила Мишку. Это была Вера, новообретенная соседка, еще не успевшая даже заселиться в собственную комнату, – в своей обычной невзрачной одежде она смотрелась странно рядом с праздничным столом. Арт поднялся с другой стороны стола, протянул Вере бокал с теплой красной жижей. Мишке стало душно, из горла вырвался хрип. Гости все еще ее не замечали.

С кухни снова донесся голос дяди Сережи, и снова Мишка не смогла его разобрать.

– Тихо, – сказала девушка у Мишки за спиной. На плечо легла теплая ладонь. – Тихо, – повторила девушка.

– Я тихо! – сказала Мишка. Вера и Арт посмотрели на нее. Бокал упал из руки художника и раскололся о край стола. Красная жижа брызнула на Мишку, залила лицо.

– Молчи. – Рука сорвалась с плеча и зажала Мишке рот. – Молчи. – Девушка нагнулась к Мишкиному уху, обожгла дыханием и запахом дыма.

Арт вышел из-за стола, встал посередине комнаты и вдруг повалился на пол. Мишка хотела закричать, но вместо этого открыла глаза и уставилась на окровавленный угол перевернутого стола. Облизнула губы и почувствовала соль. Нижняя губа была разбита.

Вокруг оседала пыль. В соседней комнате, от которой Мишка видела лишь тонкую полоску стены в дверном проеме, что-то хрипело и лопалось. Телефон вибрировал в кармане.

Мишка попыталась подняться, но ноги не держали. Тогда она вытащила из кармана телефон, подтащила его к уху.

– Алло? – спросила она. В ушах звенело, она заметила это только теперь. Собственный голос прозвучал глухо.

– Привет, – сказала Вера. – Вот, решила тебе позвонить. Как ты?

Мишка осторожно перевернулась на спину и глубоко вздохнула. В легкие тут же набилась какая-то гадость. Она закашлялась, ударилась затылком об пол.

– Мишка? – спросила Вера. – Все хорошо? Ты болеешь?

– Я в порядке, – сказала Мишка. – Только не в себе.

– Что случилось? – спросила Вера.

– Мне приснился страшный сон. – Мишка с трудом глотала грязный воздух.

– Что тебе приснилось? – спросила Вера.

– Не помню. – Мишка сумела поднять левую руку и с силой ударила себя в живот. В глазах заплясали круги, телефон упал на пол. Зато Мишка почувствовала себя в силах подняться. Она встала на четвереньки и замерла, прислушиваясь к собственному организму.

– Мишка?

На мгновение Мишке показалось, что ее зовет Вершик, но он, конечно, уже не мог никого позвать. Мишка видела, как его отбросило взрывом, – в тот момент она думала только о том, что нужно спрятаться, но теперь в деталях видела и его лицо, ярко-белое, и вспышку взрыва.

– Мишка? – повторил телефон. Мишка опустилась на локти, приложила ухо к трубке.

– Вера, я потом с тобой поговорю, ладно? – сказала она.

– Ладно. У тебя все хорошо? – спросила Вера.

– Все в порядке, – сказала Мишка. Она надавила носом на экран, уронила на него каплю крови с губы, оттолкнула телефон к перевернутому столу. Вставать было страшно, поэтому Мишка поползла в комнату.

Вершик лежал на спине и уже не дышал, хотя Мишка была уверена, что еще минуту назад слышала его хрип. Глаза Вершика – все, что осталось от его лица, – в смерти стали прекрасны; он больше не походил на насекомое. Перед Мишкой возлежал молодой греческий поэт. Футболка на груди разошлась и обнажила голую грудь и цепь с серебряным крестом, который, как показалось Мишке, врос в кожу.

Среди обломков шкафа Мишка увидела развороченный сейф. Никаких денег там, конечно, не было. Их еще в субботу вечером забрала Оса, сразу после того, как вернулась от Елены Васильевны. Мишка покачала головой – вот ведь не пришло ей в голову показать Катиной матери фотографию настоящей Коти.

Вместо денег Оса оставила своим друзьям билет в вечность. Мишка засмеялась и закашлялась, ударилась лбом об пол. Пути Господни неисповедимы – он посылал Своей сестре столько знаков, а она ничего не поняла. Лишь в последний момент, когда Вершик начал вводить код в замок сейфа, в голове у Мишки закрутились нужные шестеренки. А ведь она должна была все понять, еще когда Вершик в первый раз спросил про код от сейфа.

Мишка вернулась на кухню, все еще на четвереньках, словно черепашка, и подобрала телефон.

Оса сразу же взяла трубку, но говорить ничего не стала.

– Я жива, – сказала Мишка. – Как видишь.

Молчание.

– Мне очень жаль, что так получилось, – сказала Мишка. – И ведь я, наверное, больше тебя не увижу.

Оса не ответила.

«А ведь это она позвонила в полицию и сдала своих коллег по „Стульям“», – подумала Мишка. Как же все просто!

– Езжай в Обитель, забирай оттуда свою милую, кто бы она ни была, и скройтесь так, чтобы вас никто никогда не нашел, – сказала Мишка. – Это ничего, что ты попыталась меня убить. Я жива.

– Прощай, – сказала Оса, и в трубке раздались гудки.

Мишка положила телефон на пол и затрясла головой, прогоняя наплывающую темноту. Где-то на улице звенели пожарные сирены.

Глава четырнадцатая

День выдался пасмурным и душным. Низкое кладбищенское небо грозилось дождем, и первые капли уже ударили по черному платку невысокой девушки, стоявшей чуть в стороне от толпы. Ее лицо выражало скорее удивление, чем скорбь: на кладбище приехали даже те дальние родственники, которых в Москве не видели годами. Все они жались друг к другу, готовились к дождю. Лишь женщина в гробу, казалось, не замечала непогоды. Ее большая фигура терялась в складках одежды, и счастливое восковое лицо выступало над чернотой гроба, словно снежная верхушка высокой горы. Если бы она могла посмотреть на себя со стороны, то наверняка подумала бы о том, что Бог в конце концов приходит за каждым, и глупо думать, что в жизни кто-то выбирает между страданием и смертью. Одно всегда следует за другим. Смерть для одних – страдание для других.

Девушка в платке уже подходила к гробу и теперь ждала остальных. Мужчины и женщины, мрачные и скучные, обменивались короткими фразами, кивали друг другу. Кто-то плакал.

В стороне кроме девушки стояла еще пара – лысеющий мужчина в потертом пиджаке и молодая женщина, которая еле заметно раскачивалась из стороны в сторону и иногда бросала на девушку в платке косые взгляды. Они молчали вот так очень долго, и, только когда от толпы отделился высокий молодой парень с крашеными волосами, лысеющий мужчина тихо бросил:

– Вот не сомневаюсь, что как-то так и будет выглядеть отец нашего внука.

Раскачивавшаяся женщина, которой, за отсутствием других слушателей, и была явственно адресована ремарка мужчины, смерила его снисходительным взглядом и ответила:

– Маловероятно. Я воспитала умную девочку.

– Мы воспитали, – сказал мужчина. Женщина хотела возмутиться, что он бросил ее с дочерью, когда девочке не было и года, но в ответ мужчина мог указать ей на то, что без него в жизни дочки не было бы бабушки, которая взяла на себя некоторую часть ее воспитания.

– Мы воспитали умную девочку, – сказала женщина.

От толпы к ней направлялся Арт. Заметив его появление, Мишка заговорила чуть громче:

– Господи, сестра Твоя расторгла узы смерти и взошла на небеса. Удостой усопшую сестру Твою победы над смертью, чтобы она в покое обрела вечную жизнь.

Она перекрестилась и вздохнула. Арт встал рядом и ничего не говорил.

– Отпусти сестру мою и Твою в вечное плаванье, – произнес будто бы издали приятный голос.

Мишка вздрогнула и увидела, что слева, из кустов, появился странный полупрозрачный человек. Он был одет в домашний шелковый халат и черные сандалии на деревянной подошве.

– Отпусти сестру мою и Твою в вечное плаванье, – повторил странный человек. Он говорил смешно, будто не разжимая губ. – И пусть она пристанет у берега Пути. Пусть стальные кольца, сковавшие ее тело, разомкнутся и спадут на песок. Пусть ее голос ныне и всегда следует за мной и звучит в моей душе.

– Чтобы сестра Твоя вечно пребывала в Твоем тепле, – сказала Мишка.

Странный человек положил ей руку на плечо:

– Тепло в Тебе, и смерть в Тебе.

– С кем ты говоришь? – вдруг спросил Арт. Он смотрел на Мишку удивленно.

– Мне привиделся старый друг, – сказала Мишка. – Ты его не знаешь.

– Пойдем. – Арт протянул ей руку. – Все уже собираются.

– Еще минута. – Мишка посмотрела на странного человека и тихо сказала: – Иди своей дорогой, Рамина Брамм.

– Своей дорогой иди, Мишка Миронова, – сказал человек. Он махнул рукой и тут же оказался возле кладбищенской стены. Еще мгновение, и от него осталась лишь тень на кирпичной кладке.

– Пошли, – сказала Мишка. От протянутой руки она отказалась, легко покачав головой. Ближайшие несколько часов она собиралась провести в стороне от человеческих тел. Хватило вчера в больнице и на допросе.

Сперва Мишка поговорила с прибывшими на место взрыва пожарниками и полицейскими, затем со срочно сорвавшимся со службы дядей Сережей. Ему рассказала все в подробностях, только не стала говорить о Елене Васильевне и Коте, чтобы не втягивать их в расследование. Сказала, что код от сейфа все это время был у Осы. Оставалось только надеяться, что она успела уехать из Москвы.

Осу Мишка простила сразу же и бесповоротно. Бабушка учила, что прощение нельзя отмотать назад, а в первое мгновение, когда Мишка только поняла, что сейф сейчас взорвется и что Оса отправила ее на смерть, она подумала только о том, какую страшную жизнь прожила эта девушка. Монашество, наркотики и страх, не животный, а человеческий – вечный, неугасающий. Оса всего лишь хотела вырваться и убежать.

Она не хотела умирать, она не хотела возвращаться в мир, в котором место одиночеству было в наркотическом трансе. Мишка представила себе, как сложно было Осе написать ей, втянуть ее в расследование, чтобы дать себе время забрать код от сейфа из квартиры Кати. Как сложно было решиться на встречу с Вершиком, чтобы убедить его в том, что они снова пойдут по Пути вместе, отдать ему ключи и отправить навстречу смерти. Вряд ли она сказала ему: «Прощай». Вершик был умнее Мишки и сразу бы почуял неладное.

Жаль было не только Осу. Было жаль и добрую, отзывчивую Катю, которая хотела помочь подруге. Жаль было и ее тень – девочку Котю, которая искала себе защитника. Было жаль Сенатора, но он представлялся Мишке счастливым в смерти – его тела еще не нашли, но дядя Сережа сказал, что это вопрос времени. Мишка была уверена: он будет улыбаться, когда его найдут. Жаль было и Нину, подругу Сенатора, еще лежавшую в морге, – ее должны были похоронить во вторник. Мишка думала о ней урывками – помнила голос в домофоне и сваленное в кучу тело, и надеялась, что девушка теперь в более счастливом месте.

Мишка сглотнула. Вершик, богомол со знаком Двоицы на шее, все таращился на Мишку обожженным лицом. Она знала, что еще не скоро забудет эти глаза. И их тоже было жаль. Они всю жизнь видели мир, который их ненавидел, ненавидел их Веру и их жизнь. А потом они просто перестали видеть.

Мишка перекрестилась и пошла догонять Арта. Его Г-образная фигура совершенно не терялась в толпе.

Эпилог

Здесь уже наступила осень. Еще в середине августа деревья начали желтеть, а сейчас уже многие стояли нагие. И тем не менее разглядеть среди деревьев стены домиков было невозможно, потому что в ста метрах от дороги земля начинала резко выгибаться, образуя округлые холмы, скрывавшие стены домов. И даже с этими «стенами» все пространство между домами было выкопано на несколько метров ниже уровня леса, иначе бы молельню было видно с дороги. Ездили там редко, но уж не пропустили бы одинокий крест. И даже с холмами и рвами получалось иногда, что какой-нибудь человек забредал в Обитель. Больше снаружи его никогда не видели.

В молельне, обклеенной плакатами – с одеждой, с инструкциями по изготовлению оружия и взрывчатки, со всеми учебными материалами, необходимыми братьям и сестрам, – за планами Обители сидел человек. Давным-давно у него было обыкновенное имя, но от обыкновенного имени он отказался. Не совсем по своей воле и не без труда – это только в книгах человеку легко отвернуться от старой жизни. Но в конце концов имени не стало. Осталось только строгое «отец».

Себя же человек никак не называл, потому что давно себя не чувствовал. В его жизни были только голос Бога, который слышал он один, и его собственный голос, который слышали сыновья и дочери. Единственным его трудом было передавать голос Бога так, чтобы совпасть с ним слово в слово, буква в букву. Не могли его дети услышать голос, не хватало им Веры, а значит, нужен был проводник или переписчик. Если бы человеку надо было как-нибудь к себе обратиться, он бы сказал «проводник». Как в поезде.

Адриан вошел в молельню и сразу же опустился на колени, преклонил голову. Лицо отца он не видел, но знал, что тот рад возвращению старшего сына.

– Грешил, сын мой? – спросил отец. – Нехорошо. И то, что ты в Москве оставил, нехорошо. Дети без духовника не справились.

Адриан дернулся. Он не звонил из Петрозаводска Вершику, чтобы брат сам справился со своими тяжбами. Что ж там могло случиться?

– Отступили от Веры дети мои, сошли с тропы овцы, а пастырь, где был пастырь? – спросил отец. – Кутил? Отдыхал? Позабыл свое дело, труд свой позабыл, от Бога отвернулся. Сына моего Бог забрал к себе, а дочь отпустил в мир. Только нехорошо это. Нельзя дочери моей в миру жить.

– Я не знаю, о чем ты говоришь, отец, – сказал Адриан. – Не знаю я и случившегося в Москве. Но я сегодня же отправлюсь на поиски сестры.

– Будут искатели. – Отец поднялся, хлопнул в ладоши. – Настигнут отступницу, из-под земли достанут. А ленивого пастыря они призовут еще раньше.

Адриан хотел встать, но сзади ему надавили на плечи.

– Колодцем тебя очищу, Адриан, – сказал отец. – Давно ты в колодце не был. А там уж и в мир пущу. С мечом. Если чистым выйдешь.

Ева уже отошла от колодца, потому что там столпились мужики, но в дом забегать не стала. Хотелось посмотреть. Из молельни, у которой дверь была своя, вывели того самого духовника, только что приехавшего из города. Ева не знала его имени, но надеялась, что он приехал из Москвы и привез письмо от сестры. Духовник так вначале, когда только вышел из леса с братьями, посмотрел на Еву, будто сейчас подойдет, погладит по голове и сунет в руку листок, но вместо этого он пошел здороваться с общиной. «Может, не признал? – подумала Ева. – Или не знал точно, кому нужно письмо передать?»

Или – Ева насторожилась – что-нибудь случилось с сестрой, и писем больше не будет? Мужики подвели духовника к колодцу, придавили к земле. Двое держали его за плечи, остальные снимали тяжелую крышку. Отца с ними не было.

Из дома притащили бадью и веревки, стали заправлять веревки в бревно, которое раньше пряталось под крышкой. Тут духовник вдруг оттолкнул державших его мужиков, вскочил, но почти сразу один из братьев ударил его по голове углом бадьи, и духовник повалился на землю. Теперь его зажали уже четверо.

Ева в колодце сидела всего один раз и недолго, но хорошо понимала, что даже и духовнику должно быть страшно. Мужики залили ему в рот молока, потом стянули его веревкой, положили в бадью. Духовник не поместился, ноги торчали в стороны, а голова свешивалась через край, но братья все равно подняли бадью над колодцем, перенесли через каменную кладку. Бадья повисла на веревке, качнулась. Духовник ударился головой о камни, но даже не шелохнулся. Мужики стали вращать бревно, и бадья почти сразу исчезла из виду. Только тут до Евы донесся зловонный запах, который всегда стоял в колодце, и она прикрыла лицо рукой, отошла подальше. Потом развернулась и побежала к лесу.

Книга вторая

Охота

Пролог

К северной столице подбиралась зима. Медленно, каждый день будто делая шаг назад, а потом за ночь наверстывая и наступая еще. Утром еще шел дождь, а к вечеру под ногами уже хрустело. Одинокие прохожие ежились, старались свернуть с набережной в переулки.

Журналист не замечал холода. Он шел уверенно, подставив лицо ветру, а в одном месте даже попробовал забраться на парапет. Это был полный, улыбающийся парень, которого не смутило, что парапет оказался неприступен, и он пошел дальше, покачивая головой в такт музыке в наушниках.

Встречные поглядывали на Журналиста неодобрительно. Его улыбка, ясный взгляд и плавные движения плохо сочетались с серым рваным небом, невнятной корочкой на лужах и мелкими волнами, пробегавшими то и дело по каналу. Журналист замечал эти взгляды, но трактовал их как зависть – он чувствовал себя гораздо выше всех этих людей.

Так бывало каждый раз, когда ему удавалось заглянуть под реальность: под скучные новостные заголовки, под однообразные ленты инстаграма[18] и фейсбука*, под рябящие фотосеты с заседаний судов и одиночных пикетов. Журналист иногда вдруг оказывался за кулисами спектакля, в котором играли все встречавшиеся ему люди и в котором он и сам часто принимал участие. А за кулисами Россия выглядела иначе.

Журналист не был конспирологом, он хорошо видел: то, что принято считать «заговорами», всего лишь рябь на воде и часть спектакля. Какие-то законопроекты, какие-то отравления политиков, какие-то активистки, какие-то пожары и свалки – это все была игра, необходимая для отвлечения внимания обывателей. Журналист же не был обывателем – он даже не платил налоги, что уж говорить о таких обывательских вещах, как просмотр телевизора, чтение газет или рассуждение о том, каким именно образом новый законопроект о домашнем насилии ограничит права свободных граждан России.

Журналист не знал, что подобным образом думали о себе многие встречные ему обыватели. Все они чувствовали себя техниками сцены, отвечающими за поддержание чистоты сидений в зале огромного цирка. Рядом шло какое-то шоу, причем шло уже очень долго, и шоу смотрели только «обыватели», а Журналист или любой другой прохожий с набережной, конечно, не смотрел на сцену, а просто занимался своим делом и шел мимо.

Но хотя Журналист по своему внутреннему устройству был очень похож на встречных ему прохожих, нельзя было сказать, что он ничем от них не отличался. Во-первых, он и вправду чувствовал себя превосходно. Ему нравились холодный ветер и близкая вода, по которой вдруг расползались черные змейки, нравилась музыка в наушниках – песня Game of Life группы Scorpions, нравились некоторые встречные девушки, прикрывающиеся от ветра тонкими куртками. А во-вторых, Журналист, в отличие от прохожих, был не один.

В нескольких метрах за ним шел человек в черном пальто. Журналист его не замечал, хотя этот человек наверняка бы мог привлечь его внимание. Во-первых, потому что на шее у незнакомца, под капюшоном и шарфом, была набита необычная татуировка – черный заштрихованный круг. Эта татуировка очень походила на рисунок, который висел у Журналиста над рабочим столом в домашнем кабинете.

Кроме того, человек следовал за Журналистом уже довольно долго – по бульвару, через парк и потом по набережной. Маршрут это был случайный, выбранный Журналистом по наитию, и вряд ли могло так случиться, что одинаковое наитие сразу навестило двух разных людей, связанных одинаковыми рисунками.

Лицо человека с татуировкой пряталось под капюшоном, поэтому только иногда в свете фонарей виднелись его обветренные ярко-красные губы и небритые щеки. Его левую щеку пересекал кусок медицинского пластыря, оторванного вручную, что было видно по свисающему вниз белому уголку.

Шею человека с татуировкой скрывал черный вязаный и очень старый шарф. На нем даже в сумерках выделялись дыры и неровности, как будто от неудачной стирки. Один конец шарфа тянулся за ветром, а другой прятался в горле свитера, словно соединяя сердце человека с холодным воздухом.

Свитер тоже был старый, да и вообще вся одежда человека с татуировкой, не считая пальто, казалась не просто старой, а будто бы ветхой, как слоистая оболочка опустевшего улья. Казалось, еще один порыв ветра, неудачный шаг в сторону, и одежду по нитке сдует к каналу. Сложно было представить, как эти дырявые, практически прозрачные от старости вещи могут согревать.

Но человеку с татуировкой было тепло. Он не ощущал холодного воздуха вокруг, узелков на истончившихся нитях свитера и замерзших капель на завернутых серых носках. Все тактильное внимание он обращал к собственному телу изнутри – к порезу на щеке, к кровоточащим губам, к саднящей спине, к сломанному в детстве и плохо сросшемуся ребру прямо над сердцем, к фиолетовым синякам на коленях и вывернутому мизинцу. Разглядывая спину Журналиста, человек думал о том, как кровь бежит по его собственным венам, как сокращаются мышцы сердца, надуваются и сжимаются легкие. Он проводил языком по сколотым зубам и чувствовал вкус крови.

Журналист дошел до арки моста и, лениво поглядев по сторонам, пошел вверх. Человек с татуировкой замер и тоже огляделся. Его взгляд проскользил по улице, на мгновение задержался на спине единственного прохожего – тот быстро уходил в сторону собора, разбрасывая по асфальту искры с сигареты. Человек с татуировкой облизнул губы и опустил левую руку, которая до этого была скрыта под полой пальто.

В его руке блеснул стальной топор. Чуть зазубренное от частого использования лезвие вырастало прямо из обмотанной бумажным скотчем рукояти. На сегодняшнем холоде металлическая рукоять должна была обжигать руку, но человек с татуировкой давно привык к тому, что кожа на ладони стерта и кровоточит, как будто он только что отнял ее от раскаленного банного котла.

Журналист уже дошел до середины моста, когда человек с татуировкой догнал его и ударил топором по левой лопатке. Журналист вскинулся. Человек с татуировкой вырвал топор и опустил снова, выше и правее, стараясь перерубить артерию на шее. Журналист захлебнулся криком и повалился на асфальт. Человек склонился над ним и ударил еще раз – сначала по руке, так что по обледенелому мосту поскакали отрубленные пальцы, потом снова по шее так, что хрустнули позвонки. Последним ударом человек пробил Журналисту спину чуть выше ремня.

Отрубленные пальцы смахнул в воду, а на их место, к окровавленной ладони, кинул черный браслет. Потом выпрямился, огляделся. Убийства никто не видел. Тогда человек с татуировкой спрятал топор под пальто, убедился, что проволока на груди крепко врезается в кожу и не развяжется. Подошел к перилам, обхватил пальцами, примерился и одним рывком перебросил свое тело на другую сторону. Пальцы разжались, оставив на перилах кровь.

Вода была ледяная и грязная. Глотая ее, человек поплыл к поверхности, пробил ее лицом. Если бы не проволока и не пропитанные клеем нити, человек вряд ли сохранил бы свитер и шарф. Тело стало очень тяжелым, его потянуло вниз. Человек поглубже вдохнул морозный воздух и скрылся под водой.

Глава первая

Было уже без пяти шесть, а «Сапсан» все не шел. Возможно, до сих пор не проснувшийся вокзал не хотел его отпускать, а может быть, часы на перроне спешили – Вера еще раз посмотрела на разряженный телефон, потом на свою соседку. Соседка (и по «Сапсану», и по московской квартире) сонно щурилась, пытаясь рассмотреть полноватое лицо на размытой фотографии в инстаграме[19]. Вера успела хотя бы поспать в такси, а вот соседка, с тех пор как около полуночи зазвонил телефон, не сомкнула глаз. Она хотела до Питера успеть перебрать социальные сети убитого и выработать план действий по прибытии в город.

В правой руке соседка сжимала пакетик с сухариками, который иногда механически сдвигала в сторону Веры. Вера уже привыкла, что во время расследований соседка теряет коммуникативные навыки, и поэтому не обижалась.

Она взяла из протянутого пакетика сухарик, потом сразу же кинула его обратно. Есть ей не хотелось и, в отличие от соседки, от еды ее только больше клонило в сон. А спать Вера не собиралась, ей было очень важно поучаствовать в расследовании. Впервые соседка позвала ее с собой – и только потому, что Вера хорошо знала Питер.

«Сапсан» дернулся и поплыл мимо одинокого полицейского, который отвернулся и сплюнул на кирпичную стену. Вера зажмурилась, надавила пальцами на глазные яблоки, открыла глаза – но сонливость не прошла, а наоборот, свет в вагоне стал слишком ярким, и сразу захотелось снова закрыть глаза. В металлической фляге в рюкзаке плескался растворимый кофе, который Вера заварила еще вчера днем, но его нужно было приберечь для соседки, не спавшей уже больше тридцати часов.

Вера ущипнула себя за щеку, потрясла головой, потом повернулась к соседке, осторожно тронула за плечо.

– Чего? – Соседка оторвала взгляд от телефона.

– Давай я посмотрю, а ты поспишь, – сказала Вера. – Что нужно делать?

Соседка моргнула, потом посмотрела на телефон.

– Я сама, – сказала она наконец, – тут много читать нужно.

Она широко зевнула и поплотнее укуталась в свою красную жилетку, сделавшись похожей на кубик динамита из «Майнкрафта». Вера осторожно погладила ее по плечу, потом снова повернулась к окну. Москва медленно ползла мимо, все набирая и набирая скорость. Вера закрыла глаза и мгновенно уснула.

Ева выбежала встречать машину почти к самой границе леса. Тяжелый грузовик перевалил через холм и осторожно втиснулся между двух сосен. От молельни к нему шли взрослые, но им оставалось еще минут пять шагания, а Ева была уже тут как тут. Встала у колеса, и, когда Юлик распахнул дверцу и спустился на землю из кабины, сразу бросилась ему на руки.

Брат охнул, поднял Еву, закружил. Сзади к ним уже подошли остальные, но день сегодня был добрый, все улыбались.

– Все, Евка. – Юлик опустил девочку на землю. – Беги, давай. Нам разгружаться надо.

Ева отбежала к дому, но там остановилась, села на землю. Школы сегодня не было, а по кухне она помогла еще утром, перемыла всю посуду, только чтобы тут посидеть, когда привезут трансфер. Юлик в Обитель приезжал редко, раз в месяц, и, пусть поговорить с ним особенно не разрешали, можно было хотя бы на него посмотреть.

За Юликом Ева следила по делу. В сентябре, когда в Москве погибла сестра Соня, брат Юлик отвел Еву в сторону и тихо-тихо сказал ей на ухо, что сестра не погибла и обязательно к ней приедет. Ева принялась его расспрашивать, а он сделал глупое лицо и замолчал.

Потом он уехал и с тех пор был в Обители до сегодняшнего дня всего однажды и никаких новостей тогда не привез и с Евой не разговаривал. Так что теперь она ждала от него письма от сестры. Не зря же она молилась каждую ночь, причем не одной молитвой, а тремя. Во-первых, о здоровье сестре, во-вторых, о прощении себе и сестре, а в-третьих – о доброй дороге, чтобы сестра смогла выбраться из Москвы и доехать до Обители.

Мужики уже вытащили из грузовика ящики и стали по одному относить их к молельне. Ящики были большие, каждый полагалось нести вчетвером. Ева засмеялась, заметив, как мужики похожи на муравьев – колодец посередине двора они обходили слева, когда шли к молельне, и справа, когда возвращались к грузовику. Обходили с запасом, так чтобы не коснуться колодца даже полой рубашки – и это было понятно. Ева и сама обходила его стороной, потому что там, на дне, помещался злой человек.

– Евка! – позвал Еву кто-то, и она сразу обернулась. У другого угла дома, на краю леса, стоял мальчик в грязной рубашке. Он рукой показывал, чтобы Ева шла за ним.

– Не могу. – Ева махнула пальцами перед лицом, потом указала мальчику на рубашку. – Умойся!

Мальчик скривился, высунул язык, а потом провел рукой себе по голове, вытянув вверх указательный палец. Это означало, что Ева коза и у черта на побегушках. Мальчик шутил, и Ева ответила ему тем же – тоже изобразила единственный (не показывать же настоящего черта, с двумя) рог, а потом еще махнула рукой по земле, чтобы знал, как его прах разметают. Мальчик рассмеялся и исчез за домом, а Ева повернулась обратно к мужикам, которые уже несли к молельне последний ящик.

Юлик мужикам не помогал – его поставили водить грузовик, потому что он не мог носить тяжести, и, пока мужики таскали ящики, Юлик разговаривал с женой. Ева и не заметила, как та появилась из дома и прошла к грузовику. Вроде мгновение назад ее не было, и вот уже у колеса стоит маленькая фигурка в белой одежде.

Жена у Юлика была злая, и Ева ее не любила, поэтому пока от грузовика отвернулась, посмотрела на молельню. Оттуда как раз вышел отец.

На свету он появлялся редко. Встал на крыльце, задрав голову на крест молельни, перекрестился, потом еще наложил знак на колодец и только после этого сошел со ступенек. Ева отсюда не слышала, но он, видимо, что-то сказал мужикам. Они взяли один из ящиков и понесли мимо дома к мастерской.

Юлик тем временем договорил с женой и пошел к отцу, который так и остался стоять у крыльца. Ева медленно последовала за ним по краю дома, надеясь, что отец ее не заметит. Он не любил, когда дети играли тут, а не в лесу, и мог наказать или отправить в мастерскую, а Еве перемытой утром посуды хватило.

Уже у самой молельни она поймала на себе строгий взгляд, но тут к отцу подошел Юлик, и Ева поскорее шмыгнула в щель между стеной дома и углом крыльца. Там она протиснулась между двух досок и оказалась под ступенями, так что сверху, сквозь дырочку от сучка, стали видны подбородок Юлика и рука отца.

О чем отец говорил с Юликом, Ева не слушала. Вместо этого она пыталась понять – зажата у Юлика в кулаке какая-то записка или сюрприз. Через дырочку в доске его пальцев видно не было. Тогда Ева выбралась из-под крыльца, но прошла за домом, чтобы не попадаться на глаза отцу.

Она шла по краю леса, собираясь обогнуть дом и спрятаться у грузовика. Юлик обязательно должен был вернуться к машине, и, если ей повезет, он мог вернуться один, а тогда с ним можно будет поговорить.

Мальчик появился перед Евой из ниоткуда. Он снова показал на нее, изобразив однорогого черта, а потом – на лес и провел рукой по плечу, при этом сгибаясь в пояс.

– Баба сейчас будет рассказывать сказку, – сказал он, – у костра.

Для костра было еще рано, но иногда, если из города приезжал грузовик, костер разводили засветло. Ева помотала головой, стукнула кулаком о ладонь.

– Я не могу, – сказала она. – Я занята.

Мальчик покачал головой. Он был прав – сказки пропускать не полагалось. Ева вздохнула и пошла за ним следом, на ходу пытаясь разглядеть, не вернулся ли Юлик к машине. Юлик не вернулся. Оставалось надеяться, что он заночует, и можно будет застать его к ночи или утром. Ева произнесла быструю молитву и осенила себя крестом, хотя вне дома или молельни делать этого детям было нельзя. Нехорошо. Мальчик обернулся, посмотрел на нее подозрительно, но ничего не сказал. Он и сам иногда крестился, когда шел в лес. Даже днем в нем бывало довольно жутко.

У костра собрались уже почти все дети, и Ева еле нашла себе место – села напротив Бабы, на неудобный корень поваленного дерева. Так, может, было и к лучшему, потому что Баба Еву пугала. Это была страшная, очень худая женщина с вечными синяками под глазами. Ходила она сама с трудом, и до костра ей всегда помогали добраться старшие мальчики. Сейчас двое сидели рядом с ней, подпирая ее плечи и спину.

Баба говорила тихо, так что всем нужно было молчать, чтобы ее услышать.

– Знаете сказку про Кощея Бессмертного? – спросила Баба. Старшие дети закивали, младшие покачали головами. Ева слышала уже эту сказку и тоже кивнула. Баба вдруг подняла на нее взгляд, наклонила голову и отвесила челюсть. По ее подбородку стекла капля слюны. Это означало, что Баба Еве не верит. Ева замотала головой, надеясь, что Баба не станет ее расспрашивать.

– Где живет Кощей? – спросила Баба. Она все еще смотрела на Еву и все еще отвешивала челюсть, поэтому слова у нее выходили шепеляво, как будто сквозь щель в камнях: К-ше ши-вох Ко-щех?

– За горами, – сказала Ева и, чуть помедлив, добавила: – За долами, за реками.

Баба сглотнула слюну, дернув назад головой и опершись о сидящего рядом мальчика плечом, свалила голову на правый бок, чуть прикрыла глаза.

– Не знаешь, – сказала она своим человеческим голосом, – маленькая еще. А Кощей среди нас живет. Кощей в бадье, бадья на веревке, веревка в колодце, а колодец между домов, под крестом.

Ева сразу поняла, про какой колодец говорит Баба, и содрогнулась.

– А я видела, как его туда запихивали, – сказала девочка, сидевшая у Бабиных ног. Другие дети согласно закивали.

– Что вы видели? – спросила Баба. – Вы видели, как Кощея кормят. А сидит он в колодце сто лет и еще сто. У него дыхание ледяное, а пальцы длинные и костлявые, царапают стены, а на ногах у него копытца, как у черта, только рог у него один, на подбородке, словно бороденка.

Она покачнулась и стала говорить живее, уже как сказку.

– Давным-давно жил мóлодец. – Баба мотнула головой на одного из своих помощников. – Лицо красное, как солнышко, грудь широкая, как поле, а голос низкий, как море. И пошел молодец по свету искать себе невесту. Хотел найти самую красивую, самую премудрую. Дошел до края земли и увидел девушку, красавицу небесную. Вот только не достать до нее – за самым краем земли была девушка. Молодец прутом ее захватить пытался, лозой пытался, не вышло. Тогда снова пошел по свету, искать помощника. Пришел к колодцу. У колодца камень, на камне написано: «Не слушай колодца». Молодец подошел осторожно, заглянул в колодец, а там темно. Молодец через край свесился и видит: далеко внизу та самая девушка, красавица, будто спит. Молодец словно потянулся к ней, а его темнота за руку хватает. И раздается голос: «Здравствуй, добрый молодец. За невестой пришел? Всю землю обыскал?» Молодец соглашается. «А что же, – голос спрашивает, – готов ты за невесту отдать?» А у молодца, кроме головы, ничего не было. «Голову, – сказал, – за такую красу отдам». «Не нужна мне твоя голова, – отвечает колодец, – только отдай мне своего первенца». Согласился молодец, и тут же из колодца девушка вышла. Молодец срубил избу, стали жить вместе. А когда родился у молодца с девушкой первенец, жена сказала: «И что ты, своего ребенка в колодец бросишь?» Молодец пошел к колодцу, глянул внутрь и решил не бросать туда первенца, испугался за малыша. Стали жить дальше. Рос ребенок, такой же молодец, как отец, даже больше. И когда уже подрос, захотелось ему тоже красивую невесту найти. Он знал, что отец невесту у колодца выпросил, поэтому пошел сам к колодцу, заглянул внутрь. «Здравствуй, добрый молодец, – сказала темнота из колодца, – за невестой пришел?» Кивнул молодец. «А замани ко мне своих родителей, будет тебе невеста», – сказал колодец. Молодец заманил своих родителей к колодцу, столкнул их внутрь. Из темноты раздались крики, кровь из колодца потекла. Молодец внутрь заглянул, а там, на самом дне, сидит козлоногий старик с рогом на подбородке и мясо ест. Длинными руками рвет ноги и руки и в рот запихивает. Молодец увидел, что это его родители. А старик поднимает к нему лицо, в котором сто зубов, и спрашивает: «Чего, добрый молодец? Невесту хочешь?» Молодец кивает. А старик ему: «Забирай!» И кидает кость с мясом. Кость в темноте перевернулась, обернулась красивой девушкой. Молодец на ней женился и стали жить в родительской избе у самого колодца.

Баба замолчала. Глаза у нее были закрыты, а челюсть повисла еще ниже, и теперь с нее текло, как с ложки. Дети стали по одному подниматься и уходить. Ева тоже слезла с сосновых корней и пошла обратно к домам. Ей очень хотелось снова посмотреть на колодец.

Когда дети ушли, Сима еще долго смотрела на костер. Оставлять его непотушенным в лесу, даже осеннем, было опасно. Лопались и стреляли искрами толстые дрова, рассыпались красные угли. Панцирь коры, за которым наблюдала Сима, с треском раскололся и исчез между двух бревен. Она придвинулась поближе к костру, и оба мальчика, которые остались рядом, чтобы помочь ей вернуться в деревню, дернулись следом. Сима осторожно погладила правого по волосам, оперлась о его плечо. Не желая пугать мальчиков, которые старались не смотреть ей в лицо, поправила рукой подбородок, наклонила голову так, чтобы челюсть не свисала. Сглотнула и выдохнула тихо, чтобы мальчики не услышали. Когда они еще не родились, она часто кричала от боли – тогда челюсть еще не до конца срослась, и каждый вдох она ощущала как укол гвоздем под ухо. Она научилась кричать, не двигая ртом, не напрягая горло – высоким, протяжным визгом. Теперь же боль в челюсти была тупая и привычная. Иногда она отступала совсем, и Сима начинала думать, что скоро умрет. Потом боль возвращалась, и Сима жила дальше.

Один из мальчиков вздрогнул. Сима слишком крепко сжала его плечо. Сила у нее осталась только в руках, а точнее – в пальцах. Сами руки уже почти не поднимались, плохо сгибались в локтях. Но пальцами Сима когда-то играла на фортепиано, а потом отмеривала химикаты в домашней лаборатории. Фортепиано она не видела лет двадцать, а в лаборатории, которая теперь называлась мастерской, была в последний раз больше года назад, и то заходила всего на минуту, потому что хотела сама взять со стола таблетки. Но пальцы как будто все время готовились к тому, что снова придется работать, – у мальчика, знала Сима, на плече останутся синяки.

Она мотнула головой, приказывая подниматься. Костер еще тлел, но у одного из мальчиков с собой была бутылка, и, когда Сима показала, что надо идти, он тут же начал заливать костер.

– Акся. – Сима указала на отлетевшую от костра ветку. – Там еще.

Снова мотнула головой, поправляя челюсть. Она могла бы повязать голову платком, и тогда челюсть бы всегда держалась на месте, но тогда она не смогла бы говорить, а говорить Симе нравилось.

Мальчик послушно затушил ветку, потом вернулся к Симе и подставил плечо. Второй мальчик тоже поднялся, и вместе они поставили Симу на ноги.

– Молельня, – сказала Сима, откидывая голову назад. Держать ее прямо было трудно, если она стояла и не могла нормально опереться обо что-нибудь. Из-за откинутой челюсти буква «м» у Симы совсем не звучала, но мальчики ее поняли и осторожно повели в сторону домов.

Когда Баба его отпустила, Акся сразу побежал на кухню. Он провел с Бабой почти весь день и еще ничего не ел. Баба сама никогда не ела и своим помощникам есть не давала – ей не нравилось, как двигались и толкали ее их плечи, если они что-то жевали.

На кухне было шумно. Старшие сестры домывали посуду, и Акся сразу увидел, что чан из-под каши уже блестит на столе для сушки – это означало, что остатки еды из него скинули в колодец.

Нужно было просить сестер, которые всегда что-нибудь прятали себе с обеда. Акся поискал глазами Злату, но Златы на кухне не было. Раньше, когда Акся был помладше, он легко мог поплакать и выпросить что-нибудь у старших, но теперь сестры на его слезы не велись и называли «волчонком».

На волчонка Акся был не похож. Круглолицый, весь в отца, с большими красными щеками, голубыми глазами и светлыми волосами, по которым сразу было ясно, какая из сестер его родила. У Златы были точно такие же глаза, волосы и даже щеки.

– Чего пришел? – спросила толстая сестра, оттиравшая металлическую тарелку. – Отмыли все.

Акся потупился, понадеявшись все-таки на жалость.

– Ступай. – Сестра махнула на него рукой, потом сжала кулак, указала в угол, где валялась палка с тряпкой. – Или пол три.

Акся отступил назад, потом опрометью кинулся из кухни. От хождения с Бабой плечи у него устали, и он думал, что палку просто не удержит, а браться за дело, которое сделать не можешь, было нехорошо.

На улице Акся осторожно, незаметно крестя сердце, подошел к колодцу. Солнце зашло за тучи, и разглядеть ничего в колодце было нельзя, но он надеялся, что когда сестры вычищали чан, то уронили на землю или на каменную кладку какую-нибудь еду. В трещинах одного из камней кладки лежало что-то белое – Акся выскреб белое пальцем, осторожно облизнул. Оказалось – каша. Снова забрался под камень пальцем, вытянул еще.

– Кто здесь? – тихо позвал колодец. Акся застыл с пальцем во рту.

– Эй. – В колодце, на самом дне, что-то хлюпало и двигалось, как будто пробудилось огромное болото. Акся сделал шаг от колодца, потом еще один. Потом он развернулся и побежал.

Глава вторая

Тело уже увезли, но мост все еще был перетянут желтой лентой. Полицейские толпились на левом спуске, ждали указаний от старшего, который как раз закончил осматривать место преступления. Старший мерз и по мосту ходил медленно, стараясь не смотреть на белеющее небо.

– Пропустите. – Под желтую ленту нырнула девушка в красной жилетке. Ей почти не пришлось нагибаться, потому что ростом она еле дотягивала до середины тумбы, которой заканчивались перила моста. Полицейские заоборачивались, один, молодой мужчина с усами щеткой, поспешил к девушке.

– Показывайте. – Девушка пожала полицейскому руку, покачала головой, заметив его лицевую растительность. Полицейский смущенно подвел ее к старшему.

– Мириам Борисовна. – Она протянула руку начальственному полицейскому, который посмотрел на нее с явным подозрением. Если бы не звонок от высокопоставленного московского коллеги, он бы ни за что не пустил на место преступления ребенка. Он все же пожал девушке руку и сделал шаг в сторону, давая ей пройти к перилам и замерзшей луже крови.

– Лежал вот так, раскинув руки, головой к краю, – принялся объяснять усатый. – Пальцы на правой руке обрублены, судя по следам – упали в воду.

Девушка огляделась, поняла, что камер вокруг моста нет, и стала разглядывать перила.

– Куда ушел убийца? – спросила она, осторожно свешиваясь через перила.

– Не знаем, – сказал усатый. – Тут все обледенело, следов нет.

– Он бы капал, – сказала девушка. – Он же, наверное, весь в крови был.

– Кровь бы замерзла, – влез в разговор старший. – Он постоял немного над трупом, потом пошел не спеша, думаю, туда.

Он указал на левый спуск с моста.

– Почему туда? – Девушка подтянулась, перебралась через перила моста и встала с другой стороны, будто собираясь прыгнуть в воду. Усатый полицейский бросился к ней, а старший покачал головой и решил, что сейчас ее выгонит. Он обещал разрешить осмотреть место преступления, но не устраивать тут цирк.

– Убийца спрыгнул в воду, – сказала девушка, доставая телефон. Правой рукой она крепко держалась за перила, но усатого это явно не устраивало. Он протянул руку и взял ее за ворот жилетки. Девушка чуть вывернулась, поднесла телефон к перилам. Старший подошел ближе, осторожно обходя лужу крови.

– Смотрите. – Девушка включила в телефоне фронтальную камеру. – Кровь, в двух местах.

Она оказалась права. На внешней стороне перил виднелись красноватые отпечатки пальцев. Старший махнул полицейским, подозвал одного. Находка не оправдывала предположение девушки о том, как убийца ушел с моста, но отпечатки пальцев были ценной уликой. Девушка перебралась обратно и вместе с усатым полицейским отошла в сторону, позволяя остальным оцепить ценный кусок перил.

– Почему ты думаешь, что убийца прыгнул в воду? – спросил усатый у девушки.

– Во-первых, – ответила она, – зачем иначе убивать журналиста на мосту? Убийство не короткое, методичное, любая публичность – дополнительный риск. Во-вторых, кровь. Он и вправду весь должен был быть в крови. И что, шел бы так по улице?

– Мишка, – усатый покачал головой, – вода ледяная.

– Я загуглила, – сказала Мишка. – Холодная, но не ледяная. При некотором опыте или, например, в гидрокостюме плавать вполне можно.

Мишка подошла к старшему, который как раз объяснял эксперту, где нужно снять отпечатки с перил.

– Если у вас будет время и возможность, – сказала Мишка, – посмотрите камеры там, где есть спуск к воде дальше по каналу. Вероятность маленькая, но вдруг там что-нибудь видно.

Старший устало кивнул, отвернулся. Ему было не до этого.

Мишка встала у перил и задумчиво открыла в телефоне фотографию Журналиста. Не ту, которую ночью прислал дядя Сережа, а селфи из инстаграма[20] недельной давности. Расследование уже примерно наметилось, и теперь Мишка настраивалась на работу.

Журналист не выглядел на свои двадцать семь лет из-за пухлых щек, несерьезной бороды и веселой улыбки, в которую его лицо растягивалось практически на каждой фотографии. Он выкладывал много фото с друзьями, но постоянного романтического партнера у него в соцсетях заметно не было. Жил Журналист один, в двухкомнатной квартире – на нескольких фотографиях Мишка определила его домашний офис. Офисом Журналист явно гордился. Это была небольшая комната с массивным столом у стены. Над столом Журналист развесил фотографии и какие-то распечатки, перетянутые нитями в стиле «Игр разума». Мишка знала, что работать с такими системами неудобно, – Журналист наверняка создал это «панно» только для того, чтобы его рабочее место выглядело попредставительнее. К тому же, судя по паре фотографий с друзьями, когда к нему приходили гости, время они проводили в этой же комнате, а значит, панно служило еще и понтом для знакомых.

Приглядевшись к одной из фотографий, Мишка заметила: некоторые распечатки на стене аккуратно размыты в фотошопе. Это было сделано очень неявно, и Мишка решила, что это не мистификация, а вполне серьезный журналистский профессионализм. Журналисту не хотелось, чтобы случайные подписчицы, а их у него было больше тысячи, знали, чем именно он занимается. Значит, потенциальные интересные изображения на панно видели только гости Журналиста. Мишка подозревала, что Журналиста убили из-за его профессиональной деятельности, а это означало, что все, кто бывал у него в гостях, представляли интерес для следствия.

Еще в поезде она выделила десяток лиц, наскринила фотографии, сложила в отдельную папку. Это были люди, которые появлялись на снимках с панно в последние две недели.

Мишка была уверена: то, что привело к смерти Журналиста, случилось недавно. Конечно, нельзя было знать точно, фотографирует ли Журналист всех, кто приходит к нему в гости, но начать можно было с тех, кто попал на фотографии.

– Не доставать. – К Мишке подошел усатый полицейский. Она кивнула, взяла из его рук пластиковый пакет с черным браслетом внутри. Конечно, чтобы гарантировать, что это точно такой же браслет, как тот, который она нашла в Москве, нужно было натереть черную поверхность воском или помадой и посмотреть, проступит ли на ней заштрихованный круг, но никаких сомнений у Мишки не возникло. Она смотрела на пропуск исшедших из Обители.

Мишка вернула усатому пакет и наконец посмотрела прямо на его усы. В Москве дядя Сережа никогда не носил усов, и Мишка не могла сказать, что они ему идут.

– Усы, – сказал дядя Сережа, – украшение для мужчины.

– Ага, – сказала Мишка, – тебе идут.

– Спасибо. – Дядя Сережа облегченно вздохнул.

– Мне нужно попасть в квартиру. – Мишка показала дяде фотографию из инстаграма[21]. – И в офис.

Дядя кивнул, потом покачал головой.

– Мы не в Москве, – сказал он. – Я здесь еще не обжился и договариваться о твоем присутствии не так просто. – Заметив, как Мишка насупилась, он быстро добавил: – Но я очень постараюсь! И обязательно пришлю тебе фотографии, когда сам туда поеду.

– Отлично. – Мишка покрутила крестик на запястье. – Значит, так. Мы ищем высокого, может быть, метр восемьдесят пять – метр девяносто, мужчину. Худого, но очень сильного. На шее у него может быть татуировка – черный заштрихованный круг.

Дядя не стал задавать ей вопросов, и Мишка даже немного расстроилась. Она привыкла, что дядя хвалит ее за дедукцию. Но дядя был не слишком похож на себя – и не только из-за усов. В Питере он как будто стал чуть ниже ростом. Кроме того, Мишке совсем не понравилось, как он заискивает перед старшим. В Москве дядя Сережа всегда держал себя очень независимо даже с теми, кто мог прямо повлиять на его карьеру.

Раз уж дядя про нее не спросил, Мишка проговорила свою дедукцию про себя. Вывод про рост она сделала на основании того, как убийца схватился за перила: всего в одном месте и широко расставив руки. Судя по отпечаткам, ровным, не смазанным, он не перелез через перила, как это сделала она, а перепрыгнул их. То, как широко схватился за перила убийца, указывало на рост, а при таком росте даже худой человек должен был бы обладать недюжинной силой, чтобы перекинуть себя через перила. Тучному это бы точно не удалось, к тому же он вряд ли смог бы войти в воду так, чтобы успешно всплыть. Учитывая температуру воды, чтобы выплыть после такого прыжка, убийце нужно было обладать мощными физическими данными.

Мишка попыталась представить себе этого человека: он вышел очень похожим на убийцу, которого она ловила летом. Только тот толкнул девушку под поезд метро, а этот разрубил мужчину топором.

Человек, о котором думала Мишка, молился. Он находился в очень холодной комнате, и его голая спина покрылась мурашками, но он не обращал на температуру внимания. Внешний мир, все, что происходило вне его тела, его не интересовало – и его молитва была обращена внутрь, к сердцу, пульсировавшему слишком быстро и слишком неровно.

Если бы человек говорил, то, возможно, он сказал бы молитву, слышанную от отца в детстве:

Миелосердный Боже, Отче, Сыне и Святый Душе, отпусти тело раба презренного Твоего и разомкни узы сердца раба Твоего…

Но человек молчал. Его молитва состояла не из слов, а из плавного расслабления мышц, которые за день успели одеревенеть и теперь гудели, словно натянутые струны. Человек ощущал свое тело как сеть кровеносных сосудов, забитых сгустками, их нужно было пробить – и по одному, осторожно и планомерно, он очищал свои вены и артерии от этих сгустков. Сначала замедлил сердце, чтобы перестали кровоточить губы и обкусанные пальцы. Когда сердце отозвалось гулко, как бой часов, взялся за руки. Левая дернулась и обвисла, стала похожей на руку покойника. Правая поддавалась труднее, плечо еще зудело от удара об воду – но человек позволил боли раствориться в коже, и правая рука тоже упала на пол. Дальше ноги. Самое яркое чувство сжимало левый мизинец – человек дал мизинцу распрямиться так, что боль стала острой, пробила всю стопу и ушла в пол. Потом поднял внимание выше, к щиколотке, которая тоже саднила. Представил себе узел из жил, стягивающий толстую вену, медленно его развязал. Кровь побежала к сердцу, слилась с ритмом часов глубоко между легкими. В легкие смотреть было рано – их человек всегда оставлял на самый конец молитвы.

Он вдруг заметил собственное дыхание. Это означало, что молитва идет слишком медленно: горло занемело раньше, чем он успел разобраться с ногами. Человек сглотнул и издал тихий, булькающий рык – горло, как домашний суп, нужно было держать на легком огне, пока все остальное тело приходило в готовность. А ноги тем временем тоже опали. Синяки на коленях ушли вглубь мышц, втянулись в жирные вены – эта боль тоже потекла к груди. Человек все еще видел синяки, но больше их не чувствовал. Наконец, резко отдавшись в спину, растянулись мышцы таза, и человек упал назад, ударился затылком об пол. Закрыл глаза – все чувства теперь сжались в груди и затылке. Представил, как выскребает себе затылок, вычищает боль и стряхивает ее на паркет. Когда единственный сгусток остался в легких и сердце, человек глубоко вдохнул, позволил кислороду пропитать пористые ткани и легким движением в груди заставил свой организм сжать всю боль, выплеснуть ее через горло. Дернулись связки, чуть шелохнулся язык, и человек потерял сознание. На полу осталась пустая оболочка – душа человека на время перенеслась на то, что отец в детстве называл «небо».

Солнце уже забралось довольно высоко, но его все еще скрывали низкие облака, и на набережной было прохладно. Вера ждала Мишку с другой стороны желтой ленты. Дядя Сережа, еще когда они ехали в поезде, написал, что на мост пустят только Мишку. Вера ежилась на холодном ветру и прохаживалась туда-сюда, чтобы не замерзнуть совсем. Собираясь в Москве, она слишком глубоко запихнула в рюкзак теплую кофту.

В руке у Веры светился телефон, из которого она только что извлекла адрес эйр-би-эн-би, где они с Мишкой должны были расположиться в том случае, если расследование затянется на несколько дней. Вера посмотрела на толпу полицейских, потом себе под ноги. Ей хотелось найти какую-нибудь важную улику, но никаких важных улик на асфальте не находилось.

От толпы наконец отделился красный кубик. Он быстро проскочил под лентой и подошел к Вере.

– Ну что? – спросила Вера, кивая в сторону набережной. Ей хотелось поскорее уйти от полицейских.

– Мрачно, – сказала Мишка. Она жила с Верой уже несколько месяцев, но все еще никак не могла привыкнуть к тому, что с соседкой нельзя разговаривать как с подозреваемой или свидетельницей. Было странно делиться со «случайным» человеком информацией о расследовании и тем более было странно, что этому «случайному» человеку эта информация интересна.

– Расскажи. – Вера толкнула Мишку локтем. Они поднялись по трем ступенькам на тротуар у парапета и пошли вверх по каналу, в сторону невысокой церкви, обрамленной парковыми деревьями.

– Журналиста… – Мишка запнулась, посмотрела на Веру. Она еще ни разу не описывала соседке детали такого жестокого преступления.

– Чего? – спросила Вера.

– Ты говорила, – сказала Мишка, – что бывают темы, на которые тебе некомфортно разговаривать. Это такая тема?

– В смысле? – спросила Вера. – Убийство?

Мишка кивнула.

– Не знаю, – сказала Вера. – Нет? Не знаю.

Они помолчали. По улице уже давно шли люди и ехали машины, но Вере казалось, что все еще раннее утро. Время как будто замерло в тот момент, когда они вышли из такси на вокзале.

У церкви Мишка остановилась, чтобы перекреститься. Вера же, наоборот, отвернулась и скрестила руки на груди. Она все еще не могла привыкнуть к тому, что Мишка, не относя себя к православной церкви, все равно почитает православные храмы. Если с христианством в принципе Вера еще могла как-то смириться, то к РПЦ она относилась плохо и православные церкви считала просто торговыми ларьками. Мишкино объяснение о том, что Бога можно видеть в любом знаке, ее не устраивало, ведь по такой логике Мишка могла бы креститься на мусорные баки или замерзшие лужи под ногами.

Мишка смотрела на маленькую церковь с удовольствием. Если бы она была одна, то обязательно произнесла бы молитву или, скорее всего, перешла бы улицу и зашла в церковь поставить свечку за бабушку. Но с Верой она старалась лишний раз не поднимать тему религии – она видела, что соседке эти разговоры неприятны.

– Идем. – Мишка взяла Веру за рукав. – Давай я тебе расскажу про убийство, а ты скажешь, если будет некомфортно, и я тогда перестану, хорошо?

Вера кивнула.

– Кто-то, – Мишка нарисовала в воздухе круг, – убивает Журналиста. Почему?

– Почему? – спросила Вера.

– Одно из двух, – сказала Мишка. – Или потому, что Журналист как-то связан с убийцей, или потому, что он расследует дело, связанное с убийцей. В принципе, мотивов для убийств бывает множество, но рядом с трупом убийца демонстративно бросил браслет, который я уже связывала с определенной преступной организацией. Вряд ли Журналиста убили по какой-то не относящейся к этой организации причине.

Вера кивнула. Мишка отпустила ее руку, поправила крестик на запястье.

– Я не знаю, состоял ли Журналист в этой организации, – сказал она, – но у него не было татуировки на шее, которую я видела у всех известных мне членов. Это первое, что проверил у трупа дядя Сережа.

Мишка покачала головой и скривилась, как будто пытаясь раскусить твердый орех. Вера подумала о том, что ей нравится наблюдать, как меняется лицо соседки за работой.

– Допустим, Журналист не член организации, не сектант, – сказала наконец Мишка. – Как бы он ни был связан с сектой, которую ее же собственные последователи называют Обителью, самый простой мотив для убийства – Журналист узнал какую-то информацию о секте. Неважно, по профессиональной линии или через личные связи.

– Какие у него могут быть личные связи с сектой? – спросила Вера.

– Через наркотики, – сказала Мишка. – Он мог покупать таблетки у сектантов. Важно другое. У любой информации всегда есть источник. Я никогда и нигде не видела текстовых упоминаний Обители. Я практически уверена, что единственный способ узнать что-то об Обители – поговорить с сектантом. Таким образом, мы получаем Сектанта номер один – человека, который сообщил Журналисту, возможно через третьи руки, какую-то опасную для Обители информацию.

– Зачем бы он это сделал? – спросила Вера.

– Он или она, – поправила Мишка. – Они могли сделать это случайно, или не подумав, или находясь под воздействием наркотиков. Или Журналист мог что-то подслушать или подглядеть.

– Так, – сказала Вера. – И наш убийца и есть этот Сектант номер один.

– Нет, – сказала Мишка. – Убийца – это Сектант номер два. Он оставил рядом с трупом браслет, чтобы послать кому-то знак, что-то вроде черной метки из «Острова сокровищ». Я уже видела такое в Москве. Зачем бы убийца стал так делать, если бы он сам же и был «утечкой» информации? Нет, мы имеем дело с двумя Сектантами. Один слил информацию об Обители, а второй уничтожил источник слива. Что это значит?

– Что? – спросила Вера.

– Это значит, – Мишка щелкнула пальцами, – что от Журналиста идут аж две информационные линии. Одна к первому Сектанту и одна ко второму. Кто-то сообщил ему информацию, из-за которой его убили. И кто-то узнал о том, что Журналист обладает этой информацией. Как показывает мой опыт, в том случае, когда жертва находится между двух преступников, убийство раскрыть гораздо проще.

– У тебя большой опыт таких убийств? – спросила Вера.

Мишка показала пальцами «чуть-чуть», надеясь, что Вера не станет ее дальше расспрашивать. Ей не хотелось ни врать соседке, ни рассказывать обо всех преступлениях, которые ей довелось расследовать. Мишка не была уверена, что Вера до конца понимает, насколько взаимодействие с убийцами – обыкновенная часть ее жизни.

У очередного моста Вера осторожно взяла Мишку под локоть. Они повернули на мост, перешли его и оказались у съезда с площади, застроенной киосками и трамвайными остановками.

– Идем завтракать, – сказала Вера. – Потом можно закинуться в квартиру. Я бы поспала немного.

Мишка кивнула. Спать она не собиралась, но ей очень хотелось принять душ и подготовиться к длинному первому дню расследования.

Глава третья

Уйдя от костра, Ева пошла искать Юлика. Сначала посмотрела у грузовика, но там было пусто. Даже забралась в кузов – водитель иногда спал в машине, но и в кузове никого не было. Ева спрыгнула на землю, огляделась, надеясь, что ее никто не заметил, и пошла к дому. Проверила кухню – там как раз начали мыть посуду. Толстая сестра с угрюмым лицом передавала тарелки смуглой сестре с длинной косой, а та, сполоснув их, переставляла на стол к Злате, самой доброй из старших сестер, которая протирала тарелки полотенцем. Еще слева по полу ползала дурная – она терла доски тряпкой, выскребала из трещин труху и часто замирала, капая слюной на пол, как будто воды из ведра ей было недостаточно.

Ева уже хотела убежать дальше, к мастерской, но тут на кухню вошла жена Юлика. Лицо у нее было вечно злое и напряженное, как будто ей в пятки вбили гвозди с локоть и надо терпеть.

– Твой приехал? – спросила толстая сестра, вытирая грязной рукой лоб. У нее на волосах остался зеленый обрезок, кажется, капусты.

Жена Юлика кивнула, пнула, проходя, дурную. Та, ойкнув, отползла в угол и стала мыть пол, хотя даже от окна Еве было видно, что пол в углу уже чистый.

– Что привез? – спросила Злата. Она опустила очередную тарелку, и та приятно звякнула о соседку.

– Побьешь, – сказала жена Юлика, вставая рядом со Златой. – Давай я.

Она была старше остальных сестер всего на пару лет, но все они считали ее совсем взрослой и завидовали. Она вышла замуж за Юлика целых два года назад, а так и не родила еще собственного ребенка. Сестры же, каждая, уже рожали по разу или два. У смуглой сестры детей было даже трое – во вторую беременность она принесла двойню.

Злата отступила от стола, подошла к дурной и хотела забрать у нее тряпку, но та сразу скривила мордочку, приготовилась плакать. Тогда Злата опустилась рядом на пол, стала помогать.

– Иди уже, – шикнула на нее смуглая. – Весь день здесь. Уходи.

Сестры Злату не любили, не любили даже больше, чем дурную, потому что Злата была отцовской любимицей. Другая бы на ее месте загордилась, а Злата никогда на сестер отцу не жаловалась, своего сына вперед не выставляла и вела себя тихо. И все равно таилось в ней что-то неприятное, как будто она на сестер смотрела даже не сверху вниз, а как бы со стороны. А Ева теперь смотрела со стороны, через окно, на Злату.

Та встала с пола, вышла на улицу. Сестры ей в спину не смотрели, занимались своими делами – только жена Юлика двинула челюстью, разве что не сплюнула вслед.

Ева обошла дом и чуть не столкнулась со Златой, которая остановилась у дверей кухни и поправляла платок. На кухне сестры ходили простоволосые, но на улице, особенно вблизи молельни, голову полагалось покрывать.

– Чего бегаешь? – спросила Злата. – Кого поджидаешь? Дурную?

Дурная часто играла с детьми, когда не мыла полы или чистила картошку. Ева помотала головой, показала рукой у лица:

– Играю.

Злата улыбнулась, провела по Евиным волосам ладонью и пошла к лесу. Ева же остановилась в нерешительности. С одной стороны, она все еще думала найти Юлика и спросить про сестру. А с другой, Злате в лесу в сумерках делать было нечего, и Еве очень хотелось пойти за ней следом.

Ева повернулась к молельне, спросила помощи у креста. Чтобы никто не заметил, она быстро перекрестилась, спрятала сразу же руку в карман. Постояла еще несколько секунд и побежала за Златой.

– Ты думаешь, что убийство как-то связано с этой Осой? – спросила Вера. Она уже допила свой латте и теперь наблюдала за тем, как Мишка с удовольствием доедает третью тарелку сырников. Пока они искали кафе, за время Вериного отсутствия в Питере дважды сменившее адрес, Мишка делилась размышлениями об августовском расследовании, которые до этого считала слишком тяжелыми для соседки.

– Думаю, – сказала Мишка, опуская на секунду вилку, чтобы пододвинуть поближе стакан с апельсиновым соком. – Не знаю. Но в секте обычно все между собой знакомы. Это может быть пара десятков, ну, может быть, сотня людей. Единственное значимое событие, связанное с Обителью, о котором я что-нибудь знаю, – летние убийства. С большой вероятностью нынешнее убийство является их продолжением. Оса собиралась покинуть секту, забрав оттуда какую-то «милую». Может быть, это она вышла на Журналиста, чтобы предать секту огласке и заставить их отпустить свою «милую».

– «Милая» – это как соседка? – спросила Вера.

– Не знаю, – сказала Мишка. – Думаю, скорее сестра или просто младшая девочка, за которой Оса ухаживала. Если бы Оса была чуть постарше, могла бы быть дочь, но я не уверена, что у двадцатилетней девушки может быть дочь, умеющая читать. Хотя исключать нельзя…

Вера содрогнулась. Она попыталась представить себе, каково это было бы жить сейчас с пяти-шестилетним ребенком. Это бы означало, что она его родила около четырнадцати. В принципе, не невозможно, но думать о таком было страшно.

Хотя Вера подумала, что они с Мишкой могли бы отлично воспитать ребенка. Квартира в Москве была большая, у самого метро. Во дворе дома, прямо под окном, раскинулась большая детская площадка, на которой они с Мишкой иногда сидели по ночам.

– Вер?

Вера поняла, что зависла, глядя в Мишкину пустую тарелку.

– Тебе поспать нужно, – сказала Мишка. – Поехали на квартиру. Там со скольких въезд?

Квартиру Вера нашла хорошую, всего в нескольких минутах ходьбы от полицейского участка, в котором работал дядя Сережа. Две большие комнаты, соединенные перешейком, туалет, душ и кухня. Входная дверь располагалась прямо напротив кухонной двери, из-за чего складывалось ощущение, что Мишка и Вера въезжают не в квартиру, а в блок общежития – две отдельные комнаты с общим санузлом и кухней. Кровать, правда, в квартире была всего одна – в левой комнате. Вера сразу на нее плюхнулась, а Мишка подобрала с пола брошенный Верой рюкзак и стала раскладывать вещи по полочкам в высоком шкафу, который из-за узкой аркообразной крышки напомнил ей гроб.

– Я ложиться не буду. – Мишка кинула на нижнюю полку упаковку тампонов и пластиковую коробочку с Вериной чашей. – Сейчас душ приму и пойду разгребать статьи убитого. Хорошо?

Она обернулась и увидела, что Вера спит, свесив с кровати ноги. Она даже не успела снять ботинки. Мишка хмыкнула, доразложила вещи и перешла во вторую комнату, утаскивая за собой опустевший рюкзак.

Столов во второй комнате было три, видимо, для того чтобы компенсировать их отсутствие в спальне. Судя по скатерти, для еды предназначался советский складной стол, разложенный наполовину. Сложенной стороной он утыкался в стену, увешанную картинками с лошадьми в позолоченных рамках.

Второй стол подпирал подоконник. Это был депрессивный офисный прямоугольник, сделанный из смеси черного и белого пластика. Третий стол занимал дальний угол – большой и круглый, он напомнил Мишке стол для игры в бридж, который она видела в сериале «Стальные кольца». Посреди этого стола стояла маленькая фиолетовая ваза. Из вазы торчали две засохшие фиалки.

Мужчина, пустивший Мишку и Веру в квартиру, предупредил их, что цветы выкидывать нельзя, и сразу ушел, оставив на вешалке ключ, поэтому Мишка подошла рассмотреть букет поближе. Фиалки на поверку оказались искусственными – оставалось только гадать, почему кто-то решил смастерить такие хиленькие цветы.

Сидеть спиной к комнате Мишке не хотелось, поэтому ноутбук она разложила на советском столе, к которому можно было подойти с трех сторон. У нее за спиной оказался застекленный шкаф с милыми фарфоровыми козочками. Вся эта обстановка Мишку очень успокаивала – она не то чтобы напоминала бабушкину квартиру на Китай-городе, но в ней несомненно тоже когда-то обитал какой-то мощный организм, которому в двухкомнатной квартире было очень тесно, и поэтому он выплеснул всю свою энергию на подбор и расстановку мебели. Не хватало только иконы – но Мишка, конечно, приехала не с пустыми руками. В кошельке у нее был маленький образ с распятием, вырезанный из титановой пластинки, подарок за одно сентябрьское расследование. Христос, с измученным лицом и телом, вывернутым практически буквой S, Мишке очень нравился. Она поставила пластинку к стене, так что та почти слилась с серыми обоями – Мишка понадеялась, что здесь образ не будет слишком раздражать Веру.

В ноутбуке Мишка сразу перешла на сайт газеты, для которой писал Журналист. В поезде она успела просмотреть заголовки его статей, но теперь нужно было ознакомиться с их содержанием повнимательнее.

Каждую статью она прочитывала дважды. Сначала бегло, сканируя на предмет упоминания, во-первых, просто знакомых слов – «Обитель», «Двоица», «браслет», – а во-вторых, общих тематических концептов – бизнеса по торговле наркотиками, христианских сект, заказных убийств. Это упражнение было необязательным, потому что у Мишки был бот, который мог прочесать тексты гораздо внимательнее, – но оно хорошо настраивало на рабочий лад, а главное, давало передышку между более сложными и вдумчивыми прочтениями. Мишка следила за тем, какие сравнения Журналист использовал и как находил схожие материалы, какие темы выделял в любой истории и как каждая отдельная тема позволяла ему реализовать его словарный запас. Хорошее понимание мышления убитого должно было помочь восстановить порядок его действий при жизни. Мишка хотела понять, как бы этот человек повел себя, если бы вдруг узнал какую-то настоящую «тайну», что бы он сделал, если бы считал, что ему угрожает опасность, и к кому бы он обратился за помощью или поддержкой. Было бы здорово, если бы оказалось, что перед смертью Журналист успел поделиться своими трудами с коллегой или другом.

Чем дольше Мишка читала, тем больше убеждалась: если бы Журналист узнал что-то важное, он бы не стал никому об этом рассказывать. В его текстах, во-первых, сквозило недоверие к миру, людям, коллегам и структурам власти. Он был практически профессиональным конспирологом. А во-вторых, Мишка видела работу быстрого ума, которому несвойственно планировать, потому что за каждым углом ему видится опасность. Этот человек вряд ли стал бы рассказывать кому-то про свою работу специально: он не видел бы в этом никакого смысла и не проговорился бы случайно, потому что в любой «случайной» ситуации его мозг перекрывал любые коммуникативные способности. Мишка представляла себе веселого парня, немного снисходительно разговаривающего с друзьями, который все время ощущал значимость собственной работы и опасался, что кто-то может попытаться забрать ее себе. Любую информацию он хранил в тайне до того момента, пока она не выходила онлайн под его фамилией.

Мишка понимала, что гоняет мозг вхолостую. Весь материал из статей было гораздо проще разузнать в квартире Журналиста, но дядя Сережа пока не написал, поэтому Мишка готовилась к тому, что попасть в квартиру не удастся. Это усложняло расследование.

Мишка, конечно, припасла еще одну улику. В телефоне хранился номер, по которому она в свое время разговаривала с Осой, но звонить ей сразу было неправильно, потому что, если она была как-то связана с убийством, Мишка не хотела бы пока сообщать ей о своем участии в расследовании. Сначала стоило понять, на какой стороне конфликта выступает Оса. Ведь она могла быть как Сектанткой номер один, так и сообщницей Сектанта номер два. Или вообще никак не связанной с этим убийством. Мишка вздохнула и потянулась к телефону. Она собиралась позвонить дяде Сереже, узнать, не прояснился ли вопрос с квартирой, а потом сходить в душ и сварить кофе, иначе она рисковала заснуть прямо за столом.

После душа Мишка заглянула к Вере, удостоверилась, что та крепко спит, и осторожно закрыла дверь в спальню. Запах кофе всегда будил Веру в Москве, а Мишке хотелось, чтобы соседка получше выспалась. Дядя Сережа сказал: в квартиру можно будет войти около полуночи, а это означало очередную бессонную ночь. Сама Мишка не слишком переживала из-за недосыпа. Она умела растягивать свои энергетические запасы на неопределенный срок, погружаясь в подобие транса на время рутинных занятий вроде чтения статей или просмотра фотографий с места преступления. В такие моменты все фоновые процессы ее организма как будто гасли, и мозг работал вполсилы, выполняя только самую необходимую работу.

А спать до вечера было нельзя, потому что дядя Сережа не только сумел получить разрешение на посещение квартиры Журналиста для Мишки и Веры, но еще пообещал прислать пароли Журналиста от инстаграма[22], Лабиринта и «ВКонтакте», которые полиции как раз удалось раздобыть, вскрыв его мобильный.

Мишка поставила чайник, нашла в шкафу обещанную хозяином квартиры банку растворимого кофе. Телефон завибрировал паролями, когда чайник уже вскипел. Мишка налила кипяток в фарфоровую чашку с золотой каймой и вернулась в комнату со столами, чтобы спокойно погрузиться в социальные сети Журналиста. Где-то там мог прятаться Сектант номер один. Или даже Сектант номер два.

Сектант номер два, человек с татуировкой на шее, нигде не прятался. Он сидел на полу у открытой балконной двери и пялился в черный прямоугольник мобильного телефона. Его оболочка, черная кожа пальто и серая кожа штанов, валялась кучей там, где он ее сбросил, войдя в квартиру. Там же он стянул с себя проволоку.

В телефоне было два прямоугольника. Черный, с ровными белыми строчками, и белый, с черными одинокими буквами. В черном прямоугольнике пять минут назад возникло новое предложение, и теперь человек ждал, пока в белом прямоугольнике появится отцовское благословение.

Телефон лежал на полу, прижимал к доскам перемотанный скотчем провод, убегающий к стене. Человек старался к телефону не прикасаться – только иногда проводил пальцем по экрану так, чтобы черный прямоугольник сменился белым, ждал, пока на экране загорится новая буква.

Буквы всегда были одинаковые. Если в черном прямоугольнике загорались место, время и образ, то почти сразу в белом прямоугольнике отец проявлял букву «Г» с чертой, указывающей на ее числительное значение. Такая буква-цифра, Троица, о которой человек должен помнить, собираясь на свои испытания. Ибо, как говорил отец, у пахаря на каждом плече по ангелу, и каждый ангел наущен Отцом, Сыном и Святым Духом.

Человек уже давно не ощущал себя пахарем и не чувствовал на плечах ангелов. Когда-то, когда он только вышел из Обители и ездил по городам, ему казалось, что он ходит по ветреному белому полю, срубая черные колосья, возникающие за спиной каждый раз, когда он поворачивался на новую сторону. Такое поле рисовала ему Баба в детстве, и о таком поле рассказывал отец. Черные, гнилые колосья вырастали среди обычных золотых, словно черви в желудках агнцев, выгрызали себе путь наружу через розовые волосатые вымена и свисали между волос черными нитями. Оставлять их было нельзя, потому что поле не бесконечное, и колосьев на нем не море – а лишь несколько, отложенное число.

Потом поле пропало. Человек и сам не заметил, как это произошло. Просто иногда в черном прямоугольнике ему писали место, время и описание нового гнилого колоска, а потом в белом прямоугольнике отец давал благословение, и тогда человек одевался, шел туда, где качался гнилой колосок, и срубал его под корень. Он не видел колосков или поля, потому что колоски и поле за него видели другие, – ему же нужно было только идти и косить и ждать, когда снова появится буква в белом прямоугольнике.

И вот она появилась. Обычная «Г» с чертой, обозначающая Троицу. Человек поднялся, пробегая при этом пальцами обеих рук по бедрам. Идти дальше с кровоточащей кожей было нельзя, сначала стоило проверить, что швы не раскроются. Не замечал человек только кровь на губах и в горле – к ней он давно привык.

На левом локте норовил разойтись порез, но человек пережал его пальцем, смазал клеем из чашки. Потом стал разворачивать проволоку.

Мишка заглянула к Вере около одиннадцати. Соседка спала, свернувшись калачиком. Она так и не сняла ботинки. Несколько секунд Мишка смотрела на нее, а потом подошла к кровати, забралась на матрас и поднесла к Вериному носу чашку, которую принесла с кухни. Почти сразу соседка моргнула, и Мишка поскорее убрала чашку, чтобы Вера, просыпаясь, ее не расплескала.

– Сколько времени? – спросила Вера, переворачиваясь на спину.

– Без пяти одиннадцать, – сказала Мишка. – Вечера.

Вера закатила глаза и вытянула руки над головой, будто пытаясь соскрести обои над кроватью.

– Нам разрешили съездить на квартиру к Журналисту, – сказала Мишка. – Нужно собраться и выходить. Есть еда на кухне.

Перед тем как разбудить Веру, она сходила в магазин и вернулась с пакетом апельсинов и хлеба. Больше ничего из продуктов первой необходимости ей в голову не пришло, она уже привыкла, что за еду отвечала Вера. Сама по себе Мишка ела все, что попадалось под руку.

– Мне нужно в душ сходить, – сказала Вера. – И переодеться.

– Хорошо. – Мишка слезла с кровати, но Вера рывком села, протянула к ней руки.

– Кофе отдай, – сказала она. – Я сейчас приду.

Кроме дяди Сережи, в квартире ждали еще трое: молодой полицейский, явно оставленный начальством приглядывать за московскими гостями, и двое мужчин в одинаковых околоспортивных теплых костюмах, в которых Мишка сразу узнала представителей Федеральной службы расследований. Стало понятно, каким образом дяде Сереже удалось получить разрешение не только для Мишки, но и для Веры – он договаривался не с новым питерским начальством, а со старыми московскими знакомыми, а они уже могли с питерцами не договариваться.

Одного из костюмированных Мишка даже видела раньше – он брал у нее показания после летнего взрыва, в котором погиб обительский сектант.

– Мириам Борисовна. – Федерал протянул Мишке ладонь. – Квартира в вашем распоряжении.

Мишка пожала руку своей левой, представила федералов Вере. Она видела, что соседка чувствует себя не очень комфортно, но поделать с этим ничего было нельзя. Никто бы не дал ей осматривать квартиру убитого без надзора. Оставалось радоваться решению начальника дяди Сережи не приезжать на этот обыск самому, видимо, чтобы не находиться в орбите более высокопоставленных чинов.

– Мы начнем с офиса, – сказала Мишка. – Провóдите?

В офисе Журналиста было не убрано. В глаза сразу бросалась разбросанная по полу одежда, пустые и смятые банки, две открытые бутылки пива. У стены стоял широкий стол, почти весь заставленный такими же банками и бутылками, обрамляющими черную затертую клавиатуру и огромный монитор. На стене за ним располагалось панно, с него Мишка и собиралась начать осмотр.

– Как пароли достали? – спросила она у дяди Сережи, который, войдя за ней в офис, сразу же слился с косым торшером, занимавшим один из свободных углов комнаты.

– Телефон через отпечаток пальца открыли, – сказал дядя Сережа. – А там было одно общее приложение с паролями. Код четырехзначный, но я подобрал.

– Двадцать два двадцать девять или девятнадцать шестьдесят два? – спросила Мишка. Еще днем, разбирая социальные сети Журналиста, она составила список всех возможных чисел и комбинаций цифр, которые могли играть важную роль в жизни этого человека. Четырехзначных среди них было около двадцати, но большинство он бы побоялся использовать как код – человек конспирологического склада ума вряд ли поставил бы себе кодом год собственного рождения или цифры из собственного телефонного номера.

– Двадцать два двадцать девять, – сказал дядя Сережа. Мишка сама в свое время научила его подбирать такие числа, но он все равно поразился тому, как легко она угадала код, над которым он думал несколько часов.

– Как ты узнала? – спросила Вера, беря Мишку за рукав. Мишка подвела ее к панно, указала на одну из распечаток. Это был мелкий, стилизованный под печатную машинку текст Конституции Российской Федерации.

– Статьи двадцать два и двадцать девять. – Мишка указала сначала на строчку «Свобода личности», потом на строчку «Свобода мысли». – Он несколько разных статей начинал с цитат из Конституции, оба раза из этих абзацев.

– А что за второй вариант? – Вера надеялась, что, пока Мишка будет отвечать на вопрос, она успеет что-нибудь заметить на панно.

– Год рождения Джордана Питерсона, – сказала Мишка, тыкая в портрет бородатого мужчины, приклеенный к стене рядом с монитором. Вера перевела взгляд на портрет и тут же почувствовала по тому, как напряглось Мишкино плечо, что искать больше ничего не нужно.

– Это вы заметили? – спросила Мишка, обходя стол и протягивая руку к листку, прикрепленному в нижнем левом углу панно. На листке был рисунок заштрихованного кружка, сделанный гелевой ручкой на салфетке. По краю салфетки шла надпись курсивом: «Кофе в день».

– Заметили, – ответил за дядю Сережу один из федералов. Он стоял у двери и внимательно следил за каждым Мишкиным движением.

– А это? – Мишка снова обошла стол и теперь указала на черно-белую фотографию, прикрепленную к стене кнопкой. Вера увидела семейный снимок – на фоне недостроенного дачного домика стояли трое: небритый мужчина, голый по пояс и сжимающий в руке лопату, строгая женщина в совершенно неуместной для дачи форме – черной юбке и белой рубашке, которая подчеркивала ее раздутый живот, и мальчик лет десяти, в такой же белой рубашке и светлых шортах. Все трое улыбались, хотя улыбка мужчины выглядела вымученной.

Фотография была старая и мятая, как будто ее долго носили в кошельке сложенной в четыре раза.

– Нет, что с ней? – Федерал подошел поближе, и дядя Сережа тоже отделился от стены, захотел взглянуть.

– Все эти распечатки к уже написанным статьям или к статьям, над которыми работали коллеги убитого, – сказала Мишка. – Вот та для текста про водораздел. Вот эта к выборам. Портрет Питерсона, Конституция, цитаты из «Американского психопата» и «Эгоистичного гена» – это личное. Остаются символ Обители на салфетке и фотография.

– Может, она тоже личная? – спросил федерал. Мишка протянула руку к фотографии, и федерал кивнул, показывая, что ее можно снять со стены. Мишка осторожно вытянула кнопку, отдала фотографию федералу. Тот покрутил ее в руках, хмыкнул.

– Это единственный лист, который не сделан специально для того, чтобы повесить его на эту стену, – сказала Мишка. – Не считая салфетки. Все, кроме портрета и двух фотографий вот там, распечатано на принтере. Здесь есть, да?

Федерал кивнул.

– Фотография Питерсона вырезана из плаката, а те снимки распечатаны в студии, – сказала Мишка. – Эта же фотография проявлена вручную, в домашней лаборатории. К тому же она лет на двадцать старше всего, что здесь есть.

Федерал снова кивнул, стал разглядывать фотографию внимательнее. Вера вместо фотографии смотрела на Мишку. Она подозревала, что ее соседка совершенно гениальна, но ей ни разу до этого не приходилось наблюдать Мишку за взрослой работой в окружении взрослых людей.

– Делаю вывод, – сказала Мишка. – Фотография является уликой и относится к тому же проекту, что и салфетка с кружком. Кто-то встретился с убитым, передал ему фотографию и во время разговора сделал рисунок. Нужно найти кафе, проверить, нет ли у них камер, попробовать установить, с кем встречался Журналист. Думаю, это произошло не больше недели назад, но, возможно, придется просмотреть записи за месяц.

Мишка забрала у федерала фотографию, достала телефон.

– Вы думаете, что тот, кто передал фото, совершил убийство? – спросил федерал.

– Нет, – сказала Мишка. Она сфотографировала фотографию, положила ее на стол и погрузилась в телефон. – Кто совершил убийство, я не знаю, но я знаю, кто мог рассказать убийце о том, чем занимался убитый.

Мишка открыла инстаграм[23] Журналиста, промотала до групповой фотографии, сделанной в сумрачном баре. Ткнула в черноволосого улыбающегося парня.

– Кто это? – спросил федерал. Дядя Сережа, качая головой, снова отошел к стене. Он уже представлял себе лицо старшего, когда придется показывать ему все Мишкины находки.

– Друг убитого, – сказала Мишка. – Смотрите, ник в инстаграме[24]: «голос-дна».

– И что? – спросил федерал, возвращая Мишке телефон. Вера с удовольствием наблюдала за его лицом, которое медленно расплывалось в недоверчивой улыбке.

– Вот тут. – Мишка ткнула в панно на стене. – Это распечатки к статье про оборот наркотиков в Санкт-Петербурге.

Вера увидела лист с двумя диаграммами. На одной было изображено что-то вроде круговорота воды в природе, а на другом – дерево, подписанное мелкими, кривыми буквами.

– Это схема химического эффекта депрессантов на кору головного мозга, – сказала Мишка. – Как там подписано, формула, помеченная «Д2», создает странный эффект, предположительно в основании мозжечка. Это не научное описание, а любительское, из среды наркозависимых. Такое тяжелое чувство, как будто голову тянет назад. Еще оно называется «голос дна», потому что возникает ощущение, будто тебя кто-то зовет снизу.

– И? – Федерал развел руками. – Что это значит?

– Это друг убитого. – Мишка снова указала на фотографию в телефоне. – У него ник в инсте* – термин из обихода тех, кто употребляет. Он же составлял эту схему. Видно, что она отличается по почерку от других, и, посмотрите, он поставил черточку между словами «голос» и «дна» на схеме точно так же, как она расположена у него в нике. Значит, это друг журналиста, знакомый с наркотиками, включая «Д2», за которым, я уверена, скрываются уже знакомые нам таблетки Двоица. Нужно узнать, был ли этот Голос в гостях у убитого в последние недели. Он мог увидеть символ Обители и рассказать об этом своему дилеру, а тот дальше передал эту информацию по эстафете убийце.

– А почему… – начал федерал, но Мишка его остановила.

– Давайте я ему прямо сейчас позвоню, – сказала она, нажимая на иконку голоса-дна в телефоне. – И узнаем.

Глава четвертая

В лесу было совсем темно. Если бы не Златин белый платок, Ева бы ее сразу потеряла. А так среди сосен все время моргал белый овал, похожий на летающего младенца. Баба рассказывала такую сказку, про девушку, бросившую в окошко своего младенца, чтобы он разбился, а он не разбился и поплыл по воздуху до самой церкви, в которой его спрятали монахини. Еще в сказке был черт с рогом на шее, и Ева пригнулась поближе к земле, чтобы черт, если он вдруг все еще ходил по лесу, ее не заметил.

Злата шла быстро и в какой-то момент вдруг исчезла из виду. Шорох иголок и треск сучьев прекратились, поэтому Ева подумала, что сестра упала или встала за дерево. Ева пошла медленнее, стараясь держаться сосен.

Спереди, оттуда, где пропала Злата, раздались тихие голоса. Ева замерла, потом опустилась на корточки, стала пробираться ползком, отодвигая в сторону ветки и иголки, чтобы не хрустели. Если бы ее в лесу заметила Злата, в этом ничего опасного бы не было, но вот попадаться кому-то еще не хотелось совсем. С тех пор, как отец упрятал в колодец злого человека, колодцем других больше не наказывали, но могли запереть в погребе молельни, а это было почти так же страшно, потому что там, на повернутой к колодцу стене, стояла большая икона, страшнее которой Ева никогда ничего не видела. Даже вспоминать ее не хотелось.

Она подобралась совсем близко и смогла расслышать Златин голос.

– Опять на день всего? – Злата звучала расстроенно. Ева придвинулась ближе, обогнула дерево и оказалась на краю небольшого оврага. Внизу, под обрывом, сидела, завернувшись в одеяло, Злата. В руках она держала надкушенную плитку гематогена. Рядом с ней, вытянув ноги и упершись локтем в торчащий из земли корень, сидел Юлик. Он слушал Злату и тянул дым из тоненькой сигареты, осторожно стряхивая пепел в жестяную банку, утопленную во мху.

Ева чуть не сорвалась в овраг, увидев сигарету. Она никогда не думала, что черт может добраться до Юлика. Конечно, она знала: все, кто покидает Обитель, сталкиваются с разными соблазнами, которых в лесу нет, но она была уверена, что Юлик никогда им не поддастся. Он всегда почитал Троицу и всегда говорил, что живет молитвой.

А откровения на сигарете не закончились. Злата замолчала, и Юлик подобрался к ней поближе, положил руку на колено, причем не поверх одеяла, а под ткань.

– Возьмем Аксю и Еву и уедем, – сказал он, кидая сигарету в банку и беря освободившейся рукой Злату за плечо. – Прямо завтра. – Юлик говорил тихо, так что Еве пришлось прижаться к земле, чтобы его слышать. – Я в следующий раз приеду через месяц, может, дольше. Ты еще рожать хочешь? А целый месяц – это долго, отец до тебя дойдет снова.

Ева лежала на боку, поэтому больше не видела Злату, но внизу раздался шорох одежды. Кажется, сестра встала.

– Злата. – Юлик, видимо, тоже встал, потому что его голос зазвучал ближе. – Я же тебя люблю. Хочешь, я тебе еще расскажу про Петрозаводск? И про Санкт-Петербург?

– Ты не был в Санкт-Петербурге, – сказала Злата. Она звучала неуверенно, и снова раздался шелест одежды.

– Был, – сказал Юлик. Его голос стал глуше, а дальше он стал шептать, и Ева, испугавшись, что они услышат ее дыхание, зажала себе рот рукой, нос уткнула в землю. Дышать сразу стало очень трудно. Разговор внизу она больше разобрать не могла, но точно слышала, что Юлик что-то объясняет, а Злата ему иногда отвечает. Потом раздался смех, и Ева чуть приподнялась, заглянула в овраг.

Юлик и Злата сидели там же, но теперь Златино одеяло и платье были завернуты так, что было видно и ее ноги, и черные волосы внизу живота. Юлик щекотал ее, водя рукой по ее животу и кусая ее плитку. Потом он навалился на нее сверху, и Ева хотела закричать, но Злата продолжила смеяться. Юлик стянул с себя штаны, прижал Злату ко мху. Она вздохнула, обхватила брата руками. Ее глаза были закрыты, а лицо расплылось в счастливой улыбке.

Ева тихонько отползла от оврага, а потом поднялась и быстро побежала к домам. Она не могла поверить, что Юлик впустил в себя черта, который сначала научил его втягивать дым, а потом еще убедил сбежать из Обители. Ева была умная, она знала: иногда братья и сестры, которые уехали из Обители, решали остаться в мире – это случалось из-за того, что там у них не было отца и молельни, которые могли бы защитить их от соблазнов, а соблазнов в мире было очень много. Ева могла назвать три: втягивание дыма, питье вина и прелюбодеяние, случавшееся между братьями и женщинами, живущими в мире. Старшие мальчики еще могли назвать несколько, но их Ева не понимала совсем, а на уроках про соблазны говорили редко, потому что тем, кто живет в Обители, бояться было нечего. Ева из Обители никуда уезжать не собиралась, поэтому про соблазны она думала, только если о них говорили другие. Она никогда раньше не видела вдыхания дыма, и уж точно никогда не встречала прелюбодеяния, потому что в лесу и домах женщин из мира не было. Теперь же, увидев Юлика с сигаретой, она знала, как выглядят соблазненные, и это ей совсем не понравилось.

Выбежав к колодцу, Ева бросилась к крыльцу молельни, забралась под него и прижалась к святой стене. В молельню детям без старших входить не полагалось, поэтому по ночам она приходила молиться сюда, ведь Бога можно было позвать через щель между досками. Ева сложила руки у груди, закрыла глаза и набрала в грудь воздуха.

Господи, услышь меня, Отче, к Тебе пришла раба Твоя Ева…

– Не отвечает. – Мишка опустила телефон. Рядом с ней собрались все участвующие в ночном обыске. Федералы тихо переговаривались, разглядывая фотографию, молодой полицейский задумчиво смотрел на панно за монитором, дядя Сережа печатал в телефоне, а Вера ждала удобного момента, чтобы задать Мишке пару вопросов. За то время, пока соседка пыталась дозвониться до друга Журналиста, Вера успела немного отойти, и теперь ей начало казаться, что соседка как-то уж слишком легко и быстро во всем разобралась.

– Парня мы найдем, – сказал один из федералов. – И кафе найдем. Запись посмотрим.

– Кафе можете не искать, – сказала Вера, радуясь, что ей есть чем поделиться. – «Кофе в день» это здесь недалеко, на Невском практически.

– Кафе – это хорошо, – сказала Мишка. – Но начните точно с Голоса. Как бы мы ни бросились его слишком поздно искать.

– Почему? – спросил федерал.

Мишка показала ему телефон.

– Я звонила ему в инсте[25] с аккаунта убитого, – сказала она. – Почему бы он не подошел?

– Да мало ли. – Федерал махнул рукой. – Но мы найдем.

Мишка повернулась к Вере.

– Мы здесь в целом закончили, – сказала она, убирая телефон. – Но нужно все-таки осмотреть остальное тоже. Ты хочешь туалет и кухню или вторую спальню?

Вера успела испугаться, что ей сейчас придется впервые в жизни что-то обыскивать, но Мишка улыбнулась и качнула головой в сторону коридора.

– Пошли, – сказала она. – Начнем с кухни.

Когда они наконец сели в такси, было уже почти три часа ночи. Вера так и не решилась расспрашивать Мишку, пока рядом находились федералы, потому что опасалась подорвать ее авторитет, но в машине она не сдержалась.

– Я не понимаю, – сказала Вера. – Почему ты считаешь, что фотография обязательно связана с Обителью и с убийством? Она может быть личная, как этот Питерсон. Какие-нибудь бабушка и дедушка и отец. Я не понимаю.

– Я объясню, – сказала Мишка. Она положила голову Вере на плечо, потом подняла и опустила левую руку, как будто отдавая сигнал водителю.

– Ну? – Вера слегка ткнула соседку, потому что та так и не начала говорить. Но Мишка не ответила. Она крепко спала.

– Акся? – позвала темнота снова. Акся широко открыл глаза и тут же их закрыл. Если голос в темноте принадлежал Бабиному черту или лесному нагу, то полагалось лежать и не двигаться, дышать ровно и читать молитву. Вот только молитва в голову пришла не та:

Господи, убереги от зноя, и засухи, и лесных пожаров мое поле и дом мой…

Темнота хрюкнула, как будто пытаясь сдержать смех. Акся сел в кровати и увидел в комнате не черта, а мелкую Еву. Акся с ней никогда не играл и знал только, что она сестра одного из водителей. Мелкая стояла у самой двери и явно боялась войти в комнату мальчиков.

– Чего тебе? – спросил Акся. – Описалась?

Иногда младшие приходили к Аксе и другим, если нужно было поменять простыни, чтобы не просить помощи у старших, которые бы обязательно заставили оттирать пятна посреди ночи или спать в грязном.

– Акся, – снова позвала мелкая. – Выйди.

Глаза у Акси слипались, и идти ему никуда не хотелось, но он не знал, что нужно мелкой, а ведь ее могли послать старшие, и тогда нужно было обязательно идти. Он вылез из кровати, натянул длинную рубашку, в которой вообще-то полагалось спать, и вышел к мелкой.

– Чего? – спросил он, оглядываясь. В коридоре никого больше не было.

– Пошли. – Мелкая махнула рукой, потом изобразила скрещенными пальцами угол, половинку креста. – Это важное.

Акся поплелся за ней. Мелкая вывела его на улицу и сразу стало понятно: никто из старших ее не посылал, потому что мелкая приложила палец к губам и указала на лес:

– Туда.

От холодного ночного воздуха Акся окончательно проснулся и пошел за сестрой уже живее. Ему стало интересно, чего такого забыла в лесу мелкая. Конечно, могло оказаться, что она просто ведет его показать какой-то секретик, но тогда ее можно было побить. И сестра это, конечно, знала, а значит, вряд ли стала бы так будить его по пустякам.

Они шли по лесу несколько минут, иногда оглядываясь и проверяя, что за ними никто не следит. Мелкая все время крестилась, а Акся крепился и только раз провел рукой перед лицом, когда справа вдруг хрустнула ветка и раздался ухающий голос филина.

Вдруг мелкая остановилась, опустилась на корточки и, развернувшись в сторону домов лицом, стала сползать под землю. Акся хотел развернуться и убежать, но сделал еще шаг вперед и обнаружил, что мелкая не провалилась в яму, а слезла в небольшой овраг. Там она порылась во мху и вытащила что-то круглое.

– Чего там у тебя? – спросил Акся.

– Слезай, – сказала мелкая, проводя рукой по левому плечу. – Сюда.

Акся полез вниз, уже решив, что потом слегка сестру стукнет. Могла в лес его и днем отвести.

– Ну? – спросил он, забирая у мелкой жестяную банку. – Что это?

Банка была старая и вся полная серого порошка – то ли пепла, то ли просто пыли. Для секретика неинтересно, даже учитывая, что Ева мелкая. Акся сунул в нее палец, понюхал порошок. Тот пах дымом.

– Это от сигарет, – сказала мелкая. – Их тут Юлик жег. Который водитель.

Это он, конечно, делал зря, тут Акся был согласен с мелкой, смотревшей на банку осуждающе. С сигарет начинались городские соблазны, которые часто утягивали в мир водителей и двоицы.

– Ну и? – спросил Акся. Было непонятно, зачем мелкая стала его будить. Пошла бы сразу к отцу или к одной из сестер. К Бабе наконец.

– Я тут видела его со Златой, – сказала мелкая. – Они хотят вместе уехать в город и нас забрать с собой.

– Не, – сказал Акся и махнул рукой по груди, потом показал пальцем однорогую козу. – Ты врешь.

Он был уже взрослый и знаками мелких пользовался редко, но тут следовало объяснить сестре, что она зря выдумывает такие сказки. Акся хлопнул себя по левому, потом по правому плечу, потом по левому запястью, помахал ладонью.

– Почему они сбегут? Злата взрослая, зачем она сбежит?

Мелкая насупилась, потом перекрестилась, прижала кулак к губам. Это означало, что спорить она не будет и будет стоять на своем.

– Ты такое никому не рассказывай. – Акся и сам был уверенный. Он сжал руку в кулак, поднес его к губам, а потом без размаха толкнул сестру в живот, так что та упала. Лежала она тихо, не плакала, и Акся сразу опустился рядом, стал ее переворачивать на спину. Вроде ударил не сильно, а мелкая так отлетела, как будто он ее на грузовике сбил.

Мелкая моргала, и губы у нее дрожали. Она оттолкнула Аксю, показала сначала крест, потом подняла рубашку, дернула по коже на груди ногтями так, что там сразу возникли четыре красных полосы. Хлопнула себя по плечу, потом толкнула брата еще раз, тоже в плечо. По лицу сестренки потекли слезы, но она все равно молчала, крепко сжав губы. Акся от нее отшатнулся, сел на мох. Если сестра сотворила полный крест, да еще наложила на сердце, то не верить ей было нельзя. При такой клятве, если соврать, Бог сразу разорвет сердце, даже если и врешь ты не специально. Сестра вся тряслась, но сердце у нее не лопнуло и грудь не разошлась.

– Рубашку одерни, – сказал Акся. – И еще раз все расскажи.

Вера очень не хотела будить Мишку, поэтому сказала водителю, что заплатит еще пятьсот рублей, если тот покатает их кругами. Водитель вздохнул, завершил поездку в телефоне и вывел машину обратно на проспект.

Вера снова и снова перебирала в голове все увиденное в квартире Журналиста. Сразу после того как Мишка высказала все свои предположения, Вере хотелось поскорее узнать, как соседка к ним пришла. Теперь, когда появилось время подумать, Вера смотрела на спящую Мишку и пыталась понять, как соседка так сразу все схватывает, а она нет. Ведь Вера была старше Мишки, училась не в школе, а уже в университете.

Стараясь не потревожить соседку, Вера достала телефон, открыла в переписке с Мишкой фотографию странной семейки. Никто из изображенных на Журналиста не походил – разве что мужчина тоже был крепко сложенный, но совсем не тучный. Вера переслала фотографию себе в ВК, потом открыла ее в браузере и сделала поиск по картинке. Мишка ей как-то говорила, как начинающие детективы всегда ошибаются: не гуглят все и вся, попавшееся им во время расследования. Важное детективное правило было такое: искать нужно не то, что должно найтись, а все, что найтись может.

Вера уставилась на единственный выпавший результат: сайт Национальной библиотеки Республики Карелия. Нажала на ссылку – открылась вкладка с фотографией. Внизу была подпись: «Тарасовы, “Вестник республики”, 1991». Еще ниже – кнопка: «Посмотреть источник». Вот только источника на сайте не оказалось – фотографию опубликовали в октябрьском выпуске газеты «Вестник республики» за девяносто первый год, и сам выпуск в библиотеке имелся только в бумажном виде. Вера даже нашла нужное здание библиотеки – в городе Петрозаводске, на улице Пушкинской. Осторожно коснулась Мишкиного колена.

– Просыпайся, – сказала Вера. – Смотри, что я нашла.

Полчаса спустя они сидели за советским столом во второй комнате своего эйр-би-эн-би. Вера как раз заварила кофе и теперь, откинувшись на стуле напротив Мишки, вмешивала в чашку сахар. Мишка же, щурясь и задумчиво двигая губами, слушала шуршащий голос в телефоне. Конечно же, оказалось, что у нее есть знакомая в Петрозаводске, причем такая, которой спокойно можно позвонить в любое время дня и ночи. Вера всегда удивлялась тому, с каким количеством людей знакома соседка, учитывая, насколько она была нелюдимой и социально неадаптированной. Когда они с Мишкой встретились в первый раз, Вере показалось, что та вообще никогда раньше не общалась с другими людьми вне работы.

– Спасибо. – Мишка положила телефон на стол. – Эля утром сходит в библиотеку и посмотрит нам газету.

– Как ты думаешь, – спросила Вера, – федералы уже нашли эту газету?

– Вряд ли, – сказала Мишка. – Они не по следовательской части. Вот про Журналиста интересно. Его точные передвижения сейчас выясняются, но, если бы он в последние недели ездил в Петрозаводск, мы бы уже знали. Может быть, газету он нашел, но поленился за ней съездить или руки не дошли.

– А он не мог, как ты, кому-нибудь позвонить? – спросила Вера. – Или прямо в библиотеку и попросить их отсканировать газету?

– Это мы узнаем, когда его почту вскроют, – сказала Мишка. – А сейчас я хочу связаться с этим Голосом. Не нравится мне, что он не отвечает.

– Ты ему еще написала? – спросила Вера.

– Пока ты кофе варила, – сказала Мишка. – Не отвечает. Не заходит.

– Может, лежит в отключке? Или спит? – спросила Вера. – Ночь вообще-то.

– Да? – Мишка удивленно повернулась к темному окну. Заметив, как на нее посмотрела Вера, улыбнулась. – Шучу.

– Нам тоже надо спать, – сказала Вера. – Или ты не будешь ложиться?

– Я? – Мишка перевела взгляд на телефон, потом на экран ноутбука. – Не буду. Прости.

– Бог простит, – сказала сестра. Акся нахмурился, смахнул с плеча черта. Вышло нехорошо, что он ее ударил, потому что если человек, даже сестра, говорит правду, а ты его бьешь, то это значит – ты с чертом. Акся от сестры отвернулся, проговорил быстро молитву:

Иисус Христос, Бог мой, прости мои прегрешения. Призри на раба Твоего Авксентия, который молит Тебя о прощении и склоняется перед Тобой, Отцом своим. Не дай сестре моей Еве гневаться и обижаться на раба Твоего, которого черт попутал ее ударить.

Сестра и в самом деле не обижалась, сидела тоже хмурая, разглядывала собственные пальцы. Акся подсел к ней поближе, взял за руку.

– Нужно отцу рассказать, – сказал он. Сестра кивнула.

– Прямо сейчас? – спросил он.

Сестра показала рукой: «Не знаю».

– Во сколько они хотят сбежать, тоже не знаешь? – Акся спросил это просто так, часов у него все равно не было.

– Юлик сказал утром. – Сестра повернулась к Аксе, показала кулак, вытянула руку вверх. – Нужно сейчас пойти.

– Я пойду? – спросил Акся, зная, что идти, конечно, нужно ему.

Во-первых, он старше, а во-вторых, брат за сестру должен отвечать. Если мелкая к нему пришла за помощью, значит, теперь он за нее в ответе.

– Ты за мной. – Акся поднялся, взял сестру за руку. – Если отец спросит, правду ли я говорю – кивай, не крестись. Он тебе поверит. Если бы у тебя на плече черт сидел, он бы сразу увидел.

– У меня нету черта на плече, – сказала сестра.

Мишка почувствовала вибрации телефона и открыла глаза. Последние десять минут она слушала аудиосообщения, которые Голос записал Журналисту два месяца назад. Она надеялась, что по речи Голоса удастся понять, связан ли он с Обителью, но звучал Голос как обыкновенный зависимый тусовщик, разве что слегка картавый.

Телефон светился – звонил дядя Сережа.

– Алло? – спросила Мишка, бросив взгляд на время. Ноутбук показывал без десяти шесть.

– Разбудил? – спросил дядя.

Мишка покачала головой, потом сказала:

– Нет.

– Новости плохие, – сказал дядя. – Нашли твоего наркомана.

– Убит? – спросила Мишка.

– Да, – сказал дядя. – Топором. Всего один удар – по шее, голову почти подчистую отрубили. Никакого браслета. Приедешь сейчас?

– Приеду. – Мишка встала из-за стола, прошла по коридору до спальни, заглянула. Вера спала у самого края кровати, стянув к себе все одеяло.

Дядя в телефоне вздохнул:

– Адрес скину сейчас. Только Веру свою лучше оставь, труп еще не увезли.

– Спасибо, – сказала Мишка. – Скоро буду.

Она убрала телефон, пошла обратно в столовую искать бумажку и ручку. Надо было написать Вере записку, иначе соседка могла обидеться, что Мишка оставила ее одну.

Глава пятая

Труп сполз до самого основания лестницы, и за ним по ступенькам тянулась темно-красная полоса. Внизу, у площадки около подвальной двери, собрались полицейские. Мишка заметила и федералов, и вчерашнего старшего с моста. Дядя Сережа сидел на ступеньках и разглядывал уже засохшую кровь.

Мишка похлопала дядю по плечу, прошла мимо. У трупа остановилась, быстро осмотрела остатки шеи на предмет татуировки – ее не было.

– Коллеги, – старший подошел к Мишке, кивнул в сторону федералов, – говорят, что вы указали им на этого. Вы ему даже дозвониться пытались.

Мишка протянула старшему руку, сжала его ладонь. Полицейским нужно было все время напоминать, что они работают с профессионалкой.

– Да, – сказала она. – Это человек, который увидел у Журналиста знак на салфетке и рассказал кому-то, скорее всего своему дилеру. Дилер передал информацию убийце. Или дилер сам является убийцей, но маловероятно.

– Почему? – Старший разговаривал с Мишкой устало, как будто делая ей одолжение.

– Потому что, – сказала Мишка, – дилера легко найти. Если бы убийцей был дилер, он бы не совершал убийства таким явным образом.

– Легко найти? – переспросил старший. – Ну, Мириам Борисовна, удачи вам. Найдете – обращайтесь.

Он отвернулся. Мишка хотела подойти к дяде Сереже, но ее перехватил один из федералов.

– Мириам Борисовна, – сказал он, – нам правда интересно все, что вы можете рассказать.

– Фотографию, которую вчера нашли, пробейте по своим базам, – сказала Мишка. – С фамилией «Тарасов», «Тарасовы», Республика Карелия, Петрозаводск, начало девяностых годов прошлого века.

Федерал кивнул, пальцем подозвал коллегу. Тот достал телефон, и они вместе отошли к подвальной двери, стали о чем-то спорить. Мишка немного понаблюдала за ними, потом повернулась к лестнице. Как она и думала, федералы не додумались сами хотя бы прогуглить улику. Мишка посмотрела на часы – до открытия библиотеки в Петрозаводске оставалось три часа.

На лестнице полицейские уже убрали труп, и бóльшая часть толпы переместилась с нижней площадки на улицу, потому что всем хотелось курить. Дядя Сережа закончил с кровью, и теперь крутил в руках мобильник в красивом красно-желтом чехле.

– Это его? – спросила, подходя, Мишка.

– Его, – сказал дядя. – Только пароль пока не готов пробовать. Тут шесть цифр.

Мишка взяла в руки телефон, осмотрела. Чехол оказался мягким и рельефным, с довольно неожиданной картинкой – на нем был изображен раздавленный Пикачу с торчащими из живота костями и вылетевшим в сторону глазом, который скрывал отверстие для камеры.

– Здорово, да? – спросил дядя Сережа. Мишка покачала головой.

– Вот что, – сказала она. – В Москве эти господа продавали Двоицу через кафе. Я думаю, и здесь система примерно та же. Я еще ночью составила список подходящих мест, где Голос фотографировался. Пара помечены геотегами, где-то я смогла нагуглить сама, а какие-то еще не опознала – покажу Вере. Может, она или ее друзья знают. Сегодня будем ездить по местам и искать дилера.

– А если он в нужном кафе не фотографировался? – спросил дядя Сережа.

– Эту версию тоже буду разрабатывать, – сказала Мишка. – Но друзей Голоса ваши же тоже будут опрашивать? Устанóвите дилера, так сообщите, пожалуйста. Хотя вы его, наверное, сразу арестуете, да?

Дядя кивнул.

– Ну, – Мишка вздохнула, – тогда, надеюсь, хоть дадите с ним поговорить.

– Пока федералы здесь, тебе все можно, – сказал дядя.

Человек с татуировкой на шее вернулся домой еще затемно. Разделся, осмотрел себя. На левом бедре разошелся шов – пришлось зашивать. И еще нашлись две новые царапины на правой руке. Когда махнул топором, задел запястьем стену, ободрал.

Царапины смазал клеем, перекрестил левой рукой. Потом лег на пол, закрыл глаза.

– Акся, Ева, – позвали от первого дома. Ева замерла, закрыла глаза. Брат тоже остановился, взял ее за руку. Раздались быстрые шаги. – Я вас ищу.

Ева открыла глаза и медленно повернулась, уверенная, что их с братом поймал сумеречный черт с иконы в молельне. Нельзя было ночью выходить в лес.

Но у дома стоял не черт, а всего лишь Юлик.

– Сюда идите, – позвал он. – Давайте.

Они подошли, и Юлик тут же взял их за плечи, повел вокруг дома к мастерской.

– Я с вами поговорить хотел, – сказал он, оглядываясь. – Вы же уже взрослые. Хотите посмотреть на большой город?

Акся недоверчиво покачал головой, а Ева вообще отвернулась. Юлику она больше не верила и слушать его не хотела.

– Ева. – Юлик взял ее за подбородок, повернул к себе. – Смотри.

У него в руке загорелся прямоугольник, в котором Ева увидела картинку – большой и красивый храм с пятью разноцветными куполами. Перед ним у длинного черного забора стояла Евина старшая сестра.

– Софья меня попросила тебе это показать, – сказал Юлик. – Видишь. Это в городе Санкт-Петербурге, сестра тебя там ждет. Понимаешь?

Акся брата не слушал и на телефон у него в руке не смотрел, потому что мучительно думал. С одной стороны, было ясно, что Юлик не от себя говорит, а от черта. Хороший брат бы не стал с ними тайком ночью разговаривать – это только черту нужно все свои дела втайне делать. К тому же Юлик принес в Обитель телефон, а на уроках говорили, что телефонами пользуются только те братья, которые исходят в мир в двоицах, а обычным водителям они не нужны. Акся до сегодняшнего дня телефон вообще только на уроке видел – отец показывал.

Но, с другой стороны, черт в человека сам войти не мог, про это отец всегда говорил. А это было интересно – как так вышло, что Юлик в себя черта пустил. Поэтому Акся не уходил, хотел дослушать.

– Вам в городе понравится, – говорил брат. – Там столько церквей – и все разные. А еще школы есть.

Ева на сестру засмотрелась. Сестра давно изошла в мир, а почти не изменилась, только волосы совсем коротко остригла. В Обители такое не позволялось, но в мире, отец говорил, иногда приходится сестрам стричься, чтобы с мирскими общаться. У Евы еще настоящие уроки в школе не начались, но отец по субботам для самых младших на ступеньках молельни рассказывал про мир. Про соблазны, про мирских людей, про чертей и бесов. Это были разные существа. Вот в Юлика черт вселился – черт наставляет, соблазняет. А бес ломает просто, своего ума у него нету. В Бабе, например, когда-то бес жил – поэтому у нее челюсть на сторону свисает.

Ева так задумалась, что не заметила, как Юлик ее за руку взял. Руку выдернула, перекрестилась. Черт в человека сам перейти не может, ему проход нужен, а через руку самое простое перейти. Юлик нахмурился, покачал головой.

– Ева, – сказал он, – да зачем бы черт меня надоумил? Я же тебя не от Бога отворачиваю. Наоборот даже.

Ева хотела ответить, но тут влез брат.

– А что ты в городе делал? – спросил Акся. – Расскажи.

– Грузовик водил, – сказал Юлик. – Помогал склад собирать-разбирать. Братьям и сестрам, которые в мир изошли, посылки из мастерской передавал.

– А с мирскими разговаривал? – спросил Акся.

– Разговаривал, – сказал Юлик. – Там мирских много. Я у них еду в магазине покупал, потому что в городе нельзя просто из погреба еду достать, она в магазине продается.

– Понятно, – сказал Акся. Если брат что-то покупал, значит, держал в руках деньги, а это объясняло, откуда черт взялся. Деньги, Акся знал, соблазн самый страшный, и поддаться ему легче, чем другим, потому как все думают, что черт только в живом теле прятаться может, а что деньги по подобию человеческих душ созданы и поэтому образами человеческими помечены, об этом не все задумываются. Больше с братом говорить было не о чем, оставалось только отцу все рассказать.

– Да непонятно тебе, – сказал Юлик. – Ты просто испугался, я знаю. Самому вначале страшно было. А это тебя черт не пускает.

– Если это меня черт не пускает, – сказал Акся, – тогда сам же себе сердце перекрести. Если врешь, у тебя сердце лопнет.

Ева испуганно на него посмотрела. С одной стороны, человек, в котором черт, сердце себе не перекрестит, а с другой, не хотелось, чтобы у Юлика сердце разорвалось, даже если в нем черт сидит.

– Нет во мне черта, – сказал Юлик. Стал стягивать рубашку.

Дети смотрели на него странно, с недоверием. Юлик-то вообще с ними заранее говорить не собирался. Думал, утром, когда соберутся, зайдут со Златой за детьми, отведут к грузовику, а там, уже по дороге, объяснят, что хотят из Обители навсегда уехать. Но Злата настояла, что детей нужно заранее предупредить. Ева маленькая, послушается, а вот Акся мог и заплакать или закричать, а тогда бы сбежать не получилось. В Обители, кроме грузовика, у отца еще имелась спрятанная машина. До города ехать два часа – отец бы их догнал, даже если бы до грузовика успели добраться. Поэтому нужно было, чтобы дети пошли миром и не брыкались.

Оставлять их было нельзя. Акся – Златин сын, она бы без него не уехала, а про мелкую Юлик Соне обещал, что не бросит. И до этого, еще раньше, Тае обещал своих двух сестер беречь. Тая давно умерла, но обещание свое Юлик нарушать не собирался.

Он перекрестился в пояс, еще перекрестил сердце, царапнул по коже так, чтобы потом остался синяк. Видел, как Ева глаза зажмурила, а Акся весь напрягся, сощурился. Дети боялись, что им в глаза попадет кровью от разорвавшегося Юликиного сердца. Но сердце осталось на месте – Юлик чувствовал, как оно стучит в груди.

– Клянусь перед людьми и Богом, – Юлик еще раз перекрестился, медленнее, – что ни черт, ни бес, ни сам Сатана мне не указчик, что черта я в лицо знаю и в себя не пущу.

Акся вздрогнул. Грудная клетка у брата не разошлась, и все его внутренности на землю не вывалились. А это означало, что черта в нем нет и что говорит он правду. Акся попробовал собственное сердце перекрестить, но в последний момент отвел руку, испугался. Сердце под рубашкой дергалось, дрожало. А отец говорил, что если в собственной Вере сомневаешься, то нужно положиться на сильных Верой братьев. Юлик, оказывается, был из таких, а Акся этого не разглядел и теперь стыдился.

Вера открыла глаза и сразу же закрыла их снова, потому что из окна больно светило солнце. Потянулась, хрустнула шеей. Села. Все еще не открывая глаз, пошарила рукой по кровати, но ничего не нашла. Тогда свесила с края ноги, придвинулась к тумбочке. Открыла все-таки глаза, чтобы посмотреть на телефон.

Поверх телефона лежал сложенный пополам листок из Мишкиного блокнота. Вера вздохнула, открыла записку.

«Доброе утро. Надеюсь, ты хорошо спала. Я ушла, потому что ночью нашли труп Голоса, который друг Журналиста. На столе нет завтрака, потому что он бы остыл, и я не знала, что приготовить. Прости. Я тебе буду писать про прогресс в телефоне, напиши, когда проснешься, а лучше сразу позвони. Если буду рядом, можем вместе позавтракать».

Разобрав закорючки в конце записки, Вера снова вздохнула и стала одеваться. Проснулась она в хорошем настроении и на Мишку не обиделась, но все равно жалела, что соседка ушла и не встречает ее утром с новостями о расследовании. Вера любила слушать Мишкины аудиосообщения, к которым сама же соседку приучила, но еще больше она любила смотреть на Мишкино лицо, когда та объясняла свою очередную находку. Подумала даже сказать Мишке, чтобы записывала сообщения не голосом, а сразу видео.

Аудиосообщений соседка успела записать десяток. Вера прослушала их, пока чистила зубы и заваривала кофе. Мишка звучала весело, но Вера уже давно научилась по голосу определять степень усталости соседки – та явно так и не ложилась.

С места преступления Мишка поехала сразу по кафе и барам, которые мелькали в соцсетях убитого. Ехать пришлось в случайном порядке, потому что открывались все эти места в разное время, и в тот момент, когда Мишка начала свой маршрут, открыты были только бар и антикафе в противоположных концах города.

Фотографии из тех мест, которые опознать не удалось, Мишка скинула Вере, и Вера, сев за стол, быстро эти фотографии просмотрела. Со всех снимков на нее смотрел черноволосый Голос. Иногда он обнимал девушку или парня, в паре мест был сфотографирован с несколькими людьми. Большинство мест оказались незнакомыми, но на одной фотографии Вера задержала внимание. Голос тут стоял за барной стойкой, опирался о плечо накачанного бармена. За их спинами тянулась полка с бутылками, среди которых Вера заметила два розовых пластиковых стаканчика. Стаканчики были неудобной формы – очень широкие у основания и еще больше расширяющиеся кверху, так что их легко можно было принять за плошки.

– Это такой клуб-слэш-бар в центре, – наговорила Вера в телефон, перекинув Мишке фотографию. – Называется «Б-Гема». Я туда в прошлом году ходила на концерт.

У нее и самой в инстаграме[26] где-то была фотография с одним из этих стаканов.

«Доброе утро, – написала Мишка. – Ты хорошо спала? Не обижаешься?»

– Нет, – сказал Акся. Они с сестрой сидели под крыльцом молельни, прижавшись друг к другу, чтобы не терять тепло. Юлик довел их до спален и ушел, но Акся видел, что мелкая еще не до конца определилась, а значит, ее нужно было наставить. Поэтому взял ее за руку, вывел на двор, подвел к молельне, к стене под крыльцом, возле которой молились младшие.

– Да откуда ты знаешь? – Сестра провела пальцами правой руки по ладони левой. – Ты не знаешь.

– Юлик не наваждение. У черта даже в человеческом образе рога остаются и хвост. Про хвост не знаю, а рогов, ты видела, нету, – сказал Акся.

– А ты не знаешь, – сказала сестра, – у черта рог может быть на животе. Или в подмышке. Или вообще на попе. Ты же его без штанов не видел. Может, у него хвост, а прямо под ним рог.

– Это сказки. – Акся, чтобы сестра поняла, стал жестами показывать. Щелкнул себя по щеке, покрутил в воздухе пальцем, потом хлопнул несильно, чтобы не шуметь, по колену. – У черта рог или на голове, или иногда на лице, как борода.

– Баба рассказывала, – сестра сделала надменное лицо, так что Аксе сразу захотелось ее ударить, – что рога могут где угодно быть.

– Баба – дура, – сказал Акся. – И не знает ничего, свои сказки она выдумывает все, а ты веришь.

– Ты не знаешь. – Сестра опять показала на ладони, потом потерла запястье, провела пальцем по щеке. – Баба ничего не выдумывает, это ты дурак.

– Ты еще просто в школе не училась. – Акся вспомнил дневную Бабину сказку. – Ты думаешь, у нас в колодце Кощей сидит?

– А ты сходи и проверь. – Сестра зевнула. Акся успел забыть, что мелкие обычно всю ночь спят.

– Я проверю. – Акся поднялся, потянул сестру за собой. – Пошли.

С Верой Мишка встретилась в седьмом кафе из своего списка. Вообще географические перемещения Голоса производили впечатление: судя по его ленте, за один день он успевал побывать в заведениях всех возможных направлений и стилей, в совершенно разных локациях и различных ценовых категорий. Мишка прогулялась по трем пивным, осмотрела два полуподвальных антикафе и один ресторан, расположенный на крыше шестиэтажного особняка. Ни одно из этих мест не походило на кафе «Стулья», в котором продавали Двоицу в Москве. Конечно, Мишка не только сравнивала эти места со «Стульями». Она изучала меню на предмет каких-нибудь кодовых слов, болтала с барменками и официантами, осматривала стены в залах, коридорах и туалетах на предмет плакатов, граффити или каких-то других знаков. В «Стульях» на стене висела бумажка с рисунком – тем самым заштрихованным кружком, который Мишка видела на шее у убийцы в Москве, а потом на салфетке в квартире у Журналиста.

По дороге на встречу с соседкой она заехала в кафе «Кофе в день». Представить себе, что в таком месте наркодилер мог бы встречаться с клиентом, не получалось. Кафе оказалось маленькое и светлое, плотно заставленное круглыми столиками, – обменяться чем-то незаметно можно было разве что в туалете, а туалет в кафе выходил в зал и состоял из двух отдельных кабинок. Дилеру и клиенту пришлось бы вместе заходить в кабинку на глазах у официанток и посетителей.

– Как успехи? – спросила Вера. Она села спиной к залу, зная, что Мишке захочется сидеть у стены.

– Пока никак. – Мишка с удовольствием оглядела стол. Если они с соседкой шли в кафе, Вера отвечала за заказ, потому что Мишка не умела выбирать. В этот раз на столе ее ждали тарелка с тостами, вазочка с клубничным джемом, еще одна тарелка, уже поменьше, с двумя сложенными в уголки блинами, и большая чашка с какао. Верин заказ выглядел почти так же, только джем у нее был смородиновый, а в чашке поверх какао плавал островок взбитых сливок.

– Что с Голосом случилось? – спросила Вера. В сообщениях Мишка не вдавалась в подробности убийства, но теперь Вера собиралась вытрясти из соседки все детали.

Мишка показала рукой:

– Голову почти начисто.

– Топором? – спросила Вера.

Мишка кивнула.

– И что это значит? – спросила Вера.

– Первое предположение было верным, – сказала Мишка. – Голос увидел у Журналиста обительский значок, услышал от него про Двоицу и рассказал своему дилеру. Может, просто упомянул в разговоре. Тот передал информацию Сектанту номер два. Сектант номер два убил сначала Журналиста, потом Голоса.

Вера покачала головой. Еще пару месяцев назад она даже не думала о существовании людей, для которых убийство – такая же часть жизни, как поездка на поезде в Питер или завтрак в веганском кафе.

– И что ты будешь делать? – спросила Вера. Она видела, что Мишке очень хочется наброситься на еду.

– Я тебе не успела переслать, – сказала Мишка. – Эля сходила в библиотеку и отсканировала весь выпуск «Вестника республики» за октябрь девяносто первого. Посмотри пока.

Вера взяла телефон и увидела, что Мишка перекинула ей пару десятков фотографий – видимо, «сканировала» Эля на телефон.

Мишка уже склонилась над тарелкой, но, заметив Верину задумчивость, сказала:

– Нужная статья на двадцать первой и двадцать второй фотографиях.

Статья начиналась со знакомого снимка. Три человека, белые доски и две голые балки на фоне. Подпись была та же, что в библиотечном скане: «Тарасовы». А сама статья называлась: «Тарасовы: лесная семья». Автор статьи был указан как «Григорий Соловей».

Вера улыбнулась хрусту, с которым Мишка переломила тост, и принялась читать.

«Тарасовы уехали из города и поселились в лесу, вдали от резвой и не всегда приятной городской жизни. Им не нужны электричество и консервированные продукты, они не стремятся к высоким должностям или эстрадной славе – им довольно чувствовать себя счастливыми так, “на земле”.

Мы с отцом этого странного семейства устраиваемся на завалинке недостроенного дома – уже второго в деревне без названия, которую “основали” Тарасовы.

Деревня маленькая. Один небольшой дом среди леса, рядом насыпной холм – в нем Тарасовы роют погреб. Отец усмехается, говорит, что к концу лета они поставят второй дом и углубят колодец. А ведь осталось меньше месяца! Отец не обеспокоен – они с сыном быстро рубят лес, кладут бревна. К тому же они не одни, на выходные из города приезжают товарищи сына и младший брат отца, которые тоже любят столярное дело.

“Отец”, “сын”, “мать” – Тарасовы друг друга зовут только так. И меня Серафима Тарасова просит:

– Григорий, говорите мне, пожалуйста, “мать”. Мне так привычнее.

С ней мы разговариваем у новенького колодца. Мать Тарасовых – добродушная молодая женщина, в прошлом школьная учительница химии, ждет ребенка.

– Если будет мальчик, – говорит она, – придется как-то их отличать, а если девочка, то будем просто звать “дочка”.

Я спрашиваю каждого из Тарасовых по-отдельности:

– Не жалко ли оставлять город? Так ли уж лучше прохладные карельские леса?

Каждый отвечает по-своему. Отец, оглядывая “деревню”, говорит:

– Лучше так. А чего здесь нет – построим.

Мать улыбается:

– Ну рожать поеду в город, а так для меня здесь все есть. Мне многого не надо.

Сын Тарасовых звучит уверенно:

– Мне в городе делать нечего. Наоборот, всех друзей убеждаю, что здесь, в лесу, лучше. В городе у тебя в лучшем случае своя комната. А здесь захочу – отдельный дом себе построю. Весь лес наш.

И это правда. От деревни Тарасовых до ближайшего города почти три часа на автомобиле. Сюда не ходят автобусы или электрички. И даже машина проедет не любая – отец Тарасовых довез меня на тяжелом грузовике, который он водил до того, как переехать в лес. Я смотрю на белый славный домик Тарасовых и думаю: может, и вправду, в лесу лучше?»

Вера посмотрела следующую фотографию, но дальше шла заметка о сошедшем с шоссе икарусе.

– Так, – сказала Вера, – теперь у нас больше информации. Они, наверное, как-то связаны с Обителью. Ты думаешь, это они ее основали? В смысле, вот эта деревня и есть Обитель?

Мишка кивнула. Она уже закончила с тостом и приступила к первому блину.

– Теперь нам нужно найти этого Григория, да? – спросила Вера.

Мишка снова кивнула, постучала по столу пальцем, показывая, что сейчас дожует и ответит. Вера осторожно погладила ее запястье. Ей и самой нужно было поесть.

– Элю я отправила обратно в библиотеку, – наконец сказала Мишка. – Нам нужно, чтобы она нашла все статьи Соловья и проверила, не упоминаются ли Тарасовы где-то еще. Придется перебрать пару лет статей и выпусков.

– И она просто так все это сделает? – спросила Вера. Она даже не представляла себе Элин возраст – это могла быть маленькая девочка, или, наоборот, старушка, или просто женщина какого-то скучного возраста. В любом случае сложно было себе представить, что у нее так много свободного времени.

– Нет, конечно. – Мишка покачала головой. – Она просто в меня влюблена и поэтому сделает все, что я попрошу.

– Ты серьезно? – спросила Вера и вздохнула, увидев, как Мишка сжала губы, чтобы не засмеяться.

– Я ей плачу, – сказала Мишка. – По количеству отсканированных страниц. Скажи, можно мне твои взбитые сливки?

– Они кокосовые, – сказала Вера, пододвигая к Мишке свою кружку. – Надеюсь, тебе понравятся.

Акся медленно приблизился к колодцу. Мелкая крепко сжимала его руку горячими мокрыми ладошками.

Луна освещала белые стены домов, крыльцо молельни и крышку колодца. Акся осторожно поднял одну тяжелую доску, положил поверх крышки. Стал виден черный полумесяц колодца, обрамленный по краю камнями. Акся перегнулся через край – внизу было темно.

– Ну вот, – сказал он мелкой. – Видишь, там пусто.

Мелкая в колодец заглядывать явно не собиралась, но смотрела недоверчиво.

– Надо его позвать, – сказала она. – Давай.

– Позову. – Акся перекрестился и снова заглянул в колодец. Позвал не очень громко, чтобы в домах не услышали. – Кощей?

Голос убежал вниз колодца, уперся в дно и вернулся эхом.

– Эй! – позвал Акся, уже веселее. – Ну?

– Кто здесь? – ответил колодец. Мелкая задрожала, и Акся ее встряхнул.

– Это не Кощей, – сказал он. – А злой духовник из города. Его туда отец посадил.

– А ты спроси. – Мелкая кивнула в сторону колодца, показала рукой. – Давай.

Она видела, что брату тоже страшно. Перекрестилась, стала бормотать молитву:

Господи, повели нечистым чертям и бесам обойти стороной раба Твоего Авксентия и рабу Твою Еву и убереги нас ото зла или ото злого человека, который в колодце.

Ева видела, как еще в конце лета отец приказал злого человека, духовника, вернувшегося из города, посадить в колодец, да только может ли обыкновенный человек прожить месяцы в колодце? Только если в нем черт, который землей и гнилой водой питается. А тогда это уже и не человек совсем, а так, пустая кора, как у выгоревшего дерева. Отец рассказывал: по миру ходят такие люди – если им в глаза заглянуть, то сразу видно, что там внутри ничего нет, чернота только.

Ева дернула брата за руку, хотела увести от колодца, но Акся не пошел, снова перегнулся через каменный край.

– Ты кто? – спросил он у темноты.

– Брат твой, – ответил колодец. – Человек обыкновенный. Раб Божий Адриан. А ты кто?

Если черт тебе по имени представляется, то нужно ответить ему тем же.

– Божий раб Авксентий, – сказал Акся. – И я тебя, черт, не боюсь и в лицо знаю. Я с крестом и с Верой, и со мной правда, а ты в колодце сидишь, и там тебе и место.

Акся перекрестил колодец, плюнул в темноту. Темнота ответила нехорошим смехом, а потом вдруг что-то просвистело по воздуху, и Акся полетел на землю, зажимая лицо. Было очень больно и сначала показалось, что в глаз ударили кулаком. Но кулаком черт бы не дотянулся, а если бы мог дотянуться, то вылез бы.

Акся поморгал, почувствовал теплое на пальцах. Оказалось, камень, который вылетел из колодца, рассек ему щеку.

– Пойдем отсюда, – сказал Акся мелкой. – Нечего со злым человеком разговаривать.

Сестра помотала головой, осторожно подошла к краю, но перегибаться не стала.

– Раб Божий Адриан, – сказала она, – ты был в Москве? Видел мою сестру Софью?

– Софью? – спросил колодец. – Как же. Видел. Разговаривал с ней. А тебе что, маленькая?

Глава шестая

Клуб «Б-Гема» располагался в колодезном дворе сложносочиненного пятиэтажного дома. Вера провела Мишку через две подворотни к невысокому крыльцу, закиданному окурками. Слева от крыльца вглубь двора уводила еще одна подворотня, закрытая широкой решеткой, а справа, у стены, покрытой граффити, стояли два больших мусорных бака. Правый бак, чуть более новый, был весь заклеен афишами.

– Подожди. – Мишка остановила соседку. – Вот такие места нужно осматривать на случай, если тут где-то висит метка с кружком.

И точно, у самой крышки бака между ободранным плакатом группы Kace и длинным флаером группы Igen нашлась белая бумажка с черным кружком. Мишка сфотографировала находку и поскорее утянула соседку в подворотню, к решетке.

– Что делаем? – спросила Вера.

– Заходим осторожно, – сказала Мишка. – Середина дня, вряд ли там будет много народу. Но дилер наверняка тусуется здесь все время.

– Ты думаешь, его просто запугать? – спросила Вера.

– Или ее, – сказала Мишка. – И нет. Это может оказаться не тот дилер – мы же не знаем точно, кому Голос рассказал про Журналиста. Есть два варианта. – Она поморщилась, прокрутила крестик на запястье. – Если в клубе есть дилер, можно попробовать выяснить, знаком ли он с Голосом. Но это плохая идея. Если знаком – то наверняка знает, что тот убит. Значит, вариант один.

– Какой? – спросила Вера.

– Нужно выпытать у дилера информацию, не задавая прямых вопросов, – сказала Мишка.

– Это как? – спросила Вера.

– У выходцев из Обители есть личные записные книжки, – сказала Мишка. – Ну и конечно, телефоны. Нужно достать одно или другое.

– Как это сделать? – спросила Вера.

– Ты когда-нибудь покупала наркотики? – спросила Мишка.

Илья опустил телефон на стол, потом снова взял, открыл переписку с отцом, перечитал два последних сообщения. Они были почти одинаковые, отличались одним словом. «Бог сразит первого врага твоего». «Бог сразит второго врага твоего». Пришли с разницей в двадцать пять часов, хотя Илья просил о том, чтобы Бог сразу покарал обоих. Про первого врага, того, который журналист, он ничего не знал, и поэтому боялся его не сильно, а вот второй, наркоман, донесший на журналиста, был болтливый и глупый, и покарать его следовало быстро. А получилось, что от просьбы до дозволения прошло больше дня, как будто Бог размышлял.

Илья снова огляделся, заметил: в клуб вошла незнакомая девушка. Красивая, высокая. Сразу понятно, что клиентка – смотрела по сторонам, руки прятала в карманах. Но Илья сейчас не хотел ни с кем разговаривать – ждал, пока кто-нибудь в чатике напишет, что молитва дошла и второго врага тоже покарали. Про первого-то уже стало известно – нашли вчера ночью, порубленного. Об этом все писали. А вот про второго не писали – и Илья нервничал. Сначала все время бегал курить, потом стал шарахаться теней в подворотне и решил внутри сидеть. Тут курить было нельзя, поэтому жевал чайный пакетик. В пакетике лежал растертый порошок – один к одному Двоица и пара местных веществ в случайном миксе. Илья к порошку давно привык, и тот почти на него не действовал. Только чуть-чуть тянуло назад затылок.

Илья перевернул телефон экраном вниз, отодвинул к краю стола. Если он хотел избежать разговора с клиенткой, то сейчас нужно было подняться и выйти в туалет, но из-за того, что он давно не курил и не выходил на воздух, зал кружился перед глазами. Руки отяжелели и двигались с трудом – даже совсем легкий телефон показался Илье неподъемным.

Вера сразу увидела парня, который идеально подходил под Мишкино описание. Во-первых, сидел в одиночестве, за столиком у стены, ничего не пил и не ел. Во-вторых, крутил в руках телефон, но явно в нем не зависал и вообще по ощущениям ничем занят не был – как будто ждал кого-то. В-третьих, сидел в хорошо протопленном клубе в пальто, натянув на голову капюшон. В-четвертых, посмотрел на Веру не сразу, когда она вошла, как сделал бы, если бы ждал кого-то определенного, а через пару секунд и взглядом исследовал всю довольно пристально. Вера напряглась, боялась, что парень встанет и уйдет – Мишка предупреждала, что такое может произойти, – но тот только вздохнул и отвел взгляд. Тут Вера обернулась, будто что-то услышав, и кивнула Мишке, которая осталась у входа разговаривать со скучающим официантом.

В кармане у Веры были свернутые пятисотрублевые купюры, пять штук. Она зажала их в кулаке, пошла к парню уверенно, стараясь не смотреть по сторонам. Клиентке, подходящей к дилеру посредине дня, нервничать не полагалось.

Илья снова посмотрел на девушку, только когда она села напротив и положила на стол сжатый кулак.

– Подкатываешь? – спросил он устало. Раньше Илья часто к клиенткам приставал, особенно пока духовником у него был брат Адриан. Но в последний год, с тех пор как духовника перевели в Москву, а брат Ильи, с которым они вместе в мир изошли, умер от передоза, Илья к мирским женщинам интерес потерял. Во-первых, лень и сил нету. А во-вторых, связь, отношения означали бы, что нужно на время хотя бы вынуть изо рта чайный пакетик, а без него Илья чувствовал себя нехорошо, неспокойно.

Дилер говорил странно, почти не открывая рта и как будто через платок. Он, поняла Вера, что-то жевал медленно, с трудом двигая челюстью.

– Да нет, – сказала она, надеясь, что вопрос про подкат был задан просто так. Мишка сказала, что пароля у дилера не должно быть – иначе он бы не смог работать со случайными клиентами.

Дилер вяло улыбнулся, и вдруг оказалось, что его левая рука не просто так лежит на столе. Он сдвинул ладонь, и Вера увидела небольшую белую карточку, на которой акварелью были нарисованы четыре кружочка – красный, черный, голубой и желтый. Дилер смотрел выжидающе, и Вера ткнула в черный кружок, потому что он был очень похож на черный знак Обители. Дилер пожал плечами, снова накрыл бумажку левой рукой, а правую вытянул перед Верой, призывно двинул пальцами. Вера качнула головой в сторону второго зала. Там, если ей не изменяла память, находился туалет. Дилер вздохнул.

Он и сам знал, что хотя бы из приличия передавать деньги и таблетки нужно в туалете. Официанты «Б-Гемы» Илью знали и отлично понимали, чем именно он занимается, но все-таки и у их терпения наверняка был предел.

Физическую слабость пришлось преодолевать. Когда клиентка встала из-за стола и повернулась спиной, Илья себе в плечо прочитал молитву:

Господь, дай силы воину.

– Что? – обернулась клиентка.

– Пойдемте. – Илья поднялся, провел рукой по лбу, смахнул пот. – Там есть выход на задний двор. Туда давайте.

Телефон решил оставить, чтобы все время на него не смотреть. Сил ждать больше не было. Не случайно он никогда раньше не запрашивал у отца дозволения на кару, хотя иногда казалось – без Божьей помощи не обойтись. Ничего, выкручивались.

В отличие от некоторых братьев, Илья в «божью» кару не верил, потому что один раз видел человека с топором. Пять лет назад, когда только приехал в Питер. Адриану поручили встретиться с этим человеком, и он взял Илью с собой как послушника. Человек с топором появился внезапно – Илья с Адрианом стояли у парапета, курили, разглядывали мирских, которых на улице в поздний час было немного.

– Ты то, как отец говорил, не забывай, – в очередной раз объяснял Адриан. – Если что нельзя, если что грех, значит, это отмолить можно. Если что отмолить можно, значит, Бог это дозволяет. Ведь молитву и прощение он нам дал затем, чтобы мы могли и на соблазны поддаваться, и потом в рай попасть. А иначе…

Сбоку раздался плеск воды, и Адриан сразу замолчал, обернулся. Из воды, прямо под ними, вынырнул человек в черной одежде. Быстро, по-паучьи, вскарабкался на парапет по железным кольцам, торчащим из каменной стены канала, но к Адриану и Илье не вылез – повис одной рукой на последнем кольце, так что с улицы его видно не было. Даже Илье из-за того, что человек смотрел вниз, удалось разглядеть только вторую вытянутую руку с топором да изрезанное лицо, когда человек один раз поднял взгляд на них с Адрианом.

– Отец благословение посылает, – сказал Адриан. – Вот тебе слово.

Протянул человеку увесистый пакет, замотанный скотчем. Человек отпустил кольцо, схватил пакет и полетел вниз. В самый последний момент развернулся и в воду вошел головой вперед.

– Видал? – спросил Адриан. – Вот какой человек тебя и меня оберегает. С ним бояться нечего.

– А что он может? – спросил тогда Илья, завороженно глядя на черную поверхность воды.

– Выйдешь вечером на улицу, – сказал Адриан, – и больше тебя никто никогда не увидит.

Дилер вывел Веру на задний двор. Это тоже был колодец, только поменьше. Глухое пространство с двумя дверями, одной мусорной корзиной у разрисованной стены и длинной парковой скамейкой у самого выхода из клуба.

– Сюда давай. – Дилер кивнул на скамейку. Вера села рядом. Она успела немного расслабиться, потому что им сильно повезло. Дилер оставил телефон на столе, так что Мишка спокойно могла в него залезть. Если бы дилер взял телефон с собой, то задача его похищения выпала бы Вере, а она плохо себе представляла, как это сделать. Теперь же ей было нужно только тянуть время.

– А что у вас вообще есть? – спросила она. – Какие опции?

Как только Вера и Дилер вышли, Мишка пересекла зал и села к столу с телефоном. Телефон перевернула экраном вверх, включила. В отличие от Журналиста и Голоса, Дилер пользовался обычным кодом с узором. Мишка уже решила, что в таком случае просто попробует три самых популярных комбинации – сначала «Z», потом «И», а потом «С». Подошла вторая.

Мишка боялась, что придется перебирать социальные сети, но в телефоне уже был открыт Лабиринт, переписка с контактом, который Дилер обозначил как «Отец». Мишка прочитала два последних сообщения, потом мотнула переписку вверх. Там шла стена текста от Дилера:

«Отец, ко мне пришел мирской человек, которому я продаю Двоицу. В разговоре он упомянул, что Двоица так популярна, что недавно один его друг попросил рассказать о ней подробнее для статьи в журнале. Я стал расспрашивать человека, и он описал кабинет этого журналиста – там среди прочего висит и знак колодца, о котором мирской человек знать не может. Я боюсь, что эти люди представляют опасность, – и прошу Божьей кары для них, для обоих. Для журналиста, потому что он хочет написать о таинствах Обители, а это значит, что он враг наш и наущен Сатаной. Для мирского человека, который мне об этом рассказал, – потому что он может в своей голове сопоставить наш разговор и смерть своего друга. Прошу у тебя наставления и дозволения кары».

На это сообщение «Отец» ответил: «Бог сразит первого врага твоего». А потом, день спустя: «Бог сразит второго врага твоего». Мишка закрыла переписку, посмотрела другие. Их оказалось много, но большинство – клиентские, записанные в контакты как «Вадик Север», «Телка 2», «С бара». В глаза бросился чат под названием «Колодец», в котором состояли двенадцать человек. Их имена были скрыты числительными. Мишка открыла чат и забарабанила пальцами свободной правой руки по столу. Именно это она искала.

Все сообщения в чате выглядели одинаково: описание внешности, геолокация, время. После первого сообщения от «Отца» Дилер написал в этот чат почти мгновенно. На часах было десять вечера. Дилер скинул в чат довольно точный словесный портрет Журналиста, а также адрес его редакции и время – одиннадцать часов. Убийство на мосту произошло ближе к полуночи, то есть убийце понадобился всего час, чтобы добраться до редакции, – и после этого он почти час шел следом за Журналистом.

С описанием Голоса Дилер немного задержался. Сообщение в чат он скинул почти через два часа после того, как получил разрешение от «Отца». Значит, предположила Мишка, он отправился искать Голоса только после того, как получил разрешение. Это было логично – не мог же он следить за ним все время, пока ждал ответа.

Мишка посмотрела в сторону второго зала кафе – нужно было быстро решать, что делать дальше. Она склонялась к тому, чтобы просто забрать телефон и надеяться на отсутствие у Дилера дублирующего канала связи. Или, по крайней мере, на отсутствие срочного дублирующего канала.

С Верой они договорились, что та приложит все возможные усилия, чтобы провести с Дилером как можно больше времени. Даже если бы Дилер решил вернуться в зал, Вера должна была следовать за ним. Мишка решилась, взяла телефон и быстро прошла в соседний зал, нашла туалет. Ей повезло – он оказался раздельным, а значит, Вере не пришлось бы гадать, куда стучаться.

Выбрав дальнюю от двери кабинку, Мишка заперлась там и зарылась в телефон. Она понимала, что действовать в любом случае нужно быстро, даже если дублирующего канала у Дилера нет, потому что нельзя давать ему паниковать. Все же, прежде чем начать, Мишка просмотрела пять сообщений из «Колодца», посланных до сообщений Дилера. Все, кроме двух, прислали разные пользователи. Дальше Мишка прогуглила даты сообщений, присоединяя к ним слова «Санкт-Петербург» и «Убийство». Пять запросов – пять новостей о нераскрытых убийствах. Мишка промотала чат – в нем были десятки сообщений. Самое первое – пятилетней давности.

Решение созрело быстро. Мишка открыла «Колодец» и набрала новое сообщение, стараясь выдержать стилистику Дилера:

«Девушка, длинные светлые волосы почти до пояса. Родинка на правой щеке, чуть выше рта. Белая теплая кофта с фиолетовым знаком на груди, рюкзак (небольшой, фиолетовый) на левом плече, темные джинсы. Курит».

Посмотрела на время – добавила в сообщение «Шесть часов», то есть через два часа. Оставалось выбрать локацию. Конечно, с этим могла бы помочь Вера, но Мишка надеялась, что соседка все еще занимает Дилера. Приходилось оперировать своими не самыми обширными знаниями Питера. Мишка уже успела отметить, что из семи последних локаций пять находились на набережных или недалеко от них. И свою локацию она выбрала так же: написала адрес одного из кафе, которые посетила утром. Это была совсем крошечная кофейня на приятной прогулочной набережной.

Мишка надула щеки и некоторое время разглядывала сообщение. Проговорила молитву:

Господи, давай договоримся. Выведи на меня убийцу, а я с ним разберусь. Спасибо.

Перекрестилась, отправила сообщение в чат. Выключила в телефоне звук и вибрацию, спрятала его в карман жилетки. Достала собственный, написала Вере: «Зайди в туалет. Последняя кабинка».

Ева еще долго не могла уснуть. В голове звучали слова человека из колодца: «Я твою сестру знаю, могу ее к тебе вернуть». Черт бы так не сказал, черт бы сказал, что может ее к сестре отвезти. Черт всегда хотел сестер и братьев увести из Обители. А человек в колодце Еву никуда не звал и ничего у нее не просил. Объяснил только, что знает, как сестру вернуть.

Акся Еве сказал, что слушать человека из колодца не нужно. У брата по лицу текла кровь, и он еле держался, чтобы не заплакать, поэтому Ева не очень ему верила: если бы брат был прав, Бог бы направил камень мимо его лица. А так было ясно, что на Аксю перешел черт, который до этого изображал Юлика. Ева не хотела думать о том, что случилось с ее настоящим братом, и, лежа в кровати, читала за него молитву:

Господи, Иисус Христос, спаси и сохрани душу раба Твоего Юлика, и если он уже вознесся на небеса, то я благодарю Тебя и Твое милосердие…

Наконец, когда за окном стало светать, Ева вылезла из-под одеяла и вышла в коридор.

Мишка открыла сразу, и Вера поскорее втиснулась в кабинку туалета. Соседка сидела на закрытом унитазе, и ее нос практически уперся Вере в живот.

– Ну что? – спросила Мишка.

– Полный порядок, – сказала Вера. – Потерянный телефон Дилера волновать не будет.

Она очень гордилась тем, насколько успешно ей удалось выполнить Мишкино задание. Дилера она оставила на улице – ходить он уже не мог. А Вера всего лишь убедила его рассказать в подробностях про все имевшиеся у него вещества, а по ходу рассказа заявила, что ему нужно свои вещества все тестировать, иначе она ничего не купит. В обмен пообещала взять веществ на десять тысяч рублей и потом еще, если все будет хорошего качества. В итоге Дилер вышел в такой астрал, что ему стало казаться, будто он на исповеди. Вера даже немного испугалась – Дилер стал рассказывать о том, как недавно приговорил двоих людей к смерти.

– Точно все хорошо? – Мишка смотрела на Веру с удивлением.

– Как будто я зависимых никогда не видела. – Вера небрежно пожала плечами. – Спокойствие. Буду с ним сидеть, слюни вытирать, если нужно. Какой план?

Мишка вкратце обрисовала ситуацию.

– Сейчас я вызвоню дядю Сережу, и мы поедем на место встречи с убийцей. Думаю, его будет несложно срисовать. Сколько людей ходит по Питеру с топором? – Мишка похлопала Веру по животу. – Так что, если бы ты могла посидеть до этого времени с Дилером, было бы здорово. Можешь?

Вера кивнула.

– Если он соберется уходить, следить за ним? – спросила она, опираясь о Мишкино плечо, чтобы не упасть. Все-таки кабинка плохо подходила для тайных бесед.

– Не надо, – подумав, сказала Мишка. – Мы его найдем, если что. Вряд ли ты готова заниматься слежкой.

Вера кивнула. Она и так уже чувствовала, что находится на пике своих детективных способностей. Она, как и сказала соседке, видала в жизни зависимых, и это была правда, но она никогда не сталкивалась с наркотиками в таком количестве и в такой близи. Обычно ей доставались накурившиеся или просто сильно пьяные друзья. Дилер, по сравнению с ними, жил в другом измерении.

– Ты как? – Голос с неба заставил Илью открыть глаза и посмотреть вверх. Там, далеко, где-то среди крыш, висело лицо клиентки. Илья ей улыбнулся, но тут глаза пришлось закрыть, потому что лицо не справлялось делать два дела одновременно.

Только разговаривая с этой девушкой, он понял, как напряженно чувствовал себя в последние дни. Привык жить в стрессе, и когда вдруг явился этот придурок и прям с порога, в смысле со стула, бросил: «Представляешь, видел твою татуировку тут у одного чувака дома. Ты с ним, что ли, знаком? Почему он меня, а не тебя расспрашивал?» – Илья весь сжался. Сразу понял, что придется просить отца и потом писать человеку с топором в «Колодец». Братья изображения знака никогда не копировали и уж точно по домам не развешивали. Каждой двоице выдавали два окропленных листка, которыми нужно было помечать святые места. И все – никаких рисунков, никаких новых татуировок или, не дай бог, фотографий.

Илья потом, когда наркоман ушел, весь вечер молился. И пока ждал ответа от отца, и пока следил за журналистом:

Господи, Отче, спаси и сохрани душу раба Твоего Ильи…

И потом, на следующий день, пока ждал новости про журналиста и когда стал искать наркомана. И только теперь, сидя на солнце, на любимой скамейке всех местных курильщиков, Илья наконец ощутил, что отдыхает не только телом, но и душой. Оказывается, с женщиной не обязательно грешить, чтобы чувствовать теплоту. Клиентка сидела рядом, иногда что-то говорила. Пару раз помогала зажечь сигарету. Вела себя как настоящая сестра, в общем. Илья еще шире улыбнулся, пробормотал молитву, которую, кажется, пару лет уже не вспоминал:

Спасибо Тебе, Господи, Отец мой, и Иисус Христос, Сын Отца, и Святой Дух, перед которым склоняюсь, за благословение и за посланную радость, за расслабление…

…Убереги душу, дай мне, рабу Твоему Юлию, и жене моей Злате, и сыну нашему, Авксентию, и моей сестре Еве, избежать этого мытарства. Отпусти в мир, даруй сладости мирской жизни. Дай мне спасение, ибо видишь Ты, что я от Твоего Пути не отступаю и от власти Твоей не отрекаюсь и не отрекусь. И прости мне, Господи, мою молитву. В Твоей власти тело и душа мои. – Юлик еще раз, мягко, уперся лбом в доски и несколько секунд стоял так на коленях в тишине. Молиться он ушел в мастерскую, потому что там по ночам братьям находиться запрещалось, а значит, можно было не опасаться, что кто-то подслушает молитву.

В воздухе висел едкий химический запах, и доски перед лицом были облезлые – сюда часто капала кислота со стола. Но Юлик знал, что Бог не там, где чисто, а там, где брат склоняется перед Богом в молитве.

Окон в мастерской не было, а щели между досками в двойных стенах заложили утеплителем, но Юлик понимал, что должно уже светать. Телефон показывал без пяти восемь, время отправляться за Златой – наверняка она уже забрала из детских комнат Аксю и Еву и ждала Юлика в лесу около грузовика. Все-таки не решился, стал читать молитву дальше, повторяясь:

Господи, я от Твоего Пути не отрекаюсь и хочу идти по нему, в браке и воспитывая детей так, как Ты воспитываешь меня. Я их наставлю так, как Ты наставляешь меня: за сестрой буду как за родной дочерью ухаживать, сына воином сделаю, и он будет чтить Тебя так же, как чту я, раб Твой Юлий, и жена моя, раба Твоя Злата. Убереги, Господи, душу и тело мои, дай уйти в мир без препятствий, дай путь собственный проложить…

– Налево, – сказала Мишка. – Там я видела удобное место.

Они с дядей обошли кофейню, осмотрели все возможные позиции, с которых убийца мог приблизиться ко входу. До времени запланированного «убийства» оставалось больше часа, но Мишка уже нервничала. Во-первых, было неизвестно, как быстро убийца приедет на место, а во-вторых, хотелось подробно обсудить план слежки с дядей.

К кофейне дядя Сережа приехал не один. За ним, нервно оглядываясь, шел молодой полицейский, которого Мишка видела на обыске у Журналиста.

– Мириам Борисовна. – Мишка протянула полицейскому левую руку. Ночью они не здоровались, потому что полицейский представлял интересы питерского начальства, которое Мишке явно не благоволило. Сейчас же не здороваться с человеком, вместе с которым предстояло участвовать в задержании преступника, было бы глупо.

– Алексей, – сказал полицейский, – Борисович.

Мишка улыбнулась, сжала его ладонь.

– Так, Борисовичи, – сказал дядя Сережа, – я у начальства получил разрешение. Если появляется подозреваемый – арестовываем на месте. План такой: ты, Леш, выходишь перед ним, направляешь пистолет, в этот же момент сзади подойду я, скажу: «Руки вверх». Мишка?

– Если один из вас достает пистолет, я сразу отхожу в тень, – сказала Мишка. – Вон туда.

Она указала на выступ дома, в десятке метров от выхода из кафе. Она понимала, что дядя ей разрешит участвовать в операции, только если она пообещает не лезть в драку. Мишке и самой не хотелось оказываться рядом с человеком, который должен был явиться на набережную с топором.

– Вопросы? – спросил дядя Сережа.

– Если он топор достанет? – спросил Алексей.

– Стрелять, – сказал дядя Сережа. – У него топор такой маленький, им кидаться удобно.

Алексей кивнул. Лицо у него побелело.

– Давайте тогда на позиции, – сказал дядя Сережа. – Появиться подозреваемый может в любой момент.

Человек, которого ждали полицейские, уже вышел из дома. Топор он повесил под правую руку, чтобы было легко доставать левой. Правая рука болела, ободранная кожа на запястье кровоточила и все никак не хотела затягиваться. Если бы там был один большой порез, человек бы его легко зашил, но кожа сошла, словно по руке провели теркой, и поэтому он мог только залить ее клеем и замотать бинтом с проволокой.

На полу в комнате остался телефон с открытым белым прямоугольником. Там горели одинаковые буквы: «Г», «Г», «Г». И в конце неожиданное: «Х3S». Число зверя. Это означало, что Бог последнюю просьбу братьев не удовлетворяет – потому что они наущены Сатаной. Тогда человеку полагалось вырвать написавшего в черный прямоугольник брата из земли, как сгнивший колос. Человек сверил номер брата с бумажной картой на стене – там были помечены все святые места и где какому брату поставлено служить. Оделся, подвесил топор и вышел.

Вера довела Дилера до столика, помогла сесть так, чтобы он не сползал. Выглядел Дилер неплохо – улыбался и больше не бормотал. За веществами тоже больше не лез – за этим Вера следила строго. Он уже хорошо набрался, а Вере совсем не хотелось вызывать в клуб скорую.

Мишка написала: они с дядей Сережей расположились на подступах к кофейне, и Вера уже успела расстроиться, что ей самой нельзя участвовать в задержании убийцы. Сидеть с Дилером было скучно. Он иногда оглядывал стол, как будто в поисках телефона, но держать глаза открытыми ему явно удавалось с трудом, и каждый раз он сдавался и, ничего не говоря, откидывался назад к стене.

Вера попереписывалась с подругами, погуглила немного про Григория Соловья, журналиста «Вестника республики». Ничего подходящего не нашла. Тогда вбила его имя сначала в ВК, потом в фейсбук[27] и «Одноклассники». Перебрала сотню профилей. Некоторые из них принадлежали в принципе подходящим людям, но сказать точно было невозможно. По Вериным прикидкам выходило, что, если Соловей писал статьи в девяносто первом, сейчас ему должно было быть лет пятьдесят минимум, а может, и сильно больше.

Официант к столику не подходил, но посматривал на Веру неодобрительно, и в конце концов она сходила к стойке и заказала мохито. Пить она не собиралась, но с напитком их с Дилером молчаливое сидение выглядело не так странно. Впрочем, никаких посетителей в клубе не было. Только один раз заглянули две женщины в офисных костюмах, но клуб им, видимо, не подошел, и они сразу ушли.

При этом было слишком темно. Илья каждый раз, когда открывал глаза, вздрагивал. Стены сжимались, столик норовил надавить на живот. Хорошее настроение уходило медленно, но той легкости, как на скамейке, Илья уже не чувствовал. Возвращались тревожность и напряжение. Один раз попробовал прочитать молитву о расслаблении, но язык, тяжелый и ватный, заплетался, а губы слиплись. Только в голове прозвучало:

Господи, дай мышцам свободы от тяжести моей души и моего ума.

Сначала Бог вроде бы послушался. Илья ощутил, как мысли отступают и в голове загорается яркий белый свет. Ноги болеть перестали, тело расслабилось. А потом вдруг накатил страх. Если бы Илья был в себе, смотрел со стороны, то не удивился бы – конечно, так и должно вниз бросать. Но Илья на себя не смотрел со стороны и поэтому испугался, открыл глаза. Слева сидела девушка с красивым лицом. Что-то читала в телефоне. Илья хотел ее ударить, проверить, не наваждение ли, но сдержался, замер. Бить девушку было нельзя, потому что, во-первых, она, кажется, как-то ему помогла, а во-вторых, потому что могла вызвать полицию.

Духовник говорил, мирских баб нужно или бить, или… поэтому Илья потянулся к девушке, хотел взять за колено. Девушка обернулась, встала, осторожно отводя его руку.

– Сейчас вернусь, – сказала она. – Умыться надо.

Илья улыбнулся, но вышло натянуто. Было понятно, что она не вернется уже. Илья хорошо знал мирских и все их трюки видел насквозь. Зато вернулся страх, и Илья зашарил по столу – хотел проверить, нет ли новостей в чатике. Вообще-то двоицам общаться не полагалось, но год назад один из братьев нашел Илью и предложил списываться без отцовского надзора. Так и планировать собственные сети было проще, и не нужно было все время серьезный тон держать. При отце смешными картинками не обменяешься.

Телефона Илья нигде не видел. То ли потерял, то ли вообще с собой утром не взял из дому. Хотя нет, вспомнил, что сидел за столом, перечитывал сообщения от отца. Значит, потерял. Нужно срочно идти домой, там с ноутбука можно зайти в Лабиринт, поменять пароли. Илья вскочил, бросился к выходу.

У дверей замедлился, официанту кивнул, но на улице хотел снова побежать. Там было уже темно, и Илья не заметил тень возле одного из мусорных баков. Человек в черном пальто шатнулся вперед, вытянул руку, схватил Илью за плечо и развернул к себе. Резко махнул свободной рукой, ударил в живот тупым концом топора, а когда дилер согнулся, поднял топор вверх и быстро, не давая Илье вдохнуть, ударил по затылку. Выдернул топор сквозь ткань пальто, ударил еще раз и еще.

Когда Вера вернулась из туалета, Дилера на месте не оказалось. Она бросилась к выходу из кафе. По дороге встретила официанта, который, покачиваясь под музыку в наушниках, мыл пол.

– Вы моего друга не видели? – спросила Вера.

– Вышел. – Официант меланхолично поправил наушник.

Вера выскочила из клуба. На улице было темно, но слева что-то двигалось на земле. Дилер лежал на животе, а над ним склонился человек в черном пальто.

– Что с ним? – спросила Вера, хватая человека за плечо. Человек резко обернулся, ударил Веру в плечо. Казалось, бил человек кулаком, но в плече будто порвалась мышца. Вера вскрикнула и отскочила назад, спотыкаясь о крыльцо. Человек поднялся, и Вера увидела, что Дилер лежит лицом в землю и из-под его капюшона растекается черная лужа. Она закричала уже громче и сделала еще шаг назад. Человек тряхнул левым рукавом, и стало видно, что он сжимает в руке топор.

Вера развернулась и побежала. Впереди была стена дома. Она свернула, услышала звон железа о каменную кладку. Плечо горело, и Вера чувствовала, как толстовка пропитывается кровью. Сделала еще один рывок и уперлась в решетку, преграждавшую подворотню. Только тут вспомнила, что от дверей клуба уйти можно в две стороны. Вера рванулась между палок решетки, вскрикнула от боли в плече, повалилась на землю, поползла, это было трудно, левая рука не слушалась. Вскочила, побежала, сгибаясь почти до земли. Свернула один раз, второй. Вдруг вернулся слух. Вера поняла, что за ней уже никто не бежит. Оперлась о стену, сползла вниз. И почти сразу потеряла сознание.

Глава седьмая

Отец толкнул девочку в комнату и закрыл дверь. Сима только проснулась, глаза еще не привыкли к темноте, и поэтому она не разглядела, которую девочку отец к ней привел.

– Сюда иди, – сказала Сима. Ее голова лежала на подушке, за ночь совсем вымокшей от слюны. Девочка подошла ближе, встала у самой кровати.

– Свечу зажги, – сказала Сима. Девочка втянула голову в плечи, и Сима поняла, что ее еще не учили обращаться с огнем.

– Найди свечу, сама зажгу, – сказала она. Девочка в темноте видела плохо, поэтому долго искала сначала спички, потом свечку, хотя все лежало на тумбочке. Сима приподнялась, взяла у нее свечку, прижала к груди. Девочка открыла для нее коробок. Сима чиркнула спичкой, осветила комнату. Скосила на девочку глаза. Это была не ее девочка. Ева, дочка Таи, сестра Юлика и Софьи. В отличие от отца, Сима про всех обительских помнила, кто свой, а кто – нет. Ведь сама рожала, сама у многих роды принимала. Свои – это Дмитрий, Адриан, Злата и Варлаам. Варлаама Сима родила, когда уже ходила со свороченной челюстью, – и с тех пор отец с ней не жил, а другие братья и раньше ее боялись. Поэтому, как Варлаам родился, Сима стала своими детьми внуков и внучек считать. Любимый внук у нее был Златин Акся, но и других Сима любила, даже если не всегда отличала. Зато про чужих точно знала. Они все в Таю и Лукию – светловолосые, худые. Лукия, мать трех старших сестер, давно умерла, ее Сима почти не помнила, а вот Тая прожила в Обители долго, почти двадцать лет, и ее даже многие из нынешних мелких застали. Разве что Ева вот вряд ли мать помнила. Та умерла, когда Еве и года не исполнилось.

– Ты что сделала? – спросила Сима. Лицо у девочки было заплаканное, а на плече Сима разглядела большой синяк, как будто девочку за это самое плечо оттаскали, но, если бы она чем-то серьезным провинилась, ее бы отвели не к Симе, а в погреб под молельней. Отец давно использовал Симу для устрашения младших там, где наказывать их было не за что, да и незачем.

Девочка дрожала и шевелила губами, но ничего не говорила. Сима вытащила руку из-под простыней, протянула девочке, коснулась ее руки.

– Ну, – спросила, – Ева. Что у тебя случилось?

– Я отцу рассказала. – Ева посмотрела вниз и сразу заговорила увереннее. Сима поняла, что девочка боится ее лица. Сима и сама его боялась, поэтому зеркало в комнате было завешено черным платком.

– Что Юлик, и Злата, и Акся хотят сбежать утром. – Ева потерла себе щеку, отдернула руку. Знаками мелкие пользовались между собой и иногда со старшими сестрами, но с отцом или Симой пользоваться ими не полагалось, потому что отец знаков не понимал и не любил. Сима же привыкла все время быть с детьми и поэтому знаки немного разбирала.

– Покажи, – сказала она, чуть-чуть сжимая пальцы и поводя запястьем. Девочка посмотрела на нее испуганно.

– Можно, – сказала Сима. – Покажи знаками.

– Юлик вернулся из города. – Девочка махнула рукой, потом изобразила большим пальцем круг. – И сказал Злате, что увезет ее, а еще возьмет с собой меня и Аксю, но мы ему не поверили, тогда он поклялся, и Акся ему поверил.

Девочка шмыгнула носом, но не грустно, а зло. Смахнула черта сначала с левого плеча, потом с правого.

– Я Юлика знаю, – сказала она. – И он бы никогда меня не увез из Обители, он должен был привезти мне письмо от Софьи. А значит, это не настоящий Юлик приехал, а черт в образе.

Девочка изобразила однорогого детского черта, потом показала образ – провела пальцами перед лицом, высунула язык. В конце сделала половину креста и стушевалась. Сима прикрыла глаза, улыбнулась уголком губ, тем, который чувствовала. Она, в отличие от отца, считала, что креститься каждый должен сам, а не по разрешению старших. Сима бы и сама перекрестилась, но поднять руку сил не было. Вместо этого стала бормотать молитву:

Господи Иисус Христос, Бог мой, Владыко живота и смерти, утешитель скорбящих. С сокрушенным и умиленным сердцем прибегаю к Тебе и молю Тебя: сохрани душу дочери моей, рабы Твоей Златы, и чада ее, раба Твоего Авксентия. Если в Своей благой воле заберешь их, то сотвори им вечную память в Царствии…

Ева еле разбирала Бабину речь – что-то у Бабы в горле булькало, вздрагивал длинный язык, пробегая по иссохшим губам. Ева хотела отвернуться или снова опустить взгляд, но опознала ритм молитвы, поэтому отвернуться не могла. Она знала, что случается с теми, кто отворачивается от слова Божьего, – отец объяснил.

Когда Ева к нему постучалась, отец не спал. Открыл дверь сразу и посмотрел очень строго, сжав руку в кулак. Ева тут же поклонилась, заговорила в пол, убрав руки за спину, чтобы знаками не показывать: «Отец, я пришла поклониться и сказать, что мой брат Юлик, и моя сестра Злата, и мой брат Акся хотят уехать скоро из Обители на грузовике, и меня тоже хотели взять с собой, но я не поеду».

Отец Еву взял за плечо, сжал, завел к себе. В комнате у отца было хорошо: на стенах образа, на столе свеча и открыта большая книга. Еще стоял приятный запах – рядом со свечой в маленькой плошке дымился уголек, который отец обложил травами. Такой запах стоял у отца и в молельне.

Комната была совсем маленькая. Только стол, стул, а слева, от стены до стены, широкая кровать. На незаправленной кровати спиной к двери лежала какая-то из старших сестер. Ева услышала тихое сопение – сестра спала.

Отец усадил Еву себе на колени, и она снова стала рассказывать, только уже подробнее. Отец гладил ее по волосам своей большой рукой, ничего не говорил, только один раз вздохнул глубоко, так что грудью ударил Еву в спину. Но удержал ее рукой, не дал упасть на пол. Потом, когда Ева закончила, спустил ее на пол, опять взял за плечо. Неспешно поднялся, повел ее через ход к Бабиной комнате. Этому Ева обрадовалась: если бы отец хотел ее наказать, то сразу бы отвел в погреб, не стал бы оставлять с Бабой. Баба была, конечно, страшная, но совсем не такая, как икона в погребе, и младших не обижала. Ева крепко сжала губы, молитву проговорила в голове:

Господи, спаси и сохрани мою душу и душу моего брата Юлика, где бы он ни обитал сейчас, и если в Твоем Царствии, то там сотвори ему вечную память, потому что это любимый брат мой, а мне же…

Дочитав молитву, Сима снова посмотрела на девочку. Отец бы хотел, чтобы она девочку хорошенько запугала, но Сима пугать девочку не хотела – и так уже представляла себе, что отец сделает с Юликом, Златой и Аксей. Это должно было с запасом девочку напугать.

Сима вернула к себе руку, сдвинула голову, чтобы рот закрылся, и стала говорить сквозь зубы. Так выходило более внятно, но челюсть сильно болела.

– Хочешь, сказку расскажу? – спросила она. Девочка послушно кивнула.

– Какую рассказать? – спросила Сима. – Хочешь про Лушу премудрую? Или про Таю-красавицу?

– Про Лушу, – сказала девочка.

– Жила-была Луша, – сказала Сима. – Девушка очень умная, но не очень красивая. И никто не хотел ее брать замуж. И это было бы не страшно, потому что умная девушка и без мужа проживет счастливо, но Луша жила в маленьком городе, в котором без мужа ей делать было нечего, а денег на то, чтобы переехать, у Луши не было. Пришел к Луше один мужик. Был он уже не так молод, и у него была жена и дети, но еще у него был большой светлый дом, и он позвал Лушу с собой жить. Луша была умная и подумала, что лучше жить в большом доме с чужой женой и детьми, чем жить в маленьком доме и совсем одной. Поехала с мужиком в лес, стала там жить. Вскоре у нее родились три дочери. Одна была кривая, как прогнившая картофелина, другая круглая, как блин, а третья черная, как зола. Луша всех своих дочерей любила, и росли они вместе с хозяйскими детьми. Все было у Луши хорошо – вот только хозяйка, жена мужика, ее невзлюбила. Била, ругала, дочерей ее обижала. А Луша терпела, потому что в большом доме с большой семьей жить лучше, чем в маленьком доме и совсем одной. Только по ночам Луша молилась, чтобы в лесу ударила молния и убила хозяйку. И однажды Бог ее услышал. В лес ударила молния, разбила хозяйку, как старое дерево. Хозяйка стала такая же кривая, как младшая Лушина дочь. А Луша своей молитвы испугалась, пошла от дома к колодцу и бросилась в него, чтобы больше никогда ни для кого о такой участи не молиться.

Сима замолчала и улыбнулась, протянула девочке руку. Говорить она больше не могла, потому что челюсть совсем свело, и надо было поскорее проглотить таблетку. Девочка поняла, протянула с тумбочки белый кругляш. Все дети давно выучили, что если Сима так смотрит, то нужно или у нее из кармана, или с тумбочки взять таблетку и положить ей в рот.

Сима проглотила таблетку, и на секунду сознание ее покинуло – такая боль пронзила горло. Потом комнатка снова загорелась свечой. Сима отвесила челюсть, руку сунула под простыни. Девочка опустилась рядом с ее кроватью на колени, сложилась так, чтобы лбом до пола достать, и забормотала молитву. До Симы слова долетали еле-еле:

Господи, сделай так, чтобы раба Твоя Баба болеть перестала, и силой восполнилась, и стала здоровая…

Ева за Бабу молитву прочитала два раза, потому что Баба сегодня была совсем не страшная, и Ева видела, как ей больно рассказывать сказку. Еще некоторое время сидела так, опустив голову почти что под кровать, и сама не заметила, как уснула. Все-таки всю ночь не смыкала глаз.

Ей приснился черный колодец. В колодце сидел злой человек, который обещал привести домой сестру Софью. Потом оказалось, что в том же колодце сидят и Юлик с Аксей. Они звали Еву к себе и словами, и знаками и даже сами пытались до нее дотянуться и утащить ее вниз, но она крестилась, и их пальцы царапались о воздух и ломались. Во сне она тоже читала молитву:

Господи, убереги рабу Свою Еву от чертей и бесов, Господи, убереги рабу Свою Еву от чертей и бесов, Господи, убереги рабу Свою…

– Просыпайся, – раздался совсем над ухом Бабин голос. Ева вскочила, ударилась затылком о край кровати и подавилась криком. Болело жутко, как будто по голове ударили поленом.

– Глупая, – сказала Баба. – Сюда отец идет. Давай.

Ева села рядом с тумбочкой, стала ждать.

Дверь вскоре распахнулась, и снаружи заструился слабый свет. Отец стоял хмурый, в нечистой рубашке. На правой руке у него виднелась кровь, и Ева подумала, что он сейчас ее убьет.

На улице было светло и как будто празднично. Братья и сестры собрались у крыльца молельни и что-то разглядывали. Отец оставил Еву с остальными, а сам ушел в молельню.

– Ты где была? – спросил Еву один из смуглых близнецов. Он был младше Евы всего на год, но еще пока спал в комнате для самых маленьких, где всегда ночевала одна из старших сестер.

– У Бабы, – сказала Ева. – А там что?

Близнец показал рукой на глаза, потом стукнул себя по плечу.

– Злата там, у колодца.

Он еще изобразил что-то пальцами, потом потянул к себе брата, который до этого прятался за юбкой смуглой сестры. Брат (точно такой же, потому что близнец) заметил Еву и выпучил на нее глаза.

– Где была? – спросил он. Показал тоже – ткнул пальцем вниз, вверх, провел рукой над головой.

– У Бабы. – Ева от него отмахнулась, прошла мимо к краю толпы. Хотелось посмотреть на Злату.

Старшая сестра сидела на земле у самого колодца совсем голая, только на шее у нее висела тяжелая цепь, на которую обычно запирали мастерскую. Другим своим концом цепь была намотана на деревянную колоду, ее кто-то ночью или рано утром прислонил к колодцу. Злата водила головой из стороны в сторону, так что волосы все время закрывали ей лицо, и Еве никак не удавалось его рассмотреть. А рассмотреть хотелось, потому что на затылке у сестры виднелся черный шнурок. Наконец Злата запрокинула голову, мотнула, и волосы все упали за спину. Стала видна синяя и красная от синяков грудь, а еще повязка, которая закрывала сестре глаза. Рядом с Евой вздохнула одна из сестер.

– Чего с ней? – спросил близнец. Еве тоже было интересно, но сестры смотрели хмуро, и спрашивать их ни о чем не хотелось.

– Глаза ей черти закрыли, – сказала толстая сестра, – теперь отец их лечить будет, чтобы снова верно смотрели.

– Куда? – спросил близнец.

– На Бога. – Сестра хлопнула близнеца по затылку. – И ты тоже смотри, а то и тебе глаза вылечат.

Близнец сел на землю и заплакал. Как будто услышав его, Злата открыла рот и завыла, жутко и заунывно. Ева заметила, что не только грудь, но и ноги, и бедра, и живот у сестры покрыты синяками. Злату как будто прокатили по камням и потом еще сверху кирпичами забросали – такая она была красная. По ее левой ноге текла кровь. На щиколотке она мешалась с грязью и сворачивалась коричневыми комками.

Вдруг Злата вскочила, побежала к молельне, но цепь натянулась, дернула ее за горло. Вой оборвался – сестра упала на спину, засипела, хватаясь за цепь руками.

– А Акся где? – спросила Ева у толстой сестры. – С ним что?

Сестра посмотрела на нее угрюмо, сплюнула в сторону.

– Другого себе жениха найди, – сказала она.

Вечером колоду, к которой была прикована Злата, перенесли на кухню, чтобы сестра могла мыть посуду. Она уже больше не выла, а скулила, словно побитая собака. Рядом с ней даже и дурная сестра выглядела здоровой. Ева только раз забежала на кухню посмотреть, а вот другие младшие там почти весь вечер проторчали, чтобы узнать, как старшую заставляют посуду мыть.

А потом всех детей, и самых младших, и тех, кого уже пускали на уроки в молельню, отец собрал на крыльце. Еву усадил рядом с собой, остальные же расположились на ступеньках.

– Сегодня вам всем урок будет, – сказал отец, – о том, что такое черти и бесы и как они в человека входят.

Ева слушала затаив дыхание. Ей очень хотелось, чтобы отец рассказал о том, что случилось с Аксей и Юликом.

– Бес, – сказал отец, – своего ума не имеет. Он как червь, который ест древесину и не знает, что из этой древесины дом сложен. Жрет все, вгрызается, разрушает. Вот так же и бес, если попадет в душу, начнет ее изнутри грызть. Поэтому те, в ком бес завелся, ходят кривые – у них душа кривая. И если беса вовремя не изгнать, то душу он вконец выест, и останется от человека только тело, которое само ходить не может. Ты в себе беса как болезнь чувствуешь – он тебя ест, выгрызает тебя, а тебе больно и страшно, и нужно тогда молиться, чтобы бес из тебя вышел. Каждый день себя оглядывай, проверяй, нет ли в тебе беса. Если где кровь, или новый синяк, или если болит где – значит, бес в тебя клыки вонзает. Изгоняй его молитвой и постом и Богу и братьям поклонись. Скажи: во мне бес, и не в моих силах с ним совладать.

Отец сжал Евино плечо там же, где утром, и она чуть не вскрикнула. Рука у отца была сильная, будто до кости дотягивалась.

– А черта человек в себе разглядеть не может, – сказал отец, – потому что черт у человека не душу ест, а разум. Черта до души Господь не допускает, и такой черт пытается человека с пути сбить. Соблазняет разум. Покажет красивый светлый дом или дорогую невесту, пообещает все человеку дать, если тот от молитвы откажется. Но без молитвы человек свою душу оставляет открытой, а тогда туда и черт, и бес войдут. И вылечить такого человека только Господь может, потому что без разума и без души человек к молитве уже не вернется. Сгниет заживо, кишки на землю высыплет, головой расколется, словно гнилое яйцо. Такому человеку и место одно – ад, в котором его тело будут пытать, а душу разорвут и вывесят так, чтобы все видели: душа у человека была из лоскутов, вся изъеденная. Нет такому человеку прощения от Господа, и нет ему места в Царствии Божьем, и никогда не будет.

Перед сном Ева себя всю осмотрела. Кровь у нее, как у старших девочек, еще не шла, а болело только плечо, которое отец сжал, но все же Ева за плечо помолилась, чтобы бес ее не грыз:

Господи, защити рабу Твою Еву от всяких бесов и чертей, чтобы они ее не кусали и до души не добрались.

Потом забралась под одеяло и долго лежала, глядя в потолок. Сон не шел, но зато плечо болеть вскоре перестало. Видимо, Бог услышал молитву. Тогда Ева прочитала еще одну, за спасение брата Юлика:

Господь, Иисус Христос, спаси и сохрани душу раба Твоего Юлика, и дай ему жить в Царствии Твоем Вечном.

Сразу на душе стало легче. Ева верила, что брат обязательно на небеса попадет, что бы с ним ни случилось.

А в колодце было темно. На ночь колоду и прикованную к ней женщину снова выволокли на двор, и человек, сидевший на дне колодца, слышал, как женщина стонет. Слезы у нее давно кончились, голос пропал – но она продолжала беззвучно рвать связки, потому что ее голову сковало нестерпимой, едкой болью. Мокрая повязка жгла глаза, медленно стирала с лица кожу. Человек в колодце слушал и злился. Ему хотелось, чтобы женщина прыгнула в колодец, и тогда он разорвал бы ее легкие и заставил ее заткнуться.

– Сюда иди, – позвал он тихо.

Женщина не услышала. Силы у нее кончились – только одна вывернутая левая рука скребла камни колодца. Губы безвольно шевелились, будто бы читая молитву, а на самом деле просто пересчитывая перебитые зубы.

– Сука. – Человек из колодца попробовал забраться вверх по камням, как пробовал уже много раз, но колодец был слишком широким, а камни слишком скользкими. Он упал в гадкую жижу на дне и забился в беззвучной истерике.

Глава восьмая

В коридоре старший уже второй час выговаривал дяде Сереже. Мишка и молодой полицейский сидели у самой двери палаты, в двух стеклянных дверях от коридора, и все равно иногда до них долетали крики. Напротив на одиноком стуле расположился один из федералов. Он слушал что-то в наушниках и иногда качал головой, словно соглашаясь с невидимым собеседником.

– Вы правда в одиночку остановили террориста в Москве? – спросил вдруг Алексей, наклоняясь к Мишке. Дядя Сережа сказал старшему, что Алексей в операции по задержанию убийцы не участвовал, но молодой полицейский все равно поехал с ними в больницу.

– Не совсем, – сказала Мишка. Только что из палаты вышел врач и сообщил, что Вера в сознании и скоро ее можно будет навестить, поэтому Мишка никак не могла сконцентрироваться. А Алексей не отставал.

– Расскажите, – попросил он. Мишка хотела отмахнуться, но тут сквозь стеклянные двери прошла медсестра, и на секунду снова стал слышен разговор в коридоре.

– Вы у себя в Москве можете в одиночку, да даже не в одиночку, а с мелкой гражданской… – Старший так выругался, что у Алексея вытянулось лицо. Мишка устало похлопала его по плечу – она уже не раз присутствовала при таких разносах. У дяди Сережи еще ни разу не было такого начальника, который бы с самого начала хорошо относился к ее участию в расследованиях. А в данном случае ругательства вообще были оправданны, хотя направлять их стоило не на дядю Сережу, а на саму Мишку.

Она примерно представляла себе, почему все пошло не так. Когда она писала сообщение в чат, то думала, что Дилер получает разрешение от «Отца», потом передает задание убийце. А там наверняка был дублирующий канал, по нему «Отец» посылал убийце подтверждение. Когда с телефона Дилера поступил заказ, на который «Отец» разрешения не давал, убийца поехал зачистить «испорченный» контакт. Мишка в очередной раз сжала руки в кулаки, так что ногти вонзились в ладони. Сама взяла и вывела убийцу на соседку. Вере страшно повезло – она бросилась к той подворотне, где была решетка, через которую убийца пролезть не смог. Повезло и с первым ударом – убийца махнул по Вере тупым концом топора. Пробил кожу, сломал ключицу, задел плечевой сустав – и все. Врачу с плечом пришлось повозиться, но травмы оказались неопасные – и Вера держалась хорошо.

– Так все-таки? – Алексей не отставал. Мишка видела, как он нервничает, и понимала: молодой полицейский просто боится, что старший прознает про операцию, организованную дядей. К сожалению, Алексею стоило ответить, потому что он с большой вероятностью оставался последним полицейским в Санкт-Петербурге, который сейчас испытывал к Мишке хоть сколько-нибудь уважительные чувства.

– Он не террорист был, – сказала Мишка. – А наркодилер-оккультист. И я его не остановила, а даже скорее наоборот.

Снова хлопнула дверь, и Мишка прервалась, надеясь, что это опять врач, но мимо прошла все та же медсестра. Снова распахнулись стеклянные двери – на этот раз в коридоре было тихо: дядя Сережа что-то негромко говорил, глядя в пол. Старший нахмуренно слушал, качал головой. Выглядела эта сцена устрашающе.

– Там было так… – Мишка повернулась к Алексею. – Вот я.

Она изобразила в воздухе квадрат, ткнула в верхний левый угол.

– А вот тут он. – Мишка указала в низ квадрата. – Держит меня на мушке. Одной рукой открывает сейф в шкафу. Он думал, что там деньги. А я стою у двери на кухню. Там была такая маленькая кухня.

Она очень хорошо помнила это мгновение, потому что потом еще много раз прокручивала его в голове, особенно после того, как федералы провели экспертизу и сообщили, что, если бы она не сделала шаг в сторону, ее бы кинуло взрывной волной о газовую плиту. Тогда никакого разговора с федералами для Мишки не было бы, а хоронили бы потом не одну бабушку, а сразу и бабушку, и внучку.

– А в сейфе было пусто? – спросил Алексей. Он, по всей видимости, и вправду не знал деталей летнего дела.

– В сейфе, – сказала Мишка, – лежала взрывчатка ручной работы. Подруга дилера ее туда положила, чтобы нас обоих убить.

– И? – Алексей даже стукнул себя по колену, как будто ожидая, что Мишка сейчас расскажет, как ее убило взрывом.

– Я об этом догадалась, – сказала она, опуская то, что догадаться должна была гораздо раньше. – Отступила на кухню, прямо за косяк, в последний момент. Дилера убило, а меня только хорошенько тряхнуло.

Алексей смотрел на нее с уважением и даже каким-то страхом.

– А с подругой что? – спросил он. – Ее нашли?

– Вам совсем ничего про это дело не рассказали? – спросила Мишка.

Алексей замялся.

– Не принято, – сказал он. – Дают команду, идешь, выполняешь. Я обычно вообще на телефонах сижу. Только тут меня к Сергею Георгиевичу приставили, думаю, чтобы под ногами не крутился.

– Не ценят вас, Алексей Борисович. – Мишка задумчиво покачала ногой. – И нас тоже. Особенно теперь.

Настроение у нее скакало, и нужно было, конечно, остаться в одиночестве и помолиться, но Мишка не собиралась никуда уходить, не поговорив с Верой. Вдруг разозлилась на себя, потому что поняла: хочет увидеть соседку и перестать чувствовать себя виноватой – ведь наверняка Вера ее винить не будет и скажет, что сама согласилась следить за Дилером. Мишка нахмурилась, надула щеки.

В голове молитву тоже произнесла хмуро:

Господи, а ну подними настроение сестре Твоей Мириам Мироновой.

– Так с подругой-то что случилось? – все не унимался Алексей. – Удалось взять?

– Нет, – сказала Мишка, – сбежала. И возможно, сюда добралась, так что, если увидите девушку лет двадцати с татуировкой на шее, скажите, пожалуйста.

Мишка улыбнулась, а Алексей, наоборот, нахмурился, застучал пальцами по колену.

– Подождите, – сказал он. – Подождите.

– Что такое? – спросила Мишка.

– У меня в голове не сложилось, – сказал Алексей. – А ведь старший говорил про девушку. Про звонки.

– Какие звонки? – Мишка развернулась к полицейскому. – Вы о чем?

Федерал, заметив ее движение, вынул из одного уха наушник. Алексей посмотрел на стеклянную дверь, потом на федерала.

– Старший говорил, что перед убийством журналиста и перед вторым убийством тоже в отделение поступали звонки, – сказал он. – Звонила девушка и говорила, что сейчас в таком-то месте совершится убийство. Мы второго, который наркоман, так и нашли.

– И вы молчали?! – Федерал вскочил и налетел на Алексея. Тот сжался. Мишке тоже хотелось хорошенько стукнуть молодого полицейского, но она сдержалась, понимая, что с этим федерал справится гораздо лучше.

– Отвечать! – Федерал тряхнул Алексея за плечо. – Отвечать!

– Старший сказал… – Алексея можно было не трясти, он и так дрожал. – Что это деталь для следствия, и ее нужно хранить в тайне, чтобы в газеты не утекла.

– В какие газеты?! – Федерал махнул кулаком. – И от кого в тайне?! С вами старший по званию разговаривает! А ну…

Он отпустил Алексея и развернулся к стеклянным дверям.

– Сейчас я ему устрою детали следствия. – В руке у федерала сверкнул экран телефона. Он направился к дверям, уже поднося телефон к уху.

– Алексей, – Мишка постаралась сдержать злость, – а что-нибудь еще от нас ваше руководство утаивает? Скажите, пожалуйста. Сейчас очень хороший для этого момент.

Вера чувствовала себя неплохо. Только немного ныло плечо, но в целом мир казался ей радужным и светлым. Рядом с койкой стоял приятный доктор, который улыбнулся и поставил на подлокотник (а у койки оказался подлокотник) пластиковый стаканчик с трубочкой.

– Вас там в коридоре дожидаются, – сказал доктор, и Вера вспомнила, что он уже ей это пару раз говорил, но она немного плыла, поэтому, видимо, доктор решил повторить.

– А ко мне можно? – спросила Вера. Говорить из-за сухости во рту было неприятно, поэтому она сразу потянулась к стакану с водой. Тут оказалось, что комната умеет вращаться вокруг койки – Вера почувствовала, как глаза в голове крутятся, будто пытаясь заглянуть ей в мозг.

– Лежите, – сказал доктор. Он сам взял стаканчик, поднес к ее губам трубочку. Вера втянула воду и чуть не закашлялась, потому что грудь как будто не хотела надуваться. Головокружение отступило.

– Позовите Мишку, – сказала Вера.

– У нас не водятся, – сказал доктор. – Кошка, кажется, есть. Но ей в палаты нельзя, она на улице живет.

Вера закатила глаза, и доктор сразу засуетился, стал поднимать ей голову.

– Девушку позовите, – сказала Вера. – Такая, в красной жилетке. Похожа на…

Она хотела изобразить рукой что-то квадратное, но рука была слишком тяжелая.

– Это ваша сестра? – спросил доктор. Он все еще смотрел на Веру выжидательно, как на неразорвавшуюся хлопушку.

– Соседка, – сказала Вера. Доктор улыбнулся и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Вера закрыла глаза и попробовала расслабиться, но организм уже совсем проснулся, и теперь казалось, будто плечо разрывает на мелкие кусочки невидимая собака.

– Вера? – раздался совсем рядом голос Мишки. Вера открыла глаза и увидела соседку, которая встала у койки и явно сдерживалась, чтобы не заплакать. Глаза у Мишки были мокрые, но лицо выражало что-то странное – смесь злости и грусти.

– Привет, – сказала Вера.

– Я не знала, кому лучше позвонить, – сказала Мишка. – Кому сказать о том, что ты здесь?

Вера задумалась.

– Только не папе, – сказала она наконец. – А то набегут родственники. Можешь написать, а лучше позвонить, сейчас продиктую номер одного друга.

Мишка достала телефон и приготовилась набирать.

Соня возвращалась домой, соблюдая все правила конспирации, которым ее обучали в Обители. По сторонам не смотрела, но на поворотах оглядывалась и, как всегда, шла новым маршрутом. Воды избегала – слышала, что человек с топором для перемещения по городу пользуется каналами.

Его она никогда не видела, потому что никогда в Питере не жила. Сразу из Обители они с братом поехали в Москву в качестве одной из двух двоиц, направленных в столицу. Потом появилась третья, но с ней Соня ни разу не пересекалась – посылки из Обители полагалось забирать из кафе по расписанию, а в остальное время находиться рядом было запрещено. Только один раз она нарушила это правило, когда в кафе заявилась детективка в жилетке, но тогда им повезло – детективка никого из братьев в кафе не застала. Потом в кафе пришла полиция и арестовала тех братьев, которые оказались там не вовремя. Взяли и одну двоицу целиком, и курьера из Обители. Соне, конечно, хотелось бы, чтобы взяли и двух оставшихся в Москве братьев, но она не смогла придумать, как вывести на них полицейских. Оставалось надеяться, что без курьера они не смогут поддерживать нормальную связь с Обителью.

В Питере сеть была налажена куда лучше. Во-первых, тут работали не меньше семи братьев и сестер. Во-вторых, в Питере жил человек с топором, которого отец направил охранять всю сеть еще лет десять назад. Соня о нем много раз слышала: и в Обители, и потом от духовника, приехавшего в Москву помогать им с братом налаживать цепь сбыта.

Пробираться в Обитель, чтобы забрать сестру, пока в городе есть человек с топором, Соня не решалась. Ехать туда нужно было на поезде, а она знала, что с тех пор, как она сбежала из Москвы, кто-то из братьев все время дежурил на вокзале. Отец понимал, что Соня без Евы никуда не уедет, и, конечно, надеялся выманить ее благодаря Еве.

Это означало, что прежде, чем ехать за сестрой, следовало разобраться с человеком с топором. Соня поступила просто. Нашла одного из питерских братьев, выкрала у него телефон, вошла в его Лабиринт с ноутбука. Телефон незаметно вернула. Рисковала не очень сильно, потому что брат уже давно пересел с Двоицы на герыч и явно доживал свои последние дни.

Вообще чем больше Соня наблюдала за сетью двоиц, тем больше поражалась тому, что раньше считала их сложным и несокрушимым механизмом. Ее собственная двоица распалась, когда она решила сбежать. Ее брат погиб. Вторую московскую двоицу она просто сдала полиции. В Питере она выследила всего две пары. В первой оба брата сторчались, и один уже умер от передоза. Во второй брат сторчался, а сестра покончила с собой. Намечалась четкая закономерность – и Соня начала понимать, почему в серьезных организациях дилеры не принимают собственный товар.

Человек с топором казался ей вообще единственным оставшимся по-настоящему действенным братом. По рассказам матери, он никогда не принимал Двоицу. Мать объясняла это тем, что он и без наркотиков был немного не в себе.

Соня очень примерно представляла, как братья связываются с этим человеком. А оказалось все просто. Сначала получаешь дозволение у отца, потом скидываешь описание жертвы в специальный чат. Соня хотела сразу так и сделать, выманить человека с топором и вызвать на место «убийства» полицию, но, во-первых, было непонятно, как сделать так, чтобы его арестовали и задержали надолго, а во-вторых, существовала немаленькая вероятность, что отец повторяет свое дозволение и человеку с топором лично. Когда Соня жила в Москве, они с братом часто получали новые указания сразу и через духовника, и в Лабиринте от отца.

Значит, нужно было сделать так, чтобы человек с топором совершил убийство и чтобы его задержали прямо на месте преступления. Братья обращались к нему редко, может быть, раз-два в год, поэтому ждать удобного случая Соня не стала. Воспользовалась теми же навыками, при помощи которых устраивала собственную сеть в Москве. Выявила десяток людей, прямо контактирующих с братьями и сестрами. В основном это были наркоманы или совсем мелкие дилеры. К ним напрямую Соня подкатывать не стала ради собственной безопасности. Стала рассматривать их окружение: искать журналистов, блогеров, исследователей религиозных культов, просто историков, любых людей, которые могли хотя бы в общих чертах заинтересоваться историей Обители. Тут стоило быть очень осторожной, потому что если бы кто-то из них опубликовал полноценный материал про Обитель, то вряд ли отец решился бы послать за этим человеком убийцу. Ведь это подтвердило бы достоверность опубликованной информации. Больше месяца Соня встречалась со своими «контактами» – это всё были молодые мужчины – и по крупице кормила их информацией. Кто-то воспринимал ее почти серьезно. Кто-то даже не думал, что она рассказывает что-то «тайное». Им Обитель казалась таким странным летним лагерем вроде Соловецкого. Для Сони главным было то, что все эти люди являлись теперь носителями «знания» и было совершенно не важно, понимают они, в чем это знание состоит, или нет. Она знала, что братья просят всех своих клиентов сообщать о каких-либо упоминаниях Обители, потому что сама в свое время делала точно так же. Оставалось ждать, пока кто-нибудь из ее «контактов» спугнет кого-нибудь связанного с Обителью.

Врач сказал, что у Веры все будет хорошо, хотя придется какое-то время походить в гипсе. Мишка села на стул у койки и держала соседку за руку, пока та не заснула. Тогда Мишка сняла с руки крестик, осторожно повязала его Вере на запястье и произнесла простую молитву:

Господь Бог. По моей вине сестра Твоя Вера лежит сейчас в больнице. Я себе о прощении не прошу, потому что прощения мне не нужно. Прошу Тебя о выздоровлении для сестры Твоей и еще прошу дать мне поймать человека, который ее ударил. Я ищу его не из мести и не из ненависти, а потому что это убийца, которого я обещала остановить и которого остановлю при Твоей помощи.

Тут Мишка немного слукавила, потому что, глядя на спящую Веру, она думала в первую очередь о том, как именно расправится с убийцей. В голову лезли разные нехорошие идеи. Впервые она вспомнила обгоревшее лицо погибшего летом дилера не с ужасом, а со злым удовлетворением. Человека, поднявшего руку на соседку, нужно было сжечь так же.

Ждать Соне пришлось недолго. В чате, куда скидывали заказы братья, появилось описание одного из людей, с которыми Соня контактировала. Тут она совершила ошибку: позвонила в полицию заранее, назвала место и время из чата. А человек с топором не стал убивать журналиста на месте, а шел за ним целый час. Соня своими глазами видела, как к выходу из редакции подъехала полицейская машина, постояла и уехала. Наверняка ее заметил и убийца – поэтому не подошел к журналисту сразу.

Когда на следующий день в чате возник новый заказ, Соня поступила умнее. Срочно выехала на место, дождалась появления жертвы и убийцы. Человека с топором она узнала легко: во-первых, на улице было пусто, а во-вторых, он, не скрываясь, пошел прямо за жертвой. Соня стояла в тени у дома напротив и видела, как человек с топором догнал черноволосого парня, ударил его по шее. Сначала показалось, что кулаком, но, судя по тому, как голова парня сразу обвисла, – скорее все-таки топором, зажатым совсем у лезвия. Когда человек подхватил труп и понес к ближайшему дому, полузаброшенной пятиэтажке, Соня уже звонила в участок. И все равно не вышло. Она надеялась, что убийца проведет с трупом хотя бы десять минут, но тот почти сразу вышел из подъезда и быстро зашагал по улице. Соня попробовала за ним проследить, не подходя слишком близко, но человек с топором будто растворился в ночи.

Сегодня Соне повезло. Во-первых, заказ был на вечер, а не на ночь, во-вторых, в довольно людном месте, в центре города. Соня выехала туда сразу после того, как адрес появился в чате, – и выбрала себе хорошее место для наблюдения. Устроилась на скамейке спиной к кофейне, откуда предположительно должна была выйти жертва. Оделась Соня так, что бояться было нечего. Из-под запахнутой куртки торчал подол серой школьной юбки. Лицо Соня скрывала длинной челкой и томиком Блока, который при желании могла бросить в лицо убийце, чтобы дать себе пару лишних секунд разбега.

Соня думала, что ей придется ждать назначенного времени, чтобы рядом с кафе произошло что-то интересное, но где-то через полчаса на набережной появились три неожиданные персоны. Сначала Соню привлекла красная жилетка, ее в последний раз Соня видела в Москве при не самых приятных обстоятельствах. Сомнений не возникло – по мостовой шла маленькая детективка Мишка. Та самая, которая должна была подорваться вместе с братом, но каким-то чудом выжила. Ее сопровождали двое полицейских: один постарше, со смешными подростковыми усами, второй – молодой и услужливый, явно совсем младший чин. Полицейского с усами Соня тоже узнала – им оказался дядя детективки. Соня его вживую раньше не видела, но брат во время расследования в Москве показывал его фотографии.

Дальше стало интереснее. Детективка и ее спутники осмотрели будущее место преступления, расположились в удобных местах. Молодой полицейский сел на скамейку рядом с Соней. Он все время держал руку на кобуре и вообще заметно нервничал. Соня предположила, что его впервые отправили на задержание.

Было примерно понятно, каким образом детективка вышла на человека с топором: как и Соня, получила доступ к телефону кого-то из братьев. Соня обрадовалась ее появлению. С Мишкой шансы у полиции поймать человека с топором заметно возрастали.

Но убийца не появился. И детективка даже не дождалась нужного времени. У усатого вдруг зазвонил телефон, он что-то услышал, потом замахал руками. Детективка бросилась к нему. Они кратко поговорили, потом все сели в машину и уехали. Соня думала сорваться следом, потом решила остаться, подождать нужного времени. Только зашла в кофейню, подключилась к вайфаю и проверила чат – там ничего не изменилось. Странно. Нужно было придумывать новый план, потому что человек с топором, видимо, оказался умнее не только полиции, но и детективки Мишки.

Верины друзья пришли в палату около восьми. Их было двое. Один среднего роста, с выбритым виском, представился Лешей, а второй, почти с Мишку, с усталым и очень подвижным лицом, назвался странным именем Станка.

– Мириам, – представилась Мишка. Верины друзья сели у койки и стали тихо обсуждать какое-то феминистское мероприятие. Мишку они ни о чем не расспрашивали, и она тихонько вышла в коридор. Вера все равно спала, а Мишке хотелось поговорить с дядей Сережей и хотя бы узнать результаты разноса от начальства. Кроме того, конечно, нужно было планировать дальнейшее расследование.

Дядя Сережа сидел на скамье и разговаривал с до сих пор не успокоившимся федералом. По крайней мере, Алексей, которого, видимо, в наказание пересадили на одинокий стул, выглядел еще испуганнее, чем раньше.

– Мириам Борисовна, – федерал подвинулся, чтобы Мишка могла сесть между ним и дядей, – давайте к нам, поделитесь размышлениями.

– Только… – хотел что-то сказать дядя Сережа, но федерал его перебил.

– Давайте я. – Он положил Мишке руку на плечо. – Операция по задержанию убийцы сегодня была провальная. Вина за это лежит не на вас, а на питерском начальстве, которое утаило от участников следственной группы критически важную информацию. С этим начальством сейчас разговаривают, и разговор серьезный, достаточно неприятный. Однако до тех пор, пока этот разговор не закончится, Сергей Георгиевич от расследования отстранен.

Мишка хотела заспорить, но федерал поднял руку.

– Я не закончил, – сказал он. – Вы от расследования не отстраняетесь, потому что работаете под нашей протекцией. В ваше распоряжение поступает Алексей Борисович.

Федерал указал на полицейского, тот быстро кивнул.

– У него сохраняется доступ к делу, к ресурсам питерского следствия, – сказал федерал. – Плюс наши ресурсы. На поддержку питерской команды, кроме Алексея Борисовича, не рассчитывайте – ее не будет.

Мишка кивнула. Дядю можно было привлечь к расследованию и частным образом.

Федерал как будто прочитал ее мысли:

– Сергей Георгиевич в расследовании не участвует. С этого момента. Сейчас он отправится перебирать в офисе бумажки. Это окончательное решение и необходимый компромисс.

– Я не смогу выполнять свою работу без помощи Сергея Георгиевича, – сказала Мишка.

– И все же придется, – сказал федерал. – Сергей Георгиевич?

– Мишка, – сказал дядя Сережа, – мне правда лучше устраниться. И в карьерном плане, и в том смысле, что мое участие сейчас может тебе только помешать. Понимаешь?

Мишка кивнула.

– Славненько, – сказал федерал. – Тогда давайте дальше по делу. Сергей Георгиевич, до свидания.

Дядя поднялся, пожал федералу руку. Мишку, вставшую вместе с ним, обнял, похлопал по спине.

– Давай, – сказал он. – Удачи. С Богом.

Мишка кивнула, села обратно. Постаралась настроиться на рабочий лад.

– Так. – Федерал подозвал Алексея. Тот не стал садиться на скамейку, а притащил с собой стул. Мишка полицейскому улыбнулась, чтобы он не слишком нервничал. Это не помогло – Алексей все еще выглядел так, будто его огрели по голове сковородой.

– Значит, по вашему запросу… – Федерал достал телефон, что-то в нем промотал. Мишка усмехнулась, увидев у него открытый Лабиринт. – Мы пробили по базам и фотографию, и фамилию, – сказал федерал. – Была такая Серафима Тарасова, тысяча девятьсот шестидесятого года рождения. До девяносто первого работала школьной учительницей химии в городе Петрозаводске.

Он показал Мишке черно-белую фотографию со школьной линейки. Мишка сразу узнала женщину с фотографии – она стояла сбоку от мальчика, который держал в руке табличку с надписью «1 “А”». Мальчик тоже был знакомый.

– Это паренек с фотографии, – кивнул федерал. – Дмитрий Тарасов.

– А кто отец? – спросила Мишка.

– А вот это, – федерал нахмурился, – науке пока неизвестно. Замужем Серафима никогда не была, и фотографий с мужем у нее нет. Вообще ничего про этого Тарасова найти пока не удалось.

– Что-то мы про него все-таки знаем, – сказала Мишка. – Думаю, что он до сих пор жив. В чате дилеры из Обители переписываются с неким «Отцом». И в газете журналист называет его так же – «отец». Насколько я знаю, подобные культы с трудом переживают гибель основателя: я бы предположила, что нынешний «отец» – это тот же мужчина, что и на фотографии.

– Согласен, – кивнул федерал. – Учитывая возраст Серафимы, ему сейчас должно быть лет шестьдесят, не меньше.

– Маршаллу Эпплуайту было шестьдесят пять, – сказала Мишка. Она еще летом подтянула свои знания по разнообразным культам и теперь могла бы назвать федералу имена всех хоть сколько-нибудь известных религиозных лидеров.

– Это не все, – сказал федерал. – Мы еще дали запрос на Григория Соловья, по вашей наводке с газетой. Вот это вам будет интересно.

– Так? – Мишка придвинулась ближе.

– Григорий Соловей, тысяча девятьсот семидесятого года рождения. Тарасова была у него классной руководительницей с восьмидесятого по восемьдесят седьмой. Потом он отучился в ПетрГУ на журналиста и еще во время учебы начал писать для «Вестника республики». В девяносто втором году пропал без вести. Сказал коллегам, что на выходные съездит к друзьям на дачу, и исчез. Были поиски, но пару недель спустя в редакцию пришло письмо из Санкт-Петербурга, подписанное Соловьем, в котором он извинялся за то, что уехал так внезапно, и поиски прекратили. Мы перерыли все возможные архивы: кроме письма, Соловей никак после девяносто второго года не светился. Возможно, поменял документы. Или – это мне кажется более вероятным – из Петрозаводска так и не уехал. С родственниками пока не связывались, но работаем над этим.

Мишка кивнула.

– Вот, собственно, все, – сказал федерал. – Как действуем дальше?

– Сейчас обрисую, – сказала Мишка.

Дома Соня встала у образа и стала молиться. Не так, как с братом или тем более с духовником, а так, как молилась с Катей, московской подругой, которую брат столкнул под поезд:

Иисус Христос, Бог мой, прости мои прегрешения. Я не знаю, видишь ли Ты во мне Веру, поскольку я уже давно ее не чувствую. И я не чувствую Твоего присутствия. Раньше я думала, что это потому, что я покинула Обитель и сошла с Пути двоицы, но чем дольше я наблюдаю за братьями и сестрами, тем я больше вижу, что Твоего голоса никто из нас не слышит. Неважно, как мы следуем Пути, как мы молимся, как мы благодарим Тебя или ругаемся на себя – наши души в Твоей власти, и нам в эту власть полагается верить, а не пытаться найти ее или почувствовать. Поэтому доверяюсь Тебе и прошу только об одном. Чтобы Ты берег мою сестру Еву. Она совсем маленькая и не понимает того, что происходит вокруг нее. У нее еще не начались уроки – Ты можешь защитить ее от отца, от братьев, от сестер. Отпусти Еву в мир, чтобы она могла быть счастливой. Если бы я думала, что отец отпустит ее, я бы вернулась в Обитель и осталась на ее месте, но отец убьет меня и не отпустит сестру. Если Ты ее не спасешь, то отец вырастит ее такой же, как я и мои братья. А я не хочу для Евы этого, и я знаю, что Ты для нее этого не хочешь…

Ева сидела на земле и горько плакала. Было холодно, к лесу уже подбиралась зима, но детям все еще полагалось ходить босиком, и Ева то и дело задирала пятку и подносила к ней спичку, чтобы немного согреть. Молилась при этом, надеясь, что спичка загорится, но та оставалась холодной. Спички она взяла у Бабы в комнате. Не специально – просто положила в карман рубашки, когда та зажигала свечку, и забыла выбросить. Вот теперь они пригодились.

До кладбища идти было долго, почти час, поэтому днем сделать этого было нельзя – кто-нибудь бы заметил, что Евы нигде нет. Она дождалась темноты и пошла, все время крестясь и бормоча молитву. Не только потому, что ночью в лесу было страшно, а еще чтобы не потеряться. Она никогда раньше не ходила на кладбище одна.

Господи, не дай мне упасть в овраг, или чтобы у меня подвернулась нога, или ее уколол острый камень. Убереги рабу Твою Еву от плутания и холода.

Пока шла, морозный воздух не так чувствовался, а вот когда наконец оказалась у могил и остановилась, сразу же почувствовала, как земля жжет ноги. Сначала, как полагается, подошла к могиле матери.

Господи, береги рабу Твою Таю в Царствии Твоем. Прошу, в Твоем миелосердии, как она заботилась обо мне и моих сестре и брате, заботься о ней. Здесь, на земле, вспоминаю рабу Твою Таю добрыми словами и молитвами, и так же вспоминает ее моя сестра, и так же вспоминает ее мой брат, если он еще не переместился к Тебе и к ней.

У незнакомых могил Ева не останавливалась, но крестилась на них и быстро бормотала короткие молитвы:

Господи, береги рабу Твою Лукию в Царствии Твоем. Господи, береги раба Твоего Бориса в Царствии Твоем. Господи, береги раба Твоего Григория в Царствии Твоем. Господи, береги раба Твоего…

Ева встала возле двух новых крестов. Земля под ними была свеженаваленная, разрытая. На левом углем было выведено: «Брат Юлий». На правом, поменьше: «Брат Авксентий». Ева села между крестов, стала читать заупокойную. Плакать не собиралась, потому что про Юлика верила, что не его тело под крестом, а черта, а про Аксю знала, что младшие братья все попадают на небо, и неважно, сколько в них бесов пыталось пробраться.

Но чем холоднее становилось и чем труднее было читать молитву, потому что зубы сильно стучали, тем страшнее становилось Еве. Она уже пожалела, что пришла на кладбище ночью. Чувствовала под ногами, в ледяной земле, как двигаются разложившиеся тела.

Отец рассказывал, что когда душа покидает тело, то оно начинает гнить и раздуваться. Если его в землю не зарыть, то однажды тело надуется и лопнет, забрызгает все вокруг трупным ядом, который разъедает кожу. Один из близнецов сказал, что именно этим ядом отец пропитал Злате повязку.

Уйти было нельзя, потому что длинную заупокойную молитву прочитать полагалось целиком. Ева поднялась, чтобы совсем не замерзнуть, стала подпрыгивать и повторять молитву знаками, хотя за это отец, если бы увидел, мог бы и насмерть убить. В колодец Ева попала летом как раз за это.

– Спаси и сохрани, аминь, – сказал тогда отец. Все повторили за ним, а Ева забылась и сначала перекрестилась, а потом еще правую руку от левого плеча перенесла к левому же локтю и потом к левому запястью. Это был знак, которому ее научила сестра еще давно, и, конечно, при старших показывать его не следовало. Отец подошел к Еве, взял ее за руку. Сначала заставил отвернуть знак – повторить его в обратную сторону. Потом подозвал одну из старших сестер, послал ее в мастерскую за молоком. Ева уже поняла, что сейчас ее посадят в колодец, и заревела, за это отец ударил ее в живот так, что она упала на землю. Отец еще пнул ее, и Ева замолчала, зажала лицо руками.

Потом ей дали выпить молока, и боль в животе сразу отступила. Еву отнесли к колодцу, в котором тогда еще злого человека не было. Посадили в бадью, перетянули веревкой, чтобы она не выпала, опустили вниз.

Ева, как и полагается, стала читать молитву о прощении. Сначала чувствовала себя хорошо и даже начала засыпать. Бадья быстро перестала качаться, ноги и руки сразу затекли, и Ева их просто уже больше не чувствовала. Ей стало казаться, будто она висит в пустоте, а сверху на нее смотрит большой небесный глаз. Потом вдруг что-то укололо Еву в шею, и она почувствовала, как ее утягивает вниз, в темноту. Голову запрокинула, уставилась в пустоту.

Вскоре Ева перестала понимать, где находится верх, а где низ. Осталось только чувство бесконечного прыжка, как будто она сорвалась с огромной горы и теперь очень быстро летит вниз. Иногда ей казалось, что ее волосы развеваются на ветру, а иногда – что все ее тело сжалось в крепкий кожаный шар, но все время она слышала биение собственного сердца, которое становилось тяжелее и тяжелее. А потом Еве сделалось по-настоящему страшно. Темнота вдруг хватала ее за кожу, тянула наружу кости. Было очень больно, по животу потекла горячая кровь, а в шее хрустнуло, и Еве показалось, что ее глаза резко распахнулись, и в них ударил яркий свет. Он пробил ее насквозь, разрезал легкие и сердце, которое вдруг перестало биться. Ева стала кричать и кричала очень долго, пока совсем не охрипла. Потом она медленно, долго приходила в себя. Возвращались к жизни руки и ноги – их покалывали тысячи иголок, и, когда Еву начали поднимать из колодца, ей показалось, что веревки сейчас сожмутся и разрежут ее на куски.

Теперь, прыгая между могил, крестясь и показывая знаками молитву, Ева старалась колодец не вспоминать. Даже погреб со страшной иконой был лучше колодца. Ева споткнулась, растянулась на земле. Больно ударилась носом о камень. И тут сзади раздался хруст веток. Кто-то неспешно подходил к кладбищу.

Глава девятая

Богдан следил за новостями очень внимательно. За все время с тех пор, как он полтора года назад приехал в Питер, к человеку с топором братья обращались всего дважды, а тут за два дня целых три сообщения в «Колодце». С первым все было понятно. Когда Богдан узнал, что на мосту убили журналиста, то просто прочитал короткую молитву благодарности:

Господи, я, раб Твой Богдан, благодарю Тебя за то, что Ты избавляешь землю от всякой нечисти, будь то журналисты, активисты или любые другие бесноватые. На Твое миелосердие уповаю, и кланяюсь Тебе, и славлю имя Твое, спасибо.

Когда на следующий день появилось сообщение с еще одним описанием, Богдан тоже не удивился – не напрямую же журналист вызнал про Обитель. Должен был у него быть какой-то источник. Тут тоже прочитал молитву, хотя про нового убитого ничего не знал, поэтому ограничился общей благодарностью:

Благодарю Тебя, Господи, за то, что оберегаешь рабов Твоих. Аминь.

А вот после третьей новости Богдан задумался. В самом центре Питера, у клуба «Б-Гема», неизвестный зарубил топором парня и покалечил еще какую-то девушку, которую, как написала «Фонтанка», забрали на скорой в стабильном состоянии. По клубу «Б-Гема» работали братья – Илья и Кирилл. Кирилл в прошлом году ушел из жизни, а вот Илья был жив, и как раз он-то и посылал в чат сообщения. Богдану в голову закрались нехорошие подозрения. Залез на двач, нашел там две фотографии с места убийства. Кто-то их сделал еще до приезда полиции. Точно сказать было сложно из-за низкого качества фотографий, но кофту вроде похожую у Ильи Богдан видел. Он забеспокоился, закинулся Двоицей (не полной таблеткой, а парой крошек с растолченной дозы), стал разговаривать с Богом в колодце. Это когда тело вниз вроде тянет, но ориентацию в пространстве не теряешь, и только мир вокруг немного плывет. Бог сказал: напиши отцу.

Ну Богдан и написал. Так и так, Бог покарал Илью, наверняка за дело, но там девушка осталась жива. Что с ней полагается сделать? Богдан не знал, кто именно занимается реализацией сообщений из «Колодца», но слышал от того же Ильи, будто человек этот не то что новостей, а вообще ничего не читает и с миром никак, кроме чатов, не контактирует. Получалось, про выжившую девушку он мог и не знать.

Отец ответил сразу. Съезди-ка в больницу, написал, посмотри, в сознании ли девушка. Ну то есть, конечно, не так написал, но Богдан примерно так это прочитал. И немного напрягся, потому что сам никогда на подобные задания не ездил. Он был из хорошей двоицы, успешной. Во-первых, за полтора года в Питере ни он, ни его брат не сторчались и не выпилились, а это уже само по себе казалось достижением. Братья и сестры вне Обители страдали, даже Богдан, вроде человек счастливый, иногда сильно мучился. Ходишь среди «обычных», мирских людей, и все время кажется, как будто этот мир ненастоящий, что это какая-то оболочка бумажная. А стоит сожрать не одну таблетку, а горсть – и сразу попадаешь в мир настоящий, по ту сторону. Попасть-то попадаешь, а вот как на тебя Бог посмотрит за то, что ты сам себя раньше времени на тот свет отправил, – неясно. Или даже так – ясно. Плохо посмотрит. А Бога Богдан любил, выбора не было.

Собрался, переоделся, поехал в больницу. Молился только, чтобы отец не приказал ему девушку прямо в койке прибить:

Господи, я раб Твой Богдан, прошу, не дай отцу взять за меня на мою же душу грех убийства, я к убийству не готов – ни душой, ни физически. Я хорошо Двоицу продаю, дай мне этим делом заниматься и дальше. А убийство другим оставь, которые к этому делу приучены.

– Еще что нужно? – спросил федерал. Мишка задумалась. Она перечислила уже все, что хотя бы в теории федералы могли вытащить из баз данных и архивов. Еще нужно было дождаться отчета от Эли, которая с утра сидела в библиотеке.

– А… – начал Алексей. Мишка и федерал повернулись к нему, и молодой полицейский замолчал, втянул голову в плечи.

– Давай, выкладывай, – сказал федерал. – На рабочем совещании полагается высказывать все идеи, приходящие в голову.

Алексей огляделся. Обстановка в больничном коридоре была не слишком совещательная. Во-первых, было очень светло, а во-вторых, мимо все время ходили люди. Врачи, медсестры, пациенты, посетители в шуршащих бахилах. Алексей привык, что рабочие встречи проходят в маленьких темных кабинетах или вообще на улице.

– Живее, Алексей Борисович. – Федерал похлопал себя по колену. – Что у тебя?

– Я думал… – Алексей еще раз огляделся. – Может, можно через вот этот чат в телефоне другим дилерам написать? Выманить их куда-нибудь, взять всех.

– А что? – Федерал повернулся к Мишке, которая пару минут назад показывала ему телефон убитого.

– Не выйдет, – сказала Мишка. – Они уже наверняка узнали о смерти Дилера. А так еще поймут, что его телефоном кто-то другой завладел. Я там просмотрела переписки, пока врача ждала: каких-то из дилеров установить можно, они там обсуждают разные кафе и клубы, но это займет время. А нам нужно срочно убийцу найти.

– Телефон отдайте. – Федерал протянул Мишке широкую ладонь. – Пускай этим наши ребята займутся. А вы что делать будете?

– А мы пока с Алексеем тут посидим, – сказала Мишка. – Подумаем.

– Ладненько. – Федерал поднялся. – Тогда держите в курсе.

Сунул на прощание Алексею свою визитку. Бросил уже на ходу:

– Если с начальством проблемы будут – звоните сразу.

– Ну, – спросил Алексей, когда федерал, протопав по коридору, свернул к лифтам, – какой план, шеф?

– Шеф? – повторила Мишка. – Шеф… План, Алексей Борисович, такой: сейчас вы сидите тут, а я схожу сделаю один звонок.

Она встала со скамейки, огляделась. В конце коридора была дверь, из-за которой некоторое время назад появилась уборщица. Мишка направилась туда.

За дверью оказалcя маленький служебный туалет. Мишка заперла дверь и устроилась на закрытом унитазе. Уже второй раз за день она сидела с телефоном в туалете.

Мишка вздохнула, нашла нужный контакт и замерла, разглядывая цифры. В последний раз, когда она созванивалась с девушкой, которая пыталась ее взорвать, вокруг была не желтая плитка, а заполненная дымом и гарью кухня маленькой московской квартиры. Глядя на номер, записанный в телефоне как «Софья-Оса», Мишка будто перенеслась туда снова. Почувствовала запах, услышала звон, который заполнил голову сразу после взрыва. И вспомнила, как Оса сказала: «Прощай».

– А вот и не прощай. – Мишка нажала на зеленый значок и поднесла телефон к уху.

Соня улыбнулась. Сама как раз собиралась набрать детективку. Даже вспомнила, как сказала ей: «Прощай». Сначала вживую, когда думала, что та подорвется вместе с братом. Потом еще раз по телефону, и тогда уже думала, что теперь точно навсегда.

– Алло? – сказала Соня. Телефон она положила на стол, чтобы не держать его у уха. На столе были разложены пакетики с Двоицей и ингредиенты для взрывчатки. Она собрала две небольшие бомбы на всякий случай, когда только приехала в Питер, а теперь хотела пересобрать их, сделать снаряды поменьше и поместить при входе в «квартиру» в качестве растяжек, так, на всякий случай.

«Квартира» у Сони была знатная, не то что две комнаты в Москве. Через знакомого Соня нашла заброшенный лофт, порезанный на небольшие квадраты офисными перегородками. Невысокие перегородки даже близко не доставали до четырехметрового потолка. Чтобы выйти из лофта, Соня проходила через узкую дверь в такой же узкий коридор, который петлял мимо двух туалетов и маленькой комнаты с заколоченными окнами, и спускалась по лестнице на два пролета. Первый этаж здания был совсем необитаем, потому что там, в идентичном лофте, все стекла были выбиты и по основному залу гулял холодный ветер. Прямо за окнами, на пару метров ниже подоконников, текла река – поэтому в лофте, даже на втором этаже, все время пахло тиной.

– Привет, – сказала в телефоне детективка, – поговорим?

– Поговорим, – сказала Соня. Баба учила, что прежде, чем приступить к сбору взрывного устройства, нужно обязательно выписать все запланированные шаги на отдельный лист бумаги. Соня много практиковалась и заряд для растяжки могла бы собрать с закрытыми глазами, но обительские уроки из головы выветривались плохо, поэтому, разложив все на столе, она взяла карандаш и стала размечать на блокнотном листе этапы работы.

– С тобой, – сказала детективка, – я буду разговаривать только вживую. Так что давай, приезжай.

Соня покосилась на телефон, покачала головой.

– Не уверена, – сказала она, – что это хорошая идея. Мы можем все обсудить так, нет?

– Нет, – сказала детективка. Голос у нее был злой, и Соня подумала, что пропустила что-то в новостях. Она уже прочитала про убийство дилера у «Б-Гемы», но ей было непонятно, почему это так взбесило маленькую детективку. Неужто она так переживала все свои неудачные операции?

– Прости, – сказала Соня, – но приехать я не могу. Могу так ответить на вопросы.

– Я сейчас в больнице, – сказала детективка. – Твой брат с топором отправил сюда мою соседку.

Соня вздохнула. В новостях говорилось, что убийца еще напал на какую-то девушку, но Соне даже в голову не пришло проверить, случайная ли это прохожая.

– Мне очень жаль, – сказала она. – Я надеюсь, твоя соседка скоро поправится. Она поправится?

– Поправится, – сказала детективка. – Но, если ты хочешь дожить до того, как она поправится, советую быстро сюда приехать.

– Почему? – спросила Соня.

– Во-первых, – сказала детективка, – потому что мы обе знаем, что если убийцу с топором не остановить, то в конце концов он до тебя доберется. А во-вторых, если ты не станешь мне помогать, я буду считать тебя пособницей в этих убийствах, и мои федеральные друзья заметут тебя вместе со всеми остальными вашими дилерами. Тогда твою «милую» никто не спасет.

Мишка очень надеялась, что угроза про «милую» не прозвучит глупо. Оса, как думала Мишка, еще не добралась до Обители и не смогла забрать ту, кого хотела забрать. Иначе зачем она оставалась в Питере? Могла бы уехать куда-нибудь подальше от убийцы с топором.

Оса молчала.

– У меня здесь свой полицейский, – сказала Мишка. – Тебе ничего не угрожает. Мы в больнице. Я тебе сейчас скину адрес. Жду.

Оставалось надеяться, что угрозы сработают. Общаться по телефону с Осой Мишка не собиралась. Во-первых, потому что ее смутные планы по поимке убийцы требовали физического присутствия девушки из Обители и ее доступа к «Колодцу» в Лабиринте. А во-вторых, потому что с тех пор, как Оса отправила ее на верную смерть, Мишка ни одному слову из ее рта не верила и спокойно была готова себя чувствовать, только если Оса в ее жизни отсутствовала или находилась под постоянным присмотром полиции.

– Пока, – сказала Оса и сбросила звонок.

Она опустила на стол листок, подтянула к себе банку из-под тушенки, из которой собиралась сделать первую бомбу. Пробормотала Бабину молитву «химиков»:

Господи Иисус Христос, Бог мой, Владыка на небесах, наставь разум рабы Твоей Софьи, чтобы она не совершала ошибок. Укрепи ее руки, чтобы они не дрожали. Нацель глаза ее, чтобы они все видели.

Женщина снова выла. Человек, сидевший на дне колодца, очень хотел на нее прикрикнуть, но повышать голос было нельзя. Он ждал, что однажды люди наверху забудут о нем и спустят вниз ведро с каким-нибудь провинившимся ублюдком. Тогда человек схватил бы ублюдка, выдернул из бадьи, свернул ему шею, а потом вскарабкался бы наверх по веревке.

Он каждый день упражнялся. Отжимался, упершись ногами в стену, по локоть погрузив руки в гадкую жижу. По ночам пробовал взбегать по стене, раз за разом срываясь и пробуя снова. Он больше не молился, потому что от молитв тело ослабевало. Он это понял на третью неделю в колодце – молитвам отец его научил для того, чтобы он никогда до конца не принадлежал себе. И то же самое отец делал с другими своими детьми. Промыл им головы, набил чепухой про Царствие Небесное. А человек на дне колодца знал: никакого Царствия нет. Есть только ад и есть земля над адом. И из ада нужно было выбраться на землю. И пройти по земле, сметая тех, кто ад создал, кто скидывал в ад гнилые объедки, кто в ад плевался. Человек запрокинул голову и беззвучно завыл, издеваясь над корчащейся от боли женщиной.

– Ева? – спросил отец. Он вышел из леса, размахивая длинной палкой, в которой Ева узнала ружье, висевшее обычно в молельне. Сама она видела его только однажды, когда отец показывал старшим мальчикам, как стрелять, но все, кого пускали в молельню на уроки, рассказывали про это ружье.

Ева отвечать не стала, вытянулась, прижала руки к груди.

– Ты зачем ночью ушла? – спросил отец. – Ты волков не боишься? Бесов?

Про волков Ева не думала, а от бесов думала уберечься крестным знамением.

– Сюда иди. – Отец протянул к ней свободную правую руку. Ева послушно подошла. Отец взял ее за шею, а потом ударил по плечу прикладом ружья. Когда Ева заревела, ударил еще раз, в живот. Потом он подхватил ее, перекинул через плечо и еще раз ударил, по бедру.

– Я тебя наставить хотел, – сказал отец. – Думал, Баба тебя наставит. Но, видимо, Юликову дурь из тебя придется по-другому выбивать. Посидишь денек в погребе. Посмотришь на образ.

Ева задергалась, попробовала вырваться, но отец ударил ее еще раз, по ноге, так что девочка выгнулась, закричала.

– Кричи, – сказал отец, – здесь можно. Когда в Обитель вернемся, кричать будет нельзя. Братья спят.

Он пошел обратно через лес, иногда поправляя девочку, чтобы она не сползала. Один раз ткнул ее ружьем – девочка не отозвалась. Потеряла сознание.

– Слушайте меня внимательно, – сказала Мишка Алексею. – Сюда, возможно, скоро приедет девушка. Такая не слишком высокая, не знаю, правда, как она сейчас выглядит. Лицо суровое.

Алексей кивнул, весь подобрался.

– Она убийца, та самая, которая пыталась подорвать меня в Москве, – сказала Мишка. – Но арестовывать ее пока нельзя. Вам я это сообщаю, потому что вы сейчас под моим начальством. Понятно?

Алексей кивнул. Он уже совершенно свыкся с тем, что им будет командовать подросток.

– Я сейчас схожу к соседке, скоро выйду, – сказала Мишка. – Если девушка придет до моего появления, сразу меня зовите, но ее из поля зрения не выпускайте. Понятно?

Алексей снова кивнул. Мишка встала со скамьи, пересекла коридор. Осторожно открыла дверь в палату.

– Вер, – говорил Станка, – я боюсь, нам придется перенести кафе. И мою квартиру.

Он улыбался. Его друг тоже. Вера смотрела на них осуждающе.

– Они не верят мне, – сказала Вера вошедшей Мишке, – что я упала с лестницы.

– Что ты! – Станка повернул голову к Мишке. Его тело при этом осталось неподвижно, как будто он состоял только из живой головы, прикрученной к пластиковому манекену. – Я просто пытаюсь придумать, как сделать так, чтобы ты могла приходить в гости и при этом не подниматься на четвертый этаж без лифта. Ладно вверх. Но как ты будешь спускаться?

– За руку, – сказал Леша. – Будем водить ее туда-сюда.

– Хватит, – сказала Вера. – Я еще не до конца оправилась.

Соседка выглядела веселой, но Мишка видела, что она устала. Видимо, друзья сильно ее вымотали.

– Мне нужно с Верой поговорить, – сказала Мишка. – Это личное.

– Соседские дела? – спросил Леша.

– Да, – сказала Мишка. – Нужно обсудить квартплату за декабрь.

Друзья засобирались.

– Спасибо, что пришли, – сказала Вера. – Я ценю.

– Вы… – Станка выдержал театральную паузу. – …здоравливай.

Леша кивнул.

– Да, пожалуйста. Я надеялся, что, когда ты к нам приедешь, мы сможем увидеться не в больнице.

Вера вздохнула и улыбнулась.

– Давайте, – сказала она.

Друзья вышли, а Мишка села на стул у койки.

– Прости, – сказала она. – Я не должна была тебя так подставлять.

– Я же сама попросила их пригласить, – сказала Вера. Она все еще улыбалась, но Мишка чувствовала, с каким трудом эта улыбка дается соседке.

– Я не об этом. – Мишка подняла руку, чтобы Вера не перебивала. – Я ошиблась. И из-за моей ошибки ты попала в больницу. Тс-с.

Ей пришлось сделать очень суровое лицо, потому что Вера снова захотела что-то сказать.

– Мне очень стыдно, что так вышло, – сказала Мишка. – И я не знаю, что с этим делать. Я обязательно поймаю человека, который тебя ранил. Обязательно. Я это обещаю.

Вера протянула к Мишке правую, незабинтованную, руку. На запястье качнулся крестик.

– Я сама согласилась следить за Дилером, – сказала она. Мишка помотала головой.

– Я зря тебя втянула в расследование, – сказала она. – И я недостаточно рассказала тебе о том, чем занимаюсь. Я не объяснила, что эта работа опасная, я уже слишком к ней привыкла. И я слишком положилась на свою Веру, когда нужно было думать головой. Мой Бог не помогает дурам, и мне очень жаль, что я повела себя так глупо.

– Твой Бог просто сексист, – сказала Вера. – Уверена, дуракам он помогает.

– Другого Бога у меня нет. – Мишка взяла Веру за руку. – Мне сейчас, возможно, придется уйти.

– Не пущу, – сказала Вера. Она вывернула ладонь, сжала Мишкино запястье. – Куда ты собралась?

– Я позвонила Осе, – сказала Мишка. – И договорилась о встрече. Надеюсь, она сейчас приедет.

– Как быстро ты нашла себе новую соседку! – Вера закатила глаза. – Но не уверена, что это лучший выбор.

– Оса может вывести меня на других дилеров Обители. И на убийцу, – сказала Мишка.

– А если она попробует тебя подорвать? – спросила Вера.

– Пускай попробует, – сказала Мишка. – Пока что один – ноль в мою пользу.

Вера устало улыбнулась.

– Ладно, – сказала она. – Иди, гоняйся за убийцей.

Мишка поднялась:

– Я с тобой оставлю Алексея, на всякий случай. Не забывай, ты теперь свидетельница. Тут пока всех полицейских немного расшугали, но в какой-то момент тебя наверняка станут допрашивать. Понимаешь?

– Понимаю, – сказала Вера. – Буду готовиться.

Соня поставила растяжку у самой двери на лестницу, сантиметрах в десяти над порогом. Прочитала молитву:

Господи, благослови эту растяжку и позволь ей защищать рабу Твою Софью.

Прочитала не затем, чтобы Бог попристальнее разглядывал растяжку, а чтобы самой случайно о ней не забыть. Заряд в бомбе был такой, что раскидать могло до первого этажа. Вторую бомбу Соня положила в карман. Она сделала ее из алюминиевой банки, эта бомба представляла гораздо меньшую опасность, зато должна была легко хлопнуть от удара о землю. Никого убивать ей Соня не собиралась – взяла на всякий случай, потому что такая бомба подходила для самообороны гораздо лучше, чем томик Блока. На близком расстоянии могла и убить, на не слишком близком – оглушить. Обычно Соня боялась носить с собой по городу бомбы: во-первых, бомба могла взорваться случайно, а во-вторых, всегда был маленький, но реальный шанс попасться полицейскому на обыск. Но сегодня она сама ехала на встречу с полицией, поэтому бояться обыска было глупо. Если они захотят ее арестовать – арестуют.

Соня перекрестилась и пошла вниз по лестнице.

В статье «Фонтанки» название больницы не указали, но Богдан порылся в интернете и нашел одно упоминание убийства у «Б-Гемы», где был адрес травмпункта, в который отвезли раненую девушку. Туда добрался на такси довольно быстро, но сразу заходить в больницу не стал. У главного входа стояла полицейская машина, а в ней сидел какой-то хмырь.

Богдан успел дойти до самых ступенек у входа, прежде чем заметил хмыря, поэтому резко разворачиваться не стал, а вытащил телефон, как будто принимая внезапный звонок. Пошевелил губами, изображая срочный разговор, и только после этого пошел обратно, вверх по улице. Свернул в первый же переулок, обошел больницу.

Нашел закрытую на пропуск парковку, за которой виднелся черный ход. Возле приоткрытой двери курили две женщины в халатах. Тут было просто – Богдан сделал суровое лицо, подошел к пропускному пункту, охраннику козырнул. Богдан умел производить впечатление – на операцию он вышел из дома в черной футболке, камуфляжных штанах и куртке.

– Мне на черный ход, – сказал он, не глядя на охранника. – Указание начальства, охраняем важную свидетельницу.

Охранник озадаченно заозирался, но пропустил. Богдан быстро пересек парковку, подошел к медсестрам, кивнул им, вошел в здание. К дальнейшей части операции на уроках в Обители его не готовили. Нужно было, во-первых, выяснить, где находится девушка, а во-вторых, каким-то образом проникнуть к ней в палату. Для начала нашел себе халат, накинул поверх куртки. Потом еще подхватил из мусорного ведра синюю маску, тоже надел. Заглянул в туалет, посмотрел на себя в зеркало, остался доволен. Теперь пора было искать девушку.

До больницы Соня доехала на такси, на полицейского в машине у входа даже не оглянулась. С бомбой в кармане она чувствовала себя в совершенной безопасности. И вообще была спокойна, пока не увидела детективку. Та прохаживалась по больничному коридору, напряженно о чем-то думая. Тут Соню передернуло – она развернулась и хотела уйти, но детективка ее окликнула. Побег потерял смысл.

– Привет, – сказала Соня, протягивая детективке левую руку. Та сжала ее ладонь, кивнула, указала на скамью у стены.

– Присядем, – сказала она. – Поговорим.

У противоположной стены на стуле сидел тот самый полицейский, который днем оказался от Сони в каком-то метре. Она ему доброжелательно кивнула, но полицейский на приветствие не ответил. Смотрел он на нее напряженно и как будто напуганно.

– Что ты ему про меня рассказала? – спросила она у детективки.

– Только правду. – Детективка откинулась на сиденье, расставила ноги, как мужик в вагоне метро. – Поработаем?

– Ты пригласила меня, потому что хочешь арестовать или потому что для твоего плана я нужна лично, – сказала Оса.

Мишка задумчиво покивала.

– Поверь, – сказала она, – мне не то чтобы очень хотелось тебя видеть.

Оса фыркнула.

– Где твой крестик? – спросила она вдруг.

– Повесила на руку соседке, – сказала Мишка. – Чтобы она поскорее выздоровела. А что?

– Было интересно, – сказала Оса. – Вдруг столкновение с моими братьями отвернуло тебя от Веры.

– Только ее укрепило, – сказала Мишка.

Несколько секунд они молчали. Две медсестры прокатили мимо пустую каталку со свисающей простыней.

– Смотри, какую схему я придумала. – Мишка щелкнула пальцами. – Я хочу выманить вашего убийцу. Для этого нужно скинуть в «Колодец» описание внешности жертвы, а также место и время, где они появятся. Так?

Оса кивнула.

– Но это не все, – сказала Мишка. – Нужно еще получить разрешение от «отца». Так?

Оса снова кивнула, а потом вдруг улыбнулась. Покачала головой.

– Так это вы подставили Илью, – сказала она. – Вы написали в чат третье сообщение от его лица. То есть… – Оса прямо засияла. – То есть это ты отправила свою соседку в больницу! – Она даже засмеялась. – Надо было тебе раньше мне позвонить.

– А ты убила уже трех человек, – сказала Мишка. – Позвать Алексея? Он с удовольствием тебя арестует прямо сейчас.

Оса чуть придвинулась к детективке.

– У меня в кармане бомба, – сказала она тихо, чтобы полицейский ее не услышал. Она продолжала улыбаться, но ее правая рука исчезла в кармане куртки. – Если ты позовешь полицейского, я взорву ее тебе об лоб, и тебе выбьет глаза.

– Договорились. – Мишка тоже улыбнулась, кивнула Алексею, который внимательно за ними наблюдал. Заметив Мишкину улыбку, он улыбнулся в ответ, показал пальцами: «Ок?»

Мишка кивнула.

– План расскажи, – сказала Оса. – Мне очень интересно.

– План такой, – сказала Мишка. – Ведь дилеры Обители в Питере не особенно между собой общаются, правильно?

Оса кивнула.

– Значит, – сказала Мишка, – мне нужно, чтобы ты помогла их всех арестовать. Одновременно. У тебя есть доступ к Лабиринту кого-то из них, очень надеюсь, что не убитого сегодня дилера. Этого человека мы арестуем первым, а потом от его лица ты напишешь остальным, мы соберем их вместе и тоже арестуем.

– Зачем? – спросила Оса.

– Затем, – сказала Мишка, – что после этого мы сможем вашего «отца» хорошенько развести.

– Я тебя внимательно слушаю, – сказала Оса. – Пока что звучит очень реалистично.

– У вашего «отца» есть какие-то люди в Питере, кроме дилеров? – спросила Мишка.

– Только человек с топором, – сказала Оса. – Насколько я знаю.

– То есть дилеры – его основной источник информации, – заключила Мишка. Оса кивнула.

– Тогда все просто. – Мишка хлопнула Осу по плечу. – Мы заберем у дилеров телефоны. С одного из них напишем «отцу», что у истории с убитым сегодня дилером остался еще один незакрытый конец – девушка убитого, которая знает про Обитель и Двоицу. Что в такой ситуации сделает «отец»?

– Направит какого-нибудь брата проверить этот конец, – сказала Оса, – прежде чем дать благословение на «небесную кару».

– Но ведь у нас будут все телефоны, – сказала Мишка. – Какого бы брата он ни послал – мы сможем изобразить расследование. И тогда «отец» даст нам благословение на «небесную кару».

Мишка закатила глаза, прикрыла лицо ладонью.

– Я над твоими ритуалами не смеюсь, – сказала Оса. – Так что давай поуважительнее.

– В общем, мы получим благословение и выманим убийцу, – подытожила Мишка. – И все. Как тебе план?

Оса задумчиво покачала ногой.

Глава десятая

И очи рабы Твоей Евы в своем миелосердии не оставь. Аминь.

Отец убрал руку с Евиного затылка, но она побоялась подниматься. Лбом она упиралась в деревянную скамью под образом, и, хотя сидеть так на коленях было неудобно, Ева была рада, что может не смотреть на образ. Отец отошел в угол погреба, где стоял стол, звякнул глиняными кружками. Ева услышала, как вытекает из кувшина молоко, и приготовилась, что сейчас нужно будет его пить, но отец не спешил.

– Так стой, – сказал он. – И меня слушай.

В погребе было даже не тепло, а жарко. В стене слева от Евы виднелась печь, и сейчас она ярко-ярко горела так, что даже с закрытыми глазами Ева видела всполохи. Иногда на пол, к пяткам, слетали искры.

– Я тебя ругать не хотел, – сказал отец. – Потому что ты с братьями бежать не стала и ко мне пришла. Против бесов себя повела. Но… – Отец прервался, чтобы отпить из кружки. Когда он заговорил снова, Еве показалось, что его голос стал ниже. – Ты моей проповеди не услышала и к наставлению Бабы не прислушалась. Ночью, в бесовское время, ушла из Обители. И куда? На кладбище, в самое страшное место. И там, вместо молитвы, на коленях перед Господом Твоим, стала скакать и бесовские знаки показывать. Насмехаться стала над Богом, который тебя оберегает, который тебя от гибели и моего гнева спас.

Отец не повышал голоса, но Еве показалось, что слова отца заполняют всю маленькую комнатку, отражаются от стен, как от зеркал. Отец встал, подошел к печи. Раздалось шипение, и погреб сразу затянуло сладким молочным запахом. У Евы закружилась голова, и она крепче схватилась за скамью.

– Я тебя от погреба уберег, – сказал отец. – От наказаний. И от того, чтобы братьев своих мертвыми увидела, уберег. Бог мне сказал, что мала ты еще, что страшно тебе будет. Я заспорил. Я сказал: не рабу Твою напугать хочу, а беса, который в ней сидит. Бог сказал, что в тебе беса нет. А ты пошла, всех братьевых бесов, которых я в землю закопал, себе забрала. В себя пустила. Раздули бесы тельце твое телячье, вот-вот разорвут. А я их сейчас напугаю. Расскажу, что с братьями твоими сделал.

Отец вдруг оказался совсем рядом, повернул Евину голову так, что она стала смотреть прямо в печь, прижал за шею к скамье. И заговорил на ухо спокойно, почти нежно:

– Я твоего брата Юлика у выхода из мастерской встретил. Сначала ему сломал колено, потом, чтобы не кричал, затянул мокрым платком рот и ударил по зубам, так, чтобы захрустели. Бросил на землю, наступил на спину, один раз, второй, пока спина у брата не переломилась. Тогда я над ним наклонился, взял его за голову и так повернул, чтобы его глаза ему за спину посмотрели – чтобы он на жизнь свою посмотрел и задумался, о чем Господь его на Страшном суде спросит. – Отец оторвал Евину голову от скамьи, повернул направо, к глухой стене. – Брат твой Акся спал. Я к его кровати подошел, взял за горло и задушил, так что его глаза из лица вылезли, по щекам потекли. Чтобы почувствовал себя в смерти слепцом, которым был в жизни, чтобы знал, что без Бога человек все равно что слепец. Никогда не найдет к вечному огню пути, а будет как в стену лбом биться, пока его черти не разорвут. – Отец зажал Еве глаза, надавил ей на спину коленом, так что Еве пришлось выгнуться, задрать голову. – А тебе я картину ада открою, чтобы всегда помнила, что со слепцами в той жизни будет. Чтобы знала, что будет с теми рабами Божьими, которые от Бога глаза отворачивают, лишь перед собой смотрят. Гляди, раба Божья Ева!

Отец убрал руку от Евиных глаз, дернул ее на пол за волосы, так что она упала и оказалась перед образом на спине. Ногами ударилась о скамью, закричала, глядя на образ.

На всю стену растянулась икона. Посередине, прямо над Евой, горел красными глазами сам Сатана в окружении прислужников. Были там сумеречные черти с длинными хвостами, и скелеты в рогатых шлемах, и маленькие злые бесы, рвущие на части голых грешников. Одного черти накручивали на палку с шипами так, что его всего почти наизнанку вывернуло, другую растянули на косом столе и пилили стальной пилой, и уже дошли до грудей, которые распались в разные стороны. Между тел сновали змеи: кусали грешников, плевались ядом, разгрызали кости. Справа бесы раскидывали по корзинам черепа и ссыпали их на дно большого колодца, в котором сам же Сатана корзины сжирал, а слева, у самого потолка, стояли судьи, и святые, и Иисус Христос, смотрели вниз, на горящую, плюющуюся бесами печь.

Ева оглянулась, но отца в погребе уже не было. Дверь была закрыта. Ева отползла от иконы, от боли в спине ни повернуться, ни встать она не могла. Попыталась спиной, лопатками, с пола толкнуть дверь, но та не поддалась. Ева хотела от образа отвернуться, но шея не гнулась, как будто ее залили смолой. Сатана со стены над Евой смеялся, а вокруг ему вторили его прислужники. Они кричали на Еву, ржали по-лошадиному, метили в нее большими навозными мухами и острыми вилами. У Евы все лицо было в слезах, а из горла вырывался рваный кашель, но черти ее не слышали. Они смеялись, бесились, прыгали и кричали:

К нам иди, раба Божья Ева! Евина дочь! Здесь сгниешь! Разорвем тебя, растянем на углях, сожжем изнутри! ДУШУ ТВОЮ ДЫРЯВУЮ РАЗВЕСИМ ВСЕМ НА ВЕЧНУЮ ПАМЯТЬ!

Богдан замер, сделал шаг назад, потом, наоборот, ускорился, прошел мимо скамьи, на которой сидели девушки. До конца коридора не оглядывался. За дверью со стеклянным окошком остановился, проверил, что маска не сползла, осторожно заглянул обратно в коридор. Девушку в красной жилетке он никогда раньше не видел, а вот светловолосая девушка с длинной челкой была до жути похожа на сестру Софью, летом сбежавшую от братьев в Москве. Богдан сестру года четыре не видел, и она сильно выросла, но сомнений у него не было. Сестра приехала навестить девушку, которая была свидетельницей убийства Ильи. Богдан ушел дальше по коридору, свернул к лифтам, прошел мимо на лестницу. Поднялся до следующего пролета и достал телефон, написал отцу. Телефон положил на изгиб перил, из кармана вытащил пакетик с белым порошком. Покрутил в руках, убрал. Вместо Двоицы прочитал молитву:

Господи, я раб Твой, Богдан, нахожусь в смятении. Жду от Тебя и от отца своего наставления. Спаси и сохрани мою душу, позволь выйти из этой воды сухим.

Телефон загорелся ответом, и Богдан нервно заозирался, схватил телефон. Отец написал, что за сестрой нужно следить и писать в «Колодец» обо всех ее перемещениях, особо помечая, есть ли вокруг люди. И про девушку в жилетке отец написал: если она с сестрой останется и куда-нибудь вместе с ней поедет, то ее образ тоже нужно в чате описать. Их обеих, написал отец, нам сам Сатана послал. А свидетельницу отец разрешил пока не трогать. Богдан собрался, прочитал новую молитву, на это раз увереннее:

Спасибо, Господи, что не даешь взять на душу смертный грех. Помоги мне с этими бесноватыми покончить, об этом только теперь молю.

Вернулся в коридор, снова заглянул через окошко. Сестра и девушка в жилетке сидели там же, увлеченно о чем-то спорили. Богдан открыл переписку со своим братом по двоице, написал, чтобы тот брал машину и приезжал по адресу больницы. Следить за бесноватыми без машины было бы глупо.

– У меня с собой нет ноутбука, – сказала Оса. – Так что мне нужно будет за ним съездить.

– Я с тобой, – сказала Мишка. – С этого момента и до окончания расследования мы с тобой не расстаемся.

– А я смотрю, ты учишься. – Оса встала со скамьи. – Посиди лучше с соседкой, а мы вот с Алексеем вместе съездим.

Она улыбнулась полицейскому, и тот послушно встал.

– Алексей Борисович, – сказала Мишка, – присядьте. Вы охраняете Веру. Мы с Софьей ненадолго уедем. Я с вами поделюсь своей геолокацией, чтобы Софье ничего такого в голову не пришло, хорошо? Продиктуйте свой номер в Лабиринте.

– Хорошо, – сказала Оса, а Алексей кивнул, потом тихо продиктовал номер.

– Идем, – сказала Оса. – Я вызову такси.

Сима подошла к свернувшейся у самого колодца Злате. Дочь будто приоделась за ночь – почти все ее нагое тело было черное и синее. Сима попросила мальчиков, которые помогали ей идти, усадить ее к ногам дочери, а потом отослала их на кухню. Ей хотелось поговорить с дочерью одна на одну.

– Мама? – Злата медленно перевернулась на спину, провела рукой по воздуху.

– Здесь, – сказала Сима. Рука дочери дернулась, потом нащупала край Симиного платья.

– Мама… – Злата осторожно села рядом, нашла Симино плечо.

– Тебе больно? – спросила Сима. Теперь она могла хорошо рассмотреть лицо дочери и перетянувшую его сырую повязку. Кожа под повязкой была красная, и по краям ткани были видны ожоговые пузыри, как будто лицо дочери окунули в кипяток.

– Очень. – Злата говорила тихо, потому что за минувший день изорвала себе связки. – Мама, мне очень больно.

– Почему тебе больно? – спросила Сима.

– Потому что он решил выжечь мне глаза. – Злата издала странный звук, как будто пытаясь прочистить горло. – Мне очень больно, мама.

– За что он выжигает тебе глаза? – Сима чуть сдвинулась, дала собственной голове перевалиться на правое плечо, ближе к дочери.

– Я не… – Злата качнулась, схватила себя за плечи. – Я не знаю.

– Знаешь. – Сима приоткрыла глаза, заметила, что у края дома собрались дети. Им хотелось посмотреть на мученицу.

– Я согласилась сбежать с Юликом, – сказала Злата.

– И что еще? – спросила Сима.

– Я хотела уйти из Обители, – сказала Злата, – и увести детей.

– Это грех, – сказала Сима. – И отец наказывает тебя за этот грех.

Злата закивала, дергаясь всем телом.

– Я знаю, – сказала она. – Я знаю.

– И я пришла к тебе, – сказала Сима. – С наставлением.

Злата заскребла по земле.

– Слушай меня внимательно, – сказала Сима. – Господь Бог твой посылает тебе испытания и мучения. И ты, моя дочь, эти испытания должна вынести. Ты к Богу должна вернуться. Сколько бы боли ты ни чувствовала, сколько бы ни истекала глупостью и ненавистью, помни, что Царствие Небесное ждет тех, кто идет к Богу. А если… – Тут Сима подняла правую руку, прижала челюсть так, чтобы сошлись зубы. Заговорила тише. – Ты думаешь, что можешь избежать своего наказания или можешь закончить его, знай, что Господь самоубийц не прощает. Он прощает отступниц, которые просят в молитве прощения. Он прощает тех, кто принимает страдание и следует за старшими братьями и слушается своего отца. А тех, кто избегает мучений, тех, кто думает, что может жить без Бога в душе, Господь не прощает никогда. И на Страшном суде таким женщинам приготовлена особая участь. Если ты – моя дочь, то ты вынесешь это наказание до конца и заново будешь познавать мир без глаз, но с открытой душой. А если ты не моя дочь, то прыгай прямо сейчас в этот колодец, потому что иного для твоей души не заготовлено.

Сима дала знак мальчикам у дома, и те сразу подбежали к колодцу, помогли ей подняться.

– Плюйте на нее, – сказала Сима. – Пускай и у вас просит прощения.

От колодца Сима вернулась к себе. Мальчики помогли ей переступить через порог и лечь на кровать, зажгли у икон свечи, а потом ушли, осторожно прикрыв за собой дверь. Сима повернула голову к образам, стала говорить молитву. Беззвучно, не двигая челюстью, которая после долгих слов к дочери ныла больше обычного:

Господи Иисус Христос, Бог мой, Владыко живота и смерти, Утешитель скорбящих. С сокрушенным и умиленным сердцем прибегаю к Тебе и молю Тебя: спаси душу дочери моей Златы. Душа это заблудшая, но спаси ее все же, об этом молю Тебя. Не давай мне на дочь гневаться за то, что погубила своего сына и за то, что с Пути сошла и от Тебя отвернулась. Дочерь моя, Злата, раба Твоя, страшная грешница. Мучай ее, сгний ей глаза и пролей их гноем, чтобы она чувствовала его на языке своем. Но дай ее душе успокоение и прощение, ведь даже грешница может прийти к Твоему прощению через молитву и послушание, как я пришла.

– Знаешь… – В такси Оса достала из кармана алюминиевую банку, заклеенную скотчем, и держала ее в руках. – Я читала про разные культы.

– И? – Мишка хотела повертеть крестик на запястье, но тот остался в палате у Веры.

– Катя говорила, что Обитель похожа на «Небесные врата», – сказала Оса. – Но это не так. Отец никогда не говорил про конец света.

– Ты хочешь об этом поговорить? – спросила Мишка. Оса нахмурилась, покрутила в руках банку. Мишка уже догадывалась, что это и есть ее бомба, и напряженно пыталась разгадать, каких сигналов от Вселенной ожидает Оса.

– Пока я жила в Москве с братом, – сказала Оса, – мне казалось, что я выйду в мир, и там все будет хорошо. Нужно только бросить Двоицу, учиться, встретить хорошего парня.

– Но? – спросила Мишка. Она понимала, что если она собирается разобраться с Обителью, то нужно обязательно расспросить Осу как можно подробнее, но даже голос девушки вызывал у Мишки отвращение. Он слишком сильно был связан со звонком после взрыва, который чуть не убил Мишку.

– Я поняла, что отец не пугал нас концом света, – сказала Оса. – Но он очень хорошо научил нас смотреть за грань вашего мира. Я смотрю на тебя, на этот город – и не вижу в нем ничего настоящего.

– Ты перестала принимать Двоицу? – спросила Мишка.

– Я перестала принимать Двоицу. – Оса скривилась. – И никому не рекомендую. С Двоицей было гораздо лучше.

– Не злись на меня, – сказала Мишка. – Я понимаю, что тебе тяжело. Но твой путь только начался. Тебе рано искать в мире что-то настоящее. Сначала нужно избавиться от всего, что тебе мешало раньше. Покончить с Обителью раз и навсегда. И потом, возможно, тебе удастся прийти к Богу и к людям.

Оса вдруг резко повернулась к Мишке, наставила на нее указательный палец.

– Где ты была раньше? – спросила Оса. – Где ты была в Москве, когда я обратилась к тебе за помощью? А еще раньше? Когда я жила в Обители? Где была ты и где был твой Бог?

– Что такое? – спросила Мишка. – Что случилось?

Соня не знала, что случилось. Сев в машину, она вдруг снова ощутила тот самый страх, однажды заставивший ее впервые рассказать кому-то из мирских об Обители. Страх был не липкий, как в колодце, а маленький, как будто что-то неприятно скребло самое дно души. Тихий голосок повторял раз за разом: «А вдруг все сон? А вдруг все сон? А вдруг все сон?»

Бомбу она достала из кармана специально, чтобы почувствовать – это не сон, это настоящее. Она видела, как вздрогнула, заметив банку, детективка. Эта банка могла убить. Если кинуть ее в водителя, который угрюмо вглядывался в ночную улицу, можно было, наверное, заставить машину врезаться в разделительный барьер.

Соня много лет жила в мире, где настоящей была только Обитель, а все остальное – сначала очень далекое, а потом как бы близкое, но при этом совершенно недоступное – было просто наваждением. Там жили ненастоящие люди – их можно было использовать, и происходили ненастоящие вещи – они ни на что не влияли и ничего не значили. Соня хорошо помнила: когда она только познакомилась с Катей, та пыталась объяснить ей значимость оппозиционных митингов. Соня слушала эти рассказы с усмешкой. Она профессионально умела разбираться во всех вещах, интересующих мирских людей, но никогда не думала, что эти вещи имеют какой-то реальный смысл. А потом оказалось, что имеют. Катя была настоящая. Парень, которого друзья звали Рим из-за внешнего сходства с римским сенатором, был настоящий. И в Соне проснулся страх. Сначала она боялась, что эта «настоящность» тоже сон. Потом – что, если это сон, братья из Обители постараются его развеять. Так и вышло. Соня всех их обыграла, но Катя и Рим погибли, а значит, нужно было искать кого-то или что-то еще. И все время, с тех пор как она переехала в Питер, она пыталась это что-то найти. Она ходила в клубы, предварительно выяснив, что там не промышляют братья. Она ходила в церкви. Дважды была в синагоге, один раз в маленьком буддистском храме. Провела два вечера в феминистском кафе «ИКС». Она бросила наркотики, вообще все, даже перестала курить, хотя ей до сих пор иногда хотелось подойти к какому-нибудь курильщику на улице и отобрать у него сигарету, сделать хотя бы пару затяжек. Страх не проходил и даже ширился, потому что и Обитель стала казаться сном. Соня не знала, как жить в новом мире, но и на старый мир смотрела с недоверием и страхом. Как она могла слушаться отца? Просто потому, что мать говорила, что так надо?

Единственной настоящей вещью оставалась сестра. Ева ждала Соню где-то далеко, и ее обязательно нужно было забрать.

Оса молчала, и Мишка решила спросить ее о другом.

– Расскажи про Обитель, – сказала Мишка. – Как она устроена?

– Как она устроена? – переспросила Оса. – Да обыкновенно. Два больших дома в лесу плюс молельня, это такая высокая изба с одной комнатой. Под ней холм, в котором что-то вроде подвалов. Там есть жилые комнаты и погреб. И еще есть мастерская, в ней делают Двоицу.

– А кто ее делает? – спросила Мишка.

Оса все еще думала о другом, но ответила:

– Два старших брата. И Баба. Она когда-то была учительницей химии, мне кажется, или, по крайней мере, в химии разбирается. Мама говорила, что Баба работала в школе.

– Твоя мама умерла? – спросила Мишка. Она была уверена в правильности предположения, потому что в письме, которое Оса писала сестре в Обитель, мать не упоминалась.

– Давно, – сказала Оса. – А твоя?

– Спилась, – сказала Мишка. Делиться подробностями о своей семье не хотелось, но она понимала, что с Осой придется обмениваться информацией. – Она занималась арт-перформансами, но пару лет назад совсем перестала соображать и теперь живет на даче.

– Смешно. – Оса вздохнула. – То есть нам обеим не повезло с матерями.

Некоторое время они молчали. Мишка посмотрела на карту в телефоне, потом за окно. Такси ехало через мрачную и совершенно пустую промзону.

– А кто такой отец? – спросила Мишка.

– Не знаю, как тебе объяснить. – Оса пожала плечами, сделала рукой неопределенный жест и покачала головой. – Мужчина такой. Я не знаю точно, но он наверняка мой биологический отец. Большинство детей в Обители – его дети.

– У тебя есть братья или сестры? – спросила Мишка.

Оса посмотрела на нее удивленно.

– Я думала, ты знаешь? – Она нахмурилась. – Ты же…

– У тебя есть младшая сестра, – сказала Мишка.

Оса кивнула.

– Ева. И еще у нас есть старший брат, Юлик, – сказала она. – Я как-то всегда думала, что он сбежит раньше, чем я. Но он бы написал мне. Он один из обительских водителей. Возит из Петрозаводска химикаты для мастерской, продукты, спички, а обратно, в Петрозаводск, – Двоицу.

Такси вдруг затормозило у ничем не примечательного темного здания. Оно было как две капли воды похоже на два соседних.

– Приехали, – сказал водитель. – Что вы в этой … делать-то будете?

– Молиться, – сказал голос из колодца. – Падать в ноги своему Боженьке. Целовать его грязные волосатые лапищи. Так будешь?

Злата не ответила. Повязка к ночи высохла, но лицо все равно все горело. Болела и пучилась кожа – Злата один раз поднесла к лицу руку, провела по волдырям пальцами. Болели глаза, а точнее, болели глазницы, как будто в них вбили два раскаленных гвоздя. Голос из колодца, совсем тихий, она слышала как будто не из-под земли, а со дна озера. Разбирала только некоторые слова и то о них не думала. Но голос не утихал.

– Поговори со мной, – попросил колодец. – Расскажи, что у тебя случилось, почему воешь?

Злата снова поднесла к лицу руку. Когда вчера утром отец отвел ее к мастерской, он так исходил ее по плечам и локтям, что в первую ночь руки совсем не слушались. Теперь же она могла их сгибать и, наверное, могла бы стянуть повязку, но тогда пришлось бы смотреть на мир, а Злата знала, что смотреть будет нечем.

– Кто ты? – спросил колодец. – Которая из сестер?

Злата молчала. Ей надо было еще немного собраться и начать молиться. Вчера сил не было и боль была такая, что она то теряла сознание, то плыла, словно по морю. Кажется, в какой-то момент ее усадили мыть посуду, опустили руки в бадью, и она что-то терла. Но, может быть, это только привиделось. Злата дернулась, облизнула губы и почувствовала на языке кровь. Стараясь не опираться на руки, поднялась, отталкиваясь спиной от камней колодца, и снова опустилась, теперь на колени. Звякнула цепь на шее. Злата стала читать молитву:

Господи, Иисус Христос, молю Тебя о прощении своей души, которая…

Богдан оставил брата в машине, а сам вышел и, осторожно оглядываясь, пересек темную улицу. Девушки зашли в большое двухэтажное здание, сложенное из красного кирпича. Здание было необитаемое – это было ясно по выбитым на первом этаже окнам. Сбоку текла река, и оттуда вдруг подул ветер. Даже в утепленной куртке Богдан поежился.

Про место он уже в чат написал, но теперь нужно было проследить, останутся ли девушки в здании или пройдут сквозь него. Здесь раньше, видимо, был какой-то завод, и подобных кирпичных гробов вокруг было много. Богдан дошел до дверей, за которыми исчезли девушки, и остановился. Сестра была не обычная мирская девушка. Богдан не знал, зачем ей понадобилось это место, но если это была ее хата или какой-то схрон, то сестра наверняка позаботилась о своей безопасности. Об этом были специальные уроки. Как делать сигнальные системы, как ставить растяжки и всякие капканы. Богдан постоял у двери еще немного, потом подошел к стене с разбитым окном. Окно оказалось высоко, но дотянуться было можно. Подумав, подпрыгнул, схватился за подоконник, заглянул внутрь. Там оказалось большое пустое пространство, заваленное каким-то строительным мусором. Богдан пару секунд покачался на руках, потом спрыгнул обратно. Нужно было идти к машине и ждать указаний отца.

Черная речная вода блестела далеко под фонарями. Редкие прохожие не замечали кругов, пробегающих по поверхности, и шли мимо, плотнее кутаясь в пальто и куртки. А в воде плыл человек в черной одежде. Иногда над водой возникало его лицо с рассеченной щекой. Тогда человек втягивал ледяной воздух, наполнял рваные легкие. И плыл дальше.

Двигаться так, по прямой, иногда только меняя курс, чтобы не всплывать около фонарей, он мог бесконечно. Холодная вода будто помогала сердцу гонять по артериям кровь. Ему не нужно было смотреть на берег – карту этого город Бог выжег у него в сознании, и человек даже с закрытыми глазами мог бы добраться до любого его уголка.

Глава одиннадцатая

– Осторожно, – сказала Оса, придерживая Мишку за руку. Они поднялись по лестнице на второй этаж и остановились у старой двери, покрытой какими-то черными вмятинами.

– Здесь растяжка, – сказала Оса. – Такая нить у самого пола.

– Я знаю, что такое растяжка, – сказала Мишка.

Оса отперла дверь, посветила на натянутую леску телефоном.

– Вот так. – Она переступила через растяжку и сразу прошла дальше по коридору. Мишка постаралась поставить ногу подальше за леской, поскорее добежала до Осы.

– Тебе нравится так жить? – спросила она и сразу об этом пожалела. Оса посмотрела угрюмо.

– Я бы хотела жить по-другому, – сказала она.

До самого конца коридора они молчали.

– Добро пожаловать, – сказала Оса, обводя руками свой лофт. Мишка огляделась.

– Ты здесь одна живешь? – спросила Мишка. Судя по количеству перегородок, в лофте в свое время трудилось не меньше ста человек. Никаких ламп под потолком не было, поэтому весь лофт был погружен в полумрак и больше всего напомнил Мишке садовый лабиринт.

– Ага, – сказала Оса. – Я занимаю две комнатки, там, в конце. Здесь есть электричество только в одной розетке, так что сильно не разгуляешься.

Они пересекли лофт, обходя перегородки. Мишка с интересом разглядывала оставшиеся от прежних «обитателей» вещи: разбросанные бумажки, шариковые ручки, степлеры. В одной из комнаток на стене чернели две фотографии. В другой из выдвинутого ящика стола торчала ваза.

Комнаты Осы были не совсем «комнатами». От основной части зала их отделяли два перевернутых стола, между которыми пришлось протискиваться. За столами, в окружении переставленных перегородок, была организована маленькая кухня-мастерская со столом, забросанным какими-то инструментами и банками, и спальня, середину которой занимал блестящий белый калорифер. Оса сразу подошла к нему, нажала кнопку на боку.

– Опасаюсь оставлять включенным, – сказала она. – Если он вдруг полыхнет, то тут все сгорит за секунду.

Оса щелкнула еще одной кнопкой, и в углу комнаты загорелась маленькая настольная лампа. Мишка повнимательнее посмотрела на стол. Среди прочего там стояла большая черная канистра, от которой неприятно пахло бензином.

– Смешно, – сказала Оса. – Раньше я жила с соседом, а ты одна, а теперь наоборот.

– Очень смешно, – сказала Мишка. Она не стала напоминать Осе, что та сама избавилась от своего соседа.

– Я не думала, – сказала Оса, – что ты сможешь жить с каким-то другим человеком. Я думала, что ты для этого слишком…

Она показала пальцами чуть-чуть.

– У нас говорили… – Оса высунула язык, провела рукой по голове, вытянув вверх указательный палец. – Коза и у черта на побегушках.

– А почему знаками? – спросила Мишка.

– Не знаю точно. – Оса вытащила из-под одинокого матраса, который, видимо, служил ей кроватью, ноутбук. – Пока ты маленькая, креститься нельзя. Только половину креста делать.

Она показала Мишке правую ладонь с вытянутыми указательным и большим пальцами.

– И дети видят, что взрослые крестятся, и придумывают свои знаки, – сказала она. Из-под того же матраса появился серебряный роутер. – На службе говорить нельзя. На уроках говорить нельзя. И бывают еще тихие дни, когда все дают обет молчания. Это как пост. Поэтому знаки.

– А почему ты считаешь, что я коза и у черта на побегушках? – спросила Мишка.

– Ну, как-то… – Оса дождалась, пока компьютер загрузится, открыла Лабиринт. – Не думала, что ты можешь с кем-то нормально взаимодействовать. Типа общая зубная щетка, общий вибратор, совместные завтраки.

– Зубные щетки у нас раздельные, – сказала Мишка. – Вибраторы тоже… В смысле, у Веры есть вибратор, но я им не пользуюсь.

– Я образно. – Оса поманила Мишку пальцем. – Иди сюда, давай я тебе про всех дилеров расскажу.

Уже когда он подходил к машине, телефон завибрировал новым сообщением. Посмотрев на экран, Богдан чуть не чертыхнулся. Отец написал, что нужно поехать в больницу и задушить свидетельницу.

Когда они были маленькие и жили все вместе, у них была такая игра – духота. Это когда кому-то зажимают лицо подушкой и ждут, когда у него грудь начнет рвать от нехватки воздуха. Богдан однажды так долго душил сестру, что та потеряла сознание, и потом Богдану пришлось сидеть в колодце. Сейчас он вспоминал об этом с ужасом – душить человека в мире было страшно.

– Ну что? – спросил брат. – Они там остались?

– Остались, – сказал Богдан. – Нам нужно обратно к больнице.

– Зачем? – Брат насупился. Они еще по дороге сюда обсуждали, прикажет отец убить свидетельницу или нет, и ему по лицу Богдана стало ясно, что отец все-таки приказал.

– Задушить бесноватую надо, – сказал Богдан. – Но мне страшно. Я никогда никого на смерть не душил.

Брат покачал головой.

– Я тоже, – сказал он. – Хочешь, я схожу?

Тут уже покачал головой Богдан.

– Отец сказал мне. – Богдан достал телефон, перечитал сообщение. – Только он не сказал как. Может, я ей могу просто Двоицы сыпануть в стакан? Растворю пять таблеток, волью в рот. Вряд ли ее откачают.

– Не знаю. – Брат поежился. – Ты как к ней вообще пройдешь?

– А так же. – Богдан указал на заднее сиденье, где лежали халат и маска. – Полицейскому скажу, что нужно проверить сахар в крови или что-то такое.

– Там еще полицейский? – Брат убрал одну руку с руля, перекрестился. – А если он зайдет с тобой?

– Так, если я ей растворю таблетки, – сказал Богдан, – что он заметит? Подумает, что я ей лекарство какое-то даю.

– Ты в лекарствах не разбираешься, – сказал брат.

– Как будто полицейский разбирается. – Богдан снова взял телефон. – Сейчас загуглю, какие бывают обезболивающие, выберу самое непонятное. Вот это и скажу.

Он походил по ссылкам, потом спросил:

– Ты про трамадол слышал?

– Нет. – Брат покрепче взялся за руль. – Это что?

– Психотропный опиоидный анальгетик, – прочитал Богдан. – Полицейский, я думаю, тоже не слышал. Это же не какой-то следователь, обычный охранник в погонах.

– Давай я с тобой схожу, – сказал брат.

– Помолись за меня, – сказал Богдан. – И мне нужно, чтобы ты сидел за рулем, чтобы, когда я выйду, мы сразу уехали.

– Хорошо. – Брат кивнул. – Хорошо. Какую молитву читать? За упокой?

– Сплюнь, – сказал Богдан.

Сима молилась долго, иногда вдруг замечая, что на несколько секунд провалилась в сон. Но молитва не замолкала даже во сне:

…За каждого из своих детей благодарю Тебя, Господи, мой спаситель и утешитель. За Варлаама, Царствие ему Небесное, раба Твоего, изошедшего в мир, чтобы обеспечить нашу Обитель, за Дмитрия, раба Твоего, изошедшего в мир, чтобы нашу Обитель защитить, за Адриана-отступника, раба Твоего, которого Ты и отец очистите колодцем и вернете ко мне, за Злату, рабу Твою глупую, слепую, которую вы с отцом на Путь наставите…

Потом она перечисляла внуков и внучек. Они все были еще довольно маленькие, и если из старших только Дмитрий шел по Пути не сворачивая, то про младших Сима всегда верила, что они все вырастут защитниками Обители, настоящими братьями и сестрами во Христе. Она дошла в своей молитве до Авксентия, но не запнулась:

…Прости, Господи, раба Твоего, сына моего, Авксентия, который по малости лет и неразумению свернул с Пути. Прими его в Царствие Вечное, за его короткую земную жизнь и чистую душу, молю Тебя…

Тут в дверь постучали, и Сима широко открыла глаза. Она совсем забылась и перестала прислушиваться к звукам в коридоре. Наверняка это пришел отец, рассказать о том, как прошло наказание девочки.

– Можно, – сказала Сима и сама удивилась тому, как высохли губы за время молитвы.

Дверь открылась, и в комнату заглянул один из мастеровых братьев.

– Баб, нам там совет нужен, – сказал он. – По пропорциям. Можно я схемку покажу?

Алексей сидел даже не на иголках, а на настоящих иглах. Его еще ни разу не ставили ни на одно задание в одиночестве. Вообще до этого расследования он думал, что начальство никогда его не заметит. Его к Сергею Георгиевичу приставили даже не для того, чтобы он следил за «московским» новичком, а чтобы этот самый новичок не забывал про начальство.

Сергей Георгиевич Алексею нравился, но он, конечно, не шел ни в какое сравнение со своей племянницей. Мириам Борисовна произвела на Алексея огромное впечатление. Сначала, когда за минуту разобралась в квартире, которую старшие коллеги до этого прочесывали несколько часов, а потом – когда придумала и организовала операцию с Дилером. Конечно, Алексей понимал, что операция прошла неудачно, но сам факт того, как легко Мириам Борисовна вышла на Дилера и разобралась с его каналом связи, был неоспорим. К тому же по детективке было видно, что она, в отличие от начальников Алексея, умеет признавать свои ошибки.

Каждые десять-пятнадцать секунд Алексей проверял адрес Мириам Борисовны – та и вправду поделилась своей геолокацией. Когда плывшая по карте точка замерла, он залез в гугл-карты и нашел нужное место. Мириам Борисовна приехала на территорию завода, заброшенного в начале двухтысячных и некоторое время служившего офисным центром, который в конце концов тоже оказался заброшен. Алексей уже решил, что если в течение получаса точка на карте не сдвинется, то он напишет Мириам Борисовне, а если она не ответит, сразу вызовет к заводу наряд.

Девушка, которую Мириам Борисовна называла Осой, ему совсем не понравилась. И не только потому, что, по словам детективки, Оса попыталась ее убить. Было в этой девушке что-то неприятное, как будто она все время сжимала в кармане пистолет и готовилась в любой момент выстрелить. Алексей посмотрел на закрытую дверь палаты, потом снова на телефон. Нервы начинали его подводить.

Богдан вошел в больницу, держа свернутый халат в руке, но на первой же лестнице развернул его и надел. Потом натянул маску. Охранник на этот раз на него даже не посмотрел.

Богдан прошел по больнице, заглянул через окошко двери в коридор перед палатой свидетельницы. Там сидел только давешний полицейский.

– Господи, спаси и сохрани душу раба Твоего, – пробормотал Богдан и с силой толкнул дверь. Пересек коридор, остановился возле полицейского, показал пакетик с таблетками.

– Доктор сказал, нужно дать пациентке трамадол. – Богдан нетерпеливо щелкнул пальцами. – Можно к ней?

Сначала собирался сам представиться доктором, но потом испугался, что полицейский уже видел лечащего врача девушки и может счесть появление другого доктора подозрительным.

Полицейский вскочил и даже потянулся отдать честь, но в последний момент опустил руку, указал на дверь.

– Проходите, пожалуйста, – сказал он. Богдан ему кивнул, прошел в палату.

Девушка не спала. Она лежала на койке и что-то читала в телефоне. Лицо у нее было немного осунувшееся, а глаза сонно моргали. Богдан боялся, что голос дрогнет, – так ему вдруг стало страшно. Пальцы захрустели пакетиком, и он поскорее опустил руку, сжал ее в кулак. Нужно было прочитать молитву, но при свидетельнице делать этого было нельзя. Вряд ли она бы спокойно отреагировала на врача, читающего молитву. Богдан прикусил губу, в душе поблагодарил Бога за маску.

– Здравствуйте, – сказал Богдан. – Доктор попросил дать вам трамадол, для восстановления.

– Негусто, – сказала Мишка, когда Оса закончила описывать своих питерских братьев.

– Чем богаты, – сказала Оса. – Обитель не такая уж большая, а братьев и сестер нужного возраста мало.

– Понятно. – Мишка потянулась. – Что ж, сейчас позвоню господам федералам и будем договариваться с ними о задержании. А…

Она не договорила, потому что в глубине лофта вдруг раздался мелодичный звон, и лицо у Осы стало каменным. Мишка медленно поднялась с пола, кивнула Осе, которая приложила к губам указательный палец. Раздался щелчок, и лампа погасла.

Среди перегородок прозвучали тяжелые шаги. Оса вытащила из кармана алюминиевую банку, отступила к стене. Мишке указала на кухонный стол. Та поняла – пересекла комнату, опустилась на корточки. Теперь за двумя поваленными столами ее было не видно.

Человек с татуировкой на шее не обратил на звон никакого внимания. В зал он попал, забравшись по стене от реки, и теперь оставлял на полу мокрые следы. Обходя очередную стену, закашлялся, сглотнул кровь. Снял с подвеса топор, взял в левую руку, которая сегодня болела меньше правой. Он точно знал, куда идти: в глубине зала, где-то за этими стенами, он успел разглядеть небольшой отсвет. Там прятались гнилые колосья, которые пора было срубить и выбросить.

Мишка огляделась. Перегородки были не слишком высокие, но она все равно была не уверена, что сможет через них перелезть. Разве что, если забраться на стол, можно было попробовать запрыгнуть на одну из них. К тому же было непонятно, насколько они крепкие. Возможно, их было достаточно толкнуть.

Оса выглядела очень мрачно. Мишка помнила, что никаких колокольчиков в коридоре, ведущем на лестницу, не было, а значит, неизвестный ночной посетитель забрался в лофт каким-то другим способом. Напрашивались высокие окна слева, под которыми текла река. Когда они входили в лофт, Мишка видела, что в одном из окон нет стекла.

Шаги приближались. Оса занесла руку с банкой, тихо что-то пробормотала. Мишка последовала ее примеру. Во-первых, вооружилась – стянула со стола длинный напильник, а во-вторых, произнесла быструю молитву:

Господи, давай я выйду отсюда живой.

И только тут вспомнила, что поделилась своей локацией с Алексеем. Опустила напильник, достала телефон.

Алексей так и не сел на стул. Телефон теребил в руках. Чтобы чем-то себя занять, загуглил трамадол. Это оказалось обычное инъекционное обезболивающее. Было непонятно, почему доктор вдруг решил, не навещая пациентку, выписать ей еще лекарств, но это Алексея не взволновало. Взволновало другое. Медбрат вошел в коридор с лестницы, ведущей на парковку. Алексей видел, как туда спускались медсестры, чтобы перекурить. За весь день все сотрудники, появлявшиеся с лестницы, до этого обязательно проходили в ту сторону из главного коридора. Новые лица всегда появлялись справа, слева – только уже виденные. Откуда там мог взяться этот медбрат? Алексей нервно потер переносицу. Он чувствовал, что накручивает себя. Если бы Мириам Борисовна думала, что девушка в палате находится в опасности, она бы оставила кого-нибудь другого ее охранять. Но все-таки он подошел к двери палаты, приоткрыл ее.

В первое мгновение ему показалось, что все в порядке. Девушка улыбалась чему-то в телефоне, а медбрат стоял к двери спиной и размешивал в стакане таблетки. А потом медбрат обернулся, услышав скрип двери, и дернулся так, что пластиковый стакан полетел на пол. Мутная вода расплескалась, но Алексей на воду не смотрел. Он встретился взглядом с медбратом и сразу потянулся за пистолетом. В ту первую секунду, только обернувшись, медбрат посмотрел на Алексея с таким ужасом, что молодой полицейский сразу понял, что все его опасения были оправданны.

– Руки за голову! – закричал Алексей. – На пол, лицом к стене!

В его кармане завибрировал телефон.

Шаги прозвучали совсем рядом, а потом в проходе между столами появилась высокая черная фигура. Оса уже закрыла ноутбук, а Мишка убрала телефон, поэтому разглядеть что-либо в темноте было трудно.

Фигура толкнула один из столов, и Мишка покрепче сжала в руке напильник. В этот момент у стены снова вспыхнула лампа, и Мишка увидела, как Оса бросает свою бомбу. Наверное, она хотела ослепить человека в черном. Банка должна была попасть ему в лоб, но он резко вскинул правую руку и схватил ее, швырнул об пол. Только от этого удара бомба взорвалась, ослепив Мишку. Взрыв был не очень сильный, и Мишка рванулась назад, к дальней от поваленных столов перегородке, толкнула ее плечом. Перегородка легко поддалась, и Мишка покатилась по полу.

Когда она поднялась, то увидела, что единственный источник света погас. Видимо, от взрыва лопнула лампочка. Черная фигура покачнулась, двинулась вперед, к углу, в котором должна была прятаться Оса. Мишка увидела, как человек в черном поднимает вверх топор, опускает его. В ушах до сих пор звенело, но даже сквозь звон Мишка услышала крик Осы и кинулась обратно. Она так и не выпустила из руки напильник и теперь с силой вонзила его человеку в черном в бок. Тот развернулся к ней, ударил ее по лицу локтем. Мишка снова удержала в руках напильник, но на этот раз ударилась не о легкую стенку, а о перевернутый стол. Человек в черном пошел на нее, занося топор.

Мишка перевернулась, больно ткнула себя в живот напильником и, не распрямляясь, кинулась вперед между перегородок. Где-то там, в конце лофта, была растяжка с бомбой.

Человек в черном тоже побежал.

Человек с татуировкой на шее чувствовал текущую по ребрам кровь. Глаза еще не оправились от взрыва – и зал перед ним плыл, а стенки все время казались плоским забором, в котором невозможно было найти проход. Он бежал на звук, только один раз остановившись, когда левую ногу вдруг пронзила острая боль. Он неверно наступил на вывернутый мизинец.

Мишка добежала почти до конца лофта, но было понятно, что пересечь весь коридор она не успеет. Человек в черном был слишком близко. Мишка свернула в сторону, спряталась за одну из перегородок и замерла. Человек в черном тоже остановился. Как Мишка и думала, он следил за ней по звуку. Несколько секунд в лофте стояла мертвая тишина.

Мишке очень хотелось достать телефон и проверить, получил ли Алексей ее сообщение. Она вспомнила, как ее московский друг Арт жаловался, что, отправив сообщение, не может ни о чем думать, пока не увидит значок «прочитано». Мишка даже переложила напильник в правую руку, потянулась к карману, и тут человек в черном снова пошел. Несколько шагов – и тишина.

Он стоял совсем рядом, за перегородкой, и Мишке, у которой наконец перестало звенеть в голове, стало слышно его дыхание. Человек в черном дышал странно, рвано, словно воздух продувал через мокрый чулок в его легких. Мишка снова взяла напильник в левую руку, замахнулась. Нужно было всего лишь, чтобы человек в черном отошел подальше. Тогда она успела бы добежать до растяжки.

Человек с татуировкой на шее внимательно разглядывал темный зал. В голове немного прояснялось, а боль в ноге отступила. Теперь ныл только бок, в который воткнулся один из гнилых колосков. В груди очень громко билось сердце. Оно мешало прислушиваться к залу. Человек втянул носом воздух и расслабился, позволил боли собраться в груди. Обычно на такую молитву уходило больше времени, и поэтому совсем растворить боль не вышло, но она сжалась настолько, что взгляд сделался очень ясным. Зал разделился на пчелиные соты, стенки стали объемными. Человек повернулся к черному дверному проему, и тут сзади и сбоку раздался металлический звон.

Мишка с трудом сдержалась, чтобы не побежать в тот же момент, когда человек за стенкой сорвался с места. Нужно было дать ему пройти хотя бы половину расстояния до перегородки, в которую Мишка кинула напильник.

Мишка развернулась и выпрямилась. Затылок человека в черном был виден между перегородками. Тогда она тихо прошла до выхода из лофта и только тут громко хлопнула в ладоши. Она не знала, жива ли Оса, но оставлять с ней человека в черном было нельзя.

Человек побежал к ней, откинув в сторону одну из перегородок. Мишка рванула по коридору, со всех сил отталкиваясь от пола и думая только о том, чтобы правильно поставить ногу перед растяжкой.

Человек с татуировкой на шее наконец увидел убегающую девочку. Она летела по коридору, но ноги у нее были короткие. По этим-то ногам и нужно было ее срубить. Человек пересек уже половину коридора, когда девочка прыгнула и оказалась на лестнице. Она не рассчитала свой прыжок, врезалась в перила и на секунду замерла. Тогда человек с татуировкой на шее размахнулся и кинул свой топор, целясь в девочкину левую ногу. В последний момент его руку свело – рану в боку словно пронзило ножом, и боль мгновенно прорезалась вверх до плеча. Топор полетел криво, ударился о стену. Девочка успела вскочить и прыгнуть вниз через ступеньки. Человек бросился следом, и тут его топор перерубил леску, протянутую у выхода на лестницу.

В спину Мишке ударила взрывная волна, и она успела подумать только о том, что Москва и Санкт-Петербург слишком похожи друг на друга. Оставалось надеяться, что взрыв убил человека в черном.

Но взрыв его не убил. Человек с татуировкой на шее поднялся, протер залитое кровью лицо и оперся о стену. Впервые в жизни он почувствовал, что его тело больше ему не принадлежит. Что-то будто лопалось в груди, а кровь текла не только из раны в боку, но и из пореза на щеке, из разбитого локтя, из ободранного бедра. Вспышка в конце коридора его не ослепила, а будто зажгла все вокруг ярким и необычным светом. Стены у коридора оказались бежевые, в желтых и черных разводах. Дверной проем остался на месте, но косяк сломался, и теперь его кусок свисал, словно ветка какого-то необычного, квадратного в срезе дерева. Человек с татуировкой на шее хотел пойти к этой ветке, но тут снаружи за лестницей раздался крик полицейской сирены.

Тогда человек развернулся и пошел обратно в глубь зала. Там были открытое окно и спасительная вода. Он пересек зал, с трудом подтягивая неслушающуюся левую ногу, перевалился через подоконник и полетел вниз. В последний момент ему удалось вытянуться и войти в воду почти без всплеска.

Вода была ледяная и очень вкусная. Боль в боку тут же свернулась, превратилась в маленькое пульсирующее колечко. Человек с татуировкой на шее попробовал перевернуться и выплыть к поверхности, но ноги вдруг оказались бесполезными кусками мяса, которые тянули вниз, на дно. Свело левую руку, и от нее странная новая боль протянулась в плечо, обхватила сердце. Человек с татуировкой на шее сглотнул, и легкие сразу наполнились водой. Правая рука дернулась, коснулась поверхности воды, но не пробила ее. Человек с татуировкой на шее попробовал изогнуться, но голова оказалась слишком тяжелой и тоже стала тонуть. Следом за головой потянулось все тело.

За окнами орала сирена. Соня попыталась подняться и чуть не захлебнулась. Рот был полон крови. Подняла руку, положила себе на грудь и почувствовала теплую жижу. Что-то в груди хлюпало и текло. Тогда снова закрыла глаза, попробовала заснуть.

– Софья! – позвала совсем рядом детективка. Соня снова открыла глаза и увидела маленькую Мишку. Та устало опустилась рядом, убрала Сонину руку. С улицы раздался усиленный мегафоном голос. – Это полиция! Сдавайтесь! Вы окружены!

– Лежи ровно. – Детективка включила фонарик в телефоне, посветила Соне на грудь и вдруг заплакала. Соня хотела хлопнуть ее по плечу, но рука так и осталась лежать на полу.

– Чего ты? – спросила Соня, сглотнув кровь.

– Сейчас здесь будет полиция, – сказала детективка. – И скорая. Я попросила Алексея вызвать скорую. На всякий случай.

Соня рассмеялась, закашлялась. Держать глаза открытыми было тяжело.

– Будь с Богом, – сказала Соня, – маленькая Мишка.

– Не засыпай. – Детективка замахнулась, ударила Соню по щеке. Соня ничего не почувствовала – только голова качнулась в сторону.

– Еву найди. – Соня попробовала облизнуть губы. – Забери ее, ну?

Она закрыла глаза и умерла.

– Ну нет. – Мишка еще раз ударила Осу. – Давай, просыпайся.

Где-то вдалеке застучали шаги.

– Сюда! – позвала Мишка. – Человек ранен! Сюда!

Она кричала очень громко, так, что перестала слышать сирену. В голове возникли слова молитвы:

Господи, сестра Твоя расторгла узы смерти и взошла на небеса. Удостой усопшую сестру Твою победы над смертью, чтобы она в покое обрела вечную жизнь.

Глава двенадцатая

Дверь распахнулась, Сима вздрогнула. Боль пронзила лицо, и пришлось зажмуриться.

– Знаешь, – отец закрыл за собой дверь, опустился на пол рядом с кроватью, – я ведь в детей твоих верил и в них Веру свою вложил.

Сима все еще не открывала глаз и жалела только о том, что не может заткнуть уши. Отец ткнул ее в бок, потом, когда она не сдвинулась, хлопнул по щеке, по челюсти. Только тогда Сима посмотрела ему на руки. Там светился белый прямоугольник мобильного телефона. Какая-то картинка и заголовок. Буквы расплылись, а вот картинку Сима разглядела – краснокирпичное большое здание, какой-то завод.

– Что-то случилось с Дмитрием? – спросила она. Отец ругался на нее только тогда, когда кто-то из ее детей оступался. А из детей неоступившийся оставался только один.

– Дмитрий вознесся на небеса, – сказал отец. – И теперь пребывает среди святых в Царствии Господа.

Симино сердце вздрогнуло, остановилось. Она попробовала вдохнуть, не смогла, стала дергать челюстью, пытаясь хотя бы ртом схватиться за кислород.

– С ним ушла и отступница Софья, – сказал отец.

Сима наконец почувствовала, как легкие снова наполняются воздухом, услышала биение сердца. Это означало, что хотя бы и ради оступившихся двоих своих детей ей полагалось жить дальше.

– Я тебя от детей отстраняю, – сказал отец. – От учебы и от работы. Ты уже стара. И чему ты можешь их научить? Смотри, где твои дети?! – Он обернулся, посмотрел ей прямо в глаза. – Варлаам и Дмитрий гниют в земле, Злата ослепла, а Адриан твой любимый превратился в скота. – Отец сжал Симино плечо. – В кого они? В кого отступники? Чему ты их учила?

«Мы же вместе учили», – хотела сказать Сима, но она знала, что малый семейный мир всегда лежал на ее плечах. Отец вел обительскую жизнь. У него было множество детей. У нее – всего четверо.

– Завтра казню Адриана, – сказал отец. – Раньше верил, что он из колодца очищенным выйдет. Теперь не верю. Бог твоих детей проклял, Серафима. И Злату бы убить надо, да только она, может, с ребенком. С ней подожду, а если не народит, то тоже казню.

– Благодарю тебя, отец, за миелосердие. – Сима хотела перекреститься, хотя бы поднять руку ко лбу, но отец все еще сжимал ее плечо и не давал пошевелиться. – Благодарю Бога нашего, Иисуса Христа, за миелосердие. Спасибо тебе, Господи, и прости рабе Твоей прегрешения сыновей и дочери ее.

– Аминь, – сказал отец. Сима видела, что и его лицо неспокойно. Все же Дмитрий был и его сыном, и сыном любимым и самым ценным. Сорок лет ходил по земле Дмитрий и ни разу отца не ослушался и не оступился. Сима знала, что и умер он не от того, что оступился, – просто тело его износилось и выпустило в небо бессмертную его душу.

Они еще долго молчали. Отец смотрел на горящую свечу, Сима – на отца.

– Спать пойду, – сказал отец. – И тебе бы спать.

– Я не ела сегодня. – Сима облизнула верхнюю губу. – Пришли ко мне маленькую Еву, она мне принесет с кухни что осталось.

– Пришлю. – Отец поднялся и вышел.

Вера открыла холодильник и вздохнула. На верхней полке лежали овощи: два кабачка, фиолетовая луковица и пластиковая коробочка с ростками сои. Среднюю полку соседка заставила упаковками миндального молока, видимо рассчитывая, что в Питере они с Верой проведут еще три-четыре месяца. На нижней полке одиноко перекатывалась банка соленых огурцов.

– Мишка! – Вера потыкала кабачки пальцами. Они были совсем неспелые.

– Чего? – Соседка, которая еще секунду назад стучала по клавиатуре ноутбука, возникла в дверях кухни.

– Хлеб есть? – спросила Вера.

– Хлеб есть. – Мишка открыла ящик над плитой. – Я сначала купила какой-то, но он оказался с молоком, и я тогда купила другой.

Она достала с полки запечатанный батон, положила на плиту.

– Тебе нарезать? – спросила она. – Можно на него огурцы положить. И сою. Или кабачки.

Вера вздохнула, повернулась так, чтобы не задеть дверцу холодильника левой рукой.

– Давай сюда, – сказала она. Мишка открыла батон, смяла в руке пластиковую упаковку, а батон отдала Вере.

– Ты его так есть будешь? – спросила она, стараясь не смотреть на Верину повязку. Вместо этого перевела взгляд на собственное запястье, на которое вернулся крестик. Потрогала его, повертела.

– Чего молчишь? – спросила Мишка. Вера подошла к ней поближе, взяла за левое запястье здоровой рукой.

– Что там в сканах? – спросила она. Соседка весь день разгребала статьи, присланные подругой из Петрозаводска.

– Много чего. – Мишка все еще не поднимала взгляда. Ее щеки двигались, как будто она жевала жвачку.

– Ну чего ты? – Вера отпустила Мишкино запястье, прикоснулась к ее щеке, провела пальцем по пластырю. У детективки таких пластырей было семь. Два на щеке, три на левой руке, которую она ободрала, когда прыгнула на лестнице, и еще два на шее. Туда попали щепки от дверного косяка.

– Мне надо ехать в Петрозаводск, – сказала Мишка. Вера кивнула. – И я не хочу брать тебя с собой. – Вера нахмурилась. – Потому что это может быть опасно, и я не хочу, чтобы тебе еще хоть раз было опасно.

Вера погладила Мишку по пластырю, опустила руку.

– Я бы с тобой и не поехала, – сказала она. – Мне руку надо лечить. – Вера кивнула на ремни, стягивавшие ее левое плечо.

– Я и оставлять тебя не хочу. – Мишкино лицо стало совсем суровым, как будто она собиралась выносить приговор в суде. – Я не хочу, чтобы ты тут была одна. Или в Москве.

– Я не буду одна. – Вера улыбнулась. – Побуду здесь неделю. Встречусь с родителями, потусуюсь с друзьями.

– Дядя Сережа сказал, что будет за тобой приглядывать, если ты останешься, – сказала Мишка. – И Алексей Борисович тоже. Если хочешь.

– Хочу. – Верина улыбка стала еще шире. – Иди сюда.

Она осторожно обняла соседку, погладила ее по спине.

– С Богом, – сказала Вера. – Только давай с таким, который и дурам тоже помогает.

Эпилог

Ева никогда раньше Бабе ходить не помогала и удивилась тому, какая Баба оказалась легкая. Баба положила руку на плечо, но почти на Еву не опиралась, шла сама.

– К колодцу, – сказала она, и Ева послушно вывела ее коридором на улицу. Вчерашний мороз только окреп, и в ночном воздухе теперь кружились снежинки. Ева была уже не босяком – вечером еще детям разрешили надеть носки и лапти.

У колодца сидела Злата. Лицо у нее все еще было замотано, но она больше не выла, а просто раскачивалась из стороны в сторону, иногда царапала землю, подносила грязную руку ко рту, осторожно облизывала.

– К колодцу подведи. – Баба сжала Евино плечо сильнее. Пальцы у Бабы оказались холодные, холоднее ночного воздуха и снега.

У колодца Баба оперлась о каменную кладку, чуть оттолкнула от себя Еву.

– Иди в молельню, – сказала она. – Там у двери внутри ключ висит. Принеси.

Ева замотала головой. Детям в молельню заходить не полагалось. Еве достаточно было вспомнить, как отец прижал ее к скамье в погребе, и она сразу почувствовала, что ноги ее не послушаются и никуда не пойдут. Все тело до сих пор было в синяках от ударов ружьем, а на руке чесалась царапина: пытаясь выбраться из погреба, Ева ободрала руку о дверные доски.

– Иди, Ева, – сказала Баба. – Иначе у тебя ноги сгниют и глаза, как у Златы, вытекут. С Богом.

Подняла руку, с трудом перекрестилась. Ева не шелохнулась.

– Кто здесь? – раздалось из колодца. – Кто пришел?

– Иди. – Баба махнула на Еву. – Быстро иди, иначе скормлю колодцу.

Только тут Ева сдвинулась с места. Пошла к молельне маленькими шажками, спрятав от Бабы перед собой руку, которой сложила половину креста, прижала к груди. Точно знала, что если тут ее отец застанет, то погребом она не отделается.

Но отца не было. Ева стала бормотать молитву:

Господи, услышь меня, Отче, Тебя раба Твоя Ева просит, спаси и сохрани, убереги меня, Господи…

Наконец справилась со ступеньками, взялась за кольцо на двери, потянула. Дверь с трудом поддалась, и Ева протиснулась в щель. Комната в молельне была одна – большая, заставленная скамьями. На стенах висели странные иконы – все исписанные и изрисованные, как будто от руки. На одной из икон Ева увидела знак колодца, который у старших горел на шее. Поскорее от всего этого отвернулась, стала искать ключ. Ключ оказался высоко, не достать. Хотела уйти, но вспомнила, какое лицо было у Бабы, и побоялась. Вместо этого, все еще бормоча молитву, взяла маленькую скамеечку, которая стояла в углу, подтащила к двери. Встала на нее, сняла с крючка ключ.

Сима не могла заглянуть в колодец, боялась, что упадет в него. И так уже все силы шли на то, чтобы не опуститься на землю рядом с дочерью. И говорить громко она уже не могла – так, чтобы сын разобрал. Поэтому обращалась только к дочери.

– Злата, дочь моя, в разум вернись. – Сима очень хотела к ней наклониться. – Слушай меня. Богу угодно, чтобы брат твой Адриан Обитель возглавил. Отец стар, и ему пора в Царствие Небесное вознестись. Но один мужчина на земле Богу не угоден. Адама Бог одного недолго держал – подарил ему красавицу жену. И брату твоему без близкой подруги трудно будет. Он сила, а ты будешь разум. Разуму глаза не нужны, ему душа нужна и воля, а воля у всех моих детей есть.

Злата Симу не слышала и только качалась из стороны в сторону. Кожа у нее была вся синяя, и снег на ней еле таял. Тут дверь молельни снова открылась, и на крыльце появилась Ева.

Она быстро сбежала по ступенькам, подошла к колодцу, протянула Бабе ключ.

– Сама, – сказала Баба. – Отомкни у сестры кольцо на шее.

Ева осторожно приблизилась к Злате, потянулась ключом к замку. Злата дернулась, запрокинула голову и вдруг захрипела, пытаясь выдавить из замерзшей, совсем оплывшей от синяков груди крик.

– А ну! – повысила голос Баба. – Молчи, глупая.

Ее челюсть дернулась, на морозе говорить было совсем трудно, слюни замерзали на зубах.

– Матушка? – раздалось из колодца. – Ты ли это, матушка? А это здесь сын твой сидит. Адриан. Раб Божий.

Ева помотала головой, посмотрела на Бабу и сразу снова потянулась к замку́. Глаза у Бабы горели.

Злата уже перестала хрипеть, повесила голову на грудь. Еве наконец удалось попасть ключом в замок. Чтобы провернуть его, пришлось положить одну руку на кольцо. Пальцы коснулись ледяной сестринской кожи. Ева отдернула руку, кольцо звякнуло, упало с шеи. Стала видна красная полоса там, где за кольцо дергали, когда водили сестру на кухню. Сама Злата будто ничего не заметила. Так и осталась сидеть.

– Теперь цепь возьми, – сказала Баба. – И в колодец кидай.

Ева с трудом подняла тяжелое кольцо, потянула к колодцу.

– Что делаете? – спросил колодец. – Кто там цепью звенит?

– Ответь ему. – Баба дернула лицом. – Ответь.

– Ева, – сказала Ева.

– И что ты, Ева, делаешь? – спросил колодец.

– Цепь тяну, – сказала Ева. – Баба мне сказала ее в колодец кинуть.

– Молодец, Ева. – Колодец засмеялся. – Давай ее сюда, бросай цепь.

Ева затащила кольцо на край каменной кладки, столкнула внутрь. Цепь только чуть-чуть внутрь пролезла.

– Всю пихай, – сказала Баба. Ева стала пихать цепь. Та звенела о камни, тянулась с трудом. А потом вдруг снизу ее что-то схватило, вырвало из Евиных рук. Ева вскрикнула – от мороза кольца цепи ободрали ладони.

– Не кричи, – сказал колодец. – Не бойся.

Сима все-таки подняла руку, совершила на молельню крестное знаменье. Все же спасла двоих своих детей и еще, дай бог, других спасет. Отец про нее, про детей ее, неправду сказал, ошибся. А если раз ошибся, то и дальше мог ошибаться, а Богу отступники не нужны. Богу рабы нужны. Сима опустила руку, почувствовала вдруг мороз и холодные камни. Недолго уже осталось.

Человек в колодце тянул на себя цепь и впервые за долгие недели говорил с Богом. Не в молитве, а так, по-свойски:

Спасибо, Господи, спас раба Твоего. Ты правил, теперь я поправлю. Всех загрызу, разорву.

Наконец цепь двигаться перестала. Была она длинная, человек это хорошо знал, потому что сам помогал ее ковать, когда еще с отцом вместе что-то делал. А это давно было. Взялся за первое ледяное звено, потянул. Цепь держала. Тогда полез вверх, быстро, упираясь ногами в стену. Все ближе и ближе становилось звездное небо, обрезанное досками крышки. Их человек одним кулаком отбросил, выбрался. Увидел матушку и сестру, почти мертвую, с повязкой на морде. И девочку тоже. Еву.

Матушка хотела что-то сказать, челюстью двинула, но человек из колодца слушать ее не стал, схватил за горло, тряхнул так, что у нее голова запрокинулась. Матушка была совсем легкая. Человек взял ее, кинул головой о камни колодца. Потом подошел к сестре, нагнулся, снял с нее повязку. Увидел развороченное лицо и тоже говорить с ней не стал, свернул тонкую, красную от синяков шею. На девочку посмотрел.

– Что дрожишь? – Протянул девочке ладонь. – Я человек хороший, не смотри, что голый. Раб Божий Адриан. А ты Ева, да?

Девочка кивнула.

– Спасибо тебе, Ева, – сказал Адриан. – Вытащила с колодца. Век буду помнить. Слушай, беги сейчас в комнату матушкину. Заберись там под кровать и не вылезай, пока не позову. Поняла?

Девочка кивнула, потом помотала головой. На глазах у нее выступили слезы.

– К Бабе в комнату иди, – сказал Адриан. – Я тебя потом позову. Вот крест.

Перекрестился, потом оцарапал себе грудь.

– Видишь, – сказал. – Я человек хороший.

Подтолкнул девочку, и та послушалась, побежала за молельню к ходу. А Адриан пошел с другой стороны. Сначала надо было навестить отца.

Дверь вышиб ногой, ворвался в комнату. Там было нехорошо. Жарко и светло. На столе горели три свечи. На кровати сидел отец, а за спиной у него толстая сестра. Она вскочила, закричала. Адриан бросился к отцу, хотел ему голову проломить, но отец увернулся, толкнулся от кровати, повалился на пол. Адриана он ударил в колено, тот зарычал, ткнулся носом в кровать. Одним ухом слышал, что отец бросился не к двери, а к сундуку в углу.

– Сучий сын. – Адриан обернулся. Отец вжался в угол комнаты, в руках зажал ружье, начал поднимать.

– А ну! – Адриан потянулся к ружью, ударил дуло ладонью. Отец зарычал, отталкивая его. Раздался выстрел, и от боли в ноге Адриан на мгновение потерял разум. Рванулся вперед, схватил отца за голову и стал бить о стену. Сзади верещала сестра, но Адриану было не до нее. Ему было не до боли и не до криков. В его руках уходил из жизни его главный враг.

Адриан увидел, как ослеп взгляд отца, как обвисло тело, и отступил, позволил телу сползти на пол. Оглянулся на сестру – та все кричала, но Адриан теперь видел, что лицо у нее такое же мертвое, как и у отца. Он стиснул зубы и, опершись плечом о стену, вырвал из пальцев трупа разряженное ружье.

Книга третья

Обитель

Пролог

Высокопреосвященнейший владыка, митрополит Петрозаводский и Карельский, глава Карельской митрополии Иосиф опустил на стол тяжелую книгу, открыл на длинной алой закладке. Провел пальцем по ровным красивым строчкам, нашел нужную, пробормотал под нос: Хэ-Вэ-Девять-Девять-А-Эс-Четыре-Два-Восемь-Бэ-Пять-Три-Гэ-А-маленькая-Вэ-маленькая-Один.

Левую руку, тучную, вздутую, переложил на клавиатуру настольного компьютера, снова пробормотал пароль, стал набирать указательным пальцем. Клик-клик-клик. Экран компьютера высветил окошко беседы с братом. Там было пусто – брат не писал уже третий день.

Митрополит тяжело вздохнул, сдвинул руку с клавиатуры, потом медленно, правой рукой упираясь в стол, поднялся. Снова опустил взгляд на раскрытую книгу, нашел строчку из одних цифр, забормотал: Два-Два-Два-Ноль-Три-Два-Ноль-Семь-Три-Пять-Три-Один.

Книгу до сейфа донести было нельзя, поэтому закрыл глаза, пошевелил губами, повторяя цифры. Обошел, опираясь, стол, покрутил ручку сейфа. Сейф со щелчком открылся, и митрополит сунул туда руку, пошарил по стопкам запечатанных бумажных прямоугольников, нашел открытый, вытащил на свет. В прямоугольнике были оранжевые пятитысячные купюры – митрополит достал две, свернул, бросил прямоугольник обратно, дверцу сейфа закрыл, провернул ручку.

Вернулся к столу, купюры положил на книгу, сам сел к компьютеру. Правой рукой открыл книгу, потом подтащил к краю стола телефон, включил экран. Набрал код: Два-Два-Пять-Три. Открыл контакты, нашел полицейское управление, нажал звонок и сразу громкую связь.

– Владыка Иосиф? – спросил с того конца бархатный голос. Даниил Андреевич, заместитель министра внутренних дел и начальник полиции МВД по Республике Карелия, всегда обращался к митрополиту так.

– Пришли ко мне Казаченко. – У митрополита голос был низкий и хриплый. – В полном обмундировании.

– Скоро будет. – Даниил Андреевич обратился к кому-то в сторону, и голос его зазвучал жестко: – Ксюш, Казаченко к митрополиту, пускай скинет все на младшего.

Митрополит сбросил звонок, выключил экран телефона. Снова посмотрел на монитор, на чат с братом. Брат молчал. Молчал уже третий день, что было ему несвойственно. Он самым первым из всей семьи освоил общение в интернете, когда искал единомышленниц, и почти всегда писал первым. Митрополит взял из подставки белый бумажный квадратик, перелистнул страницы книги, скопировал в листок две строчки цифр. Потом взял еще один такой же маленький листок, написал на нем пару слов. Сложил пополам, сунул к двум оранжевым купюрам, а листок с цифрами складывать не стал, кинул к деньгам так.

Потом митрополит прикрыл глаза, толкнул левую руку в сторону, к стопке документов, ждавшей у края стола. Открыл глаза, стянул со стопки верхний лист, дал ему проскользить до клавиатуры. Позволил буквам с листа отложиться в памяти: «…решение о государственной регистрации некоммерческой организации…» – толкнул его дальше, перехватил правой рукой, в которую уже взял красный карандаш. Обвел на листе название фонда, регистрационный номер, переложил лист на закрытую книгу. Стянул левой рукой еще один лист, снова толкнул к клавиатуре. Здесь читал чуть дольше, но ничего подчеркивать не стал, смял, кинул в урну под столом. Потянулся за следующим.

Когда в дверь кабинета наконец постучались, слева от компьютера было пусто. Все листы из увесистой стопки перекочевали через клавиатуру к книге или урне. Митрополит повернул к двери свое широкое лицо.

– Войди, – сказал он.

Дверь открылась, и на пороге возник молодой мужчина со скучным лицом. На нем была обыкновенная полицейская форма без опознавательных знаков.

– Владыка. – Мужчина качнул головой, прикрыл за собой дверь.

– Бери. – Митрополит указал на купюры, на листки, сложенный и обычный. – Езжай по адресу, найди там хозяина. Если спросят, скажешь, что от владыки Иосифа. Записку отдай.

Сложенный пополам листок полицейский сразу спрятал в карман, на листок с цифрами посмотрел, удивленно приподнял брови, но ничего не сказал. Попятился, вышел из кабинета.

На улице Казаченко снова посмотрел на бумажку с адресом и тут уже позволил себе присвистнуть. На бумажке не было ни улицы, ни дома. Вместо этого там значились два ряда цифр: координаты. Казаченко достал телефон, набрал цифры в картах. Карты показали, что нужно будет ехать из города не меньше часа. Он вздохнул, убрал бумажку в карман и пошел к машине.

По дороге сначала слушал радио, но вскоре антенна перестала ловить – переключился на диск. Специально для вот таких дальних поездок у Казаченко была коллекция Кристины Агилеры. Он включил песню Dirrty и стал напевать себе под нос. Мимо проносился бесконечный лес, белый после выходных – еще в субботу вдруг пошел снег, и осень, как всегда, неожиданно закончилась.

Под колесами сначала был асфальт, потом мерзлая земля. Казаченко поглядывал в карту в телефоне, подпевал музыке. По делам Владыки он ездил часто, но обычно это были короткие поездки по городу – и иногда в область, в Кондопогу, в Пряжу. Пару раз, на поезде, посылали в Костомукшу. Владыка обычно давал с собой конверт или картонную коробку и всегда накидывал сверху пару оранжевых купюр. Деньги эти Казаченко были не особенно нужны – он и в управлении зарабатывал неплохо, – но он знал, что в подарках Владыки важна не сумма, а доверие. Когда митрополит звонил Даниилу Андреевичу, всегда просил прислать Казаченко.

Наконец дорога кончилась, а до нужных координат оставался еще добрый километр. Казаченко пригляделся – здесь была какая-то тропа, но ее всю замело снегом, и рисковать машиной не хотелось. Вылез, достал из багажника теплую куртку, перчатки. Поправил пистолет в кобуре, пошел через снег.

Дома впереди возникли неожиданно. Вроде только что вокруг был сплошной лес, и вот оказалось, что Казаченко стоит на краю небольшой деревни. Тут все тоже было занесено снегом, только посередине домов, вокруг колодца, земля была вытоптана, и в грязи были видны бурые пятна ржавчины.

– Есть тут кто? – позвал Казаченко. Домá молчали. Он вышел на середину, у колодца постучал носком ботинка по сброшенной деревянной крышке, стряхнул снег. Заглянул в колодец и замер. Колодец почти весь был засыпан снегом, но у самого каменного края из-под белого покрывала торчала окровавленная рука, изогнутая, ледяная на вид. Казаченко потянулся, ткнул рукой снег, стер – и увидел мертвое лицо с остекленевшими широко открытыми глазами. Сразу за лицом было еще одно, такое же, только женское. Казаченко принялся откидывать снег в стороны, обнажая трупы.

У него за спиной беззвучно открылась дверь дома, и оттуда вышел высокий бородатый мужчина в белой рубашке. Мужчина сильно хромал – его левая нога была перевязана и закреплена на деревяшке. Для опоры мужчина использовал потертое ружье с расколотым дулом.

Казаченко пробовал вытащить один из трупов из колодца, когда мужчина наконец добрался до него, оперся на здоровую ногу, поднял ружье, размахнулся и ударил полицейского по затылку. Тот ударился лбом об камни колодца. Мужчина ударил его еще раз, потом обернулся к дому.

– Мелкая, дуй сюда! – крикнул он. С простреленной ногой нагибаться ему было трудно. Из дома появилась маленькая девочка в такой же белой рубашке. Она быстро пробежала по снегу, послушно встала рядом.

– Переверни, обыщи, – сказал мужчина. – И давай в дом, а то замерзнешь.

Девочка попробовала приподнять труп, но сил ей не хватило. Тогда мужчина отодвинул ее дулом ружья, оперся о ее плечо, ружьем толкнул тело полицейского. Тот сполз на землю.

– Давай быстро. – Мужчина хлопнул девочку по плечу так, что та чуть не покатилась по земле. Быстро опустилась на четвереньки, стала шарить по карманам мертвеца. Отдала мужчине пистолет, потом кошелек, два набора ключей, сложенную пополам бумажку.

Бумажку мужчина сразу развернул. Там была всего одна строчка:

«Что с доставкой? Иосиф».

Плюнул, скомкал, кинул в колодец к трупам.

Глава первая

На утреннем вокзале было темно и пустынно. Элеонора постояла у закрытого киоска, почитала объявления, потом прошлась до конца платформы, покурила. Часы под вокзальной башенкой показывали без пяти девять – питерский поезд опаздывал.

На платформе появился одинокий полицейский, и Элеонора сразу нахмурилась, отвернулась. Пробежалась взглядом по красной крыше здания с кассами, посмотрела на другую сторону железнодорожных путей – там раскинулся белый после вчерашнего снегопада пустырь.

Снег шел и сейчас – редкий, медленный. Полицейский пересек платформу, прошел мимо Элеоноры. Он был хмурый и какой-то обиженный – Элеонора случайно встретилась с ним взглядом и вздрогнула. Полицейский не обратил на это внимания. Он посмотрел сквозь Элеонору, пошел дальше.

Элеонора достала телефон, потыкала в разбитый экран. Можно было, конечно, позвонить детективке, но, во-первых, что та могла сделать с поездом, а во-вторых, Элеонора и так переживала, что детективка себя не бережет: поезд наверняка был первым местом за последнюю неделю, где девочка могла нормально поспать.

Поспать девочка не могла. Она быстро печатала в ноутбуке, иногда поглядывая то на экран лежащего рядом телефона, то на крестик у себя на запястье. Если слова в ноутбуке выходили плохо, а плохо они выходили часто, девочка замирала, бормотала молитву:

Господи, дай мне связную речь, пожалуйста.

Телефон завибрировал сообщением: «Мишка, ты как, доехала?».

Мишка – а девочку звали именно так – разблокировала телефон, одним пальцем выбила ответ: «Нет. Задержка в Свири. Будем минут через пятнадцать».

Элеонора снова остановилась у закрытого киоска, снова закурила. Полицейский исчез, но на платформу стали выползать бабушки с коробками и авоськами. Элеонора поразилась тому, как точно им удалось рассчитать время прибытия поезда. Он появился на горизонте, как раз когда первая бабушка открыла свою коробку и стала вынимать из нее пакеты с вяленой рыбой.

Элеонора достала телефон, посмотрела на часы, затушила сигарету и бросила ее в сторону помятой урны. Окурок ударился о железную крышку, поскакал по асфальту. Она вздохнула и направилась к торговкам, которые наверняка точно знали, где именно остановится локомотив.

Мишка сошла по высокой вагонной лесенке с трудом. Элю она заметила еще из вагона – угрюмая женщина с въедливым, пристальным взглядом заметно выделялась на фоне старушек с лотками и пары встречающих с цветами, – но на несколько секунд потеряла ее из виду, пока пыталась не сорваться с лесенки, совершенно не рассчитанной на человека ее роста. Оставалось только надеяться, что Эля тоже ее заметила.

Мишка пробралась через редкую толпу новоприбывших и встретилась с журналисткой на самом краю платформы.

Детективка была невысокая и еле доставала Элеоноре до груди. Элеонора уже пожалела о том, что надела туфли, а не кеды. И вообще разоделась, как на свадьбу, – переживала, что столичная звезда будет смотреть на провинциальную журналистку снисходительно.

Снисходительно детективка не смотрела и сама была одета не вызывающе: большая красная жилетка, делавшая ее похожей на телефонную будку, белая рубашка с красной пуговицей на воротнике и синие джинсы. Пока она пробиралась через толпу, Элеонора окинула себя взглядом, расстегнула верхнюю пуговицу пиджака. Обычно по городу она ходила в футболке и джинсах, пиджак надевала только для официальных приемов или во время командировок, но сейчас она не знала, чувствовала бы она себя лучше в футболке или нет, – детективка даже издалека произвела на нее сильное впечатление.

Элеонора много слышала о Мириам Борисовне – и от переехавших в Москву коллег, с которыми когда-то вместе училась в ПетрГУ, и от знакомых галеристов в Питере, которым детективка помогла вернуть пять похищенных из коллекции картин. Маленький рост как будто делал детективку даже внушительнее – Элеонора почувствовала, как вытягивается, встает в караульную позу. Чтобы немного расслабиться, поднесла к виску руку, отдала честь спине полицейского, снова маячившего на краю платформы. Тут же опять стала искать взглядом детективку – испугалась, что та заметила этот жест.

Вблизи Эля оказалась даже суровее, чем Мишке показалось издали.

Она не представляла, как нужно обращаться к журналистке, с которой в Лабиринте они переписывались на «ты», но по которой в Лабиринте не было видно, что она женщина средних лет в профессиональном костюме. Мишка, конечно, понимала, что вряд ли журналистке столько же лет, сколько и ей, но представляла ее себе сравнительно молодой девушкой, неформальной, с пирсингом, может быть, или татуировками. Впрочем, под пиджаком и рубашкой легко могло скрываться и то и другое, поэтому Мишка просто протянула Эле левую руку. Та осторожно пожала ее собственной правой.

– Как к вам лучше обращаться? – спросила Мишка.

– Эля. – Журналистка нервно дернулась. – И на «ты», мы же с вами на «ты»?

Мишка кивнула.

– Отлично, – сказала Эля. – Пойдемте пройдемся до воды, вы мне расскажете, что мы ищем и чем будем заниматься.

– Я тебе расскажу? – спросила Мишка, чтобы все-таки прояснить вопрос с «ты» и «вы».

– Да, – сказала Эля. – Ты мне.

«Водой» Элеонора назвала Онежское озеро, к которому от вокзала вел проспект имени Ленина. По этому проспекту они с детективкой и пошли, иногда останавливаясь, чтобы Элеонора могла указать на то или другое здание и рассказать что-нибудь про город – про профессиональные команды по регби, про местное отделение «Единой России», про особнячок канцелярии епархиального управления и про длинную скамейку, растянутую прямо перед входом в ресторан «Кухня».

Детективка явно заранее изучила карту города и вопросов задавала мало, поэтому Элеонора старалась про каждое примечательное здание рассказывать что-нибудь «местное», такое, что нагуглить было бы непросто. Про то, как два полицейских по пьяни стали стрелять с колеса обозрения, про развернувшуюся недавно массовую торговлю вейпами, про закрытие краеведческого музея по причине отключения отопления. Элеонора чувствовала, что в ее пересказе город превращается в какой-то нищий притон, но ничего не могла с собой поделать – ей очень хотелось, чтобы детективка внимательно ее слушала.

Мишка рассматривала город. Желтому приятному домику, в котором располагалась епархиальная канцелярия, уделила особенно пристальное внимание. Она не думала, что Обитель как-то повязана с местной епархией, но все же исключать такой возможности было нельзя. Все госструктуры в городе предстояло изучить досконально – Мишке не хотелось позвонить в полицию с информацией об Обители и вдруг обнаружить, что у них крыша покруче ее собственной, федеральной. Петрозаводск, понимала Мишка, это не Москва и не Питер. И рассказы Эли пока что подтверждали все ее предположения.

Элеонора злилась на себя за то, что не может замолчать и дать детективке рассказать все-таки о причине приезда. Снова и снова Элеонора обещала себе, что сейчас перестанет говорить, и почти сразу пускалась в следующий рассказ – дошла даже до концерта Клары Новиковой, прошедшего в городе тремя годами ранее. После этого анекдота у детективки точно должно было сложиться впечатление, что она приехала в какие-то дикие края, и Элеонора стала объяснять про границу с Финляндией, про свежую рыбу, про театр, музеи, про кальянную в «Кухне». Детективка слушала, кивала, иногда что-то вбивала в телефон. Смотрела без осуждения, с любопытством.

Наконец они дошли до набережной, и Элеонора перевела дух, давая детективке осмотреться. Перевела и засмотрелась сама. Далеко за зеленоватой водой тянулась полоса леса, и только справа, за островами, озеро разливалось по-настоящему. Элеонора видела его почти каждый день, но все равно каждый раз не могла поверить, что вся эта вода тут, совсем рядом. Нигде больше такой воды Элеонора не видела.

Глава вторая

Когда из колодца вылез человек, Ева не испугалась. То есть, конечно, испугалась, потому что цепь, по которой человек выбрался, ободрала руку и потому что вся ночная Обитель, плачущая Злата, шипящая Баба – все это было как в страшном сне, но сам человек был приятный. Схватил Злату и Бабу, а Еве сказал в Бабиной комнате спрятаться. Там она и провела ночь.

Ева сидела и молилась, потом, когда глаза начали слипаться, села у самой Бабиной кровати, свернулась калачиком, задремала.

Человек разбудил ее под утро.

– Ну мелкая. – Он вошел, оперся о ружье, и стало видно, что все его голое тело измазано в крови. Черная, красная, жирная кровь стекала по его рукам, по разбитому ружью, в зазубринах которого застряли какие-то рваные лоскуты.

Ева поняла, что сейчас человек ее убьет.

– Так, – сказал человек. – Давай заново знакомиться. Я, мелкая, твой брат Адриан, сын твоего отца, и теперь буду тебя охранять. Поняла?

Ева кивнула. Отец говорил, что однажды, когда она немного подрастет, у нее в жизни будет мужчина, который будет ее оберегать и о ней заботиться. Ей, значит, достался человек из колодца по имени Адриан. Ева поднялась, подошла, обняла Адриана. Он охнул, осторожно погладил ее по голове мокрой ладонью.

– У меня, видишь, – Адриан чуть ее отстранил, – рана.

Ева посмотрела вниз и увидела, что левая нога Адриана перемотана тряпкой, которая насквозь пропиталась красным.

– Я сейчас прилягу. – Адриан пересек комнату, опустился на Бабину кровать. – А ты разведи на кухне огонь, вскипяти воду и тащи сюда в котелке. Умеешь огонь разводить?

Ева помотала головой. Адриан вытянулся на кровати, слишком маленькой для него, не в ту сторону, головой от подушки, свесил с кровати больную ногу, показал девочке палец одной руки, другую сжал в кулак.

– Тебе нужно спички взять, – сказал он. – И коробок. Одну спичку о коробок дернешь, она загорится, вот так. – Он щелкнул пальцем по кулаку. – Поняла?

Ева кивнула.

– Спички сама найди, – сказал Адриан. – На кухне.

Он тяжело вздохнул, закрыл глаза. Ева быстро вышла из комнаты.

Все было в Обители спокойно. Тихое утро, белое небо. Только у колодца по вытоптанному снегу тянулись красные следы. Ева быстро прошла мимо. Хотела найти отца или кого-то из старших сестер, но Адриан сказал вскипятить воду, а значит, надо было с этого начать. Еве теперь полагалось выполнять любые его указания, потому что земной муж все равно что старший брат. Как Бог на небе указывает братьям, так мужья указывают своим женам.

Ева впервые была на пустой кухне. Спички нашла сразу, два толстых коробка валялись у самых углей. Котелок сначала притащила большой, потом поняла, что с водой его не унесет, и выбрала поменьше, с ржавым дном. Набрала из бочки воды, подвесила котелок на цепь. Там же, рядом с коробкáми, лежала нарванная братьями береста и с ней два куска затертой газеты и какая-то бутылка, из которой сестры иногда брызгали на угли. Ева теперь была совсем взрослая, а значит, надо было во всем вести себя как сестры. Ева побрызгала из бутылки на руки – подумала, что это, наверное, святая вода, сестры ею благословлялись. Потом еще плеснула на угли. Зажгла спичку, бросила. Угли сразу занялись, даже без газеты. Ева села на пол, стала ждать.

Вода закипала медленно, будто тужась, а Ева все ждала, что на кухню придут сестры. Пора было готовить на утро. Но сестры не появлялись. Младшие не заглядывали через дверь. Обитель будто не проснулась. Ева вспомнила, как Баба рассказывала сказку про вечное утро. Сказка была странная, и раньше Ева ее совсем не понимала. А теперь почувствовала – вот оно. Утро вечное.

Жила-была девушка с петухами. Росла без отца, матери, одна в черном лесу. На краю леса была деревня, но девушка в деревню никогда не ходила, потому что там, среди людей, жил страшный черт. Могучий бородатый черт с рогом на спине. Черт по ночам приходил к девушке свататься, но девушка жила в Вере и черта не боялась. Всегда крестилась на него, звала своих петухов, и те, когда наступало утро, криком черта прогоняли.

Черт задумал избавиться от петухов. Однажды девушка проснулась, видит – за окном небо уже белеет, а во дворе, у деревьев, стоит черт. Бороду расправил, ощерил злое лицо, рябое, все в рытвинах, в больших кровоточащих ранах. Девушка перекрестилась, позвала петухов. А они не летят, не кричат. Засмеялся черт.

– Вечное здесь будет утро, – сказал он. – Больше никогда петухи твои не запоют, потому что день приветствовать незачем. Не будет больше дня.

Побежала девушка к петухам. Те сидят на жерди в курятнике и молчат, топят черные глаза в утренней пустоте. Тогда девушка побежала в деревню, а там пусто. Нет людей, а все животные, коровы, петухи, козы в пустоту смотрят, словно спят. Девушка упала на колени, стала молиться. Бог ее услышал и сказал: «Ступай замуж за черта, проживи с ним триста лет, и наступит день».

Девушка стала жить с чертом, и каждый день он становился все страшнее. Лицо его перетекло: глаза вросли в шею, рот растянулся до ушей, а рог на спине все рос и рос, изогнулся внутрь, пролез через сердце, через легкие, распустился многорожьем в груди. Девушка каждый день плакала и молилась, но знала, что триста лет однажды пройдут и наступит день.

– Как же, наступит, – смеялся черт. – Когда года по дням считают. Если нет дня, так и года нет, и трехсот лет нет!

Но Бог берег девушку, и она поэтому считала дни по своим грязным числам. Потому что и без дня и ночи у девушки из себя кровь текла черная. Прошел год, потом второй. Черт бесился, что девушка от него народить не может, а девушка в Вере жила и поэтому не могла народить от черта. И вот наступил трехсотый год вечного утра, и вот оно закончилось. Девушка проснулась, увидела рядом черта. Тот улыбался, показывал свои длинные черные зубы, уходящие рядами до самого его горла. Там, в горле, выворачивались внутрь его глаза – так глубоко они вросли в шею. Глаза помаргивали, капали гноем.

– Ну что, позовешь своих петухов, дура? – спросил черт. – Или со мной все же лучше? Привыкла уже, небось? Зачем тебе другая жизнь.

Девушка сотворила крестное знаменье, позвала петухов. Те забились крыльями в стекло, закричали, и черт сразу сжался, многорожье его развернулось, разорвало его грудь, глаза его выдрались, растеклись по полу с зубами и рваными кусками мяса. И девушка стала дальше без черта жить. От дня к ночи и от ночи к дню. Пока ее век не закончился.

Ева моргнула и поняла, что вода уже пузырится по краям котелка. Надо было его снимать и нести Адриану. На столе нашла толстые варежки, надела, очень осторожно взяла котелок. Тот оказался тяжелый, жаркий. Ева вынесла его на улицу, пошла медленно, боясь расплескать. У двери Бабиной комнаты остановилась. Не знала, как открыть. Наконец развернулась, толкнула створку спиной. Из котелка на рубашку отлетела капля, и Ева чуть котелок не выронила.

– Что, малая? – Адриан на кровати открыл красные глаза и заворочался, с трудом выправляя из-под себя руки. – Воду принесла? Хорошая. Сюда неси.

Ева устроила котелок на кровати, рядом с Адрианом, встала напротив ждать указаний.

– Тряпок чистых теперь притащи. – Адриан стал подтягивать больную ногу, будто собираясь размотать ткань зубами. – В спальнях есть. Ты там по сторонам не смотри, просто свою простыню принеси, она чистая.

В доме пахло странно. У Евы сразу закружилась голова, и она оперлась о закрытую дверь спальни, стала бормотать молитву, повторяя ее знаками. Теперь, когда она была взрослая, ей, наверное, можно было и креститься, не прячась. Ева вышла на улицу, встала лицом к молельне, совершила крестное знаменье, поклонилась в пояс. Взрослой быть было приятно, и снова в дом она вошла уже без кружения в голове. Указ Адриана помнила и по сторонам не смотрела, хотя в спальне, где на кроватях должны были спать младшие, все было не как обычно. Тихо, бесшумно спали братья и сестры – ни храпа, ни скрипа, и только сладкий, странный, тяжелый запах. Ева, не поднимая головы, прошла до своей кровати. В одном только месте заметила на досках пола красный подтек, но не повернулась, потому что знала, что, если муж приказал по сторонам не смотреть, значит, нельзя. Об этом у Бабы тоже была сказка. Про блудную жену.

У одного человека была блудная жена. Каждый день ходила по деревне и блудила, а от мужа свой блуд скрывала. В один день муж узнал про блуд жены и решил ее наказать. Целую ночь молился, чтобы Бог ее покарал. Бог сказал мужу:

– Если жена оступилась, значит, муж ее за узду не держит. Возьми свою жену, ступай с ней на болото, скажи ей встать как собаке, и пускай из болота на коленях выбирается. Если послушается – будете жить счастливо. А если пойдет по болоту ногами, то не ее, а тебя покараю. Передо мной ты за жену в ответе.

Муж отвел жену на болото и сказал:

– Если ты меня любишь, то вставай на колени и ползи так до дома, как собака.

Жена на колени вставать не захотела. Тогда муж взял большой камень, замахнулся и снова сказал:

– Если ты меня любишь, то вставай на колени и ползи так до дома, как собака.

Жена и на этот раз его ослушалась. Тогда муж сломал камнем ей ноги и ушел.

К вечеру жена из болота выползла, дотащила себя до дома. Муж ждал ее на крыльце, поднял, поцеловал, отнес к печи, разложил там, стал лечить ее ноги. А жена на него затаила злобу. И ночью стала молиться, чтобы Бог мужа наказал. Бог ответил жене:

– Если бы ты послушалась мужа, ноги бы твои сейчас не болели. Молись не о наказании для него, а о прощении для себя.

Тут жена поняла свой грех и заплакала, а когда муж проснулся, стала просить у него прощения. Муж простил ее, и они стали дальше жить вместе, и жена больше не блудила.

Ева взяла с кровати простыню, свернула и быстро пошла обратно, все так же смотря только в пол. Голова снова закружилась, и она выбежала на улицу, опустилась в снег. Попробовала произнести взрослую молитву – без жестов, к молельне:

Господи, защити рабу Твою Еву, и научи ее во всем слушаться раба Твоего Адриана, и дай ей силы выполнить все его указания и во всем за ним следовать.

Сразу стало спокойнее. Ева выпрямилась, перекрестилась.

Адриан ждал ее на кровати. Он развязал ногу, и стала видна рана у самого колена. Его лицо стало чистым, а ладони блестели и капали на кровать чистой водой. Принесенную простыню он сразу стал рвать на длинные лоскуты. Ткань больно трещала по ушам, и Ева вся сжалась, думая о том, что так начинается ее терпеливая взрослая жизнь.

– Мелкая, – Адриан огляделся, потянулся от изголовья кровати доску, – ты прости, что я тебя пока не могу отпустить гулять.

Он с хрустом оторвал доску, стал ломать.

– Просто в Обители сейчас нехорошо, – сказал он. – Нужно мне прибраться, а тебе этого видеть незачем. Я сейчас с ногой закончу, подремлю до вечера, а там пойду соберу по Обители сестер-братьев, тогда и тебе можно будет свободно гулять. Поняла?

Ева кивнула.

– Вот и хорошо. – Адриан стал прилаживать получившуюся деревяшку к ноге, обмотал ее обрывком простыни. – Ты, наверное, есть хочешь?

Ева снова кивнула.

– Ступай на кухню. – Адриан весь скривился, будто пытаясь проглотить иголку. – Там у дальней стены, в нижнем шкафу, есть такая деревянная коробка. В ней бруски шоколадные. Их поешь, ну?

Ева кивнула в третий раз.

– Все. – Адриан вытянул ногу, сжал губы так, что те побелели. – Ступай. И там жди, я к тебе сам приду. В туалет, если что, там ходи, в котелок. На улицу ни ногой.

В пятый раз прошла Ева мимо колодца. На этот раз кровавого снега уже не боялась и решила подойти, заглянуть внутрь. В колодце было темно и холодно, как будто Ева в воду голову сунула. Далеко внизу лежали сплетенные тела – Ева разглядела белую вывернутую руку и темную голову, уткнувшуюся лицом в дно. Все же, значит, в колодце Адриан жил не один. Ева поскорее дошла до кухни, стала искать коробку с шоколадными брусками.

Коробка обнаружилась не там, где говорил Адриан, – она лежала в глубине одной из средних полок шкафа с запасами, и Ева еле-еле до нее дотянулась. В коробке и вправду лежали коричневые, рыхлые на вид плитки. Часть была завернута в бумагу, остальные лежали так и немного склеились.

Ева такие плитки видела раньше, но обычно младшим давали по маленькому куску – на всех хватало двух или трех плиток. Теперь же, когда она стала взрослой, ей можно было съесть целую плитку. Ева взяла один из бумажных конвертиков, села на пол возле потухших углей. Огонь надо было скоро разводить заново, на кухне было уже морозно, но сначала Еве очень хотелось есть. Она развернула плитку, осторожно откусила край, боясь, что та окажется слишком сухой. На зубах песком захрустел шоколад с привкусом железа. Ева чуть не сплюнула – неслучайно детям кусочки давали с водой.

Воды набрала из бочки, и есть сразу стало проще – за пару минут Ева расправилась с плиткой и сразу пошла за второй. Адриан не сказал, что ей можно только одну съесть. После второй плитки захотелось третью. Кухня плыла перед глазами, но Ева поднялась, дошла, покачиваясь, до шкафа, вытащила очередной конвертик из коробки, сразу, прямо сквозь бумагу, надкусила и осела на пол. Глаза вроде оставались открыты, но ничего не видели, а в ушах вдруг засвистело, как будто Ева быстро бежала по пустой дороге. Что-то давило на затылок, и кухня вокруг унеслась куда-то вверх – Ева почувствовала, что падает, падает в какой-то бесконечный, совершенно черный колодец. Воздух в ушах бился о кровеносные сосуды – казалось, что голова сейчас лопнет. Ева закричала и не услышала собственного голоса. Даже не увидела рук – только почувствовала, что падение ускоряется.

На кухню Адриан зашел уже к ночи. И вправду дремал, ждал, пока боль хоть чуть-чуть утихнет. То есть, конечно, не боль – боль ему была в радость, – а слабость, едкое болото, в которое проваливалась голова каждый раз, когда в колене выстреливала рана. Адриан ждал, следил за собой даже в полудреме, и, как только стало понятно, что голова проясняется, поднялся. Нужно было убраться в Обители. Тела стащить, скинуть в колодец, вслед за матушкой и сестрой. Дома, молельню сжечь. Не сразу – и для этого-то трупы и нужно было спрятать. Пару дней предстояло еще провести здесь, собирая по норам под молельней, по ящикам в мастерской необходимые для мирской жизни припасы. Где-то здесь должен был отец прятать деньги. Много денег, достаточно для того, чтобы жить потом в мире без забот. Отец деньги берег, лишнего никогда не тратил – должен был за годы скопить состояние.

Малую Адриан уже решил, что заберет с собой, – девочка была хорошая, добрая, к тому же сестра все-таки. Планов женитьбы не строил. Когда-то, до колодца, такая малютка бы Адриану очень приглянулась. Теперь же тело Адриана умело отзываться на мир только болью. Он не чувствовал жара и холода, возбужденья или дрожи. Только больно – не больно. Нужно было найти деньги и уехать в Петрозаводск, оттуда податься или на север, за Мурманск, или, наоборот, на самый юг, к Украине. Адриан знал, какой рай ему нужен. Своя Обитель – дом, лес, поле. И море крови.

Об этом думал постоянно, так уже привык, что и не замечал почти. Вчера, когда бродил, стиснув от боли зубы до крови в деснах, по Обители, забивал братьев и сестер, старших, младших, думал о другом – о том, нужно ли в городе искать документы, нужно ли брать с собой Двоицу, которая хранилась в мастерской в таблетках и на кухне в гематогенных плитках, привезенных из города, которые сестры пропитывали Двоицей для младших. Двоица стоила дорого, и ее, конечно, можно было продавать самому, но Адриану было скучно об этом думать, скучно представлять старую, доколодезную жизнь, в которой приходилось разговаривать с другими людьми. Вместо них он теперь видел просто двигающиеся и думающие куски мяса.

Куски мяса, разбросанные по Обители, не двигались и не думали. Они лежали там, где он их вчера оставил. В кроватях с засохшей кровью. Сначала Адриан сходил за отцом, перетащил того к колодцу – делать это было трудно, нога не гнулась совсем, поэтому Адриан цеплял тело ободранным стволом ружья, которое за вчера заострилось, покрылось крючками гнутого металла. Тащил тело за собой, и выходило медленно. Еще медленнее было сбрасывать его в колодец. Адриан осторожно садился рядом, вытягивал ноги и руками подтаскивал тело через себя, через плечо и каменную кладку скидывал в темноту.

С детьми было проще, а больше всего провозился с толстой сестрой, которую всегда не любил, даже до колодца. Хотел даже разорвать ее на куски поменьше, но побоялся, что силы кончатся. Тело болело меньше, чем ночью, но все еще было будто сонное, все время хотелось лечь, растянуться, расслабиться. Адриан впервые позавидовал брату Дмитрию, который всегда умел будто бы всасывать боль, растворять ее в душе. Если кто-то и мог склонить его к молитве – так это брат, который, в отличие от отца, матушки и всех остальных, жил в мире как в Царствии Божьем. Мир видел как два колоса, гнилой и здоровый, и всегда знал, какой срубить. Адриан даже обратился к брату, хотя тот давно не жил в Обители:

– Димка?

Обитель не ответила, и Адриан понял, что снова проваливается в дремотный бред. Нога не болела, но стягивала душу изнутри, будто забирая себе всю силу. Адриан дотащил до колодца последний труп, добрел до кухни, заглянул. Там было темно и холодно. Если спать снова, нужно было развести огонь.

Малая валялась на полу, подрагивала, обожравшись Двоицы. Адриан, проходя, ткнул ее ружьем в плечо, и она вскрикнула, не просыпаясь. Хорошо, пускай лежит. Он ее специально сюда отправил. Не хотел, чтобы она все тела видела, это для ее маленькой души могло быть слишком тяжким, слишком страшным. С пола подобрал спички, жидкость для розжига. Стал делать огонь.

Глава третья

Даниил Андреевич, мужчина лет сорока, приятно округлый, улыбчивый, перекрестился и вошел в приемную. К митрополиту он ездил часто – и по делам МВД, и по личной приязни, – но сегодня был один из тех редких дней, когда предстояло перед митрополитом оправдываться. Казаченко, один из лучших полицейских сотрудников и несомненный митрополитовский фаворит, к вечеру, как обещал, не отрапортовался. Даниил Андреевич сперва значения этому не придал – дела митрополита могли занести Казаченко далеко от города, могли быть и конфиденциальными. Всякое случалось. Но полчаса спустя из канцелярии епархиального управления позвонил секретарь, чтобы узнать, не появлялся ли Казаченко в полиции. Это насторожило Даниила Андреевича, потому что означало, что там Казаченко тоже ждали к вечеру и уже заждались.

В отличие от многих других полицейских города, Даниил Андреевич митрополита Иосифа любил искренне. И поэтому сразу собрался ехать в канцелярию. Логика тут была простая – у митрополита возникла какая-то трудность, требовавшая полицейской помощи. Даниил Андреевич эту помощь в лице Казаченко предоставил. Теперь Казаченко исчез. Первым делом нужно было выяснить, нужна ли еще митрополиту помощь, и эту помощь оказать, а потом уже заняться поисками Казаченко. Даниил Андреевич знал, что трудности митрополита – это трудности всего города, а чаще и всей области, и на фоне таких трудностей исчезновение одного – даже лучшего – сотрудника вряд ли могло быть важным событием.

В приемной канцелярии Даниила Андреевича уже ждали. Секретарь, подтянутый парень с гимназисткой выправкой и заметной татуировкой креста на шее, прямо над воротничком, провел его к кабинету митрополита и, спросив: «Чай-кофе?», исчез в приемной. Даниил Андреевич снова перекрестился, постучался. В голове уже приготовил все, что нужно сказать: одно предложение извинений, одно – оправданий, краткое обещание усилия дополнительные приложить, а затем предложения по замене Казаченко – у Даниила Андреевича был специально заготовлен список подходящих сотрудников, которые на всякий случай сейчас все ждали в полицейском управлении.

– Войди, – раздалось из-за двери. Даниил Андреевич толкнул дверь и оказался в кабинете митрополита. Как всегда, здесь было жарко, даже душно. Митрополит сидел у компьютера и, судя по раскрытой книге и разложенным поверх клавиатуры распечаткам, сверял лицензионные номера каких-то некоммерческих фондов. Митрополит указал здоровой рукой на стул, покачал пальцем, показывая, что сейчас закончит.

Даниил Андреевич любил наблюдать за размеренной, спокойной работой митрополита. Над бумагами медленно перемещался красный карандаш – Иосиф что-то подчеркивал, выделял, помечал, затем перекладывал распечатки, снова сверялся с книгой. В этой книге хранилась область: две епархии, сотня приходов, почти дюжина монастырей, десятки фондов и попечительских организаций. Над этой книгой, если бы ее видели коллеги Даниила Андреевича, многие бы смеялись – но сам Даниил Андреевич понимал, что не случайно в одном бумажном хранилище собрана вся эта информация. Митрополит знал каждую страницу книги наизусть и пользовался ей для того, чтобы не занимать мысли скучной работой. Своей головой он решал проблемы сложные, а всякие лицензии, назначения, бюджеты – все это были проблемы простые, ничего, кроме бумаги и карандаша, не заслуживающие. И телефоном с компьютером митрополит пользовался редко и медлительно не потому, что не умел – в свое время сам организовал первый компьютеризированный архив в епархии, – а чтобы силы в пустое не уходили. И манера говорить – по той же привычке – у митрополита была необычная. Как будто через силу и только самое важное.

– Ты ко мне сегодня Казаченко присылал. – Митрополит переложил толстую руку ближе к середине стола, карандаш опустил рядом. – Я его отправил в лес, к монастырю моего брата, из которого давно жду ответ.

Даниил Андреевич весь напрягся. Во-первых, потому что никогда не слышал о том, что у митрополита есть брат, а во-вторых, потому что митрополит обычно свои дела полицейским не объяснял. Давал указания и все.

– Брат мне не пишет, – сказал митрополит. – У нас с ним уговор, что, если такое случится, я жду два дня, потом посылаю гонца. Если гонец не возвращается, значит, что-то в монастыре случилось.

Даниил Андреевич слушал молча, не кивал, потому что знал – митрополиту такие знаки не нужны.

– Нужно отправить наряд, – сказал митрополит. – Прямо сейчас. И сам с ними поедешь.

Даниил Андреевич кивнул. Не решался все никак спросить про самое важное, но митрополит будто подслушал мысли.

– О безопасности не беспокойся, – сказал он. – Обычный лесной монастырь, старый. Адрес я тебе сейчас напишу.

На улицу Даниил Андреевич вышел в задумчивости. Важных вопросов было два: сообщать ли о просьбе прямому начальству и кого взять с собой в экспедицию. О том, что митрополита можно ослушаться, Даниил Андреевич не думал. Ни разу еще не было такого, чтобы Иосиф в чем-то себя не оправдал. Митрополит всегда отличался большой мудростью.

Даниил Андреевич посмотрел на листок с координатами. Однажды он ездил в такой лесной монастырь, не монастырь даже, церковный детский дом на Ладоге. Помнил, какая там была «дорога». Значит, надо было подумать не только о сотрудниках, но и о машине.

Министру решил пока не сообщать – все же митрополит был выше начальства.

Полчаса спустя полицейская машина уже выезжала из города. Даниил Андреевич сидел спереди, на пассажирском, и разглядывал в телефоне карту. За рулем нервно дергал бровью Иван, которого Даниил Андреевич ценил за умение водить машину по любой, даже самой пересеченной, местности. Обычно Иван болтал без умолку, но при посторонних – а на заднем сиденье сидели три младших чина – не стал, видимо, не хотел смущать начальство панибратством.

Сам Даниил Андреевич не отказался бы от панибратства. Атмосфера в машине была гнетущая. Вряд ли младшим хотелось ехать ночью в лес с начальством, которое они обыкновенно видели только издали, сквозь приоткрытую дверь кабинета. Но выбора не осталось, кроме как взять тех, кто будет во всем слушаться и не побежит жаловаться или болтать попусту. Даниил Андреевич очень надеялся, что выйдет получше, чем с детским домом на Ладоге. Там вышло, как тогда выразился митрополит, нехорошо.

Церковный детский дом на Ладожском озере располагался на самом берегу. Даниил Андреевич никогда раньше в нем не бывал и ожидал увидеть бывший советский дом отдыха, обнесенный шатким забором, или, может быть, несколько небольших домиков, когда-то служивших турбазой или пионерлагерем. Но когда машина вывернула из леса на высокий берег, оказалось, что весь приют – это одна большая изба, длинная и чуть накренившаяся к песчаному откосу. Изба была сложена из толстых бревен, частью совсем старых, принесенных, наверное, с другой избы. Слева, уже почти над водой, из избы торчали доски навеса, под которым валялись какие-то пакеты и мятые картонные коробки. Справа, там, где начинались деревья, виднелись сруб бани и отхожая яма, скрытая полотняной тканью.

У крыльца, разбитого и будто медленно сползающего под землю, Даниила Андреевича ждала угрюмая женщина в платке и бесформенном платье. В руке она держала старый складной телефон, которым, кажется, готова была его ударить.

– Я от владыки Иосифа, – сказал Даниил Андреевич, поднося руку к нагрудному карману. В последний момент вспомнил, что владыка сказал удостоверения не показывать и на свой полицейский чин, тогда еще не заместительский, не ссылаться. Поэтому он опустил руку, встал вольно.

Женщина молча повернулась и пошла к озеру. Даниил Андреевич хотел заглянуть в избу, но дверь была плотно закрыта, поэтому он последовал за женщиной. Прошли мимо навеса. Вблизи стало видно, что пакеты и коробки – продовольственные. Склад таких пайков Даниил Андреевич видел в городском распределителе. Там они были затянуты в пленку и походили на белесые кирпичики, здесь же их скинули без разбору, сорвав, видимо, пленку и распечатав пару. Они так и лежали вскрытые. Рядом валялись бумажные пакеты с крупой.

За избой земля заканчивалась двухметровым обрывом, под которым плескалась зеленая, заросшая камышом вода. У самой кромки лицом вниз лежал ребенок. Даниил Андреевич сначала заметил его грязную рубашку – длинную, служившую, видимо, и штанами, – и только потом понял, что ребенок мертв.

– Вот, – сказала женщина. – Забирай.

Она ткнула куда-то в сторону, и Даниил Андреевич медленно обернулся. Возле стены избы стоял багор с изогнутым крюком на конце.

– Что, простите? – Он понял, что сказала женщина, но пока не успел собраться с мыслями. Митрополит не объяснял, что именно нехорошее случилось в детском доме.

– Палку возьми, – сказала женщина.

Даниил Андреевич взял багор. Женщина встала у стены, скрестила на груди руки.

– А что с ним случилось? – спросил Даниил Андреевич. Он снова посмотрел на ребенка, опустил багор, потом бросил его рядом на землю. Женщина ничего не ответила. Тут Даниил Андреевич взорвался. На должность его утвердили тогда недавно, с церковными он дела почти не имел – только с митрополитом, и то в первую очередь по административным делам. Набросился на женщину, даже кулаком замахал, хотя бить, конечно, не стал. Женщина слушала его невнимательно, смотрела мимо. Из множества вопросов ответила всего на один, о том, как зовут погибшего:

– Федор.

Даниил Андреевич выдохся, опустился у обрыва на корточки. Мальчик лежал все так же. Его голова, казалось, норовила качнуться на воде.

Когда Даниил Андреевич оглянулся, то обнаружил, что женщина ушла. С другой стороны избы хлопнула дверь. Даниил Андреевич достал телефон, набрал прямого начальника, который служил на своем посту с начала двухтысячных.

Начальник немного послушал, а потом устало сказал:

– Это церковное дело. Мы им доверяем. Несчастные случаи в домах не редкость. Там такие дети, что оно, может, и к лучшему, если самые буйные перетопятся. Ребенка заверни, клади в багажник и езжай в город, в морг на Кирова, там тебе все оформят. У бабы – или кто там главный? – обязательно паспорт мальчика забери. Не будут давать, пригрози церковной проверкой, они это не любят. Все понял?

С Даниилом Андреевичем давно так не разговаривали – как с самым нижним чином, и он мгновенно прочувствовал всю важность происходящего. Потом он не раз возвращался в это состояние, и почти всегда в те моменты, когда оказывал помощь митрополиту.

Теперь, в машине, рассекающей фарами черный лес, Даниил Андреевич снова будто стал новичком на третьей неделе службы. Едешь куда скажут, старших не слушаешься, а просто будто становишься их руками, ногами и глазами. И неважно, сколько у тебя звездочек и наград. Нужно сделать – едешь и делаешь.

Навстречу пронеслась машина – Даниил Андреевич вздрогнул, оглянулся. Остальные тоже посмотрели вслед удаляющимся красным фарам. Откуда здесь ночью мог взяться автомобиль, было неясно, причем Даниилу Андреевичу показалось, что машина была не простая. Как раз на такой уехал Казаченко. Впрочем, его в первый момент так ослепили встречные фары, что могло и показаться. Иван выжидательно смотрел на начальство.

– Дальше едем, – сказал Даниил Андреевич. – Вроде недалеко уже.

Размышлять было не нужно – нужно было выполнить просьбу митрополита и возвращаться в город.

Карты показывали еще полчаса. Даниил Андреевич посмотрел на Ивана, который чему-то хмурился, вглядываясь в темноту, и решил, что раз он сейчас не начальник МВД, а стажер, то можно все-таки и поболтать с водителем.

– Вань, – сказал он, – ты вчера что-то про Сочи рассказывал, про ресторан. Что там у вас с ними вышло-то?

Иван широко улыбнулся. Он, оказывается, только и ждал вопроса.

Когда подъехали к месту – фары высветили конец дороги, – еще несколько минут просидели в машине, чтобы Иван мог дорассказать свою одиссею. В Сочи он прослужил всего год, но историй у него про южный город накопилось, кажется, на всю оставшуюся жизнь. И только когда смех в машине стих, Даниил Андреевич вдруг заметил, что между деревьев что-то просвечивает.

К тому моменту, как выбрались из машины, достали из багажника фонари, было уже ясно, что где-то там, за деревьями, полыхает нешуточный пожар. Быстро побежали по снегу – Даниил Андреевич мельком отметил, что под ногами снег был свежесмятый. Тут недавно проехала машина.

Посреди леса полыхала деревня. Два длинных дома, сарай и большая то ли часовня, то ли высокий амбар. Полыхали ярко и намеренно – видно было, что огонь с одного здание на другое сам пока перекинуться не мог. Кто-то здесь решил все сжечь.

– Эй! – закричал Даниил Андреевич. – Кто живой?! Эй!

Он повернулся к остальным, быстро показал: ты туда, ты сюда. Нужно было понять, где местные жители. Не все же они на одной машине уехали.

Сам Даниил Андреевич бросился к большому дому, приподнятому над высоким крыльцом, пошел по кругу, искал окно – если там внутри кто был, можно было услышать. Наткнулся на дверь в холме, хотел открыть, но увидел, что из щелей ползет дым. Видимо, и там был пожар. И тут где-то между домов закричал Иван. Долго, протяжно, будто от непереносимой боли. Даниил Андреевич побежал обратно.

Водитель стоял у колодца, вырытого между двумя домами. Стоял и пялился внутрь. От домов уже спешили остальные. Даниил Андреевич положил Ивану руку на плечо, глянул мимо него в колодец и сам вздрогнул. Из-под снега, который, он думал, был навален на крышку, на него смотрели мертвые черные глаза, в которых танцевал огонь. Рядом, чуть пониже, были еще глаза. Такие же черные и такие же пляшущие красным и желтым. Сразу вспомнился мальчик с Ладоги. И сразу забылся. Потому что тут Даниил Андреевич верхние глаза узнал. У самой кромки колодца, отвесив вниз, в темноту, зажатую снегом руку, лежал Казаченко.

Глава четвертая

Сначала Адриан не собирался оставлять полицейского в колодце. Хотел посадить в машину, вывезти подальше в лес. Думал так: полицейские, если приедут – а наверняка приедут, после того как их брат пропадет здесь, – может, еще попробуют сами все закрыть, шума не поднимать. Кому обительские трупы нужны? Но потом решил, что труда туда-сюда мертвого полицейского таскать много, а смысла нет. Во-первых, машину легко найдут по следам в снегу. Во-вторых, на полицейской машине в город возвращаться сподручней. И там, пока суть да дело, будет от нее польза. А еще лень было, и не потому, что рана в ноге тянула, а просто по-человечески ради полицейского мараться было лень. Кинул труп к остальным.

Малая ходила квелая – он теперь давал ей плитки по чуть-чуть, – но во всем слушалась, не перечила и, главное, не шумела, не плакала. В этом смысле Адриану с ребенком повезло. Достался бы кто другой, наверняка бы уже по мамке хныкал. А эта ничего, подойдет, обнимет и стоит так просто, в грудь смотрит.

Припасы собрал, отнес в полицейскую машину, которую довел через лес до колодца. Двоицу взял всю, какую нашел, и еще прихватил из мастерской коробку с разными химикатами. Сам уже давно ни бомб, ничего другого не делал, но на то были Бабины инструкции, белые мятые листки, написанные от руки, которыми пользовались на занятиях старшие.

Еще набрал водой из бочки две пятилитровые пластиковые бутылки. Все еще не решил, куда из города поедет, но на всякий случай готовился сразу, не останавливаясь, проехать насквозь и ночевать, если что, в машине. Можно было бы, конечно, и вообще в город не заезжать, но тут была проблема. Денег отцовских Адриан не нашел. Ни в молельне, ни в домах, ни в мастерской, ни в отцовской комнате. Спустился даже в подвал с адской иконой, все стены простучал – не было нигде тайника. Икону со злости стал бить ружьем, смял одному из чертей лицо. Потом ногу прихватило, пришлось присесть. Сидел, смотрел на тухлую печку, опирался об икону, а из глаз текли слезы. Нога болела, драла мышцу и кожу, будто пыталась новой костью прорасти. Ухватил зубами изрезанное дуло ружья, завыл. На губах почувствовал кровь – то ли свою, то ли со вчера на ружье осталось, то ли сегодня, когда трупы таскал, подцепил.

Снова выйдя на улицу, сел на крыльце молельни. Солнце медленно катилось к горизонту. Пора было поджигать дома и ехать уже, вот только без денег ехать было некуда. Вспомнил про две машины – грузовик Юлика и еще отцовскую, спрятанную. Их не обыскивал. Обыскал – пусто. Думал сходить до кладбища, но пожалел ногу. Вряд ли отец стал бы там деньги хранить. Не в землю же он их закопал. Оставались две вероятности. Могло денег у отца не быть – Адриан даже зубами заскрипел от такой возможности. А могли деньги храниться в городе, в банке или у тех братьев, которые водили грузовики и налаживали доставку Двоицы в Петербург и дальше. Если деньги лежали в банке, то с ними можно было попрощаться. А вот с братьев стоило спросить. Они-то про то, что в Обители случилось, еще не знали. Наверняка кто-то сейчас был в городе, ждал Юлика с грузовиком. В общем, Адриан решил заехать на склады, а вот оттуда уже прямой дорогой вон из города.

Ева за мужем наблюдала из машины. Сама никогда раньше в машине не ездила и поэтому сначала не заметила даже, что муж делает. Разглядывала черную кожу сиденья, длинный, похожий на змею, ремень, карман на спинке сиденья перед ней, который, будто рот, щерился какими-то бумажками, смятым пластиковым пакетом и двумя прозрачными квадратами с дырками посередине. Про все хотелось расспросить, но Ева знала, что мужа лучше не отвлекать. Тот дотащил до машины все вещи и ходил теперь по Обители, от дома к дому, с большой канистрой.

Небо уже потемнело, снова шел снег, и муж то появлялся в свете фар, то исчезал, и тогда в темноте мелькал свет фонаря, который он приладил к канистре. Ева очень хотела заглянуть на переднее сиденье, но муж сказал сидеть смирно, поэтому она выгибала шею, пыталась посмотреть на руль, на горящие рядом циферблаты.

Вдруг дверь машины распахнулась, внутрь влез муж. Влез с трудом, стараясь не давить на больную ногу. Ева села ровнее, приготовилась к поездке. Она плохо представляла себе, что именно сейчас произойдет. Машину водить умели только самые старшие, а значит, и ездить в машинах полагалось только им. Она перекрестилась, покрепче сжала в руке ремень. Муж оглянулся и замер, вглядываясь куда-то в стекло у Евы над головой. Она медленно повернулась и увидела, что в окне ближайшего дома что-то светится, покачивается. Потом огонь плеснул в окно, и стало понятно, что дом горит изнутри. И второй тоже, кажется, занялся. Ева сразу вспомнила Бабину сказку про горящий дом и черного ворона, который спас из огня царевну. Вот, значит, как выглядел черный ворон – с ремнем, с рулем и циферблатами. Ева улыбнулась, потому что если машина была черным вороном, то она получалась царевной. Посмотрела на своего царевича – тот уже повернулся к дороге, дернул плечом, и машина сорвалась с места, понеслась по снегу, разрезая фарами темноту.

Еве снился черный ворон. Кружил черный ворон над землей, не садился на нее никогда, потому что был в душе бесатый, а значит, не мог по Божеской земле ходить. И часто летал ворон над одним горящим двором. В горящем дворе жил горящий царь – большой, бородатый, а борода дымится, стреляет искрами. И все тело у царя горело изнутри – из пор в его коже огонь выбивался струйками, сжигал все, к чему царь прикасался. Такая же у царя и жена была, царица, и такие же были дочери и сыновья, царевны и царевичи. Горели во дворе коровы, роняли вместо молока пар, взбивали расплавленными копытами обожженную землю, черную, и везде висела гарь, и лица у царевен от гари были черные, страшные. Много лет горел двор, много лет жил горящий царь, а над двором кружил ворон, все высматривал горящих людей, насмехался, ронял на них ядовитые слюни. И однажды, заметив старшего царевича, который ползал по земле на карачках, слетел совсем низко, чтобы царевича в обгоревшую спину клюнуть. Царевич только этого и ждал. Он давно приметил ворона, давно к нему приглядывался. Изловчился, схватил за пернатое горло, стал выкручивать. Ворон взмыл вверх, утащил царевича за собой, ободрал когтями. А царевич не сдавался, сумел оседлать ворона. Тот присмирел, спросил:

– Куда полетишь, царевич?

– К земле лети. – Царевич указал на любимую свою сестру, сдавил бока ворона сапогами. Тот послушался, камнем упал во двор, у самой земли только крылья расправил. Царевич сестру свою, царевну, схватил и снова за горло ворона вверх, в небо, потянул.

Снова спросил ворон:

– Куда полетишь, царевич?

Ворону больно, жгут его горящие царевич с царевной, дымятся его перья, бока провариваются.

– К церкви лети. – Царевич указал за лес, где в селе стояла церквушка, на куполе у которой торчал большой золотой крест. Ворон послушался, на крест голову повернул. Когда уже до креста рукой достать было, царевич руку вытянул, схватил крест, сорвал. Тот – чудо! – не оплавился, не загорелся. Наоборот, на ощупь совсем холодный.

В третий раз спросил ворон:

– Куда полетишь, царевич?

– К морю лети. – Царевич ворона по бокам сапогами ударил, так что искры выбил. Ворону уже совсем тяжело лететь, перья сгорели, от крыльев одни кости остались, и те пеплом рассыпаются. Еле-еле дотянул до моря, а царевич спину ему крестом пробил, вышиб уголек сердца, и ворон сразу в море упал, а с ним и царевич с царевной. Царевна забарахталась, стала воду глотать. Царевич ее за руку схватил, на берег вытащил. Посмотрел, а царевна и не горит уже. Соленая морская вода из нее огонь вымыла. И сам тоже совсем без искр, без огня в теле. Обрадовался царевич, схватил царевну на руки, закружил.

Ева вдруг поняла, что ее и саму кружит. Открыла глаза и поняла, что уже не в машине лежит, а муж ее на руках несет к какому-то огромному дому. Ева попробовала до конца глаза открыть, но затылок слишком сильно в сон тянуло. Снова провалилась к царевне, царевичу и черному ворону.

Малая в машине сразу заснула, да и Адриана как-то клонило туда же, а спать было никак нельзя. На ночной дороге да в мороз надо было следить в оба. И так, выехав из-за поворота, чуть не врезался во встречную машину. Ничего не разглядел, но и так было ясно. Кто в ночь в Обитель поедет – только братья или полицейские. Братьям, пока Юлик не вернется, в Обитель ездить не полагалось. Значит, полицейские. Адриан еще чуть проехал на той же скорости, а потом вдавил педаль в пол, понесся так, что, если бы верил в Бога, молился бы не переставая. В Бога Адриан уже давно не верил, поэтому только скрипел зубами да тер свободной рукой ногу, чтобы, не дай бог, не свело.

Раз полицейские уже сейчас найдут трупы, значит, в городе будет сложнее, думал он. Не нужно заезжать в Петрозаводск, там будет объявлен план «Перехват». Или, наоборот, лучше было затеряться в городе. На ночных дорогах одинокая машина сразу заметна. Понял, что сейчас решить не сможет. Нужно было еще ехать и ехать, решить уже на съезде с трассы. А сначала хотя бы до самой трассы выбраться, там вести машину будет проще. Адриан покачал головой, снова пожалел о том, что не просил старшего брата научить, как с болью справляться. А все потому, что матушка про Дмитрия всегда говорила: дар у него от Бога. Такому не учатся.

Вспомнил, как у матушки глаза ярко загорелись, когда он из колодца вылез. Ей и в голову не пришло, что за спасение сын перед ней не на колени бухнется, а шею свернет. А Адриану, наоборот, ничего другого в голову не пришло. Как увидел ее скошенную морду, кривую, сразу подумал о том, о чем в колодце думал каждый день. О том, что отцу бы только калечить. Жену первую, любимую, так покалечил, что та двадцать лет живет на полрта, будто пытаясь побольше воздуха загрести. И детей ее не пожалел. Варлаама с этой дурой Софьей в Москву отправил. Дмитрия, дарованного, в нелюдя превратил. Злату сначала обрюхатил, потом бил, теперь вот глаза выжег – Адриан из колодца ее визги слышал. Поэтому Адриан сначала матушку добил, которая и так давно зря жила. Потом и сестру – не дай бог, еще понесет, да и кому она такая калека нужна. Варлаама Господь уже прибрал, а вот про Дмитрия Адриан не знал. Жил где-то в Санкт-Петербурге брат Дмитрий. Вот только им с Адрианом было не по пути.

Пока шел к отцу, думал, что до него одного отец не добрался. И зря думал. Сумел отец ногу пробить, инвалидом не сделал, зарастет еще нога, но шрам оставил. Нога тут же о себе напомнила, снова потянула силы, болью попробовала глаза закрыть. Адриан нащупал ружье на соседнем сиденье, ударил кулаком по драному стволу раз, другой. Надо было боль, если не уходит, на свою сторону переманивать, под себя подстраивать.

Не заметил, как доехал до города. В нужных местах не свернул – не хватило трусости. Совсем даже не было. И почти сразу наткнулся на полицейскую машину. Стояла у края дороги, светила фарами. Один полицейский курил у колеса, другой что-то печатал в телефоне, поднеся экранчик к самому лицу. Адриан переложил ружье себе на колени, приготовился, что сейчас остановят. Нужно будет сразу из машины выйти, и двумя ударами – сначала стоящего, потом прямо через окно машины второго. Адриан не знал, хватит ли ему силы пробить окно. Можно было вдавить педаль и гнать дальше. Но нет: проще этих двоих разорвать, чем потом от толпы отбиваться. Постарался не сбавлять скорость заранее, не нервировать.

Стоявший полицейский только посмотрел на номер, отвернулся. Тот, который сидел в машине, даже не поднял головы. Адриан посильнее схватился за руль. Значит, никакого плана не объявлено, никто его не ищет. Почему? Рука сползла с руля к ружью. Адриан медленно подвел машину к тротуару, остановился. Тело уже настроилось, полицейские в голове уже умерли, и вот они были прямо за спиной, у светофора. Один стоит, второй сидит, как будто он их и не убивал только что. Даже голова заболела от такого несоответствия. Адриан знал, что полицейские уже мертвы, сам их приговорил, как тогда, в Обители. Забивал братьев и сестер, потому что знал, что бьет уже мертвых. И вот они дышат, вон виден пар изо рта, моргает экран телефон. Адриан посмотрел на спящую малую, зажмурился. Потом развернулся к рулю. Повел машину дальше. Надо было поскорее добраться до склада и поговорить с кем-нибудь из братьев. А мертвые полицейские могли еще побродить.

Когда доехал наконец до здания склада, малая еще спала. Он хотел ее растолкать, но задел ногой дверь, когда вылезал из машины, и чуть не взвыл от боли. Решил, что малую в руках понесет, ноге назло. Потому что спускать боль было нельзя, терпеть было нельзя. Матушка терпела, Злата терпела. Бабское дело – терпеть. Достал малую, прижал к себе, почувствовал, как у нее сердце бьется, и сразу как будто стало легче. Боль чуть отступила. Адриан вздохнул и пошел, опираясь о ружье, одной рукой удерживая малую у груди. Свет в здании не горел, но это было неважно. Кто-то из братьев должен был быть на месте, обязан был. Адриан дышал тяжело, чувствовал, что по лбу катится пот, но все равно малую не отпускал. Не сдавался. Надо было дойти, а там уж братья ему и ногу нормально обработают, и накормят. Они, правда тоже были уже мертвые, но Адриан, как и с полицейскими, решил: мертвые и мертвые, пускай пока ходят.

Глава пятая

Телефон тихо завибрировал по столу, и митрополит подобрал его, переложил к самому краю, нажал сначала кнопку «Принять звонок», потом громкую связь.

– Слушаю, – сказал. Звонил Даниил Андреевич из МВД.

– Здравствуйте, владыка. – Голос полицейского, кажется, подрагивал. Или связь в лесу была слабая. Продолжая слушать, митрополит открыл книгу, перелистнул пару страниц, развернул вклеенную карту области. Подобрал со стола карандаш, навел его на нужную точку.

– Здесь пожар, – сказал Даниил Андреевич. – Горят три дома и сарай.

– Кто-нибудь угорел? – спросил митрополит. Он уже сложил карту, развернул другой вкладыш – список монастырей, приходов, приютов, детских домов и церковных лавок. Даниил Андреевич, да и любой другой полицейский или чиновник, удивился бы, увидев этот список. Строчек в нем было много, не меньше трех сотен, и рядом с каждой стояли маленькие пометки. Кружки, квадратики, крестики. Красный карандаш проскользил вверх по списку, ткнулся в третий пункт: «Братская Обитель». В строчке Обители было много значков, и строчка была старая – на бумаге остались следы ластика, пометки красной, зеленой и синей ручками. Десяток зачеркнутых кружков, пара зачеркнутых квадратов и много незачеркнутых фигур.

– Нет, – сказал Даниил Андреевич так, как будто вопрос застал его врасплох. – Но здесь другое… Здесь нет выживших. Здесь бойня была.

– Где тела? – спросил митрополит. Даниил Андреевич помолчал. Молчал и митрополит. Карандаш замер у буквы «Б», ткнулся в бумагу.

– В колодце, – сказал наконец Даниил Андреевич. – Тут колодец посередине, в нем тела. Не знаю, все ли это, но больше мы людей не нашли… И Казаченко тоже тут. Мертвый.

– Выжившие? – спросил митрополит.

– Да нету вроде… – Даниил Андреевич мялся. – Но кто-то ведь это сделал. Мимо нас машина в город проехала минут двадцать назад. Я думаю, надо план «Перехват» объявлять. Машина полицейская, Казаченковская, мы ее быстро найдем.

– Жди, – сказал митрополит. Карандаш вычеркнул «Обитель» из списка, нарисовал рядом крестик. Из телефона донеслось тяжелое дыхание Даниила Андреевича.

– Езжайте в город, – сказал митрополит.

– А как же… – Даниил Андреевич осекся, замолчал, потом добавил уже увереннее: – Вас услышал. Сейчас поедем.

Митрополит закончил звонок, снова провел карандашом по списку. Карандаш остановился сначала у строчки Успенского мужского монастыря, потом у приюта Варвары на Ладоге. Митрополит разблокировал телефон, пролистал книгу до телефонных номеров, набрал один.

– Владыка, – отозвался игумен Успенского. – Доброй ночи.

– Доброй, – сказал митрополит. – Пришли сейчас четырех сильных парней сразу по адресу.

Телефон оставил лежать, а сам разблокировал компьютер, нашел там беседу с игуменом, в книге выследил координаты Обители, вбил их, отослал.

– На чем выслать? – спросил игумен. – И что им с собой взять?

– Веревки, – сказал митрополит. – Лопаты, багор, фонари.

Отключился, набрал следующий номер.

– Владыка, – ответила сестра и сразу перешла на семейный тон: – Что посреди ночи будишь?

Звучала она, как всегда, недовольно и зло.

– Поедешь сейчас в Обитель, – сказал митрополит. – Там встретишь монахов Успенского. Вместе разгребете тела из колодца, пройдешь по списку, посмотришь, кого не хватает.

– Тела? – спросила сестра. – А сам, что ли, не может?

– Не может, – сказал митрополит. – За тобой машина приедет.

– Сама. – Сестра сплюнула, крикнула в сторону: – Эй, дура, вставай!

– На погребение не приеду, – сказал митрополит. – С Успенским договоритесь.

– Договорюсь. – Сестра шуршала какой-то тканью, хрустела костяшками пальцев. Тише сказала и не так зло: – Значит, доигрался, дурной, всегда говорила…

Митрополит сбросил и этот звонок. Снова перекинул пару страниц слева направо, набрал третий номер.

– Алло? – Министр вряд ли спал, скорее задремал за рабочим столом и не посмотрел на экран телефона, когда принимал звонок.

– В одном монастыре несчастный случай произошел, – сказал митрополит. – Много людей погибло. Твой Даниил нашел. Ему благодарность.

– Который монастырь? – спросил министр. – Не Свято-Троицкий?

– Малый, – сказал митрополит. – Погорел. Там монахи из Успенского разберут погибших, устроят в Успенском же тихое погребение.

– Понятно. – Министр наверняка включил компьютер. По крайней мере, в трубке раздался шелест клавиш.

– Там еще полицейский погиб, – сказал митрополит. – Казаченко, Данилин помощник.

– Казаченко погиб? – Только тут в голосе министра прозвучала заинтересованность. – Как так?

– Всякое бывает, – сказал митрополит. – Его тело передадим через вас. Завтра монахи привезут.

– Подождите. – Министр окончательно проснулся, постучал чем-то по столу. – Так не пойдет. Я пришлю к вам следователя, он пускай все осмотрит.

– Не нужно следователя, – сказал митрополит. – Монахи сами разберутся. Это церковное дело.

– Иосиф Владимирович, – министр заговорил громче, – Казаченко – сотрудник органов. Его смерть мы будем расследовать.

– Нет, – сказал митрополит. – Сейчас не будете. Получите труп – расследуйте. А сейчас на святом месте искать нечего.

– Я… – Министр хотел, наверное, еще много чего сказать, но митрополит оборвал звонок. Открыл в книге отдельную обительскую страницу, стал с нее перебивать в чат с сестрой список братьев и сестер из Обители. Если Серафиму и собственного брата она должна была помнить, то остальных опознать могла только по описаниям. А в книге про каждого значился возраст, цвет волос, цвет глаз, у кого есть – приметы, родинки, уродства, шрамы. Печатал митрополит неспешно, отправлял строчки по одной. Сестра читала, но не отвечала.

Она в этот момент вела машину. В прошлом году брат перегнал детскому дому бордовый джип, на замену старому внедорожнику, который Варвара, в свою очередь, отдала приюту Марии. Приют Марии располагался еще дальше по берегу на север, и до него вообще дороги не было, машину с трудом переправили через просеки. Марии внедорожник был нужен для того, чтобы перетаскивать бревна. Ни в какой город она не ездила уже лет пятнадцать.

Варвара в города ездила. И в близкую Питкяранту, и в Петрозаводск. Во-первых, за гуманитарной помощью, которую монахи собирали в Свято-Троицком. Во-вторых, Варвара развозила по приютам детей – она единственная, кроме Иосифа, знала каждый дом, каждую матушку, умела без карты, без бумаг назвать, сколько у каждой детей, какого возраста и кто чем болен. Брат хранил в голове всю область, поэтому пользовался книгой. Варвара хранила только детей и помнила их сердцем, каждого поименно. И про Обитель, в которую ехала сейчас, могла с точностью назвать всех, кто там жил. Список иосифовский ей был не нужен – зря брат думал, что Варвара про Обитель ничего не знает.

В городе она встречалась с Юлием, с Адрианом, с Варлаамом, со многими братьями, и каждого расспрашивала о том, кто в Обители родился, кто умер. Обительские братья, известные своей нелюдимостью и закрытостью, Варваре все рассказывали, потому что совсем ее не боялись. Выглядела Варвара в мире совсем не так, как запомнил Даниил Андреевич, однажды навещавший ее дом на Ладоге. Лицо ее, суровое с детьми, становилось благостным, тело все будто обвисало, расслаблялось, сливалось с тканью нечистого платья. Варвара сразу старела, лицо покрывалось складками, а морщины из суровых растекались в усталые, все повидавшие.

Делала Варвара это не специально. С детства впитала, что мир есть большой и маленький. В большом мире правили братья – старший, Иосиф, служил митрополитом, младший правил собственным монастырем, а значит, числился игуменом, даже если титула не носил. В маленьком же мире, в своем приюте, правила Варвара – воспитывала семерых детей. Иногда детей было меньше, иногда больше. Они появлялись в избе, потом исчезали – но про каждого Варвара помнила, где он теперь, чем занят. Так же, она знала, думал о своих детях и брат игумен. Его и в Обители звали так – отец. Потому что каждый мужчина по сути своей отец и муж.

Джип был очень послушный и ехал быстро, поэтому на место Варвара приехала раньше монахов из Успенского. Машину поставила так, чтобы фары указывали на колодец, хотя во дворе и так было светло от горящих досок. Крыши домов уже прогорели, обвалились, и только молельня еще стояла, обожженным скелетом подпирала небо. Варвара подошла к колодцу, глянула внутрь. Перекрестилась, сплюнула, поскрипела пальцами. Руки у Варвары были сильные, большие. Схватила верхнего человека в колодце, потащила наружу. Потом второго. Дальше без помощи было не обойтись. Надо было ждать.

Полчаса спустя в лесу раздался звук мотора. Рядом с джипом затормозила машина попроще, побитая «буханка». Из нее вышли монахи. Четыре молодца, одинаково суровые, хмурые, готовые к трудной работе. Двоих Варвара знала – самый высокий, губастый парень два года прожил у нее в приюте. Другой, с кривым, будто смазанным лицом, жил у Марии.

Все подошли, поздоровались.

– Благословишь, матушка? – спросил высокий. Варвара его по лбу ударила – не в благословение, а чтобы не думал к ней как к настоятельнице обращаться. Парень понял, голову приклонил.

– Из колодца тащите багром, – сказала Варвара, осмотрев инвентарь «буханки». – Потом один кто спустится, будет веревкой обвязывать тела, остальные вытянут.

– Там до дна тела, что ли? – спросил один из монахов. – Что ж здесь случилось?

Варвара только тут поняла, что монахи на колодец смотрят со страхом, будто там не человеческие тела, а лично Сатана восседает. Даже не знала, что им сказать.

– Тела доставайте, – сказала. – Раскладывайте тут.

Сама встала к джипу, ждать. Опознавать – сверяться со списком в сердце – собиралась после, когда всех достанут, и не потому, что не хотелось лишний раз на трупы смотреть. Просто по одному разглядывать долго, а проку никакого. Лучше было пока стоять, думать.

Уже светало, когда в лесу вдруг снова раздался шум мотора, причем на этот раз не одного, а многих, будто в лес съехались с области все «буханки». Монахи заоборачивались, но Варвара рукой показала им, чтобы дальше работали. Тел вытащили уже много, но еще не все, в колодце до дна было пока не достать.

Сама Варвара обошла джип, вышла на прокатанный снег. Через лес к ней ехали две полицейские машины, за которыми тащился полицейский же УАЗ. Варвара встала поперек снега, скрестила на груди руки. До последнего ей казалось, что машины так и не остановятся, но наконец первая затормозила, и на снег тут же выпрыгнул молодой мужчина с выточенным, неприятным лицом. Он был в форме и руку сразу положил на кобуру.

– Что здесь происходит? – Мужчина пошел на Варвару. В его руке откуда-то взялась маленькая красная книжка.

– Не ваше дело, – сказала Варвара. – В город езжайте.

Мужчина оглянулся на машины, махнул рукой. Из машин на снег стали выбираться мужчины в форме. Варвара отметила у двоих автоматы Калашникова. Будто им тут трупов было мало.

– Здесь монахи Успенского монастыря, – сказала Варвара. – По настоянию митрополита.

– А это группа специального назначения, – сказал мужчина, который, наверное, назывался следователем. Красную книжку он сунул Варваре, но она не удостоила ее взглядом.

– Или вы сейчас отсюда уезжаете, или можете в машине подождать, – сказал следователь. – Вот Вадим с вами постоит.

Он кивнул на одного из автоматчиков.

– Тела из колодца сами доставать будете? – спросила Варвара. – Который из ваших вниз полезет?

Следователь сплюнул, попытался обойти Варвару, но она сделала шаг в сторону, набычилась. Ее лицо, и до этого неприветливое, стало красным.

– У меня приказ, – сказал следователь. – Это место преступления.

– У меня приказа нет, – сказала Варвара. – Не пущу.

Следователь некоторое время ее разглядывал, потом заговорил тихо, так, чтобы остальные не слышали:

– Меня пусти́те, – сказал он. – Ребятам пока скажу здесь подождать.

Женщина смотрела зло. Костя уже понял, что спорить с ней смысла нет. Нужно или сейчас приказать ее в машину сунуть, или договориться. Совать никого в машину ему не хотелось, и не потому, что ссориться с церковниками не стоило. Костя церковников не боялся и особенного уважения к ним не испытывал. Но он испытывал большое уважение и к своей форме, и к своей работе. Женщина перед ним была нездоровая и неопасная. Нужно было убедить ее, что следователь приехал не ее и ее монахов наказать, а разобраться, что случилось с Казаченко, полицейским начальником среднего звена, которого в управлении любили и за которого каждый готов был горой стоять.

– Там у вас полицейский лежит, – сказал Костя. – Мой товарищ. Допустите к нему.

Отсюда было не видно, правда ли там лежит труп или где-то еще, но, судя по тому, что женщина сразу не ответила, Костя угадал правильно. И содрогнулся, потому что до этого момента смерть Казаченко реальной не казалась.

– Полицейского посмотреть можно, – сказала наконец женщина. – Сейчас позову, его принесут.

– Мне бы на месте посмотреть, – сказал Костя и специально сделал шаг назад, как бы и не пытаясь надавить на женщину. Та еще подумала.

– Вы мне все покажите сами, – сказал Костя. – А потом я позвоню и получу у митрополита разрешение на то, чтобы оградить территорию. Позвоню при вас.

Женщина молчала. Костя мысленно стал считать до ста. Ему повезло – в своей карьере он почти не сталкивался с вот этой каменной церковной стеной, с людьми вроде этой женщины, которые готовы были грудью встать, чтобы скрыть от полиции любые преступления. Им было неважно, что расследуют не их, что их не подозревают в убийстве. Это было различие представлений о том, как устроен мир. Как он разделен на мирской и церковный. Биться об эту стену смысла не было, нужно было или ломать ее, или находить лазейку, дверь, обход.

– Сейчас звоните, – сказала наконец женщина. Костя вздохнул. Никакому митрополиту он звонить не собирался. Во-первых, потому что митрополит для него не являлся ни начальством, ни авторитетом, а во-вторых, потому что Даниил Андреевич, когда отдавал указания, сразу сказал, что это прямая команда от министра МВД республики, который вообще такими вещами заниматься не должен. Тут важным было даже не то, что приказ шел прямо от министра, а то, что в отделе все знали: к митрополиту Даниил Андреевич относится с теплотой и уважением, сам же направил по его просьбе Казаченко в монастырь. Ночью в верхних эшелонах управления республики произошло что-то такое, что теперь Даниил Андреевич просил с митрополитом в переговоры не вступать.

Костя предполагал, что эта история подорвала и до того не самые приязненные отношения МВД и митрополита Иосифа, – и ему, Косте, предстояло быть в самом центре назревшего конфликта. Очень не хотелось стать тем, на кого при будущем примирении повесят все грехи. А Костя понимал, что так все и будет. Структуры такого размера, по его представлению, не умели долго существовать в противостоянии. Неровности в отношениях будут затерты, обиды забыты или прощены. Тут важно было не оказаться одной из неровностей.

– Вадим, – Костя обернулся, – женщину в машину. Остальные со мной. Всех встречных мордой в землю.

Тут впервые лицо женщины исказилось – и сразу стало понятно, что злой раньше она не выглядела. Теперь только в ее лице проступила настоящая злость. Она бросилась на Костю. Он сделал шаг в сторону, дал Вадиму принять ее на руки. Специально попросил его, и не только потому, что надеялся, что калашников на женщину немного подействует. Вадим к арестантам относился лучше других. Вот и сейчас женщину с силой развернул, но бить не стал, просто завел руки за спину, быстро сковал.

– Давайте. – Костя махнул рукой за машину, туда, где виднелся догорающий остов какого-то узкого здания.

Монахи, одинаковые парни, стоявшие у колодца, сопротивления не оказали, сами опустились на колени, завели руки за головы. Полицейские к ним не подошли – каждый, выходя к колодцу, замирал, глядя на двор. Костя и сам остановился, поморгал. Рядами на протаявшем снегу лежали голые мертвые люди. Взрослые и дети, измазанные в крови. Один из полицейских вдруг закашлялся, согнулся пополам, остальные же просто смотрели на трупы, на монахов, на колодец, в который была опущена веревка.

– Чего там? – донеслось из колодца. – Эй!

– Кто там? – спросил Костя у одного из монахов. Тот, не поднимая головы, ответил. Оказалось, что один из монахов спустился в колодец, чтобы обвязывать тела веревкой.

– Поднимайтесь, – сказал Костя монахам. – И этого вытаскивайте.

Монахи послушно стали тянуть вверх веревку.

Костя стер со лба пот, сделал шаг в сторону трупов. И сразу увидел Казаченко – тот лежал на спине, смотрел в белеющее небо. Костя опустился рядом на колено, хотел прикрыть трупу глаза. В последний момент проморгался, вытащил из кармана резиновые перчатки. Трупы и так уже достаточно трогали.

Подозвал специально прихваченного с собой судмедэксперта. Тот лучше остальных справился с увиденным и сразу подошел, тоже опустился к трупу.

– Значит, так, – сказал Костя. – Начинаешь с Казаченко, а дальше проходишь по всем, составляешь списком, кратко, чтобы мы могли в управление отправить. Про Казаченко сразу мне скажи.

Костя и сам мог бы осмотреть труп, но голова от вида мертвых тел шла кругом, а главное, нужно было разобраться с монахами, которые пока не буянили, но могли в любой момент начать.

Те как раз вытащили из колодца товарища. Им оказался неприятный молодой человек с пугающим, скошенным лицом.

– Так. – Костя подошел к монахам. – Значит, вашу начальницу мы арестовали. Ее отвезут в город. Вы можете по-мирному с нами поехать, можем силой забрать. Мне никого силой забирать не хочется.

Монахи закивали. Тот, который только что вылез из колодца, неприятно улыбнулся:

– Нас вы увезете. А кто вам оставшихся достанет?

Костя сделал шаг к колодцу, заглянул внутрь. Дно было темное, не разглядишь. Пахнуло из колодца так, что Костя сразу отвернулся, прикрыл лицо рукой.

– Там много еще? – спросил он.

– Две бабы, – сказал монах. Костя теперь смотрел на него иначе. Он с трудом представлял себе, какой человек мог бы так спокойно там внизу находиться, тем более что-то делать. И это им всем еще повезло, что трупы нашлись зимой, к тому же были свежие. Полежи они в колодце летом, и уже через пару часов тут стоять было бы невозможно.

– Спустишься вниз, – сказал Костя. – Этих двоих тоже достанешь. Только перчатки надень.

Глава шестая

Элеонора не стала приглашать детективку к себе, потому что квартира была не убрана. Точнее, Элеонора ее, конечно, убрала, но и в убранном виде квартира показалась ей совсем неприличной. Даже офис и архив, которыми Элеонора гордилась, выглядели бедно, потому что обои на стене разошлись, и за ними виднелась серая стена, а паркет в двух местах треснул и немного вздулся. В обычной жизни Элеонора об этом не думала, но каждый раз, когда в обычной жизни вдруг появлялись другие люди, сразу начинала переживать, что им что-то не понравится.

– Я сняла номер в хостеле, – сказала детективка. – Кажется, отсюда вверх по улице и налево?

– «Теплый», – сказала Элеонора. – Хорошее место. Прямо напротив полицейского участка.

Детективка посмотрела на нее настороженно, как будто пытаясь понять, шутит Элеонора или нет, поэтому журналистка поскорее добавила:

– В смысле, там окна на участок. А место правда хорошее и не слишком дорогое.

Мишка не особенно разбиралась в деньгах, потому что раньше ими всегда занималась бабушка, а теперь соседка Вера. Номер в хостеле здесь тоже заказывала Вера. Но даже Мишке было уже понятно, что ничего слишком дорогого в Петрозаводске она не встретит.

В кафе на проспекте, в которое ее повела Эля, цены вначале показались ей шуточными, а когда официантка принесла еду – прекрасную, гораздо лучше московской, рыбу, – так и вообще издевательскими.

Журналистка смотрела на Мишку странно и говорила странно, как будто оправдываясь сразу за весь город. За время прогулки она успела рассказать очень много всего, и Мишка понимала, что теперь ее очередь, поэтому поела быстро и, поставив перед собой чашку с чаем, стала объяснять, зачем приехала в Петрозаводск.

Элеонора слушала детективку внимательно, потому что та рассказывала крайне интересные вещи. По ее словам, где-то в лесах за городом располагалась «Обитель» – место обитания странных людей с татуировками на шее, которые развозили по России необычный наркотик Двоицу. Детективка говорила короткими, плотными предложениями, будто сообщая факты из энциклопедии. Вначале Элеонора с трудом отслеживала ход ее мысли, но к концу рассказа оказалось, что информацию детективка разбила на довольно осмысленные блоки, и все вместе в голове они складывались в ясную картинку.

– Я думаю, что Оса, – детективка всех участниц своего расследования называла по прозвищам, – взяла с собой фотографию из Обители в качестве сувенира. Вряд ли она с самого начала хотела оттуда сбежать. Хотя все может быть, теперь уже не узнаешь…

Она замолчала. Элеонора эту фотографию, перекочевавшую из Обители в Москву, потом в Петербург, изучила уже вдоль и поперек. Три человека: мужчина, женщина, мальчик. Еще из Санкт-Петербурга детективка попросила Элеонору перебрать все выпуски газеты «Вестник республики», в которой фотография нашлась. Элеонора очень старалась. В пыльном архиве по одной просматривала каждую страницу, каждую фотографию в газете, надеялась где-то еще увидеть одно из лиц или фамилию «Тарасовы». Отдельно отложила все статьи Григория Соловья, который, по всей видимости, и сделал эту фотографию, – а статей тот успел написать много. Про открытие кирпичного завода, про летовстречание, День города, долгострой «Спартака», утверждение герба, переименование ПетрГУ и создание там же кафедры правоведения.

Интервью и жизнеописаний, похожих на то, к которому прилагалась фотография Тарасовых, было еще больше. Соловей успел за свою недолгую карьеру в «Вестнике» поговорить с сотнями людей – он писал о рыбацкой жизни и о школьных учителях, о городской администрации и о Петрозаводске-Товарном. Среди его интервью были беседы с тогда только что избранным мэром Катанандовым, с председателем Союза художников Чекмасовым, с архимандритом Успенского монастыря Иосифом, в миру Лесовым.

Элеонора пыталась представить себе, что бы подумал Григорий Соловей, если бы оказался сейчас в Петрозаводске. Катанандов пробыл мэром города до начала двухтысячных, а потом еще десять лет возглавлял всю республику. Чекмасов, которому в тот момент как раз исполнилось пятьдесят, был жив до сих пор. Элеонора сама писала небольшую заметку о его семидесятипятилетии, снимала выставку его картин. Иосиф всего через год после интервью Соловья стал епископом Петрозаводским, еще через двенадцать лет – архиепископом. А когда в две тысячи десятом году была образована митрополия – и митрополитом.

– Я просмотрела все твои сканы, – сказала детективка. – И вроде ничего особенного не заметила.

– Какие сканы? – Элеонора заморгала, потом вспомнила про работу в архиве, кивнула. – Я вроде тоже. Но я еще вот что нашла, не успела вчера послать.

Она достала телефон, нашла нужное видео, показала детективке.

На Мишку с экрана смотрел какой-то мужчина с постным лицом. Он что-то говорил, но звук журналистка не включила. Видео было старое, по низу экрана проползла строка: «Реформа ценообразования – в действии». Ниже, под видео, выложенном на канале «Телеархив Карелия. Петрозаводск», находился текст: «Карелия. Новости. 1991. Реформа ценообразования, О. Сольчук, Б. Савельев, Г. Соловей».

– Он работал на ГТРК «Карелия», – сказала Эля. – Видимо, в качестве редактора. А это значит, что нужно еще рыться в видеоархивах. Я на ютубе нашла пару выпусков, все про путч и вокруг. Остальные нужно нарыть…

– Нужно, – согласилась Мишка. – Если они про Обитель что-то сняли, это обязательно нужно найти.

– Кроме того, – Эля закрыла ютуб, открыла «ВКонтакте», – у Соловья, очевидно, были родители. Я считаю, что нашла его брата.

Она показала Мишке страничку мужчины. На аватарке он стоял с удочкой в руке, опирался о борт зеленой лодки. «Валентин Соловей. Петрозаводск. День рождения: 07.05.1973».

– Я проверила, – быстро добавила Эля. – Сегодня утром как раз, пока тебя ждала. Они оба Евгеньевичи. И в школе на три класса младше Григория учился Валентин Соловей. У той же классной руководительницы Серафимы Тарасовой.

Мишка не знала, как ей ответить. Было странно хвалить женщину, которая, скорее всего, годилась ей в матери. Так что Мишка сдержанно кивнула – и, судя по тому, как Эля улыбнулась, поступила правильно.

– Я решила ему написать, уже когда ты приедешь, – сказала Эля. – Я могу сказать, что работаю сейчас в «Вестнике» и составляю историю газеты в честь ее сколькотолетия. Исследую биографии всех журналистов. Хороший вариант?

– Хороший, – согласилась Мишка. – Напиши сейчас, а я пока займусь поиском архивов.

Для начала Мишка прошерстила википедию и сайт ГТРК «Карелия». Для того чтобы что-то искать в гугле, нужно было сначала найти все возможные ключевые слова: названия передач, имена ведущих, годы и время трансляций. Все это Мишка выписывала в блокнот, иногда поглядывая на Элю, которая задумчиво печатала в телефоне.

В Лабиринте написала Вера: «Привет, скучаю по тебе:) Как ты?» – и Мишка отвлеклась, пытаясь понять, как ответить. С одной стороны, она уже очень скучала по соседке, а с другой, боялась, что если сейчас втянется в разговор, то потом не сможет вернуться к работе. В конце концов ограничилась коротким: «Разбираемся с архивами сейчас. Я тебе сразу после напишу, хорошо? Как ты себя чувствуешь?».

Последний вопрос добавила, хотя вспоминать о полученной Верой травме не хотелось совершенно. Вера пострадала из-за того, что Мишка недостаточно быстро думала и действовала слишком самоуверенно, и за это теперь приходилось расплачиваться стыдом. Мишка прикрыла глаза, быстро, беззвучно пробормотала:

Господь, успокой мысли, и наставь, и прости мне гордость и самоуверенность, прости, что подставила сестру Твою Веру. Береги ее, охраняй и дай ей знать, что я очень ее люблю.

– Написала. – Элеонора показала детективке экран с отправленным сообщением. – Так что давай теперь вместе искать.

Детективка смотрела как-то напряженно, и Элеонора тут же бросилась осматривать себя. Пиджак был вроде в порядке, рубашка тоже, хотя на воротничке появилось пятнышко, его Элеонора тут же стерла пальцами.

– Ты говоришь на карельском? – спросила детективка. Элеонора покачала головой, потом кивнула. Она умела разбирать карельский и немного на нем писать, но вряд ли смогла бы что-то сказать.

– Просто здесь есть новости на карельском, – сказала детективка. – У них, мне кажется, полный архив. Ты могла бы их посмотреть?

Элеонора снова кивнула. Ее телефон завибрировал ссылкой. Она открыла плейлист, промотала вниз. Кто-то из ее земляков, видимо, решил собрать все, что выходило на карельском языке в истории телевидения. Элеонора заметила вырезки из финских передач, какие-то случайные интервью. Совсем не у всех стояли даты или хотя бы чуть-чуть внятные описания.

– Как ты думаешь, тут можно сидеть долго? – спросила детективка, оглядывая кафе.

– Можно сколько угодно, – сказала Элеонора. – Ты еще что-то хочешь заказать?

– Нет, – сказала детективка. – Может быть, кофе чуть попозже.

Элеонора достала наушники и включила первое видео.

Мишка быстро погрузилась в историю Петрозаводска начала девяностых. Разглядывая одежду на фотографиях того времени – толстые зеленые и коричневые синтепоновые куртки, водолазки, безбрендовые спортивные костюмы, – она подумала, что и сама со своей жилеткой могла бы неплохо вписаться в длинные очереди и неясные митинги того времени. На видео веселые парни и девушки с высокими прическами шли мимо ларьков и строек по разбитому асфальту. Странно звучали голоса дикторов – напряженно, будто даже испуганно. Председатель Совета министров, поминутно поглядывая на зажатый в руках лист, пытался объяснить происходящий в столице путч; председатель исполкома Петрозаводского горсовета народных депутатов призывал сохранять спокойствие. Мишка быстро выписывала в блокнот фамилии и должности. Не потому, что ожидала, что кто-то из этих людей окажется важным для расследования, а по привычке. Чем больше она могла собрать информации сейчас, тем больше была вероятность, что потом удастся заметить что-то важное, особенно если Обитель была хоть как-то связана с местной администрацией или полицией.

Еще в архиве было много видео про церковь. Службы, две пресс-конференции, на которых священники сидели рядом с мужчинами в костюмах, и одна постоянная передача – «К Рождеству», которую митрополит Иосиф, судя по архиву, записывал каждый год с девяносто первого по девяносто девятый год. Передача была длинная, по сорок минут на выпуск, и Мишка посмотрела ее чуть-чуть, просто чтобы примерно представлять себе тон митрополита.

Это был тучный хмурый мужчина с большой черной бородой. В передаче он сидел на стуле и сидел немного странно, боком, так, что его левая рука была не видна. Говорил звучным, рычащим голосом, но спокойно, почти без интонаций, поэтому вначале этот голос будто отфильтровывался и совершенно не застревал в голове. Мишка по опыту знала, что это иллюзия. Наверняка, если к нему привыкнуть, голос набирал полноту и начинал казаться сочным, объемным. Митрополит произносил обычный текст подобных обращений: «Блаженны плачущие, ибо они утешатся…», «Как быть кроткому человеку? Как сосуществовать с другими людьми?..», «Добро, оно в основе, а зло – зло существует относительно добра, за счет добра…». Мишка оставила передачу на будущее – сначала можно было порыться в более перспективных для расследования записях.

Более перспективными записями ей показалась передача «Моя Карелия» – серия репортажей об обычной жизни области. В описании одного из маленьких фрагментов редактором был указан Г. Соловей. Мишка посмотрела видео про лодочную станцию, про легкоатлетов, про шахматный турнир. Время шло.

Дважды Элеонора заказывала кофе, и каждый раз кружки почти мгновенно возникали на столе. В какой-то момент журналистка достала пауэрбанк, и они с Мишкой по очереди стали заряжать от него телефоны.

Когда за окном начало темнеть, Мишка отложила телефон и протерла глаза. В кафе они просидели целый день, и пока что ничего ценного ей найти не удалось. Эле, кажется, тоже. Мишка чувствовала, что журналистка и так очень переживает, поэтому опасалась спрашивать ее о результатах работы. Вместо этого она открыла меню, стала выбирать ужин.

– Ой! – Эля всплеснула руками, и ее телефон проскользил по столу, упал Мишке на колени.

– Что такое? – Мишка в первую секунду испугалась, но журналистка расплылась в улыбке, замахала руками. Мишка протянула ей телефон, и та быстро перемотала видео, которое только что смотрела, на начало. Мишка следила за ее губами – Эля все время бормотала под нос, когда смотрела что-то на карельском. Сейчас ее губы двигались очень быстро, а пальцы свободной руки стучали по столу.

– Что там? – не выдержала Мишка.

– Это интервью. – Эля положила телефон на стол, развернула к Мишке. – С женщиной, которая пытается организовать частный детский приют. Девяносто третий год.

– Так? – Мишка нажала на экран, и женщина задвигалась, ее рот беззвучно открывался – Элины наушники все еще были воткнуты в телефон. Первым делом Мишка отметила, что никогда раньше эту женщину не видела. Она была совсем не похожа на Серафиму Тарасову с фотографии. Во-первых, она была лет на двадцать старше. В девяносто третьем Серафиме должно было исполниться тридцать лет, на фотографии она выглядела примерно на этот возраст. Женщине на видео же было ближе к пятидесяти. Женщина была узкая в плечах, с небольшим, сурово насупленным лицом. Было видно, что она привыкла хмуриться: это лицо отражало ее общее настроение, а не отношение к теме интервью.

Мишка поняла, что разглядывает экран телефона слишком пристально, и Эля просто не решается продолжать.

– Что она говорит? – спросила Мишка.

– Она говорит: карелам не дают усыновлять детей, потому что документы все на русском, – сказала Эля. – И жалуется, что в России нет практики частных детских домов, а только усыновление.

Мишка кивнула, чтобы не перебивать. Женщина на видео тем временем показывала оператору мостки с лодками.

– Она тут рассказывает, что русским хотя бы церковь помогает. – Эля поставила видео на паузу, перемотала назад, чуть-чуть послушала. – И рассказывает, что вот ее русской подруге удалось сразу усыновить двоих, когда она захотела. И брату подруги тоже удалось организовать… Тут странное словосочетание, что-то вроде «лесной дом, в котором воспитывают детей».

Женщина на видео замолчала, покивала, потом помотала головой, будто засмущалась.

– Тут ее журналист спросил, можно ли посмотреть вот этот лесной дом и как его хозяина зовут, – сказала Эля. – И тут она будто спохватывается, говорит, что не знает и что зря про него сказала. Говорит, человек доброе дело делает, и его пускай не трогают.

В видео камера переключилась на студию, и Эля поставила его на паузу.

– Ее имя там есть? – спросила Мишка.

– Мария Селуева, – сказала Эля. – В начале ее представляют. Это маленький фрагмент из большой передачи про православие на карельском языке – я дальше посмотрю сейчас, вдруг там еще что-то будет.

– Давай, да. – Мишка уже вбивала в поиск «Мария Селуева». «Мария Селуева + Тарасова». «Мария Селуева + Серафима Тарасова». Ничего подходящего. Только по запросу «М. Селуева, приют» гугл вдруг выдал ссылку на заархивированную версию сайта Карельской епархии. На странице перечислялись благотворительные фонды, и в списке попечительниц какого-то фонда «Ладожье» между «В. Лесова» и «С. Трофимов» значилась «М. Селуева». Мишка взялась за поиск информации о фонде «Ладожье».

Карельский Элеонора начала учить еще в школе. Съездила с классом в Санкт-Петербург и Москву и поняла, что хочет всю оставшуюся жизнь провести в Карелии. Она не могла объяснить это решение друзьям, многие из которых уехали из Петрозаводска еще в девяностые, кто-то сразу после школы. Не могла, потому что росла вместе с ними, вместе ходила в походы, гуляла по городу – она не могла рассказать им о ПТЗ что-то, чего они сами не знали. И тогда она стала учить карельский, и все друзья сразу приняли: это то, кто она есть. Девочка, которая любит Карелию настолько, что готова учить язык, на котором никто из них не говорит и никогда не думал, что придется говорить.

Карельский пригодился Элеоноре в работе – в газете ее всегда посылали на «этнические» задания, часто самые интересные и захватывающие. Сам язык Элеонора почти не использовала – на заданиях все разъяснялись с ней по-русски и иногда по-фински. Но в голове у редакторов всех медиа, в которых ей приходилось работать, вне Петрозаводска жило какое-то огромное карельское население, говорящее исключительно на карельском.

И вот сейчас приходилось напрячь все свои знания – каждое слово могло значить что-то ценное. Элеонора уже понимала, что правильнее всего было бы послать репортаж кому-то из знакомых с родным карельским, но очень хотелось вот прямо сейчас рассказать детективке все полезное, что содержалось в репортаже. Она поставила видео на замедленную скорость, дважды пересмотрела фрагмент с Селуевой. Потом еще раз и все остальное – но там журналисты просто собрали людей с жалобами на русский язык. Никто больше не говорил ничего про усыновление, приюты, не использовал странное слово, всплывшее в речи Марии, которое на русский Элеонора перевела бы как «лесной дом» или «лесная обитель».

Глава седьмая

Валентин Соловей ответил Элеоноре, когда часы в телефоне показывали уже без десяти одиннадцать. Они с детективкой до сих пор сидели в кафе, но последний час работали совместно – Элеонора объясняла детективке, как искать и разбирать документацию благотворительных фондов. А фондов, повязанных вокруг Марии Селуевой и «Ладожья», было много, и у каждого были свои учредители, попечители и подразделения. А вот чего у них не было, так это сайтов. Фонды упоминались в списках благотворительных организаций, некоторые – очень редко – всплывали в каких-то статьях и медийных материалах. У одного была группа во «ВКонтакте» – совершенно пустая и привязанная к пустым профилям. Самым удивительным было то, что даже после часа поисков не удалось расшифровать ни одно из имен, привязанных к фондам. Везде фигурировали инициалы и фамилии, но Элеоноре никак не удавалось найти нужные регистрационные документы. Детективка пыталась помогать, перебирала социальные сети и в принципе упоминания в интернете фамилий и инициалов, но ничего подходящего не находилось.

– Митрополит – Лесов, – сказала Элеонора задумчиво, в который раз просматривая первый найденный детективкой список. – Но он «И. Лесов». «В. Лесова», может быть, родственница?

В этот момент телефон завибрировал сообщением.

– Валентин ответил, – сказала Эля, поворачивая к Мишке экран телефона. Там горело сообщение: «Здравствуйте, Элеонора, я с братом связи не поддерживаю. Не знаю, что я могу о нем рассказать».

Мишка не стала инструктировать Элю по поводу того, как надо ответить, – показала большой палец, подбадривающе кивнула. Та принялась быстро печатать. Сама же Мишка ухватилась за фамилию: «Лесова». Стала гуглить самого митрополита, искать описания его семьи. Описаний не было. В википедии не говорилось даже о его родителях, только цитировались слова самого Иосифа: «Семья была обычная, папа рано умер, мама работала в Ленинграде, на заводе». Никаких упоминаний братьев, сестер, дядь, теть.

Чем больше рылась Мишка в биографии митрополита, чем загадочнее та казалась. Специально проверила – почитала про митрополитов Ивановской, Калужской и Мордовской митрополий. У одного дядя был архимандритом, у другого брат. Про родителей ни у одного написано не было, хотя упоминались профессии: «Вырос в семье рабочего», «В семье крестьян», «В семье художника-реставратора». Эта информация наверняка тоже бралась из личных интервью, просто авторами статей оформлялась не через прямые цитаты. Мишку не покидало чувство, что с биографией митрополита Иосифа что-то не так. Она уже чувствовала, что зарылась слишком глубоко, настроилась на конспирологический лад, – нужно было временно отложить поиски и подумать о чем-то еще, взглянуть на все это на свежую голову. Мишка открыла гугл-карты и продолжила работу, которую начала еще две недели назад, – занялась поиском Обители на спутниковой карте Карелии. Работала медленно, постоянно открывая новые вкладки, чтобы загуглить очередную деревню, проверить, что это не то. Работа была довольно бессмысленная, но медитативная, успокаивающая.

– Есть! – воскликнула Эля. – Вот.

Она снова показала Мишке телефон.

«Хорошо, – написал Валентин. – Я вам адрес скину, вы подъезжайте завтра, отвечу, что смогу».

– Я сказала, что хочу написать о детстве Соловья, – сказала Эля. – Так что завтра поеду все узнавать.

– Отлично, – сказала Мишка. – Хорошо, очень. Я поеду с тобой, можно?

Элеонора кивнула. Ей хотелось, чтобы детективка пронаблюдала за ее работой со свидетелем. Элеонора очень гордилась своими интервью и иногда жалела, что их редко читают за пределами Петрозаводска. Только один ее материал, о церковном искусстве, можно было назвать виральным – Элеонору даже позвали на одну московскую интернет-площадку рассказать о северной иконописи, но никакого большого признания материал не принес.

Тут Элеонора на себя разозлилась, потому что, во-первых, сама не уезжала из ПТЗ, хотя каждый год кто-нибудь из друзей звал в Москву, Питер, Ригу, Хельсинки, а во-вторых, потому что именно из-за интервью про церковное искусство она познакомилась с детективкой, и считать, что этот материал ничего не принес, было глупо.

– Нам, я думаю, пора спать, – сказала детективка. – По крайней мере, мне. Я обещала еще перед сном позвонить соседке.

– Она в Москве? – спросила Элеонора. Сама она совершенно не собиралась ложиться – нужно было проверить связь между «В. Лесовой» и «Иосифом (Лесовым)». У себя в голове Элеонора представляла, что они с детективкой будут всю ночь сидеть здесь, благо кафе работало круглосуточно, – но, конечно, у детективки, в отличие от Элеоноры, была какая-то своя жизнь.

– В Питере, – сказала детективка. Она помрачнела, и Элеонора уже пожалела, что вообще решила спросить. Видимо, что-то там в отношениях было не так. У самой Элеоноры никаких отношений, кроме рабочих, не было – и ее это полностью устраивало. Люди вокруг были слишком интересными, чтобы выбрать кого-то одну и посвятить ей все свое внимание.

– Ты пройдешься со мной до хостела? – спросила детективка. – Я найду дорогу сама, если у тебя дела.

Ночной Петрозаводск Мишке понравился. Широкие пустынные улицы, редкие фонари – будто в центре большого города кто-то приглушил свет и убрал все машины. Журналистка помалкивала и сосредоточенно поглядывала по сторонам, словно опасаясь, что за ними следят. Мишка даже спросила ее о том, насколько опасно ночью в городе.

– Не очень, – сказала Эля. – По крайней мере, здесь, но тебе одной, наверное, лучше не ходить. Ты же…

– Похожа на ребенка, – сказала Мишка. – Понимаю.

– Я, если что, тебя так не воспринимаю, – сказала Эля. – Но, наверное, бывает трудно?

– Бывает, – уклончиво ответила Мишка. Она давно привыкла к тому, что не все сразу воспринимают ее серьезно.

Хостел оказался совсем небольшим помещением – ресепшен, а за ним коридор, в который выходили пять одинаковых белых дверей. У сонной женщины за стойкой Мишка получила ключ и прошла в комнату, которая оказалась неожиданно просторной, с большим квадратным окном и широкой кроватью, занимавшей почти все свободное пространство. Шкафа или тумбочки не было – только невысокий столик, втиснутый под окно. На стене, ровно над кроватью, кто-то приклеил вырезанное из картона слово «ЛЮБОВЬ». Мишка достала ноутбук, положила на столик, потом сунула рюкзак под кровать, а сама забралась на толстый матрас и набрала Веру. Весь день ждала этого момента, хотя вроде бы видела соседку еще ночью, на вокзале. Время в Петрозаводске тянулось как-то странно – как будто не день прошел, а уже неделя или месяц.

– Алло? – Вера ответила сразу. – Все в порядке?

Где-то на фоне раздался смех.

– Это Мишка, – сказала Вера смеявшимся, и те тут же замолчали. Женский голос что-то спросил, мужской тихо ответил.

– Все хорошо, – сказала Мишка. – Правда, все в порядке.

– У нее все хорошо, – Вера снова обратилась к невидимым собеседникам. Дальше раздались шорохи. Видимо, она встала из-за стола и вышла в коридор.

– Кто там у тебя? – спросила Мишка.

– Сережа, – сказала Вера. – И Алексей Борисович. И Людмила Андреевна…

– Кто? – Мишка услышала в голосе соседки нотку неуверенности.

– Я не знаю, как тебе сказать. – Вера заговорила тише, и снова раздался шорох, потом скрип двери.

– У тебя все хорошо? – спросила Мишка. – Рука не болит?

– Рука в порядке, – сказала Вера. – И я в целом тоже. Все хорошо. Помнишь, Сережа усы отрастил?

– Помню, – сказала Мишка. – Людмила Андреевна парикмахерка или психотерапевтка?

– Невеста, – сказала Вера. Она помолчала, послушала Мишкино дыхание, потом добавила: – Она хорошая, работает в банковской сфере.

Мишка молчала. Она как-то привыкла, что у дяди Сережи нет никакой личной жизни. Она была уверена, что, понаблюдав за своей сестрой, он давно понял: брак – это дело гиблое.

– Расскажи, как расследование, – сказала Вера. – Как Эля? Вам удалось встретиться?

– Удалось, – сказала Мишка, переворачиваясь на живот. – Она такая… Приятная. Немного странная. Не очень понимаю, почему она живет здесь.

– А что там? – спросила Вера. – Мрачно?

– Да нет. – Мишка подняла взгляд на надпись над кроватью. – Обычный город, небольшой. Бедный. Мы сегодня весь день разбирали разные архивы.

– И как?

Мишка задумалась. Она почти не спала ночью, весь день работала и теперь чувствовала, что в какой-то момент сторонний наблюдатель у нее в голове отключился. Руки и глаза просто выполняли поставленные задачи, а остальной мозг спал. Любимый Мишкин сыщик говорил об этом состоянии: «Если выпить или долго работать, то окошко, через которое ты смотришь на мир, запотевает. Что-то делаешь, куда-то идешь. А куда?»

– Сейчас главное – найти Обитель и понять, знают там о случившемся в Питере или нет, – сказала Мишка. – То есть, конечно, знают, но вопрос в том, понимают они, что их кто-то еще ищет, или нет. Опять же, они наверняка всегда думают, что их кто-то ищет…

Она замолчала, потом добавила:

– А мы можем не о работе поговорить?

– Конечно, – сказала Вера, и Мишка сразу представила, как она улыбается. Захотелось, чтобы Вера была не в Питере, а вот прямо здесь, рядом, в номере. Мишка чуть не смалодушничала, даже открыла рот, но в последний момент сдержалась. Вера очень хотела сразу с ней поехать. Детективка сама настояла на том, чтобы та осталась, – Мишка уже достаточно рискнула соседкиным здоровьем.

– Давай я тебе расскажу, чем тут мои друзья занимаются, – сказала Вера. – В фем-кафе, помнишь?

«Нет». – Епископ Иосиф, моложавый, без единого седого волоска в бороде, смотрел прямо в камеру, говорил плавно, спокойно. Голос у него был хрипловатый, но не такой, как сейчас, а скорее просто тяжелый, без вязкости. Элеонора смотрела второй выпуск передачи «К Рождеству», в которой митрополит Иосиф в самом начале своей епископской карьеры ежегодно обращался к прихожанам.

«Я расскажу вам такую одну историю». – Иосиф повернулся в сторону, потом снова к камере. У него было много разных несмешных анекдотов о людях, которые приходили к нему лично или о которых он слышал от других священников. Элеонора уже настроилась на его тон и видела перед собой умного, очень спокойного человека, пытающегося постепенно на фоне еще не сгоревшего Белого дома создать миф о всеобщем православии русско-карельского народа. Он рассказывал не о возрождении православия в стране и даже не о его появлении из подполья, а о бренности земной власти, о том, как мала ее роль в истории по сравнению с ролью Священного Писания.

В рассказах Иосифа не было России, не было Советского Союза или Республики Карелия – была земля, по ней ходили люди. Эти люди женились, рожали детей, работали и умирали. Если в их жизни случался кризис, нищета, ссора, горе, они шли к священнику. Священник выслушивал их, успокаивал, наставлял. И было совершенно неважно, что происходит вокруг. Рушились и возводились империи, чиновники брали взятки, открывались и закрывались магазины, полицейские избивали задержанных, распадались содружества, заключались союзы, гасла телеграфная сеть, включалась мобильная связь.

В рассказах Иосифа не было морали или уроков. Он говорил о православной жизни. О людях, живущих в мире, о людях, живущих вне мира. Элеонора старалась кратко записывать каждую. В заметках одна за другой появлялись записи:

«Притча об одинокой женщине, которая не любила мужа и детей».

«Притча о муже и жене, которые вместе пропили квартиру».

«Притча о человеке, который работал на заводе».

За первый выпуск «К Рождеству» таких записей получилось пятнадцать. Во втором их было еще больше – Иосиф говорил вроде бы медленно, но кратко, выжимая каждую свою историю в несколько предложений, между которыми мягко и удобно ложились цитаты из Священного Писания и небольшие умозаключения, чаще всего служившие просто оформлением следующей истории.

К третьему выпуску передачи Элеонора уже чувствовала, что еле-еле держит глаза открытыми. Она сонно перевернула новую страницу блокнота, стала записывать притчу про двух братьев и сестру, которые – каждый по-своему – решили уйти из мира, чтобы посвятить себя Богу, но в ручке вдруг закончились чернила. Она поставила передачу на паузу, посмотрела по сторонам, на черное окно, на заваленный бумагами стол, на грязную кружку в раковине и поняла, что нужно поскорее лечь спать.

Ее разбудил телефонный звонок. Элеонора вскочила, уверенная, что впервые в жизни проспала. С детективкой они должны были встретиться за завтраком в десять. Но часы показывали половину восьмого, небо за окном было еще рассветное.

Звонил редактор.

– Эля, гони в редакцию. – Он говорил быстро, нервно, глотая слова. – Прямо сейчас.

Редактор был человек спокойный и никогда, ни по какому поводу не вызывал журналистов в редакцию таким тоном. В нем было что-то жалостливое, как будто он боялся, что Элеонора не приедет.

Она быстро оделась, собралась сразу как в экспедицию – редактор так ничего и не объяснил, но Элеонора уже предположила, что случилась какая-то большая авария, а раз город за окном был вроде в порядке, значит, нужно было куда-то ехать. Правда, тогда было странно, что редактор вызывает ее в редакцию, а не сразу на место аварии. Впрочем, может быть, авария требовала предварительной консультации или, например, определенных документов допуска.

Двадцать минут спустя Элеонора выбралась из такси перед зданием, в котором располагалась редакция, чувствуя себя настоящей героиней фильма про журналистов. Собственного автомобиля у нее не было, и обычно она ходила на работу пешком – всего пять километров, половина из них по набережной, если сделать небольшой крюк, – но из-за исключительных обстоятельств в этот раз решила позволить себе авто. «В худшем случае, – решила она, – произведу впечатление на коллег».

Перед редакцией происходило что-то странное. Во-первых, на краю парковки расположилась полицейская «буханка». Ее передние колеса заехали на тротуар, и выглядела она так, как будто въехала туда с разгона. Во-вторых, вокруг «буханки» толпились люди. В форме и без, некоторые с камерами и какими-то проводами. Среди последних Элеонора с удивлением узнала новостную команду с «Карелии» – не просто в полном составе, а с обоими ведущими, обычно работающими посменно. Рядом топтались ее коллеги по редакции. Элеонора быстро пересекла парковку, втиснулась в толпу, на ходу пытаясь разобраться в ситуации.

– Все! Едем! – Зычный полицейский указал на УАЗ. – А ну давайте, пресса!

У Элеоноры в голове на секунду возникла безумная картинка. Мэр Петрозаводска все-таки решился собрать всех городских журналистов, вывезти их в лес и расстрелять к чертовой матери. Впрочем, тогда было не очень понятно, что в «буханке» делает команда с «Карелии» – их мэрии расстреливать было не за что. Элеонора тряхнула головой, схватила громкого полицейского за рукав.

– Вас как зовут? – спросила она.

– Иван. – Полицейский посмотрел на нее удивленно. – В машину залезайте, если вы пресса. Если нет, оставайтесь здесь.

– Иван, объясните, что происходит. – Элеонора прижалась к полицейскому так, чтобы ему не пришлось повышать голос, чтобы ей ответить. – Вы куда нас везете?

– Приказ из МВД, – сказал Иван. – Нужно доставить представителей прессы на место освещения событий.

– «Освещение» через «е» или через «я»? – спросила Элеонора, но Иван выдернул рукав, обернулся к «буханке». Туда телевизионщики как раз затаскивали камеру.

Сзади к Элеоноре подскочил редактор.

– Езжай, – сказал он. – Там у них, кажется, целый монастырь погорел, хотят сразу на месте все журналистам показать.

– Что? – Элеонора быстро развернулась, но редактор уже побежал дальше, к фотографу, который тоже стоял в нерешительности, неприязненно разглядывал толкучку возле «буханки».

Элеонора поняла, что расстреливать не будут, поэтому пошла к машине. Правда, в заднюю дверь лезть не стала, обошла кабину, забралась на сиденье рядом с водительским.

Вскоре рядом оказался Иван, который, видимо, совмещал профессии полицейского и шофера.

– Все здесь? – Он повернулся к набившимся в «буханку» журналистам. Раздались невнятные ответы.

– Ладно. – Иван снова повернулся к рулю, отдернул рычаг. – Крепко там держитесь, камеры не побейте.

– Куда едем, командир? – спросила Элеонора минут через десять. За это время она успела написать сообщение детективке и погуглить пожары в регионе. Это было, конечно, бессмысленно – большинство людей, которые могли бы написать новость о пожаре в регионе, сейчас сидели у нее за спиной.

– В лес, – сказал Иван. – Увидите. У вас бумажные пакеты есть?

– Нет, – сказала Элеонора. – Бахилы есть, подойдут?

– Подойдут, – сказал Иван, крепче сжимая руль. – Какое дело, куда…

Он замолчал, и лицо у него сделалось каменное. Элеонора снова достала телефон, стала читать новости всей страны. Картинка с расстрелом в лесу сменилась образами танков, пересекающих финскую или латвийскую границу. Повторение четырнадцатого, только теперь в Карелии. Но в новостях ничего такого не было.

– Мы на фронт едем? – спросила все-таки Элеонора. Она не боялась такой поездки, но хотелось все-таки знать заранее.

– Нет. – Полицейский вытер со лба пот. – Не на фронт.

«Буханка» выехала на шоссе, потом на проселочную дорогу. Некоторое время Элеонора вслушивалась в разговоры коллег, которые выдвигали разные версии происходящего, потом надела наушники. Нужно было записать детективке результаты вчерашней работы – результаты без результатов, но тем не менее. Если Элеонора собиралась проводить день в лесу, то детективке нужно было, во-первых, знать, что она уже успела сделать, а во-вторых, ей предстояло самой встретиться с Валентином Соловьем.

Элеонора достала вчерашнюю тетрадь, быстро отсняла каждую исписанную страницу, отправила детективке. Вряд ли ей могли пригодиться анекдоты Иосифа, но Элеонора не хотела, чтобы детективка подумала, что она не делала никаких записей, когда смотрела передачу.

«Спасибо, – написала детективка. – Будешь держать в курсе?»

«Конечно, – ответила Элеонора. – Обязательно».

– Нам еще долго? – спросила она у водителя. Тот кивнул. Элеонора попробовала открыть недосмотренный выпуск «К Рождеству» на ютубе, но интернет работал медленно. Тогда она снова посмотрела на водителя.

Было очевидно, что ничего особенно интересного о неизвестном месте «освещения» она написать не сможет – точнее, не сможет написать интереснее остальных. У нее, в отличие от телевизионщиков, не было камеры, а редакционный фотограф, кажется, так и остался на парковке. Элеонора уверенно считала себя лучшей журналисткой города, но журналистские таланты заметны на небольших, не аварийных историях, на тех текстах, в которых нет срочности. Здесь же вопрос был в том, кто найдет самое интересное, снимет самое интересное. Снять Элеонора ничего не могла – значит, нужно было что-то придумать.

– Раз нам долго ехать, – Элеонора снова обратилась к водителю, – расскажите о себе. Вы полицейский. Давно служите?

Иван оказался болтливым человеком, и то, как он разговаривал, немного подготовило Элеонору к тому, что ждало журналистов в лесу. Водитель рассказывал смешную историю о том, как служил в Сочи, а потом вдруг на мгновение будто выпадал, глаза становились стеклянными, и Элеонора пугалась, что он сейчас вывернет руль в деревья на краю шоссе. Было очевидно, что полицейский недавно пережил тяжелый шок и теперь то полностью выкидывал его из головы, то, наоборот, переживал заново. Элеонора догадывалась, что это должно означать множество погибших – что еще могло произвести на человека такое впечатление?

Тем не менее между своими помутнениями Иван весело рассказывал о себе, и Элеонора быстро писала в блокноте детали его биографии. Некоторые, совсем явно выдуманные, подчеркивала, другие, которые можно было проверить, обводила. Когда Иван рассказывал очередную историю – о том, как его товарищ напился, упал в пруд и искал там русалок, – за спиной у Элеоноры раздался смех. Оказалось, что все пассажиры теперь слушали водителя, и он воодушевился, стал часто оборачиваться, даже показывать что-то руками. На какое-то время Элеонора даже забыла о том, куда они едут.

А потом она увидела над лесом серые столбы дыма. Что-то там тлело за деревьями. «Буханка» съехала за дороги, остановилась рядом с полицейской машиной. Иван замолчал, и журналисты стали выглядывать из окон, пробуя что-нибудь рассмотреть. Выйти из машины никто не пытался – Элеонора чувствовала себя будто в аквариуме, за стенкой которого находился другой, опасный мир. Там дымились какие-то развалины, сновали люди в форме.

К машине подбежал молодой сурового вида мужчина. Он открыл дверь, забрался в «буханку» наполовину, так что развернувшейся Элеоноре стало видно его профиль и согнутое колено.

– Господа журналисты, – сказал он. – Меня зовут Константин, я следователь по особо важным делам, сейчас мы покажем вам территорию, потом можно будет записать репортаж.

Он указал на камеры.

– А дальше я отвечу на все ваши вопросы. Убедительно прошу ничего не трогать. Снимайте все, что хотите. Все, что увидите, можно описывать, снимать, никаких ограничений. Все понятно?

К нему со всех сторон раздались вопросы, но он махнул рукой, снова спрыгнул на снег.

– Идемте, – сказал он. – Сначала все осмотрите, потом вопросы.

В этом лесу случился какой-то странный пожар. Три здания и одна пристройка сгорели до основания. Снег между ними стаял, потом землю месили полицейские, и теперь под ногами у Элеоноры была вязкая грязь.

Сначала она прошла за следователем, собираясь обратиться к нему, как только появится возможность, но за колодцем, который располагался посреди пепелища, ноги ее подвели. Она замерла, разглядывая страшную картину. В грязи, прикрытые какой-то пластиковой пленкой и простынями, лежали трупы. Чтобы сдержать рвоту, она принялась их считать, но дошла до двух совсем маленьких тел и зажмурилась. Стала считать снова и снова сбилась. Рядом вырвало одну из ведущих с «Карелии».

Элеонора пошла мимо тел, стараясь одновременно честно их разглядывать и при этом будто во сне пропуская мимо все происходящее вокруг. Одно было очевидно – там, где виднелись кожа, конечности, лица, – эти люди умерли не от удушья или пожара. С ними случилось что-то гораздо более жуткое. Элеонора увидела порванную будто наждачной бумагой голень и поскорее огляделась в поисках камер. Очень не хотелось стать одним из кадров предстоящих публикаций. И было совершенно не ясно, почему вдруг управление МВД решило вывезти сюда журналистов. По всем правилам они должны были скрывать эти трупы. В лесу, в паре часов езды от города, о них никто бы не узнал. Элеонора сделала то, чего не делала никогда раньше, – перекрестилась, потянула из кармана телефон. Сначала просто думала посмотреть на время, но, уже глядя на экран, задумчиво присела рядом с ближайшим трупом, осторожно откинула простыню.

– Гражданка! – К ней бросился следователь, и Элеонора послушно опустила простыню на место. Она уже увидела все, что нужно. На шее у трупа молодой женщины была черная татуировка – заштрихованный круг, похожий на бездонный колодец.

Глава восьмая

Телевизора в кабинете митрополита не было, поэтому о содержании экстренного новостного блока на «Карелии» он узнал от игумена Успенского монастыря. Тот приехал в канцелярию сам, не отзвонившись даже секретарю, и прошел в кабинет без стука. Не из неуважения или спешки, а потому что знал, что митрополит такое позволяет, если дело срочное.

Иосиф сидел, как всегда, за компьютером, опустив больную левую руку в пластиковый тазик с кипятком, стоявший на специальной табуретке.

– Они братьев забрали. – Игумен встал перед столом, руки опустил по швам, будто на военном смотре. – И еще женщину, которая братьям представилась Варварой. Всех увезли в участок в городе.

Митрополит молчал.

– Одному из братьев позволили позвонить, – сказал игумен.

– Давно задержали? – спросил митрополит.

– Ночью еще. – Игумен опустил голову. – Но брату телефон дали только что. Он говорит, приехали полицейские, заставили закончить работу, а потом всех увезли. И это еще не все.

Игумен замялся, не зная, достать ли телефон или попросить митрополита включить компьютер. Митрополит его не торопил.

– В новостях сказали, что сгорел лесной монастырь, десятки жертв. – Игумен снова посмотрел на митрополита, заговорил увереннее, потому что эту часть разговора репетировал в машине. Знал, что митрополит не смотрит новости. – Сказали, что полицейские эксперты находятся на месте пожара, но следователь уже рассматривает версию о намеренном поджоге. Кроме того, следователь сказал, что к делу уже подключился уполномоченный по правам детей – среди жертв есть дети, эксперты утверждают, что есть основания полагать…

Митрополит поднял здоровую руку, и игумен тут же замолчал.

– Ступай, – сказал митрополит. – С братьями в участке не связывайся, следователя в монастырь не пускай. Езжай к братьям на склад, с собой забери только тех, кто из них ездил в последние дни в Обитель, и следи за ними в оба. Остальных наставь сидеть тихо.

Игумен кивнул и быстро вышел, на ходу вытаскивая из кармана ключи от машины.

До склада, на котором распределялись церковные продукты и где жили братья, водившие грузовики, от канцелярии было рукой подать. Уже десять минут спустя игумен припарковал машину и направился к зданию склада.

Это был двухэтажный ангар, в свое время перестроенный под общежитие с двумя гаражами, в которые ставили грузовики. Игумен открыл дверь собственным ключом, вошел внутрь.

Сразу услышал голоса братьев – те о чем-то спорили, перекрывая шум телевизора.

– Да как! – крикнул один. – Я Юлика, что ли, не знаю?!

– Не шуми, – заметили ему. – Все может быть…

Вдруг все замолчали, и игумен поспешил вниз по коридору. Братья услышали его шаги, и теперь неудобно было от братьев скрываться.

Ева оторвала взгляд от книжки, потому что в комнату вошел новый человек. Им оказался немолодой дерганый мужчина с покрасневшим лицом. Одет он был не так, как остальные братья, – в длинное черное платье. Ева усмехнулась, показала себе в кулак крест пальцами.

Муж, сидевший рядом в старом кресле, приподнялся, поклонился. Так же сделали и остальные, и Ева поскорее встала, опустила голову.

Последовало быстрое благословение, а потом взрослые продолжили свой разговор, за которым Ева не следила, потому что ничего в нем не понимала. Она снова открыла книгу, стала разглядывать картинки. Краем уха только слушала приятные низкие голоса.

– Брат Адриан только что из Обители, – сказал один из братьев. – Вчера приехал.

Новый мужчина спросил:

– Что там случилось?

Муж снова стал объяснять про то, как вчера в Обитель нагрянула полиция, как попытались отца и остальных задержать, а он один с Евой сбежал.

– Прям полиция приезжала? – обратился новый мужчина к Еве. Она быстро закрыла книгу, снова встала. Муж ей еще ночью объяснил, что именно нужно говорить, но она и так помнила.

– Был полицейский, – сказала она. – На машине.

– Молодец. – Муж ее погладил по голове и снова обратился к новому: – Девочка испугана сильно. Я и сам не оправился пока.

Дальше муж молчал, а братья объясняли про то, как полицейские стали стрелять, как ранили Адриана, как тот еле уехал, угнав их же машину. Новый больше вопросов не задавал, только в самом конце спросил, где машина. Братья объяснили, что вывезли ее за город еще ночью.

Ева с трудом разбирала слова в книге, потому что голова соображала нехорошо. Достала из кармана шоколадку, отломила маленький кусочек. Муж ей сказал больше сразу всю не съедать, растягивать, поэтому она сунула остаток шоколадки обратно.

В книге было много картинок, и Ева меньше читала, а больше угадывала, что там разные сказки написаны. Например, на одной странице была изображена женщина, у которой лицо было закрыто двумя черными кружками на дужках. Это, конечно, была Яга, о которой Баба рассказывала редко, только если дети совсем плохо себя вели.

В лесу, у большого глубокого озера, жила Яга. Старая, страшная, худая, как скелет, с большими черными дырками вместо глаз. Яга жила в маленьком доме, ездила по окрестностям, собирала грибы и ягоды. Ездила на ступках – детях без стоп и ладоней, которые с ней в избе жили. Днем Яга складывала их за печкой, как бревнышки, а ночью вытаскивала, раскладывала на земле, хваталась за их спины ногами, своими длинными когтистыми пальцами, и понукала, чтобы везли ее по лесу от куста к кусту, от мшистого камня к болотку, к роще, с холма на холм, через речки и топки.

Дети быстро перебирали землю своими культями, облизывались на ягоды, на грибы, но сами не ели, потому что зубов у них, как и пальцев, не было, а ягоды в лесу были толстые, сочные, без зубов не прокусишь. Грибы были высокие, с ребрышками, с колючками, без ловких пальцев не сорвешь.

Яга ездила на детях, руки свои тянула в стороны, хватала ягоды, грибы, кидала себе в рот и сразу, перемолов, в корзину сплевывала. За ночь целую такую корзину собирала, а утром, перед сном, детей из нее кормила – брала за холку, совала головкой в корзину, ждала, пока тот губами грибную, ягодную кашу всосет, потом следующего.

Яга детей берегла, сама их перебинтовывала, рты углем и водой полоскала – а все потому, что дети это были, которые сами ничего не умели, во всем на родителей своих, на сестер и братьев полагались. Таким детям и жить можно было только с Ягой – кому они в мире нужны такие ленивые.

Новый подошел к Еве, опустился на корточки.

– Тебя как зовут? – спросил он. Ева посмотрела на мужа, потом ответила.

– Я сейчас вас в монастырь отвезу, – сказал новый. – Хочешь к братьям в монастырь?

Ева снова посмотрела на мужа. Тот кивнул.

– Хочу, – сказала Ева. – Спасибо.

Она хотела спросить мужчину про свою сестру, которая тоже, наверное, жила в каком-то монастыре, но не стала, потому что муж о таком спрашивать не велел. Вместо этого поднялась, встала, склонив голову.

– Так. – Игумен оглядел водителей. – Если здесь будет полиция, а вы еще не убрались, то сразу сдавайтесь. Братьев из Успенского они не трогали, просто забрали в участок.

– А если они сразу начнут стрелять? – Один из братьев настороженно посмотрел на Адриана.

– В городе не начнут, – сказал Адриан. – У них приказ сверху пришел: закрывать лесные общины.

Игумен покачал головой. Он знал, что митрополит Иосиф с МВД Карелии отношения наладил давно, и если бы приказ пришел сверху, то министр бы предупредил, позволил бы вывезти братьев из Обители. А раз такого предупреждения не было, значит, министр и все его прихвостни сами против митрополита настроились. Что это могло означать в долгосрочной перспективе, было пока не ясно, но игумен верил в то, что митрополит убережет настоящие монастыри от такой напасти. Обитель всегда была странным местом со странными людьми.

Игумен Адриану не нравился. И не потому, что был мертвый – живых вокруг осталась только малая Ева, – а потому что хитро щурил глаза, будто бы не до конца верил в историю с полицейским рейдом. И тут следовало осторожно разговаривать, потому что игумен наверняка уже собрался митрополиту звонить, а звонить ему было никак нельзя. Это он, митрополит Иосиф, послал того полицейского, которого они с Евой в колодец кинули. Знал митрополит, что не было никакого рейда, никакого маски-шоу.

Когда сели в машину – Ева на заднее сиденье, Адриан и игумен на передние, – Адриан сказал:

– Ваше Высокопреподобие, я при остальных говорить не хотел, вам скажу.

Игумен повернулся к нему, слегка улыбнулся под бородой. Видимо, и сам ждал, что выживший брат не все дорассказал водителям.

– Говори. – Игумен надавил на газ, вывел машину на дорогу.

– Они знали, где Обитель расположена, – сказал Адриан. – А об этом из водителей только Юлик знал. Таисин сын.

– Помню Юлия. – Игумен кивнул. – Думаешь, предал вас Юлий?

– Не думаю, – сказал Адриан. – Но за неделю до вчера он ездил в город по личному вызову Иосифа.

– И что же? – Игумен будто не слышал. Лицо его оставалось спокойным, пальцы на руле не побелели.

– Если у него кто-то в канцелярии выпытал, где Обитель, и теперь полиция за Двоицей гоняется, так они и до Успенского монастыря доберутся. – Адриан говорил уверенно, потому что на всю интригу было плевать. Если игумен сейчас не поверит, можно просто протянуть руку, свернуть ему шею, сесть за руль и ехать дальше. Здорово, конечно, в монастыре побывать, но ничего. И в других областях монастыри имеются.

Игумен мучительно соображал. Если бы брат не сидел рядом, то стал бы бормотать молитву:

Боже, спаси и сохрани раба Твоего…

Дело было даже не в том, что в историю с рейдом он не верил – хотя история казалась странной, – дело было в том, что брат Адриан ему все меньше нравился. Вел себя странно, странно разговаривал. Вроде большой мужик, а напряжен, будто вокруг все враги, – неужто его так полиция напугала? И еще вот эта история про митрополита, про канцелярию. Будто не хочется ему, чтобы игумен митрополиту о выжившем рассказал. Тут, к счастью, игумен совсем не мучался – есть в церковной иерархии глава. В митрополии – митрополит. И уж одному Богу известно, как он своими людьми распорядится. Не дело это людей – оценивать решения глав церкви. Если решил отдать полиции Обитель, значит, было нужно. Вот так же и с выжившим. Митрополиту игумен обязательно о нем расскажет, а что тот дальше сделает, не его, игуменова, ума дело.

– Я вот что… – Игумен повернулся к Адриану, покивал умудренно. – Я думаю, вам бы с девочкой у нас пока в монастыре пересидеть, втайне, а там посмотрим, что с вами делать.

Он помолчал, пожевал губами, потом добавил, чуть растягивая слова:

– Я хотел в канцелярию сейчас заехать, но не буду. Пускай сначала с полицией разберутся, братьев из участка достанут, а там они и про вас подумать смогут.

Уставился на дорогу, надеясь, что обман удался. Первым делом в монастыре он собирался позвонить митрополиту.

Адриан обернулся, поглядел на девочку. Та дремала, откинув назад голову. Ночью, когда только ввалились в гараж, Адриану казалось, что она тяжелая, мясистая, так было больно ее на руках нести. А сейчас смотрел – пушинка совсем. Рядом на сиденье еще таких можно было бы сложить, как кирпичи.

В первый момент ночью, когда водилы вышли посмотреть, кто стучится, думал их всех сразу перебить, как обительских, тем более что среди них были и те мужики, которые когда-то его в колодец пихали. Приготовился даже, девочку к бедру опустил, собирался отбросить ее и махнуть ружьем по первому, кто в проем сунется, но в последнее мгновение передумал. Увидел слепые глаза в щели, понял, что водилы уже мертвые.

– Открывайте, – сказал. – Это Адриан. Со мной Ева, Юликова сестра. У меня нога перебита, нужны бинты.

Братья его впустили, стали обхаживать. Девочку положили на раскладушку, которая служила вторым диваном у телевизора, его устроили в кресле.

– Эх, Варвары нет, – сказал один. – Она бы твою ногу враз залечила.

– Мне бы кипятку, – сказал Адриан. – Промою, сменю бинт, и все, само заживет.

Потом он рассказывал про полицейских, а водилы слушали и охали. Поверили сразу, потому как он не пытался их обмануть. Научился еще у отца – если хочешь людей убедить в своих словах, нужно не рассказывать, а поучать. Это когда в каждом твоем предложении есть указание на то, что нужно делать, чтобы жизнь была спокойнее. Говорить не «Нас полиция приехала арестовывать», а «Если бы мы осторожнее были, если бы за молодыми, которых в город посылаем, больше следили – к нам бы полиция не нагрянула». Не «Я один выжил, вот, с малой», а «Только молитвой спасся». Если братьям про Бога сказать, они сразу поверят.

Один только спросил, правда ли его, Адриана, в колодце с месяц держали. Юлик им рассказывал.

– Держали, – сказал Адриан. – За большую провинность. Позавчера только отец разрешил в мир выйти – сказал, что я свое искупление заслужил, и каждому, кто искупления заслужил, в следующей жизни быть в Царствии Божьем. Думаю, этим искуплением я и спасение себе вымолил – из сердца молился, из души.

Братья разговаривали дальше сами, обсуждали, что нужно машину перегнать, что ящики с Двоицей со склада перепрятать или вообще сжечь, а Адриан сидел, вымачивал ногу в кипятке, и голова была совсем пустая.

Кругом были трупы, насквозь гнилые люди с пустыми глазницами, ртами раззявленными. Тут и про матушку стало ясно, про ее рот – она такая ходила, потому что давно умерла, еще тогда, в мастерской. Адриан старался об этом не вспоминать раньше, боялся. И не потому, что сам видел – ему тогда еще и четырех лет не исполнилось, – а потому, что брат Дмитрий рассказывал о взрыве очень страшно и всегда хотелось поскорее уши заткнуть. А теперь вдруг видел все как своими глазами.

Теперь уже не было матушки, отца, остальных взрослых, окровавленных. В живых остались только вот мужики-водители и дядя и тетя, Иосиф и Варвара. Иосифа Адриан видел на фотографиях, в телевизоре, в газетах. С Варварой не раз уже взрослым говорил, а в детстве к ней приезжал всего однажды. И еще один человек там был – самое страшное, что описывал Дмитрий. Яга. Сейчас, сидя в кресле, слушая голоса братьев, Адриан думал о ней впервые с последней встречи.

И ведь именно так говорила матушка: Яга своих детей мертвой водой поит, в мир отпускает, и они детства своего не помнят. Адриан сжал руки в кулаки, пытаясь вспомнить сказку, чувствуя, как боль разрывает ногу и поднимается вверх, прорезает все тело. Когда в последний раз сказку слышал? Когда в последний раз слушал матушку? И что была за сказка…

Жил-был мальчик один, маленький, красивый, но злой и хитрый. Если что ломал, валил на братьев. Если забывал, наговаривал на сестер. И все мальчику родители прощали, потому что был он любимый сын, средний. Не младший, глупый, не старший, страшный. Но однажды мальчику сказали родители котел сторожить. Стоять с ним, за знаками следить, клапан охранять. А следить за котлом нужно было всегда, потому что если перегреется котел, если лопнет, то каждого вокруг кипятком обольет, кислотой прожжет, осколками острыми по лицу раздерет. Родители мальчика с котлом оставили, а сами ушли с братьями, с сестрами во дворе дом строить. Мальчик час стоял, два стоял, а на третий не утерпел, выскользнул через щель в стене – такой был маленький – и в лес побежал, ягодами лакомиться.

Через час пошла мать к котлу, а тот весь вздутый, разорваться хочет. Мать схватила раскаленный клапан, закричала, руку отдернула. Вбежали ее братья, сестры, а котел весь красный, паром полный, кислотой кипящий. Отец мальчика к жене своей бросился, сестра их к котлу кинулась, а брат его старший сам за клапан взялся, дернул его, чтобы из котла пар выпустить. Руку обжег, клапан оторвал, только поздно уже было. Разорвался котел. Отец мальчика паром обжегся, матери осколком лицо порвало, брату руку кипятком обварило, а сестре в глаза кислотой плюнуло. Покатилась она по земле, хватая зубами, когтями землю.

Мальчик услышал крики, прибежал, а его брат у самых дверей хватает, тащит во двор. Говорит:

– Раз ты такой плохой, не слушаешься, будешь теперь у Яги жить.

И Ягу ему показывает, а у той вместо глаз черные дырки выжженные.

– Сюда иди, – шипит Яга. – Маленький. Сладенький. Убаюкаю тебя.

Взяла мальчика на руки, в рот плюнула кровью – он и заснул.

Проснулся мальчик, по сторонам смотрит, а вокруг темно, только глазки детские вокруг, как угольки. Дети говорят:

– С нами жить будешь. С нами Яге помогать. С нами не забалуешь.

Мальчик закричал, хотел убежать, смотрит – а ноги у него смотаны, словно культи, руки, как обрубки, тканью перекрыты. Тут дверь открылась, стало в избе светло. Увидел мальчик, как дети другие по углам, по щелям прячутся.

Вошла в избу Яга. По сторонам дырками смотрит, руками длинными загребает, костяной ногой по доскам стучит. Мальчик испугался, хотел спрятаться, а Яга схватила его за затылок, к себе развернула, к самым своим дыркам поднесла. А оттуда ветер ледяной, запах трупный дует.

– Со мной жить будешь, – сказала Яга. – Три года проживешь – в мир отпущу. Будешь среди людей ходить, пока в крови мертвая вода не закончится.

Стал мальчик у Яги жить. Год жил, другой, третий. Отпустила его Яга – в рот мертвой воды плюнула, в лесу бросила. Мальчик из леса вышел к отцу, к матери. Стал с ними, как все, мертвую воду свою растрачивать. Год тратил, другой, третий. А когда пошел ему тридцатый год, вода вся и кончилась. Проснулся мальчик, вышел из дому, а вокруг все мертвые и пальцами костлявыми в лес указывают. К Яге иди. Яга тебя ждет. Мальчик и пошел.

Адриан открыл глаза, посмотрел на мертвых братьев. У одного спросил:

– А Яга, знаешь, жива еще?

– Так… – Брат задумался. – Чтобы умерла, не слышал… У Варвары спросить надо.

Адриан снова прикрыл глаза. Хотел заснуть, но тут в глубине гаража хлопнула дверь, и все замолчали. По коридору раздались шаги, и в дверях появился знакомый мужчина. Игумен Успенского монастыря.

Ева то просыпалась, то снова засыпала. Ее снова куда-то везли на машине, но та больше не напоминала ей черного ворона. Рассказывала Баба сказку не страшную, добрую. Про ладью с гвоздями – вот и Ева теперь плыла по миру, словно на такой ладье. В затылке даже кололо, будто тупым гвоздем, но боль была не противная, а словно колокол – напоминающая, что нужно еще шоколадку надкусить и дальше спать, плыть по волнам.

Большая была ладья с гвоздями. Длинно плыла, загребала воду тяжелыми веслами. Волны бились о ее борта, рассыпались брызгами, оплетали доски. Ладья гвоздями стряхивала, рвала воду. Кривые рубленые гвозди из каждой доски тянули за собой горячий воздух, резали его. Не держал ни воздух этот ладью, ни вода, ни черные липкие водоросли, тянувшиеся с самого дна реки.

Водоросли были гадкие, глазастые, шипастые, ядовитые, жалящие. Смотанные, словно грязные волосы, гибкие, как длинные речные руки, кривые, как человеческие вены, плюющиеся черной кровью в воду, тянущиеся по течению, словно опавшая осенняя листва. Хватались водоросли за ладью, а та их драла гвоздями, ломала стебли, растягивала на нити. За ладьей этих нитей тянулось множество, словно хвост, которым она мела реку. За нити хватались рыбы, раки, речные твари. Гадюки по нитям скользили к ладье, но там бились и раскалывались об гвозди черепками, вытекали глазами в воду. Снаружи вся ладья, доски ее, залиты были кровью, слизью, водной жижей, поганым ядом.

Но в ладье, за досками, за гвоздями, тепло было, мягко. Большие лежали в ладье одеяла, теплые подушки, свечи горели толстые. Пахло приятно – медом, свежескошенной травой и вареной свеклой.

Ева открыла глаза и поняла, что хотя она уже не плывет на ладье, но вот вареной свеклой вокруг и вправду пахнет. Еще пахло сосновыми досками, костром и мужем. Он сидел рядом, держал за запястье. Но смотрел в сторону – за окно. Ева осторожно села.

– Проснулась? – спросил он. – Вот, смотри – Успенский монастырь.

Он указал на окно, и Ева подобралась к краю кровати, подтянулась к высокому подоконнику.

Успенский монастырь расположился на самом берегу Онежского озера, у основания высокого, утыканного скалами холма. Две церкви, кирпичные, квадратные, толстые, стояли посередине широкого двора, а по краям их тянулись одноэтажные мастерские, склады и кельи. У самой воды врастал в землю дом игумена – странный дом, сложенный частью из красного кирпича, частью из скальных глыб и старых, вымытых на берег волнами бревен. От дома в озеро уходили мостки, у которых на воде покачивались две лодки.

– Мы на небе? – спросила Ева. От окна к монастырю вниз тянулось белое облачное поле. В одном только месте из него торчало сухое дерево.

– Мы в своей избе, – сказал муж. – Нас сюда игумен поселил, не хочет, чтобы мы братьям в монастыре мешали.

Ева еще шире улыбнулась. На небе, наверное, еще лучше было, чем здесь, а здесь уже было очень славно.

– Мы теперь тут будем жить? – спросила Ева.

– Посмотрим, малая. – Муж тоже придвинулся к окну. – Тут еще решать надо.

Адриан заметил, что из одного из домиков монастыря появился мертвый человек, пошел вверх по склону. Идти ему было еще долго – тропинка у самого холма сворачивала, шла кругом под скалами, а значит, было время думать.

Адриан бы хотел уехать, еще в городе мог в любой момент, но обидно было, что на складах не нашлось денег, совсем. Когда одни братья уехали откатить полицейскую машину, а другие легли спать, он тщательно все обыскал. Нашел какую-то мелочь – сто рублей, свернутые в сигаретную пачку. Все. У водил даже своих денег не было. Не было сейфа, сундука, ничего. Это означало, что все-таки отец хранил деньги в банке. В банке или в каком-то еще надежном месте. А жить, если пуститься в бега, на что-то нужно. Один-то, может быть, справился бы, но с девочкой… А малую Адриан оставлять тут не собирался – знал, что с ней будет, помнил дом Яги, куда сироте самая дорога. Девочку надо было беречь, чтобы жила она вот в такой избе, в тепле, сытая, живая.

И еще была одна причина, по которой Адриан не сбежал, – хотя о ней думать не хотелось совсем. Болела, сильно болела нога. Так сильно, что вчера он сам сжевал немного гематогена из обительских запасов. Почувствовал сразу облегчение, но с ним и страх – тяжелый, вязкий укол в основание черепа. Сразу вспомнился колодец, скользкие стены, кружок неба над головой. Злоупотреблять Двоицей было нельзя – можно было навсегда вернуться в колодец. Адриан знал, что так случилось с многими уехавшими из Обители: Двоица, потом героин, потом смерть. Нужно было попробовать обойтись без. А это означало отдых. Например, здесь – в избе на холме над монастырем.

В дверь избы постучали, и Ева вскочила, поправила рубашку. Рубашка была новенькая, большая, ужасно красивая, с тонким узором на воротнике. Муж тоже был во всем новом. В избе, кроме мисок с вареной свеклой, была еще чистая одежда, бочка с дождевой водой и печка с углями.

– Открой ему, – сказал муж.

Глава девятая

На встречу с Валентином Соловьем Мишка поехала одна, хотя до последнего надеялась, что Эле удастся вернуться в город и они поедут вместе. Не потому, что Мишка боялась не справиться с расспросами Валентина, а потому, что хотелось узнать все подробности с места пожара. Писала Эля кратко – про то, что нужно посмотреть утренние новости на «Карелии», и про татуировку на одном из трупов. И про то, что среди тел было несколько маленьких девочек, а значит, поиск Евы, сестры Осы, скорее всего, можно было прекращать. Разговор с Валентином Соловьем перестал быть срочным – просто возможность узнать побольше о том, как возникла Обитель.

По дороге на встречу Мишка созвонилась с Верой. Собиралась рассказать ей про новые обстоятельства, но, услышав голос соседки, спросила про невесту дяди Сережи.

– Хорошая. – Вера сразу поняла, что что-то не так, и стала рассказывать про Людмилу Андреевну автоматически, на ходу. Звонок соседки она приняла в спальне, но теперь перешла в столовую, открыла ноутбук. Там у Веры было несколько контактов, включая оставленный Мишкой Лабиринт Эли, журналистки.

«Здравствуйте, Элеонора, – набрала Вера. – Меня зовут Вера, я соседка Мириам, она, наверное…»

Вера стерла «наверное», набрала вместо него «может быть»: «Она, может быть, про меня рассказывала. Скажите, у вас все в порядке? Я за нее волнуюсь».

Отправлять не стала – сделала это просто для успокоения. Детективка была совсем рядом, в трубке, и нужно было собраться и спросить ее о том, что происходит.

– Хорошо, что она тебе нравится, – сказала Мишка. Вера говорила как-то отвлеченно, и Мишка уже пожалела о своем звонке. Соседке надо было отдыхать и лечиться, а не разговаривать по телефону и переживать из-за Мишкиной скрытности.

– Ты сейчас где? – спросила Вера.

– Еду на встречу с братом журналиста, который писал про Обитель, – сказала детективка. – Думаю узнать, почему семья не интересовалась его исчезновением. Или интересовалась…

Она помолчала, и Вера уже собиралась все-таки спросить, что происходит, но тут соседка сказала:

– Прости! У меня такcи доехало, я тебе напишу сразу, как только освобожусь, хорошо?

– Конечно, – сказала Вера. – Удачи.

– Спасибо. – Мишка повесила трубку, быстро набрала Вере короткое сообщение, но не отправила, подумала, что нежность сейчас только больше соседку напугает. Такси и вправду уже подъезжало к желтому офисному зданию, возле которого курила группа молодых мужчин в костюмах. Пора было настраиваться на рабочий лад.

– Простите, – сказала Мишка водителю. – Вы можете вот здесь постоять две минуты?

Водитель оглянулся, кивнул. Мишка сложила руки на коленях, закрыла глаза.

Господи, помоги сестре Твоей Мириам. Мне страшно и грустно. Я поехала в Петрозаводск, чтобы выполнить последнюю просьбу сестры Твоей Софии, но эту просьбу я, возможно, уже не смогу выполнить. В Твоих силах соединить сестру Твою Софию и сестру Твою Еву в Царствии Твоем, в вечной жизни…

После молитвы Мишка ощутила странную легкость в душе. Не облегчение – она чувствовала себя мрачнее, чем раньше. Скорее все вокруг вдруг потеряло ценность. Она поняла, что можно сесть на поезд и ехать в Питер к Вере. Поняла, что можно расследовать историю возникновения Обители не прямо сейчас, а когда Вера поправится. Или не расследовать вообще. Мишка занималась срочными расследованиями – расследованиями, требовавшими остановить опасных преступников. А Обителью бы занялась Эля или другая хорошая журналистка. Конечно, оставалась потенциально существующая сеть распространения Двоицы, но Мишка не была готова проводить моральную оценку торговли наркотиками и, соответственно, заниматься охотой на дилеров. В Петрозаводске она собиралась найти девочку по имени Ева и увезти ее, ни больше ни меньше. Девочка Ева, по всей видимости, была найдена.

Все эти мысли пронеслись в голове мгновенно и исчезли. Во-первых, такие размышления не имели смысла, пока не прояснится вопрос о том, что именно случилось в Обители. Возможно, по городу еще ходил живой убийца. Во-вторых, нужно было точно установить, что Ева была среди погибших. Мишка просто чувствовала, что очень устала. Она выбралась из машины, перекрестилась, пошла к курильщикам.

Элеонора снова сидела в «буханке». Один за другим туда вернулись все прибывшие из города работники прессы – только телевизионщики все снимали что-то на пепелище. В «буханке» было душно и мрачно – но никто не жаловался. Лучше было сидеть здесь, чем бродить по снегу.

Следователь, который последние пятнадцать минут непрерывно разговаривал по телефону, сорвался в сторону – видимо, услышал что-то. Элеонора посмотрела на коллег, но никто не шелохнулся. Их можно было понять. Что бы там еще ни нашли в лесу полицейские, насколько это могло быть хуже или интереснее уже найденного? Элеонора тоже в первое мгновение не подумала последовать за полицейским, но потом собралась с духом, выбралась на снег. Ей в голову пришло, что в лесу могли найти выжившего или выжившую, – и тогда она была обязана ради Мишки проверить, кто это.

В лесу было холодно и неуютно – снег больше не шел, но небо висело низкое, серое. Элеонора догнала следователя, когда тот уже махал рукой двум полицейским, стоявшим у края небольшой опушки.

– Здесь кладбище, – сказал один.

– Много? – Следователь подошел, остановился. Элеонора тоже замерла. На опушке из-под снега торчали деревянные кресты. Кресты были разного возраста, но на каждом имелась черная угольная надпись, видимо часто обновлявшаяся. Элеонора пробежала имена взглядом, остановилась на одном: «Раб Григорий». Достала телефон, отписала Мишке, потом отправила фотографию креста – но та не загрузилась. Интернет в лесу почти не работал.

– Знакомый? – спросил следователь, внимательно за ней наблюдавший.

– Может быть. – Элеонора секунду поразмышляла, потом решила, что смысла скрывать нет. – Федеральная полиция считает, что где-то здесь в начале девяностых пропал Григорий Соловей, журналист из «Вестника».

– Федеральная полиция? – переспросил следователь. Он сощурился, медленно повернулся к Элеоноре. – Скажите, а вы точно журналистка?

– Да, – сказала она. – Вам документы показать?

– Не нужно. – Следователь махнул рукой Эле за спину, посмотрел мимо. – Там лопаты есть, тащите, начнем сейчас рыть, быстрее выясним, кто тут у нас. Вы… – Он снова повернулся к Элеоноре. – Если хотите, оставайтесь. Может, еще что-то о мыслях федералов знаете?

Фотография с крестом Мишке загрузилась, когда она уже снова сидела в такси, но и так было ясно, что все предположения верные. Григорий Соловей связался с Обителью и где-то там погиб. Конечно, предстояли экспертизы, генетический анализ останков, но Мишка уже не сомневалась в сделанных выводах.

Валентин Соловей, мужчина средних лет, лысеющий, в сером, таком же, как у коллег, костюме, не представлял, что его брат может кого-то интересовать, но честно постарался ответить на Мишкины вопросы. Валентину было семнадцать, когда старший брат разорвал отношения с семьей – с большим скандалом, битьем посуды и обменом оскорблениями с родителями, которым не нравилось близкое общение их Григория с какими-то религиозными фанатиками. Мать была уверена, что он однажды вернется, – но Валентин с тех пор брата не видел. Только раз в год от него приходили письма – сначала бумажные, из Питера, потом электронные. В фейсбуке[28] и «Одноклассниках» Валентин брата не искал – считал, что тот сам, если захочет нормально помириться, напишет.

Перед тем как уйти, Мишка спросила о том, можно ли увидеть письма, которые присылал Григорий, и есть ли возможность поговорить с родителями. Оказалось, отец Григория и Валентина умер в десятом, а насчет мамы Валентин сказал, что про брата с ней разговаривать нельзя – расстроится. Дальше давить Мишка не стала.

Письма Валентин показывать отказался, но дал почту, с которой писал брат. Мишка сразу же, в такси, написала туда письмо. Мелочиться не стала и написала: мать и брат Григория погибли в автокатастрофе. Если Григорий был жив, должен был ответить сразу – но Мишка была уверена, что Элеонора все поняла правильно. На кладбище в Обители лежал именно журналист «Вестника».

Теперь оставалось выяснить личности остальных погибших. И в первую очередь опознать детей – хотя тут Мишка не знала, на что рассчитывать. Вряд ли женщины из Обители ездили рожать в Петрозаводск и регистрировали детей в загсе. Пока было не очень понятно, что она может сделать, а значит, нужно было продолжать начатую Элей работу – рассматривать архивы, искать возможные упоминания. Мишка открыла присланные Элей записи из передачи митрополита, стала перечитывать.

Такси привезло ее в то же кафе, в котором они сидели вчера с журналисткой, но Мишка не стала заходить внутрь, села на длинную скамейку у входа. Открыла третий выпуск «К Рождеству».

Элины записи заканчивались странно. Она написала: «3:04: Притча: о 2 братьях и сестре. Сестра орг-а приют. Братья стали св-ками. Братья стали иг-ами. Один в “лес”, один в “город” (П?). В чем же отл. л-й, отр-ой…».

Про «лес» говорила и Мария Селуева – Мишка сразу об этом подумала. И она же говорила про «брата и сестру», которые что-то такое организовывали.

Мишка просмотрела начало передачи на двойной скорости. Медленно и спокойно даже при ускорении митрополит Иосиф излагал истории из бытия православной Карелии. На третьей минуте Мишка замедлила видео, стала слушать внимательно.

«Или вот. – Митрополит посмотрел куда-то вниз, потом снова в камеру, будто собираясь с силами. – Жили три человека. Два брата и сестра. Православные, русские, но коренные местные жители. Каждый хотел по-своему служить Богу – но Богу служить хотели все трое. Сестра организовала приют для детей, зная, что Господь к детям милосерден. Младший брат пошел в церковь, стал служить, зная, что Господь всегда в церкви присутствует. Старший же брат не пошел в церковь, решил сам жить по Божьим заповедям, ушел с женой в лес, построил дом, чтобы там растить сыновей. Так в чем же разница между этими подходами к Писанию? В чем разница между лесной, отрешенной такой обители для себя от приюта для детей или церкви для всех людей? Каждый православный человек, мужчина или женщина, сам про себя решает, какую на себя ответственность взять. За малый, свой мир, или семьи, или города, или целой страны. И каждый человек может однажды про себя понять, что неправильно решил. Взять больше ответственности или, наоборот, меньше. Берег семью, но чувствуешь, что больше можешь? Береги семью брата, друга. Дом свой береги. Многие люди живут в многоэтажных домах – возьми на себя беречь этаж, или подъезд, или целый дом. Служба Богу не только в церкви – служба, она в каждой жизни по-своему проявляется».

Мишка поставила видео на паузу, потом перемотала назад, послушала снова. Отметила, что Иосиф странно произносит слово «милосердие». И конечно, подметила слово «обитель». Не то чтобы редкое слово, особенно в церковном языке, но и Мария Селуева что-то сказала странное про «лесной дом». А Обитель Осы, Вершика и Евы, теперь уже это было точно известно, была именно что «лесным домом». Мишка выключила телефон, поднялась с длинной скамейки. Надо было выпить чаю и думать, что делать дальше.

Элеонора постояла рядом с полицейскими, пока они откидывали снег с могил, но вскоре стало ясно, что копать им еще долго. Мерзлая земля вскрывалась с трудом. Следователь – а он копал вместе с остальными – весь вспотел.

Элеонора обошла кладбище, записала все имена с крестов, потом прошла чуть дальше в лес, надеясь найти там что-нибудь еще. Но там был только снег. Тогда она развернулась к пепелищу. Нужно было еще раз посмотреть на тела, попробовать сфотографировать хотя бы трупы детей. Была слабая надежда, что девочка Ева была достаточно похожа на свою старшую сестру, чтобы детективка могла ее опознать.

У пепелища оказалось, что подойти к трупам нельзя. Из города приехал грузовик, и полицейские перетаскивали тела в кузов. Из телевизионщиков на улице остался только один парень с камерой.

Элеонора пересекла двор, по широкой дуге обогнула колодец. Тут у края проплавленного снега полицейские стащили в кучу все, что удалось достать из уже потухших развалин. Какие-то обрывки картона, металлические пластины, обугленные пластиковые пакеты, битые стеклянные колбы, жестяные банки, обрывки одежды. Лучше всего сохранились два мешка сахара – на одном даже осталась бирка. Элеонора прочитала короткий текст: «ГМОТ. Ф. “ЗВЕЗДА”. 404». Ассоциация в голове возникла странная – маленькая детективка похожим образом сокращала сообщения, которые рассылала своим постоянным помощникам. Но здесь не было никакого шифра – обычный госномер, каким помечают продукты, подлежащие распределению в благотворительные фонды. Элеонора сфотографировала бирку, послала детективке. Конечно, хотелось поискать фонд «Звезда» самой, но интернет в лесу был плохой, и она понимала, что детективка в городе справится гораздо быстрее. Элеонора носком кроссовка перевернула прогоревший жестяной лист, хотела нагнуться, порыться в бумажном ворохе, но тут из леса раздались громкие голоса. Полицейские что-то нашли на кладбище.

Вот оно. Мишка смотрела на экран ноутбука и не верила, что все так красиво складывается. Всего пара запросов в гугл привели ее на страницу фонда «Звезда», благотворительной организации с двумя учредителями – Варварой Лесовой и Семеном Трофимовым. Трофимова Мишка уже знала – это был игумен Успенского монастыря, его имя фигурировало в описаниях десятков околоцерковных фондов и организаций. Варвара Лесова же наверняка была той самой «В. Лесовой», которая упоминалась вместе с Трофимовым и Селуевой в списке учредительниц фонда «Ладожье». У фонда «Ладожье» своего сайта не было – только строчка в реестре. А вот у «Звезды» сайт был. И даже был адрес – в городе Петрозаводске. Мишка вбила его в гугл-карты, включила спутник. Оказалось, какой-то большой склад или, может быть, гараж. Оставалось решить – вызвать туда полицию или ехать самой. Мишка прикрыла глаза, медленно, стараясь ни о чем больше не думать, проговорила молитву:

Господи, наставь сестру Твою Мириам и помоги ей. Храни ее, храни сестру Твою Веру, храни сестру Твою Элеонору и сестру Твою Еву, если жива, а если умерла, то береги ее в Царствии Твоем.

Сестра Господа, дочь Таисии и жена Адриана, шестилетняя Ева сидела на скамье и сплетала две длинные нити – красную и черную – в косу для мужа. Тот сейчас разговаривал с человеком, который привез их в монастырь. Сам монастырь, как теперь знала Ева, назывался Успенским, в честь успения Пресвятой Богородицы. Про Богородицу Баба рассказывала – была такая маленькая девочка, которая родила Иисуса Христа.

Давным-давно в городе Назарете в стране Галилея жила девочка, которую звали Мария. Мария была худая, с большими пустыми глазами-окнами, с животом, в который вмещался целый мир Божий, с чистым телом, с длинными волосами, свисавшими до земли, и с большими грудями, с которых капало теплое молоко.

Когда Марии исполнилось три года, к ней явился ангел, который взял ее руками за бедра, двукрылым лбом надавил на живот, третьим крылом заткнул рот, стал выворачивать ее животом наружу. Мария не кричала, не плакала, молилась только, чтобы ангел ее тело не разорвал, – а он все лез в нее длинными пальцами, растягивал кожу, сворачивал кости, раскрывал ее тело, словно цветок, и наружу тащил красные внутренности, кишки и желудок. Четвертым крылом ангел подхватил глаза Марии, вынул из ее головы, а пятым направил ее взгляд к ее недрам, показал, что тело ее без крови, чистое. Внутренности ее, красные, не капали кровью, не текли – свисали петлями, сплетались узорами, словно змеи. Желудок блестел и переливался, а под желудком увидела Мария младенца, связанного ее кишками. Шестым крылом ангел подхватил младенца, вынул на свет, и кишки Марии сразу свернулись обратно в живот, рана закрылась без следа.

– Это сын твой, Иисус Христос, – сказал ангел. – Из твоей плоти и крови рожден.

Из земли подняли еще одно тело, совсем свежее, детское. Элеонора села на поваленное дерево, закрыла лицо руками. Плакать не собиралась – просто вдруг почувствовала усталость.

– Так, телевизионщиков сюда! – Следователь махнул рукой, отбросил лопату. – Будут здесь все снимать.

Полицейские побежали по снегу, а следователь сел рядом с Элеонорой, достал сигареты.

– Будете? – спросил он, протягивая пачку. Элеонора кивнула, взяла одну. Следователь поднес ей зажигалку.

– Давайте обмен информацией, – сказал следователь. – Вы мне, я вам, пойдет?

Элеонора кивнула, пустила в небо дым. Тот почти сразу слился с облаками.

– Вы как с федералами связаны? – спросил следователь.

Элеонора неопределенно пожала плечами.

– Не говорите или сами не понимаете? – спросил следователь.

– Не говорю. – Элеонора хмыкнула, снова затянулась. – Они источник наркоты искали. В Москве и Питере.

– Так. – Следователь нахмурился. – А это тут при чем?

Он обвел рукой вспоротое кладбище.

– А тут производство было, – сказала Элеонора. – Единственное успешное на территории области.

Следователь улыбнулся, потом опять нахмурился, потому что понял, что журналистка не шутит.

– Вас сюда как вызвали? – спросила Элеонора. – Анонимным звонком?

– Почему анонимным… – Следователь затушил сигарету о снег, сразу раскурил новую. – Нормальным. Начальственным.

– Зам или сам? – спросила Элеонора, механически повторяя шутку, которую про полицейские дела области всегда шутил один коллега по цеху.

– Зам, – сказал следователь. – Но прямо от министра.

Элеонора помолчала. Эту информацию нужно было обработать.

– Вы в Москве и Питере были? – спросил следователь. Элеонора сначала подумала, что он интересуется так, в принципе, но быстро спохватилась.

– Нет, – сказала она. – Но могу рассказать, что там случилось.

– Давайте. – Следователь вытянул ноги, хрустнул шеей. Пачку сигарет положил на ствол поближе к Элеоноре.

Мишка выбралась из такси на снег, огляделась. Нужный дом опознала сразу – в глубине двора развалился высокий длинный гараж, совсем старый.

Из кафе Мишка съездила в хостел, бросила вещи, переоделась. Точно подходящую одежду не смогла подобрать, а времени искать не было, поэтому остановилась на довольно странном наряде. Белая Верина рубашка, взятая на память, под нее – серые трусы, длинные носки. Без носков было никак нельзя. Лифчик и в обычной жизни Мишка носила редко, а тут, конечно, и не подумала надевать. Она собиралась представиться девочкой из Обители, а там в ходу вряд ли было кружевное, да даже и самое простое белье. Телефон решила оставить в хостеле – отписала журналистке, куда поедет, и все.

В туалете, морщась, чуть порезала себе бок, по ребрам, складным ножом. Много крови было не нужно – просто пятно на рубашке. Потом завернулась в простыню, прошлась по комнате. Выглядела, конечно, странно, но, если в фонде «Звезда» кто-то был, наверняка уже успел новости посмотреть, а значит, вряд ли его можно было сильно удивить.

Риск был большой. Мишка надеялась, что детей из Обители в фонде никогда в глаза не видели, и человека, который мог бы ее опознать как чужую, там не будет. Так что перед гаражом замерла, помолилась:

Господи, спаси и сохрани сестру Твою Мириам.

На стук открыли почти сразу, и почти сразу стало понятно, что Мишка все угадала правильно. Бородатый мужик в рубахе выглянул в щель, сразу же распахнул дверь, ухватил за плечо, втащил в коридор.

– Кто такая? – спросил он.

– Обительская, – хныкнула Мишка.

Заранее решила, что лучше ничего для начала не говорить, только слушать.

– Эй! – позвал мужик вглубь гаража. – Здесь еще одна из Обители!

Сразу раздались голоса, а Мишка сжала руки в кулаки, опустила голову, чтобы себя не выдать. Очень хотелось спросить о том, кто была предыдущая, но она сдержалась, послушно пошла за мужиком.

У включенного телевизора сидели водители. Род их деятельности легко считывался по одинаковым скучным лицам, по рукам, по запаху, стоявшему в зале. И сразу было ясно, что никакой здесь не фонд, – все они были братья, если не по крови, то по Вере. У двоих кресты висели поверх рубашек. Все смотрели на Мишку.

– Чья будешь? – спросил один.

– Обительская, – повторила Мишка и добавила, надеясь, что не ошибется: – Отцовская.

– Как выбралась? – спросил тот же мужик. Мишка зажмурилась, вспомнила, как навещала в первый раз в больнице Веру, и расплакалась. Плечо тут же сжала крепкая рука.

– Ну, – ее усадили в кресло, – не плачь, малая.

Мишка поплакала еще, давая водителям достаточно времени, чтобы ее успокоить. Наконец, когда ей вручили большую кружку с горячим чаем, открыла глаза, посмотрела настороженно по сторонам.

– Расскажи, – попросил один из водителей. – Что у вас случилось? Полицейские, да?

– Всех убили, – сказала Мишка. – Даже самых маленьких. Близнецов, Еву…

Снова задрожала плечами, а сама про себя только повторяла молитву. И Господь услышал.

– Малую-то Еву? Юликову сестру? – спросил один из водителей. – Уберег Господь, жива она, с братом Адрианом сейчас в Успенском монастыре.

Мишка не забыла поблагодарить Господа. Даже вслух сказала:

– Спасибо, Господи, Иисус Христос!

Пора было уходить. Мишка осторожно огляделась. Можно было кинуть кипятком в ближайшего, а потом просто побежать к дверям, звонить в полицию, чтобы срочно выезжали в монастырь. Но, конечно, делать так не стала. Во-первых, хотелось еще порасспросить мужиков, чтобы понять, что за Адриан такой, а во-вторых, было неясно, насколько можно доверять местной полиции. Возможно, девочку Еву из монастыря предстояло забирать самой.

– А еще кто живой? – спросила Мишка. Водители все как один нахмурились.

– Никого больше, – сказал один. – Ты, да Ева, да Адриан. Остальные…

Водители опять все как один повели руками, перекрестились. Мишка следом за ними.

– Даниил Андреевич, – голос в телефоне подрагивал, – тут у нас в участке…

– Кто? – Даниил Андреевич посмотрел на часы. Если в участке с арестантами что-то случилось, то надо было сразу выезжать. Каких-то пятнадцать минут, но министр требовал быть в ровно, через двадцать.

– Владыка Иосиф, – сказал дежурный. – Сам приехал.

Даниил Андреевич выключил в телефоне микрофон, ударил кулаком по столу. Надеялся, что митрополит подождет хотя бы до завтра, не будет пытаться забрать своих арестантов.

– Тебе начальник сказал отпустить арестованных. – Митрополит положил на стол здоровую руку, всем телом на нее навалился, будто пытаясь смять. Стол заскрипел. Дежурный оторвал на секунду трубку от уха, нервно сглотнул, потом снова прижался к трубке. Там раздался голос начальника.

– Слушаюсь, Даниил Андреевич, – сказал дежурный, опустил трубку, испуганно посмотрел на митрополита. Тот смерил его строгим, спокойным взглядом.

– Сказали… – Дежурный задрожал. – Женщину отпустить, а остальных до завтра… Следователь…

– Отпускай женщину. – Митрополит медленно повернулся, посмотрел на двери, у которых, опустив голову, сидел водитель. Тот мгновенно вскинулся, встал.

– Вызови еще машину, – сказал митрополит. – Мы сейчас обратно поедем, а Варвару надо до складов подбросить, чтобы там командовала.

Дежурный вернулся довольно быстро. Следом в коридоре раздалось кряхтение, и в приемную вышла Варвара. Как всегда хмурая, злая, растрепанная. Митрополиту поклонилась, подошла за благословением. Дежурный попытался подсунуть какие-то бумаги, но митрополит от него отмахнулся. Варвару поцеловал в лоб, заговорил тихо.

– Поедешь на склады, – сказал он. – Там будешь, пока весточку не пришлю.

– У меня дети, владыка, – сказала Варвара, не поднимая головы. – С утра не ели.

– Поживут, – сказал митрополит. – Ты сейчас едешь к братьям, успокаиваешь их. Им Адриан из Обители намутил, наврал.

– А где сейчас Адриан? – спросила Варвара. Митрополит слегка толкнул ее в лоб.

– Ступай, – сказал он. – Тебя машина ждет.

В машине Варвара не думала. Не могла. Всегда в этих черных гробах из нее будто вся душа уходила. Вышла у самого склада, тяжело ступая, пошла к дверям. Открыла своим ключом, потом по коридору, к комнате, из которой телевизор шумел.

– Матушка! – Один из братьев вскочил, бросился к ней, другие просто повставали, склонились.

– Ну! – сказала Варвара. – Бог с вами.

Каждого знала по имени, сама вырастила, сама воспитала.

– Еще одна из Обители девочка пришла! – сказал один из братьев. – Вот, выхаживаем.

Он указал на девочку лет тринадцати, замотанную в грязную простыню поверх белой рубашки. Девочка посмотрела на Варвару настороженно.

– Из какой Обители? – спросила Варвара. – Не было там такой. Чужая это девочка. Где взяли?

Глава десятая

Даниил Андреевич сидел напротив министра, опустив голову. Тот хмурился, буравил взглядом портрет на стене, иногда чуть наклонял голову, находил у окна часы, сверял время.

Полицейское начальство ждало звонка из канцелярии епархии.

Митрополит Иосиф вытащил свое тело из машины, оперся о плечо водителя. В участке справлялся сам, но рука болела сильно, тянула к земле – по лестнице канцелярии с такой не поднимешься. Из дверей выглянул секретарь, сбежал к машине, слегка задел локтем водителя. Тот послушно отступил. Секретарь подпер митрополита, повел вверх.

– В новостях. – Секретарь говорил негромко, четко. – Уполномоченный по правам детей вылетел из Москвы. Кроме того, уже дали комментарии в СК, в Совфеде, можно ожидать и оттуда. И звонят журналисты.

Митрополит не отвечал. Секретарь довел его до кабинета, усадил за стол. Из-под стола достал тазик с кипятком, придвинул к локтю.

– Ступай, – сказал митрополит. – На звонки больше не отвечай. Жди.

– У тебя там кто следователь? – спросил министр. Даниил Андреевич вскинулся, чуть не ответил: «Казаченко». В последний момент опомнился.

– Гуров, – сказал он. – Константин.

– Сейчас где? – спросил министр. – На месте?

– На месте, – подтвердил Даниил Андреевич. Он отлично понимал, что происходит у начальника в голове. Министр уже внутренне разрешил конфликт с епархией и теперь готовился к приезду гостей из Москвы, против которых с церковниками предстояло выступать общим фронтом. Был у МВД области, у всего местного управления, уже опыт взаимодействия с федеральной властью. Про Сандармох, Красный бор. Был опыт и у епархии – с епископом Игнатием, за которого Московская патриархия и Следственный комитет взялись вместе. И в случае с захоронениями, и в скандале с епископом Карельская епархия и МВД держались друг друга.

– Пусть будет на связи, – попросил министр. – Журналистов в город вывезли?

– Нет, – сказал следователь. – К арестованным вряд ли. Но их наверняка сегодня-завтра выпустят.

– Я тогда подожду снаружи, – сказала Элеонора. Она улыбнулась следователю.

– Да зачем снаружи? – спросил он. – Можно в участке. Я позвоню, попрошу, чтобы вам кофе налили.

Они снова курили, но на этот раз уже на пепелище. У кладбища работали телевизионщики и остальные журналисты.

– Можно вам один вопрос задать? – спросила Элеонора. – Не для газеты, а так, в качестве мысленного эксперимента.

– Давайте. – Следователь насупил брови, но посмотрел заинтересованно. Он, кажется, немного расслабился, и Элеонора затянулась, пустила в небо дым.

– Если вам прямо сейчас позвонят от министра, – сказала она, – и скажут паковаться и уезжать, вы что сделаете?

– Не позвонят, – сказал Костя. Он думал об этом весь день. Сначала и вправду боялся, что в какой-то момент просто позвонит Даниил Андреевич, а скорее даже приедет сам с каким-нибудь высокопоставленным игуменом или даже самим митрополитом и отправит подчиненных обратно в город. Тогда, Костя уже решил, придется ждать и смотреть. Если в отдел приедут федералы, значит, дело просто пошло выше, можно не беспокоиться. Если никто не приедет – нужно будет думать, потом пойти поговорить с Даниилом Андреевичем. Потом расследование или пенсия по собственному.

Но когда на пепелище привезли журналистов, Костя немного успокоился. Телеэфир означал, что дело уже точно перейдет федералам. В область понаедут из Москвы, будут рыть в первую очередь под местное МВД, да вообще под все местные структуры, от МЧС до Пенсионного фонда. А тут Костя был чист – не такой у него высокий статус, чтобы рисковать при чистке, никакой политики в карьере, никаких высокопоставленных врагов. Оставалось ждать примирения сторон. Церковникам и МВД нужно было вместе готовиться к проверкам, но если до приезда журналистов они могли бы сговориться малой кровью, то теперь следовало ожидать больших жертв и обмена пленниками. Церковники захотят, чтобы полиция больше не указывала на религиозный след в расследовании массового захоронения. Министр будет, в принципе, не против, но потребует выдать возможных преступников или свидетелей, если они есть.

Костя не был уверен, что церковники покрывают убийц с пепелища, но исключать такой возможности было нельзя. И он знал, что благодаря журналистке Элеоноре обладает информацией, которая могла бы министру помочь. Федералы, конечно, сами ни за что не признаются, что это место как-то связано с наркотиками. Но если министру сказать об этом, то все расследование на телевидении легко будет повернуть в эту сторону. Лесная база наркодилеров, никаких церковников.

Костя курил и кривил лицо. Не мог решить, рассказать Даниилу Андреевичу о том, что сказала журналистка, или нет. Не хотелось ввязываться в политику, участвовать в пиаре пепелища, но и ответственность перед начальством давила. Даниила Андреевича Костя уважал, даже несмотря на его близкие отношения с митрополитом.

В конце концов решил, что нужно еще немного подождать – узнать хотя бы, кто из Москвы первым попадет в город. Наверняка омбудсмен по правам детей – тогда все остальное можно забыть, никто не будет наркотиками заниматься. Вопрос встанет перед МЧС области: смогут они оправдать еще одну историю с гибелью детей или нет. Ведь уже гибли дети в летних лагерях, дважды за последние четыре года. Вот только можно ли выдать пепелище за летний, то есть зимний, лагерь… Костя сплюнул, повернулся к журналистке.

– Не позвонят, – повторил следователь. – Потому что такие решения уже не у нас принимаются. Приедут парни с корочками и с грузовиком автоматчиков, покруче наших.

– Понятно. – Элеонора кивнула. – Ответственность перейдет другим.

Следователь наклонил голову, криво улыбнулся.

– А вы, – сказал он, – четвертая колонна, что будете делать? Если вам сейчас начальник позвонит?

– Ничего, – сказала Элеонора. – Я перед ним не отвечаю.

Следователь хмыкнул.

– Ну да, – сказал он. – Вам-то что будет.

Владыка Иосиф хрипло прокашлялся, переложил руку к мобильному телефону. В министерство он собирался звонить по аппарату, даже уже начал набирать номер, но тут мобильный завибрировал. Толстые пальцы царапнули кривыми ногтями экран, подушечка мизинца ткнулась в кнопку громкой связи.

– Алло, – из телефона раздался раздраженный голос сестры, – я на складах. Здесь странное. Девочка к братьям забрела, говорит, что из Обители, только я такой в Обители не видала.

– Опиши, – сказал Иосиф, убирая руку с телефона, подтаскивая к себе свою толстую книгу. Раскрыл на закладке – пару часов назад записывал в Успенский монастырь новоприбывших из Обители. Рядом со списком братьев теперь был маленький кружок – девчонка – и красный квадратик – Адриан, убийца. Принял решение, закладку оставил на странице, стал листать книгу к концу.

– Девка лет десяти-двенадцати, – сказала сестра. – Волосы короткие, мальчишеские, черные, прямые. Говорит, обгорели. Картинки на шее нет, крестик есть, дорогой, серебряный. На боку ранка, мелкая, ножевая, что ли. На ней рубашка, не обительская, фабричная, со срезанной биркой. Имени не говорит, испуг изображает.

Сестра тяжело дышала в телефоне, но митрополит не спешил, разглядывал очередную страницу книги. Здесь были разные описания, маленькие, короткие, все, какие присылали брату из городов. Были здесь полицейские и благотворительные работники, наркодилеры, бандиты, заметные нищие. Сотни строчек, тысяча имен, иногда фамилий или просто кличек. Механически проверял список Иосиф, быстро проглядывал слова – «коротк.», «блонд.», «толст.», «род. пят. в фор. креста» – на всякий случай. Телефону, не отрывая взгляда от книги, сказал:

– От Марии она. Или из какого другого дома.

– Нет, – отрезала сестра. – Нету у Марии таких. И чтобы стриженая? А она стриженая, врет про сгоревшие волосы, сразу видно. Для мужиков наших складских обман.

Иосиф отвечать помедлил. Снова зашелестел книгой.

Варвара опустила телефон. Закрыла глаза, стала бормотать злую молитву. Ее рот открывался, но из горла не доносилось ни звука – братьям не полагалось слышать таких молитв.

О, премиелосердый Боже, Отче, Сыне и Святый Душе, в нераздельней Троице поклоняемый и славимый, призри на рабов Твоих, болезнию одержимых, на рабу Твою Варвару ополчившихся. Подай им исцеление от болезни, забери их в Царствие Свое. Раба Твоего Адриашку, убийцу, по грехам накажи, убереги его от гнева рабы Твоей Варвары, раба Твоего Иосифа. Слава Тебе, Создатель мой, аминь!

В отличие от складских братьев, Варвара видела обительские трупы, знала, что никакие полицейские по ним не стреляли. Всех и каждого убили одним длинным острым орудием, может быть, тесаной палкой. Почти тридцать лет прошло с тех пор, как Варвара бросила медицинский институт, но и в лесу можно было многое узнать о человеческом теле. Когда же живешь с детьми, то и вовсе каждый синяк, каждую рану знаешь – как дерется кожа, как ломаются кости, как сворачиваются суставы.

Пары взглядов на мертвых Варваре хватило, чтобы знать, что убил их один человек, сильный, злой. Таких людей в Обители и раньше было мало – кроме Адриана, только Варварин брат, но тот лежал среди остальных, мертвый. А про Адриана Варвара всегда знала, что блудный, неверный. Одно лето он у нее на озере провел, еще мелким мальчишкой, – обоим запомнилось.

Адриан внимательно смотрел на игумена, но в слова не вслушивался. Думал о том, что тот уже отзвонил митрополиту, сдал с потрохами, видно по нервному взгляду, и теперь только понять нужно, какой от митрополита был приказ. Вряд ли убить – тогда игумен бы сам не пришел, прислал братьев или – даже возможнее – засыпал бы яда, да той же Двоицы, в вареную свеклу, дождался, пока Адриан издохнет, и потом бы уже поднялся в избу. А раз пришел, значит, будет какое-то наказание. Наказания Адриан не боялся, особенно от мертвеца.

А игумен был совсем мертвый – рот открывал, глаза щурил, но все это было пустое, будто кто-то смял фотографию и дергает за края. Разошлись веки, сошлись, дернулись зрачки, губы изогнулись. Бумага, а не кожа. Раньше от такого в голове бы сразу возникла картинка – корчится на полу уже вроде бы мертвый мальчик, а рядом злобная старуха бьет об доски черной веревкой, – но за последние дни Адриан трупов повидал столько, что тот давний совсем забылся.

А Варвара хорошо помнила черную веревку. В доме у нее тогда одни мальчики жили, уже почти взрослые, которым скоро в Обитель. И как Адриашке тринадцать исполнилось, его тоже от Марии забрали и отправили к Варваре, чтобы он мог учиться водить грузовик.

У Марии Адриашка ходил по струнке, но Варвара за ним, конечно, собиралась следить в оба глаза. Помнила, за что его из Обители к Марии поселили. Надо было его в строгости держать – в строгости, в какой Варвара других детей никогда не воспитывала.

Адриашку сразу, как прибыл, положила на скамью, стала бить палкой, а потом, когда устала, поставила остальных бить его по очереди. Сама от печи следила, чтобы били посильнее, до крови.

Один мальчик, старший из домовских, будто бы нечаянно палкой Адриашку по колену ударил. Тот заорал, скатился со скамейки, и мальчик тогда еще раз той же палкой ударил его по голове. Тут Варвара на него прикрикнула, и Адриашку отпустили. Адриашка сразу перестал выть, прикусил толстую губу, глазами по сторонам засверкал. Варвара его перекрестила, отправила спать.

Жизнь у Варвары была не в пример лучше, чем у Яги. Били Адриана редко, а кормили так, что голодные месяцы у Яги стали казаться сном, а потом и вовсе забылись. Каждый день нужно было помогать Варваре по дому, собирать грибы и ягоды, квасить капусту, мыть посуду, стирать одежду, молиться, бить земные поклоны. Варвара была матушка строгая, но в сердце добрая. Могла и по голове погладить, и на ночь сказку рассказать. Одну Адриан хорошо запомнил. Про мальчика с козой, который из дома ушел.

Жил один мальчик с отцом и матерью. Однажды в лесу нашел дрянную козу, привел домой. Отец ему сказал:

– Выгони козу. Больная она, старая, ни молока, ни мяса не даст. Кому такая нужна?

Мать тоже. А мальчик заартачился, не хотел козу прогонять. Понравилась она ему.

– Живи тогда с козой, – сказала отец. Стал мальчик жить снаружи дома с козою. Каждый вечер ее грязную смотанную шерсть расчесывал, вымя иссохшее мыл, морду, со слепыми глазами, с гнилыми зубами, в бадье полоскал. И с каждым днем коза будто хуже становилась – сначала зубы повыпали, потом ноги держать перестали. Мальчик ее за собой за рога таскал. Потом и рога у козы скрутились. Мальчик ее пальцами за ноздри подцеплял и с собой везде по земле волок. Кормил ее травой – сам жевал, козе в глотку сплевывал. От этого ноги ее превратились в плетки, морда повисла жирным мешком, а вымя вытянулось, покрылось рыбьей чешуей. Чешую мальчик каждый вечер соскабливал, а на утро она нарастала заново.

– Все, – сказал отец. – Пора твою козу убить. Мочи нету.

Мальчик козу убивать не захотел, потащил в лес. День шел, второй, третий. На четвертый выбрел на поляну. Смотрит: лежат на поляне грудой козьи кости. Мальчик свою козу к костям подтащил. Та слепые свои глаза широко открыла, завыла своей беззубой дыркой, подняться попыталась. Под бледной кожей мышцы вспучились, стали кожу рвать, ломать кости. Мальчик испугался, повалился на колени, стал Богу молиться, а молитва не идет – горло мальчика коза кожаной плетью стянула.

– Что же ты, – хрипит человеческим голосом, – выхаживал меня злую, уродливую, полоскал, кормил, чешую соскабливал, а теперь Богу молишься. Я ли тебе не мила? Я ли не для тебя жила?

Рот у козы кровавым пузырем надулся, слепые глаза гноем потекли, плетки ее с копытцами по земле вдруг застучали. Мальчик вскочить хотел, а коза его петлей держит.

– Куда побежишь? – шипит. – Отца, мать не послушался. В лес убежал. Где тебе еще жить?

Мальчик тут вскинулся, а коза его к земле дернула, к вымени своему прижала.

– Пей! – кричит. – Молочко мое посасывай!

Мальчик стал молоко ее сосать, стал ее вымя рыбье облизывать. Вкусное у больной козы молоко, сладкое. Напился мальчик, коза его и отпустила. Хотел он уйти и чувствует – в ногах силы нет. Лег к костям, смотрит, а кости не козьи. Человеческие черепки, детские. Мальчик глаза закрыл, губы облизнул, застыл, будто спит. А коза на кривые свои ноги вдруг поднялась, хлопнула кровавым пузырем, и стали видны ее зубы – острые, длинные, в тридцать три ряда, в тридцать три зуба каждый ряд. Схватила мертвого мальчика, стала драть, одни кости на землю бросила. Полежала на костях обожравшаяся, а потом снова по лесу пошла, приговаривая:

– Ищу мальчика, ищу девочку, ищу, кто меня несчастную, больную накормит-напоит.

Адриан эту сказку запомнил, потому что сразу такую козу представил. Видел у Яги больных, старых коз, знал, как у них ноги подкашиваются. Сам их доил не раз, противное вымя жал. А у Варвары коз не было, благодать. Только один из старших Варвариных мальчишек его обижал – в первый же день больно ударил, потом при любом удобном случае или за ухо хватал, или в живот бил. Адриан был маленький, терпел, но только ждал подходящего времени. Однажды поймал в лесу гадюку – не специально, просто наткнулся на гнездо, решил взять, не пропадать же добру. Когда в избу воротился, другие мальчики кто где были. Обидчик Адриановский на полу углем рисовал – Варвара позволяла, если много ягод собрал. Адриан к нему подкрался и прямо к шее гадюку мордой сунул. Гадюка обидчика укусила, тот вскочил, ударил Адриана, тот змею и выронил. Она сразу в сторону бросилась. Обидчик Адриана еще по лицу задел кулаком, хотел вообще убить, но Адриан его толкнул к печке. Тот упал, головой ударился и затих. Лежит, кровью течет, а вокруг гадюка беснуется, будто слепая.

Варвара на крик прибежала. Лежит старшенький на полу с разбитой головой, Адриашка стоит там же, в углу, смотрит зло, руки в кулаки сжимает. А на полу черная быстрая веревка крутится – гадюка.

Варвара схватила змею у самой головы, махнула об пол, расколола череп. Потом выпрямилась, подошла к Адриашке, ударила его по лицу змеиным хвостом раз, другой, сильно, так, чтобы красные следы сразу пошли.

– Что с твоим братом случилось? – спросила.

– От гадюки убегал, – сказал Адриашка. – Головой ударился.

Варвара его молиться у трупа поставила. А на следующий день отправила в Обитель, наказав брату сына в колодце подержать, потому что никак иначе из него дурь было не выбить.

Варвара открыла глаза, посмотрела на странную коротковолосую девочку, которую один из братьев крепко держал за узкое плечо. Девочка хлопала глазами, все изображала из себя что-то. А изображать было нечего. Варвара уже и рубашку, и трусы девочкины осмотрела. Такое белье не то что в Обители – в городе Варвара не видела.

Мишка часто моргала, чтобы была возможность быстро смотреть по сторонам. Лицо при этом старалась делать тупое, хотя отлично понимала, что убедить эту старуху в своем обительском происхождении не выйдет. Старуха прощупала ткань трусов и рубашки, к тому же внимательно осмотрела Мишкины пальцы, ровно стриженные ногти. Нужно было любыми силами сбежать, а там уже думать, что делать дальше.

Старуха отошла, заговорила с одним из братьев. Тихо, не разобрать. Мишка зажмурилась, будто пытаясь не заплакать, вся превратилась в слух и все равно услышала только одно слово: «Успенский».

Возможно, с побегом стоило подождать. Если старуха собиралась отвезти ее в Успенский монастырь, тот самый, в котором оказалась маленькая Ева, то нужно было сначала найти девочку, а потом уже пытаться освободиться. Кроме того, если ее собирались куда-то везти, это означало, что есть время придумать какое-то объяснение своей ситуации. Мишка, не открывая рта, стала молиться:

Господи, наставь сестру Твою Мириам, защити и сохрани среди этих людей…

Варвара подошла к девочке, взяла рукой за подбородок, повертела. Все не решалась везти ее в монастырь, потому что про таких бесовок известно: допустишь к братьям – враз с ума сведет. А что перед ней бесовка, Варвара только сейчас поняла.

Голос брата всегда ее успокаивал, наставлял, но медленно, не сразу. Сначала она, когда его слышала, раздражалась монотонности, тяжести, болезному хрипу. Вот и в этот раз после разговора сперва подумала о прошлом, об Адриашке, про которого, судя по тону, брат уже решил, что оставит его при церкви. Наверняка сейчас должность подыскивают, может быть, даже в том же Успенском монастыре. Теперь же сообразила, что для девчонки с дорогим бельем есть одно объяснение – бесовка. Как Адриашка, как Гриша. Ведь дети не все хорошие, это еще Серафима объясняла, когда работала в школе.

Есть среди детей такие бесоватые, которые своего ума не имеют, делают то, что другие скажут, повторяют за взрослыми. Обычный ребенок никогда ногти так стричь не станет. И что крестик на ней – ничего не значит.

Варвара хлопнула девочку ладонью по щеке, приказала:

– Открывай рот.

Мишка послушно открыла рот, вывалила язык, но внутренне вся собралась. С тех пор как Варвара подошла к ней, рука на плече ослабла. Водитель явно не боялся, что Мишка сбежит. А она уже продумала план действий – если что, во-первых, резко пригнуться. При ее росте это должно было сделать ее недосягаемой для высоченных мужиков. Того, который справа, с рукой на плече, Мишка собиралась ударить кулаком в пах, а старуху дернуть за подол. Она явно много весила и могла хорошенько при падении приложиться об пол. Потом надо было бежать к выходу, сдергивая за собой на пол кресло. На улице сразу громко закричать и надеяться, что мужики побоятся за кричащей девочкой бежать по улице.

– А ну, – сказала старуха, – повторяй за мной.

Мишка расслабила тело. Сейчас нужно было не драться, а думать. По тому, как старуха смотрела на ее крестик, по тому, как свела пальцы щепотью, стало понятно, что сейчас предстоит обряд редкий и странный – отчитка, православное изгнание бесов. Мишка даже пожалела, что с собой нету телефона, было бы интересно снять ритуал на камеру.

– Отче мой, Иже еси на небесех, – сказала старуха медленно. – Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли.

Голос у нее при этом будто стал ниже. Она перекрестилась, пристально посмотрела на Мишку. Мишка открыла рот, а потом закатила глаза, в судорогах повалилась на пол. Она не знала, как возникает во рту пена, поэтому просто трясла челюстью, стараясь сделать так, чтобы слюни полетели во все стороны. Чтобы скомпенсировать отсутствие пены, хорошенько дважды приложилась затылком об пол. В голове загудело.

Старуха повысила голос, пнула Мишку ногой в бок, стала выкрикивать слова молитвы. Мишка забилась сильнее, откатилась в сторону, закрыла лицо руками. Подумала ободрать кожу на щеке, но решила обойтись и без этого. Наконец братья опомнились, схватили ее за руки и за ноги, растянули на полу. На лоб легла горячая рука. Мишка позволила телу успокоиться, похлопала ресницами, рот закрыла.

Варвара смотрела на братьев, удерживающих девочку, на саму бесовку и быстро, громко произносила молитву об исцелении:

О, премиелосердый Боже, Отче, Сыне и Святый Душе, в нераздельней Троице поклоняемый и славимый, призри благоутробно на рабу Твою, бесами одержимую; отпусти ей вся согрешения ее; возврати ей здравие и силы духовные; подай ей долгоденственное и благоденственное житие, мирныя Твои и премирныя блага, чтобы она вместе с нами приносила благодарныя мольбы Тебе, Всещедрому Богу и Создателю нашему.

Девочка уже подуспокоилась, припадок прошел, но Варвара все читала дальше. Видела, как испуганы братья, и читала не только за бесовку, а и за их души – чтобы в страхе не скрылись от Господа. Чувствовала себя с каждым словом будто сильнее – давно не спасала души, давно такого Божьего чуда в себе не чувствовала. Подумала, что надо взять у брата благословения уйти из дома, пойти в монастырь, – давно уже могла, но не чувствовала в себе такой воли, да и с детьми оставить было некого. А теперь решила, что отдаст воспитанников Марии – та с любыми детьми справится, не впервой.

– Все, – сказала Варвара. – Поеду. А вы здесь берегитесь. Молитесь Господу, грехи отмаливайте. Обойдет вас немилость.

Элеонора смотрела на открытый чат и ждала сообщения от детективки. Час, сказала она, не дольше. С первого сообщения Элеоноры, на которое детективка не ответила, прошло уже пятьдесят три минуты.

Элеонора провела следующие семь минут, глядя на открытый в телефоне чат. Сказывалась усталость – в обычном состоянии она бы заняла время ожидания каким-нибудь полезным занятием, но сейчас думать ни о чем, кроме молчания детективки, не получалось.

Когда часы показали, что детективка не отвечает уже час, Элеонора помахала следователю. Тот вздохнул, окинул взглядом пепелище, подошел – он тоже устал и концентрировался с трудом.

– Я вам дам адрес, – сказала Элеонора. – Туда нужно будет через часов пять-шесть нагрянуть полицейским рейдом.

– Раньше нельзя? – спросил следователь. Он щурился, видимо пытаясь отогнать сонливость, но слушал внимательно.

– Раньше нельзя, – сказала Элеонора. – Там будут люди. Они преступники, занимаются торговлей детьми. И распространяют наркотики. Там будет как минимум одна девочка лет двенадцати.

– И адрес вы дадите прямо сейчас? – спросил следователь. – Почему?

– Потому что сейчас я поеду туда сама, – сказала Элеонора. – Нужно осмотреться на месте.

– То есть там будете и вы. – Следователь улыбнулся. – Вас тоже арестовывать?

– А вам хочется? – спросила Элеонора. Следователь вдруг сник.

– Вы езжайте, – сказал он. – Адрес скиньте. Но никакого рейда просто так не будет. Во-первых, начальство не позволит. А во-вторых, я сейчас никаких приказов отдавать не буду.

– Спасибо за честность, – сказала Элеонора. – Скажите, у вас сейчас кто-то в город собирается? Может, отправите журналистов домой? Мне бы было удобно.

Костя пересек пепелище раз, другой, достал телефон и сфотографировал обгоревший холм, над которым красиво кружился снег. Последние слова журналистки привели его в чувство – за сегодняшний день он успел почувствовать себя какой-то действующей единицей, каким-то самостоятельным лицом, персоной, принимающей решения, а работа следователя состояла совсем не в этом. Никаких рейдов не будет – будет долгая и скучная работа по оформлению трупов, по допросу арестованных церковников. А скорее всего, не будет и допросов – их подержат в камерах ночь, потом отпустят. Иллюзия собственной свободы возникла из-за необычного утреннего приказа – про дальнюю поездку, про журналистов. И из-за необычности места преступления – Костя никогда раньше, даже в морге, не видел в одном месте столько мертвых тел. Но это все же была иллюзия – Костя оставался все тем же простым механизмом, которому полагалось быстро и равномерно перерабатывать информацию в тугие папки уголовных дел. И то, что на этот раз информация поступила в несколько необычном формате, ничего не меняло. Описать место преступления, допросить арестованных, передать дело по цепочке.

Костя обошел крайний дом к костровищу, найденному утром. Оно было самое обыкновенное. Камни, вокруг бревна – будто в детском лагере для ночных свечек и песнопений. Было интересно представить, как сидели у этого костра местные жители, что делали, что говорили. В голове возникла картинка какой-то сатанинской литургии: люди в белых саванах, завывания, кровавые жертвы, но Костя от этих образов отмахнулся. Они были чужие, не российские. А тут наверняка бухали. Или принимали наркотики. Или устраивали оргии, малоприятные и болезненные, этакие свиные свадьбы с участием всех жителей монастыря. Костя тряхнул головой, вернулся к своим.

– Давайте закругляться! – крикнул он. – Надо в город возвращаться, так что быстро-быстро!

– Мне эти монахи не нужны. – Голос митрополита в телефоне звучал жутко. Видимо, так показалось не только Даниилу Андреевичу. Министр показал пальцем – убавь звук. Даниил Андреевич послушно потянулся к телефону.

– Монастырь мой, Успенский, – сказал митрополит из телефона. – Я берег и оберегать буду. То же и с детскими приютами.

– Мне, – министр сжал руку в кулак, но, как показалось Даниилу Андреевичу, в основном для уверенности, а не от злости, – нужно убийцу полицейского найти. Выдаете его и берегите дальше свои монастыри.

– Я убийц не покрываю, – сказал митрополит. – И церковь моя не покрывает. И если где в церкви есть черные души, сами их изгоним в мир, там и ловите.

– Владыка, – сказал министр, – вы меня должны понять. Во-первых, убийство полицейского – это серьезное преступление. Это свой человек, хороший человек, семейный. А во-вторых, мне этого убийцу не в гости звать – мне его нужно будет федеральным службам представить. Мне его нужно будет Первому каналу, Кремлю, кому там в голову взбредет, эмчеэсникам московским и питерским, вот им всем показывать.

– Любого возьмите из уже имеющихся, – ответил телефон. Министр вздохнул, а Даниил Андреевич посмотрел в стол. Он с митрополитом был согласен – своих убийц хватало, не нужно было еще и на церковь охотиться, чтобы, может быть, у них кого-то найти подходящего.

Несколько секунд в кабинете царило молчание. Потом митрополит заговорил снова.

– Я вам тех, кого уже арестовали, оставлю, – сказал Иосиф, переворачивая страницу книги и беря в здоровую руку красный карандаш. – Злые люди, опасные. Сажайте их в свои тюрьмы, наказывайте.

– Это не убийцы, – сказал в телефоне министр.

– Не убийцы, – согласился Иосиф. – В церкви моей убийц нет. А где еще взять, я вам сейчас скажу. Адрес скажу, поедете туда, заберете всех, всех посадите. Кто убийца, сами выбирайте. А повод будет, если внимательно все обыщете.

Министр посмотрел на Даниила Андреевича, тот покачал головой, пожал плечами. Он понимал, что Иосиф решил что-то разменять полиции – отдать каких-то ему одному известных преступников в обмен на обещание не трогать Успенский монастырь и остальные церковные дела и организации.

Министр показал пальцем – отключи звук. Даниил Андреевич нажал в телефоне на значок микрофона.

– Ты считаешь, они знают, кто убийца? – спросил министр. Они уже обсуждали это раньше, обсуждали потому, что министру, как оказалось, и вправду было важно найти того, кто убил Казаченко. Он не выслуживался и не пытался спасти свое место – просто из нескольких десятков найденных трупов один был в полицейской форме, а значит, нужно было мобилизовать всю полицию области, пока убийца не будет найден.

– Нет, – сказал Даниил Андреевич.

– Почему тогда митрополит идет на уступки? – спросил министр.

Даниил Андреевич легко мог бы ему ответить. Митрополит делал уступки потому, что защищал церковь, защищал свой мир от зла, которое несли в него полицейские со своими следствиями, проверками, насилием и тюрьмой. Митрополит готов был отдать полиции своих монахов, ни в чем, конечно, невиновных, потому что только в этом видел спасение для своей церкви. А ради этого спасения жалеть ничего не полагалось.

Министр ждал, пока начальник полиции ответит, но сам уже понимал, что согласится на предложение митрополита. В первую очередь потому, что это согласие теперь ничего не значило. Слушая хриплый, мокрый голос митрополита, министр решил ближайшие годы посвятить медленному и планомерному уничтожению церкви в области. Казаченко погиб на службе, это могло случиться с любым полицейским. Но вся вонь, поднявшаяся вокруг его смерти, была результатом компромисса, на который много лет шло МВД Карелии, – компромисса с дикими, грязными людьми в рясах, которые ни в грош не ставили власть, не желали ей подчиняться и только по своей слабости иногда позволяли ей наведываться в свои разваливающиеся монастыри, гниющие детские дома и обветшавшие, вроде бы совсем недавно отстроенные, но уже опадающие церкви. С этим компромиссом пора было заканчивать.

– Идет, потому что не хочет, чтобы мы в его дела лезли, – сказал Даниил Андреевич. Министр кивнул.

– Владыка, – сказал он чуть веселее, чем раньше, – давайте адрес, только сразу скажу: всех, кто там будет, мы забираем. Считайте, навсегда. Дело?

Иосиф нажал на красную кнопку завершения вызова, с компьютера отправил Даниилу Андреевичу адрес обительского склада в городе. Потом вычеркнул в своей книге две строчки: сначала четырех арестованных монахов Успенского, потом складских мужиков. Перекинул пару страниц, смерил взглядом цифры, тяжело отодвинул книгу, надавил пальцем на экран телефона, вбил номер.

– Здравствуй, владыка, – сразу ответил игумен Успенского монастыря. Дышал он неровно, нервно.

– Мелкую из Обители передашь Варваре сразу, когда прибудет, а та пускай отвезет к Марии в приют. У Варвары же с собой будет девочка, ее отведешь к брату Адриану на опознание. Пускай скажет, жила такая в Обители или нет. Потом мне позвонишь, а Адриана успокой, скажи, что ему будет назначение на северный монастырь, у Ладоги. – Иосиф с трудом нагнулся к столу, дотянулся до угла книги, перевернул страницы до карты области.

– Монастырь пока ему не назначен, – сказал он. – Но будет. С игуменами утвердить нужно. Полиция, скажи, его больше не ищет. Понял?

– Понял, владыка, – сказал игумен. Про своих он не спрашивал, но Иосиф все равно сказал:

– Твоих нет больше. Все с ними. В твоем монастыре братьев и так хватит.

По ту сторону телефона игумен Успенского монастыря перекрестился, вздохнул, но без горечи. В его голове полицейская тюрьма походила на раковый корпус – люди иногда оттуда выходили, но редко, и молиться нужно было об их спасении в той жизни, а не об излечении в этой.

– Там всех мордами в пол, – сказал министр. – Если кто-то даже мимо проходит, забрать, не допрашивать, кинуть на сутки. Все обыскать, опечатать. Что не увезете в вещдоки, сжечь или вывезти за город. Чтобы там от склада голые стены остались.

Даниил Андреевич понимал, что теперь, когда перемирие заключено, министр опасается, что митрополит воспримет любое снисхождение по отношению к «отступным» монахам за слабость. А министру совсем не хотелось проявлять слабость. И так он только что, в общем-то, признал суверенность областных монастырей и их закрытость для МВД.

– Кто у тебя всем этим занимается? – спросил министр.

– Сейчас Гуров, – сказал Даниил Андреевич.

– Давай я с ним сам поговорю. – Министр рукой попросил телефон. – Сделаю заодно человеку приятно.

Костя поднес телефон к уху, постарался ответить не слишком раздраженно.

– Алло, Даниил Андреевич? – сказал он. Вокруг уже начали сгущаться сумерки, а до окончания работы на пепелище было еще далеко. Закругляться пока совсем не получалось.

– Константин, это министр МВД по области на связи, – услышал Костя. В первый момент он подумал, что это розыгрыш, но бросил один взгляд на расчищенную от трупов поляну и сразу передумал смеяться.

– Здравия желаю… – начал он, но в трубке раздалось:

– Вольно.

Костя замолчал.

– Константин, – сказал министр, – сейчас ребят своих оставляете, быстро едете в город по одному адресу, на склад, и там устраиваете рейд, с масками, автоматами и применением спецсредств. Отряд будет ждать на месте. Все задержанные проходят по триста семнадцатой и рассматриваться должны как вооруженные и представляющие опасность. Здание обыскать, любые вещдоки в отдел, все остальное содержимое склада подлежит немедленному уничтожению. Прямо сейчас, это понятно?

– Есть, – сказал Костя. – Вас понял.

– Адрес сейчас Даниил пришлет, – сказал министр. – И давайте, чтобы уже сразу отрапортовались.

В трубке раздались гудки. Костя посмотрел на телефон, а потом облегченно вздохнул. Все-таки кто-то проделал работу, кто-то принял важные решения. Триста семнадцатая – статья о посягательстве на жизнь сотрудника правоохранительных органов. Не побоялся министр церковников и решил убийц Казаченко прижать. Костя посмотрел на присланный Даниилом Андреевичем адрес – выдохнул через нос. Тот же адрес переслала сорока минутами раньше журналистка. Костя прикинул – до города было ехать около часа, а значит, сейчас она все еще была в дороге. Можно было предупредить. Он достал телефон и нерешительно потянулся за сигаретами. Сообщать журналистке о предстоящем рейде было явным нарушением инструкции.

Журналистов высадили там же, где забрали утром. Все они сразу разбрелись, но никто не уехал – по парковке вспыхнули огоньки сигарет. Кучками и по одиночке. Элеонора тоже постояла, покурила, чувствуя странную солидарность. Все эти люди, даже те, кого она бы не хотела называть коллегами, сегодня пережили, наверное, самый страшный опыт своей жизни.

Подошел, кутаясь в тонкую куртку, фотограф.

– Ты что, здесь весь день ждал? – спросила Элеонора. Фотограф усмехнулся. Было ясно, что он ждал возвращения «буханки» в редакции.

– Там… – Элеонора махнула рукой куда-то в сторону, замолчала. Фотограф кивнул.

– Мы по ТВ следили, – сказал он. Элеонора задумчиво посмотрела на телевизионщиков, которые держались плотной кучкой, молча курили, разглядывая друг друга.

– Мне сейчас дальше ехать надо, – сказала Элеонора. – Но ты вот что. Если я завтра в редакцию не отзвонюсь, найди такого следователя. Константин Гуров.

– В смысле? – Фотограф устало потер лоб. – Ты сейчас куда?

– И вот еще что. – Элеонора достала телефон. – Запиши номер, хорошо? Гурова ищи завтра, а если я сегодня тебе не отпишу часа через два, по этому номеру отправь одно сообщение. И вот.

Элеонора вытянула из кармана ключи, всучила застывшему фотографу.

– Эль, – фотограф затряс головой, – давай я с тобой поеду. Или пойду. Куда ты?

– Не надо. – Элеонора показала ему экран, чтобы он мог списать номер. – Сейчас сообщение продиктую.

К главному входу на склад Элеонора не пошла, потому что он был открытый и просматривался из окон. Если детективка до сих пор находилась в этом здании, значит, была в опасности или не могла нарушить маскировку. Элеонора надеялась на второе.

Она обошла здание по дворам и оказалась у высокой кирпичной стены, заставленной ящиками и мешками с песком. Забралась на ящик, который показался ей особенно крепким, подтянулась и заглянула во двор здания. Там было пустынно – только у запертых ворот двора стоял грузовик, накрытый полиэтиленом.

Белое полотно подрагивало и шуршало. Кто-то возился в кузове. Элеонора посмотрела под стену – там лежал снег, из которого торчала какая-то черная палка, то ли кусок арматуры, то ли просто сухая ветка. Прыгать было страшновато, к тому же спрятаться во дворе было негде. Элеонора слезла обратно, пристроилась на ящике. Во дворе раздались голоса, и она приподнялась, пытаясь вслушаться, но разговаривали люди во дворе негромко. Элеонора подтянулась снова и увидела, что у грузовика стоят двое мужчин в длинных белых рубашках и камуфляжных штанах. Они обменялись еще парой фраз, а потом оба ушли внутрь, хлопнув тяжелой дверью. Элеонора покачалась секунду на стене, а потом перекинула через нее ногу, свесилась во двор, спрыгнула в снег. Быстро перебежала к грузовику и нырнула под полиэтилен. В раскрытом кузове стояли деревянные ящики, затянутые пленкой.

Элеонора пробралась вглубь кузова, чтобы, если что, была возможность спрятаться за одним из ящиков. Быстро разорвала пленку, стала высвобождать дощатую крышку. В ящике ровными рядами были уложены пакеты с белыми таблетками.

– Девочку к Марии отправим, – сказал игумен Адриану. – Ты же пока здесь поживешь, а потом тебя митрополит в ладожский монастырь назначит. Ему только с игуменами там сговориться нужно.

– К кому девочку отправим? – спросил Адриан, посмотрев на малую, сидевшую у окна со своими веревочками. Девочка вся светилась – нравились ей изба, монастырь, Адриан.

– К матушке Марии в приют, – сказал игумен. – Ее бы Варвара взяла, но сейчас Варвара обительскими делами занимается. А у Марии девочке хорошо будет.

Адриан молчал. Знал он, что у Яги есть такое имя, но сам им никогда не пользовался. И никто из детей, у Яги живших, никогда так ее не называл. Мария. Адриан еще раз посмотрел на малую. Та улыбнулась чему-то, головой сама себе покачала. Маленькие пальцы на секунду сложили полукрест.

– Я бы девочку с собой взял, – сказал Адриан. – Воспитывать.

И сам чуть себя по больной ноге не ударил. Вот так испугался Яги, даже не подумал сам к ней поехать, как с матушкой поговорить, как с отцом. Взять ее за пустые глазницы и порвать мертвое лицо, чтобы оно больше никогда не разговаривало.

– Куда ее… – Игумен на этот раз был гораздо спокойнее. – Тебе сколько лет, девчонка?

Девочка не повернулась, и Адриан потянулся к ней рукой, потер друг о друга пальцы, чтобы привлечь ее внимание. Вот тут малая отреагировала, посмотрела своими большими глазами на взрослых.

– Тебе сколько лет? – спросил игумен. Девочка показала пальцами: «шесть», потом повторила голосом.

– Читать-писать умеешь? – спросил игумен.

Ева кивнула, хотя писать она не умела совсем. Письма сестре наговаривала, а брат записывал. Кивнула Ева не потому, что хотела соврать, а чтобы муж не сердился. Она уже видела, когда он хочет, чтобы она кивнула, а когда – чтобы головой покачала. Если мужу было нужно, чтобы она согласилась, он смотрел в сторону, чуть надувал щеку, а если чтобы наоборот, то смотрел пристально и на лбу проступали две новые морщины.

– Ну вот, – сказал муж. – Чему ее у Марии научат?

Голова у Евы была гулкая и пустая, поэтому разговор она не слушала. Хотелось прилечь на кровать, обнять мужа и спать. Если не спать, то хотя бы дремать. Ева перекинула новый узелок на нити с левой руки на правую, похлопала глазами, чтобы проснуться, потому что вспомнила сказку про ленивую ткачиху. Совсем Еве не хотелось такой ткачихой оказаться.

А ленивая ткачиха жила в большом селе. Пока другие бабы детей растили, мужей кормили, белье стирали, ленивая ткачиха сидела с прялкой, крутила толстыми руками деревянное колесо. Пока другие бабы рыбу чистили, в церковь ходили, в поле спину гнули, ленивая ткачиха у своей прялки гвоздики перебирала, гнула их туда-сюда, по сторонам заплывшими глазами смотрела. Пока другие бабы дочерям мужей находили, сыновей женили, коз и коров доили, ленивая ткачиха тянула пряжу по прялке, пускала по гвоздикам нити, по колесу пальцы. Пока другие бабы старухами стали, на дворах внуков поучали, в ухо друг дружке сказки рассказывали, ленивая ткачиха ногтем за гвоздик зацепилась, и потянула с нее прялка кожу, стала на колесо наматывать. Хотела ткачиха закричать, а лень ей. Сидит, а кожа с пальца, с руки, с груди, с шеи на колесо слезает, на гвоздях сворачивается. С ткачихи кровь течет, рвется мясо на ней, а она все ленится, глазами вращает. Моргать не моргает – веки с кожей сошли, на колесе повисли. Хотела ткачиха подняться, а поздно. Один скелет от нее остался – все кости, мясо да кожа на гвоздях накручены.

– Митрополит поручил. – Игумен покачал головой. – Девочке надо с бабами жить, куда ей с тобой в монастырь?

Адриан помолчал. Первый страх прошел. Надо было добраться до Яги, самому с ней разобраться.

– Вот что, – сказал. – Я малую в приюте оставлю. Но сам хочу на приют посмотреть, с матушкой поговорить. Сам же малую и отвезу туда. Как найти только, скажи.

Игумен Успенского монастыря покачал головой. Ему митрополит строго-настрого наказал девочку у Адриашки забрать, отдать Варваре. Да и не знал игумен точно, где именно Мариин приют находится: к нему нужно было на лодке по озеру добираться, по берегу, а уж видно там его с воды или нужно какие-то метки разглядывать, бог его знает. Игумен детьми не занимался – для этого в церкви матушки есть.

– Ну с Варварой-то дашь поговорить? – спросил Адриан. С ней тоже хотелось повидаться, хотя к матушке Варваре Адриан такой ненависти не испытывал. Била за дело, обижать не обижала. Игумен облегченно кивнул. Тут ему, видимо, никаких прямых указаний не дали, а значит, мог сам решать, что можно, а что нельзя.

– Ну и все тогда, – сказал Адриан. – Значит, мы здесь с малой посидим, а как матушка приедет, я с ней поговорю, вместе про девочку порешим. Так?

Игумен снова кивнул. Адриан отвернулся от него, потянулся снова к мелкой. Хотелось посмотреть, что девчонка плетет.

Элеонора вскрыла пакет с Двоицей, ссыпала в карман таблеток. Наркотика в грузовике было так много, что она боялась, что, если выберется из-под полога, он просто исчезнет. Ей не верилось, что в одном месте может быть собрано столько запрещенного вещества.

Снаружи было тихо, поэтому Элеонора осторожно вылезла из кузова, приподняла полиэтилен, огляделась. Во дворе было пусто, и нужно было решать – выбираться через стену или попробовать заглянуть в гараж. Элеонора проверила телефон, перебежала к стене гаража. Тяжелая дверь была закрыта, но вблизи стало ясно, что она не заперта и держится еле-еле. В щель у косяка виднелось сумрачное помещение, заставленное коробками и длинными пластиковыми рулонами. Элеонора слегка потянула дверь на себя, протиснулась в щель, готовая в любой момент броситься назад во двор.

В коридоре, в котором она оказалась, было тихо. В воздухе висела пыль, заметная в свете одинокой лампочки. В глубине коридора виднелась еще одна дверь, широко открытая. Там светился телевизор и раздавались тихие голоса. Элеонора пересекла коридор, осторожно выглянула в зал. Обычное гаражное помещение было разделено на две части – парковку для грузовика и что-то наподобие гостиной. Пара кресел, диван и тумбочка с телевизором. Телевизор показывал без звука, и жители гаража на него не смотрели. Они тихо переговаривались и, судя по напряженным лицам, не сходились во мнениях. Элеонора видела лицо только одного из мужиков – ничем не примечательное, смурное, оно больше всего напоминало картофелину с надутой прорезью рта и двумя маленькими черными глазками.

Остальные мужики сидели к дверям спиной. Элеонора видела бритые затылки и черные татуировки. У каждого из мужиков на шее была такая – черный заштрихованный круг, побледневший от времени. Значит, место правильное, подумала она. Но вот детективки нигде не было. Элеонора посмотрела на дверь второго коридора, наверняка выводившего к главному входу в гараж. Добраться до нее незаметно было невозможно. Оставалось уйти или вступить с мужиками в разговор.

Элеонора уже приготовилась сделать шаг вперед, когда телефон в кармане завибрировал сообщением.

Костя покривился собственной слабости, отвернулся от Ивана, чтобы тот не видел, как меняется лицо начальства. За окном автомобиля неслись деревья – быстро, быстрее, чем когда сюда ехали. Иван за день уже пару раз эту дорогу прогнал и теперь знал колеи как собственные руки.

Костя снова включил телефон, вышел из переписки с журналисткой. Все-таки написал ей, хотя если та все еще была в гараже, то сообщение читать ей было поздно. Написал не чтобы предупредить – ребята уже окружили здание, ждали команды, – а чтобы она знала, что попытался предупредить. И вот это было малодушие. Пытаться произвести впечатление на эту странную женщину, которая вокруг него вилась, лишь бы вытрясти для своей газеты какую-нибудь драгоценную деталь. Еще потом напишет статью о том, как следователя по особо важным охмурила. В отличие от политической чистки, вот такая статья могла Костю здорово подставить.

Скрипнул зубами и набрал старшего в группе захвата. Не дожидаясь, пока тот доложит обстановку, бросил:

– Все, давайте, пошли, пошли, пошли.

С той стороны телефона сразу раздалась команда и застучали сапоги. Группа пошла брать гараж. Костя на секунду отнял телефон от уха, посмотрел на Ивана. Тот показал пальцами: еще минут двадцать. Костя кивнул и стал вслушиваться в звуки в телефоне.

– На лодке поплывем, – сказал муж. Мужчина из монастыря, игумен, ушел, и муж сел рядом с Евой, обнял за плечо, стал объяснять.

– Нас с тобой сам митрополит охраняет, – сказал он. – И он хочет, чтобы ты с другими детьми в приюте жила.

– А ты? – спросила Ева.

– А меня хочет в монастырь отправить, – сказал муж. – На севере. Считает, нужно мне немного отдохнуть, ногу восстановить. Понимаешь?

Ева кивнула. Баба рассказывала такую сказку.

Жил-был один царевич – красивый, стройный, с большими голубыми глазами. И была у него невеста, будущая царевна. И поселились в соседнем лесу волки, которые ели прохожих и не давали никому жизни. Невеста сказала царевичу, чтобы он убил волков, а потом приходил жениться. Царевич пошел в лес, стал кричать и звать волков. Волки вышли из-за деревьев, вкопали в землю когтистые лапы. Царевич сначала убил одного волка, распоров ему живот, но волк ухватил его зубами за ногу. Тогда царевич убил второго волка, расколов ему спину, но тот волк ободрал ему руку. Царевич, истекая кровью, стал драться с третьим, самым большим и опасным волком. Выколол ему глаза, обрубил лапы, хотел уже пронзить сердце, но тут волк широко раскрыл свою зубастую пасть, проглотил царевича. Волк побежал по лесу, слепой, без лап, спотыкаясь, кидаясь об деревья и камни, а царевич в его желудке пытался разрубить мечом его твердые внутренности. Ударил один раз – волк вскинулся, повалил тонкую березу. Ударил второй – волк завертелся, сбил хвостом сосну. Ударил третий – волк забился на земле, мордой скопал древний дуб. Упало толстое дерево, раздавило волка, и царевич выполз наружу, весь в крови и ядовитой желудочной слизи. Глаза у царевича были красные, левая нога вся почернела, а правая рука повисла как мертвая. Пошел он к невесте, повалился ей в ноги, а встать уже не мог. Невеста сказала царевичу, чтобы он полз в далекий монастырь, а как здоровье вернется, чтобы возвращался и сыграл свадьбу. А если погибнет, то, значит, и невеста ему не нужна. Царевич оторвал себе кусок ткани с ее платья, перекрестился и пополз по острым камням, по глубоким болотам, по горячему песку, по колючей траве, по ледяным глыбам в далекий северный монастырь.

Полз три года, чуть не умер, но все же на крыльцо монастырское забрался, упал. Монахи двери открыли, увидали царевича, на руки подняли. Сначала в баню отнесли, обмыли, потом к лекарю, облечили, потом в большой дом – там накормили, напоили и спать уложили. И спал царевич тридцать лет, и снился ему страшный сон, в котором он от волков отбивался, да не от трех, а гораздо больше. И каждый волк норовил у него кусок ткани вырвать, а царевич ее крепко держал.

Проснулся и видит: все раны зажили, тело как новорожденное, а в пальцах ткань, да не рваная, а чистый белый круг с золотой каймой. Пригляделся царевич, а это фата для невесты. Взял у монахов коня, поскакал домой.

Три дня скакал, а на четвертый встал конь перед невестиной избой. Открылась дверь, выбежала на крыльцо невеста – еще краше, чем раньше. Царевич с коня спрыгнул, к ней подошел, показал фату. В тот же день и свадьбу сыграли.

– Бог с тобой, – сказала Ева мужу, как полагается. Поцеловала его в лоб, перекрестила и постаралась заплакать. Она знала, что теперь снова увидит его только через тридцать лет и три года.

– Да ты что, малая, – сказал муж. – Ты в приют хочешь, что ли?

Ева не знала, что ответить.

– Ну? – спросил муж. – В приют хочешь?

Ева помотала головой. Надо было отвечать так, как мужу хочется, а он явно ждал от нее отказа.

– Ну и правильно, – сказал муж. – Сейчас сюда матушка Варвара придет. Ты ей скажи, что хочешь в приют, но чтобы обязательно я тебя сопроводил. А иначе она тебя заберет. Заберет и к Яге отвезет. Поняла?

Ева кивнула. К Яге ей совсем не хотелось.

Мишка косилась на старуху, сидевшую за рулем машины, и ждала, что та к ней обратится, но старуха, забравшись на водительское кресло, покряхтев и пробормотав молитву, будто окаменела. Машину вела быстро, неосторожно, сжимала руль так, что костяшки белели.

За окном проносился вечерний город, потом лес и дорога. Сколько ехать до монастыря, Мишка не знала и думала в первую очередь о том, как ей хочется в туалет. К счастью, в образе двенадцатилетней девочки были свои плюсы. После очередного уклона дороги, за которым снова оказалась только полоса асфальта и снега, Мишка захныкала.

– Скоро уже, – бросила старуха, не отрывая глаз от дороги. – Терпи.

Элеонора сделала шаг назад, чтобы ее не заметили из гаражного зала. Вытянула телефон. Экран моргнул, показал сообщение от следователя: «Начинается операция по задержанию». Элеонора бросила взгляд назад, на дверь во двор, потом в зал. Нужно было что-то быстро решать. Она стала набирать ответ следователю, и тут в зале вдруг стало очень шумно. Сбоку раздался оглушительный хлопок, Элеонора выронила телефон и несколько секунд пыталась вернуть вдруг пропавшие слух и зрение. Сбоку налетел кто-то, ударил в спину, повалил на пол. Вокруг двигались быстрые черные тени. Элеонора хотела подняться, но ее ударили снова, и под щекой тут же оказался холодный цемент. Элеонора зажмурилась. Оставалось надеяться, что среди этих теней несется и следователь Костя Гуров.

Глава одиннадцатая

В четырехстах двадцати километрах на юго-западе, в Санкт-Петербурге, падал плотный мокрый снег. Он ложился на крыши, скатывался длинными шарфами к самым краям и повисал на решетках, трубах и карнизах. Снег согревал – из тепло светящихся окон его толстые лапы казались пушистыми рукавами огромной шубы. В окне за одним из таких рукавов, в небольшой, но очень уютной квартире светился оранжевый абажур. Свет от него падал на стол, расставленный к ужину, на тонкую пластинку распятья, пристроившуюся у стены, и на лица ужинающих. Лица были очень разные, и каждое выражало что-то свое.

Обсуждали классическую русскую литературу – в первую очередь сравнивали Толстого и Достоевского, но говорила в основном Людмила Андреевна. Мишкина соседка Вера и Мишкин же дядя Сережа переглядывались, старались улыбаться, чтобы поддерживать друг друга, но оба думали о другом: почему Мишка, еще днем писавшая о своих перемещениях по Петрозаводску, вдруг перестала выходить на связь? Дядя Сережа, отворачиваясь от Веры, чтобы посмотреть на часы, мрачнел. Вера, отворачиваясь от дяди Сережи, чтобы провести пальцем по экрану телефона, бледнела.

Нервничал и Алексей Борисович, младший коллега дяди Сережи по полицейской службе. Он не знал, что именно происходит, но по лицам начальства, в которое он вслед за Мишкой записал и Веру, видел, что происходит что-то не то. На этих ужинах, организовавшихся в рамках поддержки Вериного восстановления после ранения, он в принципе чувствовал себя немного лишним, а на фоне явных переживаний Веры и Сережи и сложной, не вполне доступной ему темы разговора Алексей Борисович совсем извелся.

– Сереж, может, вино? – спросила Людмила Андреевна. Она виновато улыбнулась Вере. – Совсем забыла, мы принесли бутылку. Сереж, сходи.

Дядя Сережа поднялся, проходя погладил Веру по здоровому плечу. Та невольно дернулась. Она уже сдалась поддерживать полную иллюзию гостеприимства – телефон в руке горел открытым сайтом ГТРК «Карелия». Вера обновляла его каждые пару секунд, не зная, что именно ей предстоит увидеть, и поэтому напрягалась все сильнее.

– Вера, почему вы грустите? – спросила Людмила Андреевна, и Вера поскорее вернула на лицо улыбку. Невесте дяди Сережи они ничего не рассказывали про Мишкино расследование по негласному соглашению, вызванному тем, что Людмила Андреевна и так страшно переживала за Веру.

Это была добрая женщина средних лет, высокая, с постоянной полуулыбкой на тонких губах. Вере она нравилась, но, подозревала Вера, Мишку может смутить неявное, но неоспоримое сходство Людмилы Андреевны с сестрой дяди Сережи, Мишкиной матерью. Возможно, от Людмилы Андреевны тоже слегка веяло иным миром, а может быть, дело было в длинных платьях, которые она надевала, несмотря на мороз. Вера чувствовала, что Мишку эта женщина может напугать.

– Не грущу, – сказала Вера. – Просто переживаю за соседку. Надеюсь, у нее все хорошо.

– Ну конечно, хорошо, – сказала Людмила Андреевна. – Обязательно. Раз ты о ней так переживаешь, конечно же, у нее все будет хорошо.

Если что-то Веру и смущало в Людмиле Андреевне, так это странное чувство, как будто бы та опускает из своей речи упоминания Бога. Многие ее реплики звучали так, словно она хотела в конце упомянуть что-то эдакое, но то ли забывала, то ли решала оставить на потом. На шее у Людмилы Андреевны была длинная серебряная цепочка, но вот разглядеть, что именно на ней висит, у Веры пока не получилось.

– Вино. – Дядя Сережа вернулся в комнату, вытаскивая на ходу пробку из бутылки. Вера переставила к нему бокалы. С тихим звоном дядя Сережа стал разливать вино.

– Я вот хотел спросить… – нарушил повисшее за столом молчание Алексей Борисович. Он сам испугался своего голоса, поэтому сразу замолчал. Людмила Андреевна участливо коснулась его запястья.

– Что спросить? – Она приняла у дяди Сережи бокал, поставила к своей тарелке.

– Если человек, допустим, – Алексей Борисович насупился, – не читал Достоевского. С чего ему лучше начать? С какой книги?

– «Мертвые души», – сказал дядя Сережа. Он произнес эти слова так серьезно, что Людмила Андреевна и Вера переглянулись, не зная, смеяться или плакать.

– Я читал «Мертвые души», – сказал Алексей Борисович.

Вера не знала, что на это сказать, поэтому снова посмотрела в телефон. Тот молчал.

– «Мертвые души» – это Гоголь, – сказала Людмила Андреевна. – Николай Васильевич. А Достоевский написал несколько романов – «Преступление и наказание», «Бесы», «Идиот».

– И «Подросток», – сказала Вера, чувствуя себя виноватой перед гостями и желая хоть как-то поучаствовать в разговоре.

– И «Подросток». – Людмила Андреевна улыбнулась еще теплее, чем раньше. – Очень недооцененный роман, Алексей Борисович. С него, несомненно, можно начать знакомство с классической русскоязычной литературой.

– А закончить его чем? – спросил дядя Сережа. За разговором он последние несколько минут не следил и тоже, как и Вера, просто хотел поучаствовать.

– Сережа, – сказала Людмила Андреевна. – Зачем? Литература бесконечна!

Дядя Сережа понял, что сказал что-то не то, и опустил голову. Людмила Андреевна снова повернулась к Алексею Борисовичу.

– Вообще погружаться в литературу совсем не обязательно с классики, – сказала она. – Есть множество книг, с которых можно начать. Вера, вот вы что читаете?

– Что? – Вера успела погрузиться в перечитывание уже дважды просмотренной статьи на сайте ГТРК «Карелия», в которой описывались утренние находки в сгоревшем монастыре.

– Что вы читаете? – спросила Людмила Андреевна.

– А… – Вера еще раз посмотрела на телефон и только потом поняла, что Людмила Андреевна имеет в виду «в принципе».

– Сейчас Эсфирь Аир, – сказала Вера. – Моя соседка ее очень любит.

– Никогда не читала… – Людмила Андреевна приготовилась слушать.

Вера уже хотела разрекламировать романы про Рамину Брамма, но тут телефон завибрировал сообщением. Вера посмотрела вниз, краем глаза заметив, как вскинулся на звук дядя Сережа.

Сообщение пришло с незнакомого номера и было длинное: «Здравствуйте, Вера, это Эля. Это сообщение вам перешлет мой коллега Микко, он работает в редакции. Я попросила вам написать, если не выйду с ним на связь: я вслед за М. собираюсь исследовать склад, фонд “Звезда”. М. не выходит на связь. Скорее всего, она под прикрытием. Она рассказывала про ваши связи в полиции – в ПТЗ вам может помочь полицейский, Константин Гуров. У Микко есть ключ от моей квартиры, там все наши записи, там ноутбук, пароль я по просьбе М. поставила тот же, что у нее. Простите, что так вышло».

Дальше шли две строчки: адрес и телефон.

– Что такое? – спросила Людмила Андреевна. – Что случилось?

Вера посмотрела на нее, потом на дядю Сережу, на Алексея Борисовича. Дядя Сережа сразу все понял.

– Людаш, – сказал он, – можно я с Верой поговорю вдвоем? А ты как раз Алешку на литературный путь наставишь. Правильно, Алеш?

При этом он так сжал плечо Алексея Борисовича, что тот сразу закивал.

– Но… – Людмила Андреевна смотрела то на Веру, то на дядю Сережу. – Что-то случилось? Я же вижу… Что случилось?

– Правда, – дядя Сережа уже был на полпути к двери, – мы через пять минут вернемся.

Вера тоже вскочила, пошла следом.

В спальне было сумрачно, и Вера почему-то решила не включать свет. С дядей Сережей она разговаривала в свете оранжевого ночника.

– Так. – Дядя Сережа прочитал сообщение. – Адрес – это склад, а телефон, наверное, полицейского.

Вера кивнула, потом добавила:

– Это тот, который интервью давал утром.

– Помню, – теперь уже кивнул дядя Сережа. – Нужно позвонить Гурову, выяснить, что там у них происходит.

Вера сомневалась.

– Какие риски? – спросил дядя Сережа. – Он или поможет, или нет.

Он указал на строчку в сообщении: «Вам может помочь».

– Давайте сначала с этим Микко поговорим? – предложила Вера. – Может быть, он что-то еще знает.

– Согласен. – Дядя Сережа нажал на кнопку вызова, сразу же включил громкую связь. Раздались долгие гудки, а потом Вера услышала испуганный мужской голос:

– Алло?

– Здравствуйте, Микко, – сказал дядя Сережа. – Извините, не знаю, как по отчеству. С вами говорят Сергей и Вера, коллеги Элеоноры из Санкт-Петербурга.

– Здравствуйте! – Голос Микко дрожал то ли от страха, то ли от возбуждения. – Объясните, что происходит!

– Мы надеялись, что вы нам объясните, – сказал дядя Сережа. – Скажите, когда вы в последний раз видели Элеонору?

Когда разговор наконец закончился, Вера опустилась на край кровати, закрыла лицо руками. Ничего нового Микко, оказавшийся штатным фотографом редакции, в которой работала журналистка, не сообщил – Элеонора отдала ему ключи от квартиры и уехала на такси. Потом Микко в деталях описал состояние всех съездивших утром на пепелище. Сам он туда не попал, но, судя по всему, не слишком об этом жалел. Одного из вернувшихся в город журналистов вырвало у него на глазах. Все они ходили будто во сне, и некоторые до сих пор курили на парковке возле редакции, хотя рабочий день давно кончился. Микко и сам все не шел домой, хотя ему по работе даже не полагалось приезжать в офис.

– Теперь звоним Константину, – сказал дядя Сережа. – Только я со своего позвоню, хорошо? Пускай у него мой номер будет.

Вера, не поднимая головы, кивнула. В душе она знала, что однажды соседка перестанет отвечать на сообщения, и представляла это именно так. Сорвется на какое-то расследование, исчезнет, пообещав написать позже, а потом придет сообщение от кого-то из ее друзей. И станет понятно, что соседки больше нет.

В комнату заглянула Людмила Андреевна и, увидев насупленное лицо дяди Сережи и еле сдерживающую слезы Веру, не ушла, а встала в дверях, прислонилась к косяку. Она ничего не говорила и смотрела сопереживающе. Дядя Сережа встретился с ней взглядом, виновато пожал плечами. Из телефона донеслись длинные гудки. Полицейский не отвечал. Дядя Сережа набрал номер еще раз, а Вера вдруг встала с кровати, быстро пересекла комнату, схватила с пола рюкзак, стала кидать в него одежду.

– Ты куда? – Дядя Сережа замахал на нее руками, продолжая удерживать на весу телефон.

Вера не ответила. Загипсованную руку она старалась не тревожить, поэтому паковалась медленно, но вскоре все необходимое было в рюкзаке. Сверху сунула зарядку для телефона и пауэрбанк.

– Вера! – Дядя Сережа опустил продолжающий издавать гудки телефон, щелкнул пальцами, надеясь привлечь ее внимание. – Ты куда собралась?

Людмила Андреевна посторонилась, пропуская Веру в коридор.

– Вера! – Дядя Сережа бросился следом. – Подожди!

Он хотел схватить Веру за плечо, но в последний момент вспомнил про гипс, отдернул руку. Вера все равно остановилась у входной двери.

– Я поеду на вокзал, – сказала Вера. – Оттуда первым поездом в Петрозаводск.

– И что ты там будешь делать? – спросил дядя Сережа.

– Искать Мишку, – сказала Вера. По ее лицу было понятно, что переубедить ее не удастся.

– Хорошо, я с тобой, – дядя Сережа оглянулся на Людмилу Андреевну, потом на вставшего в дверях гостиной Алексея Борисовича. Нахмурился, опустил голову.

– У вас племянница пропала, – сказала Вера. – Вы за ней не поедете?

Она знала, что у дяди Сережи завтра работа, и не знала, что они могут сделать в незнакомом городе, но представить, что сейчас они будут просто сидеть здесь дальше и ждать неизвестно чего, было невозможно.

Дядя Сережа снова оглянулся на Людмилу Андреевну, будто в поисках поддержки. Он по-арестантски сцепил руки за головой. Все его лицо напряглось, и Вера нетерпеливо качнула головой в сторону двери.

– Сереж, Вера, – Людмила Андреевна все так же стояла у косяка, – объясните, что происходит?

– Так. – Дядя Сережа расцепил руки, повернулся к невесте. – Сейчас я все объясню. Алеша…

Он щелкнул пальцами, и Алексей Борисович тут же встал по стойке смирно.

– Вы с Верой сейчас садитесь к столу и быстро смотрите расписание поездов до Петрозаводска на сегодня. Понятно?

– Есть! – Алексей Борисович нерешительно поднял руку, видимо собираясь отдать честь, и так и замер, встретившись взглядом с Верой, которая смотрела на него с явной неприязнью. Неприязнь эта была направлена на дядю Сережу, а не на Алексея Борисовича – и Вера поскорее перевела взгляд. Она хотела возразить, что до вокзала еще ехать и, если поезд отходит в течение ближайшего часа, она на него просто не успеет, но дядя Сережа ее перебил.

– Вер, сейчас ночь. Это неважно, приедешь ты в Петрозаводск к шести или к восьми утра, – сказал он. – Что ты там будешь делать ночью? Лучше мы сейчас потратим двадцать минут на совещание, чем потом будем обсуждать все по телефону.

Они снова расположились за столом в гостиной, и снова у всех лица выражали что-то свое, но говорил на этот раз дядя Сережа. Людмила Андреевна слушала, качала головой, участливо глядя то на Веру, то на распятие, то на своего жениха.

Вера к объяснениям не прислушивалась – она смотрела на телефон Алексея Борисовича, который быстро открыл сайт «Ту-ту» и теперь пролистывал список станций в поисках «Петрозаводск Пасс.».

– Я с вами бы поехал, – сказал он Вере тихо, – но вы же понимаете, у меня служба…

– Вы на эту службу зачем пошли? – спросила Вера, просматривая поезда. Их до Петрозаводска сегодня оставалось два: через пятнадцать минут и через полтора часа.

– Я? – Алексей Борисович растерянно огляделся. – Людям помогать…

– А Мишка, по-вашему, не человек? – спросила Вера.

– Человек… – Алексей Борисович совсем сжался, но тут дядя Сережа звякнул бокалом, привлекая их внимание.

– Значит, так, – сказал он. – Людаше я все объяснил. Теперь давайте решим, что делать.

– Вера, – Людмила Андреевна сложила руки на груди, – мне кажется, что это очень верно, что вы хотите поехать в Петрозаводск. Если с вашей соседкой все в порядке и не отвечает она потому, что занята работой или потеряла телефон, я уверена, она все равно будет рада вашему приезду. Если же дело не в этом и ей нужна помощь, то, конечно, вам лучше быть рядом.

Дядя Сережа посмотрел на нее удивленно.

– Я… – Он закашлялся. – Думал, что лучше будет дождаться того момента, когда удастся все-таки поговорить с Константином. Если он не ответит на мой звонок завтра утром, я организую ему звонок через федералов. Тут уж ему придется ответить…

– И что? – спросила Вера. – А если Мишка в больнице? Или в тюрьме?

Людмила Андреевна закрыла лицо руками.

– Из тюрьмы ты ее достать сама все равно не сможешь, – сказал дядя Сережа. – К тому же непонятно, почему бы Мишка оказалась в тюрьме?

– А если в больнице? – спросила Вера.

– Ты сама практически только из больницы. – Дядя Сережа покачал головой. – Тебе незачем туда ехать, пока мы не узнаем больше.

Вера хотела ответить, но тут Алексей Борисович протянул ей телефон.

– Готово, – сказал он. На экране горел купленный билет до Петрозаводска.

– Я поеду, – сказала Вера, поднимаясь, – А вы оставайтесь здесь, звоните этому Константину, хорошо?

Дядя Сережа хотел еще что-то сказать, но Вера открыла в телефоне приложение с такси. Заказала, потом перегнулась через стол, подобрала титановую пластинку распятья и сунула ее в карман.

Алексей Борисович тоже поднялся, за ним последовал и дядя Сережа. Только Людмила Андреевна осталась сидеть, участливо глядя на Веру.

– Вер, – сказал дядя Сережа, – мне, наверное, нужны контакты твоих родителей…

– Пришлю. – Вера похлопала Алексея Борисовича по плечу, Людмиле Андреевне кивнула и получила в ответ грустную улыбку. Дяде Сереже собиралась пожать руку, но он подошел и быстро ее обнял. Сказал тихо:

– Удачи.

В такси на Веру накатило странное чувство нереальности. Она подвесила свою жизнь в Москве, чтобы поехать с соседкой в Санкт-Петербург. Теперь, вместо того чтобы восстанавливаться от ранения, она неслась на вокзал, а оттуда собиралась ехать в Петрозаводск. Вере не приходило в голову, что это общение так сильно вырвет ее из обычной жизни. Вера даже не представляла, насколько ее жизнь «обычная». До встречи с Мишкой ей всегда казалось, что ее повседневность совсем не похожа на существование других людей, что в ней почти нет рутины, нет скучных или неинтересных обязательств. Вера всегда старалась жить так, как хочется, делать то, что кажется правильным, новым, другим. Но никогда раньше ей не приходилось вдруг срываться с места, нарушив любые более ранние договоренности. На неделе она собиралась встретиться с друзьями, хотела зайти в их кафе, которое с ее отъезда из Санкт-Петербурга только разрослось, планировала навестить родителей, чтобы показать им, что ее восстановление идет быстро и им не о чем беспокоиться. Хотя это, конечно, было непросто. Они страшно переживали из-за того, что Вера не сообщила им сразу, когда попала в больницу, – и, в общем-то, до сих пор не знали деталей того, как именно она там оказалась.

Вера написала сообщение Станке, потом маме. Сказала, что уезжает на пару дней из города, но обязательно встретится с ними перед возвращением в Москву.

Вера ехала в незнакомый город, город, про который она знала только, что там бесследно пропадают люди. Она написала Мишке и журналистке Эле, но ни та ни другая не ответили. Уже подъезжая к вокзалу, Вера еще раз позвонила Микко, надеясь, что тот еще не лег спать.

– Алло? – Фотограф ответил сразу.

– Здравствуйте, Микко, – сказала Вера. – Меня зовут Вера, я подруга Элеоноры. Я сейчас выезжаю в Петрозаводск из Санкт-Петербурга и буду там около шести утра. Скажите, я смогу встретиться с вами в городе и взять у вас ключи от квартиры?

– Конечно… – Фотограф звучал устало и все еще испуганно. – Вы хотите, чтобы я вас встретил?

– Нет, спасибо, – сказала Вера. – Просто скажите, куда подъехать и во сколько, чтобы я забрала ключи.

– Я могу вас встретить, – сказал Микко. – Давайте я вас встречу. Я вас встречу на станции, хорошо?

– Хорошо, спасибо. – Спорить у Веры сил не было.

В поезде Вера почти сразу задремала – в отличие от соседки, она совсем не умела частично отключать мозг и поэтому страшно устала за день. Голова болела даже во сне, и проснулась она с чувством, как будто последняя неделя ей приснилась. Вера была уверена, что рядом окажется соседка, а за окном медленно подкатит платформа Московского вокзала. Нужно будет поехать встретиться с соседкиным дядей, который сейчас должен быть где-то на мосту, на месте убийства молодого журналиста, зарубленного топором. Только подумав про топор и заметив гипс на плече, Вера вспомнила, что расследование этого убийства уже закончилось.

За окном было темно, часы на телефоне, вибрирующем от звонка будильника, показывали без двух минут пять. Вера сходила в туалет, почистила зубы. Вернувшись в купе, стала планировать свой первый день в Петрозаводске. Нужно было встретиться с полицейским Гуровым – Вера решила сначала посмотреть на него, а потом уже придумать, как действовать. Конечно, журналистка сама его порекомендовала, но ведь доверила сообщение не ему и, судя по всему, не предупредила, что ему могут позвонить из Питера. То есть отношения там были какие-то сложные. Может быть, Эля просто не слишком близко знала полицейского, но надеялась на его помощь. Может быть, не хотела, чтобы к нему обращались в неэкстренной ситуации. Впрочем, ситуация явно была экстренная. Вера еще раз проверила чат с соседкой – та не выходила на связь с тех пор, как сказала, что на время оставит телефон. Тогда Вера полезла читать новости, загуглила адрес, присланный журналисткой. Почти сразу всплыла новостная строчка, проскользнувшая в каком-то паблике в ВК уже ближе к часу ночи: «Ранее в центре города прошли оперативные мероприятия с применениями спецсредств. Есть задержания. Полиция пока что не комментирует операцию».

Вера громко выдохнула. Это могло означать, что соседка провела ночь в полицейском участке – одновременно одном из самых опасных и безопасных мест города. О других вариантах думать не хотелось. Не хотелось и представлять сейчас вокруг соседки какой-то безумный политический процесс, один из тех, про которые Вера каждый день читала в Лабиринте. Она зажмурилась, помотала головой, отгоняя пугающие картинки. Нужно было рассчитывать на то, что соседка попала в полицейский участок по случайности и утром ее обязательно выпустят.

Вера чувствовала, что к глазам подступают слезы, и поскорее закрыла новость. Потом открыла ее снова. Во-первых, переслала дяде Сереже и Алексею Борисовичу, во-вторых, стала выяснять, какие в Петрозаводске есть полицейские участки. Ехать с вокзала предстояло к одному из них.

Полицейских участков гугл-карты показали восемнадцать, три находились вблизи адреса, по которому могли арестовать соседку. Вера решила, что спросит у фотографа о том, есть ли между участками какая-то разница. Одновременно с этим подумала, что сама бы не смогла сказать, в чем разница между полицейскими участками в родном Питере или тем более в Москве. И вообще не могла бы сказать, где они находятся.

Вот была еще одна вещь, из-за которой жизнь соседки так сильно отличалась от «обычной». До знакомства с ней Вера ни разу не общалась с полицейскими. Уж точно никогда не думала, что будет принимать полицейских в гостях. Полиция – это были люди в телефоне, в новостях.

Вера достала из кармана соседкино распятье, покрутила в руках, пытаясь понять, как эта металлическая пластинка может помогать думать или принимать решения. Пластинка была легкая, не очень приятная на ощупь. Вера спрятала ее, стала смотреть в окно. Скоро уже должен был показаться Петрозаводск.

Небо только начинало светлеть, когда поезд въехал на станцию. Вера уже собралась и ждала в тамбуре – она чувствовала утренний прилив адреналина и хотела поскорее начать действовать. Поезд замер, в коридор вагона набились пассажиры. Проводница все чего-то ждала, и Вера нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. Она только тут подумала о том, что не знает, как выглядит фотограф Микко, и пожалела, что не описала ему себя.

Наконец проводница спустилась на платформу, показала рукой – можно выходить. Вера ей улыбнулась, сбежала по лесенке, огляделась. Фонари не горели, и станция тонула в полумраке.

Встречающих почти не было. Не было и торговок – поезд дальше не шел, а значит, продавать пассажирам было нечего. Вера пошла в противоположный конец платформы, надеясь по дороге поймать фотографа.

У последнего вагона из станционного сумрака вынырнул невысокий мужчина лет тридцати. Лицо у него было круглое, приятное, и он так широко открывал глаза, что Вера даже не испугалась его появления. Мужчина сам был очень напуган.

– Вера? – спросил он, вытаскивая из кармана какую-то карточку. – Я Микко, друг Эли, мы с вами по телефону разговаривали…

Карточка при рассмотрении оказалась журналистским удостоверением. Вера даже не знала, что такие где-то выдают. Звали фотографа красиво: «Микко Миикулович Готчиев». По инерции Вера достала паспорт, показала Микко.

– Приятно познакомиться, – сказала она, протягивая фотографу руку. Тот нервно сжал ее, сразу отпустил.

– Пойдемте, – сказал он. – Вы знаете, куда вы приехали? В смысле, куда вам сейчас?

– Одно из двух. – Вера пошла за Микко, на ходу доставая телефон. – Нужно навестить квартиру Эли, и вот полицейские участки.

– А вы что думаете? – Микко остановился, потер висок. – Вы думаете, Эля в полиции?

– Такое возможно, – сказала Вера. – Вероятно. Сейчас, наверное, рано обращаться в полицию?

Она посмотрела на часы, потом подумала, что полицейские участки должны работать круглосуточно. Сама пару месяцев назад звонила по номерам от «ОВД-инфо» по поводу задержаний на митингах – звонила и в час ночи, и в три. Чертыхнулась, стала искать номер дежурного.

– Подождите, – попросил Микко. – Подождите, вы куда хотите звонить?

– Дежурному, – сказала Вера. – Вы же знаете фамилию, отчество Элеоноры?

– Знаю, – согласился Микко. – Элеонора Тарасовна Панферова. Вы думаете, она все-таки в полиции?

Фотограф уже начал Веру раздражать своей нервозностью, но срываться на единственного союзника было нельзя. Она нашла номер дежурного по одному из трех выбранных в поезде участков, набрала. Пока шли гудки, думала о том, что лучше бы эти звонки проводил дядя Сережа, но он на ее сообщение из поезда не ответил, видимо, спал и не знал еще, что можно пробовать искать пропавших в полицейских участках. До этого можно было додуматься и раньше – просто в голову не пришло, что нужно звонить дежурному, когда на руках был номер какого-то определенного полицейского.

Дежурный наконец ответил – и Вера помахала рукой на Микко, который собирался что-то сказать.

– Здравствуйте, я ищу задержанную, – сказала Вера в телефон и тут подумала, что начать, конечно, нужно не с журналистки. – Мириам Борисовна Миронова, может быть задержана вчера.

Дежурный устало расспросил о ее собственных данных, потом попросил подождать.

– Нет такой, – сказал он наконец. – Информация о задержании не поступала. Это все?

– Нет. – Вера щелкнула пальцами, чтобы Микко напомнил имя-отчество журналистки. Тот все понял правильно, проговорил: «Тарасовна Панферова».

– Элеонора Тарасовна Панферова, – сказала Вера. – Тоже задержанная.

– Ожидайте. – Дежурный снова удалился. Микко тем временем повел Веру вокруг большой площади, раскинувшейся прямо за вокзалом.

– Мы куда? – спросила Вера тихо.

– К Эле, – ответил Микко. – Здесь недалеко.

– Ночью поступила, – сказал в телефоне дежурный. – Больше данных нет. Это все?

– Как данных нет? – спросила Вера.

– Пока не поступала информация. – Дежурный зазвучал раздраженно.

– А когда поступит? – спросила Вера. – Почему ее задержали?

– Звоните позже, – сказал дежурный. – Может быть, будет информация.

Вера сбросила звонок, повернулась к Микко, который все хотел что-то сказать.

– Что? – спросила она резче, чем собиралась.

– Если ее арестовали, то должны были дать звонок… – сказал Микко. – В течение трех часов. Ей должны были звонок дать.

– А кому бы она позвонила? – спросила Вера.

– Не знаю. – Микко насупился. – Вам?

– Или вам. – Вера снова включила телефон, посмотрела входящие, чтобы проверить, что ей никто в поезде не звонил. Микко сделал так же.

– Значит, так, – сказала Вера. – Элеонора, видимо, в полиции. Нужно будет сейчас поехать по участкам, искать ее. Вы хотите со мной?

Микко уверенно закивал.

Глава двенадцатая

На холодном полу Элеонора пролежала недолго. Потом ее поставили на ноги, отвели в зал. Тут толпились полицейские в броне. Один, видимо командир, быстро пересек зал. К уху он прижимал телефон.

– Здесь еще баба, – сказал он, подходя к Элеоноре. Элеонора хотела ответить ему что-нибудь язвительное, но ее вдавили в пол, больно приложив челюстью об цемент. В ушах до сих пор звенело, в глазах двоилось. Элеонора только надеялась, что ее не вырвет, – лежать в собственной луже было бы совсем противно, и что-то подсказывало ей, что полотенца полицейские ей не предложат.

– Как зовут? – спросил командир, относя от уха телефон.

– Элеонора Панферова, – сказала Элеонора. – У меня в заднем кармане удостоверение.

– Сотрудница, что ли? – спросил командир.

– Журналистка, – ответила Элеонора. Командир сплюнул, снова поднес ко рту телефон.

– Говорит, журналистка, – сказал он. – Понял, принял.

Он сделал какой-то жест, и Элеоноре вдруг перестали давить в спину. Она успела подумать, что ее отпускают, но почти сразу на нее навалился кто-то еще. Державший ее до этого полицейский подошел к командиру, и тот бросил ему пару фраз на ухо. Элеонора навострила уши, но там все еще стоял звон.

Полицейский кивнул, снова опустился рядом с Элеонорой, на этот раз щелкая наручниками.

– На каком основании задержание? – Элеонора выгнулась, потому что полицейский больно надавил на спину.

– Покушение на жизнь сотрудника, – сказал полицейский. – Сейчас будете брыкаться, поедете в участок без зубов.

Элеонора замолчала. Не потому, что испугалась, а потому, что поняла: спорить нужно будет в участке. Пока немного расслабилась, огляделась, стараясь считать обстановку зала, который из коридора было видно не целиком. Штабеля досок и ящиков, раскладушки, одна из них, видимо, служила еще и диваном – полицейские как раз сорвали с нее потрепанный плед. Рядом потрошили подушки. Складские мужики стояли у стены, раздетые до трусов, – тихо что-то бубнили, отвечая на вопросы. Элеонора решила, что если ее тоже станут раздевать, то она, пожалуй, все-таки будет брыкаться, но полицейские больше не обращали на нее внимания. Только тот, который сковал руки, все сидел на корточках рядом. Его автомат упирался дулом в пол у самого Элеонориного лица.

Потом все как по команде стали собираться. Сначала вывели мужиков, и стало видно, что обыск полицейские проводят не за страх, а за совесть. Они уже начали разбирать штабеля досок, а тумбочку, на которой стоял телевизор, просто разломали на куски. Элеонора пыталась вслушиваться в разговоры, но ничего интересного полицейские не обсуждали. Наконец и ее подняли на ноги, согнули и повели на улицу через главный вход. Там уже ждала машина.

Элеонора оказалась зажата между двумя обмундированными мужиками, снявшими шлемы, и стало видно, что они не слишком сильно отличаются от обительских водителей. Такие же мрачные туповатые морды. Элеоноре даже захотелось проверить, нет ли у них на шее татуировок. В голове уже второй раз за день возникла абсурдная идея – что сейчас ее вывезут за город и расстреляют. Но машина выехала на дорогу и минут пятнадцать спустя, обогнув огромную привокзальную клумбу, остановилась у полицейского участка.

Элеонору снова вынули и повели, согнув, – но на этот раз, видимо из-за публичного места, полицейские явно обращались с ней чуть нежнее. К тому же за время поездки наконец нормализировались слух и зрение. Элеонора наконец могла думать о том, что делать дальше.

Когда ее, уже без наручников, втолкнули в пустую камеру, Элеонора первым делом потянулась за телефоном, но того нигде не было. Зато обнаружились таблетки Двоицы в кармане. Элеонора нервно оглянулась на выходящего из камеры полицейского, потом осмотрелась. Спрятать наркотики было некуда. Оставалось рассчитывать, что полицейские и здесь не станут ее обыскивать. У Элеоноры уже возникло подозрение, что по ее поводу они получили какие-то указания, а это, скорее всего, означало, что операцией по задержанию руководил Константин Гуров. Значит, оставалось ждать его появления.

Элеонора прислонилась к решетке, отделявшей камеру от коридора. Водителей из гаража нигде не было – в соседней камере валялся какой-то пьяный мужик. Элеонора позвала дежурного раз, другой. Надо было потребовать свой звонок, связаться с Микко, чтобы не нервничал. Но дежурный не отзывался. И вообще в участке стояла пугающая тишина. Элеонора представила, как сюда сейчас вваливаются попы в рясах, чтобы на кулаках решить все проблемы с местными медиа в ее лице. Усмехнулась и тут же подумала, что попы, конечно, за ней не придут, а вот полицейские вполне могут провести обыск у нее в квартире. Приходилось надеяться, что это, как и личный обыск, в планы Гурова не входит. Ведь она даже ничего особенного узнать не успела.

Дежурный появился нескоро – Элеонора успела пройти свою камеру от края до края сотню раз. Спать не хотелось, а хотелось в туалет.

Дежурный отвел арестантку в туалет, причем, судя по всему, в служебный. Это окончательно подтвердило предположение про особенные условия содержания. Но на просьбу сделать звонок дежурный не отреагировал. Элеонора хотела поспорить еще, но посмотрела в его усталые глаза и передумала. Если он и оказывал ей какие-то знаки внимания, то не по своей воле, и снова оказаться упертой в пол совсем не хотелось.

В камере Элеонора села на нары и стала ждать. Хотелось верить, что Гуров появится в ближайшее время.

Костя тоже думал о журналистке, но в совершенно ином ключе. Навещать он ее сегодня не собирался, не собирался навещать и на следующий день. План состоял в том, чтобы продержать ее в камере как можно дольше, чтобы не мешала работе. Он и вправду попросил командира опергруппы журналистку не обыскивать и отвезти в шестой отдел, подальше от остальных задержанных. Но и скрывать арест он не собирался – отчитываясь перед Даниилом Андреевичем, про журналистку тоже сказал. Тот только крякнул в трубку.

– Ребята чисто сработали, – сказал Костя. – Ей не на что жаловаться, сама виновата.

– Ты что же, знал, что она там будет? – спросил Даниил Андреевич, в которой раз удивляя Костю неожиданной проницательностью. Вообще Косте часто казалось, что Даниил Андреевич специально изображает из себя простоватого набожного добряка. Что-что, а проницательности начальнику было не занимать, и никаким простаком он не был.

– Подозревал, – слегка исказил правду Костя. – Она была на пепелище, много расспрашивала про дело. И вот что…

Он все-таки решил рассказать начальству и про наркотики, и про федералов. Сейчас надо было не думать, а действовать.

Даниил Андреевич выслушал его молча, потом выключил микрофон. Наверняка министр, который, видимо, слушал разговор, попросил. Костя ждал, продолжая рассматривать бумаги по задержанию. Мужиков, взятых на складе, уже допросили, и были ясны две вещи: во-первых, все они возили на своих грузовиках наркоту, а значит, могли спокойно готовиться к отправке по этапу, а во-вторых, убийцы среди них не было. Командир еще в гараже всех осмотрел, но Костя осмотр повторил, причем в присутствии судмедэксперта, который и был главным продвигателем идеи о том, что бойню на пепелище устроил один человек. У Кости из доказательств была только виденная на дороге одинокая машина, но в той могло быть сколько угодно людей. Судмедэксперт же уверил его, что плюс-минус все убитые погибли от одного и того же оружия – тяжелого тупого предмета с рваным краем, то ли трубы, то ли куска арматуры.

– Это, конечно, не значит, что убийца там был в одиночестве, – сказал судмедэксперт. – Но убивал всех вроде один человек.

– С трудом верится. – Впервые за день Костя позволил себе сказать это вслух. – Каким животным надо быть?

– Особенным. – Меланхоличный судмедэксперт покачал головой. – Я про ваши разборки с церковниками ничего не знаю, но эту тварь вам найти надо обязательно.

Костя с ним был полностью согласен. Это описание убийцы было еще одним аргументом в пользу невиновности мужиков из гаража. Сложно было себе представить, что человек с таким количеством трупов за плечами, причем трупов свежих, сдался бы полиции без драки. Оставалось надеяться, что мужики заговорят и поделятся чем-нибудь ценным. И вот здесь в дело вступал Даниил Андреевич – Костя ждал, что скажет начальник. Уже решил, что если дело сейчас закроют, то нужно будет все-таки с журналисткой поговорить и обрисовать ей ситуацию. Увольняться Косте не хотелось совершенно – хотелось просто, чтобы полиция не прогнулась под церковников и нашла маньяка. И вот именно об этом Костя думал, пока ждал команды от Даниила Андреевича. Пытался понять, может ли сотрудник полиции давить на собственное управление через четвертую колонну.

Даниил Андреевич протер потный лоб салфеткой, смял ее, сунул в карман брюк под столом и сразу потянулся за новой. Министр, слушавший разговор заместителя со следователем, молча постукивал пальцем по столу. Они снова сидели в кабинете вдвоем – отдыхали после краткой встречи с первыми прибывшими из Москвы чиновниками. МВД области в общем пока повезло – силовые структуры прислали только одного человека, и того пока удалось удержать от допроса преступников. Впрочем, человек и сам не очень стремился – он был прислан, чтобы прочувствовать почву в местном МВД. Было ясно, что в ближайшие дни все дело с пепелищем придется передать федеральным службам, а до этого предстояло разобраться, есть ли у дела незакрытые концы. Хотелось просто представить федералам преступников, и пускай допрашивают, судят и сажают.

– Журналистку надо будет отпустить, – сказал наконец министр. – Она-то тут явно лишняя.

Даниил Андреевич кивнул, но как-то неуверенно.

– Все зависит от следствия, – сказал он. – Ведь если она на федералов повязана, то пускай они и отпускают.

– Если она на них повязана, а не просто информированная, то точно нужно отпускать, – сказал министр. – Тогда даже арестовывать нельзя было. Ее хоть по-человечески держат? Не в обезьяннике?

– Я выясню, – сказал Даниил Андреевич. – Но Гуров и сам понимает, что тут скандал никому не нужен.

– Значит, вот что. – Министр вздохнул. – Всех просто держите, никаких больше следственных мероприятий, ничего. Ждем федералов, им все отдаем. Журналистку – если попросят. Не попросят – поговорим с ней и выпустим.

– Понял. – Даниил Андреевич потянулся к телефону, снова включил микрофон. – Костя, ты тут?

Получив указания от начальства, Костя расслабился и наконец поехал домой. Завтра предстояло передавать дело, а пока можно было отдохнуть, выспаться и потом еще на свежую голову подумать.

Жил Костя один, по-спартански. В двухкомнатной квартире из украшений – только гитара на стене и икона на книжной полке. Икона была маленькая, бумажная. Мама, когда навещала, всегда прятала среди книг. Костя ее находил, выкидывал. Игра эта происходила молча, в обоюдном понимании, много лет. Потом мама умерла, и последнюю ее икону Костя оставил – решил, что будет служить лишней маминой фотографией.

Сейчас, войдя в квартиру, на икону посмотрел с усталой неприязнью, хотя вроде привык за четыре года к этому лицу. Святой равноапостольный царь Константин смотрел строго, и взгляд этот обычно вызывал у Кости улыбку, потому что никак не сочетался с косой, обрамлявшей голову святого и делавшей его похожим на Юлию Тимошенко. В руках святой сжимал длинный крест – сжимал не как оружие, а как драгоценность, которую кто-то хотел у него вырвать. Костя мог в шутку и обратиться к святому, спросить, как тот провел день. Но сегодня, встретившись взглядом со святым, Костя передернулся. Вспомнил арестованных мужиков с их крестами и татуировками и, главное, утреннюю женщину, пытавшуюся не пустить его на пепелище. Где-то она сейчас гуляла по городу в своем тряпье.

Варвара, одежда которой и вправду была неряшливой, но никак не тряпьем, нигде не гуляла. Добравшись до Успенского монастыря, пошла сначала поговорить с Адриашкой и мелкой его девкой. Свою собственную девочку отдала, прибыв, монахам, чтобы посадили под замок. Сначала нужно было встретиться с блудным убийцей и его «дочкой».

Варвара никогда не призналась бы в этом, но Адриашку она любила больше других детей. Хотя так сложилось не сразу – вначале мальчик ее пугал, был злой и будто несчастный, все время норовил если не другим, то хоть себе больно сделать. Но за год, проведенный у Варвары, во-первых, подрос, во-вторых, будто просветлел. Варвара видела, что в нем много хитрости, много неверия, но тем больше он ей нравился. Хотелось узнать, как этот мальчик к Богу придет, – а не прийти не мог, потому что жил в Обители, жил с отцом, почти что при Боге.

Вот и сейчас, пока игумен, встретивший Варвару, дрожал от страха, что у него в монастыре убийцу поселили, Варвара убийцы не боялась – наоборот, чувствовала: сейчас увидит нового Адриашку, мудрее и осознаннее. Про себя при этом, конечно, все равно звала его так, потому что помнила тринадцатилетним мальчиком, и, сколько бы раз с тех пор его ни видела, все равно – мальчик и есть мальчик.

Мальчик встретил ее в избе, усадил за стол, стал расспрашивать о здоровье. Говорили тихо, потому что на кровати спала девчонка. Ее Варвара сразу признала – и вправду Ева, Таина дочь. Даже похожа была на покойную.

Мальчик же, несомненно, изменился. Борода у него отросла, руки все были в мелких царапинах, а под ногтями, видимо недовымывшись, чернела кровь. Варвара знала, что отец Адриашку в колодце целый месяц продержал, – и видела, что слишком долго это, месяц в колодце. Нездоровое что-то было в глазах у мальчика, хотя говорил он уважительно и приветливо и в первый момент, увидев, сразу благословения попросил.

В отличие от успенских мужиков, которым Варвара была никто, Адриашку она благословила, поцеловала в лоб. Носом дернула – от мальчика пахнуло застоявшейся, мертвой кровью.

Адриан на матушку Варвару смотрел с легким огорчением. Во-первых, она оказалась такая же мертвая, как и другие. Толстое старое лицо, покрытое даже не морщинами, а скорее трещинами, казалось сделанным из воска. Боялся даже, что, когда будет целовать в горячий лоб, губы оплавит. А во-вторых, обидно было, что матушка стала такая старая. Ведь вроде видел ее не так давно, может, год назад, а за это время ее будто воздухом надуло, и стало видно, что кожа пористая, глаза подслеповато пучатся, горло почти мешком лежит.

Сначала, как полагается, спросил об ее здоровье, потом свою ногу показал, чтобы матушка и рану благословила. Не потому, что в благословение верил, тем более от мертвой, а чтобы время потянуть и старуху уважить. Матушка ногу перекрестила, потом спросила:

– Чай у тебя есть? Целый день на ногах.

Электричества в избе не было, но Адриан весь день топил печь и на ней сейчас же хотел поставить чайник, но матушка махнула рукой:

– Сиди уж, болезный. Сама сделаю.

Сказала по-домашнему. Точно так же ставила чай, когда Адриан был маленький и жил у нее с другими мальчиками. Всегда сама, хотя все остальные дела по дому исполняли дети. Адриан даже улыбнулся – и мертвая матушка все равно оставалась той же хозяйкой в любом доме, в чужой избе все равно у печи стояла. Подумалось, что нужно бы самому такую найти. Или вырастить – Адриан глянул на спящую малую, еще шире улыбнулся, да так, что сверкнули зубы. Матушка этого не видела – возилась с чайником. Адриан посмотрел на нее снова, на согнутую спину, подумал, что можно бы ее прямо сейчас мордой в кипяток сунуть, обварить, как в сказке про мертвую воду. Но сказку вспоминать не стал. Вместо этого решил прямо заговорить.

– Матушка, – сказал Адриан, – я сам хочу малую в приют отвезти. Тревожусь за нее.

Варвара обернулась, очень пристально посмотрела на Адриашку. Подумалось вдруг, уж не решил ли он с матушкой Марией по старой памяти покончить. Этого ему позволять было нельзя. Мария не отец – она не только за своих, она за всяких детей вступалась. Пока отец в Обители своих троих сыновей воспитывал, чтобы жировали, Мария за то же время не один десяток оборванцев выходила, на ноги поставила. В благодарность за свой приют, за заботу Иосифа бралась за любой труд. Ее дети и у отца на побегушках, на грузовиках работали, и во многих других местах. И конечно, страшную ношу на себя взвалила. Когда мастерская взорвалась, Серафима хотела ее в больницу везти, а отец отговорил. И Мария ни разу не роптала, пока ей лицо лечили.

– Нельзя тебе в приют, – сказала Варвара, переходя по комнате, роясь в единственном шкафу, где стояли большие глиняные кружки. – Там сейчас девочки одни. Вдруг не стерпишь, увезешь кого.

– Я же не шучу, матушка, – сказал Адриан. – Как о родной дочери заботиться буду.

– Как о дочери. – Варвара даже крякнула. – Да что ты знаешь о воспитании?

– Так я же наставником был, духовником, – сказал Адриан. – Софью, Евину старшую сестру, наставлял.

– И как наставил? – спросила Варвара, возвращаясь к чайнику. Из жестяной банки насыпала в чайник заварку, другую, из того же шкафа, поставила на стол. В стеклянной банке желтел монастырский мед.

– Нехорошо наставил, – понурил голову Адриашка. – Но теперь умнее стал. Знаю, что девку надо в черном теле держать.

– Жди. – Варвара закрыла чайник, снова сунула в печку. Сама встала к ней спиной, будто охраняя, стала вслух считать до шестидесяти.

Адриан снова ухмыльнулся, вспоминая детство. Сколько раз слышал этот ее чайный счет. По нему дети знали, что пора в дом идти, – раньше матушка громко считала, так что до леса слышно. Теперь же гудела, будто метроном, видимо, малую будить не хотела.

Наконец счет кончился, и матушка достала чайник, принесла на стол. Хлопнула Адриана по руке, когда он потянулся к кружке.

– Тебе мед надо, – сказала она, – чтобы нога зажила.

Мед вмешивала долго и много, и, только когда села с собственной кружкой, Адриан позволил себе снова потянуться над столом. Выпил – чуть не обжег губы, но чай был сладкий, вкусный и точно такой, как в детстве. Матушка дула на кружку, пить пока не решалась – Адриан понял. Боится все-таки за свое восковое лицо, жирное. Сам специально стал пить быстро, так что в горле запершило. Улыбался, глядя на матушку.

Когда кружка опустела, сказал еще раз, теперь уже заранее решив, что спорить не будет:

– Сам с малой в приют поплыву. Укажешь, где приют, я сам найду, сам с матушкой там поговорю. Очень мне на нее посмотреть снова хочется. Все-таки семнадцать лет не виделись.

Матушка молчала. Адриан принял это как согласие, по столу рукой хлопнул.

– Если там хорошо все, – сказал он, – девочку там оставлю, а сам, как митрополит наказал, в монастырь уйду. Хотя вроде и отмаливать нечего.

Тут матушка заговорила, но как-то иначе, чем раньше. Не устало, по-матерински, а сурово, глядя прямо в глаза.

– Грех на тебе, Адриан, – сказала матушка. – Такому грязному человеку к детям нельзя. Сначала отмолишь, а потом уж в приют поплывешь.

– Какой грех, матушка? – спросил Адриан удивленно, даже недоверчиво. Не ожидал, что матушка вдруг начнет его грехами стращать.

– Отца родного убил, мать, – сказала матушка. – В колодец кинул, как скотов. Родной свой дом спалил. Братьев, сестер не пощадил. Ну?

– О чем вы, матушка? – Адриан удивленно посмотрел на нее, вскинул руки. – Кого я могу убить? Это грех, матушка.

Адриан смотрел на сухой искривленный рот матушки, из которого только что вырвались, словно саранча, эти обвинения. Обвинения, которые игумен Успенского монастыря побоялся произносить. Обвинения, которые побоялись или не догадались произнести братья в гараже. Адриан ждал этих обвинений, готовился к ним, знал, что мертвые потребуют от него ответа. Но не от матушки, не от нее, которая всегда оберегала.

И тут матушка поднялась, подошла ближе, снова в глаза заглянула.

– Подлый ты… – сказала она. – Мерзкий…

Адриан хотел отвести взгляд, но матушка будто его заворожила.

– Ты людей убил, – сказала она. – А ну? Помнишь ты?

Адриан увидел окровавленные лица, вспомнил, как с хрипом один из близнецов пытался проснуться, пока он вбивал его грудь ружьем. Все это будто произошло с кем-то другим – Адриан хотел оглянуться, но матушка прижала ладонь к его лбу, удержала на месте. Ладонь ее, тяжелая, холодная, будто сквозь череп прошла, схватила за позвонки, сжала до боли. Адриан хотел вскочить, но матушка закричала, и голос у нее оказался гулким, оглушительно громким:

– Ты людей убил! Людей Божьих! Грех взял на душу, кровью себя залил, да так, что она под ногтями у тебя, в кожу въелась, в легких твоих сейчас разливается, сердце твое гнилое жрет! Ты кому врать собрался?! Я тебя воспитала, подлого, я матушку твою выхаживала, я за отца твоего стояла, а ты убийство на душу взял?! За то, что Господь Бог твой тебя наказал, ты за это отца убил?! Мать убил?! Сестер, братьев, маленьких детей вырезал?!

Варвара ударила Адриашку по щеке раз, другой. Кричала и била, пока рука не заболела. Сбоку вскинулась девчонка, испуганно вжалась в спинку кровати, но Варвара все наседала на Адриашку. Тот хлопал глазами, разевал рот, как больная рыба. Варвара схватила его за плечо, потянула в сторону. Силы самой бы не хватило, но Адриашка качнулся, вместе со стулом повалился на пол и там развалился, как куча мусора. Варвара на него плюнула, пожалела уже, что скинула: нагибаться было больно, а ноги у нее уже были не те, чтобы бить лежащего.

– Девка, – Варвара посмотрела на девочку, – давай в монастырь бегом, вниз по тропинке. Скажи игумену, чтобы двух мужиков прислал сильных. Поняла?

Ева затрясла головой. Она испуганно смотрела на незнакомую старуху, которая только что отхлестала мужа по лицу, и тот лежал теперь на полу с закатившимися глазами и выступившей на губах пеной.

– Да живой он. – Старуха подошла к кровати, и Ева попыталась отползти еще дальше, но дальше было некуда.

– Ты испугалась, – сказала старуха. – А ты не бойся. В монастырь беги. Давай, надо, чтобы мужики мне помогли.

Ева все трясла головой, не хотела, чтобы страшная старуха ее за руку хватала. Старуха же снова подошла к лежащему мужу.

– Видишь? – сказала она Еве. – Плохо ему. Надо, чтобы братья помогли. Ты что же, помочь не хочешь? Ты помочь не хочешь? А?!

Еву всю трясло, и старуха подошла к ней, потянула ее с кровати, отвесила подзатыльник.

– Давай, – сказала, – беги за братьями!

Ева наконец нашла в себе силы и побежала – по дощатому полу, потом, за косяком, по снегу босиком. Бежала так, что дважды упала, и руки, лицо болели от холода. Сначала монастырь скрылся из виду, темно было, жутко – если бы вокруг тропинки не навалило снегу Еве почти по пояс, она бы никогда дорогу не нашла. А так тыкалась в снег, сворачивала, бежала дальше.

Вдруг совсем рядом впереди вспыхнуло окно. Ева даже подпрыгнула от радости и сразу подвернула ногу, покатилась по снегу. Нога страшно заболела, и у Евы по лицу потекли слезы. Она кое-как доковыляла до дома, стала стучать кольцом на двери.

Почти сразу изнутри раздались шаги и громкий голос:

– Кто? Кто стучит?

Стучали Евины зубы. Она оторвала руку от ледяного кольца и чуть не упала снова, наступив на больную ногу. Дверь распахнулась, стал виден черный монашеский силуэт.

– Ты чего, мелкая? – Игумен посторонился, пропуская девочку в коридор. Ева показала руками: нужно двух братьев послать к избе, злая старуха просит. Игумен сначала не понял.

– А ну медленно повтори, – сказал он. Ева показала ему два пальца, потом знак брата, потом полкреста и на избу. Злую старуху сделала, как дома Бабу показывали, только еще руку согнула, чтобы было видно, как старуха горбится.

– Братьев Варвара, что ли, зовет? – спросил игумен. Ева его не поняла. Хотела сказать, но горло пересохло от бега, в груди очень сильно стучало сердце, болели ноги и руки.

– Ты давай, – игумен провел Еву в большую комнату, в которой ярко пылала печка, – здесь сиди, а я сейчас туда схожу, узнаю, чего случилось.

Ева кивнула, потом показала два пальца.

– Вдвоем сходить? – спросил игумен. Ева кивнула снова.

– Ну все, грейся давай, – сказал игумен. – Скоро вернусь.

И себе уже под нос пробормотал:

– Совсем довели ребенка.

Ева подобралась к самой печке, хотя очень ее боялась. Помнила такую же у отца. Села так, чтобы всю комнату видеть, чтобы за спиной стена с деревяшками, сбоку печка.

Комната это была большая, гораздо больше избы, в которой поселили их с мужем. В одной стене имелось маленькое окошко, закрытое деревянной крышкой, и там же был устроен угол с иконами. В другой была та дверь, за которой коридор, и еще одна, куда-то ведущая. В третьей стене имелась печка, а в четвертой, к которой Ева прижалась спиной, была еще одна дверь с большим замком. На эту дверь Ева косилась с особенной настороженностью, потому что, знала, что, если что-то на замок заперли, значит, это что-то страшное. Так про одних чертей Баба рассказывала. Которые людей жрали.

Вышла одна девушка замуж за доброго молодца. Красивого, богатого. Поселилась в его большом доме. А в доме была одна комната за большим замком. Жена все своего мужа спрашивала, что за замком, а он ей отвечал:

– Раз замок висит, значит, и знать не нужно.

Жена его снова спросит, а он ее бьет и говорит:

– Раз замок висит, значит, и знать не нужно.

Жена потом еще раз спрашивает, а он ее бьет сильнее и в третий раз объясняет:

– Раз замок висит, значит, и знать не нужно.

Жена все равно разузнать решила. Стала все ключи в доме перебирать – ни один не подошел. Стала тайные искать – сто ключей перебрала. Не нашла. Тогда пошла к матери, рассказала про мужа и тайную комнату с замком. Мать ей сказала, чтобы она, когда муж спит, в рот ему заглянула. Жена послушалась, напоила мужа, а когда муж уснул, рот его приоткрыла. Смотрит, а у него в глотке ключ золотой висит. Жена ключ у мужа из горла вынула, побежала замок открыть. Отперла замок, сняла его с двери, а сама боится, молитву повторяет. Открыла дверь, заглянула – комната как комната, обыкновенная, даже иконы в углу стоят. Жена по комнате пошла, все осмотрела, вернулась к двери, а та заперта. Дергает жена за ручку и слышит, как снаружи замок стучит. Стала она мужа звать.

Муж проснулся, побежал к двери, понял, что жена его не послушалась, за замок полезла. Хочет он ей сказать, что нужно ключ золотой переломить, чтобы дверь открылась, а голоса у него больше нет. Рот открывает, а ни звука.

Ночь наступила. Жена на пол села, заплакала. Тут от икон вдруг звук пошел странный, будто колокола наизнанку вывернутые звонят. Посмотрела она на угол, а там икон нет, там личины чертячьи. Глаза пучат, пасти открывают, шипят. Жена к двери бросилась, стала мужа звать, а муж слышит, но помочь не может. Черти уже с икон слезли, к жене пошли. Она пуще кричит, а муж слышит, но помочь не может. Схватили черти жену, стали на куски рвать. Она громче грома закричала, а муж слышит, но помочь не может. Так черти ее и сожрали.

Ева поежилась и вдруг чуть не вскрикнула. Что-то скрипнуло за запертой дверью. Потом внизу, в щели у пола, пальцы появились, и шепот раздался:

– Ева? Ева, это ты здесь?

Глава тринадцатая

В монастыре Мишка первым делом попросилась в туалет, причем сразу чуть ли не в слезы, чтобы обязательно отвели. В туалет ей и вправду хотелось, но важнее было осмотреться и решить, что делать. Рабочий вариант был такой: сразу тут сбежать, спрятаться – а в темноте это должно было быть не сложно – и потом искать девочку. Телефон остался в городе, и точного плана, как выбираться в город, у Мишки не было, но задачи нужно было решать по мере поступления.

К сожалению, с побегом не складывалось. До туалета ее довел монах, который был как две капли воды похож на мужиков в гараже, и вел ее за руку, причем держал крепко. Из туалета было не сбежать – это был домик из крепких бревен, без окон, сложенный очень плотно. Мишка честно его весь облазила, но выбраться было решительно негде.

Сам туалет был отличный, с горячей водой в раковине, со сливом. Вообще все его внутреннее устройство плохо сочеталось с внешне неряшливым видом монастыря. Мишка к такому давно привыкла – большинство подобных мест в России были очень бедные, а получив любые деньги, сразу старались их потратить на большую покупку, то ли из страха, что деньги отнимут, то ли из чувства вины за стяжательство. Оправдывать дорогой туалет было гораздо проще, чем миллионы в банке.

Впрочем, даже если в туалете было бы окно, Мишка не была больше уверена, что побег такая уж хорошая идея, по крайней мере без какой-то предварительной подготовки. На улице было очень и очень холодно, а одета она все еще была как обительский ребенок, в одну рубашку. В общем, пришлось выходить и идти с монахом обратно.

Снова в доме Мишка была уверена, что ее будут допрашивать, тем более что там вместе со старухой ее ждал статный бородатый священник, наверняка настоятель монастыря. И вот здесь Мишку ждал облом. Ее втолкнули в малюсенькую комнату без света, хлопнули дверью, щелкнули замком. Из комнаты тут же донеслись тихие голоса, но, вот что они обсуждали, разобрать было невозможно. Мишка прижалась ухом к щели у пола, уловила только два слова: «Двоица» и «Адриан». Потом уже громче и дальше из дома кто-то сказал: «А с девочкой-то что?» Другой голос ответил: «Пущай здесь побудет пока, потом к Марии отвезем».

Мишка заскрипела зубами от обиды, что эти люди смогли ее обхитрить и даже не знают, что заперли не какого-то глупого ребенка, а детективку, пытающуюся их расследовать. Голоса смолкли, хлопнула входная дверь, а потом раздались шаги и рядом с Мишкой затрещали угли – кто-то ворочал кочергой в печи. Потом шаги удалились, и стало совсем тихо.

В доме явно ничего интересного не происходило, поэтому Мишка решила воспользоваться ситуацией, чтобы помолиться. Все равно делать пока вроде было нечего.

Она встала на колени, приложила лоб к двери, стала тихо говорить молитву:

Господи, спаси и сохрани сестру Твою Мириам. Позволь ей избежать смерти или увечья. Помоги ей найти сестру Твою Еву. Спаси и сохрани сестру Твою Еву, а если она погибла, то дай ей вечную жизнь в Царствии Твоем. Спаси и сохрани сестру Твою Веру и сестру Твою Элеонору. Пошли им удачу, береги их, охраняй от любого зла. Сделай так, чтобы сестра Твоя Вера не узнала, что я здесь заперта, и чтобы выздоравливала поскорее. Сделай, Господи, так, чтобы я к ней приехала, а не она ко мне. Прошу Тебя, Господи, убереги ее от любого зла. Спасибо, Господи, за сохранение ее и моей души. Спасибо, Господи…

Потом Мишка разговаривала с Раминой Браммом. В отличие от молитвы, это она делала бесшумно, даже не двигая губами. Представляла, что сыщик сидит в противоположном углу темной комнатки и вместе с ней коротает время в ожидании приключений. Представлять это было несложно – Рамина оказывался в похожей ситуации несколько раз.

– Ты помнишь, – спросил сыщик, – как барон Аррот запер меня в трюме «Черной ласточки»?

– Конечно. – Мишка даже рассмеялась. – Но у меня нету тайного набора отмычек.

– Почему? – спросил сыщик.

– Спрятать было негде, – сказала Мишка. Невидимый Рамина надменно приподнял бровь.

– Наличие выхода из ситуации, – сказал он, – не зависит от возможностей. Оно зависит от наличия входа.

– Твои мудрости, – сказала Мишка, – иногда отдают большой бессмысленностью.

– А твои – язвительностью. – Сыщик поплотнее укутался в шелковый халат, который остался с ним даже в этом странном доме.

– Не обижайся, – сказала Мишка. – Просто я не очень понимаю, как мне сейчас мог бы помочь даже и набор отмычек. Замок на двери внешний, отмычку в него не просунуть.

– Я про «Черную ласточку» вспомнил образно, – сказал сыщик. – Я всего лишь хотел сказать, что неприятность – это то, что с тобой случается. А приятности – это то, чего ты добиваешься сама.

Если бы у Мишки было что кинуть, она бы кинула это в сыщика, но комнатка была совсем пустая. Только в углу из пола торчал гвоздь. Вряд ли его можно было считать за серьезное оружие, но все-таки следующие полчаса Мишка посвятила высвобождению гвоздя. Потом подползла к щели под дверью, в которую пробивался теплый свет из комнаты, и стала царапать на доске буквы: «ЗДЕСЬ БЫЛА МИШКА». Потом еще рядом выцарапала буквы «М», «В» и плюсик.

Она как раз начала обводить их сердечком, когда где-то снаружи дома раздались глухие металлические удары. Кто-то стучал в дверь огромным кольцом, служившим дверной ручкой. Мишка отложила гвоздь, навострила уши. Открылась входная дверь.

– Ты чего, мелкая? – раздался мужской голос в коридоре. Потом добавил еще что-то, но тише. И еще. Было странно – как будто человек разговаривал сам с собой.

Потом голос стал ближе.

– Ты давай, – сказал уже в комнате мужчина. Мишка попыталась подглядеть в щель, но ничего не вышло – видно было только доски пола и какие-то тени.

– Здесь сиди, а я сейчас туда схожу, узнаю, чего случилось, – сказал мужчина, но не ушел. Спросил будто у комнаты: – Вдвоем сходить?

Добавил еще:

– Ну все, грейся давай. Скоро вернусь.

Пробормотал что-то и вышел. И только тут Мишка услышала легкие шаги по доскам. Кто-то совсем маленький сел близко, почти у щели. Мишка слышала неровное дыхание, постукивающие зубы. Мишке не приходило в голову, что Ева – а она была уверена, что «мелкая», с которой только что разговаривал мужчина, это именно Ева, – может быть немая или глухонемая. Что ж, это предстояло выяснить. На всякий случай Мишка сопроводила свое обращение жестом – просунула под дверь пальцы, поскребла доски. Голосом позвала:

– Ева? Ева, это ты здесь?

Дыхание сбоку участилось, но ответа не последовало.

– Меня зовут Маша, – сказала Мишка, опасаясь, что слово «Мишка» может ребенка напугать. – Меня прислала твоя сестра Софья. Ты же помнишь Софью?

Что-то там, в щели, двинулось, но понять, что именно, было невозможно.

– Ты же помнишь свою сестру Софью, – сказала Мишка. – А у меня для тебя от нее письмо.

В щели раздался шорох, а потом что-то коснулось Мишкиных пальцев. Она чуть не отдернула руку, но сдержалась. Ледяные детские пальцы пролезли в щель. Девочка прижалась к щели, и Мишка даже почувствовала ее дыхание.

– Ты хочешь письмо? – спросила она у девочки. Раздался тихий стук, видимо, та кивнула. Все-таки она была слышащая.

– Я его тебе просунуть не могу, – сказала Мишка. – Но я его тебе сейчас прочитаю, хочешь?

Снова стук. Мишка напрягла память – представила листок, найденный в квартире Софьи, пробежалась по нему глазами.

– Милая, – сказала Мишка, – я надеюсь, что ты хорошо себя чувствуешь. Я знаю, что письма до Обители идут долго, – и радуюсь каждому твоему письму. Я очень скоро приеду, осталось чуть-чуть накопить, и я тебя заберу.

Девочка за щелью сжала Мишкины пальцы.

– Ты пишешь, чтобы мы читали письма вместе с братом, но я боюсь, что он мне больше не доверяет, и поэтому прячу твои письма. Мне кажется, он боится, что я уеду. А я уеду обязательно, только накоплю денег. Больше здесь жить невозможно. – Мишка постаралась обхватить пальцы девочки, надеясь хотя бы немного ее согреть. Подумала, неужто они ее в неотапливаемом помещении держат. Мысли не мешали ей читать дальше. – От нас ушла Катя – ты читала о ней в прошлом письме.

Мишка сразу решила, что прочитает письмо как есть. Во-первых, из уважения к Соне, а во-вторых, чтобы девочка точно-точно поверила в то, что это письмо ее сестры.

– Это очень плохо, – сказала Мишка, – потому что ей хотелось мне помочь. Впервые в моей жизни появился человек, кроме тебя, который желал мне добра от чистого сердца. Мне жаль, что тебе пришлось сидеть в колодце. Пожалуйста, будь осторожнее. Расскажи, пожалуйста, как там Юлик и близнецы, ты давно о них не писала. Мне будет приятно прочитать твое следующее письмо. Я очень его жду.

Последние два предложения Мишка проговорила неуверенно. Письмо Сони обрывалось на слове «Мне». Девочка молчала.

– Ты же напишешь ответ Софье? – спросила Мишка. Снова стук. Все-таки девочка, видимо, была немая. Значит, нужно было продолжать говорить.

– Я хочу забрать тебя, – сказала Мишка, думая о том, что зря не готовилась к этому разговору. Она уже, прочитав письмо, явно пообещала Еве, что сестра обязательно за ней приедет. Но сестра, погибшая в Санкт-Петербурге, ждала ее по другую сторону Леты – отправлять девочку туда Мишка не собиралась.

– Если там в замке есть ключ, – сказала Мишка, – поверни его, пожалуйста, хорошо?

Девочка не сдвинулась с места. То ли ключа в замке не было, то ли отпереть его она не решалась. Мишка решила попробовать по-другому.

– Ты умеешь молиться? – спросила она. Стук в ответ.

– Давай вместе помолимся, – сказала Мишка. – Я буду говорить молитву, а ты за мной повторяй, хорошо?

Стук еще раз. Какие молитвы приняты в Обители, Мишка не знала, поэтому начала ту, которую должны были знать даже дети.

– Отче наш, Иже еси на небесех, – сказала она медленно. И почти сразу девочка за дверью повторила очень тихо:

– Отче наш, Иже еси на небесех.

– Да святится имя Твое, – продолжила Мишка, удивленно приподняв брови в темноте. Девочка оказалась говорящая. – Да приидет Царствие Твое.

Девочка за дверью слово в слово повторяла молитву:

Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли.

Хлеб наш насущный даждь нам днесь;

и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим;

и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго.

Мишка замолчала. Девочка договорила «лукаваго» и тоже стихла.

– Вот хорошо, – сказала Мишка. – Господь тебя и меня бережет, правильно?

И снова девочка стукнула в ответ. Мишка уже собиралась рассказать девочке сказку, даже придумала какую, только чтобы удерживать внимание, но тут хлопнула входная дверь. Мишка потихоньку втянула пальцы в щель. Кто-то быстро прошел в комнату.

– Ты как тут? – спросил мужчина. – Все хорошо?

Девочка, видимо, кивнула.

– Тебя матушка Варвара не обижала? – спросил мужчина.

В комнате было очень тихо, и Мишка вся подалась вперед, прижалась к щели.

– Ну и славно. К ней пойдем, она тебя уложит. Тебе спать нужно, – сказал мужчина. – Так что тебя я сейчас спать отведу в избу, хорошо?

Девочка поднялась с пола, прошла тенью мимо щели. Мишка сжала кулаки. Подумала о том, что игумен – а мужчина наверняка был именно он – звучит сравнительно адекватно. Можно было просто обратиться к нему, например, на ломаном английском, чтобы сразу понял, что у него не обычный ребенок заперт. Именно так поступил предок сыщика Фандорина из одной из книжек, которую она читала в детстве. Но Мишка до сих пор не могла решить, находится ли она в плену или под прикрытием. Во втором случае обращаться к игумену через дверь по-английски было странно. В первом же – идея была неплохая. Вот только гарантировать ничего было нельзя. Ведь находилась у него Ева, а значит, и мужчина, с которым она путешествовала. А насчет этого мужчины у Мишки были серьезные опасения. Она поразмышляла еще пару секунд и решила промолчать. Если игумен человек нормальный, то должен еще сегодня проведать, как там его пленница. Не может же так быть, что иметь в кладовке запертого ребенка для него нормальная ситуация. Точнее, может быть, но об этом Мишка решила пока не думать. Оставалось молиться и ждать.

Глава четырнадцатая

Вера и Микко как раз подходили к привокзальному полицейскому участку, когда Верин телефон завибрировал звонком от дяди Сережи.

– Алло? – Вера показала Микко знаком, что нужно подождать. Фотограф остановился, сразу же потянул из кармана сигареты. Курить он не курил – Вера еще у вокзала заметила, что пачка у него новенькая, не распечатанная. Он просто подбрасывал ее в руке, настороженно оглядывая улицу.

– Привет, – сказал дядя Сережа. – Почему ты меня не разбудила?

– Не хотела тревожить, – сказала Вера. Звонить дядя Сереже ни после новости в ВК, ни после разговора с дежурным она не стала, потому что боялась, что он сумеет убедить ее больше ничего не предпринимать. С тех пор как Вера уехала из квартиры в Питере, она чувствовала себя все беспокойнее – на страх за соседку накладывался страх за себя. Город Петрозаводск казался жутким, встретивший ее фотограф – странным и, возможно, опасным. Вера очень завидовала соседке, которая умела оценивать людей, отделяя собственную реакцию на их личность от объективной реальности. Микко Веру раздражал и при этом немного пугал.

Дядя Сережа помолчал.

– Я сейчас позвоню в диспетчерскую, – сказал он. – Постараюсь все-таки выяснить, где ее держат.

– Наверное, нужно обратиться к каким-то правозащитникам? – спросила Вера. – Кто занимается поиском арестанток?

– Правозащитники, активистки, это ты сама ищи, – сказал дядя Сережа. – Мы же даже не знаем, за что ее задержали. Ты эту Элеонору знаешь?

– Нет, – сказала Вера.

– Ну вот, – сказал дядя Сережа. – А Мишка с ней хорошо знакома?

– Точно не знаю. – Вере очень не нравилось, куда ведет этот разговор.

– Мало ли, – сказал дядя Сережа. – Журналисты, знаешь, как и полицейские, бывают так себе.

– Я вас услышала, – сказала Вера. – Еще что-нибудь?

– Я же не в обиду… – Дядя Сережа замолчал.

– Я сейчас собираюсь войти в полицейский участок, – сказала Вера. – Что там лучше говорить?

– Секундочку подожди, – сказал дядя Сережа. – Давай я позвоню в диспетчерскую, потом можешь идти туда. Может, мне удастся что-то выяснить…

Звучал он неуверенно, но Вера все равно сказала:

– Хорошо, жду.

Сбросила звонок, повернулась к Микко.

– Сейчас ждем, пока мой коллега отзвонит в полицию, – сказала она. – Потом пойдем внутрь разбираться. Окей?

Микко кивнул. Вера опустилась на когда-то зеленую скамейку у самых дверей полицейского участка. В городе уже почти наступило утро – стали хорошо видны разводы на штукатурке, покрывавшей подъезд, трещины асфальта и ржавчина поручней скамейки. Микко сел рядом, продолжая крутить в руках пачку сигарет. Он явно хотел и не решался что-то сказать, но Вера не собиралась его провоцировать. Достала телефон, открыла чат с соседкой. Стала набирать длинное сообщение, потом передумала, вместо этого поднялась, отошла от скамейки и наговорила совсем короткое голосовое. Просто на случай, если соседка вдруг получит доступ к интернету, – чтобы сразу услышала слова поддержки и знала, что ее ищут.

Дядя Сережа перезвонил через двадцать минут, когда Вера уже сама собиралась его набрать.

– Новости странные, – сказал он сразу. Вера, успевшая вернуться на скамейку, поднялась.

– Что такое? – спросила она.

– Про Элеонору непонятно, – сказал дядя Сережа. – Ее вчера и вправду арестовали, но информация про место содержания дежурному не поступала. И еще вот…

Дядя Сережа помолчал.

– Я до Константина Гурова дозвонился, – сказал он. – И получил от ворот поворот. Про Элеонору Панферову он ничего не слышал, расследование со мной обсуждать не будет. Я, конечно, сейчас еще раз буду через федералов на него выходить, но выглядит все это очень нехорошо. Кого-то там ваша Эля задела…

– Ваша? – переспросила Вера.

– Ну, в смысле… – Дядя Сережа крякнул. – Наша. Буду пытаться разобраться и держать в курсе. Но в полицейский участок я бы на вашем месте не совался.

– Я вас поняла, – сказала Вера. – Что будет с журналисткой, вас не волнует.

– Вера, – дядя Сережа прозвучал скорее устало, чем строго, – сейчас меня волнует, где находится Мишка.

– Меня тоже. – Вера сбросила звонок и повернулась к Микко. Телефон почти сразу завибрировал, но она его проигнорировала.

– Мой коллега сказал в полицию пока не соваться, – сказала она. – Идем все-таки на квартиру к Эле. Это же недалеко?

По дороге они не разговаривали. Микко, кажется, переживал даже больше Веры – он то и дело оглядывался, перебирал сигареты, которые успел распечатать, видимо, специально для того, чтобы раздражать Веру хрустом фольги – он то поддевал ее ногтем, то запихивал обратно в пачку.

– Вы карел, да? – спросила она, чтобы как-то его отвлечь.

– Да… – Микко посмотрел на нее удивленно и настороженно. – Это плохо?

– Нет, – сказала Вера. – Просто было интересно.

Она попыталась придумать, что еще спросить, но в голову ничего не шло.

– А вы русская? – спросил, в свою очередь, Микко.

– Плюс-минус, – сказала Вера. Микко кивнул. Помолчали.

Уже в квартире журналистки Вера обратилась к нему снова.

– Скажите, здесь можно заказать еду? – спросила она, снимая в прихожей кроссовки.

– Да? – Микко потянул из кармана телефон. – Вы что хотите заказать?

– Не знаю, а вы? – спросила Вера. – Мне, главное, без мяса и молочки. Давайте я осмотрюсь, а вы закажите, пожалуйста. Деньги я вам переведу.

Микко кивнул, пристроился на стуле у двери. Вера поставила на пол рюкзак, размяла плечи. Она всего один раз в жизни участвовала в обыске, и тогда рядом находилась соседка, за руку с которой Вера была готова делать все что угодно. Сейчас же она осталась совершенно одна. Вера еще секунду постояла у вешалки, а потом вздохнула и пошла осматриваться.

Квартира у журналистки оказалась небольшая и уютная. Спальня, кухня и офис. Совмещенный санузел. Вера с удовольствием отметила отсутствие икон среди многочисленных картинок и фотографий, висящих на стенах. Фотографии – все без исключения черно-белые – были в основном университетские, хотя, приглядевшись, Вера поняла, что многие из них сделаны сравнительно недавно и изображают людей среднего возраста. Просто композиция везде была похожая – небольшие группы людей, по пять-шесть человек в непромокаемых куртках, с рюкзаками и гитарами. Захотелось вернуться с какой-нибудь из фотографий в коридор и спросить Микко, кто из этих людей Эля, но Вера испугалась, что это может окончательно испортить отношения с фотографом, который, кстати, тоже был на паре снимков – и в обоих случаях сутулился и пытался прикрыть лицо рукой. На одной из фотографий женщина с длинными темными волосами приобнимала его за плечо, и Вера решила, что это и есть Эля. В подтверждение своей теории Вера нашла фотографию постарше, на которой та же самая женщина, только гораздо моложе, совсем девчонкой, была изображена с двумя подругами. Снизу черным маркером было написано: «Эле, Лене и Лизе от Саши, Шуя, 2000». Вера подумала, что это те люди, которых придется искать, если с журналисткой сейчас что-то случится.

Вдруг накатила усталость, и Вера села на застеленную кровать, закрыла лицо руками. В соседней комнате на столе лежали записки журналистки, там же Вера видела кладовку, которая, видимо, была превращена в архив, сразу напомнивший Вере квартиру ее друга Станки в Питере. Сил разбираться во всем этом не было. Вера не понимала, как соседке удается не сдаваться просто от безысходности. Что такого Вера могла здесь найти? Куда потом надо было звонить или ехать? Вера почувствовала, что по щекам катятся слезы, и поскорее вытерла лицо. Плач нужно было оставить на потом. Поднялась, прошла в офис журналистки, быстро просмотрела записи, потом включила ноутбук. В кладовку заглянула – там и вправду было что-то вроде картотеки. Пара тонких газетных подшивок и стопки документов.

Полчаса спустя они с Микко сидели на кухне. Фотограф не подвел, хотя его выбор еды сложно было назвать подходящим для завтрака – Вера вскрыла горячий картонный кубик и обнаружила там очень аппетитного вида гречневую лапшу.

– Приятного аппетита, – сказала она. – Спасибо вам.

– Не за что. – Микко склонился над собственной едой – такой же лапшой, только присыпанной кунжутом. Вера решила не спрашивать его, почему он решил, что ей нельзя кунжут. Возможно, в этом городе людей, любящих кунжут, выставляли голыми на мороз, и он решил ее не подставлять. Свою же собственную постыдную любовь скрывать уже не пытался. Вера хмыкнула – даже один вид еды несколько приподнял ей настроение.

Пока ела, старалась ни о чем не думать. Микко молчал и смотрел в коробку. Ему тоже, видимо, думать не хотелось. Зато, закончив, Вера вернулась в офис, открыла в ноутбуке список полицейских участков Петрозаводска. Нужно было позвонить в каждый и все-таки попытаться выяснить, где держат Элеонору. На центральную диспетчерскую информация могла не поступить, но ведь тот, кто работал в самом участке, знал, кто сейчас сидит в камерах. Вера достала телефон и стала набирать первый номер.

Костя потер воспаленные глаза. Он уже третий час разговаривал с приехавшими-таки господами из Следственного комитета, и разговор, про который сразу стало понятно, что ведется он просто так, все никак не заканчивался. Старшие следователи, кажется, и сами не очень понимали, что делают, и поэтому Костя то перечислял им случайные данные о количестве заключенных в области, которые вспоминал навскидку, то снова начинал описывать пепелище, на которое ни один из них поехать не захотел.

В начале разговора в кабинете сидел еще Даниил Андреевич, но тот в конце концов извинился и ушел, сославшись на встречу с министром. Потом следователи по одному вызывали тех, кто ездил с Костей на пепелище. Около одиннадцати зашел судмедэксперт – и ему пришлось отчитываться за каждый доставленный труп. По его лицу Костя видел, что тот предпочел бы находиться где угодно еще, даже пускай в морге с телами. Вообще все в участке, да и наверняка в городе, перешли на оборонное положение – утром в участке с Костей за руку поздоровались даже те, кто обычно отворачивался. СК, уполномоченный по правам детей – все это была общая беда. Отдельно влияла черно-белая фотография Казаченко, распечатанная кем-то на принтере и приклеенная на стену. Под ней уже возникла банка с одиноким цветком.

Костя чувствовал, что вчера, пока носился туда-сюда, руководил сначала на пепелище, потом по телефону «штурмом», сам не успел ни разу по-настоящему задуматься о том, что такое эти трупы. Живые и, судя по показаниям судмедэксперта, совсем недавно живые люди. Безумные фанатики, решившие поселиться в лесу, – может быть. Но ведь там были дети, которые ничего подобного не выбирали. Просто жили как есть, пока не умерли. Костя решил, что, когда допрос наконец закончится, поедет в морг, посмотрит на тела еще раз.

– Микко! – Вера вскочила из-за стола, побежала на кухню, на ходу открывая карту в телефоне.

– Что такое? – Фотограф поднялся, смотрел испуганно.

– Я ее нашла! – Вера помахала телефоном. – Я Элю нашла!

– Где она? – спросил Микко.

– Пятый участок. – Вера показала Микко карту. – Это тот, который у вокзала. Где мы были!

– Как? – Микко смотрел то на нее, то на телефон. Вера гордо выпрямилась. Сразу немного погрустнела, потому что подумала о том, как здорово было бы рассказать о своей выдумке соседке.

– Я звонила и говорила: «У вас содержится Элеонора Тарасовна Панферова», а дальше ждала реакции, – сказала Вера. – И во всех почти участках сразу спрашивали мои Ф. И. О. и почему я вообще звоню, но только в пятом дежурный сразу ответил: «Нет такой».

Микко посмотрел на нее неуверенно.

– Что? – спросила Вера. – Вам кажется, это не доказательство?

– Я не… – Микко развел руками. – Я не знаю, я никогда такими вещами не занимался…

– По-моему, этого достаточно. – Вера убрала телефон, хлопнула в ладоши. – Собирайтесь и пойдем туда. Нам все равно нужно что-то пытаться сделать.

В этот момент ее телефон завибрировал звонком.

Глава пятнадцатая

Девка выбежала из избы, и Варвара, кряхтя, пошла к кровати, стянула к себе подушку, сняла с нее наволочку. Потом вернулась к столу, пролила в ткань еще горячего чая. Сама смотрела в сторону, дыхание задерживала. И так чувствовала головокружение, тягучую боль в затылке – надышалась с кружки, пока Адриашка свой чай допивал. Пар и сейчас от чая шел сильный, полный.

Наконец поставила обратно чайник, подошла к лежащему на полу Адриашке. Кинула мокрую наволочку ему на лицо. Та сразу облепила кожу, в коричневой от чая ткани проступил рот, мелко втягивающий воздух. Варвара подождала – вскоре тело стало дергаться, рот втянул еще немного наволочки, так что та облепила губы. Нагибаться, запихивать ее туда Варвара не собиралась. Взяла со стола чайник, стала лить на Адриашку, чтобы задохнулся поскорее. Она не знала, сколько Двоицы нужно такому мужчине, поэтому в чай намешала почти целую горсть таблеток, и все равно боялась, что он поднимется. Очень уж хорошо она прослышала, с каким чувством он про Марию спрашивал. Зря брат думал, что Адриашку можно в мире живых оставлять. Варвара перекрестилась, прочитала короткую молитву:

О, премиелосердый Боже, Отче, Сыне и Святый Душе, в нераздельней Троице поклоняемый и славимый, неисследимы пути Твои, неисповедимы судьбы Твои, прими раба Твоего Адриана в Царствие Твое. Аминь.

Адриашка уже не дышал, и Варвара потянула из кармана телефон, набрала брата.

Митрополит Иосиф не спал, сидел со своей книгой. Перелистывал, сверял адреса и числа. Где сколько монахов, где сколько сирот, куда послать продовольственные запасы, когда с нового склада наладят доставку, а с кого, наоборот, спросить. Долго разглядывал пасечные описи и козьи фермы. Мария просила себе в помощь прислать какую помоложе девку – раньше Иосиф бы позвал с Обители Злату, а теперь нужно было решать. Женский монастырь в области был всего один, да и там баб было немного, а уж подходящих Марии – чтобы не моложе пятидесяти лет, чтобы с детьми умела обращаться и в лесу жить – и того меньше. Две всего. Вот между двумя ими Иосиф и размышлял, когда на столе затрезвонил телефон.

Левая рука лежала в кипятке, размокала. Правой Иосиф на экран телефона нажал, громкую связь включил.

– Алло, – сказала сестра. – Адриашка в мир иной отошел, поганец.

– Родной тебе племянник, – сказал Иосиф. – И из нашего рода последний.

– Последний. – Сестра что-то там переставляла, шуршала. – Евка еще мелкая. Тоже, поди, племянница.

Иосиф помолчал.

– К Марии ее отвезешь, – сказал. – А с другой, которая будто с Обители, пускай Семен разбирается. Сама с ним поговоришь.

– Да куда Семену? – спросила Варвара. – Он и так трясется, ему и его мужикам сейчас Адриашке могилу копать. Сама сведу на озеро.

– Семен с девкой разберется, – сказал Иосиф. – А ты бери сейчас лодку, Еву к Марии сегодня же доставь.

– Куда? – Варвара чуть на визг не сорвалась, закашлялась. – Ночью по озеру?

– Хочешь – пешком иди. – Иосиф повернул тяжелое лицо, глянул на погруженную в воду руку. Вздутая кожа стала совсем красная, а значит, пора было руку доставать. Правой нажал на экран, звонок закончил. Почти сразу в кабинет заглянул секретарь с полотенцем – ждал под дверью, пока митрополит договорит.

– Сюда давай. – Иосиф закряхтел, сглотнул мокроту. Забрав у секретаря полотенце, сказал: – Ступай уже, поздно.

Варвара на пришедшего в избу игумена заругалась.

– Таскайте его отсюда. – Она указала на труп. – Еще провоняет, сами же потом отмывать все будете.

Игумен на труп смотрел без удивления, знал, зачем Варвара в монастырь приехала, а вот пришедший с ним брат закрестился. Варвара на него замахнулась.

– Ну! – сказала. – Убирайте. И девку сюда веди. Которая помельче.

– Приведу. – Игумен уже склонился над телом, стал поддевать за подмышки.

Лицо у мертвеца было накрыто тканью, и игумен постарался ее не касаться. Ткань, кажется, наволочка с кровати, была промочена чем-то, проваливалась там, где у трупа должен был быть рот. Казалось, сейчас он потянет легкими, проглотит ткань. Но тело было тяжелое, совсем мертвое.

С большим трудом вытащили его из избы, кинули на санки. Игумен догадался приволочь – длинные, широкие, на этих санках братья из леса возили бревна.

Потянули по снегу, по темноте. Игумен, еще когда Варвара только приехала, решил, что тело пока кинут в овраг, все равно мороз, а уже утром братья выкопают могилу подальше к берегу. Теперь волокли сани молча, угрюмо, сильнее кутаясь – даже для ноября было холодно, ветер с озера лез под одежду и кусал кожу.

Потом так же шли обратно, тянули за собой пустые сани. Брата игумен послал спать, а сам пошел за девочкой, но уже у дверей остановился, перекрестился, стал бормотать запоздалую молитву. Чувствовал, еще и не о таком матушка попросит – не спросила ведь про девку в кладовке, ничего о ней не сказала. Вот и медлил: хоть и на морозе, а все лучше, чем в тепле, но зная, что с каждой минутой все ближе страшное приказание.

Наконец скрепил сердце, вошел.

Девочка сидела у двери в кладовку, почти в стену вжалась, свернулась, будто котенок. Игумен подошел к ней, опустился на корточки – так и к огню было ближе. Потер руки, согреваясь.

– Ты как тут? – спросил. – Все хорошо?

А самому вдруг подумалось, что ведь и эту девчонку Варвара со свету сживет. Если не сама, так у Марии в приюте. Ведь не случайно девчонка с Адрианом была. Если не дочь, то все одно, то же семя. Девочка тем временем кивнула.

– Тебя матушка Варвара не обижала? – спросил игумен. Хотел по голове погладить, передумал, перекрестил девочку. Та ответила тем же, потом помотала головой, показала два каких-то знака. Видимо, Варвара ее не била.

– Ну и славно, – сказал игумен. – К ней пойдем, она тебя уложит. Тебе спать нужно. Так что тебя я сейчас спать отведу в избу, хорошо?

Девочка снова кивнула, поднялась. Только тут игумен вспомнил, что у нее ноги босые. Можно было валенки надеть, но те даже и для подростка были бы великоваты. Вздохнул. На улицу вывел так, а там подхватил на руки, быстро пошел вверх по холму к избе.

Ева помнила, что ее уже так носили, совсем недавно. Спать хотелось очень, но холод не давал. И еще голос из кладовки все будто твердил в голове про сестру, про Софью. Сестра обещала скоро приехать, и надо было об этом мужу сказать, чтобы обязательно пустил в дом, если Ева в это время вдруг спать будет.

Закрыла глаза вроде на мгновение, а вокруг уже изба, тепло и светло. Только запах стоит странный, неприятный.

Мужа нигде не было, а возле кровати возилась давешняя старуха. Ева изобразила, что спит, но старуха толкнула ее в плечо.

– Подымайся давай, – сказала. – Мы с тобой сейчас на лодке поплывем.

– А муж? – спросила Ева.

– Ждет тебя. – Варвара налила в кружку горячей воды и теперь растирала себе руки. Давно не гребла, давно сама лодкой не правила, и нужно было сейчас все силы собрать.

Игумена она отправила за шерстяными одеялами и веревкой. Не стала говорить, что девку к Марии свезет, – незачем ему было об этом знать. Пускай думает, что девку Варвара притопит, а потом сама в свой дом поплывет. Во-первых, так Варвара всегда с детьми делала – незачем кому-то, кроме нее и брата, знать, где кого содержат. А во-вторых, не нравилось ей, как у игумена руки дрожат. Боялся он, мог совсем струсить девчонку бесоватую придушить – а значит, надо было его поучать. Брат всегда говорил, что примером нужно показать, как полагается, – тогда тебя и послушаются.

Игумен принес в избу два больших одеяла, поверх положил веревку.

– Лодка готова? – спросила Варвара, обворачивая девочку в одеяло.

– Готова. – Игумен на девочку старался не смотреть. – Смазана, на воду спущена. Может, мне брата с вами послать, чтобы проводил, отгреб?

– Сама справлюсь, – сказала Варвара. – И ты, смотри, сам все сделай, на братьев не сваливай.

Игумен кивнул, посмотрел увереннее. Варвара закончила заматывать послушно стоявшую столбом Еву, обмотала ее веревкой. Делала это для игумена, чтобы видел, как топить, но уже решила, что так пускай девочка и плывет. И трепыхаться не будет, и в тепле.

– Бери ее, – сказала. – В лодку неси.

– Вы ее сами-то с лодки сможете? – спросил игумен тихо. – Тяжелая…

– С Божьей помощью, – сказала Варвара, которую вся эта тягомотина уже раздражать стала. И так нужно было посреди ночи грести по озеру, по ледяной почти, черной воде. Но, слава богу, мороз только сегодня ударил, за мостками озеро пока живое, льдом не скованное. Иначе пришлось бы по льду на санках тащить девочку. Вряд ли та бы сама пошла, ленивая.

Игумен проводил Варвару до лодки, помог уложить на дно закутанную девчонку. Сверху накрыл ее еще одним одеялом. Еще одно Варвара приволокла для себя из избы. Села, нахохлившись, взялась за весла, которые игумен заранее в уключины вложил.

– Бог с тобой, – сказала и повела лодку у берега. Игумен постоял на мостках, потом перекрестился, пошел в дом.

Там опустился у огня на колени, уперся лбом в ковер. Не молился, вообще ни о чем не думал. Ждал чего-то. Слева, от кладовки, раздался скрип. Девочка царапала пол. Игумен поднялся, подошел к двери, уже достал ключ, но передумал. Надо было сначала найти еще одеяло и веревку.

Потом снова стоял у двери, сжимал в кулаке ключ и не решался открыть замок. Одеяло и веревку на пол положил, сходил за валенками – эта девочка была побольше, ее до озера не донесешь, особенно свернутую. Сама должна была пойти.

Наконец собрался, замок отпер.

Мишка зажмурилась, чтобы глаза побыстрее привыкли к свету. Дверь открыл мужик, игумен, кажется, тот самый, который разговаривал с Евой.

– А девочка где? – спросила Мишка. – Тут девочка была… Я слышала…

Игумен посмотрел на нее как-то странно. Нагнулся, поднял большое шерстяное одеяло.

– Вот, – сказал. – Надень валенки, а потом я тебя в одеяло закутаю. Нам с тобой на улицу надо.

– Девочка где? – Мишка решила похныкать. Потерла глаз кулаком, думая о том, что игумен, кажется, не до конца в себе. Он протягивал ей валенки, не видя, что ли, ее ботинки.

– Ты давай, – игумен будто ее не слышал, – надевай валенки.

Валенки Мишка надела, надела прямо поверх ботинок, но ныть не перестала. Игумен замотал ее в одеяло, потом потянулся за веревкой.

– Девочка куда ушла? – Мишка повысила голос. Быть связанной ей совсем не хотелось.

– К ангелам ушла, – игумен сказал это совсем тихо. – На небеса улетела.

Вместо того чтобы вырваться, закричать, ударить этого мужика, Мишка закрыла глаза. Чувствовать перестала – позволила себя связать, даже на улицу вывести. Надо было помолиться, развязаться и бежать куда-то, искать еще, может быть, они маленькую Еву не до конца убили. Ведь всего час где-то назад жива была, рядом сидела. Мишка попыталась растянуть веревку, но игумен ее приобнял, затянул узел сильнее. Только ноги по чуть-чуть переставлялись – остальное тело он спеленал крепко. Мишка с трудом набрала в легкие воздуха, хотела закричать, но игумен заметил, зажал рот рукой в толстой варежке. Впрочем, кому тут было кричать.

Мишка вцепилась в варежку зубами, попыталась оторвать игумену пальцы, но варежка была твердая, не поддалась. А игумен все толкал ее вперед, по заснеженной тропке вниз, к озеру. Мишка перестала шагать, повалилась на снег. Игумен потащил ее так, кулем, за веревку. В рот тут же набился снег, валенки, слишком большие, еле держались на ногах. Мишка снова попыталась закричать, сплюнула снег и почти сразу загребла ртом еще.

Игумен вдруг остановился, стал ее поднимать. Видимо, понял, что по мосткам ее так не протащишь. Мишка позволила себя поднять и даже почти до края довести. И только тут, когда игумен нагнулся, чтобы поднять какую-то железную большую палку, наверняка вес для будущей утопленницы, она дернулась вперед, толкнула его с мостков. Очень боялась не рассчитать, сорваться самой. И то упала на самый край досок. А игумен полетел в воду. Вскрикнул, скрылся с головой.

Мишка наконец ожила, быстро задвигала плечами, высвобождаясь. Веревку игумен, к счастью, выпустил – иначе он бы утащил ее с собой. Она понимала, что в воде и без веса, просто завернутая в одеяло, пошла бы на дно очень быстро.

Игумен вынырнул, попытался схватиться за деревяшку у самого Мишкиного лица. Она ударила его лбом по пальцам, задвигалась быстрее. Когда рука игумена возникла снова, Мишка уже почти высвободилась. Перекатилась по мосткам, почувствовала, как ослабли веревки.

Выбралась она, когда игумен уже почти вылез на мостки. Мишка не думала. Подхватила железяку с досок, ткнула игумена в грудь, и тот полетел в воду, снова исчез, захлебнувшись криком. А Мишка подхватила одеяло и побежала вверх по мосткам. Нужно было как можно скорее отсюда выбираться.

И валенки, и одеяло мешали бежать, задерживали, но Мишка их не бросила. Понимала, что если придется ночевать на улице, да даже если только прятаться, то замерзнешь насмерть. Одеяло на ходу стала сворачивать удобнее, сложила пополам, накинула на плечи вроде длинного плаща.

Вдруг со стороны раздался крик – кто-то звал на помощь. Игумен, наверное, вылез все-таки на мостки и теперь корчился от холода. Мишка свернула с тропинки на другую, прокатанную, ведущую в ту сторону, с которой они со старухой приехали. Где-то там, Мишка помнила, была сначала лесная дорога, а потом шоссе. Машин вечером там было немного, но все же не пусто. Оставалось надеяться, что и ночью хотя бы одна проедет.

Ноги вязли в снегу, и Мишка, стиснув зубы, стараясь не обращать внимания на снег, попадающий в валенки, быстро шла вперед. Слева, выше по дороге, вдруг сверкнули фары, и Мишка бросилась через сугроб на обочину. Поднялась, пошла медленнее. У деревьев снег под ногами провалился, и она сорвалась вниз, пролетела недолго и ткнулась во что-то холодное и жесткое. Деревья от дороги отделял овраг. Мишка ощупала пальцами землю под собой и сжала губы, чтобы не закричать. Перекрестилась, жалея, что нет фонарика и нет возможности узнать, что за труп ей в снегу попался. Уж точно не Евин – под Мишкой был кто-то большой, тяжелый. Она перекрестилась еще раз, пробормотала:

Господи, упокой душу брата Твоего.

И пошла дальше, снова вверх по снегу, но теперь уже вокруг были деревья, и ноги все время проваливались. У очередной сосны Мишка остановилась отдышаться. Прислушалась – было тихо. Даже голосов слышно не было. Только мороз, снег, деревья и далекий огонек игуменова дома, возле которого остановилась машина. Мишка покрепче закуталась в одеяло и двинулась дальше. Молитву теперь бормотала не останавливаясь:

Господи, помоги сестре Твоей Мириам, охрани ее от холода, спаси ее и наставь на путь.

Зубы стучали, а ледяной воздух наконец прощупал все ее тело. Кончился прилив адреналина с мостков, и Мишка вдруг поняла, что если упадет, то навсегда останется здесь, в лесу, и поэтому зашагала увереннее. Рядом из снега выросла высокая фигура в черном, и Мишка вскрикнула, хотела броситься в сторону, но вовремя поняла, что это всего лишь еще одно дерево – толстый обломанный ствол. Вспомнила, как по такому же снегу, только далеко в Гималаях, пробирался обратно в свой лагерь Рамина Брамм.

И сразу увидела его – сыщик шел рядом, запахнув толстое пальто так, что были видны только его нос и блестящие даже в темноте глаза. Мишка хотела к нему обратиться, но сбила дыхание, втянув ледяной воздух, и затрясла головой. Холодный воздух обжег щеки. Ветер в лесу был слабее, чем на озере, но все равно рвал лицо.

– Бороться и искать, – сказал Рамина, вырываясь на пару шагов вперед и оборачиваясь так, чтобы видеть Мишкино лицо. – Найти и не сдаваться.

По Мишкиным щекам покатились слезы – от холода, от разочарования и обиды. Она уже не могла решить, была ли на самом деле девочка за стенкой или примерещилась. Может быть, сейчас и Мишка не шла по лесу, а медленно опускалась на дно озера, связанная веревкой и обмотанная одеялом. Глотнула воздуха, сплюнула его, будто воду. Зашагала еще быстрее, показалось, что побежала, хотя ноги все так же проваливались в снег, так же тянуло к земле тяжелое одеяло. Мишке очень хотелось его бросить, казалось, что оно не греет, только тормозит, но она знала, что делать этого нельзя.

– Дорога, – сказал вдруг Рамина. Мишка сделала еще шаг и повалилась вперед – под валенками оказался укатанный машиной, совсем не мягкий снег. Влево или вправо? Мишка зажмурилась. Хотела помолиться, но знала, что здесь нужно не молиться, а думать, вспомнить, как ехала со старухой, как сворачивали с шоссе. И как потом шла с мостков. Выдохнула, повернула направо. Тут шла гораздо быстрее, хотя ноги уже начали болеть, но зато снег под ними больше не проваливался.

Рамина снова вырвался вперед, высматривал шоссе. Мишка же следила за полой его пальто. Упала, поднялась, пошла медленнее, экономя силы. Снова забормотала молитву, хотя теперь зубы стучали так, что каждое слово растягивалось, двоилось:

Гос-с-сп-п-под-ди, с-спас-си и с-с-сохрани с-сест-тр-тру Т-т-твою М-м-мириам.

Она не знала, сколько так шла, – знала только, что важно не останавливаться, потому что глаза и так норовили закрыться. И Мишка понимала, что если упадет или, еще хуже, просто сама опустится на дорогу, то заснет и уже не проснется. И поэтому шла дальше. Пробовала под одеялом щипать себя за кожу на животе, но та была ледяная и ничего не чувствовала. И уж чего, а боли Мишке хватало. Болели ноги, устало, тягуче. Болело лицо и потрескавшиеся губы. Уши совсем замерзли.

Вдруг впереди на секунду возник свет. Пронеслась среди деревьев машина. Мишка знала, что сделает в таком случае, давно решила. Скинула валенки и побежала. Ноги все так же ныли, но чувствовались теперь легче, пружинили о скатанный снег.

Рамина Брамм тоже побежал – но не слишком быстро, рысцой. При его росте он мог бы шагать рядом с Мишкой.

Мишка вылетела на шоссе, и ветер чуть не сорвал с нее одеяло. Она закуталась плотнее, пошла в ту сторону, куда унеслись фары ночной машины. Тело медленно, но верно отказывалось слушаться, и Мишка чувствовала, что еще чуть-чуть, и все будет напрасно. Молитву стала выкрикивать, хотя выходило почти беззвучно:

Г-господи! С-спаси! С-сохра-н-ни!

Сзади раздался звук мотора, и Мишка уже собралась прыгать в свет фар. Готовилась – знала, что нужно скинуть одеяло, броситься вперед так, чтобы точно увидели из кабины, и пролететь до следующей полосы, на случай если машина не успеет остановиться. Мотор гудел уже ближе, Мишка оглянулась и увидела силуэт грузовика. Поморгала и поняла, что уже сумерки – под машину можно не бросаться. Сбросила одеяло, стала махать руками. Прыгать не получалось – ноги совсем не гнулись, зубы стучали так, что Мишка боялась, что не сможет разговаривать.

Машина шла небыстро, видимо, водитель опасался недавно выпавшего снега, и поэтому Мишка не сразу поняла, что он тормозит.

Кто сидит в кабине, было не видно, и на секунду Мишке показалось, что это покрытый ледяной коркой игумен. Утонул на озере, а теперь вот на грузовике приехал за ней. Хотела броситься в лес, спрятаться, но вместо этого просто упала на край дороги.

Хлопнула дверь, захрустел снег. Что-то спросил молодой мужской голос. Мишка почувствовала, что ее переворачивают. Кто-то заглянул в лицо, осторожно коснулся щеки, потом попытался поднять ее на ноги. Мишка обвисла.

– Ты чего? – сказал мужчина. – Ты сама встань. Я же тебя в кабину не дотащу.

Мишка попыталась выпрямиться. Мужчина сообразил подставить плечо, и Мишка повисла на нем. Он дотащил ее до машины, попытался подсадить. Поднять ноги не получалось, кабина была слишком высоко. Тогда мужчина нагнулся, обнял Мишку за ноги. Сама она только удерживалась от того, чтобы не обмякнуть. Мужчина втолкнул ее в кабину, и Мишка ткнулась лбом в рычаг за сиденьем. Ее ноги, кажется, двигали, но чувствовала их Мишка с трудом. Потом сзади хлопнула дверь.

Мишка почувствовала, что засыпает, и прикусила язык. Нужно было поговорить с водителем, объяснить, куда ее везти. Рядом распахнулась дверь, дунуло холодным воздухом. Водитель забрался на сиденье, закрыл дверь.

– Мне в «Теплый» нужно, – прошептала Мишка.

– Что? – Мужчина нагнулся над ней, потом потянул что-то из-за сиденья. Раздался звук отворачивающейся крышки.

– Тебе чаю нужно, – сказал мужчина. – Выпей, пожалуйста.

Мишка открыла рот, но этого было недостаточно – она лежала на сиденье лицом вниз. Тогда собрала последние силы, стала приподниматься. Почти сразу мужчина подхватил ее, помог сесть.

Мишка наконец увидела его лицо. Ему было, наверное, лет тридцать. Худой, с небритой щетиной, он смотрел на Мишку испуганно и жалостливо, будто не зная, как еще о ней позаботиться. Мишка приоткрыла рот, и он понял, протянул ей термос. Мишка моргнула, показывая, что не может взять его в руки. Мужчина понял и этот жест, помог ей сделать глоток, один, другой. Чай был такой горячий, что Мишка захотела проглотить термос целиком. Казалось, она чувствует, как чай прогревает ее насквозь, разрезает ледяную глыбу в желудке.

– Вот, вот, – бормотал мужчина. Мишка поблагодарила его, еще раз моргнув. Термос исчез за сиденьем.

– Как тебя зовут? – спросил мужчина.

– Мишка, – сказала Мишка, но совсем тихо.

– Маришка? – спросил мужчина. Мишка чуть-чуть помотала головой. Хотела сказать, что Мариша – это племянница, но не смогла.

– Маша? – спросил мужчина. Тут Мишка кивнула.

– Я Влад, Владик, – сказал мужчина. – Тебе сколько лет, Маша?

– Шестнадцать, – сказала Мишка, и на этот раз Владик ее услышал.

– Что же ты тут делаешь? – спросил он. – Ты же не одета совсем…

– П-потерялась. – Мишка решила, что не будет слишком думать над версией. Сейчас главное было – попасть домой, выйти на связь с Верой, с Элей, чтобы не переживали.

– А откуда ты? – спросил Владик.

– Из Москвы, – сказала Мишка и, увидев, как округлились глаза водителя, добавила: – В п-поход ходила.

– В поход… – Владик потер лицо рукой. – Тебе бы в больницу, да? Где же тут больница…

Мишка очень надеялась, что он сейчас достанет телефон, но Владик снова потянулся назад, вытащил бумажную карту.

– Т-телефон, – сказала она. Владик развел руками.

– Прости, – сказал. – телефон есть, но там ни рубля. Как приедем в город, сразу положу.

– Т-тогда едем, – сказала Мишка. – Мне в хостел нужно. К группе.

– Это в ПТЗ? – спросил Владик. Мишка кивнула. Нужно было вспомнить адрес хостела, и она зажмурилась, зашевелила губами. Машина тем временем сдвинулась с места. Владик, кажется, решил везти ее туда, куда она скажет.

Мишка все-таки заснула, и снилось ей что-то очень неприятное, а главное, холодное. Она снова бежала по лесу, но снег на этот раз был совсем не глубокий и покрывал землю тонкой корочкой, которая ломалась и трескалась, разлетаясь в стороны снежинками. Мишка обогнула очередное дерево, перепрыгнула через торчащий из снега камень, и вдруг снег под ногами не удержал ее. Она упала в ледяную воду, которая тут же проникла под одежду, обхватила ноги, живот, грудь и потянула вниз, в темноту. Мишка закричала, хватая ртом воду, и тут кто-то затряс ее за плечо.

– Маш, Маш, – Владик смотрел на нее испуганно. – Ты чего?

Мишка открыла глаза, поежилась, чувствуя, что тело бьет озноб. Машина стояла у тротуара в городе. Вокруг было уже светло.

– Мы доехали? – спросила Мишка. Владик кивнул.

– Знаешь, – сказал он, – тебе все-таки в больницу надо. Понимаешь? Ты с кем тут, с классом?

Мишка кивнула. Она понимала, что в кабине машины должно быть тепло, и все равно ее тело будто оставалось на улице, на морозе. А ведь они ехали долго, она должна была за это время согреться.

– С вами учительница, да? – спросил Владик. – Давай я с ней поговорю сейчас?

– Не нужно, – сказала Мишка. – Спасибо.

– Ну… – Владик смотрел на нее недоверчиво. – Ну ты точно сама сейчас дойдешь? Давай я помогу?

– Спасибо. – Мишка выдохнула. – Дайте свой телефон, хорошо? Я попрошу учительницу, чтобы она вам позвонила. Она строгая.

– Хорошо. – Владик почесал затылок. – Ты мне, хочешь, тоже телефон оставь. Мало ли – еще потеряешься…

Из грузовика Мишка вышла на тротуар и даже не почувствовала утренний воздух. Одеяло оставила в машине – тащиться с ним в хостел было странно. Перебежала к входной двери, вошла. Надо было зайти на ресепшен забрать ключ, но Мишка несколько секунд простояла просто в холле, разглядывая схему пожарной безопасности на стене. Было так странно находиться снова в мире людей.

Получив ключ у заспанной и удивленно окинувшей ее взглядом девушки за стойкой, Мишка быстро поднялась в свой номер и первым делом включила в душе горячую воду. Потом подобрала телефон с тумбочки в комнате, вернулась в ванную и села на пол у душевой кабины. Ноги сунула под воду, телефон прижала к уху. Раздались гудки и наконец – голос соседки. Мишка улыбнулась и закрыла глаза.

Глава шестнадцатая

Ева чувствовала себя странно. Ей было жарко, и все тело почти нагрелось, как в печи. Только пятки, наоборот, очень мерзли. Двигаться она не могла, потому что лежала в чем-то теплом и толстом – наверное, в том же одеяле, в которое ее замотала старуха в избе. Ева помнила, что потом ее будто бы куда-то понесли, но, куда именно, было не видно, и ее сразу укачало.

Еще очень хотелось в туалет. Так сильно, что Ева попыталась выбраться из горячего одеяла, и почти сразу кто-то стукнул ее по пятке. Стало ясно, что двигаться нельзя. Ева стиснула губы, чтобы не заплакать: ходить под себя, как совсем маленькой, не хотелось. Где-то за озером ее ждал муж, а перед ним нужно было обязательно быть чистой. И так рубашка вся вымокла от пота, и нужно было ее сменять.

Ева попыталась чуть-чуть повернуть голову – совсем рядом она чувствовала холодный воздух, а значит, наверняка там в одеяле было отверстие. И снова ее стукнули по пятке, и Ева замерла.

– Лежи, – раздался голос откуда-то издалека. – Скоро уже.

Ева прислушалась и поняла, что рядом раздается плеск воды. Значит, она была в ладье. Она не знала, что в ладье будет так жарко. Поморгала, прикусила губу. Пальцы зажало одеялом, и перекреститься или сделать знак было нельзя. Она почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы. Сглотнула, зажмурилась.

Варвара с трудом проворачивала весла. Слава богу, игумен не дал ей старые, деревянные, которые и взрослые братья с трудом ворочали. Приделал к уключинам полые металлические, с пластиковыми ручками.

Все время смотрела к берегу – в полумраке легко было пропустить нужные деревья и знаки. Собственный дом проплыли скоро – его заметить было нетрудно, потому что он стоял на обрыве над самой водой. Внутри горел свет, и Варвара подумала кликнуть детей, сказать, что скоро к ним приплывет, но решила их не тревожить. Им все равно полагалось спать.

Дом остался позади, и вот теперь она ждала, что справа появится высокая сосна, обломанная у самой верхушки. По одной этой сосне она знала, как найти приют Марии, в котором теперь полагалось жить Евке.

Каждые десять минут Варвара опускала весла. Сжав обветренные губы, растирала руки, вглядывалась в темноту. Глаза не уставали, не слипались, и все равно она боялась, что заснет, что убаюкает ее озеро. Тогда все, замерзнут вместе с девчонкой. Или сама замерзнет, а девчонка в своем куле задохнется. И то вон дрыгается. Наверняка вместо сна в туалет хочет.

Плыть было еще долго, Мариин приют был далеко запрятан. Варвара еще раз ткнула ногой девчонку, чтобы не шевелилась, лодку не качала, и в очередной раз взялась за весла.

Митрополит Иосиф снова чертил в книге. Красный квадратик пересекла красная же линия от карандаша. Перенес руку, зачеркнул и кружок, обозначавший девочку, нарисовал новый, такой же, в строчке Марииного приюта. Потом открыл книгу на телефонах, нашел строчку с номером игумена из Успенского. Одним пальцем разблокировал телефон, набрал номер, нажал на громкую связь, стал слушать гудки.

– В-владыка, – ответил почти сразу игумен. Голос у него дрожал.

– Боишься, – сказал Иосиф. – Не бойся, Господь знает, что грех на душу взял не по своей вине, а по моему приказу, и простит тебе. Молитву прочитай и спать ложись. Завтра мне позвонишь к утру, скажу, какие на день будут указания.

– В-владыка, – повторил игумен. Он еще хотел что-то сказать, но Иосиф звонок сбросил. Тратить на игумена много времени было нельзя, потому что полагалось еще о складах думать, о продовольствии. Ведь он полиции приютские запасы уступил, а значит, нужно было искать, как детей у Марии, у Варвары, в остальных всех приютах области прокормить. Открыл книгу там, где перечислялись припасы: у Марии как раз на неделе должны были дрова кончиться, у Варвары тоже. Нужно было найти.

Игумен Успенского монастыря Семен, в мирской жизни Трофимов, грелся у печи. Сидел, завернувшись в плед, сжимая в руках кружку горячего чая. Зубы до сих пор стучали, до сих пор будто раз за разом смыкалась над головой черная вода.

Хотел Семен рассказать митрополиту о том, что девочка сбежала. Надеялся, конечно, что в лесу не выживет. Не думал даже, что выживет, но все равно хотел сказать. И не успел – митрополит никогда не задавал вопросов, не ждал объяснений. И теперь Семен чувствовал, как будто бы обманул владыку. И сердце об этом скребло. И скребло еще потому, что в последний момент боялся, что не сможет девочку в воду скинуть, что не решится такой грех на душу взять. Чувствовал Семен смятение, чувствовал, что не знает, как дальше служить, как с Богом говорить. Раньше, когда молился, сразу понимал, как верно поступать, а как нет, – а сейчас пытался молитву произнести, но зубы стучали, мешали думать. И смыкалась снова и снова черная вода.

В первый момент, когда сорвался с мостков, полетел в воду, решил – все, конец. Так сильно ледяная вода ударила по голове, по лицу, по коже. Зажмурился, думал – сразу на дно пойдет. Руки-ноги сразу свело. Дернулся, всплыл все-таки, чувствуя, как тянет к поверхности деревянный крестик на груди. Схватился за мостки и почти сразу отдернул руку – девчонка ударила его по пальцам. Тут разозлился, выбрался все-таки и получил от нее же в живот, снова упал, но на этот раз спиной, так что вода и вправду над глазами сомкнулась. Еще вот только рот воздух глотал – и вот в него уже вода затекает. Закашлялся, стал вырываться из ледяных лап, снова всплыл.

Девочки нигде уже не было, и Семен закричал, стал звать братьев. Сам все же выбрался на мостки, а оттуда они уже повели его к избе. Вытерли, усадили к огню, принесли чаю, и Семен всех их отослал. Нужно было одному побыть, подумать, молитву прочесть. А молитва все не читалась. Голова была пустая, холодная совсем. Хотелось прижаться к печке, к раскаленной дверце – казалось, так душа проснется, почувствует наконец, попросится к Богу. Семен протянул руку, прислонил к дверце и продержал почти полминуты. Когда оторвал, ладонь вся стала красная, болела страшно, но душа не колыхнулась. Семен завыл, ударился лбом об пол, раз, другой, третий. Чувствовал, как текут по лицу слезы и кровь. Плакал и просил Бога о прощении, сам не зная за что.

– Просыпайся. – Варвара ткнула девочку ногой, и та сразу заворочалась, жалобно что-то пропищала. Варвара с трудом нагнулась вперед, стала развязывать узлы. Все равно девочке идти надо было самой – Варвара ее до дома Марии нести не собиралась.

Лодка покачивалась у самого берега, там, где вода уже покрылась ледяной коркой. Мостки здесь были совсем невысокие, скрытые рогозом и снегом. Если бы не сосна, нависавшая над мостками, Варвара бы никогда их не нашла, тем более ночью. А ночь все не кончалась, и на берегу видно было только сосну, возвышающуюся над верхушками остального леса.

Потом, когда Варвара уже почти девчонку развязала, среди деревьев мигнул огонек. Кто-то спускался с высокого берега к воде, держа у самой земли небольшой фонарь.

Варвара вроде не шумела, но знала – Мария все, что вокруг ее дома происходит, слышит и лодку, конечно, сразу почуяла, послала одного из своих.

Огонек то исчезал, то появлялся, и все ближе и ближе. Наконец он качнулся у самой лодки, и оказалось – горит маленькая свечка в фонаре. Фонарь держал в руке маленький мальчик, вряд ли старше Евки.

– Колька, – сразу признала мальчика Варвара. – Сюда иди, сестру новую встречай.

Мальчик сделал осторожный шаг вперед, вышел на мостки. Поднес к лодке фонарь, и стала видна Ева, сидевшая на дне лодки в одной рубашке.

В туалет хотелось еще больше, чем раньше, но на холоде Ева об этом ненадолго забыла. Во-первых, потому что ледяной воздух пробрал до костей. Во-вторых – из-за возникшего из рогоза мальчика. Был он незнакомый, маленький, с всклокоченными черными волосами, худой и нездоровый, но Ева ему очень обрадовалась. Мальчик был совсем как свои, обительские. Было сразу видно, что он с Богом. Ева показала ему рукой знаки – на себя, на низ свой, что ей в туалет надо, потом кивнула, спросила, как его зовут. Мальчик понял не все, но ответил тоже знаками: махнул фонарем, указал вверх берега, руку сложил в полкреста, два раза его наложил, изобразил митру, потом на себя указал. Николай, Коля. Вот и старуха его «Колькой» назвала. Ева приосанилась, сжимая колени, показала на себя, сжала руку в кулак, кинула будто что-то. Так надо грешное яблоко от себя отбросить. Мальчик кивнул, снова качнул головой вверх.

За их разговором Варвара наблюдала молча. Несмышленые дети общаются знаками, думала она, потому что человеческую речь могут только внимать, а разговаривать им пока не о чем.

– Ну все, – сказала она наконец. – Ступайте. А мне плыть надо, еще всю ночь буду грести.

Мальчик подошел, наклонил голову. Варвара слегка его в лоб стукнула, перекрестила. Евка последовала его примеру.

– Все, все. – Варвара помахала на них рукой. – К дому давайте.

Ева пошла за мальчиком – быстро, но осторожно. Под ногами хрустел снег, и хотелось как можно скорее оказаться в доме. Мальчик показал – идти минут пять.

Ева никогда еще не оказывалась в таком высоком месте. Берег поднимался над водой почти как стена, и идти нужно было по тонкой тропинке, уложенной камнями.

Тропинку вычистили от снега совсем недавно, и Ева чувствовала холодные камни пятками. Стала подпрыгивать, чтобы не так сильно морозить ступни, – мальчик обернулся, приложил палец к губам. Ева опять засеменила, стараясь наступать на камни совсем коротко, будто обжигаясь и отдергивая ноги.

Впереди возник небольшой огонек, похожий на тот, который держал в руке мальчик, – только тут это была электрическая лампочка, подвешенная к козырьку низкой избы. Такой низкой, что Ева подумала, что ей придется нагнуться, чтобы туда зайти. Крыша у избы была почти плоская и заваленная снегом – если бы не лампочка, Ева бы вообще избы не заметила, решила бы, что черный треугольник из досок, в котором еле виднелась небольшая дверца, – просто кусок каменной скалы, торчащей из берега.

Мальчик встал у двери избы, и она почти сразу открылась. Изнутри на Еву пахнуло чем-то тухлым и жарким. Она разглядела светящийся квадрат печной дверцы и темноту, нависшую справа над дверью. И еще тут были дети – они спали на раскатанном одеяле у самой печки. Две девочки и три мальчика.

Мальчик с фонарем сразу прошел внутрь, фонарь отдал темноте, а сам быстро забрался под одеяло к остальным. Фонарь в руках темноты повел себя странно – успел высветить черные тряпки, обвисшую ткань и белесую, покрытую коричневыми пятнами кожу, а потом вдруг потух. Темнота его поглотила.

Ева нерешительно встала на пороге.

– Входи. – Голос у темноты был старый, шипящий. – Тебя как зовут, маленькая?

– Ева, – сказала Ева. Она невольно потянулась перекреститься. Темнота была страшная и непонятная.

– Я матушка новая твоя, Мария, – сказала темнота. – Заходи, спать ложись, поздно уже.

– А муж мой… – Ева заглянула все-таки в избу, надеясь, что муж прячется там, где-то в углу. В неярком свете фонаря и печки было видно, что в избе почти ничего нет: один угол был заставлен банками, рядом с которыми лежали дрова, накрытые бумажным мешком, а в другом валялись тряпки и шерстяные клубки. Только иконостас в избе был богатый – в три ряда заставленный красный угол сиял и переливался золотом так, что Ева даже про то, что ей в туалет нужно, забыла.

Из темноты появилась костлявая рука, легла ей на плечо. Ева вздрогнула, чуть не вскрикнула, когда рука переползла на ее лицо, стала ощупывать его и мять. Пальцы у темноты были длинные, с грязными обкусанными ногтями.

– У меня глаза не видят, – сказала новая Евина матушка. – А я знать хочу, кого мне Господь послал. Ты моя теперь дочь, а значит, мне о тебе заботиться. Понимаешь?

Ева кивнула. Матушка отпустила ее и вдруг слегка стукнула по животу ладонью.

– А ну давай писай, а то все одеяла зальешь, – сказала матушка. – К углу дома вон отойди.

Ева послушно отошла. Когда она вернулась к двери, темнота переместилась к другому косяку.

– Заходи, – сказала матушка. – Согрейся.

Когда огонек мигнул и пропал наверху, Варвара уже гребла обратно. Руки за время стоянки успели закоченеть, и теперь приходилось сжимать весла еще крепче, чем раньше. Она морщилась, смотрела угрюмо перед собой, но ход не сбавляла. Поскорее уже хотелось оказаться в своем доме со своими детьми.

Еву матушка уложила с другими, под толстым вонючим одеялом. Здесь было влажно и душно, совсем рядом горела дверца печи, и Ева очень боялась, что ночью та упадет на нее и прижарит голову. Зато здесь, у печки, матушку было видно лучше.

Сначала Ева разглядела еще больше тряпок – матушка будто вся из них состояла, высовывала наружу только быстрые длинные руки. Лицо ее скрывалось в черном тряпичном колодце, и его Еве удалось рассмотреть только в тот момент, когда матушка нагнулась, чтобы поцеловать ее на ночь. На лице этом был рот – прорезь без губ, в которой блеснули несколько острых, коричневых от гнили зубов. Был и нос, длинный, изогнутый, слегка вздернутый. Были морщины. Они тянулись от подбородка вверх, и там, где у матушки должны были быть глаза, морщины сплетались в черные пористые проруби. Ева хотела закричать, но матушка зажала ей рот холодной рукой. Холодная ладонь пахла землей и чем-то сладким, тяжелым.

– Т-с-с-с, – прошипела матушка. – Братьев, сестер разбудишь.

Она еще сильнее нависла над Евой, дыхнула гнилым. Ева задергалась, думая, что заснула еще в лодке и теперь видит кошмар про Ягу, но матушка ударила ее в живот свободной рукой и еще сильнее сжала рот, ухватила за нос двумя пальцами. Ева почувствовала, как лопается в легких воздух – сразу закружилась голова, заболела, а руки-ноги задергались еще сильнее.

– Т-с-с-с, – еще раз прошипела матушка и вдруг отпустила Евино лицо. По щекам у Евы текли слезы. Она стала быстро хватать ртом воздух, закашлялась, и холодная ладонь сразу снова возникла из темноты, полоснула тканью по щеке.

– Спи. – Матушка еще погрозила Еве пальцем, а потом отпустила ее и исчезла. Из противоположного угла, оттуда, где Ева видела разные тряпки, раздалось шуршание и кряхтение. Матушка укладывалась ко сну. Ева зажмурилась и стала беззвучно бормотать молитву:

Господь миелосердный, Иисус Христос, скажи моему мужу Адриану, где я, чтобы пришел за мной и забрал меня. Береги мужа моего Адриана, береги сестру мою Софью и меня, рабу Твою Еву…

Глава семнадцатая

Мишка сидела на полу в ванной и грела ноги. Разговор с соседкой пришлось закончить, потому что необходимо было созвониться с дядей, но Мишка медлила. Крестик с шеи она уже сняла и перевесила на запястье. Теперь разглядывала его, щурилась, пытаясь понять – потускнел крестик за время, проведенное в монастыре и лесу, или это ее зрение стало хуже. Скорее, казалось, второе – вся комната немного плыла перед глазами, запотевшее зеркало все время норовило упасть со стены.

Господи, спаси и сохрани сестру Твою Мириам.

Мишка все-таки снова взяла телефон, набрала нужный номер.

Дядя ответил сразу.

– Мишка?! – крикнул он в трубку.

– Это я, – сказала она. – Я в порядке.

– Что у тебя случилось? – спросил дядя. – Мы распереживались! Вера поехала к тебе, ты знаешь?

– Знаю, – сказала Мишка.

– Объясни, что произошло, – дядя заговорил тише. – Ты в опасности?

– Нет, – сказала Мишка. – Сейчас у меня к вам просьба.

– Что такое? – спросил дядя Сережа.

– Вера сказала, что уже просила вас, – сказала Мишка. – Нужно вытащить из тюрьмы журналистку, которая здесь нам помогает.

– Я… – Дядя помедлил. – Я попытался поговорить со следователем.

– Я слышала, – сказала Мишка. – А теперь сделайте так, чтобы ее отпустили.

– Мишка, – дядя Сережа вздохнул, – тут от меня ничего не зависит. Что я могу сделать?

– Хорошо. – Мишка ущипнула себя за бедро, и обнаружила, что чувствует боль. Дальше заговорила бодрее: – От кого это зависит?

– От следователя, – сказал дядя Сережа. – Но он не будет со мной больше разговаривать.

– Поняла. – Мишка чуть передвинула ноги так, чтобы вода не брызгала из душа на пол. – Тогда я напишу попозже.

Она сбросила звонок и закрыла глаза. Сердце очень сильно стучало в груди. Элю нужно было вытащить во что бы то ни стало – теперь, когда главная миссия в городе была провалена, нельзя было допустить никаких других жертв.

Так она просидела до тех пор, пока в дверь номера не постучали.

– Мишка? – позвала Вера. – Мишка, ты тут?!

Только услышав голос соседки, Мишка поднялась, взяла с раковины сложенные джинсы и футболку, оделась и вышла к двери. Медленно, потому что пальцы до сих пор слушались будто не сразу, отперла замок.

Вера влетела в номер, бросилась к детективке и крепко-крепко ее обняла.

– Ну… – Соседка смущенно попыталась отстраниться. Она видела, что за спиной у Веры стоит еще кто-то. Но Вера ее проигнорировала, обняла еще крепче, так что услышала, как бьется у соcедки сердце.

– Ну, – повторила соседка, – давай с фотографом знакомь.

Вера посмотрела на нее осуждающе.

– Я просто гипс тебе смять боюсь, – сказала детективка, – поэтому не могу так тебя обнять.

Вера пригляделась и увидела, что руки у соседки дрожат.

– Ты чего? – спросила она. – Тебе в больницу надо.

– Подождет. – Соседка осторожно коснулась ее плеча, сделала шаг к двери. В коридоре к стене жался невысокий, слегка сутулый человек.

– Мишка, – сказала детективка, протягивая человеку левую руку. – Вам про меня Вера рассказывала, наверное.

– Микко. – Человек пожал протянутую ладонь. – Вера меня упомянула, когда звонила.

– Проходите, – сказала детективка. – Располагайтесь. У нас здесь будет заседание штаба.

Микко сел на пол у стены, притянул к груди колени. Мишка и Вера расположились на кровати под надписью «ЛЮБОВЬ» – Мишка села, скрестив ноги, а Вера легла так, чтобы положить голову ей на колени и смотреть на нее снизу вверх. Она понимала, что сейчас нужно обсуждать план дальнейших действий, но важнее всего ей казалось сейчас просто видеть лицо соседки и сжимать пальцами ее ладонь.

Кратко, стараясь не вдаваться в подробности, Мишка пересказала события предыдущей ночи.

– Мы с Элей, – сказала она в конце, – установили, что Обитель связана со складом благотворительного фонда «Звезда». Учредители фонда – Варвара Лесова и Семен Трофимов. Семен Трофимов по совместительству игумен Успенского монастыря. Именно он попытался меня утопить.

В этом месте Вера перевернулась так, чтобы ткнуться лицом Мишке в живот. Плакать она не собиралась, но и смотреть сейчас на соседку было слишком больно. Она просто посильнее к ней прижалась. Мишка осторожно положила руку ей на плечо, слегка погладила.

– Варвара Лесова, вероятно, сестра митрополита Лесова, – сказала детективка. – И предполагаю, что она же матушка Варвара, которую упоминал Трофимов. Она же, кажется, та женщина, которая отвезла меня в монастырь. Такие «матушки» часто отвечают за детей в околоцерковных приютах. Судя по всему, именно она убила, наверное, утопила девочку по имени Ева.

– Ты же не видела ее мертвую, – сказала Вера неуверенно. – Ты думаешь…

– Думаю. – Мишка кивнула. – Думаю. Из Обители выбрались, насколько мы знаем, два человека – девочка и мужчина, ее сопровождавший. Здесь есть два варианта – или мужчина выживший, или убийца либо связан с убийцами. Убийцы внешние здесь могут быть примерно одного типа – бандиты.

– А полиция? – спросила Вера.

– Мы вроде не в Мексике, – сказала Мишка. – У нас полиция массовые убийства не устраивала раньше. Нужно, конечно, поговорить с Элей, следователем и с теми, кто вскрывал тела, но, судя по Элиным описаниям с места, там не было ни одной стреляной раны. Если бы полицейские устроили что-то массовое, то уж, наверное, бы стреляли.

Вера кивнула.

– В бандитов мне слабо верится, – сказала Мишка. – В первую очередь потому, что непонятно, зачем тогда церковникам зачищать концы, убивать детей. Труп, на который я наткнулась, когда убегала, был свежий – я не могла проверить наличие татуировки, вообще его не осматривала, но, учитывая, что и меня, и Еву собирались убить, этот труп наверняка принадлежит мужчине, сопровождавшему девочку.

– Откуда ты знаешь? – спросила Вера. – Мало ли сколько людей они здесь убили…

– Хладнокровных убийц очень мало, – сказала Мишка. – Игумен Семен меня еле-еле смог до мостков довести – я поэтому думаю, что девочку убил не он, а кто-то еще. Напрашивается матушка Варвара, тем более что увел он девочку именно к ней.

– Значит, будем ее искать? – спросила Вера. Мишка помедлила. Фотограф Микко, до этого все время сидевший молча, вдруг отнял руки от лица, посмотрел на них совершенно безумным взглядом.

– Вы хоть понимаете, что вы обсуждаете? – спросил он. – Вы себя со стороны слышите?

– Слышим, – сказала Мишка. – Вы извините, что я не слишком радушно вас принимаю, у меня немного здоровье подводит. Вы что-нибудь хотите сказать?

Микко посмотрел на нее, потом на Веру, потом на свои колени.

– Сейчас дело первой важности, – сказала Мишка, – освободить Элю. А дальше нужно паковать вещи и ехать домой.

– В смысле? – спросила Вера. – А игумен, который попытался тебя утопить? А эта матушка?

– Я сюда ехала спасать девочку, – сказала Мишка. – Девочку я не спасла. Про Варвару и Трофимова мы, конечно, расскажем местной полиции. Что мы еще можем сделать?

– То есть как… – Вера села на кровати, повернулась к Мишке. – И все?

– Я тебя еще раз спрошу, – Мишка скрестила руки на груди, – что мы еще можем сделать?

– Я… – Вера замолчала.

– Ты хочешь остаться в городе и заниматься этими двумя людьми? – спросила Мишка. – Я уверена, если порыть, окажется, что в области еще много таких матушек, фондов, монастырей. Их по всей России много. Приютов много, матушек, нечистых на руку священников.

– Но ведь про этих мы точно знаем… – Вера пыталась представить, что сейчас просто сядет в поезд и поедет обратно. – Ведь мы точно знаем, что они готовы убивать детей…

– Мы знаем точно, – сказала Мишка. – Полиция – нет. Кроме того, местная полиция на церковников охотиться не будет, не их уровень.

– Федералы, – сказала Вера. – Они помогали в Питере. Пускай помогут здесь.

– Их помощь мне нужна, чтобы освободить Элю, – сказала Мишка. – В остальном они сами будут решать. Я, со своей стороны, поделюсь с ними всем, что знаю.

– Мне это не нравится. – Вера отвернулась от Мишки, потому что смотреть на спокойное, участливо грустное лицо соседки было невозможно. – Микко, вы согласны?

Микко неуверенно покачал головой.

– Вы не согласны? – спросила Вера, надеясь хотя бы в фотографе найти союзника.

– Я не знаю, – сказал Микко. – Я совсем не понимаю, как вы можете такое обсуждать.

Вера схватилась за голову, глубоко втянула носом воздух.

– Вер, – сказала Мишка, – мы можем вернуться к этому разговору, когда достанем Элю. Лесова и Трофимов никуда до этого не денутся.

Вера помолчала.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Как мы достанем Элю?

Идей у Мишки особенных не было, и она чувствовала, что организм все никак не придет в себя. Голова работала плохо, тело слушалось не до конца.

– Надо вот что, – сказала она наконец. – Надо мне поговорить с этим полицейским. Заодно…

Мишка посмотрела на соседку.

– Заодно, – продолжила она, – я прощупаю почву по поводу Лесовой и Трофимова.

– И самого митрополита, – сказала Вера.

– Вы с ума сошли, – сказал Микко.

– Почему? – спросила Вера. – Вы так его боитесь?

– Да при чем здесь «боитесь»! – Микко вскочил. – Вы думаете, митрополит какой-то бандит, что ли? Вот вы, когда в Москве, вы часто решаете полицейских насчет ареста мэра расспросить? Это же абсурд.

Вера и Мишка обе удивленно смотрели на фотографа. Он будто проснулся и теперь совсем не походил на того тихого человека, которого Мишка пропустила в номер. Еще несколько минут он перечислял все их абсурдности, потом выдохся, опустил голову.

– Вы по делу говорите, – сказала Мишка. – И вправду. Тут, чтобы полиция заинтересовалась, нужно понять, как сделать так, чтобы им было выгодно. И чтобы не было ощущения, что они выполняют чей-то чужой приказ.

– Так. – Вера видела, что соседка что-то придумала. Микко тоже почувствовал изменение в ее голосе, замер с поднятой к затылку рукой.

– Мне все-таки нужно поговорить с полицейским, – сказала Мишка. – Но сначала давайте выжмем максимум из Трофимова. Он же официальное лицо, наверное, у него есть какой-то телефон?

Десять минут спустя Мишка уже набирала номер, указанный на сайте Успенского монастыря.

– Ты ему собираешься угрожать? – спросила Вера.

– Чуть-чуть, – сказала Мишка, включая громкую связь. На той стороне раздались гудки, потом совсем молодой мужской голос сказал:

– Здравствуйте, вы дозвонились в канцелярию Успенского монастыря. Как я могу вам помочь?

– Срочное дело, – бросила в трубку Мишка. – Нужно с игуменом Семеном поговорить. Скажите про ночное купание, он поймет.

– А как… – начал монах, но Мишка его перебила.

– Срочно! – повторила она.

Вера с удивлением наблюдала за тем, как меняется вслед за голосом лицо соседки. Она больше не выглядела больной или уставшей – наоборот, лицо порозовело, глаза заблестели.

Микко снова опустился на пол, но теперь рядом с кроватью, и тоже слушал очень внимательно.

Из телефона донеслись какие-то шорохи, потом стукнула дверь. Видимо, монах вышел из комнаты, оставив телефон. Мишка быстро пробормотала молитву:

Господи, спаси и наставь сестру Твою Мириам.

В трубке снова хлопнула дверь, раздались шаги.

– Алло? – спросил знакомый голос. – Кто говорит?

– Это из епархии. – Мишка говорила строго и быстро. – Здесь полиция, митрополит Иосиф арестован. Нам срочно необходимо найти матушку Варвару. Она у вас ночью была с детьми.

Сказала и сжала свободную руку в кулак. Оставалось надеяться, что последней детали хватит для того, чтобы игумен сразу поверил, что ему звонят из епархии.

– Уплыла в приют! – воскликнул игумен. – На лодке, еще до рассвета! А что… А как?

– В который приют? – спросила Мишка, очень надеясь, что этот вопрос ее не выдаст.

– В свой, – ответил игумен. – А вы кто… Вы из новых сестер?

– Только прибыла, – сказала Мишка. – Одну меня оставили, остальных забрали. Митрополит шепнул только, чтобы я Варвару вызвонила. Телефона не оставил, адреса тоже, ничего.

– Телефон я дам! – Игумен зашелестел тканью. – А адрес у митрополита в книге есть! Он книгу вам оставил?

– Тут много книг, – сказала Мишка, бросая напряженный взгляд на Веру. – В которой это?

– В его книгею. – Игумен зазвучал удивленно. – На столе которая, неужто полиция забрала?

– На месте книга, – сказала Мишка. – Ее на пол со стола переложили.

– Вот в книге адрес есть, но вы сейчас матушку вызвоните, она всегда подходит, – сказал игумен.

– Диктуйте номер, – сказала Мишка. Вера достала собственный телефон, чтобы записать, но Мишка махнула на нее рукой. Во-первых, номер Варвары ей нужен не был, во-вторых, она прекрасно могла его и на слух запомнить. Поблагодарила игумена, наказала никому не звонить, ждать связи. И сбросила.

– Как вы… – Микко смотрел на Мишку с восхищением.

– Как всегда. – Вера потянулась к Мишке, поцеловала ее в щеку. – Очень здорово!

Мишка дернула плечом.

– Мы вот что узнали, – сказала она. – Во-первых, Варвара и вправду заведует приютом. Во-вторых, есть книга, в которой содержится его адрес. Книга, судя по всему, хранится в кабинете митрополита, на видном месте. Нужно ее достать. Как это сделать?

Микко хотел что-то сказать, но Вера помотала головой. Соседке нужно было сосредоточиться.

Мишка перебирала разные варианты. Во-первых, можно было книгу вынести, во-вторых, попытаться или изучить прямо в кабинете, или сфотографировать нужные страницы. Плюс второго варианта: митрополит не узнает о том, что в книгу кто-то заглядывал. Минус: это означало, что, возможно, снова придется быстро разбирать какие-то шифры, а в Петербурге это привело к тому, что по Мишкиной вине чуть не погибла Вера. К тому же непонятен был размер книги, а значит, трудно было оценить время, необходимое на поиски. Мишка склонялась к тому, что книгу нужно забрать из офиса.

Без знания места, охраны, вообще чего-либо варианты были такие: украсть или получить. Как получить книгу, Мишка совершенно не понимала – вряд ли митрополит мог просто так отдать какие-либо свои записи. Мишка хорошо представляла, как делятся вещи на «человеческое» и «церковное». Когда что-то становилось «церковным», оно больше не принадлежало обычным людям и будто извлекалось из их мира. Оставалось первое.

– Книгу нужно выкрасть, – сказала Мишка. – Микко, вы что-то знаете про епархию, про здание епархии? Я его видела снаружи, но и все.

– Нет. – Возбуждение Микко прошло, и он снова выглядел шокированным. – Вы хотите украсть книгу у митрополита? Зачем?

– Затем, – сказала Мишка, – что с книгой можно будет пойти к следователю. Вы знаете, как работает следователь?

– Как? – спросил Микко.

– Следователь проверяет нити, – сказала Мишка. – А тут ему будет сразу адрес. А может быть, несколько. Что там еще в книге может оказаться? Следователю раздолье, простая и понятная работа.

– Да не будет никакой следователь по церковным адресам ездить… – Микко нахмурился. – И вам не поверит, почему он должен?

– Это правда, – сказала Мишка. – Я немного рассчитываю на то, что Эля правильно оценила отношение следователя к церкви, а значит, он меня хотя бы выслушает. Это во-первых. Во-вторых, я же ему не церковников предложу. Я ему предложу женщину, сбежавшую со склада, где прошел рейд. Все, кто там был, арестованы – значит, и ее должны были арестовать. Раз полиция провела такой рейд, то тут одно из двух. Или они церковников не боятся, или договор такой заключили. Понимаете?

– Не до конца, – сказал Микко. – Да и не верю я. Полиция с церковниками не воюет.

– Рейд-то они провели, – сказала Мишка. – Значит, все-таки как-то, но воюет.

– Так ты сдашь полиции одну полоумную старуху, – сказала Вера. – А Трофимов? А Лесов?

– Не все битвы можно выиграть, – сказала Мишка. – Пока что у нас нет книги и нет уверенности, что следователь нам поможет, даже если она будет. И Эля до сих пор в тюрьме.

– Ладно. – Вера закусила губу. – Как можно выкрасть книгу?

– Да как что угодно, – сказала Мишка. – Нужно войти в здание епархии, найти офис митрополита, вынести оттуда книгу. Это несложно, если только подгадать момент, когда в кабинете никого нет. Но вот кто пойдет за книгой…

Мишке было очень трудно это признавать, но она понимала, что сама не может сейчас никуда отправиться. Руки дрожали, все тело болело, а зрение до сих пор фокусировалось не до конца.

– Я не пойду, – сказал Микко.

– От вас не ожидалось. – Вера посмотрела на Мишку. – Ты хочешь, чтобы я украла книгу?

– Нет, – сказала Мишка. – У тебя рука на перевязи. И вообще, с этого момента мы с тобой не расстаемся, договорились?

Вера кивнула.

Костя вышел из кабинета, спустился на задний двор центрального управления МВД. Достал сигареты, закурил. Во дворе по причине холода он был совсем один.

Думал о морге, в который как раз собирался поехать, настраивался на нужный лад. Пообещал себе, что попытается увидеть в трупах людей. Вдруг хлопнула дверь за спиной, и рядом оказался мужчина в пиджаке, которого Костя сразу узнал. Он с удивлением смотрел, как министр МВД, прямой начальник его начальника и человек, которого он до сегодняшнего дня видел или издали, или на фотографиях, вытряхивает из полупустой пачки смятую сигарету.

– Огонька не будет? – спросил министр. Костя потянул из кармана зажигалку, а свободной рукой отдал честь.

– Вольно, – сказал министр. – Вы же…

Он пощелкал пальцами.

– Вы Константин, правильно? – Министр улыбнулся. – Гуров, как сыщик, да?

Костя кивнул.

– А мы как раз с вашим начальником разговаривали. – Министр вкусно затянулся и вдруг заговорил как-то иначе, будто неслучайно вышел на двор: – А вы как считаете? Мы всех преступников арестовали? Или еще нити есть?

Костя неуверенно качнул головой так, чтобы это можно было проинтерпретировать любым подходящим способом.

– Вот и мне кажется, что не всех, – сказал министр. – Даниил Андреевич со мной не согласен, и ему, конечно, лучше видно. Он начальник полиции, ближе к земле. И все же… Не находите?

Костя кивнул. Начальство решило все-таки втянуть его в большую игру. Морг предстояло отложить. И сразу нашлось объяснение появлению министра. Из разговоров с приезжими стало ясно, что разбирательство предстоит длинное, а пока в управлении заседают федералы, никто не будет винить министра и МВД, если окажутся арестованы еще новые церковники. Министра не будут, а вот следователя, ведущего дело, церковь обязательно запомнит.

Костя оглянулся, и оказалось, что министр уже ушел. На снегу валялась недокуренная сигарета. Можно было вернуться в кабинет и вести себя так, как будто этого разговора не было. Тогда его имя не запомнят церковники – его запомнит министр. Костя раздавил фильтр сигареты об стену, чертыхнулся. На стене осталось черное пятнышко.

Оно все разрасталось и разрасталось. Черное ничто, тянущее к себе Еву. Темное, бездонное. И глубоко внизу ныл противный, скрежещущий голос:

Сюда иди, Ева! Сюда иди! Сюда!

Вдруг кто-то схватил ее за плечо, развернул, и оказалось, что над ней нависает это страшное лицо с дырками вместо глаз. Ева завизжала, и грязная рука тут же зажала ей рот.

В избе было светло – дверь стояла распахнутая, и внутрь намело снега. Остальные дети уже проснулись, стояли у стенки, молча разглядывали Еву.

– Т-с-с-с, – сказала матушка Мария. – Кричать нельзя.

Она немного посжимала Евины щеки, повертела ее голову туда-сюда, потом прощупала ее нос и уши.

– Ты сегодня… – сказала матушка. – Ты за дровами ходить будешь. Умеешь дрова искать?

Ева кивнула. Она не раз собирала для сказок хворост в Обители. Матушка отпустила ее, и рука, зажимавшая рот, исчезла в ворохе черной ткани. Вся матушка была такая, будто улей из черных, грязных до такой степени, что твердых, тряпок. Лицо тоже практически исчезло, зависло темным лоскутом. Матушка перебралась к печке, открыла ее. Ева хотела попросить поесть, но было ясно, что кормить сейчас не будут. Поэтому она поднялась, огляделась, нет ли еще свободных лаптей или валенок. У других детей были, хотя у одного мальчика носок валенка был дырявый, а у другого на левой ноге вместо обуви был черный носок, обмотанный скотчем. Ева поняла: и обуви ей не дадут.

У печки матушка обернулась – на мгновение стало видно ее лицо среди черных складок, и Ева подавилась криком.

– Что стоите? – спросила матушка, снова сворачиваясь к огню. – Вон!

Дети по одному стали выбираться на улицу. Ева пошла следом.

Днем избу было видно только чуть-чуть лучше, чем ночью. Выдавала ее труба, которая, оказывается, торчала из крыши, – труба выбрасывала в небо черный дым. Ева попрыгала, пытаясь согреться – но босиком на снегу не слишком согреешься. Тогда огляделась в поисках дров. Деревьев здесь разных было много, но все были, во-первых, большие, а во-вторых, в глубоком снегу.

– Пойдем. – Вчерашний мальчик подошел к Еве. – Пойдем за дровами, я покажу.

Дети разбрелись от избы в разные стороны. Двоим полагалось собирать хворост. Еще трое расчищали с мостков выпавший за ночь снег. Остальные мыли посуду – металлические тарелки и ложки, которые жгли руки и в ледяной воде не отмывались совсем. А груда тарелок была большая, потому что на каждую еду матушка выставляла новые.

Сама матушка стояла в избе у икон. Стояла на коленях, била поклоны. Равномерно, тихо и заунывно читала молитву:

О, премиелосердый Боже, Отче, Сыне и Святый Душе, в нераздельней Троице поклоняемый и славимый, призри на рабов Твоих Марию, Серафиму, Николая, Валентина, Дмитрия…

Матушка перечисляла в молитве каждого, за каждого просила. Всех своих детей помнила – и тех, кто давно вырос, и тех, кто умер, и тех, кто сейчас с ней жил, и тех, кого забрала к себе Варвара. Молила и за сестер своих и братьев, за митрополита Иосифа, за матушку Варвару, за игумена Семена. Глазницы от этой молитвы болеть не переставали, но будто на время становились не ее частью – болели где-то рядом с лицом, на расстоянии.

Потом матушка подобрала у печи кочергу, застучала ею по дверце. И сразу услышала, как в разных углах леса скрипит под детьми снег. Двое несли хворост, трое посуду. Еще двое бежали с берега, а один задерживался, забыл, что ли, что-то. Матушка сглотнула гной, удобнее перехватила кочергу. Первые дети уже входили в избу, а вот отставший плелся где-то сзади. Матушка встала к двери и ждала его так, чтобы он видел ее, видел кочергу и знал, что сейчас его накажут. Сама облизнула сухие губы, почувствовала языком бугристую ткань своего платка. Развела пальцы на руке, так что кочерга чуть не упала, хрустнула костяшками. На тропинке как раз появился опоздавший…

Мишка набрала номер следователя, стала слушать гудки. Она понимала, что шанс убедить его будет всего один, и поэтому раз за разом проговаривала в голове возможные сценарии диалога. В голову, тяжелую и сонную, лезли совершенно левые мысли, и приходилось специально щелкать пальцами, чтобы сконцентрироваться на гудках.

– Алло? – спросил телефон.

– Здравствуйте, Константин, – сказала Мишка. – Меня зовут Мириам Миронова, я коллега Элеоноры Панферовой.

– Что вам нужно? – спросил следователь. Было ясно, что сейчас он сбросит звонок, но Мишке было очень важно сразу говорить с ним напрямую. Следователь, судя по отзыву Эли, был довольно умный, его нельзя было, как игумена, взять с наскока.

– Элеонора сейчас занимается очень важной работой по выяснению местоположения Варвары Лесовой, – сказала Мишка. – Это учредительница фонда «Звезда», склад которого недавно был арестован силами вашего управления.

Костя слушал. Адрес склада ему прислал Даниил Андреевич, и Костя не заинтересовался вопросом, кому склад принадлежит. Девушка же на другом конце трубки сказала, что фонд, на который записан склад, учредили два человека. Игумен Успенского монастыря и некая Варвара Лесова. Мысленно Костя соединил эту фамилию с мирской фамилией митрополита – нужно было загуглить, разрешено ли митрополитам жениться.

– Благодарю за информацию, – сказал он наконец, уже вбив в компьютер название фонда.

– Это еще не все, – сказала девушка в трубке. – Варвара Лесова заведует детским приютом, в котором, по нашим сведениям, совершается насилие над детьми.

Про насилие Мишка могла только догадываться, но сомнений было мало. Игумен явно сказал, что Варвара поплыла в свой приют, а когда Мишка с Элей искали все, связанное с Варварой Лесовой, они не нашли никаких упоминаний приюта. Гораздо более вероятно было, что, как это делали подобные матушки по всей стране, Лесова брала опекунство над детьми лично, не регистрируя свой приют, или даже вообще имела дело с детьми, не зарегистрированными у государства. Учитывая возможности по получению социальной помощи, которые предоставляла регистрация, тайность приюта намекала на полное нежелание взаимодействовать с ювенальщиной.

– Нужно приехать в участок, составить заявление, – сказал в телефоне следователь.

– Сейчас нет такой возможности, – ответила Мишка. – Скажите, вы знаете, когда выпустят Элеонору?

– Не обладаю такой информацией, – сказал следователь.

– Дело в том, – сказала Мишка, – что Элеонора собирается сдать полиции важнейшие документы, подтверждающие связи областной епархии с наркоторговлей и незаконными детскими приютами. Ее заключение мешает ей в этой работе. Вы меня понимаете?

– Я вас понимаю, – сказал Костя. – Но от меня здесь ничего не зависит. Спасибо вам за звонок.

Он встал из-за компьютера, оглядел офис. Коллеги не разговаривали, но и не работали. Все в оцепенении ждали чего-то – только гудел в углу принтер, выплевывая убористые листы. Костя стоял так довольно долго. Ни о чем не думал, смотрел в пустоту и тоже вместе с остальными чего-то ждал. Потом сел обратно, закрыл сайт фонда «Звезда». Для расследования нужен был прямой сигнал начальства, а Костя был уверен, что Даниил Андреевич сестрой митрополита не заинтересуется. Костя и сам не очень понимал, к чему это нужно. Сколько по всей стране благотворительных фондов, занимающихся неизвестно чем, сколько околоцерковных старух, копошащихся в гуманитарной помощи и грязи. Бороться с ними смысла не было – Костя был уверен, что на самом социальном дне всегда будет кто-то такой ползать. Пускай.

Он облегченно вздохнул и вернулся к заполнению документов. Скучная работа на этот раз была в радость. Приятно было не принимать никаких решений.

Мишка смотрела на погасший телефон с ненавистью. Она, конечно, не верила, что следователь возьмет здание епархии штурмом, но все же…

– Я же говорил. – Микко вздохнул. – Это как предложить полицейскому бороться с силой гравитации.

– Если гравитация убивает детей, – сказала Мишка, – то лучше проиграть гравитации, чем совсем с ней не взаимодействовать.

Вера осуждающе посмотрела на соседку. Та устало моргнула, поежилась.

– Я к тому, – сказала Мишка, – что, даже если противник непобедимый, это не значит, что с ним нельзя бороться.

– То есть ты все-таки решила не бросать все? – спросила Вера.

– Я вижу, что тебе это важно, – сказала Мишка, – и я пытаюсь понять, что мы вообще можем сделать.

Глава восемнадцатая

Мишкин дядя Сережа обедал в центре Питера, в кафе, которое очень нравилось Людмиле Андреевне. Обедал в полном одиночестве, даже не обедал, а просто разглядывал тарелку с овощным рагу. Сбоку лежал телефон, и иногда дядя Сережа переводил взгляд на экран, потом на наручные часы, потом на соседний столик, за которым сидела пожилая пара. Они молчали, и дядя Сережа все ждал, что они заговорят, надеясь, что это хотя бы немного его отвлечет.

Думал дядя Сережа о сидящей в тюрьме журналистке. Незнакомой женщине со смешным именем. Думал о том, что нужно позвонить начальству или лучше вернуться в офис и попросить за журналистку лично. Запустить цепочку звонков вверх и вниз по сети, из Санкт-Петербурга в Москву и обратно, цепочку, в конце которой должен был поднять трубку следователь в Петрозаводске. Дядя Сережа знал, что может это организовать, и понимал, что будет должен начальству, будет должен коллегам, истратит и так необширные остатки репутации, привезенные из Москвы. Племянница, с которой он недавно закончил разговаривать, сказала очень четко: если журналистка не выйдет сегодня из тюрьмы, на этом общение с дядей прекратится. Сказала так не из вредности и не из инфантильности, а потому что понимала – дядя просто не хочет рисковать работой из-за какой-то случайной журналистки, одной из многих сидящих в тюрьме не по делу. Дядя Сережа и сам это понимал. И верил при этом, что без дела людей не сажают в тюрьму и что если местный следователь решил арестовать журналистку, то имел на это причины.

Дяде Сереже хотелось схватить тарелку с рагу и разбить ее об пол. Всегда они с племянницей шли по разные стороны линии, отделявшей полицию от обычных людей, и все же никогда эта линия не была так заметна, как теперь. Дядя Сережа ткнул пальцем в экран телефона – тот высветил время. Без пяти.

Он не понимал, почему племянница остается в Петрозаводске. Она была уверена, что убийцу из Обители наказали собственные братья. Что девочка, ради которой она туда ехала, погибла. Племянница никогда не отличалась болезненным активизмом, который так ярко окрасил юность ее матери. И вот теперь сидела в маленьком бедном городе, даже не миллионнике, и бодалась с местными попами. Да если бы она поездила по России, посмотрела бы на что-то, кроме Москвы и Питера, ей бы никогда в голову не пришло заниматься такой грязью. А так втянулась и теперь уже не отпускает. Дядя Сережа сжал двумя руками вилку, согнул пополам. Рискнула своей жизнью, жизнью соседки, которую, казалось бы, ценила больше всего на свете. И вот теперь еще и рассорила дядю с невестой.

Он уже жалел, что рассказал Людаше про журналистку. Рассказал, потому что после вчерашнего пообещал рассказывать все про расследование племянницы. Людаша его доводы не поняла совсем – про невмешательство в региональные дела, про то, как сильно он окажется должен начальству, какая за ним потянется репутация и что журналистку в любом случае наверняка скоро выпустят и все будет напрасно. Людаша смотрела участливо, но соглашаться не соглашалась. Кивала, грустно улыбалась и все равно говорила:

– Нужно помочь, нужно.

Дядя Сережа подумал о том, что ни на него, ни на племянницу появление в их жизни вторых половинок не повлияло в лучшую сторону. Наверняка и Мишка в Петрозаводске осталась под давлением Веры. Он зажмурился, покачал головой, а когда открыл глаза, уже знал, что сейчас пойдет в офис и будет просить за журналистку.

Микко отправился в магазин – Мишка наконец почувствовала голод, а Вера только ждала повода, чтобы они могли остаться вдвоем. Она села напротив соседки на кровати, взяла ее ладони в свои.

– Мы обязательно освободим Элю, – сказала она. Мишка кивнула. По ее блуждающему взгляду было понятно, что думает она о другом. Вера подождала, потом протянула здоровую руку к ее лицу, осторожно провела пальцем по щеке. Мишка не сдвинулась с места, но взгляд перевела на Веру.

– Спасибо, что приехала, – сказала она. – Для меня это очень много значит.

– Ну конечно, я приехала, – сказала Вера. – Что я еще могла сделать?

Они помолчали еще. Вера все держала руку у Мишкиной щеки, слегка касаясь ее подушечками пальцев.

– Прости, – сказала Мишка. – Я сейчас думаю о другом.

– Я знаю, – сказала Вера. – Ты обязательно что-нибудь придумаешь.

– Не придумаю. – Мишка вздохнула. – Я просто была так рядом, я же ее слышала. Надо было выбраться тогда, хватать девочку и уходить. Мне в голову не пришло, что они могут ее убить.

Вера подобралась поближе, крепко обняла Мишку.

– Ты сделала все, что могла, – сказала она. Мишка покачала головой. Она нарушила обещание, данное Софье. Оставалось надеяться, что девочка Ева умерла, думая о том, что скоро увидит свою сестру.

Ева зажалась в углу избы с остальными детьми. Матушки нигде не было – закончив с наказанием, она ушла, захлопнув за собой дверь. Наказанный мальчик лежал лицом вниз на полу. Его плечи, покрытые красными полосами, подрагивали. Ева хотела подойти, пожалеть его, но другие дети ее не пустили.

– Яга услышит, – сказал один, – и тебя тоже накажет. Молиться нужно.

И они стали молиться – встав на колени, уперев в пол лбы, изредка поглядывая на иконы в углу. Ева тоже молилась, повторяла за остальными:

О, премиелосердый Боже, Отче, Сыне и Святый Душе, в нераздельней Троице поклоняемый и славимый, призри на рабов Твоих…

Даниил Андреевич прикрыл глаза, потер висок пухлым пальцем. Потом взял замолчавший телефон, набрал Гурова.

– Костя, – Даниил Андреевич говорил без обычной своей улыбки, слышной даже по телефону, – журналистку нужно отпустить. Прямо сейчас.

Потом он еще долго сидел, глядя в окно и пытаясь понять, что его ждет. Набирали обороты проверки и инспекции. Нужно было ждать перестановок и увольнений. Даниил Андреевич знал, что ему министр больше не доверяет, что легко выставит во всем виноватым. Поделать с этим было ничего нельзя, поэтому Даниил Андреевич, заместитель министра внутренних дел и начальник полиции МВД по Республике Карелия, повернулся к стоящей на краю стола иконе. Посмотрел в мудрые глаза святого пророка Даниила, брошенного ко львам и вышедшего из их пастей живым. Прочитал сначала соответствующую молитву благодарности:

Благословен Ты, Господи Боже отцов наших, и хвальный и превозносимый вовеки, и благословенно имя славы Твоей, святое и прехвальное и превозносимое вовеки.

Потом представил лицо министра, совсем не похожее на благословенный лик святого. Пробормотал Даниилово: «Мене, мене, текел, упарсин». Еще нельзя было знать, как решится история эта для области. Нужно было верить, что Господь счел дни министра, взвесил его и нашел недостойным. Его снимут, оставят Даниила Андреевича. Закрыл глаза, снова стал читать молитву благодарности:

Благословен Ты, Господи Боже отцов наших…

Элеонора с неприязнью смотрела на подошедшего дежурного. То, с какой уверенностью этот человек ее игнорировал, уже начало ее выводить из себя. То есть не совсем игнорировал – один раз принес еду и дважды выводил в туалет. То есть слышал. И при этом пропускал мимо ушей все, что она ему говорила. Один раз так сверкнул глазами, что следующий час Элеонора сидела молча.

– Ну что, – спросила она сейчас, – выпускаете?

Дежурный кивнул, достал ключ.

– В смысле? – Элеонора вскочила с нар, подбежала к решетке. Дежурный показал рукой, чтобы она сделала шаг назад. Он медленно перебрал ключи, нашел нужный, отпер решетку.

– Свободны, – сказал он, пропуская Элеонору.

– Мне нужно позвонить, – она встала в коридоре, скрестив руки на груди, – а ваши коллеги разбили мой телефон.

– Аппарат на стойке. – Дежурный запер пустую камеру и прошел мимо, толкнув Элеонору плечом. Она еле сдержалась, чтобы не пнуть его под зад. Вместо этого попыталась вспомнить телефон Микко, у которого остался ключ от квартиры. Что-то там было на два-два-три. Остальные цифры не вспоминались, поэтому пришлось звонить редактору.

Печка погасла, и никто из детей не решался снова ее разжечь, хотя у дверцы лежал коробок спичек, а рядом стояла старая бутылка святой воды. Ева очень хотела согреться, но один из мальчиков держал ее за руку. Хватка у него была крепкая, и Ева чувствовала, что если она попытается сдвинуться с места, то он ее ударит.

Лежащий на полу мальчик перестал хныкать, но лежал, кажется, все так же. Кажется – потому что в избе без печки было совсем темно. Ева зажмурилась, задрожала. Вспомнила сказку про черную нору. Про слепую девочку и строгого отца.

Жил-был один мужик, и была у него дочь, очень красивая. Дочь так любила свое лицо, что целыми днями только на себя и смотрела в зеркало. Мужик боялся, что Бог ее накажет, поэтому однажды разбил зеркало. Тогда дочь стала ходить на реку и смотреть на свое отражение в воде. Мужик прознал об этом, избил ее и на реку ходить запретил. Дочь от ударов плакала, а после, когда мужик спать ушел, собрала свои слезы с полу, скатала в ладонь и снова стала на себя смотреть. На глаза свои голубые, на волосы светлые, на кожу чистую. Час смотрела, другой, боялась, что слезы с ладони стекут, и больше смотреть будет некуда. Так и просидела всю ночь.

Утром мужик с печки слез, смотрит, а дочь его сидит на полу, руки все в крови, а вместо глаз дырки, из которых капает кровь в ладони. Мужик ее на улицу вынес, взял лопату, стал яму копать. Сказал ей так:

– Раз ты слепая как крот, то и жить будешь, как крот, в норе.

Сунул дочь в землю, засыпал землею же. Сам сел сверху, ждет, пока дочь одумается. А дочь себе в дырки земли напихала, не хочет без глаз жить. Воет, наружу просится. Мужик ей отвечает, чтобы не выла, а Бога о прощении просила. Дочь еще громче стала шуметь, ногти об землю пообломала, зубы. Мужик встал, топнул ногой, земля и разошлась. Видит, лежит в норе дочь – не дочь, а какое-то чудовище. Морда вся в земле, живот раздулся, между пальцев червяки сворачиваются. Мужик схватил чудовище, потащил на реку.

– На, – говорит, – смотри на себя красивую!

У дочери глаз нет, не видит она себя. Кричит, воет, у мужика из рук вырывается. Он ее отпустил. Дочь упала в воду, стала задыхаться, воду глотать. А сама слепая, не знает, что это вода. Стала молить о пощаде, и Господь сжалился, обратил ее снова девицей и на берег выволок.

Мужик ее по одной щеке ударил – левый глаз у нее и раскрылся. По правой ударил – правый раскрылся. Смотрят глаза здоровые, не земляные и нигде отражения не ищут. Поняла дочь, что не на себя, на отца смотреть нужно, и больше никогда ему не перечила.

В дверь постучали, и Вера выпрямилась, поморгала. Сидевшая рядом Мишка качнула головой:

– Открой.

В коридоре стоял Микко с пакетами. Лицо фотографа озаряла счастливая улыбка.

– Что такое? – спросила Вера, пропуская его внутрь.

– Элю выпустили. – Он поставил пакеты перед Мишкой. – Она сейчас сюда едет.

Полчаса спустя ели уже вчетвером – точнее, ели Элеонора, Микко и Вера. Мишка заново пересказывала свои ночные приключения.

– Я поеду в епархию – сказала Элеонора, когда Мишка наконец закончила. – Зайду туда, возьму книгу, выйду. Я там была один раз с командой, знаю, где кабинет. Мы там записывали небольшой репортаж. Вот только книги на столе не было, я бы помнила.

– Будем надеяться, что далеко ее митрополит не убирает, – сказала Мишка. Она все сильнее переживала о том, что весь план строится на значимости книги, о которой она слышала только от одного человека. Книги могло не оказаться в кабинете, а могло быть и так, что в книге не окажется нужной информации.

– А охрана? – спросила Вера. – И сам митрополит. Вы думаете, он пустит вас к себе?

– Микко, – Элеонора повернулась к фотографу, – ты мне нужен. Нужно будет дернуть пожарную сигнализацию.

Микко замотал головой. Вера хотела сказать, что легко дернет сигнализацию, но Мишка сжала ее здоровое плечо. Вера глянула на нее и промолчала.

– Микко, – Элеонора посмотрела на фотографа очень строго, – ты понимаешь, насколько это важно?

– Нет, – сказал Микко. – Я не очень понимаю.

Теперь уже молчали все. Микко хотел еще что-то добавить, потом просто покачал головой.

– Значит, поеду одна, – сказала Элеонора. – Только нужно домой зайти, переодеться.

Микко догнал ее уже на улице. Шел, понурив голову, и говорить ничего не стал, но Элеонора и так его поняла. Хлопнула по плечу. Чувствовала она себя превосходно.

На улице было хорошо, холодно. Снег сегодня не шел, но и не таял тот, что выпал вчера. Вечерняя улица блестела инеем.

Шли быстро, ни о чем не разговаривали. Микко пинал асфальт, а Элеонора глядела по сторонам и пыталась вспомнить, где висит оставшееся от мамы платье в большие бордовые цветы. То ли в шкафу с остальной одеждой, то ли на антресолях, с тканью для шитья. Сама Элеонора платья никогда не носила, а для проникновения в епархию нужно было одеться прихожанкой. Это означало платье, пальто и платок. С платком она тоже еще не определилась, хотя тут выбор был больше – из давнишней поездки в Турцию она привезла себе три, и еще несколько остались с разных городских ярмарок. Элеонора с усмешкой посмотрела на Микко, подумав о том, что если попросить фотографа помочь ей определиться с платком, то он может случайно броситься на нее с ножом. Он и так явно уже жалел о принятом решении.

Элеонора сунула руку в карман за сигаретами и снова наткнулась на белые таблетки. Хотела выбросить в урну, потом не стала. Она не могла точно сказать, зачем бы они могли ей пригодиться, но все же ссыпала обратно, пощелкала пальцами у Микко перед носом.

– Сигареты есть? – спросила она. Микко молча вытащил из кармана распечатанную, но полную пачку.

– Спасибо. – Элеонора закурила. – Спасибо, что решился.

– Не за что, – буркнул Микко. – Все равно потом вместе работать. Так хоть сядем вместе.

– Я уже посидела, – сказала Элеонора. – Не рекомендую.

Микко ничего не ответил.

Дома она нашла платье, подобрала платок. Прошлась по квартире, полной грудью вдыхая знакомый запах. Вроде бы уехала отсюда всего вчера утром, а казалось, будто месяц не была. Микко все это время прождал в коридоре. Нервным он не выглядел – наоборот, будто бы даже приободрился. На Элеонору в платке взглянул без удивления. А вот сама Элеонора, посмотрев в зеркало, вздрогнула. В низко затянутом платке, в старом пальто она была похожа на любую из женщин, приходящих на праздники в городские церкви. Было странно чувствовать, что от них она отличается только одеждой.

Вера и Мишка лежали рядом – Мишка на боку, лицом к окну, а Вера за ней, чтобы обнимать соседку, уткнувшись носом ей в плечо. Вера переживала – день вышел очень длинный и нервный. Она чувствовала облегчение, усталость, страх, даже ужас, непонимание и неприятную горечь. Сердце билось очень сильно, глаза закрывались будто сами. Пока все равно нужно было ждать Элеонору и Микко – и Вера позволила себе задремать.

Мишка держала соседку за руку, чувствовала рядом ее тепло и думала только о девочке, с которой разговаривала ночью. С того разговора прошло уже много времени, но только сейчас Мишка позволила себе по-настоящему проститься с Евой. По лицу текли слезы. Мишка старалась лишний раз не шмыгать носом, чтобы соседка не заметила. Это было горе личное, свое. Горе по нарушенному обещанию, данному Евиной сестре, горе по ребенку, которому просто очень хотелось снова повидать сестру. Мишка уже решила, что молитву по девочке прочитает завтра, когда все дело будет закрыто. Нужно было пойти в церковь, поставить свечку, прочитать молитву перед ней.

Вера покрепче обняла Мишку – даже во сне она чувствовала, что той нужна сейчас поддержка. Мишка улыбнулась, прикрыла глаза. Сейчас молиться нужно было не за упокой, а за удачу.

Господь помоги сестре Твоей Элеоноре и брату Твоему Микко. Защити их от чужих глаз, помоги вернуться в хостел с книгой. Помоги и сохрани, Господи. Аминь…

Канцелярия епархии располагалась в небольшом желтом доме, который всегда казался Элеоноре смешным и уютным, но сегодня выглядел внушительной и неприступной крепостью. Здание окружал высокий витой забор, за которым виднелась полупустынная стоянка. В будке у шлагбаума сидел хмурый охранник.

По предварительной договоренности Микко отстал, чтобы в здание они вошли по отдельности. Элеонора перекрестилась на парадную лестницу, не зная, в каких ситуациях это полагается делать, охраннику кивнула. Поднялась, открыла тяжелую дверь.

Внутри была маленькая приемная с парой стульев и стойкой, похожей на регистрационную. За стойкой сидел молодой секретарь. Элеонора чуть ссутулилась. Нужно было передать церковную эстетику – говорить уверенно, но как бы сжавшись, осознавая собственную незначимость.

– У себя владыка? – спросила она у секретаря. Тот поднялся, покачал головой.

– Что ж это… – Элеонора мелко перекрестилась. – А у меня к нему просьба от игумена Семена.

– Так я запишу, – сказал секретарь. – Или подождете? Он сейчас в совете, но попозже должен быть.

– А что ж в совете? – спросила Элеонора. – Что им от него нужно?

– Панихиду, – сказал секретарь. – Владыка хочет провести. Согласовывает с депутатами, чтобы все были.

Элеонора снова перекрестилась, сделала шажок в сторону. Сзади хлопнула дверь.

– Я подожду, – сказала она секретарю. – Вы бы мне только показали… где уборная.

– Конечно, – секретарь улыбнулся. – Пойдемте провожу.

Элеонора обернулась всего на мгновение – увидела Микко, который, нервно оглядываясь, вошел в приемную. Взглядом указала ему на стену, где виднелась красная коробочка пожарной сигнализации.

Секретарь провел ее вверх по лестнице и по коридору до дверцы с табличкой «ТУАЛЕТ». Элеонора его поблагодарила, вошла в маленькую комнатку с начисто выбеленным унитазом и почти сразу, как только шаги секретаря раздались на лестнице, выглянула обратно в коридор.

Во время планирования операции ей не пришло в голову, что кабинет митрополита может быть заперт, но теперь было уже поздно. Она быстро пересекла коридор, прошла через большие дубовые двери в маленький предбанник, за которым начинался еще один коридор. Здесь прижалась к стене, и как раз в этот момент противно завизжали сирены. Элеонора зажала уши, в которые сирена била даже сквозь толстый платок. Мимо пронесся человек в рясе, потом еще двое в обычной офисной одежде. Элеонора досчитала до двадцати, пошла дальше.

Еще один поворот, и наконец она оказалась перед нужной дверью. Повернула ручку, толкнула тяжелую створку. Дверь кабинета оказалась не заперта. Придерживая рукой сползающий платок, Элеонора скользнула внутрь.

Книгу, тяжелую, большую, она увидела сразу – та лежала на самом краю стола, рядом с компьютерным монитором. Элеонора пересекла кабинет, хотела взять книгу и тут заметила странную вещь. На тумбочке рядом с митрополитским креслом стоял тазик с водой. На его ручке висело полотенце. Элеонора задумчиво прикусила губу – если этой водой омывал руки митрополит, то у нее было сильное желание вмешать туда все имевшиеся у нее в кармане таблетки Двоицы и посмотреть, что из этого выйдет. Она не знала, впитывается ли Двоица через кожу, но эффект, судя по рассказам детективки про приключения в Москве, от наркотика был сильный. Было бы интересно узнать, как митрополит будет корчиться.

Элеонора дернулась, поскорее схватила книгу, сунула под пальто. Зверские мысли отогнала. Таблетки надо было выбросить при первой же возможности – они пока никому счастья не принесли.

Она вышла в коридор, пробежала до предбанника и столкнулась нос к носу с секретарем.

– Ой! – взвизгнула Элеонора. – Я выход найти не могу!

– Туда! Вниз по лестнице! – Секретарь пробежал мимо к митрополитскому кабинету, и Элеонора бросилась к лестнице. Убираться из здания канцелярии нужно было как можно быстрее. Пролетела по лестнице, выскочила на улицу. Тут собралось довольно много людей, и Элеонора сразу склонила голову, засеменила к шлагбауму. Ее никто не окликал, никто не остановил. Все слушали сирену.

Остановилась она, только уже когда канцелярия осталась далеко позади. Отдышалась, снова пошла скорым шагом – теперь нужно было действовать очень быстро, потому что митрополит, конечно, сразу должен был заметить пропажу. Может быть, ее обнаружат и раньше – именно за книгой мог броситься секретарь.

Сбоку из вечерних сумерек возник Микко. Ему Элеонора кивнула. Нужно было добраться до хостела и отдать книгу детективке. Элеонора не сомневалась, что та вмиг найдет все необходимое.

– Давай я понесу, – сказал Микко. Элеонора вынула книгу, сунула ему. Ей в платье с книгой было совсем неудобно.

Зато теперь ее можно было рассмотреть внимательнее. Книга была очень толстая, в твердой потертой обложке.

– Открой, – сказала Элеонора. Микко послушно раскрыл книгу. Стали видны рукописные строчки. То, что нужно. Элеонора успела испугаться, что это просто такая Библия, подарочное издание. Было бы страшно обидно. И так они рискнули очень сильно, и если при помощи этой книги не удастся заставить полицию развернуть серьезную охоту на церковников, то их обоих, скорее всего, ожидает арест за кражу. Вряд ли секретарь мог бы опознать Элеонору, но вот Микко он вроде должен был видеть неплохо. Фотограф свое лицо никак не скрывал.

Глава девятнадцатая

Двадцать пять лет руководила матушка Мария своим приютом. Сначала помогала Варваре, потом взяла в опеку сама двух девчонок. После уже получала детей через Варвару и из Обители – кто бы дал опеку слепой.

А слепой Мария себя не считала. Уже и не помнила, каково это было – глазами на мир смотреть. Жила она в мире звуков, запахов и шершавых пальцев. Знала, как касается каждый живущий в избе ребенок, как звучит его одежда, как дыхание пахнет. Знала и всю землю вокруг приюта – каждый камень и дерево, куст, склон и мшистую скалу. Умела водить машину и таскала на ней тяжести к избе с дороги, куда их скидывали братья или Варвара, иногда занимавшаяся доставками. Руки у Марии были сильные – любого из своих детей могла в воздух поднять, встряхнуть. Кочергой и топором управлялась, потому что знала – в своем доме должна все сама уметь. Детей каждый день до завтрака и потом, после еды и молитвы, гоняла в лес, но все это была школа, чтобы тоже умели сами дрова собирать, посуду мыть, чинить одежду, разжигать огонь, собирать грибы и ягоды. Жили на церковное продовольствие, на гуманитарную помощь – ее в приют привозили мешками, часто по два-три раза в месяц. Через благотворительные фонды, церковные сборы, центры помощи стекались деньги, распадавшиеся потом на одежду и крупу, на угли и дрова, на жидкость для розжига, на гвозди и инструменты, на бинты, пластыри и банки йода, упаковки аспирина и ибупрофена, пакеты с детскими книжками, на плюшевые игрушки, банки тушенки, краски и карандаши. Вся эта «помощь» сортировалась на церковных складах, распределялась по церквям, монастырям и приютам. Не одна Мария в области занималась детьми – были другие матушки, были и большие дворы, на которых жили часто целыми семьями самые бедные, бездомные люди. Через руки монахов, священников, матушек и прихожан разлеталась помощь к нищим и больным, к обиженным, обделенным, несчастным людям.

Мария всегда чувствовала себя частью этой сложной большой сети, знала, что должна оберегать каждого назначенного ей ребенка. Растить и учить, готовить к тяжелой жизни в мире. Ведь только ее трудами, ее стараниями существовало одно звено Божьего мира – и так было с каждым его звеном. Бог назначал людей, обременял, наказывал им беречь мир кругом.

За двадцать пять лет не меньше трех десятков детей прошли через ее приют, ночевали на ее полу, били поклоны у ее икон, бегали по снегу к озеру от ее избы, собирали чернику и малину в ее лесу. Потом ее дети, которых она воспитывала до двенадцати-тринадцати лет, одних – с рождения, других – с того возраста, в котором они попадали в церковь, разбредались по области – в монастыри, в другие приюты, в детские дома, в семьи прихожан, в попечительские коммуны. Одни вырастали и шли работать, другие навсегда оставались в монастырской земле. Мария их не запоминала, за взрослением их, как Варвара, не следила – ее забота была о тех, кто сейчас, сегодня в избе живет. Кого забрали, увезли или сама прогнала – тот с Богом и с другими людьми живет.

Мишка очень быстро листала книгу. В текст не вглядывалась, значение слов игнорировала – рассматривала форматирование, размер и длину строчек, количество знаков препинания, длину слов, частотные знаки и выделяющиеся буквы: «у», «в», «б». Страниц в митрополитской книге было не меньше восьмисот, и на многих из них были вклеены еще сложенные листы. И сейчас, когда церковники уже наверняка забегали, пытаясь понять, зачем кто-то выкрал книгу, нужно было как можно скорее составить карту распределения информации в ней.

Микко с Элей сидели на полу. Фотограф молча следил за Мишкой, а журналистка проверяла почту в его телефоне. Вера сидела в углу кровати, подальше от соседки, чтобы не мешать ей работать.

Книгу Мишка листала правой рукой – левой она быстро писала в раскрытом блокноте черным маркером. Она никогда не отличалась способностью держать информацию в голове, всегда старалась все записывать. Память у нее была очень хорошая, такая хорошая, что если бы Мишка запоминала все подряд, то ее голова бы быстро превратилась в захламленную библиотеку, в которой ничего нельзя было бы найти. Поэтому запоминала только самое важное – остальное сохраняла на бумаге или в телефоне.

Судя по всему, в этом она была похожа на Карельского митрополита. Почти три страницы книги были посвящены паролям, среди которых Мишка видела и совсем простые, трех-, четырехзначные. По всей видимости, митрополит вообще никакой информации в голове не держал – служил своего рода просто коммутатором для всей церковной, да и, судя по всему, не только церковной, жизни области. Получал информацию с одних концов, записывал, переправлял в другие. Какие решения он принимал? Было неясно.

Мишка выводила в блокноте схему книги, которая получалась похожей на инструкцию к игрушечному набору юного электрика: блок с картами, блок паролей, блок с телефонами и описаниями людей. Мишка благодарила Бога за то, что митрополиту не приходило в голову шифровать свои записи – сокращений в тексте было много, часто попадались простые геометрические значки, но никаких кодов, кроме паролей, Мишка не заметила.

Наконец она захлопнула книгу, уставилась на получившуюся схему. На одном листке уместился многолетний, гораздо дольше Мишкиной жизни, труд одного-единственного человека, который когда-то давным-давно решил, что возьмет на себя ответственность за спасение душ нескольких сотен тысяч человек, живущих в одной из двадцати двух национальных республик России. Ему приходилось сотрудничать, вступать в переговоры, ссориться и заключать союзы с враждебным государством. Мишка провела пальцем по схеме, остановилась на списке географических локаций – его в книге узнать было легко, потому что митрополит обозначал их координатами, восьмизначными десятичными дробями, сразу бросающимися в глаза.

Мишка открыла книгу на нужном месте, развернула список, нашла строчку: «Дом м. Варвары». Мишка подчеркнула ногтем координаты, позвала:

– Эль, вот приют Варвары.

Журналистка тут же поднялась, подошла.

– Сфотографируй, – сказала Мишка. – Я хочу еще одну страницу посмотреть.

Она была уверена, что видела еще один такой же список церковных мест, только без локаций. После того как журналистка на секунду навела телефон на страницу, Мишка стала листать книгу дальше. Нашла нужную вклейку, развернула. Здесь было несколько десятков строчек, меньше, чем среди локаций, зато каждая была длинная и подробная, заполненная мелкими значками.

Мишка нашла «Дом м. Варвары». Рядом митрополит вывел несколько значков: три красных кружочка, три таких же треугольника и ромб. В той же строчке похожих значков было еще много, но все они были вычеркнуты. Только ромб появлялся в строчке однажды и шел в самом начале. Было понятно, что ромб обозначает матушку, а кружочки и треугольники – детей, попадавших в ее приют. Мишка на секунду подняла взгляд на Веру, тут же снова уткнулась в книгу. Она понимала, что, если соседка спросит про значки, ей придется их объяснять, а это не могло привести ни к каким положительным последствиям. Судя по записям в книге, через «опекунство» Варвары прошли тридцать четыре человека.

Эту страницу Мишка открыла только затем, чтобы удостовериться: митрополит не просто знал о существовании Обители – а она была внесена под этим названием в список локаций с координатами, – он знал о том, сколько людей в ней живет. И точно – выше была строчка «Обитель», за которой тянулись значки. Карельский митрополит не просто знал о существовании Обители – он вел учет ее жителей, недавно вычеркнул почти всех, оставив только маленький кружок и квадрат. Они тоже были зачеркнуты, но иначе, не одной длинной линией, а короткими диагональными штришками. Было видно, что записи в эту страницу книги вносятся не так уж часто – красная карандашная линия, перечеркнувшая Обитель, ярко выделялась на потускневшей бумаге. Мишка нашла склад «Звезда» – здесь краснели новенькие кружок и квадрат, тоже зачеркнутые по диагонали. Еще в этой строчке было шесть других квадратов. Их митрополит обвел, видимо обозначая таким образом арест водителей. Это подтверждало возникшее раньше предположение, что кружок обозначает ребенка.

Мишка повела пальцем до Успенского монастыря. И снова тут были кружок и квадрат. Кружок перечеркнут по диагонали, квадрат – горизонтально. Мишка уже несколько секунд видела краем глаза что-то красное внизу страницы, но не решалась туда посмотреть. Теперь же она быстро перевела взгляд на раздражитель. В строчке «Дом м. Марии», в конце длинного ряда значков, начинавшегося с полустершегося ромба, горел маленький красный кружок.

– Она жива, – тихо сказала Мишка.

– Что? – Все еще стоявшая рядом Эля оторвала взгляд от телефона. Микко и Вера тоже смотрели на Мишку выжидательно.

– Ева, – сказала Мишка. – Она жива. Они просто перевели ее в другой приют.

– В смысле? – Вера быстро переползла по кровати к соседке, но Мишка помотала головой. Мозг сейчас работал так быстро, что любые вопросы могли сбить ее с пути. Мишка посмотрела еще раз на страницу, на пару – квадрат и кружок, которая распадалась у Успенского монастыря.

– Эля, – сказала Мишка. – Ты сейчас же вызваниваешь своего следователя, говоришь ему, что точно знаешь, где находится убийца полицейского… Казаченко?

Эля кивнула.

– Ты берешь с собой книгу, – сказала Мишка. – Показываешь ему вот эту страницу. Говоришь: вот этот кружок обозначает убийцу. Его из Обители перевели на склад, потом оттуда в монастырь, потом в приют. Очевидно, приют – временное убежище. Нужно как можно быстрее направить туда летучий отряд или что там у них отправляют на задержания.

– А если он откажется? – спросила Эля.

Мишка потерла рукой лоб.

– Сейчас это единственный вариант, – сказала она наконец. – Ради ребенка они никуда не поедут, но убийца полицейского – это другое…

Ева проснулась посреди ночи от холода. Она лежала на полу, совсем рядом с мальчиком, которого матушка наказывала днем. Огонь в печке не горел, и Ева похлопала глазами, пытаясь привыкнуть к темноте. Было очень страшно, потому что в любой момент темнота могла раскрыться матушкиным дырявым лицом. Ева стала беззвучно проговаривать молитву, осенила себя крестом:

Господи, спаси и сохрани рабу Твою Еву. Господи, спаси и сохрани рабу Твою Еву. Господи, спаси и сохрани рабу Твою Еву…

В избе было тихо – рядом сопели еще дети, но вот матушки как будто не было. Ева не знала, так это или нет, не могла понять, чего не хватает, потом почувствовала – запаха. С матушкой всегда был жуткий тухлый запах, который сейчас стыл в избе. Ева зажмурилась, подумала, что, может быть, она и не в избе уже. Вспомнила одну Бабину сказку – страшную, про черный-черный лес.

По ночному лесу быстро, согнувшись к самому снегу, шла женщина в черной одежде. Голова ее впервые за долгие годы была обнажена, и мальчик, которого она крепко держала за руку, с ужасом поглядывал на ее морщинистое лицо, на череп, с которого свисали редкие седые волосы. Мальчик поднимал на женщину взгляд и почти сразу свешивал голову – каждый раз его будто цепляли две черные дырки, к которым сползалось лицо женщины. Один раз она остановилась, нагнулась к самому его уху.

– Где тропа? – спросила она очень тихо. Мальчик хотел указать пальцем, но она сжала свободной рукой его подбородок.

– По тропе ступай, – сказала женщина. – К скале меня выведи.

И он повел ее, хотя в полумраке сам еле разбирал засыпанную снегом тропу. Еще днем он сам расчищал ее, и вот под ногами был новый снег.

Они выбрались на скалу, и мальчик удивленно открыл рот. Внизу, там, где оставляли припасы монастырские братья, стояли две машины. Стояли вроде бы беззвучно, не включив фары, но было ясно, что женщина их заметила.

– Сколько там людей? – спросила она в самое ухо, обжигая мальчика своим жарким дыханием. Он попытался сосчитать – но видно было только троих, а еще кто-то сидел, кажется, в машине.

– Три. – Мальчик сказал это очень тихо, но женщина все равно больно схватила его за плечо.

– Т-с-с-с, – зашипела. – Куда идут?

Люди у машин вдруг зажгли фонарики, и стало понятно, что их не трое, а гораздо больше. Да и машин тоже – в свете одного из фонариков блеснуло что-то дальше по дороге.

– Куда идут? – Женщина затрясла мальчика, толкая его ближе к краю скалы.

– На м-месте, – мальчик сам ухватился за ее руку, – стоят!

Женщина дернулась от его голоса, притянула к себе, зажала холодной рукой рот. Мальчик испуганно забарахтался, и снизу раздались удивленные голоса. Громкий мужской голос крикнул:

– Эй! Там, на скале! Руки вверх! Это приказ!

Как по команде вверх повернулись фонарики, но их света не хватало. Костя бросился вперед, а вслед за ним побежали остальные. Что-то там двинулось на верху скалы, раздался детский крик.

Женщина бежала по лесу, утягивая за собой мальчика. Бежала быстро, выставив вперед руку, потом, ударившись о ствол дерева, схватила мальчика, встряхнула.

– К избе веди! – зашипела.

Мальчик вскрикнул снова, и она сильно ударила его по щеке. Он повалился на снег, но женщина почти сразу нащупала его плечо, поставила снова на ноги. Мальчик не соображал, вертел головой. Женщина ударила его еще раз, потом обернулась ухом к скале. Там шумели люди, которых она не ждала, но которые не стали для нее неожиданностью. Когда посреди ночи проснулась от далекого гула моторов, сразу поняла, зачем они в лес приехали. Затушила печь, и надо было на Бога положиться, схорониться в избе, заперев дверь. Не нашли бы. Теперь же она чувствовала, что может и не дойти до избы. Еще раз ударила мальчика, уже с ненавистью, но не отпустила – он мог вывести ищеек на избу. Потянула дальше. Шла почти наугад – лес стал незнакомым в тот момент, когда она отпрыгнула от края скалы, утягивая за собой мальчика. Пошла на ветер, к озеру. Мальчик не брыкался, но почти перестал идти сам – приходилось тащить его за руку.

Вдруг земля под ногами исчезла, и женщина полетела куда-то вниз, заскользила по камням. Мальчик пропал – она выпустила его руку, пытаясь закрыть лицо ладонями. Упала в снег, затрясла головой, пытаясь понять, куда упала. Не со скалы же, к машинам и людям. Ведь не в ту сторону бежала. Попыталась подняться, но земля под ногами не была твердой. Что-то хрустнуло, и женщина по пояс провалилась в ледяную воду. Схватила рукой пустоту, ободрала ладонь об сухой стебель. Завыла, поднимая слепое лицо вверх, попыталась выбраться из воды, но вокруг был только лед. До мостков было всего несколько метров, но женщина не знала, в какой они стороне. Голова кружилась и болела, ноги сводило от холода, а одежда намокла и тянула вниз. Женщина сделала шаг, поскользнулась и повалилась в воду. Та с головой накрыла ее, стала удерживать, но женщина нашла ногой камень, выпрямилась. Снова сделала шаг, снова упала и теперь уже не смогла подняться. Не от воды – от холода у женщины свело сердце, и она разинула рот, глотая озерную воду, чувствуя, как затекает ледяная вода в глазницы. Сердце ее не выдержало. Остановилось, отпуская душу в Царствие Божье, которое женщине полагалось по праву. Почти всю свою жизнь она посвятила церкви.

В черной-черной избе Ева села, стала щупать по полу в поисках спичек. Сказку про лес она помнила очень хорошо, а еще помнила, что муж научил ее разжигать огонь. Зачем бы он стал это делать, если бы не ждал, что Ева согреет своих детей огнем. Своих еще не было, но чужие как свои, так говорила Баба. А вокруг было очень и очень холодно.

Ведь наступила в лесу зима. Все звери обросли мехом, птицы улетели, а змеи забрались в самые глубокие норы, чтобы спать до весны. И только люди мехом не обросли, потому что не умели. Не улетели, потому что не имели крыльев. В норы не уползли, потому что жили в избах. Стали жечь в печах дрова, чтобы согреться. И одна семья – муж, жена и двое детей – тоже так стала жить.

Месяц зима идет. Кончились дрова, пошел муж в лес. Вернулся ни с чем – все деревья сгнили, нет дров. Дети сидят холодные, зубами стучат. Муж встал на колени молиться, а его жена волосы свои с головы состригла, в печку пихнула. Вспыхнули волосы и горят. День горят, второй, третий.

Прошел еще месяц, потухли волосы. Снова муж пошел в лес. Вернулся ни с чем – где раньше лес был, стало поле снежное, ни одного куста. Дети сидят холодные, зубами стучат, руки себе в кровь растирают. Муж встал на колени молиться, лбом об пол ударил, а жена его из-под живота своего волосы состригла, в печку пихнула. Вспыхнули волосы и горят. День горят, второй, третий.

Последний месяц зимы пошел, почти уже весна наступила. Потухли волосы. Снова муж пошел в лес. Вернулся ни с чем – снег выпал до неба, так что и поля не видно. Дети сидят холодные, зубами стучат, руки себе в кровь растирают, пальцы грызут, кровью согреваются. Муж встал на колени молиться, лбом об пол ударил – раз, другой, третий. А его жена свое тело в печку пихнула. Вспыхнуло тело ее, живот большой, ноги, руки. До самой весны горело.

Ева нашла наконец спички, нащупала бутылку со святой водой. Спички отложила, сначала смочила руки. Потом взяла спички. Крепко зажала в руке коробок и, прямо как учил муж, дернула спичкой по толстому боку. Спичка обломилась. Ева достала другую, дернула снова – не зажглась. Ева достала третью. Вдохнула полной грудью, прочитала молитву:

Господи миелосердный, Иисус Христос, зажги мне спичку.

Дернула в третий раз и вскрикнула. Из спички вылетел огонь и разлетелся по полу, по рукам. Ева вскочила, закричала громче. Рядом сразу проснулись дети. Ева замахала руками, пытаясь согнать с себя огонь, бросилась к двери, ударилась о нее плечом, попыталась открыть. Дверь была заперта снаружи. Ева застучала в нее со всех сил и закричала что было мочи – и услышал Господь. Захрустел снаружи снег, совсем рядом зашумели люди. Ева оглянулась на огонь – тот подбирался уже к матушкиным тряпкам. Дети все проснулись, жались к стене с иконами. Ева зажмурилась и стала читать молитву:

Миелосердный Боже, Отче, Сыне и Святый Душе, в нераздельней Троице поклоняемый и славимый…

В черном лесу по черному снегу бежали люди. Кто-то звал на помощь, кто-то откликался, мигали огни фонарей. По Божьей земле работала полиция Национальной Республики Карелия.

Эпилог

Панихида – церковная служба, проводимая в день похорон или на третий день после смерти. Или на седьмой, сороковой или годовщину. Уже к самому концу этой длинной службы хор трижды поет «Вечную память».

И всегда в это мгновение Семен чувствовал, как душа приближается к Богу. Ничего не звучало в голове, кроме голосов и ветра, который сегодня был особенно силен и приносил неожиданный и резкий запах гари.

На приподнятом среди деревьев холме стояли люди, а над ними величественно и непоколебимо возвышался митрополит. Лицо его, немолодое, тяжелое, было омрачено скорбью. По его правую руку руководил детским хором мужчина в черном костюме. Рядом с фигурой митрополита он казался совсем невысоким. Дети, мальчики в черном и девочки в белом с белыми же бантами на головах, пели красиво и долго. Перед ними плавно скользил по склону холма мужчина с телевизионной камерой.

По другую сторону хора выстроились еще мужчины, тоже в костюмах, с одинаковыми мрачными лицами. Это были депутаты городского совета и главы МЧС и МВД области. Последний старался смотреть мимо митрополита: взгляд его скользил по лицам сначала детей, потом священников, окружавших своего владыку, по журналистам и телевизионщикам, вывезенным на панихиду. Панихиду проводили без обычных людей – добраться сюда было непросто. Да и те, кто сейчас слушал хор, не до конца понимали смысл мероприятия.

Два лица выделялись в толпе – молодой полицейский, которого легко было узнать по строгости, с которой он косился на окружающих, и старуха с суровым лицом, затянутым в черный платок. Она не походила на священников, потому что одета была без золота и белой ткани, но относилась явственно к их церковному миру. Крестилась и опускала взгляд, а потом снова поднимала его и буравила глазами стоящих вокруг людей.

Молодой полицейский смотрел почти исключительно на старуху и только на последнем хоровом «па-а-а-мя-я-я-ти-и-и» оглянулся на кучкующихся журналистов. Они, в отличие от большинства присутствующих, уже были здесь раньше и, как и полицейский, с трудом сопоставляли раскатанную белую пустыню, окруженную лесом, на которой проходила панихида, с пепелищем, виденным неделю назад.

Взгляд полицейского зацепился за знакомое лицо. Журналистка с прямоугольником пресс-карты на груди повернулась и что-то тихо говорила на ухо нервно переминающемуся с ноги на ногу фотографу.

– Гурова сними, хорошо? – попросила Элеонора. Микко кивнул, поднял к лицу камеру. Провел объективом по лицам – камера сфокусировалась сначала на профиле председателя городского совета, потом на спине дирижера.

Элеонора опустила взгляд, посмотрела на носки собственных кроссовок, на подол черной юбки. Она постаралась одеться как подобает, во все черное, но все же ехать в лес в платье показалось ей безумием. Утром, когда прощались на вокзале с детективкой, она даже специально спросила ее, можно ли быть на панихиде в брюках.

Та уже стояла одной ногой на лесенке, ведущей в вагон, и посмотрела на Элеонору удивленно. Ее красная жилетка показалась Элеоноре в этот момент нестерпимо яркой.

Из вагона высунулась ее соседка, помахала журналистке рукой. Элеонора ей улыбнулась. Из Петрозаводска детективка ехала прямо в Москву – они с соседкой решили не останавливаться в Питере.

– Ну, – сказала Элеонора, – я могу брюки надеть? Или юбку…

– Можно юбку, – сказала детективка. – Но это вообще неважно.

Элеонора кивнула. Детективка улыбнулась, махнула рукой.

– С Богом, – сказала. – И, пожалуйста, береги себя.

– Буду, – сказала Элеонора. Она в последний раз кивнула детективке и отошла от вагона к замершему поодаль фотографу. Нужно было ехать на панихиду, а перед этим заглянуть в детскую больницу номер два, в которую пару дней назад привезли из леса семерых детей.

Над ухом снова щелкнула камера Микко, и Элеонора невольно нашла объект его интереса. Митрополит Иосиф как раз прикрыл глаза, будто прислушиваясь к голосу глубоко в своей душе. Его лицо было спокойно и величественно.

Элеонора сморгнула и вспомнила длинные строчки, виденные в одной толстой книге: ряды и ряды значков, перечеркнутых, полустертых. Маленькие кружки и треугольники, десятки, десятки, десятки.

КОНЕЦ

Сноски

1

Facebook – продукт компании Meta, признанной экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории Российской Федерации.

2

«Медуза» – организация, включенная в реестр иностранных агентов, деятельность которой признана нежелательной на территории Российской Федерации.

3

«Докса» – организация, деятельность которой признана нежелательной на территории Российской Федерации.

4

Instagram – продукт компании Meta, признанной экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории Российской Федерации.

5

Instagram – продукт компании Meta, признанной экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории Российской Федерации.

6

«София Бутелла сыграет главную роль в новой адаптации романов Эсфири Аир, хорошо принятых критиками, о стильном сыщике Рамине Брамме» (англ.).

7

Instagram – продукт компании Meta, признанной экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории Российской Федерации.

8

Instagram – продукт компании Meta, признанной экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории Российской Федерации.

9

Instagram – продукт компании Meta, признанной экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории Российской Федерации.

10

Instagram – продукт компании Meta, признанной экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории Российской Федерации.

11

Instagram – продукт компании Meta, признанной экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории Российской Федерации.

12

Instagram – продукт компании Meta, признанной экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории Российской Федерации.

13

Instagram – продукт компании Meta, признанной экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории Российской Федерации.

14

Instagram – продукт компании Meta, признанной экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории Российской Федерации.

15

Юлия Латынина и Дмитрий Быков включены Минюстом в реестр иноагентов.

16

Instagram – продукт компании Meta, признанной экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории Российской Федерации.

17

Instagram – продукт компании Meta, признанной экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории Российской Федерации.

18

Instagram и Facebook – продукты компании Meta, признанной экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории Российской Федерации.

19

Instagram – продукт компании Meta, признанной экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории Российской Федерации.

20

Instagram – продукт компании Meta, признанной экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории Российской Федерации.

21

Instagram – продукт компании Meta, признанной экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории Российской Федерации.

22

Instagram – продукт компании Meta, признанной экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории Российской Федерации.

23

Instagram – продукт компании Meta, признанной экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории Российской Федерации.

24

Instagram – продукт компании Meta, признанной экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории Российской Федерации.

25

Instagram – продукт компании Meta, признанной экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории Российской Федерации.

26

Instagram – продукт компании Meta, признанной экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории Российской Федерации.

27

Facebook – продукт компании Meta, признанной экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории Российской Федерации.

28

Facebook – продукт компании Meta, признанной экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории Российской Федерации.

Content

Максим Сонин
Мишка Миронова
(Сборник из трех книг: «Двоица», «Охота», «Обитель»)

Книга первая Двоица

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Эпилог

Книга вторая Охота

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Эпилог

Книга третья Обитель

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Эпилог

Сноски