Энтони Баучер

Дело об «Иррегулярных силах с Бейкер-стрит»

Предуведомление переводчика

Эта книга наполнена множеством аллюзий на произведения Артура Конан Дойла о Шерлоке Холмсе, однако соответствующие места не комментировались, предоставляя возможность каждому читателю попытаться самостоятельно уловить те из отсылок, что не прояснены в тексте автором напрямую, и «сыграть» в предлагаемую автором игру для фанатов Холмса. Все названия рассказов и цитаты даются, без указания имени конкретного переводчика, по «каноническому» изданию, за которое, при всех его недостатках, принято советское собрание сочинений Конан Дойла в 8 томах 1966 года издания. Исключение составляют произведения, не вошедшие в данное собрание, а также случаи, когда точное цитирование не совпадало бы с текстом Баучера. В этих случаях перевод производился по моему усмотрению.

Один из таких случаев — название самого общества, вынесенное в заглавие романа. И в «каноническом» издании, и в холмсианской литературе встречается множество вариантов перевода названия как самой группы уличных мальчишек, помогавших Шерлоку Холмсу, так и наименованного в её честь знаменитого литературного общества. В конечном итоге, был использован вариант, принятый в работах покойного Светозара Чернова, одного из ведущих российских специалистов в области шерлокианы и викторианской Англии.

Следует также предупредить, что в тексте этого романа прямо или косвенно раскрываются отдельные сюжетные элементы (и, в ряде случаев, разгадки) целого ряда произведений о Шерлоке Холмсе, а также «Дела об убийстве Грина» С. С. Ван Дайна.

Библиографическое примечание

Рад отметить, что полной библиографии в этом томе не найдётся места; но я хотел бы здесь выразить особую признательность классической «Частной жизни Шерлока Холмса» Винсента Старрета; менее известному, но почти столь же бесценному «Свиданию на Бейкер-стрит» Эдгара У. Смита; многим блесткам иллюминации, рассыпанным по страницам «Субботнего литературного обозрения»; и, прежде всего, воспоминаниям Джона Х. Ватсона, доктора медицины, цитаты из которого приводятся в этой книге с разрешения «Doubleday, Doran and Company, Inc.», «Harper & Brothers» и «A. P. Watt & Son».

Все персонажи, изображённые или упомянутые в этом романе, вымышленные, за исключением Шерлока Холмса, которому и посвящается эта книга.

«МЕТРОПОЛИС-ПИКЧЕРЗ»

Ф. Х. ВЕЙНБЕРГ

В секретариат

Предоставьте мне сведения об «Иррегулярных силах с Бейкер-стрит» и причине, по которой они шлют мне письма с угрозами.

Ф. Х. Вейнберг

«МЕТРОПОЛИС-ПИКЧЕРЗ»

СЕКРЕТАРИАТ

Ф. Х. Вейнбергу

Об «Иррегулярных силах с Бейкер-стрит» мало данных. По-видимому, неформальная организация поклонников Шерлока Холмса, основанная через колонку Кристофера Морли[1] в «Субботнем литературном обозрении».[2] Официального списка членов нет, но входят крупные имена — Вулкотт,[3] Боттомли, Старретт,[4] ОʼДаб и т. д. Мероприятия гл. образом описаны в «СЛО», одно — Вулкоттом в «Нью-Йоркере» за 29.12.34. Прилагается устав,[5] опубликованный в «СЛО» за 17.02.34. (Приложение А.)

Также прилагается манифест, недавно разосланный «Иррегулярным силам» и прочим лицам. (Экземпляр получен из Клуба писателей Лос-Анджелеса.) Это должно объяснить угрожающие письма. (Приложение Б.)

Г. Г.

ПРИЛОЖЕНИЕ А

Статья I

Общество именуется «Иррегулярные силы с Бейкер-стрит».

Статья II

Цель его — изучение Священного Писания.*

Статья III

Членами могут быть все лица, сдавшие экзамен по Священному Писанию сановникам общества и признанные подходящими в других отношениях.

Статья IV

Сановниками являются: Тантал, Газоген и Комиссар.

Обязанности Газогена в общем случае выполняются Президентом.

Обязанности Тантала в общем случае выполняются Секретарём.

Обязанности Комиссара состоят в том, чтобы заказывать по телефону лёд, содовую и всё, что может потребоваться и окажется доступным; вести любые переговоры с официантами; распределять между членами расходы на вышеперечисленное.

ПОДЗАКОННЫЕ АКТЫ**

1) Ежегодное заседание проходит 6 января,[6] на нём поднимаются тосты, опубликованные в «Субботнем литературном обозрении» за 27 января 1934 года (Примечание: Принято решение, что первый тост всегда поднимается за «Эту Женщину»; в качестве предложений для последующих тостов, имеющих свои особые оттенки для всех истинных холмсианцев, поступили «миссис Хадсон», «Майкрофт», «вторая миссис Ватсон», «Игра началась!» и «второй по опасности человек в Лондоне после Мориарти»), после чего члены пьют по желанию.

2) Текущая выпивка оплачивается членом, не сумевшим определить, по заголовку рассказа и контексту, любую цитату из Священного Писания, предложенную любым другим членом.

Условие А. Если это не удалось двум и более членам, выпивку покупает каждый из них.

Условие Б. Если податель цитаты при оспаривании не сумеет правильно определить её, выпивку покупает он.

3) Особые заседания могут быть собраны в любое время и в любом месте любым из трёх членов, два из которых составляют кворум.

Условие А. Если вышеуказанные двое являются лицами разного пола, им следует проявлять осторожность в выборе места встречи, дабы избежать недопонимания (или правильного понимания, если уж на то пошло).

Условие Б. Если вышеуказанные двое, принадлежащие к разным полам, фигурируют в колонке объявлений «Субботнего обозрения», предыдущее условие не применяется; предполагается, что данные лица будут руководствоваться своей совестью.

4) Все прочие вопросы ставятся на ежемесячных заседаниях.

5) Ежемесячные заседания не проводятся.

*Имеется в виду Шерлок Холмс А. К. Дойла. Г. Г.

** Это не опечатка. Г. Г.

ПРИЛОЖЕНИЕ Б

МАНИФЕСТ

Всем истинным почитателям Бейкер-стрит и в особенности тем, кто именует себя её Иррегулярными частями, наши приветствия.

Да будет известно, что «Метрополис-Пикчерз» объявила о своём намерении экранизировать эпизод Священного Писания, известный как «Пёстрая лента»;

Что это достойное и похвальное намерение, ибо летописец Учителя считал этот эпизод особенно пригодным к драматической форме изложения;

Что объявленный состав артистов не более недостоин Писания, чем неизбежно недостойны его прочие смертные, за исключением покойного Уильяма Джиллетта;[7]

Но что деликатная и ответственная задача по переносу этого приключения на экран была возложена на пишущую машинку Стивена Уорра.

Да будет также известно, что данный Уорр, в дальнейшем именуемый «та крыса», является автором многих глупых и лишённых логики детективных романов того типа, что известен под именем «крутого», посему же его следует считать отступником от заповедей Учителя;

Что та крыса в прошлом сама была частным сыщиком самого низшего типа, собирающего доказательства для развода, истинным штрейкбрейхером, и в силу этого считает себя специалистом в области искусства сыска;

Что личная жизнь той крысы была такова, что навлекла позор на криминальную профессию и даже на более терпимую писательскую профессию;

И что та крыса много раз печатно и во всеуслышанье выражала презрение к подвигам Холмса и желание «показать этого дерзкого ублюдка таким, каков он есть».

В силу этого постановляем, что долг всякого истинного холмсианца — написать, телеграфировать либо иным образом выразить свои чувства продюсеру Ф. Х. Вейнбергу, «Метрополис-Пикчерз», Лос-Анджелес, Калифорния, требуя во имя чести и приличия, дабы Стивен Уорр был освобождён от задачи адаптирования Священного Писания.

Знаком Четырёх, Пятью Зёрнышками Апельсина, Пляшущими Человечками и Собакой, Которая Не Лаяла, заклинаем вас сделать это.

«Иррегулярные силы с Бейкер-стрит»

на экстраординарном собрании,

созванном Руфусом Боттомли, д-ром мед., Танталом

«МЕТРОПОЛИС-ПИКЧЕРЗ»

Ф. Х. ВЕЙНБЕРГ

В рекламный отдел, особ-но м-с ОʼБрин

Морин, ради всего святого, есть идеи насчёт Уорра? У меня на хвосте «Иррегулярные».

Ф. Х.

Глава 1

Морин решила: главная проблема заключается в том, что о ней вообразил Уорр. Утренняя сцена выдалась не из приятных. При этой мысли она разгладила платье, словно пытаясь стереть следы от прикосновений Стивена Уорра. Но личное отвращение и защита чести не должны мешать налаживанию связей с общественностью, а в записке Ф. Х. ощущалось беспокойство. Она покорно провела расчёской по стриженым чёрным волосам, небрежным взглядом окинула лицо в зеркальце и направилась по коридору в кабинет мистера Вейнберга.

Данный руководитель сидел на корточках у заваленного бумагами стола и кричал в трубку:

— Не хочу я видеть никакого профессора! Мне всё равно, от кого у него письма. У меня на столе уже сто одиннадцать писем с угрозами, и я буду говорить с профессорами? Да он не доживёт!

Морин не смогла удержаться.

— Он говорит, что хочет дать вам уроки английского, мистер Вейнберг, — проговорила она писклявым голосом мисс Бленкеншип.

— Уроки английского! — заревел в переговорный аппарат мистер Вейнберг. — Может, я Герман Бинг[8] или Майк Кёртис?[9] Уроки английского он хочет мне давать! Я…

Некий инстинкт подсказал ему повернуться. Он увидел Морин. На напоминающем горгулью лице маленького начальника медленно выразилось изумление.

Изумление Вейнберга — такая же славная в своём роде легенда Голливуда, как язвительное остроумие Дороти Паркер,[10] раздражающие розыгрыши Вернона Крюза или великолепные словесные творения Сэмюэла Голдвина.[11] Пол Джексон однажды сказал, что с этими реакциями задним числом могла бы сравниться только игра Хортона[12] в замедленной съёмке Любича.[13] Нелегко описать подобное торжество подвижности человеческого лица. Впрочем, для несведущего в театральном жаргоне эффект этот можно сравнивать с видом человека, у которого в мозгу гуляют мысли, медленно вспоминающего, что же он вчера вечером говорил хозяйке.

— Это ты, — проговорил он подобно Селзнику,[14] увидевшему пробу Вивьен Ли на роль Скарлетт ОʼХары. — Ты умная девочка, Морин. Скажешь, что мне делать.

Морин прочла устав, манифест и невероятное количество посланий, вызванных этим манифестом. Наконец она медленно покачала головой.

— Делать нечего, — сказала она. — Вам придётся уволить Уорра.

На столе что-то зажужжало.

— Половина двенадцатого, мистер Вейнберг.

Тот автоматически потянулся за графином с водой и коробочкой соды.

— Назови причину, — произнёс он.

Она помахала бумагами.

— Причин сто одиннадцать, если вы сосчитали верно. Посмотрите на подписи — Кристофер Морли, Руфус Боттомли, Александр Вулкотт, Винсент Старретт, Харрисон Ридгли, Элмер Дэвис, Джон ОʼДаб. Зачем настраивать этих людей против себя, Ф. Х.? Возьмём, к примеру, Вулкотта. Если он объявит «Пёстрой ленте» бойкот, то не удастся даже отбить инвестиции, не говоря о хотя бы центе прибыли. Я стараюсь не поддаться влиянию своих личных чувств к Уорру. Но от него надо избавиться с чисто деловой точки зрения.

Маленький человечек улыбнулся.

— Ты хорошая девочка, Морин. Ты не поддакиваешь мне; нет, ты делаешь лучше. Ты говоришь то, что я хотел услышать. Я боялся, может быть, потому что был обижен на Уорра… Но теперь я знаю, что прав. Итак, завтра я избавлюсь от Стивена Уорра.

— И как же вы полагаете это сделать?

Мистер Вейнберг вскочил с изогнутого хромированного кресла и напрягся всеми своими пятью футами и четырьмя дюймами роста.

— Откуда вы взялись, Уорр?

Даже рядом с обычным человеком Стивен Уорр был гигантом. Рядом с мистером Вейнбергом он выглядел не меньше, чем титаном. Но он не воспользовался преимуществами роста. Он просто тяжело прислонился к стене и ответил одним слогом — слогом, который его редакторы вынуждены были с упрямым однообразием вычёркивать с каждой страницы его крутых детективных рассказов.

Раздался звонок переговорного аппарата.

— Он только что протиснулся внутрь, мистер Вейнберг, — пронзительно прокричал голос мисс Бленкеншип. — Я пыталась сказать ему, что вы заняты, но он просто зашёл. Я ужасно извиняюсь, мистер Вейнберг, но…

— Всё в порядке.

Мистер Вейнберг выключил аппарат и повернулся к писателю.

Но глаза Стивена Уорра были устремлены на Морин.

— Приветик! — проговорил он. — Неужели это та милашка из рекламного — малышка, которая прикидывается недосягаемой, когда мужчина намекает, а потом крадётся к боссу?

Морин ловко увернулась от его протянутой руки.

— Я хотела спросить вас, Ф. Х., могу я выставить студии счёт за новый лифчик? За ущерб, нанесённый при исполнении служебных обязанностей?

Мистер Вейнберг устремил взор на бывшего сыщика со столь концентрированным презрением, словно заглядывал в бездонную зловонную бездну.

— Мистер Уорр, — объявил он, — ваши дела с «Метрополисом» покончены.

Стивен Уорр тихонько рассмеялся — рокочущим хохотом застенчивой мужественности.

— Я думал, что вы это скажете, Ф. Х. Когда прикажете уйти?

— Вы меня не одурачите, — продолжал мистер Вейнберг. — Я вышвырну вас со студии, если… — он осёкся, и по его лицу медленно стало расползаться очередное изумление Вейнберга. — Так когда прикажу уйти? — пробормотал он. — Когда прикажу?.. Сегодня. Сию минуту. Немедленно. Как можно быстрее, — он чуть не задыхался от облегчения. — Сейчас же, — добавил он, чтобы не осталось никаких сомнений, что он имеет в виду.

Стивен Уорр решительно погрузил своё тяжёлое тело в хромированное кресло, предназначавшееся только для маленького мистера Вейнберга.

— Шикарно. Вы хотите, чтобы я ушёл, как вы столь лаконично выразились, сейчас же. Отлично. Что тогда произойдёт? Прежде всего, вам придётся сказать А. К. Сейчас я должен этому ублюдку четыре тысячи долларов за скачки и две триста за рулетку; он хочет, чтобы я был здесь, зарабатывая хорошие деньги на студии, иначе, как ему отлично известно, он никогда больше не увидит эти шесть триста.

— Я отвечу за А. К., — пробормотал мистер Вейнберг. — Если ему так нужны его шесть тысяч, пусть подаёт в суд.

— Долги по азартным играм не подлежат судебному возмещению — это одна из тех мелочей, Ф. Х., что принесли мне теперешний успех. Но что же происходит дальше? К вам приходит мой агент и обращает внимание на некоторые маленькие условия моего контракта. Вы прозрачным намёком прогоняете его, но он возвращается. С представителем Гильдии сценаристов. И тут-то у вас и начинаются настоящие проблемы. Нет, Ф. Х., бесполезно хвататься за соду. Вы не почувствуете себя лучше. Вам просто придётся привыкнуть видеть меня здесь — по крайней мере, пока я не закончу «Пёструю ленту».

Мистер Вейнберг покосился на стопку посланий от «Иррегулярных» на своём столе.

— Хорошо. Я не могу вас выгнать. Придётся держать в зарплатной ведомости такого шлемазла, как вы. Ладно. Но вот что я вам скажу: вы не будете адаптировать «Пёструю ленту». Это я передам кому-нибудь другому. А вы, — заключил он тоном отлучения от церкви, — напишете «Гонщика Харриса и его космический корабль», в двенадцати захватывающих дух сериях.

Уорр фыркнул.

— Если коротко, Ф. Х., чёрта с два. И не буяньте. Вы попались на удочку, мой семитский друг, и ваши брюки дюйм за дюймом сползают с пуза. Прочтите мой контракт, и знаете, какие тупицы сидят у вас в юридическом отделе. На сей раз они всё прошляпили. Можете перебросить меня на «Гонщика Харриса», если хотите, но коли так, то «Пёструю ленту» вы никогда не снимете. Чёрным по белому записано — этот сценарий пишу я, и никто другой.

— И почему всё это должно было случиться со мной! — жалобно простонал мистер Вейнберг. — Но зачем, мистер Уорр? Что вам «Метрополис» сделал?

— «Полли» ни черта мне не сделал, — неприятно усмехнулся Стивен Уорр. — Просто это мой шанс задать как следует им.

— Задать кому?

— Тем тупым неженкам-дедукционистам. Тем кисейным барышням. Тем женоподобным дилетантам, которые думают, что могут писать о сыщиках. О, так мило раскрывать преступления с помощью книги по индо-арабской керамике, когда они падают в обморок при кровотечении из носа. Взявшись за руки, всей гирляндой нежных маргариток шептать священное имя Шерлока Холмса. Боже милостивый, что-то они узнают из этой картины, и им это не понравится.

— Итак, из-за того, что вы были когда-то сыщиком, мы должны уничтожить «Метрополис»? Мистер Уорр, не могли бы мы…

Звонок.

— Это тот профессор, мистер Вейнберг, — объяснила мисс Бленкеншип. — Он спрашивает, не Стивена ли Уорра видел входящим в ваш кабинет, потому что, если так, он тоже хочет зайти. Он велел передать вам, что речь идёт об «Иррегулярных силах с Бейкер-стрит», что бы это ни значило.

— Профессор у меня на хвосте! — загоготал Уорр. — Мило.

— Скажите ему, что я ушёл, — рявкнул мистер Вейнберг. — Скажите, что я хладнокровно задушил мистера Уорра. Скажите, что я скрываюсь от правосудия. Скажите… — постепенно его раздражение уступило место осознанию. — Вы сказали, «Иррегулярные силы с Бейкер-стрит»?

— Кажется, так он говорил, мистер Вейнберг.

— Тогда пригласите его войти. Пригласите прямо сюда.

Сардонически обсуждая детали контракта, Стивен Уорр казался почти трезвым. Теперь, когда он вскочил с красивого кресла мистера Вейнберга, его лицо залил, подчёркивая привлекательную неправильность черт, густой румянец. Морин забилась в угол; таким она его ещё не видела.

— «Иррегулярные силы с Бейкер-стрит», — с величайшим отвращением прорычал Уорр. — «Иррегулярные силы с Бейкер-стрит»!.. — его рычание переросло почти что в рёв.

И тут вошёл профессор Фернесс. Это был не пожилой учёный муж, как подсознательно ожидала Морин, а худощавый человек чуть за тридцать, одетый в то, что, очевидно, было его Лучшим Синим Костюмом. «Худощавый», собственно говоря, было слишком лестным определением — больше подходило «тощий». Воротничок на нём сидел плохо, а нос казался слишком тонким, чтобы удержать пенсне, готовое в любой момент к полёту.

Все эти детали Морин уловила с первого взгляда. Затем картина была разрушена ужасающим взмахом левой руки Стивена Уорра.

Не успев открыть рот, профессор Фернесс растянулся на полированном, не застеленном коврами полу кабинета. Стивен Уорр возвышался над его останками, слегка раскачиваясь и потирая костяшки пальцев.

— Увидимся на обсуждении сценария, Ф. Х., — проговорил он и удалился.

Морин уже склонилась над бедным профессором, оказывая первую помощь водой из графина Ф. Х. и лихорадочно соображая.

— Тише, — наконец проговорила она, перебивая ужасные стоны и предсказания своего работодателя. — Никакого иска не будет. Я поговорю с профессором и положусь на прежнее обаяние. Дела идут совсем уж никудышно, если умная ирландская девица не сможет со всем этим справиться.

Мистер Вейнберг слегка просветлел.

— Моя мать была ирландкой, — задумчиво проговорил он, — но никто мне не верит.

— И хорошо, что он пришёл сюда, — быстро продолжала девушка. — Это подало мне блестящую идею. Смотрите. Если эти «Иррегулярные» так интересуются Холмсом, что приезжают с протестами прямо сюда, в «Полли»… — она ловко набросала план действий.

Глава 2

I

«МЕТРОПОЛИС-ПИКЧЕРЗ»

26 июня 1939

М-ру Харрисону Ридгли, редактору «До упада!», Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

Уважаемый мистер Ридгли,

Ваш протест против выбора Стивена Уорра для написания сценария «Пёстрой ленты» получен и рассмотрен мною лично. К сожалению, условия контракта, которые вы, как редактор, уверен, понимаете, не позволяют мне отказаться от этого назначения; но я хотел бы предложить соглашение, которое, надеюсь, вас удовлетворит.

Я приглашаю вас и группу ваших соратников по «Иррегулярным силам с Бейкер-стрит» быть моими гостями в Голливуде на время съёмок этой картины. Вы будете иметь полное право консультировать все детали адаптации и сможете гарантировать подлинность и точность.

Я не оскорблю вашу преданность произведениям о Шерлоке Холмсе, предложив вам жалованье технического консультанта. Как я уже упоминал, вы будете моим личным гостем, с оплатой всех издержек на поездку и проживание и щедрым счётом на личные расходы.

Надеюсь, что вы сумете освободиться от своих редакционных обязанностей на этот вялый летний сезон, чтобы принять моё предложение и оказать эту услугу памяти Шерлока Холмса, гарантируя ему достойное бессмертие на экране.

Искренне ваш,

Ф. Х. Вейнберг

«До упада!» Журнал мужской современности

30 июня 1939

М-ру Ф. Х. Вейнбергу, «Метрополис-Пикчерз»,

Лос-Анджелес, Калифорния

Уважаемый мистер Вейнберг,

Не будет ли маленькая чёрная повязка на руке, аккуратная, но не кричащая, неуместной на вашем съезде избранных консультантов?

Вы, конечно, едва ли могли знать, что ваше приглашение поступило в столь скором времени после кончины моей сестры, что я едва ли в настроении для критического состязания. Тем не менее я склонен принять это предложение, хотя бы потому, что надеюсь на утешение, принесённое сменой обстановки.

Возможно, к лучшему, что я диктую это письмо одной из моих самых умело чопорных стенографисток. Тем самым вы избавлены от довольно-таки ужасающего потока сознания о Жизни, Смерти, Тщетности и прочих словах, которые студенты пишут с заглавной буквы, слишком часто изливающихся в настоящее время из меня при мысли о том, что мой прославленный отец называет «нашей шокирующей утратой».

Короче говоря, в ходе этой болтливой диктовки я принял решение. Я с радостью принимаю ваш вызов, если вы желаете причислить к отряду светлый труп, который я отныне должен всегда носить с собой. Полагаю, у меня есть определённый долг перед тенью Шерлока Холмса. Более того, я очень хотел бы, мистер Вейнберг, увидеть ваше изумление.

Я передал Гарольду Сватмору, нашему третьему обозревателю, вашу давнюю благодарность за наши отзывы о картинах «Метрополиса». Уверен, это заставит его сохранить тёплые чувства ко всему следующему опусу о семействе Кейнов.

Искренне ваш,

Харрисон Ридгли III

Мисс Патти (известная сотрудникам «До упада!» как «ОʼПаттия»[15] в силу способности слушать диктовку Харрисона Ридгли, не моргнув и глазом) закончила перечитывать письмо Вейнбергу и оторвалась от блокнота.

— Вы хотите, чтобы его отправили именно в таком виде, мистер Ридгли? — спросила она.

Харрисон Ридгли, высокий, прямой и смуглый, стоял возле своего аккуратного, со вкусом оформленного стола. Его губы едва зашевелились, когда он заговорил, и ни один мускул не дрогнул на его теле.

— Да, — промолвил он, — именно так. Глупое письмо, толкающее меня на глупый поступок. Пошлите его, как есть.

Карандаш мисс Патти с тоской задержался на предложении о светлом трупе, которое так легко было вычеркнуть.

— Вы уверены, мистер Ридгли?

На его загорелом лбу нервно дёрнулся мускул.

— Да.

— Если бы вы позволили сделать его чуть более формальным…

— Пожалуйста! — это слово вырвалось подобно ругательству. Его шум на мгновение повис в застывшей комнате, словно дым после взрыва.

Мисс Патти захлопнула блокнот.

— Очень хорошо, мистер Ридгли. Что-нибудь ещё?

— Да. Договоритесь с Фишером, чтобы он взял мою работу, пока меня не будет. Он решительно не одобрит моего дезертирства, как он это, вне всякого сомнения, назовёт, и решит выполнять мою работу столь хорошо, чтобы владельцы рассмотрели возможность отдать ему её насовсем. Можете пожелать ему от меня удачи.

— Это всё?

— Да. Подпишу письмо после обеда. Теперь идите.

Харрисон Ридгли не шевельнулся всё то время, пока мисс Патти находилась в комнате. Он не смел пошевелиться. Теперь он повернулся и взглянул через всю комнату на целомудренно обрамлённую фотографию юной девушки в выходном платье. Он едва мог сфокусировать взгляд, чтобы прочесть знакомую надпись, сделанную тем дурацким круглым почерком. Лучшему в мире брату от его Филлиды.

Он двинулся к фотографии. Он поступил мудро, не шевелясь, пока в комнате была мисс Патти. Движения требуют координации, а маленькие коврики на гладких полах представляют опасность.

Карикатуристы конкурирующих изданий (и даже его собственного) обрадовались бы при виде Харрисона Ридгли III, глупо растянувшегося на полу собственного кабинета. Им бы это показалось забавным.

Костюм в идеальном стиле, рекомендуемом «До упада!», покрывался морщинами, способными заставить сжаться чувствительное сердце модельера. Но его владелец не думал об «До упада!», когда лежал там, устремив взор ввысь на фотографию и сотрясаясь всем телом от ужасных звуков, которые сам счёл бы нелепыми в ином случае.

Его рот скривился. Быть может, он и сам знал, что эти рыдания смехотворны. Даже гротескная искренность собственного горя не могла удержать рот Ридгли от кривой улыбки.

II

«МЕТРОПОЛИС-ПИКЧЕРЗ»

26 июня 1939

М-ру Джону ОʼДабу

через изд-во «Мейсон и Моррисон»,

Четвёртая авеню, дом 386,

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

Уважаемый м-р ОʼДаб,

Ваш протест против выбора Стивена Уорра для написания сценария «Пёстрой ленты» получен и рассмотрен мною лично. К сожалению, условия контракта, которые вы, как писатель, уверен, понимаете, не позволяют мне отказаться от этого назначения; но я хотел бы предложить соглашение, которое, надеюсь, вас удовлетворит.

Я приглашаю вас и группу ваших соратников по «Иррегулярным силам с Бейкер-стрит» быть моими гостями в Голливуде на время съёмок этой картины. Вы будете иметь полное право консультировать все детали адаптации и сможете гарантировать подлинность и точность.

Я не оскорблю вашу преданность произведениям о Шерлоке Холмсе, предложив вам жалованье технического консультанта. Как я уже упоминал, вы будете моим личным гостем, с оплатой всех издержек на поездку и проживание и щедрым счётом на личные расходы.

Надеюсь, что этому приглашению посчастливилось достичь вас в период между написанием романов, так что вы сможете принять его. Хотелось бы добавить, что я с нетерпением предвосхищаю встречу с создателем лихого преступника с книжных страниц и голубых экранов, достопочтенного Дерринга Дрю. Вам будет приятно услышать, что наша кинокартина «Познакомьтесь с Деррингом Дрю», основанная на ваших «Деяниях Дерринга Дрю», имеет, по отзывам прокатчиков, большой успех по всей стране; собственно, «Variety»[16] называет её «лучшей «бэшкой»[17] сезона». Ваш сиквел, «Портсигар великого герцога», скоро будет запущен в производство под рабочим заглавием «Дерринг Дрю на Всемирной выставке». Несомненно, вы будете рады узнать, что Пол Джексон, получающий немало писем от поклонников с тех пор, как сыграл Дерринга Дрю, исполнит одну из главных ролей в «Пёстрой ленте».

В надежде на скорый благоприятный ответ от вас,

Искренне ваш

Ф. Х. Вейнберг

Колумбия, Миссури

3 июля 1939

М-ру Ф. Х. Вейнбергу,

«Метрополис-Пикчерз»,

Лос-Анджелес, Калифорния

Дорогой м-р Вейнберг,

Вас может удивить штемпель на этом письме. Маленький городок на Среднем Западе — к тому же университетский — странное место для встречи с Деррингом Дрю. Но мы с Деррингом устали от блистательного мира, найдя в этом захолустье умиротворяющее очарование.

Однако даже умиротворяющее очарование со временем приедается. И я, всего лишь скромный рассказчик лихих событий, ощущаю, как медленно тянется время, а Дерринг поистине рвётся в бой.

Мы много слышали о вашем Голливуде. Возможно, он оправдает свои обещания, хотя должен признаться, что сомневаюсь в этом. Более того, честь защищать память о Холмсе мне очень импонирует.

Дерринг пренебрежительно предлагает вам лучше сделать картину про Раффлза;[18] но я говорю ему, что подобный поступок, по всей вероятности, погубит сборы картины о нём самом. Любой психоаналитик скажет ему, что вся бравурность его подвигов проистекает всего лишь из фиксации на Раффлзе.

Но зачем мне рассказывать тайны своего героя? Достаточно того, что мы с ним сердечно принимаем ваше приглашение.

Искренне ваш

Джон ОʼДаб

Несмотря на весь свой осторожно-лихой стиль, письмо это было написано в школьном классе — если быть точным, в классе Школы Воспитания Избранных Юных Леди мисс Аминты Фроули. На доске красовались французские глаголы, а тяжёлый воздух был насыщен запахом мела и специфическим ароматом опилок дворника.

Сухой человечек, сидевший за столом, тщательно закрутил колпачок авторучки.

— На редкость глупое письмо, Фред, не так ли?

Дворник Фред тяжело опёрся на метлу и уставился сквозь очки из вулвортовского универмага на лежавшее на столе письмо.

— Мне кажется, тут нет особого смысла, мистер Эванс, это факт, но никогда не знаешь, что понравится голливудским. Я всегда так говорю, когда иду в кино: «Они не знают, что нам нравится, — говорю я, — Это ясно. Так как же простой человек может знать, что им нравится», — вот что я говорю.

— Во всяком случае, Дерринг Дрю им, похоже, нравится, — сказал Джонадаб Эванс, известный тем, кого Мейсон и Моррисон именуют «его бесконечным кругом читателей», как Джон ОʼДаб. (Однажды мистер Эванс указал им, что все круги бесконечны по определению; но рекламных агентов эта мысль не смутила.)

— Я тоже, — сказал Фред, извлекая сильно обкусанную кукурузную трубку самого примитивного вида. — По крайней мере, я так думаю. Не то чтобы это можно назвать по-настоящему убедительным, но это как бы заставляет что-то забывать, и, думаю, иногда это довольно неплохо.

— Спасибо, Фред. Эскапистская литература получает одобрение пролетариата.

— Это я? — Фред медленно пополнил из резинового мешочка то немногое, что оставалось в чашечке трубки. — Не могу сказать, что мне нравится, как это звучит.

— Знаю. Одно из утешений демократии. Ни один американский рабочий не любит, когда ему говорят, что он пролетарий.

Фред вновь посмотрел на письмо и чиркнул спичкой.

— Так вы в самом деле собрались в Голливуд? — он произнёс это тоном «Так вы всё-таки улетаете на Марс?» — Что вы скажете мисс Фроули?

— В этом и проблема, Фред. Что бы вы сказали мисс Фроули, если бы она сейчас пришла и застала вас курящим в классе?

— Я бы сказал, что помогал её старику, — ухмыльнулся Фред. — Он делал деньги на початках, а я всегда говорю, что нет на свете дыма слаще, чем из старой доброй миссурийской кукурузной трубки.

— Возможно, и так, — рассудительно промолвил мистер Эванс. — Но, несмотря на все мои прекрасные слова в адрес «Метрополис-Пикчерз», я не знаю, как вести себя с мисс Фроули. Быть может, я не понимаю контрактные трудности мистера Вейнберга как писатель, но, безусловно, понимаю их как учитель.

— Почему бы вам просто не сказать старушке, чтобы она шла куда подальше? Я бы так и сделал, мистер Эванс, именно так бы я и сделал, если бы кино покупало мои книги.

— Знаю, Фред, но проблема в старом мистере Фроули. Он был таким хорошим бизнесменом, что передал свои хитрости по наследству дочери. И я, как невинная овечка, подписал контракт, который она дала, на семь лет. Я здесь уже четыре года — с тех пор, как почила в Бозе старая добрая военная академия Сэмпсона. Четыре года я зимой и летом воспитываю юных миссурийских леди и должен это делать ещё три года. С тех пор, как стали печататься истории о Дерринге Дрю, я намекал мисс Фроули, что, возможно, хотел бы уйти; но она только помахивает у меня перед носом контрактом, и я всё ещё здесь.

— Повздорьте с ней, — предложил Фред. — Разозлите её, и она сама разорвёт контракт.

Мистер Эванс деликатно вздрогнул.

— Пожалуйста, Фред. Вы знаете мисс Фроули. Думаете, у меня достанет смелости с ней повздорить?

Фред внимательно посмотрел на него.

— Не-е-е. Думаю, нет. Не могу сказать, что осуждаю вас. У меня самого не так много смелости.

Он отложил трубку и взял ведро с опилками.

— Ну, мне пора в другие комнаты. Удачи, мистер Эванс.

— Спасибо.

Дверь за Фредом закрылась. Мистер Эванс взял своё оптимистичное письмо Ф. Х. Вейнбергу и перечитал его.

— Слегка застенчиво, — с отвращением прокомментировал он. — Но ведь люди такого и ждут от столь лихого писателя.

Он вновь обратился к посланию мистера Вейнберга и прищёлкнул языком, встретив постыдно неправильное употребление слова «предвосхищать».

— И что такое, интересно, «бэшка»… — пробормотал он.

Дверь вновь распахнулась. Мистер Эванс оглянулся и увидел, как весь дверной проём заполнила внушительная фигура мисс Аминты Фроули.

— Работаете допоздна, мистер Эванс, — заметила она тонким голосом — совершенно несоразмерным её огромным габаритам и оттого ещё более устрашающим.

— Ну… а… да, — забормотал он. — Упражнения, знаете ли. Исправляю. Эта Лоинг никак не может понять несовершенный вид сослагательного наклонения.

Мисс Фроули была зловеще чопорна и молчалива. Он заболтал:

— Знаете, это может быть хорошим знаком. Она может в конечном счёте заговорить, как истинный туземец — среди них так мало кто это понимает. Ха-ха, — прибавил он. Это был не смех — просто два слога «ха». Звучавшие жалко и беспомощно перед вопиющим молчанием мисс Фроули.

Она не спеша откашлялась и с размеренной резкостью заговорила:

— Мистер Эванс, в этой комнате табачный дым.

Он осмотрелся. Перед ним лежал как следует набитый, всё ещё тлевший кукурузный початок Фреда. И через секунду он знал, что делать. Он сунул мундштук в рот, вздёрнул трубку под причудливым углом и поднял взор вверх.

— Значит, он тут есть, — сказал он.

Брови мисс Фроули едва не соприкоснулись с седыми корнями её чёрных волос.

— Вы знаете правила этого учреждения, мистер Эванс, — проговорила она.

— И что с того? — смело рискнул он.

— Вы знаете, сколь упорно я борюсь с любыми вредными привычками, несмотря на нажитое нечестным путём состояние моего отца.

— Знаю, — он попытался направить ощутимую струйку дыма прямо ей в лицо и почти преуспел в этом.

Мисс Фроули сердито уставилась на него.

— Тогда ответ только один, мистер Эванс, как бы я ни восхищалась вашей работой. В Школе Фроули нет места для… для трубки из кукурузного початка! Завтра я встречусь с юристом, чтобы оформить разрыв вашего контракта. Можете трепетать, мистер Эванс! Всего хорошего!

Но Джонадаб Эванс не трепетал перед лицом гнева мисс Фроули. Он не трепетал ни от блаженного ожидания прелестей Голливуда, ни от сверхъестественного предвидения событий, которые должны были его там постигнуть. Мистер Эванс, радуясь первому своему знакомству с миссурийской кукурузной трубкой, думал лишь о том, успеет ли он вовремя добраться до уборной.

III

«МЕТРОПОЛИС-ПИКЧЕРЗ»

26 июня 1939

Руфусу Боттомли, д-ру мед.,

через «Венчер-Хаус»,

Восточная 57-я улица, дом 20,

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

Уважаемый мистер Боттомли,

Ваш протест против выбора Стивена Уорра для написания сценария «Пёстрой ленты» получен и рассмотрен мною лично. К сожалению, условия контракта, которые вы, как профессионал, уверен, понимаете, не позволяют мне отказаться от этого назначения; но я хотел бы предложить соглашение, которое, надеюсь, вас удовлетворит.

Я приглашаю вас и группу ваших соратников по «Иррегулярным силам с Бейкер-стрит» быть моими гостями в Голливуде на время съёмок этой картины. Вы будете иметь полное право консультировать все детали адаптации и сможете гарантировать подлинность и точность.

Я не оскорблю вашу преданность произведениям о Шерлоке Холмсе, предложив Вам жалованье технического консультанта. Как я уже упоминал, вы будете моим личным гостем, с оплатой всех издержек на поездку и проживание и щедрым счётом на личные расходы.

Поскольку вы отошли от активной практики, надеюсь, что в настоящее время у вас нет других обязательств, могущих помешать Вам принять это приглашение.

Также я был бы рад возможности обсудить с вами покупку прав на экранизацию вашей заслуженно пользующейся читательским спросом книги «О. В. П.». Ваши агенты сообщили, что вы неблагожелательно относитесь к продаже прав из-за нашего желания ввести любовную линию, но надеюсь, что смогу лично убедить вас в разумности данного шага. Как врач, вы должны знать, что пилюлю лучше сластить.

С нетерпением жду нашей встречи.

Искренне ваш

Ф. Х. Вейнберг

Нью-Йорк

30 июня 1939

М-ру Ф. Х. Вейнбергу,

«Метрополис-Пикчерз»,

Лос-Анджелес, Калифорния

Уважаемый мистер Вейнберг,

Вы ожидали, что я окажу сопротивление?

С любовью,

Руфус Боттомли

P.S. В самом деле, любовная линия! Посмотрим.

Р. Б.

P.P.S. Слышали про Отто Федерхута? Австрийский учёный — выдающийся юрист — блистательный критический ум — стоит ли добавлять, что он беженец? Написал потрясающую работу «Der Holmes-Mythos und seine Entwicklungen, mit einigen Bemerkungen über das Watson-Problem».[19] Пожалуй, лучшее лжеисследование, с каким я только сталкивался. Мы на следующей неделе принимаем его в «Иррегулярные», если он выдержит экзамен — в чём я не сомневаюсь. Добавит красок нашему собранию — не говоря о помощи делу беженцев. Можете связаться с ним через АПУБ — Ассоциацию профессионального устройства беженцев. Передайте ему мой привет.

Р.Б.

P.P.P.S. И не сластите пилюли.

Доктор Руфус Боттомли запечатывал письмо, когда зазвонил телефон.

— Алло, — он прислушался и разразился экспансивным приветственным рёвом. — Отлично. Рад снова тебя слышать. Поднимайся.

Он немного привёл себя в порядок. Теперь, когда он стал Признанным Писателем и останавливался в Нью-Йорке в «Алгонкине»,[20] следовало соблюдать приличия тщательнее, чем будучи врачом той самой О. В. П. — общей врачебной практики — в Ватерлоо, штат Айова. Он стряхнул с жилета пепел. Затем взял расчёску и небрежно воздал должное усам и эспаньолке. В дни общей практики их не было. Он был достаточно современен, чтобы осознавать негигиеничность растительности на лице. Понимал он и то, что его коротенькое пузатое тело смотрится абсурдно, если над ним произрастают столь замысловатые орнаменты; но эта сторона дела его не заботила. Вследствие некой причины всю жизнь он мечтал об эспаньолке — и веских доводов против её отращивания не было.

Когда он натягивал пиджак, в дверь постучали. Он не стал расправлять складки костюма и открыл дверь с быстротой, сохранившейся с тех дней, когда стук мог означать что угодно, от удара у старой миссис Уайетт до нового ребёнка у Хоббсов.

— Гордон! — проревел он. — Рад видеть! Заходи. Виски, прежде чем станем нарезать круги по Нью-Йорку?

Гордон Уизерс был по природе более сдержан, но приветствовал друга не менее искренне.

— Неплохо, Руфус. Я бы выпил, если не возражаешь.

— Отлично, — доктор Боттомли принялся разливать напиток. — Как дела дома?

— Неплохо. Даже не представляешь, какое благо — киноиндустрия. Графики съёмок и нервные срывы почти что устанавливают причину и следствие сами собой.

Доктор Боттомли усмехнулся.

— Не жалеешь о тех спокойных днях, когда мы вместе практиковали?

— Ничуть, Руфус. О, я знаю все твои представления об истинном призвании медицины. Читал твою книгу и бог знает сколько слышал это от тебя. Но если честные люди не займутся нынешним поколением невротиков, это сделают шарлатаны. Моя совесть чиста — и это больше, чем можно сказать о совести большинства из нас, живущих за счёт паствы.

— Странное место этот Голливуд, судя по всему, что я слышал. Мрмфк! Интересно, понравится ли он мне?

— Тебе, Руфус?

— Мне. Руфусу. Лично — а не, прости господи, на киноэкране. Вот, бери стакан.

— Но что может занести тебя…

— В твои владения? Вопрос великой важности, Гордон. Опа! И ещё вот! — он протянул приглашение от Ф. Х. Вейнберга.

— Да?.. Что ж, буду рад тебя там видеть. Не знаю, что ты собираешься делать…

— Но приятно проведу время, Гордон. Можешь быть уверен. Сигару?

Доктор Уизерс с отвращением посмотрел на коробочку с коротенькими чёрными предметами.

— Всё ещё их? Похожи на торпеды, но, насколько помню, куда более смертоносны. Нет, спасибо, — он зажёг сигарету. — Но скажи мне — как твоя книга?

— Превосходнейше. Лежит впереди на всех прилавках. Ожидаю, что Лига американских писателей со дня на день начнёт выписывать рецепты — вполне справедливый обмен. Мрмфк. Да, все в бессовестном восторге от «О. В. П.» — кроме тех немногих заблудших и, должно быть, недоношенных, что решили, будто это история русской тайной полиции.

Доктор Уизерс медленно подошёл к столу и легко положил руку на огромную калабасовую трубку, стоявшую на особой подставке.

— Тёплая, — мягко проговорил он.

Руфус Боттомли выглядел почти пристыженным.

— Да, — признал он.

— Я знаю тебя двадцать лет, Руфус, и знаю, что единственная причина, которая может заставить тебя переключиться с твоих проклятых торпедок на почтенную трубку — беспокойство, причём довольно серьёзное. Что на сей раз?

— Чему ж ещё быть? — беспомощно взмахнул пухлой рукой доктор Боттомли.

— Энн?

— Конечно. Знаешь, два года не уменьшают боли.

— Знаю.

Лицо доктора Боттомли посерьёзнело — настолько, что даже дурацкая эспаньолка смотрелась серьёзно.

— Как она?

— Моя очередь давать беспокойный ответ. Какой она может быть?

— Конечно, я приду повидать её. Для меня это главная причина столь беспечно принять приглашение мистера Вейнберга. Наверное, ты догадался?

— Да.

— Думаешь… есть хоть какая-то вероятность, что она узнает меня?

Доктор Уизерс покачал головой.

— Если бы я только знал… — пробормотал Руфус Боттомли. — Если бы я только знал, кто…

Зубы его плотно стиснулись под развевающимися усами. Рука сжала чёрную сигару и медленно её раскрошила.

IV

«МЕТРОПОЛИС-ПИКЧЕРЗ»

26 июня 1939

Профессору Дрю Фернессу,

Факультет английского языка,

Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе,

Лос-Анджелес, Кал.

Уважаемый профессор Фернесс,

Мисс ОʼБрин сообщила мне, что ознакомила вас с нашими планами пригласить «Иррегулярные силы с Бейкер-стрит» в качестве неофициальных советников при постановке «Пёстрой ленты» и что вы как член «Иррегулярных» рады этой идее.

Тем не менее позвольте мне воспользоваться представившейся возможностью и лично пригласить вас быть моим гостем на этот период.

Надеюсь, что этим кинокомпания «Метрополис» сможет хоть в малой доле компенсировать вам неудобства и унижения, испытанные на днях в моём кабинете. Я повторяю заверения, уже переданные вам мисс ОʼБрин, что не имею никакого отношения к этому позорному происшествию и охотно принял бы карательные меры, если бы только имел возможность это сделать. Однако наш юридический отдел уверяет меня, что это не так. Надеюсь и верю, что вы примете через меня самые искренние извинения от кинокомпании «Метрополис».

Искренне ваш

Ф. Х. Вейнберг

Шенандоа-роад, дом 11471

Западный Лос-Анджелес

27 июня 1939

М-ру Ф. Х. Вейнбергу,

«Метрополис-Пикчерз»,

Лос-Анджелес, Кал.

Уважаемый мистер Вейнберг,

Ваши планы, насколько их изложила мне мисс ОʼБрин, в самом деле радуют. Прошу вас быть уверенным в моём искреннем содействии вашему предприятию.

Ваши извинения, хотя и принятые с благодарностью, едва ли необходимы. Естественно, я понял, что вся ответственность лежит на Стивене Уорре. Будем считать, что этого эпизода не было.

Искренне ваш

Дрю Фернесс

Покончив с этой запиской, Дрю Фернесс встал из-за стола, расположился, вытянув длинные ноги, в моррисовском кресле и взял последний номер «Журнала английской и германской филологии».

Маленькая старая леди на диване оторвалась от вязания.

— Кого ты писал, Дрю?

— Кому, тётя Белль, — автоматически произнёс он.

— Не знаю, почему ты ожидаешь, что я буду так говорить только оттого, что ты учитель английского. Уверена, твой дедушка не выдержал бы и минуты столь высокопарных разговоров. Помню, как…

Дрю Фернесс спокойно читал, пока знакомый анекдот не был завершён и тётушка не повторила свой вопрос:

— Чьё письмо?

— Ф. Х. Вейнберга. Помнишь, тётя Белль, это тот кинопродюсер, что ставит «Пёструю ленту».

— О, — на круглом личике тёти Белль появилось лукавое выражение. — Скажи мне, Дрю, это один из них?

— Откуда мне знать, тётя Белль? Думаю, он еврей, если ты об этом.

— Ты очень хорошо знаешь, что я имею в виду не это. Я имею в виду, — пояснила она, — это один из Них?

— Ну же, тётя Белль, не будем опять это начинать.

— Это он тебя ударил? Ты пошёл с ним встретиться и вернулся домой весь фиолетовый. Ты меня не обманешь. Что он пытался дать тебе сказать ему, Дрю?

— Прошу тебя. Тут интересная статья Бретериджа об авторстве «Владения похоти».[21] Кажется, он разрушает некоторые из предвзятых мнений.

По-видимому, это сдержало тётю Белль. Она хранила молчание. Но Дрю Фернесс не вернулся к «ЖАГФ». Вместо этого он вспомнил тот день на студии и нелепо унизительную сцену в магазине, куда очаровательная мисс ОʼБрин отвела его освежиться. Он опасался, что, должно быть, произвёл очень жалкое впечатление на эту юную леди — едва ли достойное одного из ведущих специалистов по проблеме Уильяма Айрленда[22] и источников его поддельных пьес. Он задумался…

— Дрю…

— Пожалуйста, тетя Белль. Оставь меня одного. Мне нужно заниматься.

— Заниматься! Как будто ты всё ещё школьник, а не профессор. Но ты просто так от меня не отделаешься. Дрю, я видела сегодня на улице человека.

— Это не слишком удивительно, не правда ли?

— Он прятался, Дрю. Прятался прямо перед этим домом. Ты не можешь говорить, что это ничего не значит. Они повсюду. Это Они. Человек даже у себя дома не в безопасности, Они шпионят повсюду.

— Прошу тебя. Вернись к своим спицам и позволь мне почитать.

— Таковы мужчины, — фыркнула она. — Не могут отличить спицы от крючка. А ты столь же слеп ко всему, что происходит вокруг тебя. Но когда-нибудь ты узнаешь. Когда Они придут к власти, ты поймёшь. Тогда ты узнаешь, что твоя бедная старая тётушка пыталась сказать тебе, пока ты даже не…

— Да к чёрту всё это, тётя Белль! — раздражённо воскликнул Дрю Фернесс.

Покорная хмурость набежала на старое лицо.

— Хорошо. Я знала, что когда-нибудь до этого дойдёт. Давай. Ругайся на меня. Используй свой глупый язык — ведь ты учитель английского. Когда-нибудь ты пожалеешь. Иди вперёд — не думай над моими словами. Но ты ещё пожалеешь, Дрю Фернесс, когда Они придут…

Коренастая маленькая Кассандра собрала своё вязание и величественно вышла из комнаты, оставляя за собой шлейф рока. Дрю Фернесс какое-то время сидел неподвижно, пытаясь разобраться в запутанных таблицах текстуальных сравнений Бретериджа, но, в конце концов, отшвырнул журнал в сторону.

Эти сцены, вызванные непонятной фобией тёти Белль, случались довольно часто; но он не мог к ним привыкнуть. Ссора со старушкой, пусть даже невинная, каждый раз огорчала его. Кроме того, в последнее время ей стало хуже. Он уже почти задавался вопросом, не происходит ли с ней что-то серьёзное.

Профессор Дрю Фернесс импульсивно схватил телефонный справочник и открыл на букву «О». Палец пробежал по странице: ОʼБойл, Обрадович, ОʼБранд, Обраский… ОʼБрин. И на улице Берендо — адрес, по которому он отвёз её домой в тот фантастический день.

Он поднял трубку, затем медленно опустил её обратно. Идея, в самом деле, глупейшая. О чём мисс ОʼБрин с ним говорить?

Он вернулся к «Владению похоти».

V

«МЕТРОПОЛИС-ПИКЧЕРЗ»

3 июля 1939

М-ру Отто Федерхуту

через Ассоциацию профессионального устройства беженцев,

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

Уважаемый мистер Федерхут,

Несомненно, вы слышали от своих коллег по «Иррегулярным силам с Бейкер-стрит» о моих планах пригласить общество в Голливуд для наблюдения за постановкой «Пёстрой ленты».

Если вы всё ещё неустроены в этой стране, я призываю вас принять это приглашение как относящееся по преимуществу к вам лично. Возможно даже, что я смогу наладить для вас здесь, в Голливуде, некоторые связи, которые хотя бы на время решат ваши проблемы.

Кинематограф, как самый юный и прогрессивный из всех основных видов искусства, обязан перед обществом делать всё возможное для защиты демократии; и я, как представитель этой отрасли, всегда готов предложить свою помощь тем, кто стал жертвой иностранной тирании.

Искренне надеюсь, что мы сможем добавить ваше имя к списку гостей.

Искренне Ваш

Ф. Х. Вейнберг

Нью-Йорк

7 июля 1939

Ф. Х. Вейнбергу, эсквайру,

«Метрополис-Пикчерз»,

Лос-Анджелес, Калифорния

Дорогой сэр,

Я чувствую, что ваше приглашение — большая честь, и охотно его принимаю. Я с давних пор восхищаюсь создателями американских фильмов — да, я завидовал им, видя тот пропагандистский Mischmasch,[23] который вынуждена с некоторых пор выпускать наша когда-то великая UFA.[24] Будет приятно наблюдать за индустрией, где не господствует Эмиль Яннингс[25] в бесконечном ряду исторических вариаций и костюмах для роли Германа Геринга.[26]

Я слышал — ибо в этой стране, благодарение богу, можно говорить свободно, — что среди немецкой колонии в Голливуде с каждым днём растёт сила и страсть антинацистского движения. Не могли бы вы связать меня с лидерами такого движения, чтобы я мог присоединить свои силы к этой великой работе?

Поверьте, даже помимо этих политических соображений я буду более чем счастлив рассмотреть ваше приглашение. В этом мире раздоров и террора приятно вновь подумать, что у свободных людей достаточно культурного досуга, чтобы обращение с Шерлоком Холмсом показалось им значимым и важным вопросом. Я с удовольствием присоединюсь к этому спорту.

С глубоким уважением,

Отто Федерхут

Отто Федерхут написал это письмо за столиком в «Пратере» — маленьком ресторанчике, основанном австрийским эмигрантом для своих соотечественников и, к счастью, всё ещё не обнаруженном ищущими новых красок нью-йоркцами. Герр доктор Федерхут перечитал письмо, передал его своему спутнику и с блаженством отхлебнул кофе. Это был переслащенный кофе с плавающим поверх огромным островом взбитых сливок — такой кофе он отыскал в этой дремучей стране впервые.

Его спутник — высокий, грузный мужчина с густыми бровями и шрамом от сабельного удара на левой щеке — внимательно перечитал послание и вернул обратно.

— Трудно приспособиться, — проговорил он по-немецки, — к тому, что в этой стране можно писать в письме всё, что угодно, не боясь, что его кто-нибудь прочтёт.

Федерхут кивнул, взлохматив свою седую львиную гриву волос.

— Странная вещь эта демократия. Иногда мне кажется, что домохозяин говорит: «Нет, я никогда не запру входную дверь. Это нарушило бы право моих собратьев войти».

Грузный мужчина улыбнулся в знак согласия.

— А теперь два его собрата как будто вошли в этот дом, чтобы найти безопасную площадку для дуэли, — два брата, что не могут сражаться дома.

— Братья! — фыркнул Отто Федерхут.

— Мы все — немцы. Это нелегко забыть.

— Немец пьёт кофе со взбитыми сливками? — сардонически вопросил австриец.

— Австриец остаётся бесчувственным к Гёте, к Бетховену, к Вагнеру?

— К Вагнеру, друг мой, слишком часто. И если у вас есть Бетховен, то у нас есть Моцарт. Но я признаю братство. Оно связывает больше, чем разделяет нас проблема имён и наций. Оно делает нас едиными во многих отношениях, недоступных пониманию мира.

— Вы думаете, что встретите тех, о ком тут написали?

— А вы думаете, — рассмеялся Федерхут, — что весь мир здесь, в этой свободной стране, всё ещё шпионит? Помните историю про трёх друзей, встретившихся в берлинском кафе?

— Нет.

— Первый друг молча сел. Второй друг сел и вздохнул. Третий друг сел и застонал. Потом подошёл официант и сказал: «Господа, должен попросить вас воздержаться от этой политической дискуссии».

Тонкий край улыбки натолкнулся на сабельный шрам.

— Неплохо, — кивнул собеседник.

— Неплохо, — согласился Федерхут, — и верно. Но здесь мы можем высказаться. Так что скажите мне — надеюсь ли я встретить в Голливуде тех лидеров антинацистского движения среди беженцев?

— Очень хорошо, я скажу, что это так. А вы?

— Естественно. Я надеюсь наладить там бесценные для нашего дела контакты. Этот Ф. Х. Вейнберг едва ли знает, с каким рвением я принимаю его приглашение. Печально, — нерешительно продолжал он, — что братья должны страдать; но мы были терпеливы достаточно долго. Шиллер ошибался в своей «Оде к радости». Миллионы не могут вечно терпеть ради лучшего мира — даже мужественно терпеть. Мы должны действовать.

— Мы должны действовать, — повторил его спутник.

Глава 3

Время: понедельник, 17 июля 1939 года

Место: Ромуальдо-драйв, 221б

Ромуальдо-драйв — одна из тех извилистых улочек, что переплетаются, подобно скопищу рыб-удильщиков, по склону холма к юго-востоку от Голливудской чаши.[27] Ф. Х. Вейнберг дёргал за все ниточки в Комиссии по городскому планированию, чтобы перекрестить Ромуальдо-драйв в Бейкер-стрит, но Комиссия осталась непреклонной. Ромуальдо — прекрасное, старинное, благородное испанское имя (утверждение, которое вряд ли стали бы оспаривать давно покойные индейцы, пострадавшие от плётки дона Диего Артуро Ромуальдо-и-Вегаса), а мы, «анхеленос», должны хранить свои традиции. Номера домов, впрочем, едва ли можно счесть предметами традиционного культа; и 221б было позволено стоять посередине квартала 2700, к радости всех поклонников Бейкер-стрит и сильнейшему замешательству почтальона.

Итак, «Иррегулярные силы с Бейкер-стрит» (точнее, те из них, кто смогли принять приглашение мистера Вейнберга) должны были обосноваться непосредственно в Голливуде, примерно в десяти минутах езды от киностудии «Метрополис». Впрочем, вопрос о претензиях Голливуда на существование в качестве особого объекта, может служить поводом для дискуссии. Как часть города Лос-Анджелеса он не имеет собственной политической сущности. Почтовая служба Соединённых Штатов такого города не знает. Большинство крупных студий давно уже переехали, расположившись с куда большим комфортом на открытых пространствах. Актёры и режиссёры живут там, где есть место для бассейнов и шанс стать почётным мэром. Заезжим охотникам на звёзд рекомендуется искать их в Беверли-Хиллз или полосе курортов, протянувшихся вдоль Сансет-бульвара по всему округу Лос-Анджелес.

Единственным, что отличает Голливуд от любой другой комфортабельной буржуазной общины города, остались отпечатки ног на входе в китайский ресторан Граумана на углу бульвара Голливуд и Вайн-стрит,[28] Мортон Томпсон[29] да закусочная «Браун Дерби», где люди беспрестанно поедают ланч, надеясь, что их примут за актёров другие люди, в свой черёд надеющиеся, что их примут за продюсеров.

Но «Метрополис-Пикчерз» доселе остаётся в Голливуде, в заброшенной Касабьянке. И в том же Голливуде, на Ромуальдо-драйв, 221б Морин была занята подготовкой жилища для «Иррегулярных сил с Бейкер-стрит».

— Это была твоя светлая мысль, Морин, — сказал ей мистер Вейнберг. — Так что дела сегодня же возьмёт на себя Фейнстейн. А ты займёшься этим.

И вот было уже четыре часа дня — прекрасного светлого дня, когда нужно валяться на пляже где-нибудь на солнышке, а ещё лучше сидеть под зонтиком у пивного фонтана, — приём для прессы намечался в семь, а ничего ещё не было готово. Дом был двухэтажным, оба этажа — большими и просторными, но в тот момент всё это больше напоминало Морин каюту Граучо Маркса.[30] Там были доставщики еды, слуги для подготовки приёма, декораторы, только что вспомнившие о паре недоделанных штрихов, операторы из отдела Морин, намечавшие лучшие углы съёмки, и безвестные статисты в количестве, вполне достаточном для постановки де Милля.[31] Но миссис Хадсон там не было.

Это было идеей уже мистера Вейнберга, посетившей его, когда он внезапно провёл вечер за чтением рассказов о Холмсе, на которые он уже задолго до того купил права.

— На Бейкер-стрит, 221б, — проговорил он, — была хозяйка по имени миссис Хадсон. Итак, мы не дадим им японского посыльного или французского слугу. Нет, мы дадим им экономку по имени миссис Хадсон. А ты, Морин, подготовишь для печати заявление по этому поводу.

Она послала в агентство сообщение: «Требуется экономка, обязательно по имени миссис Хадсон, которой следует явиться на Ромуальдо-стрит, 221б, в полдень 17 июля». Тем утром из агентства позвонили. Они наконец нашли экономку миссис Хадсон через своё отделение в Сан-Франциско. Сажать её на самолёт? Морин подтвердила, пусть сажают, и подивилась самой себе, что столь спокойно воплощает столь дурацкое поручение. Ей вспомнилась первая работа в компании по поставке бумажных полотенец «Атлас» и мистер Мёрдок, казавшийся эксцентричным, потому что курил малюсенькие сигары размером с сигарету. Теперь её не удивил бы и работодатель, курящий кальян, даже если для этого он сядет на специально выстроенный гриб.

В дверь позвонили. Морин, разъяснявшая доставщику еды, что он, к сожалению, привёз недостаточно ликёра — ведь это приём для прессы, — поспешно бросилась к двери. Быть может, это миссис Хадсон. Она сможет передать домоуправление этой милой материнской душе и вернуться к подготовке проклятых пресс-релизов, которые нужно раздать в семь.

Но это был посыльный.

— Для Стивена Уорра, — сказал он. — Распишитесь.

— Мистера Уорра здесь нет.

— Оʼкей. Возьмите для него.

— Не знаю…

— Он ведь тут будет?

— Не могу сказать. Я…

Зазвонил телефон.

— Послушайте, леди, — настаивал мальчик. — Парень, который мне это дал, сказал, что этот Стивен Уорр будет тут, и мне надо оставить ему это. Может, вы распишетесь… — телефон продолжал звонить, — и дадите мне делать мою работу?

— О… конечно, — Морин нацарапала свои инициалы, схватила простой белый конверт и поспешила к телефону.

— Халло, — проговорил глубокий, слегка иностранный голос. — Бекейр-стрит?

— Комиссия по городскому планированию настаивает, что всё ещё Ромуальдо-драйв.

— Ах так? Вы мисс ОʼБрин?

— Да, — нетерпеливый ответ.

— Будьте так любезны сообщить мистеру Уорру, что я звонил, и уточнить, может ли он увидеться со мной позже.

— А как вас зовут?

— Ах, это, — голос рассмеялся — сердечным бульканьем, показавшимся перевозбуждённой Морин почти зловещим. — Вы эффективны, мисс ОʼБрин. Вы должны знать всё, да? Даже если это не стоит знать.

В дверь позвонили.

— Но как я могу сказать ему, что вы звонили, если…

— Верно. Очаровательная американская логика. Ну! Можете сказать ему, что я беспокоюсь о мисс Грант, о мисс Эми Грант. Произнести по буквам?

— Эми Грант? Хорошо. Но если бы вы…

— Я слышу, что вам звонят в дверь. До свидания.

В ухе Морин раздался щелчок. Она сделала торопливую пометку на обороте белого конверта — теперь Уорр точно его получит, если, конечно, придёт, чего не дай бог, — и поспешила к двери. Быть может, это миссис Хадсон.

Это был человек, выглядевший, как ни странно, столь же своеобразно и с теми же смутными намёками на нечто иностранное и зловещее, как голос в телефоне. Он был высок, бородат, в фетровой шляпе, сильно надвинутой на глаза, и — в такой день — в тяжёлом каракулевом пальто.

Он молча протянул визитку. Морин озадаченно уставилась на него.

— Кого вы хотели видеть? — спросила она, чувствуя себя так же глупо, как каждый раз, попадая в ловушку с розысками этого «кого-то».

— Отдайте это Уорру! — размеренно и чётко скомандовал он, небрежно дёрнув за войлочный край шляпы, развернулся и пошёл прочь, слегка прихрамывая.

Морин посмотрела на карточку. На одной её стороне было имя:

ТАЛИПЕС РИКОЛЕТТИ

По другой стороне тянулась цепочка человечков с телами и конечностями вроде спичек и безликими точками вместо голов, и эти человечки танцевали и резвились всеми возможными способами. Иные даже стояли на голове, другие махали флажками.

Морин покачала головой и пошла положить карточку рядом с белым конвертом. На мгновение она с любопытством взглянула на него. Конверт был из столь тонкой бумаги, что записка внутри должна была просвечивать, но этого не происходило. Она посмотрела конверт на свет. Внутри была не бумага, но что-то ещё — что-то сухое и постукивавшее, когда она подняла конверт.

От искушения продолжить расследование Морин спас ещё один звонок в дверь. Едва ли она смела надеяться, что на сей раз это пропавшая миссис Хадсон.

«Если вам нужен Стивен Уорр, — была уже готова сказать Морин, — можете ждать его в аду. Там он точно появится».

И она слегка отшатнулась, увидев измождённую фигуру профессора Дрю Фернесса.

Он, по-видимому, не заметил её смятения. Вместо этого он улыбнулся с неожиданной теплотой и проговорил:

— Мисс ОʼБрин! Какая приятная неожиданность.

— Не правда ли! — пробормотала она.

Он поднял чемоданчик и занёс его в холл.

— Полагаю, вы не знаете, где моя комната?

— Полагаю, вы не знаете, — эхом отозвалась она, — что вас полагали видеть здесь самое раннее в шесть? На данный момент тут осталось сделать в последнюю минуту семьсот шестьдесят три дела, и в основном их надлежит сделать мне. А половина безумцев этого города, похоже, думает, что я прячу Стивена Уорра под юбкой, словно Эми Робсарт или кто там это…

— Флора Макдональд,[32] — прервал мистер Фернесс.

— Спасибо. Нет, не спасибо. Самое время уточнять такие вещи. Единственное, за что я была бы благодарна вам, если бы вы всё ещё были там, где вам положено быть, профессор, а не…

— Прошу вас, — мягко запротестовал он, — не «профессор». Человек науки, использующий свой титул в частной жизни, походит на претенциозного шарлатана. Даже «доктор» вызывает подозрения. И, кроме того, я всего лишь доцент. Так что, если позволите, просто мистер Фернесс, если только я не осмелюсь…

Зазвонил телефон.

— Нет! — отрезала Морин. — Не лезьте. Не пытайтесь, ради бога, быть полезным.

Она подняла трубку, оставив мистера Фернесса стоять с пустыми руками и несчастным видом.

— Да, Ф. Х… Нет, она ещё не появлялась… Хорошо, изложите мне.

Она молча записывала инструкции для всё ещё отсутствовавшей миссис Хадсон.

— Хорошо. Отлично. Увидимся в семь, Ф. Х., если только я не окажусь до тех пор в лечебнице Уизерса. Сейчас у меня на руках профессор… Какой профессор? Вы не помните нашего приятеля? Холстяной Фернесс, как прозвали его мальчики… Хорошо. До свидания, Ф. Х.

Она повернулась к Фернессу.

— А теперь, прошу вас, — начала она, — в любую минуту может прийти миссис Хадсон, и мне надо будет объяснить…

— Миссис Хадсон? — улыбнулся он. — В самом деле, неужели 221б столь реалистичен?

— Не правда ли? — на какое-то мгновение она ответила на улыбку. — Разве вы не видите её здесь? Та самая старая хозяйка — наполовину восхищающаяся, наполовину сочувствующая тем беспомощным мужчинам, что нуждаются в её… её…

— Ежедневном служении, — предложил Дрю Фернесс.

— Ну вот! Я только становилась дружелюбной. Почти. Но если вы будете проделывать такое, то уходите. А теперь…

В дверь позвонили.

— Теперь, если боги милосердны, это всё-таки миссис Хадсон.

Это была высокая, угловатая молодая женщина в очках без оправы, с чёрными волосами, собранными в тугой пучок, в платье, которое было, по-видимому, сшито скорее с расчётом на функциональность, нежели на свой внешний вид.

— Мисс ОʼБрин? — потребовала она.

— Послушайте, — сказала Морин, — если вам нужен Стивен Уорр — что, признаю, выглядит весьма маловероятным…

— Моя дорогая мисс ОʼБрин, — прервала молодая женщина, — я миссис Хадсон.

Морин вытаращила глаза.

— Вы — боже правый! — экономка?

Миссис Хадсон соизволила улыбнуться столь устаревшему слову.

— Я бакалавр наук в области домашней экономики. Это то хозяйство, которым я должна управлять?

— Если бы служба кастинга это видела!.. — пробормотала Морин.

— Прошу вас! — рявкнула бакалавр наук. — Мне стоять тут в дверях весь день? Это верный адрес или нет?

— О, да. Конечно, да. Проходите, и да поможет вам бог. Вы слушали курсы по уходу и кормлению журналистов? Но тут дело за доставкой еды. Вам всего лишь нужно, чтобы пять джентльменов-интеллектуалов были спокойны и довольны. И вот вам образец.

Миссис Хадсон сменила Дрю Фернесса таким взглядом, какой сам он мог бы бросить на футбольную звезду, недоумевающую, почему он не слишком хорош в теме Чосера.

— Хм-м! — заметила она. — Особая диета, полагаю?

— Ну… почему бы и нет. Не то чтобы я разбираюсь… — нелепо запнулся он, чувствуя себя под её взглядом столь смущённым, каким он сам всегда (тщетно) надеялся заставить чувствовать себя футболиста, взглянув на него.

— Возможно, так и есть. Аллергический типаж. Сыпь летом?

— Профессор Фернесс, — прервала Морин, — никогда и нигде не засыпется.

— Мисс ОʼБрин!

— Вы напрашивались на худшее, вломившись сюда. А теперь, если вы пойдёте со мной, миссис Хадсон…

Дрю Фернесс остался в коридоре один — в том же одиночестве, в каком чувствуешь себя на большой улице. Следующие десять минут он провёл, уворачиваясь от лестниц декораторов, объясняя доставщикам еды, что понятия не имеет, нужно мистеру Вейнбергу для мартини французское или итальянское, и позволяя операторам установить, что он ни с какого ракурса не являет собой ничего презентабельного.

Телефон положил конец его мучительному позированию. Мисс ОʼБрин и миссис Хадсон и след простыл. После пятого звонка он сам поднял трубку.

— Это дом «Иррегулярных сил с Бейкер-стрит»? — спросил густой, смутно знакомый голос.

— Да.

— И кто говорит?

— Дрю Фернесс.

— О, дружище! — загремел голос так громко, что Фернессу пришлось убрать трубку подальше от уха. — Помнишь меня, сестричка?

— Естественно, помню, мистер Уорр, — послышался опасный холод в голосе Фернесса.

— Рад, что застал тебя. Остальные ублюдки не знают меня… скажем, так близко, а? Могут не оценить моё дружеское приветствие.

— Вы хотели бы сообщить что-то конкретное? — с холодной вежливостью спросил Фернесс.

— Нет. Ничего особенного. Просто скажу вам, девочки, что увидимся вечером. Ваше маленькое воссоединение было бы неполным без меня, не так ли? Ты ведь знаешь, что просто умираешь от желания увидеть меня, душенька, а?

— Мистер Уорр, предупреждаю вас, что если увижу вас снова, то…

— Я скажу тебе, что ты сделаешь, гиацинт, — вмешался Уорр. И он принялся описывать в самых фантастических и непечатных выражениях свои представления о том, что может сделать с ним Дрю Фернесс, — представления, допускавшие немыслимую физическую гибкость.

Дрю Фернесс швырнул трубку, прерывая этот поток непристойностей, жестом человека, заталкивающего обратно за джинном пробку. Когда вернулась Морин, его лицо было белым.

— Мисс ОʼБрин, — начал он, — я…

— Вы всё ещё здесь? Послушайте. Я думала, что сказала вам, чтобы вы катились до шести. То, что вы на этой галере местный, не даёт вам никаких привилегий. Боттомли, Ридгли и ОʼДаб прекрасно сидят по своим отелям, а Федерхут, полагаю, ещё в поезде. У них больше здравого смысла, и они не разводят тут суету…

— Мисс ОʼБрин, — прервал он, — пожалуйста, помолчите минутку.

В его голосе послышалось нечто почти что авторитарное, не столь уж далёкое от классной комнаты.

— Я пришёл сюда не суету разводить. Признаюсь, моё удивление при встрече с вами было наигранным. Я узнал на студии, что вы здесь, и, поскольку с того безумного дня в «Метрополисе» я…

Он немного помедлил, и Морин подхватила, сверкнув голубыми очами:

— Продолжайте, профессор. «С того безумного дня!» «Начинай, капельместер, мой полк уходит на заре!» Романтика и всё прочее! Слушайте. Вам почему-то кажется, что я занималась чем-то, кроме попыток спасти «Полли» от иска о возмещении ущерба? Бросьте. Что с вашим учёным умом?

Молчание оскорблённого достоинства исходило от Дрю Фернесса. Он безмолвно поднял чемоданчик и направился к двери. Внезапная тень разочарования скользнула по лицу Морин. Она заговорила, сама не зная, что хочет сказать.

В дверь позвонили.

Морин протиснулась мимо мистера Фернесса, с грохотом распахнула дверь и произнесла «Да!» с несколькими лишними «д».

— Посылка для ОʼБрин.

— Прошу прощения, мисс ОʼБрин, — говорил Фернесс, расписываясь в получении посылки и принимаясь её разворачивать. — Я понял, что было самонадеянно с моей стороны… То есть, я… В конце концов, моя жизнь, боюсь, бедна и замкнута, и вряд ли позволяет мне… Бог мой! — прервался он. — Ради всего святого, что это?

Морин тоже на мгновение задумалась. Ей понадобилось некоторое время, чтобы понять, что то, что выглядело крайне модернистской кухонной утварью, в действительности было хромированной пародией на бюстгальтер нелестно маленького размера, и припомнила свою шуточную угрозу Уорру выставить студии счёт за урон, понесённый ей на боевом посту.

Она прочла вложенную записку:

Не то чтобы он пригодился тебе среди дедукционистов.

С любовью,

Уорр

— Нет, — заметила она, ни к кому конкретно не обращаясь, — боюсь, что нет.

Глава 4

Пресса работала — странное это выражение; оно приводит на ум картинку орды других представителей прессы, развалившихся по всему Голливуду на роскошных диванах, задушенных стайками прислуживающих им одалисок и пренебрежительно размышляющих о своих коллегах, которые работают — так вот, пресса работала на приёме в честь «Иррегулярных сил с Бейкер-стрит» вполне благосклонно. Собственно, пресса всегда благосклонно работает на любых мероприятиях, спонсируемых Ф. Х. Вейнбергом, которого, изумлением и всеми прочими способами, отмечают как лучшего хозяина во всей колонии кинодельцов. Он никогда не балуется ни причудливо старинными приглашениями (иные представители прессы с содроганием вспоминают то утро, когда получили приглашения на премьеру «Робин Гуда»), ни застенчиво задуманными сувенирами; нет, он накрывает великолепный стол, обставляет блистательный бар и чаще всего предлагает гостей, чьё новостное значение шире чисто кинематографического.

Собственно говоря, Морин, циркулируя среди вечеринки, страдала некоторым профессиональным беспокойством. «Пёстрой ленте» никто не уделил особого внимания. Всякий корреспондент (или колумнист, или как он там придумал называть себя, чтобы отличаться от обычного репортёра, стоящего за дверью) выискивал жертву, исходя из личной славы данного деятеля, и занимался этим весьма успешно, нисколько не думая о «Метрополис-Пикчерз».

— Социализированная медицина, — декламировал доктор Руфус Боттомли, шутливо шевеля своей эспаньолкой, — это одновременно и золотая цель, и бездна ужаса. Медицинская профессия не сможет долго без неё существовать, но вполне может быть ею и разрушена. Суть в том, что эта реформа, сколь бы настоятельной она ни была, должна исходить от самой профессии, а не тоталитарно навязываться извне произвольно созданной бюрократической властью. Мрмфк. Я слышал, что эксперимент в этом направлении проводится сейчас в Калифорнии. Не могли бы вы рассказать мне, сколь близок он ныне к успеху?

— Боюсь, — признал его колумнист, — я об этом не слышал.

— Чёрт возьми! — вскричал доктор Боттомли, трижды ритмично постучав по ручке кресла. — То есть человек приезжает из Ватерлоо, штат Айова, через Нью-Йорк, чтобы рассказать вам, калифорнийцам, про эксперимент, жизненно важный для всей нашей общественной структуры и проходящий сейчас прямо посреди вас? И это хвалёное всеведение прессы? О, тогда…

Морин подошла к столику у бара, где с бутылкой скотча и интервьюером, несомненно, расставляя их именно в таком порядке значимости, расположился Харрисон Ридгли III.

— Кампания за чистую литературу? — говорил он. — Ну, и прекрасно. Но при чём тут я?

— Я слышал, мистер Ридгли, что «До упада!» собираются запретить на всех прилавках этой страны.

— Для чистых, друг мой, нечисто всё вокруг, — рассмеялся Ридгли. — У меня есть неприятное подозрение, что парафраз этот повторялся уже не раз, и может показаться, что это обесценивает его притязания на истину; но, заверяю вас, я верю в него безоговорочно. «До упада!» современен. «До упада!» честен. Хуже всего, что «До упада!» увлекателен и популярен. Итак, «До упада!» должно быть горячим бризом разложения, проносящимся по прекрасному лику земли. И это вдохновляет меня на приятный лозунг: «С «До упада!» жарче, чем в торнадо».

— Но говорят, — настаивал интервьюер, — что ваши рассказы и особенно ваши рисунки вызывают эротический эффект в умах дегенератов. Можете ли вы что-либо сказать по этому поводу?

— Конечно, вызывают. Иначе зачем, думаете, я плачу Денни столь возмутительные суммы за его рисунки? Но нормальный человек, какое бы удовольствие он ни находил в эротике, контролирует свои импульсы в силу страха перед обществом, а неконтролируемые импульсы дегенерата едва ли нуждаются в моей помощи, чтобы проснуться. Смотрите, — он спокойно протянул гибкую руку и схватил Морин за запястье столь безразлично, словно она была всего лишь предметом мебели. — Вот чертовски привлекательная девица. Хорошо её разглядите. Итак, вы хотите обладать ей? Конечно, хотите. Как и я. Как и любой нормальный человек. Но мы этого не делаем. В то время, как дегенерат набросится на неё со вполне логичной несдержанностью вне зависимости от того, видел ли он хоть один рисунок Денни.

— Мистер Ридгли, — сказала Морин, высвободив руку, — страх перед обществом удерживает нас от много. Прямо сейчас он не позволяет мне нанести хороший удар правой по вашей мужественной современности.

Интервьюер сделал глоток и откинулся на спинку кресла. Сдаётся, это было бы неплохо.

— Ну-ну, — сказал Харрисон Ридгли III. — Пожалуйста, не разыгрывайте оскорблённую героиню. Вы просто подошли для иллюстрации как нельзя кстати и, естественно, должны понимать, что вы чертовски привлекательная девица.

— Я слышала это раньше, и тогда это нравилось мне больше.

— Вне всякого сомнения. Признаю, что, как правило, рыцарский подход куда эффективнее. Но мне уже не так легко напяливать лохмотья Галахада. Видите ли, когда-то я глубоко уважал женщин. Лишь тот, кто был таким, может знать вас такими, каковы вы есть. Я мог бы, — улыбнулся он, — поведать вам одну небольшую историю. Жила-была пастушка по имени Филлида, и жила она — не будет неуместным сказать «обитала» — в увитой виноградными лозами беседке, со своим братом, поэтом Корродоном. В один прекрасный день — и Судьба с ухмылкой распорядилась, дабы случилось это в счастливейший из месяцев…

Морин нетерпеливо встряхнула чёрной шевелюрой.

— Современность, как же, мистер Ридгли. Вы дёргаете за ниточки, которые ни разу никому не вытянули «Оскар». И, строго конфиденциально, они скрипят от натуги.

И она оставила мистера Ридгли со странной улыбкой болезненного удовлетворения созерцать пятую порцию виски.

— Боюсь, — объяснял Дрю Фернесс, — у меня в самом деле нет никакого представления об этом.

Проходившая мимо Морин улыбнулась. Колумнист, избравший профессора английского языка, был когда-то спортивным репортёром, и теперь ему не терпелось узнать, сколько игроков первого состава футбольной команды Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе за 1938 год явились на весеннюю тренировку.

— Тогда скажите, профессор, — неустрашимо продолжал он, — как вы думаете, велики ли шансы, что Кенни Вашингтон[33] получит этой осенью всеамериканское признание?

Фернесс бросил умоляющий взгляд на Морин, безмолвно прося избавить его от этого допроса, но она, притворившись, что не замечает его, направилась к Отто Федерхуту, общавшемуся с наиболее осведомлёнными в политике корреспондентами.

— Битва — не то слово, — говорил австриец. — И борьба — не то. Быть может, бой — но нет, и это не подходит. О нашем пишущем безумце должно сказать одно — он привнёс в ваш язык одно из наших благороднейших слов: Kampf. «Mein Kampf», — сказал он в своём слепом высокомерии. Но мы верим ему на слово и даруем это слово вам. Это unser Kampf, unser aller Kampf.[34] И эта Kampf касается всех нас, даже вас, — его тяжёлый, звучный голос слегка сбавил громкость. — Когда Австрия была Австрией, я знал её и любил за веселье и обаяние. Но я не был одним из тех, кто создал это обаяние. Я не был тем австрийцем, каких вы воображаете — лихим молодым Leutnant, который пьёт вино у «Heuriger» и кружит süsse Mädels[35] под вальсы Штрауса, пока на его увлажнённых вином губах задержалась шутка из Нестроя.[36] Нет, я не был весел; но я дал Австрии то, без чего нет веселья под солнцам; я дал ей правосудие. Своё правосудие я называл правосудием Моцарта; ибо как его классическая чистота смягчалась красотой и теплом человеческой мелодии, так и моя учёность, моя логика смягчалась милосердием и пониманием людей. Но теперь не время для милосердия, друзья мои. Они не знают милосердия, и мы не можем позволить себе знать его. Теперь мы ищем только справедливости, и справедливости мы должны достичь.

— Не уверен, — произнёс голос позади Морин.

Голос был очень тихий — почти как у комара, вздыхавшего Алисе на ухо в железнодорожном вагоне,[37] — так что Морин инстинктивно посмотрела вниз, хотя пожилой человечек был почти такого же роста, как она.

— Прошу прощения, — сказала она.

— Полагаю, — произнёс Джонадаб Эванс, — что общедоступный перевод этих слов должен звучать как: «Чёрт возьми, кто вы такой?»

— Верно, я не могу вас точно вспомнить… — улыбнулась Морин.

— А ведь мы виделись. На вокзале с Ридгли и доктором Боттомли — помните? Полагаю, я был малозаметен; я всегда такой.

— О! Так вы…

— Джон ОʼДаб. Да. Создатель того стойкого и сиятельного авантюриста, достопочтенного Дерринга Дрю. Иногда, — продолжал он, — я думаю, что творчество медиума в трансе безопаснее всего — знаете, вроде «Откровений духа Шекспира».[38] Тогда никто и никогда не сможет встретиться с автором во плоти и разочароваться. В конце концов, нужно быть достаточно логичным, чтобы понимать, что если человек сам прекрасный и романтический герой, он вряд ли станет тратить время, описывая прекрасных и романтических героев.

— Думаю, вы милый, — неожиданно произнесла Морин.

Мистер Эванс просиял.

— Выпьете? — проговорил он. Вполне обычные слова; Морин слышала их и была им рада на десятках вечеринок. Но мистер Эванс сумел придать им столь восхитительную эдвардианскую галантность, что почти казалось, будто он произнёс: «Не принести ли вам льда в оранжерею?»

— Нет, спасибо, — с сожалением проговорила она. — Я, так сказать, на посту. Но что вы имели в виду, говоря, что не уверены?

— Не уверен в беспощадном правосудии герра Федерхута, — нахмурился он. — Современная политика, особенно политика иностранных наций, не по моей части, за исключением тех случаев, когда я нахожу нужным организовать встречу Дерринга Дрю с подлым международным шпионом. Тогда, естественно, безопаснее всего сделать моего злодея агентом тоталитарных держав; американская литература объявила сезон охоты на них открытым. Но, при всей моей невежественности, я не могу не думать, не чувствовать, и не волноваться. И мне кажется, мисс ОʼБрин, что отказаться от милосердия — значит отказаться от человечности. Если для уничтожения зла мы возьмёмся за его оружие, то со временем поймём, что уничтожили мы лишь лучшее в нас самих.

Тяжёлый голос Федерхута, служивший басовым аккомпанементом этому диалогу, ненадолго затих, поскольку к стоявшей вокруг него группе присоединился Ф. Х. Вейнберг.

— Чудесно, мистер Федерхут, чудесно! — восклицал продюсер, как будто слышал весь разговор. — Вы очень вдохновляете нас здесь, в Голливуде. Вы указываете нам пути, по которым мы должны следовать.

— Рад, что вы видите правду, мистер Вейнберг. Быть может, в ваших руках и в руках вашей промышленности лежит судьба борющегося человечества. Вы не забыли собраний, о которых вы говорили, на которых вы представите меня моим изгнанным соотечественникам?

— Как я могу забыть об этом, мистер Федерхут? За кого вы меня принимаете? Но я сделаю даже большее. Говорю вам: «Метрополис» выпустит антинацистскую картину, которая всколыхнёт мир. Думаете, антинацистские картины уже были? Ха! Подождите, пока увидите эту. Мы вложим в неё все лучшие ресурсы «Метрополиса», как сейчас мы делаем это с «Пёстрой лентой», волнующим приключением Шерлока Холмса, которое с нетерпением ждёт вся Америка.

Вырулив, наконец, к нужной теме, мистер Вейнберг удовлетворённо вздохнул и вновь погрузился в молчание.

В углу комнаты, спрятавшись за изысканным цветочным декором в форме персидской туфли (причудливая идея, предложенная доктором Руфусом Боттомли), сидел детектив-лейтенант Э. Джексон из полицейского департамента Лос-Анджелеса. (Что стояло за этим Э., осталось глубокой загадкой, так и не решённой всеми профессиональными навыками его товарищей, долго ломавших над ней голову и, с неизбежной логикой, решивших звать его Энди.)

В данный момент лейтенант Джексон был примечательно несчастлив. Он совсем не интересовался ни кинопроизводством, ни тайнами холмсианских изысканий, хотя рассказы Дойла и были среди счастливейших воспоминаний его детства. На этот приём он пришёл, главным образом, потому, что у него был выходной, а приглашение исходило от его брата Пола. Когда два брата заняты столь несоответственной деятельностью, как работа сыщика и игра в кино, естественно, им суждено редко видеться, так что приветствуется всякая возможность. Но в последний момент Пол Джексон был отозван на студию для пересъёмок последнего фильма о Дерринге Дрю — пара сцен вызвала неуместный смех на предварительном показе в Помоне.

Лейтенант не знал никого из присутствующих, кроме Морин, с чьим братом Фергюсом сотрудничал при расследовании необычайного дела в прошлом январе.[39] А она была так занята остальными гостями, что ему пришлось тихо удалиться в уголок, с туповатым интересом наблюдая за происходящим и отмахиваясь от случайных репортёров, принимавших его за прославленного брата. Эта вполне естественная ошибка повторялась с монотонной регулярностью, нарушенной лишь одним джентльменом, только что прибывшим из бара и настаивавшим, что лейтенант — Гэри Купер.[40]

Джексон подумал, что это уж точно не отпуск посреди работы. Нельзя было представить себе ничего более далёкого от рутины преступления, чем это весёлое сборище прославленных личностей и паразитирующих на них протоколистов. Всё это полностью отличалось от его обычного распорядка и, кроме того, как он понял, оказалось ужасно скучно. Время было позднее; шансов, что Пол заглянет, уже почти не осталось. Он уже приготовился пробиваться сквозь толпу к ближайшему выходу, когда прямо на него выпорхнула женщина в невероятно зелёном одеянии.

— Я вас знаю! — вскричала она так, как Архимед кричал «Эврика!». — Вы Пол Джексон!

И детектив-лейтенант Э. Джексон из департамента полиции Лос-Анджелеса совершил один из немногих абсурдных поступков за свою эффективно организованную жизнь.

— Конечно, — сказал он. — И что я могу для вас сделать?

— Скажите, — зачирикала нетерпеливая девица, — это правда, что вы и Рита Ла Марр…

Конечно, Пол Джексон сам был виноват, что заманил брата на такую вечеринку. Лейтенант был уже готов приступить к блистательному и совершенно не подлежащему печати разъяснению дела Джексона — Ла Марр, утроившему бы тираж журнала, которому выдалось его получить, — и, вероятно, приведшему бы к изгнанию авторов журнала из команды «Метрополиса» на веки вечные.

Но не успел лейтенант Джексон безвозвратно испортить репутацию брата, как его внимание, как и внимание зелёной трепетуньи, было отвлечено первым интересным событием за вечер.

Прелюдией послужило внезапное появление миссис Хадсон. Очки без оправы отсутствовали, а волосы, когда-то столь запретно уложенные, струились, как у Офелии. Её деловитая речь свелась к серии жалобных визгов, среди которых едва различимы были имена мистера Вейнберга и мисс ОʼБрин.

Прежде чем кто-либо успел узнать источник её страданий, источник этот собственной персоной показался на пороге. Достаточно было бросить взгляд на Стивена Уорра, чтобы стало понятно, почему любая женщина с криком и даже визгом от него убежит.

Способность Уорра хранить в себе огромное количество спиртного, никак этого не демонстрируя, была печально известной частью голливудских сплетен. Сегодняшнее количество, по-видимому, сильно превышало огромное, поскольку невозможно было отрицать, что наличие этого количества он демонстрировал, и весьма явно.

Но это не было весёлым буйным подпитием. Он выглядел воинственным, подлым и чертовски мерзким. Его одежда была в беспорядке, словно он уже прошёл через пару драчек, но глаза блестели, словно эти драчки служили всего лишь тренировкой перед настоящей грязной работой. С левой руки его в полном несоответствии с общим грубым обликом свисал аккуратно застёгнутый портфель.

Писатели — влиятельные и зачастую яркие персонажи на голливудской сцене; но облик их, естественно, не проникает в общественное сознание. Впрочем, пара присутствующих колумнистов знали экс-детектива-романиста, и по комнате пронеслось бормочущее «Стивен Уорр!». Проповеди интервьюируемых «Иррегулярных» стихли в тишине, и самые стойкие отвернулись от бара. Иные даже поставили свои бокалы.

— Хейя! — проговорил Стивен Уорр.

Прозвучало это экспансивно, но ядовито. Женщины-корреспонденты огляделись в поисках надёжной защиты (облачённая в зелёное с застенчивым ужасом подхватила Джексона под руку), а мужчины стали вспоминать тяжкие дни ученичества.

— Разве это не мило? — потребовал Уорр ответа у всей вселенной. — Разве это не чуде-е-есно? Целая комната набита всякой всячиной!

Ф. Х. Вейнберг по-голубиному выступил вперёд.

— Мистер Уорр!..

— Полегче, Ф. Х. Помните о юридическом отделе. Я просто зашёл, чтобы сказать этим парням и девкам пару слов. Пусть знают, что они празднуют. Может, они думают, что это так забавно, что на такую вечеринку в честь «Пёстрой ленты» собрались все, кроме меня — а я просто тот парень, который это пишет. И они могут подумать неправильно. Видите ли, леди и джентльмены из прессы, «Полли» не доверяет мне с этой картиной. Они боятся, что я могу вложить в эту чёртову штуку немного характера; а Холмс с «Метрополисом» должны быть чище лилии — чище самого офиса Хейса.

Он пошатнулся и, ухватившись за стол, пришёл в себя.

— Вы думаете, это мелочь. Очередная студийная потасовка — ну и что? Но это кое-что большее, и вы узнаете всю историю. Само собой, я знаю — это всё должно быть гарантией классической верности; но я знаю и ещё кое-что. Я знаю, это заговор убрать меня с дороги. И я не имею в виду только сценарий. В последнее время мне поступали угрозы — угрозы моей жизни. И я знаю, откуда они исходили. Я не понесу их в полицию — я сам могу о себе позаботиться; но я просто хотел, чтобы все вы немножко сообразили, как чертовски реальна вся эта штука.

В тишине комнаты громко раздался смех доктора Руфуса Боттомли.

— Послушайте, сэр, и мы должны относиться ко всему этому всерьёз? В конце концов, Уорр, я никогда не подозревал, что вы невротик. Я думал, что вы скорее уж адски раскрепощены.

— Интересный комплекс преследования, — согласился Харрисон Ридгли. — В его состоянии — которому, могу абстрактно добавить, я завидую — можно ожидать историй о человечках с зелёными бородами и пурпурными кольцами в носу. Вместо этого мы обнаруживаем в ролях его преследователей себя. Живописно.

Лицо Стивена Уорра скривилось в уродливой ухмылке.

— Почти так же живописно, как быть осиротевшим братом, Ридгли, а? Конечно, все вы заметили эту маленькую повязку на руке — которую, согласно «До упада!», должно носить хорошо одетому скорбящему?

Лейтенант Джексон осторожно пробирался сквозь толпу. Ситуация наполнилась динамитом, и ему следовало, хоть он и не при исполнении служебных обязанностей, следить, чтобы не произошло ничего слишком прискорбного.

— Пораскиньте мозгами, — продолжал Уорр, — и поймёте, зачем им убирать меня с дороги. Прежде всего, я слишком много знаю о политической деятельности мистера Вейнберга. Антинацизм — красивая маска для многих совсем некрасивых вещей; и комитету Дайса,[41] наверное, хотелось бы узнать кое-что насчёт старины Ф. Х. и его русских товарищей.

— Чушь, господа! — фыркнул мистер Вейнберг. — То есть, если я ненавижу Гитлера, я коммунист? Я двадцать лет голосую только за республиканцев. В кампанию Синклера[42] я был правой рукой Майера.[43] И теперь этот… этот…

— Конечно, он всё отрицает. Как же иначе, если он думает, что у меня нет доказательств? Он забывает, как много знает его маленькая подружка и как болтлива она под чудесным тёплым пледом.

А потом всё произошло разом. Не говоря ни слова, Морин приблизилась с видом суровой экзальтации святой Агнессы в борделе и нанесла по рту Уорра холодный и яростный удар наотмашь. Её кольцо разрезало пухлую губу. Не замечая крови, он хладнокровно прижал ладонь к её лицу и одним толчком опрокинул Морин вниз спиной.

— Видите, ребята? — бессердечно заметил он. — Отстой!

И посреди этого слова на него замахнулся Дрю Фернесс. Это был бесполезный, дилетантский замах, оставивший нападающего безнадёжно открытым для ответной атаки. Но в попытке её осуществить неуверенная нога Уорра поскользнулась. Его жёсткий удар левой промазал мимо цели, развернулся и угодил точно в глаз детективу-лейтенанту Джексону.

Ответом послужил эффективно профессиональный толчок прямо в полное виски брюхо Уорра.

Лейтенант Джексон стряхнул с рук воображаемую грязь.

— Он в отключке, — объявил он. — Кто-нибудь хочет выдвинуть обвинения?

Молчание.

— Тогда, мистер Вейнберг, думаю, вам лучше прервать вечеринку.

Но едва ли это было необходимо. Не меньше половины гостей уже бросились вон на розыски телефонов.

Глава 5

Лейтенант Джексон лишь смутно слышал шум и даже не удосужился заметить время. Он не раз профессионально гневался на свидетеля, слышавшего роковой выстрел и думавшего, что это просто автомобильный выхлоп или иной знакомый и цивилизованный звук; но после этого дела он стал более понимающим. Полицейскому, рассматривающему всё дело позже, чётко зная, что совершено убийство, кажется невозможным, что кто-либо мог не заметить резкий треск посреди ночи; но когда вы присутствуете там сами, глубоко поглощённые в основательное наслаждение беседой и (в этом деле) криптографией, кажется столь же невозможным, чтобы по соседству с вами могло произойти нечто более зловещее, нежели уродливый механический шум.

Вечеринка развалилась быстро. Казалось, даже доставщики еды занимались уборкой с необычайной быстротой, движимые мыслью вернуться домой и рассказать о странных событиях, случающихся на голливудских вечеринках. Совсем скоро в усыпанной цветами комнате осталась лишь горстка людей: пятеро «Иррегулярных», Морин и лейтенант, чувствовавший определённую ответственность за то, чтобы всё прошло гладко. Ф. Х. снаружи по телефону отчаянно задействовал все силы, какими был наделён, побуждая газеты забыть об истории Уорра, в чём, судя по неистово возвысившемуся голосу, едва ли преуспел.

Стивен Уорр со своим портфелем были отнесены в запасную спальню наверху, где брошены соответственно на кровать и на пол. Удивительно тяжёлый портфель, по-видимому, твёрдо выдержал все передряги этого вечера. Он по-прежнему выглядел аккуратным и деловым, но хозяину его, несомненно, требовалось несколько часов забвения, прежде чем он сможет вступить хотя бы в дискуссию. Что с ним делать, когда он полностью оправится, не знал никто, но эта проблема была молча отложена до тех пор, пока ей не придётся заняться вплотную.

И даже небольшая оставшаяся группа в свой черёд распадалась. Харрисон Ридгли III, быстро приближавшийся к состоянию, наличию которого он, по его словам, завидовал в Уорре, объявил, что прогуляется по вечернему холодку, провожаемый предупреждениями Морин, что на Ромуальдо-драйв и соседних извилистых улочках легко заблудиться. Доктор Боттомли удалился в свою комнату выкурить трубку. Джонадаб Эванс просто исчез, так что никто, похоже, не заметил его отсутствия. Оставшиеся четверо вяло переговаривались (Джексон до тех пор никогда в полной мере не осознавал значения слова «бессвязный»), пока Морин вдруг резко не встала.

— Слушайте, — сказала она. — Я работающая девушка, и если я знаю репортёров, завтра у «Полли» будет напряжённый день. Я иду домой.

Джексон посмотрел на часы.

— Подвезти вас, мисс ОʼБрин?

— Всё в порядке. Я могу спуститься в Хайленд, если не наткнусь в ночном воздухе на нашего домашнего циника, и поймаю там красный вагон.[44] А тот довезёт меня почти что до дома.

— Мисс ОʼБрин… — застенчиво предложил Дрю Фернесс. — Я… у меня привычка дышать свежим воздухом по вечерам. Собственно говоря, я собирался забрать свою машину. Если бы я мог совместить заботу о здоровье и услугу подвезти вас…

Он задумался, что сказала бы об этой только что выявленной привычке тётя Белль, с религиозным пылом ругавшая его за то, что он мало гуляет.

— Хорошо, — загадочно улыбнулась Морин. — Никто не скажет, что представитель ОʼБринов чего-то не попробовал. Пойду заберу пальто и попудрю носик.

— Заверяю вас, мисс ОʼБрин, что ваш нос ничуть не блестит.

Морин поймала взгляд Джексона и ухмыльнулась.

— Когда-нибудь, мистер Фернесс, я преподам вам краткий вводный курс английских идиом. Выводите машину, я сейчас спущусь, — и она легко побежала по ступенькам.

— Хорошего вечера, господа, — сказал Фернесс. — Увидимся позже, полагаю… или, возможно, утром.

— Пока, — помахал Джексон, а Отто Федерхут буркнул:

— …n Abend.[45]

— Полагаю, — заметил Джексон, оставшись с эмигрантом наедине, — в ходе своей юридической работы в Вене вы часто сталкивались с методами европейской полиции?

— Jawohl, Herr Leutnant,[46] — Федерхут кивнул лохматой седой головой. — И, надеюсь, сегодня вечером вы не чувствуете, что должны немедленно уйти. Я хотел бы немного поговорить с вами о полиции.

— Я свободен до завтрашнего полудня. И нет особых причин торопиться в постель, — Джексон лениво мерил шагами комнату. — Ну, давайте — залпом!

— Залпом?

— В смысле — вперёд.

— Если даже у профессора вашего языка, — улыбнулся Федерхут, — проблемы с вашими идиомами, как можно винить такого бедного иностранного учёного, как я? Я помечаю в своём уме: «залп» не всегда значит «выстрел»!

И тут откуда-то снаружи комнаты раздался громкий хлопок.

Отто Федерхут вытаращил глаза.

— Этот дом отвечает мне эхом, — вскричал он, — или это был…

— Автомобиль, должно быть, — покачал головой Джексон. — Просто Фернесс пригнал свою машину.

Юрист с облегчением откинулся на спинку кресла.

— Порой я забываю, что нахожусь в Америке, где громкий шум означает лишь удовольствия жизни, а не внезапный конец этих удовольствий. Но спросить я вас хотел вот о чём: верно ли — до меня дошёл слух, — что здесь, в Лос-Анджелесе, у вас есть что-то вроде гестапо герра Гиммлера?

— Гестапо?

— Вновь эхо, Herr Leutnant? Гестапо — это Geheime Staats-Polizei, Тайная государственная полиция, которая выслеживает коммунистов и евреев. Нет ли у вас здесь подобной банды преследователей?

— О, вы про Красную команду.[47] Да, было у нас такое. Новая городская администрация в значительной мере уничтожила её; но иная мокруха сошла им с рук. Я всегда был рад, что занимаюсь такими приличными вещами, вроде убийства. Не хотел бы пускать кровь какому-нибудь бедолаге только потому, что он… — Джексон вдруг оборвал фразу.

— Да?

— Посмотрите. Что, чёрт возьми, это такое? Похоже, Уорр выронил.

Он поднял белый конверт — в котором в этот момент что-то тихо застучало — с машинописным адресом:

СТИВЕНУ УОРРУ, ЭСК.

ЧЕРЕЗ «ИРРЕГУЛЯРНЫЕ СИЛЫ С БЕЙКЕР-СТРИТ»

РОМУАЛЬДО-ДРАЙВ, 221Б

На обороте была надпись карандашом:

Мистер Уорр,

Звонил мужчина — иностранный голос — просил передать вам, что это «касается Эми Грант».

Отто Федерхут безразлично посмотрел на конверт.

— Признаю, странно, что мистер Уорр получает сообщения там, где его не ждут, но меня это не слишком заботит.

— И меня интересует больше не это, — сказал Джексон. — Посмотрите вот на что, — он держал в руках визитную карточку.

Федерхут молча созерцал её, а в телефонной трубке вдали пронзительно визжал взволнованный голос мистера Вейнберга.

— Странно, — наконец проговорил австриец. — Риколетти. Мне что-то вспоминается, но слишком абсурдное, чтобы это упоминать.

— Никогда не слышал об итальянце по имени «Талипес», — заметил Джексон. — Звучит скорее по-гречески. Но меня интересует этот вот рисунок.

Он вновь положил карточку на стол. Оба склонились над ней, глядя на причудливую череду фигурок:

Здесь они, конечно, увеличены. Оригинал был столь тщательно втиснут в обратную сторону визитной карточки, что лейтенанту Джексону пришлось достать маленькую лупу — единственный положенный инструмент сыщика, который он обычно носил с собой даже в свободное время.

— Это своего рода код, — пояснил он. — Сейчас это не входит в мои обязанности — мы передаём все подобные вещи отделу, который на этом специализируется, — но я всегда более-менее интересовался кодами, вроде профессионального любителя.

— Тогда, по крайней мере, Herr Leutnant, — фыркнул Федерхут, — у вас должно быть достаточно знаний, чтобы не называть шифр кодом. В такой мере ваш язык знаю даже я.

— Вы правы, — признал лейтенант. — Простите. С вашим опытом вы, вероятно, знаете об этих вещах куда больше меня. Но позвольте мне попытаться провести какие-то зачатки расшифровки. Предположу навскидку, что ребята с флажками указывают на конец слов — правдоподобно, по-вашему?

— Да.

— Хорошо. Тогда перед нами сообщение из шести слов — более вероятно, из пяти слов и подписи. Оно слишком короткое, чтобы уверенно опираться на частоту символов; но вот этот, твёрдо стоящий на ногах, появляется так часто, что можно предварительно предположить, что это «О». Два стоящие один на правой ноге, другой на левой — следующие по частоте — могут быть «Е», «А» или «И» либо наиболее распространёнными согласными — например, «Н» или «Т». Не слишком помогает.

— Нет, — согласился Федерхут с полуулыбкой, как будто указывавшей, что он прячет что-то в рукаве.

— Но возможен и другой подход. Обратите внимание на пятое слово — знак, который повторяется ещё раз через один. То есть, в формате 121. Рискну предположить, что самое распространённое слово этого типа — «как». И это даёт нам предварительно две буквы — «К» и «А». Также можно заметить, что человечек, стоящий на голове, опираясь на руки и задрав левую ногу, держит флаг дважды — то есть, на эту букву заканчиваются два из шести слов. Это, возможно, «О». Если быть точным, тот, что стоит на левой ноге, тоже держит два флага, но один из них — последнее слово, и это, вероятно, подпись, а не слово с таким распространённым окончанием, как «О».

— Я не слишком хорошо знаком с частотностью английских букв, — кивнул австриец, — но выглядит правдоподобно. Что это вам даёт?

Джексон извлёк карандаш и начертал на белом конверте:

К….А….К..О АК….О КАК.А.А.А.

— Не знаю, что с этим делать, — признался он. — Но это только начало, и пока ничего совсем уж неправдоподобного нет. Теперь, если вы…

— Боюсь, Herr Leutnant, — рассмеялся Отто Федерхут, — мне просто любопытно смотреть, как вы, американские сыщики, решаете проблему шифра. Я искренне верю в ваши благие намерения, но именно краткость этого сообщения должна победить логику вашего подхода.

— Оʼкей, тогда ваш черёд, — слегка обиженно ответил Джексон.

— Очень хорошо. Очевидно, это некая шутка, сыгранная с мистером Уорром из-за его ненависти к Холмсу; поскольку этот шифр, как вы можете вспомнить, использован в приключении Холмса, названном как раз в честь него «Пляшущие человечки». Теперь позвольте мне…

Он оглядел комнату и наконец нашёл том полного собрания рассказов о Шерлоке Холмсе, занимавший почётное место на приёме. Ловко пролистав его, австриец вскоре отыскал «Пляшущих человечков».

— Я всегда думал, — проговорил он, приступая к работе с карандашом и бумагой, — что великий Холмс разгадал этот шифр слишком быстро и легко. Он подошёл к нему так же, как вы, и продвинувшись совсем немного, решил его, тогда как, по всей вероятности, должен был бы запутаться и погрязнуть, подобно вам, в массе неубедительных вероятностей. Но если наш столь странно именуемый друг с визитной карточкой использовал тот же шифр, что и в рассказе, наша задача окажется простой. Ага, вот и результат! С-Т-И-В-Е-Н О-О-Р-Р, а так и зовут мистера Уорра.

— Погодите, — возразил Джексон. — Можно написать эту фамилию как ВАРР или — и здесь я вполне уверен — как УОРР, но ООРР совершенно невозможен.

— Конечно же, — раздражённо прищёлкнул пальцами Федерхут. — Странным образом — и я упомянул об этом в своей монографии — в этом шифре один и тот же человечек, крепко стоящий на ногах, уперев руки в боке, может обозначать и «У», и «О». Несомненно, промах пера небрежнейшего из летописцев, доктора Ватсона. Второго символа следующего слова я здесь не нахожу. Должно быть, этой буквы записки нет в оригинале, хотя, кажется, где-то я её уже видел.

— Прошу прощения, джентльмены, — просунул в комнату своё худощавое лицо Дрю Фернесс, — но не видели ли вы мисс ОʼБрин?

Федерхут по-прежнему был погружён в свою проблему. Джексон задумался.

— Нет… собственно говоря, не видел. Я считал само собой разумеющимся, что вы оба уже уехали.

— Я жду в машине почти четверть часа. Думаете?..

Лейтенант Джексон думал, что это злонамеренная шутка. Вероятно, девушка умышленно выскользнула из дома через чёрный ход и спустилась на Хайленд искать трамвай, оставив незваный эскорт очень терпеливо дожидаться. Но говорить ничего этого он не стал. Он просто заметил:

— Никогда нельзя быть уверенным, Фернесс, сколько времени требуется женщине, чтобы попудрить носик.

— Но это слишком долго. Наверное, что-то случилось. Вспомните, там наверху Уорр, — в его сухом голосе звучало искреннее беспокойство. — Вы что-нибудь слышали?

— Ничего. Смертная тишина, не считая Вейнберга на телефоне и хлопка вашей машины.

— Моя машина вела себя тихо. Пойду наверх.

Прежде чем Джексон осознал всю значимость этих слов, Фернесс удалился из комнаты, а Федерхут принялся торжествующе размахивать листком бумаги.

— Это великолепно, — восклицал он. — Как я возрадуюсь, увидев, что Уорр это читает! Букву я не установил, это, должно быть, «Ы». А остальное — вот!

Лейтенант Джексон посмотрел на бумагу и прочёл:

СТИВЕН УОРР

ВЫСТРЕЛ ОТМЕНИЛ ТОТ ДОГОВОР

Глава 6

— Будь я проклят, — сказал лейтенант Джексон. — Начинаю с того, что просто интересуюсь странным кодом — прошу прошения, шифром, — а заканчиваю тем, что у меня на руках угроза убийства. Ему козу решили заделать?

— Козу?

— Подшутили. Разыграли. Забудьте. Я имею в виду, вы думаете, кто-то серьёзно ему угрожал?

— Меня бы это не удивило, — пожал плечами Федерхут. — Судя по недолгому моему наблюдению за мистером Уорром, желание убить его кажется мне почти автоматическим рефлексом любого.

— Понимаю, о чём вы, — улыбнулся Джексон, потирая багровеющий глаз. — Но если бы каждое крикливое ничтожество автоматически устранялось, с численностью населения были бы чертовские проблемы.

— Herr Фернесс! — громко воскликнул Федерхут.

Джексон стоял спиной к двери в холл. Обернувшись на крик, он увидел в дверях худощавого молодого профессора, несущего на руках неподвижное тело Морин ОʼБрин.

— Бренди, — тихо проговорил Фернесс. Он почти нежно перенёс её через комнату и уложил на диван.

Джексон поспешно окинул взглядом полупустые бутылки на барной стойке.

— Боюсь, вам придётся обойтись виски.

Он быстро налил крепкую выпивку в стакан и отнёс его вместе с бутылкой к дивану, решив, что вопросы могут подождать.

Дрю Фернесс склонился над девушкой, держа её за руку, которую мягко растирал, надеясь, что так и полагается делать в подобных случаях. Джексон отодвинул его.

— Откройте окно, — резко произнёс он, но затем понял, что оба окна уже открыты. Комната казалась ужасно тихой. Он задался вопросом, почему; затем понял, что это смолк голос Вейнберга по телефону.

Маленький продюсер стоял в двери, через которую вошёл Фернесс.

— Пятнадцать лет я заливаю газеты рекламой, — стонал он. — А теперь, когда они мне нужны, что происходит? Ничего. А теперь это. Что тут происходит? — вздохнул он.

— Не знаю, — сказал Федерхут. — Мистер Фернесс входит в комнату, неся эту юную леди, и больше мы ничего не знаем.

— Морин! — в голосе Вейнберга звучало искреннее сочувствие, но Джексон жестом отодвинул его.

— Дайте ей время прийти в себя. Виски должен помочь. Похоже, это всего лишь обморок.

— Могу я что-нибудь сделать?

Это был Джонадаб Эванс. Как и откуда он вошёл в комнату, сказать никто не мог; но неприметный человечек был там, и на его сухом лице пылало страстное желание быть полезным.

— Да. Можете подняться наверх и попросить доктора Боттомли спуститься сюда. Он может нам понадобиться.

— Спасибо, — кивнул мистер Эванс и вновь исчез.

Джексон влил виски через губы Морин. Её тело слегка пошевелилось; казалось, сознание к ней медленно возвращается. Лейтенант повернулся к Фернессу.

— Где вы её нашли?

— В коридоре наверху. Прямо у двери комнаты, где мы оставили Уорра. Я не заметил её, когда проходил мимо в первый раз. Заглянул в… в другие места, где она могла быть, а потом, возвращаясь, я… я чуть не споткнулся об неё.

— Уорр уже пришёл в себя?

— Я в его комнату не заглядывал. Хотел только одного — принести её сюда, вниз, и помочь ей. Но припоминаю, что у него в комнате было всё ещё темно.

Тревожная мысль продолжала мучить лейтенанта Джексона.

— И вы уверены, что ваша машина не издавала хлопка?

— Совершенно уверен, лейтенант. Но что за… — этот вопрос, по-видимому, поразил Фернесса.

— Ничего… Надеюсь.

Как раз в этот момент вошёл доктор Руфус Боттомли с большой калабасовой трубкой в руках. За ним следовал маленький создатель Дерринга Дрю. Без лишних слов доктор Боттомли подошёл к дивану.

— С ней всё в порядке, — проговорил он после краткого осмотра. — Просто дайте ей время прийти в себя.

— Значит, это просто обморок?

— Не могу сказать, лейтенант. На затылке у неё синяк — возможно, от падения. Возможно, причина и другая. Мрмфк. Что случилось?

— Боюсь, — сказал Джексон, — рассказать нам это может только она. На втором этаже всё в порядке?

— Вполне.

— Вы не заглядывали, случаем, в комнату, где мы оставили Уорра?

— Нет. Но зачем?..

— Она приходит в чувство! — с ликованием, но не без педантизма промолвил Дрю Фернесс.

Морин немного приподнялась и оглядела шестерых встревоженных мужчин.

— Я нахожусь, — медленно и чётко произнесла она, — в гостиной временного дома «Иррегулярных сил с Бейкер-стрит» по адресу Ромуальдо-драйв, 221б, находящегося в собственности «Метрополис-Пикчерз», продюсируемой Ф. Х. Вейнбергом. Вот! Видите — не надо мне рассказывать, где я.

— Бедное дитя бредит, — сочувственно пробормотал мистер Эванс.

— Но, — прибавила она, — хотела бы я знать, почему я тут.

— Как и мы, — сказал Джексон.

— О боже, — она посмотрела на него. — Вы лейтенант полиции, да? Друг Фергюса?

— Да, — улыбнулся он.

— Теперь я начинаю припоминать… — она вздрогнула. — Лейтенант Джексон, боюсь, вам всё-таки придётся действовать так, словно вы были при исполнении.

— Так что же всё-таки произошло? — застонал мистер Вейнберг. — В газетах уже скандал, а теперь ты приносишь нам что-то новое? Морин, ради меня!

Джексон не обращал на него внимания.

— Что вы имеете в виду, мисс ОʼБрин?

— Мне кажется, я помню, как какая-то понимающая душа влила в меня виски. Думаю, если вы дадите мне ещё одну порцию, я справлюсь лучше.

Дрю Фернесс наполнил стакан и протянул ей. Доктор Боттомли столь же бережно протянул бутылку.

Она сделала глоток и слегка дёрнулась, словно пытаясь уложить воедино разбегающиеся воспоминания.

— Так. Хорошо, лейтенант, вот ваша задача: я видела, как Стивен Уорр был убит.

Она произнесла это довольно спокойно, но голос дрожал против её воли. Мужчины отреагировали по-разному. Мистер Вейнберг выразил стоном изумление; можно было расслышать, как он размышляет о скандальных заголовках. Джонадаб Эванс словно захотел иметь черепаший панцирь, чтобы втянуть туда голову. Дрю Фернесс повернулся и сделал вид, что спешит наверх во всём разобраться. Лейтенант Джексон остановил его.

— Давайте сперва послушаем рассказ, — сказал он.

— Не то чтобы мы не доверяли вам, мисс ОʼБрин… — закивал доктор Боттомли.

— Понимаю, — улыбнулась Морин. — Вы решили, я схожу с ума от перегрева, и не хотите поднимать шум, пока не разберётесь, есть ли смысл в моей болтовне. Не виню вас.

— Итак, расскажите, мисс ОʼБрин, что же произошло. А затем, — заверил её Джексон, — я предприму необходимые меры.

— Ладно. Смейтесь надо мной. Я готова. Ну, вы помните, что я поднялась наверх припудрить нос.

— Сколько было времени? — спросил доктор Боттомли.

— Не знаю. Спросите лейтенанта — он был здесь.

— Лейтенант?

— Боюсь, доктор, я не знаю. Начинаю понимать, почему свидетели так не уверены. Где-то около одиннадцати.

— Ну, — продолжала Морин, — когда бы это ни было, я поднялась наверх. Чтобы пройти в ванную, мне надо было миновать все спальни. Во всех них было темно, включая ту, где был Стивен Уорр, но за исключением вашей, доктор. Под вашей дверью я заметила свет. Выходя, я забрала своё пальто и снова пошла по коридору. Но на сей раз свет лился из комнаты, где вы оставили Уорра. Я старалась проскользнуть мимо него как можно тише, но он стоял в дверях и заметил меня, — она замолчала и попыталась найти свежие силы в виски.

— Продолжайте, Морин, — проговорил Фернесс.

Она словно не заметила, что он впервые использовал её крестильное имя.

— Он всё ещё выглядел пьяным и злобным, с затуманенным взором. Он просто стоял там, слегка покачиваясь, и я решила, что, наверное, смогу пройти мимо. Но он вдруг позвал меня, и я остановилась. Не знаю, зачем. Полагаю, отчасти, чтобы подшутить над ним — не дать ему устроить ещё одну сцену. Но, кроме того, было что-то в его голосе — какая-то грубая властность. Не знаю. Я ненавидела его, я хотела уйти, и всё-таки я остановилась. И тогда он начал говорить. Его голос звучал низко и настойчиво, и он просто опять говорил… разные вещи. Можете догадаться, чего он хотел; я не обязана вам это рассказывать. Но дело было не только в этом. Он продолжал говорить обо мне, и о мистере Вейнберге, и о Дрю. Грязные вещи. И пока он продолжал, я словно делалась сильнее. Я утратила то странное чувство принуждения, что охватило меня сначала. Я знала, что у него не было даже тех силы и мужества, которыми он так хвастался, — это был просто глупый слабак, пытающийся скрыть это за потоком непристойностей. И я стала уходить. Как я уже сказала, он словно покачивался. В тот момент он отшатнулся на пару шагов назад в комнату, но, увидев, что я ухожу, потянулся вперёд — просто ухватился за пустоту в ярде от меня. Его лицо было ужасно. Таким оно было в то утро в рекламном отделе, и потом в тот день в вашем кабинете, мистер Вейнберг, — помните? И как раз в тот момент, когда он попытался так схватить меня, раздался выстрел.

— Ад и смерть! — стукнул по креслу доктор Боттомли. — Так я слышал выстрел!

— Мы тоже его слышали, — кивнул Джексон, — и, как сообразительные мальчики, подумали, что это машина Фернесса. Во сколько времени это было?

— Ради собственного развлечения, лейтенант, я часто отмечаю точное время всяких хлопков. Всегда есть лестный шанс, что я могу оказаться свидетелем чего-то значительного. И этот я замерил в 11:08 вечера.

— Выглядит правдоподобно, хотя сам я не проверял. Продолжайте, мисс ОʼБрин. Откуда стреляли?

— Я была не уверена, но теперь думаю, что знаю. Тогда я заметила лишь, что Уорр схватился за сердце, и закапала кровь. Теперь он действительно ошеломлял, был не такой, как до того. Он просто смотрел на меня и сказал… — она заколебалась.

— Когда-нибудь вам придётся это сказать, мисс ОʼБрин, — напомнил ей Джексон.

— Я не девственница, лейтенант. Просто всё это так… Ну, он сказал: «А, сука, всё-таки у тебя кишка не тонка!» А потом он словно осел в кучу, и на пол закапала кровь.

— Тогда вы и потеряли сознание?

— Нет. Я была чертовски близка к этому, но мне удалось взять себя в руки. В конце концов, что бы я ни думала о Стивене Уорре, это был человек, в которого только что стреляли. Мне надо было что-то для него сделать. И я не переставала думать, что в этой комнате должен был быть кто-то ещё — кто-то, хладнокровно его застреливший.

— И тогда вы…

— Думаю, я даже не закричала. Хотя могла, но не уверена.

— Я ничего не слышал, — в скобках вставил доктор Боттомли.

— Я подошла к нему, встала рядом на колени и — смотрите! — воскликнула она. — На юбке, где я касалась пола, пятно крови, — она вздрогнула. — И, когда я стояла там на коленях, мне показалось, что я слышала шум. И я внезапно поняла, что не одна — не могла быть одна. Тот, кто застрелил его, должен был быть там, рядом. Я вскочила и бросилась прочь из этой комнаты. Мне не хватило ума даже закричать. Я просто хотела позвать кого-то из вас на помощь. Но не успела я миновать дверной проём, как что-то ударило меня по затылку. И это последнее, что я помню, прежде чем оказалась здесь, на диване.

— Вы уверены, что он был мёртв? — спросил Отто Федерхут.

— Боюсь, я недостаточно квалифицирована, чтобы производить медицинский осмотр, — сказала Морин. — Но он был ужасно неподвижен, и отсюда вот у него текла кровь, — она указала рукой на сердце.

— Я иду наверх, — сказал Джексон. — Кто-то, вероятно, довольно скоро напомнит мне, что на данный момент у меня нет официальных полномочий; но пока что, с вашего позволения, я беру их на себя. Как только мы установим, что произошло, я позвоню в управление. Один из вас пойдёт со мной — вы, Фернесс. Вы молоды и активны, даже если после потасовки сегодня вечером мне и не хотелось бы полагаться на ваши кулаки. Думаю, я могу доверять остальным, и вы останетесь все вместе здесь.

— Идите, лейтенант, — выступил от имени остальных доктор Боттомли. — Мы будем вместе охранять друг друга.

— Пошли, Фернесс.

— Кто… кто нашёл меня? — спросила Морин, когда оба молодых мужчины удалились вести расследование.

— Herr профессор Фернесс. Он был взволнован, поскольку вы никак не возвращались к машине, и когда Herr Leutnant и я ничего не знали о том, где вы, он отправился искать вас. Потом он вернулся, неся вас без сознания.

— Неся меня? Я называю это откровенным прикосновением.

— Мисс ОʼБрин, — нерешительно начал Джонадаб Эванс, — вы сказали, что позже определили, где… где должен был находиться убийца. Не могли бы вы нам рассказать?

Она кивнула.

— Есть листок бумаги? Думаю, мне легче нарисовать, чем рассказывать. Сперва я подумала, что он, должно быть, стоял позади меня, чтобы вот так попасть Уорру в сердце, но тогда Уорр должен был бы его видеть, и не думаю, что он был так пьян, что не заметил бы человека с пистолетом. Затем я припомнила, откуда, по-видимому, исходил шум, и, думаю, всё должно было быть как-то так.

Она закончила беглый набросок и показала его остальным:

— Видите, убийца, должно быть, вошёл в комнату, пока было темно, включил свет и нырнул за открытую дверь. Свет разбудил Уорра. Он встал и, озираясь, увидел в коридоре меня. Он не мог видеть X за дверью. Так что X нужно было всего лишь дождаться, пока пошатывающийся Уорр не окажется в зоне доступности выстрела.

— Но зачем ему было стрелять, если он знал, что вы там?

— Почему нет? Я его не видела, и прежде чем я могла поднять какую-то тревогу, он меня вырубил. Он знал, что я не дам против него никаких показаний.

Федерхут, словно судья на процессе, рассматривал показания.

— Возможно, — высказал он своё мнение.

— Почему они не возвращаются? — жалобно поинтересовался Ф. Х. Вейнберг. — Я должен знать худшее.

— Их нет всего пару минут, — напомнил ему доктор Боттомли. — Никогда не знаешь, сколько лейтенанту может потребоваться времени на предварительный осмотр.

Но в этот момент оба мужчины вернулись. Фернесс направился прямо к дивану, отвечая на нежданную улыбку Морин, но Джексон остался в дверях, оглядывая собравшихся.

— Готовьтесь, — проговорил он, — у вас вся ночь впереди. Вас будут допрашивать до посинения, возможно, не здесь. Полиция займётся 221б, и никому покоя не будет. Итак, вы предупреждены.

Жуткий невнятный звук послышался со стороны мистера Вейнберга.

— Не лучшая реклама, не так ли? Но вы поставлены перед фактом, что в этом доме совершено серьёзное преступление. В этом больше нет никаких сомнений. Там жуткое зрелище, в высшей степени продолжающее рассказ мисс ОʼБрин. В той комнате больше крови, чем может потерять выживший человек. Сама комната, если можно так выразиться, в руинах. Единственная вещь, которой не хватает для идеального дела об убийстве, это труп.

— Труп! — недоверчиво воскликнула Морин.

— Точно. В этом доме нет и следа тела Стивена Уорра.

Глава 7

Время: час пополуночи, вторник, 18 июля 1939 года

Место: Всё ещё Ромуальдо-драйв, 221б

Двумя часами ранее они были просто группой людей самых разных профессий и рода занятий, тихо оправляющихся после не вполне удачной вечеринки. Теперь их объединили в подозреваемых по Делу Уорра. И они сидели в украшенной цветами комнате — Морин, мистер Вейнберг, «Иррегулярные» (все пятеро, ибо Харрисона Ридгли III подобрала патрульная машина на одной из улочек, переплетающихся вокруг Ромуальдо-драйв, именно так — безнадежно потерявшегося, как и пророчествовала Морин) и даже миссис Хадсон, вернувшая теперь себе достойный вид работоспособности. Лейтенант Джексон тоже был в комнате, а у двери сидел флегматичный сержант полиции, молча и безжалостно поедая леденцы из разноцветной упаковки.

— Это, — задумчиво проговорил Джонадаб Эванс, — сильно отличается от того, что Писание учило нас ждать при полицейском расследовании.

И это было первое замечание, сделанное кем-либо за почти что четверть часа.

— Как так? — спросила Морин.

— Мы пришли к вере, что несколько полицейских прибывают на место преступления, безжалостно топчутся там с полчаса, задают несколько очевидных вопросов и заканчивают тем, что: а) производят заведомо ошибочный арест или б) обнаруживают, что совершенно сбиты с толку. Затем они уходят, оставляя поле остроумию утончённого любителя. Но здесь мы не увидели никакого бессмысленного топтания. Полиция обрушивается на нас в большом количестве, но организована в высшей степени эффективно. Они занимают дом и приступают к работе с инсуффляторами, камерами и всеми механизмами, какие только можно представить. Сам Учитель мог бы надеяться найти после них забытую улику не больше, чем отыскать пшеничное зерно после нашествия саранчи.

— И допрос, — прибавил доктор Боттомли. — Ад и смерть, господа, Грегсон, Лестрейд или Этелни Джонс уже знали бы наши рассказы в мельчайших подробностях. Они бы уже беззаботно перепрыгивали со скалы на скалу ошибочных предположений, а этот лейтенант Флинч не слышал ничего, кроме краткого резюме Джексона.

— Финч, — сказал Джексон.

— Финч? Прошу прощения. Но Финч или Флинч, почему этот человек заставляет нас ждать здесь вот так?

— Действует на нервы. Не думаю, что выдам коммерческую тайну. Суть такова: если среди вас есть убийца, а вы, как люди с ясным умом, должны признать, что для Финча этот вывод логичен, то убийца в половине двенадцатого уже заготовил симпатичную историю и жаждал рассказать её, как только появится полиция. Чем дольше он ждёт тут, тем больше будет задаваться вопросом, так ли эта история хороша, как он думал. Он попытается заткнуть дыры и немного отполировать её. А конечным результатом окажется байка, которую Финч, выслушав, тут же распознает как липу.

— Но почему он не боится, что мы воспользуемся возможностью обсудить дело между собой для нашей общей защиты?

— В нашем с сержантом присутствии? Едва ли.

— Послушайте, — сказала Морин, — что за парень этот лейтенант Финч?

— Хороший детектив, — с искренним восхищением проговорил Джексон. — Здравый, проницательный человек. Ничего выдающегося — он не брутален и не блистателен, но свою работу знает. Паршиво угадывает на бумаге, так что так и не сдал экзамена на повышение с тех пор, как много лет назад стал лейтенантом, но человек он один из лучших у нас в полиции.

— Лошадиные перья, — неожиданно произнёс сержант и захохотал.

Джексон улыбнулся при виде удивления на лицах остальных.

— Не волнуйтесь. Это не непокорное неуважение к вышестоящему. Сержант просто предупреждает вас, в своей загадочной манере, об одной особенности речи Финча. По какой-то причине его манера выражаться застряла в двадцатых; но не смейтесь над этим. Это было бы неумно.

— Любопытная форма задержки развития, — заметил Боттомли. — Хотел бы посмотреть, что по этому поводу скажет психиатр.

— Надеюсь, ничего. У Финча шикарная жена и шестеро детей.

— Так это не ваше дело, лейтенант? — вставил мистер Вейнберг. — Нам надо беспокоиться об этом Финче?

— Я уже говорил вам, мистер Вейнберг, что я не при исполнении. Официально я всего лишь ещё один гость на этой вечеринке.

— Но вы же можете… о, ну, передать полномочия или как там это называется… что-то такое? — спросила Морин.

— Не знаю. Это к Финчу.

— Но послушайте, лейтенант, — слегка понизил голос Ф. Х. Вейнберг. — Нам не нужен скандал. Не поймите меня превратно; я не прошу вас ни о чём, кроме как быть хорошим сыщиком. Но если бы вы могли при случае позаботиться о репутации «Метрополис-Пикчерз»… — под конец его голос слегка взлетел, намекая на приятное потрескивание банкнот.

— Да? — голос Джексона был жёстким и резким.

— Не то чтобы вы были посторонним, лейтенант. На нашей студии работает ваш брат. Так что, если бы вы…

Джексон встал.

— Послушайте, Вейнберг. Конечно, я знаю, в Лос-Анджелесе такое проворачивали, и это сходило с рук. Капитан нашей недавно оплаканной Красной команды, которой так интересовался Федерхут, имел обыкновение получать от крупных кампаний кругленькую сумму в качестве «консультанта по трудовым вопросам», и зарабатывал её каждый раз, как только начиналась забастовка. Но я не создан для таких вымогательств. Если я займусь этим делом, «Метрополис» получит все выгоды, какие заслуживает — ни больше, ни меньше. Но я буду работать над поимкой убийцы, безо всяких иных обязательств.

Сержант, ответив на стук в дверь, посовещался с кем-то снаружи и вновь повернулся к Джексону.

— Финч хочет сперва повидать вас, — сказал он.

— Один совет на прощание, — объявил Джексон всей компании. — Я задавал вопросы достаточно долго, чтобы знать, что правда, как бы странно она ни звучала, всегда самый безопасный ответ. Не то чтобы вы уделите моему совету внимание, но он прозвучал. Пока.

Лейтенант Герман Финч, немолодой, жилистый, ростом на полдюйма выше установленного в полиции минимума, ждал в библиотеке, окружённый стенами с книгами, явно подобранными безграмотным декоратором интерьеров. Когда вошёл Джексон, он набивал трубку из кукурузного початка.

— Садитесь, молодой человек, — проговорил он, — и закуривайте.

Джексон повиновался. Финч нахмурился.

— Как ты можешь думать о сигарете? Это как пытаться заказать еду из чайной лавки.

Он чиркнул большой спичкой о нижний край дубового стола.

— Жена хорошо меня натаскала, — пояснил он. — Там нет лака, который можно поцарапать, а если б и был, там никто бы не увидел.

Он чрезмерно задержался с церемонией розжига.

— Начнём, Герман, — нетерпеливо проговорил Джексон.

Финч медленно загасил спичку.

— Оʼкей, эм-эн-экс,[48] — проговорил он. — Не обижайся, Энди.

— Да и повода нет.

— Просто некоторые люди у нас могут быть немного рассержены на то, что я тебе скажу, — он основательно затянулся трубкой. — Вот что, Энди: что касается этого дела, ты по ту сторону баррикад.

— Я боялся этого.

— И справедливо. Я просто хотел, чтобы это было совсем ясно.

— Это абсолютно ясно. Убийство Уорра — твой малыш. Но нет причин нам не поработать вместе, а? Через одиннадцать часов я вернусь на службу, и вполне уверен, что мне поручат помочь тебе. Так что, если до тех пор я буду тянуться за тобой…

— Ух-ху. Ты молод, Энди; твой слух должен быть лучше. Я сказал, что ты по ту сторону баррикад.

— Ты имеешь в виду… — Джексон привстал.

— Я имею в виду, что в тот самый вечер ты подрался с исчезнувшим трупом. И сейчас у тебя синяк. Скажем так: если два чудака жаждут крови друг друга в девять, а в одиннадцать один из них убит, ты не поручишь в час ночи второму вести расследование.

— Забавно, Герман, — медленно проговорил Джексон. — Мы равны в статусе, но я до сих пор помню, как у тебя была комиссия, а я был новичком, только что из колледжа. И то, что ты говоришь, для меня свято. Не могу сказать, что мне нравится быть по ту сторону, но если ты так говоришь… — он попытался улыбнуться. — Хочешь допросить меня о моих передвижениях?

Лейтенант Финч расслабился от временной скованности.

— Лошадиные перья,[49] Энди, — сказал он. — У меня есть твоё заявление, а этот немец покрывает тебя на момент стрельбы, но я просто хотел всё прояснить.

— Исключительно ради протокола, — поправил Джексон, — Федерхут австриец.

— Австриец. Хорошо. А теперь, когда мы всё прояснили, не хотел бы ты посидеть со мной, пока я поговорю с ними? Ты их знаешь — можешь дать мне там-сям ниточку… неофициально, конечно.

— Ты молодец, Герман, — ухмыльнулся Джексон.

— Не думай, что я становлюсь мягкосердечен; я посмотрю, как ты будешь полезен. Хинкль! — его тихий голос поднялся до удивительной громкости. — Скажи Ватсону, пусть приведёт девушку. Хочешь небольшой совет, Энди? — добавил он, когда сержант ушёл.

— Вреда не будет.

— Так вот. У тебя в этом месяце отпуск намечается. Почему бы не попробовать взять его сейчас? Тогда можешь оставаться рядом — на связи со всем этим. Иначе тебя назначат на какое-то другое дело, и мне трудно будет тебя отыскать, когда ты понадобишься. Кроме того, так департамент избавится от конфуза, что один из его важных сотрудников — свидетель по делу об убийстве.

Джексон немного подумал и кивнул.

— Почему бы нет, — проговорил он.

— Мисс ОʼБрин, — сказал лейтенант Финч, — мне кажется, вы знаете об этом деле больше, чем кто-либо ещё, не считая убийцы и призрака Уорра. Поэтому я хотел бы, чтобы вы сами рассказали мне всё, что произошло.

— Начиная с чего? — беспомощно спросила она.

Финч попыхивал своим початком.

— Сначала дайте мне немного предыстории. Уорр на студии, его отношения с людьми там, всё такое. Затем начинайте и не упускайте ничего, что произошло с вами с тех пор, как вы сегодня вошли в этот дом.

— Помните мой совет, — тихо проговорил Джексон.

— Могу я тоже закурить? — спросила Морин. — Хорошо. Я расскажу вам всю правду и буду чувствовать себя сущей крысой. Я навлеку на всех неприятности, и у меня не будет утешения, кроме знания, что я исполняю свой долг и следую совету лейтенанта. Так что я могла бы начать с того, что скажу: все здесь ненавидят смелого Стивена Уорра, а ко мне это относится вдвойне и с пенкой.

— Хм-м. Вы имеете в виду, что у каждого в этом доме был мотив убить Уорра?

— Что такое мотив? — возразила Морин. — Однажды в одной из книжек брата я читала про женщину, которую убили из-за красивой гравированной рекламы, потому что её слуга был так туп, что решил, будто это банкнота Банка Англии. Мотив — это то, что вы считаете мотивом.

Лейтенант Финч слегка улыбнулся — приятно, суховато.

— Это, юная леди, проницательное наблюдение. Но вы просто сообщите мне факты и позвольте мне судить, что может быть мотивом, а что нет. Итак, у кого на киностудии были особые претензии к Уорру?

— У девушек в столовой; трёх секретарш, которых он уволил; или семи, которые ушли сами; всех остальных писателей, с которыми он работал; мистера Вейнберга и меня. Это только для начала.

— Оставим пока остальных. Как насчёт вас и мистера Вейнберга?

— Вот где правда начинает звучать по-свински, — она вздохнула. — Дело вот в чём: Ф. Х. хотел отстранить его от сценария «Пёстрой ленты», но Уорр включил в свой контракт хитрый пункт, согласно которому или он пишет сценарий к этой картине, или никто. Было много протестов, поскольку все знали про его ненависть к Холмсу, именно поэтому «Иррегулярных» призвали сюда для надзора. Но жизнь Ф. Х. без него станет куда проще.

— А ваша?

— Старый добрый мотив, лейтенант. Честь дороже, чем жизнь. Вы понимаете.

— Вы имеете в виду, что Уорр…

— Нет. Он этого не сделал. Но достаточно пытался, и мне это порядком надоело. Боюсь, не могу сказать, что сожалею о его смерти. Знаю, это звучит бессердечно, но бессердечие — единственное, что можно испытывать к Стивену Уорру.

— Понимаю. Итак, мисс ОʼБрин, помимо вас, мистера Вейнберга и лейтенанта Джексона, в этом доме у нас пять членов этих «Иррегулярных» и экономка. Как бы вы связали каждого из них с Уорром?

Морин не ответила. Она уставилась на Джексона.

— Бог мой, лейтенант, так вы тоже подозреваемый?

Джексон указал на свой глаз.

— Кажется, общее чувство таково, что я не слишком любил Уорра.

— О боже! — только и смогла сказать она. — Когда мой брат это услышит… ой, лейтенант, вы краснеете!

— Мисс ОʼБрин, — резко проговорил Финч. — Пожалуйста, вернитесь к делу и пощадите нашего юного друга. Я знаю, он лишь по случайности замешан в это дело, но официально…. Итак, что касается остальных…

— Ну, с ними всё уже не так лично. Просто Уорр высмеивал их и всё, за что они ратуют. Само собой, они его не любили. Полагаю, лейтенант Джексон рассказал вам о шуме-гаме сегодня вечером?

— Да.

— Тогда сами видите, откуда ноги растут.

— Конечно. Но, — задумчиво добавил Финч, — я не могу себе представить, чтобы кто-то застрелил человека только из-за небольшой насмешки. В тот момент, возможно, и да; но через несколько часов, хладнокровно — банановое масло какое-то! Не было ли в отношениях Уорра с этими людьми чего-то более личного?

— Он что-то намекнул мистеру Ридгли насчёт его сестры. В смысле, сестры Ридгли. Та умерла где-то месяц назад, и Ридгли в трауре по ней. Кажется, его это глубоко задело.

— Это, признаю, уже чуть более личное. Что-нибудь насчёт экономки?

— Только то, что Уорр, видимо, атаковал даже её. Каждый раз, когда он оставался наедине с женщиной, любой женщиной, можно было подумать, что он вернулся с необитаемого острова. Наверное, ей это не очень понравилось — как тому китайцу.

Джексон засмеялся, но Финч выглядел обиженным.

— Вы знаете ту историю, мисс ОʼБрин? Никогда не перестану удивляться познаниям нынешних девушек. Я только вчера вечером обнаружил, что моя дочь подразумевает под своей коллекцией лимериков. В моё время лимерики значили Эдварда Лира[50] и «старика с сединой в бороде».

— Да, точно, — радостно согласилась Морин, — «восклицавшего весь день: «Быть беде! Две вороны и чиж, и…» Никак не могу запомнить эту среднюю часть. Всегда что-то упускаю.

— Это неудивительно, — внезапно в голосе Финча не осталось никакого дружелюбия. — Возможно, поэтому вы и упускаете упомянуть в вашем рассказе Дрю Фернесса.

Морин поражённо рухнула на стул.

— Но, лейтенант! — выдохнула она. — Я думала, вы такой милый, а вы просто подталкиваете меня вперёд. Никогда больше не доверюсь полицейскому.

— А почему вы должны доверять мне больше, чем я должен доверять свидетелю? Теперь расскажите о Фернессе и Уорре.

— Рассказывать уже особо нечего. Только что мистер Фернесс пришёл на студию поговорить с Ф. Х. об увольнении Уорра, а Уорр был пьян, ужасен и ударил его. Затем он нанял Вернона Крюза, чтобы тот сыграл с ним глупейшую шутку. А сегодня, когда Уорр разошёлся, Дрю пытался остановить его, вот так лейтенант и получил синяк.

Финч в отчаянии тряс головой.

— Не могли бы вы вернуться назад? Кто с кем сыграл глупую шутку?

— Это было в столовой. Я повела мистера Фернесса туда выпить, чтобы он отошёл, но он не пьёт, так что выпила я, а он взял чай со льдом. За соседним столиком сидел ваш брат, лейтенант, вместе с Ритой Ла Марр. Глядя на него, вы бы никогда не подумали, но Дрю Фернесс без ума от нашей Риты. Он украдкой поглядывал на неё, надеясь, что я не замечаю. Затем у столика Джексона и Ла Марр остановился толстяк с большой чёрной бородой, а затем направился к ним. Он сказал, что он доктор Фридрих Вроннагель из Йенского университета и что он большой поклонник работы мистера Фернесса по проблеме Айрленда, что бы это ни было. О, он со всех сторон обмазывал Дрю, и видели бы вы, как тот светился. Наконец он сказал, что и мисс Ла Марр тоже большая почитательница Фернесса. Для меня это было уже слишком, но Дрю и это заглотил. Так что герр доктор извлёк большую красную розу и сказал, что это мисс Ла Марр послала её в дар. Он взял розу и — пфшш! — прямо из её середины полился поток вонючей субстанции — должно быть, сероводорода — прямо на лучший синий костюм мистера Фернесса. Вроннагель тут же испарился, но я поняла, кто он такой. Это был Вернон Крюз.

— И кто этот Крюз?

— Забавно, но никто вне производства не знает о Крюзе ничего. Он немного актёр, иногда очень хороший, но в основном главный шутник всей колонии. Ужасный мастер грима и может изображать всевозможные акценты и голоса. Помню, однажды мы наняли человека, который утверждал, что он британский майор в качестве технического консультанта на картину по рассказам о Малвени.[51] Кто-то — думаю, лейтенант, это был ваш брат — решил, что тот мошенник, и нанял Крюза стать махараджей. Тот пришёл на площадку и начал излагать майору смешную тарабарщину, пока майор не сломался и не сознался, что он не знает ни слова на хинди, был в Индии одну неделю по ходу кругосветного круиза и никогда не носил британскую форму, кроме как в массовке. Забавно то, что и сам Крюз хинди не знает, но звучало это так убедительно, что сработало.

— Хороший парень, — сухо проронил Финч.

— О, Вернон Крюз может делать что угодно и быть кем угодно. Вы просто не сможете его узнать. Одних и тех же людей он терзал по два-три раза. На самом деле… — она вдруг остановилась.

— Да, мисс ОʼБрин?

— Забавная мысль. Не знаю. Расскажу позже, когда будет уместно. Но, думаю, насчёт Дрю Фернесса это всё. Я действительно не пыталась ничего скрывать; просто это не казалось таким уж важным.

— Надеюсь, что этак и есть. Теперь, если вы расскажете нам, что произошло сегодня…

Морин взяла новую сигарету и задумалась.

— Кажется, это было так ужасно давно. Я приехала сюда около трёх. Всё было в ужасном беспорядке, поскольку миссис Хадсон ещё не пришла. Я какое-то время была в бешенстве — но это к вам отношения не имеет. Вы хотите знать всё об Уорре. Итак… Их было пять — можно назвать это проявлениями Уорра. И ещё столько всего происходило. Я даже не могу сказать, в каком порядке всё это возникло. Звонил сам Уорр — на тот звонок ответил Дрю Фернесс.

— Фернесс так рано уже был здесь?

— Да, чёрт бы его подрал. Просто временная путаница.

— Что Уорр хотел сказать?

— Дрю мне почти ничего не рассказал. Думаю, это было довольно мерзко, в обычном стиле Уорра; но суть состояла в том, что он придёт на приём, хоть его и не приглашали. Думаю, он был уже пьян.

— Вы или Фернесс говорили об этом остальным?

— Я сказала Ф. Х. Полагаю, он или Фернесс могли рассказать остальным.

— Я слышал, — вставил Джексон, — как доктор Боттомли упоминал об этом ещё кому-то из них — возможно, Ридгли.

— Тогда любой из вас мог ожидать Уорра здесь сегодня вечером?

— Если вы ставите вопрос так — то да, наверное.

— И каковы были остальные «проявления»?

— Был ещё один телефонный звонок — смешной иностранный голос, который хотел поговорить с мистером Уорром. Сообщения он не оставил — просто передать тому, что это насчёт мисс Эми Грант.

— Эми Грант?

— Да.

— Вы знаете кого-нибудь с таким именем?

— Никогда его раньше не слышала. Потом сразу после этого был высокий бородатый мужчина. Я не разглядела его лица; он плотно надвинул на него войлочную шляпу. И день был жаркий, а на нём было тяжёлое, отороченное мехом пальто. Всё, что он сделал, это вручил мне визитную карточку со словами: «Для мистера Уорра». На ней были забавные закорючки.

— Это та карточка?

— Да.

— Вы знаете что-нибудь о человеке по имени Талипес Риколетти?

— Не знаю. Поэтому я сперва и поколебалась. Мне пришло в голову, что этот бородач может быть Верноном Крюзом. Я не могла бы поклясться; это просто возможность. И это значило бы, что кто-то нанял его подшутить над Уорром.

— Это будет легко проверить, — Финч сделал пометку.

— Я не так уж уверена, — возразила Морин. — У шутника есть что-то вроде своей профессиональной этики — он никогда не скажет, кто его нанял.

— Скажет, — бесстрастно ответил Финч, — если замешан в убийство. А кто-то ещё из этих людей, помимо вас и Вейнберга, знал о Крюзе и его профессии?

— Дрю Фернесс, — признала Морин. — Я объяснила ему, когда его разыграли.

— Не уверен, мисс ОʼБрин, что это появление Талипеса Риколетти, даже если это ваш Крюз, всего лишь шутка. Вы знаете, что Федерхут и лейтенант Джексон смогли расшифровать послание из этих, как вы выразились, закорючек?

— Нет! Как? И что оно значит?

— Оно было написано алфавитным шифром, взятым из одного из рассказов о Холмсе…

— И, — вставил Джексон, — гласит: «Стивен Уорр, выстрел отменил тот договор».

Морин задумалась.

— Но это глупо. Если вы собираетесь убить человека, вы не говорите ему заранее. А если хотите сказать ему, то не используете закорючки.

— Убийцы делают много забавного, — сухо заметил Финч. — Ещё какие проявления?

— Он прислал мне подарок, дурацкую шутку, и была записка для него от посыльного. По крайней мере, это выглядело как записка; но там что-то стучало, и я не думаю, что внутри вообще была бумага.

— Её и не было. Хотите посмотреть, что там было?

— Само собой.

Лейтенант Финч извлёк белый конверт и высыпал на стол его содержимое. Оттуда выпали в своей бессмысленной невинности пять высохших зёрнышек апельсина.

Глава 8

В некотором смысле зёрнышки апельсина помогли. Они стали последним штрихом нереальности. Невозможно ощутить подлинную трагедию смерти в мире, где рисуют пляшущих человечков, угрожая убийством, и посылают с особым гонцом высохшие зёрнышки апельсина. Теперь Морин могла излагать лейтенантам весь ужас пережитого ей так спокойно, словно рассказывала странный сон, приснившийся ей прошлой ночью.

История эта была в основном такой, какой она рассказала её впервые, только что придя в сознание. Самые ловкие вопросы Финча не смогли дать никаких существенных подробностей. Наконец, её отпустили, и она вернулась под руководством сержанта в гостиную, где и просидела терпеливо до трёх часов ночи.

Эти два часа были адом. Присутствие сержанта — этого солидного, пожирающего леденцы символа подозрения, нависшего над всеми ними, — болезненно мешало разговору. Одного за другим «Иррегулярных», мистера Вейнберга и даже миссис Хадсон отводили к Финчу. Один за другим они возвращались — миссис Хадсон в слезах, мистер Вейнберг с национальными стонами, Харрисон Ридгли в состоянии дрожи, походившей на преждевременное похмелье, Дрю Фернесс несколько потрясённый, а трое старших «Иррегулярных» — невозмутимыми и проявляющими лишь определённый абстрактный интерес к преступлению как таковому.

Джонадаб Эванс, единственный из всех, прокомментировал свою беседу.

— Мне нравится наш лейтенант Финч, — объявил он. — Может быть, эта трубка просто напоминает мне доброго друга в Миссури, но готов поклясться, что этот человек — соль земли. Думаю, мы в хороших руках.

Последовавшее за его ремаркой молчание могло значить что угодно.

Наконец, где-то в десять минут четвёртого, Финч сам появился в комнате вместе с Джексоном.

— На сегодня мы закончили, — сказал он. — Мне нужно поспать, прежде чем я начну куда-то двигаться. Вы, конечно, все понимаете, что остаётесь здесь.

— Здесь? — вскричал мистер Вейнберг.

— Почему нет?

— Почему? Он спрашивает меня! Почему? Один день без меня, и где «Метрополис-Пикчерз»? Капут!

— Он прав, лейтенант, — вставила Морин. — Завтра мы должны вернуться на студию, хотя одному богу известно, в какой форме мы будем.

— Если бы я попытался остановить вас, — размышлял лейтенант Финч, — юридический отдел мистера Вейнберга быстро доказал бы, что у меня нет на это никакого права. Да, вы прямые свидетели; но при нынешнем положении вещей мне сложно было бы доказать в суде, свидетели чего вы. Вот в чём кто-то был умён — быть может, не слишком умён, но сейчас не время разбираться, где была ошибка. Ладно, вы двое можете идти, но, конечно, вы понимаете, что останетесь под наблюдением. Все остальные живут здесь, не так ли? Это упрощает дело. Я оставляю тут в доме сержанта Ватсона.

Волна чистого удовольствия прокатилась по всем присутствующим. Никто так и не разразился смехом, но веселье было бы очевидно для куда более тупого человека, чем лейтенант Финч.

— В чём шутка? — потребовал он.

Наконец, доктор Боттомли издал смех, который долго сдерживал.

— Это слишком прекрасно, лейтенант. Вот все мы, любители криминалистики и преданные почитатели Учителя Холмса. Каждый из нас, вне всякого сомнения, воображает, что сможет раскрыть это преступление; а главной его потребностью будет конфидент, Ватсон. И, ад и смерть, сэр, ведь вы предусмотрительно снабжаете нас таковым!

— Всё это совсем не так забавно, — покачал головой Финч. — Он здесь по очень насущной причине и не забывает это. Возможно, увидимся завтра, так что всем доброй ночи — насколько от неё ещё что-то осталось.

Он повернулся в дверях.

— Кстати, мисс ОʼБрин, я наконец вспомнил тот лимерик целиком. Он звучит так:

Жил старик с сединой в бороде,

Восклицавший весь день: «Быть беде!

Две вороны и чиж,

Цапля, утка и стриж

Свили гнёзда в моей бороде!»[52]

— Доброй ночи! — заключил он.

Лейтенант Джексон задержался.

— Вы уверены, что все хотите лечь спать? — спросил он.

От лица присутствующих выступил доктор Боттомли.

— Если вы имеете в виду то, что я думаю, лейтенант, то есть, если вы хотите обсудить это дело с нами, ответ таков: мы ваши, пока утро, рыжий плащ накинув, не ступит по росе восточных гор.[53] Короче, вперёд.

— Миссис Хадсон, — взмолилась Морин, — будьте добры, не могли бы вы принести кофе и, может быть, немного бутербродов или вроде того? Не беспокойтесь о диетологии; просто дайте нам что-нибудь, чтобы мы могли продолжать.

— Моя позиция в этом деле, — объяснил Джексон, пока они ждали освежающего угощения, — чертовски противоречива. Официально я никто — просто ещё один из вас. В действительности, Финч более или менее оказывает мне доверие. Теперь я не собираюсь нарушать это доверие, но хочу немного поработать сам. Я намерен задать вам несколько вопросов, а в ответ на ваши сведения я дам вам такую дозу информации по делу, какую только могу на законном основании. Сделка?

— Призвать ли мне к поднятию рук? — вопросил доктор Боттомли. — Нет, думаю, едва ли в этом есть нужда. Взгляните на эти нетерпеливые лица, сияющие от мысли, что получат дозу. Мрмфк. Палите в любой момент, Джексон.

— Хорошо. Первый вопрос таков: знает ли кто-нибудь из вас что-нибудь о женщине по имени Эми Грант? Нет? Хорошо, а знаете ли вы что-нибудь о женщине по имени Рэчел?

Этот, казалось бы, серьёзный вопрос вызвал веселье, не уступавшее тому, что спровоцировало имя сержанта Ватсона.

— Простите, лейтенант, — фыркнул доктор Боттомли, — но мы не можем не думать об этом. Полагаю, дальше вы нам скажете, что её имя было недописано на стене кровью жертвы.

Обычно столь приятное лицо Джексона сузилось.

— Будь я проклят, если понимаю, что тут забавного. Именно это я и хотел вам сказать.

Возник неловкий момент.

— Трудно сказать, — заметил Боттомли, — делает ли это всё серьёзным или лишь ещё более забавным. Помилуйте, лейтенант, вы не помните «Этюд в багровых тонах»?

Лицо Джексона начало проясняться, а затем покраснело.

— Я знал, — пробормотал он, — что в этом что-то такое было. Что-то щёлкнуло у меня в голове, но я не…

Джонадаб Эванс листал «Полного Шерлока Холмса».

— Большую часть моей жизни, — проговорил он, — я дорожил этими приключениями, и теперь призываю благословение всех подобающих богов на господ Даблдея и Дорана за то, что они сделали их столь удобно доступными под одной обложкой. Теперь, наконец, решена традиционная проблема необитаемого острова. Кому придёт в голову взять с собой Шекспира или Библию, когда в этой одной книге… А! — прервался он. — Ну вот: «В этом углу от стены отстал большой кусок, обнажив жёлтый квадрат шероховатой штукатурки. На ней кровью было выведено RACHE». А затем Лестрейд объясняет: «Убийца — будь то мужчина или женщина — хотел написать женское имя «Рэчел», но не успел докончить, наверное, что-то помешало. Попомните мои слова: рано или поздно выяснится, что тут замешана женщина по имени Рэчел».

— «Смейтесь сколько угодно, мистер Шерлок Холмс», — по памяти процитировал Харрисон Ридгли. — «Вы, конечно, человек начитанный и умный, но в конечном счёте старая ищейка даст вам несколько очков вперёд!» — в его голосе, пока он цитировал, звучали радость, свежесть, почти наивность, столь удивительно далёкие от обычного его усталого цинизма.

— И, конечно, вы помните результат, лейтенант, — заключил доктор Боттомли. — «Rache — по-немецки «месть», так что не теряйте времени на розыски мисс Рэчел».

Джексон кивнул.

— Я был прав, — сказал он. — Это я и говорил Финчу: всё это дело связано с Холмсом. Иначе и быть не может. И если я представлю все эти маленькие детали совету экспертов, они дадут нам нити, о которых мы сами и не догадались бы. Он не так обрадовался этой мысли, но сказал мне продолжать в свободное время и сообщать ему всё, что я узнаю.

И в этот момент впервые заговорил сержант Ватсон:

— Это немецкое слово, да? Ну, тут только один немец.

— Мой дорогой Ватсон, — улыбнулся Отто Федерхут; ему первому представилась возможность произнести фразу, так соблазнительно трепетавшую на пяти языках с того момента, как они узнали имя сержанта. — Это элементарно. То, что я единственный — не буду говорить «немец», несмотря на аншлюс, но единственный носитель немецкого языка, то, что я говорю по-немецки, означает, что я менее всего склонен буду так уличать себя. Более того, это явно пародия на знаменитый отрывок из «Этюда в багровых тонах», и каждый здесь, как вы уже заметили из их цитат, прекрасно знаком с этим словом из данного источника. Кстати, Ватсон, — не удержался он и добавил: — у вас всё побаливает сердце с тех пор, как вы бросили курить?

— Не-а, — сказал сержант, — совсем не… Эй! Что такое? Откуда вы знаете про моё сердце?

— Позвольте мне, — лениво прервал Ридгли. — На правой руке сержанта видны обширные, но почти полностью выцветшие пятна табачного пепла. Он поглощает ненормальное количество сладостей. Для мужчины его возраста, телосложения и профессии проблемы с сердцем служат наиболее вероятной причиной отказа от курения. Я верно проследил ваши дедукции, Федерхут?

— Вполне, Herr Ридгли.

Оба с притворной вежливостью раскланялись, доктор Боттомли слегка поаплодировал, а сержант в замешательстве нашёл убежище в очередном леденце.

В этот момент прибыли кофе и бутерброды.

— Не присядете с нами, миссис Хадсон? — спросила Морин. — В конце концов, вы тоже, знаете ли, в этом замешаны.

— Едва ли я думаю, что должна, благодарю вас, мисс ОʼБрин. В конце концов, знание того, как удержаться на своём месте, это, можно сказать, краеугольный камень домашнего успеха.

— Как мог бы сказать удалившийся лейтенант, — пророкотал доктор Боттомли, — «лошадиные перья!» Мрмфк. Ибо Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут, когда убит один славный муж, и никто не предстал на суд.[54] Последняя строчка слабовата, но третья мне нравится. Садитесь, миссис Хадсон, а вы, лейтенант, приступайте к вопросам.

— Не-ме-ле-на, — пробормотал Джексон сквозь бутерброд с ветчиной. — А теперь… — проговорил он уже отчётливее, отхлебнув кофе (который, по его оценке, сотворил чудо с миссис Хадсон), — а теперь я хотел бы показать вам некоторые другие улики и посмотреть, связаны ли и они с сагой о Холмсе. Сержант! Финч… — пояснил он, пока Ватсон приносил то, в чём все они узнали портфель Уорра, и извлекал его содержимое на стол, — Финч согласился оставить их здесь, на попечение Ватсона. Моё положение не позволяет оказывать мне такое доверие.

Улики лежали в следующем порядке — один белый конверт, пять зёрнышек апельсина, визитная карточка с закорючками, крошечный осколок стекла, узкий лоскут чёрной ткани и серия фотографий.

Для начала Джексон взял визитную карточку.

— Об этом я немного знаю. Герр Федерхут сообщает мне, что она составлена шифром из рассказа о «Пляшущих человечках» и гласит: «Стивен Уорр, выстрел отменил тот договор».

— Момент, — проговорил австриец. — Могу я ещё раз взглянуть на эту карточку? Благодарю вас.

Он ещё раз изучил пляшущих человечков.

— Да, — задумчиво проговорил он. — Я подумал, что в памяти шевельнулась какая-то струна, и оказался прав.

— Что такое? Вы ошиблись в расшифровке?

— Нет. Дело не в этом. Просто, — повернулся он ко всей группе, — вы помните, что в оригинальном шифре из пляшущих человечков не было буквы «Ы». Слово «выстрел» требовало найти такую букву. Этот новый символ — человек на полпути к кувырку, опирающийся на одну руку. Не напоминает ли вам это…

— Конечно, напоминает, — тут же ответил доктор Боттомли. — Это подпись Дерринга Дрю.

— Дерринга Дрю? — озадачился лейтенант Джексон.

— Ваш брат, — подсказала Морин. — Великая роль Пола.

— Мой герой, — нерешительно пояснил Джонадаб Эванс. — Видите ли, когда достопочтенный Дерринг совершает какой-нибудь поистине выдающийся подвиг, он всегда оставляет на месте преступления пометку для сержанта-инспектора Пипскика. Он рисует человечка и пишет рядом с ним своё имя — вот так, — Джон ОʼДаб потянулся за листком бумаги и торопливо начертил:

— Хм, — Джексон сравнил рисунок с карточкой. — Да, это тот же значок, что и «Ы» в послании. Полагаю, человек, пытавшийся придумать новую фигурку, скорее всего…

— Вздор и чепуха, лейтенант, — прервал Боттомли. — Если вы пытаетесь обвинить Эванса, это чушь. Любой из нас мог подумать об этой фигурки — все мы читатели Дерринга Дрю. Как и любой посетитель любой библиотеки, не говоря уже о стаях видевших вашего брата в этой роли на экране.

— Возможно, — признал Джексон. — Но я тоже видел Пола в этой роли, и я не помню кувыркающегося человечка.

— В адаптации пришлось сделать некоторые правки, — произнёс мистер Вейнберг, стараясь не смотреть на Джона ОʼДаба.

— Понимаю. Но вернёмся к карточке. Федерхут, вы хотели мне кое-что рассказать и об этом имени. Талипес Риколетти для вас что-нибудь значит?

Полуозадаченное озарение осенило все пять лиц.

— Да, но только «Риколетти», — проговорил Федерхут. — Вы знаете, Herr Leutnant, сколько Ватсон упоминал неописанных им историй. «Второе пятно», полагаю, единственный эпизод, сперва упомянутый и лишь потом описанный.

— Хотя с любопытной путаницей во времени, — пожаловался доктор Боттомли, — и с полным забвением ролей, обещанных месье Дюбюку из парижской полиции и Фрицу фон Вальдбауму, известному специалисту из Данцига.

— И всё же, Herr Doktor, по крайней мере, оно было описано, а остальные остаются для мира тайной, и из них нет более увлекательного, чем то, что упомянуто в «Обряде дома Месгрейвов»: «полный отчёт о кривоногом Риколетти и его ужасной жене».

— Погодите, — запротестовал мистер Эванс, — а как насчёт «некоего политика, маяка и дрессированного баклана»?

— И Исидора Персано, — мечтательно добавил Дрю Фернесс, — которого однажды нашли обезумевшим со спичечной коробкой в руках, содержавшей различные виды червей, неизвестных науке.

— Едва ли дословная цитата, — возразил Ридгли. — В действительности она гласит…

— Джентльмены! — запротестовал Джексон. — Вы можете обсудить эти тонкости позже. Есть у Холмса что-нибудь более определённое насчёт этого Риколетти?

— Ничего, Herr Leutnant, — ответил Федерхут, — кроме этой единственной аллюзии — самая прискорбная лакуна во всей мировой литературе.

— И даже его имени не упоминается?

— Даже его.

— Тогда что означает этот Талипес?

— Это, сэр, — проговорил доктор Боттомли, — сама простота. «Talipes» — это новолатинское слово, используемое в хирургии, чтобы описать деформацию, известную как косолапость.

— И это возвращает нас туда, где мы были. Разве что это может указывать на медицинские познания?

— Лейтенант! Это то же самое, что и немецкое слово или закорючка Дерринга Дрю. Как указал Федерхут, никто не станет подписывать преступление частицей своих специальных знаний. Кроме того, какие у нас есть доказательства того, что пляшущие человечки и визитная карточка имеют отношение к убийству?

— Никаких, — признал Джексон. — Но совпадение может зайти слишком далеко. Теперь, что касается этих… — он указал на высохшие семена.

— Пять зёрнышек апельсина! — вскричали «Иррегулярные», словно хорошо тренированный хор.

— Полагаю, — терпеливо проговорил Джексон, — это ещё одна цитата. Продолжайте.

— В 1887 году, — задумчиво промолвил Дрю Фернесс, — в том самом году, когда Холмс раскрыл дело «Общества Нищих-любителей, которое имело роскошный клуб в подвальном этаже большого мебельного магазина», — это достаточно точно, мистер Ридгли?

— Вполне. Я часто задавался вопросом, был ли среди членов этого общества столь исключительно искушённый нищий-любитель, как мистер Невилл Сент-Клер, прославившийся через два года как «Человек с рассечённой губой».

— Возможно, — серьёзно проговорил доктор Боттомли. — Как Тантал сей учёной организации, могу я предложить небольшую монографию по этой теме для какого-либо будущего собрания?

— Вернёмся к зёрнышкам, — предложил Джексон.

— Да, лейтенант. В том же году, — продолжал Дрю Фернесс, — также отмеченном «странными приключениями Грайса Петерсона на острове Юффа» и иными примечательными делами, произошла необыкновенная трагедия с «Пятью зёрнышками апельсина», одно из немногих дел, которые Холмсу не удалось привести к удовлетворительному завершению.

— Хорошо. Но являются ли эти семена зёрнышками? Я думал, зёрна — это у пшеницы?

— Признаю, странное использование слова. Иногда так можно сказать о яблочных семечках, но апельсиновые зёрнышки звучат странно. Возможно, это британское значение слова или просто причудливый образец ватсоновского стиля. Да, эти зёрнышки — семечки; и, согласно Американской энциклопедии, с которой консультировался Холмс, они когда-то были предупреждением о смерти в Ку-Клукс-Клане.

Джексон посмотрел на то, что всё ещё считал семечками.

— Конечно, тему с Кланом можно игнорировать. Это не более важно, чем немецкое слово или медицинский термин. Главное то, что это холмсианское предупреждение, которое, подобно сообщению с пляшущими человечками, Уорр так и не получил. Если бы он… Ну, нет нужды в это вдаваться. А это фотографии комнаты, — поднял их со стола лейтенант. — Они показывают положение тела, на которое указывают пятна крови, — и оно прекрасно согласуется с историей мисс ОʼБрин. Заметьте, никаких следов, кроме неё. Кто бы ни был в этой комнате, он был достаточно осторожен, чтобы не наступить на кровь. Отпечатки пальцев тоже бесполезны. Любой из нас мог невинно оказаться в этой комнате в начале вечера, и большинство их нас были там, когда относили туда Уорра. Единственное место, где отпечатки могли бы помочь, — стены в углу, где должен был стоять убийца, — полностью чисто. Но есть в этих фотографиях немало интересных моментов. Вот слово «RACHE». Над ним, как видите, небольшой скол штукатурки, по-видимому, свежий. В углу, о котором мы говорили, похожая штука. Возможно, что-то произошло, когда декораторы приводили в порядок дом, но я даю вам все детали. А здесь — свежая вмятина в дереве оконной рамы. Теперь, что касается портфеля Уорра: что в нём, по-вашему, было?

— Не думаю, что он был пуст, — предположила Морин. — Конечно, это глупая идея носить с собой совершенно пустую сумку, но теперь меня уже ничто не удивило бы. В любом случае, он не свисал с его руки, Уорр держал портфель так, словно тот немало весил.

— Так и было, — добавил доктор Боттомли. — Я относил его наверх. Не рискнул бы оценивать с точностью до фунта, но скажу, что он был так тяжёл, как будто в нём было четыре-пять книг обычного размера.

— Я так и думал, — сказал Джексон. — В какой-то момент я сам наткнулся на него, но хотел подтверждения. Ну, когда мы нашли его, он всё ещё был тщательно, аккуратно застёгнут, но внутри был только этот лист бумаги.

Это был лист из самого обычного блокнота среднего размера. На нём был аккуратно напечатан список цифр:

20518

25414

25723

20974

25191

25585

22394

25237

— Это, — поинтересовался Джексон, — ещё одна цитата из Холмса?

— Лейтенант! — взволнованно воскликнул Джонадаб Эванс. — Под окном Уорра растут кусты, не так ли?

— Думаю, что да. А что?

— Их осматривала полиция?

— Должна была.

— Но ведь они искали тело, не так ли? Они могли не заметить…. Я сейчас вернусь, — поспешно проговорил он, направляясь к двери.

— О нет! — сержант Ватсон выглядел решительно.

— Пожалуйста, я…

— Вы могли бы пойти с ним, сержант, — предложил Джексон.

— И оставить вас всех здесь?

— В конце концов, — сказал Джексон, — если только вы не убеждены, что я…

— Оʼкей, лейтенант. Но не нравится мне это.

Тяжёлая поступь сержанта Ватсона проследовала за лёгкими шагами мистера Эванса вдоль по коридору, а затем снаружи дома.

— Что укусило вашего маленького друга? — спросил Джексон, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Если я правильно догадываюсь, — протянул Харрисон Ридгли III, — чрезвычайно логичная и совершенно безумная идея, которая перевернёт всё это дело с ног на голову.

— Не думаю, что я заметил бы перемену, Ридгли. Это дело вроде модернистской картины — тут нет ни единой правильной стороны. Но насчёт этого листа цифр — есть тут какое-нибудь эхо Холмса?

— Возможно, — медленно протянул Отто Федерхут. — Для меня одна из главных причин интереса к Холмсу — использование там кодов и шифров. В «Долине ужаса» есть один код — на сей раз код, Herr Leutnant, — который имеет некоторые черты сходства с этим, по крайней мере, в том смысле, что может быть, вероятно, применён тот же метод решения. Если вы дадите мне время…

Но в этот момент всё внимание отвлекло возвращение Джонадаба Эванса и сержанта Ватсона. Сержант чесал в затылке как человек, знающий, что женщина, на самом деле, не была распилена надвое, и всё же… Мистер Эванс подошёл к столу и добавил свою находку к набору улик.

Это был маленький, очень красивый автоматический пистолет с жемчужной рукоятью. Та была туго обмотана прочной бечёвкой, а на конце двухметровой бечёвки висел увесистый том.

— Дамский пистолет, — ошеломлённо заметил Джексон. — А эта книга — «эйнидж беммер»…

— «Einige Bemerkungen», — заглянул через его плечо Отто Федерхут. — Это означает: «Некоторые замечания по проблеме Айрленда, с особым комментариям к теориям Дрю Фернесса».

— «Некоторые замечания!» — презрительно повторил Джексон, взвешивая в руке толстый том. — Так о вас пишут книги, Фернесс? Полагаю, у вас есть экземпляр? Но зачем вам или любому другому человеку в здравом уме привязывать его к хорошенькому пистолетику?

Джонадаб Эванс рассматривал свою находку и сиял от счастья.

— Торский мост, — проговорил он, словно это объясняло всё.

Глава 9

— Торский мост? — эхом отозвался лейтенант Джексон.

— Можно догадаться, лейтенант, — заметил Харрисон Ридгли, — что это заглавие одного из приключений Холмса.

— Но как…

— Надеюсь, — извиняющимся тоном проговорил Джонадаб Эванс, — друзья мои простят меня за погружение в детали. Несомненно, они уже пришли к тем же выводам, что и я. Порез на подоконнике был неопровержим.

— Так, — сказал Джексон. — Выражайтесь-ка односложными словами.

— Хорошо, лейтенант. В «Загадке Торского моста» найдена застреленная женщина, рядом с которой нет оружия. Естественно, считают, что произошло убийство. В действительности, она закрепила тяжёлый камень на конце шнура, привязанного к пистолету. Этот камень свисал с парапета моста, на котором всё происходило. Когда она застрелила себя и её рука отпустила пистолет, камень столкнул оружие с парапета в воду. Всё это Холмс реконструировал, заметив скол на каменном парапете, где оружие мимоходом ударило по нему.

— Звучит знакомо, — нахмурился Джексон, — но не из Холмса. Это не…

— Вы, вероятно, вспомнили, — прервал доктор Боттомли, — «Дело об убийстве Грина».[55] Из уважения к покойному скажем, что это неудачный пример совпадения сюжетной схемы. Там вместо воды маскирующим средством служил снег, здесь — кусты.

Джексон, прикрыв пальцы платком, внимательно рассматривал крошечное оружие.

— Нет, — пробормотал он, — я не надеюсь на отпечатки. Стреляли один раз — и, я бы сказал, совсем недавно. От баллистики, раз тело исчезло, помощи не будет.

Внезапно он выпрямился, и глаза его заблестели.

— Слушайте, — сказал он. — Тут, чёрт подери, указание посильнее, чем просто ещё одна цитата из Холмса. Разве вы не видите?! Согласно вашему «Торскому мосту» и моему «Делу об убийстве Грина», это способ скрыть тот факт, что рана нанесена себе самому. Что это должно значить здесь?

— Это должно значить, — презрительно улыбнулся Ридгли, — что Стивен Уорр покончил с собой, просто чтобы всех позлить, а затем унёс свой труп, чтобы всех запутать.

— Не будьте таким чертовским умным, Ридгли. Какие у нас доказательства, что он действительно мёртв? Этим способом он мог нанести себе поверхностную рану, вполне достаточную для появления найденной нами крови, а затем исчезнуть среди общего замешательства.

В дискуссию вновь вступил сержант Ватсон.

— Зачем? — задал он простой вопрос.

— Что нам известно о личной жизни Уорра? Откуда нам знать, по какой причине он мог хотеть исчезнуть, убедив всех в своей смерти?

— Обид его личных я, увы, не знаю,[56] — проговорил доктор Боттомли — быть может, просто для того, чтобы показать, что он может цитировать не только из Холмса.

Морин издала звук, который, исходи он от мужчины, позволено было бы назвать фырканьем.

— Так я лгунья, лейтенант?

— Вас могли обмануть, мисс ОʼБрин. Если это была уловка, ему нужен был свидетель, чтобы…

— Вспомните, — проговорила она с напряжённым терпением, — что я вам рассказывала. Я никогда не смогу это забыть. Я видела его руки, обе руки, нащупывавшие меня в воздухе в тот самый момент, когда его застрелили. И это была не поверхностная рана. Я видела, как кровь сочилась рядом с его сердцем. Прекрасная идея, лейтенант, но она просто не работает.

— Есть ещё одна возможность, — предположил Ридгли. — Убийца хотел, чтобы мы подумали, что это самоубийство в стиле Торского моста. Непредвиденное появление мисс ОʼБрин изменило его планы и заставило его вырубить её и, по причинам, пока нам неясным, скрыться с телом. Но он уже подбросил эту улику в кусты и на бегу забыл о ней. Ну как?

— Не сходится, — буркнул Джексон. — Ему нужно было подложить тот же пистолет, из которого он стрелял.

— В оригинальной «Загадке Торского моста», — припомнил Джонадаб Эванс, — это не вызвало проблемы. Использовалось два пистолета — один как оружие убийства и один как подтасовка.

— И это было задолго до баллистики. Теперь любой здравомыслящий человек должен знать, что именно это мы проверим первым делом. Ну, налицо две светлых идеи, и они не сработали. Есть другие? Нет? Тогда мы убираем это к остальным нашим уликам и продолжаем изучать нашу избранную маленькую коллекцию. Вот. Может ли кто-нибудь из вас объяснить мне холмсианское значение этого?

Это был крошечный, почти треугольной формы, осколок очень тонкого, слегка мутного стекла. На нём можно было разобрать буквы OV и отрезок дуги над ними.

Все пятеро «Иррегулярных» по очереди изучили осколок и покачали головами.

— Нет, — сказал доктор Боттомли, — он для нас ничего не значит. Где вы наткнулись на этот любопытный предмет?

— В металлической корзине для мусора в углу, где, должно быть, стоял убийца. Мы думали, что корзина пуста, но один из наших людей, на всякий случай, перевернул её. Оттуда выпал этот осколок. И вы хотите сказать, что эта улика не из Холмса?

— Боюсь, что нет.

Джексон взял лоскуток чёрной ткани.

— Что это такое, совершенно очевидно, — и он многозначительно посмотрел на Ридгли. — Но вы могли бы рассказать мне о каком-нибудь более таинственном значении, которое он может иметь.

— Понимаю, о чём вы, — ответил сам Ридгли. — Это, полагаю, точная копия моей повязки.

Он сравнил её с той, что носил.

— Да, идентичная. Полагаю, подразумевается, что я уронил её на месте преступления?

— Это слишком упрощает задачу, не так ли? — улыбнулся Джексон.

— Искренне на это надеюсь.

— И это тоже цитата?

Вновь все пятеро «Иррегулярных» молча поразмышляли, и вновь безрезультатно.

— Никаких нарукавных повязок в Холмсе? Уже что-то. Теперь позвольте мне повторить всё это заново. Тот, кто подкинул все эти псевдоулики, был чертовски точен, чтобы вовлечь вас пятерых, а также мисс ОʼБрин. Вейнберг, вам стоит обидеться, что вами пренебрегают. Тут есть немецкое слово для Федерхута, медицинский термин для Боттомли, нарукавная повязка для Ридгли, книга для Фернесса, закорючка-подпись для Эванса и дамское оружие для мисс ОʼБрин — или для миссис Хадсон? И, конечно, нужно отметить один пункт: нарукавная повязка, предмет, связанный с мистером Ридгли, единственный, не являющийся цитатой из Холмса. Не знаю, что это может значить…

— Я знаю, — прервал Ридгли, — что вы предполагаете. Что убийца тщательно подбросил улики из Холмса, чтобы вовлечь всех остальных, а улика, вовлекающая меня, не будучи частью холмсианской структуры, случайна и тем самым действительно показательна.

— Бегство к смерти, Ридгли, — проговорил доктор Боттомли. — Вы, кажется, полны решимости к худшему. К вам столь сладко взывает электрический стул — то есть здесь это газовая камера?

— Это старый ход, — устало произнёс Джексон, — так чернить обвинение против себя, чтобы следователь автоматически проигнорировал его. Проблема в том, что это не так уж часто работает. Но давайте ненадолго отбросим все эти улики.

— Мы не могли бы, — задумчиво спросила Морин, — отложить уже всё это до утра? Мы все просто умираем.

— Не могли бы, — твёрдо ответил Джексон. — Следующее, чего я хочу, это нечто приятное и солидное, а вовсе не учёное или дедуктивное. Мне нужно полное расписание этого вечера от каждого из вас.

Морин вздохнула.

— Миссис Хадсон, — взмолилась она, — можно нам ещё кофе?

Джексон, взяв карандаш и бумагу, расположился за столом, а остальные собрались вокруг него.

— Прежде всего, — проговорил он, — давайте разберёмся с топографией. Я не силён в архитектурной графике, но хочу сделать, насколько смогу, грубый набросок верхнего этажа. По всей его длине проходит коридор с тремя спальнями и ванной по каждой его стороне. Это спальни для каждого из вас и запасная, куда мы отнесли Уорра. У миссис Хадсон комната внизу. Верно? Далее, в конце коридора дверь, ведущая на веранду. Веранда тянется во всю ширину дома. Пальто поначалу оставляли в пустой спальне, но когда мы отнесли туда Уорра, их перетащили на веранду, и именно туда первым делом отправилась, поднявшись наверх, мисс ОʼБрин.

— Если быть точной, лейтенант, — вставила Морин, — туда я отправилась вторым делом.

Джексон начал было задавать вопрос, затем угадал ответ и смутился.

— С веранды, — продолжал он, — ведёт вниз лестница. Дверь внизу имеет пружинный замок. Думаю, это в значительной степени исключает из наших рассуждений постороннего. Хотя убийца и мог уйти с телом таким образом — собственно, он и должен был так уйти, поскольку мистер Вейнберг всё время стоял у телефона внизу парадной лестницы, — он не мог туда войти, если только не был жителем дома. Ключ от парадной двери открывает и ту дверь. Это всё резюме ваших показаний Финчу, и я повторяю просто для протокола, но хотел бы, чтобы вы поправили меня, если что-то не так.

— Хорошо, — проговорил доктор Боттомли. — Тогда неужели эта запертая дверь полностью исключает постороннего? Вы уверены, что она была заперта?

— Я проверила её в пять часов пополудни, — объяснила Морин. — Не хотела, чтобы кто-нибудь испортил вечеринку, пройдя там.

— И никто, — добавил лейтенант, — не признаётся, что входил или выходил через эту дверь. Она должна была быть запертой, если только её умышленно не открыли изнутри, что возвращает нас к обитателям дома. Итак, вот мой грубый набросок. Чтобы завершить его, не могли бы вы сказать мне, кто занимал какую комнату, помимо Уорра?

Они называли имена, и он записывал их карандашом. Когда он покончил с этим, вот какой набросок лежал перед ними:

Выполнив эту задачу, лейтенант Джексон взял ещё один лист бумаги и написал по краю его девять имён.

— Я записываю всех нас, — пояснил он, — в алфавитном порядке, без обид. Решающее время зафиксируем от 11 часов до 11:20. Доктор Боттомли сверил по часам время выстрела в 11:08, и это кажется убедительным. Примерно через десять минут Фернесс нашёл мисс ОʼБрин.

— А за эти десять минут, — протяжным голосом перебил Харрисон Ридгли, — тело исчезло? Вы адресуете это дело, лейтенант, не Дойлу времён Холмса, а последующему Дойлу психических исследований.

— Я хотел добавить, — сказал рассерженный лейтенант, — что тело вполне могли убрать после открытия Фернесса, пока все мы слушали мисс ОʼБрин. Один член группы тогда ещё отсутствовал.

Ридгли с улыбкой откинулся на спинку кресла.

— Даже при этом условии, — продолжал Джексон, — нам следует предполагать сообщника — кого-то в машине вне этого дома. Если бы тело сегодня ночью оставили где-нибудь рядом с этим домом, оно было бы найдено при обыске; кроме того, ни у кого не было времени отъехать на какое-то расстояние и вернуться. Но мы вернёмся к нашему расписанию: в течение этого двадцатиминутного периода я знаю про герра Федерхута, который в этой комнате вместе со мной расшифровывал пляшущих человечков, и мистера Вейнберга, чей разговор по телефону мы слышали. Признаю, мы не слишком прислушивались, но если бы этот шум прекратился на продолжительное время, мы бы это заметили. Переходим к остальным из вас в принятом порядке: доктор Боттомли?

— Как вам известно, я сидел у себя в комнате и читал «Журнал Американской медицинской ассоциации». Точнее, пытался читать его. Большую часть времени я курил свой калабас; те, кто знают меня, расскажут вас, что я курю трубку, только когда тревожусь.

— И почему вы тревожились?

— Почему? Потому, что абсурдная сцена, разыгранная ранее мистером Уорром, по-видимому, указывала: приятный отдых, на который надеялся я, может обернуться жутким беспорядком.

— Можете это подтвердить?

— Полагаю, вы считаете — и, впрочем, совершенно справедливо, — что свет, увиденный мисс ОʼБрин под моей дверью, ничего не подтверждает? Мрмфк. Я так и думал. Тогда других доказательств предложить не могу.

Джексон что-то начертил на листочке и продолжил:

— Мистер Эванс, похоже, вы следующий.

— Боюсь, лейтенант, моя история чуть менее убедительна, чем даже у доктора Боттомли. Я просто бродил — наверху, внизу и даже, — тут он отвесил миссис Хадсон вежливый поклон, — в комнату леди.

— Нельзя ли поконкретнее?

— Я беспокоился. Меня, как и доктора Боттомли, встревожили действия Уорра. Когда наша группа распалась, я не знал, что с собой делать, а в калабасе я искать утешения не могу. Я ненадолго заглянул в комнату доктора Боттомли…

— Почему вы не упомянули об этом? — рявкнул доктору Джексон.

— Почему? Потому что это было за несколько минут до того, как я услышал выстрел; я думал, это ненужно для вашего расписания.

— Продолжайте, Эванс.

— Затем я вновь спустился…

— По какой лестнице?

— Парадной, конечно.

— Вы видели его, мистер Вейнберг?

Продюсер всплыл из глубин меланхолической озабоченности.

— Мой мир рушится вокруг меня, и вы хотите, чтобы я увидел маленького человечка на лестнице? Ха!

— Но вы сказали Финчу, что уверены, что убийца не спускался по этой лестнице.

— Лейтенант Джексон! Человека, несущего труп Стивена Уорра, я бы заметил, даже если бы мой собственный брат умирал у меня на глазах. Но если такой маленький человечек просто спускается вниз… Что тут сказать?

— Вы уверены, — снова повернулся Джексон к Эвансу, — что это была не лестница с веранды?

— Совершенно уверен, — невозмутимо ответил Джонадаб Эванс.

— Хорошо. А затем?

— Пошёл на кухню попить воды. Там была миссис Хадсон, и мы немного поболтали. Она рассказала мне, что горничная её сестры поступает в Миссурийский университет, и мы немного поболтали о Колумбийском.

Джексон посмотрел на деловитую экономку и с удивлением заметил на её лице почти человеческую улыбку.

— Это так, миссис Хадсон?

— Да, лейтенант.

— В какое время это было?

— Не знаю. Не подумала бы, конечно, что об этом будут спрашивать. Но, думаю, около четверти двенадцатого. Да, должно быть так, потому что я помню, что, когда мистер Эванс ушёл, я посмотрела на часы и сказала сама себе: «Осталось ещё полчасика поработать, и до полуночи я уже не засну».

— И как долго он был с вами?

— Думаю, минут пять.

— Это значит, с 11:10 до 11:15 или с 11:15 до 11:20?

— В самом деле, не могу сказать. Ненавижу выглядеть столь неэффективной, но, бог мной, просто невозможно замечать всё это.

— Всё в порядке, миссис Хадсон. Я сам не заметил время выстрела. А потом, мистер Эванс?

— Я вышел из кухни и пошёл в переднюю часть дома. Мог простоять там несколько минут; наверняка не скажу. Затем я увидел, как в дом вошёл довольно взволнованный мистер Фернесс, и, заинтересовавшись, что происходит, я последовал за ним.

— Спасибо. С Федерхутом всё ясно, так что переходим к следующему имени в списке. Фернесс?

— Короткий и ничем не примечательный рассказ, — почти с сожалением промолвил Дрю Фернесс. — Я оставил вас, джентльмены, завёл машину, подъехал к дому, прождал, как показалось мне, очень долго и, наконец, пошёл в дом посмотреть, что случилось с мисс ОʼБрин. Остальное вы знаете.

— Просто для проверки — вы, пока ждали, не видели, чтобы кто-либо входил в дом?

— Нет. И могу сказать это уверенно — естественно, я смотрел на парадную дверь, дожидаясь мисс ОʼБрин.

— А через кухню никто не входил, миссис Хадсон?

— Никто.

— Вы всё это время были на кухне?

— Да.

Джексон ещё что-то пометил в своих записях.

— Ваша история, мисс ОʼБрин, нам уже хорошо известна. Остаётся только мистер Ридгли.

— Как обычно, — самодовольно заметил Ридгли.

— Мистер Ридгли, — продолжал Джексон, — вероятно, просто жаждет вновь показать мне, насколько он виновен, но не думаю, что нам нужно вдаваться во всё это снова. Он бродил по улицам, и никак это не проверишь. Вот так вот.

Он ещё что-то черкнул на бумаге и сложил листок.

— Можно ли увидеть ваши записи, лейтенант? — попросил Боттомли.

Джексон немного подумал.

— Оʼкей, — наконец, сказал он. — Вреда в этом не будет. Но не воспринимайте колонку «Очищен?» слишком серьёзно. Это лишь предварительный список.

Расписание переходило по всей жадно любопытствующей группе из рук в руки и, наконец, вернулось к Джексону. Он сложил его, убрал в карман и встал.

— Сержант, — проговорил он, — будет присматривать за вами всю ночь. Финч, полагаю, вернётся утром, я, возможно, тоже. Пока что доброй ночи вам всем. Пожелать и приятных снов мне не хватит духу.

— Конечно, — нервно проговорила миссис Хадсон, когда Джексон ушёл, — лейтенант в чём-то ошибся. Это был человек со стороны.

— Конечно, — заверил её Харрисон Ридгли. Эти уверения убеждали бы сильнее, не сопровождай их сухая полуулыбка.

Глава 10

В ту ночь Дрю Фернесс всё-таки отвёз Морин домой. Когда он впервые предложил ей эту поездку, мысли её были наполовину злонамеренные, наполовину — трудно ей было бы определить эту вторую половину. Но беззаботные мысли об этой поездке теперь представлялись чем-то не пятичасовой давности, а восходившим ко временам падения администрации Тафта[57] — празднованию которого верным демократом Теренсом ОʼБрином Морин и была обязана своим существованием. Ни злой умысел, ни та неопределённая вторая половина мыслей не тревожили её сейчас. Она просто измоталась и устала; и она ничего не помнила о времени между отъездом с Ромуальдо-драйв, 221б и тем моментом, когда её осторожно подняли с плеча Дрю Фернесса перед домом 1233 по улице Берендо. Она сонно пробормотала пожелание доброй ночи, которое, как она потом надеялась, не прозвучало слишком грубо, и неуверенно поплелась в дом.

Проснулась она от яркого солнечного света и обнаружила рядом с кроватью будильник, который положил все свои силы, но оказал на неё столь же незначительное воздействие, сколь дикий осёл на великого охотника Бахрама. Какое-то туманное мгновение она пребывала в вакууме. Воссоздать прошлый вечер было куда труднее, чем когда-либо утром 1 января. Но утренняя газета оживила её воспоминания во всём их ужасе и дала ей достаточно поводов для размышлений, пока она мчалась на работу, где должна была находиться куда раньше.

День на студии выдался ужасным. Мистер Фейнстейн оказался в её отсутствие беспомощен, да и сама она едва ли была расторопнее. Всего было слишком много, чтобы с этим всем справиться. В какой-то момент ей вдруг пришло на ум вызвать Национальную Гвардию и построить баррикаду. Она была так измучена и подавлена, что даже не заметила, как мистер Фейнстейн протягивает телефонную трубку со словами:

— С вами хочет поговорить мистер Фернесс.

— Скажите ему, я занята, — поспешно проговорила она и вновь принялась разочаровывать слишком умного молодого человека, пытавшегося утверждать, что всё это было рекламным ходом «Метрополиса». Тремя минутами позднее она изобразила изумление, достойное самого Ф. Х., и задалась вопросом, чего же, ради всего святого, хотел профессор, но времени обдумать это у неё не было. Некая личность желтушного вида жаждала узнать её мнение по поводу теории убийства Уорра — вполне оправданного убийства, как он уточнял — критиком.

Единственная в тот день блестящая идея посетила её, когда нетерпеливый репортёр спросил:

— Собирается ли «Метрополис» нанять для раскрытия этого дела частного сыщика?

Эта мысль бродила и в её голове. Было бы приятно занять этим брата, если бы он как раз не работал в то время над делом в Аризоне; но внезапно на неё нахлынуло куда большее вдохновение.

— Джентльмены, — твёрдо проговорила она, — если на месте преступления присутствуют пятеро величайших авторитетов в области сыска, зачем нам привлекать помощь извне? «Метрополис» удваивает зарплату советников с Бейкер-стрит в обмен на их помощь в раскрытии дела!

Итак, дневные заголовки были действительно хороши. Они варьировались от несколько прозаического ЛИТЕРАТУРНЫЕ ЭКСПЕРТЫ РАСКРОЮТ РЕАЛЬНОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ до блистательного ШЕРЛОК ХОЛМС НАНОСИТ ОТВЕТНЫЙ УДАР!

И, хотя комплименты мистера Вейнберга сдерживались горестными протестами по поводу обещания удвоить зарплату, и эти протесты прекратились, как только Морин при помощи карандаша и бумаги убедила его, что нулевой оклад можно удваивать до бесконечности, не создавая дополнительной нагрузки на бюджет.

Вернувшись домой, Морин первым делом отправилась в душ. Под его пронзительной лаской она могла на мгновение забыть о «Метрополисе», убийствах, Уорре и… Но, неизбежным образом, не успела она по-настоящему промокнуть, как позвонил телефон.

Обмотанная полотенцем и мокрая (увы, эта книга не того жанра, чтобы описать её подробнее), она подняла трубку.

— Мисс ОʼБрин?

— Да.

— Говорит Руфус Боттомли — как Тантал. Можете вы приехать на 221б сегодня около половины девятого?

— Почему бы нет. Что-то не так?

Гаргантюанский вздох заставил трубку задрожать.

— Моя дорогая юная леди, если бы я рассказал вам всё, что не так, вы бы мне не поверили. И я бы не поверил. Разве только вы встречались с мисс Белл Крейвен. Мрмфк. Но вы придёте? Мы хотим возобновить вчерашнее совещание?

— Конечно, — сказала она.

И заверила себя, что вздрогнуть её заставил всего лишь сквозняк.

Состав был почти таким же, как и на вчерашнем совещании. Но атмосфера более не была напряжённой и утомительной. Какое-то живое, почти что праздничное ожидание витало в воздухе.

Пятеро «Иррегулярных» совещались за заваленным бумагами столом. Лейтенант Джексон развалился в кресле, изучая какие-то заметки. Миссис Хадсон неохотной Гебой[58] председательствовала в баре, хотя такие обязанности никогда не входили в курс, вознаградивший её бакалаврской степенью. Сержант Ватсон сидел у двери на стуле, наклоненном под опасным углом. Лишь Ф. Х. Вейнберг отсутствовал, и Морин, помня об истерической суматохе днём, ничуть не удивилась этому.

Она приняла пиво от миссис Хадсон и немного удивилась какой-то незаметной перемене во внешности этой женщины. Та была, как всегда, нарочито непривлекательна, но что-то в её глазах потеплело.

— Через что-то она прошла, — пробормотала Морин, опускаясь в кресло рядом с лейтенантом.

— У них у всех что-то за душой, — сказал он. — Посмотрите на них.

— Вы сегодня здесь официально? — спросила она.

— Нет. Просто один из ребят. Я в отпуске. Понимаете…

Но в этот момент четверо «Иррегулярных» заняли свои места, а доктор Боттомли, всё ещё стоявший у стола, постучал, призывая к порядку.

— Миссис Хадсон, — начал он, — мисс ОʼБрин, лейтенант, мой дорогой Ватсон. Вы четверо сегодня удостоились большой чести быть избранными для участия в особом заседании «Иррегулярных сил с Бейкер-стрит». Удивительные и невероятные вещи случились сегодня со всеми нами; и мне показалось, что лучше всего созвать это совещание, где каждый из нас сможет поведать свою историю. Какое отношение эти истории имеют к смерти Стивена Уорра, похоже, можно только догадываться. Моё собственное приключение, например, демонстрирует едва ли что-то большее, нежели тот факт, что мои выдержка и контроль над ситуаций не таковы, как я думал. Впрочем, лейтенант Джексон, как и вы, сержант, надеюсь, вы внимательно выслушаете эти рассказы и, быть может, поспособствуете нам отделить зёрна от плевел. Выслушав ваш совет, мы будем определённо знать, есть ли у нас какие-либо сведения, чтобы представить их лейтенанту Финчу. Мрмфк. Теперь, без дальнейшей преамбулы, представлю вам первого выступающего: профессор Дрю Фернесс.

Фернесс встал и подошёл к столу. Машинописный текст дрожал в его руках, как осиновый лист. Пока он оглядывал аудиторию, Морин поймала его взгляд и намеренно подмигнула.

Это подмигивание было задумано в знак уверенности и ободрения. И в этом качестве оно стало прискорбным провалом. Голубые очи Морин, в покое или действии, никогда ещё не принуждали мужчину выглядеть столь беспомощным и застенчивым.

Но Дрю Фернесс решительно откашлялся, ещё раз дёрнул за воротничок, оставлявший его кадык в бесстыдной наготе, и начал читать своё повествование.

ПРИМЕЧАНИЕ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ

Не отказывайте в доверии нижеследующим повествованиям лишь потому, что они рассказаны от первого лица «Иррегулярными», а не от третьего лица автором. Каждое из этих приключений составляет неотъемлемую часть дела Уорра; и автор заверяет, что каждое из них имело место в точности так, как описывает его главный герой.

Э. Б.

Глава 11

Странная история алюминиевого костыля,

повествование Дрю Фернесса, маг. иск-в, д-ра филос.

Неизбежным образом, из всех людей учёный наименее сведущ в описании подробностей своей собственной жизни. Всякий создатель изящной словесности, будь он поэтом, романистом, драматургом или эссеистом, в той или иной степени является автобиографом. Писатель иной профессии, будь то хирург, рассказывающий о произведённой операции, юрист, готовящий отчёт, или химик, сообщающий о своих исследованиях, описывает события из собственной жизни, являясь, по крайней мере, в своих глазах, главным их героем. Даже популярный биограф описывает себя, изображая своего героя, ведь образ смотрящего на портрет виден в зеркале рядом. Но учёный, будучи скромнейшим из всех личностей, не должен излагать ничего, кроме внешних фактов. Даже его собственное критическое суждение, его чувство равновесия должны быть приостановлены, пока он прикладывает все усилия, дабы записать с мельчайшей точностью то, что другие сказали, подумали и сделали до него.

Итак, вы легко можете представить трудность моего положения. О произошедших со мной событиях следует поведать; и их своеобразная природа такова, что сам я должен выглядеть ведущей фигурой. Как видите, я уже нарушил научные каноны самим употреблением слова «я», и, сделав это, я чувствую себя смущённым и неуместным.

Но довольно этой преамбулы. Позвольте мне просто попытаться рассказать то, что произошло, и умоляю вас о терпении к моему неумению это сделать. Я не буду следовать никакой литературной формулы, кроме высказанной Королём Червей:[59] начни с начала и продолжай, пока не дойдёшь до конца, а там остановись. (Прибавлю, что меня уже преследуют угрызения учёной совести. С величайшим трудом я удерживаюсь здесь от указания точной сноски на источник моей цитаты.)

Этим утром я встал рано — полагаю, раньше, чем кто-либо здесь, не считая миссис Хадсон и сержанта Ватсона, который, полагаю, не ложился вовсе. Быть может, по природе своей я не жаворонок, но сочетание университетских занятий в восемь часов почти каждого утра и веры моей тётушки в разумность старых пословиц сделало меня таковым.

Миссис Хадсон, чья хозяйственность вызывает у меня благоговение и удивление, уже занималась делами на кухне. Как только я побрился и спустился по лестнице, ко мне донёсся аромат свежего кофе. Там же я нашёл и достойного сержанта, наслаждавшегося своего рода закуской перед концом службы. Не нужно иметь дедуктивных способностей последователя Холмса, чтобы заключить по тарелкам, стоявшим перед добрым сержантом, и оставшимся на них фрагментам пищи, что он уже съел пару яиц, немного бекона, тарелку овсянки и то блюдо, что, полагаю, известно под именем «пшеничных оладий». В тот момент он угощался весьма соблазнительным на вид пирогом-штрейзелем,[60] который, как сообщила мне миссис Хадсон, она приготовила специально для герра Федерхута.

Я завидую людям, способным есть таким образом, особенно за завтраком. Иногда, после захватывающего теннисного сета, я могу сделать то же самое; но в целом моя осёдлая жизнь сделала меня неспособным к таким гаргантюанским или, используя более автохтонную идиому, баньяновским[61] подвигам. По утрам я не нуждаюсь ни в чём, кроме небольшого стакана томатного сока, одного ломтика хорошо высушенного тоста и чашки кофе.

Миссис Хадсон как будто разрывалась в своей преданности. Будучи когда-то студенткой, слушавшей курс диетологии, она восхищалась простотой и сдержанностью моего заказа, но как женщина, если я верно интерпретировал её взгляд, она испытывала определённое уважение к мужественной ненасытности сержанта Ватсона.

Волнения предшествующего вечера, однако, привели к тому, что я превысил свой обычный режим на вторую чашку кофе. Твёрдо отбросив искушение заказать третью, я вышел из кухни (где сержант предавался экспериментам с различными джемами, привезёнными мистером Вейнбергом из Англии) и прошёл в эту комнату, дабы произвести эксперимент, пришедший мне на ум в связи с листком цифр в портфеле Стивена Уорра, когда в зверь позвонили.

Не уверен, был ли слышен этот звонок на кухне. Если и так, то его легко можно было не заметить, поскольку сержант предавался иным занятиям, а миссис Хадсон готовила новую порцию штрейзеля. Как бы то ни было, после того, как звонок в течение нескольких минут оставался без внимания, я решил ответить на него сам.

К глубокому моему сожалению, я не могу описать молодого человека, стоявшего в дверях. Он был примерно моих лет или немногим моложе, среднего роста, темноволос и одет совершенно неприметно. Замечательно в нём было лишь то обстоятельство, что он опирался на костыль, зажатый в левой подмышке, хотя левая нога его неискушённому глазу казалась вполне нормальной.

— Два-два-один-бэ? — произнёс он.

— Да, — отвечал я.

По некой причине этот ответ словно удручил его.

— Спасибо, — проговорил он и повернулся, собираясь уйти.

Мне это показалось непонятным. Новый номер дома, 221б, был чётко указан цифрами, недавно нанесёнными на притолоку. Какой смысл звонить в дверь, чтобы узнать этот номер, а затем уйти, получив подтверждающий ответ?

Тогда мне пришло в голову единственно возможное объяснение. Очевидно, это замечание служило своего рода знаком или паролем. Я не мог представить, зачем кому-либо посылать мне секретное сообщение; но не мог я также представить, почему, если в этот дом послано секретное сообщение, мне не следует пытаться его перехватить.

Кажется, есть только один логичный ответ на «221б», и я его дал.

— Бейкер-стрит, — проговорил я.

Молодой человек тут же повернулся ко мне, опираясь на костыль, и сказал:

— Но собака ночью никак себя не вела.

— Это-то и странно, — автоматически отвечал я.

(И здесь, наконец, надо мной берёт верх опыт учёного. Для пользы тех, кто не состоит в наших рядах, я должен добавить, в качестве устной сноски, что этот фрагмент диалога является известным отрывком из приключения с «Серебряным» — быть может, самым знаменитым примером того словесного ответного удара, который отец Нокс именует шерлокизмом, хотя я нахожу более подходящей иную форму, «шерлокол».)

Молодой человек улыбнулся, и эта улыбка оживила его столь обыденное лицо, проявив за ним личность. Уверен, я бы узнал его, если бы мне показалось, что он улыбается, тогда как в спокойном состоянии лицо его могло принадлежать кому угодно. Ибо эта улыбка слегка нарушала равновесие черт лица и превращала его обычную, неприметную физиономию в странную маску, наполовину дружелюбную и наполовину грозную.

— Пойдёмте со мной, — проговорил он.

Осознание Макбетом непреодолимой силы крови столь же приемлемо к любому предприятию, не принадлежащему к нашей обычной сфере деятельности. Приступить к какому-либо необычному действию означает окончательное признание того факта, что вернуться вброд труднее, чем пройти вперёд.[62] Я ответил на знак ответным знаком, и теперь я испытывал странное желание последовать за гонцом и постичь смысл этого любопытного эпизода. Итак, чувствуя, что вся моя тоска — неопытность и робость новичка, я последовал за ним на тротуар.

На обочине стояло жёлтое такси. Молодой человек с костылём подошёл к машине и открыл дверь. Даже в тот момент мне должно было это показаться странным, но такси — редкое явление для людей на жалованье доцента. Лишь позднее я вспомнил, что дверь всегда открывает водитель, а не пассажир.

— Садитесь в авто, — сказал молодой человек — или, по крайней мере, так я тогда решил. Теперь я не столь уверен. Я колебался, и он нетерпеливо прибавил: — Чего мы ждём? Ирландская девица сказала мне, что вы поторопитесь, а вы топчетесь тут. Залезайте!

По некой абсурдной причине замечание это задело меня. Я залез в такси.

Внутреннее его пространство, по контрасту с ярким солнечным светом снаружи, казалось столь тусклым и тёмным, что первое время я был неспособен что-либо различить. Я слышал, как залез мой спутник, слышал, как завёлся мотор, но лишь когда мы тронулись с места, я действительно смог разглядеть интерьер салона.

Увиденное повергло меня в изумление. Я был в коробке, в давящей, тесной коробке. Не было ни окон, ни откидных сидений, ни счётчика, ни связи с кабиной водителя, короче говоря, ничего от интерьера обычного такси. Крошечный и пыльный шарик электрического фонаря в потолке давал слабый свет, позволявший мне что-то различить, а неясное жужжание надо мной наводило на мысль о некоем вентиляционном устройстве.

Но ещё более природы этого транспортного средства удивлял тот факт, что я был в нём один. Мой спутник незаметной наружности и незабвенной улыбки куда-то исчез, хотя я мог поклясться, что слышал, как он залезал внутрь. Однако он оставил на память о своём присутствии сувенир — костыль.

Не могу сказать, каковы были первые мои мысли по осознании своего затруднительного положения. Вне всякого сомнения, преобладала тупая растерянность. Страх, и это я могу сказать при всей своей скромности, не проник в мой ум. Страх подразумевает убеждённость и веру, а вся эта ситуация была столь неожиданна, столь фантастична, что не могла вызвать нечто большее, нежели удивление и любопытство.

Я не мог различить улиц, по которым мы ехали, но постоянные рывки машины говорили мне, что мы движемся извилистым и окольным путём, ещё более извилистым, нежели повороты улиц в этом районе. Мне подумалось, что, вполне возможно, водитель предпринимает все меры предосторожности, чтобы избавиться от ожидаемого хвоста, если мне позволено будет употребить этот термин.

Поначалу я подумывал запоминать эти повороты на случай, если позже понадобится проследить дорогу, но через пару минут понял всю неосуществимость этой уловки. Мы проделали не менее дюжины поворотов, прежде чем я начал вести им счёт; а если исходная точка совершенно неизвестна, что пользы от самой точной записи дальнейшего?

Вместо этого я обратил своё внимание на сам автомобиль, предварительно установив точное время и, исходя из него, примерное время нашего отъезда с Ромуальдо-драйв, 221б. В тот момент было 8:18; должно быть, мы покинули дом около 8:15. Подсчёт минут без часов никогда не входил в число моих достижений. Мне говорили, что можно этого достичь, считая шимпанзе; но эта идея выглядит неправдоподобно.

В этот момент машина почти на полминуты остановилась — вероятно, на светофоре. Это был замечательный шанс открыть дверь — не то чтобы у меня хоть в малейшей мере возникло намерение пренебречь внушениями своей чувствительной природы, покинув такси; я всего лишь хотел взглянуть, где мы находимся, дабы возобновить свои наблюдения с некой надеждой на их успешность.

Но дверной ручки не было. Наличие там двери было очевидным фактом; я по-прежнему был существом из плоти и крови, хотя вероятность, что я ещё долго буду оставаться таковым, разумный человек счёл бы небольшой, и я едва ли мог попасть в этот короб сквозь твёрдые стены. Но дверь, по всей видимости, открывалась лишь снаружи; здесь, внутри, я был зажат, заперт и заключён куда надёжнее, чем крыса в ловушке.

Я ненадолго задумался о крысах и заинтересовался, как бы психолог, например, мой факультетский друг профессор Джанкарелли, оценил мой IQ в данный момент, ведь IQ низших животных, по-видимому, оценивается преимущественно по их способности ускользать из запутанных ловушек. Однако ловушка психолога, подобно кроссворду или детективному роману, должна основываться на предпосылке, что возможное решение существует; а чем дольше я рассматривал совершенно пустой салон этого такси, тем больше приходил к выводу, что решение этой задачи сопоставимо с квадратурой круга. Достопочтенный Дерринг Дрю, привычный к таким ситуациям, несомненно, рылся бы в своих карманах, пока не отыскал бы подходящий инструмент, с помощью которого мог бы освободиться; но беглый осмотр моих собственных карманов не дал ничего, кроме ручки, карандаша, расчёски, носового платка, записной книжки, связки ключей, нескольких случайных заметок по делу и кое-какой мелочи. Укорив себя напоминанием, что достопочтенному Деррингу, вне всякого сомнения, хватило бы ключей и автоматического карандаша, я с сожалением сложил скудные находки обратно в карманы и повернулся, чтобы осмотреть единственный осязаемый предмет в интерьере этого такси — костыль.

Взяв его в руки, я сразу ощутил необычайную его лёгкость. Он выглядел так, словно был изготовлен из дерева, но теперь, держа его в руке, я мог видеть, что это обман с помощью хитроумного лака. Костыль изготовили из некоего лёгкого металла, и, судя по тому, что я мог различить в месте скола лака, то был алюминий.

Вы помните, что в заглавии этого приключения я упомянул «алюминиевый» костыль, поскольку едва ли можно было ожидать, что я пренебрегу удивительным совпадением собственного опыта с заглавием одной из многочисленных нерассказанных историй Ватсона. Но для американца слово «алюминий» труднопроизносимо, и, надеюсь, я буду оправдан по любому обвинению в непоследовательности, если в основной части своего повествования постараюсь избегать этого слова.

Но, продолжая мой рассказ, даже если допустить, что костыль был алюминиевым, он всё же казался удивительно лёгким — собственно, настолько лёгким, что вынуждал меня сделать вывод, что он полый. Недолгое исследование подтвердило мою правоту. Резиновый наконечник легко снялся, обнажив под ним тёмную полоску, проходящую по всей окружности цилиндра. Конец костыля легко открутился, обнажив полость.

Не могу сказать, что я ожидал там найти. Полагаю, меня посетила мысль о рубинах и изумрудах. Но нашёл я листок бумаги, на котором было на машинке напечатано:

АРР ОУТОТ ЕВИРП ТИР ТСРЕК ЙЕ БСМАК АРУД

* * *

И тут чтение прервал громкий стон лейтенанта Джексона. Выступающий нервно кашлянул и уточнил:

— Прошу прощения?

— Бога ради! — вскричал Джексон. — Ещё один код! Вам нужен не сыщик — вам нужен специалист по угадыванию.

— Вы говорили, Herr Leutnant, — напомнил ему Отто Федерхут, — что являетесь дешифровщиком-любителем. Естественно, перед вами открывается возможность.

— Но это заходит слишком далеко. Пляшущие человечки, списки цифр, а теперь…

— Слишком далеко для вас, лейтенант? — ухмыльнулся сержант Ватсон.

— Даже для вас, Ватсон. Если Финч только услышит про ваш утренний аппетит, в то время как ценных свидетелей увозят прочь в немыслимых такси…

Сержант затих.

— Успокойтесь, лейтенант, — пробормотал Харрисон Ридгли. — В конце концов, вы ведь сами заметили, что всё это дело зависит от знания Холмса, и вы знаете, сколько там рассказов, задействующих так или иначе код или шифр. Мы все чуть позже займёмся расшифровкой.

— Тем временем, — предложил председательствующий доктор Боттомли, — давайте дослушает повествование Фернесса. Этот костыль я нахожу весьма наводящим на размышления, но, воздавая должное докладчику, нам следует отложить суждения, по крайней мере, до завершения его выступления. Мрмфк. Продолжайте, сэр.

— Благодарю вас, — Дрю Фернесс вновь взял свои бумаги и продолжал.

* * *

Я счёл благоразумным на время вновь убрать эту загадочную записку в её тайник, снова завинтить колпачок костыля и надеть резиновый наконечник. Что бы ни случилось, лучше будет выглядеть знающим не слишком много. Однако я обладаю замечательной фотографической памятью, и остаток пути я посвятил созерцанию этих букв мысленным взором и попыткам раскрыть их тайну.

Я был столь поглощён этим процессом, что не заметил, как такси остановилось; однако внезапно открывшаяся дверь пробудила меня от аналитических медитаций. Сначала я посмотрел на наручные часы. Время было 8:46 — прошло ровно двадцать восемь минут с того момента, как я в последний раз сверялся с ними, и приблизительно полчаса с отъезда от 221б. Я ждал, не сводя глаз с открытой двери и сжимая рукой костыль как возможное, пусть и громоздкое, оружие. Прошло достаточно времени, чтобы посчитать целую стаю шимпанзе, прежде чем я, наконец, понял, что следующий ход должен быть за мной.

Я вышел из такси в темноту, по сравнению с которой салон машины был миром света. Я не мог различить ни звука, не считая собственных движений. Пол под моими ногами был твёрдым и скользким; стена, о которую я ударился костяшками пальцев, протянув руку, оказалась цементной. Я нагнулся, дотронулся пальцем до скользкого места, на котором стояли мои ноги, и поднёс руку к свету, падавшему из салона. С некоторым облегчением я заметил, что палец мой покрыт субстанцией не более зловещей, чем масло. Очевидно, я находился в небольшом гараже.

Оттуда должна была иметься возможность выбраться. Собравшись с мыслями, я припомнил, что слышал тяжёлый лязг как раз перед тем, как открылась дверца кабины. Должно быть, это означало, что дверь гаража опустилась после нашего въезда внутрь. Но после этого водитель меня высадил; должна быть какая-то ещё дверь, за которой он исчез, если только — тревожная мысль! — он не прячется сейчас в окружающей меня тьме. Впервые в жизни я начал сожалеть, что так и не поддался непостижимому соблазну табака. Жертва этой страсти принуждена носить с собой спички, зажигалку или иное подобное средство освещения. То, что огонь сделал бы меня лёгкой мишенью, частью утешало мою беспомощность; но моё желание узнать хоть что-то об окружающем пространстве было столь велико, что я рискнул бы пренебречь даже этим вышеупомянутым обстоятельством.

Ситуация, в которой я находился, требовалась способностей не Дерринга Дрю и даже не Холмса, но скорее поразительного экстрасенсорного восприятия выдающегося современника Холмса, слепого Макса Каррадоса.[63] Постукивая перед собой костылём (как старик, подумалось мне, а затем я вспомнил о слепом пятне в глазу и мыслях и вновь задумался о смысле той машинописной строчки), я наощупь пробрался к передней части машины.

Справа от меня вдоль пола тянулась тонкая, почти неразличимая полоска света. Ощупью продвинувшись к ней, я провёл рукой по стене. На сей раз с моей стороны двери была ручка. Что лежало за ней, я предположить не мог, но знал, что должен сделать. Я осторожно повернул ручку.

Передо мной открылась ведшая наверх длинная и узкая лестница, заканчивавшаяся деревянной дверью, над которой висел единственный маленький светящийся шарик. Сжимая костыль в одной руке и свою храбрость в обеих, я поднялся по лестнице, но до того закрыл дверь гаража позади себя так, что сам звук открывающейся двери предупредил меня о любом нападении сзади.

За верхней дверью, должно быть, ждал чуткий страж; не успел я постучать, как она открылась. Часовой был в квадратной чёрной маске, скрывавшей всё его лицо, за исключением прорезей для глаз. Его рука со смыслом покоилась в кармане пальто.

— Два-два-один-бэ? — потребовал он.

— Бейкер-стрит, — отвечал я, на сей раз не колеблясь.

— Собака ночью никак себя не вела.

— Это-то и странно.

Он отступил от двери, показывая, что мне следует войти. Когда я это сделал, его взгляд остановился на алюминиевом костыле.

— Должен сказать, — заметил он, — вы не слишком похожи на того, кого мы ждали, Олтемонт.

(И здесь профессор Фернесс, продемонстрировав совершенно неожиданное понимание театрального эффекта, сделал паузу, чтобы изумление пронеслось по аудитории.)

Олтемонт! Ничто в этом приключении доселе не поразило меня так, как это имя. Кем бы я ни был, какое бы предприятие ни заставило меня принести в эту обшарпанную комнату алюминиевый костыль из такси без окон, я был известен как Олтемонт — то самое имя, которое использовал Шерлок Холмс в «Его прощальном поклоне», когда, оторвавшись от занятий пчеловодством на покое в Суссексе, посвятил два года тому, чтобы стать одним из самых доверенных агентов правительства Германской империи и сорвать его самые важные планы в августе 1914 года.

Это имя придало мне новую силу. Неважно, для каких целей оно использовалось в теперешнем беспорядке, для меня это имя звучало честью и высоким значением. Это была милость Илии, упавшая с высоты, и я, Елисей, понесу её с достоинством.[64]

Я осмотрел комнату. В ней не было никаких украшений, даже мебели, не считая в высшей степени простого стола и нескольких совершенно утилитарных стульев. Она выглядела комнатой, используемой для конкретной цели на короткое время, чтобы быть в любой момент освобождённой.

Единственными моими спутниками были охранник в чёрной маске и двое других со скрытыми тем же образом лицами, игравшие за столом в шахматы. У белых, как я понял с первого взгляда, было преимущество, и, как только я это заметил, заговорил игравший белыми.

— Schach! — произнёс он с гортанным ликованием.

При иных обстоятельствах я расценил бы шахматную партию, даже играемую по-немецки, как приятное свидетельство культурного досуга. Эту игру я уважаю и восхищаюсь ей, хотя и не могу претендовать на особое мастерство в ней. Но ввиду всего, что произошло перед тем, я не находил в тот момент шахматы хорошим предзнаменованием. Слишком хорошо я помнил замечание Холмса в «Москательщике на покое»: «Эмберли играл в шахматы превосходно — характерная черта человека, способного замышлять хитроумные планы, Ватсон».

Преимущество белых было ещё больше, чем заметил я, поскольку вскоре игрок заговорил вновь.

— Matt! — произнёс он тоном, выражавшим торжествующую ухмылку, должно быть, скрывавшуюся за чёрной тканью.

Чёрные отодвинули стул.

— Es geht doch immer so, — вздохнул игрок без особого сожаления. — Так всегда бывает.

Всё то время, что я сидел в этой маленькой комнате, те трое разговаривали по-немецки, хотя здесь я передам их реплики по-английски. Поначалу я счёл это уловкой, не позволяющей мне понимать их разговор; но позднейшие события заставили меня взглянуть на вещи иначе. В любом случае, уловка, будь она единственной, не достигла бы своей цели, поскольку, хотя говорю я по-немецки вяло, но за разговором могу следить достаточно свободно.

— Пусть мир идёт своим чередом, — засмеялись белые. — Независимо от того, восторжествуют ли подлые силы международного еврейства или мы приведём мир к новой, более благородной жизни, одно останется неизменным: я обыграю вас в шахматы.

— Но и он полезен, — указал охранник на чёрных. — Кто ещё придумал бы, как избавиться от тела?

— Верно, — признали белые. — Это был мастерский ход. И какое счастье, что случай привёл нас в этот дом, где окно так удобно выходит на железнодорожные пути.

Я инстинктивно взглянул на окно, но жалюзи были плотно опущены.

— Он скатится с крыши вагона за много миль отсюда, — рассмеялись чёрные. — И когда это произойдёт, кто узнает его, с разбитым лицом и в чужой одежде? — чёрные посмотрели на меня, словно ожидая одобрения их таланта. Улыбку, которую я исхитрился изобразить, следовало бы, боюсь, счесть болезненной, но в тот момент она, по-видимому, прошла проверку.

— Наш друг Олтемонт молчалив, не правда ли? — риторически вопросил охранник. — Но неважно. Он здесь не для светских развлечений; он принёс костыль, и это главное.

— Забавная штука этот костыль, — заметили чёрные, наделённые, по-видимому, некоторым чувством юмора. — В самом деле, мы словно берём у калеки костыль, когда берём у этой пропитанной евреями демократии, — и это слово он произнёс с бесконечным презрением, — её чертежи субмарины.

— Они будут куда полезнее нам, — спокойно проговорили белые. — Ещё партия, пока мы ждём вестей от Гроссмана?

— Он должен быть здесь с ирландкой с минуты на минуту, — сказал им охранник. — Та может оказаться полезна, если не станет слишком сопротивляться.

— По крайней мере, можно начать, — сказали белые, а чёрные засвистели мелодию из «Тристана», сопровождающую слова: «Mein Irisch Kind, wo weilest du?»[65]

Пока они расставляли фигуры и начинали новую партию, я размышлял об ужасном положении дел, открытом мне столь неосторожным разговором. Кем бы ни был этот Олтемонт, он должен был стать средством передачи с помощью алюминиевого костыля жизненно важных чертежей американской подлодки этой группе эмиссаров нацистской Германии. Какая жизненно важная информация могла быть передана в сообщении столь кратком, как найденное мной в костыле, я не мог представить; но чем дальше, тем больше осознавал крайнюю важность того, чтобы это послание никогда не попало в их руки.

Мне трудно было сосредоточиться на своей проблеме. По какой-то нелепой причине слова охранника об «ирландке» постоянно толкали меня на путь конструктивного размышления. Фраза из «Тристана» не давала мне покоя, а вместе с ней, в великолепном несоответствии с окружающей меня ситуацией, и те первые строки «Бесплодной земли»,[66] где она цитируется. Но здесь не место для изложения увлекательной тематики результатов свободных ассоциаций.

Однако добиться от моего разума чего-либо, помимо свободных ассоциаций, оказалось задачей величайшей трудности. Наконец, я смог свести проблему к следующим простым пунктам:

А. Вскоре меня должны препроводить к некоему Гроссману.

Б. Гроссман ожидает меня для передачи костыля, в котором должен найти зашифрованное сообщение.

В. Если костыль окажется пуст, я подвергнусь большой опасности — опасности, которая может затронуть и ирландку.

Г. Таким образом, просто уничтожить послание нельзя — остаётся лишь подмена. Остаётся небольшой шанс, что шифр окажется из тех, какой Гроссман не сможет прочитать сразу, а займётся расшифровкой позже или передаст его способному это сделать. В таком случае…

Среди заметок у меня в кармане была копия списка цифр, найденного в портфеле Стивена Уорра. Если бы я смог вытащить из костыля шифр субмарины и заменить его этим списком, то выиграл бы достаточно времени, чтобы всё исправить. Я играл с костылём, лениво раскачивая и поворачивая его, пока тот, наконец, не перевернулся так, что резиновый наконечник оказался в моей руке, а ручка у пола. Дважды, хватаясь за наконечник, я чувствовал на себе взгляд охранника.

И тут чёрные возликовали.

— Schau mal hier! — кричал он. — Посмотри на это! Мир никогда не переменится, как же! Скажите этому хаму, как ему избежать такой ловушки!

Это был мой шанс, ведь внимание охранника отвлекла шахматная партия. Резиновый наконечник легко снялся. Спрятав его в ладонь, я отвинтил металлическую крышку. Мои пальцы коснулись бумаги. В другой руке я держал список цифр, готовый к немедленной подмене.

И в этот момент из соседней комнаты постучали.

— Grossmann! — воскликнул охранник. — Komm, Altamont![67] — Он впился глазами в меня; теперь я не мог предпринять подмену.

Оставался лишь один шанс, и я им воспользовался. Спокойно встав, я продолжал, как и до того, небрежно помахивать костылём. Продолжая делать это, я направился вместе с охранником к двери Гроссмана. И, когда мы проходили под лампой, я взмахнул костылём чуть выше.

Лампа взорвалась с поразительным звуком, похожим на выстрел. В наступившей тьме я услышал, как охранник яростно проклинает меня, и как никогда раньше осознал справедливость замечания Холмса о фон Борке: «Немецкий язык, хотя и лишённый музыкальности, самый выразительный из всех языков».

Тьма длилась лишь мгновение. Затем дверь Гроссмана распахнулась, и в комнату ворвался свет. Но к тому времени внутри костыля был список цифр, а шифр подводной лодки оказался у меня во рту.

Гроссману подходило это имя. Он был не только большим в немецком значении этого слова, но и грубым в английском его значении.[68] Усы его, конечно, не были нафабрены воском, а стрижка была относительно американской, но выглядел он невыносимо прусским, словно злодей из фильма 1917 года выпуска.

Он едва взглянул на меня. Смотрел он лишь на костыль. Выхватив его из моих рук с кратким «Dank’ schön, Altamont»,[69] он жадно открутил крышку.

Пока он разворачивал бумагу, я дрожал. Этот трепет отчасти был вызван боязнью, что он сразу же заметит подделку (ибо, сколь ни сильна тяга немцев к достоинствам суррогатов,[70] едва ли это распространяется на суррогаты военно-морской информации), но ещё больше я дрожал по чисто физиологическим причинам. Проглотить листок бумаги оказалось далеко не так просто, как казалось. На один страшный миг я испугался, что испорчу всё представление своим в высшей степени негероическим поступком, исплевав весь кабинет герра Гроссмана.

Он взглянул на цифры и кивнул.

— Позже, — коротко бросил он. — Номер 17 расшифрует. Тем временем, благодарим вас, герр Олтемонт. Свою награду вы получите в условленное время по обычным каналам. Есть вопросы?

Наконец, в качестве компромисса, я, как белка, засунул роковую бумагу за щёку. Она, по-видимому, не слишком заметно выпирала и не мешала мне говорить.

— Да, — ответил я на языке, который, должно быть, выглядел по-детски простым немецким, — вопрос один. Где ирландка?

Гроссман, похоже, меня не услышал.

— Вы вернётесь, как и прибыли, — прорычал он. — Спускайтесь в гараж и садитесь в машину. Водитель вскоре вернёт вас к вашему дому.

— Где ирландка? — повторил я, делая шаг к нему.

— Мелкая сошка! — вскричал он. — И спрашиваешь меня об этом? Вперёд, в авто!

Как только я сделал ещё шаг вперёд, раздался крик. Он исходил из третьей комнаты, выходившей в эту. Я повернулся туда, но тут же увидел, что Гроссман, выхватив револьвер, преграждает мне путь.

Хотя недавние события, по-видимому, вовлекли меня в совершенно необычайное число физических схваток, я так и не научился их описывать. Я не могу сказать: «Он вмазал так. Я вернул этак.» Всё, что я помню о произошедшем, я могу описать лишь следующими простыми словами:

Костыль находился рядом с моей левой рукой. Одним резким движением я подбросил его в воздух и обрушил на Гроссмана справа, отшвырнув оружие на пол, прежде чем он успел выстрелить. Я метнулся туда. Мы обменялись ударами. Затем кто-то — возможно, охранник, прошедший за мной в комнату — нанёс мне сильный удар по затылку. Когда я терял сознание, вновь раздался крик.

Придя в себя, я обнаружил, что надо мной склонился полицейский. Он помог мне встать на ноги, и я сказал: «Спасибо, офицер». Клочок бумаги был всё ещё у меня во рту, и, боюсь, речь моя оказалась несколько невнятной. Он с сомнением смотрел на меня, но его сомнения исчезли, когда я добавил, глядя на обсаженную пальмами улицу, посреди которой я лежал:

— Не могли бы вы сообщить мне, в какой части города я нахожусь?

Не говоря ни слова, он повёл меня к полицейской машине у обочины.

— Представляешь, Джо? — сказал он человеку за рулём. — Пьян в десять утра — и такой милый парень. Залезай, приятель, — добавил он мне.

Поскольку мой возмущённый протест лишь усилил бы его подозрения, я неохотно повиновался.

— Куда вы меня везёте? — спросил я.

— В кутузку на Линкольн-Хайтс, — сказал он. — Прости, дружище, но у нас нет особого выборы. Лежать вот так на улицах никого не красит. Зачем с утреца опустошил бутылку-то?

Я проигнорировал этот вопрос.

— Могу я увидеть там лейтенанта Финча? — спросил я.

— Финч… Что это за Финч, Джо? — повернулся он к своему спутнику.

— Штаб-квартира, следственный отдел, — сказал Джо.

— И зачем тебе Финч? — потребовал второй полицейский.

— Не знаю, — ответил я. — Но, думаю, возможно, я ему нужен. Если бы вы связались с ним по рации…

— Она только в одну сторону работает, — он с минуту подумал. — Слушай, Джо, — сказал он. — Заверни к ближайшей телефонной будке. Посоветуюсь с Финчем, что-то в этом есть забавное. Как тебя зовут, приятель?

У ближайшей телефонной будки он вылез. Дожидаясь его, я неосторожно обернулся. На полу машины лежал мой алюминиевый костыль.

Завершая это повествование, остаётся лишь дать некоторые объяснения. Лейтенант Финч сообщил патрульному, что некто Дрю Фернесс действительно необходим до дальнейших распоряжений по адресу Ромуальдо-драйв, 221б, куда меня и доставила патрульная машина. Костыль они подобрали следующим образом.

Участковый полицейский на обходе заметил мужчин, выходящих из дома, который, как он знал, заброшен. К счастью, мимо как раз проезжала патрульная машина; он оставил её, и они бросились в погоню. Но у добычи оказалась небольшая фора, достаточная, чтобы быстро скрыться из виду. Полиция вернулась осмотреть дом, где они не нашли ничего, кроме некоторой дешёвой мебели и этого костыля, который и везли в управление, чтобы разобраться, что интересного из него можно извлечь. Джо, слегка удивлённый моим вопросом, добавил, что дом, где они нашли костыль, недалеко от железной дороги.

Вероятно, вы теперь спросите меня, какие выводы я делаю из этого странного приключение и какое отношение имеет оно к делу Уорра. На данный момент, я предпочитаю остановиться на фактах и оставить теории до тех пор, пока не услышу детали столь же, как мне представляется, любопытных приключений, случившихся с другими членами общества. Скажу я лишь вот что: очевидно, кто-то в том доме занимается гнусным шпионажем, и что это благословение для нашей нации, что я случайно занял его место сегодня утром.

У меня есть лишь один ключ к личности того человека — реплика молодого человека «Вперёд, в авто». Это крайне неожиданное замечание для того, чтобы побудить кого-то сесть в такси. Можно сказать «В такси», «В машину» или просто «Вперёд», но едва ли «Вперёд, в авто».

Однако было бы вполне естественно сказать «Вперёд», если дальше следует обращение. И чем больше я размышляю над этой проблемой, тем больше убеждён, что молодой человек, зная товарища по заговору по имени, но не по внешнему виду, на самом деле сказал: «Вперёд, Отто».

* * *

Тишина встретила завершение необычайного повествования Дрю Фернесса — тишина, нарушенная громким взрывом смеха Отто Федерхута. Копна седых волос австрийского юриста трепетала от ритмичного веселья, сотрясавшего всё его тело.

— Это уже слишком! — выдохнул он. — По-всякому меня называли. Еврейской собакой меня называли, когда я выносил по всей справедливости решение против какого-нибудь могущественного гауляйтера. Атеистом меня называли, и красной поганкой называли, и московской шлюхой. Ко всем этим именам я привык; их истеричная неточность меня уже не забавляет. Но что теперь меня назовут нацистским агентом — Herr Professor, вы великолепны!

— Обвинение выглядит, по меньшей мере, странным, — улыбнулся доктор Боттомли. — Возможно, Фернесс, нам лучше отложить конкретные обвинения до тех пор, пока мы не выслушаем все рассказы о своих приключениях.

Дрю Фернесс выглядел сильно удручённым подобной реакцией.

— Так вот зачем, — вставила Морин, чтобы умерить его смущение, — вы звонили сегодня мне на студию.

Но это упоминание смутило его лишь сильнее.

— А… да, — нерешительно признал он. — Естественно, я… то есть, конечно, я хотел проверить свой опыт со всех сторон, и, так сказать, всё, естественно, указывало, что мне надо попытаться выяснять, где вы… Другими словами, поскольку я больше не знаю ирландок…

— Короче говоря, — вмешался доктор Боттомли, — вы, Фернесс, чертовски беспокоились о девушке и хотели узнать, всё ли с ней в порядке.

— Стоит ли выносить эти нежные признания на свет, доктор? — протянул Харрисон Ридгли. — Пусть профессор, если хочет, скрывает свою тайную страсть; не заставляйте беднягу обнажать душу.

— Стоит отметить, — назидательно начал Джонадаб Эванс, — определённый любопытный параллелизм приключения, о котором мы только что услышали.

Дрю Фернесс благодарно взглянул на него; этот суховатый эрудированный голос нёс долгожданное облегчение от неудобных рассуждений Боттомли и Ридгли.

— Холмсианство испытанного опыта заходит глубже просто алюминиевого костыля, паролей и фамилии Олтемонт. Соедините украденную тайну субмарины и избавление от тела, помещённого на крыше вагона, и что вы получаете?

— Бог мой! — вскричал Фернесс. — Я об этом в таком ключе не думал. Конечно! Когда вы рядом, то трудно анализировать так ясно; но параллель налицо.

— К чему? — практично спросил сержант Ватсон.

— К «Чертежам Брюса-Партингтона», — возбуждённо пояснил Фернесс. — Те же самые детали — конечно, разные по применению, но по сути своей…

— Опять Холмс? — терпеливо спросил Ватсон.

— Да.

— О, — сказал сержант и умолк.

— А теперь, лейтенант… — начал доктор Боттомли, но тут же оборвал себя. — Где, чёрт возьми, лейтенант?

Все уставились на пустой стул позади Морин.

— Не знаю, — неуверенно выговорила она. — Он выскользнул как раз, когда Дрю заканчивал рассказ. Я…

— Я здесь, — сказал из дверей Джексон. — Не беспокойтесь — с моим исчезновением никакой мелодрамы. Я просто хотел позвонить — не то чтобы я не доверял вам, Фернесс; но от проверки вреда не будет.

— И вы установили?.. — спросил Боттомли.

— Патрульная машина подобрала Фернесса именно так, как он говорит, а история мужчин, сбежавших из пустого дома, и брошенного там костыля, зафиксирована в отчёте.

— Просто подтверждающая деталь, — пробормотал доктор Боттомли, — хотя едва ли в том смысле, в каком Пу-Ба использовал эту фразу.[71] А теперь, джентльмены, с вашего позволения слово имеет председательствующий. Полагаю, что, исходя из строго хронологического порядка, мой рассказ идёт следующим. Мрмфк.

Он осторожно разгладил эспаньолку, оправил пиджак и разжёг сигару-торпедку.

Глава 12

Приключение с усталым капитаном,

повествование Руфуса Боттомли, д-ра мед.

Будь я проклят, если стану мешать сам себе кипой бумаг. Если я вообще учёный, то я говорящий учёный — из тех, что проводят вечера с товарищами, вооружившись сигарой и пивной кружкой, и живым словом решают литературные, политические и медицинские проблемы мира. Знаю, я прославился как литератор, издав «О. В. П.», — но чёрт меня подери, если я знаю, как я пришёл к тому, что написал эту переоценённую гору жидкой кашицы, вполне здоровой, как медицинское питание, но тщательно переваренной и отрыгнутой для любознательных посторонних. Ещё меньше я понимаю размер моих гонораров.

Это не притворное смирение. Я горжусь собой не меньше, чем мой сменщик на этой трибуне. Я люблю хвастаться своим знанием Холмса, своим знакомством с лирикой времён Реставрации (не говоря уже о другой лирике, не столь традиционной) и, прежде всего, завитком своей эспаньолки и её насыщенно-коричневым окрасом. Я никогда не забуду пинок, который отвесил рекламному агенту, желавшему получить мой отзыв о краске для волос «Коричневая звезда», ибо каждый волосок этой чудесной резвой кущи, леди и джентльмены, естественен в своей красоте.

Выражение ваших лиц напоминает мне, что человек, заранее печатающий свой рассказ, будет, скорее всего, придерживаться, по крайней мере, своей темы. Принимаю ваш негласный упрёк и тщусь пресечь свои скитания. Но ад и смерть, друзья моя! Буква убивает; кроме того, это фантастическое дело уже превратилось в такой запутанный лабиринт обходных путей, что ничто уже нельзя назвать не имеющим отношения к делу вовсе. Меня ничуть не удивило бы, если бы именно тот факт, что моя чудесная борода имеет естественный окрас, и стал тем ключом, что отопрёт всю тайну этой галиматьи. Мрмфк! Но постараюсь быть прямолинеен.

Кажется, я встал в то утро вторым из нашей группы. Собственно говоря, спускаясь по лестнице, я видел, как Дрю Фернесс выходит в парадную дверь, и задался вопросом. Несомненно, сегодня я далеко не в последний раз задался вопросом о Дрю Фернессе.

Звучит зловеще, не так ли? Нагнетание тревоги, угрозы и всё такое. Но это чертовски хорошо послужит Фернессу после того, как он выставил нашего бедного седогривого Федерхута нацистским шпионом прямо-таки великанских пропорций.

Не буду подробно описывать свой завтрак, однако воспользуюсь случаем поздравить миссис Хадсон с её штрейзелем — куском одновременно столь нежным и столь сытным, что… мне не достаёт слов в моей импровизации; я не могу завершить это предложение ни эмоционально, ни грамматически. Но примите, моя дорогая миссис Хадсон, мою глубочайшую признательность. Я сильно подозреваю, что кулинарное мастерство хорошей матери взяло в вас верх над всеми диетическими принципами, преподаваемыми в школах.

Не думая ни о том, чтобы сбежать из-под бдительного надзора в этом доме, ни о том, чтобы отправиться навстречу приключениям, я, позавтракав, вышел из парадной двери. Поступил я так лишь потому, что первая за день сигара всегда вкуснее на свежем воздухе. Но не успел я затянуться хотя бы трижды, как началось приключение.

Начало его было довольно тихим — таким тихим, что душа куда чувствительнее моей едва ли почувствовала бы в утреннем воздухе аромат приключения. По Ромуальдо-драйв шёл мужчина — плотный, хорошо сложенный, примерно моих лет. Увидев меня, он свернул с тротуара и направился по дорожке к двери. Как я уже сказал, он выглядел хорошо сохранившимся, но в то же время прискорбно усталым. Крепкие руки его безвольно свисали по бокам, а ноги тяжело волочились по дорожке.

— Друг мой, — произнёс он, — я заметил, что вы курите сигару.

Нет ничего лучше первой утренней сигары, дабы испытать чувство дружелюбия ко всему человечеству.

— Так и есть, — сказал я. — Хотите присоединиться?

— Нет, — отвечал он. — Но ваша сигара внушает мне надежду. Курящий сигарету всего лишь следует общим условностям, но курящий трубку или сигару любит табак и, следовательно, человек доброй воли.

Мне понравился этот парень. Наконец, я почувствовал, что вот он, человек мне по сердцу.

— Надеюсь, — отвечал я, — что вы не станете судить по размеру моей сигары о степени моей благосклонности. Что я могу для вас сделать?

Он печально взирал себе под ноги.

— Вы можете подвести меня, — проговорил он, — к стулу.

Я провёл его без дальнейших разговоров в комнату и усадил в то великолепно вместительное кресло, что сейчас занимает герр Федерхут.

— Закуривайте трубку, — сказал я, — и разувайтесь.

Эти приказы сломали последние барьеры, что могли ещё существовать между нами. Он благодарно повиновался, и целую минуту мы просто курили в том дружелюбном и непринуждённом молчании, что недоступно трезвеннику вроде профессора Фернесса.

— Я потерялся, — наконец, проговорил он. — Но не говорите мне, где я. Я даже не хочу этого пока знать. Здесь мне удобно, а знай я, в каком направлении лежит моя гостиница, я чувствовал бы себя обязанным отправляться туда. Так что оставьте меня ненадолго в невежестве — и в удовольствии разделять ваше общество.

Я сожалел лишь о том, что час слишком ранний для выпивки, о чём и сообщил ему.

— Предупреждаю вас, — отвечал он, — если вы сможете меня выносить, то я вполне готов остаться, пока время для неё не созреет. Не люблю навязываться таким образом незнакомцу; но встреча с дружелюбной душой здесь, в дебрях Голливуда, заставляет моё сердце радоваться, словно я Стэнли, или, быть может, уместнее сказать — Ливингстон.[72]

— Вы давно на берегу? — рискнул я.

— Уже два месяца, как я вышел в отставку, и я уже… но прошу прощения, сэр, откуда вам известно, что я плавал в море?

— Но ведь вы морской офицер, не так ли? Вернее, были им?

— Капитан Фэрдел Эгер, к вашим услугам. Но простите моё естественное любопытство…

— Если вы, сэр, — ответствовал я, — простите мне моё хвастовство. Дедуктивный диагноз был совершенно прост. Ваша осанка, даже в нынешнем состоянии истощения, навела на мысль о состоящем на службе человеке, ведущим крайне регламентированный образ жизни. Ваша тёмно-коричневая кожа указывает, что вы много времени проводите на свежем воздухе. Царапины на чашечке вашей трубки, почти наверняка вызванные использованием металлической крышки, указывают, что вы привычны курить при сильном ветре. Прибавьте, что мне показалось, будто в вашей приволакивающейся походе заметна некоторая лёгкая качка, и сами увидите, что…

— Помилуйте, сэр, — вскричал он, — вы настоящий Шерлок Холмс.

Моё сердце наполнилось теплотой к нему.

— Никогда бы не поверил, что такое на меня подействует, уж никак этого не ожидал.

— И теперь, — прибавил я, — жизнь на берегу выдалась не столь тихой, как вы ожидали?

Он задумался и вскоре рассмеялся.

— Ха! Понимаю, как вы это проделали на сей раз, — тот порез у меня на щеке. Слишком свежий, чтобы остаться за два месяца с моей отставки, — верно?

— Замечательный ученик, — кивнул я. — Теперь видите, как легко даётся этот трюк, когда его понимаешь?

Но он не объяснил пореза. Вместо этого он бессвязно рассказывал свои морские приключения — все они увлекательны и достойны записи, но ни одно из них, увы, нисколько не пригодилось бы для нынешнего заседания. Когда-нибудь я обещал поведать вам эти истории — «вам», в данном предложении, следует понимать как местоимение чисто мужского рода. Мрмфк.

— Знаете, — внезапно прервал свои рассказы капитан Эгер, — думаю, я сам мог бы попробовать заняться этой дедуктивной диагностикой. Не возражаете?

— Нисколько. Мы всегда поощряем неофитов ступить в этот заколдованный круг.

— Давайте попробуем, — он выколотил из трубки пепел и снова набил её. — Проблема на две трубки, а? Итак, вы врач — верно?

Я кивнул, довольный и слегка озадаченный.

— Вы тоже на покое. Уже пару лет, сказал бы я. С тех пор немного занимались писательством — и небезуспешно. Я всё верно говорю?

Я дивился, возбуждённый, как литературная дама за чаепитием со знаменитостью, требуя от него объяснений.

— Вся забавность этих фокусов, — пояснил я, — заключается в объяснениях. Любой может сделать чертовски проницательную догадку; лишь неизбежная цепочка доказательств обеспечивает всю игру.

— Боюсь, старина, — рассмеялся он, — при таких способностях наблюдения, как мои, заметишь разве, что у меня одна нога короче другой. Изо всех сил стараюсь её растягивать. Дело в том, что я внезапно узнал вас по фотографии. Видел в «Нью-Йорк Таймс» или вроде того. Вы Руфус Боттомли, да?

Я благодушно признал поражение.

— Смею предположить, теперь вы думаете, что я просто гоняюсь за знаменитостями. На самом деле, я ещё минуту назад понятия не имел, кто вы, — меня просто осенило. Но теперь, когда я знаю… — его голос затих. За прошедшие минуты тело его утратило прежнюю усталость, зато поразительным контрастом я видел, какие усталые у него глаза и какой усталый дух смотрит из них. — Послушайте, — продолжал он. — Вы, доктора… знаете, я сам не религиозный человек, хотя плавал с ирландцами и испанцами и видел, как это с ними работает. Исповедь, в смысле. И вы, доктора — вы же тоже вроде того, да? В смысле — вроде священников?

Я взял новую сигару.

— Раньше было модно, — проговорил я, — высмеивать Римскую церковь за её исповеди, но, похоже, мир возвращается к этой практике. Боюсь, это потребность расы, и люди будут искать её — хоть в психоанализе, хоть в Оксфордской группе.[73] Католики бывают мудрее, чем может признать хороший агностик-материалист вроде меня.

Он замахал рукой, отбрасывая мои слова столь небрежно, словно они были облачком дыма.

— Мне нужна не теория, доктор, а самая что ни на есть практика. Короче говоря, я хочу говорить и хочу, чтобы вы слушали. Вы ведь привыкли к этому?

Я с созерцательным видом затянулся новой сигарой.

— Почему бы нет? — только и спросил я.

— Хорошо, — он вновь замолчал, а когда, наконец, заговорил, то голос его изменился. Стал одновременно мягче и напряжённее. — Странное дело, — проговорил он. — Дьявольски странное. И, боюсь, мне нужно больше, чем просто ухо…

Тут он как будто вздрогнул и замолк.

— Мне нужен совет. Но сначала выслушайте всю историю; тогда сами сможете судить, что мне нужно.

Я приготовился слушать, поражаясь суровой дисциплине священников. Не есть на протяжении долгих часов перед полуденной мессой кажется мне трудным, но возможным; однако не курить, пока вы слушаете длинный список горестей кающегося, для меня акт сверхчеловеческой жертвы. Однако я вновь отвлекаюсь. Фигурально караю себя и возвращаюсь к нашим баранам. Итак, вот рассказ капитана Фэрдела Эгера, изложенный настолько точно, насколько я способен вспомнить его слова:

«Я познакомился с Питером Блэком в Пномпене. Быть может, вы не слышали об этом месте — мало кто из американцев слышал, — но это значительный город в Индокитае, столица Камбоджи. Я часто встречал его в «Красном Гарри», месте, излюбленном теми из нас, кто предпочитал пинту горького и глоток бурбона черносмородиновому вермуту. Это было лет двадцать назад — вскоре после войны. Я так и не понял, какой национальности был Питер — возможно, как мне казалось, американец, или, скорее, откуда-то из британских колоний, — но у меня сложилось впечатление, что он был в той или иной степени изгнанником с родины. Ему грозило, если он вернётся, обвинение в уклонении от призыва — или что-то вроде того.

Сам я не люблю этого в мужчинах. Я человек действия — или был им — и считаю, что ваша страна имеет право требовать от вас действий в её деле. Но точно я ничего не знал, а Питер был приятным собутыльником.

Вскоре после нашего знакомства Питер Блэк попал в неприятную ситуацию — он занимался контрабандой камбоджийских редкостей без разрешения правительства. Поднялся изрядный шум, и его не мог защитить от французов ни один консул, ведь он так и не признался, в юрисдикции какой страны состоит. Конечный итог вышел весьма забавным — он сумел доказать, что его «редкости» были подделками. Это его очистило, во всяком случае, в глазах французских властей; естественно, они не могли утверждать, что он посягает на государственные привилегии, занимаясь такой торговлей. И, прежде чем иностранные торговцы успели подать против него иски, он исчез.

За последующие десять лет я видел его лишь однажды — на Минданао, на Филиппинах. От нечестного бизнеса он перешёл к теневой политике — каким-то образом запутался в тамошних делах, пытаясь, насколько я смог разобраться, брать деньги и с японцев, и с повстанцев, а также получить немного мелочи, сообщив про кого-то или про всех них военным властям Соединённых Штатов. Когда я увидел его, он был в тюрьме — и был весьма этому рад; он знал, что под замком ему безопаснее, чем на улице, где любая из обманутых им сторон имела на него свои виды.

Позднее я услышал, что его освободили, и он вновь исчез — быть может, навсегда. И снова вспомнил я о нём лишь шесть лет назад. Помните ту шпионскую панику в Зоне Панамского канала? Секретные планы по взрыву шлюзов и всё такое? Ну, я вёз груз из Нью-Йорка на западное побережье Южной Америки. Мы много слышали о шпионах в Колоне — и, честно говоря, команда сильно нервничала. Двое из них оставили корабль — похоже, решили, что нас вот-вот взорвут — бум! — как только мы попытаемся пройти шлюз. Я только посмеялся. Я верил, что наша армия, даже скромный контингент, размещённый в Зоне канала, защитит нас и от худших опасностей. Но меня заинтересовало, что имя Питера Блэка звучало среди имён главных шпионов, представших перед судом.

Прибыв в Панаму, на тихоокеанском краю канала, мы услышали больше. Питер Блэк сбежал — при помощи некой невероятной уловки, заставлявшей предполагать, что, будь в его уме хоть одна честная мысль, этот человек мог бы пойти по стопам Гудини. Я не удивился; Питер, как вы могли и сами догадаться, умел твёрдо стоять на ногах. Но удивился я, когда в дне пути от Панамы услышал, что у нас на борту безбилетный пассажир.

Вы, конечно, видите, как развивается история, и можете догадаться, кем был этот безбилетный пассажир. Но можете вы, наверное, и представить то изумление, с каким я поднял в своей каюте взгляд от карт прямо на худое и сильно постаревшее лицо Питера Блэка.

Быть может, в тот момент я должен был немедля принять меры, вернуться в Колон и передать Питера военным властям, от которых он бежал. Но потеря минимум двух дней вкупе с двойной оплатой за проход по каналу едва ли обрадовали бы нью-йоркскую контору. Я подумал, что вполне безопасно будет передать его американскому консулу в Гуаякиле, первом нашем порту. В Эквадоре у власти было тогда дружественное правительство; экстрадиция не вызвала бы трудностей.

По крайней мере, так я успокаивал свою совесть. Отчасти правда, полагаю, состояла в том, что я вновь был рад увидеть Питера; будучи негодяем, он был и чертовски интересным спутником. Я сделал его своим личным пленником, держал его при себе большую часть времени, однажды ночью даже здорово напился с ним, на всякий случай выставив снаружи каюты охрану.

Именно в ту ночь он поведал мне единственные подробности его прошлой жизни, какие я слышал. Он никогда не умалчивал о последней, тёмной части своей карьеры; но никто и никогда не слышал от него ни слова о его делах до 1917 года. Теперь лучший кубинский ром сделал то, что не удалось ни одному индокитайскому напитку, и Питер Блэк заговорил.

Он был американцем, как я узнал из его горьких речей. Родом из маленького городка где-то в Канзасе. Счастливая юность, преданная земле, — чистый экстаз от зрелища растущей кукурузы. Что-то, чего я сам никогда не мог постичь; даже на покое Канзас для меня уже слишком. Жить там, где никогда не видишь моря, — это не жизнь человека. Но молодой Питер Блэк был там счастлив. И он поступил в университет штата изучать сельское хозяйство.

Скажу кратко: он влюбился в младшую сестру жены одного из своих наставников. Звали её Алиса Крейвен. Профессор и его жена были чудесной счастливой парой с маленьким ребёнком; и Питер с Алисой, постоянно созерцавшие их домашние дела, решили немедленно пожениться. Тут в город приехала третья сестра.

Что именно она сделала, я разобрался с трудом. В этой части рассказа был нездоровый подтекст. Возможно, с вашим опытом вы поймёте — я не понял. Но в итоге эта сестра полностью настроила Алису против него. В день, назначенный для их свадьбы, Алиса навсегда покинула Канзас. Ещё через две недели она погибла в железнодорожной катастрофе.

Именно эта трагедия куда сильнее уклонения от призыва изгнала Питера из страны. Некоторые с яростью бросались на войну, ища избавления от своих горестей; но Питер жаждал свободы и диких приключений. Мир и спокойствие Канзаса, которыми он планировал наслаждаться с Алисой, теперь ему опротивели; он даже не хотел сражаться в их защиту. А ненависть к этой сестре наполнила его злобой и презрением ко всему роду людскому. С той поры человечество стало его законной добычей.

После этого я лучше понял Питера. Я начал почти что испытывать глупое, сентиментальное сожаление при мысли, что передам его властям, хотя и прекрасно знал, что никакая печальная личная история не может оправдать его порочного предательства. Но не могу сказать, что сожалел, когда на другой вечер после нашего прибытия в Гуаякильский залив Питер Блэк прыгнул за борт.

Я сделал, что мог. Мы включили прожекторы, спустили лодки и изо всех сил пытались отыскать его, но безрезультатно. Можно было предположить, что великолепный пловец добрался бы до берега в темноте. Это было маловероятно, но, зная Питера и его фантастическую удачу, я допускал такую возможность. Да, я надеялся на это и проклинал сам себя за эту мысль».

Здесь — это говорит опять Руфус Боттомли и проклинает своё устное выступление, но что делать человеку, кроме как наполнять свою речь дурацким жаргоном из «цитирую» и «конец цитаты»? — здесь усталый капитан прервал рассказ. Он с невероятной медлительностью набил трубку, с четвёртой попытки, наконец, разжёг её и молча сидел, поглаживая пальцем свежий порез на щеке.

— И что, — спросил я, — заставило Блэка вытащить нож при следующей вашей встрече? Страх, что вы сдадите его за шпионаж армии?

— А? — капитан Эгер выглядел поражённым, затем улыбнулся. — Понимаю. Моё прикосновение к порезу — да, я улавливаю ваши методы, дорогой Боттомли. Нет, — погрузился он в раздумья, — не думаю, что дело в этом. Или, по крайней мере, не только в этом. Скорее, думаю, это было потому, что я, единственный из всех, знал о сёстрах Крейвен. Но, как вам кажется, моя история затянулась до момента, когда?..

Я сверился с часами.

— Мерзкая стрелка. Капитан, она едва перевалила за десять. Думаю, мы можем…

Хайбол, казалось, освежил его; часть нервной усталости покинула его взор.

— Это было всего неделю назад, — проговорил он, — и с тех пор я ношу эту чёртову штуку на себе.

— Едва ли можно было ожидать, — тупо заметил я, — что шрам заживёт так быстро.

— Я не о шраме. Вы скоро увидите. Это случилось в… ну, можно сказать, что здесь, в забегаловке на Мейн-стрит. Сборище моряков — цветной свингующий оркестр, что-то вроде кабаре, девицы-завсегдатаи — вы знаете, что это за место, или, по крайней мере, знаете о нём. Я сидел в баре, тихо напивался и угрюмо гордился мастерством, с каким уклонялся от девиц, когда заметил в зеркале барной стойки знакомое лицо. В нескольких табуретах от меня сидел Питер Блэк. С той ночи в Гуаякильском заливе он постарел на двадцать лет, но я сразу же узнал его. Я забыл ту лёгкую неприязнь, что когда-то испытывал к нему, оставил свой табурет — но не свой напиток — и подошёл к нему. Он отказался меня узнавать — отрицал, что когда-либо видел меня раньше и когда-либо слышал о каком-либо человеке по имени Питер Блэк. Я был уже готов поверить, что ошибся, пока его протесты не стали столь настойчивыми, что я со всей очевидность понял их лживость. Будь он небрежнее, он смог бы меня одурачить; но он зашёл слишком далеко, и я просто чертовски разозлился. Я заговорил резче него, а жестокие слова у людей вроде нас не могут долго литься, не приводя к побоям. У нас уже была аудитория — группа моряков, перебивающих нас и с нетерпением ожидающих действия. Когда действие началось, все они вмешались. Мне с ними чертовским повезло, иначе нож Питера не смог бы столь безболезненно оцарапать мою щёку. Порез был болезненным, но в следующее мгновение я забыл о нём и почти забыл о Питере, позволив себе, несмотря на свой возраст, самый прекрасную и страстную кучу-малу за последние десять лет.

Капитан помолчал и допил хайбол.

— Когда нас всех вели в полицейский фургон, — заключил он, — один из моряков что-то сунул мне в руку, сказав: «Вы обронили. Рад, что эти суки не нашли его. Они вцепятся во что угодно». Я, недолго думая, сунул этот маленький предмет в карман, не имея времени изучить сразу же. Нас всех согнали в ночной суд, где тех, кто был способен заплатить штраф, тут же отпустили. Я не возражал против штрафа; этот бой стоил своих денег, даже пореза на щеке. Питера, должен добавить, там не было. Он, как обычно, был достаточно умён, чтобы отмазаться. Лишь по возвращении в свой гостиничный номер мне пришло в голову посмотреть, что я якобы обронил. К удивлению моему, это была маленькая коробочка, которую я никогда до тех пор не видел. Это… Но нет нужды описывать её, если я могу показать её вам. Вот.

Он полез в нагрудный карман и извлёк небольшую картонную коробку, размером примерно три на четыре дюйма, аккуратно перевязанную бечёвкой. Узел был странным — быть может, морякам такие нужны, но столь специальное знание лежит за пределами моей компетенции. Вместо того я прочитал нечто более соответствующее моему пониманию — сделанная от руки надпись на коробочке гласила:

Мисс Белль Крейвен

Шенандоа-роад, 11473

Западный Лос-Анджелес

(Прошу прощения, мистер Фернесс; будьте так добры подождать, пока я доберусь до удобного места, чтобы прерваться.)

— Ну, — проговорил я, и, должен сознаться, довольно равнодушно, — почему вы просто не послали это мисс Крейвен? Тут нет ни обратного адреса, ни штампов, но очевидно, что это предназначалось для неё.

— Потому что, — медленно отвечал он, — я боюсь.

— Боитесь? Ад и смерть, но…

— Видите ли, доктор Боттомли, Белль Крейвен была сестрой Алисы. Той женщиной, кого Питер Блэк ненавидел больше всего на свете.

— Вы думаете, он тогда выбросил эту коробочку?

— Что мне ещё думать?

— И что, вы думаете, внутри — миленькая ловушка с ядом или адская машина? Или вы открывали её?

— Нет, — сказал он. — Нет, я не открывал её.

И я знал, что он лжёт.

* * *

— А теперь, мистер Фернесс, — сошёл в своей речи с трибуны доктор Боттомли, — можете высказать свои возражения. Простите, что заставил вас замолчать, но вы должны позволить рассказчику опустить занавес. Мрмфк.

Фернесс вскочил.

— Но это абсурд, — запротестовал он. — Это фантастично… нелепо…

— Смешно, — помог ему Харрисон Ридгли. — Несообразно. Невероятно. У кого-нибудь есть под рукой словарь?

Дрю Фернесс посмотрел на него, потом на Боттомли.

— Белль Крейвен — милая, очаровательная старушка. Делать из неё коварную злодейку с каким-то гнусным подтекстом…

— Прошу вас. Прошу вас, — вяло махал рукой доктор Боттомли. — Вы заливаете меня своим потоком негодования. Пожалуйста, постарайтесь вспомнить, что я просто рассказываю произошедшее со мной. И, кстати, ваш отец был в Канзасском университете в 1917 году?

— Да, — буркнул Фернесс.

— И у вас была ещё одна тётя — Алиса?

— Я почти не помню её.

— Потому что она погибла в катастрофе, когда вы были совсем маленький?

— Бог мой, да. Но только потому, что почти всё это правда…

— Похоже, — заметил доктор Боттомли, старательно шевеля эспаньолкой, — каждый находит это дело просто увлекательной проблемой криминалистики и дедукции, пока не оказывается втянутым в него лично. Мрмфк. Но если, джентльмены, теперь, когда мистер Фернесс заявил свой протест, мне позволено будет продолжать…

— Но из-за чего он так разволновался? — раздался практичный голос сержанта Ватсона.

— Простите, если это не элементарно, мой дорогой Ватсон, но это в самом деле очевидно. Адрес профессора Фернесса — Шенандоа-роад, 11473, а мисс Белль Крейвен — его тётя.

— О, — сказал сержант Ватсон.

— Три предположения о содержимом коробки, — предложил Харрисон Ридгли.

Джонадаб Эванс тихо посмотрел на него.

— Не надо портить историю, — посоветовал он. — Запишите их пока на бумаге; позже увидим, правы ли мы.

Доктор Боттомли поймал их согласные взгляды.

— Ад и смерть, — бухнул он. — А я об этом и не подумал!

— Продолжайте рассказ, — сказал лейтенант Джексон.

* * *

Короче говоря: я дал капитану Эгеру то, что считал лучшим советом — лично передать посылку мисс Крейвен, объяснить, как она попала в его руки, и оставить дальнейшее развитие событий в её руках.

— Быть может, и так, доктор, — задумчиво кивнул он. — Думаю, я могу тревожиться из ничего. Но был бы рад, если теперь, зайдя со мной так далеко, вы довели бы дело до конца. Пойдёмте со мной на Шенандоа-роад.

Я колебался. Это было заманчивое приключение, но, чёрт возьми, у меня уже было приключение тут, на 221б. И, сидя в нерешительности, я узнал адрес по Шенандоа-роад. Это убедило меня. Если по какой-то возмутительной случайности один из обитателей этого дома оказался вовлечён в невероятную историю капитана Эгера, мне определённо следовало довести дело до конца.

— Но это несколько сложно, — пояснил я. — В этом доме имела место небольшая неприятность, — прибавил я, мысленно помечая, что надо послать это замечание нашему «иррегулярному» товарищу Александру Вулкотту для его коллекции преуменьшений, — и я под полицейским неважно-как-это-звучит. Не уверен, что я могу просто уйти.

Капитан Эгер призадумался, а когда он заговорил, я понял, что это были не пустые размышления.

Минуту спустя сержант — не знаю его имени, тот, что заменял днём на посту Ватсона — вынужден был изгонять, как собаку, любопытного пьяницу с загорелым лицом, шумно шатавшегося по дому. Пока сержант Как-его-там усердно исполнял свой долг, я выскользнул из 221б, метнулся за угол так быстро, как только способен прыгать человек моих габаритов, и стал дожидаться капитана. Тот немедленно прибыл, обрадованный успехом своего пьяного выступления и сожалея лишь о том, что наш график не позволил ему предаться по-настоящему зажигательной драке с сержантом.

Теперь я прекрасно понимаю потерянность капитана и блуждания Ридгли вчера вечером. Добраться до бульвара Голливуд оказалось непростой задачей; не поняла бы нас разве что перелетающая с места на место ворона. Но на этом бульваре мы сели в красный вагон с пометкой «Западный Лос-Анджелес», а на конечной его остановке нашли такси, быстро доставившее нас прямо к дому 11473 по Шенандоа-роад.

Это приятный дом, как некоторым из вас, быть может, известно, — маленький, но новый и удобный, построенный, насколько могу судить, уже после возведения мистера Фернесса в доценты. Мы позвонили в дверь и стали ждать. Как только послышались шаги, капитан Эгер зашептал «Возьмите это!» и протянул мне коробку.

Времени спорить не было, ибо дверь отворилась.

— Мисс Белль Крейвен? — спросил я у маленькой старушки в домашнем платье несколько старинного вида.

— Да, — резко проговорила она. — Что вы хотите? Это не о Них, нет?

— Мой друг здесь… — начал я.

— Что друг?

Я изумлённо обернулся. На тротуаре я стоял один.

Эффектная пауза. Конец паузы.

— Что вы хотите? — повторила мисс Крейвен.

— Я… э-э-э… мрмфк… у меня посылка для вас, — смог выговорить я, пока мои глаза тщетно осматривали Шенандоа-роад во все стороны в поисках хоть какого-то следа капитана Фэрдела Эгера.

— Хм! — произнесли мисс Крейвен. — Ни разу за всю свою жизнь не видела мальчика-посыльного с бородой.

— Я не посыльный, — попытался объяснить я в манере, не лишённой, как я надеялся, достоинства. — Точнее, не совсем. Я, собственно говоря, облечён поручением…

— Не от Них? — поспешно прервала она.

— От кого-то, кто, как я полагаю, неизвестен вам, по чьей просьбе я взялся…

Маленькие глазки пожилой дамы чем-то походили на буравчики. Под их пристальным взглядом я забарахтался и сам это ощутил. Более того, хотя я знаю наизусть все грамматические правила, касающиеся сложноподчинённых предложений, я всегда склонен увязать, используя их в устной речи. И теперь я тоже увяз.

— Проходите внутрь, — резко произнесли мисс Крейвен. — Мы не можем допустить, чтобы вы весь день стояли на крыльце. Они вас увидят, и неизвестно, что Они могут сделать. Входите, — безапелляционно повторила она.

Я последовал за ней в очень опрятную маленькую гостиную, обставленную любопытной смесью калифорнийского стиля Рузвельта II и канзасского стиля Рузвельта I.[74] Последний казался столь же удобным, сколь и безвкусным; я выбрал побитое жизнью моррисовское кресло и помедлил, пока моя — можно ли сказать хозяйка? — не села первой.

— Садитесь, молодой человек, — приказала она, совершенно не обращая внимания на тот факт, что едва ли я мог быть моложе её больше, чем на год. — Расскажите мне об этом всё. И помните, Они уже пытались меня одурачить, и Они не преуспели.

Я сел, наслаждаясь восхитительным моментом понимания, сколь невероятно удобно моррисовское кресло. Что бы ещё ни говорили об этом невероятном переплетении утилитарного и 20222, Уильям Моррис,[75] несомненно, знал, как человек любит сидеть. Но сдержанно-враждебный взгляд мисс Крейвен быстро лишил меня всякого чувства лёгкости в теле.

Как всегда, когда я пытаюсь решить, как лучше поступить в данной ситуации, я бессознательно переместил руку в нагрудный карман. Прикоснувшись к спрятанной там бесценной траве, я вспомнил, что я, грубо говоря, джентльмен, и прервался на вопрос:

— Могу ли я?

— Естественно, нет, — ответила мисс Крейвен столь же небрежно. — Продолжайте свой рассказ.

— Возможно, вы помните, — начал я более или менее беспомощно, — некоего Питера Блэка.

— Не знаю, — отрезала мисс Крейвен.

— Он был, полагаю, — попытался я продолжить, — помолвлен с вашей сестрой Алисой около 1917 года.

— В самом деле? И, полагаю, вы знаете о моей сестре больше меня?

Всё шло не слишком хорошо.

— Конечно, вы помните, — предположил я, — почему ваша сестра уехала из Канзаса?

Единственным ответом мисс Крейвен стало то, что она подошла к моему креслу, крепко схватила мою прекрасную бороду обеими руками и дёрнула за неё изо всех сил.

Кажется, я завизжал. Возможно, закричал или завопил. В любом случае, я произвёл шум — вот ещё один образец для коллекции Вулкотта; даже более сильный и смелый человек, чем я, не постыдился бы дрогнуть перед целеустремлённой силой этого рывка.

— С Их стороны было умно, — проговорила она, — прислать на сей раз настоящую бороду. Продолжайте, молодой человек.

— Со всем уважением, мэм, могу я спросить, кто, чёрт возьми, эти Они?

— В этом доме не ругаются, — сказала она.

— Прошу прощения. Но неужели вы хотите сказать, что я посланец какого-то…

— Теперь я знаю, что Они хотят, — продолжала она. — Они пытаются отомстить за одного из Них, убитого. Конечно, он заслуживал смерти; я нисколько не виню Дрю после всего, что он сделал с ним, например, побил его и затем оскорбил. Может быть, это и следует сделать со всеми Ними — убить Их.

Она проговорила это достаточно спокойно, но убеждённо — и эта убеждённость не прибавила мне спокойствия, когда я понял, что в её глазах я один из Них, кем бы Они ни были.

— Насчёт этой коробки, — сказал я.

— Я никогда не думала, что Они будут так смелы, что пошлют одного из Них прямо в мой дом. Обычно Они просто наблюдают из-за углов и заборов, а когда я смотрю снова, Их там уже нет. Но один из Них прямо здесь… Быть может, это что-то значит.

— На ней ваше имя, — безнадежно продолжал я, — так что мы подумали…

— Мы! — ухватилась она за это слово. — Так вы признаёте…

Я в отчаянии вытащил коробку из кармана и сунул ей.

— Вот, — сказал я.

Она почти неохотно взяла её и повернулась ко мне спиной, чтобы открыть её. Повозившись со сложным узлом, она встала.

— Мне нужны очки, — произнесла она. — Никогда не могу их найти. Позвольте…

Она вопросительно двинулась в сторону холла. С невежливым рвением я встал и последовал за ней. После всего случившегося я не хотел упустить возможность увидеть содержимое коробки.

— Думаю, я забыла их в шерстяной кофте, — бормотала она. — Та в этом шкафу. Милый мой! — положив руку на открытую дверцу шкафа, она повернулась ко мне с неожиданным дружелюбием. — Для одного из них вы выглядите неплохим человеком. Не поднимете для меня эту коробку? Меня тревожит радикулит, когда я наклоняюсь.

Коробка упала внутрь шкафа. Я наклонился поднять её и почувствовал резкий удар по моей склонившейся задней части. Я не поверил и тому, что даже столь взбалмошная старушка поддастся искушению пнуть меня, но ещё большее недоверие я испытал, когда обернулся и с изумлением увидел, как захлопывается дверь чулана. Пока я невидящим взглядом смотрел во тьму, послышался щелчок ключа в замке.

Пошумев, я быстро понял, что это не поможет. По-видимому, в пределах слышимости не было никого, кроме того самого человека, что запер меня здесь. Кратко помолившись, чтобы мисс Крейвен не прибавила к прочим своим странностям пиромании (ибо я не видел, как ещё она могла бы навредить мне в моём заключении), я спокойно сел на пол, прислонился спиной к стене и закурил сигару. Должен сознаться, что я испытывал определённо роскошное удовольствие при мысли о том, что оскверняю своей благословенной грязной привычкой хотя бы столь малую часть воздерживающихся от неё домов.

Снаружи до меня донеслись щелчки телефонного диска и взволнованный голос мисс Крейвен. Почему-то я почувствовал, что эти неразличимые визги сопрано не предвещают мне ничего хорошего, но не могу сказать, что это меня встревожило. Я был вполне готов сидеть там и смотреть, что происходит, наполовину уверенный, что скоро проснусь.

И тут я вспомнил про коробку. Я шарил в темноте, пока мои пальцы не коснулись её. Затем я чиркнул спичкой — кстати, благодарю вас, мистер Фернесс, что вы признали хотя бы это единственное преимущество курения — и попытался развязать верёвку.

Джентльмены, пробовали ли вы когда-либо одной рукой развязать верёвку, держа в другой спичку? В конце концов я сдался, признав свою беспомощность, выудил перочинный нож и решил проблему в манере великого Александра.[76]

Я осторожно поднял крышку. Думаю, я мог бы, если бы захотел, изложить вам свои мысли в тот момент. Что могло храниться в этой коробке, с которой столь причудливо переплелись судьбы Питера Блэка, капитана Фэрдела Эгера, Белль Крейвен, Дрю Фернесса и меня самого? Быть может, там — и так далее. Но я пощажу вас. Я просто скажу вам, что в этой коробке лежало то, что, будь я хоть вполовину столь же проницателен, как господа Ридгли и Эванс, а оба они, вижу, уже знают тайну…

Я говорил вам, что со сложноподчинёнными предложениями у меня проблемы, а это так меня замучило, что никак не даёт добраться до кульминации. Но общая мысль такова:

В той картонной коробке, нежно завёрнутое в вату, лежало аккуратно отрезанное и должным образом высушенное человеческое ухо.

* * *

Доктор Боттомли вернулся на своё место.

— Это, — с чувством проговорил лейтенант Джексон, — чертовски подходящее место завершить рассказ. Вы оставили себя запертым в шкафу с человеческим ухом, пока безумная женщина звонит по телефону бог знает кому. Как вы вернулись сюда целым и невредимым?

— Можете поблагодарить профессора Фернесса, — нахмурился доктор Боттомли, — за неполный характер моего повествования. Заключительная часть столь близка его рассказу, что это испортило бы мне эффект. Чертовски неспортивно с его стороны, вот что я скажу.

— Вы имеете в виду…

— Я вернулся тем же образом, что и Фернесс, — в полицейской машине под покровительством лейтенанта Финча. Мисс Крейвен звонила в полицию. Не знаю, что она им сказала, но у них, похоже, сложилось впечатление, что я пожилой дегенерат, который ходит и пристаёт к беспомощным старушкам. (Беспомощным! Мрмфк.) Насколько я понимаю, в последнее время здесь, в Лос-Анджелесе, прокатилась волна убийств на сексуальной почве, и время от времени требуется новый блистательный подозреваемый. Походило на то, что избран на эту роль я, пока Финч не объяснил, кто я такой и что я был в Нью-Йорке, когда убили Анну Сосоеву — кто бы это ни был. Этот ваш Финч в высшей степени порядочный человек, хотя не могу сказать, что мне понравился его финальный залп. Я сказал, как благодарен я ему, что он меня очистил, а он ответил: «Всё в порядке. Возможно, вам не приходит в голову читать газеты, но кроме Сосоевой есть и другие убийства».

— Просто ради точности, джентльмены, — нерешительно проговорил Джексон, — это проклятое ухо тоже из Холмса?

— Не только ухо, лейтенант, — поторопился разъяснить Джонадаб Эванс. — Коробка, мореплаватель, злая сестра — всё это прямо из «Картонной коробки».

— И ещё кое-что, — добавил Отто Федерхут. — Вы заметили, Herr Doktor, имя вашего капитана? Разве Фэрдел и Эгер вам незнакомы?

— Ад и смерть! — вскричал Боттомли. — Что ж я не сообразительный такой! Конечно. Элементарно.

— Прежде чем лейтенант взорвётся, — проговорил Харрисон Ридгли, — я должен пояснить, что мои коллеги ссылаются на два других неопубликованных воспоминания Джона Ватсона, доктора медицины. Мистер Фэрдел Хоббс был жильцом некой миссис Уоррен, дело которого Холмс смог распутать — «пустяковое дело». Доктор Мур Эгер был врачом с Харли-стрит, «который познакомился с Холмсом при самых драматических обстоятельства», о которых Ватсон обещал рассказать «как-нибудь в другой раз». Нет нужды добавлять, что язык летописца — враг его. Надеюсь, — буркнул он, — никто сегодня не встречал джентльмена по имени Мур Хоббс?

Дрю Фернесс вновь встал.

— Доктор, — попросил он, — могу я вновь ненадолго взять слово?

— Конечно.

— Я хотел бы публично опротестовать эту глупейшую клевету на мою тётю. То, что мы, группа умных людей, должны сидеть здесь, выслушивая столь безобразную…

— Думаю, — протяжно прервал Харрисон Ридгли III, — сейчас моя очередь. Наберитесь терпения, мистер Фернесс; возможно, скоро у вас будет возможность увидеть, насколько доктору понравится, как ему треплют нервы.

И после столь воодушевляющего вступления редактор «До упада!» занял своё место перед собравшимися.

Глава 13

Безумие полковника Уорбертона,

повествование Харрисона Ридгли III

Я тоже предпочитаю рассказать мою скромную часть. Не то чтобы я желал отыскать силы в импровизирующем самовыражении, как наш добрый доктор Боттомли; просто я в редакционном отпуске, и мысль о ненужном приближении к пишущей машинке приводит меня в ужас.

Опущу детали завтрака, столь любовно поведанные предыдущими ораторами. Миссис Хадсон, при всём должном уважении, производит на меня впечатление той самой всеобще восхваляемой мерзости, «хорошей простой кухарки», что соотносится с моим Густлем примерно как фотограф «Юнайтед Пресс» соотносится со Стайхеном[77] или Уэстоном.[78] Но Густль в Нью-Йорке, а существует легенда, будто человек должен есть, чтобы жить. Всегда должным образом почитая суеверные ритуалы, я поел, но предпочитаю более не говорить об этом.

Заснул я поздно, и был уже почти полдень, когда я покончил с завтраком и погрузился в праздные размышления — ибо даже чтение слишком напоминает мне мои редакторские обязанности. Содержание моих размышлений не имеет отношения к данному повествованию, хотя и весьма дорого повествователю.

Вы простите меня за внезапный и загадочный поворот моей речи? Не так давно ещё жизнь была мне ясна. Источник развлечения, да, но хорошего, чистого веселья — столь же абсурдного, столь непристойного и столь очевидного, как выходки комика из бурлеск-шоу. Теперь я знаю, что был дураком — что представление, которое я смотрю, скорее являет собой Гран-Гиньоль,[79] где фарс и ужас так тесно следуют друг за другом по пятам, что ужас сковывает позвоночник, ещё дрожащий от смеха. И лишь одно хоть частично спасает от этой могильной истерии — запутать своих слушателей в надежде, что и сам запутаешься, не различая более всё слишком уж ясно.

Но позвольте мне прервать эту цепь бормотаний, как прерваны были мои размышления — звонком телефона и голосом миссис Хадсон. Звонящий был мне незнаком, хотя его имя и достижения знакомы мне были — как, несомненно, и большинству из вас. Это был Гордон Уизерс, доктор медицины, владелец, используя столь вульгарное слово, самого уважаемого дома отдыха в этой обители деменции и неврозов. Меня удивил этот звонок. Я был бы последним, кто стал бы отрицать срочную необходимость для меня услуг доктора Уизерса, но не мог постичь, как он мог об этой необходимости узнать.

Он быстро разочаровал меня. Слишком часто ошибаешься, полагая, будто необычное событие должно иметь персональное значение. Не рассматривая меня как возможный объект своей практики успокоительного искусства, доктор Уизерс нуждался во мне скорее как в инструменте — заведомо не склонной треснуть резиновой соске для одного из его пациентов.

Тедди Фиркомб — странный маленький человечек, многие месяцы шатавшийся в конторе «До упада!». Я никогда ни слова не слышал о прошлом Тедди, его семье или ещё чём-либо к нему относящемся, помимо его твёрдой уверенности в том, что он способен управлять «До упада!» в одиночку. Я даже не знаю, как он к нам увязался, — есть у меня смутное представление, что Денни заполучил его однажды в ходе прогулки по барам и, не зная поутру, что с ним делать, просто привёл его в контору. Тедди, исходя из его искреннейшего самоанализа, мог рисовать лучше, чем Денни, писать лучше, чем полдюжины наших величайших имён, и редактировать даже лучше меня. Более того, он Знал, Что Нужно Публике. Он был таким самоуверенным, таким восторгающимся собственными талантами человечком, что мы полюбили его всем сердцем. Он был неподвижной точкой в беспрестанно меняющемся мире. Его вульгарная самоуверенность посреди нашей угрюмой бледности делала его похожим на хогартовского персонажа, забредшего в рисунок Тёрбера,[80] и он восхищал нас. А в каждой куче его беглых предложений можно было найти одно полезное.

Но ещё более ценность его возросла, когда Денни изобрёл полковника Уорбертона. Большинство из вас, надеюсь, знакомы с этим возмутительным маленьким джентльменом, который бродит по страницам «До упада!», устремив один глаз-бусинку на ужасную угрозу Красных, а другим поглаживая зад похотливой девки. (Понимаю, что эта метафора наделяет его глазным стеблем омара, но, надеюсь, смысл моих слов вполне ясен.) Этот крепкий маленький сторонник status quo ante bellum ac post coitum[81] — которому, полагаю, «До упада!» обязан своей популярностью более, чем любому другому фактору, не считая Девиц Денни, — эта презрительно восхитительная фигура была точным воспроизведением большей части тела и некоторой части сознания Тедди Фиркомба.

А теперь Тедди, неподвижная точка, неизменная константа — Тедди, Нормальный Человек, хохотавший над бледными неврозами цивилизации, — Тедди Фиркомб пришёл к доктору Гордону Уизерсу.

Историю недуга Тедди доктор Уизерс отказался рассказывать по телефону. Он сказал лишь, что мистер Фиркомб слышал, что я в городе, и что ему нужна помощь какого-то друга — какая-то связь, по его словам, со старым временем, когда всё было в порядке, — чтобы поддержать его в этот час опасности. Доктор Уизерс прислушался к этой просьбе и решил, что моё присутствие может облегчить стоящую перед ним задачу вернуть пациента к нормальной жизни.

Я решил идти. Трудно сказать, почему. Я первым бы заявил, что гуманитарные мотивы — редкий и неправдоподобный источник моих действий; и я не испытываю сентиментального уважения к забавной фигуре только потому, что его ложные представления косвенно увеличили моё жалованье. Полагаю, если следует заняться анализом, это был жест бегства. Я приехал сюда, на 221б, чтобы сбежать от того, что, при всём должном уважении, вас не касается, только чтобы обнаружить, что я вновь вовлечён в… в важные события. Печальная дилемма полковника Уорбертона-Фиркомба никоим образом не могла меня затронуть. Покинуть этот дом ради санатория доктора Уизерса означало выйти из искорёженной оболочки, кою я собой представляю, в новую беспристрастную свободу — вновь стать зрителем, которым я был.

Виски, пожалуйста, миссис Хадсон. Благодарю.

Ныне я не любитель приключений, а личную ненадёжность я никогда не считал удовлетворительным средством побега. Побег должен быть исполнен в физическом комфорте и умственной беспристрастности. Итак, я не придумывал запутанных планов или уловок, дабы избежать полицейской слежки. Я просто поговорил с сержантом Хинклем (хорошей заменой Ватсону) и объяснил ему, что врач просил меня прийти к его пациенту.

Сержант наделён тем врождённым чувством недоверия, что столь часто выдаётся невеждами за проницательный скепсис. Он нашёл подтверждение моим словам, перезвонив доктору Уизерсу, затем получил разрешение от лейтенанта Финча и, наконец, велел полицейскому водителю отвезти меня в санаторий.

Поездка была чудесной. День стал достаточно жарким, чтобы оправдать облачавшую меня новую модель свободно сидящего костюма, придуманную дизайнером из «До упада!» под влиянием некоторых наиболее экстремальных теорий Элизабет Хоуз.[82] Эффект, быть может поразивший неискушённый глаз состоящего на службе водителя, доставил мне определённое удовлетворение. Меня, в одежде, какой я до тех пор не носил, вёз человек, которого я до тех пор никогда не встречал, по улицам, которые я до тех пор не видел, по направлению, куда я никогда до тех пор не ехал. Я избежал всего, кроме некоторых сердечных рубцов, если позволено будет задействовать словарный запас современной медицины — с вашего позволения, доктор — для концепций отжившего романтизма.

Санаторий находится где-то к западу отсюда. Я не озаботился точным прослеживанием пути; но полагаю, что он находится недалеко от места заточения доктора Боттомли в шкафу. Выстроен он в незаконнорожденном стиле — детище изнасилования нашей Девы Марии Ангелов современным немецким теоретиком. Эстетически возмутительно, но, тем не менее, день был тёплым, а я сбежал — слегка приятно.

Полицейский водитель проводил меня внутрь, но имел честь подождать в приёмной, когда меня провели в святилище доктора Уизерса. Каков этот доктор, сказать я не могу; я видел лишь его профессиональную манеру, в которой умело смешаны ложка самоуверенности, ложка человеческой доброты и ложка ядовитого высокомерия. Добавьте щепотку горечей и тщательно перемешайте.

Куда заметнее в комнате, в которую я вошёл, была стенографистка — высокая стройная девушка, чьи волосы я не унизил бы сравнением с мёдом. Даже перепечатывая записи, она вкладывала в каждое своё движение грацию Даниловой.[83] Должен признаться, мой мысленный комментарий гласил: в высшей степени ошеломляюще. Но девушка закончила свою последнюю стенограмму почти что в миг моего прихода и ушла, не взглянув на меня и не оставив мне большего визуального утешения, нежели хромированные устройства для стряхивания пепла на столе доктора.

Я ожидал увидеть там Тедди во всей его уорбертоновской витальности и вульгарности, о чём и сказал доктору. Тот нахмурился и стал объяснять ситуацию столь долго и подробно, словно описывал уникальную операцию перед группой видных, но благоговеющих коллег.

При милосердном сокращении рассказ его был таков: Тедди не был, как я поспешно предположил, пациентом санатория. Он просто пришёл в контору тем утром и попросил о встрече с доктором Уизерсом по срочному делу — настолько срочному, что рассудок его, как он сообщил медсестре, висит на волоске. Медсестру впечатлили его манеры, но ещё более (и совсем иначе) впечатлило его сходство с полковником Уорбертоном. Она вошла в кабинет доктора Уизерса, полухихикая, и врач, любопытствующий видеть телесное подобие столь знаменитого персонажа, согласился выслушать его.

Когда история была рассказана, и Уизерс послал за мной, он попросил Тедди подождать снаружи, пока он занимается другими пациентами. Будучи извещён о моём появлении, он велел медсестре ввести и Тедди — на что удивлённая медсестра отвечала, что забавный человечек покинул здание, как только доктор Уизерс вывел его из кабинета. Зачем мистеру Фиркомбу столь настойчиво требовать моего присутствия, а затем исчезать, как только пригласили меня, доктор Уизерс постичь не мог.

Поначалу он не хотел рассказывать мне, что за ужасная вещь привела Нормального человека на грань безумия. Но вся эта ситуация была столь беспрецедентна в его профессиональном опыте, столь трудно было отыскать в этическом кодексе точную аналогию, что он, наконец, поведал мне историю Тедди в надежде, что я, знавший этого человека, смогу пролить некий свет на это запутанное дело.

Как я уже говорил, я ничего не знал о личной жизни Тедди. Однако меня не удивило, когда я услышал, что он женился лет пятнадцать назад и имеет сына, чей возраст указывает на строжайшее соблюдение брачного ритуала. Не удивился я и тому, что Тедди, овдовев два года назад, тут же женился на куда более молодой и необычайно красивой женщине, столь же пунктуально продолжившей род Фиркомбов.

Преданность появившемуся младенцу была, по общему мнению, главным развлечением и занятием семейства Фиркомбов. Его обожала мать. Обожал отец. Обожала няня. Известно, что лишь его старший сводный бра колебался примкнуть к этой оргии обожания; но даже он, по всей видимости, большую часть времени воздавал дитю должное уважение.

Жизнь Тедди была счастливой — в здоровом и нормальном смысле, какой он сам в высшей степени одобрил бы, — пока няня не сообщила ему о невероятном происшествии. Разъярённый недоверием, он уволил женщину. Но позже он убедился в этом собственными глазами. Он узрел…

* * *

Харрисон Ридгли III прервал своё повествование и замер с перекошенной полуулыбкой.

— Да, герр Федерхут? — мягко проговорил он.

Федерхут недоверчиво приглаживал рукой свою косматую седую гриву.

— Знаю, что и я покажусь безумным, — сказал он. — Но могу я сообщить, что именно, по словам вашего полковника Уорбертона доктору, он видел?

— Продолжайте, — кивнул Ридгли. — Уверен, что ваша проницательность порадует и смутит лейтенанта.

— Он сказал доктору… — Федерхут поколебался, словно то, что он хотел сказать, было слишком возмутительным для произнесения вслух. — Он сказал, что его жена — вампир; что он собственными глазами видел, как она сосала кровь из шеи своего ребёнка.

Тишину в комнате нарушил внезапный всхлип сержанта Ватсона, нечаянно проглотившего леденец.

— Послушайте, — возразил Джексон. — Это слишком много даже для Холмса — это какая-то «бэшка» «Унивёрсала».[84]

— Прошу прощения, лейтенант, — сказал Джонадаб Эванс, — но Холмс сталкивался с несколькими случаями, казавшимися, на первый взгляд, сверхъестественными. Одним из них было странное приключение Роберта Фергюсона, игравший трёхчетвертным за Ричмонд, когда Ватсон был в команде Блэкхита. Та же самая ситуация — сын-подросток от первого брата, юная вторая жена, мать, обвиняемая в вампиризме по отношению к собственному ребёнку.

— Объяснение, — добавил Федерхут, — заключалось в том, что мать высасывала из крови своего ребёнка яд, вводимый ревнивым подростком.

— Для получения дополнительных сведений смотри, — заключил Дрю Фернесс, — «Вампира в Суссексе».

В ответ от Джексона последовал лишь загадочный шум.

— А вы, мой дорогой доктор, — обратился Ридгли к Боттомли, — не могли бы дать свой комментарий к столь странному совпадению?

Доктор Боттомли, казалось, с трудом очнулся от непривычной поглощённости мыслями.

— Прошу прощения, — проговорил он. — Я думал… но неважно. Мрмфк. Это вся ваша история, Ридгли? — его голос звучал почти нетерпеливо.

— Нет, — лаконично сказал Харрисон Ридгли.

* * *

После этого, естественно, я пришёл к заключению, что Тедди предался розыгрышу столь жестокому, что я и не предполагал его способным на такое. Я не был раздражён; этот случай, хотя и абсурдный, дал мне, по крайней мере, передышку от самых настоящих загадок 221б. Но продолжать фарс было бессмысленно. Я решил закрыть тему и уйти при первой возможности.

Конечно, едва ли можно было сообщить искреннему доктору, что тот стал жертвой безмерной шутки. Он выдвинул две прекрасные альтернативные теории, одна из которых принимала немыслимое поведение миссис Фиркомб за факт, а другая основывалась на том, что всё это было бредом Тедди. Обе, могу я добавить с осторожным эвфемизмом, включали несколько спорную аналогию между кровью и другой почти столь же жизненно важной жидкостью. У меня не хватило духу указать, что разгадка этой истории лежит в менее строгом авторитете, чем Хэвлок Эллис.[85]

Новое явление светловолосой секретарши, положившей на стол несколько бумаг и удалившейся с невыразимой молчаливой грацией, послужило мне сигналом. Я отмахнулся от извинений доктора за излишнее беспокойство, и добавил, что вскоре вновь свяжусь с ним, чтобы узнать, услышит ли он ещё что-то о Тедди, а также получить адрес его агентства по найму персонала. Я пояснил, что, если задержусь здесь надолго, мне может понадобиться секретарша; и мне не терпелось узнать, где можно найти барышень с такими волосами, такими телами и, главное, с такой грацией каждого движения.

Недолго поколебавшись, он решил признать мой вопрос искренним. Затем, немного замявшись, признался, наконец, что блондинка, строго говоря, вовсе не служащая санатория. Она пациентка — довольно редкий случай. Девушка, перенесшая тяжелейшее психическое потрясение, столь ужасное, что какое-то время сомневались, в здравом ли она уме. Она медленно восстанавливалась под присмотром доктора Уизерса, но совершенно забыла всё, что было до потрясения. Работа, которую она выполняла здесь, была того же рода, что и до катастрофы. Цель его была терапевтической — восстановить её, так сказать, в прежней жизни; но пока что эксперимент успехом не увенчался. Она была во всех отношениях здравомыслящей и нормальной, но амнезия сохранялась. Она не могла узнать даже самых близких друзей из прежнего своего существования.

Продолжая свою речь, доктор сказал, что знает одного моего друга и, собственно говоря, совсем недавно его видел. Это доктор Руфус Боттомли, с которым он так давно делил практику в Ватерлоо, штат Айова. Он надеялся, что я передам доктору Боттомли от него привет.

Он уклонялся и улыбался, пока я не понял, что в действительности он, за всеми этими словесными уловками, хотел получить из первых рук какие-то сведения о нашем убийстве, о котором, должно быть, читал в газетах. Несмотря на причудливые аномалии, с которыми он справлялся изо дня в день, несмотря на признанное знание большего числа тайных скандалов, чем известно любому другому в этой колонии кинематографистов, он жаждал хорошей свежей грязи, словно девушка-продавщица.

Я мысленно играл с искушением выдумать какие-нибудь кусочки истории, чтобы порадовать его, но боялся, что доктор Боттомли может ненароком опрокинуть мою тележку с восковыми яблоками, когда в следующий раз встретится с другом. Поэтому я ограничился подробным изложением нескольких наших самых диковинных улик, не привлекших должного внимания газетчиков, закончив самым искренним заверением, что я не имею ни малейшего представления, кто убил Стивена Уорра.

От двери позади меня раздался краткий, резкий крик, а затем звук падающего тела. Я обернулся и увидел, как красавица-блондинка-пациентка-секретарша лежит бесформенной грудой на полу, а бумаги, которые она несла, разбросаны кругом, словно листья на картине «Малыши в лесу».[86]

Я стоял рядом со сжимающей душу бесполезностью дилетанта, пока доктор Уизерс и две медсестры со знанием дела занимались девушкой, а мой полицейский водитель, привлечённый криком, с сомнением созерцал происходящее.

Белокурая прелесть быстро пришла в чувство. Но чувства были единственным, что она обрела. Её разум, как с совершенно непрофессиональным потрясением сообщил мне доктор Уизерс, вернулся к состоянию сразу после случившейся с ней трагедии.

И всё это, по-видимому, из-за того, что полковник Уорбертон разыграл глупую шутку, а я упомянул Стивена Уорра.

* * *

Харрисон Ридгли III c умышленной томностью завершил свой рассказ и вернулся на место. Не успел он усесться, как к столу подошёл для выступления лейтенант Джексон.

— Моя очередь, — коротко бросил он. — Те первые две истории были довольно странными. Они предлагают много возможностей для размышления, даже помимо всех тех холмсовских ракурсов, которые вы так блестяще раскапываете. Но их нельзя проверить. Ни один независимый наблюдатель не видел мерзкого нациста Гроссмана или капитана Фэрдела Эгера, нашедшего человеческое ухо в драке на Мейн-стрит. Здесь другой случай. Я знаю репутацию доктора Уизерса. Он великолепный профессионал и самый надёжный свидетель, о каком можно только мечтать. И, оставляя пока в стороне полковника Уорбертона, чертовски важно, что у одного из пациентов доктора Уизерса происходит серьёзный рецидив от одних звуков имени «Стивен Уорр». Ладно. Итак, знает ли кто-нибудь из вас что-нибудь о какой-нибудь девушке, связанной с Уорром, которой может быть эта загадочная блондинка?

— У одной из его секретарш на студии, — сказала Морин, — был нервный срыв. Но от него их столько ушло, что сложно вспомнить, у какой именно. Нет. Простите, лейтенант, не поможет. Та была маленькая и темноволосая — в общем-то, милая, но не та блистательная красота, какой так восхищается мистер Ридгли.

— Кто-нибудь ещё? — пристально рассматривал молчащее собрание Джексон.

Наконец, заговорил Ридгли.

— Можете быть конкретнее, — тихо предложил он. — Спросите доктора Боттомли.

Доктор Руфус Боттомли ощетинился. Внезапно всё эксцентрическое достоинство, столь присущее ему, показалось просто фальшивой, пустой напыщенностью, претенциозной и, как знал её владелец, на самом деле очень уязвимой кольчугой.

— Какого чёрта мне… — начал он.

— Понимаю, что имеет в виду мистер Ридгли, — прервал Джексон. — Согласно его рассказу, доктор Уизерс сказал, что девушка не могла узнать своих прежних друзей, а затем добавил, что он знает друга Ридгли — вас. Это не выглядит как случайное замечание; тут есть связь. Он также сказал, что девушка у него занимается работой, которую делала до катастрофы; очевидно, это работа в кабинете врача. Давайте покончим с этим, доктор Боттомли: кто эта девушка и как она связана с Уорром?

— Вы не имеете права спрашивать меня об этом, лейтенант, — неуверенно раздался обычно столь гулкий голос доктора Боттомли. — Вы знаете, что ваше положение здесь не отличается от любого из нас; я не обязан вам отвечать.

— Но вы обязаны отвечать нам, — с непривычной силой прервал его Дрю Фернесс. — Мы собрались сегодня здесь, чтобы обдумать это дело. Всё, что всплывает, должно быть исследовано до дна. Если вам известны какие-либо относящиеся к делу факты…

— Заверяю вас, что они к делу не относятся.

— А относились к делу ваши нелепые, скандальные сказки о моей семье? Всё было в порядке, а? Это был дух игры. Вытащите всех гнилых ползучих тварей на свет, помогут они нам или нет. Давайте хорошенько рассмотрим их. Но когда это ваша…

— В самом деле, он прав, Боттомли, — вставил Джонадаб Эванс. — Что бы вы ни знали об Уорре…

— Верно, Herr Doktor. Наше расследование должно вести без оглядки на личности и личные обстоятельства…

Руфус Боттомли встал. Гордая эспаньолка затряслась в безнадежном негодовании, а его низенькое, толстое тело раздулось от ярости. Он раскрыл рот, но не стал говорить: «Ад и смерть!» Он просто сказал:

— Чёрт возьми! Я не тот человек, чтобы меня так травить. Я уже говорил вам, что дело Энн не имеет ничего общего с Уорром — вообще ничего. Если оно… Но неважно. Ужасно, что Ридгли вообще наткнулся на это. Но обморок, клянусь вам, чистое совпадение; и если вы хотите превратить его во что-то ещё, можете нырнуть с моими пожеланиями в самое глубокое адское озеро и там кувыркаться, сколько влезет.

— Держите себя в руках, Боттомли, — мягко проговорил мистер Эванс.

— Держать себя в руках? Недостаточно того, что я должен сидеть здесь и выслушивать вести, которые разрывают сердце. Недостаточно даже того, что меня донимают вопросами, инсинуациями и гнусными намёками на какое-то немыслимое соучастие. Но теперь меня просят держать себя в руках? Да чёрта с два! — заорал он — и, сделав это, вдруг словно подчинился отвергнутому им же совету. По крайней мере, физически. Его тело больше не тряслось, а борода топорщилась сурово и непоколебимо, когда он шёл к двери. — Я иду в свою комнату, — изо всех сил сдерживаясь, проговорил он. — Я мог бы, если бы захотел, усомниться даже в праве сержанта Финча законно держать нас в этом доме. Естественно, ни у кого нет полномочий задерживать меня в этой комнате. Мне будет интересно послушать позже, какие ещё маленькие сюрпризы вы друг другу заготовили. В данный момент я желаю только тишины. Доброй ночи.

Он удалился. Ни Джексон, ни сержант не пытались остановить его.

— После этой трогательной сцены, — проговорил Харрисон Ридгли, — предлагаю всем выпить ещё по одной. А затем, если я позволю себе принять председательство в отсутствие нашего возмущённого Тантала, мы будем иметь честь выслушать Отто Федерхута. И кто, — вслух задумался он, — получит по пальцам на сей раз?

Глава 14

Примечательное дело ядовитой ящерицы,

повествование Отто Федерхута

Свою историю, meine Herren,[87] я должен предварить двумя извинениями. Одно из них касается хода моей речи, ибо, хотя я напечатал свой рассказ и тщательно перечитал рукопись, я всё же не уверен, где должны быть слова. Часто я слышал, как американцы и англичане протестуют против порядка слов в немецком языке; но наши слова, по крайней мере, следуют правилам. Вам эти правила могут показаться странными, но у нас никогда не возникает сомнений, где должно быть слово. В вашем порядке («естественном», как вы, кажется, его называете), я теряюсь.

Другое извинение состоит в том, что я не предоставлю вам возможности сменить место действия. Я не предлагаю вам ни заброшенных домов, наполненных нацистскими шпионами, ни санаториев с прекрасными падающими в обморок служанками. Я показываю вам лишь этот дом, 221б, и претендую на интерес моего рассказа лишь в том, что жизнь моя оказалась в большей, чем когда-либо опасности от последователей Фюрера.

После ланча мой рассказ продолжается тем, что я обнаруживаю у входной двери спор между сержантом и странным молодым человеком. Молодой человек, насколько я понимаю, стремится увидеть кого-нибудь из нас — то есть любого «Иррегулярного», за исключением лишь Джонадаба Эванса, — и этот факт в тот момент выглядит весьма странным. Сержант упрямо настаивает, что молодой человек — репортёр, и настаивает, что тот не зайдёт внутрь, но на лице его я читаю напряжение личной озабоченности, не свойственное человеку, пытающемся обеспечить своего редактора статьёй.

Я вмешиваюсь в спор.

— Сержант, — говорю я, — если этот молодой человек желает видеть одного из нас, почему бы нет? Это может быть важно.

Лицо молодого человека просияло, и он атаковал сержанта со свежими силами, пока этот достойный офицер, наконец, не сдался, продолжая ворчать.

— Я Отто Федерхут, — объяснил я. — И, боюсь, лишь я могу быть вам полезен. Я не видел сегодня никого из остальных, кроме герра Эванса, и не знаю, куда они могли деться. Но если вы подниметесь в мою комнату, мы сможем обсудить вашу проблему.

На первом этаже под крышей было жарко. (Прошу прощения; читая, я помню, что вы говорите «второй этаж». Если я хочу быть хорошим американцем, то должен привыкнуть к таким вещам.) Я открыл окна, мы сняли пиджаки и устроились поудобнее.

Я хотел бы прибавить сюда романтический штрих и описать вам молодого человека, хотя мне всегда казалось, что описание внешности мало помогает в установлении образа ума и нрава. Ибо разве не было правилом судебной процедуры, что в каждом обжаловании дела должно быть представлено полное описание всех сторон и свидетелей? День Ломброзо прошёл, а день Хутона[88] хотя и настал, но свет его ещё слаб. Более того, молодые люди Америки в своей стройной и мускулистой невзрачности кажутся мне иногда столь же неразличимыми, как многие китайцы. Итак, я не могу сказать ничего, кроме того, что это был молодой американец, отличавшийся от своих многочисленных собратьев лишь тем, что он имел при себе трость, являющую собой ныне в этой стране редкость, и что я счёл его честным и прямым ещё до того, как оказался обязан ему своей жизнью. Кроме того, возможно, мистер Эванс даст вам более полное его описание, когда я закончу.

* * *

Джонадаб Эванс резко выпрямился в кресле.

— О чём вы, Федерхут? Я даже не знал, что у вас сегодня был посетитель.

— Увидите, — улыбнулся Федерхут, встряхнув своей гривой.

— Но вы сказали, что тот парень именно что не хотел меня видеть…

— Разве незнакомец сказал бы так? — лениво вставил Ридгли. — Мне навскидку показалось, что один этот факт уже доказывает, что он вас знал. Никакого оскорбления, Эванс — просто логическое умозаключение.

— Вы правы, Herr Ридгли. Но я продолжаю.

* * *

Молодой человек с трудом добрался до сути. Он выкурил три сигареты, зажигая их одну от другой, пока мы бессвязно обсуждали дело Уорра, а он пытался успокоиться. Наконец, он начал, и рассказ его был следующим:

Своё имя он хотел пока что скрыть. Он странствовал по Соединённым Штатам, трудясь то репортёром, то продавцом, то поденщиком, и неизменно наслаждаясь собой и своей жизнью. Несколько лет назад он долго жил в Лос-Анджелесе, работая на губернаторскую кампанию 1934 года, о которой он говорил так, словно она была в высшей степени значима, и я должен о ней знать, хотя я понял лишь то, что он работал на Единый фронт.[89] (Этот термин, среди всей неразберихи вашей местной политики, единственный из всех понятен мне, столь усердно и столь бесплодно добивавшемуся его в Вене.)

В период своего пребывания здесь он входил в число присяжных на коронерском дознании по делу юной девушки, умершей при загадочных обстоятельствах. Вердикт гласил: смерть по естественным причинам, но медицинское заключение было неясным; и, по прошествии ряда лет, молодой человек поймал себя на том, что вспоминает это дело и задаётся вопросом, всё ли действительно было именно так. В деле присутствовал отчим-герпетолог — исследователь рептилий, имевший, по-видимому, некий финансовый интерес относительно девушки, хотя точная его природа так и не была раскрыта. Звали отчима доктор Ройял Фарнкрофт, а имя девушки было мисс Эми Грант.

В этот момент я особенно заинтересовался; ведь Эми Грант, если я не ошибаюсь, имя, упомянутое странным голосом по телефону мисс ОʼБрин. Я знал, что совпадение возможно; но мне также казалось, что в мои руки вот-вот попадёт некий ключ к делу Уорра.

Молодой человек сильно переживал из-за этого дела. Он был наделён чувством гражданского долга, и его ужасало, что, служа штату присяжным, он мог ввести в заблуждение правосудие. Больше всего беспокоило его то, что у Эми Грант была сестра Флоренс; и если доктору Ройялу Фарнкрофту удалось избавиться от одной падчерицы, почему бы не попробовать с другой.

Вернувшись несколько недель назад в Лос-Анджелес, он исполнился решимости узнать об этом деле больше. Он расспрашивал знакомых, и, наконец, ему удалось представиться молодому архитектору, помолвленному с Эми Грант в момент её смерти. У этого человека были свои сомнения, поскольку он знал, что определённые средства мисс Грант перешли бы после её замужества к ней из-под контроля доктора Фарнкрофта, и не доверял тому, как распоряжался этими средствами учёный. Более того, теперь он услышал, что мисс Флоренс Грант также помолвлена; а мой юный друг испытывал живые и как мы слишком рано узнаём) небезосновательные опасения за её безопасность.

Я уже заметил необычайное сходство, на которое один из вас, джентльмены, без сомнения, жаждет обратить моё внимание; но первым заметил его сам этот молодой человек. Он прочитал в какой-то статье слух из киносреды, что Рита Ла Марр сыграет в «Пёстрой ленте», и, будучи (ибо кто из мужчин не таков?) преданным поклонником чар этой женщины, он заинтересовался и прочитал рассказ. Там, к его изумлению, обнаружилась параллель с его проблемой — две сестры, отчим, финансовый интерес, загадочная смерть. Он был поражён. (Добавлю, что он читал «Пёструю ленту» лишь в виде рассказа. Тем, кто знаком и с драматической версией, нет нужды уточнять, что присутствует определённый параллелизм и с его собственной ролью — подозрительным присяжным на дознании. Всю эту проблему соотношения рассказа и драмы часто упускают из виду, в частности, в рассказе стёрта прежняя связь доктора Ватсона с семьёй Стоунеров. Но всё это относится к другой статье, давно уже мной подготавливаемой.)

Совпадение сюжета заставило его действовать. Он счёл свою историю слишком слабой, чтобы обратиться в полицию, в частности, потому, что его политическая деятельность не снискала ему друзей среди официальных лиц. Но он слышал о нас, «Иррегулярных», то человека, которого он знал как одного из нас; и он подумал, что мы, заинтересовавшись аналогией, можем использовать своё влияние, чтобы помочь ему.

— Ваша проблема действительно меня заинтересовала, — сказал я ему. — Моё знание права, однако, соответствует римскому своду, преобладающему в Европе, а в англо-саксонской традиции я невежда — факт, не радующий меня в условиях продолжения карьеры, здесь, в эмиграции. Более того, наше влияние ныне под большим сомнением и угрозой. Мы сами, если вы следите за прессой, не те, кого вы бы назвали «чистыми» перед законом. Тем не менее, если я могу вам чем-то помочь, я это сделаю.

Молодой человек был на вид не слишком доволен этим заявлением, но с усмешкой поблагодарил меня.

— Теперь, полагаю, — сказал он, — вы хотите задать мне вопросы. Оʼкей. Залпом!

Я невольно вспомнил прошлую ночь, когда впервые услышал эту идиому, эхом которой раздался выстрел. Но, вернувшись к стоящей передо мной проблеме, я спросил:

— Прежде всего меня тревожит, почему вы носите трость? Очевидно, она не слишком распространена среди американцев.

— И трость эта не самая распространённая, — проговорил он, взвешивая палку на руках. — Это хорошее крепкое дерево со свинцовой рукоятью. Это, мистер Федерхут, оружие.

— Но зачем?

— Потому что, мне кажется, я видел доктора Ройяла Фарнкрофта в такое время и в таком месте, где быть ему не следует. Мне думается, он знает, чего я хочу, и ему это не нравится. Не будет вреда, если вооружиться, на всякий случай.

— То есть вы в самом деле думаете, что вашей жизни угрожает опасность?

— Да, — он произнёс это так просто, что следовало поверить.

— Тогда расскажите мне больше, — сказал я, — об этом докторе Ройяле Фарнкрофте. Дайте мне какую-нибудь зацепку…

В коридоре раздался громкий шум, состоявший частью из протестующего голоса сержанта Хинкля, а частью из другого голоса, резкого, хриплого и незнакомого мне. Молодой человек вскочил.

— Либо я сошёл с ума, — проговорил он, — либо вы сейчас получите ответ на свой вопрос. Это голос доктора Ройяла Фарнкрофта.

Тот вошёл в комнату вместе с сержантом.

— Этот парень настаивает на том, что должен увидеться с вами, — сказал Хинкль. — Скажите хоть слово, и я его вышвырну.

Сержант уставился на герпетолога так, словно он в самом деле хотел, чтобы я сказал это слово.

Я мог понять столь внезапную неприязнь к этому человеку. Доктор Фарнкрофт, полагаю, был среднего роста, но производил впечатление крупного и дородного человека. Отчасти виной тому была, без сомнения, его чёрная борода, а отчасти — грозно нахмуренные брови. Со странной любезностью сдержанной жестокости он дал мне заговорить первым, усевшись на пол рядом со своим чёрным саквояжем.

— Оставьте его со мной, — сказал я сержанту.

— Оʼкей, если вы так хотите. Но скажите только слово…

Сержант удалился, сверля спину моего посетителя жаждущим действия взглядом.

Лишь когда сержант вышел, доктор Фарнкрофт взорвался.

— Я вас знаю! — заорал он на молодого человека. — Вы были в жюри. Ну, вердикт — смерть по естественным причинам, нет? Нет? — громко повторил он.

Молодой человек молчал, пока доктор Фарнкрофт не повторил свой вопрос в третий раз, а затем ответил всего лишь:

— Ещё раз будете?

Проигнорировав это, знаток рептилий повернулся ко мне.

— А вы, суетливый хлопотун, вам это зачем? Зачем вы сидите здесь и совещаетесь о том, что вас не касается?

Я чувствовал, что не могу сделать ничего лучшего, чем подражать Холмсу в аналогичной ситуации, когда к нему вторгся доктор Гримсби Ройлотт.

— Что-то не по сезону тёплая погода нынче, — перефразировал я.

— Что вы узнали от этого юного идиота? — гневно потребовал он.

— Впрочем, — невозмутимо продолжал я, — я слышал, крокусы будут отлично цвести.

Доктор Фарнкрофт шагнул вперёд так, словно его угроза должна была обратиться из словесной в физическую. Молодой человек встал впереди меня, держа свою утяжелённую палку наготове.

— Не шутите со мной! — сорвался на крик доктор Фарнкрофт. Он схватил палку обеими руками и, держа её в воздухе и даже не опирая на колено, переломил надвое.

— Вот! — вопил он. — Смотрите, как бы мне не пришлось сделать то же с вами.

Он нагнулся, чтобы поднять сумку, но, похоже, с ручкой там были какие-то проблемы, так что он оставался согнутым несколько секунд, разрушив, увы, этим весь драматизм своего ухода.

— Вот, — сказал молодой человек. — Миленький номерок, не правда ли?

— Он не тот противник, какого я бы выбрал, — признал я. — Это опасный человек. Но я уже встречал опасных людей прежде. Были те, кто не ручался за мою жизнь, когда они выйдут из тюрьмы; и всё же, как видите, я здесь.

— Как вы думаете, что нам делать?

— Если вы дадите мне время, я поразмыслю над этим вопросом и, возможно, посоветуюсь со своими коллегами и с молодым детективом Джексоном, который мне кажется sympathisch.[90] Если вы назовёте мне свои имя, чтобы я мог вновь связаться с вами…

Он широко ухмыльнулся.

— Можете, если хотите, звать меня Джон ОʼДаб.

— Джон ОʼДаб! — начал я. — Но это…

— Создатель лихого джентльмена-авантюриста, достопочтенного Дерринга Дрю. Конечно. Это я, и, если хотите, я могу это доказать. Но, вследствие многих причин, это в значительной степени секрет, и не будем в это вдаваться. Возможно, вам лучше звать меня Ларри Гарган.

— Мой друг мистер Эванс… — вновь начал я.

— Знаю. Проехали. Это длинная история.

С усилием мне удалось совладать со своим любопытством.

— И где я могу вас найти?

— Точно не знаю. Я сейчас на вольных хлебах. Вот что — я позвоню вам завтра-послезавтра, если милый доктор не исполнит своих угроз, и узнаю, что вы решили. И надеюсь, всё получится. Эта Флоренс кажется милой девчонкой, а если мы не предпримем побыстрее какие-то шаги, доктор Фарнкрофт может попробовать ускориться сам.

Он повернулся к двери. Мои глаза, проследив за ним, увидели на полу странный предмет. Я сейчас несколько миопик (близорук, так, кажется, вы говорите), и для меня это было всего лишь неясное чёрно-оранжевое с розоватым отливом пятно.

— Он действительно любопытный человек, ваш доктор Фарнкрофт, — сказал я. — Видите, что он оставил — странный бисерный мешочек, не правда ли? Кто бы мог подумать, что столь энергичный человек носит с собой…

Я наклонился, чтобы рассмотреть этот предмет повнимательнее. Имея примерно пятнадцать дюймов в длину и шириной в два-три дюйма, он был украшен странным бисерным узором, словно индейской работы. Когда я протянул руку поднять его, он шевельнулся.

И тут Ларри Гарган оттолкнул меня назад.

— Вы, чёртов дурак! — закричал он. — Разве вы не видите!..

И я увидел. То, что мне казалось мешочком, вызвало у меня внезапное, невыразимое отвращение, когда я понял, что оно живёт и движется. И оно двигалось — медленно, вяло, но неумолимо — по полу от двери к нам. В тот момент я не знал, что это может быть; но каким-то инстинктом я чувствовал, что этими кропотливыми движениями усердно продвигается смерть.

— Палка теперь слишком короткая, — бормотал мой спутник. — В том, чтобы её сломать, был смысл, не только хвастовство. Проклятый злодей; должно быть, так он и… мне следовало бы носить пистолет.

Я беспомощно пятился от существа, почти что понимая басню о кролике и змее. Потом моя нога наткнулась на ковёр. Ковёр выскользнул. Я растянулся на полу и обнаружил, что мои открытые глаза смотрят в невыразимо уродливое лицо существа, отстоящего от моего носа лишь на два дюйма. Это произошло. Я не мог даже открыть рта. Меня охватил паралич чистого ужаса.

Затем раздался глухой треск, и перед лицом своим я увидел два тяжёлых башмака. Одним прыжком Ларри Гарган обрушился на существо, выдавив из него его злую жизнь.

Он помог мне встать и толкнул обратно в кресло.

— Тут есть выпивка? — потребовал он. — Вам пригодится. И, видит бог, мне тоже.

Я указал, всё ещё не в силах заговорить, на нужный ящик комода. Он вручил мне бутылку, и когда я сделал долгий, столь необходимый Schluck,[91] он тоже выпил.

— Не думаю, — проговорил он, — что вы знаете, что это за зверушка милого доктора напала на нас?

Я покачал головой.

— Heloderma suspectum, говоря языком доктора. Самый мерзкий зверь, когда-либо взращённый жарким солнцем на пустынях Аризоны. Единственная ядовитая ящерица, известная человечеству… и слава богу! Короче говоря, мистер Федерхут, вы только что спаслись от хилы-монстра.[92]

Он в последний раз отпил из бутылки, отмахнулся от всех моих заверений признательности и ушёл.

Несколько минут я недоверчиво сидел в кресле. Всё это поразило меня даже сильнее, чем события прошлой ночи. Я не мог в это поверить. В комнате снова настала тишина, солнце дарило мне сквозь окна тепло и уют, в руке покоилась бутылка любимого Schnapps, всё было как положено.

Но на полу передо мной лежали сломанная трость и раздавленные остатки бисерного мешочка, который жил, двигался и почти убил.

* * *

— Сначала доказательства, — сказал лейтенант Джексон. — Ещё одна история, которую достаточно легко проверить. Хинкль сейчас не на дежурстве, но я могу получить от него описание этих людей завтра. А трость и хила?

— Я оценил, Herr Leutnant, их доказательную ценность — хотя это доказательство неведомого мне, если только я не решу предъявить доктору обвинение в покушении на убийство. Я передал эти предметы на попечение сержанта Хинкля.

— И он передал их мне, лейтенант, — заговорил сержант Ватсон. — Они заперты в чулане в прихожей, а ключ у меня здесь.

— Хорошо. Теперь…

— Один момент, лейтенант, — раздался протяжный голос Харрисона Ридгли. — Живописный ужас этого покушения на убийство, конечно, завораживает. Но меня больше интересуют два других пункта. Один из них — связь Эми Грант с Уорром. Вы помните это дело Грант?

— Нет, — сказал Джексон. — Но это неудивительно, учитывая вердикт о смерти от естественных причин. Полагаю, департамент просто не заинтересовался.

— Но вы можете проверить записи?

— Завтра займусь. Что вас ещё беспокоит?

— Что же это может быть, как не необычайное утверждение молодого человека, что он — Джон ОʼДаб? Мы вполне можем скрывать здесь в нашей избранной группе убийцу; но с эстетической точки зрения ещё более ужасает мысль, что мы скрываем самозванца.

Джонадаб Эванс оказался в центре внимания, как никогда в жизни. Мягкий невзрачный человечек встал и, запинаясь, нерешительно начал:

— Уверен, все вы поймёте…

— Выражайтесь яснее, мистер Эванс, — увещевал его Федерхут с властностью судьи. — Мой друг был прав? Он — Джон ОʼДаб?

— Ну… — проговорил Джонадаб Эванс, — он… В некотором смысле можно сказать… На самом деле — да.

Ридгли рассмеялся — высоким, неприятным смехом.

— Мышь зашевелилась, — выдохнул он. — Кто бы мог подумать, что у старика столько смелости? Наш милый кроткий малыш Душа-в-Пятках — первоклассный мошенник!

— Нет, прошу вас. Это совсем не так. Это… О боже! Знаете, миссис Хадсон, если вы… Спасибо, — и Джонадаб Эванс, изумив всех, глотнул неразбавленного виски. Следующая пара фраз безнадежно скрылась за приступами удушающего кашля. — Понимаете, — продолжал он, — я знал Ларри, когда тот вёл физкультуру в старой доброй военной академии Сэмпсона — школе, где я преподавал. Он показал мне свой роман. Тот был захватывающим, но, бог мой, как же плох он был! Я взял его и сохранил весь сюжет и ключевые ситуации, но я… я, можно сказать, перевёл его на английский язык. Мы подписали его «Джон ОʼДаб» от моего имени Джонадаб и продали. Затем Ларри снова исчез; он никогда не мог оставаться на одном месте. Но, где бы он ни был, он постоянно присылает мне романы, а я беру их скелет и окутываю новой плотью. И это неплохо работает. Так что в каком-то смысле, полагаю, он — Джон ОʼДаб в той же степени, что и я. Я написал несколько книг без него, но они были не столь успешны. Теперь вы всё знаете.

Он повесил голову и выглядел совершенно растерянным.

Смех Морин был сладок и сочувствующ.

— Ну же, — промолвила она. — Это всё совсем не так ужасно.

— Но мне так нравилось, когда люди думали, что я придумал все те захватывающие вещи, что проделывает Дерринг, — слегка улыбнулся он.

— И это, — презрительно проговорил Харрисон Ридгли, — Страшная Тайна. Бог мой! — эхом повторил он задумчивую интонацию мистера Эванса. — Если вы достаточно оправились от потрясения, вызванного этим ужасным разоблачением, мистер ОʼДаб, вы могли бы внести свой вклад в повествования этого дня. А затем, если нам удастся выманить оскорблённого медика из его угрюмого убежища, мы приступим к их полноценному обсуждению.

Глава 15

Приключение с русской старухой,

повествование Джонадаба Эванса

После пугающе позднего завтрака (я употребляю слово «пугающе», поскольку суровая жизнь в частной школе приучила меня к распорядку дня, более подобающему батраку, нежели цивилизованному человеку пера) я удалился в свою комнату и провёл несколько тихих часов в тщетной попытке расшифровать последовательность цифр, найденную в портфеле Стивена Уорра. Цепочка рассуждений, с помощью которой я пришёл к тому, что представляется мне её тайной, до сих пор кажется мне безупречной, и я хотел бы обсудить с вами этот пункт подробнее после того, как теперешняя цепочка повествований будет завершена; но в данный момент важно что, что я пребывал нигде.

Я был полностью поглощён своей проблемой. Впрочем, я слышал какой-то шум в холле, которым, как я теперь понимаю, было явление доктора Ройяла Фарнкрофта; но я не уделил ему внимания. Ничто не отвлекало меня, пока я внезапно не осознал, что голоден.

Распорядок дома пришёл в такое расстройство, что время ланча не было точно назначено; но я был уверен, что если хоть немного покопаться на кухне, я найду что-то, что удержит мои муки до обеда. Я вошёл на кухню, ожидая найти её пустой или, самое большее, занятой лишь миссис Хадсон; но вместо того я увидел перед собой самую прекрасную копну русых волос, какую я только видел у мужчины.

Этот мужчина был среднего роста — то есть, на дюйм-другой выше меня, — и был одет в чёрный костюм, и поначалу дешёвый и тусклый, а по прошествии многих лет ставший вовсе непривлекательным. Но эти длинные, авессаломовские,[93] густые русые локоны, пышно и роскошно ниспадавшие на плечи, придавали ему необычайное изящество, которого не могла уничтожить никакая одежда. Лица его я видеть не мог, но сразу почувствовал, что этот человек был Присутствующим — могущественной силой, неизбежно господствующей в комнате, в которой пребывает.

Миссис Хадсон стояла перед ним. Её яркий резиновый кухонный фартук, имеющий, кажется, оттенок тёртой малины, выглядел в его присутствии облачением послушницы. В её руке был венчик для взбивания яиц, превратившийся, поддерживая иллюзию, в кропило для разбрызгивания святой воды. На столе рядом с ней стояла миска с не до конца взбитыми яйцами, о которых она забыла, слушая мужчину в блестящем чёрном костюме. Она заметила меня через плечо Авессалома.

— О, мистер Эванс, — сказала она. — Входите. Возможно, вы сможете нам помочь. Мистер Эванс, — пояснила она, — живёт здесь в доме.

Авессалом обернулся и оценил меня.

— Это не тот человек, — медленно проговорил он, тяжёлым голосом, почти неразборчиво.

Облик его спереди оказался неожиданным. Высокий лоб, глубоко сидящие, блестящие глаза, тяжёлый, почти крючковатый нос — всё это я мог представить, да и длинная борода, спадающая до самой талии, не была сама по себе чем-то столь уж непредвиденным. Но борода эта была чисто-белой, столь же гладкой и красивой, сколь русые потоки его волос, и притом совершенно с ними не сочетающейся.

— Могу я помочь вам, сэр? — спросил я голосом, благоговейность которого поразила меня.

— Не знаю. Надеюсь на это.

— Он вошёл с чёрного хода, — сказала миссис Хадсон. — Я думала, он… Ну, в конце концов, этот костюм… Я предложила ему немного еды, но, кажется, он хочет что-то узнать о ком-то из жильцов этого дома.

— Я русский священник, — пророкотал он. — Старый русский. Меня привозят из моей страны двадцать лет назад. Здесь я имею маленькую церковь. Белые русские много ходят ко мне, slava bogu![94] — он замолк, словно подыскивая слова.

— Если я могу вам как-то помочь… — предложил я.

— Я живу среди своего народа. Я знаю нет ваши слова. Я пробую. Prikhozhanka moya — как могу я сказать? Одна из женщин в моей заботе…

— Parishioner?[95] — рискнул я.

— Это может быть. Моя pah-rree-shonn-airr — так? — слать меня сюда. Она видевшая человека в этом доме. Она слишком много знать от него. Она должна дать знать.

— Кто это? — быстро спросил я. — Стивен Уорр?

Я ощутил нетерпение. Сведения об Уорре, даже из столь странного и маловероятного источника, могли бы оказаться для нас бесценны.

— Она знает нет имя. Она видела его, когда она идёт этим домом. Она ведёт странный торг, моя pah-rree-shonn-airr. Понятно? Я учу.

В детской гордости, с которой он выговаривал новое для него слово, была трогательная простота.

— Мне пожалуйста не то, что она делает. Я говорю ей так, и она клянётся не больше делать это. Но теперь она лежит в болях смерти. Она помнит, что должна сказать от этого человека, но она знает нет имя. Вы помогаете наверное?

— Как он выглядит, этот ваш человек?

— Он высокое, чистое лицо.

Я предположил, что он имеет в виду «чисто выбритый».

— Темный волос, чёрный почти. Худой. Он улыбается так много.

Я поймал взгляд миссис Хадсон.

— Тот Ридгли, — сказала она. — Это его описание. Особенно улыбается так много.

Священник смотрел на меня недвижным, жалобным взором.

— Вы приходите?

— Вы хотите, чтобы я пошёл к той женщине?

Он кивнул.

— Radi boga, вы приходите и позволите ей говорить, что она нужно.

Я заметил, как в глаза миссис Хадсон блеснуло действенное милосердие.

— У неё есть врач?

— Нет, gospozha.

— Но вы говорите, она умирает. Она должна иметь там кого-то присмотреть за ней.

— Она знает трав. Она говорит, она может заботиться для себя без врача. Она не будет иметь его.

— У неё даже нет другой женщины позаботиться о ней?

— Никто, gospozha.

— Это абсурд. Подумать только, женщина умирает, и о ней некому позаботиться, кроме старика, даже если вы священник.

Ловкими движениями она развязывала малиновый фартук.

— Я иду с вами, — решительно проговорила она. — Вы готовы, мистер Эванс?

Должен с неохотой сознаться, что не изобретал изощрённых уловок, чтобы увильнуть от полиции. Хотя я восхищён небольшой комедией, с помощью которой доктор Боттомли и капитан Эгер ускользнули от сержанта Хинкля, должен скромно заявить, что это не что иное, как розыгрыши (и далеко не все из них — плоды изобретательности Ларри Гаргана), которые достопочтенный Дерринг Дрю часто разыгрывал со своим старинным другом-врагом, сержантом-инспектором Пипскиком. Но вместо того, чтобы повторить мастерство Дерринга, я просто последовал, самым прозаическим из всех возможных способов, за миссис Хадсон и Авессаломом к чёрному ходу и далее на улицу, в автомобиль священника.

Прошу вас, не смотрите так мрачно, лейтенант. Судя по вашему выражению лица, страшные топоры уже точатся на крепкую шею сержанта Хинкля. Но, вероятно, именно в тот момент Отто Федерхут показывало ему некую переломленную надвое трость и некоего хилу-монстра, раздавленного в месиво. Неудивительно, что его внимание отвлеклось от кухонной двери, которую, в конце концов, он считал надёжно охраняемой миссис Хадсон.

Я почти ничего не знаю об автомобилях. Для меня это странные и отвратительные монстры, которые порой, находясь в собственности друзей, могут быть полезными средствами передвижения; более близкого знакомства с ними я избегаю. Для меня нет особой разницы между «Паккардом» 1939 года и «Фордом» 1929 года. Но даже я мог видеть, что машина священника — необыкновенный музейный экспонат. Любой, увидев её припаркованной на голливудской улице, первым делом подумал бы: «А, так они тут снимают исторический фильм!» Я не могу описать особенностей её внутреннего механизма или изобразить исходившие из него звуки; но дам вам некоторое представление о древности этой машины, сказав, что она имела хриплый рожок, приводившийся в действие сдавливанием шарика-ручки. Вид этой машины перенёс меня столь далеко в прошлое, что мне захотелось спросить миссис Хадсон, не взяла ли она защитную вуаль.

Священник по ходу поездки с нами не говорил. И это было хорошо. Весёлое подпрыгивание высокого сиденья, на котором мы ехали, не оставило бы нам сил ответить ему. Будучи незнаком с этим городом, я не могу описать наш маршрут, за исключением того, что он проходил в юго-восточном направлении и что путешествие заняло более четверти часа даже при нашем не слишком быстром темпе передвижения. Единственным ориентиром, какой я могу предложить, была белая каркасная церковь с зелёной отделкой, увенчанная миниатюрным восточным куполом, на которую священник, ненадолго прервав молчание, указал нам как на свой приход.

Жилище, куда он нас доставил, представляло собой небольшую мансарду над гаражом. Пока мы поднимались по шаткому деревянному пролёту (казавшемуся незаконнорожденным отпрыском лестницы и стремянки), мне казалось, что мы покидаем светлый и солнечный мир, входя в тесную обитель зла и тьмы. В моей памяти пронеслась бессмертная фраза Джеймса Тербера, фраза одновременно столь комичная и столь чреватая ощущением ужаса, которому нет названия: «А теперь мы идём в гаррик и становимся варбами».[96] Мы шли к гаррику всю ночь, а варбы вдруг показались наименее ужасающими существами из всех, кем мы могли стать.

Вид самого гаррика — прошу прощения, гаража — не прибавил мне спокойствия. Единственное в мансарде маленькое окно пропускало минимум солнечного света, безнадежно ослабленного проигранной битвой с толстым слоем пыли. Единственным другим источником света служила алая лампада, горевшая перед цветастым изображением какого-то византийского святого — епископа, державшего в одной руке игрушечную модель собора.

Не сразу мои глаза смогли различить в дальнем углу этого тесного пристанища мрака груду тряпья, и не сразу я понял, что эти тряпки — грубая постель, а в них ютится измождённая, умирающая старуха. Миссис Хадсон заметила её раньше меня и направилась к ней, но я с робкой предосторожностью, взяв её за руку, удержал. Зловонный воздух комнаты наводил на мысль о неописуемых инфекциях.

— От чего она умирает? — прошептал я священнику.

— Это её спина, — проговорил он. — Её сбил avtomobil, — (странным образом это прозвучало с очень чётким «в»), — возможно, случайно. Возможно также, не случайно.

Старая женщина расслышала басовый рокот голоса священника. Она пошевелилась, приподнялась и жалобно обратилась к нему по-русски.

— Po-angliskii, Anna Trepovna, — велел он. — Нужно говорить английский. Они приходившие.

Старуха произнесла длинную фразу с такой восторженной силой, что я узнал в ней благодарственную молитву. Она перекрестилась, в завершение поцеловав большой палец, и довольно улыбнулась святому, по всей видимости, подготовившему наш приход. Затем она поманила нас к себе и стала рассказывать свою историю.

Я не буду пытаться воспроизвести это дословно. Речь её была ещё гуще и неразборчивее, чем даже у священника, а мысли её всё время блуждали вокруг приближающейся смерти и некоего безымянного субъекта, который, как она боялась, способен в любой момент явиться и ускорить это приближение смерти. Я просто перескажу её историю, освобождённую от её блужданий мысли и странных выражений, а вы должны представить себе, как мы цепляемся за каждое её слово, расспрашивая её, истолковывая её, порой добиваясь от священника перевода особенно неясного отрывка, и, короче говоря, обнаруживая, что мы настолько поглощены её рассказом, что миссис Хадсон даже забыла о милосердных знаках внимания, предложить которые пришла.

Итак, вот история, которую мы услышали от русской старухи в тёмной мансарде, в то время как живой, странно сложенный святой удерживал в руке церковь и созерцал нас.

Анна Треповна (даже под чарами этого тёмного гаррика имя порадовало меня; вы помните, что ещё одно из нерассказанных дел, хранимых Ватсоном в подвалах «Кокса и Ко», повествует о «вызове Холмса в Одессу по делу об убийстве Трепова», и, полагаю, женщина из семьи Треповых должна именоваться Треповна), так вот, Анна Треповна приехала из Нью-Йорка, где долгое время практиковала любопытное искусство травницы. Мать её была повивальной бабкой, лекаршей на все руки и знахаркой в маленькой деревушке на Кавказе, и Анну с самого раннего детства обучали секретам материнского мастерства.

Большая часть её товаров была безобидной и даже полезной: травяные чаи для лечения или предотвращения простуды, припарки для заживления ран после слишком сильного водочного запоя. Некоторые имели более тёмную природу — любовные зелья, снадобья для восстановления мужской силы. А одно направление её деятельности было явно преступным — у неё имелась разнообразная и продуманная коллекция абортивных средств. Вся её торговля, помимо этой последней, велась только в пределах русской колонии, среди бедных и невежественных иммигрантов, неспособных ни доверять americansky[97] врачу, ни платить по его счетам. Но безошибочная эффективность её абортивных средств привлекла к ней множество клиентов из иных слоёв общества, боявшихся боли и опасности, но ещё сильнее — возможного скандала после незаконной операции.

Имён при этих сделках она никогда не спрашивала, но могла судить по одежде и машинам своих клиентов, что многие из них занимали высшее общественное (или, во всяком случае, финансовое) положение. Пожелай она, можно было бы, несомненно, процветать на ниве шантажа; но она довольствовалась своей простой участью и тихонько занималась своими делами в своей унылой лавочке.

Несколько месяцев назад (представление Анны Треповны о времени было самое смутное, и мы не могли точнее определить этот эпизод) в магазин стала захаживать чрезвычайно милая и нарядно одетая девушка — очень юная, как показалось Анне, не старше восемнадцати лет. Поначалу она, как будто, просто удовлетворяла любопытств, наслаждаясь странными названиями и ещё более странными предназначениями выставленных товаров. Порой она покупала причудливые вещицы, едва ли способные оказаться ей полезными, и немного болтала с Анной Треповной (насколько можно было болтать при отрывистой речи старухи).

Анна Треповна рассказывала нам, что то была прелестная девушка — свежая, светлая, совершенно чарующая; словно птичка, поющая на первой цветущей весной ветке, — так говорила она. Это дитя казалось таким чистым, таким милым, что травница была безмерно потрясена, когда та, наконец, отбросила притворно праздное любопытство и набралась смелости открыть свою истинную нужду. Но дело есть дело; Анна Треповна преодолела потрясение и продала пакет нужных трав с полными инструкциями, а в ту же ночь помолилась за девушку и наслала небольшое проклятие на человека, доведшего её до нужды в травах Анны.

На другой день в магазин зашёл человек. Это был тот мужчина, которого описал нам священник, — увиденный Анной на 221б. Он желал знать, была ли там девушка, и описал дитя, которое Анна уже стала считать своим ptenchik — своей маленькой пташкой. Старуха спросила, какое ему дело, и он отвечал, что он брат девушки — и его долг присматривать за ней.

Анна Треповна оставила этот ответ без внимания — произнести слово «брат» легко, у неё были свои представления об этих отношениях, — но слишком поздно увидела, как ошиблась в своём ответе. Просто сказать «Нет» означало решить дело раз и навсегда; вопрос же, какое ему дело, означало, что подозрения верны. Она пыталась исправить положение, но без толку; тот человек ушёл с уродливой морщиной знания на лбу.

В течение нескольких дней она не думала больше об этом деле. А затем ptenchik вернулся. Она боялась, вдруг уже слишком поздно — нет ли у Анны чего-нибудь покрепче? Очень неохотно Анна дала ей другой пакет. Когда девушка — уже не такая свежая и весёлая, но взволнованная и испуганная — вышла из лавки, старуха увидела, как какой-то мужчина показался из дверей через дорогу и последовал за ней. Это был тот же самый человек.

Прошло ещё несколько дней, прежде чем она узнала, что ptenchik мёртв, и то только потому, что увидела фотографию девушки в газете, которую использовала вместо обёрточной бумаги. Она попросила покупательницу прочесть подпись и узнала, что это была одна из самых знаменитых дебютанток того сезона — имени она не помнила, — которую сбил мчавшийся на полной скорости автомобиль в тот самый вечер, когда Анна Треповна в последний раз её видела. Водителя задержали за непредумышленное убийство, но он протестовал, говоря, что ничего не мог сделать — девушка словно прыгнула или была брошена прямо ему под колёса. Анна Треповна вспомнила лицо «брата» и крепко задумалась. Но, как всегда, она держала свои мысли при себе и молчала.

На другой день в её магазин вошли трое бандитов, сообщивших, что она едет в Калифорнию. Протесты её были столь же бесплодны, сколь и клиентки после лечения. Через несколько часов она оказалась в поезде с билетом до Лос-Анджелеса и сумками, в которых были немногочисленные её пожитки и лучшие снадобья. Её не раз предупредили, что возвращение в Нью-Йорк будет значить смерть. Объяснений этому не давалось, особых приказаний молчать не было, но у Анны Треповны вновь были свои соображения.

Два месяца Анна спокойно жила здесь, в Лос-Анджелесе. Священник помог ей обосноваться в чужом городе и даже нашёл ей клиентов при условии, что она ограничит своё ремесло более безобидными сторонами. А вчера, разыскивая дом относительно преуспевающих русских изгнанников, полюбивших её травяные чаи, она прошла мимо 221б и увидела Того Человека. Она не была уверена тогда, что он видел её, но позже обрела эту уверенность; ибо ничто не могло заставить её поверить, что автомобиль сбил её случайно. Она знала тайну Того Человека, и даже вывоз её из Нью-Йорка уже не казался ему достаточно безопасным. Она ещё не умерла, но знала, что он позаботится, чтобы это произошло поскорее.

Мы с миссис Хадсон переглянулись, когда старческий голос затих. Я видел в её глазах почти те же самые мысли, какие, я знал, должны были проявиться и в моих. Что мы могли сделать? Искренность старухи не вызывала сомнений; но её история была, в лучшем случае, предполагаемой, а даже если принять её за правду, что можно было сделать? Связанное с ней обвинение было слишком ужасным, чтобы отнестись к нему легкомысленно, но и слишком скудно обоснованным, чтобы оправдать какие-либо серьёзные действия.

Пока мы стояли и размышляли, не говоря ни слова, ход наших мыслей был резко прерван. Мы услышали шаги на лестнице. Анна Треповна тоже расслышала их и боязливо забилась в свои лохмотья, так что стала казаться неодушевлённой их частью. Священник взглянул на нарисованного святого, словно укрепляя силы, а затем повернулся и решительно посмотрел на дыру в полу, к которой вела лестница.

До чердака донёсся тяжёлый стук. На уровне пола возникла голова. На лоб была надвинута войлочная шляпа, а нижнюю половину лица скрывала небольшая чёрная бородка. Затем в поле зрения появились плечи. В столь жаркий день на мужчине было пальто, отороченное каракулем. Меня пронзила дрожь узнавания.

Теперь он стоял у дыры входа и смотрел на нас. Правая его рука оставалась в кармане пальто — поза, знакомая ценителям гангстерских фильмов. Он говорил тихо и без акцента.

— Я не вижу в этой проклятой дыре, — сказал он. — Где она?

— Её нет здесь, — промолвил священник. — Друзья послали её в больницу.

Очевидно, этого человека было не так-то легко обмануть. Я видел, что его взгляд остановился на куче тряпья, но сам он пока не двигался туда.

— А это кто? — спросил он.

— Они хорошие друзья из моей церкви. Иногда они помогают мне посещать больных.

— Почему я должен задавать эти вопросы? — потребовал мужчина, ни к кому конкретно не обращаясь. — Ложь не к добру.

Он с тихой угрозой повернулся к нам.

— Убирайтесь отсюда, — сказал он. — У меня работа. Она некрасивая. Бог знает, что старуха рассказала вам, но это неважно. Судьи не любят слухов. И всё же я советую вам молчать. Теперь убирайтесь.

Миссис Хадсон смотрела на него с презрительным самообладанием. Хотя я чрезвычайно восхищён её уверенностью, но должен признать, что это было в высшей степени неразумно; ибо в своём спокойном высокомерии она произнесла то, что я знал с самого момента его появления, но строго воздерживался.

— А почему мы должны вас слушаться, — спросила она, — мистер Риколетти?

Рука в кармане дёрнулась, а глаза его неприятно вспыхнули.

— Просто друг из церкви! — гнусным голосом процитировал он. — И как ты узнала о Риколетти? Ты довольно умна для своих размеров, сестрёнка, а? Может, даже слишком умна, ух-ху?

На протяжении всей этой невнятной речи он приближался к миссис Хадсон. Теперь, на финальном «ух-ху?» он провёл свободной левой рукой по её лицу.

И тут я совершил поступок. Быть может, поступок этот был недостоин Дерринга, но, уверен, он оценил бы мои мотивы. Я бросился к ногам Риколетти и потянул его на себя, в то же время изо всех сил стараясь схватить его правое запястье. Мы метались и корчились на полу. Дважды я чувствовал, как металлический стержень из его кармана вонзается мне в рёбра, и каждый раз я ожидал, что его палец нажмёт на спусковой крючок. Я до сих пор не знаю, то ли моя хватка на его запястье была парализующей, то ли я обязан своей жизни некоему извращённому угрызению его совести. Пока мы так метались, я видел, как миссис Хадсон безнадежно обшаривает комнату. Я крикнул ей, призвав бежать, но она, по-видимому, намеревалась остаться и найти какое-нибудь оружие, чтобы помочь мне. Но на том голом чердаке не было ничего — даже табуретки, чтобы нанести удар.

Наконец, я почувствовал, что рука устала. Ещё мгновение, и его запястье освободится, а тогда неизвестно, какая участь нас всех ожидает. Я почти отчаялся, когда поднял голову и увидел стоящего над нами священника. В его руке мерцала красная лампадка. Он наклонился. Пламя лизнуло руку Риколетти прямо под моей хваткой. Мой противник, резко вскрикнув от боли, выпустил револьвер. Священник схватил его, и я услышал треск, когда он обрушил его на череп Риколетти.

В тот же момент раздался крик. Священник поспешил к жалкому ложу, склонился над неподвижной фигурой и вновь повернулся к нам с горестным лицом, не нуждающимся в словах, чтобы понять его значение.

— Идите, — просто сказал он. — Я остаюсь здесь с ней. Я должен сказать молитвы теперь.

— Я пошлю за этим человеком полицию, — пообещал я. — Но если он придёт в себя, пока вы с ним один…

— Я имею это, — он коснулся револьвера. — И я наблюдаем.

Взгляд его устремился к небу.

Мы неохотно ушли. Спускаясь по лестнице, мы почти ничего не различали; даже относительная темнота гаража слепила глаза, привыкшие к долгому пребыванию на том чердаке. Вот почему я не видел мешка, пока тот не опустился на мои голову и плечи.

И это, к сожалению, вся наша история. Мы так и не увидели наших похитителей и, естественно, не знаем, кто они были; ибо, будь они сообщниками Риколетти, почему они не пришли к нему на помощь, услышав сверху шум? Всё, что я знаю, это что они выпустили нас из машины, всё ещё в мешках, где-то в двух кварталах отсюда. К тому времени, когда мы высвободились, машины уже не было. Миссис Хадсон, чьё замечательное чувство направление ничуть не поколебалось после всего случившегося, привела меня сюда. Звонок лейтенанту Финчу вызвал патрульную машину, при помощи которой я, наконец, отыскал чердак.

И здесь моя история повторяет профессора Фернесса. Чердак был пусть. Исчезли не только священник, Риколетти и мёртвая женщина, но и немногие неодушевлённые предметы — тряпичный тюфяк, святой, лампадка. Лишь несколько капель свежего воска на полу указывали на произошедшее. Патрульные взирали на меня не слишком лестно.

С некоторым опасением заканчиваю я своё повествование. Содержащееся в нём обвинение гораздо серьёзнее любого другого из выдвинутых сегодня вечером. Но я могу лишь сказать: «Вот что произошло», и с надеждой ждать объяснения.

* * *

На протяжении этого последнего выступления Харрисон Ридгли пил с удивительной даже для него тихой настойчивостью; но он казался достаточно трезвым, когда вновь встал, чтобы снова занять председательское место — то есть достаточно трезвым, пока не замечали его побледневшую шею и напряжённую настойчивость, с которой его тонкие пальцы вцеплялись в стол.

— Джентльмены, — проговорил он тихо, — сегодня вечером мы имели честь услышать пять необычайных повествований. Я думал, что мой собственный опыт, приукрашенный гротеском, ужасом и красотой, был необычайно ярок; но, боюсь, он действительно побледнел в сравнении с другими эпизодами, услышанными нами. Я уверен, что после возмущения Дрю Фернесса, пыхтящего ухода Руфуса Боттомли и застенчивого признания Джона ОʼДаба вы ждёте, что я продемонстрирую какую-то интересную реакцию на необыкновенное обвинение, только что брошенное в меня.

Ожидание это было очевидным и без уточнения со стороны председателя. Пока Харрисон Ридгли III хладнокровно наливал себе ещё одну рюмку, в комнате не раздавалось ни звука. Внезапное, неуместное и непочтительное злоумышление побудило Морин поискать булавку, чтобы бросить её на пол; но в этот момент сержант Ватсон решил разгрызть очередной леденец, и эха от этого хрустящего треска оказалось достаточно.

— Единственное возможное замечание, — продолжал Ридгли, — состоит в том, что Джонадаб Эванс полностью оправдал себя в моём критическом взоре. Невероятные молодые джентльмены, прыгающие на хил-монстров, вполне могли бы стать сюжетами романов про Дерринга Дрю; но теперь у меня не осталось сомнений, что мистер Эванс сам по себе является чрезвычайно опытным создателем криминальной литературы.

Маленький писатель не смутился.

— Это было, — только и сказал он.

— И я была там, — вставила миссис Хадсон. — Я слышала всё, что говорила та бедная старуха. И патрульная машина видела воск от той лампадки.

Ридгли позволил себе криво улыбнуться.

— Несколько капель красного воска легко посадить. Не буду говорить о подкупе экономок.

— Это было, — упорно повторил мистер Эванс. — Вот всё, что я могу сказать.

— И это хорошо, ведь законы о клевете таковы, каковы они есть. Столь непристойные фантазии…

— Непристойные? — это прилагательное, казалось, действительно оскорбило писателя. — И редактор «До упада!» осмеливается жаловаться на непристойности?

— Минутку, мальчики, — лейтенант Джексон во весь свой рост встал между спорщиками. Слегка резким движением он вырвал бутылку из рук Ридгли и поставил её на дальний край стола. — Мы здесь не для того, чтобы переходить на личности. Меня не волнует, является ли один из вас мнимым автором, а другой шпионом, и имеет ли третий в своём генеалогическом древе всех Джуксов и Калликаков.[98] Я хочу знать только одно — кто именно убийца; и я не об убийстве, случившемся, возможно, в Нью-Йорке несколько месяцев назад. Я хочу знать — и остальные из вас должны быть едины со мной в этом вопросе, — кто убил Стивена Уорра, и будь я проклят, если понимаю, куда ведут нас все эти истории. Вы со мной, сержант?

Сержант Ватсон кивнул.

— И первый вопрос, — продолжал Джексон, — таков: где тело?

Глава 16

— Где тело? — всё ещё повторял лейтенант Джексон часом позже в несколько отличном окружающем пространстве — пивном дворике «Ратскеллер».

Джудит (аккуратненькая блондиночка, чья единственная связь с этой историей состояла в том, что она жила на полпути между 221б и «Ратскеллером», и Джексон только что осознал удобства этого факта) улыбнулась.

— Не сходится с вальсом, дорогой. Раздражает.

— С венскими вальсами связаны вещи похуже убийств, — нахмурился Джексон. — Настолько хуже, что это дело Уорра выглядит чистым, полезным и освежающим.

— Не говори так серьёзно, Энди. Я никак не могу вспомнить, который вальс Штрауса как называется, но точно помню, что этот из моих любимых. Не хочешь лучше потанцевать?

Джексон покачал головой.

— Послушай, Джудит. Я не рухнул спать сегодня вечером только потому, что не при исполнении и хотел пива. Я должен обсудить всё это, и не могу сказать, что «Иррегулярные» мне сегодня так уж помогли. Я вляпался из-за своих личных разборок с Уорром; но если я смогу расщёлкать это дело, для меня это многое будет значить. Итак, зачем, — щёлкнул он оловянной крышкой своей кружки, — убийце скрываться вместе с телом?

— Он может быть каннибалом, — услужливо проговорила Джудит. — Помнишь тот миленький кусочек из книги, которую ты мне давал, про семью, которая жила в пещере и обедала телами ограбленных ими людей?

— Женщина! — фыркнул Джексон. — Почему ты не говоришь прямо? Если ты имеешь в виду Соуни Бина,[99] почему бы не сказать «Соуни Бин», а не «та семья в той книге».

— Ну, может быть, — не обращая внимания, продолжала Джудит. — А ещё был тот человек в Колорадо, про которого писал Джин Фаулер.[100]

— Конечно, — сказал Джексон. — Возможно, он каннибал. А может быть, упырь, вурдалак или некрофил.

— Что это такое?

— Неважно. Но, — усмехнулся про себя Джексон, — некрофил с трупом Стивена Уорра — самая абсурдная история, какую я только слышал. Он может быть кем угодно из вышеперечисленного; но мне что-то кажется, что он хитрый и умный человек, имевший разумную причину унести тот труп; а моя работа — выяснить, в чём была суть дела.

Серьёзность в его голосе впечатлила Джудит.

— Хорошо, дорогой. Продолжай. Не буду больше ворчать. Я просто посижу здесь и допью свой скотч, а ты расскажешь мне, зачем люди уносят трупы.

— Проблема в том, — нахмурился лейтенант, — что причин много, но все они совершенно не годятся в этом деле. Главная причина избавиться от трупа — это заставить выглядит всё так, словно убийства не было, выглядеть обычным исчезновением. Криппен,[101] возможно, здесь главный пример — хотя, полагаю, на самом деле главные те, о ком мы не знаем, потому что им всё сошло с рук. Но в этом деле такое объяснение не годится, потому что та девушка ОʼБрин видела, как его застрелили, и убийца это знает. Ещё одна причина может заключаться в желании скрыть причину смерти. Предположим, ты убила человека особым ядом или неким странным орудием, который есть только у тебя. Ты можешь захотеть избавиться от тела, даже если факт убийства известен, поскольку вскрытие укажет прямо на тебя. Но здесь и это не подходит, ведь Уорр был застрелен.

— Как насчёт баллистики? — поинтересовалась Джудит (общение с сыщиком многому учит). — Если бы пулю можно было отследить до убийцы, разве не захотел бы он избавиться от такой улики?

— Было бы куда проще избавиться от пистолета, чем от трупа. Кроме того, если только убийца не был посторонним — а это почти невероятно, учитывая Вейнберга на телефоне и запертую заднюю калитку — от оружия, должно быть, и избавились, если только это не был тот странный пистолет под окном. Единственным оружием в доме, а мы обыскали всё тщательно, был автоматический пистолет Харрисона Ридгли.

— И ничего подозрительного?

— Всё в порядке. Лицензия у Ридгли есть, в последнее время из него не стреляли. Нет, тут толку не будет. Что ещё? От тела можно избавиться, чтобы посеять сомнения в его личности.

— Как?

— Ну… предположим, А убил Б и исчез вместе с трупом. Люди слышат выстрел, видят кровь и следы борьбы; но и А, и Б пропали. Возможно, глупые полицейские — вроде нас с Финчем — решат, что Б убил А, и расставят сети не на того человека, пока А ускользнёт.

— Звучит уж очень похоже на алгебру. Когда людей начинают звать А и Б, сразу ждёшь, что они примутся делить яблоки.

— Мне показалось, ты говорила, что не будешь ворчать. Но и это не годится, потому что кем бы ни был А, Морин знает, кто Б, и А знает, что она это знает. Независимо от того, как ты это называешь. Можно сбежать с телом, если хочешь создать путаницу относительно времени смерти — это может стать вопросом выживания; или если ты хочешь создать видимость того, что убийство произошло где-то в другом месте — где-то, где ты быть не могла. Но зачем? И, кстати, как? Как у кого-то из этих людей нашлось время разгуливать с трупом под мышкой? За исключением разве что Ридгли — парня, который жаждет, чтобы я заподозрил его. Любой другой должен был бы иметь сообщника снаружи. А я, — жалобно добавил Джексон, — не люблю сообщников.

— Энди! — внезапно воскликнула Джудит. — Знаю, что я должна просто слушать тебя, но ничего не могу поделать — у меня самой только что возникла идея. А если это был не труп?

— Не труп?

Девичье вдохновение настигло Джексона посреди глотка пива и привело к мягкому, но эффектному бульканью.

— Нет. Предположим, выстрел не убил Уорра — просто оглушил. Шок, понимаешь? И вот убийца — или А, если ты так хочешь, хотя Х звучит куда более угрожающе — убийца уносит его туда, где он сможет закончить своё дело неторопливо и успешно.

— Прости, Джудит, — с сожалением покачал головой Джексон. — Хороший ход, но есть два больших возражения. Во-первых, элемент времени. Если у твоего Х столько свободного времени после преступления, он не может быть кем-то из этого дома; а если так, то как он вошёл? Далее, девушка видела рану, а мы должны принять её историю, если только она сама не Х. Пуля попала прямо в сердце. Нет, мы возвращаемся вновь к тому же: если ты знаешь, что там был свидетель, видевший, кто был убит, как он был убит, где был убит и когда был убит, какого чёрта похищать тело?

— Может быть, он не думал, что там свидетель. Может быть, он думал, что и девушку убил.

— Если он собирался убить её, зачем ограничиваться ударом по черепу, когда у него в руке пистолет? А затем тщательно похищать один труп, оставив нам другой? Нет. Разумного ответа на это нет, если только…

Он допил пиво, слизнул пену с губ и вновь пробормотал «если только…», всё повышая голос. А затем он неожиданно взволнованно вдруг разразился:

— Джудит, дорогая моя, ты великолепна. Что бы я без тебя делал? Что бы департамент полиции Лос-Анджелеса без тебя делал?

Джудит слегка отпрянула. Вряд ли её можно было в этом винить.

— Но что я сделала?

— Думаю, — сказал лейтенант Джексон, — понимаешь, я ничего не обещаю — но думаю, что ты нашла Стивена Уорра.

* * *

Сержант Ватсон в этот момент устраивался поудобнее на ночь. Он вытащил из гостиной в холл самое многообещающее кресло и поместил его между лестницей и входной дверью. На телефонном столике в пределах досягаемости он оставил пачку леденцов, номер «Жутких историй» и термос с чёрным кофе, заготовленным миссис Хадсон. Двое из его подопечных покинули 221б (Финч проинструктировал его, что они могут уходить, когда пожелают, но всякого явившегося следует расспросить), но сверху слышался обычный шум, соответствующий подготовке ко сну остальных троих.

Сержант не знал точно, зачем он нужен в доме. Убийцы обычно не повторяют свои дела так скоро, если только у них есть какой-то разум. Последний выпуск любимого журнала обещал оказаться куда более захватывающим, чем всё, что могло случиться на 221б той ночью. Он оценивающим взглядом окинул поместившуюся на обложке роскошную блондинку, которую вот-вот готовился кроваво растерзать агрегат, намекавший на сотрудничество маркиза де Сада с Рубом Голдбергом,[102] и открыл номер на «Невесте для седьмого зомби».

— Сержант! — громко раздался голос Харрисона Ридгли. Тот, облачённый в апогей стиля рекомендуемых «До упада!» халатов, стоял на лестнице, напряжённый и нервный.

Сержант Ватсон неохотно отложил «Жуткие истории» в сторону.

— В чём дело?

— Не могли бы вы мне помочь поискать? Мой пистолет исчез.

* * *

— Что за странная компания эти «Иррегулярные!» — заметила Морин Дрю Фернессу. Они ехали по Сансет-бульвару.

— Полагаю, что да. Я никогда до всего этого не задумывался.

— Скажи мне, Дрю, как, чёрт возьми, ты вообще оказался…

— Вы имеете в виду, — улыбнулся он, — как столь обычный и прозаический человек, как я, попал в такую группу?

— Ты знаешь, что я имела в виду не это. Но продолжай.

— Даже у человека науки есть своя светлая сторона. Профессора английской литературы, например, устают сочинять учёные диссертации по мельчайшим незначительным вопросам с целью внести бессмертный вклад в человеческое знание — и, между тем, обеспечить себе продвижение по кафедре. В таком состоянии усталости я пару лет назад развлёкся, написав короткую статью, разъяснявшую с помощью наилучших научных методов нерешённую доселе проблему номенклатуры братьев Мориарти. Я написал её, как вы могли бы выразиться, с самым невозмутимым видом — и послал в «ЖАГФ».

— Куда?

— В «ЖАГФ» — «Журнал английской и германской филологии» — бесценное научное издание, которое, боюсь, покажется неспециалисту невыносимо скучным. Могу добавить, что это чувство порой разделяется и специалистами. Моя опрометчивая статья была, естественно, мне возвращена, а заведующий кафедрой мягко отчитал меня за столь легкомысленную непочтительность. Я искупил свою вину монографией об источниках псевдошекспировского «Вортигерна» Уильяма Айрленда и больше об этом не думал. Но каким-то образом молва о моём розыгрыше достигла Кристофера Морли, написавшего письмо с просьбой прислать ему мою статью. Я с радостью отправил её и вскоре получил приглашение вступить в ряды «Иррегулярных».

— Звучит забавно. Можно как-нибудь прочесть это?

— Вы имеете в виду, что вам действительно хотелось бы прочесть мою жалкую потугу? Мисс ОʼБрин…

— Слушай. Я назвала тебя Дрю, да? Мы могли бы проявить последовательность. Конечно, мне хочется прочитать её, но на самом деле я сейчас хочу пива. А вот там, ибо боги милостивы, «Ратскеллер». Пожалуйста, не могли бы мы?

В пивном дворике Дрю Фернесс смотрелся печально неуместным — даже сильнее, чем в столовой «Метрополиса».

«Надо что-то с этим сделать», — подумала Морин и удивилась своим мыслям. Она выудила в своей сумке монетку и подбросила её перед глазами рассеянного учёного.

— Что это? — опустил он глаза — для начала.

— Для твоих мыслей.

— О… Честно говоря, мисс…

Она издала укоризненный шум.

— Честно говоря, Морин, я думал о своей тёте.

— Ты же не думаешь, что в эту дикую историю кто-нибудь поверил?

— Нет. Нет, конечно. Но тут хватает некоего зерна… Видишь ли, Морин, дело в том, что моя тётя… О, полагаю, это можно было бы назвать лёгким старческим маразмом или ещё как-нибудь корректно; но я всё сильнее боюсь, что она не вполне в здравом уме. У неё действительно есть эта абсурдная мания преследования. Бог знает, кто эти «Они»; уверен, что и сама тётя Белль не знает. Но её одержимость «Ими» продолжает расти. Я даже боюсь, что в один прекрасный день мне придётся… придётся принять меры. Невесело об этом думать. И когда всё это вытаскивают, пусть даже в столь нелепо извращённом виде…

В этот момент явился официант с огромной пенящейся кружкой для Морин (которая была редким чудом своего пола — женщиной, действительно любящей пиво) и маленьким бокалом белого вина, опрометчиво заказанным её сопровождающим. Морин ничего не сказала в ответ; что-то сдерживало лёгкое ирландское сочувствие, слова для которого она обычно находила. Она понимала теперь, как повредил рассказ доктора Боттомли нервам Дрю. Понимала и то, что слух про безумную родственницу не принесёт пользы человеку в научной жизни. Ей хотелось сделать что-нибудь, чтобы пробудить его от меланхоличной озабоченности, в которую он погружался.

— Слушай, — сказала она. — Вот тебе вызов, как «Иррегулярному». Видишь ту одиноко сидящую девушку за соседним столиком? Её мужчина, должно быть, ненадолго отошёл. Теперь посмотрим, как ты дедуцируешь его для меня, пока он не вернулся.

Дрю Фернесс улыбнулся, словно и в самом деле понял причины её предложения. Но он охотно принял вызов и повернулся изучить соседний столик. Когда через мгновение он вновь смотрел на Морин, лицо его лучилось детским удовольствием.

— Нет ничего более благотворного для души, — промолвил он, — чем влияние Учителя. Ты бы посмеялась, Морин, расскажи я, как преданно люблю Писание.

— Всё это прекрасно. Но ты расскажи об этом человеке.

— Ах, это, — и он с дьявольской небрежностью продолжил: — Лет сорока-пятидесяти, хорошо и дорого одет, среднего роста, но много более чем среднего веса, с круглой лысиной на затылке.

— Ты дурачишься? — выдохнула Морин.

— Конечно, нет. Это было бы святотатством. Описание, признаю, лишь догадка; но оно следует из дедукций. Собери воедино столь хорошенькую блондинку с большим бриллиантом, явно не являющимся обручальным кольцом, и остатки «Корона Корона Корона» в пепельнице, и ты сама увидишь, что её спутник должен быть пожилым и процветающим — да! — тем, кого, кажется, зовут «сладкими папиками».

— Мило, — сказала Морин. — В самом деле очаровательно.

— Элементарно, — промолвил Дрю Фернесс.

В этот момент исчезнувший мужчина вернулся за соседний столик. Им был детектив-лейтенант Э. Джексон.

Глава 17

— Итак, — посмеиваясь, заключила Морин, когда обе пары объединились за одним большим столом, — вот правильное представление о вас, лейтенант, согласно холмсианской дедукции.

— Отличная работа, Фернесс, — от души рассмеялся Джексон.

— Но силы небесные, лейтенант, — запротестовал Дрю Фернесс, — вы же не хотите сказать, что курите «Корона Корона Корону»?

— При моём окладе? Должен признать, что нет. Официант забыл почистить пепельницу, вот и всё.

— А бриллиант юной леди?

— От «Вулворта»,[103] — улыбнулась Джудит.

Сильно удручённый Дрю Фернесс потягивал вино.

— Что это за заведение? — спросил он. — Я никогда тут не был.

— На этот вопрос, — пожал плечами Джексон, — я и сам был бы не против узнать точный ответ. Кое-что вы сами видите с первого взгляда. У него весьма своеобразный эффект фальшивой садовой беседки, ансамбль из четырёх человек играет унылые американские фокстроты и первоклассные венские вальсы, танцевальная площадка маленькая, но удобная, а пиво — лучшее в городе.

— Звучит мило.

— Да, оно милое. Но…

— Но что?

— М-м-м! — выдохнула Морин. — Вальс из «Графа Люксембурга».[104] Хочешь попробовать, Дрю?

Фернесс вновь забился в свою ракушку.

— Боюсь, нет. Я действительно совершенно некомпетентен. И должен воздержаться ввиду твоей обуви.

— Эй! — повернулась она к Джудит. — Что вы делаете с такими мужчинами?

— Энди пробовал такое со мной, — ухмыльнулась Джудит, — когда я хотела польку или что-нибудь необычное. Я просто сказала: «Да, найти нового мужчину легче, чем новые туфли», и он, в целом, сдался.

— Хорошо, попытаюсь, — Морин с самым неприступным видом объявила: — Мистер Фернесс, легче найти нового мужчину, чем новые туфли.

Дрю Фернесс как-то странно посмотрел на неё — не столько на неё, сколько впервые в жизни смотрел в зеркало. Затем он с почти удачной попыткой щегольнуть промолвил:

— Боюсь, мисс ОʼБрин, вам придётся довольствоваться тем мужчиной, что у вас есть, и помилуй бог ваши туфли.

И они отправились танцевать, а Морин подмигнула Джудит через плечо своего спутника.

— Вот образец, — покорно проговорил Джексон. — Видишь, что за подозреваемые у меня в этом деле? Куча чересчур образованных сумасбродов. Бог свидетель, я, закончив колледж, сам немного подшучиваю над полицией, но предпочёл бы возиться с самыми жалкими бродягами со Скид-Роу, чем с этой публикой.

— Ты ничего не узнал сегодня вечером?

— Я пересказал тебе их истории — пять самых безумных показаний, какие я когда-либо слышал, и не вижу, в чём мы продвинулись с прошлого вечера вперёд. Вот к чему всё это ведёт: история каждого выкапывает кусочек скандала с кем-то из остальных. Кое-что — полубезумная тётушка Фернесса и литературный негр Джона ОʼДаба — походит на правду. Кое-что ещё — шпионство Федерхута и убийство Ридгли его сестры — фантастично. Историю про Боттомли и медсестру в лечебнице я просто не понимаю. И есть только два возможных ответа: либо каждый из них получил шанс «случайно» разоблачить кого-то из остальных, и всё это по чистому совпадению; либо кто-то спланировал все приключения целиком. Должно быть, так; они слишком чёткие, чтобы быть просто случайностью. Каждая история дважды связана с Холмсом — как параллель к одному из написанных о нём рассказом и как связь с заглавием одного из ненаписанных.

— Ярко, ярко, с Холмсом жарко,[105] — вставила Джудит.

— Да уж, жарко; ведь у каждого из них есть тайна или хотя бы претензия на неё. Итак, кто мог бы подготовить подобную схему? У меня появилась чертовски хорошая идея, что есть только один возможный…

— Уф! — ахнула Морин, вернувшись со своим партнёром к столу. — Может быть, ты и права насчёт мужчин и туфель, Джудит; но туфли создают расходы.

— Пожалуйста, извини, — сухо проговорил Фернесс. — Вспомни, что я честно предупреждал тебя…

— Тише ты. Я не хотела задеть твои чувства. Но хочу дать тебе несколько частных уроков в тапочках, прежде чем мы попробуем снова — а это уже немало, да? Или нет? — задумчиво прибавила она.

— Знаешь, — ответил Фернесс, — я не уверен в этом.

— Думаю, я только что выслушала обращённую ко мне галантную речь.

Она позволила своей руке немного отдохнуть на ладони профессора, а затем повернулась к Джексону.

— Угадайте, кто мы видели?

Почувствовав, как рука Фернесса слегка дёрнулась от такого склонения слова «кто», она немедленно убрала свою.

— Откуда мне знать? Я не знаю всех ваших маленьких друзей.

— Это один из ваших друзей, и не такой уж он маленький. Посмотрите в тот угол. Он нас не видел.

Джексон подался вперёд и увидел того человека.

— Будь я проклят, — сказал он.

Джудит подалась вслед за ним, но это не помогло.

— Кто это? — спросила она.

— Ещё один из нашего зверинца. Отто Федерхут.

— Что в этом удивительного, Энди? Он же немец? Почему бы ему просто не прийти сюда?

— Не уверен, — медленно проговорил Джексон. — В наши дни есть две категории немцев.

* * *

В 221б белокурая героиня оставалась в одном-единственном одеянии, едва прикрывавшим её твёрдую, высокую, округлую, дрожащую грудь. На полу у её ног лежало изуродованное и осквернённое тело девушки, подвергшейся нечеловеческой похоти шестого зомби. Ничто, кроме струящейся алой крови, не покрывало её высокой, дрожащей, округлой, упругой груди.

Доктор Владимир Радин со зловещей ухмылкой на покрытом шрамами лице дёрнул за переключатель, вливший живительный ток в седьмого зомби. Чудовище неуклюже вскочило на ноги и ворвалось в лабораторию. Его неуклюжие руки сорвали последнее тонкое одеяние с округлой, твёрдой, дрожащей, высокой груди героини.

Из последних сил герой напряг свои путы, вынужденный смотреть, как это отвратительное существо оскверняет своими слюнявыми губами дрожащую, округлую…

Сержант Ватсон услышал стук в дверь. Его мысли в одно мгновение ока переместились из лаборатории доктора Радина в более прозаическую обстановку коридора 221б. Быть может, сержант не был умён, но чувство долга у него имелось. Он вынул пистолет из кобуры, снял предохранитель и медленно подошёл к двери. Как только он приблизился к ней, стук повторился — на сей раз даже ритмично.

Сержант Ватсон улыбнулся и расслабился, но, открывая дверь, придерживал цепочку.

— Всё в порядке, Ватсон, — раздался голос лейтенанта Финча. — Можете впустить меня.

Ватсон снял цепочку.

— Что-то не так?

— Вовсе нет, сержант. Просто я… Звучит сумбурно, но у меня какое-то предчувствие. Что-то меня беспокоило. Я всё время повторял сам себе: «Лучше сходи посмотри, что там в 221б». И тут же отвечал: «Лошадиные перья!» Но это тревожило меня до тех пор, пока я не выдержал. Тогда я принял свою участь, и вот я здесь.

— Тут всё в порядке, — сказал сержант.

— Что было на заседании вечером?

— Ничего особенного. Рассказывали много забавного. Не в том смысле, что забавного, лейтенант. В смысле, просто забавного. То есть понятно, о чём я. Потом бородатый разозлился и ушёл в свою комнату, а противный тёмненький напился и пытался затеять драку, пока Джексон не сказал ему, что лучше идти спать. Думаю, это как бы испортило вечеринку.

— Они все сейчас здесь?

— Все, кроме немца и профессора. Вы сказали, чтобы я не мешал им уходить, если они хотят.

— Именно. У нас нет законно права удерживать их, и мы можем ввязаться в проблемы с «Метрополисом». Но я надеялся, что они всё-таки останутся. Ну, ничего не поделаешь. И вы уверены, что ничего не случилось?

— Ничего, лейтенант.

Финч улыбнулся собственной глупости.

— Это научит меня, как баловаться предчувствиями. Ну, сержант, — его взгляд упал на обложку, и улыбка стала шире, — развлекайтесь.

Он повернулся обратно к двери.

— Погодите минуту. Было кое-что. Самый ужасный — как там его зовут?

— Полагаю, вы имеете в виду Харрисона Ридгли III? — голос Финча стал почти столь же неприятен, как самого Ридгли.

— Ага. Ридгли. Он спустился и сказал, что его пистолет пропал, и мы обыскали все комнаты, но не нашли его.

Финч тут же насторожился.

— «Ничего, лейтенант!» — процитировал он. — Да вы понимаете?.. В доме пропало ещё одно оружие, и выговорите…

— Но его в доме нет, лейтенант. Мы посмотрели…

— Неважно, где вы смотрели. Пошли со мной. Посмотрим ещё раз, — Финч повернулся к лестнице, но замер, когда со второго этажа вдруг донёсся резкий хлопок.

Кто-то нашёл пистолет.

* * *

Лейтенант Джексон благоговейно приподнял крышку с новой кружки.

— Кажется, я вроде бы начал вам рассказывать, когда вы ушли танцевать. Это очень милое местечко, но… Ну, это «но» вот в чём. Ходит много слухов, что это притон нацистов, что-то вроде места сбора тайных агентов и всё такое. Раньше это был откровенно немецкий ресторан. Потом, когда общественное мнение окрепло, он превратился в австрийский. После аншлюса он переименовался в «Истинный люксембургский ресторан». Но руководство всё это время оставалось тем же. Многие либералы бойкотируют его. Я сам наверняка ничего не знаю, но сержант Левин не прикасается к их кошерной салями. Он говорит, что их меню — ловушка, заставляющая его есть нечистую пищу.

— Тогда произошедшее со мной этим утром… — взволнованно начал Дрю Фернесс.

— Вы в самом деле в это верите, Фернесс? — улыбнулся ему Джексон.

Фернесс поколебался.

— В этом деле, — произнёс он, — не знаешь, чему верить.

— Верно. Когда-нибудь, когда я напишу «Мои пятьдесят лет в департаменте полиции Лос-Анджелеса», я посвящу этому делу целую главу. «Дело об убийстве без убийства».

— Слушай, — сказала Джудит. — Полька! Ой, Энди, пожалуйста.

Минутой позже Морин оторвала взгляд от спортивной хореографии лейтенанта.

— Хотела бы я знать, что он имел в виду, — пробормотала она.

— Думаешь, он действительно всё раскрыл? — нервно спросил Фернесс.

— «Дело об убийстве без убийства». Бессмыслица.

— Не думаешь, что он мог иметь в виду, что Уорр на самом деле не убит?

— Но я же сказала тебе, что видела его, — Морин вновь мысленно увидела его и вздрогнула. Она спешно глотнула пива, но это не помогло. — Я видела его. Думаешь, человек может встать и вот так уйти с пулей в сердце? Я видела, как капала кровь — здесь.

Фернесс посмотрел на указанное место. Увидел он вовсе не кровь.

— Ты мне не веришь? Да? Думаешь, я всё это выдумала?

Дрю Фернесс внимательно посмотрел ей в глаза.

— Я верю тебе, Морин, — сказал он.

Морин еле заметно улыбнулась.

— Ты милый, — мягко выговорила она.

Даже небольшой бокал белого вина может в должных обстоятельствах творить чудеса. Невозможно сказать, какой неблагоприятный эффект он вкупе с полуулыбкой мог оказать в тот момент на Дрю Фернесса, если бы посреди польки не раздалось вдруг громкое и энергичное немецкое ругательство.

— Это мистер Федерхут! — воскликнула Морин. — У него проблемы. Думаю, нам лучше…

Похоже, у него в самом деле были проблемы. С лицом, озарённым восторженным негодованием, белогривый беженец крепко прижал метрдотеля к полу, в то время как на него со всех сторон накинулись официанты.

— Raus! — издавал между тем метрдотель. — Verdammter Judenhund, du! So was darf nicht!..[106]

— Прошу вас, — на нерешительном немецком вмешался Фернесс. — Этот господин — мой друг; я уверен, что он…

— Друзья таких людей, — отрезал Herr Ober[107] на высокомерном английском, — нам не нужны. Он сделал оскорбление, которое нельзя терпеть. Он идёт, и вы с ним.

Он подозвал поближе официантов.

— Что происходит? — протиснулся мимо официантов лейтенант Джексон.

— И кто вы? — потребовал метрдотель.

Джексон молча показал свой значок.

Это сработало. С истинно немецким уважением к власти Herr Ober улыбнулся и попятился.

— Отдаю его под вашу опеку, сэр, — произнёс он. — Но предупреждаю вас: пусть он больше сюда не приходит.

— Что случилось? — потребовала Джудит, когда они усадили Федерхута за свой столик.

— Очень мило было с вашей стороны прийти мне на помощь. От всего сердца благодарю вас — всех вас.

— Но что случилось?

— Крайне неприятная вещь. Herr Ober — метрдотель — он приходит поприветствовать меня. Услышав его английский выговор, я отвечаю ему по-немецки. Он улыбается и говорит: «Ach, Sie sind deutsch?» — «Вы немец?» — «Also, Heil Hitler!»[108] Я не хочу устраивать сцену; я только говорю в ответ: «Grüss’ Gott!»[109] Но он не согласен. Он задаёт вопросы — почему я покинул Родину, почему я отверг его приветствие, что я думаю о фюрере — и когда он продолжает, мы оба всё больше злимся. Я не знаю, что случится, если не приходите вы. Я не знал, что имею друзей поддержать меня.

— Хм, — проговорил Джексон. — Кажется, мои сомнения насчёт этого местечка развеяны, а? Как, надеюсь, и сомнения Фернесса относительно вас. Но пиво всё-таки превосходное. Давайте все выпьем ещё по одной и забудем наши проблемы. Присоединитесь, герр Федерхут?

Но в этот момент из громкоговорителя, обычно усиливавшего музыку, раздался жалобный голос:

— Звонят лейтенанту Джексону.

Джексон внезапно посерьёзнел.

— Боюсь, ещё по одной не будет. Лишь один человек знает, что я сегодня вечером здесь. Я, пожалуй, боялся, что он захочет позвонить мне.

— Рад, что ты сказал «он», — заметила Джудит. — Но кто это?

— Сержант Ватсон.

* * *

Лейтенант Финч стремглав нёсся по тёмной лестнице, держа пистолет наизготовку. Тяжеловесный сержант почти равнялся с ним в скорости.

Пока они бежали, в верхнем коридоре загорелся свет. Финч увидел двоих мужчин — Боттомли и Эванса — стоящими перед дверью одной из спален. Они просто стояли там. Ничего не говоря, даже когда увидели полицейских. Когда Финч подбежал к двери, маленький мистер Эванс внезапно, всё ещё молча, отвернулся и бросился в ванную.

Дверь была приоткрыта. Заглянув в комнату, Финч на мгновение испытал жуткое чувство повторяющегося кошмарного сна. Это вновь была комната Уорра — кровавое «RACHE» на стене, лужа свежей крови на полу, чёрная повязка рядом с ней, даже (как он открыл позже) царапина на подоконнике.

Но на сей раз тело там было. Посреди комнаты фонтаном и источником этой крови лежал Харрисон Ридгли III.

Глава 18

— А завтра уже хлопушка первого дубля! — Ф. Х. Вейнберг с горестной тоской поднял глаза от своего заваленного стола. — Никогда не было такого сглаза на картине! Никогда, с тех пор, как я ушёл из мехового бизнеса! Что с нами творится, да быть этого не может!

— Как можно начать съёмки? — спросила Морин. — И хотела бы я обойтись без хлопушек, ибо, господи, в последнее время хлопков было и так предостаточно. Уорр так и не закончил сценарий, а у «Иррегулярных» ещё не было времени его проверить.

— И ты это сообщаешь мне? — с достоинством ответствовал Ф. Х. Вейнберг. — Будто я не знаю, что мы не готовы? Но А. К. говорит, что мы должны придерживаться графика съёмок и снижать производственные издержки. Ещё может начаться война, и мы потеряем остатки зарубежного рынка. «Так как же нам удержать внутренний рынок», — говорю я ему, — «если мы делаем картины, не подготовившись?» Но он не говорит ничего — только «Съёмки начнутся завтра». Тот молодой человек из Англии, Джон Зед, займётся сценарием; он будет писать, а мы сходу снимать.

Раздался звонок переговорного аппарата.

— Одиннадцать тридцать, мистер Вейнберг, — пронзительно пропищала мисс Бленкеншип.

Мистер Вейнберг потянулся к графину.

— И с моей головной болью я пью соду! Виски мне надо пить и забыть обо всём!

Снова звонок.

— Опять репортёры, мистер Вейнберг.

Морин соскользнула с хромированного стола, испытывая лёгкое чувство вины за отсутствие упрёков, что она туда села.

— Пойду лучше к ним.

Мистер Вейнберг жестом велел ей остаться, выпил свою соду и откашлялся.

— Нет, Морин. Я отправлю к ним Фейнстейна. Возьмёт на себя твои обязанности здесь на пару дней. Неужели мне нужно, чтобы ты, умнейшая моя девочка, говорила: «Нам нечего сообщить, простите»? Нет. Вовсе нет.

— Тогда что мне надо делать?

— Твоё место в том доме — 221б. Никогда я уже не забуду этот номер. Люди говорят, несчастливо число 13; но предупреждал ли меня кто о 221б? Нет, вовсе нет. Так что иди туда. Поддерживай связь с этими «Иррегулярными» и сообщай мне, что происходит, а я надеюсь, что ничего не произойдёт. Иди.

Когда Морин выходила из кабинета, Ф. Х. Вейнберг, склонившись над своим словом, жалобно вызывал в переговорный аппарат Фейнстейна. Только по дороге на холм она вспомнила, что мистер Вейнберг за весь разговор не выразил ни единого изумления. Ничто не могло ярче продемонстрировать охватившее его беспокойство.

Да и сама Морин, добравшись до 221б, беспокоилась. О прошлой ночи она знала лишь то, что лейтенанта Джексона внезапно вызвали по телефону, что он увёз с собой в тот дом Дрю и Федерхута, а их с Джудит бесцеремонно отослал по домам в такси. Ещё одно убийство было лишь наименьшим из её страхов. Утренняя газета сообщила, что то было лишь покушение на убийство, с неплохими для жертвы шансами оправиться; но этот менее значимый факт, слегка разочаровывая, тоже не успокаивал.

Дверь открыла миссис Хадсон. В некотором смысле Морин испытала облегчение; она боялась, что на звонок ответит толпа в форме, которую ей трудно было бы уговорить впустить её. Но в остальном миссис Хадсон облегчения принести не могла. За эти два дня она сильно переменилась. Это больше не была хладнокровная деловитая экономка, уверенная в поддержке своего бакалаврского диплома. Теперь это была просто встревоженная женщина с всклокоченными волосами и багровыми пятнами вокруг глаз.

— О, это вы, мисс ОʼБрин, — выпалила экономка. — Я рада. Почему-то вы мне кажетесь здесь единственным здравомыслящим человеком, не считая того милого молодого лейтенанта и мистера Эванса, наверное. Зайдёте?

Она провела Морин в гостиную. День выдался жаркий; но шторы в этой комнате ещё не поднимали. Там было прохладно, в целом довольно сыро и пустынно. Бокалы и пепельницу с прошлого вечера были убраны (эффективность миссис Хадсон не улетучилась ещё окончательно), но комната всё равно выглядела похмельной. Она походила на место, где вчера произошло немало событий, а с тех пор не происходило ничего вовсе.

— Где все? — спросила Морин.

— В основном вышли, — признала миссис Хадсон, — но, надеюсь, вы всё-таки останетесь. Австрийский джентльмен уехал по делам в Пасадену; доктор Боттомли спустился с ним до бульвара и, кажется, говорил, что поедет в ту лечебницу. Мистер Ридгли, конечно, наверху в постели; решили, что ему тут будет лучше, чем в больнице. А мистер Эванс где-то неподалёку. Он говорил со мной в кухне несколько минут назад.

— А мистер Фернесс?

— Ушёл. Боюсь, не знаю, куда.

— Ой, — Морин надеялась, что голос не слишком заметно выдавал её разочарование. — Скажите — как мистер Ридгли? Я была так рада прочесть, что он, говорят, оправится. Но это серьёзно?

— Боюсь, что так, мисс ОʼБрин. Видите ли… — она прервалась, заслышав шаги на лестнице. — Это лейтенант Финч. Он всё вам расскажет.

— Надеюсь, — с сомнением проговорила Морин.

— А мне надо обратно на кухню. Ланч через полчаса. Вы, конечно, останетесь?

— Спасибо. Хотела бы.

— Спасибо вам, мисс ОʼБрин. Так помогает чувство, что в этом доме есть ещё одна женщина.

— И много от меня толку, — прибавила тихонько Морин.

Она услышала, как шаги с лестницы переместились в холл. Но они не свернули в гостиную. Вместо этого они, по-видимому, направились прямо к выходу из дома. Морин поспешила в холл

— Лейтенант! — позвала она. — Могу я с вами поговорить?

Маленький человечек, уже взявшийся за дверную ручку, обернулся.

— Ой! — воскликнула Морин. — Это вы.

— Жаль разочаровывать вас, мисс ОʼБрин, — вежливо ответил Джонадаб Эванс. — Я глубоко сожалею, что я — не ваш красивый молодой лейтенант.

— Мне не нужны никакие красивые молодые лейтенанты, — растерянно объяснила она. — Я хотела…

Дверь распахнулась вовнутрь, выбив ручку из рук мистера Эванса и едва не лишив его равновесия. В дверном проёме стоял лейтенант Финч.

— Кто-то звал меня? — спросил он. — О, привет, мисс ОʼБрин.

— Это я, — призналась Морин. — Я не знала, что вы снаружи.

— Спустился по задней лестнице осмотреться. Но почему вы решили…

— Я услышала шаги вниз по лестнице, поэтому… — Финч злобно покосился на маленького писателя, счастливый, что это один из немногих людей, над кем он мог относительно возвышаться. — Так вы были наверху, — проговорил он. — Зачем?

— Зачем? — поколебался мистер Эванс. — А что? Я хотел взглянуть, как там Ридгли. В конце концов, несмотря на нашу ссору вечером, это человек, которого я люблю и во многом уважаю. Я хотел посмотреть…

— Если вы вытянули из него столько же, сколько я, — буркнул Финч, — то зря карабкались наверх. И я не люблю, когда люди крадутся посмотреть на раненых.

— Но вряд ли это можно назвать «крался», лейтенант. Там были ваш санитар и сержант Хинкль.

— Слушай, типус. Чем больше ты пытаешься отболтаться, тем больше я убеждаюсь, что повод отболтаться налицо.

— Очень хорошо, — лицо мистера Эванса приняло сухое выражение. — Если вы простите меня, то, думаю, я немного побеседую с миссис Хадсон.

— Она возится с ланчем, — предупредила его Морин.

— Я мог бы даже помочь, — сказал он. — Рекс Стаут — не единственный писатель, умеющий готовить. — Это горделивое заявление, по-видимому, вернуло ему уверенность в себе; он ушёл с чем-то настолько близким к чванству, на что только способен человек его роста.

— У меня есть минут десять свободного времени, мисс ОʼБрин, — объявил Финч. — Если мы пройдём в гостиную…

Гостиная не радовала Морин. Тут она видела фантастический пьяный выход Стивена Уорра и слышала, как он осыпает её грязными оскорблениями. Тут она приходила в себя тем ужасным вечером — это было всего-то тридцать шесть часов назад? Тут, вчера вечером, она видела тех пятерых как будто цивилизованных людей швыряющими друг в друга дикие обвинения. Что ещё, думалось ей, может случиться в этой комнате, ныне столь спокойной и мирной?

Лейтенант Финч строго посмотрел на неё, оторвавшись от набивания трубки.

— Полагаю, вас послал Вейнберг? — начал он.

— Само собой, — ответила Морин, слегка задетая таким началом. — Но, уверяю вас, я не шпионка и не кто-то ещё столь же зловещий. В конце концов, это «Метрополис» собрал здесь всех этих людей. На нас определённая ответственность присматривать за ними.

— Конечно, персик мой, конечно, — успокаивающе промолвил Финч.

— Но вместо того, — продолжала Морин, — чтобы видеть людей, за которыми мне следует присматривать, я обнаруживаю, что вы позволили им расползтись по всей Южной Калифорнии. Вам недостаточно двух выстрелов?

Финч медленно побагровел.

— Слушайте, — с трудом выговорил он. — Вы снимаете фильм об убийстве. У вас так много подозреваемых — один, два, три, четыре, пять, — загибал он пальцы. — Затем вы всех их собираете в одном месте под охраной полиции, хорошей, крепкой кучкой, — и, демонстрируя это, он сжал пальцы в кулак. — Отлично. Тогда каждый сможет за ними присматривать — и камера тоже.

— Всего один дубль, — добавила Морин, — чтобы сберечь бюджет.

— Конечно. Это красиво. Но по какому праву вы это делаете? Мы всего лишь полисмены — не ЧК, не ОГПУ, не гестапо. Единственный для нас способ удерживать человека на одном месте — арестовать его. Но у нас нет улик, чтобы кого-нибудь арестовать за это убийство. Конечно, мы могли бы задержать кого-нибудь них как важного свидетеля; но что произойдёт? Придёт ловкий адвокат и заберёт его с разрешения суда — газеты поднимут шум на всю страну (ведь это всё большие люди) — и что у нас останется? Ничего, даже магнолии, — подытожил он очередной архаичной идиомой.

— Наверное, вы правы. Но что случилось ночью? Газеты довольно туманны.

— Газеты туманны! А я не хочу знать, что случилось ночью? Я знаю лишь то, что они мне рассказали, а я им не верю.

— Пожалуйста, всё-таки расскажите мне.

— Хорошо. Было всё так: сперва ушёл Джексон. Потом вы с Фернессом. Сержант Ватсон устроился на ночь в холле. Кухонная дверь и калитка задней лестницы были заперты. Миссис Хадсон их проверила, а ей я верю. Ридгли и Эванс пошли спать — Боттомли уже был в комнате, а Федерхут отправился в «Ратскеллер». Вскоре Ридгли спешит вниз к Ватсону и сообщает, что его автоматический пистолет украден. Они всё обыскивают и не могут его найти. Это ничего не доказывает — два человека не могут прочесать дом настолько тщательно, чтобы судить наверняка. Затем всё снова стихает. Тем временем, у меня возникает дурацкое предчувствие, и я захожу сюда проверить его. Ватсон говорит мне, что ничего не произошло — заметьте, ничего, за исключением того, что у кого-то есть украденный пистолет. Пока мы говорим, раздаётся выстрел. Я бегу наверх и обнаруживаю Боттомли и Эванса у двери в комнату Ридгли. На полу Ридгли, истекающий кровью. А остальное вы уже прочли в газетах.

— Я думала, — медленно проговорила Морин, — что что-то из этого могло быть плодом воображения репортёра. Но всё было именно так — как в комнате Уорра?

— Всё, — застонал Финч. — На стене кровью написано «RACHE». На деревянной оконной раме царапина. Под окном выброшенный пистолет с привязанной к нему книгой Фернесса. На полу чёрная нарукавная повязка.

— Но в комнате Уорра были ещё какие-то вещи, разве нет? Там был портфель с тем списком цифр.

— Верно. Тут портфеля не было. Как и стеклянного осколка в корзине, если настолько вдаваться в детали. Но всё остальное — то же самое. Ридгли, когда мы нашли его, был без сознания, но, когда его привезли обратно ребята со скорой, он тоже особо помочь не смог. По его словам, всё, что он знает, это что он почти заснул, когда услышал, что дверь его комнаты открывается. Он встал с кровати и увидел, как в комнату входит какая-то фигура. Свет в коридоре ещё горел, а в комнате было темно; так что он мог разглядеть лишь чёрный силуэт. Прежде чем он успел заговорить, тот человек выстрелил. И это последнее, что он знает, или, во всяком случае, последнее, что он рассказывает.

— Думаете, он кого-то покрывает?

— Глупый вопрос номер тридцать семь. Он должен иметь какое-то представление, кто стрелял в него, даже если видел только тень. Он даже не говорит, какого размера была та фигура — по его словам, это мог быть Эванс, или Федерхут, или даже миссис Хадсон. Но, поверьте мне, если он кого-то и покрывает, то не из чистой доброты. Этот малыш знает, что делает; он не бойскаут.

— Вы видели, — нерешительно начала Морин, — были ли на его теле ещё раны?

Финч, улыбаясь, утрамбовывал табак в своём початке.

— Полагаю, юная леди, вы думаете, что это загадочный вопрос. Хотите загадочно держаться с полицией, как все умные героини. Так жаль вас разочаровывать, но другая рана была первым, что пришло в голову полиции. Это схема, сказал я себе. Он использует алиби из книги — инсценируй нападение на себя, и покажешься невиновным. А если мы заметим, как пистолет выпал из окна, то должны решить, что убийца просто запутался, как было с Уорром. Но! Тут я подумал, ведь он не мог писать кровью на стене после такой раны. Он должен был получить кровь ещё каким-то способом. Так, может быть, есть другая рана? Я прав — вы об этом?

— Да. Только, поверьте, я совсем не пыталась быть умницей. Я просто хотела…

— Знаю. Никогда не видел дела, которое пыталось бы раскрыть столько народу. Ад и Дева Мария, у нас сыщиком-любителем трудится даже наш собственный сотрудник! Все детективы и ни одного подозреваемого, вот что тут происходит.

— Но другая рана была?

— Была. Порез на верхней губе — очень лёгкий. С одной сторон, он вполне мог появиться при бритье. С другой стороны, крови бы хватило. Это «RACHE» было меньше первого и довольно тусклое.

— Тогда он сделал это сам!

— Лошадиные перья! Я тоже так думал, пока не получил медицинское заключение. Никто не мог бы подделать этот выстрел. Он выжил только потому, что пуля соскользнула с ребра. Маленькая доля дюйма в сторону, и итог был бы фатальным. Имитируя выстрел, стреляешь в плечо или ногу; никто не попытается промазать мимо сердца на волосок. Нет, сделавший этот выстрел имел серьёзные намерения.

— Думаю, так и есть, — с сожалением промолвила Морин. — Было бы так просто. И из всех них я предпочла бы убийцей его.

— Он всё ещё может им оказаться. Ведь то, что кто-то пытался убить его, не доказывает, что он невиновен в убийстве Уорра; это значит лишь то, что у нас их, возможно, двое.

— Но, — настаивала Морин, — мужчины не бреются перед сном. Это неестественно. Я наблюдала за братом. Он всегда бреется либо с самого утра, либо перед тем, как выйти куда-то вечером, — иногда оба раза, но это дело он ненавидит. Ему и в голову не придёт бриться перед тем, как лечь спать.

Лейтенант Финч вспоминающе потёр подбородок.

— Подождите, пока он женится, — сказал он. — Подождите, пока выйдете замуж; тогда поймёте, зачем мужчины бреются на ночь.

— Но мистер Ридгли холост. У него не должно быть таких привычек.

Лейтенант Финч встал.

— Знаете, мисс ОʼБрин, вы, пожалуй, знаете много того, что не стоит знать хорошей девочке; но, думаю, вы всё-таки искренни.

И он удалился.

Глава 19

Главное кушанье за ланчем озадачило Морин. На обоих концах большого блюда лежали горки зелёного горошка и хрустящей жареной лапши, но массу в центре она определить не могла. Это походило на яичницу, но не вполне. Попробовав, она всё ещё была не уверена. По вкусу напоминало валлийского кролика,[110] но не вполне.

— Что это? — спросила она, наконец, Джонадаба Эванса. Они ели вдвоём, поскольку миссис Хадсон, цепляясь за классовые различия как за малый остаток прочности посреди хаоса, кормила сержанта Хинкля на кухне.

— Вам нравится? — заботливо осведомился мистер Эванс.

— Очень даже. Так вкусно.

— Я так рад, — он помолчал. — Понимаете — это я сделал.

— Вы?

— Да. Нашлось определённое удовлетворение в том, чтобы что-то сделать. Я терял уверенность в себе. В таком состоянии я часто нахожу целесообразным подтвердить свои способности на кухне, и, поскольку особенно горжусь своим фондю, то попытался его сделать.

— Как вы это готовите? Надо будет как-нибудь попробовать на брате. Видите ли, я исхожу из того принципа, что если стряпнёй можно удовлетворить брата, то муж, когда придёт время, будет предрешён.

Мистер Эванс просиял.

— Возьмите небольшую сковородку, — начал он. — Железную, желательно. Растопите на ней приличный кусок сливочного масла. Добавьте кусочки сыра — любого сорта на выбор — и медленно расплавьте их. Вы извините меня, если мои определения количества не вполне точны? Я не из тех, кого можно назвать метрическим шеф-поваром.

— Боюсь, я тоже, — сказала Морин, — но постараюсь уловить суть.

— Теперь, — голос мистера Эванса всё теплел, — сыр расплавился — золотой лавой. Снимите сковороду с огня — важный и часто пренебрегаемый шаг. Вылейте на неё яйца — одно или полтора на человека — и добавьте соли и вустерского соуса[111] «по вкусу», как положено выражаться толковой поваренной книге. Перемешайте вилкой яйца и сыр и верните сковороду на очень слабый огонь. Продолжайте, как можно медленнее, непрерывно помешивать; поскольку в результате должно быть — я убеждён — невозможно сказать, где кончается сыр и начинаются яйца. Когда масса по своей консистенции сама отделится от сковороды, фондю готово. Если хотите добавить финальную дань почтения глазу, а также языку, подойдут несколько капель паприки. Но, умоляю, не добавляйте веточки петрушки; ибо я согласен с великим Алексисом Сойером,[112] что ни одну еду не следует украшать тем, что останется на тарелке несъеденным.

— Вы заставляете это звучать даже лучше, чем ощущаться на вкус, — улыбнулась Морин.

— Надеюсь, это не так! — в ужасе вскричал мистер Эванс. — Ненавижу поваров, чьё единственное искусство заключается в блистательных речах. Идеальный повар должен быть глухонемым и, желательно, неграмотным, чтобы свободно творить без конца лишь вкус.

Морин сделала ещё один глоток фондю и позволила его сырной насыщенности раствориться в своих ликующих рецепторах.

— Но я делала то, что называют фондю, — сказала она. — Это было что-то запечённое с панировочными сухарями и прочим.

— Знаю, — кивнул мистер Эванс. — В современных поваренных книгах эта пудинговая мерзость известна под блистательным именем фондю. Но Брийя-Саварен,[113] — с не столь уж неоправданной гордостью промолвил он, — поддерживает мой подход.

— И вы вновь ощущаете себя счастливым и довольным собой? После такого вы, конечно, должны испытывать эти чувства.

— Не знаю. Конечно, я чувствую себя лучше, но всё же — я знаю, что я неплохо пишу и несколько лучше готовлю, а было время, когда я считал себя сносным криптоаналитиком-любителем.

— Крипто?..

— Разгадчиком кодов. Интерпретатором шифров — только не думайте, что я путаю эти слова.

— Понимаю. Вы имеете в виду, что застряли на чём-то. Это не может быть тот список цифр из портфеля?

— Моя дорогая юная леди, это не только может быть; это так и есть. Я потратил большую часть двух последних дней на эти абсурдные цифры и до сих пор даже не знаю, составляют они закодированное сообщение или шифр.

Он словно колебался.

— Я могу как-нибудь помочь? — спросила Морин. — Не то чтобы я что-то знала о крипто…

— …анализе, — закончил он за неё. — Да, можете. Вы столь любезно выслушали мои скромные замечания по кулинарии. Вдруг вы были бы столь же любезны выслушать описание моих тщетных попыток интерпретировать эти цифры. Порой посторонний ум…

— Конечно, — сказала Морин и с сожалением сунула в рот последний ещё оставшийся кусочек фондю.

— Хорошо, — маленький человечек достал из жилетного кармана стопку бумаг и разложил их на столе. — Прежде всего, вот копия списка:

20518

25414

25723

20974

25191

25585

22394

25237

— Как вы думаете, на что должны указывать эти цифры? — добавил он.

— Бог знает. Может, это список облигаций или номера фальшивых банкнот.

— Боюсь, что номера банкнот намного длиннее и содержат, помимо цифр, буквы. Например, — он извлёк бумажник, — вот пятёрка с номером E41619027A. Насчёт облигаций я не столь уверен; но если бы это был список номеров чего-либо, эти цифры были бы расположены в правильной числовой последовательности. Нет; рассмотрим обстоятельства, при которых они были найдены — в портфеле Стивена Уорра, из которого всё остальное было тщательно извлечено. С долей вероятности возможно, конечно, что этот клочок бумаги остался незамеченным; но куда более вероятно, что мы нашли этот список, потому что его специально для нас там оставили. Далее, всё остальное в этой комнате, с возможным исключением того сбивающего с толку осколка стекла, было целенаправленными, пусть и вводящими в заблуждение, уликами, причём холмсианского происхождения. Не логично ли тогда предположить, что эта бумага тоже улика, а её решение должно быть найдено путём применения холмсианских методов?

— Думаю, пока всё верно, — нахмурилась Морин.

— Итак, тогда я спросил себя, когда Холмс расшифровывал сообщение, подобное этому? Очевидно, интерпретация таких простых шифров, как пляшущие человечки или движение свечи в «Алом кольце», для нас бесполезны. Но я быстро припомнил великолепную начальную главу «Долины ужаса», этой странной клеветы на американское рабочее движение. Вы, без сомнения, помните сообщение, полученное Холмсом от Порлока, единственного изъяна в цепочке прислужников профессора Мориарти.

— Боюсь, что нет, — созналась Морин.

Мистер Эванс посмотрел на неё с лёгким, но несколько уязвлённым удивлением энтузиаста, столкнувшегося с невежеством, преобладающим за пределами его блаженной сферы.

— Один момент, — сказал он и помчался в гостиную, откуда через минуту вернулся с полным собранием рассказов о Холмсе. — Вот, — и он положил перед ней страницу с упомянутым посланием.

— «534», — прочла Морин, — «Г2 13 127…» И ваш мистер Холмс в самом деле прочёл это?

— Конечно, — ответил мистер Эванс с такой гордостью, словно сам он совершил этот подвиг. — Он сразу заметил, что эти числа соответствуют словам на определённой странице некой книги, а с помощью нескольких быстрых дедукций определил эту книгу и, следовательно, смысл сообщения.

— И вы думаете, что можете сделать то же самое с этими числами?

— Подумал, — вздохнул он. — Но будьте так любезны, следуйте за мной, как я следовал по стопам Холмса, и скажите мне, если сможете, где я поскользнулся. Этими вот более ранними вычислениями можно пренебречь; они были основаны на шифровых вероятностях (что, как видите, дало смехотворные результаты), прежде чем я понял возможность этого книжного кода. Теперь предположим, что 20518 означает страницу 205 и 18 слово, или, возможно, 20 слово на 518 странице, поскольку вполне вероятно, что слово будет меньшим числом, а страница большим. Это указывает на книгу, в первом случае, среднего размера — по крайней мере, 257 страниц; в другом — эпических пропорций, поскольку нумерация страниц должна доходить не менее чем до 974. Это должна быть книга, которая нам очевидно доступна. К несчастью, американцы за пределами Среднего Запада не всегда располагают альманахом, в котором Холмс нашёл своё решение; и, как заметил сам Учитель, Библия не подходит из-за различной пагинации её изданий. Я обдумывал самые разные возможности, пока, наконец, не решил, что единственной книгой, которая наверняка будет в нашем распоряжении, единственным томом, на который можно абсолютно уверенно ссылаться, будет телефонный справочник Лос-Анджелеса. Фамилии также могут быть общеупотребительными словами; составить понятное сообщение из такого источника было бы вовсе не невозможно. Но тут моя логика сталкивается с железными фактами. Взгляните на мои списки: если мы будем следовать системе страницы 205 и 18 слова, то получим: КУПЕР ДОМЕК ДОРТ КОСГРОУВ ДИКСОН ДОННЕЛ КАННИНГЕМ ДОКИНЗ. А если попробуем систему 20 слова и 518 страницы, то результат: НОКС ХЕЛМ ПИКОК УОКЕР КОФФЕР МЕЙБЕН ХАПИП ДИН.

— Второй список намного лучше, — сказала Морин. — Пикок[114] и Мейбен тоже хороши, но мне особенно понравился Хапип.

— Это всё очень хорошо, — проговорил мистер Эванс, — но скажите мне, где я ошибся? Почему эта логическая атака породила тарабарщину?

— Ну, тогда я скажу. Вы взяли не ту книгу.

— Спасибо, — тон его был совсем не дружеским. — А не могли бы вы указать мне ту?

— Конечно, — неожиданно произнесла Морин. — Вот, — и она указала на «Полного Шерлока Холмса».

— Естественно! — вскричал мистер Эванс. — Мисс ОʼБрин, вы меня устыдили. Холмс — единственный том, к которому в этот доме всякий точно имеет доступ. И, естественно, в этом однотомном издании Даблдея — любое другое неизбежно влекло бы ссылку на том. Все всякого сомнения, вы попали в точку! Давайте посмотрим. Если вы будете так добры прочитать мне эти цифры… — он принялся жадно возиться с книгой, карандашом и бумагой.

Морин взяла список.

— Итак, что попробуем сначала — вариант 205, 18?

— Как пожелаете. Страница 205 — прямо в середине «Союза рыжих». Восемнадцатое слово — МЕДЛЕННО, — он записал его на бумаге. — Само по себе незначительное, но, безусловно, возможное начало. Дальше?

— Страница 254, слово 14.

— Два — пять — четыре. Ха! «Пять зёрнышек апельсина», уже цитированных нашим другом. Знакомая почва. Четырнадцатое слово — ТО. МЕДЛЕННО ТО — что, интересно? Продолжайте.

— Как захватывающе, не правда ли? Неудивительно, что ваш Холмс любил свою работу. Дальше страница 257 — слово 23.

— Всё ещё «Пять зёрнышек апельсина». И слово… — внезапно его голос упал. — Двадцать третье слово на странице 257, мисс ОʼБрин, это ЭТО. МЕДЛЕННО ТО ЭТО… Здесь, должно быть, какая-то ошибка.

Но ошибки не было. После самой тщательной проверки и пересчёта транскрибированное сообщение гласило:

МЕДЛЕННО ТО ЭТО ВСКРЫВАЕТ ПРИКАЗЫ ПРОТИВ ИМ ОПИСЫВАЯ

— Чувствую, — проговорил Джонадаб Эванс, — то же, что Холмс, должно быть, чувствовал, когда пытался расшифровать послание Порлока с помощью не того «Уайтэкера» и получил ответ: МАХРАТТА ПРАВИТЕЛЬСТВО ПЕРЬЯ. Но мы ещё не закончили; попробуем вариант 20, 518. Двадцатое слово на странице 518 — ПИСЬМО. Весьма обнадёживающе. Далее?

— Теперь будет страница 414, слово 25.

— И это… бог мой!

— Что такое?

— Снова ЭТО. Проклятое слово! Но давайте продержимся.

Результат на этот раз был ещё менее связным, чем прежде. Он гласил:

ПИСЬМО ЭТО БЫЛИ ОДНА СВЯЗЬ ТАМ ХОЛМСА ХОЛМС

— Но это та самая книга, иначе быть не может, — жалобно настаивал мистер Эванс. — Предположим, тут какая-то хитрая перестановка чисел, например, двадцать восьмое слово на странице 51 или пятьдесят первое на странице 208?

— Это как?

— Вот так. Видите? — он начертил на листке 2(051)8 и 20(51)8. — Можно хотя бы попробовать.

И они попробовали. Вариант 2(051)8 дал им:

ПОКА ПОСЛЕ ПЕРЕДОВАЯ БЛОНДИНКИ ОН[115] ВОЗМОЖНО К

А 20(51)8, самый разочаровывающий из всех, породил набор односложных слов:

В ТОТ НО С ТОТ ИХ ТА ТО

Морин подустала от этой игры. Начиналось всё захватывающе, но превратилось в дурацкую рутинную работу. Мистер Эванс всё ещё пылал азартом погони, но уже был близок к слезам досады на её безнадежность.

— Должен быть ответ, — жаловался он. — Но я слишком измотан и раздражён, чтобы думать дальше. Иногда, когда я сижу в таком состоянии над главой, где должен исправить загвоздку в сюжете своего друга, то могу поддержать свой отстающий ум музыкой; но здесь я попробовал радио, и всё, что удалось найти, известно, насколько помню, под именем свинга. Если бы только я мог…

— Если хотите спуститься вместе к бульвару, — предложила Морин, — можем послушать пластинки. Как вы думаете, это поможет?

— Благодарю вас, мисс ОʼБрин, — мистер Эванс явно повеселел. — Может помочь. Я всё же уверен, если бы мы только смогли разобрать это послание…

— Прошу прощения, мисс ОʼБрин, — безмолвно вошедшая миссис Хадсон взирала на заваленный бумагами стол с явным неодобрением. — С вашего позволения, я могу приступить к уборке? Ждала, когда вы позвоните.

— Мне так жаль, — извинилась Морин. — Мы возились с кодом, и…

— В этом доме так много кодов, — объявила миссис Хадсон тем же тоном, каким объявила бы о нашествии крыс.

— О чём вы? — навострил уши мистер Эванс. — Мои коллеги пытались…

— Это не были письменные коды, — разъяснила экономка. — Австрийский джентльмен сегодня утром звонил по телефону. Я не знаю, с кем он разговаривал, но не сказал ничего, кроме цифр. Просто много цифр, а между ними он ждал, словно кого-то слушал, а в конце поблагодарил. И я сказала себе: это код. И ещё сказала, что в этом доме и так много чего творится без иностранцев, диктующих коды по телефону, — и с этим глубокомысленным изречением она принялась убирать посуду.

* * *

— Чёрта с два это дело об убийстве! — дородный, деревенского вида капитан Норрис, отвечавший за отдел по расследованию убийств, возвышался над лейтенантом Финчем и громыхал на него: — Вы даже тело не можете предъявить. Откуда, к чёрту, вы вообще знаете, что кого-то убили?

— Но показания девушки…

— И кто, ради Христа, эта девица? Рекламный агент «Метрополис-Пикчерз», вот она кто. Чёрт подери, Финч, говорю тебе, они тебя дурачат. Вся эта вонючая штука — трюк, а ты попался на удочку.

— Стрельба в Ридгли не шутка.

— И что? Какое это имеет отношение к Уорру? Давай — узнай, кто стрелял в Ридгли, если это тебя успокоит. Но Иисусе Христе и все силы небесные! Хватит возиться с этой липой про Уорра. Раскрой их трепотню, и пусть катятся ко всем чертям.

Зазвонил телефон.

— Это тебя, Финч, — через мгновение буркнул капитан Норрис.

— Слушай, Герман, — услышал в трубке Финч. — Это Энди Джексон. Я пока в отпуске, так что хочу, чтобы ты приехал — со всем отрядом.

— Что случилось?

— Что? Всё, к чёрту, случилось. Я только что нашёл тело Стивена Уорра.

Финч подавил радостный смешок и принялся излагать эти сведения сомневающемуся капитану. Но следующие слова Джексона остановили его.

— Самое забавное тут то, — продолжил Джексон, — что труп ещё тёплый.

Глава 20

— Мы бы хотели послушать новейшую запись Второй симфонии Брамса, — сказала Морин продавцу в музыкальном магазине. Мистер Эванс, основываясь на долгом опыте, рекомендовал эту безмятежную симфонию как одну из лучших для стимулирования мыслительных процессов.

— Я более чем когда-либо уверен, — настаивал он, пока они дожидались, — что ключ ко всему лежит в этих числах. И должно быть больше, чем совпадением, то, что другой член нашей группы использует для телефонного сообщения цифровой код. Я не могу отделаться от ощущения, что мы стоит на пороге великого открытия. Этот листочек… — он осекся, и паника начала закрадываться на его лицо. Он поспешно принялся обшаривать свои карманы. — Где листочек? — выдохнул он.

— Был у вас в руках, — сказала Морин. — Может быть, вы положили его на прилавок.

— Его там нет. Кто мог бы взять его? Кто, кроме… Мисс ОʼБрин, за нами следят! Он понимает, как близки мы к решению!

— Кто понимает?

— Если бы только у нас была эта бумага, мы бы знали. Но теперь мы в опасности — страшной, неизмеримой опасности.

— Не глупите, мистер Эванс. Это не викторианский Лондон туманной ночью. Это бульвар Голливуд, причём в ясный летний день. Ничего с нами не может случиться.

— Не может? Тогда что случилось с тем листком?

— Нет смысла его похищать. Это только копия — оригинал у лейтенанта Финча. Вы, должно быть, обронили его.

Продавец (не тот, которому Морин сделала заказ) подошёл к ним со стопкой пластинок.

— Если вы пройдёте в ту кабинку… — начал он.

Морин посмотрела на верхнюю пластинку. «Два герцога на пирсе», фокстрот Ларри Вагнера[116] и его «Ритм-мастеров».

— Бог мой! — воскликнула она. — Это не то, что мы хотели.

— Прошу прощения, — настаивал юноша, — но это ваш список. Можете проверить цифры, — и он протянул им до боли знакомое закодированное сообщение.

Морин начала смеяться так сильно, что продавец застыл с открытым ртом.

— Так вот что такое наш замечательный код! Мы часами ломаем голову, проверяя все свои самые гениальные идеи, и над чем мы корпим? Над списком танцевальных пластинок, которые Стивен Уорр хотел купить.

Мгновение Джонадаб Эванс выглядел удручённым, но его глаза тут же вспыхнули вновь. Морин могла поклясться, что видела, как дёрнулся его нос.

— Мисс ОʼБрин, — объявил он, — это величайшее открытие с момента, когда был застрелен Стивен Уорр.

— Что? Покупка Уорром танцевальных пластинок? Это неудивительно; вероятно, он использовал их как афродизиак.

— Вы в самом деле верите, что это просто список покупок? Смотрите: разве люди, которые хотят купить пластинки, перечисляют их по номерам? Нет; они записывают название, возможно, исполнителя. И вспомните, когда, где и при каких обстоятельствах был найден этот список. Нет, мисс ОʼБрин; эти пластинки не случайный набор мелодий. Это послание!

— Вы хотите послушать их? — терпеливо спросил продавец.

— Подите прочь! — резко бросил мистер Эванс.

— Прошу прощения, сэр! — продавец не без оснований выразил оскорблённое достоинство.

— Извините, — мистер Эванс вновь впал в своё прежнее мягкосердечие. — Восемь пластинок по семьдесят пять — один пятьдесят — три — итого шесть долларов. Вот. Теперь идите прочь.

— И где вы найдёте это послание? — спросила Морин. — Мы должны проиграть их все и, может быть, выбрать сорок третье слово каждого текста или типа того? Или дело в мелодиях? Это было бы по-холмсиански — расположиться со скрипкой в руках и решить всё дело.

— Нет. Такого быть не может. Это должно быть чем-то сравнительно простым — чем-то, что любой из нас мог бы прочесть, дойдя до мысли, что это номера пластинок. Итак, первое, что нам следует сделать…

— Простите, пожалуйста, — это был снова первый продавец. — Вот диск Брамса. Теперь, если вы пройдёте вот сюда…

— Вы тоже идите прочь, — сказал мистер Эванс, — и держитесь подальше.

— Пожалуйста, извините нас, — добавила Морин, — но это действительно важно. Возможно, — с сомнением добавила она себе под нос.

— Первым делом, — продолжал мистер Эванс, — надо расположить пластинки по порядку списка. Что первое — под номером 20518?

— «Спустись, Моисей», — прочитала Морин этикетку, — и «Я хочу быть как Иисус», исполняемые квартетом Таскиги.[117] Это даже не танцевальная запись, как остальные.

— Тогда дело в словах. «Спустись, Моисей»… «Я хочу быть, как Иисус»… СПУСТИСЬ… Я… Любое из них — вполне правдоподобное начало сообщения. Что дальше — 25414?

— «Ставлю царство на кон за поцелуй твой, сердце моё, Алоха», в исполнении…

— Неважно. Думаю, нам нужны только заглавия. МОЁ — НА — Я — НА — Я МОЁ… Нет. А, вот это подходит! СПУСТИСЬ НА! Так, что следующее — 25723?

— «Вскрытие Шуберта и…»

— Безупречно! СПУСТИСЬ НА ВСКРЫТИЕ… У нас уже есть послание. Дальше.

Каждый шаг значил пробы и ошибки — взвешивание качеств двух начальных слов и отбрасывание того, что не имеет смысла. И вот, после восьми подобных попыток на бумаге перед мистером Эвансом возникло сообщение:

КРУЖКА?

СПУСТИСЬ НА ВСКРЫТИЕ ТРИ ДВА ЮЖНАЯ УЛИЦА

ПЕСНЬ?

— Всё! — издал он триумфальный клич. — Теперь нам нужна только карта — найти, где Стейн-стрит или Сонг-стрит[118] — хотя сложно сказать, где такая может быть, — и поторопиться туда, пока ещё кто-нибудь не сообразил, что значат эти цифры.

Морин тоже охватило его волнение. Она не пыталась остановить его, уточнив, что смысл списка указал им случай, а не разум.

— Через дорогу банк, — добавила она. — У них есть карты.

Прижимая к себе драгоценные пластинки, мистер Эванс двинулся из магазина, всем видом своим сзади напоминая столб со створками ворот по бокам. Но на пути его застыл охранник — второй продавец.

— Простите, сэр, — произнёс этот юнец, — но есть у вас восемнадцать центов?

Мистер Эванс резко замер и уставился на этот памятник наглости.

— А какое вам до этого дело, молодой человек?

— Налог на продажи с шести долларов, — терпеливо пояснил продавец, — составляет восемнадцать центов.

Морин уже достала свою сумочку и вручила ему требуемую сумму.

— Я внесу в это в бюджет по статье расходов, — добавила она, когда они вышли из магазина, — хотя и не знаю пока, где.

— Странно, — заметил мистер Эванс, пробираясь сквозь плотное движение на бульваре. — На Востоке мы всегда слышим, какой Калифорния процветающий штат, а все люди тут только и делают, что клянчат мелочь.

— В любом случае, — утешила его Морин, — это процветающий банк. Они дают вам карты бесплатно и безусловно.

Спустя несколько минут она в отчаянии подняла голову.

— Бесполезно, — произнесла она. — Сомерсет-плейс, Сомма-вэй, Сонора-авеню, Сопер-драйв — никакой Сонг-стрит.

— Тогда попробуйте Стейн.

— Пробовала. Стейрнс-драйв, Стил-авеню, Стелль-плейс, Стефенсон-авеню. Никакой Стейн-стрит. Я никогда про такую не слышала, но это ничего не доказывает. Я многом не слышала из того, про что в последнее время прочитала. Забавно, как можно годами жить в городе, не зная названий улиц.

— Я знаю, — сказал мистер Эванс. — Единственное, в чём можешь быть уверен, это в том, что в городе будет главная улица. Мейн-стрит,[119] мисс ОʼБрин! В Лос-Анджелесе ведь есть Мейн-стрит?

— Конечно, есть, — рассмеялась Морин. — Главная головная боль городского совета. Театры бурлеска, ночлежки, Пиво по Пять Центов за Стакан — вот что это за улица.

— И она идёт на север и на юг?

— Да.

— Тогда она нам и нужна. Итак, как мы можем добраться до дома 32 по Южной Мейн-стрит?

— Но почему Мейн-стрит?

— Вы не улавливаете? Как полностью называется «Песнь кружки»? «Песнь кружки Мэна».[120] Должно быть, не нашлось ни одной записи с нужным словом в заголовке; человеку, который писал сообщение, пришлось подставить «кружку» и довериться удаче. Итак, как мы туда доберёмся?

— Красный вагон на бульваре довезёт нас до Пятой и Холма. Там придётся пройти пешком.

— И сколько времени это займёт?

— По пробкам — добрых три четверти часа.

— Слишком долго, — решительно промолвил мистер Эванс. — Такси!

Морин, пока они ехали по бульварам Голливуд и Сансет, то и дело косилась на своего спутника. Успех его криптоанализа, хотя и вызванный чистой случайностью, словно сделал из него другого человека. Это больше не был бледный и задумчивый кролик. Нет, внезапно он обратился в Человека Действия Без Лишних Слов. Ей подумалось, что это, должно быть, авторская интерпретация достопочтенного Дерринга Дрю

— Мисс ОʼБрин, — резко повернулся он к ней, — что было на другой стороне «Вскрытия Шуберта»?

Она посмотрела на пластинки у себя на коленях.

— «Два герцога на пирсе» — по-моему, это ужасно похоже на «Счастливчика Луи», — и ей пришло в голову, что лейтенант Финч едва ли одобрит такое сравнение.

Мистер Эванс авторитетно постучал по стеклу.

— Водитель, — повелел он, — измените конечный пункт на 232 по Южной Мейн-стрит. — И он вновь уселся в самодовольном молчании.

— Но почему? — спросила Морин, чувствуя себя глупой марионеткой.

— Вскрытие, — разъяснил он с оттенком снисходительности, — будет проведено в известном здании, адрес которого излишен. Следовательно, должно быть, подразумевалось число с обратной стороны.

— А если это не так, — сказала Морин, — мы можем вернуться и попытать счастья с домом 32.

— Нам это не потребуется, — изрек достопочтенный Дерринг Дрю.

Так и произошло. Водителю пришлось высадить их за полквартала от нужного адреса, такая рядом с ним творилась неразбериха. Морин увидела полицейские автомобили и людей в форме, а на какой-то момент ей даже показалось, что перед глазами мелькнула уже такая знакомая высокая и стройная фигура, показавшаяся совсем невозможной тут. Она посмотрела на толпящихся вокруг людей и с дрожью подумала, что спроси она их что-нибудь, они решат, что она… Пожалуй, форма «Армии спасения» обнадёживала.

— Прошу прощения, — осмелилась она, — но не могли бы вы сказать мне, что происходит вон в том здании — кажется, отеле — под номером 232?

Мужчина дружелюбно улыбнулся и приподнял кепи.

— На вашем месте, мисс, я бы держался подальше оттуда. Там только что произошло убийство.

Глава 21

В маленьком номере на третьем этаже отеля «Элитный» (Ю. Мейн-стрит, № 232 — Кровати 25 центов, Номера 50 центов И Выше) стояли детективы-лейтенанты Герман Финч и Э. Джексон. Отряд уже тщательно осмотрел комнату, нечаянно сделав её чище, чем была она уже много лет; но она всё ещё не выглядела аппетитным обиталищем. Скромное послеполуденное солнце проникало в приоткрытое окно, выходившее на вентиляционную шахту, выхватывало блестящие пылинки из насыщенного ими воздуха и неподвижно падало на голый деревянный пол, обожжённый и запачканный курильщиками и любителями жвачки прежних лет.

Человек, зарегистрировавшийся как Джеймс Мориарти, за время своего непродолжительного пребывания в номере оставил мало следов своей личности. Он не имел багажа и не прибавил к ветхой обстановке комнаты ничего, кроме блокнота из жёлтой бумаги, карандаша, «Полного Шерлока Холмса» и двух литровых бутылок виски — одной уже пустой и другой ещё наполовину полной. Остальное оставалось таким же, как и до его прибытия: умывальник с потускневшим зеркалом и грубыми банными принадлежностями, стул с протёртым до тростниковой основы сиденьем, кровать со скрипучими пружинами и изодранным покрывалом.

Если быть точным, кровать всё-таки изменилась. Теперь она была запачкана кровью и наполовину скрыта рваной ширмой, и на ней лежало тело человека, назвавшего себя Мориарти.

— Это невозможно, — сказал Финч. — Человек убит дважды…

— Дважды за одно своё преступление, — мрачно проговорил Джексон. — Не по-американски как-то это. Но вполне вытекает из его чувства юмора. Игра с убийством вроде веры католиков в игру с магией — никто не знает заранее, когда она станет реальностью.

— И Норрис был прав, чёрт бы его побрал, — буркнул Финч. — Но теперь, когда ты нашёл его, Энди, — и это была отличная работа, — к чему мы пришли? Он пытался оставить ключ на своего убийцу — это ясно.

— Ой ли? После дела Гарнетта я с сомнением отношусь к этим предсмертным ключам. Тот смятый валет был идеальным указанием, если только такое возможно, а посмотри, сколько он нам доставил проблем. Позволь мне ещё раз взглянуть на наш бесценный ключ.

Лейтенант Джексон взял листок бумаги — половину жёлтой страницы блокнота, на которой не было ничего, кроме резвящихся человечков.

— Можно, я буду думать вслух? Хочу ещё раз повторить и убедиться, что всё верно. Когда я сюда пришёл, он был мёртвый, но ещё тёплый, а это было зажато в его руке. Другая половина листка валялась на полу вместе с остальными бумагами. Всё это — фальшивые сообщения того или иного рода, в основном с холмсианским душком; так что, похоже, он собирался подкинуть нам ещё несколько загадок, если никто его не отыщет. Но кто-то его отыскал… В любом случае, Герман, твоя идея такова: он был всё ещё жив, когда убийца ушёл. У него уже не хватало сил дотянуться до блокнота и карандаша, так что он взял один из этих листков и порвал его надвое. То, что он оторвал, должно указать нам, кто убил его.

— Если нам удастся это разобрать. Конечно, ключом может быть другая половина. С пулей в груди запросто можно взять не тот клочок бумаги.

— Верно. Взглянем и на вторую половину.

Джексон разложил обе жёлтые половинки листка на комоде и стал рассматривать их. Обе были частью одного послания, написанного знакомым уже теперь шифром из пляшущих человечков. С помощью «Полного Шерлока Холмса» полицейские уже перевели их, подписав карандашом снизу смысл сообщения. Первая половинка, брошенная на пол позади кровати, дала результат:

Другая, та половинка, что была сжата рукой умирающего так называемого Мориарти, гласила:

— Эми Грант, — проговорил Джексон. — Согласно истории Федерхута, это падчерица, погибшая как в «Пёстрой ленте». И это имя прозвучало в одном из тех странных телефонных звонков в день фальшивого убийства. Это всё должно быть как-то связано, но чёрт бы меня побрал, если я понимаю…

— Сегодня вечером в 221б ещё одно маленькое собрание. Посмотрим, что произойдёт там. А тем времени у меня много работы с этим новым поворотом дела. Так что до вечера, Энди…

— Простите, лейтенант, — произнёс возникший в дверях человек в форме.

— Да, Гомес? Что такое?

— Там внизу ломится девушка. Она уже собиралась махнуть рукой, когда услышала ваше имя и сказала, что вы её знаете и хотели бы увидеть.

— Герман, — сказал Джексон, — у меня ползучее предчувствие. Её зовут не ОʼБрин, случаем?

— Так и есть, — сообщил Гомес. — А мужчину, который с ней, зовут Эванс.

— Ведите их обоих, — велел Финч. — Так и Эванс где-то здесь? Разве это не мило? Так удобно для нас. Проверим алиби прямо сейчас.

Нерешительно вошла, всё ещё с трудом удерживая в руках драгоценные пластинки, Морин; но её поведение было поистине бравурным в сравнении с той робостью, что охватила следовавшего за ней Джонадаба Эванса. Мгновенное воплощение достопочтенного Дерринга Дрю испарилось, и остался только кроткий, перепуганный происходящим старик.

— Лейтенант Финч, — осмелилась спросить Морин, — что случилось? Внизу они не хотели… И Энди тут?

— Энди? — повторил Финч. — Что такое?

— Мы вместе пили пиво вчера вечером, — пояснил молодой лейтенант. — Это чертовски вредит профессиональным отношениям. Случилось, Морин, то, что я только что нашёл Стивена Уорра.

— Ой, — Морин явно испытала облегчение. — И это всё? Человек из «Армии спасения» сказал мне, что было ещё одно убийство. Но зачем кому-то приносить тело Уорра сюда, в это ужасное место? Нет, спасибо, лейтенант Финч, лучше я не буду здесь никуда садиться.

— Видишь ли, — сказал Джексон, — проблема в том, что мы с сальвационистом оба правы. Я действительно нашёл Уорра, а здесь было убийство.

— Ох! — её облегчение испарилось. — Ох, это ужасно. Кто…

— Это был один из… один из нас? — запнулся мистер Эванс.

— Мисс ОʼБрин, человеком, убитым в этой комнате примерно три часа назад, — проговорил Финч, — был Стивен Уорр.

— Нет! — выдохнула Морин. — Я присяду!

— Но, лейтенант, — возразил мистер Эванс, — это невозможно. Эта юная леди видела, как Уорра застрелили в 221б позапрошлой ночью. То есть, — медленно отстранился он от кресла Морин, — вы имеете в виду, что она…

— Нет, — сказал Джексон. — Мисс ОʼБрин чиста. Я верю, что её история добросовестна так же, как мог бы поверить человеку, сказавшему мне, что он видел индийский трюк с верёвкой. И это не значит, что я верю в этот трюк. Я знаю, что, по твоему мнению, ты видела тем вечером, Морин; но я всё ещё не знаю, что ты видела на самом деле. Я просто подумал так: предположим, неким причудливым образом, которого я пока не понимаю, всё это — колоссальный розыгрыш со стороны Уорра. Это имело смысл. Это соответствовало его характеру. Он мог инсценировать фальшивое убийство, а затем поставить все эти странные приключения, случившиеся с группой вчера, просто чтобы показать, что «Иррегулярные» — сборище неуклюжих дилетантов.

— В этом что-то есть, — кивнула Морин. — Это в его духе. Он был начинён этим. Помнишь, что он сделал с Дрю в столовой?

— Я вспомнил это. И сказал себе: если это был розыгрыш, как он ускользнул из 221б? Он не стал бы брать свою машину; если бы она пропала, это могло бы вызвать подозрения. Его убежище, вероятно, было бы не в пределах пешей доступности; а писатели в киноколонии уже много лет как забыли, что существуют такие вещи, как трамваи и автобусы. Вероятно, он взял такси. Ну, так он и сделал, а остальное было легко. Водители высадил его в квартале отсюда. Я проверил тут все гостиницы, а когда увидел здесь в регистрационной книге имя Джеймса Мориарти, не было никаких сомнений, кто это такой. Так я и нашёл его — но кто-то нашёл его первым, кто-то, кто был достаточно сообразителен, чтобы… Кстати! Как вы двое нашли это место?

Морин показала пластинки.

— Ими, — сказала она.

— В яблочко! — проговорил лейтенант Финч. — И то плохо, что сыщик в отпуске опережает с этим убежищем работающую полицию. Но парочка любителей, нашедшая его благодаря пластинкам!..

Итак, Морин пришлось — до мельчайших деталей — объяснить всё про список цифр.

— Так он всё-таки оставил ключ! — промолвил Джексон. — Там был адрес, если бы только мы могли его прочитать. Уорр мог быть крысой…

— Мог? — сказала Морин.

— …но у него действительно было честное чувство юмора. Что может быть справедливее?

Финч сосредоточенно-злобными тычками набивал свою трубку.

— Меня так сильно интересует не это. Вы были с Эвансом, мисс ОʼБрин, работая над этим глаза вывихивающим списком с того момента, как я ушёл от вас в полдень?

— Да.

— А перед этим, — резюмировал Финч, обращаясь к мистеру Эвансу, — Хинкль видел вас наверху, а миссис Хадсон разговаривала с вами на кухне, что покрывает период примерно до одиннадцати часов утра. Верно?

— Да, лейтенант, — признал человечек. — Но в чём дело?

— В чём? У вас железное алиби, вот в чём. С учётом Ридгли в кровати под охраной, остаются только трое из вас; и прежде чем мы начнём сегодня вечером наше маленькое совещание, я…

— Лейтенант, — запротестовала Морин, — вы же не думаете, что это один из «Иррегулярных»?

— Я знаю, что я думаю, — сказал лейтенант Финч.

* * *

ТЕЛЕФОННЫЕ РАЗГОВОРЫ

— Алло. Дом отдыха Уизерса.

— Алло. Это лейтенант Финч из департамента полиции. Доктор Руфус Боттомли здесь?

— Простите. Доктор Боттомли только что ушёл.

— Могу я тогда поговорить с доктором Уизерсом?

— Простите. Доктор Уизерс…

— Это срочно. По рабочему вопросу.

— Очень хорошо. Посмотрю, смогу ли я его найти.

— Алло. Говорит Уизерс.

— Доктор Уизерс, это лейтенант Финч из полиции. Можете сказать мне, когда доктор Боттомли сегодня прибыл в ваш санаторий?

— Почему не спросить его самого?

— Он ещё не вернулся сюда, а это срочно. Пожалуйста, скажите мне, когда он приехал?

— Полагаю, вы знаете, чего хотите, лейтенант, и не вижу, какой это может причинить вред. Он добрался сюда около двух.

— Вы знаете, где он был до этого? Мы проверили его передвижения до половины двенадцатого, и…

— О, я думал, вы хотели знать, во сколько он появился здесь. Я встретил его в Голливуде, чтобы вместе пойти на ланч, примерно без четверти двенадцать. Он был со мной до тех пор, пока не ушёл минут десять назад. Что ещё я могу для вас сделать, лейтенант?

— Алло. Говорит секретарь мистера Арбэтнота.

— Алло. Это Ассоциация профессионального устройства беженцев?

— Мистер Арбэтнот — секретарь западного отделения АПУБ. Вы хотите говорить с ним?

— Да. Это…

— Простите, но мистера Арбэтнота сейчас нет. Вы не могли бы оставить сообщение?

— Это лейтенант Финч из полиции Лос-Анджелеса. Я…

— Как это пишется?

— Я не хочу оставлять никаких сообщений. Я…

— Очень хорошо. Я скажу мистеру Арбэтноту, что вы звонили.

— Минутку, персик мой. Не вешай трубку. Ты знаешь человека по имени Отто Федерхут?

— Как вы себя назвали?

— Как?! Я лейтенант Финч из департамента полиции Лос-Анджелеса, и я…

— О, полиция! Могу я помочь?

— Теперь ты говоришь. Почти как человек. Слушай, персик мой, если хочешь, то, возможно, ты поможешь раскрыть убийство.

— О-о!

— А теперь слушай. Ты знаешь человека по имени Отто Федерхут?

— Да. Он был здесь сегодня.

— Во сколько?

— Минутку. Он есть у меня в расписании. Приехал в 12:35. Мистер Арбэтнот как раз собирался на ланч, так что они ушли вместе. Он вернулся и оставался до… до 14:45.

— Теперь ещё один вопрос. Мы знаем, что он уехал из Голливуда на автобусе в 11:32. Сходится?

— Посмотрю в расписании. 11:32 (это из Кауэнги?) прибывает в Пасадену в 12:25. Должно быть, он взял на станции такси, чтобы добраться сюда к этому времени — мы чуть южнее. Вот! Я раскрыла ваше убийство?

— Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе.

— Кафедру английского языка, пожалуйста.

— Кафедра английского языка.

— Алло. Секретарь кафедры?

— Говорит мисс Фриз.

— Это лейтенант Финч из департамента полиции Лос-Анджелеса. Не могли бы вы сообщить, был ли сегодня у вас профессор Фернесс?

— Ну да. Был тут с одиннадцати до половины третьего.

— Он всё это время был на кафедре?

— Нет, не совсем. Он на полчаса выходил в библиотеку и уходил на ланч. Остальное время он здесь читал или диктовал мне письма.

— Спасибо, мисс Фриз.

— Ох, лейтенант. Ничего не случилось, правда? Он казался таким милым молодым человеком, уверен, у него не может быть каких-то серьёзных проблем.

— Нет, ничего особенного. Там… да, его машина попала в аварию. Мы проверяем, не был ли он там сам.

— О. Это хорошо. И, лейтенант…

— Да?

— Когда вы увидите профессора Фернесса, пожалуйста, напомните ему, что он забыл подписать письма, которые надиктовал.

* * *

Лейтенант Финч посмотрел в свои записи:

— И всё это, — пробормотал он, — так чертовски далеко от Мейн-стрит, что даже временные зазоры не помогают. Что ж, посмотрим, что будет сегодня вечером.

* * *

ГЛАЗАМИ АСМОДЕЯ

Совещание в тот вечер было назначено на 20:30. В 19:30:

Доктор Руфус Боттомли расчёсывал свою роскошную эспаньолку и с горькой нежностью думал о девушке в кабинете доктора Уизерса.

Дрю Фернесс пытался выбрать галстук и задавался вопросом, действительно ли его одежда показалась мисс ОʼБрин настолько консервативной. Джонадаб Эванс писал письмо своим издателям и размышлял, не был ли вкус супа миссис Хадсон обязан своим великолепием щепотке шафрана.

Герр Отто Федерхут стоял в душе, прикрыв седую гриву ярко-зелёной шапочкой, и задавался вопросом, даст ли его посещение АПУБ хоть что-нибудь.

Харрисон Ридгли лежал в кровати, желая, чтобы сиделка ушла и позволила ему завершить начатый им план.

Морин ОʼБрин решила, учитывая характер встречи, что высокий воротничок больше подойдёт.

Ф. Х. Вейнберг возражал А. К., что завтра они непременно начнут съёмки.

Миссис Хадсон решила, что, независимо от цели совещания, после него им непременно захочется поесть.

Лейтенант Э. Джексон только что был осенён блестящей идеей, которую лучше всего можно изобразить обычной лампочкой из карикатур.

Лейтенант Герман Финч, не слишком религиозный человек, поблагодарил жену за хороший обед, поцеловал её на прощание и попросил помолиться за него.

Вернон Крюз, экстраординарная личность, сидел под чёрными бакенбардами комиссара В. Н. Плотникова на банкете Друзей Советской Демократии, обдумывая свою речь в защиту капитализма и недоумевая, почему он до сих пор не получил тот чек.

Сержант Ватсон по пути на службу остановился поиграть в пинбол. Он знал, что аптекарь копу не заплатит, но ему нравилось смотреть, как крутится мячик. Он вообще ни о чём не думал.

Даже Асмодей, этот хромой дьявол, что сквозь крыши взирал на самые тайные деяния людей, не мог бы сказать, какая из этих мыслей маскировала скрытую радость — радость человека, знающего, что он убил мудро и хорошо.

Глава 22

— Похоже, — робко начал Джонадаб Эванс, — что сегодня вечером председателем буду я. Доктор Боттомли после вчерашних беспокойств всё ещё не хочет, герр Федерхут ссылается на трудности с языком, мистер Ридгли неспособен физически, а профессор Фернесс находит председательское кресло слишком напоминающим классную комнату. Таким образом, боюсь, вам придётся извинить мою несчастную неуклюжесть в этом качестве.

Гостиную 221б, в которой столь многое произошло за последние сорок восемь часов, вновь заняла полная решительных намерений группа. Оставшиеся четверо «Иррегулярных» (даже Харрисон Ридгли, настоявший, чтобы его спустили вниз, несмотря ни на что), два лейтенанта полиции, Морин (как представитель «Метрополиса») и верный сержант Ватсон у дверей — все они сидели в терпеливом молчании, все с нетерпением ждали исхода этого совещания. Одна только миссис Хадсон отказалась присутствовать на собрании; она сказала, что там будет достаточно всего и без её вмешательства, а кроме того, если потом они захотят немного перекусить, лучше им пока оставить её в покое.

— Лейтенант Финч, — с растущей уверенностью продолжал мистер Эванс, — попросил нас помочь ему. Он признался, что полиция весьма далека от разгадки этого дела, и просит нас применить к его сложностям те дедуктивные способности, что мы приобрели через изучение Учителя.

— Герман, — прошептал Джексон своему товарищу, — ты с ума сошёл?

— Ш-ш, — предупредил его Финч. — Это лучший способ натравить их друг на друга. Они так будут из кожи вон лезть, чтобы придумать блистательные решения, что перестанут следить, про что говорят. Держи ухо востро — неизвестно, что мы из всего этого почерпнём.

— С вашего позволения, — говорил председатель, — я подытожу всё, что нам известно, прежде чем мы перейдём к выводам, кои следует из этого сделать. Теперь очевидно, что «убийство», с которого началось всё это расследование, было розыгрышем, спланированным самим Стивеном Уорром, чтобы представить нас всех некомпетентными любителями — и тем больше, могу добавить, у нас причин показать наши истинные способности.

— Но, мистер Эванс…

— Знаю, мисс ОʼБрин. Вы собираетесь возразить, что видели, как Уорра убили позавчера вечером. Как он создал эту иллюзию, я до сих пор не знаю, хотя надеюсь, что сегодня вечером кто-нибудь найдёт ей объяснение; но у нас есть неопровержимое медицинское доказательство того, что Уорр умер сегодня между половиной двенадцатого и половиной третьего. В этом нет сомнений. Тогда ясно, что кто-то разгадал эту мистификацию, проследил Уорра до его убежища на Мейн-стрит, а там превратил шутку в убийственную реальность. Наша цель — установить, кто это был. Полиция, несомненно, не доверила бы нам эту задачу, не будь она убеждена, что убийца, при всей своей блистательности, не мог быть одним из «Иррегулярных». Позвольте мне подытожить наши алиби: я сам был в момент убийства с мисс ОʼБрин. Герр Федерхут находился либо в автобусе, отправившимся в 11:32 в Пасадену, причём доктор Боттомли видел, как он садился туда, либо в офисе АПУБ в Пасадене. Доктор Боттомли находился с высшей степени надёжным доктором Уизерсом, а за профессора Фернесса ручается секретарь кафедры английского языка Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. У мистера Ридгли, безусловно, самое безупречное алиби из всех, присутствие полицейской медсестры в его комнате.

Ридгли скривил рот в подобие ухмылки.

— Вот ваше дело, лейтенант, — проговорил он. — Ищите человека с идеальным алиби. Может кто-нибудь протянуть мне вон ту бутылку?

— Доктор говорит: нет, — объявил с подчёркнутой строгостью лейтенант Финч.

— И мне делать ослепительные выводы на трезвую голову? — поморщился Ридгли.

— Если вы не против, мистер Ридгли, — сухо промолвил мистер Эванс, — мы продолжим дискуссию. Наш убийца, как все вы согласитесь, должен соответствовать двум условиям. Он должен быть наделён достаточно изобретательным умом, чтобы разгадать мистификацию Стивена Уорра, и должен был находиться на Мейн-стрит в установленный временной промежуток.

— Я также добавил бы, — предложил доктор Боттомли, — что у него был мотив убить мистера Уорра. Хотя исходя из того, что мы знаем о характере этой личности — или отсутствии такового, мотив столь прост, что его можно найти почти у каждого. Мрмфк. Особенно если мы рассматриваем местоимение мужского рода, используемое мистером Эвансом, лишь как условность.

— Это и подразумевалось, доктор Боттомли. Но прежде чем мы продолжим, я хотел бы рассмотреть ещё один вопрос установления личности. Уверен, каждый из нас с зачарованным ужасом вспоминает то странное приключение, в которое был вовлечён вчера. Не может быть никаких сомнений, что за всеми этими приключениями стоял Стивен Уорр. Целью их было запутать нас холмсианской игрой, тщательно ставя под сомнение репутацию каждого из нас, с вероятным дальнейшим намерением посеять между нами взаимное недоверие и подозрительность. Но, конечно, сам Уорр не был актёром в этих жутких маленьких фарсах. Даже он не мог быть столь невероятно самоуверен, чтобы решить, будто ни один из нас не узнает его. Чем больше я думаю об этих приключениях, тем больше убеждён: все пять главных персонажей, если позволено мне будет выразиться по-театральному, этих эпизодов — ужасный шпион Гроссман, усталый капитан Фэрдел Эгер, нелепый полковник Уорбертон, злодейский доктор Ройял Фарнкрофт и мой собственный русский священник — одно лицо, и что лицом этим был самый изменчивый имитатор Голливуда, помогавший, как нам известно, Уорру в предыдущих розыгрышах — другими словами, Вернон Крюз, при содействии, конечно, небольшой труппы актёров на такие второстепенные роли, как Анна Треповна, Ларри Гарган и немецкие шахматисты. Кажется ли вам это правдоподобным, мисс ОʼБрин?

— Я бы не удивилась. Крюз что угодно может проделать, а такие постановки ему по душе.

— Хорошо Я просто хотел прояснить этот момент, поскольку надеюсь сослаться на него позже. Теперь, когда мы поняли, что всё, случившееся в этом фантастическом деле до одиннадцати часов сегодняшнего утра, было частью причудливого плана, придуманного Стивеном Уорром и исполненного Верноном Крюзом с помощниками, картина становится яснее. Бесчисленные путаницы можно вычеркнуть из протокола как не относящиеся к делу — хотя, признаюсь, я всё же хотел бы знать, откуда Уорр узнал о моём молодом соавторе Ларри Гаргане. Думаю, однако, мы можем предположить, что его вдохновлял злой умысел, а связи в сыскном мире позволили ему некоторое время собирать любые уничижительные сведения о членах нашей организации, так что сведения эти он успешно использовал в разработке некоторых из наших приключений. Хотелось бы мне видеть, — задумчиво добавил мистер Эванс, — его досье на Алекса Вулкотта. А теперь, отложив все эти размышления в сторону, самое время исполнить просьбу лейтенанта. Профессор Фернесс, у вас такой вид, словно вы боретесь с вдохновением. Не посвятите нас в его природу?

Дрю Фернесс хмыкнул и осторожно потянул за воротничок рубашки.

— Я просто думал… То есть… Но это неважно.

— Говорите, Фернесс, — ободрительно сказал Финч. — Опробуйте на нас.

— Я… В самом деле, я лучше подожду.

— Давай, Дрю, — улыбнулась Морин. — Покажи призраку Уорра, что ты не такой идиот, каким он тебя считал.

— Хорошо. Но помните, это вы меня просили. Господин председатель, мисс ОʼБрин, джентльмены!

Он замолчал. Голоса по всей комнате подбодрили его. Он ещё сильнее отдёрнул воротничок, изогнув его так, что результат оскорбил привычные к «До упада!» глаза Ридгли, и начал.

— Думаю, — сказал он, — что мы пренебрегаем вопросом подозреваемого. На мой взгляд, доктор Боттомли прав, настаивая на мотиве. Очень удобно говорить, что Уорр был из тех людей, кого любой хочет убить, но куда более убедительно, если можешь показать настоящий чёткий мотив, а не просто говорить: «О, Уорр был такой ужасный тип». И вот что я думаю — понимаете, я не пытаюсь предложить решение или что-то вроде него…но мне кажется… о, я знаю, что должен всё это драматично подготовить и удивить вас, но я просто пытаюсь сказать, что… ну, может, это Ф. Х. Вейнберг.

— Мистер Фернесс! — Морин была потрясена.

— Так вот что вы думаете, профессор? — Финч, по-видимому, чрезвычайно заинтересовался. — Да, это идея, весьма. В высшей степени идея. Собственно говоря, если бы вы смогли опровергнуть показания его секретарши, его начальника-продюсера и привратника в «Метрополисе», подтверждающие, что он не покидал сегодня студию между десятью и пятью, это была бы блестящая идея.

Фернесс выглядел слишком подавленным, чтобы ответить. Председатель поспешно откашлялся и продолжил:

— Доктор Боттомли, есть у вас что сообщить?

Боттомли встал — коренастый, энергичный и величественный.

— Клянусь лордом Гарри, сэр, — воскликнул он, — есть. И никаких неуклюжих догадок, как у Фернесса. Ваша тётушка, молодой человек, может быть, и ходит по грани безумия, но в одном её мизинце больше мужества, чем…

— Заткнитесь! — сказала Морин. — Хотела бы я знать, что бы вы делали, если бы вместо безумной старушки, запершей вас в шкафу, оказались в логове тех, кого считали в тот момент нацистскими шпионами.

— Не сомневаюсь, — едко ответил доктор Боттомли, — что я сделал бы то же, что, по его утверждениям, сделал мистер Фернесс.

Слово «утверждениям» было лишь самую малость подчёркнуто.

— Но довольно этих глупых пререканий. Если одной из целей Уорра было посеять среди нас раздор, могу лишь сказать, что в этой части плана он чертовски преуспел. Собственно говоря, мы настолько поглощены тем, что мистер Эванс именует взаимным недоверием, что склонны слишком доверять другим, не входящим в нашу маленькую группу. В высшей степени ненавистной чертой Стивена Уорра, как мне теперь точно известно, был его неизлечимый сатириазис.[121] Ни у кого не могло быть большего мотива убить его, чем у оскорблённой им женщины. Я с самого начала был морально уверен, даже в дни нашей невинности, пока мы были ещё обмануты розыгрышем, что причиной смерти Уорра была — прямо или косвенно — женщина. Теперь, джентльмены, давайте на мгновение забудем наше взаимное недоверие. Давайте искать женщину; и пусть я сгнию на месте, если произнесу эту банальную фразу на своём дурном французском. Давайте искать женщину, которая была с нами в ходе этого дела, женщину, которая достаточно проницательна и умна, чтобы разгадать загадку пластинок мистера Уорра, женщину, храбрую достаточно, чтобы выследить человека, оскорбившего её, и хладнокровно ему отомстить. Есть ли такая женщина?

Он замолк. Морин пристально смотрела на свои руки, сложенные на коленях. Она была уверена, что все взгляды в комнате устремлены на неё. Ей хотелось вскочить с криком: «Но я была с мистером Эвансом!» Риторическая пауза, казалось, растянулась на несколько минут.

— Ад и смерть, господа, она есть! Она была с нами всё это время, и ни разу мы не думали о ней иначе, как о верной и преданной экономке миссис Хадсон! Её присутствие духа, — продвигался он вперёд, безрассудно преодолевая удивлённый ропот, — было более чем продемонстрировано при встрече с мнимым Риколетти на чердаке. Очевидно, она куда более привлекательная женщина, чем позволяет себе казаться; зачем же это нужно, если не с целью намеренно преуменьшить свою красоту и ужасные последствия, когда-то ей вызванные? Бедная женщина была одной из жертв Уорра, она нашла эту должность (под вымышленным именем, бывшим главным условием для работы), чтобы вновь противостать ему, и, когда она увидела заговор, творимый им, то поняла, что момент её мести настал.

— Я отказываюсь верить, — почтительно промолвил Джонадаб Эванс, — что такая кухарка может быть виновна хоть в малейшем проступке.

— По крайней мере, признайте, — вставил с дивана Ридгли, — что это в лучших традициях Дойла. Месть, уходящая в прошлое, маскировка, честь женщины…

— Что думают остальные? — погладил бороду Руфус Боттомли.

— Думаю, — сказал лейтенант Джексон, — что всё это зашло слишком далеко. Доктор Боттомли, у вас работала когда-нибудь девушка по имени Энн Ларсон?

— Я… то есть… — удивлённо повернулся к нему доктор Боттомли.

— Пожалуйста, доктор. Я проверил в нью-йоркской полиции. Не делайте вид, что не знаете. Итак?

— Да.

— И эту Энн Ларсен однажды нашли в вашем кабинете лежащей без сознания после исключительно жестокого нападения?

— Да.

— И эта Энн Ларсен так и не пришла в себя до конца, так что вам пришлось отправить её в лечебницу вашего друга, доктора Уизерса?

— Да, но…

— И Стивен Уорр в то время был вашим пациентом?

— Он консультировался у меня о…

— И он случайно или намеренно мог зайти в ваш кабинет, пока вас не было? И разве вы не поняли из рассказа мистера Ридгли о медсестре, у которой случился рецидив от одного имени Уорра, что он, очевидно, и напал тогда на Энн Ларсен?

Лишь эспаньолка осталась от прежнего доктора Руфуса Боттомли. Позади неё было исказившееся старческое лицо над обвисшим телом.

— Я не понимаю, лейтенант… — без всякой надежды произнёс он.

— Вот где твоё дело, Герман, — повернулся Джексон к лейтенанту Финчу.

Старший лейтенант выказал нерешительность.

— Ты неплохо поработал, раскопав всё это добро, Энди. Но вспомни о его алиби.

— А кто даёт ему это алиби? Доктор Уизерс, видевший рецидив у Энн Ларсен, при звуках имени Уорра из почти излеченной пациентки превратившейся в беспомощную развалину. И после этого, думаешь, он выдаст убийцу Уорра?

— Я ничего не могу сказать, джентльмены, — Боттомли уже сидел. Голос его был теперь тонким и старым. — Верно, я захотел убить Уорра с того самого момента, как узнал, что это он напал на Энн. Эта девушка была мне как дочь, и человек, разрушивший её жизнь, заслуживал наказания большего, чем любое, какое я мог на него навлечь. Моя единственная защита в том, что я думал, будто Уорр уже мёртв. Если бы я постиг его розыгрыш, можете быть уверены, я превратил бы этот розыгрыш в правду. Я этого не сделал. Можете верить или нет, как хотите. Теперь, когда Уорр и Крюз при участии Ридгли вновь довели Энн до безумия, мне всё равно.

— Так теперь и я злодей, Боттомли? — рассмеялся Ридгли. — Отлично; но, думаю, вы чуть лишку строги к Уорру. Если желание изнасиловать эту блондинку — признак злодейства, то я член клуба. Не даст мне кто-нибудь выпить?

— Нет, — сказал лейтенант Финч.

— Ну, Герман? — спросил Джексон. — Мне чертовски жаль беднягу, но…

— Но вы хотите очистить своё доброе имя детектива, — вежливо проговорил Ридгли.

— Слушай, ты, сквернословящая крыса! Только потому, что ты лежишь на диване с…

— Энди, Энди, — заговорил Финч так, как в старые добрые времена говорил с пьяницами — успокаивающе, но сурово. — Придержи лошадей. Давай послушаем, что скажут остальные. Продолжайте, Эванс.

— Должен признаться, — продолжал председатель, — что я несколько потрясён и немало удивлён этими обвинениями. Герр Федерхут, есть ли и у вас что-нибудь поразительное?

Австриец покачал седой головой.

— Как вам известно, на родине я был юристом. На мой взгляд, только в книгах дилетант должен раскрыть преступление. В реальности я доверяю полиции. Перед ними стоит эта задача; я лишь бедный эмигрант, который сидит и слушает.

— Мило с вашей стороны, герр Федерхут.

Странный напор, звучавший в словах мистера Эванса, всем казался бессмысленным. В последовавшей за ними паузе от двери внезапно раздался хрип.

— Вы что-то сказали, сержант?

На мгновение все обернулись. Они совсем забыли о своём Ватсоне. Под огнём стольких взглядов сержант смутился.

— Я ничего не говорил, — пробормотал он. — Просто проглотил кусок леденца. Простите, я во что-то вляпался.

— Всё в порядке, мой дорогой Ватсон.

— Ну да, — нахмурился сержант. — Пока я всё не испортил. Что он сказал?

— Кто сказал?

— Он сказал, что он всего лишь бедный кто-то там.

— Герр Федерхут сказал, что он эмигрант — человек, покинувший родину. Это французское слово.

— Но я думал, что он немец, — сержант Ватсон, похоже, счёл это обстоятельство подозрительным.

Федерхут улыбнулся.

— В Третьем Рейхе бедные писатели принуждены использовать bloss echt deutsche Wörter — только истинно немецкие слова. Но мы, эмигранты, Gott sei Dank,[122] мы можем говорить, как пожелаем. Это, как видите, элементарно, мой дорогой Ватсон.

Сержант нахмурился ещё сильнее.

— Похоже, ребята, вам очень весело, — мрачно заметил он.

— Мистер Ридгли? — спросил председатель.

— Итак, Джон ОʼДаб приберегает свой большой выход Дерринга Дрю для грандиозного финала? Пусть остальные скажут свои мелочи, а затем — бум! — вспыхивает пламя славы. Общий восторг! Ладно, побуду марионеткой, если мне дадут выпить.

— Нет, — терпеливо проговорил Финч.

Ридгли пожал плечами.

— Меня во всём этом заботит только одно. Вы все так беспокоитесь о Стивене Уорре. Ни в одном из ваших решений пока нет ни слова о том, кто стрелял в меня. Я не хочу показаться заносчивым — Ридгли никогда не зазнаются, даже если это Ридгли III, — но я действительно полагаю, что моё дело нужно рассмотреть, даже если я не умер. Покушение на убийство тоже преступление, не так ли, лейтенант? А теперь могу я выпить?

— Да, — ответил Финч, — на ваш первый вопрос. Ответ на второй — всё ещё нет.

— Очень хорошо, — сказал Харрисон Ридгли III. — Тогда я не скажу вам, кто меня застрелил.

Глава 23

— Какого чёрта! — восклицание лейтенанта Финча было самым громким из множества подобных ему, прокатившихся по всей комнате. — Так вы знали и скрывали от нас? Очнитесь, Ридгли.

— За одну маленькую рюмочку. Не очень маленькую.

— Вы расскажете нам без всяких условий, иначе понесёте ответственность как сообщник, — сказал Финч с изящным пренебрежением к более точным нюансам закона.

— Дай ему выпить, Герман, — настаивал Джексон. — Это не убьёт его.

— Хорошо, — хмыкнул Финч. — Мисс ОʼБрин, налейте ему, пожалуйста. Итак, Ридгли, кого вы узнали?

Ридгли допил рюмку и задумчиво посмотрел на бутылку.

— Никого, лейтенант, — улыбнулся он.

— Но вы сказали…

— Я сказал, что сообщу вам, кто стрелял в меня. Я так и сделаю; но реконструкцией, а не опознанием. Слушайте, дети мои: вчера вечером, когда в меня стреляли, в доме было лишь пятеро, помимо меня, человек: миссис Хадсон, Эванс, Боттомли, сержант Ватсон и лейтенант Финч. Мы можем вычеркнуть вас, лейтенант, а вместе с вами и нашего дорогого, пусть и несколько элементарного, Ватсона; и, несмотря на поразительные выводы доктора Боттомли, я отказываюсь всерьёз рассматривать миссис Хадсон персонажем этой драмы. Хотя у меня мог быть какой-то мотив напасть на Эванса за его абсурдное обвинение в сестроубийстве (в то время я полагал это его собственным изобретением; теперь я понимаю, что это была часть маленькой игры Уорра), у него не было ни малейшей причины пытаться убить меня. И остаётся… ну, джентльмены, все хором! Кто остаётся? Именно — доктор Руфус Боттомли.

— Очень изящно, — скептически заметил Финч. — Не считая того, что и у него не было ни малейшей причины.

— Нет? Вы видели, как фанатично он воспринимает трагедию Энн Ларсен. В моём уорбертоновском приключении я близко подобрался к истину об этой трагедии, хуже того, я высмеял её и превознёс собственные, используя термин доктора, сатирианские мысли об этой прекрасной девице. Я был виновен в святотатстве по отношению к его возлюбленной.

На мгновение доктор Боттомли вспыхнул прежним духом.

— Ад и смерть! — возопил он. — Перестанете ли вы меня мучить?

— Я усвоил урок, — промолвил Ридгли. — Я никогда не мучаю змей, которые жалят в ответ.

И он положил руку на свою рану.

— Тогда вы солидарны с Джексоном, — рассудительно проговорил Финч. — Это всё Боттомли?

— О нет. Не всё. Я видел доктора Уизерса. Уверен, он никогда бы не поставил под угрозу своё профессиональное положение, обеспечив убийцу, даже действующего из самых благородных побуждений, алиби. Наш достопочтенный учёный медик всего лишь потенциальный убийца, да ещё и растяпа.

— Тогда кто?..

— Это так просто. Чьи передвижения остались вовсе без внимания? Кто показал умение и способность выследить Уорра? Кто затаил на него глубоко укоренённую обиду за то, что его выставили в смешном свете, чья профессиональная карьера оказалась под угрозой из-за шутки Уорра? На кого указывала половина пляшущих человечков?

— Оʼкей, — ни с того ни с сего сказал сержант Ватсон. — И кто это?

— Проще говоря, мой дорогой Ватсон, кто нашёл Уорра?

Джексон внезапно встал и величественным памятником гневу навис над диваном. Затем гнев постепенно исчез с его лица, сменившись добродушной ухмылкой.

— Ладно, — медленно проговорил он. — Хороший выпад. Недурная работа, Ридгли, особенно насчёт пляшущих человечков. Ведь вторая половина гласила «Вспомни следствие», не так ли? Ну, я не скажу, что, найди я Уорра живым, проблем бы не возникло. Но это были бы кулаки — не пистолет.

— У вас есть что добавить, мистер Ридгли? — вопросил председательствующий.

— А этого недостаточно? Смотрите, как держатся наши казаки; ни слова из уст почтенного лейтенанта Финча. Джексон — их человек, следственно, он должен быть невиновен.

— Что вы от меня хотите? — потребовал Финч. — Если я стану производить арест всякий раз, как кого-то из вас, ребята, осенит светлая мысль, мне придётся нанять автобус для препровождения такой толпы в участок. Я жду своего часа. Продолжайте, мистер Эванс.

— Хм, — председатель помолчал. — Теперь я хотел бы представить свой взгляд на то, что могло произойти сегодня утром в отеле «Элитный» И, подобно некоторым из выступавших до меня, я чувствую, что ваша основная ошибка заключается в том, что вы упустили из виду логичного кандидата. Джентльмены, я сказал, и вы со мной согласились, что наш подозреваемый должен быть достаточно умён, чтобы понять план Стивена Уорра. Но насколько всё становится проще, если мы рассмотрим человека, знавшего этот план, — человека, облечённого доверием Уорра, имевшего возможность приблизиться к нему даже в его убежище, способного поддерживать с ним связь при помощи кода и знать, где тот в любой момент времени находится. Мотив, признаю, остаётся лишь предположительным; но любые деловые отношения с Уорром, как, убеждён, заверил бы нас Ф. Х. Вейнберг, сами по себе столь же обоснованно допускают наличие мотива, как и версия доктора Боттомли о насилии. При столь неопровержимых доказательствах возможности и даже с учётом неясного мотива, я вношу на ваше рассмотрение Вернона Крюза.

— Вернон Крюз? — Финч не выглядел довольным. — Но он даже не рассматривался.

— Точно, лейтенант. Поэтому он и в безопасности. А каково ваше мнение об этом — полагаю, вы назвали бы его «звездой» — этом нашем ведущим кандидате, мисс ОʼБрин?

— Я… я правда не знаю. Вы так сходу это всё выплеснули. Я думаю и всегда думала, что Вернон Крюз — самая что ни на есть низшая форма жизни, но убийца…

— А вы, герр доктор Отто Федерхут, что вы думаете об этом?

— Я в растерянности, Herr Эванс. Что я могу знать об этом самозванце, об этом — ах, об этом проходимце?

— Думаю, вы многое должны знать, герр Федерхут. Поскольку, видите ли, вы и есть Вернон Крюз!

Если доселе в комнате царил испуг, теперь он обратился в хаос. Над гулом, достойным дня крушения Вавилонской башни, возвышался гулкий голос седогривого австрийца, страстно ругавшегося на никому непонятном диалекте.

— Тихо! — с силой проговорил лейтенант Финч. — Ну, Эванс — о чём вы? Даже если этот человек обманщик, он не может быть убийцей. Он был в Пасадене в АПУБ.

— Есть и другие члены «труппы Крюза», как следует из наших приключений. Он легко мог послать одного из них в АПУБ, якобы в обычную поездку с целью розыгрыша, пока сам занялся, так сказать, делом.

— Энди, позвони Арбэтноту. Узнай, видел ли он раньше Федерхута.

— Оʼкей, Герман.

— Это, — продолжал объяснять мистер Эванс, — было началом и целью всей шутки Уорра — внедрить своего сообщника в наши ряды. Он знал о европейской репутации Федерхута и его монографии по холмсианскому мифу. Было бы вполне естественным, что человек его достижений окажется в изгнании, добровольном или ином. В действительности, настоящий Федерхут сейчас, вероятно, в концентрационном лагере. Крюз был послан в Нью-Йорк представиться нам. Уорр прекрасно знал, что мы, естественно, предложим внести «Федерхута» в список гостей мистера Вейнберга. Добавлю ещё два момента, небольшие сами по себе, но всё же существенные. Сегодня утром слышали, как он диктовал по телефону цифровой код. Что это могло быть, как не сообщение Уорру, использовавшему, как нам известно, подобный код? А его отказ выдвинуть гипотезу тоже в своём роде показателен: он боялся, что если он выдвинет слишком убедительное обвинение против кого-то другого, полиция может заподозрить в этом умысел. И здесь он опасно не доиграл; отказ от интеллектуального подхода к загадке совершенно выпадает из характера «Иррегулярного с Бейкер-стрит».

— А подсказка? — спросил Харрисон Ридгли. — Пляшущие человечки и Эми Грант?

— Сама простота. Схватить перед смертью то лжехолмсианское сообщение значило всего лишь: «Мой убийца — человек, разыгрывавший мои лжехолмсианские шутки».

Старый эмигрант перестал ругаться. Теперь он смеялся так страстно, что его седая грива больше походила на отряхиваемую швабру.

— Herr Leutnant, — выдохнул он, — хотите подёргать меня за волосы, чтобы убедиться в их подлинности?

— Минутку, — вмешалась Морин. — Доктор Боттомли, когда была вечеринка, на которой вы познакомились с Федерхутом?

Боттомли заставил себя оторваться от меланхолических размышлений.

— Погодите-ка. Это был вечер перед четвёртым… думаю, третье июля. Да, уверен, что так.

— А в тот вечер Крюз выступал перед «Дочерьми британского льва». Он выдавал себя за человека, который делает все зонтики Чемберлену,[123] и рассказывал им самые невероятные вещи.

— Арбэтнот говорит, что знает Федерхута по Вене с двадцатых годов, — вернулся Джексон.

— Я бы и сам вам мог это сказать, — рассмеялся Федерхут. — Но вы должны были спросить всех, кроме меня. Я мог бы рассказать вам и об этих цифрах. Я рад, что меня заподозрили в способности говорить кодом — это поистине редкое умение. Но, должен сознаться, я всего лишь узнавал у автобусной компании расписание рейсов, повторяя время по мере того, как они мне его называли. Жаль, но всё так просто.

Финч посмотрел на мистера Эванса. Можно было назвать чувство, выразившееся в этом взгляде, ненавистью.

— Я думал, — со сдерживаемым презрением проговорил он, — что смогу что-нибудь извлечь из этого маленького сеанса, но, похоже, ошибался. Каждый из вас так усердно пытается отыскать самый невозможный ответ, что у нас ничего не выходит.

— Но, лейтенант, — запротестовал мистер Эванс, — вы сами предложили нам…

— Знаю. Энди говорил, что я сбрендил, и, думаю, так и было. Пора сообщить вам, что я пришёл сюда сегодня с ордером на арест в кармане. Не отшатывайтесь. Я не собираюсь его использовать. Вы все так много сделали для меня; вы показали мне, что происходит, если браться за дело плохо подготовленным. Я хочу уточнить факты, прежде чем предприму что-то конкретное. Но, если это не нарушит парламентскую процедуру, господин председатель, я хотел бы задать пару вопросов.

— Уверяю вас, лейтенант, вам незачем так горько иронизировать. Трибуна ваша.

— Отлично. Итак, профессор Фернесс, кто секретарь кафедры английского языка вашего университета?

— Кажется, — промолвил Дрю Фернесс, — её зовут Гвендолин Эберкромби. Боюсь, никто её не называет кроме как Эбби.

— И вы диктовали сегодня ей?

— Естественно. Нет — минутку. Эбби в летнем отпуске. Там была странная девица, я не знаю, как её зовут.

— Как она выглядела?

— Думаю, что она была маленькая.

— Как была одета?

— Бог мой, лейтенант, я не замечаю женскую одежду. Никогда.

— Блондинка или брюнетка?

— Она… Честное слово, я не знаю.

— Конечно, не знаете. Поскольку, профессор Фернесс, вы её никогда не видели.

— Я её никогда не видел? — эхо голоса учёного слабо отдавалось по всей притихшей комнате.

— Из всех этих пяти безупречных алиби, Фернесс, дырявым было именно ваше. Вы так и не подписали надиктованные письма. А почему? Потому что вас там не было, и вы не хотели рисковать фальшивой подписью, которую позже могут разоблачить. Вы знали, что на лето там будет временная секретарша. Вы не преподаёте в летней школе; она знала лишь то, что на постоянной ставке состоит некий Дрю Фернесс, и если бы пришёл человек, представился этим именем и принялся диктовать письма, она не заметила бы разницу. Я не знаю, кто был ваш сообщник, но схема была не слишком-то хороша. Завтра мы сведём вас с этой девушкой, и у нас будет вся история.

Финч отмахнулся от гула вопросов.

— Теперь слово за мной, и я продолжу своё объяснение — точно так же, как играли вы, ребята, только всерьёз. Убийства не планировалось; алиби было заготовлено на тот случай, если кто-то из вас решит проверить, где Фернесс. Он разгадал код пластинок и хотел быть первым и единственным, кто найдёт Уорра. Он не стал бы рисковать задействовать сообщника, если бы думал об убийстве; но теперь этот сообщник так глубоко вляпался, что, как полагает Фернесс, будет хранить молчание. Профессор совершил только одну ошибку — отправился вооружённым. Он боялся Уорра — Уорр уже дважды на него нападал, а профессор Фернесс не слишком-то владеет кулаками. Так что он взял с собой пистолет, просто на всякий случай. Когда он столкнулся с Уорром, Уорр либо снова набросился на него, либо, быть может, начал бесить его шуточками насчёт мисс ОʼБрин. Пистолет у него был, и он его использовал. Должно быть, он сразу чертовски перепугался, но затем понял, что его маленькая уловка с секретаршей дала ему, как он подумал, безупречное алиби, и он решил блефовать. Что до нелепости его решения, причина та же, что и у Федерхута по версии Эванса — он не хотел, чтобы оно выглядело слишком хорошим.

— Но как насчёт нашей бесценной улики, лейтенант? — возразил Харрисон Ридгли. — Как пляшущие человечки могут указывать на профессора Фернесса?

— Улика, мистер Ридгли, это любой необъяснённый факт, который обычно ни черта ни с чем не связан. У меня достаточно всего и без этой улики — да и без знания, как именно Уорр провернул свой розыгрыш. Сломанное алиби стоит сотни улик. Но если вам действительно нужен хороший финал книжки про Шерлока Холмса, как насчёт такого: «Уорр не мог дотянуться до карандаша. Он не мог написать имени своего убийцы. И чтобы указать нам на него, он схватил (и порвал при этом) листок бумаги. Но что было на том листке бумаги? Что-то, что он нарисовал».

— Дорогой, — взмолилась Морин, — скажи что-нибудь. Объясни этому человеку…

— Что я могу сказать? Завтра он поймёт свою ошибку. Тем временем…

— Тем временем, — сказал лейтенант Финч, — вы идёте со мной. Разумеется, как ценный свидетель; остальное прибудет, когда мы всё проверим. Ватсон, наручники.

— И не забудьте шприц, мой дорогой Ватсон, — донеслось непочтительное фырканье с дивана Ридгли.

— Подождите! — с неожиданной силой промолвил Дрю Фернесс. — Мне ненадолго нужны мои руки.

Он повернулся к Морин и положил эти руки ей на плечи.

— Завтра, дорогая моя, — мягко проговорил он, — когда всё уладится, я хочу тебе что-то сказать.

— Притворись, что ты уже сказал это, — тихо произнесла Морин, — и ещё притворись, что я сказала «да».

И они притворились.

— Хватит, — сказал Финч, хотя под его грубостью читалось сочувствие. — Нам пора.

В тишине щёлканье наручников заглушило донесшийся от Ватсона хруст нового мятного леденца. Финч повернулся со своим пленником к выходу. И тут последовал ещё один звук, резкий и решительный.

Тук! Тук!

— Кто там! — рявкнул Финч.

Дверь отворилась, и явилась с горой бутербродов на подносе миссис Хадсон.

— Кому чай, — спросила она, — кому кофе?

Глава 24

— Оставляю вас развлекаться, — объявил лейтенант Финч. — Нам пора идти. Пошли, сержант.

Но сержант Ватсон колебался.

— Лейтенант, — неуверенно проговорил он.

— Пошли, Ватсон. Я хочу сегодня немного поспать.

— Но разве вы не спали бы спокойнее, лейтенант, если бы были уверены, что взяли того человека?

— Бог мой, Ватсон, — с недоверием уставился Финч на подчинённого. — И вы сюда же? Тоже собираетесь выдвинуть дедуктивную гипотезу?

— Нет, сэр, лейтенант, — моргнул сержант. — Не хочу. Ничего такого. Я просто хочу сказать, кто это сделал.

— Лошадиные перья! — фыркнул Финч. — Если бы я не знал вас уже семнадцать лет, я бы подумал, что вы Вернон Крюз, а это какой-то новый розыгрыш. Пошли.

— Хорошо, — неохотно проговорил Ватсон. — Но когда миссис Хадсон пришла и постучала в дверь, а вы сказали «Кто там?», я внезапно понял, что знаю ответ.

— Пошли, — призвал Финч своим тоном улещивания пьяниц. — Поговорим об этом позже.

— Но, лейтенант, — запротестовал Ридгли. — Это нечестно по отношению к нам. Само собой, мы хотим услышать, какую теорию предложит сержант. Только подумайте: Дело Раскрыто Ватсоном. Заголовок заголовков, дорогой мой Финч; вы не можете лишить нас такого удовольствия.

Ватсон хмуро посмотрел на Ридгли.

— Я не шучу, — сказал он.

— Давай, Герман, — настаивал Джексон. — Вреда не будет.

— Нет? Мы выставим на посмешище департамент полиции, другого вреда, конечно, не будет.

И это словно придало сержанту решимости. Он повернулся лицом к комнате и заблокировал своим громоздким телом дверной проём. Дрю Фернесс, прикованный к левому запястью Ватсона, тоже невольно резко дёрнулся вслед за манёвром сержанта, вместе с ним оказавшись под обстрелом любопытствующих взоров всей группы.

— Простите, профессор, — сказал сержант. — Очень скоро вас отпустят.

— Ватсон, — отрезал Финч, — это неподчинение. От вас мокрого места не останется.

— Оʼкей, сэр, — смиренно ответил Ватсон. — Но я просто хочу сказать вам, что я подумал. Понимаете, когда миссис Хадсон постучала в дверь…

— Не будьте дураком, Ватсон. Пошли. Как стук в дверь сказал вам, кто убил Уорра?

— Когда она постучала в эту дверь, — упорно продолжал сержант, — она постучала дважды, вот так: тук! тук! А вы сказали «Кто там?», прямо как в игре.

— Игре! — фыркнул Финч.

— Я всё ещё беспокоился насчёт той улики. Знаю, что вы думаете про улики, лейтенант, но их надо объяснять, разве нет, иначе неизвестно, что сделает защита, а мне кажется, что хорошему адвокату, вроде Макса Фаррингтона, ваше объяснение не очень-то понравится. Так что я думал насчёт Эми Грант, а миссис Хадсон вошла — тук! тук! — а вы сказали: кто там, — а я сказал: Эми, — а затем, словно я играл в игру, я сказал: Эми кто? — и тут как вспыхнуло, и я знал, кто убил его. Будто смотришь, как мячик летит в десятитысячную лунку, и внезапно вспыхивает свет.

— Ради всего святого, сержант, — воскликнул Джонадаб Эванс, — признавайтесь, как сказал бы лейтенант. Вы пытаетесь обыграть нас в наших же трюках с саспенсом?

Сержант выглядел изумлённым.

— Вы всё ещё не понимаете? Ну, вы же знаете эту игру. Конечно, знаете. Вы говорите: тук! тук! — а тот другой парень говорит: кто там? — а вы говорите: Голди, — а он говорит: Голди кто? — а вы говорите: Голди сам знаешь, кто. Шутка, понимаете?

— Как по мне, всё это дело та ещё шутка, — сказал Финч. — Какого чёрта, сержант, вы тут трещите?

— Эми кто? — сказал Ватсон. — Эми Грант. Видите? Как в игре. Это шутка. Эми Грант — это не имя. Это слово. Игра слов, вот. Эми Грант значит то, что вы говорили. То французское слово.

— Французское слово! — чуть не взорвался Финч.

Но остальные поняли.

— Эми Грант! — выдохнул Фернесс. — Ну конечно же — эмигрант! Это не могло значить ничего другого.

— Но почему? — вопросил Джонадаб Эванс, по-видимому, слегка озадаченный тем, что повторяется его обвинительное заключение. — Если он действительно герр доктор Отто Федерхут?

— Он наци, — просто сказал сержант Ватсон.

— Сержант, — рассмеялся Харрисон Ридгли, — всё слишком красиво, чтобы это портить, но вы просто свихнулись. Герра Федерхута вышвырнули из Австрии, и вся его профессиональная карьера полетела к чертям лишь потому, что он отказался быть тем, кого вы называете «наци».

— Конечно. Я знаю. Они так делают. Мой друг занимался этим делом в Шанхае. Это их фокус. Они выгоняют парня, а потом он приезжает в эту страну, и благодаря тому, что он эмигрант, он знакомится со всеми людьми, кто работает тут против наци. Тогда он отправляет отчёт домой, а они принимаются за их родственников и так их останавливают. Конечно, это он и задумал. Помните, как он всё время требовал, чтобы Вейнберг представил его здешним немцам, которые против наци?

— Но, мой дорогой Ватсон, — с улыбкой запротестовал Ридгли, — как насчёт той сцены в «Ратскеллере»? Конечно, они с метрдотелем должны были пасть друг другу на грудь и загорланить Horst-Wessel-Lied.[124]

— Постановка, — терпеливо проговорил сержант. — Он заметил лейтенанта и остальных. Отличный шанс рассеять любые сомнения, которые могли у них возникнуть после шпионского приключения Фернесса.

— И вы объясняете его отказ предложить решение, уличающее кого-то ещё, так же, как Эванс?

— Нет. Не думаю. Я думаю, наверное, у него просто есть совесть.

Финч начинал проявлять интерес.

— И что вы на всё это скажете, мистер Федерхут?

— Что мне сказать? — Федерхут встал со всем своим седовласым юридическим достоинством и подошёл к двери, где спокойно остановился перед дородным сержантом. — Вот что я скажу, мой дорогой Ватсон. Я был в офисе Ассоциации профессионального устройства беженцев. Ваша же полиция говорила с Herr Арбэтнотом. Он знал меня в Wien;[125] о самозванстве речи быть не может. Я был там.

— Конечно, — сказал сержант Ватсон. — Вы там были. Позже.

— А до этого, — продолжал Федерхут, — я ехал в автобусе в Пасадену, а затем на такси в Ассоциацию.

— Погодите, — возразил сержант. — Доктор Боттомли видел, как вы садились в автобус, верно. Но это не значит, что вы уехали в Пасадену. Вы вышли через пару кварталов и взяли такси до угла Второй улицы и Мейн. Вы уехали из Голливуда в 11:32. Значит, добрались до центра около 11:50. То, что там случилось, заняло бы не больше десяти минут. И у вас оставалось ещё тридцать пять минут доехать до Пасадены на другом такси.

Федерхут захохотал.

— Это так komisch,[126] что дважды за один вечер я, судья, должен быть обвиняемым, но, к счастью, мои обвинители так глупы. Зачем мне хотеть убить герра Уорра?

— Вы и не хотели. Сперва. Это как лейтенант сказал про профессора. Вы просто хотели обставить других. Это вы и делали по телефону — зачитывали номера музыкальному магазину и спрашивали, что это за пластинки. Итак, вы ускользаете от Боттомли и прокрадываетесь в отель «Элитный» посмотреть, что будет дальше. Но когда вы находите Уорра, тот пьян и начинает хвастаться, и вы видите, что он действительно знает, что вы задумали, и может это доказать. Итак, вы убиваете его. Видите ли, сэр, — повернулся он к Финчу, — вот о чём мы всё время забывали. Мы выяснили, что всё, что Уорр подбросил нам про Боттомли, Эванса и Фернесса, правда, так что не следует ли думать, что и остальное тоже правда?

— Как холмсианец, — проговорил Федерхут, — я в восторге от этого решения Ватсона. Но как юрист я не впечатлён. Это догадка, и больше ничего. Будь вы в суде, мой дорогой Ватсон, как бы вы попытались это доказать?

— Как по маслу. Я бы поймал обоих этих таксистов и привёл их туда. Они видели вас прямо на месте преступления.

— Верно, — рассудительно заметил Федерхут. — Их показания были бы весомы, не так ли? И поэтому, мой дорогой Ватсон, мне придётся просить вас освободить этот дверной проём, пока я выйду из дома, иначе, к сожалению, я вынужден буду выстрелить в вас, как иногда стреляют в замок.

Он повернулся ровно настолько, чтобы позволить всем увидеть пистолет в его руке.

— Я не боялся, джентльмены, вашего коллективного ума. Вы так сильно напрягались, что я знал — столь простой истины вы не откроете. Но наш всеми любимый сержант изменил мои планы. К несчастью, он уничтожил работу, ради которой я сюда прибыл; пусть это будет для него утешением, если он достаточно мудр, чтобы отойти от этой двери и остаться в живых.

Никто не проронил ни слова, даже Харрисон Ридгли. Поворот произошёл столь внезапно, так тихо, что говорить что-то не имело смысла.

— Пусть послужит ему утешением и то, что он проницательно догадался. Всё даже, как он сказал. Я обнаружил, что Уорр имел некие документы в распоряжении. Их я изъял, а с ними некоторые другие. Я щедр, видите ли. Там были показания под присягой — не знаю, как полученные, — доказывающие, что мистер Эванс не настоящий Джон ОʼДаб; были и другие показания, которые могли бы заинтересовать герра Ридгли. Вы мне нравитесь, джентльмены, и я был рад служить вам. Но больше всего я рад тому, что служил Третьему Рейху и нашему Вождю, — он проговорил это просто, без всякого фанатизма. — Вы слишком много говорите в этой стране о злодеяниях нацистов. Вы делаете из них людоедов и монстров. Мы люди, meire Herren, и вот чего вы не понимаете — мы желаем вам добра. То, за что мы боремся, и ваша борьба. Ваша борьба против евреев и международных ростовщиков, высасывающих из вас все соки. Мы не хотим войны и ненависти, хотя Чемберлены и Рузвельты, и другие поджигатели войны — мелкие тираны вроде Рыдз-Смиглого и Бека[127] — могут ещё подтолкнуть нас к этому. Но если начнётся война, помните, что мы сражаемся и за вас; и что, когда мы закончим, то поможем вам создать новую Америку, свободную Америку, очищенную, наконец, от своих угнетателей и осквернителей.

— Чёрт бы меня побрал, — пробормотал Ридгли. — Он верит в это.

— Конечно, — удивился Федерхут. — Из-за того, что я убил такую тварь, как Стивен Уорр, вы считаете меня злодеем? Я убил его, поскольку он разрушал мою миссию здесь. Теперь эта миссия, увы, совершенно разрушена. Вы все о ней знаете, и я не могу убить вас всех. Вы мои друзья. Кроме того, это было бы очень глупо. Теперь я должен спасаться.

— Не будьте глупцом, — проворчал Финч. — Вы не сможете уйти далеко.

— Вы не знаете нашей мощи, Herr Leutnant. Я действительно могу уйти очень далеко. Отто Федерхут навсегда исчезнет. Но я продолжу его работу где-нибудь ещё. Неважно, где. Что касается меня, я охотно заплачу за своё преступление. В дни моей молодости, будучи судьёй, я презирал бы человека, ищущего смерти, чтобы спастись. Но теперь я знаю, что у человека есть высшие обязательства, более важные, чем перед своей жизнью или даже перед своей смертью. Я должен идти дальше. И потому должен вновь просить вас, сержант, отойти от этой двери или быть застреленным.

— Я остаюсь здесь, — флегматично сказал сержант Ватсон.

— Опустите оружие, Федерхут, — предупредил Финч, — или я изрешечу вас.

— К тому моменту, как вы достанете пистолет, Herr Leutnant, ваш сержант будет мёртв. Вас тоже так мало заботит жизнь человека?

На мгновение Федерхут, отвечая Финчу, отвернулся. В этот момент всё и произошло. Фернесс и Ридгли шевельнулись одновременно, словно некое сверхъестественное чутьё руководило их действиями. Фернесс внезапно взмахнул правой рукой, и прикованный наручниками сержант упал на пол. В тот же момент свободная левая рука профессора схватила австрийца. Это был героический жест; но, принеся спасение сержанту, он стал бы гибельным для его узника, не вмешайся и Ридгли. Отчаянный рывок с дивана швырнул его прямо на правую руку Федерхута, державшую автоматический пистолет. Обе руки Ридгли схватили запястье австрийца, неподвижно его удерживая.

Но они не могли удержать палец на курке. Когда Фернесс уже повалил юриста на пол, а Финч стоял над ним с табельным револьвером наизготовку, этот палец шевельнулся, автоматический пистолет изверг весь свой заряд, и свежая кровь окрасила бинты Харрисона Ридгли III.

Федерхут с ужасом взирал на свою убийственную руку.

— Я не имел этого в виду, — выдохнул он. — Это мне не хотелось. Herr Leutnant! — восклицал он. — Почему вы не стреляете?

— Думаю, — вслух выразил свои мысли Финч, — что лучше я увижу вас в суде. Это поможет очистить Америку.

Глава 25

Гостиная в 221б вновь почти опустела. Финч и Ватсон исполнили свой долг; Отто Федерхут уже был на полпути в тюрьму округа. Прибыла и вновь удалилась скорая помощь; «До упада!» придётся искать нового редактора. Лишь Джексон, Фернесс и Морин задержались в этой битком набитой событиями комнате.

— Тебе пора спать, Морин, — сказал лейтенант. — Финч хороший парень; он постарается хранить всё в тайне, пока сможет. Но репортёры тут скоро возникнут.

— Пожалуйста, — сказала Морин. — У меня всё ещё кружится голова и всё внутри звенит. А завтра мне предстоит встреча с Ф. Х. и прессой, а я всё ещё не знаю точно, что произошло. Не мог бы ты присесть на минутку и позволить мне задать вопросы?

— Не знаю, смогу ли я сам на всё ответить, — усмехнулся Джексон. — Но готов попробовать.

— Я всё ещё не могу поверить, что этот милый старик был шпионом и убийцей. Но он не оставил нам повода для сомнений, не так ли? Однако что я действительно не понимаю, это насчёт мистера Ридгли. Федерхут не мог застрелить его — он был в «Ратскеллере», когда это случилось. Мы все трое видели его там. Значит, это был доктор Боттомли, как сказал Ридгли? И зачем Ридгли так прыгнул на Федерхута? Он должен был знать, что это верная смерть. И я знаю, что мы должны говорить хорошо о… о мёртвых, но он мне не показался похожим на человека, который бы пожертвовал жизнью ради сержанта Ватсона.

— О-ох, — запротестовал Джексон. — Для начала хватит.

— Прости, Энди. Я всё ещё путаюсь. Но почему?..

— Думаю, вот в чём дело. Вспомни, что сказал сержант. Мы узнали, что три сфабрикованных Уорром разоблачения были истинными. Разве невозможно, что тогда верны и остальные? Отлично, тогда Федерхут был шпионом, а Ридгли убил свою сестру. Это не слишком приятная мысль, но она делает всё логичным. Русская старуха Эванса была поддельной, но её история была достаточно близка к правде, чтобы заставить Ридгли встревожиться. Он убил свою сестру из ревности и обнаружил, что жизнь без неё ничего не стоит. Отсюда вся его горечь и пьянство. Теперь всё выглядело так, что правда выйдет наружу. Поэтому он попытался покончить с собой; но его сардоническому чувству юмора льстила мысль, что это самоубийство будет похоже на убийство Уорра. К счастью для него, трюк из «Торского моста» сделал это возможным. Он порезал губу, написал «RACHE» на стене и застрелил себя из автоматического пистолета, к которому привязал за окном груз. Возможно, он держал пистолет сквозь чёрную траурную повязку, чтобы обмануть тест на отпечатки. Затем, по счастливой случайности, он выжил, и ему пришлось пройти через это, притворившись, что на него покушались. Бросаясь на Федерхута, он не жертвовал своей жизнью ради справедливости; он ухватился за возможность завершить самоубийство, которое не задалось.

Лицо Морин посерьёзнело, и она тихо промолвила:

— Бедняга.

— Всё это трагично, — проговорил Фернесс. — Розыгрыш Уорра никому не принёс ничего хорошего. Подумайте о той бедной девушке Ларсен и её рецидиве болезни.

— Ещё есть вопросы? — уточнил Джексон.

— Да. Один. Как, ради всего святого, Уорр провернул этот розыгрыш? Я видела его…

— О, — сказал лейтенант. — Так. Слушайте-ка — подождите здесь, как хорошие дети. Я смогу лучше объяснить, если схожу пока наверх.

Прошла почти минута с ухода лейтенанта, когда Дрю Фернесс нарушил тишину.

— Раз лейтенант ушёл, есть ещё вопросы, на которые я могу попытаться ответить?

— Да, Дрю. Один.

— И какой?

— Сегодня — ох, много лет назад — когда на тебя надевали наручники, ты сказал….

Фернесс отвёл от неё глаза.

— Это было нечестно, моя дорогая. Использование преимуществ эмоциональной обстановки. Ты никогда…

— Дрю! Посмотри на меня! Вот так. Ты имел в виду то — то, что не до конца сказал?

— Ты знаешь, что да.

— Тогда, ради спасения моей души, веди себя так, как будто ты это имел в виду!

— Думаю, — промолвил Дрю Фернесс спустя счастливую вечность, — кто-то нас зовёт.

— Чёрт, — сказала Морин и прислушалась. — Это сверху. Наверное, Энди — похоже, он нашёл что-то.

— Полагаю, нам лучше…

— Думаю, да. Но, пожалуйста, дорогой, не забудь стереть эту помаду. Боюсь, — задумчиво проговорила она, — с тобой нам придётся взламывать собственный дом.

Из двери пустой комнаты, которую они всё ещё воспринимали комнатой Уорра, падал свет. В нескольких футах от двери стоял, пьяно перебирая ногами, лейтенант Джексон.

— Энди! — выдохнула Морин. — Что ты задумал?

Внезапно лейтенант как будто пошатнулся и ухватился за воздух перед собой. В этот момент раздался звук выстрела. Он рухнул, прижав руки к сердцу. Между его пальцами сочилась влажная краснота.

Морин побледнела и схватила Дрю Фернесса за руку.

— О боже, он… — и вдруг она рассмеялась. — Здорово, Энди! Великолепно.

Открылась ещё одна дверь, и оттуда выбежал доктор Боттомли с калабасовой трубкой в руке.

— Только не говорите, — восклицал он, — что опять стреляли!

— Я подумал, — пояснил Джексон, вставая с пола, — что будет более впечатляюще продемонстрировать, а не просто рассказать вам. Морин, это то, что ты видела в вечер, когда Уорр был якобы убит?

— В точности, — сказала Морин.

— Вы имеете в виду, — вмешался доктор Боттомли, — что раскрыли суть розыгрыша?

— Похоже, что так. Входите, и я покажу вам. Кстати, где Эванс?

— Полагаю, на кухне с нашей славной экономкой. Мрмфк. Но мы можем сообщить ему потом.

Меланхолия доктора Боттомли постепенно рассеивалась под дуновением этого нового достижения дедуктивного мастерства.

— Кресло для вас, доктор, — сказал Джексон. — Вы двое можете сесть на кровать.

Морин тут же это сделала. Фернесс колебался, пока она не взяла его за руку и не усадила рядом с собой.

— Ты привыкнешь, — прошептала она. — А теперь, Гордость Полиции, поясни.

— Основной подсказкой стал тот осколок стекла. Помните, что было на нём написано?

— Да, — сказал Боттомли. — Буквы OV, а над ними часть арки.

— И где, — потребовал Джексон, — можно найти стекло с надписью OV? Где, как не на электрической лампочке! О — это не буква; это цифра 0, часть надписи 120V или какое там напряжение. Прибавьте к этому, как Уорр ухватился за воздух прямо перед тем, как его «застрелили», и всё очевидно. Смотрите, — он триумфально приступил к демонстрации, говоря так быстро и с таким жаром, какого Морин и представить в нём не могла. — Берёте тонкую нитку и протягиваете её вот так через всю комнату. (Видите на стене два скола — туда вбивались гвозди.) Затем наматываете вторую нитку на лампочку и крепите к ней колечко. Пропускаете сквозь колечко нить, натянутую сквозь всю комнату, и сдвигаете его так, чтобы лампочка свисала прямо над металлической корзиной для мусора. Потом хватаетесь за воздух, рвёте нить, лампочка падает в корзину, и — бум! Хватаетесь за сердце, разрываете мешочек в нагрудном кармане (я использовал просто чернила; Уорр, вероятно, использовал настоящую кровь — её можно купить в лаборатории, это по вашей части, доктор), и готово.

— Я всё ещё не уверен, что я… — нахмурился Фернесс.

— Смотрите. Вот заметки, которые я набросал по дороге сюда сегодня вечером. Вот вид сверху:

— А вот вид устройства, если смотреть на него со стороны двери:

— Ты, конечно, ничего этого не видела. Дверь скрывала лампочку, а светлую нитку ты не заметила. Затем Уорр всё убрал, оставив только сколы на стене и стеклянный осколок в корзине.

— Лейтенант, — промолвил Дрю Фернесс, — это великолепно.

— И, следовательно, — добавил доктор Боттомли, — это подходящий повод для торжества несмотря на всё, случившееся сегодня вечером. Если вы пройдёте в мою комнату, где имеется бутылка…

Вернувшись в свою комнату, доктор Боттомли осторожно поместил калабас обратно на подставку, взял одну из своих злодейских чёрных торпедок и радостно разжёг её. Доктор Уизерс возрадовался бы этому поступку; лучшего признака успешного психического выздоровления и быть не могло. Перемежаясь радостными, хотя и зловонными затяжками, доктор Идеальным Хозяином засуетился, расставляя пепельницы и стаканы.

— Наши Подзаконные акты, — объявил он, когда напитки были разлиты, — указывают, что первый тост следует поднимать за «Эту Женщину» — Ирен Адлер, вызвавшую, поясняю специально для вас, лейтенант, «Скандал в Богемии». Но в нынешних обстоятельствах я предлагаю тост, не включённый, как ни странно, в наш обычный ритуал. Джентльмены — и мисс ОʼБрин — за Ватсона!

— Дрю, — запротестовала Морин, — ты едва пригубил.

— Не из неуважения к имени Ватсона, — заверил он её, — ныне вдвойне святого для нас. Лишь потому, что я могу представить себе только один тост, достойный моего первого глотка чистого виски.

— Тогда давай, дружище, — настоял Боттомли.

— Так и быть. За будущую миссис Фернесс!

Он храбро выпил виски, лишь немного поперхнувшись, и вытащил носовой платок вытереть губы. На пол полетел клочок бумаги. Морин с улыбкой подняла его.

Боттомли и Джексон предавались бурным поздравлениям.

— Погодите-ка, — сказала Морин. — Ещё одна ниточка торчит.

— Нитка?

— В смысле, в нашем деле. Это же послание из алюминиевого костыля, не так ли?

— О, да. Я записал это, пока ещё помнил. С тех пор произошло столько всего, что я так и забыл расшифровать его. Как вы думаете, не попытаться ли сделать это прямо сейчас?

Они посмотрели на листок и прочли: АРР ОУТОТ ЕВИРП ТИР ТСРЕК ЙЕ БСМАК АРУД

— Последние слова Уорра, — задумчиво промолвил доктор Боттомли. — Этот возмутительный голос, ныне говорящий с нами извне тех пределов, что его ограничивали. Мрмфк. Лейтенант, какого чёрта вы смеётесь?

Джексон не столько смеялся, сколько выл.

— О господи, — выдавил он между судорогами, — это же чудесно.

— Чудесно? — сказал Фернесс. — Вы имеете в виду, что уже прочли это — что шифр так прост?

— Шифр? Эта проблема проходит сквозь всё дело; мы слишком усердны, — смех вновь скрутил его. — Слушайте. Просто прочтите это задом наперёд.

Они медленно прочитали вслух послание от конца к началу. Морин хихикнула. Дрю Фернесс нахмурился. Доктор Руфус Боттомли выглядел раздражённым, затем улыбнулся и, наконец, посерьёзнел.

— Думаю, — уже без тени улыбки проговорил он, — что у Стивена Уорра есть идеальная эпитафия.

Примечания

1

Кристофер Морли (1890–1957) — американский журналист, писатель и поэт. Один из основателей в 1934 году общества «Иррегулярные силы с Бейкер-стрит» и его первый руководитель до 1940 года.

2

Журнал, выходивший в Нью-Йорке в 1920–1971 годах, одним из создателей и многолетним редактором которого был Морли. Именно на его страницах был 19 мая 1934 года опубликован кроссворд, составленный математиком Фрэнком Морли (1899–1980), младшим братом Кристофера, решение которого с тех пор служит обязательным вступительным экзаменом для принятие в ряды «Иррегулярных».

3

Александр Вулкотт (1887–1943) — американский литературный критик, многолетний обозреватель еженедельного журнала «Нью-Йоркер» (выходит с 1925 года по настоящее время). В 1930-е годы участвовал в собраниях «Иррегулярных», хотя так и не стал официальным членом общества.

4

Винсент Старретт (1886–1974) — американский писатель, журналист и библиофил, автор детективных и мистических романов и рассказов, а также ряда произведений о Шерлоке Холмсе. Один из основателей «Иррегулярных сил с Бейкер-стрит».

5

В «приложении А» Баучер приводит устав реальных «Иррегулярных сил», составленный одним из основателей общества, журналистом Элмером Дэвисом (1890–1958). В его тексте действительно вместо «By Laws» («Подзаконные акты») стоит «Buy Laws».

6

По «исследованиям» Кристофера Морли, в дальнейшем развитым крупнейшим английским специалистом в области холмсоведения, Уильямом Бэринг-Гулдом (1913–1967), Шерлок Холмс родился именно 6 января 1854 года.

7

Уильям Джиллетт (1853–1937) — американский театральный актёр, прославившийся исполнением роли Шерлока Холмса. С разрешения Конан Дойла написал ряд пьес о знаменитом сыщике. В последние годы жизни участвовал в заседаниях «Иррегулярных сил».

8

Герман Бинг (1889–1947) — американский комедийный актёр немецкого происхождения, выступавший в амплуа добродушного толстяка. Его карьера из-за сильного акцента в 1940-е годы пошла на спад, поскольку военная обстановка требовала изображения на киноэкране немцев преимущественно в отрицательных образах врагов.

9

Майкл Кёртис (1886–1962) — венгерский кинорежиссёр, в 1920-е годы переехавший в США и ставший одним из ведущих мастеров «Золотого века Голливуда». Был известен тем, что первые свои фильмы в Голливуде поставил, не зная ни слова по-английски. В настоящее время наиболее известен как режиссёр военной мелодрамы «Касабланка» (1942). Продюсер Вейнберг фамильярно именует его Майком.

10

Дороти Паркер (1893–1967) — американская писательница и сценаристка, известная при жизни едким юмором.

11

Сэмюэл Голдвин (1879–1964) — американский кинопродюсер, один из создателей индустрии Голливуда в эпоху «немого кино», продолжавший работать как независимый продюсер и в период «Золотого века».

12

Эдвард Эверетт Хортон (1886–1970) — американский характерный актёр, обладавший чрезвычайно подвижной мимикой. Его обычным амплуа были деловые люди, озабоченные какими-то проблемами.

13

Эрнст Любич (1892–1947) — выдающийся немецкий режиссёр, с 1920-х годов работавший в США, крупнейший мастер комедийного жанра, чьи фильмы отражались тонкой проработкой скрытых деталей и образов даже второстепенных персонажей.

14

Дэвид Селзник (1902–1965) — один из самых известных продюсеров «Золотого века Голливуда», единственный, чьи фильмы два года подряд получали «Оскар» за «Лучший фильм года». Его крупнейшие достижения — эпическая мелодрама «Унесённые ветром» (1939) и привлечение в 1940 году в Голливуд Альфреда Хичкока, впоследствии долгое время связанного с Селзником контрактом.

15

В оригинале, соответственно, «Purvis» и «Impurvis», что омонимично «impervious», т. е. «непроницаемый».

16

Основанный в 1905 году в Нью-Йорке еженедельник, рецензирующий события в мире индустрии развлечений. Одним из первых в мире начал публиковать кинорецензии. В 1933 году в Лос-Анджелесе было основано ежедневное издание «Daily Variety», посвящённое новостям мира кино и в дальнейшем объединившееся с нью-йоркским в единую сеть.

17

В голливудской практике фильмы делились на категорию «А» и категорию «B». Изначально это распределение было вызвано сдвоенными киносеансами, на которых показывались поочерёдно фильмы обеих категорий. В дальнейшем к категории «B» (или просто «бэшкам») стали относить малобюджетные жанровые фильмы. Хотя основная граница проходила по дешевизне постановки и отсутствию в фильмах категории «B» кинозвёзд, фактически большинство этих фильмов представляли собой вестерны, детективы, фильмы ужасов и прочие образцы развлекательного кино.

18

Взломщик-любитель, персонаж серии романов Эрнеста Хорнунга (1866–1921), зятя Конан Дойла; стал таким же архетипическим образцом для главных героев книг о благородных преступниках, как Холмс — для последующих образов сыщиков.

19

Миф о Холмсе и его сущность, с некоторыми замечаниями по проблеме Ватсона (нем.).

20

Престижный нью-йоркский отель, существующий с 1902 года. В 1919–1929 годах в нём собирался так называемый «Алгонкинский круглый стол» — группа интеллектуалов, среди которых были Александр Вулкотт, Дороти Паркер, юморист Харпо Маркс и драматург Джордж Кауфман.

21

«Владение похоти, или Похотливая королева» — елизаветинская трагедия, написанная около 1600 года. Атрибутировалась многим авторам, однако в настоящее время принята версия, что основным соавтором при её создании был Томас Деккер (1572–1632). К позднейшей переделке этой пьесы Афрой Бен (1640–1689) под названием «Абделазер, или Месть мавра» написал знаменитую музыку Генри Пёрселл (1659–1695).

22

Уильям Айрленд (1775–1835) — английский литератор и библиофил, подделавший в конце 18 века ряд якобы написанных Шекспиром бумаг, затем «обнаруживший» рукописи его пьес и, наконец, сочинивший якобы «найденную» новую пьесу Шекспира. Был разоблачён, разорился и умер в бедности.

23

Мешанина, хлам (нем.).

24

UFA (Universum Film AG) — существовавшая с 1911 года немецкая киностудия, ставшая одним из основных центров киноиндустрии нацистской Германии. После войны оказалась на территории ГДР и была преобразована в киностудию «ДЕФА», получившую в СССР известность своими вестернами.

25

Эмиль Яннингс (1884–1950) — выдающийся немецкий актёр. В конце 1920-х годов работал в Голливуде, стал первым в истории обладателем премии «Оскар» за лучшую мужскую роль. Не сумев из-за акцента вписаться в звуковое кино, вернулся на родину, в нацистский период активно снимался в исторических фильмах идеологического характера.

26

Один из нацистских лидеров Герман Геринг (1893–1946) был известен страстью к пышным эксцентрическим одеяниям и мундирам.

27

Концертный зал в виде амфитеатра под открытым небом, построенный в 1922 году.

28

Имеется в виду знаменитая Голливудская аллея славы, пополняемая по сей день.

29

Мортон Томпсон (1907–1953) — американский писатель и киносценарист, который вёл колонку в газете «Голливуд Ситизен-Ньюс».

30

Имеется в виду сцена из классической комедии братьев Маркс «Ночь в опере» (1937), где персонаж Граучо Маркса умудряется набить свою каюту битком, запуская в неё всё новых посетителей, пока они все не вываливаются в распахнутую дверь.

31

Сесил де Милль (1881–1959) — американский кинорежиссёр, прославившийся масштабными, преимущественно историко-костюмными, постановками с огромным количеством массовки.

32

Морин путает двух реальных исторических деятелей, ставших персонажами романов Вальтера Скотта: Эми Робсарт (1532–1560), погибшую при загадочных обстоятельствах жену Роберта Дадли, фаворита королевы Елизаветы I, и Флору Макдональд (1722–1790), шотландскую аристократку, которая помогла сбежать в 1746 году разгромленному претенденту на шотландский престол Карлу-Эдуарду Стюарту, дав ему платье своей горничной.

33

Кенни Вашингтон (1918–1971) — первый футболист-афроамериканец, подписавший контракт с Национальной футбольной лигой; выпускник Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, где и начал свою спортивную карьеру.

34

Наша борьба, борьба всех нас (нем.).

35

Милых девиц (нем.).

36

Иоганн Нестрой (1801–1862) — австрийский драматург-комедиограф, актёр и оперный певец.

37

Имеется в виду сцена из «Алисы в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла.

38

Книга, написанная в 1919 году медиумом Сарой Тейлор Шетфорд и включавшая стихи и философские афоризмы, приписываемые Шекспиру, якобы сообщившему их ей в трансе.

39

См.: Дело о смятом валете. Нью-Йорк, изд-во «Саймон и Шустер», 1939. (Прим. автора.)

40

Гэри Купер (1901–1961) — прославленный американский киноактёр, много снимавшийся в вестернах, но не избегавший и комедийных ролей.

41

Имеется в виду комитет по расследованию антиамериканской деятельности, существовавший в 1938–1944 годах при Палате представителей США и возглавляемый её членом, конгрессменом от Техаса Мартином Дайсом.

42

Имеется в виду неудачное выдвижение в 1934 году в губернаторы Калифорнии от демократической партии известного писателя Эптона Синклера (1878–1968), выступавшего с радикально левой программой.

43

Луис Б. Майер (1884–1957) — один из крупнейших продюсеров «Золотого века» Голливуда, создатель кинокомпании «M. G. M.» — «Метро Голдвин Майер», инициатор создания премии «Оскар».

44

Имеется в виду лос-анджелесский трамвай, вагоны которого в то время были красного цвета.

45

…шего вечера (нем.).

46

Само собой, господин лейтенант (нем.).

47

Особые полицейские подразделения, появившиеся в крупных городах США в конце 19 века и особенно усилившиеся в 1920-е годы, направленные на разведку и принятие мер по борьбе с коммунистами, анархистами и профсоюзными активистами.

48

Аббревиатура OKMNX омонимична фразе «Okay, ham and eggs» («Оʼкей, ветчину и яйца»).

49

Английский фразеологизм, означающий «чепуху, чушь».

50

Эдвард Лир (1812–1888) — английский художник и поэт-абсурдист, автор многочисленных лимериков, считается создателем этой стихотворной формы.

51

Персонаж цикла рассказов Редьярда Киплинга (1865–1936), солдат британской колониальной армии в Индии.

52

Лимерик Э. Лира цитируется в переводе Г. Кружкова.

53

Парафраз реплики Горацио из «Гамлета» У. Шекспира (акт 1, сцена 1) в переводе М. Лозинского.

54

Переделка начала «Баллады о Востоке и Западе» Редьярда Киплинга.

55

Роман С. С. Ван Дайна, вышедший в 1928 году.

56

Перефразированная цитата из «Юлия Цезаря» У. Шекспира (акт 3, сцена 2) в переводе И. Мандельштама.

57

У. Х. Тафт (1857–1930), президент США в 1909–1913 годах от Республиканской партии, потерпел в 1912 году при попытке переизбраться на второй срок разгромное поражение, столкнувшись с противодействием как своего предшественника Т. Рузвельта, также выставившего свою кандидатуру, так и победившего в результате раскола правящих республиканцев демократа В. Вильсона.

58

Древнегреческая богиня юности, выполнявшая, согласно некоторым мифам, обязанности виночерпия во время пиров богов.

59

Имеется в виду персонаж «Алисы в стране чудес» Л. Кэрролла.

60

Штрейзель, собственно, является посыпкой из сладкой кондитерской крошки, которая в немецкой кухне обычно используется в открытых фруктовых пирогах.

61

Имеется в виду персонаж американского фольклора, легендарный лесоруб Поль Баньян.

62

Здесь и до конца абзаца — неточные цитаты из «Макбета» У. Шекспира (акт 3, сцена 4) в переводе Б. Пастернака.

63

Слепой сыщик, герой детективных рассказов Эрнеста Брамы (1868–1942).

64

Согласно Ветхому Завету, пророк Илия был живым вознесён на небо, причём с Илии упал плащ, а его ученик Елисей, подняв плащ, после этого сам стал пророком.

65

Моё ирландское дитя, что же тебе надо? (нем.) Цитата из оперы Р. Вагнера «Тристан и Изольда» (1859–1865), написанной им на собственное либретто.

66

Изданная в 1922 году поэма Т. С. Элиота (1888–1965), считающаяся одним из главных произведений английской модернистской поэзии.

67

Пошли, Олтемонт! (нем.)

68

Gross (англ.) — крупный, толстый, грубый, вульгарный.

69

Большое спасибо, Олтемонт (нем.).

70

Намёк на немецкую экономику в конце Первой мировой войны, когда из-за недостатка продуктов масло стали заменять маргарином, а кофе — цикорием.

71

Пу-Ба — персонаж комической оперы У. Гилберта и А. Салливана «Микадо» (1885), надменный бюрократ, занимающий сразу много постов.

72

Имеется в виду встреча в африканских джунглях в 1871 году считавшегося пропавшим без вести английского путешественника Дэвида Ливингстона (1813–1873) и отправившегося на его розыски Генри Мортона Стэнли (1841–1904).

73

Христианская организация, основанная в 1921 году лютеранским священником из США Фрэнком Бухманом, ставившим целью решение личных проблем страха и эгоизма каждого верующего как корня всех проблем.

74

Имеются в виду американские президенты-однофамильцы Теодор Рузвельт (в 1901–1909) и Франклин Рузвельт (в 1933–1945).

75

Уильям Моррис (1834–1896) — английский художник, писатель и теоретик искусства, основатель движения «Искусства и ремёсла», стремившийся внести эстетику и поэзию в предметы домашнего обихода.

76

Имеется в виду Александр Македонский, разрезавший Гордиев узел, который, как считалось, невозможно развязать.

77

Эдвард Стайхен (1879–1973) — американский фотограф люксембургского происхождения, один из основателей жанра модной фотографии.

78

Эдвард Уэстон (1886–1958) — американский фотограф, мастер сюрреализма в этой технике.

79

Знаменитый парижский театр ужасов, работавший в 1897–1963 годах и отличавшийся жёсткой и натуралистичной подачей материала с расчётом на зрительский шок.

80

Уильям Хогарт (1697–1764) — английский художник и карикатурист, обычно работавший в жанре масляной живописи. Джеймс Тербер (1894–1961) — американский карикатурист и сатирик, предпочитавший однотонные наброски пером.

81

Положение, существовавшее до войны, но после совокупления (лат.); контаминация двух латинских афоризмов.

82

Элизабет Хоуз (1903–1971) — американский модельер, резко критиковавшая индустрию моды и выступавшая за готовую одежду и право людей на одежду, которую они хотят, а не которая будет модной.

83

Александра Данилова (1903–1997) — американская балерина русского происхождения, в дальнейшем преподавательница балетной школы Дж. Баланчина.

84

Киностудия «Юнивёрсал» в период Золотого века Голливуда специализировалась на фильмах ужасов, создав, в частности, классические картины о Дракуле, Франкенштейне, человеке-невидимке и т. д., в дальнейшим обратившись к комедийным пародиям на них.

85

Генри Хэвлок Эллис (1859–1939) — английский врач, основатель сексологии как научной дисциплины.

86

Изначально «Малыши в лесу» — популярная английская детская сказка. В дальнейшем это выражение стало метафорой, обозначающей неопытных, невинных людей, застигнутых врасплох опасной ситуацией.

87

Господа (нем.).

88

Эрнест Хутон (1887–1954) — американский антрополог, известный работами по классификации рас и участием в деятельности расистских организаций.

89

Имеется в виду вышеупомянутая губернаторская кампания писателя Эптона Синклера, пользовавшегося поддержкой левых сил. Федерхут отождествляет её с Народными (или Широкими) фронтами — антифашистскими объединениями левых политических партий в Европе 1930-х, главную трудность в создании которых представляло совместное участие коммунистов и социалистов.

90

Симпатичный (нем.).

91

Глоток (нем.).

92

Аризонский ядозуб, он же жилатье, он же хила-монстр (по названию реки Хила в Аризоне) действительно существует, однако в действительности является одним из двух видов семейства ядозубов (единственных ядовитых ящериц) наряду с более крупным мексиканским ядозубом, он же эскорпион.

93

Авессалом — персонаж Ветхого Завета, сын царя Давида, поднявший против отца мятеж и при попытке бегства запутавшийся своими пышными волосами в ветвях деревьев, благодаря чему был схвачен и убит.

94

Здесь и далее до конца главы латиницей даны фразы, написанные по-русски в оригинале.

95

Прихожанин (англ.).

96

Цитата из абсурдистского рассказа Дж. Тёрбера «Чёрная магия Барни Халлера».

97

Очевидно, решив щегольнуть русским словом, Джонадаб Эванс явно ошибся в его записи.

98

Джукс — одна из фиктивных фамилий, использовавшихся американским социологом Ричардом Дагдейлом (1841–1883) для своего исследования порождения преступности семейным происхождением бедняков. Фамилию Калликак использовал для своего исследования о наследственности слабоумия сторонник евгеники, американский психолог Генри Герберт Годдард (1866–1957).

99

Соуни Бин — легендарный шотландский разбойник, якобы живший в 15 или 16 веке и казнённый со всеми членами клана, который возглавлял, за убийство и каннибализм более чем тысячи человек.

100

Джин Фаулер (1890–1960) — американский журналист, драматург и киносценарист, уроженец штата Колорадо.

101

Харви Криппен (1862–1910) — американский врач, казнённый в Англии за убийство жены, которое попытался выдать за её побег.

102

Руб Голдберг (1883–1970) — американский карикатурист и автор комиксов, создатель безумного профессора Люцифера Горгонзолы, чьи устройства, выполнявшие по «принципу домино» очень простые действия чрезвычайно сложным образом, получили прозвище «машина Голдберга».

103

Созданная в 1879 году американская сеть универсальных магазинов, основатель которой Фрэнк Вулворт первым использовал принцип «всё по 5 центов».

104

Оперетта венгерского композитора Франца Легара (1870–1948), поставленная в 1909 году.

105

Переделка фразы из хора ведьм в «Макбете» У. Шекспира (акт IV, явление I) в переводе М. Лозинского.

106

Прочь! Ты, проклятая еврейская собака! Это недопустимо! (нем.)

107

Старший официант, метрдотель (нем.).

108

Тогда да здравствует Гитлер! (нем.)

109

Приветствие, распространённое на юге Германии и в Австрии, происходит от «боже благослови!»

110

Валлийский кролик, он же гренки по-валлийски — британское блюдо, состоящее из ломтиков поджаренного хлеба, политых острым соусом на основе сыра.

111

Английский кисло-сладкий соус на основе уксуса, сахара и рыбы.

112

Алексис Сойер (1810–1858) — английский повар французского происхождения, самый известный кулинар викторианской Англии, известный также благотворительностью.

113

Жан Антельм Брийя-Саварен (или Брилья-Саварен, 1755–1826) — французский юрист, философ и кулинар, автор трактата «Физиология вкуса».

114

Peacock (англ.) — голубь.

115

Страница 558 пустая. (Прим. автора.)

116

Ларри Вагнер (1907–2002) — американский джазовый аранжировщик и композитор.

117

Афроамериканский вокальный квартет, делавший записи спиричуэлсов в 1926–1927 годах.

118

Stein (англ.) — глиняная пивная кружка. Song (англ.) — песня.

119

Main Street (англ.) — главная улица; частое название центральных улиц в городах США.

120

«Песнь кружки Мэна» (The Maine Stein Song) — гимн университета штата Мэн, получивший известность в США в 1930-е годы в исполнении Руди Валле (1901–1986). Название штата Мэн (Maine) почти омонимично слову «главный» (main).

121

Неконтролируемое чрезмерное сексуальное влечение у мужчин (аналог нимфомании у женщин), вызывающее постоянный половой голод, утоляемый интимными связями с максимально большим количеством партнёров без сохранения с ними долгосрочных отношений.

122

Слава богу (нем.).

123

Невилл Чемберлен (1869–1940) — британский политик, премьер-министр Великобритании в 1937–1940 годах.

124

Песня Хорста Весселя (нем.) — гимн НСДАП, получивший название по имени автора его слов, Хорста Весселя, убитого антифашистами в 1930 году.

125

Вена (нем.).

126

Смешно (нем.).

127

Эдвард Рыдз-Смиглы (1886–1941) — маршал и главнокомандующий польской армией, фактический руководитель Польши в 1935–1939 годах. Юзеф Бек (1894–1944) — министр иностранных дел Польши в 1932–1939 годах, сторонник сближения с нацистской Германией с целью укрепления границ Польши за счёт других соседей.

Content

Энтони Баучер
Дело об «Иррегулярных силах с Бейкер-стрит»

Предуведомление переводчика

Библиографическое примечание

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11 Странная история алюминиевого костыля, повествование Дрю Фернесса, маг. иск-в, д-ра филос.

Глава 12 Приключение с усталым капитаном, повествование Руфуса Боттомли, д-ра мед.

Глава 13 Безумие полковника Уорбертона, повествование Харрисона Ридгли III

Глава 14 Примечательное дело ядовитой ящерицы, повествование Отто Федерхута

Глава 15 Приключение с русской старухой, повествование Джонадаба Эванса

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Примечания