Сергей Кусков

В Россию с любовью

Пролог

— А я тебе говорю, ##ня твоя боярка! Не может такого быть, потому, что просто не может быть. Противоречит всем законом логики и мироздания.

— Про мироздание ты загнул!

— Сам посуди. У них у всех в их «империях» сильная центральная власть, и при этом, капец какой, мощные кланы. Не могут существовать сильные кланы при сильной центральной власти! Как и сильной власти при кланах. Был такой период в истории, «Семибоярщина». Слышал? Вот это — про кланы… Да и про бояр. Царь в этом случае вообще не нужен, а если есть, то сидит под шконкой и не отсвечивает. Только если нет царя/короля/императора, нужное подчеркнуть, то нет и единой сильной армии, а во всех боярках как под копирку сильные «имперские» войска, в которых главгер как правило хоть боком, хоть каком, но обязательно проходит службу. Даже несмотря на то, что он в девяноста процентах местный принц. Откуда армия, братиш? В той же Семибоярщине — есть войско Шуйских, войско Бельских, войско Трубецких, Мстиславских и кто там ещё был. А централизованное армейское командование в жопе — а с какого ляда их будут финансировать? Кто? А если и да, кто возглавит объединённое войско, чтобы не нёс угрозу Мсиславским, Шуйским и иже с ними? Так что и армия — сразу нет. И у нас, кстати, так и случилось — наверное не просто так ляхи в Москве стояли, а шведы в Новгороде? Наверное от того, что кланы сильные? Пока народ сам не собрался и кланы в чувство не привёл, скинувшись в мошну на то самое единое войско под народным командованием.

— Ну, зерно истины в твоих словах есть, но всё же… А магия? Главный фактор боярок — это наличие сверхъестественного. Оно не даёт разложиться феодализму, сочетает современные технологии и средневековую клановую структуру. Она и держит ситуацию в тех рамках. Наши элиты — это такие же мешки из костей и мяса, как простой народ, с чего им подчиняться? «Мы ж не хуже». А там аристо — маги! Чуть ли не другой вид. Всемогущи. Монстры. Они в состоянии задавить все эти народные движения, революции, буржуазию и прочее, и законсервировать свой строй.

— И всё равно, если строй законсервировали — откуда на#ер современные технологии? Кто будет изобретать ракеты и броненосцы, если крепостные магам оброк платят и на барщине горбатятся? Понимаю, главгер всегда «принц», и не вникает в такие мелочи, но бро, признай, что это всё лажа.

— Не могу, братан. Ты, конечно, прав в логических построениях, но у меня такое чувство, что что-то не учитываешь. Не недогоняешь, а просто… Ну, все мы люди, не боги, не можем предположить всё. Даже суперкомпы ошибаются. И тут тоже какие-то нюансы в организации, которые нам не видно. А они как тот суслик в ДМБ — есть.

— Ну ладно с организацией. А куча девок? Вот нахрена а?

— Бро, а вот тут ты СОВСЕМ не прав! Как же без гарема? На него все и агрятся, остальное вторично. И чтоб обязательно «ВИА Гра» была у героя: рыжая, блонда и шатенка/брюнетка.

— Да нет, я понимаю. Читатели — прыщавые писюны у которых гормоны играют, им хочется, девки не дают, а тут в тексте как раз то, что свербит. Но в реале же, бро, это же… Не «вывезет» мир гаремы, хоть тресни! Да и бабы эти… Знаешь, я студентом тоже мечтал сразу с несколькими. И один раз даже получилось. Помнишь Ирку и Ленку? После проводов Лёхи?

— Какие истины открываются спустя столько времени!.. Эх, где вы наши годы!..

— А сейчас мне одна так мозг выносит, что просто с тобой чтобы увидеться кучу боёв выдержать пришлось. Короче, постель с тремя… Ну, раз в какое-то долгое время ещё ничего, наверное. И то пока студент, не старше. Но жить с тремя, да даже двумя годы… Это адский ад! Врагу не пожелаю. Так что нет, не «вывезет» реал гаремы.

— Вот ты правильно сказал! Нас читают прыщавые писюны. И не прыщавые тоже. Есть дядьки за сорок, которые в душе такие же прыщавые, хоть и скрывают это за ширмой из жены, работы и детей. Но им тоже хочется об этом почитать, чтобы «отъехать» в мечты детства на часик-два в день. Оторваться от обрыдлой работы, выносящей мозг второй половины и ушлёпков-детей, сидящих безвылазно в телефоне и забивающих на тебя болт. А потому пусть всё это фигня, брат, пусть анреал и не может такого быть, но я буду писать боярку. И буду в топе. А ты и дальше цепляйся за реальный мир, пишу свой научфант и сиди в «подвале» всех сайтов, где выставляешься, без коммстатуса, вкалывая на двух работах. Не хочу с тобой спорить. Просто скажу: ты красиво пишешь, половина топов смоют себя от зависти в туалете, вот только деньги зарабатывают они, братан, потому, что их читают. А у тебя за последнюю книгу пара тысяч просмотров за два года. Ну и кто из нас прав?

— Знаешь, бро, я не для того с тобой выбрался в реале встретиться, чтоб по пустякам спорить. Да, ты прав, чёрт возьми, это сказка, и пипл хочет хавать сказку — реальность обрыдла. Но я не могу так. Возможно на научке и не заработаешь, но буду писать то, что пишется, и себе не изменю. Никаких кланов. Никаких гаремов. И что особенно бесит — никакого #рочева на Российскую Империю! Ладно когда фэнтезня с эльфами, но когда у нас под обложкой всероссийский император, все эти Нарышкины-Долгорукие и прочие Голицыны… Бесит от одних заголовков! Лучше умереть, чем буду писать такое. И главное, никаких попаданцев! Вообще никаких. Пусть работа и подработка на складе, пусть на то, чтоб писать только ночи и выходные, но зато без всей это хрени на постном масле. Я за реализм, и считай меня недалёким сколько угодно, не разубедишь.

— Про «умереть» ты зря. Не надо так шутить.

— Я образно, ты ж понимаешь. Но в убеждениях твёрд.

— Как знаешь, все мы хозяева своей судьбы. С твоим талантом надо просто в ЦА вписаться. Читателей там много, на всех хватит, и…

— Нет.

— Уверен?

— Да.

— Дело твоё. Эй, а это что за урод? Нам же зелёный, куда он прёт на красный⁈ ###рас, ##ять!!! Бро!.. Бро!!! БРАТААААААН!!!!!!!!

Глава 1

В Россию — с любовью!

Свет… Тряска… Крики. Сознание в тумане. Словно растянутый кисель вопль внутри черепной коробки: «Саша, держись!» Голоса, много голосов, но тихие, и слов не разобрать. Всё тише и тише, тише и тише… И, наконец, полная тишина. Но какая-то беспокойная — словно во тьме тебя куда-то тянут. Не дают забыться, не дают отрешиться.

«Са-а-а-а-шенька! Ми-и-и-илый! — Слова растянуты, словно на зажёванной плёнке. Или как в плейере с севшими батарейками… Если, конечно, остались те, кто помнит, как это — кассетный плейер с севшими батарейками. Помните длячего в этом случае нужна авторучка? Карандаш не предлагать — не хватает диаметра, прокручивается, если только его чуть под углом не поставить, а так его над собой вертолётиком не покрутишь. — Я де-е-е-ержу-у-у-у-у его-о-о-о-о… Де-е-е-е-р-жу-у-у-у-у… Я не пра-а-а-а-вля-а-а-а-аюсь!..»

«Держи! Молю, держи его!» — другой голос, на грани слышимости.

А потом как будто толчок, и шёпот в голове:

«Ну и дурак же ты!..»

И шёпот в ответ:

«Да, дурак. Но не хочу. Надоело».

«Они же тебя любят».

«Всё равно не хочу».

«Им будет плохо без тебя».

«Если такой умный — иди вместо меня сам. Посмотрим, как справишься».

«О-о-ой дура-а-ак…»

Дурак? Возможно. Но решение принято. А каждый из нас сам отвечает за свои решения, как бы ни казалось по незнанию со стороны.

И, наконец, спасительная темнота.

Пик. Пик. Пик. Хорошие звуки, жизнеутверждающие. Первое, что слышишь, когда приходишь в себя. Туман вокруг, в голове, муть… И лицо. Женское, девичье, заплаканное.

— Доктор, он очнулся! Я знала, знала, что он очнётся!.. Сестра, доктор, скорее!..

Туман. Тишина.

Второе пробуждение вышло не таким быстрым и не таким болезненным, но мутило как бы не сильнее. Снова это «пик-пик». Я на больничной койке, рядом как в американских фильмах отпикивает медицинское оборудование с графиком сердцебиения. Пошевелить рукой не получилось — я её не чувствовал. Рядом сидя на стуле спала девица в странном платье — длинном, закрывающем тело, с подолом до самых туфель, но стильном и экстравагантном — просилось слово «вечернее». Кто она — не знаю, но если сидит — то не просто так. На вид лет двадцать, может с небольшим, симатяжка. Только тощая очень. И очень устала, вымоталась. Пробовал водить глазами, узрел катетер, прикреплённый к руке, входящий в вену с внешней стороны ладони, тщательно перемотанный и скрепленный фиксатором. Снова попробовал пошевелить рукой — шевелится, но саму руку не чувствую. Что ж, тогда лучше и не надо — чтоб ненароком игру в вене не потревожить. Вторая рука? А тут в порядке, без катетера. Тоже шевелится, и тоже не чувствую. Ну, не очень-то и хотелось! А ещё во рту будто кошки насрали, и дико тошнит. Закрыл глаза и отрубился.

Тетье пробуждение. Рядом девица, но уже другая — постарше. Лет двадцать пять, но, наверное, ближе к тридцатнику. Тоже в платье, тоже в экстравагантном, в каком, наверное, щеголяли во времена Екатерины Великой, но без кринолина. Эта не спала. Позвала докторов, участливо стросила:

— Пить хочешь?

Я раскрыл рот ответить, но оттуда вырвался лишь хрип. Пришлось просто кивнуть. Горло першило не по-детски — туда вставляли трубку. Операция? Какая, на что? Кто эти люди и где я?

Но всё это было не важно. Я был жив, это главное. И что мне плохо — пройдёт, это всегда проходит. Откуда знал? А чёрт его разберёт — никаких мыслей и ассоциаций в голове. Но я совершенно точно знал, ТЕПЕРЬ всё будет в порядке.

В следующий раз по сравнению с предыдущим было совсем легко. Рядом оказалась ещё одна девочка, причём именно что девочка — не более шестнадцати. А может и младше. И от неё шло какое-то тепло, сияние, которое тебя словно обволакивало и убаюкивало. И она расплакалась, когда я открыл глаза и начал хрипеть. Кинулась ко мне, схватила свободную от катетера руку… Прижалась щекой, вытирая о тыльную сторону ладони слёзы. Хотелось утешить её, сказать, чтобы не плакала, но слова не шли, только хрипы.

Потом стало легче. Пробуждения становились более продолжительными, голова гудела всё меньше и меньше, а тошнота почти сошла на нет, осталась далёким, пусть и постоянным фоном. Неизменным являлось наличие рядом девочек, и чаще всего это была молодая особа с непередаваемой тёплой аурой, от присутствия которой становилось легче, просто когда она рядом. Сразу ощущалось спокойствие и любовь. Я нужен, меня любят. Эта же девочка в следующую ночь спала со мной рядом, на поставленной в палате вплотную к моей койке. И даже держала меня за руку. Когда она бодрствовала, она всё время что-то рассказывала. Щебетала, щебетала… И как ни вслушивался, я ничего не смог разобрать. Что-то про маму, про Олю, Женю и Ксюшу, которые чего-то там.

Оную Ксюшу я на следующий день увидел — это была девочка лет шести. Блондинка с зелёными глазами, смотрящая на меня глубоким доверчивым взглядом. Её привели и показывали меня, не давая запрыгнуть на койку — у неё вроде было такое намерение. Что-то говорили мне, я что-то кивал головой в ответ, или мотал, смотря по контексту… В общем, рабочий диалог с роднёй.

Когда окончательно полегчало, першение в горле стало умеренным, и я даже смог членораздельно говорить, первым делом спросил у дежурившей в тот момент девчонке среднего возраста, которой около двадцати:

— Кто ты?

Она мне как раз рассказывала, что-то про маму, Машу и какой-то званый вечер, и сразу осеклась.

— Что-что ты сказал?

— Я говорю, кто ты, прекрасная дева, сияющая во тьме, как Сириус одинокому спутнику в пустыне?

Несмотря на вычурность фразы, произносил её я хриплым голосом, потому звучало оно куда хуче, чем читается.

Обалдение на лице, затем злость:

— Мелкий, знаешь, ты, конечно, сейчас тот ещё овощь, тебя бить нельзя, но не надо так шутить! — Испуг в голосе, испуг в глазах. Девочка подорвалась, поправляя подол и отступила на шаг от стула в сторону двери. — Ну-ка повтори?

— Я говорю, кто ты, прекрасная незнакомка? — Повторил, мне ж не сложно.

— Уродец, я убью тебя за такие шутки! — Она подняла вверх руку, и в руке её засияло… Что-то. Нечто. От которого веяло холодом и опасностью. Яркий опасный белый свет, как маленькая звёздочка. — А ну быстро сказал, что ты шутишь, мелочь! Что я твоя старшая сестра Женя! И я даже не буду тебя бить! Ну, хотя бы не больно! Бегом!

Я на это лишь скривился.

— Доктор! Доктор! Скорее!.. — кинулась она прочь.

Дальше начался ад. Люди в белых халатах почти не оставляли меня одного, что-то спрашивая и расспрашивая, снова и снова, по одному и тому же кругу. Главным был вопрос, кто я, и что помню? Что помню последнее, и что вообще? И от их вопроссов волосы на голове вставали дыбом — ибо я ну вот вообще ничего про себя не помнил!

Сестра? Эта девица — моя сестра? Да ещё и старшая? Мой внутренний «я» утверждал, что возможно что угодно, но только не это. Ибо если это так, а я тогда кто? И сколько мне?

В следующий раз, проснувшись, увидел женщину. Внешность на тридцать с хвостиком, моложавый вид — просто отличный, такой может быть и побольше, но подобные барышни хорошо сохраняются, плюс косметика. Она была здесь один раз, когда выходил из беспамятства, но ничем не запомнилась.

— Сынок, как ты? — произнесла она тёплым, но жёстким голосом, увидев, что я проснулся.

«Сынок»? Это, получается, мама? Хорошая такая мама! С такими «мамами» только сразу в койку!

— Замечательно. Только вот ни хрена не помню, — честно сказал я.

— Царевичу не пристало говорить бранными словами! — произнесла она, как отрезала, и у меня язык сам в задницу залез — чтобы ни дай бог больше при ней «хренов» не ляпнуть. Вот это властность в голосе! Любой прораб позавидует. Такая просто рявкнет, даже не повышая голос, и все строители забегают, как угорелые. А строители — те ещё кадры.

— Царевичу? — переспросил я.

— Ты ничего не помнишь?

Отрицательно покачал головой.

— Совсем ничего?

— Свет… Помню свет. Зелёный. А он ехал на красный. Рядом какой-то человек… Друг… И… Всё.

— В тебя ударили сферой с давлением. Нагрудник удар выдержал, хоть это обошлось в половину бюджета государства, но взрывной волной тебя отбросило и приложило о стену. Никаких зелёных и красных светофоров не было.

— Я не знаю… Я не помню… — Я растерялся. — Я правда не помню… Мама?

Кивок.

— Правда?

Снова кивок. Глаза у мамы превратились в две щёлочки, в них запылала злость… А потом потекли слёзы.

— Прости меня, Саша. Не уберегла… — Она пересела ко мне на край койки и запустила пятерню в волосы. — Не смогла. Не рассчитала. Дура старая!..

— Не надо так. Я же жив, — попробовал возразить я. — И никакая ты не старая. А память вернётся. Амнезия она же того… Лечится.

— Амнезия… Ты знаешь, что это? Значит, помнишь?

— Само в голове всплывает. Я знаю слова и что они означают, и как что работает, но хоть убей не помню, кто я.

— Ладно, лежи. Пойду поговорю с докторами.

— МНЕ ПЛЕВАТЬ СКОЛЬКО ЭТО СТОИТ!!! МНЕ ПЛЕВАТЬ НА ВСЁ!!! ПОДНИМИТЕ ЕГО!!! Верните ребёнку память!!!

Это крики из-за двери. Мелкая, от которой идёт тепло, сидела мо мной и держала за руку, морально поддерживая, пока мама наводила среди персонала шухер.

— Прости, братик. Я тебя удержала, но… Не смогла. Не вытянула. Не до конца.

— Не надо так, — пытался улыбаться я, хотя на душе будто атомный ледокол пропахал. Да-да, я знал, что такое атомный ледокол, но не знал, кто я и кто передо мной. — Всё будет хорошо. Я ж жив, остальное наладится.

— Да, ты жив. И всё будет хорошо… — И она опять расплакалась.

Они в палате находились всей семьёй, вчетвером, не хватало только мелкой Ксюши. Мама и три девицы, как оказалось, мои сёстры. Старшая — полноватая, такая грузная и мордатая, со свирепым выражением лица, похожая на адепта вольной или греко-римской борьбы, Оля. Так про себя её и прозвал, «вольница». Худая как дрищ плоскодонка Женя, что грозилась побить за «такие шутки». И мелкая «тёплая» Маша. И мама — просто мама.

— … Такие случаи нередки, посттравматическая ретроградная амнезия хорошо описана. К сожалению, мы не можем на это повлиять, нет способов лечения, ваше величество, — косой взгляд на маму, — Просто не существует. — Судя по фингалу под глазом доктора, маман у меня огонь! Но исходя из эпитета «величество»… Величеству бланш можно и простить. — Мы уже начали медикаментозное лечение, оно должно остановить прогрессирование амнезии, но возвращение памяти — сугубо индивидуальный процесс. Иногда она возвращается быстро, иногда медленно. В отдельных травматических случаях может и не возвратиться, и мы должны молиться, чтобы это не был наш вариант. — Все стоящие рядом с ним представительницы слабого пола поёжились. — Или вернуться частично, — подлил елея доктор — чтоб его не распяли.

— А если мы окружим его привычной атмосферой… — заискивающе спросила «вольница» Оля.

— Да, — кивнул доктор. — Привычное окружение, знакомые вещи, знакомые люди. Дело, которым он любил заниматься до травмы. Всё это может стать той соломинкой, которая зацепит нейроны, которые начнут вытаскивать другие нейроны в зону воспоминаний. Это нельзя контролировать, но вероятность такого, если пациент окружён заботой и всем привычным, гораздо выше. Поймите, у него очень серьёзная травма головы на фоне ударного воздействия от разрыва сферы. Мальчика так приложило, что мог не выкарабкаться. То, что он жив, уже чудо. Я — всего лишь доктор, я сделаю что от нас зависит, но по чудесам у нас церковь. Давайте бороться и молиться, в тандеме это принесёт больше пользы, чем поодиночке…

Вот такая фигня, маляты! Ретроградная амнезия. Поттравматическая, без каких-либо гарантий на возвращение памяти. И чем больше проходит времени, тем всё меньше и меньше вероятность, что она вернётся. Девчонки и мама молятся уже, чтобы вернулась хоть частично, и я вижу по глазам, они меня любят и переживают. Все, особенно «тёплая» Маша. А Оля… Такой глубокой вины в её глазах я не видел никогда ни у кого. Нет, я, конечно, не помню что видел до травмы, но уверен, таких виноватых глаз там точно не было.

Как бы то ни было, я ещё несколько дней валялся в больнице, которая оказалась медблоком нашего дворца, после чего меня перевели «домой» — в свою комнату. Вставать, ходить до туалета и обратно разрешили, но всё остальное время сказали лежать, приходить в себя. Жопа болела адски — кололи какой-то хренью, как не в себя. Каждый день врачи буквально измывались, что-то спрашивая и уточняя, проверяя свои методики. Но лучше не становилось.

Маша спала со мной, на моей огромной кровати — никогда не думал, что кровати бывают ТАКИМИ. Снова это «если» — откуда я могу знать или не знать, какие они бывают, если ничего не помню? Но мой внутренний «я» был уверен, что до травмы я с такими монстрами не сталкивался.

А самое скверное… Я — пацан. И это стало ударом. Мне четырнадцать. Мать его ЧЕТЫРНАДЦАТЬ!!! Откуда я знал, что мне должно быть не столько, а значительно больше? Снова не понимаю. Мама Ира, её, как оказалось, так зовут — вот типаж «моей» женщины, мой внутренний «я» чувствовал ровесницу в ней, а не в валяющейся рядом со мной, смотря мыльный сериал на огромном мозаичном телевизоре во всю стену четырнадцатилетней Маше, кстати, моей сестры-двойняшки. Встав впервые, долго смотрел на себя в зеркале — он и есть. Подросток, у которого начал ломаться голос. Начал не прямо сейчас, скорее ломка уже завершалась, но тональность в данный момент оставляла желать лучшего — и не рык, и не писк, что-то среднее.

Итак, буду отталкиваться от того, что я, хоть ничего и не помню, но имею внутреннего «я», который помнит что-то на уровне механики движений и понимания терминологии. Это «я» видит окружающую действительность и не признаёт своей, ибо комната вашего покорного слуги поражала… Роскошью. Совершенно лишней, неуместной, и если бы я до травмы был оным принцем, этого даже не заметил. Но я здесь, в этой постели, в королевском, пардон, царском дворце. Мне так сказали. У меня четыре сестры — мелкая Ксюша пяти лет, близняшка Маша четырнадцати, худышка Женя восемнадцати и старшая суровая Оля — двадцати. И, наконец, мама Ира, редко меня навещающая, но мой «я» её простил, ибо у неё очень интересная работа, с которой даже сына посетить некогда. Она — царица. Да, вот так просто — царица. А если сложно — Великая Государыня Царица и Великая Княгиня Ирина Четвёртая, всея Великия и Малыя и Белыя России, Самодержица Московская, Киевская, Владимирская, Новгородская, Царица Казанская, Царица Астраханская, Царица Сибирская, Государыня Псковская и Великая Княгиня Смоленская, Княгиня Эстляндская, Лифляндская, Корельская, Тверская, Югорская, Пермская, Вятская, Болгарская и иных, Государыня и Великая Княгиня Новагорода Низовския земли, Черниговская, Рязанская, Ростовская, Ярославская, Белоозерская, Удорская, Обдорская, Кондийская, и всея Северныя страны, Повелительница и Государыня Иверской земли, Карталинских и Грузинских Царей, и Кабардинской земли, области Арменския, Черкасских и Горских Князей и иных многих государств и земель, восточных и западных и северных наследная Государыня, и Обладательница.

На язык просилось только одно слово «попаданец». И уж не знаю, что оно означает (в полной трактовке термина, вкратце представляю о чём речь, но и это кратко за рамками добра и зла), но одно только его звучание вызывало зубную боль и срежет, бесило… Но ни черта я с этим сделать не мог. Ибо валялся овощем после сотрясения, в состоянии лишь добрести до туалета, и то под бдительным оком Машки, которая не подпускала ко мне служанок, лично контролируя каждый шаг и чих.

Да, я грёбанный сраный попаданец! В принца, царевича! Причём в Россию ни разу не средневековую — с современным медоборудованием и пусть кинескопическим, мозаичным, но телевизором. У меня крутая мама и четыре любящие сестры. И пусть моему «я» это и не нравится, это на самом деле не просто круто, а архикруто! Куда лучше, чем попасть в безродного нищего — попадать так попадать. Знать бы ещё кем был оный «я» ранее, и куда делся настоящий принц, в смысле уже его, родное этому телу «я»…

Так что… Добро пожаловать в новую жизнь! Так сказать, в Россию с любовью!

Глава 2

Хорошо быть принцем

Хорошо быть кисою, хорошо собакою.

Где хочу пописаю, где хочу…

(детский стишок)

— И р-раз-два-три-четыре! Раз-два-три-четыре… В стороны. Вверх. Вниз, врозь, в стороны вверх. Теперь с ногами, вашвысочество. Правую в сторону, вверх. На место. Наклон…

Это я прохожу курс реабилитации — лечебную физкультуру. Со мной занимается индивидуальный тренер. Специализированный, по восстановлению после тяжёлых травм. Деваха лет сорока, опыт чувствуется — не одну сотню людей с куда большими травмами на ноги поставила. Таких обычно собирают в группы и занимаются коллективно, откуда я это знал — смотрите выше, просто знал. Но тут у нас царевич, сынок государыни, так что ему можно и индивидуально заниматься. Вот только я бы всё променял на группу коллег по несчастью, ибо здесь, в этих стенах, уже третий месяц, и всё общение — сёстры да несколько служанок. Плюс, разумеется, врачи. И никого больше — даже бойцы гвардии со мной не разговаривают — не положено, видите ли. Да и толку с них…

— Маш, а у меня друзья есть? — спросил я как-то не так давно, когда ложились спать. Мне уже давно стало лучше, следить за каждым чихом уже не надо, но она продолжала спать со мной рядом. И я был не против — уже сказал, от неё шло особое тепло, в котором наступало чувство блаженства. Вожделения она не вызывала, чего если честно боялся, ибо мне не десять, а чутка побольше. Гормональный бум уже начался, реакции ещё слабые, но уже ощущались, скоро это может стать проблемой, но пока это «золотое» время ещё не наступило. И тут двойственная проблема — с одной стороны моё— «я», помнившее то, что местный принц знать не может, не считало её сестрой… Но с другой для «я» она была малолеткой, дитём, а оное «я» явно не относилось к тем, кто «любит помладше». Девочка — и девочка. В отличие от маман, которую я оценивал просто как бомбу. Или Марины, моей личной служанки, ручаюсь, в функции которой с увеличением моего возраста будут входить и некие индивидуальные услуги по сбросу пара. Это ж служанка принца — как иначе? Но девочка рядом со мной с очешуительной аурой, к которой самому тянуло — прижаться и утонуть в этом тепле, дарящем радость и спокойствие.

— Маш, а у меня друзья есть?

— Угу, — кивнула сестра-двойняшка, которая вернулась с тренировок уставшая и была готова моментально отрубиться. — Варя Вяземская и Даша Долгорукая. И Наина Нарышкина, но вы вроде незадолго до с нею поссорились. Ты даже посуду бил и кричал, как истеричка.

— Я истеричка?

— Ага, та ещё. И я удивлена, что ты до сих пор ни разу не заистерил, хотя тебя конкретно так прижимали, чего-то заставляли, что тебе не нравилось.

Нелестная характеристика, но отмаз железный — ничего не помню.

— Грань смерти меняет людей, — философски заметил я.

— Это точно. — Она задумалась, и продолжила:

— Вы вчетвером с девочками устроили ансамбль, музицировали, и под предлогом репетиций кучу времени проводили вместе. У них особые пропуска в кремль были. Но сейчас их временно отменили, пока ты не придёшь в себя.

— Мы целовались? — Провокационный вопрос, но кому, как не близняшке, быть в курсе. Впрочем, сестрёнка не смутилась.

— А зачем тогда ансамбль собирать? И с Наинкой вы ж не просто так разругались. Но там сам с ними решай, и не забывай, что женят тебя на ком надо, чтоб они иллюзий не строили.

— Думаю, они умные девочки и сами всё понимают.

— Понимают. Лишь бы у их бастардов царскую кровь потом не нашли. Мама рассердится, это многое во взаимоотношениях с родами сломает.

Я поёжился. М-да, за ширинкой надо будет следить, как всё начнётся. А начнётся будь здоров, юношеские гормоны это как удар мешком по голове — ни хрена не соображаешь. Откуда-то я это тоже знал. И при возможностях и власти принцев… Да уж.

— Ну, вот мне стало легче. Их пустят? — нахмурился я — интересно посмотреть, что ж там за девочки в ансамбле собрал настоящий царевич. Не мог же он запасть на абы кого, посредственности?

— Саш, давай спать? Я сегодня на полигоне просто вымоталась. — Она свернулась калачиком и доверчиво уткнулась мне в плечо. — Когда разберёмся с твоей амнезией, когда мама и Оля придумают, что им можно говорить, а что нет… Тогда да…

— А я… А как наша дружба выражалась? — Маша засопела, но я не давал ей уснуть и снова растормошил.

— В каком смысле?

— Это… Она была искренняя? Они мне и правда нравились? Или их подвели и там чисто голый расчёт?

— Саш, да кто ж тебя знает! Ты ж скрытник, каких поискать. А ещё истеричка — чуть что не так, психи и топот ногами. Но с ними общался, смеялся, шутил… Так что… Сам разберёшься, — выдала она вердикт и, наконец, отъехала в царство Морфея.

Мне же не спалось, и я «вжался поплотнее» в её ауру, если можно так сказать. То, что Маша «тёплая» не фигура речи. Мы близнецы… Или двойняшки — не знаю, как правильно, здесь употребляют слово «близнецы» применительно ко всем, кто родился вместе. И у нас возникла связь. Ещё до момента рождения, в утробе матери.

— Близнецы усиливают друг друга, — пояснила она, когда я заговорил об этом, когда стало легче и начал интересоваться окружающим миром. — Если у всех одарённость — это просто… Дар. Да, так, наверное — дар свыше. То близнецы имеют как бы половину дара. Эта половина она такая же, как у обычных людей, но когда они вместе…

— Резонанс, — блеснул я умным словом от «я». — Они работают на одной волне.

— Точно! Именно так. У них одна… Пусть будет волна. И они, соединяясь, усиливают друг друга. При наложении таких волн, с одинаковой частотой, увеличивается амплитуда. И общая мощь фигур усиливаться может так, что общий выход значительно больше, чем у двоих по отдельности.

Физику, амплитуды и прочее, я помнил, не дурак. Но и мой предшественник, похоже, также учил физику и знал много из того, что знал «я».

— Вот! Эх, жаль, что ты мой брат, а не сестра. Был бы девочкой, мы б такого натворили! — с сожалением произнесла тогда она. — Сильнее близнецов никого нет, даже если по отдельности они посредственность. А так ты чувствуешь от меня «тепло», но я от тебя ничего не получаю. Потому суперодарённой не стану.

Забавно. Я — её самое большое огорчение, самый большой крест в жизни. Но она всё равно меня любит, души не чает — и это искренне.

Кстати, по сбивчивым рассказам самой Маши и докторов, именно наша связь удержала меня от смерти. Близнецы чувствуют друг друга на расстоянии, я, например, всегда примерно представляю, в какой Машка стороне. Насколько близко или далеко — нет понимания, там всё приблизительно, но само направление, как стрелка компаса — это да, всегда примерно представлял. И она «тянула» меня через эту связь, не давая уйти за грань. Ибо от полученных от взрыва травм я «ушёл», сердце остановилось. Но она не сдавалась и выложилась на полную, не отпуская меня, давая шанс вернуться. У неё носом пошла кровь, капилляры в глазах полопались, но она не прекращала держать. И это сработало — я вернулся, сердце забилось снова. Как — другой вопрос, но вернулся же!

«Ты что, дурак? Они любят тебя!» — всплыл в голове шёпот, но я отогнал эту мысль — потом обдумаю. Когда лучше приду в себя и разберусь с происходящим.

Почему плохо, что я не девочка? А потому, что местная магия такая стерва, что ею обладают только женщины. Нет, не думайте, мужчины здесь не в униженном или подчинённом положении. Их уважают, слушаются, они занимают должности… Но к сожалению, в основном там, где не требуется применять силу, типа армии, полиции или охраны. Например, их много в культуре или искусстве — батя мой, вот, признанный на всю Европу художник. Или в организации снабжения, медицине, торговле. По оговоркам, есть и мужчины следователи, и даже оперативники, но это исключения, которые всегда есть в любом правиле. В целом это мир сильных женщин, диктующих свои законы.

Мужчины… Отдельная больная тема, я её ещё не до конца понял, но если поделиться тем, что узнал на сей момент, то… Их мало. Критически мало! Они рождаются один к пяти, то есть один на каждые пять рождённых девочек. И с учётом того, что все девочки, пусть и в разной степени, обладают магией, а мужчины нет… Их берегут, как зеницу ока. «Иди картинки рисуй и статуи лепи, а делом кому надо займутся». Меня, вот, прокачивают по линии музыки. Пока не могу раскрыть тему подробнее, сам не в курсе, но если честно, я в кремле не видел ещё ни одного мужчину, кроме Поликарпа Людмиловича, своего врача, и папеньки, Карла Ульриха Ольденбургского, пару раз приходившего меня проведать, но оставившего после себя неприятное ощущение равнодушия. Ему было если не плевать на меня, то где-то около, и это чувство стало взаимным. Все служанки в кремле — женщины, причём уровень одарённости дай боже — аж светятся. Все гвардейцы на всех постах — ещё более одарённые женщины, иногда с такой мускулатурой и профилями, что «вольница» Оля нервно курит в сторонке. Большинство оставалось женоподобными, просто мускулистыми, но от некоторых «вольницами» несло так, что хоть падай. И при этом они были… Женщинами, ибо слова «слабый пол» к таким не применимы.

— И-р-раз-два-три-четыре! Раз-два-три-четыре… Закончили упражнение! Ваше высочество, на сегодня всё. Следующее занятие через неделю, — завершила сеанс тренер.

— Я чувствую, мне уже лучше. Сильно лучше. Когда можно будет вернуться в нормальный режим?

— В целом, Александр Карлович, вам уже можно всё. Ну, почти всё — пока не рекомендую длительных нагрузок вроде кроссов или заплывов на длительные дистанции. Как и поднятие тяжестей свыше тридцати килограмм. Но всё остальное уже можете делать, если в меру. Я передала инструкции вашей матушке и царевне Ольге, если что, согласовывайте график нагрузок с ними. Что касается моей работы — мы практически закончили, следующие занятие или два, посмотрю по динамике, станут последними.

Ну, замечательно! Хоть это. Как хочу в нормальную жизнь без ограничений!

После тренировки… Ну, сеанса восстановления, сбегал в душ. Когда вышел, Марина, моя личная служанка, уже принесла новую одежду — на сей раз парадную. Я вышел к ней:

— Мариночка, у нас сегодня гости?

— Ваша матушка предупредили, что изволили обедать в семейном кругу. Негоже одеваться в простое перед государыней.

Мог с нею поспорить, но смысл? Марина — винтик, часть системы. Тут так принято. Хотя с моей точки зрения, если ты мама, и ты любишь сына… А не всё ли равно, как он одет? Вы ж дома? Явно не мысли принца, что меня дополнительно огорчает, ибо факты гвоздь за гвоздем вбивают в крышку гроба, что я попаданец, а никак не местный.

Но вокруг и правда не просто дом. Это царский дворец. И не просто царский дворец, а дворец на территории кремля! Не Кремля, как у нас, а просто кремля — тут не фетишируют на него, московский кремль — просто древняя крепость, резиденция правящей династии, а не исторический объект. Экскурсии сюда не водят, а чтоб попасть на приём — надо иметь пропуск на территорию крепости, двойной фильтр. То есть никакого лишнего пафоса здесь не нужно — пафос разлит вокруг просто в атмосфере, и нам приходится ему следовать, а кому не нравится — достаточно выглянуть в окно. Моё, например, выходит на Благовещенскую башню. И хочу я или нет, надо делать как надо, а не как вздумается.

А потому я спокойно переоделся и двинулся в обеденную. Маман постоянно занята, всегда, обычно вместе мы только завтракаем перед её отбытием на работу, а иногда и завтракаем без неё — когда она уезжает прям с утра. Так что совместный обед — это событие. Пришёл в обеденную чуть заранее, минут за пятнадцать, но был не первым — Женька уже сидела и читала газету. Обычную бумажную газету, и что такое «слава богу не пялится в телефон», мысль от «я», пока осталась для меня не понятной.

— Что нового? — спросил я, садясь на своё место, дальнее от торца, где сидит мать. Напротив место Ксюши, оно за ней зарезервировано, но пока, до восьми лет, дитёнок ест отдельно. Свои заморочки. И получается, я, как самый младший, дальше всех.

— В Манчжурии неспокойно, — не отрываясь от газеты, произнесла средняя сестра.

— Там всегда неспокойно, — произнёс я и осёкся. С чего я это взял? Женя поняла сие через несколько секунд, а, поняв, резко убрала газету и повторила мой вопрос самому себе:

— С чего ты это взял? Память возвращается? — Глаза встревоженные, полны надежды. Но я не стал обнадеживать понапрасну:

— Не поверишь, само в голове всплыло. Откуда — не знаю. — Недоумённо пожал плечами.

— Расскажи ещё про Манчжурию? — требовательно сузились её глаза.

Я про себя застонал, но деваться некуда.

— Говорю же, не знаю. Озарение, но оно прошло, и…

— Ладно, — вздохнула сестра. — Если что-то всплывёт — сразу говори. Ясно?

— Как не ясно… — хмурился я. — А ещё чего в новостях?

— Персы концентрируют свои войска близ наших границ, — вернулась Женька к чтению. — Если осмелятся, будет очередная война.

— А кто там из наших бояр на границе? — вскинулся я, видимо, привычным жестом.

Женя снова убрала газету и с тревогой посмотрела на меня.

— Уверен, что ничего не помнишь? Может, что-то хочешь сказать?

— Честно — нет. Вопрос сам в голове родился. Без подробностей.

— Ну, раз родился — какая-то вспомогательная информация в голове же тоже родилась? Нет? — Пауза, задумчивость. — Саш, напрягись, попробуй рассказать всё, как есть.

— Да нет ничего! — Я снова был недоволен, ибо память не вернулась, просто… Просто кое-что действительно я знал. Но это «знал», а не «вспомнил». Однако оное «знал» не воспринималось моим «я», и, возможно, принадлежало местному телу? Всё очень сложно, я ни икса пока не разобрался, и чем дальше пытаюсь — тем хреновее на душе.

— Я только знаю, что по всем границам у нас рассованы боярские рода, — продолжил я отвечать, удерживая себя от приступа — хотелось встать и затопать от злости ногами. — Из крепких, боевитых. На которых ляжет тяжесть пограничной войны в случае чего. А если не будут «вывозить» — мы им поможем. Вот только, как понимаю, с той стороны тоже не все персидские войска, а только одного или нескольких их боярских родов?

— В целом верно, — задумчиво кивнула Женя. — Воевать там сложно — горы, они полноценный конфликт не потянут, как и мы, потому эта новость не на первой полосе. Но война там скоро будет, и надо к ней готовиться.

— А на первой полосе что? — перевёл я тему, ибо надо было слишком многое обдумать.

— А на первой то, что Вяземские получили контракт на производство БТР-ов. И это может сильно усложнить расклады в боярской думе…

Чо, нормальный разговор перед обедом в царской семье. Не нравится? Мне тоже. Но другой семьи у меня нет.

— Жень! — перебил я её разглагольствования. — А когда мне можно будет с друзьями видеться?

— Друзьями? — нахмурилась она. — А они у тебя есть?

— А что, разве нет? — Я уже был морально готов к этому ответу, потому не выпал в осадок.

— Ну… Вяземская, Долгорукая и эта вертихвостка Нарышкина разве что. Остальные — просто окружение. Не забыл, «у царевичей и царевен нет друзей, только окружение»?

— Честно — не помню, — усмехнулся я, и тут не врал. Ни один «я», ни основной, ни местный, не агрился на эту фразу. А она тут, по ходу, очень известная.

— Счастливый! — закатила сестра глаза к небу. — Я б тоже это забыла с радостью. Но нельзя. Потому, что это и правда так. Всем от тебя что-то надо. А применительно к тебе — добраться через тебя до ушей Оли или мамы.

Несмотря на амнезию, я это представлял. Принцы не принадлежат себе, они всегда в политике… Если только ты не выброшен из оной искусственно, как маман вышвырнула папочку, заперев его в художественной мастерской. И предшественник, видно, тоже всё понимал, потому с «друзьями» у него явные проблемы, что даже родные сёстры не могут никого близкого назвать. Больше чем уверен, что и указанные выше музыкантки — инвестиции двух вовремя просуетившихся княжеских и одного боярского рода с целью держать руку на пульсе рядом с пусть и младшим, но царевичем — на всякий случай. Девочки будут стелиться, но бороться за внимание, чтобы иметь возможность быть рядом, топя конкуренток. Впрочем, пообщаюсь лично — там и решу, что это за фрукты и как к ним относиться.

— Чёрт с ними с друзьями, скучно здесь. Хочется с кем-то пообщаться, развеяться. В город сходить бы.

— Саш, пока нельзя. — Женя снова уткнулась в газету. — Кремль большой — походи, поброди. Может что интересное вспомнишь, если взгляд зацепится.

— Кремль большой, а пообщаться не с кем… — грустно констатировал я.

— Сочувствую, ваше высочество, — совершенно ровно произнесла сестрёнка. — Надо было в семье боярышни родиться. Или купчихи. Не ту семью ты для рождения выбрал.

Женя у нас та ещё язва. Она никого не любит, всегда ведёт себя вызывающе, и пока со мной явно сдерживалась, не спуская собак на полную, ибо я относился к условно «немощным». Но сейчас начинает и меня языком цеплять. Оля её даже пару раз одёргивала за столом, а один раз запустила в неё «звёздочку» — как я называю их атакующие боевые фигуры. Такой можно убить человека — меня б убило дважды или трижды. Но Женя не просто девочка, а совершеннолетняя одарённая неслабого ранга, на ней разве что платье чуток обгорело.

Обед начался привычно. В смысле, я уже привык к такому церемониалу, а он есть. Все один за другим пришли, расселись. Дождались матушки нашей, великой царицы, и когда она села, степенно приступили к трапезе.

— Сынок, что-то вспомнил? — мазнула она меня тёплым взглядом. Начало ещё одной традиции — опроса семьи на предмет «у кого что болит».

— Да, матушка. — Тут такое обращение принято, «матушка», без шуток и иронии. Как будто в старинную сказку попал… Хотя я в неё и попал. — Евгения читала новости, а у меня что-то в голове всплывает. Не общая картина, отдельные фрагменты. Но без воспоминаний о лицах и событиях.

— Хорошо. Не забудь рассказать всё Поликарпу Людмилычу, — удовлетворённо кивнула она.

— Обязательно, матушка.

— Маш, твои дела как? — Маша — девочка, потому при равном возрасте считается чуть «выше», условно «старше». Но я не обижаюсь.

А вообще, применительно того, что тут сказка. Знаете, как в стародавние времена князь проводил во время пира опрос дружины, прежде чем издать какое-то важное распоряжение или указ? Начинал спрашивать своё видение проблемы с младших. Почему? Потому, что когда выскажется старший, кто-то из ближников (старшей дружины), то перечить ему более младшие по рангу и выслуге не посмеют — он же авторитет, а их слова поставят его слова под сомнение, это как бросить вызов в лицо, да перед князем. Вот и мама Ира даже в семье опрос проводит по той же схеме с той же логикой. Царица во всём царица. Я начинаю, затем Маша, Женя, Оля, и, наконец, наш коллективный папочка, посещающий такие мероприятия, и больше, в принципе, его участия в нашей семье я не вижу. Вот и сейчас Маша отчиталась, что сегодня проходили на занятиях, и во что она, как ни старается, не врубается. Что-то по монетарной политике — у меня на эту тему в голове ничего не «встало», наследие «я» молчит — помочь не смогу.

— Ну, дочь, экономика сложная наука, — благосклонно улыбнулась царица. — Сложная тем, что никто заранее не знает, что же в ней правильно? Можно только пробовать, смотреть и наблюдать. И делать выводы по факту. Потому учи, что есть — эти знания добыты поколениями наших предков. А как оно выйдет в итоге — наши дети и внуки будут изучать и исправлять наши ошибки.

Вот блин верные слова! Не знаю, что изучал «я» где-то там у себя, но он определённо был с нею согласен.

— Мам, а Саша когда присоединится? Мы ведь всегда на теоретических вместе учились. И он вроде готов…

— Обсудим это позже, — нахмурилась царица. — Он только-только подошёл к окончанию реабилитации, и, как ты могла заметить, не всё хорошо у него с памятью. Решим.

Женя тоже сегодня училась, политическому влиянию, что-то связанное с психологией и политологией — царевне сия наука важнее всего, и в школах такое не преподают, только индивидуальные занятия у мастодонтов-интриганов. Отчиталась — я вновь ничего не понял. А вот Оля отчитываться подробно не стала. Она уже взрослая и занимается делами государства — помогает матери в прямом смысле. А именно возглавляет приказ внутренних дел, он же разбойный — это МВД тут так зовётся. Она ж наследница — готовится, изучает, как что в государстве работает. Конечно, там есть реальный министр в статусе зама, но номинально она приказ возглавляет, и это, наверное, правильно.

— А ту маньячку поймали? — нахмурилась мать. Но не от неудовольствия работой Ольги, а скорее просто была раздражена ситуацией.

— Нет пока. — Оля покраснела и опустила голову. — Их, маньяков и психов, сложно вычислить. Психологи на ушах, составляют карты, портреты, лопатят… Но Москва — большой город.

— Маньячка? — заинтересовался я.

— Тебе интересно? — подняла глаза Женя.

— Ага. Я любознательный.

— Есть одна… Гадина… — Царевна не должна опускаться до бранных слов, но Оле очень хотелось кое-кого ими приложить. — Убивает только мужчин. Причём иногда не простых, а были случаи, даже с охраной. Охрана выжила — их просто вырубили. Отрезает жертвам… Кое-что… И засовывает…

— Куда засовывает? — вскинулась Маша.

— Оль! — нахмурилась мать. А когда она хмурится, у всех в округе голова сама вжимается в плечи.

— Или в рот, или в афедрон! — прошептал я, чтобы сестрёнка услышала, но услышали все, и нас снова прижало, словно бетонной плитй сверху.

— Саша, твою бога душу!

— А что такого, мам? — А вот я и не думал смущаться. — Маньяки — есть маньяки, и мы не маленькие. Значит, это какая-то жертва насилия. Её когда-то изнасиловали, причём, мужчина, возможно в детстве, когда она была беззащитна. И возможно, это сделал близкий человек, которому она доверяла. И она теперь мстит всему человечеству.

— Это у нас основная версия, которую отрабатываем, — вздохнула старшая сестрёнка, снова опуская голову.

— И когда у нашего Сашеньки проявились такие глубокие познания психологии и криминалистики? — съязвила Женя, пока мама просто хмурилась, о чём-то напряжённо думая.

— Книжки надо умные читать. А не прихорашиваться и о шмотках и балах думать, — не стал прогибаться и контратаковал я. — У меня на столе учебники, а не «Космополит», как у некоторых. А в ящиках стола, если порыться, может ещё кое-что найдём? Такое жужжащее, с моторчиком?

«Космополит» — это главный мировой журнал мод, издаётся не только у нас в стране, я его у Женьки в покоях случайно увидел, когда что-то спросить заходил. В нём кроме платьев, побрякушек и прочего ещё эротические рассказики печатают. Не то, что пошлые — наоборот, почти в рамках приличия. Но с намёками на изюминку. Маша сказала, молодые дуры незамужние типа Женьки от них с ума сходят, хотя я ничего такого в них не увидел. А про «моторчик» уже сам добавил — сей инструмент у неё сто процентов есть, но она не настолько рухнувшая, чтобы оставлять его на открытом месте.

— Так, мелочь! Да я тебя!.. — снова засияла в её руке фигура, и, закономерно, раздалось:

— Евгения! Охолонь!

Я, как и все за столом, опять вжал голову в плечи. Да, мам, ты, может, и крутая, но семья — это такое сборище дегенератов, в котором всем наплевать на твой ГОЛОС и ментальный пресс. Дави сколько хочешь, а мы всё равно будем провоцировать. Судя по её злости, она это прекрасно понимала.

— И давно маньячка орудует? — обратился я к Оле, стараясь побыстрее закрыть тему с Женей. Которая и сама не хотела больше под раздачу — вон, как от намёка покраснела, и не протестовала.

— Полгода ищем, — покачала старшая головой. — Тринадцать жертв. Последняя — две недели назад. И даже предположений нет, кто и откуда — география по всей Златоглавой.

Н-да… Сурово. Но кому-то и это дерьмо грести надо. И она как раз в этом ведомстве стажируется.

Дальше настал черёд опроса Карла Ульриха Ольденбургского, и батя, вот уж нищета философии, в красках начал расписывать, какого уникального цвета у него получился фон в работе, которую сейчас делает, и как он доволен. Сука, но не после же того, как твои дети говорили о серьёзных мать его вещах! Он что, совсем на голову больной? Где маман его нашла? Нет, понятно, брак был политический, его за неё выдали исключительно, чтобы не случилось очередной войны в Европе (это мне Машка рассказала). Но что, не могли кого умнее найти? Европа ж большая. И говорил он так увлечённо, что я непроизвольно презрительно скривился. И поймал обеспокоенный взгляд матери, мою ужимку заметившей. А ещё, кажется, заметила Оля, никак это не выдала, но на карандаш взяла. Почему это для них важно?.. Наверное потому, что прежний я никогда бы так не поступил — судя по отзывам сестёр и оброненных служанками фразам он был той ещё неженкой и бабочкой, занимавшейся исключительно музыкой, и эта бабочка не поняла бы диссонанса. Типа да, цвет фона твоей картины — капец важная штука, не подобрав оный мир рухнет и жизнь кончится. Больше версий у меня нет, да и эту надо вначале проверить, ибо собственный предшественник — потёмки. Жене же было на мою реакцию пофиг, а Маша ещё маленькая — не заметила, но мне и этих двух за глаза хватит, чтоб спалиться.

— А ты, Александр, не заинтересовался живописью? — почти без язвы в голосе спросила Женя, когда батя закончил. — Раньше тебе нравилось ею заниматься.

Папаня аж жевать от этих слов перестал и нахмурился, из чего я сделал вывод, что Евгения 3,14зди… Врёт.

— Нет, сестрица. Не чувствую, что моё, — держа серьёзную марку, покачал я головой.

Все согласно закивали. Еле заметно, но я видел. Значит я был прав, и средняя сестрёнка — лгунишка. А ещё если чем-то не увлекался, то и якорем для воспоминаний это вряд ли станет, потому даже Женька не стала продолжать тему.

— А у тебя, мам, как дела? — нарушил сложившийся свод правил я, отчего Оля опустила вилку с ножом, Машка широко распахнула глаза, а Женя даже закашлялась. Поясняю на пальцах — мама — царица. А у царицы ответа спрашивать нельзя. А если хочешь спросить — специальная процедура есть — надо вначале уточнить, можно ли задать вопрос. Ну, чтоб урона её чести не было. Но я ж амнезийник — прокатит… А потом привыкнут.

— Сашенька, у меня всё как обычно. — Маман игру поддержала, заулыбалась. Видно не каждый день с ней вот так, нарушая протоколы, общаются, ей самой интересно. — Что может быть интересного в управлении страной? А вот насчёт тебя есть новости, одна другой лучше.

— Весь внимание! — подобрался я и выпрямил ещё больше и так ровную спину.

— Я вновь пригласила к тебе учителей — продолжим занятия. Завтра у тебя история, физика, биология. И надо проверить знания по этикету — если ты потерял память, как это отражается? А ещё подтянем танцы — что ты помнишь из них? И, наконец, разрешаю заняться твоей любимой музыкой.

То есть занятий не было так, как шли исследования, и теперь оные исследования просто перешли в другую фазу. Тестирования знаний, оставленных в зоне памяти, но вне зоны прямых воспоминаний, или как это назвать научно?

— А ещё, дочери мою любимые, — продолжила она, коварно улыбнувшись, — неплохо было бы устроить приём в честь выздоровления Саши.

— Ур-ра! Приём! — вскрикнула Машка.

— Мам, я зашиваюсь! — устало произнесла Ольга.

— Жень, принимай командование! — сверкнула глазами царица, и я понял, это не вопрос, а приказ. Поняла это и Евгения.

— Есть, ваше царское величество! — козырнула средняя сестра, но за внешним довольством крылась растерянность и негодование. Быть устроителем бала для неё в данный момент не являлось пределом мечтаний. — Мелкий, подойдёшь после четырёх, обсудим, кого хочешь пригласить?

— Жень, ты дура?

Вырвалось. Просто вырвалось — такое ощущение, что на автомате. Но вилками и ножами перестали орудовать все, уставившись на нас. Маман хотела одёрнуть меня про сквернословие в царской семье, но в последний момент удержалась и воззрилась, внимательно наблюдая за конфликтом.

— Что ты сказал, мелочь? — И опять сестрёнкины глазки начали наливаться огнём, а в обеих ладонях засветились «звёздочки» боевых фигур — непроизвольно она потянула энергию. Но я не боялся, бить не будет — не при маме с Ольгой. Да и без них не будет тоже — только кулаками. Нет, пока не била, но я откуда-то это знал.

— Я сказал, что если ты забываешь, что я не помню, кто мой друг, — спокойно, почти ровно сказал я, — а кто нет, и кто вообще кто, то ты либо дура, либо провокатор. Если первое — мне тебя жаль, если второе — то жаль тем более, ибо с первым можно просто жить, а за второе ты нарвёшься, и спуску тебе не дадут. — Я выдержал её тяжёлый взгляд, а поверьте, это непросто смотреть в глаза человеку, который может запустить в тебя такую «звёздочку» что размажет по соседней стенке. И мой предшественник, судя по всему, был или слабаком, или надрюченным на вечный компромисс и не отсвечивал, ибо она определённо никогда не встречала его демарши и смотрела на меня хоть и со злом, с желанием удавить, но одновременно и с растерянностью, граничащей с паникой. А значит бить точно не будет, что дополнительно придало сил.

— Что-то ты после амнезии совсем дерзким стал, братец, — прошипела Женечка. — Может дать тебе пару индивидуальных уроков уважения к старшим?

— Если будешь без одарённости — а давай! — нарывался я, но в душе чувствовал, так надо. Так правильнее. Один раз прогнусь — потом не слезут. Пусть лучше разок о3,14сдюлят, но зато потом будет жить проще.

— Не сейчас! — спокойно проговорила маман, и от её голоса все «звёздочки» мгновенно погасли, а и я, и Женя уставились глазами в столешницу. Она давила одним только голосом! Как мать его так это возможно — не представляю! Не представлял мой «я» в прошлом, конечно же. — Жень, Саша дерзок, но он прав. Если это провокация — то она неуместна, не очень умная с твоей стороны. А если ты и правда… Альтернативно одарённая…

Машка заржала. Не в голос, просто хрюкнула. Ольга улыбнулась. И даже папаня растянул губы в лёгкой усмешке.

— Я прошу прощения. — Это она как бы мне, но голову в пол-оборота повернула к маман. — Никак не привыкну, что прежнего брата нет. Ибо внешне эта наглая скотина такой же как он, точно. Только не он.

— Только не он… — тихо прошептала Ольга. И задумчиво нахмурилась.

Глава 3

Принцы тоже плачут

Если всеми государствами будут управлять женщины, войны в мире прекратятся.

Вместо этого будет много-много стран, которые друг с другом не разговаривают.

Сетевой афоризм.

— Да сколько можно говорить, я этого не помню! Просто не-пом-ню! Ясно? — психанул я и топнул ногой. Словил ощущение, что это как-то неправильно, и психую я излишне. Но тело считало это нормой. Конфликт «я» и «я» тела?

— И тем не менее, ваше высочество, вы придвинули стул царевне Марии, правильно повязали фартук и правильно берёте приборы. Ножи для рыбы, нож для фруктов… — Всё используете по назначению.

— Может быть. Но ваши дурацкие правила, кто что и за чем, просто не помню!

Взгляд учителя этикета на стоящую рядом, контролирующую процесс Ольгу. Оля сегодня взяла выходной, думаю, мама приказала. Иначе откуда свободное время у министра разбойного приказа? Что-то им не нравится в моём оживлении, что-то подозревают. И я бы и рад вести себя так, чтоб не спалиться, но проблема в том, что я сам не знаю, как надо. Во мне явно уживаются два Александра Карловича: один — «я», пришлый откуда-то взрослый мужик, считающей маму Иру — возрастом «самое то», и тело, в которое попал, ибо хоть обладатель его куда-то делся, скинув свой геморрой на меня, но здесь остался его мозг. А в мозгу остались нейроны. А между нейронами — нейронные связи, всякие аксоны и дендриды. И в них записана фигова туча информации, которая нет-нет, да и всплывает. А у «я» кстати такой роскоши нет, так что мне, возможно, и не грозит вспомнить, кем он был.

…Но с другой стороны я помню то, что не должен помнить принц, без всяких аксонов и дендридов! Парадокс, бляха муха! Так что как бы там ни было, как бы ни был риск спалиться, мне самому был интересен результат опытов мамы и Оли.

— Давайте ещё раз ваше высочество. Начинаем…

Откуда мне знать, когда говорится первый тост? А когда второй и третий? Да, Машку усадил правильно, разлил вино себе и ей — правильно. Рыбу ел правильно. Но вот теория — та ещё стерлядь. Ага, мы ели обскую стерлядь, точнее на ней тренировались. Чем фигнёй страдать, я б лучше ещё такой рыбы пожрал — вкуснотища! Но надо было слушать этого зануду Романова. Ага, ещё один мужчина в кремле, из древнего боярского рода… Просто боярского рода. Могущественного и уважаемого. И всё. Но об этом позже. Вот только в отличие от образа брутальных властных Романовых в моей голове, видно, доставшегося от «я» с его уникальным видением, этот чел был тощий, манерный, и, чего уж говорить, напоминал поведением и ужимками представителя сексуальных меньшинств. И не удивлюсь, если им был. То, что тут женщин к мужчинам пять к одному, не исключает тягу к извращениям некоторых последних, особенно в среде аристократии. Наоборот, настолько запретный плод будет ещё сладостнее. Но меня от Романова тошнило, и, не в силах сказать ему что-то открыто, я просто истерил и срывался на нём, включая «маменькиного сынка». Иногда это полезно.

Ах да, первый тост говорится после третьей перемены блюд. И говорит его самый уважаемый на банкете гость. А я что, разве не так сказал? Я ж так и заявил: «Посидели немножко, потрындели, потом ещё чуть, а потом даём слово кому-то из гостей». «Что значит кому-то? Господин учитель, ну, они у нас как сидят? Первые — ближники, самые доверенные, самые-самые. А дальше по убывающей. Как у наших пра-пра-прадедов дружина пировала, ничего ж не изменилось. Вот в том же порядке и тосты кидают…»

— Ваше высочество, я разочарован в вас, — покачал головой Романов. — В целом то, что вы говорите, правильно, ваша внутренняя память подсказывает правильно. Не помня правила этикета, вы выдаёте их как усвоили на подсознательном уровне. И это хорошая новость, — повернулся он к Ольге. — Но царевичу не пристало оперировать такими понятиями… — снова ко мне. — На грани с бранными словами.

Я на это лишь пожал плечами — сказал — и сказал. Не нравится — не спрашивай. Я нарцисс, царевич, а ты — холуй и 3,14до… Хмм… Просто мой учитель и должен терпеть.

И тем не менее, это и правда хорошая новость. Память принца, условно назовём её подсознательной, никуда не делась, осталась в этой башке. И я могу ею пользоваться.

После этикета, где Машка больше стояла рядом и смотрела, правда, в отличие от Ольги использовалась мною и учителем как манекен-тренажёр, шла задумчивая. У нас был перерыв в пол-часа чтобы перезагрузиться и переодеться — ибо этикет мы отрабатывали в соответствующем антураже: я в парадном камзоле, она в бальном, пусть и уже ношеном однажды платье. Про платье мне чуть ли не с момента пробуждения ликбез прочитали: царевна не может надеть два раза одно и то же! Каждый бал, каждый приём платье должно быть новое. Куда они потом их девают — девчонки не сказали, пожали плечами, но шкаф у Машки хоть и занимал целую комнату по соседству со спальной, но всё же не мог вместить всё, что она надевала за сознательную жизнь.

— Пошли, поможешь переодеться…

Забрались в её комнату. Наши комнаты рядом, у неё своя почти такая же, как моя, только зеркальная планировка. А, ну и окна выходят не на башню, а на стены, за которыми видна гладь Москвы-реки, и одетая в гранит набережная святой Софии. Что можно сказать о комнате девчонки… Уютно, ничего не валяется, не разбросано (кстати в отличие от Жени, у которой шмотки на кровати и креслах, а косметика на столике просто грудой, как попало). По косметике — самая малость, рано ещё, не созрела. Спала она тут редко, как понял, они с царевичем ночевали то у неё, то у него по очереди. Сейчас стабильно у него, то есть меня, но не сказать, что я тут не частый гость. И нет, не надо пошло думать — вообще никакого сексуального подтекста, даже намёка. Они просто вместе спали с самого рождения. А ещё вместе купались и душ принимали — тоже бывало.

— Оля говорит, одну без другого оставляешь — оба плачут. Кладёшь рядом — сразу оба замолкают, — просвещала она меня после первых заданных на эту тему вопросов.

— Я очень хорошо чувствую идущее от тебя тепло, — сказал я. — Я в нём купаюсь, как поп-звезда в лучах славы.

— Это ж замечательно! Раньше, ну, до этого, ты так никогда не говорил. Говорил, просто, что я тёплая. А кто такая поп-звезда? Звезда с широкой попой?

Понятие «звезда» тут есть, и означает раскрученную диву. Говорю как музыкант, меня оной звездой сделать как раз и пытаются, так сказать дать мальчонку приемлемую дорогу в будущее. Не министром в приказ же отправлять! Мальчика в министры не надо, не по местным понятиям. А ещё папаня мой — звезда, причём уже состоявшаяся, на ниве художеств. Реально устраивает выставки в различных картинных галереях по всему миру, и его активно покупают. Так что у меня есть таланты в генах, пусть и не к художествам.

Меж тем Машка повернулась ко мне спиной, и я принялся расшнуровывать ей платье. Нормальные, обычные платья, именуемые «домашними», помощи не требовали, застёгивались нормальным рабочее-крестьянским образом. И пипл за кремлёвской стеной такие поголовно носил — меня хоть и не выпускают в город, но я обошёл всю стену, и приспособился следить за подданными мамочки с биноклем в руке. Любимая позиция — верхняя площадка Никольской башни, с видом на главную площадь страны Советов, называвшейся Красной за века до её появления. На этой Красной площади нет ГУМа, но возвышается не менее грандиозное, правда чуть пониже, строение, под названием «Красные торговые ряды». С таким же статусом, как в памяти «я» — место, где затовариваются баснословно богатые. То, что этот «ГУМ» делится на Княжеский, Боярский и Купеческий ряды — просто названия, смысла не несущие. Нет, не был, не выпускали, но память царевича не спит, и всё чаще выдаёт мне перлы из его жизненного опыта… Чему я радуюсь, правда, в голове от этого каша. Например, смотришь со стены в районе Глухой башни, а мавзолея тю-тю! Нету! Васька есть, как бы ни ещё более красивый и величественный. И самый цимес — ДЕЙСТВУЮЩИЙ!!! А ещё нет Исторического музея. Вместо него серое невзрачное по сравнению с Васькой и Рядами здание Земского приказа. А в остальном всё также, и люди те же, и даже машины похожие — полный разрыв шаблона.

А со стороны Свибловой башни, правда из моих окон не видно, буквально в нескольких сотнях метров возвышается красивый белокаменный пятиглавый собор с массивным профилем, самый большой, кстати, в стране, за которым начинается существующее и тут бульварное кольцо. Нет, не Храм Христа Спасителя, отнюдь. А пипец как похожий на него Храм Святой Ксении Спасительницы. Первой полноправной царицы на троне (как самостоятельной царицы, а не жены царя), первой Годуновой на троне, дочери царя Бориса-мученика, основателя династии и единственного в ней правителя-мужчины, и… Первой одарённой, сообразившей, что можно тупо собрать всех женщин Москвы, получивших оную одарённость буквально совсем незадолго до, и вот так, скопом, без оружия, выйти в поле и навалять войску Мнишеков и клятвоотступников (это цитата) во главе с Гришкой Отрепьевым, подошедшим к Москве. Мужиков тогда, после пролёта кометы, было ещё много, пипл был не в курсе грядущего удара по рождаемости из-за грядущего же перекоса полов, но у женщин по всему миру уже прогрессировала одарённость — они буквально за несколько лет стали сильнее и научились пуляться фигурами, тогда ещё простыми не такими мощными, как сейчас, но уже достаточно смертоубийственными, чтобы поразить пикинёров, мушкетёров и прочих рейтаров, господствовавших в армиях мира. Россия стала первой, где женщины показали силу и пришли к власти, предотвратив заодно Смутное время. Нет, оно всё же случилось, и после разгрома Отрепьева (здесь его никто не называет Лжедмитрием — не заслужил такой чести), и в хрониках его описывают сурово — я заморочился, как начал ходить, прочитал историю первым делом. Но вот урон страна понесла куда меньший, чем в памяти «я». А значит и после его окончания страна стала развиваться куда быстрее и увереннее. И стала бы сверхдержавой в отличие от… Если б не женщины у руля, которым в отличие от мужчин это было не нужно. Нет войны, есть что пожрать — и ладно. Тем более, в соседних странах у власти оказалось такое же бабьё, с той же философией и тем же присущим женщинам от природы пацифизмом. Как говорится в старой шутке, если всеми государствами будут управлять женщины, войны в мире прекратятся, вместо этого будет много-много стран, которые друг с другом не разговаривают. Примерно так сложилось здесь после бурного начала XVII века, когда пролетела эта дурацкая комета, через хвост которой и прошла Земля, после чего всё и началось. Но об этом позже.

— Саш, в чём дело?

Машка стащила платье, которое упало на пол, и выступила из него ногами. Память «я» говорит, что корсеты какая-то умная женщина разделила на лифчик и трусики аж только в начале XX века, вроде как во время Первой мировой. Подробности «я» не помнит, спасибо и этой информации. А здесь ввиду отсутствия мужиков бабам, видимо, не перед кем было выворобушкиваться, выделяя талию и грудь, и разделение произошло куда раньше. И тонкий кружевной Машкин лифчик ей безумно шёл, несмотря на то, что поддерживать ему, кроме толстых поролоновых вставок, было нечего. Ну, почти — кое что уже проклёвывается. Трусы в воображении, видно тоже от «я», рисовались тонкими полосками, но в реале они были широкие, массивные, удобные и тёплые, эдакие мини-шорты, но смотрелись тоже красиво. Расстегнул ей и застёжку, лиф она скинула, после чего стянула трусы, и, не стесняясь, принялась вертеть в руках то, что приготовила, предварительно разложив на кровати.

— Что? — недоумённо подняла глаза, видя, как я завис, разглядывая её ещё девичье, но уже формирующееся тело.

— Смотрю. Думаю, какой ты у меня красавицей станешь через пару лет. Туда-сюда и замуж.

— Ага, если маменька пару подберёт, — скривила она мордашку.

— Тебе — подберёт! — хохотнул я.

— Я не хочу быть второй или третьей! — фыркнула она, надевая другие труселя, чутка попроще на вид, но тоже смотрящиеся неплохо. Разве что без кружевных оборочек.

— Тебе — точно это не грозит, — повторился я. — Всё же царевна. Царевны только первые.

— Но то, что придётся брать вторую и третью жену… — Тяжёлый вздох. — От этого не спасёт даже то, что царевна.

— Ага, только царица может себе позволить не иметь других жён.

Я немного врал. Не столько царица, сколько любая глава любого сильного рода. По крайней мере княжеского, по боярам там уже варианты. Боярышни сами берут для своих мужей «младших жён», помощниц себе в делах, а главное, в качестве боевой силы, ибо приобретение безусловно лояльной сильной одарённой, принятой в самый эпицентр семьи, откуда предать род просто невозможно, значительно повышает шансы оной семьи на выживание. Особенно при жизни на границе, где постоянно идут перманентные войны «не разговаривающих друг с другом» стран. А вот княгиня — это княгиня, младшая жена ей уже может сильно помешать, ибо будет лезть в управление кланом. Откуда чужую попереть можно, а вот члена семьи — уже проблематично, статус пусть младшей, но княгини, не то, от чего можно отмахнуться. Так что маман у папика единственная жена, и это здорово — не ломает мне с моим «я» шаблон: одна мать, один отец, пусть и такое говно, как Карл Ульрих. Ибо память принца подсказывает, что в семье той же Вари Долгорукой четыре мамы, а ещё у неё восемь сестёр и аж два брата. И ещё одна мама на момент моего отруба была беременной. Она сама дочь второй жены главы семейства, не старшей, и такая хрень потому, что их ветвь — одна из младших, не главная княжеская. Я б в такой семейке точно чокнулся, да и она по-видимому неспроста около меня трётся, сбегая из дома в кремль ансамбль при любой возможности — подальше от того дурдома.

— Маш, разговор есть. Серьёзный, — тяжело вздохнув, принял я неизбежное. Надо прояснить позиции сейчас, пока есть время на раскачку. Через пару лет будет поздно.

— Да, Саш? Помоги. — Повернулась, чтобы я застегнул другой, более простой лифчик.

— Хоть мы и с детства вместе, и всё делаем и делали вместе… Но нас ждёт бум. Гормональный.

— Только не начинай! — скривилась она. — Я — твоя половинка. Твоя сестра-близнец. От которой у тебя вообще нет секретов. Как и у меня от тебя. Я считаю, самая большая проблема будет, когда тебя женят, а меня выдадут замуж. Я не представляю, как буду спать одна.

— А с мужем?

— К чёрту мужа! Подпитка идёт только от тебя. Может ты не замечаешь, но рядом с тобой я сильнее. Я могу создать фигуры, которые без тебя не получаются. Вдали от тебя я как… Как будто рук не хватает! Вроде есть, две, те же, а должно быть больше. Так что не говори глупостей — впереди куда большие проблемы, чем гормоны.

— Маш, это просто тело. Оно уже начинает бушевать, и станет только хуже. Пара лет, и я могу наброситься на тебя, не отдавая отчёта. Всё зная, понимая, просто…

— Я дам тебе по яйкам, и ты успокоишься, — расплылась в пакостной улыбке она и принялась за платье. — Какое, изумрудное или небесно-голубое?

— Давай изумрудное. Маш, ты не понимаешь…

— Понимаю! — рыкнула она.

— Нет. Ты можешь и сама не заметить, как провалишься, отдашься чувствам.

— Предлагаешь не спать вместе? Ты идиот?

Ладно, промолчу. Одарённость для женщины — больше, чем жизнь. Без неё они реально как без ног и рук. Если от меня идёт подпитка, она бросит всё ради неё, перешагнёт через любые пороги и моральные барьеры. Думаете, Женя бы позволила вот так пялиться на неё голой, переодевающейся? Да я б уже валялся у стены с фигурой в брюхе! Не смертельной, но болючей. А Оля — та и зашибить может, она куда более сильный боец.

— Дурачок! — улыбнулась Машка, закончив с платьем. Неспешно подошла, обняла, широко раскрыв объятья. — За это я тебя и люблю — ты хоть и истеричка, но истеричка правильный. Ну, поцелуй меня, и больше о ерунде не думай. — И вытянула вперёд губки. — Как со своими прошмандовками в музыкальной целовался. Давай, я жду.

— Маш, это мерзко, — сделал попытку отвернуть я лицо, что в таких объятьях нелегко.

— Вот ты и ответил на свой вопрос. — Она прижала голову к моему плечу. — Кстати, кто тебе из них больше нравится? Варя? Даша? И чего ты с Наинкой расцарапался?

— Вот как пообщаюсь с ними — скажу, — буркнул я.

— Не забудь про бастардов, — посерьёзнел её голос.

— Не забуду, — снова буркнул я. — И ты туда же.

— Мама мне уши прожужжала. Ты — легкомысленный, чтобы я тебе постоянно напоминала. И по возможности проконтролировала. Им светит быть второй-третьей-четвёртой женой, не выше, вот они и хотят удачу за хвост поймать. Только нам это не нужно.

— Понял, не дурак. Дурак бы не понял. Пошли, теперь я переоденусь, и на физику…

* * *

Что сказать за физику… я её понимал! Ток. Сопротивления. Вот только «закон силы тока» в моей голове звучал, как «закон Ома». Причём вместо λ (лямбда) мне хотелось написать большуй букву I, и измерять в Амперах, а не «электрононаметрквадратных», вместо напряжения γ (гамма) — U, и измерять в Вольтах, а не «динамиках», а при слове «сопротивление» рука сама выводила R, и измерялось оно у меня в голове в Омах, а не в «андистихах»

А в остальном всё знакомо. Как-то сложно, с натягом, но я понимал, о чём хочет сказать преподавательница. Кстати, декан факультета физики и механики МГУ, московского государственного университета. Уточнил про него — ВУЗ крутой, целый городок где живут преподаватели и студенты… В районе села Преображенского, северо-запад города. «На синей ветке» просились слова, и тут было сложно что-то прокомментировать — синяя ветка метро шла с севера на юг, от Марьиной Рощи до Нагатино. Ранее Преображенское было пригородом, теперь окраина Москвы, и никакой университетской высоткой со шпилем, встававшей перед глазами, стоило из прикрыть, там не пахло — огромная территория с малоэтажной застройкой.

Машка училась прилежно, вникала старательно, но я видел, ей не интересно. Какие у неё интересы — пока не понял, ибо в отличие от Женьки, повёрнутой на тряпках и приёмах, такой тяги у близняшки не заметил, а о чём ещё могут думать девчонки — тёмный лес. Ольга тоже присутствовала на нашем занятии, и даже задала пару вопросов… Мне. Видела, как плаваю, но не безнадёжен, сделала несколько записей в блокнот. Довольна осталась или нет — этого не понял, по лицу старшей сестры вообще сложно что-то понять. У, рожа ментовская! Опыт.

«С ума сошёл, какой опыт в двадцать два?» — хотелось сказать самому себе. Но поправочка, это двадцать два царевне, а не простой девахе-крышелётке. Наследнице престола. Которую дрючили лучшие преподаватели страны гораздо сильнее, чем нас с Машкой, а из нас физичка выпила к концу занятия все соки. Голова просто дымилась!

— Ладно, вижу, голубки, вы устали, — наконец, улыбнулась она, видя, как уже не только я, но и царевна Марья Карловна закипает, вот-вот крышку чайника сорвёт. — На сегодня занятие окончено, и хочу вас поблагодарить. Марья — ты делаешь успехи. Пока Александр болел, ты была несобранна, но сейчас навёрстываешь. Александр — заметно, что ты потерял память, многие вещи не помнишь, — голова в пол-оборота к Ольге, отчёт для неё, — но тем не менее, ты понимаешь общую суть процессов. Наверное для врачей это будет хорошей новостью, а я, поскольку не доктор, просто порадуюсь твоим успехам, и что не забыл мой предмет, даже забыв остальное.

— Варвара Кантемировна, а где можно достать конденсатор? — поднял руку я.

Преподавательница снова поиграла в гляделки с Ольгой, и я прочёл во взгляде: «Подробный отчёт, ваше высочество, предоставлю чуть позже». После повернулась ко мне.

— Зачем тебе конденсатор, Александр? Да и какой, и для чего?

— Для опытов. Какой… Ну, на один-два микрофарада будет достаточно.

— Микрочего? — округлила она глаза, а Оля сделала новую пометку в блокноте.

— Извините, — пожал плечами я. — У меня какая-то каша в голове. Сам не понимаю, что говорю.

— Мы ещё не проходили конденсаторы, Александр, — требовательно сузила глаза Варвара Кантемировна. «Лучше всё расскажи мальчик. Для всех лучше».

У нас с нею (я этого не помню, Машка сказала) с первого дня договорённость — на занятиях никаких высочеств и титулования. После занятия — да, безусловно. Но пока идёт урок — мы её ученики, Марья и Александр, полным именем, и никак иначе.

— Мы не проходили, как дышать, — парировал я. — Как ездить на автокаретах. Как включать магнитофон и слушать музыку. Но при этом мы всё это умеем.

— Но конденсатор… — нахмурилась она.

— Жалко — так и скажите! — снова включил я «истеричку» — маменькиного сынка.

— Не жалко, — покачала она головой. — Но я хочу понять, для чего ты бежал впереди поезда и изучал этот раздел моей науки самостоятельно, даже не запросив консультации (а я бы тебе безусловно помогла), и какую ставишь цель? Электричество не игрушки, дети. — Снова косой взгляд на Ольгу. — Многих первых испытателей электричества убивало. Молния — тоже электричество. И конденсатор способен накопить достаточно большой заряд, который при пробое даст огромный ток.

— Как будто от микрофарада может кого-то убить… — буркнул я, но Машка услышала.

— Итак, Александр? — Глаза декана МГУ снова превратились в две щёлочки.

— Если соединить с катушкой, получатся колебания. Радиосвязь. Хотел посмотреть, как это работает — в книжке описан сам принцип, но не понятно, почему в рацию говоришь, а на том конце звук слышится.

Смех. Весёлый и задорный — Варвара Кантемировна оторвалась, глядя на глупого такого меня. Что, собственно и было нужно. Откуда я взял про рацию — тоже фиг знает, но когда искал отмаз, зачем мне собственно конденсатор нужен, чтобы не спалиться, мозг выдал это воспоминание. И, оказывается, в тему!

— Что ж, Александр, мы обязательно дойдём до радиоволн через несколько занятий, потерпи. А пока вот ваши домашние задания, — протянула она два листка. — Варианты как обычно разные, чтобы не делали одна за другого, но в связи с тем, что Александр имеет проблемы, я рекомендую вам обоим решать совместно, оба варианта. Да, это дольше и труднее, но, возможно, это вызовет воспоминания и вернёт его высочеству память. — А теперь преподавательница поджала губы — она и правда за меня переживала, я ей нравился. Да и Ольга при её словах посмотрела с теплотой. — Если Александру нравится Физика, то то, что он помнит, возможно, потянет за собой что-то ещё. На следующем занятии расскажете, с какими проблемами вы столкнулись при решении и как пытались их преодолеть.

— Спасибо, Варвара Кантемировна. — Мы встали, поприветствовав учительницу и легко-легко, лишь обозначая (царевичи же), поклонились.

Всё, с этого момента мы в «большом мире», и, закономерно, теперь уже она присела в реверансе, причём не только перед нами, но и Ольгой, с которой они снова пересеклись многозначительными взглядами.

— Ваши царские высочества, мне пора. До скорой встречи.

— Саш, что это было? — накинулась на меня Машка, когда мы снова добрели до её комнаты. Нет, переодеваться было не нужно, но голова болела от запихнутых знаний — у нас снова полчаса на перезагрузку. Я прыжком спиной вперёд рухнул на её кровать и сложил руки за головой. Она что-то собирала и раскладывала на письменном столе, меняла тетрадки для следующего урока — биологии.

— Не понял вопроса.

Сестрёнка была серьёзна, более того, нахмурена, и через связь я чувствовал её злость. Неподдельную злость!

— Зачем тебе конденсатор? — повернулась она и упёрла руки в бока. — И второй вопрос, когда это ты листал учебники по физике по темам будущих занятий? Не припомню. Ни до, ни после покушения.

Было раскрыл рот ей что-то объяснить, но понял, что сказать ничего толком-то и не могу. Потому нехотя слез с кровати, подошёл к столу:

— Дай чистый лист бумаги.

— Держи.

— И ручку.

Ручка была перьевая, чернильная. Чернила заливались внутрь и часто мазали. И я отчего-то считал, что это неправильно, что должен быть какой-то «шарик», чтобы чернила не растекались. Но его не было. А были промокашки для чернил, в большом количестве, по нескольку в комплекте с каждой тетрадкой. Одну из промокашек она и протянула. Плохо, на то она и промокашка, что на ней писать тяжело. Оные чернила растекаются по поверхности и впитываются внутрь, и эту кляксу уже не выведешь. Это шпилька такая с её стороны кто не понял. Но мне было плевать — я был «на волне». Начал рисовать палочки. Вначале две рядом.

— Вот смотри, это пластина. И это. Проводники. А между ними не просто пустое пространство, а диэлектрик. — Нарисовал рядом с одной плюс, с другой минус. — Подключаем к розетке. Сюда идёт плюс, сюда минус, и отключаем от розетки!

— И? — не поняла она.

— И то, что заряд остаётся на пластинах! — победно воскликнул я. — На этой плюс, на этой минус. Проблема в том, что в розетках ток — переменный. А значит для зарядки нам нужен диод, выпрямляющий ток, пускающий только в одну сторону и не пропускающий сюда минус.

— Хорошо, зарядил. А дальше что? — хмурилась она, но я почувствовал разливающееся тепло — я что-то задумал, и она хотела в этом участвовать.

— А дальше… — Как бы ей объяснить то, что я не понимаю сам. — Дальше два провода, изолируем. Крепим к досточке — она диэлектрик, а досточку приклеиваем пластырем к ладони. И держим так, чтоб не касаться проводков. А потом подносим к кому-нибудь руку… И БАЦ! — Последнее я резко выкрикнул, взмахнув руками. Она взвизгнула, отскочила, и засмеялась:

— Поняла! Удар током!

— Ага. Причём не смертельный удар — там той мощи в кондёре… — Я презрительно скривился. — Но настроение испортить заряда хватит.

— Женьку надо стукнуть, когда она зарвётся снова! — всё, зарядил девочку на позитив. Я прощён, и кто-то из моих сестёр точно в ближайшее время попал. — Но Саш, а если убьёт? — нахмурилась она.

— Не убьёт, — уверенно покачал я головой, но после задумался. — Ну, по крайней мере не должно. Надо экспериментировать.

— Хорошо, давай после биологии покумекаем, что можно сделать и где что достать.

— Поддерживаю!

Хорошо когда твоя сестра-близнец разделяет свои ценности! Особенно насчёт Женьки, о которой и я подумал на занятии с Варварой Кантемировной.

Биология… А тут ничего интересного не произошло. Предмет оказался скучный. Вот просто скучный! Даже не пестики-тычинки, а «корневая система», «проводящая ткань», «впитывающая зона» и прочая такая ботаническая лабуда.

— Разрешите вопрос? — поднял я руку.

— Да, Александр? — Это не декан, и не МГУ, а завкафедрой аграрного университета имени Софии Волконской — величайшего селекционера нашего государства, основателя селекции и генетики, как наук в России. И уважаемый мозг, не надо фамилию «Мичурин» мне транслировать — я без понятия, кто это!

— А когда мы будем проходить что-то интересное?

— Что ты понимаешь под словом «интересное»? — заинтересовал её я.

— Например, строение человека. Органы и системы органов. То, что пригодиться в жизни. Или основу основ — про всякую цитоплазму, митохондрии — биохимию. Хромосомы, там, гены…

— Ваше высочество слишком спешит, — расплылась преподавательница в покровительственной улыбке. — Будет и это. А по строению организма — у вас будет отдельный курс, медицина. Да, вы царевичи, у вас слуги и охрана, но каждый уважающий себя человек должен понимать в строении тела, своего и своего ближнего и особенно неближнего. — Многозначительный взгляд на Машку — она из нашей пары боец, причём даже в четырнадцать по силе построенных фигур может заткнуть за пояс девяносто девять процентов простого населения. — И в случае чего должен мочь оказать первую помощь, либо быстро и эффективно убить врага в момент опасности. И к счастью, её царское величество Ирина Борисовна полностью разделяет наши взгляды на это — курс первой помощи давно введён во всех средних школах.

— Да, возможно, я тороплюсь. А вдруг не успею пожить? — Я расплылся в улыбке, но больше ни у кого в этой комнате данное высказывание веселья не вызвало.

— Обещаю, Александр, когда мы начнём генетику, вы взвоете! — А теперь улыбка преподавательницы превратилась в кровожадную. — Ловите момент, пока есть возможность. Что же касается ботаники — это основа основ любого государства. Если у тебя нет еды, ты не знаешь, как прокормить свой народ — это катастрофа.

— Еду можно купить, — заметила Машка. — Англия, например, так делает. Голландия. Германия. У них развито производство, а земли отданы под животноводство и цветы. И на деньги от экспорта закупают продовольствие.

— Ага, и достаточно появиться могущественному противнику, кто сможет организовать блокаду страны, и все они сдохнут от голода! — весело констатировала учительница. Ольга при слове «сдохнут» непроизвольно скривилась, но и она кивнула — саму позицию разделяла. — Деньги от экспорта это хорошо, ваше высочество, но только до момента, когда тебе не станут продавать еду ни за какие деньги, а в нашем мире может произойти всякое. Пусть политика Англии остаётся на совести англичанок, Голландии — голландок, а наша матушка царица проводит политику распашки всех возможных земель, включая среднюю полосу и даже Север. Наша пшеница дороже, чем в той же Луизиане, Ла-Плате или Австралии, но если порты будут блокированы — мы выживем. И планирование продовольственной безопасности — первое дело для членов царской семьи, которым будет суждено работать в правительстве и приказах на благо нашей священной Родины. И наш университет как раз и готовит таких специалистов, кто может вырастить урожай даже в зоне очень рискованного земледелия. Итак, пишем: «Мочковатая корневая система отличается…»

На самом деле предмет интересный. И вправду важный. Мы смотрели в микроскоп, что-то резали, строгали, снова смотрели в микроскоп. Записывали наблюдения. После таких занятий фиг что забудешь, не то, что… Не то что где?

«В школе» — подсказал мозг «я».

Но я не помнил эту школу. Помнил лишь ощущение неприятности, неуютности — оно возникало при мысли об этом термине. Так что буду исходить из того, что есть — предмет интересный, но не предел моих мечтаний.

* * *

Перерыв на обед. Голова кипела ещё больше, Ольга, наконец, умчалась по делам, а мама обедает с нами редко. А сегодня вообще в Самару улетела, когда будет — мы не в курсе. Папенька без неё решил церемониал не соблюдать и «их величество решили отобедать у себя в мастерской».

— А чего он так нас не любит? — не выдержал я и задал давно мучающий вопрос. Обе сестры посмотрели с недоумением, распахнув глаза.

— Саш, ты чего? С дуба рухнул? — Женя была сама тактичность.

— Нет. Просто не помню.

— А если не помнишь, если ты с ним как бы с нуля познакомился, — сверкнули интересом её глаза, — тогда как его оцениваешь?

— Равнодушие. Ему плевать. Но… — Какая-то мысль не давала мне покоя. — Какая-то неприязнь к нам, ненависть.

— Он мог стать мужем шведской королевы. Но стал нашей мамы. — Машка тоже хмурилась.

— А разница? Россия же больше, и…

— Всё время забываю, что ты ничего не помнишь, — тяжело вздохнула Женя. — Саш, мы для всех — дикая отсталая страна. У нас свои заводы по производству электроники, мы сами себя кормим, делаем свои трактора и самобеглые кареты, у нас свои, а не построенные кем-то электростанции, а главное, мы сами производим всю номенклатуру оружия, необходимую, чтобы выжить. Но мы всё равно для всех в мире — дикарки, отсталый народ. Они рады, когда мы к ним приезжаем на отдых, потратить деньги, но за противными ядовитыми улыбками европейки даже не скрывают свою фальшь и пренебрежение. Даже в общении с нами, царской семьёй, не говоря о простых наших подданных.

О как! Интересное кино. Deja vu. Где-то «я» уже это слышал.

— А почему так?

Женя пожала плечами.

— Исторически сложилось. В прошлом веке мы из кожи вон лезли — пытались стать для них своими, всем понравиться. Но наша бабушка решила, что хватит закапывать деньги в песок — а там на рекламу миллиарды были впустую потрачены. Чемпионаты, спортивные состязания, шахматные турниры, международные конференции у себя проводили… А всё равно лучше к нам относиться не стали. А мама, как взошла на трон, открыто на всю боярскую думу заявила, что отныне задача государства — безопасность и высокий уровень жизни, и плевать, кто что о нас думает «снаружи».

— В общем правильная позиция, — хмурился я, пытаясь совладать с кашей в голове. Это было не просто deja vu, это что-то запредельное. Но обдумаю потом, когда каша уляжется — а она рано или поздно уляжется.

— Нам не просто так ботанику преподают, — произнесла Машка, вяло ковыряющая вилкой в тарелке. — Саш, у нас земли плохие. Хороший хлеб растёт только в южных уездах, всё, что севернее Ростова — только скоту на корм. Виноград — только Кавказ. Солнца мало. Да и там его куда меньше Греции или Италии.

— У нас нефть есть. И газ.

— Только это спасает. Да и нефть… Она вся на том же Кавказе. Не просто так персиянки чуть ли не каждые десять лет мелкую пограничную войну устраивают. Но пока хватает, если не продавать. Для себя. Вот и остаётся, чтоб не сдохнуть, генетику и селекцию подключать, деньги в разработку вкладывать сумасшедшие, без особой отдачи.

Для юной девы мысли непривычные, но вот для юной царевны — уже нормально, откровением её слова стали, но диссонанса не вызвали. Её по любому отдадут в какой-нибудь приказ, сделают главой службы. Значит и воспитывать таких людей надо с самого раннего.

— Ты наверное не помнишь, мы ездили во Францию, — сказала Женя. — Мы ещё маленькие были, но Маша наверное кое-что запомнила.

— Да, солнце. Тепло. Хорошо, — кивнула сестра-близняшка.

— Именно. Они могут кормить со своей земли десять Франций. Своя промышленность. Военная техника. Всё прочее. У них есть на это деньги! Но деньги — это лишь выражение ресурсного баланса — у них есть ресурсы. Главный из которых — люди. Которых хватает для всего, для любых проектов и развития. А потому они держава номер один, и француженок по населению столько же, сколько у нас в корневой части страны, без Туркестана и Кавказа с Прибалтикой. На куда меньшей территории. А с Канадой и Луизианой… — Она грустно вздохнула.

— Они наши главные враги, да? — нахмурился я.

— Скажем так, соперники, — мягко сформулировала Женя. — И кроме Канады и Луизианы, они косвенно контролируют половину Африки. А у нас только Кавказ и Туркестан, где куда хуже той же Луизианы, да Сибирь с Аляской, где на одного человека три медведя, а в последней ещё и белых.

— И всё же не понимаю про папочку, — вернул я тему в исходное русло.

— Он ненавидит нашу страну, — грустно усмехнулась Машка. — Ненавидит маму. Он не хотел выходить за неё — насильно отдали. Он мечтал о шведском престоле, где люди как люди, правильные, цивилизованные, и всё такое.

— А мы — историческое недоразумение, — хмыкнула Женя. — Хотя драли этих шведов ещё до Катастрофы, да и после шведкам задницу не раз надирали.

— Но мы же его дети! — не понимал глубины падения этого человека я. — Как можно не любить детей?

— А что мужчине дети? — с обидой фыркнула Женя. — Сунул-вынул, пошёл дальше. Да, мы сильнее вас. У нас одарённость и всё такое. Но всё же именно мы рожаем. Мучаемся и иногда умираем при родах даже сейчас, с современной медициной. Именно мы воспитываем, организовываем будущее. Каждое дитё — наше счастье, наше продолжение. А мужики… Ну, вот сейчас для всех подданных бесплатная процедура ЭКО, до трёх раз в течение жизни. Там тебе «зальют» то, что под рукой, даже выбрать черты толком не дадут — «слепые» пробирки. А в большинстве уездов и этого нет: какая есть сперма в банке — ту и используют, лишь стараются малыми партиями по городам развести, чтобы потом инбридинга в определённой местности не вызвать. Но если я какая-нибудь Клава из Могилёва, или Люська из Тобольска — я по сути даже выбрать не могу. Не из чего выбирать! Мужика простой Люське или Клавке никогда не получить, нищебродки они, в семью их третьими-четвёртыми жёнами тоже вряд ли возьмут, если они не суперодарённые, а они точно не такие. Так что остаётся только любить своё чадо, своё маленькое солнышко, каким бы оно ни родилось — бывали случаи, что и чернокожее. А тот мужик, который сдал налог в банк спермы, где-то живёт, ходит, чем-то занимается, и не знает, сколько тысяч младенцев из его налога сделали. Ему плевать, Саш. И это нормально — а как по-другому-то?

Обе сестры непроизвольно вздохнули, и Женя закончила:

— Не суди его строго. Он свою задачу, ради которой рождён и воспитывался, выполнил. А любит или не любит — он мужчина. — Она презрительно скривилась. — Что взять с мужчины?

— Мужчины бывают разные, — попробовал возразить я, но понимания не нашёл.

— Мужчины — избалованные дети, до старости. Капризные. И при этом агрессивные. Их надо оберегать, иногда даже от самих себя. Они плохо управляемые, а часто даже невыносимые. Но пока мы не придумали способа, как размножаться без мужчин — мы будем их холить, лелеять, заботиться о них… Не требуя в ответ слишком многого. Саш, — сверкнули её глаза огнём предупреждения, — возвращайся во взрослую жизнь. Тебе тоже предстоит пройти этот путь. Тебе уже подобрали невесту, она не подарок, потому учись. А ещё учись быть покладистым и неконфликтным, учись уступать женщинам, и особенно сёстрам — потом легче будет уступать супруге и главе семьи. Поверь, тебе очень пригодится в жизни наука понимать людей и подстраиваться под них, добиваясь этим своих целей.

Вот такой разговор за столом получился. И как бы я внутри не был с нею не согласен… А кто меня спрашивает?

* * *

— Не может быть так, чтоб мужики были настолько слабые, — произнёс я, когда мы закончили с обучением на сегодня. После обеда были танцы, видно, чтоб растрястись, после чего — самостоятельное обучение, то бишь время на домашку. И в отличие от инстинктов «я», следуя которым я предложил заняться чем-то более приятным, был грубо осаждён сестрой, бескомпромиссно отрезавшей:

— Задание дано — надо учиться! Мы — принцы, а не быдло какое.

Пришлось садиться и решать, потеть. Ибо задачки-то непростые! А уж термины, обозначения и единицы измерения какие… Без ста грамм не разобраться. Я честно пытался, но в большинстве случаев до чего-то доходил, а потом плавал.

— Ну Саш, ну что же ты! Это же просто! Здесь вот так — выписываешь в виде уравнения. И тут закономерность. Силу тока выражаешь через площадь сечения… И всё это берём в систему уравнений. Которую и решаем.

— М-да, — крякнул я. — Не для средних умов.

— Конечно, — согласилась сестрёнка. — Мы и не средние.

Не поспоришь.

Но рано или поздно, физика закончилась, закончилась и биология (тут домашка была несложной — зарисовать и подписать), и я поднял проблему, которая волновала куда больше. О слабости мужчин.

— Мужчины не должны быть такими слабыми. Эволюционно мужчина это… Добытчик! Хищник! — гневно разглагольствовал я, отложив в сторону учебники. — А женщина — хранительница очага. Готовит, растит детей. Жарит мясо, которое принёс мужчина-охотник.

— Ну, до Катастрофы так и было, — довольно заулыбалась Машка. — Вот только Катастрофой она зовётся только в учебниках. Чтобы вас, мужчинок, не обижать. Женщины иначе, чем Даром её не воспринимают. Даром божьим. Благодаря которому мы перестали быть бесправными и угнетаемыми, перестали считаться говорящими вещами — это не утрирую, это законодательно закреплено было во многих странах в те годы. Как мы прошли через хвост той кометы, так всё изменилось — и последние стали первыми.

— А это из библии? — нахмурился я.

— Угу. Не просто же так тех, в ком проснулись новые способности, назвали одарёнными? То есть получившими что-то свыше. В Европе, как обычно, их первые пару лет пытались сжигать, как ведьм…

— Пока ведьмы не «вынесли» сжигателей, — понял я.

— Ага. Женщинам поначалу было сложно осознать свою силу, они по привычке продолжали подчиняться мужчинам. Да и сила внутри нас только начинала изменять наши тела — тогдашние одарённые были куда слабее теперешних. Но там, где они смогли объединиться в большие группы, войскам делать было нечего.

— Расскажи! — горели глаза. — Я и правда ничего не помню. И считаю происходящее неправильным. Не знаю, как должно быть, но как-то не так.

— Всё так, Саш, — нахмурилась и вздохнула сестрёнка. Откинулась на спинку стула — мы сидели за столом напротив друг друга. Захлопнула тетрадку, отложила перо. — Первое, что учат про те времена — бордельная революция. Если горожанки и крестьянки были разобщены и забиты, и локализовывать и сжигать их было просто, и вооружённые мужчины могли справиться с одной или несколькими одарёнными, навалившись скопом, то те места, где угнетённых женщин было много… В общем, первым полыхнул бордель в Гамбурге. В 1604 году. Доведённые до отчаяния постоянным страхом и чувствующие свою силы работницы уничтожили охрану, поубивали большинство клиентов, а затем смели местную стражу. А когда к ним подтянулись войска — раскидали их. И в этом им помогли сотни обычных женщин Гамбурга, вышедших поддержать работниц легкомысленных заведений. Они, женщины в целом, захватили свой город, захватили казну, перебили одиозных местных купцов и дворян, правивших им. Тамошний епископ объявил их ведьмами, демонами ада, под Гамбургом собрались войска со всей округи… Саш, ты точно ничего не помнишь?

Я отрицательно покачал головой.

— Пушки не помогли. Была даже попытка штурма — но и она ничего не дала. Гамбург полгода был в осаде, и ничего ему не могли сделать. Опытные воины с почти безоружными, но одарёнными женщинами. Всё, как обычно, испортило предательство — некто открыл осаждающим ворота. Но ворвавшееся в город войско, привыкшее к грабежам и насилию, умылось кровью на улицах, и по сути было там перебито. Уже ворвавшиеся в город ландскнехты и прочая сволочь бежала так, что сверкали пятки! — При этих словах глаза Марьи радостно сверкнули. — Осада оказалась самым простым этапом для армии. Войдя в город, они перестали быть боевыми соединениями, и их размазали.

— А те, кого привыкли насиловать… Насиловали их.

— Ага. Какое удовольствие тогда грабить город? Насиловать никак, так и смертность захватчиков такая, какой никогда ранее не было. Вот и бежали, кто остался — сильно меньше половины собранных со всех окрестных земель сил.

— М-да, — покачал я головой.

— Потом вспыхнули бордели по всей Германии, Франции, Голландии, Англии. Больше всего досталось портовым городам — там закономерно было больше всего борделей. Но что самое скверное, хоть подавить эти выступления и разогнать женщин мужчины больше не могли, но и женщины ещё не чувствовали силы, кроме личной. Города оставались без управления — из них просто бежала текущая власть. А новую «ведьмы» не создавали — не умели и не знали, как. Так что 1604–1606 года в Европе творилось непонятно что. Некоторые города просто были, стояли открытые всем ветрам, от них держались подальше все, кто чувствовал в себе силы. А кто не чувствовал — спокойно приходил, торговал, уходил. Если его никто не убил, конечно же. Странное положение.

— А Восток?

— О, восток с его наложницами, гаремами и рабовладением — отдельная песня! — довольно закатила она глаза. — Там такая каша заварилась, так полыхнуло, что историки удивлены, что те страны выжили. Их до сих пор потряхивает, и там бабы, видно зеркально, в отместку, всех-всех мужчин признали неполноценными, и торгуют ими, как вещами. Это на мой взгляд даже похуже рабства — раб всё же человек, только бесправный. А вот в Персию или Турцию тебе лучше не попадать. Для нас было хорошо то, что благодаря тамошнему бардаку, полностью прекратились набеги крымчаков и прочей сволочи, и на сто лет исчезла угроза с юга. Но им до становления устойчивых государств было сильно дальше Европы, несмотря на то, что в последней заполыхала война с ведьмами, которая была бессмысленна, ибо нельзя уничтожить всех женщин. Хотя некоторые фанатики и пытались.

— Они были организованы. Мужчины, — потянул я. — А женщины — нет. А чтобы выстраивать систему управления, нужно образование и опыт. Который был у королев и княжон, но его не хватало для создания низшего звена.

— Примерно так, — кивнула Машка. — «Сверху» попытки перехвата управления были, но всё упиралось в то, что «снизу» инициативы европейских принцесс было некому поддержать, некому встать в качестве чиновников и полководцев. А пустые и неуправляемые города говорили, что если просто выгнать мужчин — станет хуже, чем было. Лучше уж сидеть тихо и молчать в тряпочку.

— Пока не «выстрелила» наша пра-пра-сколько раз прабабка Ксения?

— Да, Ксения была первой, кто смог создать государственную власть, вытеснив за два десятка лет из неё мужчин почти полностью. Но она во-первых, была царевной. А во-вторых, в Москве тогда была другая проблема — бунты, недовольство династией из-за голода. Ведьм никто не ловил, народ и церковь были заняты совсем другими проблемами.

— Вулкан в Перу, — блеснул я познаниями «я».

— Да, — кивнула Марья, — Уайнапутина. Вызванный его извержением голод. Но голод лишь спровоцировал недовольство, которое зрело до этого. Знаешь, люди во всём видят божественное, даже там где его нет. Похолодание и неурожаи? Значит господь недоволен царём, царь плохой. А что это всего лишь вулкан… — Она закусила губу, помолчала.

— Воины были недовольны, — блеснул я интеллектом от «я». — Но «царь плохой» — повод. Причина же — тяжёлая служба на границе. Потому в войско Мнишеков и влилось их столько — «настоящий» царь облегчит им службу. А голод — катализатор, всё лишь усугубил и сильно ускорил.

— Примерно так, — кивнула Марья. — Вот только комета 1601 года всё изменила. Не будь её, не знаю, что бы со страной случилось — историки только за голову хватаются. Учёные специалисты говорят, что Русь бы не устояла. Но к счастью, несмотря на голод, преобразования в женщинах происходили, и когда летом 1605 года войско Мнишеков и клятвоотступников, присоединившихся к «правильному царю», вышло к столице, Ксения ударила в набат и призвала женщин Москвы помочь, «спасти своих мужиков». Они собрались и вышли, и жахнули по отступникам так, что те бежали. После чего страной ещё десять лет правил её брат Фёдор, но мы то знаем, кто на самом деле стоял за ним и благодаря кому он смог всё это время усидеть на троне? — Подмигнула она. Я улыбнулся в ответ, но грустно. — А потом он умер. И она сама села на трон.

— И продолжила делать то, что делала из-за его спины, но теперь сама. — Тут было не сложно догадаться.

— Да. Она первая заменила на важных силовых постах мужчин сильными одарёнными, своими ставленницами. Меняла постепенно, но никто не смел противоречить. При ней все крупные группировки бояр и князей возглавили женщины, при ней создали и приняли новый закон о правах женщин наравне с мужчинами в наследовании, титуловании и прочем… А потом выяснилось, что мальчиков рождается один к пяти. — Она снова грустно вздохнула. — Оказалось, старая докометная гвардия уходит, а вас, шалопаев, рождённых после, надо беречь. Ибо как бы мы сильны ни стали, без сперматозоидов не родишь, а тех, кто их мог дать, становилось всё меньше, меньше и меньше. За вас начались драки и бои, и армии из мужчин не только перестали существовать, но само понятие о таком стало звучать кощунственно.

— М-да, — снова крякнул я.

— Саш, ты потерял память, и почему-то считаешь, что вокруг всё неправильно, — покровительственный взгляд на меня. — Но это не неправильно — всё так, как должно быть. Вы — слабый пол. Агрессивный, правильно сказал, эволюционно каждый из вас охотник. Но эволюция закончилась в 1601 году в мае-июне. И теперь ты, как и все, должен подстроиться под реалии. Тебя выдадут за красивую девочку… — При этих словах она нахмурилась, но самообладание сохранила. — Ты станешь хранителем семьи, очага. Она наверняка со временем станет королевой своей страны, а ты — королём. Тебе надо учиться ублажать жену, делать так, чтобы она прислушивалась к тебе, ценила тебя. А этого не сделать, демонстрируя силу, гордый нрав и независимость. Ты слаб, Саша. Тебя побьёт даже Ксюша. И надо просто это принять.

— Может организуем спарринг? — предложил я.

Она нахмурилась.

— Ты ещё не отошёл от покушения.

— Тренер сказала, можно всё, кроме кроссов и заплывов. А мы не долго, не на истязание. Так, проверка навыков.

— Хорошо, сам напросился! — загорелись огнём её глаза. — Когда у меня ещё будет возможность легально и безнаказанно побить любимого братца? — Поднялась и начала раздеваться. — Потом я тебя потискаю, и Ксюшу попрошу подлечить тебя, но до этого держись! Иди переодевайся в спортивное, чего сидишь?

* * *

Татами. Маты. Сбоку — шведская стенка. С другой стороны — тренажёры. Мы в спортивном зале, где тренируются бойцы нашей дружины. Или гвардии — их и так и так называют. Личное мамино войско. Вообще-то у всех князей такое есть, но у нас оно самое большое и лучше всего снаряжённое. Рядом стоит тётка Настасья Ольговна — глава дружины. Строгий военный стиль — серые прочные брюки, серый форменный китель, на голове серый же берет, на ногах массивные берцы. Это повседневка, бойцы на воротах в полёвке одеты куда внушительнее — камуфлированные куртки, брюки, сапоги вместо берцев, разгрузки, бронники… И тактические шлемы на голове. Про оружие молчу — монструозные конструкции, даже и близко не напоминающие ничего из памяти «я». Понятно, что охрана кремля, дома главы государства. Вот только коробило, что все эти вояки — женщины. «Я» было непривычно, а принц… Всё же он потерял память личности, как бы мне ни хотелось выдавать желаемое за действительное.

— Дети, готовы? — Настасья Ольговна имела право не только обращаться к нам, как вздумается. Она была вправе на нас кричать, и, если надо, даже рукоприкладствовать. Разумеется, из лучших побуждений, в воспитательных целях. Подотчётна была только матери, а государыня Ирина Борисовна наверняка даже вникать не будет, за что её шалопаям наваляли по шапке.

— Да, — кивнул я, вставая в боевую стойку.

— Да. — Машка как стояла расслабленная, так и продолжала стоять.

— Ксюш, отойди. Иди сюда, смотри, как твоя сестра братика будет учить. Нет-нет, она не сильно. Он сам просит.

— Да, Ксюш. Мы так играем, — улыбнулся я мелкой — она собиралась броситься на сестру с кулачками. Ага, меня защищать. Всё же у женщин, даже крутых и одарённых, материнский инстинкт в базовой прошивке, в любом возрасте.

— Сяс, давай! — Настасья взяла её за руку и потянула к себе. — Покази ей!

Ксюша — уникальная одарённая. Таких рождается одна на десять тысяч. Она целитель. Не путать с врачом. Облегчает боль, снимает напряжения вроде вывихов и растяжения мышц/связок. Скажем так, целитель способен дать пациенту дотянуть до приезда врача. Это благодаря ей я жив — когда та дура продажная из охраны в меня жахнула взрывной сферой, именно Ксюша подбежала и начала «латать» вашего покорного слугу. Благодаря чему прибывшая бригада скорой (через три с половиной минуты, но эти минуты она мне дала) успела провести экспресс-операцию и не дать этой тушке уйти на тот свет. Потом подключилась Машка, зацепившая меня где-то уже там, в пути, не давая уйти окончательно, но без врачей я бы умер на пару часов раньше, а без младшенькой — в течение пары минут после взрыва боевой фигуры. Так что мы её не просто так с собой взяли — пригодится. Я ж считается ещё слаб после всех перипетий, официально восстановление не закончено — наша страховка.

— Ой, предательница! Я думала ты за меня болеешь! — картинно, но насквозь фальшиво насупилась Маша.

— Я за блатика! Я люблю блатика!

— А меня, значит, не любишь? — хмыкнула она.

— А ты и так его побьёс. Цего тебя любить?

Я непроизвольно рассмеялся, сбиваясь с боевого настроя. Но надо отдать должное, Машка тоже не спешила пользоваться моментом, и тоже просмеялась.

— Ну, вы долго стоять будете? Саш, может хватит танцевать? — подбодрила тётка Настасья.

И я двинулся вперёд. Откуда знал стойку? Сам не знаю, наверное снова память «я». Но я точно знал, что это — стойка. Есть левосторонняя, но я — правша, стою в правосторонней. Левая нога впереди, чуть согнута, правая чуть сзади, «между ног — линия». Если надо, перетеку в левую, или фронтальную — это тоже знал, как делать. А ещё нельзя стоять, надо постоянно двигаться, подпрыгивая на носочках. Вот только чувствовал я себя некомфортно, пусть и понимал, что стойка правильная. Такое ощущение… Ну, представьте, на корову надели седло — вот это про меня. Седло вроде нормальное, правильное, да надето не на того, кого надо. Тело не чувствовало, что надо делать, скажем, я не ощущал отклика мышечной памяти. Откуда-то знал, что каждую стойку, каждый удар надо многократно отрабатывать: «по воздуху», на лапах, на груше… Вон, кстати, в углу несколько груш висит, включая сверхмассивные в виде деревянного бревна, обмотанного какой-то плотной тканью. Ну да, у нас спецназ тренируется, им всё нипочём, только бревно и спасает. А вот у меня ни рефлексов, ни связанности тела и мозга, ни техники — ничего не отработано, несмотря на общее понимание. Да и ручки, если честно, дряблые. Я всё это время скашивал их состояние на последствия покушения, но сейчас вдруг понял, что это нормальное состояние царевича до оного! Он СЛАБЫЙ!!! С такими ручками даже один раз на турнике не подтянешься… И царевич считал это нормальным? Да и ножки — кросс точно не пробегу, особенно в полной выкладке. «Трёшку» — ещё может быть (налегке), но «шестёру» уже точно не осилю — сдохну. Мне качаться и качаться! Может зря я Машку раззадорил на подвиги?

Но теперь думать поздно. Я пошёл вперёд, пару раз взмахнул этими граблями… И она перехватила мои кулаки, сделав подшаг назад. С места, без стойки. Двигалась быстро, даже лениво, но оба мои кулака впечатались в её ладони.

— О, а это интересно! — засияли её глаза. Я её удивил? Царевич и на такое способен не был?

— Саш, кто тебе показывал эту технику? — спросила рассматривающая нас тётка Настасья.

— Не знаю. В книжке вычитал, — привычно отмазался я.

— Нет, у тебя стойка поставлена. Такое не вычитаешь. И не самая глупая из тех, что я видела. Что-то спортивное, типа бокса.

— С чего вы взяли? — Я снова попробовал ударить Машку, но она двигалась слишком быстро.

— Я что, спортивных единоборств не знаю? — усмехнулась начальник дружины. — Но хоть чувствуется, что она поставлена, однако ты в ней как Золушка на Имперском балу в Вене. Никакого опыта. Верно?

— Так точно! — ответил я — а что молчать, умный человек без слов всё видит и понимает. Начну отмазываться — хуже сделаю.

— Если ты хоть раз ударишь Марью, так и быть, я возьмусь за твоё обучение. Научу базовым элементам самозащиты. В награду за упорство.

— За упорство? — Машка отходила, сдвигалась, танцевала по татами, не давая по себе попасть, но и не атакуя меня. Это злило, я раззадоривался всё больше и больше. — Я просил об этом до взрыва той стервы?

— Да. Жаль, что ты не помнишь, — грустно сказала тётка. — Ты был настойчивый, но рукопашка — не то, что должен знать мужчина, и тем более царевич.

— Почему? — вырвалось у меня — я вообще-то типа боем занят. И мысли думаются с задержкой.

— Потому, что ты всё равно никому не сможешь ничего сделать, — пояснила Машка — она-то была на раслабоне. — Даже сильный рукопашник не справится с молодой необученной девочкой. Просто за счёт класса.

— Посмотрим. Я думаю, ты специально принижаешь мужчин. Не может такого быть, чтобы всё было ТАК плохо…

И я разразился градом ударов. Но смотрелись они… Откуда-то всплыла фраза «как бык колхозный». Вот так я и бил её, считая, что делаю что-то стоящее. Рассинхрон чужого опыта и отсутствия ответа неподготовленного тела не давал провести ни одной нормальной атаки, ни одного удара. Я выпустил из себя всю внутреннюю злость, накопившуюся с момента пробуждения, но Машка даже не вспотела. Раз, раз! Левой-правой-левой! Но нет, снова не достал. Она не издевалась, она скорее игралась. Как кошка с мышонком. И это злило ещё больше. Я подался вперёд, чуть ли не прыгнул на неё… И достал! До бицепса правой руки! Просто попал в бицепс!

Улыбку с сестрёнки сдуло ветром, и в следующий момент я получил. Нет, это была пощёчина. Просто, б##дь, пощёчина! Но от неё я рассвирепел, и бросился вперёд, потеряв рассудок…

…И очнулся на матах, лицезря железные балки потолка. Конструкция ангара быстросъёмная, чтобы быстро собрать и восстановить помещение, если зал получит повреждения. Тут же не только физподготовка, тут бойцы и фигуры тренируют. А от них всякое может случиться.

— Вставай-вставай, дорогой братик! — На лице этой ведьмы гуляла улыбка обожравшейся сметаны кошки, которой некуда, но хочется ещё. Она развлекалась! Ей просто было весело, когда мне больно! Больно не столько физически сколько хотелось расфигачить весь этот неправильный мир.

— А-а-а-а!!! — я кинулся на неё, но был подхвачен за грудки, и, не меняя направления движения, отправился в дальнейший полёт, тогда как она отошла на шаг вбок, практически оставшись на месте.

Да, и тут маты, и они мягкие. Но всё равно больно и неприятно. Я встал, развернулся и попёр на неё медленно, теперь стараясь не сорваться. Хум, хум! Мои руки летали возле неё, но она принимала все удары на блоки, причём жесткие — я чуть не отсушил руку в одном из ударов — пришлось отступить, пока чувствительность не вернулась.

— Сдавайся, слабый мужчинка! — веселилась она. — Прими своё место, несчастный!

— Н-на-а-а-а!

Нет, не попал — отбила. Но в глазах сестрёнки появилась достала. Её ответный удар — я смог его заблокировать, но теперь она чуть не отсушила мне обе руки. Захоти её царское высочество — бой закончился бы мгновенно, но она не спешила — снова ленивый замах… И я опять лечу на маты, спиной вперёд.

Встать. Собраться. И снова на неё.

И снова встать. И снова идти.

И снова.

И снова.

И снова…

И вот я стою, губа разбита. Нос цел, но из него течёт кровь — приходится дышать ртом. Откуда-то «я» знал этот солёный привкус, и знал ощущения от разбитой губы. Но я до белизны сжимал дрожащие кулаки. Руки не слушались, дрожали. Ноги тоже дрожали — держали плохо. Тело — один сплошной синяк.

— Саш, хватит. — Злость в её глазах, желание проучить, потухли. Их место заняла рядовая рутинная… Усталость. — Саш, я не хочу тебя бит, это не дело — мальчиков обижать. Но ты сам не оставляешь выбора.

— Я не сдамся!.. — пролепетал я и снова пошёл на неё.

— Так я не призываю тебя к сдаче! — весело воскликнула она. — Пойми, мы любим тебя. Мы тебе не враги. И хотим только лучшего. Ты меня достал. Пусть зацепил, случайно, но достал же! И тётка Настасья, как обещала, с тобой позанимается. А сейчас хватит дурить, пошли на ужин.

— Нет. Я не слабый! Я смогу!..

В очередной сто тысяч первый раз ринулся на неё, но получил подсечку, и оказался на мате.

— Как с тобой сложно, истеричка ты эдакая! — вздохнула она. Грустно… И искренне. Лучше бы она злилась. Лучше ярость, сильные эмоции! Накал! Как будто я хоть чуть-чуть, но достойный противник. Но когда так, лениво и походя… Это обидно. Это хуже, чем на кресте распинают!

— Ксюш! Иди сюда, солнце! — позвала она младшенькую, что-то придумав, чтобы завершить надоевший ей концерт. — Братик чудит, ему опять в голову что-то втемяшилось. Кинь-ка его туда?

— Куда? — с воодушевлением спросила прыгающая от нетерпения, оставшаяся довольной нашим боем (моим избиением) девочка.

— Да хотя бы вон на те маты. Докуда достанешь. Только аккуратно, не сломай ему ничего…

— Ага. Сейцас!

Потом меня взяли на руки. Шестилетняя девочка. Вначале подхватила за грудки, подняла на полметра над землёй, и, перехватив руку, толкнула двумя руками за грудь и в живот. И я снова полетел спиной вперёд. Нет, недалеко улетел — пара метров всего. Но меня! Подняла! И бросила! Шестилетняя девчонка!!!

Это добило. И дальше начался трешак — я заплакал. Лежал на матах, в слезах, стараясь не всхлипывать сильно громко, растирая по хлебалу слёзы и кровь в единую кашу. Да, я плакал — оказывается, принцы тоже плачут. Даже попаданцы. И мне пипец как хотелось, чтобы эта реакция была остаточной от тела, чтобы принц, настоящий царевич, не ушёл окончательно, а пускал сопли вместо меня. Ему можно, он неженка и истеричка. Но правда заключалась в том, что это был не он.

«Если такой умный — иди вместо меня сам. Посмотрим, как справишься»

Он ушёл, не выдержав. Сбежал. И теперь это моё дерьмо. И я всё больше начинаю понимать, во что дуром ввязался.

И ни отступить, ни переиграть невозможно.

Глава 4

Бабсове… Совещание любящих сердец

— Как я пойму, что она выбрала меня?

— Она попытается тебя убить.

(Из к/ф «Аватар»)

— Заходи, Жень. Присаживайся, произнесла Ольга, когда она вошла в её комнату по приглашению, переданному служанкой. Время позднее, она поняла, что это что-то важное, экстренное, но войдя удивилась. Ибо в светлице находилась не только старшая сестра. Но и мама, и главное, ещё несколько человек, нахождение которых в личной комнате старшей царевны в половину одиннадцатого ночи в будний день объяснить сложно.

— Матушка… — первой положено кланяться царице. — Ваше свя…

— Просто «матушка Елена», дитя, — улыбнулась холодной улыбкой безжалостной стервы самая важная после матери здесь находящаяся.

— Да… Матушка Елена, — склонилась в низком поклоне Женя. — Тётка Настасья, — тоже поклон, но лишь обозначающий приветствие — главе дружины. — Поликарп Людмилович. — Примерно равный поклон главному придворному врачу. Он по значимости сильно ниже главы семейной гвардии, но по важности иногда бывает главнее всех в этой стране. Таких людей лучше всячески поощрять, выказывать уважение, особенно если это ничего не стоит. И вопросительный взгляд на последнюю представительницу, незнакомую ей, но смутно припоминаемую — где-то виденную.

— Присаживайся, Евгения, — произнесла мама.

Царевна прошла к торцу стола и села на одно из двух свободных мест. Стол в личной комнате всё-таки небольшой для такого количества гостей.

— Хочу представить тебе профессора психиатрии Арину Ромодановскую. — Кивок на последнюю участницу совещания. — Арина — мой доверенный человек, при ней можно говорить ВСЁ, даже что нельзя никогда и нигде.

Было видно, самой Арине от этих слов и этого собрания не по себе, но она держалась уверенно.

— Она не просто подписала все подписки. Она понимает, что за любой просочившийся наружу слух о том, что будет произнесено сегодня здесь, окажется в подвалах тайного приказа. И я не угрожаю, нет, — властный взгляд на Арину. — Я просто называю вещи своими именами.

— Я понимаю ответственность, ваше величество, — раболепно склонила голову Ромодановская.

— Итак, Поликарп Людмилович, начните вы.

— Я не знаток психиатрии, — прокашлявшись, начал придворный лекарь. — Я всего лишь медик. И с моей точки зрения — у царевича всё в порядке. Снимок головы показал небольшую гематому, сотрясение, но такие повреждения не приводят к тяжёлым последствиям… Обычно. Опираясь на снимки, УЗИ и анализы, я констатирую, царевич Александр в полном порядке. У него не должно быть ничего эдакого. Но это взгляд исключительно медицины, как мирской науки. Мы — всего лишь врачуем, лечит — господь, и по поводу Его воли лучше обращаться к нужной инстанции.

— Всему своё время, сын мой, — улыбнулась «мать Елена», на которую он пытался взглядом перевести «стрелки».

— То есть, никаких ушибов, гематом, опухолей, которые могли бы давить на мозг, меняя его работу? — прищурившись, уточнила царица.

— Я сталкивался в своей практике с многими из описанных вами вещей, ваше величество. Но нет — это не случай Александра, — закончил с диагнозом врач.

— Понятно. Оль, начинай ты, — одним движением подбородка обратилась к дочери царица.

Теперь прокашлялась Ольга, открыла блокнот и начала рассказывать, опираясь на записанные в нём тезисы.

— Первое и самое главное — потеря памяти, она настоящая. Его много раз провоцировали на непроизвольные реакции, но он на них не отреагировал. Ни один тест, сделанный по методикам клиники Арины, положительного результата не дал, из чего можно сделать вывод — это не симуляция. Он и правда ничего не помнит.

— Сколько провели тестов? — нахмурился Поликарп Людмилович.

— Семьдесят шесть. Участвовали все: доктора, слуги, мы с Марьей и Евгенией, — благодарный взгляд на неё. — Марья поняла задачу правильно и отыграла на все сто, и, кажется, после отрицательного результата, к сожалению, ещё больше поверила, что Александр настоящий, а мы «занимаемся ерундой».

— Пусть считает что хочет, — покачала головой царица. — Из-за их связи она слишком предвзята и эмоциональна. Но с сего момента мы больше не даём ей подобных заданий, хотя и не разделяем этих двоих. Не стоит рушить мир девочки раньше времени.

— Ты так уверена, что это не он? — нахмурилась матриарх русской православной церкви, она же «мать Елена».

— Оль, — вместо ответа показала продолжать дочери царица.

— По навыкам. Он хорошо ориентируется в том, что знал и умел Александр. Позавчера, когда водили его в музыкальную, сыграл на скрипке и ручном органе, как просила Марья, но после взял гитару и тренькал что-то на ней, мне не знакомое. И лицо его было полно счастья. Он и правда помнит, как играть, что говорит в пользу, что это наш Александр. Но то, что он больше половины времени уделил гитаре, которая, насколько я знаю, там находится случайно, это инструмент Нарышкиной…

— То, что он не слишком ценил гитару до покушения, не значит, что не умел на ней играть. Считаю, это ничего не значит, — возразила Женя, встав на защиту мелкого.

— А ещё Маша сказала, что он играл песню, ранее ей не знакомую, — давила своим аргументом Оля. — Что-то простое, но энергичное.

— Это тоже ничего не значит, — настаивала Женя. Давайте к другим наблюдениям.

— Этикет. Сделал все нужные действия, обслужил партнёршу, правильно использовал приборы, но когда его спросили, что нужно делать, если так и так, в том числе то, что он уже сделал — потерялся и ответить не смог. Ещё по навыкам… Танцы. Чувствовал себя на них прекрасно. Делал всё, что говорил учитель, выполнял все па. Теории на этом занятии, к сожалению, нет, так что здесь только подтверждается мысль, что навыки Александра у нашего текущего брата остались если не в полном объёме, то в достаточном, чтобы мы ничего не заметили.

Оля посмотрела на Арину, которая, чёркая что-то в блокноте у себя, лишь кивнула. И непонятно, то ли соглашаясь, то ли наоборот.

— Далее, теория, знания, — продолжала Ольга. — Этикет показал, что их нет. Есть лишь понимание, что он только что сделал. Но физика и биология показали, что не всё так просто — в его голове есть нечто, чего не могло быть у Александра. Он спрашивал у преподавательницы такие вещи, которые даже я только слышала, и в некоторых аспектах разбирался, хотя наш Саша по учебному плану к ним даже близко не приступил.

— Может ты преувеличиваешь? — напряжённо переспросила царица.

— Нет, мам. К сожалению. Он спрашивает про конденсаторы, катушки, работу рации — и Машка после занятия признаётся, что наш Саша ни разу не открывал учебник на темы, до которых они ещё не дошли. Она божится в этом… Да и я сама, зная брата, уверена, что это так. То же повторилось на биологии, но в меньшем масштабе — там довольно специфическая тема, мало места для провокаций. Но это не все наблюдения, — обвела Ольга присутствующих тревожным взглядом. — Он говорит… Иначе. Постоянно сбивается с нормального языка, который пристал царевичу, на котором общался четырнадцать последних лет, или тринадцать, если считать с первого произнесённого им слова. Сбивается на какой-то… Дикий молодёжный сленг. Так говорят в бедных кварталах беспризорники, или обитатели приютов. Вот например… «Прикол» — что-то интригующее, — начала перечислять она, перевернув блокнот на последнюю страницу. — «Срать я хотел…» — наплевательское отношение к чему-либо, сказано на нравоучение преподавателя этикета о важности его предмета. «Засохни» — это тебе, Евгения, когда ты его провоцировала в рамках наших тестов.

— Было такое, — задумчиво кивнула Женя.

— «Кайф» — что-то хорошее. «Чё за фигня» — вопрос «что это такое происходит» в негативном ключе. «Я те чё, новый примус?» — «не надо на меня смотреть с таким удивлением». Вот список слов и выражений, которые я записала, а я записала не всё, — передала она лист по кругу сидящим за столом. Начала с находящейся рядом матриархи, до Жени очередь дойдёт в конце.

— М-да, всё хуже, чем я думала, — покачала головой мама, беря в руки лист, пробегая его глазами.

— А ещё он написал вот это. Это биология, его отчёт об увиденном в микроскопе. — Второй лист пошёл по кругу. Женя не выдержала, встала и мельком увидела… Текст. Рукописный. Но совершенно непонятный.

— Где здесь твёрдые знаки? — ещё больше нахмурилась мать. — А вот тут «е» вместо «ять». И тут. «Ять» вообще ни одной по тексту! А…

— А я тебе о чём! — воскликнула Ольга. — После занятия я съездила на факультет филологии и лингвистики в Преображенское, к Анне. Ты её знаешь.

— Как не знать, — усмехнулась мама.

— Показала ей. Она сказала, что текст составлен грамотно. Твёрдые знаки убраны, «ять» и «е» объединены в одну букву. И ещё кое-что по мелочи. И её вердикт: «Это упрощённый русский язык. Как говорим — так и пишем. Было бы неплохо ввести подобный на государственном уровне, но люди слишком привыкли писать как есть. Рада, что кто-то этим занимается». Это её слова. Она сказала, что это не шутка, не… «Прикол», — снова сверилась Ольга с блокнотом. — Текст выдержан в неких придуманных правилах, и этим правилам чётко следует, никаких ошибок.

— То есть по виду это теоретическая разработка нового языка? — понял Поликарп Людмилович.

— Не нового языка, а правил написания текущего. И уровень текста — как если бы это писал профессор филологии, разрабатывающий оный язык в качестве тестового.

— М-да… — Мама сжала и разжала пару раз кулаки, и всех сидящих за столом непроизвольно придавило сверху, но это она не специально.

— Подведу итог, — сказала Ольга. — Совершенно не знает этикета. Постоянно срывается в общении на уличную разговорную речь со сленговыми словами. Постоянно дерзит. С последним и у нашего Саши было неплохо, но этот Саша превзошёл себя прежнего в несколько раз, даже я думала пару раз угостить его фигурой — уж слишком палку перегибает. Задумавшись и временно выпав из процесса контроля поступков, написал текст на экспериментальном теоретическом русском, который не существует, но который соответствует всем лингвистическим правилам. Разбирается в физике в темах, которые не изучал, учебники по которым не открывал. При этом вы видели, как он смотрит на служанок, и главное, как к ним относится?

— О их замечает! — усмехнулась Женя, ибо и сама это отметила. Просто считала блажью потерявшего память братика. Братики они такие, не от мира сего — у всех подруг, у кого есть братья, сходное мнение.

— Не просто замечает. У меня сложилось впечатление, что считает их равными. Кивает им, здоровается. Марину чуть до слёз не довёл — она думала, «царевич так шутить изволит», — перекривила Ольга братову личную служанку. — А он всерьёз. По неосторожности рассыпал бумаги и лично кинулся собирать, хотя она уже бросилась делать это. Вдвоём собирали. Она пришла и говорит: «Если есть неудовольствие, скажите, вашвысочество, я готова на любую другую работу, где по вашему мнению справлюсь, только не гоните прочь».

— Дурында! — хохотнула Женя, а мама лишь ещё сильнее нахмурилась.

— При этом он может писать и нормальным языком — вот то, что они сделали сегодня по домашнему заданию, физика. До дуэли успели. Играет музыку… И, Жень, я оставлю свои слова в досье, что песня была неизвестна Марье, подошью их к делу, как второстепенный, но имеющий место быть фактор. Мы не знаем точно, что он эту песню не играл ранее, но и не можем доказать обратное. Пусть будет.

Тут не согласиться было сложно. Не после всего услышанного.

— В общем, есть странности и в музыке, пусть и без специалистов мы не разберёмся. И на закуску — его поведение. Неприятие окружающего мира. Идея фикс о силе мужчин.

— Расскажите мне про эту дуэль, — заулыбалась «мать Елена».

— Да нечего там рассказывать, — взяла слово глава дружины, тяжко вздохнув. — Не дуэль это была, а дурь Сашина. — Помолчала, подумала. — Оля права, у него как будто пунктик в мозгу, что мужчина должен быть сильнее, чем есть. Как будто неверие, что у нас настолько большая разница. Это понятно, можно списать на амнезию, тем более, что он и раньше ко мне подходил с просьбами научить его драться…

— Против кого, хотелось бы знать, — усмехнулась матриарх.

— Вот и я так отвечала. Так что не скажу, что сегодняшний выпендрёж на пустом месте. Но вот то, что случилось в зале… — Она покачала головой. — Во-первых, он стоял в стойке. Явно кем-то поставленной, узнаю руку мастера. Может мастера плохонького, из подвального спортзала Москворечья для бедных, но всё же, двигался в ней Саша уверенно. Я сама хотела к Ирине подойти, — взгляд на царицу, — но не успела, у вас, оказывается, тут и без меня целое расследование. А второе… — Она снова замолчала и внимательно обдумала следующие слова. — Девочки, Саша никогда не вставал с пола вот так, отхватив, и не рвался снова в бой. Снова и снова, на грани безумия. Это фанатизм, он пытался что-то доказать сам себе. Не прыгал, истеря. Не требовал. Не бил ногами и руками. Не грозил «мамой-царицей», и что «нас всех по стенке размажут». Он молча, стиснув зубы, пёр на Марью, прекрасно видя, что не может её даже достать. Я не такой следователь, как Ольга, но независимо от неё говорю: это не наш Саша. Может лучше, может хуже — не берусь судить, но точно не тот, кого я знала.

— Из-за кромки люди возвращаются довольно часто, — произнесла вдруг Арина. — В моей практике было несколько таких случаев. И эти люди полностью поменяли свою жизнь. Потому, собственно, и становились моими пациентами.

— Родные просили за ними наблюдать? — предположила Женя.

— Вроде того, — кивнула Арина, и Женя поняла — врачебная тайна. Если матриарх княжеского, или сильного боярского рода после клинической смерти начинает чудить, достаться может всему роду. А значит нужна проверка в клинике на дееспособность. Не простой клинике, а где врачи не болтают. Оттого и можно доверять Ромодановской — она, похоже, именно на этом вопросе, проверке на адекватность родственников Великих, и специализируется.

— Если вернулся он — то да, он ОЧЕНЬ изменился, — произнесла тётка Настасья. — Но это не отменяет его стойки. И пусть примитивной, но попытки использовать технику. Будто его кто-то начал учить махать руками, но не доучил. Я это чувствую, и ЭТО Саше взять было неоткуда.

— Арина, мы тебя слушаем, — произнесла мама после паузы, во время которой все сидели, обдумывая происходящее. И Ромодановская, перечитав сделанные только что записи, произнесла:

— Понимаю, что вы хотите спросить. Это называется «Диссоциативное расстройство идентичности», оно же «раздвоение личности». Но то, что вы только что рассказали, не просто не ДРИ. Это совсем не ДРИ!

— Подробнее, — скупо произнесла царица. — И Арина, меньше умных слов, пожалуйста, кроме Поликарпа Людмиловича их красоту некому оценить.

— Хорошо, попробую. — Арина поёжилась, но продолжала держаться уверенно, хотя кто другой при таких словах царицы бы запаниковал. — ДРИ возникает из-за травмы, но не физической. Все случаи, с описанием которыми я сталкивалась, это последствия травм психологических. Как правило, насилие в детстве, невозможность ответить на агрессию. Что-то, что поражает человека до глубины души в юном возрасте, а потом, после события-активатора, какой-то нервной встряски, всплывает во взрослом. Его личность делится на несколько альтер-эго, некоторые из них даже не знают о существовании других. Эти личности по-разному повествуют об одних и тех же событиях, дают разные оценки одному и тому же процессу, по-разному реагируют на одинаковые раздражители. Даже зоны мозга у них активные при этом разные! Это не то, что пациент — хороший актёр и играет — нет. Тесты показывают, такое не сыграть. Это и правда разные личности.

— Говорят, они могут быть совсем разные? — подала голос Женя. — По полу, возрасту, жизненному опыту?

— Так, да не совсем, — тяжело вздохнула и нахмурилась Ромодановская. — Да, это могут быть, например, старик и девочка. Мужчина и женщина. Разные возраста, разный пол — это возможно. Разные личности как бы дополняют друг друга, уравновешивают — проявляют особые нюансы характера. Кто-то «защищает» носителя, кто-то наоборот агрессивный. Кто-то полон иронии. А кто-то пытается совершить суицид. Одна личность может стоять на республиканских идеях, другая — ярый монархист и сторонник абсолютной монархии, и так применительно к любым темам. Но все они, и это краеугольный момент, опираются на одни и те же знания, на один и тот же опыт. Не может одно альтер-эго знать финский язык, который не знает другое. Не может одно читать стихи поэтов классиков девятнадцатого века, а другое вообще ничего не слышать про «Золотой век» и не знать ни одного стиха. Все альтер-эго — одна личность! Просто разделённая на психотипы. Которые, и это тоже важно, могут сменять друг друга неожиданно, иногда случайно. Если один Саша знает то, что не знал другой Саша — то это либо старый Саша ЗНАЛ, просто вы обладаете не всей информацией. Либо… Я не хочу об этом говорить, это уже не психиатрия, а в дела религии мне лучше не лезть… Но это вселение в Сашу кого-то извне, из-за грани, и вопросы нужно задавать матушке Елене.

— Моё время придёт, — холодно махнула ресницами матриарх. — Но перед этим нужно твоё заключение.

— Предварительно — этого не может быть. Вы ошибаетесь, — уверенно заключила Ромодановская. — Где-то чего-то не знаете, не уследили, или…

— Он стоял в стойке, которой его никто не обучал! — рявкнула глава царской дружины. — Я знаю его с пелёнок — на руках держала, нянчила!

— И я на руках нянчила! — воскликнула и Ольга. — Да, потерял память — такое бывает. Но не может человек с амнезией выдавать то, чего не знал до этого!

— Я не говорю, что вы не правы или выдаёте желаемое за действительное, ваше высочество, ваше превосходительство, — склонила голову Ромодановская, и не думая бояться этих высоких персон. Она — профессионал, и всяких клиентов повидала. Как и пациентов. Отбоялась своё лет десять назад, если не больше. — Я доверяю вашей оценке. Но и вы поймите меня. Амнезия — это расстройство памяти. Человек не может не помнить правила этикета, но им следовать. Человек не может знать подробности устройства раций, не помня физики. Если он забыл что-то — то забыл ВСЁ. Это провалы в памяти. Просто провалы и точка, никакой выборочности. Ты не помнишь события, но не помнишь и опыт, с ними связанный. Не помнишь не только лица людей, что-то тебе говоривших, но и те слова, которые они говорили, это только лиричные барышни в своих художественных «нетленках» и фильмах описывают. Пожалуйста, давайте отделим художественный образ и фантдопущение от реальной психиатрии. Да, я про его уроки, на которых он отличился — там было что-то, просто мы пока не выяснили, что именно. А ещё… Диссоциативное расстройство — это не просто психиатрия. Пациенты с нею попадают к нам потому, что сопровождается всё это депрессией, психозом, попытками суицида и прочими сопутствующими прелестями. Это именно болезнь. А царевич, как понимаю, цветёт и пахнет, не проявляя ни малейших признаков, из-за которых за него нужно тревожиться. Верно понимаю? — подалась она вперёд, впиваясь взглядом в Ольгу и тётку Настасью.

Тишина в ответ.

— С завтрашнего дня я займусь им. Разработаю методику исследования и сделаю всё, что от меня зависит, чтобы оценить его состояние. Но предварительный диагноз — это не ДРИ. И не амнезия… Не классическая амнезия.

— Значит, демон? — в конец оборвалось всё у Жени в душе, а к горлу подкатила паника. — В него кто-то вселился, и это уже не наш Саша?

— Ну-ну, дети мои, не надо так категорично! — взяла слово матриарх, зло сверкнув глазами. — Я понимаю ваше состояние, — участливый взгляд на царицу и обеих её дочерей, — но не спешите с выводами. Женя, дочь моя, не поминай демонов всуе, ибо далеко не всё, что человек хочет на них спихнуть, ими является.

— Матушка… — виновато склонила голову Женя.

— Сегодня Ирина мне сказала, что господь сотворил мир более сложным, чем деление на добро и зло, чёрное и белое. И то, что Саша заходил в церковь и стоял службу никак не показатель, что внутри него не чёрт. Демоны всегда внутри нас, у каждого человека, они постоянно шепчут нам: «Греши, греши!» Ради этого и создан их отец сатана, смущать нас. Но мы все ходим в храм и стоим службы, и ничего с нами не происходит. Так какая разница, если заменить своего чёрта на другого, чужого? Но я хочу ответить, — взгляд на царицу, а что мы вообще знаем о всевышнем и том, как Он устроил этот мир? Ничего! Мальчик огорчён, что слаб. Пытался доказать себе, что сильнее, чем есть, пошёл на глупости. А ведь откуда этот наш выбивший его из равновесия дар? От кометы! Посланной всевышним, изменившим этот мир, возможно, спасая его от напастей, разрушений и смерти? Мы все используем фигуры, но скажите, хоть кто-то за четыреста лет понял физику, откуда берётся эта энергия? После пролёта мы создали общество на новых принципах, научились им управлять, дожили до сего дня, но ничего не знаем о собственной природе!

Да и… Вот вам другой пример. Можно ли сказать, что «господь разгневался, что царь не настоящий» и пойти против него войной с грязным самозванцем богоугодно? Можно. Но божественная ли воля это, или старый вулкан на другом конце Земли? Вулкан настолько далёкий, откуда даже нашу страну не различить? Весь мир накрыло, при чём тут Русь и вопрос, настоящий её царь, или нет? Миру всё равно на нас и наши сложности. Так и комета. Католики, гореть им в аду, иродам, сказали, что это от дьявола. И принялись жечь всех, в ком увидели одарённость. А мы сказали, она от всевышнего, и наши женщины защитили свою страну от изменников. А от бога ли дар, или дьявола? Или может это ни то ни то, а просто физика астрономического тела, которое летит себе сквозь бездну космоса, рассекая галактику, и два месяца сближения с нашей планетой для неё мимолётный миг? Ибо она уже летит миллиарды лет, и пролетит ещё гораздо больше? Что молчим, девочки?

— Владыка, — склонила голову царица, но совсем чуть-чуть, по статусу много не положено.

— Цыц, Ирка! — повысила голос матриарх и стукнула по столу кулаком. — Устроили тут, «демон» у них! Мы не знаем, кто он. Мы не знаем, что оно. И не знаем, как появилось и зачем послано. А потому никаких резких шагов не предпринимать. Вдруг это божественный поцелуй, всевышний одарил твоего сына, а ты его… На костёр, как ироды, так что ли?

— Нет, зачем так сразу… — смутилась царица.

— Вот тогда и сиди на попе, ваше величество! И не делай глупостей. Пусть Арина его проверит, и если всё подтвердится — займусь им сама. И не сметь царевича хулить, какой есть — такой есть! Весь наш.

— Я проверю, — добавила она тише, поникнув. — Обязательно проверю его. Как иначе? Но господь сказал, возлюби ближнего своего, вот и любите, девоньки. Тем более, ближе вас у него никого. Что б ни выкинул — любите. Проверяйте, задавайте вопросы каверзные, делайте свои тесты, но не отрекайтесь.

— Спасибо, матушка за науку! — склонила голову Ольга. — Усмирю грех гордыни своей.

— В воскресенье ко мне на исповедь, — махнула ей матриарх, будто от комара летящего отмахнулась, но смилостивилась и перекрестила. — Там и поговорим о грехах твоих.

— Владыка… — Склонила голову и Женя.

— И с тобой поговорю. К тебе другие вопросы — мне птички про тебя на хвосте приносят, как ведёшь себя некрасиво. Москва маленькая, все всё знают.

— Виновата, матушка! — склонила голову и Женя.

— В воскресенье. — Перекрестила матриарх и её. — После службы.

Когда все разошлись, в комнате царевны остались только они с царицей вдвоём.

— Лен, всё же считаешь, что… — начала глава государства.

— Ир, — скривилась матриарх, — демоны — это те, кто внутри нас. Им незачем приходить Оттуда. И в этом мире дерьма хватает. А кто он и что он — будем разбираться, сказала же. Сказки не читай, особенно фантастику, и ещё более особенно ЛыР про амнезийников. И ужастики не смотри. Не царское это дело, тебе о грешном мире думать надо, а сказки с настроя сбивают. Нет никаких демонов, Ир! Зато когда господь хочет покарать нас, он карает. Знаешь как?

— Лишает рассудка, — прошептала царица и с силой сжала ладони. Ментальный пресс снова обрушился на стол, но, благо, за ним никого не было, а для матриарха это давление было таким, что всё равно, что нет.

— Я всё сказала, ты услышала, — облегчённо вздохнула она. — Пойду я. Как Ромодановская закончит — пришлёшь отчёт курьером. Буду на связи.

— Есть, госпожа старший сержант… — усмехнулась царица. На душе не сказать, чтобы стало легко, но всё же значительно легче, чем утром, чем все эти дни после того, как он пришёл в себя, ничего не помня. Нет, надо почаще выбираться к армейской подруге, с которой начинали тучу лет назад, набираясь жизненного опыта салагами-инкогнито на границе с Уйгурией.

Глава 5

Сказочник

«Того, кто знает, что такое сказка — не обманешь!»

Антуан де Сент-Экзюпери

— Спасибо Ксюш! Ты моя спасительница!..

Девочка, напряжённо водившая мне по груди руками заулыбалась.

— Ты на Масу не злись. Она холосая.

— Знаю. Я ж её сам попросил, забыла?

— Не-а. Но она тебя сильно побила.

Мелкая прикасалась к телу ладошками, и в этом месте боль утихала. Тело, представляющее собой сплошной синяк, возвращало обычную консистенцию. Гематомы реально быстрее расходились! Не мгновенно, но к утру буду как новенький. С ушибами и растяжениями сложнее, но и они пройдут значительно быстрее, чем естественным путём. Всё-таки магия — это хорошо, и ещё лучше — когда твоя младшая сестра — целитель.

— Нет, бьют — это когда серьёзно, — высокопарно заявил я. — Например когда на улице в подворотне ханыг встретишь.

— Кого?

— Группу агрессивно настроенных сограждан, желающих осуществить передел имущества: чтобы твои вещи стали их вещами… — Господи, кому я это рассказываю? — В общем, не важно. Когда люди ненавидят друг друга и хотят искренне доставить друг другу неприятности — это драка. А всё, что по договорённости — это спорт. У нас был спорт, мы ж договорились об этом заранее.

— Но ты злился. Сильно. Тётя Настя за тебя боялась дазе. И Масе плислось тебя побить. А ты вставал и вставал, и есё хотел длаться.

— Во-от! — потянул я, назидательно подняв вверх палец. — Значит, сам себе злобный Буратино, раз сам хотел.

— Булакто? — не поняла она.

— А, ты ж не знаешь. Сказка такая есть… Была… Да, наверное где-то есть, но я не помню, где дел ту книжку, в которой её читал, — выкрутился я. С Ксюшей это сработает. — Хочешь, и её расскажу?

— Давай.

— Только сначала про Элли закончим? Чего ж мы будем со сказки на сказку прыгать? Там продолжение есть, как один злой человек делал волшебных деревянных солдат. Продолжим?

— Давай! Канесна! А потом новую.

— Только не забываем, что уважающие себя царевны перед тем, как слушать сказки, должны самостоятельно, без помощи слуг, а то какие же они царевны, убрать игрушки, — окинул я взглядом детскую, в которой мы и находились, покрытую ровным слоем того, чем играют юные принцессы… ЛЮБЫЕ юные принцессы. Кубометра два или три всякой всячины, от плюшевых мишек с мой рост и всяких собачек, до кукол и матрёшек, и домиков для них, вполне вменяемого уровня качества. И детский велосипед в виде машины «Яуза», на педалях, в центре построения. Машинами этот вид техники называю только я, сам для себя, остальные говорят «самобегающие кареты», или «самобеги». Юная царевна любит в такой кататься, но сейчас приелось — машина выполняет роль домика, в котором живут плюшевые собачки и мишки из условной банды «синих» — в их окрасе много синего цвета. Которые враждуют с бандами «жёлтых» и «красных», живущих в других углах комнаты.

— Слазу после узина убелу. И слазу ласскази!

— Договорились!

Как начал рассказывать сказки? Да случайно так вышло. Всё же она моя спасительница, как и Машка. И как только выпутался из постельного режима — начал бродить по окрестностям, изучая дворец, да и в целом весь кремль, где и встретил её. Внутри крепости меня пускали везде, кроме особо охраняемых объектов типа арсеналов и канцелярии царицы, а за ворота не зайду — стена, и её по той же причине тоже везде пускали, пусть и под присмотром. И мы встретились, лазая по Тайницкой башне, что почти напротив её окон. Юная царевна тут одна, других детей во дворце нет, скучно. Дети служанок живут за пределами кремля, тут не махровое средневековье, с этим строго — сейчас кремль по сути военная база с домом правителя. Вот и она, как и я, устав от пусть и моря, но приевшихся игрушек, искала приключений на задницу.

«Ула! Блатик выздоловел!» — кинулась она в объятия. А братику и самому скучно — мне тогда ещё ничего не разрешали, только ходить, читать и смотреть телевизор. Вот и стал играть с нею — не самое плохое времяпровождения.

Это ведь не так и сложно, играть с шестилетней девочкой в куклы. Правда у нас раз за разом выходило, что куклы делились на группы по какому-нибудь признаку (цветовому, видовому, или «плюшевые против деревянных и пластмассовых»), занимали условные крепости вроде «Яузы», а потом друг с другом дрались. И она у меня всегда «случайно» выигрывала, но игры девочке «зашли», и отпускала она вашего покорного слугу с неохотой.

Однажды после ужина мы задержались в игровой, когда вошла служанка и сказала:

— Ваше царское высочество, царевичу Александру пора.

— В смысле? — не понял и недоумённо нахмурился.

— Её высочество царевна Ксения будут читать сказки, и спать, — спокойно объяснила она мне.

— А я тут при чём?

— Ваше высочество, мы собираем игрушки, и я буду укладывать девочку, читать ей в постели. Вы будете мешать.

— Да? — Озадачила. — Почему?

Что мне нравится в кремлёвских служанках — это профессионализм. Ту же Женьку я могу вывести из себя. А такую, как она — замаюсь выводить. Они всегда предельно собраны, безэмоциональны и уравновешены, и готовы повторить нужное сто раз без психов и нервов. Таких бесполезно троллить, и ещё бесполезнее качать права. Но правды то я добиться могу?

— Ребёнка нельзя будоражить перед сном. Надо настраивать его на сон, успокаивать. Книга сказок и есть такое средство. Пока дети слушают, их биоритм становится тише, бурное настроение проходит, и сон наступает быстрее.

— А что читаем? — повернулся я к Ксюше.

— Малью Цалевну и Косея Бесмелтного! — не понимавшая напряжения между мной и нянечкой радостно ответила высочество.

— А давай я почитаю?

— Но ваше высочество… — Это нянечка мне. Недоумённо нахмурилась. — Но как же…

— Так, Ксюш, посмотри внимательно, — снова повернулся я к сестрёнке. — Скажи, у меня глазки есть? — Пальцем ткнул себе в лицо, на один глаз, потом другой.

— Есть, — деловито кивнула девочка.

— А рот? Рот тоже есть? — Ткнул себе и в эту часть лица.

— Тозе есть, — согласилась она.

— Во-от! — А это уже служанке. — Значит, я смогу почитать ребёнку книжку.

Та подумала, но сдалась. Видно царевич периодически играл с младшей сестрой (это диссонанса не вызвало), но читать ей до сего дня ни разу не сподобился. Она не была против, просто «зависла» от того, что ситуация выбилась из шаблона.

— Конечно, ваши высочества. Но, Ксения, всё только после того, как уберёте игрушки!

— УберёТЕ? — с улыбкой переспросил я. Нянечка не смутилась, расплылась в пакостной ухмылке в ответ.

— Ну, вы же вместе играли? Всё честно.

Так я стал сказителем.

Когда только очнулся, ещё будучи в постельном режиме, быстро раскусил главную идею местного телевидения — оно было сто процентов ориентировано на женскую аудиторию. Сопли, любовь, любовь и сопли везде и отовсюду, в любой передаче, без внятной логики. Потом новости. И опять сопли. По любому каналу, переключать бесполезно, да и их всего шесть. А, ещё кулинарные передачи — кстати, судя по выходу в прайм-тайм (господи, и это слово от «я») — весьма популярные, но тоже «не мои». Каюсь, разумеется, тут есть и спортивные передачи! Очень интересные и массовые. Художественная и спортивная гимнастика, например. Или водное поло. Тут как раз в июне чемпионат мира по водному поло в Италии проходил, наши в битве за бронзу проиграли колумбийкам, страна от горя на ушах стояла. Плавание и лёгкая атлетика — тоже популярны. Ах да, фигурное катание! Королева зимнего спорта. Но сейчас, в конце лета, сезон ещё не начался, так что тут пока мало картинок. И никакого футбола, хоккея или баскетбола! Волейбол есть, и классический, и пляжный, но из знакомых «я» командных, пожалуй, это всё. А из незнакомых — что-то типа регби, или даже больше на американский футбол похоже — супержёсткий суперконтактный спорт, где все играющие дамы (исключительно дамы, сильные одарённые) рубятся почище титанов реслинга. Без травм ни один матч не обходится, при том, что защитные фигуры и поля игроки создавать могут, нельзя лишь пуляться в других. Не моё, не люблю такой типаж женщин, хотя именно этот спорт, лаконично называющийся «игрой в мяч», самый популярный в стране. В общем, к ящику я быстро охладел и принялся за стоящие в комнате книги. Коих было не много, в большинстве учебники.

И знаете, листая их, о#ренел знатно! Все тексты были написаны на… Скажем так, старорусском. Это слово приходит в голову, хотя пока не помню, когда старорусский стал новорусским и почему. Так вот, тут в конце почти каждого слова стоял твёрдый знак, в некоторых словах вместо «е» стояла буква «ѣ», а вместо «и» — тоже «и», только с точкой: «і». Ещё встречались буквы «ѳ» и «ѵ», они же «фита» и «ижеца», но их было мало. Но встречались. Однако подавляющее большинство отличий — это вал твёрдых знаков, только они цеплялись за взгляд и реально мешали!

Но стоило вчитаться, диссонанс прошёл. Текст устаканивался, уложился в голове, и я переставал замечать, что читаю на незнакомом алфавите. Хотя незнакомом ли? Царевич им свободно владел, а у меня башка от него, со всеми внутренностями.

Так что когда Ксюшина нянечка протянула книгу сказок, огромный талмуд в кожаном переплёте, с просто очешуенными по красоте картинками… Я и сам поплыл. Такого шедевра не держал в руках — «я» чётко дал это понять, а память царевича молчала. И смог с места в карьер начать чтение, совершенно не замечая, какой алфавит использован. Кажется, я теперь словно урождённый билингва, для меня нет разницы какой алфавит, на обоих могу читать и писать, главное не забыться и не написать на автомате то, что местные не поймут.

Книжка была зеркальными сказками про Ивана-царевича, только для девочек. «Марья-царевна и серый Волк», «Сказка о живой воде и молодильных яблоках» — там Марья Царевна воровала яблоки у сказочного синеглазого принца, имеющего, капец какая роскошь и какие понты, дружину из тридцати богатрыей-мужчин! Которые, прокачанные на химии живой воды могли победить любую одарённую. И сам царевич, выращенный на живоводяном допинге, был тот ещё монстр. Но и у него в бою с Марьей ножка подломилась… А дальше по канону. Марью-царевну убивали непутёвые старшие сёстры, не доставшие яблок и воды, просидевшие в подвале работорговцев, пока Марья их не освободила. Сговорившись, как разделят власть, когда приедут к матушке-царице. В общем, всё-всё как в отголосках памяти, подкинутых «я»… Только про женщин. В смысле одарённых — царевна-богатырша пулялась фигурами не по детски, без всякого лука и стрел.

А в следующей сказке самого Кощея победила. Да он, собака сутулая, был бессмертным, пришлось ей позорно ретироваться в поисках сундука с зайцем, уткой и далее по списку с инвентарными номерами, но опять же, если владеешь фигурами — у тебя автоматически крепче тело, в случае опасности создаёшь вокруг себя что-то вроде защитного поля, и фигачишь сгустком непонятной, но опасной энергии метров на сто без костылей вроде пищалей, луков и арбалетов.

А ещё позабавила сказка про Алёну-царевну (хоть какое-то разнообразие, а то всё Марья да Марья), стрелявшую, о ужас, девочки, из лука! Вместе с сёстрами, по городу, с центральной колокольни. Ага, в поисках мужей — на чей двор стрела залетит. У Алёны стрела на болото залетела. Она девка была эмансипированная, продвинутая, мужа не хотела — не нагулялась, а потому и выстрелила так, чтобы снаряд за линию стен ушёл. А после, обрадованная, что откосила от брака, взяла первого попавшегося шкрека, который сдуру держал во рту её стрелу, и предъявила матери — вот, мол, избранник мой, стрелу поймал. А та за#упилась, встала в позу и сказала: «Ах, счастье какое, что ты хоть его-то нашла! Владыка — венчай!»

И матриарх под шумок повенчала. Царица же, с матушкой-государыней не поспоришь. Так что отличия есть, но косметические. После оказалось, что шкрек — заколдованный Иван-царевич из сказочной страны. А потому, что магией владел, правда не боевой, а бытовой, домашней. Старательный паренёк, смог для этой дурёхи эмансипированной и коврик за ночь расшить, и пирог испечь, даром что Алёна девушка, ни икса не умела по хозяйству! Ну и далее по канону, но, как и сказал, зеркально. Это я коротко пробежался, но если читать сплошняком — то внутри очень много мыльной воды: эмоции, переживания, слёзы разлуки… «Ты меня любишь?» «Конечно, я тебя люблю!» «Ты будешь ждать меня?» «Ве-ечно!..» Короче, ЛыР, женское чтиво, только для совсем маленьких девочек. За мужчин даже обидно стало — безынициативные, пассивные, а даже тот, кто магией обладает — не боевик, а пекарь тортов и расшиватель ковриков. А ещё они ОЧЕНЬ сильно любят своих царевен. И, разумеется, до гроба верны, только на руках не носят — считаются слабыми для этого. По мне — какие-то слуги, рабы, разве что без БДСМ, мне такие мужчины не симпатичны. Но это мне, потерявшему память, а с нею и моральные императивы, по которым жил ранее, на кого смог воздействовать объективно пришлый «я». А тут свой мир, свои порядки; люди живут так не одну сотню лет, привыкли и не видят в таком ничего плохого. Им всё нравится, их всё устраивает, понимаете? И не мне, чужаку-попадану «я» его судить и охаивать — вот главная мысль, которую вынес из сказок.

Кстати, Машка поначалу кривилась, дескать, ты, и ребёнку сказки? Но после стала захаживать и слушать. Эдак задумчиво — ей даже понравилось, девчонки в любом возрасте девчонки. И даже стала по возможности раньше приходить, сразу после вечерних тренировок, чтобы ещё и в куклы с нами поиграть успеть.

А совсем недавно, буквально две недели назад, когда Ксюша по привычке попросила читать перед сном, у меня не было настроения, и я честно сказал:

— Девочки, не хочу. Устал от этих сказок. Там ведь одно и то же: везде одна Марья-царевна, супербогатырша, всех побивахом. Сказки под копирку. Давайте другое что-то почитаем?

— Что другое? Это же сказки! — нахмурилась Машка. — Они все такие.

— А про эту… Рапунцель? Красную шапочку? Белоснежку? — сделал я предположение.

— Это не наши сказки, — покачала Машка головой. — Но если надо — поищу, должны быть. Только уверен, что они будут лучше? — ехидно оскалилась она.

А вот тут в глаз, а не бровь. Если уж про царевну-лягушку так испоганили оригинал, то Белоснежка уж точно лучше не будет. Да и Красная Шапочка — даже боюсь представить, что нас ждёт на её страницах.

— А ты знаес длугие сказки? — оживилась мелкая. — Не такие?

— Знаю, — кивнул я.

— Ласскази! — запрыгала она.

— Легко! Как только игрушки телепортируются на своё место — так сразу!

И вот мы сидели на ковре (не знаю почему, но мне было удобнее рассказывать сидя на полу рядом с её кроватью, а она лежала выше и рассматривала через плечо картинки), с пристроившейся рядом с Ксюшей Машкой. Я, сломавший голову, что бы такое замутить, чтобы не выглядело чем-то эдаким, решил не мучиться и пустить процесс на самотёк, рассказав то, что просилось первым.

— Далеко-далеко отсюда… В Америке, в Луизиане, — быстро локализовал я местность под здешние реалии, — в крае под названием Канзас, жила-была девочка Элли. Она была дочерью фермеров-переселенцев с юга, пришедших сюда распахивать степь и сеять хлеб, и жили они небогато. Настолько небогато, что у них даже домика не было — только старый фургон, с которого, чтоб не уехал, сняли колёса. В нём они и жили, и спали. Отец, Джон… Жуан… — в здешнем Канзасе жили французы, немного испанцев, а вот англоговорящих совсем чуть-чуть, — … весь день работал в поле, а мать, Анна, хлопотала по хозяйству.

— Отец в поле? — удивилась Машка. — Кто его туда выпустил?

— Они были ОЧЕНЬ бедные! — привёл я самый серьёзный аргумент, и других придумать не мог. Только это может заставить мужчин работать, а не хлопотать по хозяйству. — Там вообще без вариантов.

— А других зён отцу мама не взяла? — спросила Ксюша. — Она зе пелвая, да?

— Конечно, первая. И пока единственная. Не успела, наверное, — пожал я плечами.

Машка задумчиво покачала головой. Такая картина в её голове не укладывалась.

— Наверное, они так сильно любили друг друга, что им никто не был нужен? — предложила она свою версию… Которая вдруг чётко встала в картину мира. — Элли же уже много лет?

— Примерно восемь. — Я и не помнил, сколько лет Элли, надеюсь, попал. — Да, наверное, любовь — сложная штука. Хоть иногда и не практичная. Но на то она и любовь. И родители очень любили друг друга, и свою пока единственную дочурку…

— … Рядом с ними жил старый Рольф, который вырезал игрушки из дерева, которые раздавал окрестным детям. А ещё близнецы с соседней фермы по имени Дик и Боб.

— Аж два мальчика! — удивлённо воскликнула Машка.

— Ну близнецы же! — Я ей подмигнул. — Чего далеко ходить, у нас пример близнецов в этой комнате.

Заулыбалась.

— Элли часто ходила в гости к ним на ферму, и…

После картины жизни в серых и скучных, но любимых и близких героям степях Канзаса, шла история про злую Гингему, наславшую ураган. Про то, как девочка Элли кинулась за пёсиком Тотошкой и оказалась в Волшебной стране, и что из этого вышло. Рассказывал я неспешно, уделяя внимание деталям — для правдоподобности. Быт и жизнь жевунов, которым тоже пришлось прописать матриархат. Диалоги со Страшилой — там есть к чему прицепиться. Людоед. И прочее прочее-прочее.

— А поцему она его не удалила фигулой? — спросила Ксюша, когда я дошёл до сцены с похищением.

— Так это ж волшебная страна! И людоед — тоже волшебник, пусть и не такой сильный, как Гингема и её сёстры. Иначе представь, как может человек стать таким огромным и сильным? Да его фигуры не берут просто! Во всяком случае, фигуры такой, как Элли.

— А-а-а-а… — Отмаз засчитан.

А саблезубые тигры оказались просто слишком огромными, потому и их фигуры не брали. Но моя Элли вдруг оказалась не настолько уж и беззащитной, и это… Практично, смею сказать! Мне даже такая Элли понравилась.

Так и продвигались, неспешно, смакуя, с деталями. И обеим девочкам нравилось — не оторвёшь. Первый вечер моего чтения служанка выгоняла меня буквально силой, пользуясь тем, что не подотчётна, она в другой вертикали подчинения. А утром Оля отчихвостила и обязала кровь из носа, но заканчивать в десять, и ни минутой позже.

— Классная сказка, — прошептала Машка после первого вечера с Волшебником Изумрудного города в новой редакции, шедшая со мной из спальни Ксюши в молчании и задумчивости. — Где ты такую читал? Я у нас её не помню. Но я вообще в детстве сказки не любила.

Я пожал плечами. Ибо не знал, где. Очень далеко отсюда, и в километрах это не выразить. Но на периферии сознания всплыла картина, где я читаю эту сказку… Девочке. Точно такой же, как Ксюша, светловолосой и голубоглазой, только лежащей в более простой кроватке, но также заглядывающей через плечо мне, сидящему на полу, чтобы посмотреть картинки.

От этого сердце защемило. Она осталась где-то там, и ей больше никто не почитает ТАК…

Но я тут. И я жив. А значит подарю любовь к той девочке Ксении, и пусть хоть весь мир провалится в Тартарары!

Глава 6

Сотрудничество с администрацией

— Любой ваш плохой день можно исправить сном, хорошей едой и сексом. А если не помогает — бухайте!

— А у вас точно диплом психолога? Хотя не важно, мне определённо нравится ваш подход, доктор!

(из Интернета)

Будильник. Простой, механический — других нет. Почему-то в голове образ телефона, переносного, мобильного, тоненького, словно блокнот. С цветным экраном. Который обладает и функцией будить тебя по утрам. Явно тоже от «я», ибо Машка вчера сказала, что первый раз о таком слышит. Радиотелефоны есть, особенно у специальных служб, глав боярских кланов и крупных чиновников. А в стратосфере даже висят специальные аэростаты, чтобы поддерживать связь в проблемных регионах. «Саш, впихнуть в такую сложную и тонкую технику ещё и будильник… Зачем? Тебе механического мало?»

Так что я завёл механический, фабрики «Слава» боярского рода Морозовых, и с утра совершенно не понял, что за хрень тут жужжит, давя на психику.

— Что за…? — Машка подняла голову, сфокусировала взгляд, поняла, откуда источник шума. — Саш, полшестого утра! С ума сошёл? — И выпустила по стоящему с моей стороны тумбочки источнику звона фигуру, наполненную энергией. Бедняга-трудяга от фабрики «Слава» разлетелся на куски. Машка блаженно опустила голову на подушку:

— Спи, давай. Ещё полтора часа до подъёма…

Хрен там! Я после такой демонстрации силы наоборот мгновенно взбодрился. Ибо для того и хотел начать бегать — чтобы стать сильнее и мочь хоть в чём-то сопротивляться монстрам вроде неё. Осторожно встал, нацепил с вечера приготовленные треники, футболку и двинул на выход.

— Царевич? Куда в такую рань? — усмехнулась тётка с оружием, бдящая на часах у входа в наш блок. Из последних сил поборов сон (как раз завершилась «собачья вахта»), готовилась к смене караула — пора приводить себя в божеский бодрый вид.

— Да что-то размяться захотелось… — бросил ей, проходя мимо. Остановить она меня не может. Только ко мне (внутрь детского крыла дворца) чужих не пускать.

— А, ну да, ну да… — понимающе закивала стражница.

Для передвижения по крепости мне отдельная группа сопровождения из бойцов дружины не требовалась. По крайней мере, пока. Да, убить меня пыталась стерва из обслуги, имевшая пропуск в кремль, «течёт» внутри нашей службы безопасности, но мама и тётка Настасья гайки для нас закручивать не стали. Возможно считают, что держат ситуацию под контролем, а возможно вся байда с покушением была постановкой. Смертницу (а как её ещё назвать, решившую покушаться на членов правящей семьи в их оплоте) подвели ко мне, чтобы она начала действовать. Думали, что справятся, вовремя перехватят, допросят и вскроют всех, кто оставался «под землёй» организации этой акции (судя по оговоркам Ольги и Жени, подозрение на французскую разведку плюс кто-то из наших, как обычно), но что-то пошло не так. Потому и были так полны вины глаза Ольги, когда я валялся не в силах даже встать. Потому и маман рыдала, что «не защитила». Все мы расплачиваемся за свои поступки, все учимся на своих, а не чужих ошибках. Так или иначе, но в данный момент я мог спокойно покинуть дворец и гулять внутри кольца стен, кроме, как уже говорил, некоторых отдельных зон, куда не пустят даже меня. Но площадь перед Ивана Великого, с Царь-пушкой, Царь-колоколом, Успенский, Благовещенский, Архангельский собор — открыт всем ветрам, гуляй — не хочу!

Правда вся эта площадь микроскопическая, все указанные строения помещаются на площадке, которую пробежать насквозь — секундное дело! Кремль вообще маленький! Потому я побежал по наиболее длиной траектории — по периметру, по над самыми стенами. От Тайницкой башни, обогнув парк-сквер, это единственная зона рекреации в наших старинных каменных джунглях, и спасибо, что есть, подбежал к Спасским воротам. Промчался мимо стоящих около них с внутренней стороны двух БТРов и машины с направленными вверх зенитными пушками. В голове всплывало слово «Шилка», но эта же мысль шептала, что «похоже, но не она». Но это определённо что-то, что может фигачить в воздух из счетверённой зенитной пушки, защищая и сам дворец, и вертолётную площадку, и при необходимости может быстро выдвинуться наружу, на Васильевский спуск — вот где простор для стрельбы! Такие стоят у всех четырёх кремлёвских ворот — на всякий случай. Следом за зениткой вертолётная площадка с двумя дежурными вертолётами. Ждут маман — это её любимый способ передвижения, и, вспоминая слово «пробки» и «перекрытая дорога», довольно неплохой способ. А знаете какого цвета вертолеты? Голубого! «Так чтобы если смотреть снизу, с небом сливались, Саш» — пояснила тётка Настасья, когда спросил. Далее идут Гаражи царской дружины с мехмастерской… Кстати, Машка сказала, мне надо туда — только там смогут квалифицированно помочь сделать шокер. Есть там уникум, ещё один, пока неизвестный мне обитатель кремля мужского пола по прозвищу… Михалыч. Да, так и сказала — только отчество. Как его зовут — не знает, но раз «Михалыч», а не, скажем, «Людмилыч», значит из презентабельной семьи, где есть мужчина в качестве отца. Не всем так повезло, более половины рождённых в стране детей — продукт государственной программы экстракорпорального оплодотворения, оно же ЭКО, которое, и только оно, смогло вырвать страну из демографической жопы предшествующих этому изобретению трёх столетий. ЭКО для бедных, и в паспорт детям ставят матчество — там без вариантов, и на этом спасибо, ибо бесплатно. Так что если при встрече кто-то представляется отчеством, это уже говорит о том, что перед тобой не нищебродка какая, а как минимум из нормальной двуполой семьи. В конце, за гаражами, охраняемая зона — наземные сооружения над входом в подземный склад артиллерийских боеприпасов, туда нельзя, поворачиваю налево и обегаю, срезая угол, в направлении Троицких ворот.

А тут у нас казармы дружины. Дружина, расквартированная в кремле, не слишком многочисленна, несколько сот человек. Это что-то вроде кремлёвского полка или лейб-гвардии, и не спрашивайте, откуда нахватался таких умных словей. В целом армия Годуновых значительно больше, и расквартирована в нескольких городах, в том числе есть базы по Подмосковью, на Юге, Урале, под Архангельском, и даже в Сибири. А у нас тут, получается, элита элит, клановый спецназ. Кроме дружины, несущей больше караульную службу, предназначение которой — в любой момент выдвинуться на броне в любую точку Москвы для решения царицей задач силовыми методами, в кремле располагается собственно охрана кремля. Это и телохранители, и различные службы, обеспечивающие работоспособность объекта — например ведают пропусками на территорию, без которых ты не попадёшь на приём к царице. Согласование перекрытия дорог к проезду царских кортежей, пролёта царской техники над городом — тоже на них. Как и организация оцепления вокруг проблемного участка, который посещает царица или кто-то из нас, силами полиции и иных ведомств. Охранная служба многим занимается, большая сфера деятельности, я не вникал, а потому всё и не перечислю. Правда возглавляет обе службы, и охрану, и дружину, один человек — тётка Настасья Ольговна Горликова, позывной «Горлица», но тс-с, я вам этого не говорил. Подозреваю, она мамина любовница, но тут свечку не держал, только за мимикой обеих наблюдал, а точно знать — память отшибло.

За Троицкими воротами — несколько огромных зданий, вспомогательные помещения. Наша семейная больничка, например, она же госпиталь дружины, под руководством Поликарпа Людмиловича Несмешного — это фамилия такая. Оказывается, он — мировое светило в области медицины, сделал несколько прорывных открытий (так написано в брошюре на входе в госпиталь). Больничка предлагает и частные услуги, за деньги, но только людям с очень белыми лицами, кому допустимо на время лечения выписать пропуск в кремль. Там же и я валялся, в ВИП-палате для богоизбранных, в крыле, соединённым с Большим Дворцом через Малый навесными пешеходными галереями.

Малый дворец — отдельное строение, как уже сказал, связанное с Большим. Тут живут слуги и гости царской семьи. Чтобы дворец обслуживать, надо много народа, и не все приходят на работу «снаружи». Кто-то обитает прямо тут, сменяясь вахтовым методом — так гораздо лучше для безопасности. А кто-то наверняка вообще тут живёт — проживание бесплатное, можно поднакопить, не тратясь на съём квартиры в центре столицы, чтоб потом после выслуги что-то приобрести на сэкономленное. Опять же, Горлице и её службе хорошо — приближенные «к телу» люди не болтаются где-то, а всегда под её бдительным оком.

Короче, нормальный у нас дворец! Вполне современный. Пусть и на военной базе с историческим душком. Но от этого средневекового колорита с «Шилками» БТРами и голубыми вертолётами только поднимается настроение.

Единственное, от чего настроение немного, но откатывается назад — это запах, идущий со стороны Троицких ворот и всей северо-западной стены. За этой стеной у нас не Александровский сад, в котором вышагивают солдатики «блатного» полка, а ручей, несущий зловонные воды — речка Неглинная. Которую все иначе как «Невонючей» не называют, естественно, вкладывая иронию. А по-простому меж собой нарицательно «речка-вонючка», и все понимают о какой именно идёт речь. Но всё же запах хоть и есть, стена от него частично защищает, и сюда, за периметр, он попадал изрядно ослабленным.

Кстати, я был не прав поначалу насчёт туристов — экскурсии сюда водят. Специально согласованные, всех экскурсантов которых заранее согласовывает и проверяет служба тётки Настасьи. Водят их не везде, а где можно — то есть как раз по исторической части. Плюс на пару башен заводят, специально обустроенных для этого, со стороны сквера, ну и по части стены проводят. Оттуда вид красивый — Васька, спуск к Москве-реке, вид на Варварку и Зарядье. Нет, не парк, и не гостиница. Это такой интересный купеческий район. Тут раньше были торговые склады, а после, с удорожанием земли в центре столицы, склады переместились ближе к окраине, а район заселили богатые купцы и частично бояре. И ввиду того, что окна их практически смотрели на кремль, у них стало видом спорта — построить дом с как можно более вычурной архитектурой, чтобы пустить соседям пыль в глаза: «А я круче вас, нищебродов». Особенность (район-то купеческий) — жилые строения почти все имеют на нижних этажах какие-нибудь мастерские, лавки или офисы-конторы их бизнес-структур. Точно знаю, Женька ездила туда за ювелиркой, отзывалась, что там лучшие украшения в Москве. В любом случае это элитный район, очень красивый и доступный для побродить простому (и непростому) населению.

Ах да, туристы. Их пускают, но пока группы на территории, их незаметно отсекают — делают внешнее неплотное, но чётко ощущаемое кольцо из сотрудников в штатском, чтобы с одной стороны никто из туристов не потерялся и не начал шляться где не надо, а с другой стороны нас отсекают от быдла, чтобы мы не пересекались. Нет-нет, чисто вопрос безопасности, никакой дискриминации… Хотя чего я вру — конечно, кто они, а кто мы! Ну и персоналу тоже не дело с туристами контактировать. Сейчас, разумеется, в такую рань экскурсий нет, я предоставлен сам себе… Вот только задыхаться начал к концу первого круга, ещё до Боровицких ворот не добежал. Да, кремль маленький, всё рядом, но и организм у царевича оказался мягко говоря… Не Шварцнегер он (и снова не пинайте, не знаю кто это, только образ мускулистого качка в голове с красным светящимся глазом, напоминающим диодную лампочку).

На второй круг не пошёл — не хватило сил. От «Шилки» у Боровицких ворот свернул ближе к стене, оббежал Тайницкий сад, прошёлся, задыхаясь, практически под окнами, еле добрёл до Тайницкой башни, с которой стартовал… И вернулся назад. Тяжёлое дыхание и гудящая печень сообщили, что хорошего понемногу, и поспешать надо медленно, то есть развиваться надо, но постепенно, без героизма. Так что, выйдя к Архангельскому собору, вернулся обратно, стараясь идти, выравнивая дыхание — после бега нельзя падать и лежать, откуда-то я это знал. Возвращался не через главный вход дворца, а боковой, для слуг — а кто они такие, охраняющие этот вход дружинницы, чтобы меня не пускать? Не по статусу тут царевичу шастать? Девочка, бронник поправь, скоро тётка Настасья посты пойдёт проверять — не твоё дело, где хочу — там и хожу! Я сын царицы, вашу мать, хлебало закрой не в своё дело лезть! Правда вслух я сказал иначе, по-доброму, мило улыбаясь, ну да бог с ним. Поднялся к себе на третий, дошёл до личных покоев… И натолкнулся на гневный взгляд Машки:

— Ты где был?

— Бегал, — честно ответил я.

del- А почему футболка не пахнет? /del

del- Завали кабину! Мне этой рекламы и в той жизни хватило! /del

— Отойди пожалуйста, дай пройти. — Она, уперев руки в бока, продолжала заслонять дорогу. — Надо душ принять перед завтраком.

Сестрёнка тяжело вздохнула, но отошла.

Когда вышел из душа, она была всё ещё здесь — что-то рассматривала из записей, что я сделал вчера вечером. Я выписывал типы конденсаторов из энциклопедии — там повествовали, какие они в принципе бывают. Данные явно устарели, энциклопедия в дворцовой библиотеке давно стоит, выпуск шестидесятых годов прошлого века, но не думаю, что с тех пор изменения произошли значительные. Хотя, конечно же, хотелось бы какой-нибудь актуальный каталог из нормального магазина электротоваров.

— Зачем тебе это? — ткнула пальцем в записи и рисунки.

— Шокер хочу сделать, — снова признался я. Машка меня капец как чувствет, как, впрочем, и я её. Ей лучше не врать, у меня частенько даже мыслей таких не возникает. Говорю даже то, что никому, включая сестёр, знать не положено. — На основе конденсатора. Сегодня планирую к твоему Михалычу подойти.

— Он не мой, — покачала она головой. — Я ему просто магнитофон носила починить. Это трагедия царевичей: нам дают что угодно, но только в готовом виде. Никаких личных денег. А просить новый у мамы, отвлекать от важных дел по таким мелочам…

Понимаю. Это и для меня проблема — не знаю, где взять денег, чтобы те же электротехнические тряхомундии достать. Паяльник, припой, провода… Сами конденсаторы! Диод! Это не дорого, отнюдь. Копейки стоит. Но у меня и их нету. Потому и иду в гаражи к спецам — авось помогут. У них дружинное финансирование, они даже не заметят списания такой малости. А ещё, не смейтесь только, мне захотелось электрогитару. Или хотя бы акустическую. Оказывается, я хорошо играю! На скрипке, виолончели и рояле. В репетиционной у меня стоит пианино, а ещё «ручной орган», хотя мне на язык просилось слово «синтезатор». И гитара там есть, но Машка сказала не моя — Наинки Нарышкиной. У нас же сам #ля ансам#ля. Так вот именно гитара мне «зашла» больше всего, я вдруг «вспомнил» песни, происхождения которых не знал — очередной привет от «я». Только теперь я их не просто знал, я мог их свободно играть, миксуя и оранжируя, я понимал в этом! И голос — у меня реально нифиговый такой голос, сам в шоке! Кипелов, бляха-муха, в юности! И на вопрос, а можно ли мне тоже гитару, получил ответ от Женьки:

— Если будешь хорошо себя вести.

Ехидина!

И ведь просто попросить денег не у кого! Слуги не решают — им что скажут купить, то и купят. Олю можно озадачить, у неё, наследницы и министра внутренних дел, должны быть личные. Но пока не дозрел. «Не верь, не бойся, не проси» — вертится на языке, а она у нас всё же ментовочка. Прицепится: «Что, как, для чего» — пока не готов к таким жертвам. А маму по пустякам отвлекать — Маша права. Тётка Настасья разве что может помочь — у неё, как уже сказал, финансирование дружинное, а на личную армию государыня денег не жалеет. Но, блин, просить гитару у главы службы безопасности?..

— Знаешь, интересная идея, — выдала вердикт Маша, всё ещё разглядывающая мои схемы. — Если какая-то мразь ещё к тебе подберётся, пройдя сквозь все контуры охраны, ты, как последний рубеж, можешь жахнуть её из этой штуки.

— Или Женю, — расплылся я в пакостной улыбке.

— Или Женю, — согласилась она и глазки её озорно заблестели. — Но тут надо не переборщить, чтобы не убить. Нужны испытания.

— Думал об этом, — произнёс я, откинул полотенце и начал одеваться — пора на завтрак, но время ещё есть. — Но пока не придумал, как. В процессе.

— Саш, в следующий раз бери меня с собой! — обижено посмотрела Машка и картинно нахмурилась. — А то просыпаюсь — тебя нет. Бегает он, видите ли! — Фыркнула.

— Та сама будильник расфигачила, — парировал я. — Хорошо, завтра побежим вместе… Только где хочешь, но достань новый будильник! Сам я не встану.

— Без проблем! — заулыбалась она.

— Гитару, значит? — хмурилась мама — сегодня она с нами. — Карл, а сын твой серьёзно решил музыкой увлечься! Творческий человек, твои гены!

Папаня кивнул, буркнув что-то невразумительное. А потом добавил:

— В Испании гитару очень уважают. Пусть учится.

И к чему это сказано?

— Если будешь себя хорошо вести — купим, — кивнула Ирина Борисовна, переключаясь мыслями на что-то иное, на другие мысли. — Всё купим, и колонки, и усилитель… А на сегодня у тебя занятия отменяются… Маш, только у него! — перевела она нахмуренную мордашку на дочку, пресекая её возражения. — Ты — занимаешься, без скидок. А ты… — Снова мне. — … С тобой будет индивидуально заниматься… Ещё один специалист, — обтекаемо сформулировала она, от чего под ложечкой несильно, но засосало. — Своеобразной области. Советую, Саш, отнестись к занятиям серьёзно — мы должны полностью понимать последствия твоей травмы. Понять, с чем связаны аномалии и не приведёт ли это к ухудшению здоровья? Прошу ничего не скрывать, говорить ей как есть. Мы всё это делаем, чтобы помочь тебе

Ой, не нравится мне этот разговор. Сильно не нравится. Впрочем, меня уже столько смотрели разные люди в белых халатах, столько тестили, что одной проверкой больше, одной меньше — не принципиально.

— Конечно, матушка. Спасибо огромное. — Благодарно склонил голову, в которой крутилось слово «гитара». Я просто дрожал от предвкушения, думая о ней! Как ребёнок, честное слово… Хотя, я, блин, и есть ребёнок.

Но я ж принц? Принцы живут в богатстве и роскоши и не должны так реагировать?

Ага, кроме ситуации, когда тебе всё покупают, что хотят они, а не ты. Блин, надо срочно найти источник личного дохода… Чёрт, и способ выбираться за пределы кремлёвских стен, чтобы его потратить! За три месяца я ещё ни разу не был снаружи!

* Прим. Автора. В допах загружен план текущей, нашей версии Московского Кремля. На месте Большого Кремлёвского дворца — Царский дворец семьи Годуновых, он больше БКД. На месте Оружейной палаты и Государственного Кремлёвского Дворца — малый дворец, госпиталь и технические вспомогательные строения. На месте Арсенала и Сената — дружинные казармы, арсенал и гаражи, гражданской и бронированной техники. За Спасской башней — вертолётная площадка. Мост от Троицкой к Кутафьей башне проходит как раз над руслом Неглинной, которая в этой реальности не была засунута в трубу и радует аборигенов непередаваемым запахом человеческого парфюма. Сенатская башня на самом деле Глухая, и за нею нет Мавзолея. Ну, а БТРы и «Шилки» сами мысленно достройте, картинка последней также в допах.

* * *

— Здравствуй, Александр, — произнесла красивая статная брюнетка в полном расцвете сил. «В полном расцвете» это на вид чуть больше тридцати, и, учитывая одарённость и то, как женщины с сильным даром хорошо сохраняются, ей могло быть спокойно до пятидесяти. Это потом начинают болячки вылезать — одарённость не дарует вечной молодости, как и бессмертия.

— И вам не хворать, — сел я перед нею в мягкое кресло. Два наших кресла стояли напротив друг друга, разделённые журнальным столиком. Мы находились в «ученической», где проходили занятия, только в соседнем помещении Машка занималась химией, а я, вот, «подписался» на какую-то очередную фигню. Причём меня не спрашивали, без вариантов, и самое сложное, понять, как себя вести, чтобы не сделать себе хуже.

— Меня зовут Арина Ромодановская. Я — врач психиатр, психотерапевт, глава собственной клиники.

— И психиатр, и психотерапевт? — усмехнулся я.

— Это смежные науки, — улыбалась женщина, пронзая меня ледяным взглядом, от которого чесалась внутренняя сторона черепа. — Как главврач, я должна знать и уметь всё. У нас широкий выбор помощи клиентам.

— А я клиент? — картинно округлил я глаза.

— Да. — Скупой кивок. — Ваша матушка, царица Ирина, попросила позаниматься с вам. Так что для начала я побуду психотерапевтом, а если вскроем проблемные пласты — и психиатром.

— Я не псих, — парировал я. — Конечно, не самый адекватный на этой планете, но точно не псих.

— Все так говорят, особенно люди с проблемами… — загадочно улыбнулась она, и я понял, что попал. Или попаду, если не придумаю, как этот танк на полном ходу остановить — тётка задавит и даже не заметит — есть соответствующий опыт.

— А отчество у Арины Ромодановской есть? — решил идти в атаку я. Какую угодно, нести любой бред, но мне надо было прощупать эту суку, а что это стерва со стажем — интуиция вопила, даже подтверждения не требовалось.

— Да, Родионовна, — хлопнула она глазами, продолжая меня сканировать.

— Арина Родионовна Ромодановская… Породистая значит, сучка! Раз с отчеством. Ой, я это вслух сказал?

Есть, я её разозлил! Всего капельку, ровно на секунду, но тем не менее, её глазки полыхнули недовольством — кто-то сомневался в её родословной!

— Наша семья ещё царице Ольге Великой служила! — стараясь быть спокойной, но с невероятной мощью в голосе отрезала она.

— А может вы однофамильцы! — парировал я, беря на вооружение весёлый бесшабашный тон. — Или седьмая вода на киселе — двенадцатое по счёту от главной линии колено с маленькой деревушкой под Вязьмой, чтоб с фамилии не слететь?

— Да, я не из главного рода, — согласилась она, и я снова почувствовал в её словах холод специалиста-профессионала. — Но и не с деревушкой под Вязьмой. И имею собственную клинику для представителей боярских родов в столице.

— Я ж так и сказал — породистая сучка! — А теперь улыбнуться во весь рот. И она в ответ… Улыбнулась тоже. Понимающе, как врач. «Это фиаско, братан!»

— И как ещё мальчик будет изгаляться, пытаясь вывести взрослую тётю, да ещё врача, из себя? — А теперь она открыто заулыбалась, вгоняя меня в ещё большую землю, по пояс.

М-да, а вот так я не играю. Это удар под дых называется — не вестись на провокации, оборачивая их против говорящего. Но я ещё мчусь на коне с горы, сжимая копьё. Я ещё не готов отступить. А значит, пободаемся.

— Покажи сиськи, — родил я новую идею. Вот первое, что в голову пришло, а грудь у неё зачётная — даже сквозь плотный жакет, почти без декольте, видно.

Арина Родионовна нахмурилась, беря время на обдумывание реакции.

— Повтори, пожалуйста?

— Говорю, покажи сиськи! — сделал я требуемое.

— Ты никогда не видел сиськи? — повесила она на лицо недоумение.

— Я не могу ответить на этот вопрос, — покачал я головой. — Понимаешь, я недавно потерял память, да кому я это рассказываю — тебя из-за этого и вызвали! И просто не помню, что видел раньше. Может да, может нет. Те же три месяца, что осознаю себя — нет, не получалось как-то. Хотя, как подростку в пубертате, очень хочется. Понимаю, это не проблема для современного мужчины, особенно живущего в царском дворце, но вот как-то не срослось.

— Совсем-совсем? — Интерес в глазах прибавился, а лёгкая улыбка на губах стала не просто ироничной, а немного даже покровительственной.

— Ну, не прям совсем. С Машкой мы и спим вместе, и моемся. У нас нет секретов, она ходит передо мной голая… Но во-первых, у неё там пока не густо, не сравнить с настоящей полноценной сформировавшейся женской грудью. А во-вторых… Ну, посмотрю. А толку! Это же сестра! Да ещё близнец.

— А в тебе уже просыпается сексуальный интерес. И нужен объект именно сексуального приложения.

— Именно. А что касается опыта трёх месяцев, с точки зрения любознательности, а не эротики — ещё к Женьке как-то неудачно зашёл. Она после ванной сидела на диване, занималась самоудовлетворением. Жахнула меня, конечно, фигурой, но я во-первых не специально, а во-вторых, там смотреть тоже не на что — цыплячьи кости. Так что даже любопытство не удовлетворено, не говоря о чём-то большем.

— Ласково ты о сестре! — усмехнулась она.

— Ну, я всё равно её люблю, хоть она язва и гадина.

— Значит, тебе хочется посмотреть на нечто настоящее и сформировавшееся? Рада, что ты понял меня правильно и говоришь открыто — это ни в коем случае не проблема, и этого не надо стесняться. Нормальное желание в твоём возрасте. Но как же твоя служанка? У тебя должна быть личная служанка, обычно для мальчиков их подбирают с тем, чтобы они их всему, чему надо обучили.

— Стали их первыми женщинами?

— Конечно. Это даже никто нигде не скрывает, и в трудовом договоре отсылка имеется.

Я скривился. Медленно покачал головой.

— Она — барышня подневольная. Скажут — сделает. И за это денюжку получит, согласно упомянутому тобой трудовому договору. А я так не хочу.

— Хочешь, чтобы добровольно, а не по контракту?

— Это плохо?

Задумчивая пауза, и констатация:

— Нет, наверное. Ты очень интересный, Александр. Давно не встречала таких экземпляров.

Сказав это она расстегнула жакет, поднялась, сняла его, а после расстегнула и сняла и блузку. Судя по тому, как была запахнута, ничего эдакого госпожа прихиатр-психолог не планировала, играет на моей же импровизации, но это единственная хорошая новость. Ну и завершающий штрих — роскошный белый бюстгальтер через пару мгновений тоже полетел в сторону сиротливо стоящего письменного стола — это же аудитория для занятий.

Я почувствовал, что челюсть нужно срочно поднимать — в прямом смысле этого слова. Что и сделал — поправил её рукой, на что она дополнительно понимающе улыбнулась. Нет, это не гормоны по мне жахнули — грудь — и грудь. Желание у меня уже возникло, к дамам тянуло, но пока ещё гормональный бум не вступил в полную силу. Но даже если бы было и так, добила она меня именно что психологически, идя на поводу моих же требований, обернула ситуацию зеркально против вашего покорного слуги, что самому захотелось закончить балаган.

— Наверное, и помять, потискать тоже хочешь? — добивая, спросила она, смеялась одними глазами — внешне строила серьёзную буку-профи.

— А смысл тогда просить показать? — не стал играть скромнягу я.

— Ну, так помни…

Зачем включать заднюю? Какое может быть стеснение в битве с монстром? У нас война, в которой победит тот, кто больше удивит противника, ошеломит. И пока счёт не в мою пользу. Включу стеснение — это будет капитуляция. Потому спокойно встал, подошёл, наклонился… И начал щупать её большую и мягкую грудь. Что-то подсказывало, что груди такого размера бывают обвислыми, но эта стояла здоровски, и, чтобы поместилась в ладони… Надо две моих ладони. Круть, невообразимая по красоте вещь! И мягкая, упругая… Покрутил её соски, мигом налившиеся соком и вставшие в боевое положение.

— Доволен? — Голос серьёзный, ни намёка, что издевается, хотя она издевалась.

— Да. — Ладно, хватит цирка. Встал, развернулся и сел обратно. — Ты меня сделала.

— Да? — Наигранное удивление. — Как это?

— Удивила меня больше, чем я пытался удивить тебя.

Арина расхохоталась.

— Мы просто в разных весовых категориях, мальчик. Не обижайся, это называется «объективная реальность».

— А если бы мною двигало не любопытство, а сексуальность? — нахмурился я. — Ты бы тоже разделась?

— Возможно, — хитро сузились её глаза.

— Терапия? Один из вариантов воздействия на пациентов?

— Иногда и такое требуется. Правда редко, — кивнула она. — Но в твоём случае ты прав, это лишь игра. Я не вижу у тебя фобий на сексуальной почве. Скажи, у тебя есть влечение к сестре, с которой ты спишь?

Я отрицательно покачал головой.

— Так и думала. Александр, хочу предупредить, оно появится. На физиологическом уровне, никакой психологии. И довольно скоро. Чтобы ты понимал и заранее парировал угрозу.

— Я догадываюсь об этом. Это тоже относится к нашему… Занятию?

— О, нет! Это просто побочное диагностирование, попутно выявленная проблема, — рассмеялась она и мгновенно настроилась на боевой, то есть рабочий лад. Посерьёзнела. Но грудь оставила как есть. — Это моя профессия — находить и решать проблемы. Любые проблемы! Но тут ты прав, изначально я пришла к тебе для другого.

— И для чего же? Амнезия?

— Не только. Дело в том, что твои близкие заметили, что ты ведёшь себя не так, как вёл бы их брат и сын, даже потеряв память. Мы теряем память, но не психофизические модели поведения. Грубо говоря, человек, изучавший этикет и слушающий классическую музыку не будет вести себя и говорить, словно уличная гопница с рабочего района. И наоборот — тот, кто этикет не изучал, не сможет сесть за стол и использовать нужный прибор. И будет говорить языком, к какому привык до потери памяти. В тебе же одновременно заметили две составляющие, и это как минимум предмет для исследования.

— И что ты предлагаешь? — улыбнулся я, пряча за улыбкой панику. Попал так попал! Её же мама послала! Кого они во мне увидели? Кстати интересно, в местной литературе сильно продвинут жанр про попаданцев? Или они мистику читают, и из меня будут изгонять дьявола путём утопления в Неглинной по мотивом Стивена Кинга (бог его знает, кто это)?

— Разумеется, хочу чтобы ты мне всё-всё рассказал, ничего не скрывая. — Блин, стерва смотрит так, что в груди холодеет. И на этом фоне её грудь вообще что есть, что нет — не до неё.

— Так я и не скрываю, — покачал головой я, подбирая слова. — Я и правда ничего не помню. Если б пытался выдавать себя за кого-то, фиг бы вы меня на чём-то поймали!

— И это идёт тебе в плюс, мы это понимаем, — снова кивнула она, и в груди у меня чуть-чуть отпустило. Топить не будут. — Мы тебя уже неоднократно проверили на всё, что можно, и тесты подтверждают — ты не пытаешься скрытничать. Но я думаю, у тебя всё же мелькали какие-то воспоминания, о которых ты не хочешь говорить. Возможно, каких-то даже стесняешься. Пусть ты не вспомнил, кто ты, но какие-то сопутствующие вещи ведь должны были возникнуть? Учитывая тот поток информации, который ты изрыгнул, как Тартар титанов.

Я молчал. Просто молчал, не зная, что на это ответить. Ибо врать — не врал. Но и откровенничать готов не был.

— Понимаешь, Саш, — она верно прочитала мой настрой, — я не верю, что сказка про Элли из Луизианы…

— Из Канзаса.

— Из Канзаса, — поправилась она, — что эта сказка пришла к тебе в голову в момент начала рассказа. Не злись, ваши сказки записывают, я прослушала несколько записей. Слишком стройное повествование, ни разу не рваное, чтобы вернуться назад и уточнить детали, как происходит у настоящих творцов нового. Ты воспроизводишь то, что уже прочёл ранее, со всеми тончайшими подробностями, сразу. Также, как твоя манера речи, манера письма и боевая стойка в спортзале — ты определённо что-то вспомнил, и о чём-то догадываешься.

— И что дальше? — хмыкнул я, думая, что делать. А ведь только настроился пожить немного принцем…

— Дальше два варианта, — налился сталью её «добренький» голос. — Ты не просто какой-то княжич, или боярич. И тем более не простолюдин. Ты — сын царицы. На тебя у государства громадные планы.

— Связанные с Испанией? — сделал проброс я.

— Возможно, это не мне решать, — открестилась от вопроса Арина, и я понял, что метил верно. Папаня не просто так проговорился. А может это и не секрет, просто я не в курсе. — Так что твоя мама не может оставить это на самотёк. И у неё, как сказала, два варианта. Первый — ломать тебя силами спецов тайного приказа. У них развязываются языки даже у самых стойких преступников, о тебе и говорить смешно. Но это путь, по которому никто не хочет идти, и ты, я надеюсь, в их числе. Так что второй вариант — наш с тобой честный диалог. Обещаю, я буду на твоей стороне! — подняла она руку кверху, будто клянётся. — Я — врач, я всегда на стороне пациентов, как бы ни были настроены их родственники. Помоги мне, Александр, а я помогу тебе.

Мягко стеллит, да жёстко спать. Говорит красиво, тональность убаюкивает… Только реальная ценность её слов — ни на грош. Слава богу, «я» оказался гораздо опытнее молодого царевича, и пропустил все дифирамбы и клятвы в помощи мимо ушей.

— Ибо это твои отчёты лягут на стол маме, — сформулировал я мысль.

— Верно. Но на самом деле не только. Я, как подданная государыни всероссийской тоже заинтересована, чтобы тебя выгодно отдали за достойную жену, чтобы государство получило свои выгоды. А для этого ты должен быть здоров. Да и если честно, с тобой было приятно начинать общение, — беглый взгляд себе на грудь, в глазах появилась смешинка. — Я искренне хочу помочь, Саш. Как бы тебе ни казалось.

…И я понял, что мы переспим. Не сейчас — позже. Просто интуиция, чувствую такое, не пытайте, почему. И нет, не потомства ради — за такой финт, как гены Годуновых пусть и породистой, но дворняжке, государыня ей голову оторвёт. Коллекции для! Её собственной. А для этого и правда надо меня вытащить, да и без симпатии такие чувства у баб не возникают.

— Знаешь, Арина, могу я обращаться по имени? — Раз так, чего огород городить? Сближаемся. Да, ядовитая змеюка, но тогда тем более надо держать её поближе.

— Конечно.

— То, что ты предлагаешь, на воровском сленге называется «сотрудничество с администрацией». И я готов на сотрудничество с администрацией, которую ты, как начальник оперчасти, представляешь.

— Я не начальник оперчасти, — покачала она головой. — Я простой опер, не надо меня превозносить.

— Возможно, — не стал спорить я. — И всё же ты оперУПОЛНОМОЧЕННАЯ. А значит, в твоей власти обещать за сотрудничество плюшки. Верно? Эта система не работает без соотношения факторов кнута и пряника. Про кнут я понял — не дурак. Но пугать только тайным приказом глупо. Поработай над пряником, и я буду готов сдать всё, что знаю.

— Саш, я не специалист в делах разбойного приказа, по нему твоя сестра Ольга лучше ответит, — заулыбалась она, принимая новую игру. — Но и до меня доходили слухи, что «сотрудничество с администрацией» среди воров — западло. Как же так, такой милый мальчик, живущий по понятиям, и готов сдавать своих? — Улыбка стала просто невероятной, Арина веселилась от души, пока я думал, как выпутаться из задницы. И правда, уж больно комичная у нас ситуация.

Но я держался, потому, что чувствовал ЖОПУ за пределами этой комнаты. О которой, не стесняясь, открытым текстом предупредили. И, наверное, Неглинная всё же была бы лучше тайного приказа. Это отрезвляло и заставляло изгаляться, и держать себя в узде. Хотя да, тоже было очень смешно от собственной «изобретательности».

— Это актуально, только если администрацию не представляют твоя мама и сёстры. — Это я произнёс с ноткой детской обиды в голосе, иначе не поверит. — Тогда не западло. А они, с какой стороны ни посмотри, классический пример администрации. И сижу я, запертый в пяти стенах, как КОТ.

— Как кто?

— Зэк. Да, на двадцати семи гектарах, но за пределы стен хода нет — так что ирония не уместна, госпожа Ромодановская.

— Не буду с тобой спорить, аналогия, конечно, прямая, напрашивается, — закрыла и эту тему она, посерьёзнев. А предъявить администрации напрямую, попросить о пряниках глаза в глаза? — Изучающий прищур, от которого снова стало не по себе.

— Принцы — на содержании, — с обидой, которую не ждал от себя, ответил я. — Личных денег не положено. Соблюдение режима неукоснительно. И главное — обсуждать мой выход в город никто даже не попытается.

— А ты хочешь в город, — констатировала она. — И денег.

— Не столько денег, как самоцели. Я хочу… Гитару. Хорошую, электрическую. И усилитель. И колонки.

— И ударную установку? — Я её удивил.

— Было бы не плохо, — не стал отрицать я.

— Хочешь собрать вокально-инструментальный ансамбль?

— Он уже есть. Надо только уговорить девочек — они поддержат. — А тут я уверен не был, но и пофиг, если не поддержат.

— Думаешь?

Я пожал плечами.

— Надеюсь.

— Хорошо. Значит, право выхода в город, с определённой периодичностью, и музыкальное оборудование. В качестве «пряника». Ничего не забыла?

— Вроде нет.

— И ты сотрудничаешь с администрацией.

— Именно.

— И ничего не утаиваешь?

— А смысл? — пожал я плечами.

— Хорошо. Это я устрою. Такая малость в силах оперчасти. А пока я буду вести переговоры, можешь рассказать что-то второстепенное, не особо важное. Чтобы не терять времени — для нашего с тобой взаимопонимания.

— Арин, есть ещё одна сказка, которую я пока не рассказал, — усмехнулся я. — В этой сказке один человек узнал, что в каком-то из стульев, которые продали с аукциона за долги, его тёщей были зашиты её семейные сокровища. И он пытался купить эти стулья у сторожа театра выкупившего их. И тот говорит: «Утром деньги — в обед стулья. В обед деньги — вечером стулья. Вечером деньги — ночью стулья. Ночью деньги…» «Стоп-стоп, а можно сначала стулья, а потом деньги?» — спросил человек. И сторож ответил: «Можно! Но деньги вперёд». Мы поняли друг друга?

Она заулыбалась ещё сильнее, ставя для себя какую-то точку.

— А ты интересный молодой человек, царевич Александр. Но, думаю, мы сработаемся. Хочешь ещё грудь помацкать?

— Думаю, ещё успею, — усмехнулся я, осматривая её тело внимательным изучающим взглядом. — И не только грудь. И не только помацкать.

Мы друг друга поняли.

Глава 7

Привет из Массачусетса

«Все это злостная клевета на ведьм, — заключила Маграт. — Мы живем в гармоническом единении с Природой, с ее великим кругооборотом, и никому ничего плохого не делаем. Я предлагаю бросить их в котел с расплавленным свинцом»

(Терри Прачетт, «Вещие сестрички»)

Следующая пробежка вышла бодрее. Во-первых, печень застонала чуть позже, ближе к Боровицким воротам. Во-вторых, до Тайницкой башни добежал бодрячком — был готов бежать и дальше. И побежал, до Спасских, чтоб потом вернуться через площадь, ибо было и в-третьих — принцесса, или как у нас посконно говорят царевна Марья, по которой держал равнение. Когда есть на кого равняться, всегда бежится легче, давно заметил… Сказал бы я, если б что-то помнил, но «я» был совершенно в этой мысли уверен.

— Молодец! Хвалю! — улыбалась она, делая обороты вокруг своей оси и местами двигаясь спиной вперёд — тренировка такая. — Я была о тебе худшего мнения, братец. — Она даже не запыхалась.

— Я… Ещё… Наверстаю… — А вот я еле дышал. Но ведь дышал же!

— Не сбивай дыхалку, — острастила она. — Ну что, хватит на сегодня. Давай, кто к Пушке первый⁈ — И помчалась к величественной конструкции монструозной Царь-пушки. Которая не пушка, ибо не может стрелять — нет запального отверстия. Это мне уже рассказала гид, из тех, что водят по кремлю туристов — когда смог спокойно ходить и не падать, попросил о подобной персональной экскурсии. Правда мне, как царевичу, рассказали куда больше, чем туристам «снаружи», мы тогда прошлись почти по всем башням, полазили по колокольне Ивана Великого, где, конечно, побить в колокола парнишке никто не дал, но стоять рядом — стоял. Круто, скажу! Даже через берушки по башке даёт. Полазили по всем церквям и соборам внутри, и даже по собственному дворцу чувиха меня провела, рассказывая, где там что из произведений искусства, а их там хватает. Только в казармы и арсенал не пошли — она и сама туда допуска не имеет, хотя здания восемнадцатого века — есть что посмотреть. И в малый дворец с больничкой не пошли — а тут просто смотреть не на что, чисто архитектура.

От Пушки шли пешком, я восстанавливал дыхание, Машка же щебетала, как птичка, что-то рассказывая и делясь наблюдениями. Я не вслушивался — этого не требовалось. Главное, я её чувствовал, её настроение, мироощущение, и когда действительно понадоблюсь, сам это пойму.

Душ. На сей раз она пошла к себе, но я её и на расстоянии чувствовал. Это жесть просто какая-то, как будто мы не близнецы, а один человек с двумя телами, двумя головами, и можем ходить независимо друг от друга! Но всё остальное общее. Какие у этого будут последствия — фиг знает, но надо держать ухо востро, «я» с такой хренью не сталкивался, его опыт молчал и бил тревогу.

Затем по расписанию звтрак, на котором маман сподобилась и похвалила нас.

— Маш, молодец! Натаскивай его, пусть развивается. Только знайте меру — врачи дали добро на занятия, но без тотальных перегрузок.

— Помню, матушка, — склонил я голову — так положено. Хоть и семья, но царская, свои заморочки в общении. И медленно сжал от гнева кулаки. Ибо не «Сын, ты молодец, что занялся здоровьем и развитием», а «Маш, ты молодец, что взялась подтянуть оболтуса». Кажется, настроение на весь ближайший день испортилось. Но, как оказалось, это только начало.

После завтрака по расписанию всегда стоят занятия. Лето? Кто сказал, что каникулы? Это в школе каникулы, мы же царевичи, на индивидуальном обучении. Как мама сказала — так и будет, а она женщина суровая, о нас, о государстве думает, денно и нощно, вот и мы должны в ритм сызмальства входить. Сегодня (впервые после того, как врачи дали одобрямс) мы дошли до географии и истории. Вела их один и тот же преподаватель, доцент факультета истории и географии Московского пединститута, и занятия совмещала — две двухчасовых «пары», с переменкой прямо в аудитории.

— Мария, ты знаешь эти темы — мы проходили, — начала первую пару она. — Но Александр всё позабыл, потому я буду повторять для него. Тебе же дам новое задание для самостоятельной проработки, но как только твой брат чуть подтянется — изучим данный вопрос углубленно.

— Мария Ильинична, разрешите! — поднял я руку. Препод кивнула. — А давайте не будем так поступать? Я не помню слишком большой пласт, надо слишком много навёрстывать. Давайте продолжим изучать новое, а я самостоятельно начну изучать то, что выпало? Маша будет меня курировать, а серьёзные возникающие вопросы задам вам, если они появятся.

— Когда появятся! — поправила она.

— Когда, — не стал спорить я.

— Это не совсем правильный подход, но если ты, Александр, обещаешь быть усердным…

— Он обещает! — вставила пять копеек мелкая паршивка, на секунду опередив моё высказывание, от чего я снова непроизвольно сжал кулаки, а она, почувствовав это, недоумённо нахмурилась. Не нужны мне надзиратели, я пока и сам могу что-то сделать! Даже банально что-то сказать вслух. Но она, чувствуя мою злость, причины её, к сожалению, не понимала, что бесило отдельно.

— Мария Ильинична, может начнём? — ушёл я от её пристального взгляда.

Препод тяжело выдохнула, почувствовав тень между нами, но согласилась.

— Хорошо. Тогда сегодня мы приступим к очень большой и важной теме, которая для тебя, Александр, возможно, особо актуальна. Мы изучили собственную страну, Европу и Ближний Восток, теперь перейдём к Америке. Почему не к другим регионам, которые гораздо ближе и с которыми контактируем бок о бок? Просто потому, что Америка — это европейские колонии, мы близки социокультурно, в отличие от того же Китая или дикарей Афганистана. И только потом перейдём к Азии и Африке. Итак…

Она выбрала плакаты и повесила на досках один рядом с другим. Плакаты изображали Содружество, оно же «Содружество независимых государств Северной Америки», оно же Commonwealth.

— Начнём знакомство с потенциальных противников. Хотя бывшие колонии Испании и Португалии куда интереснее, именно с Содружеством наше государство имеет противоречия на американском театре, возможно даже бОльшие, чем с Францией. И именно с ним есть потенциальный риск столкнуться в будущем нам с испанками, когда им станет тесно и они освоят наконец западные территории. Которые граничат с Аляской, Калифорнией и Новой Мексикой, а с тыла, давая высвободить им на экспансию силы, подпирает дружественная французская Луизиана, о которой будем вести разговор на следующем занятии.

— Здесь вы видите экономические центры государств Содружества и доля в них той или иной промышленности, — прошлась она по плакату. — И хочу обратить внимание, вот тут, южнее, Куба, Мексика и Соединённое королевство Венесуэлы и Новой Гранады. Испаноговорящие территории населены не менее, а местами и более, чем в Содружестве, но доля тяжёлой промышленности в них невелика. Существенно меньше аграрной и добывающей.

— Они экспортируют продукцию низкого передела, а янки её покупают, делают «вкусняшки» передела высокого и продают им назад за куда большие деньги?

— Правильно, Александр. Это одна из причин наших интересов в этом регионе. У нас есть технологии, у них — ресурсы и люди. Испания слаба, но имеет авторитет среди бывших владений, а Кармен Астурийская, наследная принцесса испанского престола, выбрала своей резиденцией Кубу. Куда ты, Александр, возможно вскоре отправишься.

Я снова сжал кулаки и стиснул зубы. Но ведь была же от папочки подсказка! И от Ромодановской подтверждение. Чего бы вчера Машку не попытать о матримониальных на меня планах? Чего тянул?

— Мы помогаем им строить промышленность, они покупают наши товары, так?

— Да, Александр. И поставляют нам недостающие ресурсы — мы хоть и большая страна, но есть много вещей, которых в своей в целом богатой земле не нашли. Не говоря уже о поставках продовольствия — без их кукурузы, например, не смогут существовать многочисленные мясные фермы, появившиеся у нас за последние два десятка лет, как раз после нашего сближения с испанками. Это продовольственная безопасность, особо актуальна для российских северных широт, вопрос стратегический. Но вернёмся к географии. Как видите, дети, единственное слабое звено Содружества — Луизиана. Которая делит их территорию напополам, соединяясь на севере с Канадой. Транзит из Британской Колумбии и Орегона через весь континент к Новому Амстердаму, Бостону и Норфолку проходит по французской земле, только это, наверное, сдерживает этих стерв от тотальной экспансии на все прилегающие области.

— Если Французская республика — наши враги… То есть противники, а Содружество критически зависит от них, почему бы нам не дружить с ними против француженок? — спросил я то, что напрашивалось.

— О, а тут, Александр, заканчивается география и начинается история.

Мы внимали, особенно я. Непривычного раскроя карта, где юг — Мексика, Калифорния и Техас — были закрашены в испанские цвета (оттенки жёлтого), центр и северо-восток, огромная, до Великих Озёр, синяя французская Луизиана и французская же Канада, а между нею с запада и востока — территории Commonwealth. «Я» эта карта шокировала, его память выдавала картинку, где все эти земли должны быть закрашены в кирпичный цвет и представлять одну большую и сильную державу. Но оценить масштабы её я, понятно, не мог, а потому внимательно слушал, ибо это явно опыт, «я» не доступный. А значит и выводы из него будут совсем иными, в которых его знания не помощники.

— Первое поселение в тех краях было основано в Виргинии ещё до Катастрофы. Колонисты не с первой попытки, но смогли удержаться в 1607 году, основав городок Чарльстон. Но после в Европе… Да что там, по всему миру началась война за социальное переустройство — получившие дар женщины осознавали свою силу и начали требовать больше, лучшую долю, чем та, что была им предписана старым мужским шовинистическим обществом. Ты знаешь, почему Ксения Борисовна приравнена к лику святых, Александр? Марья, молчи!

— Нет, Марья Ильинична, — покачал я головой. Ну, догадываюсь конечно, но пусть мне, неумному, сами расскажут.

— Она объявила дар — божьим промыслом. И в идущей в стране гражданской войне призвала женщин «защитить своих мужиков». А в Европе дар был признан сатанинским, а всех женщин, у кого его обнаруживали, объявляли ведьмами. Но так, как ведьмами не может быть половина населения, то война эта была бесперспективная и тупиковая. И ожидаемо ничем не закончилась, унеся миллионы жизней.

Но пока она шла, пока церковники и фанаты искали одарённых, у которых проснулись достаточно большие силы, чтобы проявиться, а сами одарённые сбивались в группы, уничтожая шовинистов-мужчин, церковников и просто плохих людей, огромная масса простого населения, как слабоодарённых женщин, так и мужчин, пыталась найти спасение от безумия, и колонии за океаном вдруг предстали в их умах островком спокойствия. И в Виргинию хлынули беженцы, затопив её, дав колоссальный толчок к развитию. Тёплый мягкий климат, тучные земли — что ещё надо? Они несли в эти земли уверенность, что не нужно лить кровь, надо жить вместе, мирно, одарённым и нет. Местные индейцы сопротивлялись, но переселенцев было слишком много, и они были неплохо вооружены и с учётом проснувшейся одарённости опасны, и индейцы ушли. Поселенцы же ввели на этих землях такую антивоенную диктатуру, что любой, заявивший, что одарённость — плохо, изгонялся или убивался. Как и в обратную сторону — те, кто говорил, что женщина с сильным даром — вершина творения, и все должны таким подчиняться — также изгонялись или не принимались. Виргиния стала самой сильной и развитой колонией, но не проводила экспансии дальше той земли, на которую хватило населения, что сыграло позже злую шутку.

Параллельно им в северную, менее плодородную часть континента, были высланы так называемые «ведьмы». Они и сами себя так называли, и святоши их не классифицировали никак иначе.

— Радикалы? Радикалки? — поправился я, не зная, как правильно.

— Да. Одарённые, в ком проснулась сила, кто смог объединиться. Они захватывали города, убивая церковников и фанатов-мужчин. Вели против шовинистов достаточно успешные войны. Но шовинистов пока было много, а одарённость опять-таки пока не доходила до такого уровня, как сейчас, когда люди подобные вашей матери, Александр, могут спалить танк на расстоянии ста метров. Силы были примерно равны, но ведьмы, не имея такой организации, как противник, не могли организовать быт на захваченных землях, не могли спланировать стратегию, а значит победить. А тот, кто не побеждает — рано или поздно проиграет. Не надо понимать, что их противники выигрывали, отнюдь. В войне между полами одного вида не может быть победителей. Но от этой борьбы обезлюдели целые провинции, огромные города стояли покинутыми. Но даже так шовинисты не могли ведьм даже толком локализовать, не то, что разгромить. Им лучше удавалось парировать атаки противника, удерживать ведьм в занятых регионах. В которых, благодаря отсутствию квалифицированного управления, дела приходили в расстройство, лютовал голод.

— Их просто попросили на выход, чтоб не лить кровь? — понял я.

— Да. Это казалось для англичан мудрым решением. И ведьмы, понимая, что это не война, а агония, в душе желающие спокойствия и мира, согласились. Те, кто остался, я имею в виду женщин, всё равно добились своих прав, а через десяток-два лет, всё равно пришли к власти вместо уменьшившихся в числе мужчин, но это было потом, когда изменился менталитет нации. Пока же радикалы-ведьмы имели свою правду, и были обуяны ненавистью на мужской пол. А потому, приплыв на эту сторону океана, они основали города Бостон и Салем, в которых организовались, как коммуны с общественной собственностью на мужчин, которых лишили человеческих прав, превратив их в живые вещи.

— Рабство? — хмурился я.

— Нет, не совсем. Раб — вещь, которая должна работать и приносить прибыль, — грустно улыбнулась Марья Ильинична. — У любой вещи есть индивидуальный хозяин. У мужчин в Салеме не было персональных хозяек, они принадлежали коммуне, сестринству. В которой не занимались более ничем, кроме размножения.

— Их было очень мало, один мужчина на тридцать-сорок ведьм, — подсказала Маша.

— Да, ваше высочество. Те, которых они захватили на контролируемых территориях перед отплытием, плюс матросы кораблей, на которых переправлялись — ведьмы поступили… Как ведьмы, пленив и забрав всех с собой.

Но и этого оказалось мало, и ведьмы начали экспансию, или проще говоря пиратскую деятельность. Они все были сильными одарёнными, в отличие от мирных виргинцев, а потому их команды куролесили по Карибскому морю, и целью были не только ценные товары, которых не хватало в суровом Массачусетсе, и не золото и серебро, которые всё ещё ценились в Европе, но и мужчины. Они похищались, покупались на рабских рынках, просто захватывались. Участь захваченных была незавидна — беспрекословные вещи, у которых нет прав. Да, убивать их нельзя — это ценность, но коммуны научились ломать своих жертв психологически, превращая сильных духом здоровых ранее парней в сломленные овощи. И спасения не было — куда убежишь из тех краёв? Да ещё от сильных одарённых?

— М-да, — поёжился я.

— У нас в России такого не было и не могло быть. У них же… Они выросли в шовинизме, только теперь женском, и когда остальные государства плавно перешли на однотипную плюс-минус систему социально-политического устройтва с мудрыми одарёнными женщинами во главе, ведьмы представляли собой дикие коммуны амазонок, с нравов которых сейчас снимают фильмы ужасов. И самое скверное, их стратегия выживания, несмотря на бессердечность и запредельную жестокость, оправдалась, привела к тому, что Массачусетс рос и развивался, захватывая у ослабленных Катастрофой индейцев территорию за территорией. И разделился в итоге на федерацию из пяти колоний, названной Союзом Новой Англии. Это территория самых сильных одарённых на нашей планете, Александр, ибо теперешнее население Содружества — их потомки с соответствующими генами, выпестованными эволюцией, отбором тех лет. Бостонские ведьмы — спаянные жизнью в суровых коммунах, закалённые пиратскими рейдами и войнами с индианками, их было много, и они стали костяком для объединения остальных колоний вокруг себя. Виргинцы не смогли за ними угнаться, и стали частью Содружества на чужих условиях. И пусть со временем нравы смягчились, и классических коммун а-ля Салем больше не осталось, и мужчины там обрели хоть какие-то права, поверь, Александр, ты не хочешь оказаться в тех краях окружённый менее чем взводом десантниц.

— Так всё плохо? — Да, не по себе. А как же. Не каждый день узнаёшь, что тишь и благодать вокруг тебя потому, что ты попал удачно. А мог попасть в тело паренька из тех мест? Мог. И если Саша свалил в закат, впустив сюда меня вместо себя, будучи принцем, которого реально любят сёстры и мать, кого никогда не дадут в обиду, то что же творится среди бедного населения да той же России? А Европы? И, наконец, Содружества, а также упомянутых ранее Персии и Аравии? Жесть! Как жить после этого?

— Всё гораздо хуже, Александр, — покровительственно покачала головой преподавательница. — Они до сих пор воруют мужчин по всему свету. Работорговля там цветёт и пахнет, импорт рабов, которых поставляют им все возможные и невозможные криминальные структуры со всего земного шара. Твоя старшая сестра как раз и занимается в том числе этим — совсем недавно в Ревеле задержали судно со ста тридцатью молодыми мальчиками не более двадцати пяти лет. Вся страна была в шоке, по всем новостям показывали. И это одно рядовое судно, из одной только нашей страны. А сколько их отправляется всего?

М-да. Снова не по себе и хочется выть. Ненавижу попаданцев! И попаданчество, как жанр. Грёбанный мир!

— При этом потомки ведьм сплочённы, спаяны, в своё время походя опрокинули английскую королевскую власть в оставшемся под пятой короны Мэриленде, англичанки даже не пытались воевать всерьёз. Имеют ресурсы — железо, уголь. Хорошие земли, с которых давным-давно согнали индейцев, плюс огромные рыбные запасы — Бостон до сих пор один из крупнейших в мире центров рыбопереработки. Ведьмы создали тяжёлую и обрабатывающую промышленность, и как одна готова умереть за сестёр и коммуну, из которой родом.

— Их коммуны — замена наших боярских родов?

— В целом да. Но боярские рода — это вассалитет, отношения, в которых мерилом выступает владеемая родом земля. Коммуна же — нечто более сложное, монолитное и суровое. А совет коммун — вещь, которую сложно представить по мощи и влиянию, ибо у них нет государыни, которая бы соблюдала баланс и сдерживала бы горячие головы. Пока ведьмам, а именно они у руля Содружества, не даёт развиваться Республика, которая за Луизиану их если не помножит на ноль, то устроит сладкую жизнь, но вот Испания и её бывшие и текущие колонии с каждым годом всё беззащитнее. Это чтобы ты понимал место, где, возможно, через четыре-пять лет окажешься, и почему именно эта тема для тебя очень важна.

— Много ещё мест в мире, где мне лучше не находиться без взвода сопровождения? — в очередной раз поёжился я, и совсем даже не мысленно.

— Есть места, где и полк не спасёт, — усмехнулась она. — Где ты просто вещь с детородным органом, и плевать на статус принца. И не дай бог тебе там схватить импотенцию и не мочь ублажить местных стерв! Тогда ты превратишься в вещь ненужную, и хуже участи не придумаешь. Бостон был их политической и экономической столицей, но Салем, в котором до сих пор собирается совет коммун — центр идеологический, и там лучше не появляться даже принцам.

— Задумался? — вывела из состояния созерцания Машка. Мы вернулись в мою комнату, и, поскольку предмет был сдвоенный, больше никуда идти не надо — скоро обед.

— Да, — кивнул в ответ я. — Как всё сложно.

— Это да. Мы живём в неплохой стране. — Она подалась ко мне, нежно обняла. — Не переживай, ты здесь, не там. У нас нет этого ада, спасибо святой Ксении. Она защитила вас, сделав этим сильнее нас. Мы живём в мире и гармонии. Создаём семьи, венчаемся.

— Но больше половины населения размножается через ЭКО, — парировал я. — А до этого использовали тупо искусственное осеменение.

Она пожала плечами.

— Люди должны выкручиваться. Понимаешь, когда это случилось, появились общества альфа-самок, которые как гориллы, победили соперниц, забрали у всех мужиков и сделали себе мужской гарем. Особенно сильно так было популярно в Африке и в Аравии. Вот только вскоре выяснились два прискорбных факта — альфа-самка много не родит, её ресурс конечен. А иногда она много рожать и не хочет. А толпа из сотен подданных без мужиков родить тем более не может — не от кого. И они вымирали, целыми племенами и государствами. Те, кто уцелели — умерили аппетиты, не создавали больше мужских гаремов, ограничивались одним-тремя мужиками, остальных отдавали на размножение поданным… Но тут новый фактор — инбридинг. Когда один мужик на сто баб, все дети от него, во втором же поколении возникают такие мутации, что закачаешься. И снова началась повальная волна вымираний. Потому комету и называют Катастрофой — несмотря на дар, что мы стали сильнее, знаешь, сколько людей на планете вымерло, пока человечество не подобрало правильную технологию взаимодействия полов в новых условиях?

— Нам повезло, мы не умничали, пошли дальше по законам феодального права, и это оказалось выигрышной стратегией? — понял я. — В отличие от них, экспериментаторов?

— Да. Нас спас клановый уклад. По законам Ксении, влиятельные роды обязывались иметь по пять-шесть жён, можно и больше, на одного мужчину, и рожать не менее двух детей. Глава рода — старшая жена, остальные — помощницы.

— Это усиливает боярские рода, — нахмурился я. Блин, эврика! Вот оно! Почему у нас махровый феодализм с князьями и боярами, и этот уклад не рушится, несмотря на вертолёты, танки и «Шилки»! Да демография же! Способ сохраниться! Тут не забыкуешь и на месте государыни, да и кланы будут вести себя тихо, не чета Семибоярщине, о которой знает «я».

— Не без этого. Но иначе мы просто вымрем, — подтвердила она. — Все мы, Саш, как вид. Простолюдинки это понимают и не бузят, хотя жизнь у них прямо скажем не сахар и не мёд. И все эти рабочие движения против клановых эксплуататоров, или выступления за равноправие мужчин — от лукавого, спонсированы Республикой, ловящей рыбу в мутной воде. Всё очень сурово в мире, просто ты забыл эти уроки. Даже сейчас, с ЭКО, мы на грани вымирания, что говорить о прошлом. Мужчины — ценность, выше любого золота и бриллиантов. Они — будущее. У кого они есть, и кто их будет правильно использовать — у того будущее есть. Кто экспериментирует со свободами и правами — уходит в утиль истории. Альтернатива феодализму — коммуны Салема, выбор не велик.

— А меня отправят в Испанию или на Кубу, — сделал проброс я, пока есть возможность.

— Это политика, — поняла она меня и сочувствующе улыбнулась. — Все королевские дома обмениваются мужчинами, так надо для генетического разнообразия. Папочка наш из германских княжеств, если ты запамятовал; тебя готовят к испанскому трону — будешь королём дружественной державы. И как ты понял сегодня, там, за океаном, не Салем, но нравы жёстче, чем у нас. И там не будет меня, которая прикроет от всех напастей. — Она меня снова обняла, прижавшись всем телом. — Что я буду без тебя делать?

Да что б я знал, как ответить на этот вопрос.

Глава 8

…И сильно плачут

— Дорогая, пожалей меня.

— Ты жалок!

(Из Интернета)

Оля, после того, как выполнила миссию по наблюдению за проблемным братишкой, вернулась к работе — у неё куча дел в разбойном приказе. А батя вроде как после завтрака свалил в Женеву, на какую-то конференцию по линии художественных искусств. Он же у нас активист, и как доходит до «свалить в Европу» — только успевай с дороги убираться. Так что за обедом встретились только мы, три одиночества — Маша, я и Женя. И Женя была не в духе.

— Что-то случилось? — спросил я, когда она не ответила на несколько невинных (в масштабах общения с нею) подколок. Ковыряла вилкой в тарелке и не реагировала на то, за что обычно пускала в меня лёгкий огненный шарик.

— У неё трагическая любовь!.. — сдала сестру Машка, картинно закатив глаза к небу и подняв тональность до возвышенно-печальной.

— Да? — Я оживился. — И кто же этот несчастный, которому так не повезло вляпаться? Как зовут, из какого рода?

— НесчастНЫЙ? — не поняла Маша и недоумённо округлила глаза.

— Да. Нет? — я понял, что чего-то не понял.

— Нет, — покачала она головой. — Это Аня Голицына. Дочка мужа главы клана, единственного мужчины в правительстве.

— Который глава посольского приказа? — Кое что ко мне за три месяца просочилось.

— Ага. А ты что, про неё ничего не знаешь?

Я пожал плечами.

— С момента как открыл глаза — не поинтересовался, кто у средней сестрёнки в любовницах. А что знал до этого…

Кивок — понятно. «Прощён».

— И всё же, царевна. Умница-красавица! И опустилась до розовой любви? — подколол я Женю, с издевкой, ибо реально было противно. Как-то гадко, склизко. Некая часть «я» при словах о «розовой любви» прокручивала перед глазами картинки делающих друг с другом всякое рисованных девочек с огромными голубыми глазами в жёстком мини и в сетчатых чулках на подвязках, в чём уж где, но здесь точно не ходят. Но другая часть сознания этого же «я» подсказывала, что это фигня всё. Настоящие лесби — страшные бабищи, злые, как черти, неуравновешенные, сдвинутые по фазе, с мощным брутальным телосложением и частенько короткой стрижкой, с которыми лучше дел не иметь от слова «совсем». Ничего красивого, да и… Воротит при одной мысли.

— Много ты понимаешь, мелкий! — фыркнула Женя, неожиданно подав голос.

— Аню замуж выдают, — снова сдала горести сестрёнки Маша.

— Муж не шкаф, подвинется? — предположил я. — Тем более связь не с другим мужчиной, а женщиной, изменой в продвинутых семьях может не считаться?

— Ага, в основном. А как же старшие жёны?

— А что с ними не так? — недоумённо выкатил глаза я, снова не врубаясь.

— Ну, Аню берут третьей женой. Потому, что она хоть и дочь князя, но, скажем так, её отцом старшие с её мамой поделились, сама она из младшей ветви. Очень младшей. Сильно.

— И так бывает? Типа, мужчина — собственность всего боярского рода? — усмехнулся я. Ибо «ветвь» — это семья, ячейка общества с единым мужчиной на несколько жён. А тут родила от мужа главы всего рода, от «герцога», а не своего условного «графёныша», а скорее даже «барончика» их семьи.

— Княжеского, — поправила она. — А то! Что происходит внутри рода — дело рода. Но только с таким раскладом Ане сложно нормального мужа подобрать. С одной стороны — гены хорошие. С другой — далеко от главной ветви. Вот и компромисс — третья жена, но в уважаемую семью. А значит, там будет старшая жена, и вторая. Со своими порядками. Не погуляешь.

— Даже с царевной? — нахмурился я. Ибо принадлежность к правящей династии у меня автоматически вызывала образ индульгенции за все будущие шашни со всем высшим светом.

— Погулять — можно, — сформулировала непонятную мне мысль Маша, назидательно подавшись вперёд. — Но это, скажем так, разовая акция. Может двухразовая, трёхразовая, но в целом конечная. Была бы она старшей женой — нет предела совершенству, продвижение рода за счёт связей с царской фамилией и всё такое. А третьей… Разок, ну другой — бывает, дело молодое, а потом тень на семью, надо прекращать.

— Капец страсти! Шекспир прям! — Меня не впечатлило, я откровенно веселился. Мне бы их проблемы.

— Ты вспомнил Шекспира? Это хорошо! — Машка расплылась в улыбке. — Мне он тоже нравится. Последний автор Старого Мира. Кстати, в Большом театре, вроде, «Макбета» с сентября ставят. А у Никитских ворот — «Ромео и Джульетту». Сходим?

— А то! — Класс, ну хоть что-то общее у памяти «я» с реальностью. Но закрывать тему не хотелось — надо бы кое-кого добить. Или хотя бы расшевелить.

— Обалдеть, моя сестра — и какая-то поганая лесбиюха! — фыркнул я. — С её-то ресурсом иметь любого кавалера этого подлунного мира, и ей за это ничего не будет.

Я нарывался, но в рамках нашей с Евгенией постоянной язвительной войны. Во всяком случае, так думал, задирая её. Но забыл, что мудрость: «Если тебе плохо — сделай так, чтобы другим стало хуже» — в арсенале у сестрёнки есть, и владеет она ею в совершенстве. А главное, недооценил её горя. Реального горя без кавычек, когда человек дуреет и делает вещи, за которые может и раскается… Когда-нибудь потом. Но сейчас ему на всё плевать. И ТАКУЮ Женю я увидел впервые.

— Много ты понимаешь в отношениях, мелкий, — фыркнула она и подняла глаза… Полные горечи и ненависти. Ещё чуть-чуть, и выстрелит из них словно лазерами из дешёвого фильма. — Убери-ка ты из своего взгляда иронию и поганое осуждение — нос не дорос судить меня… И порядки в обществе, — добавила она, и в её голове что-то как выстрелило, и мне её мысль точно не понравится.

— Может и не много. — Да пусть хоть засмотрится — не берут меня такие взгляды… Но очко зажимжимало, всё время забываю, что передо мной не миленькие сестрички, а долбанные монстры. Которые, по словам Марьи Ильиничны, могут сжечь танк на расстоянии сотни метров. — Но я сужу. И считаю, что прав.

— И чем же? — сузила она глаза: «Последний шанс тебе, мелочь». Но я снова не уступил — не умею уступать, тем более там, где считаю свою точку зрения верной.

— Скажу так, господь создал мужчину и женщину не для того, чтобы женщины развлекались друг с другом. Как и мужчины с мужчинами. И ты, дочь царицы, на которую все смотрят, должна понимать, что не стоит подавать маминым подданным дурной пример и повод для пересуд.

— Да что ты понимаешь!.. — вскочила она со своего места и замерла, вовремя взяв себя в руки. Решила ещё поговорить. Сузила глаза в тонкие щёлочки. — А если этих мужчин раз-два и обчёлся?

— Ты — царевна, — давил я. — Любой твой каприз — в любом уголке страны, от Варшавы до Нового Архангельска, что на Аляске.

— Все спят друг с другом! — парировала она. — Весь свет, и не только высший. Мать-церковь уже не знает, как бороться с сожительством тех, кому никого не досталось, я про простолюдинок, кто в самом низу. Ячейки общества, б#ядь, из двух нищебродок с благотворительными детьми по программе ЭКО! Возглавить пока не решается, но запрещать уже не может. И только наш Саша, святой, аки апостол, выступает за библейскую чистоту! А#уеть, б#ядь!

— Женя! — возмущённо вскричала Машка.

— Как хочу — так и говорю! — Видно, что Евгения не привыкла ругаться. Не работала со строителями или портовыми грузчиками. Но делать это умеет — какая-то практика была. И сейчас она на пределе, раз позволила себе такое.

— То, что все делают что-то — не значит, что это должна делать царевна! — не сдавался я, пытаясь подбить под аргумент если не мораль, то хотя бы целесообразность. — Даже если все — то не ты! Не все мы, это всех нас, принцев, касается. Большая власть — но и большая ответственность. Пусть если никто не скрывается, мы не можем.

— Точно, святой. — Её глаза засияли нехорошим блеском, сама она подалась вперёд. — Александр Иринович, разрешите к вам обратиться так официально?

Су-ука! Я понял, драки не избежать. Драки с грёбанным монстром, могущим разрушить фигурой толчка несущую стену этого дворца!

— Дерзайте, Евгения Карловна, — выдержал и это давление я, опустив её «Иринович». В нашем мире для аристократии это оскорбление… Но не настолько острое, чтобы заводиться, если прозвучало из уст единоутробной сестры.

— Вы три месяца назад потеряли память, — тщательно взвешивала Женя каждое слово. — И забыли всё, что знали до этого. И потому мы, ваша семья, носимся с вами, как с писаной торбой. А вам, Александр Иринович, не приходило в голову, что вы, мягко говоря, не совсем адекватно понимаете окружающую действительность и своё место в мире?

— Жень! — вскочила и Машка, но та лишь отмахнулась, и в жесте я увидел сияние какой-то фигуры. Не атакующей, скорее предостережение.

— Не лезь, мелкая! Я с ним разговариваю. Итак, Александр?

Я тоже поднялся — не одному же мне сидеть.

— В чём именно по-вашему, Евгения Ириновна, — парировал я обращение, — заключается моё непонимание происходящих процессов?

— В том, что вас, Александр Иринович, защищают. Отгородили крепостной стеной от всего мира, и я не про кремль, за пределы которого вас ни разу не выпустили… Хотя и о нём, получается, тоже. Это не кажется тебе странным, Саш? Тебе даже с девками твоими не дают видеться! Почему?

— Ты хочешь сказать, берегут психику? — усмехнулся я, но по её лицу понял, усмехаться рано. Да, меня исследовали, это одна причина. Но была и вторая, и не так уж не права она, как мне бы хотелось. Я, по их мнению, НЕ ГОТОВ к встрече с высшим обществом, да и просто миром за кольцом стен.

— Именно, дорогой братец! — заулыбалась она улыбкой Медузы Горгоны… Или хотя бы Мегеры, увидев моё понимание. — Ты — нежный цветочек на кремлёвской грядке в нашем скверике. Тебе не дают гнуться на ветру, обильно поливают, холят и лелеют. А ты возомнил вдруг, что это — норма! Ты идиот, братец! — Последнее она рявкнула во всю мощь лёгких.

— Так выпустите меня в город! — проревел в ответ я.

— Чтоб тебя там грохнули? Снова? — орала она, уже ничего не стесняясь. — Только вот на сей раз тебя грохнет не фанатичка республиканская! И не наёмница салемская! На сей раз тебя обнулит кто-то из наших! Из стерв родного российского высшего света, твоё высочество! И плевать, что ты царевич! Это ты понимаешь? Постоянно держать с тобой взвод никто не будет, и Машка не вечно будет рядом! Это до твоей глупой головы дошло?

Я даже не знал, что на это ответить. Ибо как обухом по голове.

— Маша сказала, вы сегодня ведьм Салема проходили, — криво усмехнулась она. — Ты хоть приблизительно понял, что это такое, какие там порядки и какова их мощь? Какова их организация? А какова наша? Молчишь? И молчи. А я скажу, как есть. Ты — изнеженный Нарциссик, требующий к себе повышенного внимания, считающий себя венцом творения, забывший прописную истину: ТЫ НИКТО, братец! Потому, что ты — мужчина! Членоносец! Слабак! Ничтожество! И твоё привилегированное положение только потому, что Машка может раскатать фигурами любую княгиню в нашем государстве, кроме некоторых великих, а о боярах вообще молчу. Ты даже не представляешь её мощи! Той девчонки, что шастает к тебе спать на одной кровати, взявшись за руки! А ещё у тебя есть я, и я могу подорвать укреплённый дот, если попаду в амбразуру вакуумной фигурой! И от выскочек, кто цепляется к моему брату, мокрого места не оставлю! А ещё у тебя есть Оля, она куда сильнее меня, и Ксения, одна из сильнейших в будущем целительниц на планете, которая тебя, дурака, просто обожает! Вот почему ты в шелках! И ты, вместо того, чтобы благодарить нас, ручки-ножки целовать, смеешь дерзить? Тыкать каким-то библейским поведением? Я повторю свой вопрос: братец, ты совсем охренел?

— Жень, угомонись. — Хватит скандалов. Надо её успокоить. Ибо она права, не каждая одарённая может расфигачить танк или дзот. Направленная евгеника последних четырёх сотен лет, когда боярские и княжеские роды отбирали себе сильных одарённых из простонародья на роль энных жён своим мужикам, скрещивая результаты в браках между сильными родами, дала плоды — современные великие князья, просто князья и «старые» боярские роды — это реально чудовища. И самыми чудовищными чудовищами, разумеется, являются главы государств, ибо им в развитии были выданы исключительно козырные карты. — Жень, я понимаю, что слаб по сравнению с вами. И благодарен за защиту. Но я — человек. И достоин уважения, как человек.

— Какого нахрен уважения! — психанула она. Рывок на грани восприятия глаза, и стол с остатками блюд летит в сторону от нас. Никого не задело, направление выбрано верное, а силища… Господи, сколько в ней силищи!

— Не смей! — Молния, тоже на грани восприятия, летит ей наперерез. Сияние и грохот столкновения энергий, вложенных в фигуры… Вспышка сродни той, что бывает в момент мощного короткого замыкания… И Машка летит в сторону, противоположную от стола — Женя старше и сильнее.

— Не лезь, мелкая! — вытянула старшая в её направлении сияющую руку — фигура удержания и отталкивания. — Ничего ему не сделаю, это всё-таки мой единоутробный брат, какая бы ерунда не поселилась у него в голове. Но урок ему надо дать, чтобы потом поздно не было! Просто не лезь!

Маша ударилась о стенку, после чего Женя удержала её какое-то время, прижав к оной фигурой, не давая двигаться, потом отпустила, и моя близняшка медленно, воя от поражения, сползла на пол. Я, кстати, как перекувыркнулся через стул в момент откидывания стола, так и полз на заднице прочь от этой разъярённой валькирии.

— Куда ты собрался, цыплёночек? — «ласково» улыбнулась Женя. — Давай старшая сестрёнка преподаст тебе урок хорошего поведения. Повторяй за мной: «Я мужчина!»

— Пошла ты!

— Фи, как грубо!

Взмах рукой, и что-то обожгло мне лицо. Дотронулся — кожа горит, как от хлёсткого удара. Больно! И она ещё не подошла ко мне, между нами метров пять!

— Что, протрезвел? Осознал неправоту?

— Какую именно? — продолжал отползать я. Она шла не спеша, а столовая большая. Но не бесконечная. Сзади меня послышались крики и топот ног — внутрь забежали слуги и охрана. Но Женя разъярённым рыком их выставила:

— Вон!

Взмах мгновенно засиявшей руки, и очередная фигура сорвалась с оной и врезалась в стену возле двери, а после, судя по звуку, и в саму дверь, возможно, оную выбив. Помещение очистилось — об этом сообщил удалившийся топот — слуги и охрана подождут в соседней зале, подмоги не будет. Да и кто рискнёт связываться с царевной? Только старшая царевна Ольга, или мама. Или тётка Настасья, но она тоже далеко. Всё, без вариантов.

— Неправоту в том, что женщина — вершина эволюции, — всё также медленно подходя, хищно оскалилась она, вернув внимание ко мне.

— Где-то я эту мысль сегодня слышал. Пару часов назад, когда разбирали Массачусетс. А ты шовинистка, Евгения! — нашёл я в себе силы усмехнуться.

— Нет, я реалистка, братец. — Новый взмах, и я почувствовал, как из рассечённой на лице кожи идёт кровь. Будто порез, но небольшой, и, слава богу, глаз не задело. Но на носу полоса — как лезвием прошлись.

— А-а-а-ай!

— Больно? Знаю, что больно, — ухмыльнулась она. — Мужчина — низшее существо, Александр. Он слаб. Трусоват. Возможно в твоём случае это не так, ты как специально на рожон лезешь, и тут я противница Ольги — ты таким охламоном и раньше был. Просто внешне старался быть покладистее. Иногда гены Годуновых это здорово, жаль, что тебе они только мешают. А сейчас ты перестал стараться быть зайчиком, Сашенька! Любименьким миленьким пушистым зверьком! Став каким-то букой, требующим внимания, непонятного уважения, переполненный завышенными ожиданиями! Так что считай, я тебя воспитываю за все годы, а не только за последние три месяца.

Ж-жу-у-ух! Нет, не по лицу — по груди. Итог — рубашка рассечена, словно и её порезали невероятно острым и тонким лезвием, которое не рвёт волокна, а рассекает чуть ли не на молекулярном уровне. Но на сей раз порез более глубокий — кровь выступила сразу, рубашка окрасилась моментально.

— Что ты делаешь суч-а-а-а-ай!!! — раздалось сбоку, Машка снова пыталась помочь, но Женя походя откинула её и прижала к стенке, приподняв над землёй, чтобы ноги не касались пола. — Я тебе не знаю, что сделаю! Быстро прекрати!

— Вон, хорошую девочку до чего довёл! — картинно вздохнула она мне. — Эта дура рядом с тобой совсем мозгов лишилась. А ты, наверное, думаешь, что раз одну дуру поимел, то и весь мир тебе покорится? Ага, ща-аз!

Взмах, как будто бьёт кулаком… И я тоже впечатываюсь спиной в стену, как и Маша, благо до неё осталось отползти всего ничего. Солнечное сплетение взорвалось вулканом боли, из тела выбило дух. Меня она не прижимала, потому я быстро осел и захапал ртом воздух, пытаясь вдохнуть хоть что-то. Средняя сестрёнка грозно нависла сверху:

— Ты хоть на секунду осознал, насколько слаб? Любая одарённая даже не самого сильного уровня может проделать такое же, а в тех кругах, в которых тебе предстоит общаться, только такие! Исключительно, других нет! А ещё можно сделать вот так…

Она взяла меня, словно нашкодившего котёнка за шкирку, и швырнула в сторону, где ужа валялись стулья, остатки стола и блюд. Блюда в том числе побились, и я затормозил о фаянсовые осколки посуды и остатки еды, рассадив руки до крови, после чего испачкал во всё, что только было на полу.

— Ах ты ж тварь!.. — попытался быстро подняться, но не смог — повело.

— ТАМ не будет нас, Александр! — горели огнём её глаза, и это не фигура речи. Вот только теперь мне стало по-настоящему СТРАШНО. — ТАМ, в большом и жестоком мире, никто не защитит тебя! — Она снова подошла, снова схватила меня, за грудки и лениво отбросила дальше. — Мужчина не может быть равен женщине, братец. Мужчина должен подчиняться! Ублажать! Делать так, чтобы его избранница была счастлива! ИзбранниЦЫ, если ему выберут нескольких. Это ты понимаешь, дебила кусок? Права? Никаких прав! Только добрая воля избранниц! Добрая воля женщин его семьи, его клана! Внутри которого они — богини, которых нужно слушаться беспрекословно! Повтори, что должен делать мужчина?

— Пошла ты!

— Гонор! Лютый гонор избалованного мальчишки!

Хрясь! Нет, слава богу не фигурой — просто шлепок по хлебальнику. От которого голова чуть не отлетела, а лицо залило кровью из разбитых губ.

— Шу-ука!

— Сука? Возможно. — Она ехидно оскалилась. — МЫ ВСЕ суки, братец! Запомни! ВСЕ!!! Других после Катастрофы не осталось!

Бум! А теперь кулаком. Лениво так, еле прикасаясь. Но с соответствующей фигурой на конце удара, от которой меня откинуло вбок на пол. Как голова не оторвалась — загадка.

— Слабак! Ничтожество! И это ТЫ заявил о каких-то правах? Это Ты что-то там смеешь требовать и в чём-то стыдить?

Удар ногой по рёбрам. Перешла к классике, мразина! Я завыл — а что ещё делать?

— Ты и правда решил, что знаешь этот мир и эту жизнь? — меся меня, занималась нравоучением она. — Ты и правда решил, что можешь судить всех? Судить общество? Говорить, что в нём хорошо, а что плохо устроено?

Новый удар. Без фигур, а потому с её небольшим весом приемлемый. Но всё равно неприятный.

— Червь, осуждающий или не осуждающий рыбака! Понятная аналогия?

И снова по рёбрам.

— Да хватит тебе! — Машка освободилась и опять кинулась наперерез, и даже дошло до рукопашной, подарив мне мгновения без избиения… Но последовало две сильных вспышки, и моя защитница в очередной раз отлетела в противоположный угол.

— Смирись, братец! — нависла Женя, вернувшись к моей персоне. — Просто смирись. Прими свою участь. Я не знаю, как бы вела себя, родись беспомощным членоносцем. Но я та, кто есть — вершина творения! А ты должен принять себя, принять свой статус.

— Своё бесправие! — Попробовал я подняться — руки болели и не слушались.

— Да, своё бесправие, — весело усмехнулась она. — Вы, мужчины, должны брать другим. Умом. Хитростью. Где надо — подхалимажем. Где надо — ублажением. У тебя шершавый язычок? Маш, он у него шершавый? Не пробовала? Да плевать! Вот им тебе и надо работать! Где-то говоря слова лести, поливая спутниц и избранниц мёдом, а где-то им же доставляя медовые удовольствия. Это — поле твоей деятельности, а не махание руками и ногами в спарринге в попытке что-то доказать! И не бессмысленное бегание вдоль кремлёвских стен… Разве только для поддержания здоровья. Вот где твой фронт работ, где ты должен учиться! И ты должен быть бесконечно благодарен тем, кто тебя защищает! Когда-то это будет жена, но в данный момент это мы. Признай, что был не прав! Изъяви благодарность за науку! Ну?

Я фыркнул, за что получил туфлёй в живот (успел встать на четвереньки), и, учитывая, что этот удар был с фигурой, пришлось отлететь на метр. А там тоже фаянсовые осколки и щепки от стола. Завыл. Больно! Но ещё больше, чем боль в отбитом и порезанном кровоточащем теле давило абсолютное, тотальное бессилие!

— Ты жалок, Александр. Просто жалок. — Она и не думала нервничать и повышать голос, и это давило бы сильнее, чем если бы избивала на эмоциях. — Тебе же говорят, ты не будешь сильным. Ты не сможешь разговаривать с женщинами на равных. Покорись! Прими судьбу! Ради себя и своего будущего! Ну же!

Я молчал.

— А для начала произнеси: «Евгения, я благодарен тебе за всё, что ты для меня сделала!»

— Пошла ты… А-а-а-ай!

Это больно. Она вывернула мне руку, приподняв, дав встать, а после посадив на карачки буквой «зю» с рукой, выгнутой под таким углом, что сустав затрещал. Вот-вот и сломает!

— Ах ты ж су-у-у-у…! — Пусти, бо-ольно!

— Покорись судьбе, Саша, — ровным голосом давила она. — Покорись, бл#дь! Хватит ерепениться и что-то из себя строить! Ты всего лишь членоносец, но ты АЖ членоносец! Вас не так много, чтобы вами разбрасываться — в этом твоя сила и спасение! Ну же?

— Пошла-а-а… Сука розовая! А-а-а-а!

Дёрнула. Сильно. Хруст. Может даже сустав выбила — ибо стало ОЧЕНЬ больно, даже потемнело в глазах.

— Неправильный ответ! Правильный: «Сестрёнка, спасибо за то, что меня защищаешь!» Ну же? Говори, и закончим этот урок! Быстро!

Снова дёрнула. И опять Машка предприняла атаку. Закономерно огребла — Женька ей расквасила нос, но отвлеклась от меня. И тут я попытался ударить второй рукой. Глупость, конечно — что я ей сделаю? И, разумеется, не сделал.

— А-а-а-а-а! — Она вывернула кисть второй руки, которой пытался ударить, под большим углом. В глазах пошли красные пятна, я понял, ещё чуть и сломает руку нахрен, а я грохнусь от болевого шока

— Не смей! Он музыкант, не калечь его руки! Отпусти руки! — раздалось сбоку.

Крик Машки отрезвил её, и привёл в чувство меня.

— Да, конечно. Извини, братишка. — Женя отпустила, и даже погладила меня по головке. После чего дала такую пощёчину, что я опять отлетел на пол. Не так больно, слава богу за это, но дико обидно. И так окровавленное лицо нестерпимо горело.

— Мы остановились на том, что ты должен принять свою судьбу, — размеренным шагом подошла эта ведьма. — Повторяй: «Я принимаю судьбу!» Ну? «Я больше не буду перечить женщинам!» Да, Саша, и, пообещав, правда не будешь. Даже если они не правы. И не будешь лезть в их жизнь с единственно верным авторитетным мнением — ибо оно никому не сдалось.

Я молчал.

Бу-ум! Она снова начала воспитывать ногами, без магии, видно, после последнего крика боясь и вправду покалечить. Но мне и этого хватало.

— Карменсита хорошая девочка, Саша. — Бум! — Она отнюдь не ведьма, и ненавидит их идеологию. — Бум. — Но и она — горячий южный персик. — Бум. — Который задаст тебе жару! — Бум! — Если накосячишь хоть в малом. — Бу-ум! Бу-ум! Бум!

Я выл, но «про себя», стиснув зубы, пытаясь отползать, но куда я уползу?

— Ты или будешь жить по правилам, без юношеских понтов, или не будешь жить никак, братик. — Бум. — Не я плохая в этой истории, отнюдь. — Бу-ум! — Я и правда, как старшая сестра, желаю тебе добра. — Бу-ум! — И мне искренне жаль, что иначе до тебя не доходит.

Сделала паузу, передохнула — устала «воспитывать».

— Я сейчас серьёзно, мне совершенно не нравится, что пришлось так делать. Пожалуйста, не пытай меня! Я не какая-то салемская шлюха, которой нравится унижать и подчинять! Я просто хочу тебе добра. Просто прими этот мир и себя в нём, и закончим с этим.

Я молчал.

— Я серьёзно. Я не злая. Вставай, Саш. Скажи, что должен, и вставай — пошли в медблок и к Ксюше — она быстрее залечит.

Я приподнялся. На четвереньки — как смог. Кровь не то, что хлестала, но я был весь в ней, и это ерунда. Пара порезов да расквашенные губы — просто смотрится зловеще. Отбитое тело, снова превращённое в синяк — тоже неприятно, но и тут не страшно, жить буду. Ибо била Женя не сильно, любя. Рука с, возможно, выбитым суставом? Доктора вправят, а Ксюша залечит. Она, как понял, и не такое может, а когда вырастет — пипец какой станет. Но бессилие… Кажется только теперь, на третий месяц нахождения здесь, я, наконец, осознал, почему он ушёл.

«Они любят тебя. Им будет плохо без тебя».

Ибо да, и правда любят. Это не ложь, отнюдь.

«Если такой умный — иди вместо меня сам. Посмотрим, как справишься…»

Вот почему! Потому, что ЭТО — сестринская любовь и забота. Как же тогда выглядит нелюбовь? Как же тогда выглядят массачусетские хипповские коммуны?

— Повторяй! — взяла меня Женя за шкирку и немного приподняла. — Я — мужчина!

— Я — мужчина… — произнёс я, а рука в этот момент нащупала металлическую вилку, лежавшую рядом с коленом. Женя была поглощена процессом воспитания и не заметила этого.

— Я должен подчиняться своим женщинам.

— Я должен подчиняться своим женщинам… — прилежно проговорил я, усыпляя бдительность.

— Вначале — матери и сёстрам.

— Матери и сёстрам!..

— А после жене и её роду.

— А после жене и её роду…

— Молодец, Александр! Можешь же, когда хочешь! — Она меня отпустила, и я воспользовался моментом и грохнулся рядом на пол, немного разворачиваясь — чтобы под руку было ударить. — А теперь обещание: «Я, Александр Годунов!»

— Я, Александр Годунов…

— Торжественно обещаю!

— Торжественно обещаю!..

— Слушаться своих сестёр!

— Слушаться сестёр и носить их на руках, — самостоятельно, вложив в голос всю оставшуюся иронию, продолжил я. — Делать им расслабляющий массаж ступней, ног, спины, а персонально своей средней сестре Евгении — делать кунилингус по первому её требованию, ибо не виноват, что она — извращенская натура и возбуждается от таких мыслей, особенно когда Ани рядом нет.

— Что ты несёшь, придурок? — потеряла Евгения контроль, хмурясь, и этого шанса я как раз и ждал.

— Гори в аду, ведьма!

Ж-ж-жах!

Да, всего лишь вилка. Максимум — оставит колотую рану, да ещё не такую глубокую, как хотелось бы. Ибо не нож, высота зубцов невелика. Но зубцы вилки рвут плоть, тогда как лезвие ножа мягко разрезает, и неизвестно, что хуже. И да, я всё понимаю — она меня сейчас убьёт, не питаю иллюзий. Но эта сука от удара вилкой со всей дури в икроножную будет хромать всю оставшуюся жизнь! Ну, по крайней мере я на это надеюсь. А больше… А не сделаю я ей ничего большего. Да и чёрт с ним — Саш, я иду! Догоняю! У тебя и впрямь дерьмовая семья и гнилостная какая-то у них любовь. Подожди малёха, дальше вместе пойдём, братишка!..

Ор. Её ор. Ибо пробив тонкий подол (платья местные леди носят в пол, но слава богу без кринолина), вилка вошла чётко куда надо, моя рука не дрогнула. Затем последовал удар сверху, прибивший меня к полу — словно мешком с картошкой огрели.

— Не-е-е-е-е-сме-е-е-ей! — А это крик Машки откуда-то издалека, мне уже было всё равно зачем и откуда. Затем горный обвал, навалившийся сверху, выбивающий дух… И Женькины глаза, в которых я увидел свою смерть. Сияние фигуры в её руке, сводящее с ума своей мощью и яркостью… И взрыв. Нет, не в меня — рядом. Каким-то боком я это смог, успел понять. От которого меня смело взрывной волной, усиленной естественными поражающими элементами — крошевом и щепками от разбитого в хлам пола и паркета.

Глава 9

Символ вечности

— А мы в прошлом или будущем? — спросила Алиса.

— Мы в #опе, — ответил Кролик.

— А #опа — это настоящее или будущее? — спросила Алиса.

— А #опа у нас — символ вечности!

(из Интернета)

Не срослось. Видно, в другой раз. Что другой раз будет скоро — не сомневался.

Так или иначе, первое, что я помню после случившегося, была Боль. Не так, БОЛЬ!!! Болело всё — слабо сказано, но больше всего пылало лицо, из которого бригада из четырёх человек, безбожно светя в лицо ярким светом, пинцетом удаляла щепки и разную гадость. Откуда знаю? Они сами об этом говорили.

— Терпи-терпи, царевич! — успокаивал знакомый голос Несмешного Людмилыча. Да бога ради, пусть будет несмешной — мне не жалко. Я смеяться как-то и не собираюсь. — Нельзя тебе общий наркоз. Под местным работаем. Говори, вот так чувствуешь?

Да #лядь, конечно чувствую! Какого #ера тут делаете? Убейте сразу — и дело с концом! Там Саня уже заждался. Стоит, морда наглая, смотрит на меня, ухмыляется. А ведь вначале я стоял и ухмылялся с него, с видом превосходства, когда пытался его уговорить вернуться, а он ни в какую. Теперь его очередь смеяться.

А с другой стороны, я жив. Реально жив! А значит готов к бою. «Сбит с ног — сражайся на коленях, идти не можешь — лежа наступай»(1), как сказал дядя Вася, но не сам, а устами прапорщика Прохоренко, который любил их цитировать перед нами, слонами (2). И там же: «Сесть в седло — достаточно и задницы, а чтоб удержаться в седле, нужна еще и голова, головой работаем, салаги! Головой! Этим десантник отличается от мабуты колхозной». Палсаныч, помню! В другом мире, но тебя, гниду, и тут помню! Хотя зла не держу — ни на что зла не держу, я добрый. Да, я не Саша. И уже то, что не сдался там, откуда ушёл он, означает, что будет сложнее, но шансы есть. Если включить голову и подумать, как именно лучше всего выполнить приказ. Ну, и наконец, главный перл, за что Палсанычу можно простить всё: «Не становись на пути десантника — ты рискуешь стать загадкой для хирурга». Я не сдохну, нет! Не так просто. А после эта тварь магическая пожалеет, что родилась на свет.

(1)Василий Филиппович Маргелов, основатель ВДВ как рода войск, ласково прозванных самими десантниками: «Войска Дяди Васи»

(2) СЛОН — «солдат, любящий офигенные нагрузки» — салага, новобранец ВДВ

— Тепри-терпи! Ещё штук пять вытащим, и будет легче…

— Осколки? — спросил я, продираясь голосом сквозь туман.

— Да. Деревяшки. Щепки. Да и гравием посекло. Если б не это, давно б в палате валялся, а так… А наркоз тебе не нужен. Зачем наркоз, одни порезы да ушибы, ничего серьёзного. А так если что почувствуешь — успеем вмешаться. Если б не эта шрапнель, тудыть её и сюдыть… Как же тебя угораздило, Саша⁈ Вот только ж только с тобой расстались, думал всё, жить тебе долго и счастливо. А ты, видать, совсем по старику соскучился, не живётся тебе мирно. Не ёрзай! Знаю, неприятно. Но если сейчас дёрнуть или запустить — шрамы останутся. Будешь с исполосованной мордой ходить, и Ксения Карловна ничего не сделает. Всё будет хорошо, Саш, спасём мы тебе лицо. И Ксения поможет. Сейчас, эту дурёху в соседней палате спасёт, и за тебя возьмёмся. А нет — другую, повзрослее целительницу найдём. Правда таких сильных, как твоя сестра, Саш, найти трудно, их на всю Россию-то… Но ничего, мы справимся. Главное не сдаваться. И не дёргаться сейчас, чтоб под нож не попасть и хуже не сделать…

Поликарп Людмилыч что-то бормотал и бормотал, успокаивая интонацией, но я и не думал напрягаться. Он скорее себя успокаивал — ибо мой косяк — для него попадос по самые гланды. Я все его слова воспринимал фоном, как будто нахожусь не в этом теле, а рядом стою и прислушиваюсь: как там у этого поца мелкого дела? Главное, что отметил — я всё-таки выжил. Женька ударила не в меня. В последний момент как будто очнулась, испугалась и шандарахнула в пол рядышком. А там валялся стол, стулья (всё — деревянное, элитных древесных пород, царская столовая, не для бомжей), осколки битой посуды — которые наверняка меня и посекли, а также, наверняка, паркет разлетелся, как и бетонное крошево заливки и плиты, что были под ним. Эта штука не была объёмного действия, точечная — всё-таки подсознательно кастовалась для убийства, а не массового поражения. Только поэтому я жив, ибо моща, вложенная в фигуру, могла располовинить терминатора… Ну, одного сверкающего хромовым блеском металлического урода из черепа и костей с красными глазами-диодами. А так вся эта мощь въелась проникающим в узкую ограниченную зону рядом со мной, пронзила её, создавая маленькую, но глубокую воронку. И поскольку бетонная плита перекрытия дворца оказалась всё же крепче, чем остов Т-800, то, не пробив плиту насквозь, лишняя энергия подалась в стороны в виде пусть и плохонькой в масштабах вложенной мощи, но достаточной для лежащего рядом меня взрывной волны. В общем, волна вверх пошла, там наверняка половина потолка обрушилась, но мне и остаточного хватило. «А снарядом стодвадцатки бы убило на#рен!» — промелькнула мысль, и эта мысль радовала — маги не всемогущи.

— А Женя, она… — пробормотал я, но врач услышал.

— В соседней операционной. Или в палате — не знаю, мне некогда проверить. Не волнуйся, мы сделаем всё, чтобы спасти ногу. Чтобы она могла ходить, не хромала. Там Ксения, она очень сильная целительница, должна справиться. Неопытная, но очень сильная!

«Потому, что если она не справится — не справится никто» — читалось в его голосе подтекстом, и не сказал бы, чтобы меня эта мысль радовала. Отнюдь, мне было по-человечески даже жаль соплюху. Сила есть — можно и без ума прожить, это про таких, как она. Хромать всю жизнь? Не ставил я такую цель. В момент удара — возможно, тогда злой был, много чего хотел. Готов был кромсать и убивать. Но сейчас, когда остыл… Да к чёрту, нельзя так! Она меня резала фигурами, избивала ногами, но не калечила. Как говориться в анекдоте про Змея Горыныча: «Драться — так драться, зачем в жопу кричать?» А теперь, когда светит реальное искалечивание молодой особы в восемнадцатилетнем возрасте… М-да.

Ксюша. Наша семейная палочка-выручалочка. А что б было, если бы она обладала другим даром? Или её бы вовсе не было, а, скажем, царица родила бы всего четверых и остановилась?

Правильный ответ: «ничего». Я не смог бы вернуться. Это она удержала меня (Сашу) первое мгновение, дав возможность Маше зацепить и не уйти за грань. Да, там нехорошая петрушка произошла с подменой, но Маша тут не при чём, и тем более Ксюша. Просто принц, их брат, смалодушничал и сдался. А жизнь так устроена, что за любое решение надо платить. Так что пусть на меня смотрят волками, пусть считают чужим, демоном, убийцей их брата — кем угодно, но это теперь моё тело! Моё по праву! Ибо его владелец САМ мне его отдал, добровольно, никто его не принуждал. Теперь я — царевич Александр Годунов, и больше никаких «я» и претензий на то, что «морда ненашенская». Теперь — нашенская, я плоть от плоти этого мира, его часть, я рождён и вырос в нём. И, несмотря на потерю памяти, меня тут знают и помнят, некоторые даже относятся с теплотой. Ещё я понял важную вещь — я никогда не вспомню себя до того, как. Кем был «я». Кто та девочка, которой читал книжку, сидя на полу, когда она через плечо разглядывала картинки. Кто был тот человек, что шёл рядом со мной, когда джип проехал на красный. Прапорщика Прохоренко вспомнить могу, но лишь обрывочно, без применительно себя в общении с ним, ибо — подсказка, а подсказок не будет. Мне нельзя знать это — просто нельзя! Запрет от Мироздания! Косвенные воспоминания… С ними сложно, но объективно так сложились обстоятельства — меня не планировали никуда запихивать, как и Сашу высшие силы не планировали отпускать. Я свой земной путь прошёл и двигался туда, куда должен был двигаться после него, а он свой нет, и должен был вернуться. И то, что мы, два дурака, сотворили, и вызвало вот такой диссонанс со смещением воспоминаний. Но даже так базовые законы незыблемы, и память «я» вернётся только когда побегу догонять Сашу, пройдя этот круг, что будет судя по оптимизму Людмилыча не завтра.

Так что я могу смело говорить Ромодановской всё, что вздумается — «засветиться» не выйдет. Хоть гипноз, хоть понос — не вытащит она из меня самое важное. А вот чужой багаж знаний может быть полезен. Да, это багаж другого мира, где нет магов, где женщины равны мужчинам (с поправкой на физиологию и чуть разную психологию), где есть ядерные ракеты и оружие массового поражения (отсутствующие здесь), но нет одарённых, пробивающих силой фигуры межэтажное перекрытие. Там — махровый капитализм с его человеконенавистническим нутром, нищетой миллионов на фоне показной роскоши избранных, здесь — махровый же феодализм, где царица — просто самый большой и крутой феодал, а армию, когда требуется, собирает, объявляя мобилизацию поместного ополчения. Там — равенство полов, здесь — женский шовинизм, основанный на тотальном преобладании и подавлении девками мужиков своими способностями. Но и там и там живут совершенно одинаковые двуногие твари со всеми их комплексами, проблемами и тараканами в голове. И эти комплексы и тараканы ну вот вообще ни разу не различаются, как бы ни были отличны миры! А значит — прорвёмся.

* * *

Очнулся я в полутёмной палате. Лицо горело — не то слово! Но предусмотрительно его замотали, чтобы я не раздраконил его руками, которыми тут же полез почесать — чесалось — жуть!

— Принц очнулся! — Голос в стороне, сбоку, видно, сестричка рядом дежурила. В смысле, медицинская сестричка, от родных меня сейчас стошнит, по крайней мере от некоторых. Этот дежуривший кто-то выскочил из палаты (а я был в палате — узнаю это место, совсем недавно тут отдыхал, ещё запах не выветрился), и через время раздался топот нескольких комплектов бегущих ног, и в палату ворвались люди. Сколько — не знаю, несколько.

— Царевич? Всё в порядке? Как ты? — Голос Людмилыча.

— Зашибись! — честно признался я. — Жить хочется.

— Это здорово, что жить хочется, — с облегчением вздохнул он. — Саш, не надо трогать руками лицо, пожалуйста. Мы сделали всё возможное, но мы не господь бог. Я и так молюсь, чтобы шрамов осталось не слишком много, а ещё твои родные заказали службу, что осколками чудом не посекло глаза. Это действительно великое чудо, Александр. — Врач сел рядом и взял меня за руку, и я почувствовал, как он дрожит. Не по себе старикану. — Как ты нас напугал, Саш!

Ага, за то, что не откачали, им бы от государыни по первое число влетело! Да-да, синяк его вспомнился под глазом. И в первую очередь ему, как лейб-медику, или как там он у нас зовётся на посконном? А ещё рядом Женька, которая, возможно, будет хромать. Которая бы, получается, меня грохнула, выпусти фигуру за секунду до того, как это сделала. Родного брата. Представляете эмоциональное состоянии Ирины Борисовны в этот момент? А теперь вспомним её горячий характер (фингал доктора) и ментальный пресс, которым она давит, будто к полу прижимает? Я б тоже так дрожал на его месте. И ещё не так бы дрожал!

— Что с Женькой? — первым делом спросил я.

Он выдохнул с облегчением — если спрашиваю такое, значит в адеквате, на самом деле пришёл в себя.

— Мы сделали всё возможное. Теперь дело за целителями. Сейчас их там трое, но все трое сказали, что то, что сделала ваша сестра Ксения… У них у троих так не получится.

— А что она сделала?

— Она очень перепугалась. И за тебя. Саш, и за Женю. Плакала. А целители это не совсем обычные люди, у них дар чуть по-иному работает. Чем больше человек накачан эмоциями, тем больше и лучше может сделать на ниве своего дара. Я мужчина, мне сложно судить, говорю лишь то, что способен запротоколировать. Но во время страха за кого-то целители могут сделать такое, что выше их уровня. Я думаю… Надеюсь, что с Евгенией будет всё в порядке. Как и с тобой.

Он помолчал, вздохнул и покачал головой.

— Тебя она тоже лечила. Спасла буквально. Нет, ты бы выжил. Но ты не представляешь, в какую кашу превратилось твоё лицо! Мы выковыривали осколки и щепки несколько часов. Но мы лишь врачуем, лечат — они. И бог.

— Вы религиозный человек, Поликарп Людмилович, — заметил я, пытаясь растянуть губы в улыбке, но губы резко от этого разболелись.

— Я врач, Саша. — Что-то доктор разоткровенничался, и мне это нравилось. Он не проходной картонный персонаж, а живой человек, и это здорово. По его знаку все, кто находился в палате, вышли, и можно было говорить «без галстуков». Ему после пережитого так легче… Да и мне, если честно, тоже. — Я врач. И как у любого врача, за моей спиной собственное кладбище. Там есть те, кто не должен был на нём оказаться. Вот никак! Ибо мы их вытаскивали с того света, давали второй шанс, а они всё равно ушли. Но там нет и тех, на кого мы уже мысленно махнули рукой. Они не должны были спастись, понимаешь? Ни по каким законам — ни биологии, ни логики. Но они выкарабкивались, назло всем, назло миру. Да, я религиозный, Александр, и когда сталкиваюсь с чем-то непонятным, на грани, честно говорю пациентам и родственникам: вам поможет только молитва. Не я бездарный, просто… Мы всего лишь врачующем, а не лечим.

— Поликарп Людмилович, может водочки? — предложил я. И идея на самом деле здравая, что надо. Но жаль, что прозвучала из уст четырнадцатилетнего юнца.

— Мал ты ещё, Александр. — Реакция. Бурная. Доктор, наконец, спохватился, с кем беседует. Царевич — не простой смертный, он может в беседе за ужином рассказать что-то человеку, до которого простой смертный ни в жизнь не докричится, перед которым он сам, светило науки, на задних лапках ходит.

— Да ладно! Вам — сам бог велел, вы огромное дело сделали, — попытался сохранить доверие я. — Скольких ваших сотрудниц вы, лично вы, сегодня спасли от гнева матушки, не дав окочуриться этой тушке снова? — Судя по его изменившемуся лицу, я попал в точку. Царица и беспредел могла устроить. И его ненароком прикончить, и его подчинённых. Нет, она б потом даже раскаялась, что не права была, и свечку бы за упокой поставила… Ну, вы поняли, да? Ох уж это волшебное слово «потом»! — А мне в качестве анестетика, — продолжил я. — Морда болит, чешется, капец! Так бы взял и расцарапал! Адъ адский! Может по сто? Да или по пятьдесят? Мне можно через трубочку.

— Она противная. Сможешь? — усмехнулся он.

— Ну, если через неё же дадите рассольчиком запить… А лучше соком томатным… С солью! Да, томатный сок с солью даже лучше зайдёт.

— Александр, да ты полон сюрпризов! — Доктор захохотал. Это был нервный смех, так из него выходило навалившееся напряжение.

— Ага. Знаете как в том анекдоте: «Месье знает толк в извращениях»?

— Нет, расскажи.

— Короче, Париж. Элитный бордель с видом на Эйфелеву башню. Заходит в него голодный уставший турист, перепутавший вывески и считающий, что это ресторан…

Когда я закончил, хохот стоял на весь этаж. Смеялись мы оба, до слёз. Он — потому, что анекдот смешной, я — за компанию, и плевать на то, что губы очень протестовали этому. Чего б не поддержать хорошего человека?

— Александр, разреши вопрос. Всё понял, кроме одного. Что такое Эйфелева башня?

Водки он мне так и не дал. Бука пакостная! Душа чернильная! «Не положено», бл#дь! Но я так зачётно ныл (оказывается я это умею, есть плюсы в том, чтобы возрождаться в теле истерички) что мне в итоге вкололи какую-то дрянь, от которой вырубился глубоким сном без сновидений.

Проснулся уже утром. Ещё тёплое, но уже не жаркое солнышко конца августа весело светило в окошко, даря радость и поднимая настроение. В палате я был не один — возможно поэтому и проснулся. Открыл глаза. М-да.

— Доброе утро, женщина, — стараясь быть предельно сухим, но вежливым, произнёс я.

— Женщина? — усмехнулась посетительница, сидящая на стуле рядом, в белом халате, внимательно разглядывая из под прищура вашего покорного слугу. — Вот так ты о маме?

— Моя мама меня любит. А вы — женщина, — с показной обидой возразил я. Понравилось играть истеричку, почему б не войти в образ капризного нытика?

Она несколько долгих секунд обдумывала эти слова, затем спросила:

— И чем же я, в отличие от твоей мамы, заслужила такую немилость?

— Откуда мне знать. — Я пожал плечами. Почувствовал боль — оказывается, тело тоже болело. Просто из-за щекотки и желания расчесать к едрёным пням морду лица я её не чувствовал. Но она есть.

— Мама — это женщина, которое любит своё дитя. — А сейчас я, кажется, даже был искренен. — Даже если оно не оправдало возложенных надежд. Даже у преступников все тоскливые песни — о маме, которая их любит и ждёт несмотря на то, что они оступились и сидят в тюрьме. Мать не боится трудностей и не бросает ребёнка, какой бы трешак вокруг не творился. А вы, женщина, хотите меня прикончить, и ограждает вас от этого только то, что шум поднимется на всю страну — я в этой стране на слишком заметной ступеньке стою. Даже на две страны — испанки могут предъявить, и союз с ними окажется под угрозой, со всеми импортами кукурузы, поставками промышленной продукции, мангами-гуавами и военной базой в Гуантанамо.

— Всё сказал? — посуровел голос Ирины Борисовны, а это была, конечно, она, и меня придавило ментальным прессом. Но на сей раз мне было поровну — не то, что я его не почувствовал, но он не доставил сколько-то ощутимого дискомфорта. Прижало — и прижало, катись оно конём.

— Всё.

— И почему ты, сын, обвиняешь меня? Которой не было в городе, когда вы подрались с сестрой? Подрались из-за того, что ты распустил язык и не соизволил извиниться?

— Когда тебя ставят на колени и заставляют унижаться, это называется «извиниться»? Буду знать, женщина. Что же до того, что вас не было в городе — Ирина Борисовна, давайте начистоту. Мы оба знаем, что некая представительница нашей семьи своими куриными мозгами просто не додумается до того, чтобы провернуть такой финт. Вы надавили на неё, заставили. Что вздрагиваете? Да это на поверхности лежит! Такая тупая курица, как Женя, никогда подобное не выдумает! И тем более хреноватисто у неё строить из себя ведьму-шовинистку. Она может намылить мне морду, двинуть чем-то, стукнуть, запустить в меня несильную фигуру — чтоб прочувствовал. Но ставить на колени и унижать — это точно не её. Что, Оля отказалась, да? И на неё давить не вышло — наследница? А Ксюша — слишком мелкая? А Машу о таком даже просить бесполезно? Потому ты, государыня, овечку Женю так некрасиво подставила? Мою родную сестру, вообще-то! Так за что же мне вас, женщина, мамой называть? Вы не только мне, вы и для Жени… Ей тоже есть что вам предъявить!

— Господи, как же с тобой сложно! — тяжко вздохнула государыня, поднялась и зашагала туда-сюда по палате. Стильная чика! Весьма и весьма. Деловой брючный костюм светло-коричневой расцветки, уложенные волосы… «Бизнес-леди» — сказал бы «я», если б я его спросил. Вообще я не уделял этому много внимания, ибо сам три месяца находился в диссонансе — две памяти, два жизненного опыта наложились одновременно. Но сейчас, словно протрезвев и разложив воспоминания по полочкам, или наоборот, слив их в один монолит, могу судить. Тут не такая мода, как в мире «я». И главное различие — никто не носит коротких юбок. Основной гардероб — платья. С подолом в пол. Со стен кремля разглядывал гуляющих — там встречал ещё сарафаны. И… Брюки, штаны и прочую одежду, что относят к мужской. Чуть ли не половина дам так ходят. Наверное, удобнее? Они ведь вынуждены были почти все мужские профессии на себя взвалить, «омужичели». Собственно женственных женщин в понимании «я» тут не так и много. Хотя казалось бы, у них должна быть бешеная конкуренция перед оставшимися мужчинами, нужно словно Альтаир сверкать декольте и стройными ножками… Но получилось наоборот, никаких голых ножек вообще, правда, с декольте получше. Почему так?

Может потому, что мужчин СЛИШКОМ мало? И нет смысла щеголять в жёстком мини — те, кто смотрят на твои стройные бритые ножки в основном имеют свои такие же не хуже? А мужчинки всё равно выбор не совсем сами делают, так что тем более нет смысла мёрзнуть? Чёрт знает, но чем не версия?

Царица открыла окно (сама заморочилась, слуг не стала звать. Выглянула. Вдохнула грудью. Лучше этого не делать — баш с Нелинной хоть и притушен наличием перед нею высокой стены, но всё равно чувствовался. Однако несмотря ни на что, воздух свежий, утрешний (ближе к обеду), ляпота. Но окно, через которое могут подслушать — нехорошо, и она его с сожалением закрыла. Вернулась, села назад на стул.

— Саш, — произнесла она, — Ты всё неправильно понимаешь. Я — мать. И люблю тебя. И отношусь как к сыну. Но раз ты такой умненький, что можешь расколоть глупую сестру, пойди дальше? Поставь себя на моё место? Ты возвращаешься с того света. С ТОГО СВЕТА, не спорь! — надавила она, но меня вновь не взял её ментальный пресс. — И в тебе живёт кто-то, другой человек. Который не по-нашему изъясняется, знает то, чего не мог знать ты. У тебя поменялись взгляды на жизнь, и что самое удивительное, за три месяца ты, капризный избалованный ребёнок, не устроил ни одной истерики! Кто как, а Оля мне жаловалась, что она в шоке и полном раздрае, так как больше всего ты именно её своими капризами тиранил. Как старшую. Скажи, что мне думать, учитывая, как ты правильно сказал, что ты обещан испанкам в качестве их будущего короля? КОРОЛЯ, Саш! — повысила она голос. — Будешь равен мне! И Оле, когда она меня сменит. И сомневаюсь, что ты выберешь себе путь как у твоего отца и будешь сидеть в тени супруги. И не надо кривиться, а я вижу, что ты кривишься, несмотря на повязку на лице. Изабелла не вечная, особенно учитывая их постоянные интриги — Кармен не просто так живёт на Кубе, подальше от мадридского гадюшника. А после, как Кармен взойдёт на трон, ты станешь активным супругом активной же королевы, а она очень подающая надежды девочка. Скажи, что мне делать в этой ситуации с учётом, что нельзя рисковать? Слишком многое на кону?

— Потому ты сдёрнула Ольгу, чтобы она пасла меня, как пастух овец? — хмыкнул я.

— Да. Это сложно, у неё работы в приказе — непочатый край. Одна разгулявшаяся маньячка чего стоит — до сих пор не поймали! И контрабанда мужчин, которых освободили буквально за пару суток до покушения на тебя. Я не дёргаю её на текучку — помощники справляются, но она ведёт персональные глобальные проекты, без которых государству придётся туго. И я кидаю её «пасти», как ты выразился, тебя, потому, что только родная сестра может сделать всё правильно. Никто из моих людей не справится — не потянут уровень, даже самые умные и доверенные. Я иду на это, Саш! И не зря — Ольга выясняет просто прорву подробностей! Ты совершенно точно знаешь много, чего не знал мой Саша, которого я нянчила с пелёнок, которого родила в этой самой клинике, — окинула она рукой вокруг.

— Спросить у меня? Нет? — нахмурился я.

— Чтобы спрашивать, надо понять, как подойти. Повторю, Саш, царица не может ошибаться. Одна ошибка — и я тебя потеряю. И всё, что на тебя завязано. Если ты в тебе остался, конечно.

— Потому Ромодановская? — понял я.

— Не только она. Я не должна этого говорить, но скажу. Матушка Елена запретила считать тебя дьяволом.

— Матриарх? — Я снова нахмурился, хорошо, что из-за повязок этого не видно.

— Да. Как выйдешь отсюда — сходи к ней. Поговорите. Тебе полезно будет, да и ей… Она взяла на себя эту ответственность — пусть и несёт крест дальше. Так что Лена запретила считать тебя демоном, что вселился в моего Сашу. Но то, что ты не совсем он — это факт. Потому да, Ромодановская. Она — врач, специалист, в отличие от всех нас. Если не она — то никто. И я вижу, чтобы ты не говорил, что это не так, что ты не скрываешь своей сути и, как сказал ей, «сотрудничаешь с администрацией». Я готова выпустить тебя, я готова дать тебе карманных денег, я не против твоих встреч с теми писюхами-виолончелистками… И вообще Женя организует приём в честь твоего выздоровления, если ты забыл. Но я должна понимать, кто ты, и какая от тебя угроза.

— Но зачем вот так? Ставить на колени, притворяясь ведьмой? — вскричал я.

— Прощупать, — усмехнулась она. — Эмоции. Стресс. В стрессовой ситуации человек становится сам собой — он не способен юлить и притворяться. Правда, довести его до этого надо суметь, дано не каждому. Ольга отказалась наотрез — сказала, не потянет. Но Евгения — импульсивная, и повоспитывать тебя ей никогда было не лень. Но, чтобы ты не злился на неё — и она была против. Отказывалась, и долго.

— Долго? — снова нахмурился я.

— Да. Это не вчера задумано. Но, видно, вчера ты чем-то её задел, вот она и сорвалась. И всё же, я восстановила примерную картину по их с Машей рассказам и показаниям слуг, Женя не пыталась причинить тебе фатальный вред. Унижала, несильно била, но больше выводила тебя. Доводила. Будешь с этим спорить?

— Нет, — замотал я головой, снова ощущая боль в теле. — Всё так. Я зол, хочу наговорить на неё гадостей, но так и было. Хотела бы — и причинила, и доставила, и в конце убила бы.

— Вот! Рада, что ты объективен. Так что не злись на неё, и не обижайся. Тем более, ты в долгу не остался — есть вероятность, что она до конца жизни будет хромать. Сейчас ею занимаются целители, но получится ли у них — тот вопрос.

— Как она? Духом не падает? — Поймал себя на мысли, что искренне за сестру переживаю.

— Нет. Говорит, сама виновата. Не надо было соглашаться на моё задание. Она с дуру, на эмоциях, сделала это, взяла грех на душу, вот господь её и покарал. Саш, пожалуйста, как встанешь — поговори с нею. Успокой. Скажи, что не злишься. Я же вижу, ты злишься на меня — вот меня и вини! Она не при чём. Она хоть и язва, и импульсивная, но тебя, шалопая, любит, и всегда любила.

— А если я не я? — сделал я пробный прострел.

Царица нахмурилась, помолчала, но ответила.

— Знаешь, мне кажется, им уже наплевать. Машка с самого начала тебя приняла, а ко вчерашнему дню почти сдалась и Женя. Даже если ты и вселился, то Лена права, ты совершенно точно не демон. Да, не совсем наш Саша, но они тебя приняли. А о Ксюше вообще молчу — она вчера заявила, что не хочет читать сказки — они «не такие». Хочет про Элли. И про какого-то… Как его… Бу… Бе… Бо… Что-то там…

— Буратино?

— Да. Про деревянного мальчика. Ты обещал, но не рассказал.

Я расплылся в улыбке, от чего лицо заболело сильнее — губы у меня всё же достаточно серьёзно пострадали. Не надо улыбаться.

— Вчера она нас лечила. Когда успела такое заявить?

— Позавчера, — поправила царица. — Ты спал сутки — доктора тебя «отключили».

Прикольненько.

— Хорошо. С ними понятно. А как ты решила ко мне относиться? — задал я прямой провокационный вопрос. — Кто я для тебя?

Она пожала плечами.

— Я пока не знаю, Саш. Ещё не поняла. Давай не будем спешить? Как только поговоришь с матриархом, я выпущу тебя из кремля, только при условии, что будешь себя хорошо вести и слушаться, разумеется. А там посмотрим, что будет дальше.

— Дорога в тысячу ли начинается с первого шага, — усмехнулся я, понимая, что она права.

Она нахмурилась:

— Это откуда?

— Конфуций! — снова улыбнулся, и снова взвыл от этого я.

— Саша не учил Конфуция. — А вот царица улыбнулась. — Но ты хорошо сказал, правильно. Давай начнём, а там увидим. — Она встала и двинулась к выходу.

Ну, хоть так! Могло быть и хуже.

Глава 10

Символ вечности (продолжение)

— Ты разбираешься в людях?

— А чего тут разбираться? Кто меня любит — тот и хороший.

(из Интернета)

Если думаете, что после разговора с государыней должно стать легче — то нет, ни в коем случае. То, что поговорили по душам и всё выяснили, конечно, здорово — теперь хотя бы не надо притворяться, ни ей, ни мне, играем в открытую. Но минус в том, что я признал, что чужак, что не её сын. И говорить о том, что сын умер, и тем более, что предпочёл смерть такой жизни, ей, любящей матери, не стоит.

Так что придётся следить за языком и поступками, и в какой-то мере символ вечности для меня только обострился — то, что после пробуждения могли списать на потстравму и разную хрень в работе мозга, теперь будет смотреться брошенным вызовом от чужака в адрес родни исчезнувшего сына/брата. А значит надо быть всегда начеку и никогда не расслабляться. Это отдельно актуально ещё и потому, что где бы я ни валялся, с кем бы ни поссорился или подрался, печальная реальность никуда не исчезла: я в грёбанном не могущем существовать по законам логики мире грёбанной боярки, где бабьё получило магические способности, а мужики — нет! И некоторые из бабья (хорошо что не все, у всех разный уровень) — просто монстры! Чудовища! Даже не знаю силы, которая сможет их не то, что победить, но хотя бы задержать, а ядерного оружия тут не изобрели, и даже попыток изучать радиоактивность не делали. Моя маман, например, может без гранатомёта грохнуть танк, сестра чуть не пробила силой мысли бетонную плиту между этажами царского дворца (который строили на совесть, не для простых же смертных). И младшая не сильно отстаёт, не считая целительницы Ксюши, которая принадлежит отдельной касте узкоспециализированных сверхмонстров, силой мысли заживляющих раны. И закономерно, теперь здесь сильный пол — женщины. Они заменили мужчин везде: на заводах, фабриках, в полях. Советские шпалоукладчицы, которые руками гнули подковы и хребашили по рельсам молотами, покажутся милыми кокетками по сравнению с местными ломовыми лошадями, которые конечно не бойцы суммо, но от женственности в которых только название. Мужчин же из-за малочисленности берегут, оставив за ними чисто женские профессии — искусство, музыка, дизайн, режиссура, литература, журналистика… Какие-какие профессии? 3,14дорские, богема? Возможно, свечку не держал. Но точно знаю, здесь за связь между мальчиками на законодательном уровне отымеют. Нет-нет, казнить мужчину? Ещё чего! Непрактично. Просто будешь в неволе делать то же самое, что можешь на воле, только не живьём, а в аппарат. То есть будешь непрерывным донором для процесса искусственного осеменения. Семенное вещество — продукт международной торговли; чтобы не замутить инбридинг из-за обилия семени отдельных высокопроизводительных доноров в твоём регионе, его можно выгодно продать туда, где потомки твоих подданных вряд ли массово будут искать пару для дальнейшего скрещивания. И будешь ты дойной коровой, которую доят каждый день (или как там по графику), тогда как обычный мужчина обязан сдавать семенной налог раз в месяц. Только я и старшие ветви (исключительно старшие) княжеских родов, и отдельных древних боярских от этой участи избавлены. Папа той же Даши Долгорукой сдавать налог будет, у него вторая по старшинству ветвь, иначе кранты их роду от власти, и остальные рода только покивают: «Гут-гут!» В отличие от Вари Вяземской — ей можно за обилие братиков и сестричек в простонародье не волноваться, её старшая мама — глава клана, а также замглавы Посольского приказа, второй человек в нашей дипломатии. Ах да, ещё одна, самая главная специальность мужчин: домохозяин. Удивлён, но, кажется, мужики с этим прекрасно справляются и не «жужжат». И дети в таких семьях вырастают более конкурентными, чем при воспитании мамами-бабушками, становятся, как правило достойными людьми. Если что, это не придумки, это официальная статистика, на основании которой есть негласное правило, предписывающее сильным родам не разменивать мужчин на «работу» — пусть занимаются прямым «мужским» делом дома, пока жёны вкалывают и воюют. Ибо ребёнок, воспитанный без отца, мамами-«экошками», как тут их ласково называют, вырастает с кучей комплексов, и, несмотря на то, что в целом программа ЭКО позволила существенно увеличить численность населения страны, качество этого населения оставляет желать лучшего.

Откуда всё это знаю? А мне Людмилыч подогнал медсестричку. Сиделку. Не простую — специальную, с мозгами. Типа денно и нощно следить, чтоб ничего со мной не случилось, а на самом деле — чтобы мысли в голову глупые не лезли, отвлекающий фактор. Я ж котируюсь как непредсказуемый вьюнош с посттравмой и амнезией, ну меня нафиг! Девчонка молодая, на вид не более двадцати пяти, но, учитывая, что работает в кремле, амбициозная. И подошла к заданию шефа со всей серьёзностью: отвечала на мои вопросы охотно, с подробностями, поясняла по различным нюансам и подводным камням. На самом деле ей и самой скучно, и потрепаться за жизнь, когда я задаю ей вменяемые вопросы, на которые ответ знает каждый в государстве с пелёнок, для неё и удовольствие, и способ разогнать скуку, и одновременно работа, за которую получает жалованье. На её прелести не заглядывался, хотя там посмотреть есть на что — просто я был слишком зол на этот мир и местных женщин, слишком их боялся, чтобы думать о глупостях. Гормоны своё возьмут, но пока я — напуганный отрок, лежащий в больничке с замотанным как у мумии лицом, в повязке на котором лишь две маленькие щёлочки для глаз. Так что последующую неделю единственными развлечениями стали разговоры с Аллой (так её зовут). Много разговоров! Обо всём. О мужской доле, которую она считала незавидной и радовалась, что родилась девочкой. О государственном устройстве — очень интересное и на мой взгляд нежизнеспособное устройство, но кино, которое круглосуточно крутит экран в виде окна моей палаты, считает иначе. О мировой политике. О дворянстве, боярстве, в чём разница, о князьях и полевых войсках. Даже по Испании прошлись, и её бывшим и действующим колониям. Я хоть узнал, кто такая Кармен Астурийская и почему, говоря о ней, люди хмурятся. Если коротко, то ли выпендрёжница, отрицающая в девичьем максимализме серую повседневность, то ли наоборот, мудрая будущая государыня, сделавшая ход конём и целенаправленно отринувшая блеск двора в угоду тихой жизни и саморазвитию в колониях, подав это как возрастной протест. И та и та точка зрения популярна, но в любом случае, то, что она — наследница мадридского престола — факт. А за этим престолом тянется ментально близкий шлейф сферы влияния из Мексики (которая включает Калифорнию, Аризону, Неваду и Техас), Соединённого королевства Венесуэлы и Новой Гранады, вице-королевства Перу, вице-королевства Горный Перу и Содружества Государств Ла-Платы, говорящих на испанском. Ах да, ещё зависимая Португалия, и родственная Португалии, но независимая Бразилия — тоже в зоне влияния Мадрида. И вишенка на торте — Королевство Филиппины, чуждое ментально, но дружественное, опирающееся на испанские штыки в вечном противостоянии всех против всех на театре Юго-Восточной Азии… И прекрасная перевалочная база для испанского и русского флотов, имеющих там центры ремонта и снабжения. Ах да, Гуантанамо на Кубе — где в этой реальности тоже стоят иностранные корабли, только наши, по официально подписанному честному договору. Так что нельзя государыне со мной рисковать, понимаю. А ещё понимаю, что от замужества за этой валькирией не откошу — заставят. Слишком многое поставлено на карту, ТАКОЙ союз стоит любых царевичей.

Но это дела далёкого будущего, а пока…

— Саш, у тебя гости. Запускать? — вошла Алла, прерывая поток ушедших в галоп мыслей.

— Да. Машка сподобилась? — криво улыбнулся я, чувствуя, что сестрёнка где-то рядом, в коридоре, в этом здании.

— Не совсем. — Алла поджала губы. — Царевна Марья приходили ночью, когда ты спал. — Мы на «ты» перешли по моей инициативе, но только «пока никого нет рядом и мы одни, а так будем как положено». Но сейчас вроде одни. — Пока бодрствуешь — не заходит.

«Ну и дура!» — сказал я, правда про себя. Вслух же уточнил:

— Женя?

Отрицающее молчание.

— Что, неужели Оля? — выкатил я глаза. — Так она бы не спрашивала, сразу бы зашла. Как и царица.

— Княжны Дарья Долгорукая и Варвара Вяземская, опустив глаза в пол раскрыла личности гостей сиделка. — Пускать?

— Конечно!

Я подобрался. Алла открыла дверь, в которую робко вошли две девочки с притягивающими глаз фигурками. Обе одного роста, невысокие, около метр шестьдесят пять, стройные… Женственные! В мире, где много ломовых лошадей, женственность фигуры особо заметна. Обе в стильных синих платьицах, как и положено здешней моде, в пол, но с декольте, в которых пока ещё мало что можно разглядеть, но выпуклости есть, и это обнадёживает. Даже лица похожи! Тонкие аристократические черты, узкие губы и у обеих голубые глаза. Носик у Вари чуть побольше, и у Даши тёмно-русые волосы, а у Вари светло-русые. Это я сейчас описываю кто из них какая, но в тот момент пока этого не знал — память Александра их «не вспомнила».

Красны девицы зашли и встали, неуверенно топчась, как нецелованные институтки перед дверью борделя.

— Проходите, чего встали, как не родные? — Я сам не понял, серьёзно я сказал, или пошутил так? А если пошутил — грубо или весело? В любом случае они ещё больше засмущались, но уверенно подошли к противоположной стене, где стояли стулья для посетителей, взяли по одному и поставили с двух сторон от меня, справа и слева.

— Привет, Саш, — произнесла та, что слева.

— Привет… — поддержала что справа.

— Девчонки, вам сказали, что я память потерял? — на всякий случай уточнил я. С Машки станется — не просто же так она «обижается» и не заходит проведывать? Про маман вообще молчу — фиг знает что у неё на уме. Она из другой лиги, даже «я» при ней понимает, что фиг с такой цацой совладал бы при всём его опыте ТАМ.

Обе закивали

— Девчонки, не поймите неправильно… В общем, мне неудобно вращать башкой туда-сюда, можете пересесть вместе? Рядом?

Сделали, не прекословя. Я ж больной без кавычек, хотя, несмотря на схожесть, с первого мгновения ощутил играющее в них соперничество. Конкуренцию. Эти кошечки, дай им возможность, вцепятся друг другу в лохмы и оттягают их по полной, что, учитывая, что они первоклассные одарённые (главная и почти главная ветвь топовых княжеских семей) не очень хорошо, а для моей палаты так вовсе разрушительно.

— А раз так, можете представиться? — продолжил общение я, подбирая слова. — Давайте как будто впервые встретились?

Они представились. Полными титулами, с указанием ветвей. Варя — дочь второй жены главной ветви, не наследница, но единокровная сестра наследницы Вяземских. С Дашей попроще, но и у неё вторая по старшинству ветвь, то есть когда вырастет, возглавит какое-то ключевое предприятие клана, или станет главой вотчинной территории, а не строевую лямку будет тянуть. Но, несмотря на то, что девочки относились к высшей лиге кланового бомонда, круче только яйца, в общении всё время норовили опустить глазки в пол. Смущение их было настолько искреннее, что, признаюсь, тут уже засмущался я, слава богу на мне повязка, и это не заметно. И это те самые маги-монстры? Женя права, я слишком мало знаю об этом мире, чтоб судить.

— Жаль, что ты нас не помнишь, — произнесла Варя. Даша согласно кивнула. Блин, капец они похожи! Разные, но неуловимо одинаковые, даже жесты идентичные.

— А мне как жаль! — непритворно вздохнул я. — Мы же с вами целовались, да? С обеими?

Ну, вот такой я провокатор. Ой, как покраснели их кончики ушей! Какие-то неиспорченные монстры, монстры-скромняги! Разочарованию моему нет предела. И «четырнадцать» — не аргумент, тут есть и в тринадцать замуж отдают, особенно в Средней Азии и на Кавказе, в которых постоянная пограничная война, лежащая на плечиках тамошних боярских родов. Девочки вообще рано взрослеют, а там мир особенно жесток и не может позволить ждать их.

— Но ты выбрал Наинку, — хмурясь и скривя губки, произнесла Даша. С укором. Безродную, почти дворняжку. То есть сердцем выбирал. — О, а сейчас правильные слова! — Она потому и не пришла — боится.

— Я такой страшный? — Огорошила. Правда, огорошила. Про то, что Нарышкины в этой истории не стали родственниками царской династии, в курсе, здесь это очень малозначимый род, хоть и имеющий покровителей. И Наина затесалась в общество топовых княжён — значит это «ж-ж-ж» определённо было неспроста. Но пёс с ними с чувствами Саши, чего меня бояться-то? Это «я» крутой, в ВДВ служил, а боится она местного рохлю-истеричку царевича! Обалдеть тут монстры пугливые.

— Не знает, как быть, — продолжила Варя. — С одной стороны вы встречались. С другой — прямо перед тем выездом, когда на тебя покушались, за день до, разругались. Ты вещи бросал, кричал, что видеть её не желаешь, и если она такая… Плохая, — проглотила девчуля эпитет, не став озвучивать, — то лучше ты её навсегда забудешь, чем терпеть. А теперь выясняется, что ты и правда забыл. Навсегда. И…

— Но это не связанные события! — ещё больше охренел я, хотя, кажется, куда ж больше?

— Она считает, что косвенно виновата, — покачала головой Даша. — Если б ты тогда…

— Ну и дура! — что им на такое ещё ответить. — Скажите ей, чтоб не чудила. В меня кинула фигуру ведьма, салемская наёмница из Массачусетса, внедрившаяся в кремлёвскую обслугу, по заказу, скорее всего, разведки Французской Республики. Остальное — просто совпадение. Но… Девочки, я НИЧЕГО не помню! Понимаете? — А теперь крик души, ибо вот сейчас, глядя на «сестричек», пусть и не родственниц, сильно пожалел о том, что не имею Саниной базы данных в черепушке. Когда им что говорил, что с ними делал, и как они реагировали в ответ. Судя по всему, приятно было обеим сторонам, но каков был формат взаимоотношений? Какие слова были произнесены? — Понимаете, что бы между нами ни было, что бы мы друг другу ни говорили и ни обещали…. Сейчас я ничего этого не помню. — Я покачал головой.

— То есть у нас снова есть шансы? — зажглись глаза у Вари, понявшей меня со своей колокольни, но мне понравился ход её мыслей. Ибо в отличие от тюфяка Саши, в полигамном обществе я не собирался останавливаться на чём-то одном, надо брать от жизни всё. Например, обеих «сестричек». Может даже вместе, на одной кровати — надо поэкспериментировать, память «я» на такое не отзывалась. Да и загадочную Наину присовокупить до кучи, а вместе или по очереди — позже определимся. Ибо один хрен — через пару лет «замуж» в другую страну, и всем будет поровну, что у меня было до этого, даже мне самому.

— У всех есть шансы. Всегда, — заулыбался я, и хотя под повязкой этого не видно, они почувствовали мой позитивный настрой. И судя по блеску голубых глаз, поняли всё правильно.

— Почему к тебе так долго не пускали? — перевела тему в другое русло Даша, отчаянно краснея, но уже без глазок в пол, что радовало.

— Думали, память вернётся. Хотя бы частично. — Я пожал плечами. — Ждали. Не получилось.

— А лицо? — А это Варя.

— А это я с Женькой опять сцепился. — Я про себя ругнулся, но, к сожалению, в той ситуации иного развития событий не видел. Мы должны были сцепиться, и я даже рад, что это произошло и закончилось так, как закончилось. — Мы часто ссоримся, она часто даёт подзатыльники и делает гадости фигурами. Только в этот раз я упёрся и не стал уступать. Так что это не специально, просто кровь Годуновых в обоих играла.

— Да, у вас сильная кровь, — покачала головой Даша. — Вы все очень импульсивные и… Наглые. Что для правителей неплохо, — быстро поправилась она, пока не сболтнула лишнего о царской семье, за что пожурят в самом лучшем случае, а скорее сильно нашлёпают по попке, невзирая на княжеский статус.

— Да, и приём в честь твоего выздоровления отменили, — вздохнула Варя. — А мы так надеялись тебя, наконец, увидеть… В смысле здорового.

— Переживём как-нибудь, — пожал я плечами. — Быть мужчиной, и иметь сильных одарённых сестёр — тот ещё каждодневный подвиг! — Я хрипло рассмеялся, они также заулыбались.

— А мы Мишку не обижаем, — сказала Даша. — В отличие от твоих сестёр.

— Дашуль, если ты считаешь, что я помню, кто это… — нахмурился я, но Варя пояснила за подругу:

— Брат её единокровный. У них большая семья. Даже по княжеским меркам большая.

— И дружная! — с гордостью задрала носик Даша. — Миша хороший, покладистый. Но тоже упёртый бывает, как… — Слово «баран» подразумевалось, но не произнеслось. — Как ты, — улыбнулась она найденному сравнению. — Мы его любим, но не обижаем.

— Так и у меня проблемы только с Женей, — вздохнул я. — И их как-то придётся решать.

— И Маша стоит в коридоре и не заходит, — каверзно заулыбалась Варя. — Уверен, что только с Женей?

Точно, даже с близняшкой не всё гладко. Не надо губу раскатывать. И для Ольги я скорее чужой.

— Будем решать проблемы по мере поступления, — философски заявил я. — А что нам остаётся?

Пробыли девочки не долго, и ушли довольные. Я бы тоже хотел быть довольным, но к концу нашей длинной беседы вдруг осознал, что да, институтки, да, краснеют, но… Передо мной сидели две хищницы, выбравшие себе самца и начавшие на него охоту. Самцов мало, но и тут они выбрали не простого, царских кровей — самого-самого из имеющихся. Сейчас это две овечки, но случись что, обе могут устроить атомную мини-войну как друг с другом, так и против кого-то третьего (Наинки?). И под раздачу лучше не попадать, они лишь на немного слабее Машки… Если слабее. В памяти «я» мужчина подкатывал к понравившейся девочке, говорил комплименты, дарил подарки — оказывал знаки внимания, обхаживал. А девочка вначале должна поломаться, покочевряжиться, а потом «дать», или как там это назвать литературно и романтично? И вот эти две курочки делали то же самое — обхаживали «девочку»-меня, представителя слабого в их понимании пола. Готовы вцепиться друг другу в лохмы, да, но поняли, что вместе добьются большего и сотрудничают (теперь и не понять, самому ли принцу пришла в голову мысль о создании ансамбля?) И цель сотрудничества лежит в палате возле Оружейной башни, их будущий трофей, объект охоты, у которого с правом выбора… Не так, чтобы густо. Как у той девочки, которую настойчивый мужчина рано или поздно таки добьётся, «я» не помнил иных вариантов. Символ вечности продолжается, хоть и выглядит как две сексуальные соплюхи, но в будущем просто невероятные красавицы. Которым, даже очень захоти, я ничего не противопоставлю, разве что прятаться за мамину юбку, чтобы её гвардейки не подпустили охотниц к моей тушке. Что в долгосрочной перспективе отнюдь не выход.

На следующий день мне снимали швы. Не скажу, что это больно, но крайне неприятно.

— Терпи, царевич! Атаманом будешь! — то и дело приговаривал Людмилыч. Кстати, получается, сын «ЭКОшницы»? Или просто мама его не в браке родила — такое тоже на каждом шагу, и даже поощряется. Ни разу матери-одиночки, подцепившие беременность в результате случайной связи, не осуждаются — наоборот, считаются сродни тех, что вытянули счастливую лотерею. «Ибо они как минимум разок спали с мужчиной» — скажут завистницы, и будут правы. Суровый мир суров и к местному бабью, пусть им и дарованы мощь и здоровье.

— А атаманы мужчины были? Ну, после Катастрофы? — улыбнулся я аналогии.

— Вроде да, — ответил доктор. — Но я не по исторической части. Я больше разные тушки латаю, с того света людей достаю.

Алла, участвовавшая в операции, ассистировавшая, улыбнулась. Две другие ассистентки продолжали насуплено молчать.

— А-ай!

Да, местами было не очень приятно. Но швы снимали, раны обрабатывали какой-то розовой хренью, в душе не знаю, как она называется. И это всё длилось и длилось, и длилось… Адъ и Израиль! А главное, не заснёшь. И так примерно два или три часа.

— Да, Саш, знатно тебя посекло. Молись на свою сестру, свечки за её здоровье святой Ксении покровительнице ставь! — закончил на сегодня доктор, позволяя подняться и заглянуть в зеркало. М-да, жесть! — Если у неё получится — шрамы рассосутся. Нет? Значит нет, повторюсь, я всего лишь врач, сделал всё, что мог.

— Решим. Шрамы мужчину украшают, — бравировал я, хотя внутри было не по себе.

— Пошли, мужчина, — улыбнулась Алла и повела в перевязочную. Где мне, уже в сидячем положении, перебинтовали лицо — ибо всё ещё чесалось. Чтобы не разодрал.

А после в палату вбежала ждавшая на низком старте Ксюша:

— Са-а-а-аса!

Как я её обнимал… Чмокал в макушку… Не знаю, чувствует ли это тело родную кровь, несмотря на амнезию, или как, но я прикипел к девчонке, и иначе, как младшую сестру не воспринимал. Действительно любимая сестра, и которую я, также единственную, не боялся.

— Саса, ласскажешь сказку? Плодолжение?

— Конечно. А ты братика полечишь?

— Полечу. Ложись.

Покалывание от её рук не усыпляло, а наоборот, бодрило. После экзекуции ощущался прилив сил, хотелось бегать, прыгать и смеяться. А потому, чтобы ничего эдакого не делать, я уложил её рядом, сдвинувшись на край, чтобы её голова покоилась на моём мягком нежном животе (сука, принц, убил бы если мог, кто за тебя будет спортом заниматься?), и рассказывал сказки. Много сказок. Несколько часов. Пока она не уснула.

— Царевич, спит? — вошла и шёпотом спросила её нянечка, кивнув на девчонку — видно в коридоре слышно, что разговоры прекратились, а нас слушали.

— Да. Забирайте, — также прошептал я. Уже был вечер — долго мы. Но не ночь, время ни туда, ни сюда.

— Ей ещё рано спать, но она выдохлась, — сказала нянечка, беря девочку на руки. — Завтра ещё придём. Ваша маменька сказала, будем вас лечить. Царевна не против.

Ещё б она была против!

— Хорошо, — прошептал я в ответ. — Мне как раз швы сняли.

В общем, Людмилыч так и сказал, что всё, что можно, Ксения сразу сделала, но основная работа по пластике начнётся после снятия. Смысл лечить меня, когда кожа стянута нитками? Чтобы такой шов с их следами и остался на всю жизнь? И зная, что у магии нет границ, я надеялся, что не останусь уродом с посечённой мордой… Хотя был морально к этому готов.

Но нет, перевязка на следующий день показала, что с лицом всё значительно лучше, чем боялся.

— Повезло тебе, Саш, — сказала Алла, также делавшая перевязку после того, как доктор оценил состояние.

— В чём?

— Что у тебя есть такая сестра.

Тут я был согласен.

— Тебе вообще очень повезло. Как сыр в масле катаешься. Чего ещё мечтать? Зачем с сёстрами препираешься? Огорчаешь их?

Так, а вот такой разговор мне не нравится.

— Иногда приходится, — туманно ответил на такое, но не убедил.

— Просто сомкни рот, и сделай как просят. Потом всё равно по-твоему будет, — учила жизни эта фифа — а не слишком ли сильно я с нею откровенничал? — Зачем же сразу обострять? Ты должен хитро делать, по-мужски.

— Прогибаться? — Я усмехнулся. Логика, зеркальная той, которую знал «я», чтоб ему хорошо в моей голове жилось.

— А чего нет-то? Саш, мужиковое дело — сидеть дома, растить детей, слушаться женщин. Или ты думаешь, твоя принцесса к тебе будет так же хорошо относиться, если там взбрыкнёшь?

А теперь Аллочка по живому режет. Сучка!

— Покорись! Прими! Вы просто слабые, так биологически обусловлено. Да, знаю, проходили в школе эволюцию — всего четыреста лет назад иначе было. Мы были как все животные, кроме гиен, да ещё кого-то. Вы доминировали. Это все с пелёнок знают — в вас осталась эта эволюционная агрессия. Мудрые женщины понимают и скидки делают, а дуры без мужиков живут. Но это ведь… Ну, раз в позу встал, ну два… Саш, эволюция сменилась. Всё иначе, понимаешь? Это надо понять и принять, или тебя сломают.

— Ты видел тех, кого ломали? — грустно усмехнулся я. Ой, не простая эта Аллочка! И, скорее всего, старше, чем выглядит. Минимум тридцатник ей, и это не предел.

— Да, — не моргнув ответила она, и говорила правду. Есть в девочке какой-то жёсткий опыт, некое не радужное прошлое. — Четыреста лет для эволюции — ни о чём. Она меряет тысячами и миллионами. Мы придём к тому, чтобы было сразу как надо, но пока… — Вздох. — Это в медучебниках называют «адаптацией». Учёные спорят, сколько она продлится, от нескольких сотен до нескольких тысяч, но мы живём сейчас, в самом начале. И прямо сейчас ты должен научиться уступать женщинам. Не спорить. И они в ответ защитят тебя от всех невзгод. Учись, Саша, ты же не простой пацан с улицы, а принц. Будь принцем, а не беспризорным шпаной-пацанёнком с рабочего района.

Потом снова пришла Ксюша, её терапия опять завела, но сказки сегодня не вышло — её забрали. С Олей поехали куда-то, на какое-то открытие. Машка так и не пришла, хотя ночью я чувствовал её присутствие — заходила, сидела рядом. Но утром её уже не было.

А на следующий день доктор удовлетворённо сказал:

— Всё, замечательно, друг мой. Ваша сестра справилась лучше любого медикуса.

Показал мне зеркало. М-да, и правда, я — красавчик! Остались отдельные розовые полосы, но они уже не чесались так, и, скорее всего, тоже разойдутся, как большинство тех шрамов и швов, что уже рассосались. Ай да магия! Ай да одарённость!

— Так что, голубчик, Алла протрёт тебе лицо, после чего можешь быть свободен.

— Выписываете? — не понял от счастья я.

— Да. Ты всё равно пока будешь находиться на территории, недалеко. Если что — я и мои девочки рядом. И завтра в восемь — на осмотр!

— Есть, камрад Людмилыч! — вскочил я и шуточно отдал ему честь. — То есть вот так, правда-правда могу идти?

— Правда-правда, — ласково кивнул доктор.

Глава 11

Несгибаемый

— Он назвал меня единственной и неповторимой.

— Так и сказал?

— Да, так и сказал: «Сука ты редкостная»

Итак, я дома. И даже успеваю на завтрак. Но вначале иду к Ксюше, которая тоже готовится завтракать — дети до восьми отдельно, в детской столовой. Тискаю её, она визжит. Единственный человек, который мне радуется.

— Сас, давай полецю.

Снова тёплое покалывание, от которого с одной стороны впадаешь в нирвану, с другой всё чешется, а третьей после будет прилив сил и агрессии. Которую надо будет утилизировать, а как, если за столом встречусь с Женькой и Машей?

— Ладно, принцесса, тебе завтракать пора. Мне тоже, — потрепал её по головке и двинулся на выход. В свои покои — надо быстро переодеться. Я в условно домашнем, до этого был в условно больничном, а сейчас надо надеть условно обеденное. В царской семье всё условно, и условностей много — закачаешься. И надо поспешить — нехорошо опаздывать на мероприятие с участием государыни, даже если завтрак, и даже если она твоя мама. Но на выходе из блока налетел на Ольгу.

— Саш… — притормозила она меня. Я про себя выругался, остановился. Ольга тоже стеснялась, как две институтки недавно, но немного не так. Это какое-то иное стеснение, скорее перед самой собой. — Саш, хочу, чтобы ты знал.

— Весь внимание! — ещё больше напрягся я, ожидая всего, чего угодно.

— Мама считает тебя чужаком. Не Сашей. Женя тебя боится. Маша тоже боится, но за тебя.

— И только ты не понимаешь, как ко мне относиться, — поставил я диагноз тому, что творится в её черепушке.

— Не совсем. Понимаешь, дети… Их невозможно обмануть. Они никогда не тянутся к плохим, злым людям. А тебя Ксюша приняла, и сразу. И ты… В общем, ты не можешь быть плохим.

— Ты меня принимаешь? — Нет, всё же я не до конца понимал, что там и как.

— Это была моя идея — ловить ту суку на живца. А значит и вина. За… То покушение.

— За то, что со мной произошло. — Я был безжалостен.

— Да. Возможно, я сама, своим неумным решением убила его… Тебя… Господи, я не понимаю, кто ты!

— Но? — давил я. Момент истины. Очень бы не хотелось иметь Ольгу во врагах. Женя — сильная ведьма, но она писюха по сравнению со старшей сестрой, которая если и слабее матери, то не критично. И ещё, Оля — стихийница, а мама Ира мозголом, менталистка, так что ещё неизвестно, по каким параметрам сравнивать их мощь.

— Кем бы ты ни был, я принимаю тебя. И отныне считаю тебя своим покалеченным, потерявшим память, но родным братом. Пока ты делом не докажешь, что я ошибалась. — Она раскрыла объятья… И я бросился в них. И, кажется, меня даже немного затрясло.

— Спасибо, Оль…

Помолчали. Отстранились. — Оль, я не помню многого, что помнил он — персоналии, житейский опыт взаимодействия с людьми. Но я знаю всё, что он знал, не связанное с этим. Разбираюсь в этикете, говорю на пяти языках, разбираюсь, чёрт возьми, в музыке! Я — Саша, Оль! Но ты права, покалеченный. И ещё… Я точно также не знаю, кем был тот, чью память мне частично занесло. Там тоже отсутствует опыт и персоналии, просто понимаю некоторую житейскую мудрость, как и Саша. Я реально покалеченный! Только…

— Моя поддержка у тебя есть. — Она похлопала мне по плечу и двинулась прочь. — Не опаздывай на завтрак.

Вот так. Два-один, размочили счёт. Хотя учитывая Ксюшу, два-два, но если считать с мамой — два-три, и одна мама перевешивает всех сестёр вместе взятых. Ладно, прорвёмся!

Завтрак прошёл скучно. Все делали вид, что ничего не случилось. И плевать, что ели в другой столовой, прежняя была на ремонте, там суетились работницы в строительной униформе, и с той стороны шёл незабываемый запах цемента и извёстки, одинаковый во всех мирах. И плевать, что я вышел из больницы — как будто там и не был. Меня не то, что игнорировали, но со мной не заводили бесед, все члены семьи разговаривали исключительно друг с другом.

— Александр, чем планируешь заниматься? — под занавес сподобилась спросить маман.

— Пока не знаю, матушка. Возьмусь за учебники, наверное. Я сильно отстал, а уже сентябрь.

Ну да, сентябрь. Некоторые преподаватели загружены на основной работе — они как под копирку завкафедрами и деканы в своих ВУЗах. Я важен и крут, но там сотни студентов, и любой выезд ко мне заранее согласовывается. Просто так наверстать пропущенное сложно, а я пропустил очень много… Если не всё.

— Это хорошее дело. Учись, сынок. — В голосе холод и лёд. Что ж, я и не рассчитывал на теплоту.

Всё на сегодня, больше меня никто ни о чём не спрашивал, а я не навязывался. Машка летит в Кубинку на полигон — отрабатывать фигуры. Она сильный маг, а маги без практики не развиваются. У Жени тоже свои дела, а Ольга двигает на работу в приказ — разгребает скопившиеся за время наблюдения за мной Авгиевы конюшни. То есть меня никто трогать не будет… Но и я даже примерно не представляю, чем заняться. Чужой. Да, родня есть, но даже Ольга… «Приняла» не значит дружба в дёсна. Это значит, что просто не будет гнать, допускает моё нахождение рядом с их семьёй. А там мне стукнет шестнадцать — возраст совершеннолетия — и меня выдадут «замуж» за кубинскую принцессу. Ага, вся Куба — её личная вотчина, никаких Фиделей, никаких команданте Че, никакой ассоциации со Свободой! Личное феодальное владение наследницы испанского престола. Самому прикольно!

— Ничего не хочешь сказать? — Маша уже переоделась и ввалилась ко мне в учебную, в тренировочном комбезе, в котором они бегают и ползают по полигону. Он крепкий, там какая-то ткань с то ли кевларовыми, то ли ещё какими нитями, что используются в бронежилетах. Греет не сильно, но мягкий — удобно для активной защиты, когда много передвигаешься.

— А-а? — обернулся я, ибо уже сел за стол с учебниками по физике и истории — не представляя, на что налечь первым.

— Я говорю!.. — рычала она, еле сдерживаясь — я прекрасно чувствовал бурю злости в ней, — … Я говорю, братец, ничего не хочешь мне сказать?

— А должен? — Я всё ещё не понимал, причём искренне. Женская душа — потёмки, даже если это сестра-близнец.

— Да, должен! Ты не заметил, что я не приходила к тебе в медблок?

— Это твоё право, делать что-либо или не делать, — мирно пожал я плечами, отчего в её душе произошёл целый взрыв. Глаза сестрёнки засияли, а над нею вспыхнула энергией голубоватая фигура.

— Паршивец, ты что, ничего не понимаешь?

— Что именно? — Я был непробиваем, хотя фигура — это серьёзно. Такой она если и не убьёт, то покалечить может. Но мне было всё равно. Вот реально всё равно! Пусть убивает! Свой Сталинград я прошёл в обеденной с Женей, и отступать больше не буду. Убьют — так тому и быть. Я уже был за гранью, меня сбил проехавший на красный джип — это ЕДИНСТВЕННОЕ что я помню оттуда. Значит ничего за оной гранью страшного нет, и там прорвёмся.

И она это почувствовала. Да-да, именно благодаря нашей связи. Ошарашено вытаращилась — глаза потухли, как погасла и фигура, после чего отступила на два шага.

— Саш… Ты что, НА САМОМ ДЕЛЕ ничего не понял? — искреннее удивление.

— А что я должен был понять? — отложив книгу, уставился я на неё.

— Ты чуть не искалечил Женю, дебила кусок!

Как-как она меня назвала? А вот это заявочка. Так меня оскорбляла только Женька. Родная сестра-близнец никогда, вообще никогда не говорила подобной гадости! Даже когда мы ссорились, что для близнецов со связью редкость. Откуда-то я это точно знал, несмотря на потерю памяти.

— А она чуть не прикончила меня.

— Она тебя воспитывала… — Это было произнесено тише. Кажется, царевна Марья поняла, что перегнула, и не стоило так говорить, но мне уже было всё равно — слова сказаны.

— Унижая?

— А что ты хотел? Разве она не права? Мы тебя защищаем. Ты полностью от нас зависишь. Кто ты без нас? Надо быть за это благодарным. Просто благодарным, Саш, и всё! Да, она сука редкостная, и я против её методов, но ведь она права по сути, братец! И что тебе стоило уступить и извиниться? И поблагодарить за заботу?

— Манал я такую заботу! — всё, я вышел из себя, держите семеро. — Манал я такую благодарность, когда тебя ставят на колени, в позу пьющего оленя! И если считаешь, что не смогу прожить без вас — ты очень сильно ошибаешься. Да, не буду есть с серебра и золота, но проживу как-нибудь.

— Боевой хомячок! — моя последняя бравада, что интересно, искренняя, я и правда считал, что опираясь на опыт «я» смог бы продержаться в этом мире какое-то время без опеки, её развеселила и привела в чувство. — Боевой, своенравный, но глупый. — Марья тяжело вздохнула и сделала шаг назад. — Александр, я как дура ждала, что ты всё понял и осознал. Не приходила к тебе, давала шанс. Что ты пошлёшь за мной, и скажешь, что не прав. Я как дура спала одна это время! А что ты? Ты ничего не понял, ничего не осознал, да и несёшь какой-то бред про непреклонность? Счастливо оставаться, любимый братик, надеюсь, что до тебя дойдёт! И что при этом не станет слишком поздно.

И, в гневе саданув тяжёлой дверью, которую я открываю еле-еле, что штукатурка полетела, выбежала вон.

Ей было плохо — не то слово, я это чувствовал через связь. Но плохо было и мне — колотило изнутри. Было не просто не по себе, душу словно пропустили через яйцерезку. Знаете такую штуку, углубление размером с куриное яичко, над которым натянуты тонкие струны? Проталкиваешь сквозь них варёное яйцо, и они нарезают его на тонкие ломтики. Потом что получилось поворачиваешь набок и ещё раз прогоняешь через струны — и вуаля, яйца на салат готовы! Вот так и мою душу разрезало на части. Было больно, обидно, плохо… В общем, я не мог сидеть на месте и метался по дворцу.

Она улетела. Ощутил, как села в вертолёт и начала очень быстро отдаляться в сторону юго-запада. Но легче стало лишь на чуть-чуть. Те эмоции, что шандарашили через связь с её стороны притупились из-за расстояния, но в целом никуда не делись, ибо а куда им деваться-то? Связь работает на любом расстоянии! Она просто есть, вне пространства. И оттуда меня бомбило непониманием и обидой. Я в её глазах не хотел принимать обыденных вещей, что небо голубое, закат красноватый. Кремлёвские стены кирпичные, купола Ивана Великого золотые, а вода мокрая. Доминирование женщин не прихоть, не унижение мужского достоинства, а объективная реальность. Это не хорошо и не плохо, это просто так и есть. И незачем пытаться изменить что-то и прыгать выше головы. А я прыгаю. Пытаюсь. Что и кому докажу? Я — глупый хомячок, который её не слышит, как она ни пытается до меня положение вещей донести! Причём, и это сущая правда, они обо мне заботятся! Конечно, у «я» оценка этой заботы с её не совпадает, бабьё есть бабьё, да и результат воспитания удручает — вырастили из сына/брата истеричку, бросающегося вещами. Например, эта истеричка обидел хорошую девочку глупой сценой расставания (а расставания ли?), капризничал на каждом углу по поводу и без. Но каким бы ни был Саша, с её точки зрения и её опыта, они реально моя каменная стена! Надёжность и уверенность в любой беде. В мире, где мальчики бесправны, я и правда как сыр в масле катаюсь, огороженный ото всего мира не только кремлёвской стеной. «Мы не обижаем Мишу — мы его любим» — вспомнились слова Даши. Да потому, что он — ваша игрушка! Вы — сильный клан и можете себе позволить такое поведение. Но существуют семьи куда менее крутые и обеспеченные, и сомневаюсь, что все мальчики в них в таком же положении. И я в отличие от Долгоруких, не игрушка сестёр; меня воспитывают и готовят к чему-то большему. Как будущего супруга королевы огромного государства, расположенного в четырёх полушариях. Относятся как к РАВНОМУ, просто слабому. А я — тварь неблагодарная. Не оценил даже того, что она не заглядывала в больничку проведать. Сука редкостная я, а не Женя!

А с другой… А какого хрена? Я не буду прогибаться! Просто не буду.

В безумных метаниях по дворцу сам не заметил, как оказался у надземного перехода в Малый дворец. Дружинницы на часах, осуществлявшие фейсконтроль, не пустить не могли — только не меня, и я умчался далее. План дворца интуитивно знал — скрытые воспоминания царевича, так что пронёсся насквозь, как ураган. Новый переход-галерея — в больничку. Я только отсюда, но, надеялся, она ещё здесь.

Оказалось, здесь, после моей выписки не ушла. Сидела на посту и что-то писала, какие-то назначения.

— Саша… Царевич Александр? — подскочила, округлив глаза. Удивлению его не было предела. Как и дружинниц на входе в отделение, и пары беседующих врачиц стоящих чуть далее. Тут даже пациент был. Пациентка. Видно кто-то из дружины, раненая или больная — это их клиника, медобслуживание для воинов рода в кремле бесплатное. Все вытаращились на меня.

— Надо поговорить! — Не знаю, как я выглядел, но, видно, очень и очень непрезентабельно и нервно. Потому, как Алла вскочила, бросила другой медсестре, вышедшей из сестринской:

— Подмени! — Вышла из-за стойки и схватила меня за руку. — Не здесь. Пошли.

И мы пошли. Побежали.

Я думал, пойдём в какую-то палату, но ошибся. Пройдя коридор, мы очутились в складском помещении, от которого у неё оказался ключ. То есть она не простая сестричка, а с полномочиями — ключи от таких комнат только у материально ответственных.

— Заходи. — Втолкнула внутрь.

Стеллажи с коробками, в которых шприцы, вата, спирт, эфир… И куча всего, что долго перечислять, но запах внутри стоял соответствующий: «больницей пахло».

— Почему сюда? — обалдел я, что даже злость чуть утихла.

— Тут нет записи.

— А там была? То есть есть?

— Да. Везде. В коридоре, во всех палатах. Возможно даже в ординаторской. Единственное, за кабинет Людмилыча спокойна — они там с государыней могут шушукаться, но нам туда точно нельзя. Остаётся только тут.

— А ключ… Так тебе его специально дали? На случай контакта со мной?

— Саш, ты сын государыни! — праведным шёпотом возмутилась она. — Если бы потребовалось что-то обсудить не для их ушей…

Ого, а Аллочка, оказывается, тайница! В тайном приказе работает. Он же «охранка», он же «кровавая гэбня», он же «логово чекистов», «ФСБ», «КГБ», «НКВД», и, как ни назови, это псы государевы. Получается и тут опека?

Но с другой стороны, она у меня ничего и не выпытывала. Говорила только на те темы, которые я сам поднимал. Так что это именно опека, а не подводка и подкладка с сомнительными целями. Алла друг, хоть и раб лампы.

— Что случилось? — налилось тревогой её лицо. — На тебе лица нет, и весь дрожишь от нервов.

— Она злится на меня за то, в чём я не виноват, — на духу выпалил я без расшифровки.

Эта чекистка помолчала, задумавшись, затем кивнула и попросила:

— А с подробностями?

— Это трудно объяснить. И ты, наверное, тоже не поймёшь. Но мне больше не с кем в этом гадюшнике словом перекинуться. Да, я знаю, с вашей точки зрения это глупость, но я не могу прогнуться, когда меня унижают. Не могу, и всё! Да, мать его, я слабый! Объективно слабый! Ибо неодарённый. Но, в задницу через коромысло, это не значит, что меня надо топтать ногами!!!

— Саш, тише… Спокойнее… — ласково заговорила она, подойдя ближе и осторожно положив руки мне на талию. — Спокойнее. Я тебя не осуждаю. Даже если не понимаю, считаю, ты имеешь право на мнение, отличное от моего и общепринятого. Расскажи. Всё расскажи…! — Дыхание её профессионально задрожало, как у обольстительницы со стажем, но мне было всё равно. Я заговорил. И говорил, говорил, говорил, а она слушала и смотрела мне в глаза. И, выговорившись, вдруг заметил чуть ниже её глаз… Восхитительное декольте в специально оставленном расстёгнутым сверху медицинском халатике. Скромно запахнутый, но полушария там угадывались очень интересные. А ещё… Она держала меня за руки, и от её рук… Шло лёгкое покалывание. Совсем лёгкое, на грани заметности — с Ксюшей не сравнить, но ПОКАЛЫВАНИЕ!!!

— Ты целитель? — осенило меня. Жираф, блин.

— Не такой, как твоя сестра, но да. — Она не стала ломаться и отнекиваться, призналась сразу. — Но Саш, даром я лечу только тело. С душой всё сложнее. Душу целительским даром не вылечить.

— А чем вылечить?

Она пожала плечами.

— Ты не у того человека спрашиваешь ответы. И я даже не представляю, а кто, собственно, способен их тебе дать. Может быть, что и никто — мне неведомо. Но зато я могу облегчить тебе ношу на время, снять симптомы. — И она опустилась на колени.

— Алла, я… — Я не просто опешил. Тут даже слово «офигел» не передаст всех эмоций.

— Мне сказали, что давать тебе нельзя, — спокойно и вкрадчиво, «романтично» щебетала она, расслабляя и настраивая на близость одной интонацией — профи в работе! — Государыня будет сердиться. Но это не значит, что я не могу снять симптомы — я всё же дипломированный специалист, медик. — Её пальцы умело расстегнули мне ширинку.

— Мне всего четырнадцать. Я не уверен, что…

— О, Саш, за это не волнуйся! — рассмеялась она. — Если по утрам пиписька уже начала стоять — то процесс взросления запущен. А значит со мной у тебя не будет никаких проблем. Мои мужчины никогда не дают «петуха» и не страдают импотенцией.

— Целительство, да? Дар?

— Да, — довольно кивнула она, после чего говорить больше не могла. А я стоял, прижавшись спиной к стенке кладовки, обхватив руками её голову, закрыв глаза, и… Ни о чём не думал. Чувствовал, как медленно, но бескомпромиссно отступают все горести и проблемы. Да, Алла их не решит, это так. И она права — есть вероятность, что никто не сможет подсказать мне решение. И это самая взрослая и умная её мысль. Но остроту восприятия она сняла… Снимет… Короче, в процессе. И я смогу думать своей тумкалкой, а не как сейчас. А это уже здорово.

— Я не буду тебя целовать, — произнёс я, когда она, устроив реально первоклассный минет, дала кончить. Причём абсолютно всё в процессе контролировала. Влияла на меня, как целитель — и агрегат мой юношеский сработал без сбоев, без фальстарта, и завершил я в момент, когда она посчитала, что время настало. Учитывая свой возраст, уверен, что с обычной женщиной бы так не получилось. Если бы вообще получилось. Или не встал бы толком, или бы упал в процессе, или бы я завершил через минуту-две. Нормальные подростковые проблемы момента созревания. А так мы тут возились минут пятнадцать-двадцать, нормальный уровень взрослого, созревшего организма, и… Кажется, ей тоже понравилось. А что, есть много женщин, которым это нравится.

— Не целуй, больно надо — произнесла она, вставая с колен и вытирая тыльной стороной ладони губы. — Представляешь, какая досада! Я могла бы понести от царевича, и ничего бы за это не было! Но как дура должна была сглотнуть.

— С этой стороны проблему не рассматривал… — задумался я, а поверьте, после первого секса в жизни, пусть пока орального, но пипец «взрослого», полноценного, думается ой как плохо. — Ну да, это госпиталь. Пробирки, криосумки… Сейчас выйдешь, куда надо выплюнешь, и на операцию…

— Угу. И через семь-восемь месяцев — в декрет, а ещё через два — я мама отличного малыша с царской кровью. Но нет. — Тяжёлый вздох.

— Служба прежде всего?

— Именно.

— Спасибо. За… Помощь в снятии симптомов, — улыбнулся я.

— Не за что. Обращайся. — Она подалась вперёд, обняла меня. Я не сопротивлялся, наоборот — мне нравилось её обнимать. А вот содержимое декольте я даже не попробовал на ощупь. Какая досада! Надо будет позже наверстать.

* * *

Жизнь налаживалась — мне стало легче. Успокоился, взбодрился… И с лёгким сердцем вернулся в свою комнату — за учебники. «Комната» не совсем правильно, это блок из пяти комнат, включая две спальни, мою и Машкину, игровую, где до сих пор лежат наши игрушки, которыми мы уже не играем, аудитория, где делаем уроки, и детская столовая, где уже не едим. К каждой спальне примыкает персональная туалетная, совмещённая — и унитаз за перегородкой, и ванна-джакузи, и душевая, и раковина для умывания — всё в одном флаконе. Так что спальни хоть разные, но аудиториум у нас общий, а занимался я в нём.

Долбанная физика! И ведь понимаю, о чём речь! Ибо понятия все верные. Сила тока. Напряжение. Сопротивление. И даже схемы знакомые — почти те же обозначения. Вот только единицы измерения непонятные. Ладно некоторые, вроде сопротивления, на греческом, но даже самые простые меры длины такие, что без ста грамм не разберёшься! Например, «аршин». Это что-то сравнимое с метром. Или человеческим шагом. Это хотя бы знакомое понятие, «я» в прошлой жизни его слышал и интуитивно соображает, о чём речь. Но дальше — лес. Ибо далее идёт «пядь», она же «четь». Судя по формулам, где они замещаются, это четверть аршина. Ещё есть «линия». Это что-то маленькое. В линиях измеряется сечение проводника. То есть линия это что-то вроде толщины толстой проволоки! Или верёвки. В линиях измеряются диаметры в принципе, тогда как в аршинах — длины оных. И вот по такой толщине в линиях прогоняется заряд в греческих «разрядах», бог его знает что это и как сравнить количественно с кулонами из памяти «я». Зато разряд на линию даёт силу, мать его, тока! Такую же, как там, только хрен знает, как сравнить их величины! Пипец, короче.

Когда я окончательно сломал голову, ко мне зашла и села напротив Марина. Моя личная служанка. Убирается, не наглая, молчаливая, при этом не уродка — отличная девчонка. Ближе к тридцати, ну так и Алла, оказывается, не молодушка — у целителей больше возможностей держать себя в красивом юном теле без всякой пластики. Проблем с Мариной у меня не было, если не считать, что она всячески мешала, лезла, если я, например, что-то уронил или рассыпал. Да я и сам могу убрать и поднять! И да, одеваюсь тоже сам, не нужна её помощь. Она на это всё время обижается, но проблемы я не видел. Но сейчас, судя по её хмурому лицу, случилось что-то важное.

— Царевич, я тебе совсем не нравлюсь? — нахмурившись, начала разговор она.

Отстранённый от мира борьбой с «разрядами на аршин», я не сразу въехал, чего она хочет.

— Переведи?

— Я тебе совсем не нравлюсь, Саш?

О, наконец, и с нею мы на «ты». Танцуем, девочки!

— Почему? Наоборот. Ты хорошо справляешься.

— Почему ты мной недоволен?

— Кто это сказал? — Я искренне её не понимал. Как до этого не понимал Машу. И много кого ещё.

— Почему Пугачёва? Чем я не угодила? — продолжала пояснять она так, что ничего понятнее не становилось.

Я тяжело вздохнул, с усилием отодвинул учебник, встал и размял тело несколькими резкими движениями. Попрыгал — лучшее средство для разгона крови в ногах.

— Марин, ЧТО СЛУЧИЛОСЬ? — надавил на неё морально, насколько мог. Ибо достали намёки и недомолвки. — Что за муха тебя укусила, что пришла и говоришь загадками?

— Тебе нужна другая служанка, да? Я не справляюсь?

— С чего ты эту чушь взяла? Ты прекрасно справляешься!

— Почему тогда Пугачёва?

— Какая на#рен Пугачёва? Кто это? Ты ещё Киркорова вспомни!

— Я не знаю, кто такая Киркорова, — зло покачала она головой. — А Пугачёва — Алка эта. Целительница.

— Бл#дь! Я не сдержался и выругался, продолжая ходить по аудиториуму из угла в угол. — Она что, и правда Пугачёва?

— Да. Личная дворянка. Но, учитывая, какой у неё дар, и кому она смогла отс… Подъехать, — сформулировала Марина, — думаю, потомственное у неё тоже вскоре будет.

— Капец! — Я ударил себя по лбу, вернулся и сел на свой стул. — Личная дворянка Пугачёва. Алла Борисовна?

— Вроде Анновна. — Она нахмурилась. — Но могу наврать — в кремле много кого работает, всех по отчеству/матчеству не упомнишь.

— Жесть!

— Где жесть? При чём тут жесть? — завертела она головой.

— Ну, Алка — бог с нею. Ты тут при чём? Чего концерты устраиваешь? — подвёл я к главному.

— Так это… Царевич, я что тебе, не мила? — Она встала и начала задирать подол. — Всё ж при мне. Смотри.

Ноги у неё красивые. И впрямь «в соку» девчонка. Трусишки не бикини, но и не панталоны, которые, кстати, модные, ибо тёплые и удобные, их с удовольствием носят. Но у Марины было более короткое и эротичное бельё. Кстати, как и полное отсутствие чувства скромности и стеснения.

— И что? Да, всё при тебе, ты классная… — Я всё ещё был одурманен физикой, чтобы понять прописную истину. Да и на ноги и трусы загляделся.

— Если я не справляюсь, что ты к Алке бегаешь… Мне самой попросить перевод? Чтобы тебе кого поляпшее подыскали? Если сами отошлют — то «не справилась», отправят куда Макар телят не гонял. А так варианты есть — «не подошла», «не люба» — так бывает. Главное не дура неспособная. Хороший шанс устроиться на новом месте.

Я снова вскочил и заматерился. И матерился сочно и цветасто — царевичу так точно не пристало.

— Между прочим, надо мной уже все смеются, — продолжала делиться горестями она. — До сих пор царевича в постель не уложила! Парня четырнадцатилетнего прыщавого! Пар с него не выпускаю! А маменька ваша так ещё и злиться — у тебя, Саш, дескать, мысли глупые в голове потому, что я плохо работаю. Женскими чарами не выгоняю.

— Ага, не портаченная сперма шарахает в голову, в которой от этого рождается дурь. Так?

— Ну, примерно.

Выдохнувшись, сел на место. Задумался. Ибо несмотря на комичность, ситуация серьёзная. И так и так надо её оперативно решать.

— Чем плохо, что бегаю к Алке? Она целительница между прочим! — сделал проброс я, пусть пояснит неумному.

— Хамка она. — Марина презрительно скривилась. — И лентяйка. Там, где настоящая баба искусством женским всё сделает, опытом своим, она силой колдовской помогает. Негоже так, не по-людски, не по божьи.

У меня в голове всплыло слово «читер», но Марина его не поймёт, а объяснять заморюсь.

— Зато с нею гарантировано получишь удовольствие! — парировал я.

— Ага, и сколько потом по миру бастардов царских собирать? И делать что с ними? — Блин, Мариночка-то по больному бьёт! По самому для семьи главному! — А я — своя, проверенная.

— Она вроде тоже на тайный приказ вкалывает? А он как и вы, на службе государыни? Нет?

— Служба, Александр, она разная, — как маленькому, менторским тоном пояснила служанка. — Тайники на государство работают. А я — дворцовая. Своя.

«Клановая, — подсказало подсознание. — Семьи Годуновых, а не общего аморфного 'государства».

— Я до конца жизни своей останусь, — продолжала Марина, — А она на службе, с которой когда уйдёт… С её даром вообще не проблема будет устроиться. Надёжные люди, царевич, должны всё самое важное делать. Проверенные и надёжные. Она — проверенная, но не надёжная. В отличие от меня, поставленной тебе такие вопросы тихо решать, не выходя из спальни. А ты…

— Спокойно! — вскинул я руку. — Всё, замяли. Я тебя услышал — будет необходимость — обращусь. Другая мне не нужна, замены не надо, так и передай в отчёте — ты меня устраиваешь, и слово моё твёрдое. И ножки твои со временем попробую, и что между ними: раз надо — значит надо. А кому я буду в рот давать, извини, ни ты, ни маман мне не указ. Я мужчина, а не раб. Когда сделаете рабом — тогда и будете за меня решать.

— Зря ты так, царевич, — покачала она головой, — ой зря.

— Марин, я к тебе очень хорошо отношусь, — усмехнулся я. — Но не лезь в дела не своего ума. Пожалуйста! — Я снова разозлился и почти рычал. Рык мой её не смутил, но нагнетать она, разумно, не стала.

— Как знаешь, царевич. — Гостья сверкнула глазами, поднялась и вышла, пыша собственной злостью, что не убедила, и только тут я снова вспомнил, что она тоже одарённая, и отнюдь не из слабых. Слабую мне, в качестве последнего рубежа обороны, не дадут. А она по сути мой телохранитель в ситуации, когда никого больше рядом не останется.

Ладно, и тут прорвёмся. Но надо будет иметь в виду, что нужно периодически «топтать» Марину, просто так, «ни почему», для профилактики. Даже если у меня официально кто-то для этого будет. Чтобы у маман лишних вопросов не возникало. Политика, мать её, интриги Русского Кремля. Что, учитывая её ножки и приличную картину в декольте, будет делом приятным… Если не брать в расчёт чёртову политику. Да-с, и тут задница.

Глава 12

Несгибаемый (продолжение)

«Лучше иногда падать, чем никогда не летать»

Оскар Уайльд

Машка вернулась под вечер. Причём я ощущал, она также успокоилась, как и я, хотя сбрасывала пар другим способом — фигачила магическими фигурами по мишеням, насаясь по полигону, как угорелая. Она сама рассказывала, как они это делают — дрючат её военные инструкторы, прошедшие армию, одну из бесчисленных войн в нашем невероятном по протяжённости приграничье. Больше чем уверен, выдала сегодня она результат куда как превышающий свой обычный потолок. Ибо не могла не чувствовать и моё облегчение, как и не могла не понять, откуда оно взялось. А что такое женская ревность… Ой, лучше не спрашивайте!

Но, тем не менее, ужинали мы спокойно. И, что удивительно, в одиночестве — все остальные члены семьи были кто где, а папенька, раз мамы нет, как обычно «изволил отужинать у себя».

— Маш, не молчи, — попытался я наладить мосты. — Как прошёл день?

— Нормально, кивнула она. — Устала жутко. Выкладывалась на сто двадцать процентов. Если не на сто пятьдесят.

— Понимаю, — закивал я.

— Ты как? Кого хоть отодрал? Что за стерва?

Что на это ответить? Я лишь усмехнулся.

— Уже доложили?

— Не успели. Я только прилетела и на ужин. Но мне и не нужно сплетни слушать, я и сама всё чувствовала. И как ты злой был, и как резко успокоился.

— Приревновала?

Она натужно скривилась, но врать не стала.

— Поначалу как бы да. Разозлилась. Но потом… Мы взрослые люди, пусть и без паспортов пока. В приграничье девок замуж выдают в тринадцать, в четырнадцать уже рожают. И я не нянька — надо, значит надо. А что привыкла к тебе… Ну, когда-то бы этот день всё равно бы настал.

Романтических чувств между нами нет, это здорово. Это худшее, чего я боялся. А сестринская собственность… Она сама над ней работает.

— Мы что, через связь и оргазмы друг друга всю жизнь будем чувствовать? — А вот это напрягало. — За сотни и тысячи вёрст?

— Нет, — покачала она головой. — Просто я всегда знаю, когда тебе плохо. А ты, если не врёшь — мне. Я только приземлилась, только первую стометровку проходила, как поняла, что ты — всё. Накал в тебе спал.

— Занятно!

— Что тебе занятно?

— Представил, как иду по улице, а там ты где-то с кем-то оргазм получаешь. И меня прям на улице скрючивает. Или на важной встрече.

— Хам! — Она покраснела. Отчаянно. А ушки-то, ушки! — О чём за столом думаешь!

— О бабах. Как любой нормальный мужик. Это плохо?

— Мужик… — Она фыркнула, хотела презрительно, но передумала, и сделала это с задумчивым видом. Правильно, не надо меня обижать — и так отношения на грани.

— А сказать мне ничего не хочешь? — напряжённо сузились её глаза — о «погоде» закончили. Пора возвращаться к предмету спора. Ибо симптомы сняты, но проблема-то не решена! И решать её можно только языком, разговором друг с другом. И ни одна живая душа не поможет. Кроме разве господа бога, но у него такие неисповедимые пути, что напрямую фиг допросишься.

— Нет, Маш, не хочу, — подумав и всё взвесив, решил придерживаться прежней линии я.

— Жаль, — со вздохом констатировала она. Ну, хотя бы сцен не стала устраивать. Мы честно попытались.

Дальше ели молча. А после еды разошлись по спальням. Где я, развалившись на тамошнем траходроме, снова принялся пилить физику — слава богу, картина общей системы в голове устаканилась. А частности… Нет, так просто их не запомнить, ибо они конфликтуют с уже имеющимися знаниями «я». Но слить их воедино — дело времени, справлюсь.

Когда она пришла, в смысле во сколько — не заметил, время летело очень быстро. Накупанная, причёсанная — волосы ещё сырые, но она над ними поработала. В прикольной ночнушке — здесь ночнушки как и платья, в пол. Но всё равно сексуальные, возбуждают. Я имею в виду в целом, Машка как женщина мне также фиолетова.

— Саш? — Залезла она на кровать, на четвереньках подобралась ближе. Легла рядом, сзади, обняв одной рукой. — Саш, что происходит? Что у нас не так? Что с тобой?

— Я не кукла, Маш. — Отложил учебник, повернулся на спину, глядя в потолок, на котором намалёваны псевдоантичные сцены. Ангелочки-амуры пытались соединить воедино двух влюблённых, и подано было красиво — мужчина мужественный, женщина женственная. С минимальной, обнажёнкой, ибо эротизм шёл от самой композиции, при этом в целом не вылезающей за рамки морали. Кровать была без полога, а «я» почему-то считал, что в домах аристократии они должны быть как в старину.

— Вы меня считаете неженкой, ни на что не способным белоручкой. Игрушкой. А я гораздо крепче и сильнее. И многое могу. В том числе постоять за себя. Ограниченно, конечно, но не все же такие монстры, я имею в виду силу дара, как вы? В обычной жизни в обычном городе я смогу продержаться достаточно долго, чтобы вы поверили в это.

— Дурачок. — Она пальцем наматывала мои волосы на палец. — Место мужчины — в семье. Дома. Воспитывать детей. У мужчин это лучше получается, как ни прискорбно такое признавать некоторым ведьмам.

Слово «ведьма» тут не означает умение колдовать — все женщины в этом смысле ведьмы. А в приверженности идеи неполноценности мужчин. Что они — второй сорт не брак, не совсем люди, правда, из-за эволюционной ошибки пока нужны для размножения.

— Князь Василий Голицын возглавляет Посольский приказ, — парировал я.

— Один на всю страну, — улыбнулась она. — Он — исключение из правил. В любом правиле всегда есть исключения.

Сложно спорить.

— Маш, я, возможно, смогу сидеть дома. И воспитывать детей — Ксюша не даст соврать. Но способен на куда большее! И польза от меня будет куда лучше. И я сильный, справлюсь с любыми невзгодами. А ещё много знаю, умею, и добьюсь больших вершин за пределами дворца.

— Какой смешной хомячок! — Потрепала она мне волосы на голове.

Я вспылил, вскочил:

— Маш, я предельно серьёзно! Я способен на многое, куда большее!

— Твоё место дома! — отрезала она, тоже вскакивая, глаза её опять засияли. — Ты — самый близкий и родной мне человек. Но у меня есть мужество признать реальное положение вещей. Я — сильная, должна тебя защищать. И я буду делать без относительно твоей «полезности», просто потому, что ты есть. Каким бы ты ни был. Просто признай своё место, и всё! Много не прошу! Скажи: «Я мужчина, моё место — дома, и я буду учиться, чтобы стать самой надёжной опорой для своей будущей супруги». Ты будешь королём, Саш! Королём, понимаешь? Супругом королевы пусть и полуразвалившейся, но ещё очень могущественной державы, империи! Королей не надо недооценивать. Пока жёны творят видимую политику, мужчины делают тайную, скрытую от глаз. Это то, что тебя ждёт! А не махание кулаками, как встарь.

— Унижения тоже входят в комплект? — ехидно поддел я.

— Ты должен занять своё место. И люди не поймут, если у тебя будут запросы бОльшие, чем положено. А ты не сможешь это сделать, пока не научишься подчиняться и признавать себя слабым. И вообще, почему ты считаешь подчинение унижением?

— Потому, что можно подчиниться справедливому приказу, логически оправданному, — пояснил я. — А можно — дури, втемяшевшейся в голову его отдающей. Маш, если не поставить чёткие условия, если не добиться равноправия…

— О КАКОМ РАВНОПРАВИИ ТЫ ГОВОРИШЬ, мужчина?!!! — закричала она. — Хватит, Саш! Ты просто достал!

— Раз достал — иди в жопу! — Я вскочил и… А куда мне, собственно, идти, это и так моя спальня? В которую она пришла спать, на ночь — судя по состоянию, реально как выжатый лимон после полигона и решила лечь пораньше. А тут я со своей философией неподчинения. — А может и нет — оставайся, если хочешь, пойду я. Не провожай!

И хлопнул дверью. Как мог — так и хлопнул, я не маг, а богатырской силушки не имею.

— Ксюш, можно к тебе? — заглянул я в игровую к младшенькой. Она играла у себя. Готовилась ко сну, собирала игрушки — у неё это очень длительный процесс, который, если не контролировать, будет бесконечным.

— Мозно. Ты плишол сказку лассказывать?

— И сказку тоже… И это, пустишь переночевать добра молодца?

— Не-а. Тебя надо наколмить, напоить и в баньке испалить. А у меня баньки нету.

— А без баньки пустишь? И это, я уже поужинал, кормить и поить тоже не надо.

— Тогда холошо. Оставайся. Только иглушки помоги соблать.

Так, вместе собрав игрушки, мы завалились, и я закончил-таки сказание про Изумрудный город. Элли отправилась обратно в Канзас, а Ксения счастливо заснула. Я тоже лёг. Раздеваться не стал, прям так забравшись под одеяло, в условно домашней одежде. Она приникла, доверчиво обняла и спокойно отправилась в объятья детского Морфея, где нет ни забот, ни хлопот, а люди такие, какие есть.

— Я тозе как Маса хочу с тобой спать, — прошептала она, засыпая.

— Вырастешь, возьмёшь себе мужа — будешь спать с ним.

— Не хочу муза. Тебя хочу.

— Меня нельзя. Я твой братик.

— Но Масе же мозно.

— Подрастёшь — поймёшь… — потрепал ей волосы. — Спи, принцесса.

— Мама говолит, я цалевна, а не плинцесса.

— У нас сейчас и так и так можно, и так и так правильно. Даже закон такой выпустили, приравнять два понятия.

— Зачем?

— Чтобы обмениваться супругами с другими странами. Папу нашего из Германии взяли. Меня в Испанию отдадут. Что мы, царевичи, равны принцам, а их принцессы — как наши царевны. Не ниже, не выше.

— Меня тозе отдадут?

— Тебя нет, котёнок. Ты — надежда всего нашего государства. Скорее тебе откуда-то принца выпишут… — Я тяжко вздохнул. — … В отличие от одного бездарного царевича, который вещь, мнение которого вообще никем не учитывается. И в то, что он может помочь семье в управлении государством, никто не просто не верит, но отрицает саму возможность подумать о том, чтобы дать попробовать.

— Чево-чево?

— Спи, говорю, котёнок…

Уснула.

Мне же не спалось. Ворочался с боку на бок. Пока не почувствовал, как дверь открылась, и в спальню не ввалился, иного слово не подобрать… Кто-то. Я приподнялся — нет, не служанка. И судя по башу, то бишь перегару, совсем не служанка! Служанка тоже вошла, но только следом за ввалившимся телом.

— Женя? — не понял я. — Ты что ли?

— А, мелкая сволочь! Не спишь? — раздался злой шёпот. Средняя сестра была… Мятая, это слабо сказано. И бухая. Еле стояла. И судя по тому, как и где встала служанка, её задачей стало не дать царевне упасть на ребёнка. И видя, что та направилась к другой стороне кровати, где лежал я, остановилась на середине спальни.

— Чего тебе? — сев на кровати и поправив на Ксюше одеяло, прошептал я. И был удостоен ответом:

— П-пошли выйдем! Ик! Поговорить надо!

— Ну, пошли. — Хорошо, что не раздевался.

Вышли в игровую. Игрушки собраны, места много.

— Сядь! — указала она на диван.

— Но…

— Просто сделай, что тебе сказано! — зарычала сестрёнка. — Хоть раз!

Я сел. Послушался. Но просто так молчать не мог.

— Жень, ты пьяна. Фу такой быть!

— Я пьяна? — она усмехнулась, заозиралась по сторонам — с её стеклянными, но злыми глазами смотрелось это… Жутко. Я непроизвольно вжал голову в плечи. — Я не пьяна, мелкий. Я бухая! Я «синяя» в говно! И горжусь этим!

— Пожалуйста, не шумите! Там ребёнок спит! — голос служанки, выглянувшей из соседнего помещения, хотя Женя не кричала, просто выделила интонационно. — Я «синяя» в говно, — продолжила сестрёнка громким шёпотом. — В дерьмище, шкет! Понятно тебе? А всё из-за чего?

— Из-за того, что слабохарактерная? — криво улыбаясь, провоцировал далее я. Не люблю пьяных.

— Ну, от тебя я другого ответа и не ждала, — отмахнулась она рукой. — Нет, Саш, не поэтому.

Она села передо мной прямо на пол, задрала подол и скрестила ноги по-турецки. Так не принято, мягко говоря это не прилично, тем более ноги оголять (да пусть и перед братом — всё равно неприлично), но клала она с прибором на все местные заморочки — бухая Женя это что-то с чем-то. Тут я обратил внимание на деталь, которой, когда мы убрали игрушки, не было — в углу комнаты стоял… Чехол. Гитарный. Большой чёрный деревянный гитарный чехол.

— Я бухая, потому, то всё достало! — фыркнула она. — И ты, Саша, первый задрал! Вот скажи, зачем оно тебе? Почему такой… Тугой? Ты же не дурак, и всё понимаешь. Да, я стерва! Я, бл#дь, королева стерв в этой стране! — Она самодовольно ухмыльнулась — мысль ей нравилась. — Ты правильно меня назвал тогда после пробуждения, «сука редкостная», я даже не обижаюсь за это на тебя. На правду же не обижаются. Но до твоего тугого умишки, — постучала она по голове, — всё равно дошло, мой милый братик, что я права! Да, я дрянь, и тебя немножко обижаю, и даже иногда бью. Но при этом я, к демонам, права! — шёпотом проревела она, смотрелось бы это комично… Не будь так погано на душе. — Ты знаешь это! Мы все знаем, что ты знаешь! Так нахрена ты нас этим бесишь, шкет прыщавый? Чего тебе от нас надо? Прав захотелось? Выпендриться? Какой ты протестный и несогласный с устоями? Максимализм юношеский показать? Так ты не хипоза, ты принц, Саша! С кучей обязанностей! Так неси их, а не втирай за бережное к себе отношение! Не заслужил ты бережное отношение, понимаешь, падаль мелкая⁈

— Сама ты падаль, — буркнул я, но как-то без огонька. Ибо самое скверное что могло быть — это осознание, что она имеет право так считать. Это бесило и топило водой мой пожар обид и возражений. — В зеркало посмотри, на своё состояние, пьянь.

— Пьянь — да! Я ж бухая. — Снова самодовольство. — А вот чё сразу падаль, братик? Я, между прочим, если нужда настанет, пойду Родину защищать! — Зло так и пыхало вокруг неё, фонтаном, а теперь будто во все стороны полетели обломки взорванных невидимых скал. — Мама наша, когда царевной была, вон, повоевала. Раны есть, и даже награды. И я пойду. И не пикну — так надо! Потому что я, мать его, фигурами целую крепость расфигачу почище гаубицы! Понял? А ты? На что ты способен?

Я молчал. Ибо любой ответ будет бессмысленен, лишь ещё больше обострит. Во всяком случае, не тогда, когда она «в говнище».

— Этот мир, Саша, принадлежит женщинам, — продолжала она. — Они сильные. Они воюют. Они сеют и пашут. Они стоят у станка. Трудятся в шахте, в забое. И всё, что от вас требуется — помогать. Помогать, мать твою, шкет! — Она протянула руку, взяла из стоящей рядом коробки какую-то куклу и запустила в меня. Я отклонился, но цель была не попасть, а запустить. — ПОМОГАЙ нам, братец! Просто помогай! Возьми на себя часть задач, что по силам! Ты знаешь, что мы не ведьмы, мы тебя не просто любим — на руках носим! Ты в шелках ходишь со злата ешь, и я не про одежду и еду! Да, я бухая, но только поэтому я с тобой, дебилом мелким, разговариваю! Трезвой бы хрен пришла. Мы заботимся о тебе! На руках носим! Не потому, что как кабанчика на убой, ради этой шлюхи кубинской, а потому, что дорог ты нам! Небезразличен! Любим, потому что, хоть ты и дебила кусок! А в ответ что? А в ответ: «Женя дура!» и «Оля дура!» А теперь ещё и «Маша дура!», и это уже конец! Полный конец! Я в а#уе, братик! Ты даже с сестрой-близняшкой разосрался! Может это не в нас дело, а? Может в тебе что-то не так?

— Жень, ты не понимаешь, Я…

— Заткнись! Пасть закрой, кретин мелкий! — Она с усилием поднялась — её мягко говоря штормило. — Короче, слушай сюда. Я уже поняла, что извинений за свою ногу не дождусь. Ну и хрен с тобой — бог тебе судья! — Прошлась к двери, к тому самому чехлу. — Только если ты думаешь, что и я хотела извиниться — ни хрена! — Вернулась, неся его в руке. — Ты своё честно заслужил! Но мне плевать.

Поставила чехол со мной рядом.

— Да-да, мне плевать! Я не собиралась и не собираюсь перед тобой извиняться, что в больничке валялся, и что со шрамированной рожей на всю жизнь можешь остаться. Сам виноват. Я тоже, может быть, всю оставшуюся жизнь прихрамывать буду. Просто я хотела это сделать сама по себе. Ещё до.

Я молчал, не притрагиваясь к гитаре. Она, не дождавшись моей реакции, продолжила:

— Да, хотела. Сама. Знаешь почему? Потому, что ты хоть и дебил мелкий, а мой брат. Которого я люблю, несмотря ни на что. И ты любишь музыку. Только поэтому! И если б я не была в говнище — я бы этого не сделала, хрен бы тебе! Но я бухая, и потому отдаю это. Мой подарок. Просто так, любимому брату, что он после того покушения жив остался. И даже не пытайся думать, что я о чём-то сожалею!

— И в мыслях не было! — честно признался я.

— Просто… Просто каким бы дебилом ты ни был, ты всё равно мой брат. Мой младший братишка…

Она всхлипнула и развернулась к выходу. Но снова повернулась, сверкая глазищами:

— Даже не думай!

— И в мыслях не было! — повторился я и сложил руки на груди.

— Тогда посмотри. Оцени.

Всё же не стерпела. Какая б ни была злая, на реакцию посмотреть — дело святое. Я не стал её разочаровывать и раскрыл чехол… Красивая гитара! Классная! Синего цвета, большой массивный резонатор… На ум просилось только одно слово: «концертная». Профессиональная. Из совсем недешёвых. «Янтарь-816» — был выбит логотип сбоку, выжжен на корпусе. И ниже наклеена бирка: «Завод музыкальных инструментов баронов Штольцев, Лифляндия, г. Рига»

— Спасибо, Жень! — Кажется, мои глаза сияли жадным блеском. — Я… Я тоже тебя люблю, хоть ты и сука редкостная! И ты сама сказала, что не обижаешься.

— Хмм… — Она задумчиво фыркнула, развернулась и потопала далее. У самой двери лишь бросила:

— Спокойной ночи, Саш.

— Спокойной ночи, сестрёнка…

На душе потеплело. Нет, не стану бить её шокером! Шокер нужен — кровь из носа! Но… Только не против Жени, даже если снова будет пуляться фигурами. Сегодня я простил ей ВСЁ. Вообще всё.

…Что не отменяет того прискорбного факта, что она безбожно права. Они заботятся и защищают. И не видят той благодарности, что хотят. Не видят моих поступков, которые считают правильными. И объяснить им, как вижу я, не получается. Если даже до Машки не могу достучаться… То остальные меня в принципе не поймут.

…Что не исключает их любви и дальнейшей заботы несмотря ни на что. Ай да Женя, ай да сукина дочь!..

* * *

К себе заходить не стал. Как есть спустился вниз и двинул к Благовещенской башне. Время — около одиннадцати ночи, но изнутри меня колотило от нового приступа. И больше никаких минетов и баб — лекарство сейчас может быть только одно, которое у меня в руках. Я ничего не смог на данный момент доказать, но я не сдамся, не прогнусь! Да, разница менталитетов. Но если один раз покажу, что уступаю — мне конец. Задавят, съедят, и скажут: «Вас здесь не росло, царевич». Куда? Ты тупая? Наверх, конечно. У меня доступ свободный, маман, то есть царица разрешила. И что, что ночь? Служивая, это тебя не касается! Не твоего ума вопрос, что не ясного? Да, блин, буди Горлицу и спрашивай! А мне похрену, твои сложности, что тебя иметь будут! Или башкой думай. Это МОЙ кремль, родная! Мой собственный! Моей семьи, я её часть! Куда хочу, когда хочу — тогда и туда хожу! Ты никто, вассальная дружинница, охраняешь — вот и охраняй! А в не свои вопросы нос не суй. Понятно, да? Ну и всё.

В общем, с боями, но мне удалось примостить попец на парапет стены, примерно на середине между Благовещенской и Тайницкой башней — как раз чтобы не напротив окон дворца… Хотя при желании меня там в открытые окна могут услышать, по крайней мере те окна, что на восток выходят, и с этого края южной части. Привалился спиной к кирпичному зубцу-мерлону, обнял Женин подарок. Провёл по струнам — расстроенная, но я ж музыкант или когда? Поёжился — начало сентября, не шибко-то холодно, но за стеной река, воздух свежий. Русло Москвы-реки отличается от того, что помнил «я». Не знаю в связи с чем, может магия повлияла, но канал по переброске воды из Волги тут был построен ещё в начале XIX века — женщины-Годуновы на троне сделали многое, что мужчинам той истории и не снилось. Это сделало Москву реальным портом пяти морей гораздо раньше, превратив её в транспортный хаб, дав толчок к развитию. Мне даже кажется, тутошняя Москва даже более полноводная, чем в воспоминаниях вселенца. А потому ветерок на уровне зубцов южной стены дул, охлаждая моё разгорячённое нутро, благо, спину прикрывал большой мерлон, а мне только это и было нужно — охладиться, ибо… Достало!

«Не сорваться, Саша! Только не сорваться!» — твердил я себе. Ибо если сорвусь… Нет, не надо себе врать, не хочу я возвращаться туда, где уже был. Один глупый царевич подарил мне шанс на ещё одну жизнь, и я не собираюсь его упускать. Я буду карабкаться, буду биться, сражаться, но рваться вперёд, пусть даже придётся прыгать выше головы. Потому, что ТУДА мы всегда успеем. Для чего-то же ведь нам надо жить ЗДЕСЬ? Шансами не разбрасываются.

Они не понимают? Ольга, Женя, Маша? А маман вообще не считает сыном? Что ж, значит придётся чуть-чуть сложнее, чуть-чуть труднее… Да кому я вру, ОЧЕНЬ сильно сложнее и труднее! Но даже так ЗДЕСЬ лучше, чем ТАМ. Я выдержу. Справлюсь.

А пока я накручивал себя, или наоборот, успокаивал, пальцы сами крутили катки и настраивали инструмент. Который звучал богато, бархатисто. Лифляндцы в этом мире делать музыкальные инструменты умели — они потомки немцев, а те в музыке в принципе шарят. Ля… Ре… Верхняя ми… И нижняя ми… В унисон. Супер! Да, «я» не дано слышать ноты, но я всё-таки царевич! С отличным, если не идеальным от рождения слухом! А остальное приложится.

Всё, полёт. Мой, в дебри волшебства. Саша не умел играть на гитаре, гитара в его репетиционной — от его гёрлфрэнд, боярышни Наины Нарышкиной. Он больше в виолончель, скрипку, альт. Даже на Арфе мог, но не шибко — только учился. Мечтал всемирно известным скрипачом стать — так «сестрички» в больничке при посещении сказали. Вот только «я», оказывается, не был балластом, и в целом о музыке представление имел. Просто нот не знал, не разбирался в них. Что не мешало ему в той жизни брынчать несколько аккордов и знать на слух, «плюс/минус трамвайная остановка», очень много самых разных песен.

Но Александр во мне быстро взял власть в свои руки и начал прогонять песни «я» через свой опыт, раскладывать их по частям и тут же проигрывать, пользуясь чужими навыками работы с инструментом, но при этом он понимал суть, теорию! Где какая нота и почему должно быть так, и не боялся экспериментировать, что «я» было недоступно. Пальцы царевича не были заточены на автоматическую моторику работы с ладами, но он прошёл школу виолончели и контрабаса, и ничего сложного в ладах, да ещё помеченных точками, не видел, а потому заработал я пальцами неплохо, пусть и с неким звеном запаздывания. Выдать перлы уровня Кита Ричардса и Джимми Хендрикса не получится, не сегодня, но в целом, благодаря развитой базовой моторике, ваш покорный слуга инструмент быстро осваивал. Каких-то двадцать минут, и уже заиграла красками «Гроза» Вивальди. А эта вещь называется «Бамбалейя», фламенко. Прикольно, в мире «я» фламенко тоже знают! А это Бах. Иоганн Себастьян Наше Всё. Странно, но тут тоже есть Бах, Катастрофа не убила его предков, время позволило ему родиться, а талант и тут дал продраться наверх. Сравнить произведения ввиду отсутствия у «я» музыкального образования не могу, с Бахом он там точно не дружил, в отличие от каких-то «Нирваны» и «Лед Зеппелин», а вот с Моцартом и Вивальди сложнее. Не нашёл я по ним информацию! Не родились они здесь, не смогли. Или не смогли подняться и вылезти «наверх» — тоже вариант. Жаль, ибо «я» знает много песен, походу был тем ещё меломаном, но вот о Моцарте и Вивальди в основном только слышал. Как и о Вагнере, и Шуберте, и о Чайковском. Потом всё восстановлю и запишу, что он помнит по ним, спасу хоть крохи того знания, но не сейчас.

Зато тут точно нет и не было Дидюли! Которого я играл с особым delцинизмом/del удовольствием, распаляясь и распаляясь — аж плющило! Словно истребитель заходит на цель — такие ощущения. Пальцы уже не «думали» куда встать, находили лады самостоятельно, и я выдавал не просто звук, а терзал струны, играя во всю мощь резонатора — и концертная гитара не подвела, ревела в ночи, очень громкий богатый звук — на пол-кремля, наверное, слышно (я ж с высоты, со стены играю, а ветра почти нет). Круть, обожаю Дидюлю, ибо у него тоже испанские мотивы! Хотя «я» точно уверен — пацан свой, русский. А пальчики-то всё больше привыкают — становятся на лады и струны вообще без ведома мозга! Вот что значит тренированный носитель.

Это было сродни какому-то шторму, музыка сама шла из меня, и пальцы, бегавшие поначалу плохо, не сразу находя нужный лад, застрочили как пулемёт, без мысленных команд. И под конец я буквально рвал душу мелодией, погружаясь в неё, будто в транс.

А эту вещь память «я» назвала «Метлой». Ага, просто «Метла», «Nothing Else Matters». Тема! Текст был на английском, но и «я», и тем более я этот язык знали, и запеть было не проблемой. Вот представьте ночь. Кремль. Внизу, подо мной, набережная, где гуляют люди… И мой голос под звуки «Метлы», рвущий в мир клочья:

Never opened myself this way

Life is ours, we live it our way

All these words I don't just say

And nothing else matters…

* * *

— Саш, оденься.

Голос вывел из транса спустя с минуту после того, как волшебство закончилось — я допел эту песню. Поёжился, выходя из мира грёз в реальный. Маша. Даже не заметил, как пришла. Она стояла рядом, в десятке метров со стороны Благовещенской. Не пряталась, просто не заметил. В своей ночной, в которой была, но закутанная в лёгкий плащик, и такой же держала в руке и протягивала мне. А ещё под мышкой держала свитер. И плед. А на плече на ремне её висел термос. Заботливая! Мечта мужчины!

Поднял глаза вдаль, за её плечи. А потом перевёл взгляд в противоположную сторону. Там, на гребне, ближе к башне, и на машикулях как Тайницкой, так и Богородской, виднелись каски дружинниц. Девочки слушали, делая это максимально возможным, чтобы не казалось, что отлынивают от службы, способом. Да и много их — со всей южной стены, наверное, сбежались, кто смог оставить пост. Когда все успели?

«А до них ли мне было?»

Нет, не до них. Я витал… Где-то. Будто в трансе. И даже не заметил, как до костей от ночного речного ветерка продрог.

— Спасибо. — Свитер быстро натянул, плед подстелил на парапет, сел сверху. И правда, задница замёрзла, потому натянул ещё и плащ. Хорошо, что сентябрь тёплый — а то и заболеть можно.

— Хорошо играешь, — похвалила она. — Тебя весь дворец слушает, кто не спит. Правда, красиво.

Глянул на наручные часы — полтретьего ночи. Когда успел столько? Как время летит!

— Я чай принесла. Горячий. Будешь? — Она показала термос.

— Буду, — кивнул я. — Как догадалась?

Она отвинтила крышку и налила дымящийся напиток в неё. Вообще-то они хоть и царевны, но при этом абсолютно все князья и бояре, да и дворяне — воинская аристократия. И чем выше титул, тем больше применимо слово «воинская». Базис обороноспособности страны. А принцессы — так и вовсе супера, на которых все должны равняться. Поэтому сборы и НВП, на которые меня не берут, для принцесс обязательны, а там, в полевых условиях, образ жизни даже у них спартанский — и термосы, и палатки, и прочая полевая романтика — она всем этим владеет. Я обнял руками протянутую кружку-крышку, грея ладони. Отхлебнул. Жар, горячий! Круть!

— Спасибо! — через связь она почувствует мою искренность.

— Ты больше трёх часов играешь. — Маша улыбалась. Довольной, но грустной улыбкой. — И кстати, с той стороны тебя тоже слушают. И уже давно. Завтра в газетах, наверное, какую-нибудь чушь напишут — даже интересно будет почитать. А я поняла, что ты замёрз, вот и…

Я выглянул наружу — не так, чтобы и много, но человек пятнадцать под стеной, на газоне, стояло. Несколько парочек и пёстрая компашка молодёжи. В основном, разумеется, девушки, ну так у нас и перекос полов в их пользу. Но и парней было четыре штуки.

— Вива, народ! — заорал я.

Мне приветственно закричали в ответ, кто-то даже замахал пивными бутылками. Стена тут низкая, и меня, наверное, было неплохо слышно. А сейчас и видно.

— Да здравствует музыка! — продолжил орать я.

— Так точно!

— Е-э-э-э-э!

— Йу-ху-у-у-у!

— Так держать!

— Ещё давай, музыкант! — раздались крики поддержки.

— Жги, гитарист! — А это парень с бутылкой.

— А деньги кто платить будет? — схохмил я. — На сухую так себе играется!

— Скажи сколько⁈ Куда оставить⁈— ответила одна девчонка в молодёжном, но очень дорогом и стильном прикиде. Видимо какая-то боярышня или княжна, статус чувствовался даже со взгляда издалека. Не поддержали мою шуточную идею, всерьёз приняли.

— Да там и оставь! А сколько — насколько сама считаешь, напел! Потом спущусь — заберу!

— Идёт!

— Хорошо!

— Как скажешь! — поддержали её другие девчонки.

— Подвыпившая молодёжь — лучший друг московского лабуха! — произнёс я для Машки, которая при виде моих переговоров со зрителями знатно охренела.

— Музыкант, а ты вообще кто? — А это парень с бутылкой.

— Да принц я местный! Царевич! Сашкой кличут! Вишь, развлекаюсь!

— Царевич! Приходи к нам на свадьбу играть! У тебя хорошо получается! — А это стильная фифа в чёрном вечернем платье. Рядом с нею стоял тощий дохлик, но по виду жизнерадостный и счастливый, ни разу не «принуждаемый».

— Без базара, красуля! А ты кем будешь?

— Троекуровы мы! Я — Алина! Геннадьевна! А свадьба тридцатого!

— Ну тут как? Смогу — залечу! Но обещать не буду!

— Хорошо, царевич! Ждём! — Они замахали вместе с женихом.

— А у меня день рождения через два дня на третий! Одиннадцатого! И к нам приходи! — А это высокая девчуля, молодая-молодая, но зато самая высокая из всех. И капец тощая, нескладная. В, если честно, небогатом на фоне остальных аристо костюме, больше смахивающем на деловой, чем вечерний. — Анна я, Суслова!

— Боярышня?

— А то! Наследница!

— И сколько тебе, боярышня Суслова, стукнет?

— Так шестнадцать! Совершеннолетие! Паспорт обмываем! Приходи — не пожалеешь!

— Если смогу, но не обещаю! — засмеялся я. — Меня пока взаперти держат, выходить за пределы кремля не дают! Тиранши и сатрапки эти сёстры с мамой! — А это я пожаловался, но, как это обычно бывает, и как я и думал, все восприняли жалобу за шутку. Молодёжь!..

— Держись, братан! — А это парень с бутылкой. — Остынут — выпустят! Мои тоже такие же, знаю, о чём говорю!

— Твоими молитвами! — Замахал я ему рукой. — Тебя-то хоть как?

— Из Мстиславских мы! Только очень сильно младших! Геннадий!

— Сочувствую, Геннадий! Но у каждого свой путь!

— Точно! Но мы его пройдём с честью! Ведь так?

— А то! Наш путь, наш крест, а впереди только победа!

— Истинно! — снова махнул бутылкой он. С кем парнишка интересно? С сёстрами или девушками?

— Саш, ты чего? — Когда я повернулся, на меня смотрели круглые, похожие на блюдца округлённые ошарашенные глазки сестрёнки. — Ты чего делаешь?

— Как чего? — делано недоумённо нахмурился я. — С народом общаюсь. С подданными. Мамиными, естественно — но так я ж её сын.

— А-а-а-а-а… — Царевна так и зависла, ничего сказать больше не смогла. Я снова вернулся к демосу:

— Народ, пара песен и всё, спать пора! Желаю всем девчонкам уснуть в объятьях красивых парней, а парням — в объятьях симпатичных девчонок!

Ответом стали свист и поддерживающие крики.

— Народ просит, Маш. Значит, даём концерт по заявкам… — А это я сестре… После чего продолжил играть.

Что играл? Сколько? Не помню. Снова прошёлся по «Грозе» Вивальди, выдавая её гораздо увереннее, чем поначалу. И по другим, очень разным командам — их названия и иногда даже имена гитаристов и вокалистов, подсказывала память «я». Что-то только играл, что-то ещё и пел, кайфуя от счастья. Русский смешивал с английским — как его «я» запомнил, у нас чуть по-другому говорят. Он, похоже, у себя был билингвой — половина его песен на англицком! И так играл, на одном дыхании, пока не почувствовал, что, наконец, отпустило. Полностью отпустило! Это был мой катарсис, очищение, и это стоило, чтобы его пройти. И даже физиономия Машки, сидящей на парапете рядом, больше не вызывала раздражения.

— Всё, народ! Концерт окончен! Я спать! — крикнул я вниз — там уже было около полусотни человек. Ну, может десятков семь. Мало? Наверное. Так ведь тут много ночью и не гуляет. А кто гуляет — надо ж быть аристо и понимать, что абы кто, простая охрана, брынчать со стен не будет. Послушает простолюдин, что играет кто-то, кивнёт и дальше пойдёт. А вот Мстиславские-Троекуровы глубже копнут и остановятся поглазеть — а что там в царской семье происходит? Чтоб поутру сплетни по всей Москве пустить. И кстати, почти поголовно внизу стояла молодёжь. Аристократическая молодёжь Москвы, с кем мне ещё предстоит знакомиться, и первые, самые важные контакты, уже налажены.

Мне в ответ дружно закричали. Я не всё разобрал, но точно было:

— Спокойной ночи, принц!

— Царевич, мы тебя любим!

— О-о-о-о-у-у-у-у-о-о-о-о!

— Саша, я хочу от тебя ребёнка!..

И другие поддерживающие ответы. Но, покричав, народ и правда начал расходиться.

— Налей ещё погреться? — попросил я Машу. И пока она наливала новую порцию чая из термоса, я глядел на светлеющее небо. Да, уже рассвело, часы показывали шесть утра. Хорошая ночь. И было бы здорово завершить её, решив все наши проблемы. А потому, отхлебнув горячего чая, прогоняя дрожь от всё более берущей нас в тиски прохлады, спросил:

— Маш, почему всё так сложно?

Она подумала, покачала головой, попыталась ответить, но получилось как-то неуверенно:

— Потому, что ты не понимаешь, что…

— Нет, это ты не понимаешь! — перебил я. — Я не зэк, и вокруг не тюрьма. Не «принцессёнок», сидящий в башне под охраной дракона, как в сказке. Вы держите меня в плену, пусть в золотой, но клетке, и даже не даёте показать, на что я способен! В этом дело, Маш. Только в этом. Дайте мне шанс! Дайте мне взлететь! Откройте клетку! Поверьте… Просто поверьте в меня! Пожалуйста!

Залпом допив чай, отдал ей крышку термоса и взял вновь гитару в руки.

— Саш… Просто…

Ей нечего было сказать, но я и не требовал ответа. Вместо этого пальцы сами побежали, наигрывая новую мелодию, совсем простую и не похожую на то, что было до этого, в нашем импровизированном ночном концерте. Примитивную… Но до одури щипающую за душу! И также сам собой наружу прорвался текст, не под мой тембр голоса, но как-нибудь осилю:

А я мысли свои, как окурки тушу.

Третьи сутки я в БУРе уже зависаю

И в барак возвращаться, никак не спешу.

Я по сучьему шёпоту здесь отдыхаю.

Пар клубит изо рта — не беда.

И ещё протянуть бы чуть-чуть.

Поломать может жизнь-это да,

Но не всех удаётся согнуть.

Да, Машуль. Да. Вы можете меня сломать. Неломаемых не бывает. Как сломали Сашу, что он не захотел возвращаться. Я сильнее него, в ВДВ служил, способен выдержать большее… Но и я не терминатор. А вот согнуть у вас меня не выйдет. И Женька это поняла, приперевшись с гитарой вместо извинений. Не может она прощения попросить, просто не может! Не по статусу это более старшей царевне, монстру магии. Но понимает, что не права, что не получится у вас… У неё… В общем, не выйдет по её. И гитара — способ переступить через конфликт, оных извинений не принося и не требуя. Вернуться в исходную точку, начать заново, как будто нашей драки и не было. И… Я её прощаю. Суку из сук. Чуть не убившую, но всё понявшую и в душе принявшую мою позицию. Да, она её не разделяет, и предупреждает, что не справлюсь, что жизнь сломает… Но она меня отпустила, и это главное. А ты, Машуль, пока нет.

И досадно, конечно встречать Новый год

Из закуски имея одну только пайку.

Холод крепко в объятия ночью берёт

И ныряет заточкой меж рёбер под майку.

Чифирнуть бы ништяк, да голяк.

Только иней на речке искрится.

И пока я ЗК — это так

До звонка будет длиться и длиться.

В эту ночь загадаю не фарт, не успех.

До весны дотянуть бы, а там уже лето.

И тогда уж тепла точно хватит на всех.

Не замёрзнуть душой бы, ведь главное это…

Я закончил. Маша не смогла усидеть — стояла, ёжилась от холода (плащик поверх ночной, даже без свитера), и… Молчала. Это её катарсис, тут я бессилен… Но я сделал, что мог.

— Дай мне взлететь, Маш, — прозой закончил я. — Я хочу в небо. А что могу упасть… Кто боится упасть — тот никогда не взлетит! Не учась, не делая ошибок, ты ничему не научишься. Я могу… Я готов попытаться полететь! Просто поверьте в меня. Не прошу большего — просто поверьте!

— Са-аш!.. — Она разрыдалась и кинулась ко мне в объятья.

Так мы и стояли. Она уткнулась мне в плечо и ревела, я прижимал её к себе и чувствовал кайф, всепрощение. Связь между нами полыхала огнём, и это было что-то запредельное! Мы стояли как один человек, только двутелый, чувствующий всё напополам.

Наконец, она подняла заплаканные глазёнки:

— Я… Я тебя отпускаю, Саш. Мне будет тяжело, если ты разобьёшься. Если не успею подхватить. Но я готова дать тебе шанс. Лети…

— Спасибо… Спасибо, Маш… — пробормотал я, а потом… Наши губы встретились.

Это была как молния, пронзившая тела. Думая об этом позже, я пришёл к выводу, что в этот момент мозг отключился — он был там просто не нужен. Мы делали, что нужно, как требовали держащие нас на привязи энергетические рефлексы, остальное не важно. Я целовал её, я купался в океане блаженства! По телу разливалась эйфория — океан эйфории! Вот, что она чувствует рядом со мной! Вот в каком кайфе купается! Вот почему даже просто спать приходит ко мне! Это… Мощно! И здорово. Я обнимал её, целовал, язык мой вытворял с её что-то невообразимое. Но вдруг волшебство кончилось и она отстранилась. Любому волшебству приходит конец, и мы не исключение.

— Саш… Что мы делаем? — ошарашено смотрела она на меня, из последних сил подавляя рвущуюся изнутри панику.

— Н-не знаю, — покачал я головой, и говорить было трудно. — Н-но мн-н-не… Я…

Я поднял руку, посмотрел на ладонь. И почувствовал, как по телу, снизу вверх, поднимается волна. Не чувств, нет, а как будто… Энергии! Это бессмысленное слово, ибо энергии в чистом виде не существует, это всегда переход одного состояния чего-то в другое, но именно так я это ощущал. И сверху вниз, ей навстречу, пошла другая волна. Затем они встретились, единая волна вошла в руку, прошла, обжигая кости, к самой ладони… Над которой на мгновение, всего на секунду, зажёгся маленький, словно на кончике зажигалки, огонёк.

— Маш, я… — Огонёк, загоревшись, тут же погас, а я подался вперёд и стал на неё заваливаться. Воздуха не хватало. — Дышать!.. Мне плохо!..

— Саш! Саш! Что с тобой?

— Н-не знаю! — хрипел я, с силой вдыхая и выдыхая воздух — мышцы груди как будто парализовало, делал это с большим трудом.

— Саш! Саша! Помогите! Скорее, сюда! — услышал я крик над собой. Затем топот ног, и её причитания:

— Саша! Миленький! Что с тобой, что случилось?

— Ы-ы-ы-ы… — Я даже захрипеть в ответ не мог — нечем было.

— Скорее, взяли! И в госпиталь! — чей-то грубый суровый женский голос.

Я продолжал судорожно пытаться втолкнуть воздух в лёгкие, или вытолкнуть его обратно. Получалось через два на третий раз, и с каждой попыткой это делалось всё сложнее и сложнее. А ещё меня всего жгло изнутри. Огонь, сжигающий словно адское пламя. Кости, мышцы — горело всё! Я горел ВЕСЬ, и отнюдь не снаружи, где есть вероятность хотя бы попытаться потушить. Как потушить горящие внутренности?

Но вот меня внесли внутрь башни и потащили по лестнице вниз… И, наконец, навалилась спасительная темнота.

Глава 13

Главное Правило Борделя

Чтобы найти новый путь, надо уйти со старой дороги

Афоризм

— Больше мы не можем ничего сделать, ваше царское величество, — распинался и кланялся перед мамой Людмилыч. — Потому не вижу смысла его тут держать.

— Поликарп, и всё же. Давай начистоту. Что? Это? Было?

Когда она так говорит, у меня мурашки по коже. Конечно, как у её сына есть некий иммунитет к ментальному давлению. Но он не бесконечен. Но врач, не являющийся её родственником, аж согнулся и покрылся испариной.

— Ваше вели… Чество…

— Просто скажи! Не юли! — продолжала давить она.

— Я… Я не знаю. Отпустите тиски, пожалуйста!

Маман деактивировала чары, и аж воздух в кабинете стал свежее, а мир красками засиял. Людмилыч воспрял духом, взбодрился, повёл плечами — просто расцвёл.

— Если честно, Ирина Борисовна… Я не знаю. Всё, что мы делали, оказалось бесполезно — кроме искусственной вентиляции лёгких, которая потребовалась только в первый час после начала приступа. Как только он задышал сам — любое наше воздействие… Как будто его и не было! Противовоспалительные, обезболивающие, жаросбивающие — ничто не царевича не действовало. Всё, что мы делали, это капали общеукрепляющие все эти сутки, и более ничего. И даже вмешательство целителя ранга вашей младшей дочери ничего не дало, не говоря о наших. Это просто… В моей практике такого не было, ваше величество.

— Хм-м… — Матушка хмурилась, напряжённо дёргала бровями, но ничего не говорила.

— Если вы считаете меня некомпетентным… Думаю, будь на моём месте кто угодно — было бы всё то же самое. Потому, что повторюсь, мы делали всё возможное чтобы просто понять, хоть как-то воздействовать на его организм. Но он восстановился сам, я не уверен даже, что наши капельницы сыграли какую-то ключевую роль. Конечно, помогли — организму нужны кирпичики, из которых он себя строит при восстановлении. Но они лишь ускорили естественный процесс, но не более. Если считаете, что я не соответствую занимаемой должности…

— Да сиди уже, Поликарп! — устало отмахнулась она. — Что скажешь, Саш?

— Полностью подтверждаю — всё болит, как будто через меня пропустили миллион вольт, — подал голос я. — Такое ощущение, что само мясо, все мышцы изнутри горели, и там большой ожог. Только он под кожей, и его не смажешь ожоговой мазью. Не сдирать же кожу?

— Кожу сдирать точно не надо!.. — под нос пробубнила маман и перевела взгляд на врача. — Поликарп, хоть примерно, почему это случилось? Он же был полностью здоров. Кому, как не тебе это знать — ты его за сутки до этого выписал.

— Я думаю, это связано с переутомлением, — набрался мужества доктор. — Нет-нет, оно не было причиной этого состояния, но послужило одним из факторов, к нему приведшим. Нервное истощение. Я точно могу говорить при мальчике?

Маман бросила ТАКОЙ на меня взгляд, решая, выставить из кабинета Людмилыча, где мы сидели и баловались плюшками, или нет. Подумала, но решила оставить.

— Да. Говори. Сейчас у меня от сына нет тайн.

Спасибо, матушка! Хоть на этом.

— У него было нервное истощение. — А теперь в голосе доктора слышалась сила и мощь. Теперь он давил, без магии, как специалист, чувствуя себя в своей тарелке. — Из-за непонимания родных. Ссоры с сёстрами, где его поддержала только неразумная младшенькая, а остальные ополчились. И, простите, государыня, но вы тоже на него за что-то ополчились. Я не спрашиваю за что и что происходит, но я врач, и много вижу. Это останется со мной, врачебная этика, но не утверждайте, пожалуйста, что это не так.

— Это так, — силой сдерживая гнев и чуть-чуть потеряв контроль над ментальным прессом, кивнула царица. — Но опричинах я говорить не буду.

— Не нужно, государыня. Так вот, это всё разом на мальчика навалилось. И в момент, когда он был наиболее нестабилен, когда осознал, что потерял память. Что он по сути инвалид, очнувшийся в месте, где никого и ничего не помнит — чужие люди, чужое окружение. Переживания мальчика его возраста, выращенного как комнатный цветок, в тепличных условиях, для которого мир с сёстрами — самое важное, что есть на свете… И тут такое моральное давление! Родная старшая сестра избивает так, что шрамы могут остаться на всю жизнь, и остались бы, если б не Ксения. Мои целительницы бы не справились. Но он этот кризис пережил с честью, могу это сказать как специалист, не сдался, не сломался. И, как мне кажется, смог настоять на своём. Но это эмоциональные потрясения, которые не могли не ослабить его организм. И какая-то зараза, которую подцепил, смогла пробить иммунитет и одолеть его. Мы изучаем его анализы, я разослал образцы во все ведущие лаборатории страны, а также, анонимно, в несколько мировых медицинских центров по изучению эпидемий. Но пока мы не нашли возбудителя. И, возможно, не найдём, ибо царевич исцелился сам, и очень быстро — всего за сутки. То есть если бы организм не был ослаблен, он бы и не заразился, мой опыт подсказывает так.

— Кто-то ещё может заразиться? — продолжала хмуриться царица, водя глазами по кабинету и по мне, прикидывая мероприятия по изоляции кремля, если тут реально какая-то бяка.

— Не знаю. — Людмилыч пожал плечами. — Пока мы не нашли возбудителя, говорить об этом невозможно. Но то, что организм быстро поборол его, что иммунная система быстро адаптировалась, хороший знак. Думаю, в ближайшее время новых приступов не будет — просто потому, что у мальчика уже выработался иммунитет. Больше ничего сказать не могу.

— Хорошо. — Царица кивнула — он её убедил. — Рекомендации? Курс лечения?

— Лечения, кроме приёма общеукрепляющих, не требуется, — уверенно покачал головой доктор. — Скорее рекомендации. И тут я могу залезть туда, куда чужим людям лезть нельзя, но всё же сделаю это, как врач. Просто врач.

— Поликарп, давай к делу! — застонала маман. — Хватит расшаркиваться! Ты же знаешь, как я к тебе отношусь и как тебя ценю.

— Помиритесь с ним, — сверкнул глазами в хорошем смысле слова Людмилыч. — Все, всей семьёй. Наладьте отношения. Нервные срывы не доводят до добра, Ирина Бормсовна. Вчера на него напала какая-то неизвестная гадость, которую, возможно, принесло ветром с Москва-реки. Но завтра он подцепит что-то более классическое и известное, и дай бог суметь его вылечить. У нас столько своего, известного дерьма, ваше величество!.. Здоровый дух — здоровое тело, сказано не просто так, у довольного жизнью человека иммунитет в разы лучше справляется с нагрузками.

— Решим, — озадаченно кивнула царица. — Ты прав, Поликарп. Сто тысяч раз прав. Просто мыло в глазу. Замылен взгляд, себя не видно.

— Ну, и лучшее лекарство для восстановления — умеренные физические нагрузки, — довольно заулыбался доктор. — Умеренные, Саша! — а это уже мне. — Это, например, лёгкая прогулка, никаких силовых упражнений и кроссов вдоль крепостной стены, пока организм полностью не придёт в норму. И лучше всего на свежем воздухе. — А это уже маман. — Пусть двигается, гуляет, дышит. Солнце и воздух, и общение со сверстниками сделают больше, чем любая медицина.

— Спасибо, Поликарп. В очередной раз выручил, — заулыбалась царица.

— Моя работа, мой долг, Ирина Борисовна… — склонился доктор в поклоне.

— Саша, иди к себе переодевайся, и на завтрак. Мы перенесли его на попозже, завтракаем вместе. А я ещё посижу с доктором, чай допью…

«Мы» это «я своей волей». Но я не обижался. Наоборот, был рад, что снова выписали — надоело тут. Вскочил и пошёл прочь из кабинета Людмилыча — дорогу через оба дворца к своему блоку знал. Что ж, может всё, и правда, наладится? Доктор сделал для меня куда больше, чем я мог бы сделать для себя сам. Надо будет потом проставиться.

В больничке я провалялся сутки. Но честно скажу, большую часть времени ничего не делал и отчаянно скучал. И выл. Выл и скучал, маялся от безделья.

Как сюда тащили — не помню, но несли меня одарённые дружинницы, которые нас собственно слушали. Наш концерт. Потому были рядом и бросились ко мне даже до того, как Машка закричала, зовя на помощь. И, по-военному быстро определив, что со мной не так (задыхаюсь), взяли на руки и бегом помчались в госпиталь, а одарённые лошадки бегают не просто быстро, а капец как быстро! Тела одарённых становятся крепче, сильнее; мышцы лучше сокращаются, увеличивается реакция. Тело способно принимать нагрузки, какие не примет, например, моё неодарённое. Ксюша, швыряющая меня на несколько метров, даже не вспотев — подтверждение. Так что добрались они быстро, а там мне сразу в горло воткнули трубку, и на ИВЛ. Это мне уже Аллочка рассказала — её опять не пустили домой, оставили дежурить которые сутки подряд. Но она не жалуется — чует карьерные высоты и наоборот, почти от меня не отходила, как квочка опекала. А что, личный доктор царевича… Звучит!

Что-то со мной пытались делать, чем-то кололи — прошло мимо. Сердце начало барахлить, на всякий с нами дежурила бригада реаниматологов. Но нет, посбоив, сердце пришло в норму, и организм в целом начал откатываться на исходные.

— Саш, температура сорок два — это капец! — сказала Алла, делясь впечатлениями. — Мы там в операционной немного поседели. Даже я, хоть я и целитель. Ничего не помогало! Ни один укол! Я с таким не уверена, и что у реаниматологов получилось бы сердце запустить, откажи оно.

— За Ксюшей посылали? — хмурился я, всё это слушая.

— Да, она ждала в коридоре. Но мы не знали что делать, может сделаем хуже? Если это инфекционная зараза, то надо было не допустить, чтобы её высочество заразилась. Она — самая ценная из всех нас, кто сейчас находится на территории этой крепости, я имею в виду не влияние на государство, а пользу для общества, возможность спасти кучу людей. Мы же не понимали, с чем имеем дело. Пока ты был плох, но стабилен, решили, пусть ждёт. Тем более я тоже целитель, и моя напарница — и мы вообще ничего не могли! Наш дар как будто уходил в песок, как вода в пустыне. Мы не чувствовали в тебе… Ничего! Вообще ничего, с чем можно работать.

— Работать? То есть вы чувствуете источник… Боли? Неприятностей? — А вот это интересная информация. Имея целителя под боком, читая ей три месяца каждый вечер книжку, я не сподобился уточнить, как их дар работает.

— Да. Я прикасаюсь к тебе и ощущаю, где в твоём теле что не так. После чего мысленно как бы притрагиваюсь к этому месту и что-то с ним делаю. Если боль — могу убрать её. Если у пациента где-то опухоль — могу посодействовать её рассасыванию. Ты же знаешь, целители — единственные, кто может лечить онкологию. Если разрыв тканей — мы помогаем их сращивать. Просто помогаем организму, на самом деле мы не лечим, Саш. Мы как бы… Просто мобилизуем силы самого организма. А лечат — врачи вроде Поликарпа Людмиловича.

— Потому врач-целитель — громовая смесь! — понял я.

— Именно. Знания и навыки врачевателя с пониманием мира пациента благодаря дару целительства. Знаешь, почему Людмилыч гений? Он может также, как и я, определить, что у человека где не так. Только он не одарённый!.. — последнее говорилось с придыханием.

— Да, есть такие профессионалы… — согласился я.

Короче, мне стало лучше, и меня перевели в палату, под недреманное око сидящей рядом тайницы Аллочки Пугачёвой (интересно, она умеет петь? Надо будет потом спросить). Ксюшу запустили, но и она ничего во мне не нашла. Затем температура моя окончательно спала, вернулась в норму, и я очнулся.

Тело болело — не то слово! Вот реально как будто был пожар внутри, а теперь из-за этого мышцы представляют собой сплошной ожог. Или мозоль. Они горели, все! И обезболивающие уколы, которые мне ставили как из пулемёта, не давали никакого эффекта. Как пережил первые два часа — не знаю, реально выл. Но затем стало легче, боль медленно утихла. Сейчас я её всё ещё чувствовал, но это уже остаточное явление, которое не идёт ни в какое сравнение с тем, что было тогда. Сейчас я сам себе напоминал трудягу, перезанимавшегося в тренажёрке, с непривычки натягавший столько железа, что от молочки в мышцах сводит скулы — больно не просто двигаться, а даже дышать. Но боль в мышцах это всё-таки из области привычного, в отличие от того пожара, что охватил ещё на кремлёвской стене. Жаль, что Людмилыч не знает, что это было.

Переодевался я медленно, и на сей раз не отнекивался от помощи Марины, ибо двигаться было просто больно. Обратил внимание, что в форме у горничной появилась новая деталь — очень яркое декольте. Явно не по уставу, и явно ей разрешили так ходить специально. М-да.

— Что ж вы так, царевич!.. — причитала она. — Что ж ты так Саш… Не бережёшь себя…

Помогла, я переоделся. Машки не было, хотя думал, она сразу прибежит. Хотя чувствую, она где-то недалеко.

— А где царевна Марья?

— Так на пробежку побежали-с.

О как! Дурной пример заразителен? И если она бегает без меня… Зная, что завтрак сдвинули, она и десяток кругов по кремлю намотает, у неё другая прокачка, так что это может быть долго. Нормально, она ж не знала, что доктор меня выпишет? Наверное, решила навестить после завтрака. Сюрприз будет!

— Са-а-а-аша! — Сюрприз удался, когда мы встретились — я — цивильный, идущий на завтрак, и она, в спортивном «бронированном» комбезе, запыхавшаяся и потная. Обнимашки — чуть не задушила! Ох ты ж сучка сильная какая! Поняла, что мне воздуха не хватает, отпустила. — Уже на завтрак? Давай, я сейчас. Пару минут — душ приму, и догоню.

Когда надо, царевна, проходящая каждое лето на полигонах военные сборы — что-то типа факультативного, но обязательного НВП для всех детей высшей аристократии, может и мыться и переодеваться очень быстро. Армия и не такому учит — говорю как человек, имеющий базу данных «я», который тоже был СЛОНом, и мог всё то же самое, только лучше — мы ещё и с парашюта прыгали. Кстати, чуть приду в себя — и надо будет попросить прыгнуть и тут. Самолёты в этой сказочной магической России есть, пусть и примитивные, должны и парашюты быть. Покажу им, мабутам пилоточным, что могут настоящие мужчины! Так или иначе, Машка на завтрак не опоздала, хоть примчалась и растрёпанная, с мокрыми волосами. Но перед этим я встретил Женьку с Олей.

— Саш, Я… — Женя, уже сидевшая за столом, вышла из-за него и… Опустила глаза. — Саш, я не знаю, что наговорила тебе той ночью. Я… Просто не помню.

— Не стану говорить неправду, — покачал головой я, — хотя очень хотел бы вызвать у тебя чувство вины. Но буду объективен и справедлив: Жень, всё хорошо. Ты в кои то веки умудрилась ничего не испортить. — Я улыбнулся, улыбнулась и она. — Может мы с тобой будем всегда так разговаривать? Только когда ты бухая?

— Ну, ты и мелкий уродец! — Ткнула она меня в бицепс. Чувствительно, да ещё учитывая что он раскалён внутри, но она точно не со зла — просто сильная одарённая. — Я люблю тебя! Иди ко мне!

Мы обнялись. И, пока маза, я прошептал:

— Жень, я тебя прощаю! Мир?

Она отстранилась.

— Оль, ты поняла, что шкет сделал? — Обалдение на лице, граничащее с гротеском. — Он подловил меня и сказал, что прощает! Он! Меня! Саш, а я просила у тебя прощения?

Но обмануть она никого не могла, ибо через силу сдерживала улыбку.

— Ладно, малой. Мир — Потрепала мне волосы на макушке. — Тем более, целители говорят — хромать не буду. Ксюше спасибо. Впрочем, и ты ей спасибо должен за шрамы сказать, их тоже будет не столько, сколько могло. Один-один.

Я согласился, один-один, хорошее завершение конфликта. Слава богу, эту проблему решили. Оля улыбалась — с нею мы непонятки перетёрли ранее.

После подошли и мама с Машкой, и, слава богу, бати в этот раз с нами не было. Вот не понимаю я его — совершенно чужой для семьи человек! Нельзя же так! Я таким в Испании точно не буду. Но, типа, раз завтрак перенесли, «его величество решил откушать у себя в мастерской» — флаг ему в руки, как говорится, ветер в спину и барабан на шею. А ещё вилку в задницу и паровоз навстречу. Без него как-то спокойнее получается посидеть, мирно. Я бы даже сказал по-семейному.

Сегодня центом внимания был я. В кои то веки! Рассказывал про разговор с Женькой, который эта пьянь проскочила мимо собственного сознания. Врать не стал, даже не приукрасил. И поблагодарил за гитару.

— У меня один вопрос, когда успела? — жуя вареник, усмехнулся я.

— Она у неё в комнате стояла, — сдала сестру Ольга, тоже не дав соврать. — Мы её на днях купили, вместе выбирали. Но покупала она, за свои. Ещё до того, как ты… Вы поссорились, — сформулировала старшая сестра. Женя вздохнула и опустила глаза в тарелку.

— Мы больше не будем, — пообещал за среднюю сестру я, глядя на неё чистым незамутнённым взглядом.

— Рада, что вы нашли общий язык. — А это мама. — И всё же, сын, почему на кремлёвской стене? — Она нахмурилась.

— Там прикольнее. А где ещё? Ночь, дворец спит. Чтоб не мешать никому.

— Ну, учитывая, как и где ты играл и как громко пел, и с какой от нас стороны… — картинно нахмурилась она, через силу сдерживая улыбку, — с бОльшим успехом ты мог забраться только на колокольню Ивана Великого. Оттуда бы тебя вся Москва услышала, а не только полсотни проходивших мимо по набережной гуляющих калек.

Я пожал плечами: а чёрт его знает, почему там! Пошёл куда глаза глядят, и всё.

— Ну ладно, с этим разобрались… Со всеми разобрались, — констатировала мама. — И, я надеюсь, в нашей семье больше не будет недопониманий, и мы будем жить дружно? Да, девочки и мальчики? — А теперь она внимательно оглядела нас всех, без исключений и выделений кого-то из общества. И мы под её ментальным давлением смиренно опустили глазки, чувствуя ответственность момента. — У меня тоже для тебя небольшое объявление, Саш. Я… Тут все свои, в курсе, потому буду говорить, как есть. Я тебя боялась. Твои знания, которых не было до покушения — они пугают.

А теперь напряглись и поёжились и сёстры.

— Но Ксения тебя приняла, а детей, тем более целителей, которые всех чувствуют на совершенно ином уровне, трудно обмануть. Оля тоже тебя опасалась, но и она пришла к выводу, что ты не страшный и не опасный. Позавчера ты укротил Машу, а у вас с нею такая связь, что уж кого, но её ты обмануть не сможешь, даже если захочешь.

— Ма-ам! — Маша протестовала, но была оценкой довольна.

— А сейчас ты помирился и с Женей. Так что… — Она сделала паузу. — Добро пожаловать домой, сынок!

Улыбка. Почти искренняя. Она всегда будет больше царицей, чем матерью, но меня, наконец, ПРИНЯЛИ!!! Я царевич, её сын, и так будет всегда. Она согласилась с этим, кем бы я ни был внутри.

— Врачи говорят, что память к тебе, скорее всего, уже не вернётся, — продолжила её величество. — А значит для меня ты не просто сын, а больной ребёнок.

— Инвалид, — подсказала Ольга, и ей было от этого слова не по себе. Но она не могла его держать, горькая правда лучше сладкой лжи.

— Да, инвалид, — согласилась мама. — Но ты выжил, и ты МОЙ! Наш! И каким бы ты ни стал, это навсегда останется с нами, мы будем с честью нести этот крест. Лена говорит, что всё в руках божьих, может быть мы были где-то неправы и нагрешили, и нам «прилетело» за это — не знаю. Но мы, взявшись за руки, исправим то, что ещё можно исправить. Ты всегда можешь положиться на свою семью, Александр. На меня и любую из сестёр. Мы сделаем для тебя всё, что возможно. А теперь… Я не вижу больше причин держать тебя взаперти — с сегодняшнего дня ты можешь выходить в город. Под охраной, но гулять. Поликарп Людмилыч говорит, так восстановление организма пройдёт быстрее.

— Спасибо, мам, — склонил я голову. Наконец! А-а-а-а-а-а! Внутри я просто прыгал от счастья! Я больше не зэк!!!

— У Настасьи для тебя тоже сюрприз. Надеюсь, приятный. — Она вытащила откуда-то и передала пакет. Я его раскрыл… Внутри были деньги. Купюры. Причём, примерно изучив здешние цены по каталогам, я имел представление о покупательской способности — сумма тут совсем немаленькая. Пара тысяч рублей при том, что на сто рублей семья дворянского сословия (с запросами) может жить несколько месяцев. — Каждую купюру проверили — ядов нет, всё чисто, никто не попытался тебя таким хитрым образом достать.

— А… Что это? — не понял я, поднимая в руке пакет.

— Твой гонорар. За концерт, — старательно пряча улыбку произнесла Ольга. — Твои поклонники, как ты и просил, скинулись, кто сколько хотел или смог, и оставили деньги прямо под стеной, придавив камнем. Так что хоть на мороженное мы тебе и дадим, но и своих собственных у тебя какое-то количество есть.

— Собственные тратить куда приятнее, чем семейные! — со знанием дела улыбнулась Женя, аж прикрыв от кайфа глаза. Интересно, а она на чём зарабатывает? Восемнадцать здесь это не восемнадцать мира «я». Это не возраст опё#долов, только начавших думать, как вырваться из под юбки мамки. Тут вырываются в четырнадцать-пятнадцать, в шестнадцать ты получаешь паспорт, как полностью взрослый дееспособный организм, способный нести ответственность. С шестнадцати девочек берут в армию, в полевые войска, где каждая желающая может выслужить личное дворянство. А армия тут не мирного, а военного времени — на границах империи постоянно полыхают мелкие стычки с соседями. С одной стороны, государство всегда в тонусе, с другой — оттуда можно не вернуться. Не все возвращаются. И это, повторюсь, шестнадцать! Мне уже четырнадцать, я уже считаюсь достаточно башковитым, чтобы думать, как жить самому, оттого и серьёзное ко мне отношение, хотя «я» считал бы меня именно что мамкиным опё#долом. В восемнадцать же девушке её уровня уже можно иметь свой состоявшийся бизнес. Или работать «на тётю» квалифицированным сотрудником. Вот и интересно, по какой она стезе?

— Так или иначе, Саш, но вы с Машей вначале идёте в одно место, а после можешь быть свободен до вечера, погулять, — продолжала маман. — Настя пойдёт с тобой, лично будет отвечать за безопасность, слушаться её беспрекословно, но это единственное, в чём я тебя ограничиваю. — Добрая улыбка. И правда добрая, не змеиная. Круть! — Маш, а ты после мероприятия назад — у тебя занятия, — а это моей сестрёнке.

— А Саша… — нахмурилась та.

— Он всё равно ничего не помнит, — встряла Женя. — Ему нужен какой-то индивидуальный план занятий, чтобы догнал забытое.

— Да, так и есть, — подтвердила маман. — Мы устроили педколлегию, и все преподаватели хоть и отметили способности Саши — пройденный ранее материал он усваивает быстро, сразу всё понимает, но всё же программу лучше вам давать разную. Сегодня он восстанавливается, это рекомендация врача, учёбу начнёт позже — сейчас учителя ему как раз составляют новый план. А ты, если захочешь, присоединишься к ним в городе позже.

— Хорошо, матушка, — склонила Маша голову.

— А что за мероприятие вначале? — обратил я внимание на деталь, о которой, похоже, все знали, и потому не считали нужным делиться.

— Ах да. Оль у тебя?

— Да, мам. — Ольга протянула мне через стол… Газету.

— «Московское Собрание», — прочёл я название. — Что это?

— Одна из главных газет, специализирующихся на сплетнях высшего общества, — недовольно хмыкнула Ольга — видно, тесно с оным «Собранием» работала, и мнения о нём была невысокого. — Периодически всех грязью поливают: боярские роды, известных артистов, театральные постановки, фильмы. Ну и по персоналиям прохаживаются — охаивают, режиссеров, писателей… Даже по нам как-то было проходились.

— Но, раз работают, не закрыты, всё было в рамках? — уточнил я, пакостно скривившись. Информационные войны всегда были, есть и будут, и правила у них везде одинаковы. Как и беспощадность к тем, кто «не вывезет».

— Да, они всегда держатся в рамках, — как от зубной боли скривилась Ольга. — Пока не дали повода закрыть. Хотя руки чешутся.

— Их Милославские спонсируют, — хмыкнула Женя. — Потому такое дерьмо никак и не утонет.

— Милославские у нас в оппозиции? — перевёл я глаза на царицу. Та всё это время внимательно смотрела на меня, следя за реакцией, и скупо кивнула.

— Можно сказать и так. Поскольку ты ничего не помнишь, с тобой Оля проведёт политинформацию, но если коротко: Бельские, Милославские и Трубецкие… Не связывайся с ними, Саш! Ни при каком виде! У нас договорённость взаимно друг друга не трогать, но сам понимаешь, ты слишком беззащитен.

— Понимаю, Матушка. — А это важная информация, и я уверенно склонил голову — в благодарность.

— И с ними Морозовы, прихвостни! — скривилась Женя. Видно отдельно не любила эту семейку.

— Морозовы пока не в альянсе, — пояснила царица, — но очень сильно им симпатизируют. С ними тоже не связывайся, держись подальше, если встретишься с любыми носителями этой фамилии.

— А тётка Настя от них не спасёт? — нахмурился я. Вот и минусы в работе неодарённым слабым царевичем.

— Только если впрямую нападут, — грустно усмехнулась царица. — А если они иначе пакость сделают? И отомстить мы не сможем — договор же!

Б#я-а-а-а-а! Ну что ж, когда-то это должно было начаться. Политика. «Саш, поздравляю тебя со взятием уровня. Ты убил босса предыдущего и перешёл на следующий» — сказал я сам себе.

«Спасибо, бро»! — А что тут скажешь?

— Саш, ты не вопросы об оппозиции задавай, ты картинку смотри! — ткнула в газетку Женя. — Первая же полоса!

Ого! Охренеть! Я пригляделся и выпал в осадок — на четверть разворота была размещена фотография… Очень, очень плохого качества фотография! Но силуэты разобрать можно. Мы с Машкой, в плащах, которые она принесла. Как раз между двух зубцов — ещё чуть, и не попали бы в кадр. Но мы попали. И на этом фото я очень красочно и романтично Машку целовал. А чтобы удостовериться, что не ошибка, ниже ещё три фото поменьше, где мы разговариваем — видно Машкино лицо, и где я сижу на парапете, между зубцов, и наяриваю на гитаре. Моё лицо видно похуже, почти без деталей, расплывчатая клякса, но… Узнать можно.

— Это вышло сегодня утром, — сжав кулаки, произнесла Ольга. — И я не смогла помешать.

— «Крыша», — понял я.

— Чего?

— «Подписка»! — пояснил я. — Влияние Альянса. Мы, Годуновы, не всемогущи, если статью спонсировали пешки Милославских.

— Рада, что ты это понимаешь, сын. — А это царица. Так сказать, с небес на землю меня опускает — на будущее. Статус царевича крут, но неприкосновенных не бывает.

— Ты читай-читай, братик! Молокососы вы с сестрой озабоченные… — И взявшая слово Женя ТАК глянула на младшую сестру… Маша покраснела и чуть не сползла под стол от стыда. Я через связь чувствовал её ярость и одновременно отчаяние. Раскаяние. Там громовой коктейль, и всё на негативе.

— «Разврат в царской семье, — начал читать я вслух. — Мы все ругаем представителей католической церкви, приверженцы которой, европейские монархи и высшее дворянство, обожает играть в игры с запретным плодом. Например, смеёмся с их браков между королевскими домами, когда в союз вступают близкие родственники, тёти и племянники, или кузены. Мы категорически осуждаем нравы разложившейся европейской аристократии, которая, в тиши европейских дворцов, где нет никого, кроме своих, устраивает оргии, о которых нет-нет, но информация да выходит наружу. Мы презираем их образ жизни, их вседозволенность, когда человек попробовала всё, и единственное оставшееся доступное развлечение — клубника с перчинкой. А именно гомосексуализм и кровосмешение. И если „розовую“ связь запретить сложно — у нас на планете просто мальчиков на всех не хватает, то вот оправдание кровосмешению мы, представители прогрессивного человечества, найти не в силах! Это осуждают законы морали любого общества, это против законов божьих, это осуждает даже сама католическая церковь, в периоды, когда трезвеет, выходя из развратных оргий, в которых погрязла. И, разумеется, это не принимаем мы. Но, оказалось, беда пришла и в наш дом, причём откуда не могли даже подумать — от столпа морали и духовности, от тех, кто обязан хранить традиции, как члены семьи помазанницы божьей. Перед вами фотография, сделанная позавчера ранним утром, на которой царевна Марья, третья дочь царицы Ирины Борисовны, целуется с братом-близнецом Александром…» Далее шло «Ля-ля-ля, бла-бла-бла» — перечисление эмоций, накачка без фактов, но пипл такое обожает. И подпись — Радомила Тулина.

— Охренеть! — только и выдавил я, дочитав статью. Кстати, завтрак закончился, мы давно сидели «порожняком», но слуги, которым ввиду серьёзности разговора запретили заходить, стол не убрали — просто сидели над пустыми тарелками.

— Сынок, — мамин голос, наконец, налился сталью и одновременно ядом. — Сынок, с Машей мы уже вчера поговорили. Теперь ты. Ничего не хочешь нам сказать?

Если сейчас дам слабину и начну оправдываться — мне хана! — понял я. Тем более реально не чувствовал себя виноватым. Да, какая-то муть на рассудок нашла, что-то сиюминутное и мимолётное, но я не видел в Машке женщину! Хоть тресни не видел! И в больничке думал о чём угодно, но только не о том поцелуе. Больше беспокоило что сотворил сразу после оного… Но об этом не сейчас. Так что нельзя допускать, чтобы меня своя же семья утопила! Надо бороться! И лучший способ контратаки… Ответная атака.

— Да, хочу. — Я почувствовал в себе уверенность и даже злость — потому, что совесть чиста. Был бы косяк — не смог бы так. — Признаться хочу. То, что долго от вас скрывал. — Поднял глаза на Олю. На Женю. Встретился взглядом с мамой. — Понимаете… Я люблю Машу. Но всегда боялся вам в этом признаться. Да что вам — себе боялся! Я спал с нею с самого детства, в одной кровати. Обнимал её, и, бывало, щупал по-всякому…

— Саша!!! — взъярено закричала сестра-близнец, но я доигрывал.

— Да что говорить о том, что было до покушения, если даже сейчас, очнувшись, я целых три месяца спал с ней, обнимал по ночам, но боялся признаться! Ну, несмелый я вот такой! И тем более мне захотелось её поцеловать после того, как дал в рот Алле, и чуть-чуть, за малым, не засадил Марине.

— А Алла кто такая? — повернула Женя голову к Оле.

— Потом! — отмахнулась та, пронзая меня внимательным взглядом.

— Так что нет, несмотря на то, что я мог лапать, целовать и вообще делать с Машкой всякое у себя в комнате, — продолжал изгаляться я, — на своей кровати, несмотря на то, что гормональный уровень мне уже сбила та целилка из тайного, а Марина пригрозила всемирным потопом, если буду ей изменять со всякими врачами… Мне делать было больше нечего, чем целовать Машку на кремлёвской, бл#дь, стене! — закричал я в голос. — Перед всем, бл#дь, городом! А потому, бл#дь, что я люблю её, так? Романтической мать его любовью? — Я не сдержался и стукнул по столу.

— Но ты же её поцеловал? — холодным душем окатила меня Оля.

— Там фигня была. — Я нахмурился, мысленно отмахиваясь. — Не столько событие, сколько картинка шикарная вышла. Это журнашлюхи, им не суть важна, а подача информации. А по подаче, признаю, косяк.

— Саш, вы спали с Машей? — прогремел голос маман, приправленный охрененным даже для иммунного сына давлением сверху.

— Мам, ты издеваешься? — Я смог-таки не уронить, поднять голову, сопротивляясь ментальным тискам, но был на грани.

— Просто ответь!

— Нет! — Я зарычал, ибо тиски реально плющили мозг и волю. — Нет, и не собирались! И целоваться не собирались! Я её просто обнимал… Потому, что она меня простила! Простила, это вы понимаете? Для нас любая ссора это как яйцами по асфальту! А, вы эту аналогию не поймёте… Ну, как хлеборезкой по наждачке! Жень, надеюсь, ты знаешь, что такое хлеборезка?

— Достаточно. — Тиски мгновенно спали. А Маша… Начала вылезать из под стола, куда испуганно сползла, когда началось давление. — Маш? Так и было?

— Д-д-да-а-а.

— И не было в мыслях?

— Нет, матушка. — Виновато склонила сестрёнка голову. — Никогда не было. Мы не только спим, мы, бывает, и моемся вместе. И я у него там всё видела, и даже щупала — Саш, хорошо, что ты некоторые вещи не помнишь, — косой взгляд на меня. — Брат он мой. Близкий, из-за дара, мы как одно целое. Но именно поэтому, какая любовь может быть между левой и правой руками? Это же руки одного организма! Мы просто… Понимаем друг друга. Всё.

— И то, что было? — опасно продолжали щуриться её глаза.

— Мам, или убей, или отстань! — поставил я вопрос ребром. — Давай, убивай если хочешь — я готов! — Я встал и картинно начал расстёгивать на груди рубаху. — Только не мучай её.

— Ох, грехи наши тяжкие… — запричитала царица. — Сядь, не мельтеши!

Я послушался и рубаху застегнул обратно.

— Вот за этим, сын, вы и пойдёте на одно мероприятие, — усталым голосом продолжила она — выволочка закончена. — Матушка Елена ждёт вас в своей обители, обоих, к десяти, к себе на исповедь.

— К себе это… — нахмурился я, ибо матушек Елен много, но «матушка Елена» на Руси одна.

— Храм Святой Ксении Спасительницы, — подтвердила Женя. — Патриаршьи палаты она использует только для официальных церемоний.

Патриаршьи палаты, как и Грановитая палата, где происходит венчание на царство и венчание членов царской семь в брак — это та самая Соборная площадь нашего родного кремля, наш маленький туристический закуток. Сердце нашего дома. Потому и неуютно тут себя матушка чувствует — да, место власти, но дом-то чужой! А Храм — чисто её вотчина, даже земельным налогом не облагается (хотя все церковные земли им не облагаются).

— Мы уже вчера знали, что эта статья будет, — продолжила Оля, — и мама с матриархом договорилась о сегодняшней исповеди. Матушка Елена будет по вам решать, голубки, что это у вас было и как вас наказать. Мы простить можем что угодно, но народ не поймёт.

— Мы не католики какие-то, в царской семье разврат устраивать, — поддержала её и Женя. Молодца, поднялась она в моих глазах. Ещё б с девочками бы не миловалась… Но тут медицина бессильна, только её добрая воля.

— И если после ты говоришь, что отпускаешь меня по городу… — вдруг понял я и перевёл глаза на маму. — То… Санкций не будет? Что бы не решила патриарх?

И только тут царица улыбнулась.

— Саш, то, что было сейчас — это проверка. Не думайте, что вас с сестрой никто не видит, и мы не знаем, что вы делаете ночью, чем занимаетесь, чем нет. Поцеловались, бывает. Молодость и гормоны. Но я ТОЧНО знаю, в вас нет никакой химии и романтики.

Вот такой я маму больше люблю. Грозной, но справедливой.

— А потому да, что Елена на вас наложит — исполните. А я… Скажем, я, и как мать, и как царица, вас прощаю. Если больше не дадите мне повода так нервничать, конечно. Так что этот день твой, Саш, а тебе, Марья, свобода после занятий.

Машка снова благодарно склонила голову. Я нехотя, но последовал её примеру.

— Давайте лучше обсудим, как поступить с этой газетёнкой. У кого какие предложения? — хитро улыбнулась Ольга, и я, наконец, увидел в ней готовую к прыжку анаконду. Вот такая наследница мне больше импонирует!

* * *

Время было только полдевятого, до десяти далеко, а до Храма Христа Спа… Ксении Спасительницы пару минут пешком — успею. А потому я сидел и слушал, косвенно участвуя в цирке с конями под названием: «Бабьё планирует захватить мир».

— Нет, если дадим опровержение в «Известиях», а не «Ведомостях», это будет смотреться, что мы больше опираемся на дворянское сословие. А «Ведомости» — газета купеческая… — Это мысли Оли.

— … А я предлагаю не мучиться, а просто выкрасть эту Тулину. Отвезти её за город, сломать пальцы на обеих руках и отпустить. Все всё поймут, но официально все напавшие будут в масках, а Оля сделает так, чтобы никто не смог сесть на хвост группе. Если надо, я сама поеду — для подстраховки… — А это, разумеется, бредовые влажные фантазии Жени.

— … Ну не знаю, бомбу-вонючку сделать с начинкой из меркаптана? Несколько штук? И закидать дом Милославских? И заодно кинуть в здание редакции, и в квартиру главного редактора, кто там у них сейчас… — Как думаете, чей интеллектуальный подвиг? Та-да-дам, барабанная дробь… Конечно же царевны Марьи Годуновой! — Ну, раз мы не можем ничего сделать официально?

— … Таким образом мы делаем кампанию по всем контролируемым газетам, где «Московское Собрание» поливают грязью, разрушая деловую репутацию. Они не используют проверенные факты — это катастрофа для журналистов!.. — А это угадайте чьи наивные умозаключения? Не-а, не угадали, Женя та ещё штучка, но даже её подход с ломанием журналистке Тулиной, грозы местного бомонда и королеве сплетен, более грамотен и умён. Так глупо и наивно у нас рассуждает Ирина Четвёртая Борисовна, всероссийская государыня.

В общем, я настолько охренел, что решил подать голос:

— Так, девчонки, мама! Извините, что вмешиваюсь, но не могу не вмешаться. — Все замолчали и посмотрели на меня. — Уважаемые родственницы, спешу сообщить вам, что все вы, абсолютно все, и ты, мама, в большей степени, ибо с тебя спрос выше, абсолютнейшие профаны. Нельзя так делать! Ничего из того, что вы предлагаете, делать нельзя, и адекватна с предложениями о бомбах-вонючках только Маша, только она рассуждает здраво, правда, к сожалению, для четырнадцатилетней дурёхи.

— А ты там самый умный, да? — обиделась сестрёнка.

— А теперь на арену выходит, та-дам, его высочество царевич Александр! — высокопарно произнесла Женя. — И он научит нас, неумных, как надо! Да, Саш?

— Жень, не надо иронии, — оскалился я, но по-доброму. — Ты вбила в меня прописную истину — ты сильная. Ты крепости обнуляешь круче гаубицы. А я должен быть умным. Я это запомнил и работаю по твоей методичке — какие проблемы?

Женя от такой простой истины даже рот раскрыла в изумлении. И не отвертится — буду давить, что это её идея, а не моя.

— Саш, говори, — перебила всех с возражениями маман. — Девочки, он прав, мужчина должен брать умом. Давайте послушаем, что «родит» ваш брат.

Я картинно прокашлялся.

— Итак, первое и основное. Девочки, мама, вы забыли Главное Правило Борделя. Любого борделя! А мы с вами именно в нём сейчас находимся.

— В смысле? При чём здесь бордель? — нахмурилась Ольга.

— При том, что вся политика, вообще вся-вся грёбанная политика — один большой сплошной бордель! — философски заявил я, введя девочек в лёгкий ступор гениальностью такой мысли. — Всегда, во все времена! А значит мы должны следовать его законам, если не хотим оказаться оттеснёнными на обочину жизни. А Главное Правило этого заведения звучит так: «Не суетись под клиентом». То есть если тебя уже имеют — поздняк метаться, надо расслабиться и получать удовольствие. Своё можно добрать потом, позже. Когда клиент закончит и будет расслабленный, когда будет платить или уходить. Вот тогда можно будет ударить, и сильно. Хлёстко. Жестоко. Показать всю мощь семьи Годуновых. Но мам, СЕЙЧАС никакой суеты, и пусть хоть весь мир горит огнём! Перевожу: никаких опровержений и оправданий.

— Саш, но так же нельзя! — возмутилась Ольга. — Нас обвиняют. Есть фото. Если мы ничего не скажем на это…

— То покажем, что мы выше всяких желтушных уродов, муссирующих сплетни. — Я подался вперёд и сделал злое лицо. — НЕВМЕСТНО царской семье вестись на заметки жёлтой газетёнки и спорить с её представителями! Ты ещё выйди на улицу и затей спор с простолюдинкой о чём-то, попытайся ЕЙ что-то доказать. Оль, ты — наследница! К тебе на хромой козе не подъедешь! И тебе связываться со всякой швалью?

— Саш, наивный мальчик, это так не работает!.. — завелась и сестрёнка, но нас обоих прижал ментал мамы:

— Оль, охолонь!

За столом воцарилась тишина.

— Саш, продолжай. Что-то в этом есть.

— Да, мам… — смутилась и выдохнула Ольга, сдавая назад.

— Первое, что мы не должны делать, — продолжил я, — это не должны оправдываться. Те, кто оправдывается, теряет инициативу, как в шахматах. Все ходят по очереди, но один игрок просто не даёт возможности другому начать атаку, и сам диктует ему игру. Так и тут, защищаешься, оправдываешься — значит априори виновен! Невиновный не оправдывается — не в чем, это аксиома, выбитая в подсознании у обывателя, нравится нам это или нет. Блеет в свою защиту? Значит ату его! И к Милославским и Трубецким у нас добавится куча народу, кто начнёт нас пусть и мягко, но тоже загонять и травить. Не потому, что враги, а потому, что мейнстрим, общий поток — так все делают. Зачем отделяться от коллектива? А против всех мы не выстоим. И главное наше поражение в том, что задача газет — формирование общественное мнения, которое мы обидно пролюбим, будучи невиновными, просто из-за технической ошибки в реализации. Народ будет видеть блеяние царской семьи и смелые наезды оппозиции; народ любит героев, любит смелых и безбашенных и ненавидит слабых и провинившихся. На чью сторону переметнутся его симпатии?

— С этой стороны так и да… — потянула Оля.

— Потому сейчас мы МОЛЧИМ! — надавил я на неё голосом. — Никаких опровержений. Никаких оправданий. Никаких просто комментариев — как будто ничего не случилось. Пресс-служба просто ничего не отвечает, на любые вопросы по этой теме. Главное перетерпеть неделю-две, и интерес спадёт, после чего мы начнём свою массированную атаку, без предупреждений и объявлений о войне. Пипл так устроен, что ему нужно…

— Кто устроен? — Это Женя.

— Пипл. Люди по-англицки. Люди так устроены, что всегда хотят новую информацию. Не важно какую, но она должна цеплять за эмоции. Проблема только в удержании: новости настолько быстро «прокисают», что через два-три дня люди уже забудут то, ради чего твоя редакционная группа корячилась, им нужно будет дать новую новость, новый повод посмаковать что-то, пиплу нужны новые герои! Постоянно новые герои, фабрика, конвейер героев новостей! Это вы понимаете? И как только мы уйдём с первой полосы…

— Но нас всё равно будут обсуждать! — всё же не до конца поняла меня Оля. — Да, уйдём с первых полос, но осадок останется.

— А в этом и есть коварство Сашиного плана, — заулыбалась мама. — Дать людям покричать, спустить пар… И всё забыть. Даже если в подсознании что-то останется, при отсутствии нашей реакции на это всем будет наплевать. При том, что Милославские этой статьёй дали нам легальный повод начать на их газету полноценную крупномасштабную охоту — а вот это в памяти людей задержится очень надолго. Так, Саш?

— Да, мам. Можешь же, когда хочешь!

Маман скривилась, но проглотила наезд.

— Люди постоянно слышат крики жёлтых газетёнок, привыкли к их фоновому шуму. А значит завтра, если мы не будем подливать масла в огонь, у них появятся новые, более интересные кумиры. Кстати именно поэтому попроси пожалуйста мать-патриарха наложить на нас епитимью, но не выносить сор из избы: никаких заявлений пресс-службы патриархата по нам! Тайна исповеди, все дела, никого не касается, пресс-служба вообще не в курсе, это личное.

— Хорошо, позвоню, пока вы туда будете добираться, — согласилась царица. — Допустим, всё так, Саш. Ты победил, новость ушла на второй план. Дальше наша атака? И как её видишь?

— Тут у меня не сильно много опыта — я слишком много забыл, — покачал я головой. — Но надеюсь, что вы поможете и подскажете то, что не помню. Дальше мы подключаем тяжелую артиллерию… Только Жень, ни в коем случае не надо ломать никому руки! Это непрактично, и в догосрочке непедагогично. Всё нужно делать по закону, в рамках закона и ни на шаг не отходя от оного!

— Не смешно! — А это скривилась Женя.

— Поясни? — Оля. — Закон беззуб, Саш. Ты должен это понимать, несмотря на амнезию.

— Хорошо, вот вам такой пример. Как думаете, какие коллекторы эффективнее? Которые запихивают должнику паяльник в задницу, а на грудь ставят утюг? Нет, дорогие мои! Те коллекторы, кто действует официально и описывает и изымает реальное имущество! Ибо на первых можно найти управу, сделав огласку, или найдя «крышу» в лице какого-нибудь боярского рода. И все будут тебе сочувствовать, даже если ты мудак и всех «кинул» на деньги, а теперь строишь из себя целку. Но люди встанут на твою, а не их сторону! Ты ж «хороший», а они «плохие и гадкие»! А во втором случае ты так и так остаёшься мудаком, никому ничего не докажешь, так ещё приставы заберут у тебя всё, что можно. Бить надо официальными рычагами и только в законном поле! И никак иначе! Правда, нужно контролировать исполнение закона в ручном режиме, нужно напрячь определённые силы и выделить время, и это должен делать кто-то из семьи. Но у нас же месть, да? Тогда будет по-иезуитски эффективно, все всё поймут, и народ будет на нашей стороне, а не на стороне пострадавших от «распоясавшихся сатрапов», если мы, например, начнём ломать руки и кидаться меркаптановыми бомбами.

— Саш, ты, наверное, прав. Есть в тебе что-то. Снимаю шляпу! — заявила Женя, встала и поклонилась, и о лучше похвале трудно мечтать.

— Сын, есть проблемка. Если бы было за что их взять — взяли бы, — грустно усмехнулась царица.

— А вот тут, мам, не согласен, — покачал головой. — Вы просто слишком широко мыслите, государственно, а дьявол всегда в мелочах. Просто не там копали. Скажите, это полностью частная лавочка? Они никогда не брали деньги из казны на какие-то проекты? Их можно прижать на нецелевом использовании?

— В общем, не должны, — нахмурилась озадаченная Оля. — Но я дам задание девочкам — пусть проверят.

— Даже ОДИН РУБЛЬ, потраченный «налево» из выделенных, — продолжал объяснять очевидное я, — это увлекательная туристическая поездка ответственного по Золотому Кольцу Сибири в поисках красивых и спелых деревьев для нашей лесозаготовительной промышленности на срок от полугода до трёх, в зависимости от отягчающих. Нам нужен ОДИН рубль, мам, Оль, потраченный не туда, и шьём дело главреду на полную. И никаких договорняков! Принципиально! Растрата, и все дела, важна не сумма, а принцип: «Вы Годуновых „кинули“, собаки серые? Вы матушку-царицу поиметь хотели?» Казнить пока не нужно, не надо ТАК обострять, но почему бы девочкам из их редакции не отдохнуть полгодика от умственного труда в санатории на лоне таёжной природы?

Далее, если всё же растрату не пришьёшь, можно пройтись по их контрагентам. Сделки, которые они заключают. Чтобы контора, финансируемая Милославскими, да не «нагрела» никого из купчин и мелких дворян из поставщиков? Поднять историю сделок, найти «терпил», и «государыня лично вмешивается, наводя порядок, защищая несправедливо обиженных подданных!» А это уже, простите, минимум административка! — покачал я головой. — А раз административка — штрафы даже за неправедно присвоенную копейку можно впаять по самой верхней планке, в сотни тысяч рублей! Да, копейка, но опять же сам принцип! «Вы зачем маленьких обижаете, на вас же все смотрят!» И народ одобрит, и бояре утрутся. А Милославские пусть платят — закон для всех. И на ус мотают.

— Или закрывают газету, — воспряла духом Маша.

— Не закроют, — покачал я головой. — Это рупор пропаганды, имеющий сложившуюся аудиторию. Такие проекты не бросают, какой бы убыток они не генерировали.

— Саш, откуда ты всё это знаешь? — обалдело посмотрела на меня Ольга.

— Так это же как два плюс два! — ответил я бесшабашно, но все всё поняли, и тему больше муссировать не стали. Да-да, память «я», пока в семье обсуждение этого табу. — А ещё есть такая вещь, как пожарная безопасность, — продолжил я тренировать свою фантазию. — Представляете, редакция. Куча бумаги. Станки. Вырезки, нарезки и наброски статей. И всё это в небольшом помещении. Надо проверить договор аренды, а после запустить туда пожарную инспекцию. Там по определению не могут соблюдаться все правила, даже если у этих ханыг на каждом углу по огнетушителю! А значит что? — засиял я.

— Что? — Все смотрели на меня, как на сошедшего с неба пророка.

— Что от их неосторожных действий может начаться пожар. А это Москва, центр. Напомните, сколько раз Москва за всю историю сгорала под ноль?

— Саш, но сейчас уже всё не так! — вступилась за врага Маша. — Дома другие. И техника пожарная…

— Примитивно мыслишь, сестрёнка. — Я от переполнявших эмоций даже вскочил и замахал руками, жестикулируя. — Представляете заголовки? «Сорок раз сгоравший до тла город: жадные издатели, экономя на безопасности, чуть не устроили сорок первый!» Или «Полное бумаги и пожарной опасности здание ради экономии жадных богатеев-издателей может вспыхнуть в любой момент. Москва горела сорок раз — сколько можно терпеть издевательское отношение над простым народом? Сколько домов и кварталов должно выгореть прежде, чем ставленники боярских родов, чувствующие безнаказанность, начнут уважать правила, написанные кровью и страданием? Поддержим царицу-матушку в наведении порядка на Москве!»

— Звучит! — подняла вверх большой палец Ольга.

— Вот! А при таком шуме, главреду, который отвечает за пожарку, светит уже уголовка! Там конским штрафом не отделаешься. И Милославские вновь не пикнут. А значит мы как минимум нашли «паровоза» за эту статью, который отправится в турне по Золотому Кольцу Сибири. Только повторюсь, нужен ручной контроль над буквально каждым шагом, каждой операцией на местах — Милославские будут всячески пытаться свою пешку «отмазать». И если какая падаль на низовом уровне, вроде судей или лагерной администрации, с ними «договорится», так судью в кандалы, как и всех, кто рискнёт за твоей, царица-матушка, спиной, убогого оправдать/ублажить. Это тоже будет маркер — Годуновы суровы, и если спущен приказ «топить» — надо «топить», сколько б тебе ни заносили.

— Это может сработать. — Царица смотрела и на меня, и параллельно рядом со мной в столешницу, и напряжённо думала. — Но есть и минус. Если мы «не услышим» попыток, как ты говоришь, «отмазать» редактора или кого там прищемим… На нас ополчится весь высший свет.

— Но при этом погундит и затихнет, — оскалился я. — Потому, что это игра в шахматы, а в неё играют двое — остальной свет стоит в сторонке, курит, смотрит и не вмешивается — не его партия. Но на ус на будущее мотает. Милославские подставили свою фигуру, своего редактора, сделав угрозу нашей фигуре — царевичу с царевной. Мы царевичей с угрожающей клетки отодвинули, после чего их фигуру побили. Всё в рамках цивилизованного борделя, без жести, без предлагаемого Женей злодейства. Милославские утрутся, а остальные поймут, что лезть на Годуновых можно, но для этого надо быть святее папы римского.

— Нашёл с кем сравнивать! — фыркнула Маша.

— Я вообще-то про апостола Петра! — переобулся я в прыжке, ибо и правда, тут такую аналогию не поймут, Россия этого мира слишком патриархальная и религиозная, и католики слишком сильно считаются врагами, чтобы над ними иронизировать. — Клоуны, что были после, не интересуют. Так что если ты не обладаешь апостольской безгрешностью, чтоб тебя было не за что взять за яйца, или за что там можно взять если это женщина, то лучше не начинай игр с царской семьёй. Хорошая добрая мысль, а мы, как семья помазанницы божьей, должны нести в мир доброе и светлое. Верно говорю?

Все дружно со мной согласились.

— Ты прав, брат. Иезуитский подход. — Ольга, наконец, оценила и была воодушевлена — глаза её загорелись. — Озадачу всех, кого можно. Мам, а может давай Сашу ко мне? Пока хотя бы консультантом — идеи у него есть, а практике научим? Дело же говорит! И сам пусть это проворачивает.

— Нельзя! — успел ответить я до того, как ответила, уже набравшая в лёгкие воздух, царица. — Если я буду заниматься этим делом, все скажут «месть». А это не месть, а игра, шахматы между сильнейшими в стране родами. Политика.

— Тоже логично, — хмыкнула и Женя. — Оль, а если я? Я соглашусь, контроль нужен такой, который может обеспечить только кто-то из нас. Остальных сломают — у Милославских есть ресурсы прогнуть кого угодно, любых судей.

— Только если не будешь светиться на первом плане, — острастил я. — Ты — теневой кукловод. Мозг операции, да, но явно из тени не выходишь. Справишься?

Её взгляд на царицу, которая поняла метания дочери и покровительственно улыбнулась.

— Поехали, заедем сегодня по дороге в казенный приказ, приставлю к тебе девочек посмышлённее. Начинайте копать, продумаете, где бить, как и что сделать.

Отлично, исполнитель есть.

— И Жень, никаких пальцев! Шахматы — благородная игра, игра царей! — а это я. — Если фолить… Делать то, чего нельзя, противник может встать и жахнуть оппонента доской по мордасям. Ничего хорошего из этого не выйдет. Надо кровь из носа играть фигурами.

— Меня смущает, что вы с Машей под ударом, — замотала Оля головой.

— Да и чёрт с ним! — отмахнулся я. — Мы — несовершеннолетние, справимся. Главное петуха не дать. Маш, справимся же?

Сестра-близняшка поёжилась — ей было совсем не по себе.

— Знаешь, Саш, я ощущаю твою уверенность. — Это она для сестёр и мамы произнесла. — Как будто стена каменная. Наверное, я заражусь ею, раз знаешь, что делаешь, и как надо. И поддержу: справимся. Хоть, наверное, и тяжело будет.

— Стратегию нашего с тобой на людях поведения сейчас обсудим, когда к матушке Елене пойдём. — Подерживающе погладил её по руке. — Мам, обещаю, мы выдержим и не сорвёмся, не испортим вам игру.

— Ну что ж, — подытожила царица, — тогда по этому делу всем понятен фронт работ? Вопросы есть?

— Вопросов нет, мам, — усмехнулась Женя. — Мы ж под клиентом, и суетиться поздно. Верно Саш?

— Верно, сестрёнка! — Я поднял руку в жесте «окей», не знаю, используют ли его тут?

— Работаем спокойно, не торопясь, в удовольствие и охоточку. Поехали, мам, я переоденусть только.

— Я с тобой свяжусь, если что-то возникнет по вопросам и деталям, — кивнула Ольга. — У тебя интересные мысли в голове, Саш, их стоит изучить. Даже если где-то ты не дорассчитал или ошибаешься в силу отсутствия опыта. В целом я аж загорелась изнутри посмотреть, что из этого выйдет.

— И мне интересно посмотреть, что получится, — поддержала её царица. — Ну что ж, тогда пошли по делам, у кого какие? Жень, переодевайся, завезу тебя в Казну. Маш, к Елене. Саш, тоже. И… Спасибо! — Благодарность её была искренняя, а тональность тёплая. Делаю успехи!

Глава 14

…не суетись под клиентом

В этот момент опасность нависла над самым дорогим мне человеком — надо мной самим

(из м/ф «Черный плащ»)

Протрындели до половины десятого. Да, тут недалеко, но я не собирался ехать на «партийном» лимузине. Кстати уточнил у Машки, лимузинов тут нет. Есть просто крутые машины. Причём если в СССР были государственные «Чайки», для богоизбранных, а в России крутые «Мерины» уникальной сборки, пока не замутили посконные «Аурусы», то тут такого просто нет, как идеи. Годуновы ездят на самых обычных машинах, на которых ездят и остальные люди, в премиальной комплектации. Такие же, какие заказывают у производителя и все остальные боярские и княжеские роды, выделяясь только логотипами-гербами на дверцах и капотах. Ибо раз нет идеи — то её нет, а условные «старые», члены списка самых древних, именитых и богатых аристократических родов, ничем не смогут уступить Годуновым в плане трат на престижные машины. Да, личная дружина у них сильно поменьше, но вот машины, включая не только жоповозки, но и БТРы, БМПшки, вертолёты и прочее, что здесь РАЗРЕШЕНО к владению использованию крутым феодалам, у всех одинаковы. Ага, сам в шоке — попробовал бы Абрамович или Вексельберг иметь свои ЛИЧНЫЕ боевые вертолёты и танки в гаражах, с личной армией, которая на страну и президента клала с прибором! А тут они есть. Феодализм-с!

Но феодализм своеобразный. Ибо феодалы таковые только по названию. Основные прибыли идут от бизнеса, который феодалы подгребли, подмяв под себя купеческое сословие. Но это тема отдельного разговора, а пока я не горел желанием ехать на пусть и крутой, но типовой царской жоповозке, особенно если учесть, что ехать не больше километра.

— Тёть Насть, но ведь два же шага шагнуть! — спорил я, ибо не хотел подчиняться. Из принципа. Уже говорил, разок позволишь на себя сесть…

— Ты вообще понимаешь значение слова «безопасность»? — упёрла мамина пассия руки в бока. Она тётка серьёзная, цацкаться не будет, но и я закусил удила.

— А ничего, что после мы собираемся прогуляться по бульварному кольцу? Там будет сильно лучше с безопасностью?

— Там легко пройти незамеченным. А тут — крепость, из которой четыре выхода, и все под контролем внешних сил. Они сидят и считают, какие машины въезжают-выезжают, какие люди входят/выходят. Наши «старые» роды, иностранные разведки… Одному богу известно, кто!

— Тёть Насть, ну тут же недалеко! Проскочим, — снова включил я нытика. — Да и Маша со мной. Она — боец из очень непоследних. А вокруг твои кобылицы, если и хуже уровнем дара, то совсем на немного. Слушай, понимаю, после того случая на воду дуешь, но сама посуди, та ведьма… Вы её сами ко мне подвели! Без этого она даже тогда бы не смогла подобраться. А тут мы предупреждены, значит вооружены. Маша со мной, и ты, не считая охраны. Да вас вдвоём забороть сможет только глава крутого боярского или княжеского рода! И то не в одиночку, а толпой таких же одарённых. А от групп нас как-нибудь отсекут на подходе.

— Ладно, убедил, чертяка, — вымученно вздохнула она. — Пошли. Ты в этом собираешься идти?

Я оглядел свой камзол — именно это слово просилось… И именно так данный тип одежды и назывался. Предназначена для уверенных в себе мужчин. Не надо смеяться — современные камзолы ничем не походили на одежду времён Фенимора Купера, в коем ходил капитан Флинт, или английский аристократ Викторианской эпохи того мира. Те — древние, реликтовые, смешные. Современный камзол это скорее видоизменённый пиджак, только длинный, закрывающий задницу. Под него надевается деловая рубашка. И галстук, но последний не обязательно — не пиджак, чай. И ни в коем случае не бабочка — посчитают клоуном! И в таком виде мальчики и мужчины тут ходят, и это считается стильным… Но повседневным. То есть на приём надо надеть классический костюм из брюк, пиджака и жилетки, да с золотыми запонками. А камзол — для «погулять».

— А что не так? — оглядел и ощупал я себя.

— Марина же принесла тебе нормальную одежду для посещения патриарха. Что за самодеятельность?

— Так мы ж потом в город идём? Нет? — недоумённо нахмурился. — А если да, то чего возвращаться? А в том, что принесла Марина, невозможно затеряться. Я буду идти по Москве и одним видом кричать: «Смотрите, я здесь! Царевич на землю грешную спустился! Нет желающих поиметь Годуновых, сделав ему больно? Ну, вперёд, сделайте мне больно, ведьмы и „шахерезады“ сраные!»

— Ох и любишь ты паясничать, — покачала собеседница головой. — Ладно, не буду спорить — тебе в таком к матушке идти, ты и красней.

— Так она мне мозги полоскать будет, а не тело, — усмехнулся я. — Бог же это про душу, а не одежду.

На такое у Горлицы не нашлось, что ответить.

Машка прискакала чуть позже, разодетая как для приёма в императорском дворце в Вене, известной на весь мир показной роскошью, пафосом и понтами. С укоризной посмотрела на меня, покачала головой, но спорить не стала.

— Ладно, как знаешь. Тем более, мы опоздаем, если ты ещё и переодеваться пойдёшь. А к патриархам не опаздывают. Ну, не царевичи… — добавила она, отворачиваясь. То есть царицам можно. Учту.

И мы пошли. Три взвода с оружием на пяти машинах выкатились из Боровицких ворот первыми. Затем вышел взвод по гражданке без оружия. Затем мы. И кто-то будет идти сзади нас, кто — я закономерно не увидел. И всё ради того, чтобы два оболтуса прошлись пешком, пофорсили перед демосом, какие они инкогниты! Понимаю Горлицу, шкет я паршивый, который ей кучу лишней работы устраивает. Но, блин, и меня поймите! Я за три месяца Москву вообще не видел! Сидел в стенах пусть крутой, и на самом деле огромной, но ограниченной старой крепости.

Ворота в Боровицкой башне — кстати интересные, «сбоку» от основной каланчи со шпилем. Мрачная давящая нагрузка на плечи — историчность просто уничтожает тебя! Вгоняет в землю по плечи на ментальном уровне! Понимаю сложность средневековых пацанчиков, которые должны такую дурынду брать штурмом — тут одно ментальное давление чего стоит! А встречающий взвод пацанчиков с пищалями-аркебузами устроят штурмующим кровавую баню. Сейчас в эпоху танков и гаубиц всё не настолько актуально, но и остаточное влияние давит не по-детски. Но вот прошли проём, за внешними воротами мост через Речку-Вонючку. Маша носик скривила, я не стал. Предложить маме и тут её в трубу закатать? Почему-то пришла аналогия с Сочи, но хоть убейте, не могу найти связь. В Сочи есть такие вонючки? Так вроде же курортный город, не должны быть?

А вот Боровицкой площади тут нет, через дорогу сразу шли дома. Очень крутые, но дома, без широкого пустого пространства.

— Здесь кто-нибудь живёт? — спросил я Горлицу, так и идущую с нами, составляя компанию. Хотел с Машей обсудить стратегию поведения относительно СМИ, на нас всё же тонны грязи выльют, но при ней не стал. Впрочем, успею, до вечера далеко, а после занятий Маша вроде как присоединится.

— Уже нет, — покачала тётка головой. — В основном конторы. Причём самые крутые конторы, какие есть в стране.

Контора — это посконное от англицкого «офис». За стенами кремля — офисный центр тутошнего крупного бизнеса. Не Сити с небоскрёбами, ибо тут небоскрёбы нафиг никому не сдались — и без того места полно. Но тем не менее «сити», пусть и в кавычках. Разумеется, представлен крупнейшими боярскими и княжескими родами, и представляющими по сути местные торговые и промышленные корпорации.

— Вот в этом доме головную контору всей их деловой империи держат Вяземские, — подтвердив мою мысль, продолжила разворачивать ответ Настасья. — Ещё лет пятьдесят назад они тут и жили, но потом съехали.

Я присвистнул — шикарный особняк! По любым меркам шикарный.

— А чего съехали?

— Правила безопасности, ваша бабка новые ввела. Все, кто живёт рядом с кремлём, дабы пресечь возможность атаки фигурами и оружием выезжающие машины и выходящих людей, должны их соблюдать, или съехать, продав имущество казне по указанной ею цене.

— Окна там, не открывать, чтобы снайперам не дать прицелиться? Об этом речь? — А у меня бабка не промах была оказывается! Так красиво попытаться «отжать» интересную собственность, и предлог благовидный — не отвертишься!

— Примерно. Там много, чего нужно было сделать или не делать, целый список. И если для офиса ещё можно подобное применить, то вот дом… — Она задумчиво вздохнула. — Всё же это жильё, да для непоследних людей. Вот они и посъезжали все, переделав здания в конторы. Продавать имущество почти никто не захотел.

Значит, неглупые люди, — улыбнулся я сам себе. — Понимают истинную ценность этой земли.

— Вон там, например, Трубецких здание, — продолжала рассказывать тётка, и я был рад этой импровизированной экскурсии. Кто мне ещё расскажет лучше неё, человека, отвечающего за безопасность главы государства, а значит знающего об округе ВСЁ. — А там — Шуйских. Шуйские магазин тут держат меховой. Лучший салон сибирских мехов на Москве, и вообще в Европе! Сюда принцессы и королевы со всего мира ездят закупаться. А вон там, через дорогу, Строгановский дом. Магазин-салон. Всё, что может предложить их империя, от тракторов до пушек.

— Типа экспозиция? Шоурум? — понял я.

— Шоучто? — Тётка нахмурилась, но поняла, что это очередной мой заскок. — Да, экспозиция. Хочешь заключить контракт — езжай сюда, тебе покажут, расскажут, даже поторговаться дадут. А чего нет — под заказ соберут и привезут, если обождёшь. Железо и любые поделки из него, машиностроение, лучшее оружие страны — они много чего могут предложить. Серьёзная семья. Слава богу, нейтральная. Пока их в своих уральских дебрях не трогают — и они к нам на Москву не лезут. Но между нами, Ирина их немного побаивается, — призналась тётка, сделав «страшное» лицо. То есть это так и есть, но то секрет Полишинеля.

М-да, вот так мир. Вот так история. Индустриально развитый феодализм с танками и вертолётами, где феодалы держат заводы и металлургические комбинаты. Мама наша, государыня — первая среди равных, держателей заводов и земель, не более. Хорошо, что первая, плохо, что среди равных. И самое паскудное, прогрессорствовать бесполезно — не просто так это общество сложилось именно таким. Так развиваться проще! Размножаться то бишь, в масштабах государства, если по-русски. Всем девкам мужиков не хватит, но если устроить большое количество полигамных семей, которые будут обмениваться генами… То проблема купирована. Однако эти семьи будут сплочёнными, и будут рвать за свой кусок любых противников. Ибо членам семьи обеспечено главное условие — естественное размножение, от живых мальчиков, а значит они превращаются в боярский клан, держатся за свою землю, на которой устраивают промышленное производство, которое им проще поставить, ибо не надо самим себе платить за землю аренду, в отличие от капиталистов-купцов. Которые, капиталисты, более продвинуты в торговле и продвижении товара, скомпоновываются с боярами и со временем сами интегрируются в их большую семью через механизм браков (в Семье халявные мальчики, а у тебя крученные-верченные девки, да и мальчиков поискать — найдём). Клан/ род развивается, увеличивается номенклатура производств, увеличивается рост вширь… И появляются эдакие дайбацзу по-русски, могущие кинуть перчатку в лицо самой государыне, благо, Годуновы у нас девки тоже не промах оказались и подгребли под себя столько же, сколько все остальные вместе взятые, что их от переворота и спасает. В итоге рождаемость как минимум не падает, пусть и с такими вот издержками.

А те, кто в крутые семьи не входит… Их численность только недавно удалось стабилизировать. Вначале тоже пытались, искусственное оплодотворение не вчера изобрели, но оно хоть помогало, но не было гарантией зачатия, а семенной материал во все времена после Кометы был дорог. Бедные много не наоплодотворяются искусственно. В отличие от ЭКО, что даёт гарантированный результат, и только последние семьдесят лет, когда его начали применять массово, рост населения пошёл в гору. Кстати, у меня такое чувство, что здесь данное изобретение появилось раньше, чем в мире «я», и очень намного раньше. Как и генетика — её и открыли быстрее, и изучили нюансы генома человека гораздо глубже. Что логично — была необходимость, вот и вырывали секреты у мироздания, как могли.

Так что рушить устоявшийся здесь строй, который память «я» упорно называет «бояръ-аниме» нет ни смысла, ни возможности. Ибо да, можно выпендриться, сесть на трон и усилить государственную власть, ограничив влияние «вяземских-трубецких». Но что ты дашь миру взамен? Как он будет в новых условиях функционировать? Как люди в новой парадигме размножаться будут? Они только-только на ноги встали, зачем страну снова в анархию и руины вводить? Знаете, какое население Москвы, в которой я сейчас нахожусь? Миллион триста тысяч человек, блин! Миллион мать его триста! Казань в мире «я» больше! Нижний больше! Это уровень какого-нибудь того Ростова или Самары! А тут Москва — супермегаполис не только в России, но и по меркам старушки Европы, если не мира. Лондон, Вена, Берлин и Мадрид не дотягивают до миллиона, Париж — миллион двести, самый большой в Старом Свете. В Новом же Свете всё ещё грустнее: столица Мэриленда, Новый Амстердам, что на реке Потомак — пятьсот тысяч, Бостон в Массачуссетсе, Новый Орлеан в Луизиане и Мехико — по четыреста, Гавана и Каракас по триста. Где-то ещё Лима считается большой, но у меня нет точных данных. Китай и Индия не монстры, отнюдь, по ним комета жёстко ударила, в обоих странах не более чем по триста миллионов людей живёт. Как и во всей Юго-Восточной Азии, включая далёкие острова. Кажется, что немало, но не миллиарды, отнюдь. В России, кажется, население пятьдесят шесть миллионов, и это с учётом Польши, Финляндии, Кавказа и Средней Азии до Памира, и мы считаемся из-за этого сверхдержавой. Начни здесь глобальные реформы, и неизвестно, чем это закончится. И не знаю, смеяться или плакать, поскольку память «я» подсказывает, что попаданец в мир боярки ОБЯЗАН прогрессорствовать! Или как минимум спасать мир от какого-то Зла. Внутреннего, внешнего, нашествия демонов, а может просто надо помочь местным сломать устоявшийся строй ради светлого будущего? Главное что должен! А мне, хоть и попал именно сюда, НЕЛЬЗЯ это делать! Небоярка какая-то, хоть кажется и что она самая.

Что же касается спасения — то Зла в мире нет. Такого, чтоб с большой буквы. Есть ведьмы-фундаменталисты Содружества, желающие поработить всех мужчин, есть «шахерезады» Востока, их так ласково называют — аналог ведьм Америки, только исповедуют то, во что превратился и в том мире неспокойный полный отмороженных радикалов, и в этом не отстающий от него ислам. У них тоже мужчины и мальчики — это вещи. Ой, вот не надо демонизировать, когда самих мальчиков спрошу — тогда и буду судить. Но наши про «шахерезад» говорят всякое, очень нелестное, потому, что те налетают на наши земли в поисках мужчин, которых угоняют к себе. А нам самим мало. Наши, кстати, отвечают ровно тем же, но для пропаганды это тс-с-с-с! Низзя вслух! Но обе перечисленные проблемы — это локальные формы социальной крайности, ни ведьмы, ни «шахерезады» не являются глобальной проблемой, чумой, идеологической эпидемией, вроде памятного мира «я» нацизма. Они занимают свою нишу, с ними успешно борются… Да, блин, Содружество даже Луизиану у француженок до сих пор не «отжало», хотя очень облизывается! Какая «чума»? Фрички это (фрики женского пола), со своими слабостями.

Ах да, ещё мысль. Может я тут чтобы вернуть мужчинам их место? Что они дескать тоже могут быть сильными, подать им пример?

Знаете, память «я» подсказывает, что в том мире женщины встречались даже в спецназе. Исключения, по пальцам перечесть, но они были. Особенно ярко в голове образ женщины-снайпера, «биатлонистка» на сленге. Но так и тут отдельные мужчины и силу могут показать, и подготовку, и снайперское мастерство. Этим никого не удивишь, далеко не все яйценосы здесь — изнеженные избалованные мальчики; некоторые — очень даже брутальные, и даже в полевых войсках служат. Не в штурмах, но служат! Я просто стану одним из них. Сильным, оторвой… Но понятным всем фриком. И никому ничего не докажу, разве что самому себе. Тогда зачем оно надо? Нет, сильным я по любому стану, сам для себя, но зачем мне доказывать мужское превосходство кому-то другому? Кто не готов к такому, и вряд ли хочет быть самцом-альфачом? Надо вначале самих мужчин спросить, один принц Саша ещё не общий показатель, а мальчики с кремлёвских стен, которых видел, и с которыми во время концерта под гитару даже пообщался, не производили впечатления забитых рабов/крепостных/говорящих вещей.

То есть по сути у мира нет глобальных проблем, нет Большой Жопы, из которой я, как нормальный попаданец, должен его вытащить. И нет необходимости возвращать мужчинам то, что бабьё у них забрало, назвав «параллельной эволюцией» — а просто у них объективно нет магии, а без неё любые потуги установить равноправие смешны. Что остаётся? Жить в этом мире? Просто жить? «Ставить на приход» всё, что движется и имеет женский пол, создавать себе гаремы и веселиться от души?

По логике да. Ибо не вижу более ни выхода, ни входа. Я просто поменялся с Сашкой местами — меня никто не забрасывал в проблемый мир, как это происходи в боярках. «Я умер и переродился там-то, чтобы спасти к хренам местных от…» И вместо точек подставьте любую фигню по выбору.

НЕТ ТУТ ТАКОГО!!!

И не знаю, грустить от этого или радоваться.

С одной стороны, хотелось бы пожить для себя, не напрягаясь. Ну, признайтесь честно, а кому бы не хотелось?

С другой… Когда чувствуешь, что за плечами уже есть одна жизнь, с армией, дочкой (которую не помнишь, но она точно была), какой-то работой, навыками и умениями, которых не было в местном носителе… Когда перерождаешься не в теле рыбака или раба, как любят закидывать попаданцев авторы в мире «я», а сыном царицы, первой среди равных… Ну тоже признайтесь, кому в таких условиях не хочется Цели, большой и великой, к которой нужно идти через тернии к звёздам, преодолевая трудности, обретая врагов и друзей? Да, я хочу спасти этот мир… Бы. Хотел. Но к сожалению, миру это не надо.

Магия. Мысль, которая не давала покоя, и я старательно её гнал. Я зажёг тот огонёк. Машка не заметила, она была слишком перевозбуждена и испугана отнюдь не братским поцелуем… Будем честными, который мне понравился, как и ей. Охренела настолько, что на маленький «зажигалочный» огонёк в ладони просто не обратила внимания. Но я — обратил! И пусть сразу не успел испугаться — корёжить меня начало именно после него, а после всё тело так болело, что снова не мог об этом подумать, но сегодня, когда стало легче, мысли навалились, и били по башке почище, чем машина, забивающая сваи. Но я пока слишком растерян, чтобы об этом думать, одно знаю точно: об этом НИКОМУ нельзя говорить! А то запрут в комнате с оббитыми мягким стенами, поставят сверху микроскоп и будут вашего покорного слугу изучать до конца жизни. Тогда я пожалею, что поменялся с Сашкой, но будет поздно — умереть мне не дадут. Буду разбираться в меру сил, насколько смогу, если мне дорога жизнь и свобода, но сам. И совершенно точно могу сказать, магия не от того, что я попаданец. Она из-за Машки. Которая была на эмоциях и так, а я довёл её почти до истерики. Истерики раскаяния. Эмоциональный бум и пик одновременно и у неё, и у меня, ибо я своим ночным концертом тоже довёл себя до эмоциональной бури в душе. Две бури на одну связь между близнецами… Так что вряд ли местные дамочки смогут просто так подобное повторить. Но из комнаты с мягкими стенами под микроскопом по любому не выпустят.

…А может всё это совсем не так! И мне только кажется, что местная жизнь идиллична. Как статична и магия. Как и моё предназначение, его отсутствие. Может я по всем пунктам ошибаюсь, или хотя бы по некоторым. Посмотрим. Пока же я шёл по набитой крутыми офисами Чертольской улице, что идёт от Боровицких ворот к ХКС (Храму Ксении Спасительницы), подходил к обители матери-патриарха всея Руси (так официально её должность зовётся после того, как стало понятно, что невозможно более избирать патриарха из мужчин, и вообще больше нет столько мужчин для службы в церкви), и эта женщина на самом деле имеет власти как бы не больше моей матери. Она объединяет там, где Ирина Борисовна одна из, пусть и первая. Да, у церкви есть свои слабости, но в средневековье, пусть оно с танками и вертолётами, её не стоит недооценивать.

— Ваши высочества? — встретила нас дамочка по гражданке, в которой отчётливо чувствовалась армейская выправка, имеющая на груди большой, выбивающийся из гражданского образа крест. — Нам сказали, что вы придёте пешком, меня послали встретить вас.

Поскольку наша охрана безмолвствовала, она та, за кого себя выдаёт. Мы кивнули и двинулись следом.

Что могу сказать об этом сооружении? Гигантский храм, никак не меньший, чем ХСС (Храм Христа Спасителя) мира «я». Скорее больше. И тут не было бассейна — он сразу строился величественным и крутым. И строился в мире, в котором есть магия, а как мои сестрички умеют пуляться стихиями я видел. А есть ли разница, пустить в тебя сбивающую с ног волну воздуха, или подкинуть вверх тяжёлую строительную хрень? Конечно, высокоранговые одарённые ручки марать на стройке не будут, но всё равно магия наверняка использовалась. Точно знаю, одарённые применяются на рытье каналов и траншей, значит и тут что-то было. Белый цвет, квадратная форма, и с десяток, наверное, куполов. Чем-то Ваську отдалённо напоминает когда на купола смотришь.

Тут строение тоже в несколько ярусов, все поверхности, по которым ходишь, мощены белым камнем. Красиво, пафосно. Ах да, сегодня же воскресенье — куча людей пришли на богомолье, на молебен. Молебен уже к концу подходит, основная масса с утра стоит, но и тех, кто заходит и выходит, много. Мы же ко всем не пошли, обошли храм с другой, обратной стороны, и обходили довольно долго.

— Красивый храм! — вырвалось у меня. — Величественный.

— Ну, не просто же так, а в честь Святой Ксении Московской! — довольно проговорила сопровождающая — её приятно задела моя похвала.

— Я только не понимаю смысла святости Ксении, — озвучил я давно мучавший вопрос. — Она была просто правительницей. Гениальной, да. Смелой. Но… Почему к святым причислили?

— Ой, царевич, — вздохнула церковный клерк, — матушка поведала мне о твоём недуге. Что ты память терял, и теперь ходишь, как пришибленный. Если б не это, я бы на тебя обиделась. Может царевна Марья нам поможет? — бросила она хитрый взгляд на сестрёнку, всю дорогу идущую тихо и почти без эмоций. Машка была замороченная — боялась меня, боялась того поцелуя, и это хорошо, что я лежал в больничке и мы вчера не пересекались. Накрутила себе незнамо что, и сейчас шла на исповедь раскаиваться, как Христос на Голгофу. До моего ли ей трёпа?

— Она сделала всё так, что когда пали древние скрепы и устои, — как по-заученному ответила сестрёнка, — когда во всём мире мужчины и женщины начали друг друга резать, вспоминая старые долги и своё «право на доминирование» — это она покривила мужчин, — у нас на Руси дар был объявлен даром божьим, церковь его благословила, и мы не пролили той ужасной крови, какую пришлось заплатить в качестве цены всем государствам как Востока, так и Запада. Мы полвека были островком стабильности и безопасности во всём мире, беженцев принимали. Не вели войн. Закончили все гражданские войны, какие были. Утвердили новый порядок наследования и новые правила в обществе — что теперь женщины главные. И всё — мирно. Остальные пришли к тому же, и тогда же, но потеряв до половины населения. И это только на старте, когда ещё не ясно было, как сделать так, чтобы оно не падало.

— А оно долго падало? Население? В мире? — нахмурился я. Что-то прочёл, что-то Алла рассказала, но знаю я далеко не всё, что нужно и что хочется.

— Да со столетие, — пожала плечами провожающая. — Многие страны совсем исчезли. Мы — выжили. И даже неплохо устроились. Потому и святая, ваше царское высочество. Заслужила.

— А не пройди по небу комета, — усмехнулся я под нос, — Ксению бы оприходовал Лжедмитрий, который Гришка Отрепьев. За шлюху бы держал. А потом в монастырь бы сослали — чтобы остальным проходимцам не мешала, не претендовала на корону. А страна бы как раз потеряла половину населения, если не больше, в отличие от соседей.

— Откуда нам ведомо, что было бы, а чего нет? — нахмурилась Маша. — Саш, это фантастика, писать, как было бы, если бы не. Ты всегда любил фантастику, это здорово. Но надо жить в реальном мире.

— Да, в реальном… — согласился я, без энтузиазма рассматривая кресты куполов собора.

— Да и… Не позволила бы Ксения шлюхой себя сделать! — фыркнула Маша. — Не тот она была человек.

Я не стал спорить. Ибо в истории «я» царевне не повезло. Несколько раз подряд не повезло — ряд несостоявшихся вариантов замужества, а после — шлюха, о которую новый царь вытирал ноги. А потом кто угодно вытирал, правда, в переносном смысле (хотя скорее всего не только). Но хотя бы не убили, как отца и брата. И неизвестно, что лучше.

Но здесь Ксения Годунова по сути родоначальница династии. Правившие до неё отец и брат — основатели, но она — первая царица, и после неё были исключительно царицы — сменилась эпоха. И я её прямой потомок, по самой высокой и главной линии. Да, сам я третий, вместе с Марьей, первую линию продолжит Ольга, но я и так хорошо устроюсь, и к власти уж точно не рвусь! Слишком там геморроя много, и подсидят — как два пальца об асфальт. Так или иначе, мы все — её потомки, и не дело это, оскорблять сколько раз пра-бабушку, даже в сравнении с миром, которого здесь не знают.

Спустились на ярус ниже. Боковой вход. Первыми вошли девочки охраны. Потом сама тётка Настасья — видно пошла вперёд, к боевой подруге, они втроём с царицей и матриархом в Уйгурии воевали (ага, Алла рассказала, хотя это явно не секрет, потому другие и не говорили — общеизвестно). Затем мы с провожающей. Внутри нас ждала другая, встречающая, в монашеской рясе с огромным крестом на пузе.

— Прибыли, отроки? — приторно, насквозь фальшиво, но протокольно улыбалась она.

— Прибыли, матушка, — склонила голову Маша.

— Да какие прибыли, матушка! — тяжело вздохнул я. — Одни убытки пока.

— Шутишь, царевич? — бесстрастно осведомилась встречающая. — Это хорошо. Мне сказали, что ты болезный на голову, но хорошо, что не сдаёшься, руки не складываешь, юморить пытаешься.

Сука! Я чуть не взбесился, но сам дурак. Так красиво меня идиотом ещё не выставляли. И так технично, что предъявить нечего. Надо завязывать с юмором в этих стенах. Тутошние тётки таких как я на завтрак пачками едят. Обитель матери-патриарха, тут такой змеючник, что простой смертный сдохнет от яда за пять минут нахождения! А я шутить пытаюсь.

— Стараюсь, матушка, — бесстрастно парировал наезд я и даже немного улыбнулся. — А можете ответить? Матушка-патриарх часто сама службу ведёт? — указал я в сторону, с которой доносился гул богослужения.

Мы находились в неких подсобно-вспомогательных помещениях, не в самом храме. В каких-то хоромах под главным молельным залом, ярусом ниже. Над нами шла служба, пели певчии, народ подпевал. А народа было так много, что фоновый шуб проходил сквозь стены. Здесь тоже пахло ладаном, воском, чем-то ещё, в целом атмосфера навевала благость, но я нутром ощущал, что вокруг не обитель добра, где тебя утешат, а серпентарий, где с удовольствием закопают. Так что не проникся.

— Та по праздникам, отрок. Но сегодня не праздник, сегодня матушка изволила отдыхать. Вас, вот, принимает. Кто первый, о ком доложить?

— Я первая! — подняла сестрёнка руку. — Ты, Саш, после всё равно гулять. А мне на занятия.

«А заодно первая с проблемами разделаешься»

— Так я не против, — пожал я плечами. — А присесть можно тут где-то? Только из больницы я, стоять тяжко. Тело ломит.

— Пойди, усади царевича в горнице, — кивнула головой встречающая провожающей. Та махнула головой и повернулась ко мне:

— Пойдёмте, ваше царское высочество. У нас специальная горница для гостей матушки. Чаю отведаете? Кофий есть заморский? Какао?

— А давай кофию, дева!

Машка проводила меня внимательным взглядом, после чего провожающая поманила её за собой в другую сторону. Одна из охранниц двинулась за мной, одна осталась на этом же месте.

Горница была небольшой, но богато обставленной. Оконце присутствовало, с витражом — то, что мы на условно минусовом ярусе не значит, что тут окна не нужны. Выходило на Москва-реку, по звуку слышу, но разобрать что там не представлялось возможным, оконце только свет пропускало. Скатёрки, ковры на полу и на стенах, занавеси — всё говорило о кричащей роскоши, но с изюминкой — претензией на скромность. Очень недешёвые вещи так были подобраны, чтобы создать ложное впечатление смиренной обители. Уважаю управление делами патриархата, так подобрать — дорогого стоит! Кофем меня угостили, и кстати, слово «кофе» тут исключительно «он», и слово это у местных прекрасно склоняется. Чёрный эспрессо в маленькой чашечке, к которому был подан стакан воды. Откуда-то я знал, что воду нужно пить до того, как начнёшь пить кофе, а не после, как считал «я» — память царевича во мне есть, просто индивидуальность воспоминаний выражена значительно хуже. Да ту же гитару взять — «я» ни бельмеса в музыке не шарил! Знал три «блатных» аккорда на моторике, без понимания нот и тонов. А я, не зная до этого гитару, концерт на кремлёвской стене устроил!

Часы у меня были крутые по любым меркам. Не швейцарские, английские, в этой реальности швейцарцы не смогли стать такой же по значимости нацией, как там. Их страна считается нищебродской частью Большой Германии, на стыке сфер влияния Франции, Вены и Милана. А вот наглы хоть и потеряли колонии, чуть ли не без боя отдав ведьмам Виргинию, Каролину и Мэриленд, но сохранили мощную промышленность, которая даёт им право оставаться в ранге сильных держав. До приставки «сверх» у них населения маловато, но в целом страна авторитетная. Так вот крутые английские часы, не промокаемые, с автоподзаводом и фосфоресцирующими стрелочками, показали, что беседа Маши и матушки Елены шла больше часа Почти полтора. Ох, чую, знатно они мне косточки перемыли! Ну, в сестре я уверен, она не из тех, кто будет на меня валить, наоборот, защитить попытается. Но объективно, я подался к ней — целовать. Первый. Она лишь не смогла отстраниться. Инициатором я был… За что сейчас отхвачу. Но это последнее, чего я боялся. Ибо только в этой гостиной осознал, в какой нахожусь заднице.

Я знаю то, чего знать не должен!

Эта гологрудая фифа Ромодановская как сказала? Все расслоения личности это болезнь. Сколько б личностей не было, они все знают и помнят одно и то же. Да, дают разную интерпретацию и характеристику событиям, но никто не будет говорить на албанском языке, если основная личность до разделения его не знала.

А я — знаю. Не албанский язык, к сожалению, а имею крутой опыт, которого не могло быть у родного им Саши.

А значит я кто? Особенно для церкви?

Правильно. Хрен в пальто. Что я там говорил про обитель с мягкими стенами? Как бы она не оказалась в монастыре, откуда захочешь — не сбежишь. С полнейшего одобрямса матушки-царицы.

Как сын государыни я отсюда выйду, матриарх не посмеет меня прижучить прямо тут… Но… Да, чует мой сидалищный мозоль проблемы, ой чует!

— Царевич, пора. — Это вошла встречающая.

— А царевна Марья? — поднялся я, преодолевая ломоту в мышцах, которая притихла, но совсем не исчезла.

— Изволила от матушки сразу уехать. Вас ждать не стала.

Ну, Машка! Ну… Сестрёнка! Спасибо, что увиделась и удачи пожелала!

Глава 15

…не суетись под клиентом (продолжение)

— Скажите, как так, у вас четверо детей, и все послушные? Даже голос повышать не надо.

— Ну, их раньше пятеро было…

(Анекдот)

— Здравствуй, Александр. — Слова я услышал до того, как осознал, где я и что вокруг.

А вокруг… Другая горница. Типа той, в которой я только что был, но в этой чувствовался определённый уют. Не для гостей комнатка, для себя. Два стола — обеденный, а вдали и письменный. Перед обеденным стояли стулья, один, видно, на котором сидела сестрёнка, отодвинутый и наполовину развёрнутый. На столе, застеленном расшитой словно натюрморт белой скатертью, стояли вазочки с чем-то, в одной рассмотрел печенье, в других что-то вроде мёда и вареньев. Венчала композицию ваза с букетом свежих полевых цветов. Изысканные, разнообразные — я и половину не узнал, из какой-то оранжереи. В стороне от обеденного стола — электропечка, на которой закипал чайник и шкворчала огромная сковородка, сразу за ним — стол кухонный, на котором стояла кухонная утварь, в частности я разглядел на подносе ароматно благоухающую гору оладьев, источающую такой аромат, что непроизвольно выделилась слюна. Возле печки суетилась невысокая но крепкая женщина в платке на голове в расшитом белом переднике, которая, с лопаточкой и вилкой в руках, и жарила эти оладьи. Невысокая, плотная, по возрасту вроде лет за сорок, ближе к полтиннику, но так показалось поначалу — просто в отличие от мамы и остальных она не выпячивала красоту и молодость, а может даже намеренно старалась казаться старше. Сорокет на вид, не более, максимум сорок пять! А в реале, наверное, не более тридцати пяти. Ещё чувствовалась в женщине выправка стальная, воинская служба за плечами. Зная историю семьи со слов Аллочки Пугачёвой, задумался: а кто кого куда первой протащил? Она матери помогла место царицы занять без боя? Или как за наследницей за мамой оно и так было, и это царица помогла матушке Елене взлететь по церковной линии? Ибо патриарх в тридцать пять, а скорее в тридцать… Без блата на уровне главы государства и покровительства кучи народа в миру и внутри церкви не станешь. Интриги, интриги и ещё раз интриги вокруг меня, вокруг этого здания, вокруг этого города — что говорит об уме суетящейся передо мной женщины и незаурядных способностях к анализу и чтению людей, и плевать, что предстала в образе бабули-Ягули, решившей добра молодца накормить, напоить и в баньке испарить (последнее художественная аллегория). Бабулюшка, жарящая тебе оладушки, на самом деле куда более Ягулюшка, и запросто вместо баньки схарчит Александра-царевича, это более вероятный сценарий развития событий, чем банька. В этот момент вспомнился детский мультик про утку в шляпе и без штанов по имени «Чёрный плащ», и его крылатая фраза: «В этот момент опасность нависла над самым дорогим мне человеком — надо мной самим». Но, по крайней мере, мне предлагают игру — а значит поиграем. Всё ж не так скучно будет потом в доме с оббитыми стенами всё это вспоминать.

— Здравствуйте, матушка. — Я вошёл и закрыл дверь, принюхиваясь — пахло просто одуряюще.

— А я как раз оладьи заканчиваю. Будешь? — улыбнулась Ягулечка, снимая со сковородки очередной оладушек, перекидывая его лопаткой на поднос на кухонном столе.

— Не откажусь, матушка. Как к вам кстати правильно обращаться?

— Называй матушкой Еленой, дитя. Или просто матушкой, как сейчас, — улыбнулась женщина, на мгновение повернув голову. Ледяной взгляд цепких глаз, который цепляется тебе за душу, словно штурмовая «кошка» спецназа — острая, и фиг отцепишь!

Я поёжился и прошёл, сел за трапезный стол на место, где до этого сидела Машка. А что, стул уже отодвинут, зачем новый трогать? На столе в вазочках обнаружил мёд и сметану, и, как и думал, самые разнообразные варенья, включая, судя по виду и запаху, экзотическое манговое.

— Удивлён? — усмехнулась Ягулечка, повернув ко мне лик.

— А то! — Я мысленно покачала головой, понимая, что применительно к этой ситуации больше подошло бы слово «охренел».

— Люблю я это дело. — Она мечтательно улыбнулась, подняв мордашку к потолку. — Знаешь, когда возишься по кухне, оно успокаивает. Да и свои всегда вкуснее и полезнее. Вот недавно такие сырники испекла — сама чуть пальцами не подавилась!

— Их вилками едят, нет? — нахмурился я.

— Так я ж образно. Иносказательно. — Женщина снова покровительственно улыбнулась, и от этой ледяной улыбки я чуть не подавился.

— Матушка, если это способ вывести меня из равновесия перед экзекуцией — у вас получилось, — признал поражение я. — Давайте, пилите. Я сдаюсь и капитулирую.

— Успеешь ещё… Капитулянт. — Последнее слово произнесено было тихо.

— Я не знаю, что мною двигало. Честно, — снова пошёл я в атаку, чтоб не молчать. — Мы помирились, а потом. Я просто сделал шаг к ней, и…

— Обожди, Сашенька, успеется! — подняла вверх руку матриарх. — Сейчас, дожарю, и начнём. Ты ж не спешишь на учёбу, как некоторые?

— Никак нет, тащ старший сержант! Вы ж старший сержант?

Хозяйка рассмеялась.

— Да, так и не выросла больше. Словно дитя малое в рядовых осталась, хотя на Настьку посмотри — полковник! Звания они на всю жизнь, и даются исключительно за службу государыне, а не церкви. Только обращение принято «госпожа». «Госпожа старший сержант».

— А я как сказал? — нахмурился я.

— А вот и я спрашиваю, а как ты сказал? — Её голос посуровел, но я чувствовал нотки веселья. Она играла мной, как котёнком, забавлялась, и только поэтому у неё было хорошее настроение. Впрочем, оно у неё ХОРОШЕЕ, а это уже даёт повод смотреть на мир с оптимизмом.

Я пожал плечами.

— Не знаю, матушка. Вырвалось что-то.

— Ну вот, готовы. Это были последние. — Она не стала продолжать тему обращения, но, я почувствовал, могла. Переложила оставшиеся оладьи со сковороды на поднос, отключила плиту и отставила сковорчащую сковородку в сторону. Вытерла руки о передник, который затем сняла и повесила на гвоздь на стене около. Оказалось, одета она в пусть не роскошный, не сексуальный, но стильный деловой костюм, присущий руководителю среднего звена, какому-нибудь генеральному директору средней строительной фирмы. Только платок на голове всё портил, ну да бог с ним — для данного помещения это обязательный атрибут. Тут как раз закипел чайник, и она взяла его в одну руку, в другую поднос и перенесла это всё ко мне, на стол обеденный. И села напротив.

— Угощайся, Саша. Чай. — Указала рукой на заварник. — Ромашка. Чабрец. Мята. Травы. — А это на травяное соцветие около — коробочка с многочисленными отделами, где по чуть-чуть были распиханы молотые травки. — Я, вот, чабрец люблю. Успокаивает. — Она принялась наводить себе, отлив в чашку из заварника и накидав туда разных травок.

— Тогда от ромашки не откажусь, — повёлся я и тоже принялся заваривать — чашка для чаепития была заботливо подготовлена и стояла на специальном подносике.

— Если горячий не пьёшь — вон вода в графине, можешь разбавить, — кивнула она на стол кухонный, что за печкой. — Но только после, как ромашка заварится.

— Благодарю, матушка. Лучше горячий. Мы ведь не спешим?

— Ну, я — так нет. А ты — от тебя зависит. Но не советую. Вы, молодёжь, всё спешите, спешите, но не успеваете. А как спешить перестаёшь — так сразу и успевать начинаешь!..

Интересная отповедь. А она к чему?

— Оладьи лучше со сметаной попробуй, — указала ладонью на соответствующие плошки. — Или с мёдом. Мёд у нас хороший, с собственных монастырских пасек. Такого в продаже нет.

— Обязательно, матушка.

— И сметана тоже. Утром из под коровы. Сливочки ещё.

Что скажу, оладьи были божественными! Как и мёд. Да и сметана не магазинная, отнюдь. Густая, жирная — точно что сливки, а не сметана. И когда я отдался греху чревоугодия и потерял бдительность, она ударила:

— Значит свой ты, из России? Не англицкий, не мереканский, не немец какой?

— Ну, так… — Я развёл руками, не в силах ничего сказать — а чего говорить? — Как есть, матушка. Свой. Российский.

— А кто президент сейчас? Путин?

— Путин, — кивнул я, холодея внутри… Но было уже поздно… Да и по большому счёту всё равно. Не знаю как, но я будто чего-то подобного подсознательно ожидал. Потому не столько испугался, сколько удивился. Именно удивление во мне превалировало, а не испуг.

— Долго он, — удивлённо покачала она головой.

Я пожал плечами, решив, как Пачкуля Пёстренький, ничему больше не удивляться. В принципе. И так уже через край.

— Старенький он уже, факт. Но такие люди если уходят, то только оставив страну на преемника, как императоры в эпоху Антонидов. Или же вперёд ногами, если такового назначить не успели. Его патрон на него страну оставил — болен был. А он, видать, ещё не решил кому. Да и война идёт… Страшная война!..

— Про войну не ведаю — расскажешь! — заблестели её глаза.

— Расскажу, — согласился я. — Если сразу не убьёте.

— Так хотели бы — уже б, — заулыбалась она. — Да ты не боись, не боись. Ешь, кушай, Сашенька. Хорошие оладьи, домашние, при тебе жарила. И когда кушаешь, страх и нервенность притупляются, а оно тебе надо, бояться? Чего меня бояться, добрая я!

С этим бы я поспорил, да чувствую, это последнее, что мне нужно.

— Конечно, матушка. — И я продолжил трапезничать.

Немного помолчав, она снова спросила:

— Хоть что-то помнишь?

— Про себя нет, матушка, — покачал я головой. — Про других — помню. Но не всё и не всех. И не выборочно. А просто что-то приходит, само. А что-то нет. Как правило, что-то общее, со мной лично не связанное. Путина, вот помню. Без подробностей, просто что такой есть. Был. И примерно как выглядит. Ельцина помню, алкаша чёртова. Прапорщика, что нас, зелень, в армейке гонял — помню. Многие вещи помню. А вот когда воспоминания касаются меня или близких — как отсекает.

— А служил-то где? — налились интересом её глаза.

— ВДВ. Десант. Это когда…

— Знаю. Знаю, что такое ВДВ, Сашенька, — грустно вздохнула она. — Чай, и оружием умеешь обращаться?

— А как без этого? — оскорблено нахмурился я.

— И с Настькой дрался, технику показывал, тоже оттуда?

— Скорее всего. Воспоминания, говорю же, не цельные, матушка. А дрался я с Марьей, Горлица просто рядом стояла.

— Верно, рядом стояла… — потянула патриарх. — Да ты кушай, кушай!

— Да я кушаю, я, кушаю! — Старушка начала выводить из себя и бесить. — … Матушка!

— Хорошо кушай! — кажется, она это делала специально. Ибо выбешенный человек легче идёт на контакт и говорит то, что не нужно. От этой мысли я пришёл в себя и мысленно дал себе пощёчин. — Да и… Тебе после болезней всех твоих восстановиться надо будет. А после этого на рывок силы ой какие потребуются. А тут домашнее — даже в дворцовой кухне такого не готовят. Не такое.

— Рывок? — не понял я.

— А ты не собираешься в форму прийти, чтоб сильнее стать? — удивлённо наморщила она моську. — Чтоб лучше тебя только одарённые?

— Не дошёл ещё до этого, матушка, но да, мысли и планы есть, — признал я её прозорливость. — Настасья обещала с тренировками помочь.

— Обещала — поможет! — уверенно констатировала патриарх. — Горлица из тех, кто держит слово. Толковый командир.

— И всё же, матушка. ОТКУДА? — сдался я и задал-таки этот вопрос.

Она улыбнулась, посмотрела с материнским взглядом, затем встала, прошлась к письменному столу и вытащила из ящика три папочки. Красную, синюю и белую. Принесла, положила передо мной.

— Руки вон в рукомойнике можешь сполоснуть.

Я встал и сходил к раковине, где тщательно вымыл руки, заляпанные оладейным жиром и немного мёдом. Вернулся, открыл красную папочку.

— Как-то… Не так, чтобы очень читаемо, матушка. — Текст был рукописный. А бумага жёлтая, истёртая. Но толстая. А буквы выгоревшие.

— Так тогда печатной машинки ещё не было, — улыбнулась она. — Спасибо что хоть такой почерк — бывает вообще прочесть невозможно. Только историки-криптографы и читают.

— ???

— Бумага эта от сентября года тысяча семьсот восемьдесят девятого, от следственной группы патриархата, ведущей дело в селе Малиновка Ефремовского уезда Тульского воеводства. Если коротко — могу пересказать, ибо вижу, что не осилишь ты, отрок, чтиво сие. Некая дева Агриппина Ковальская, из потомков польских беженцев, личная дворянка — то есть дева государынева, не трепло деревенское, после падения с лошади и удара о мостовую, это цитата из заключения комиссии, не смотри так, да, цитирую — я эти дела наизусть выучила. Так вот после удара о мостовую потеряла память, забыв, кто она. Но при этом она помнила события, которых не было. Утверждала, что страной должна править не матушка государыня Софья Вторая Годунова, а тоже Вторая, но Екатерина, да ещё Романова. А первый помощник её — светлейший князь Григорий Потёмкин Таврический, не царь, но куда грознее любого царя. Интересно?

— А то! — У меня одновременно и спина похолодела, и в душе поднялся дикий восторг. Вот оно! Я о таком и мечтать не смел! И уже плевать что будет со мной завтра — я не одинок! Другие попаданцы тоже бывают, это не баг системы! И это стоило всех треволнений.

— Она много чего рассказала, все подписи поставила, что с её слов записано верно, — продолжала хозяйка этой горницы.

— После чего была казнена, как пособница антихриста и демон во плоти? — усмехнулся я, подливая масла в разговор иронией.

— Фу, Александр! — искренне возмутилась патриарх и даже скривилась, как будто от отвращения. — Что у тебя за мысли пошлые! Мы что тебе, святая инквизиция католическая? Ты ещё спроси, применяли ли мы к ней «испанские сапоги»!

— Применяли? Спрашиваю, — расплылся я в пакостной улыбке.

Она поняла, что я на взводе, и пытаюсь прикалываться в качестве жеста защиты, и отнеслась как мудрая воспитательница к неразумному. Впрочем, она с первой секунды знакомства так себя вела.

— Нет. Даже дыба не понадобилась. Дева Агриппина сама к нам пришла. К духовной матушке в Малиновскую церковь. За помощью — чтоб с ума не сойти. И после работы следственной комиссии, ушла в монастырь, под Соль-Вычегду, где и прожила до тысяча восемьсот третьего года. Эта папка выжимка, там по ней целый талмуд — с нею всё это время плотно работали наши дознаватели.

— Наши — это церковные?

— Дела церкви — только дела церкви, — с улыбкой ответила патриарх.

— Понятно. Потому и в монастырь запихнули. Чтобы Софья Вторая не захапала актив.

— Фу, какой у тебя сленг, Саша! А ещё сын царицы… — назидательно покачала она головой и тяжело вздохнула. — Стыдно. И нет, это было её решение. Собственное. Она считала, что сошла с ума и хотела помощи. Мы её оказали, деву успокоили. Но всю оставшуюся жизнь за нею записывали истории, которые она вспоминала. Как ты и говоришь, ничего про себя, всё про других, и кратко, отрывками. Но интересно и познавательно, если уметь читать и уметь понимать.

— А с этим были проблемы?

— А как думаешь? Блаженная дева, на Руси такое густо и часто. Не она первая, не она последняя. И знал бы ты, чего стоило её историю в архиве раскопать! Сколько людей и сколько лет такое искали, пока по крупицам эти папки не выискали. Словно старатели песок золотой— тонны породы перерыть, чтобы выбрать одну песчинку.

— Понятно, — закивал я. — Талмуды те вы тоже перебрали от корки до корки?

— А то как же. Но там на самом деле не так много интересного. События, которых не было и не будет. Главная цель, ради которой господь посылает нам испытания — научить. Сделать сильнее. И вот научить там ничему никто не мог. Как поняли те, кто записывал её сказки, была она мелкой потомственной дворянкой в Рязанской «губернии». Это как воеводство, только на немецкий лад.

— Знаю я, что такое губерния… — тяжело вздохнул я.

— Вот чему может научить рязанская дворянка, себя не помнящая? Как капусту по осени квасить? Варенье из вишни собственного сада варить? С крестьян оброк собирать? У них было крепостное право, представляешь! Она крестьян рабами называла! Русских православных людей — и рабами! Так что господь над ней милостив был, после такого-то, да в монастырь — за прошлую жизнь грехи отмаливать. Видно, отмолила. Ибо усердие её было отмечено.

— М-да, — потянул я, доставая синюю папку. Жаль, тоже рукописный текст, правда почерк другой.

— А это дева Варвара Красавина, год тысяча восемьсот шестьдесят четвёртый. Во время штурма Бухары была ранена, головой ушиблась, чудом выжила.

— И рассказывала, что править должен Александр Второй Освободитель? — усмехнулся я. — И тоже Романов?

— Ну, насчёт «Освободителя» в деле нет, но имя сие есть. Но нет, Варенька больше про Севастополь рассказывала. Про госпитали. Про перевязки, как раны известью промывали, чтоб не гноились. Как наши с немцами французскими и англицкими, да турками схлестнулись. Про сотни и тысячи мужчин-солдатиков, с ружьями и пушками, убивающих друг друга. Мужчин, Сашенька! Как город стоял, несмотря ни на что, под ядрами. Мы думаем, Варя на той войне сестрой медицинской была, и много чего перевидала. Но себя она не помнила, как и дева Агриппина. Так ничего рассказать и не смогла.

— И вы её тоже в монастырь упекли, под надзор?

— А как думаешь?

— Снова не она первая?

— Именно. И государыня, пра-сколько-раз-бабка твоя, Ирина Вторая, сама таких блаженных к нам определяет, и на их содержание жалование платит — дабы её люди в смуте умственной ни в чём не нуждались. Да и её не в леса, к медведям и соледобытчикам, а в Холмогоры направили. Город для тех краёв большой, богатый, на тракте портовом.

— Раз государыня платит…

— Не без этого. Но ты пойми, это я такая умная, факты сопоставила и самородок в породе выискала. Для всех то сказки были. Сказки юродивых и блаженных.

— Блаженны нищие духом ибо их есть царствие небесное, — процитировал библию я.

— Именно.

— А знания Вари — устарели. Ибо вы научились всё то же самое к тому моменту делать. В смысле, раны перевязывать, использовать антисептик, да сразу спирт, а не известь.

— Ты, Александр, определись с этим «вы». Кто «вы»? — пронзила она меня внимательным взглядом. — Ибо от этого зависит ответ кто ты. А от этого — с кем ты. Разумеешь, о чём я?

Я задумался — старушка огорошила. И она права, чёрт возьми! Кто я? Я ведь так и не определился. Я — царевич Александр! Сын Ирины Борисовны, местной царицы! Я ХОЧУ им быть!

Но при этом считаю себя абстрактным безымянным «я». И не хочу от этого наследия отказываться. А «я» взирает на царевича, как умудренный опытом турист на обезьянку в зоопарке — та его забавляет, но себя он с нею не ассоциирует.

— Можно я пока не стану отвечать на этот вопрос, матушка? — попросил я. — Ибо ответ мой нечестный будет. Есть мои желания — что я хочу. А есть реальность. И реальность под желания не хочет подстраиваться.

— А вот тут, пожалуй, торопить тебя не стану. — Женщина улыбнулась, и впервые по-доброму. — Вижу конфликт в тебе. Два твоих «я» сошлись, и борются. Тогда как оба они — сам ты и есть. И помочь тебе в таком деле не смогу, только надоумить, успокоить и силы для борьбы придать. Может Арина поможет — она врач, а врачи много чего могут. Но то воля божья, так что тут сам.

Помолчала и добавила:

— Да, Саш, МЫ гораздо раньше до спирта крепкого дошли. Уже во Вторую Польскую войну им раны промывали. За сто лет до этого. Целителей мало, знаешь, сколько жизней простых ратниц тогда сберегли?

— А третья папка? Тоже попаданка без прошлого? — указал я на белую. — Вычегда, Холмогоры… Третью, наверное, на Соловки отправили? Сказки записывать?

— А ты открой, касатик, — ехидно улыбнулась она. Предвкушающе. — Как есть открой. И всё увидишь.

Я открыл. И на меня с первой страницы посмотрело четыре человека. Все такие красивые, брутальные, в камуфлированных майках, используемых в южных и азиатских группах войск, ибо там жарко, армейских кепках-«афганках» с полями, и камуфлированных же штанах. И у всех было оружие, хоть и держали его все по-разному.

Слева стояла мама, такая же, какой видел её утром, только сильно моложе (время над ней мало власти имеет, «сильно» это просто моложе), лет двадцать я бы ей дал. Как и остальным девам на фото. Автомат её был аккуратно перекинут за плечо стволом вниз и зафиксирован. Справа — точная копия сидящей передо мной «госпожи старшего сержанта», над нею время также имело мало власти, но всё равно заметно, что там соплюха двадцатилетняя. Если не смотреть в старческие, полные адского опыта глаза, поражавшие даже с фотографии. Её автомат небрежно болтался, ствол выдавался вперёд, она небрежно же придерживала его правой рукой, чтоб не мешал. Перед ними на «нижнем этаже», присев на одно колено, располагалась тётка Настасья, она же Горлица. Своё оружие держала горизонтально перед собой, как бы небрежно, но уверенность в его обращении сквозила такая, что даже отсюда я чувствовал — этой цыпе дорогу лучше не переходить. А за нею, между мамой и молодой Ягулей, стоял мужик. Реально брутальный плечистый чел, и его мощные бицепсы благодаря майке настолько хорошо выделялись в экспозиции, что я впервые за три месяца вздохнул спокойно — не все представители моего пола тут яйценосы. Молодой, лет двадцать пять, то есть чуть старше соплюх вокруг себя, и обеих стоящих рядом он по-хозяйски обнимал, демонстрируя, что они — его собственность. Его женщины. Как и сидящая перед ними — просто рук у него две, но и она тоже его. Они — большая полигамная семья, и если пока не расписались, оформив отношения, то это дело времени. За его плечом виднелся приклад, но не автомата, а снайперской винтовки — с такими девчата сидят на кремлёвских башнях — я люблю там гулять, и с некоторыми не то, что сдружился, но они были не против «потрындеть» с царевичем, ответив на его детские вопросы. На груди у мужика у единственного висел бронник, на нём — разгрузка, из-за чего он казался мощнее, чем был, но я знал, что девы вокруг него одарённые, их в принципе убить пулей сложно, это нормально и закономерно. А ещё… Что-то мне напомнило лицо этого человека. Например, изображение в зеркале, в которое я смотрюсь по утрам.

— Павел Аннович Майский, — произнесла патриарх. — Гвардии капитан Рязанского полка воздушно-десантных войск, ветеран Афганистана, Боснии и Чечни. Мой мирской муж и не состоявшийся царь государства Российского. И, хоть Ирка не признаётся, скорее всего, ваш с Марьей отец.

Глава 16

Юродивый

— Ты где?

— В дурдоме.

— Это понятно. На работе или уже дома?

(анекдот про нашу жизнь)

— Ирка не знает, — добавила она, разорвав навалившуюся на горницу тишину.

— В смысле? — поднял я на матушку глаза от фотографии.

— Я говорю, что не все в этом мире конченые дебилы без мозгов, как ты. А потому даже она, его женщина, мужем которой он за малым не стал, не знает об этом.

— Что я его сын?

Матушка тоскливо возвела очи к потолку.

— Господи, дай мне сил не грохнуть этого шалопая прямо здесь…

После чего мне стало ПЛОХО. Очень плохо! Придавивший груз был чем-то похож на то, что могла вытворять мама, но в сто, в тысячу раз пакостнее! Ибо меня выворачивало изнутри. Болело всё! А ведь тело у меня ещё не отошло от вчерашнего-позавчерашнего! Я шёл сюда, переставляя ноги, с каждым шагом преодолевая остаточную боль в теле. Кажется, от такого удара повело, и я даже со стула грохнулся — стул отлетел в сторону.

Давление спало. Я приподнялся, чувствуя, что хлюпаю носом. Кровь. А удар был не физический, ментальный! Сильная, сучка!

Но страха не было. Лишь осознание-подтверждение, что я всё это время сидел не перед добренькой бабушкой, угощающей тебя домашней выпечкой, а суровой и беспощадной убийцей, выполняющей свой Долг перед миром и отечеством. Именно, Долг с большой буквы — а что ещё может выполнять патриарх единой церкви огромной разделённой на кланы и потому разрозненной страны? Она мне просто напомнила, что не надо забывать — я в мире сильных женщин, ягнёнок среди львиц. Однако хотели бы львицы — давно бы схарчили, и рефлексировать сейчас, и тем более бояться Ягусю— глупо.

— Вы тоже мне дороги, матушка, как и я вам, — ехидно усмехнулся я, как ни в чём ни бывало ставя стул и садясь на место, наклоняясь, чтобы кровь из носа капала на пол, не задевая одежду.

— На. — Она бросила мне полотенце, и я был ей благодарен. — Извини. — Раскаянием в её голосе и не пахло, но она признавала, что такое давление — уже лишнее. Особенно с учётом моего на него полного в ответ равнодушия.

— То есть мама трахалась с ним, и даже бегала к нему зачать нас, но была не в курсе, что он — попаданец? — более чётко сформулировал вопрос я.

— Она не бегала к нему, — покачала матушка головой. — Он уже два десятка лет как мёртв. Погиб на своей любимой войне. Так бывает — ты можешь выжить сотне сложных операций, но тебя убьёт случайная пуля или случайный осколок в простой. Именно после этого я оставила дочку и ушла в семинарию.

— Оставила дочку?

— Ну, по сути-то её не бросала, — замялась Ягуся. — Но посвятила себя богу. Анечка это понимает, и не обижается на меня. А сан с постригом и отказом от всего мирского приняла не так уж и давно, когда она выросла и сама пошла по жизни.

— А должность патриарха — вообще недавно?

— Именно. И двух лет нет. Я самая молодая мать-патриарх за последние три столетия.

— И с самым сильным ментальным даром, — усмехнулся я. — Что вкупе с ментальным даром боевой подруги, и одновременно царицы…

— Правильно понимаешь, — без тени улыбки кивнула собеседница, и глаза её на мгновением сверкнули холодным довольным светом — бог весть на что им пришлось пойти, чтобы пропихнуть на такую должность царицыну подругу. — А ты б на её месте так не поступил?

— А я разве сказал, что осуждаю, матушка? — сделал я круглые глаза. — Я полностью за! Я ж её сын, если вы не забыли. Мы ненавидим коррупцию и кумовство только пока нам не заносят, и пока некуда пристроить наших оболтусов. Как только это меняется, мы становимся главными проводниками оной в массы. Люди во все времена и во всех мирах люди. Наверное, это и называется «воля божья»?

Довольная улыбка — хоть тут я её не разочаровал. После чего матушка-патриарх решила вернуть беседу в исходное русло.

— Знаешь, Саш, — многозначительно помолчав, произнесла она, — проблема в том, что в отличие от некоторых, настоящий мужик, и я вкладываю в это слово ТВОЁ понимание, а не наше, никогда не раскроет себя вот так глупо, по-дурацки. Ибо вокруг настоящего мужика всегда война. Даже дома. Даже в тылу. И особенно если он потерял память. Мы, мелкие ссыкухи батальона, в котором проходят армейскую практику выходцы из «древних» фамилий, то есть непростой у нас был батальон, и девочки информированные, свято верили в то, что он — обычный. Самый что ни на есть нормальный, из наших мужчин. Просто приютский, жизнь его потёрла, вот и стал таким жестоким, что ушёл в поисках себя полевые войска. Да плюс потеря памяти — это до нас было, но про то весь батальон знал и не обращал внимания. Ну, не помнит человек детство, так ему, приютскому, может так даже лучше? Что хорошего было в том приюте-то? И мы все бегали за ним, он был общим кумиром. Кумиром, Саш, а не юродивым! Всегда на виду, его жизнь все под микроскопом знали. И никто и подумать не мог, что с ним что-то не так!

— Он закрутил с вами всеми, — констатировал я. — Точнее выбрал из имеющихся троих лучших.

— В общем, да. Ирку мама Ира прикрыла хорошо, даже комбат не знала, кто она. Я — всегда была самой сильной одарённой в батальоне, да и дар специфический, для диверсионных операций подходил лучше всех. А Настя — рукопашница от бога, и стреляла всегда лучше всех, самая громовая из нас, как боец. Так что да, самых лучших он выбрал, но то закономерно — параллельная эволюция, мужчины всегда тянутся к самым сильным женщинам для защиты… Думали мы. А на самом деле ему просто нравились суровые и опасные женщины, а наша троица считалась самой опасной как бы не в дивизии, если не в корпусе. Это я узнала уже потом. Сильно потом. Он игрался с нами, а не мы с ним, и это, повторюсь, для Насти с Ирой и сейчас сюрпризом станет.

— Тётку Настю он тоже того… Полюбил? И она его?

— Нет, — матушка покачала головой. — Настя всегда пристяжной была. Наша подруга, член стаи, всё на троих делили. От таких подруг не отказываются, и если стаей находишь мальчика, и делится такой на всех членов, без глупостей вроде ревности. А вот Ирка в него влюбилась. Вот там страсти были — сериалы отдыхают! Я не отставала, и мы даже чуть было не поссорились. Но договорились, что не будем драться и делить, а лучше берём его в окружение и плен всей компанией, а спим по очереди. Тебе сложно понять, но здесь, у нас, это нормальная практика, особенно среди сильных одарённых. Не скомпонуешься с другими хищницами, погрязнешь в мелочной взаимной вражде — вообще без мужика останешься. Мы тогда очень дружные были, ближе никого, и все нас прекрасно поняли и одобряли.

— Пока не узнала бабушка, мамина мама, и… — понял я. Ибо моя бабушка — царица Ирина Третья.

— Ага, — подтвердила матушка. — И узнав про её похождения, что она замуж собралась, сказала дочери возвращаться. Хватит пыль Уйгурии собирать, когда в стране дел невпроворот, которые может решить только наследница.

А мы в тот момент, словно чувствуя тучи, ему открылись. И признались, что у царицы должен быть только один муж. Нет, в смысле муж и так только один, но у него может быть только одна жена, собственно царица. Двое. Чета. Любовниц у них обоих — не регламентировано, сколько угодно, но супружеская у главы государства может быть только ПАРА.

— И он отказался, выбрал тебя? — понял я иронию и представил злость мамы.

— Да, — довольно заулыбалась эта Ягуся, и я почувствовал её искреннее тепло — она любила, была любима, и в забеге за любовь смогла победить будущую царицу, что многого стоит. — Так и сказал, я не создан сидеть на троне. Да и мама Ира, в смысле твоя бабушка, наконец, вмешалась и донесла и до нас, и до дочери, что её воля — оженить наследницу с представителем германского дома, так надо для мира. Чтобы очередная война не началась — мы с Европой тогда в более… Жёстких отношениях были. И вежливо попросила его свою дочь оставить, пока она добрая и просит вежливо, и даже готова потомственное дворянство дать сразу, в первом поколении, авансом. Боярыня Толстая, её спецпредставитель, прочла нам лекцию о политическом обострении на международной арене, и если он будет противиться воле государыни — превратится в мёртвого снайпера уйгурского корпуса, а она, шмакодявка, идущая против воли матери, должна трижды подумать, кто она, и хочет ли быть и далее наследницей?

— А он к тому моменту как раз и выбрал тебя, и она «нехотя подчинилась»?

— Именно. Получается, с одной стороны как бы он и сам выбор сделал, а с другой мать не дала сделать выбор ей, побороться, настоять на своём. Ирка была девочкой умной, истерить не стала, расстались мы все мирно, а мы с нею так дружить и не переставали (это ж его выбор был, я от подруги не отказывалась). Но уверена, она и сейчас по ночам, когда особо тоскливо, его имя в подушку шепчет.

— М-да, — констатировал я, чувствуя, что кровь перестала идти и убрал полотенце. Вот такие страсти в казалось бы простой бесхитростной пусть и царской семье.

— Так что расстались мы мирно, — повторилась Ягуся. — Она уехала в Москву — быть царевной, на носу её собственный брак был. Я осталась там, и мы поженились, прямо в полковой церквушке у капелланы. Настька уехала с Ирой — она до сих пор с нею, функции Цербера так и выполняет, какой была с юности. Потому ни она, в смысле Ирка, ни тем более Настёна не знают его истории. Да и мне он хоть и доверял, но рассказал всё только когда Анечка родилась. Кто он. Откуда. Что в голове словно два него, и ему стоило больших трудов помирить их и заставить сотрудничать. Есть его «я», есть пришлое, но он создал себя самого, как третьего, которого эти двое слушаются. Это кстати мой тебе совет, что делать. Ибо чувствую, отрок, на сём фронте у тебя и будут главнее бои.

— А вот за этот подгон низкий поклон, матушка… — склонил я голову, и был искренен. — И всё же… Настолько не доверял, что даже супруге не рассказал?

— А что супруга, — грустно хмыкнула матушка. — Расписались, поеб… Пожили вместе. А завтра поняли, что не сошлись, да пока детей нет разбежались. Особенно если вокруг война — там и не такое бывает. Мать-церковь давно уже на подобное сквозь пальцы смотрит и бездетным бракам разводы не глядя подписывает. А дочка — это наше общее солнышко!.. — Она растеклась юшкой от умиления. — Всё, она родилась, и между нами уже не просто отношения. Теперь мы — семья! Сила! Единство! Даже если что-то случится, я никогда не предам его, ибо как могу предать отца своей девочки? Как и он более никогда меня не предаст. Другую жену взять в дом может, я разрешала, но он сам не хотел, говорил, одной меня за глаза «выше крыши». Но и другая как родит — куда от нас денется?

Тяжёлый вздох.

— Но не срослось. Погиб он. Глупо погиб, не то, что подвиг совершил, а так, при возвращении группы, обыденно…

Помолчала, а я не торопил.

— Вот так я и осталась одна с этим секретом. Что такое развал страны. Что такое Афганистан — проклятая земля, и у вас там тоже постоянная война, как и у нас. Что такое Босния, Предательство с большой буквы. И многое-многое другое, чего не было и не будет, что существовало где-то так далеко, что только фантасты и сумасшедшие в это поверят.

Она собиралась с силами, я буквально это почувствовал. И, когда набралась, меня снова вдавило ментальным прессом:

— Вот так, Саша, поступают настоящие мужчины. А ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ, ЮРОДИВЫЙ?!!

— Ч-чего? — смог хоть немного сопротивляться я.

— Говорю, что ты творишь, жалкий червяк? Ты хоть понял по этим отчётам, что бывает с такими? Понял, что не одинок, и куда они деваются?

Стало стыдно. Не перед нею — пред собой. И правда дурень!

— Ты не один такой прекрасный, и вас не двое и не трое! — разорялась патриарх. — Имя вам — легион! Хочешь, давай эксперимент проведём и сделаем турне по всем психушкам страны? Может ещё кого обнаружим, из твоих соплеменников? И ты туда же попал бы, и плевать всем на брак с Кармен. Обосновали бы. Аринка с руки Иркиной ест, от неё команду «фас» получает, а Ирку я придержала за узду. А ЧТО БЫЛО Б, ЕСЛИ МЕНЯ НЕ БЫЛО, псих?

— Я-а-а-а…

— Головка от места, которым ты думаешь! Ты чего ведёшь себя как юродивый? Да ладно, если б просто так, на Руси слабоумных не обижали. Но ты при этом начал доказывать, какой мужЫк! С яйцами! Охотник на мамонтов мать твою, прости, господи, мне сквернословие! Ты вообще с дуба рухнул, обалдуй эдакий?

Я опустил голову, и… Всё, меня нет. Ибо разгром по всем фронтам, и виноват в этом сам и только сам.

— Я как от Ирки про твои симптомы услышала, сказала консилиум собрать. И строго-настрого запретила тебя трогать. И Аринке сучке ходу не давать, а то тебе в её клинике уже палату приготовили. Как могла прикрыла, как могла защитила, но если ты и дальше будешь вести себя, как яйцетряс, а не мужик — даже я ничего не сделаю, Сашенька! Церковь не та, что раньше, а моё положение в ней от дружбы с царицей зависит, ты и сам это понимаешь. Не подставляй меня, юродивый!

— Я не юродивый! — вскинулся я. Смог. На последней капле уважения.

— Да? А как тебя иначе назвать? «Внемлете мне, местное было, я обладаю сверхзнанием! Мне Богородица явилась/святой Пётр/святой Андрей/святая Екатерина/архангел Гавриил, нужное подчеркнуть; я знаю и понимаю то, что знать и понимать не должен! И вы все тут — дерьмо на палочке, и только я знаю, что в мире должно быть и как!» Не так, Саша, крестничек мой милый? Что молчишь? Скажи, что эта старая мегера не права, ошибается.

— Много нас… Было? — вместо этого спросил я.

— Официально нашли пока двух, те девы. Плюс Паша, про последнего кроме меня, и теперь тебя, никому не ведомо. Но мы только начали поиски, копаем. Сложностей много — юродивых на Руси было пруд пруди, и кто из них из твоих — разбираться надо, это долго. А абы кого я на это послать не могу — с преданных нельзя спрашивать, как с умных, а умным не всё доверить можно. А ещё второй момент — мы, церковь, фиксировали только тех, чьи слова имели вес. Боярские семьи, дворяне, государевы люди. Или из своих, духовных. А сколько на Руси было дурачков деревенских, ради которых никто комиссию из епархии вызывать и не подумает? Дурачок и есть дурачок, блаженный! Ходит, лопочет что-то, лишь бы не буйный был. И таких куда больше, чем государевых. А сейчас, в наши дни, они если и есть, то уже сказала, к Аринкиным коллегам попадают, не к нам. И отыскать их ещё сложнее. Тебе просто очень, очень-очень сильно повезло, крестницек, что я оказалась рядом, что мы с Иркой с детства подруги — не разлей вода, и что она к моему слову до сих пор прислушивается. А ведь могла тогда зло затаить, и или меня б рядом не было, или б советоваться со мной не стала…

— Да уж… Спасибо, матушка Елена, что глаза раскрыли. — Я встал и низко, в пояс, поклонился.

— Сядь, Саш, — устало проговорила она, и по лицу её пробежала морщина. — Хорошо, что ты, наконец, понял. Но этого мало. Главный вопрос на повестке так и остался: а делать нам что?

* * *

— А какие варианты? — усмехнулся я. — Жить. Предупреждён — вооружён.

— Ирка тебя сыном не считает, — медленно покачала хозяйка этих мест головой. — Меня послушалась, с плеча не рубит, но не сын ты ей. Что с царевнами язык нашёл — тебе в плюс, без этого и я б тебя защитить не смогла. Даст бог — теперь продержишься. Но с матерью тебе придётся отношения с нуля выстраивать, и полезность свою лично ей, как и преданность, тоже лично ей, делом доказывать.

Я пожал плечами.

— Значит, докажу.

— Вот-вот. Вопрос, как? Чем заниматься будешь? От этого всё и зависит. Как ты уже понял, если станешь типичным местным яйцетрясом, прожигателем жизни — дорога тебе в дом с жёлтыми стенами не за горами. Но и если по отцову пути пойдёшь — тоже ничего хорошего. Нет здесь таких мужчин, выродились они. Параллельная эволюция. А юродствовать более не надо — не привлекай внимания.

— Матушка… Поясни про отца. Я ж Карлович! Сын немецкого художника. «Слава богу не австрийского…» — добавил я про себя. — Если б я им не был, испанки б меня за свою дочь не отдали бы. А мой волос или кусок кожного покрова раздобыть не запредельной сложности задача.

— Эх, Саша-Саша… — вздохнула она. Скажи, что сыну от отца передаётся в полной мере, вообще без вариантов изменения, как есть «под ключ»?

— Ну… — Я нахмурился, подождал «просветления», но чакры не открылись. Честно признался. — Не знаю.

— Игрек-хромосома, Сашенька! — посмотрела она на меня, как на неумного. — Сколько их у тебя?

— Так, одна?..

— Одна-одна! Во-от! — И правда неумный. Тут такое, наверное, дети с пелёнок знают. Один я как лосось пассатижный. — И её ты полностью получаешь от биологического папочки. А вторая половая хромосома у тебя какая?

— Икс же? — Кажется, «я» был не настолько силён в генетике, но память Саши посчитала, что это правильный ответ. — И она… С маминой… Комбинируется? — не то ответил, не то уточнил я. Ибо не был в правильности уверен.

— РЕкомбинируется, — поправила патриарх. — Они все разные, в каждой яйцеклетке свой генный набор. Икс хромосома полностью даётся от матери, и если туда запихнуть что-то иное, никто не поймёт. Мало ли что там нарекомбинировалось?

— Так это ж надо знать, что запихивать! — с улыбкой парировал я. — Там генов до чёрта, и мы и десятой части назначения не знаем.

— Не упоминай Лукавого в доме божьем! — снова придавил ментальный пресс, и я почувствовал железную волю хозяйки — за такое Ягуся линчует. Она — фанатик, религиозный фанатик, какой бы доброй бабулечкой себя ни выставляла.

— Прости, матушка… — повинно склонил я голову.

— Ты прав, это сложно, — согласилась она. — Нужны исследования. Но кто сказал, что матушка-царица их не ведёт? Не изучает эти гены и их возможности? Она держит руку на финансировании огромного множества проектов, ты назовёшь их всех?

— Да я никаких не назову, матушка! Но ты права, их не может не быть.

А вот тут верно. Ресурсов главы государства несоизмеримо больше даже в сравнении с ресурсами крутого княжеского рода, хотя и у того возможности к исследованиям такого уровня — выше марсианского Олимпа.

— А ещё, Саша, у тебя сорок четыре аутосомы, — продолжала долбать мой мозг «крёстная». — И в них один бог знает, что можно запихнуть. Так, что любая экспертиза скажет, что ты наполовину Ольденбург, из своих, из немцев, и для Кармен Астурийской — идеальная генетическая пара. Но при этом из зеркала на тебя будет смотреть Павлик Майский, выпускник Владивостокского детдома, снайпер Второго ударного полка Уйгурского полевого корпуса. Погибший двадцать лет назад на границе в бою с китаянками. Этот Павлик на меня с самого твоего детства смотрит, сколько я тебя знаю, да и Марью тоже — вы оба его копии. Всё понял?

— Понял, матушка. — Ага, как есть понял. И охренел. Нет, «я» совершенно точно уверен, ТОТ мир не дошёл до таких высот в генетике. Да, здесь есть танки и БТРы, но они внешне сильно уступают тем, что он помнит. Самолёты — вообще на уровне сороковых годов двадцатого века, все винтокрылые, реактивных просто нет как таковых, как концепции. А ещё нет ядерной программы и понятия «расщепление атома», не говоря уже об атомной бомбе. Нет компьютеров… Которые исторически возникли для обслуживания расчётов ядерной программы, а значит без оной им просто неоткуда было взяться — не возникло в таких вычислениях необходимости. И, разумеется, раз нет реактивного движения, то люди и не думают о космосе и спутниках — в отдельных регионах до сих пор дирижабли — главный вид пассажирского транспорта, а антенны на стратосферных шарах — главный способ передачи радиосигнала. Но вот генетику и медицину освоили на уровне, миру «я» недоступном. ЭКО ввели лет на сто раньше, чем ТАМ о нём в принципе догадались, что так можно. Этот мир не отсталый, нет. Он ДРУГОЙ.

— А-а-а… Матушка, а как же Ольга? Женя? Они тоже? — Кажется, мною начала овладевать паника, но матушка патриарх её быстро сбила.

— Нет, — уверенно покачала она головой. — Их она естественным способом. Через постель. Они на пятьдесят процентов Ольденбурги, на пятьдесят Годуновы, и это хорошо — наследницу, если что, под микроскопом изучать будут. А Женя — номер два, страхующая — вдруг с Олей что не так пойдёт? С Женей тоже лучше не рисковать, политика. А вот вы уже для души были рождены, для себя. И, кстати, от ЭКО часто двойни, в десятки раз чаще, чем когда естественно, что подтверждает мою версию.

Хм-м-м… Я — ЭКОшник? Ну, спасибо, мамочка! Тут это не ругательство, но смысл слова не престижный.

— А что касается Ксении — вот вообще не скажу! — покачала патриарх головой. — Ирка явно что-то и туда намешала, но чего и сколько… Не та у нас дружба, что была когда-то, так откровенничать, и это нормально. Девочки выросли и пошли своими дорогами, со своими царями в голове.

— Хорошо, это понял, — снова склонил я голову. — Но что делать мне?

— О, если б я знала на это ответ! — снова картинно закатила хозяйка помещения глаза к небу, но я видел, позирует. — Однако давай смотреть на вещи, как они есть, а не как нам хочется? Согласен?

— Согласен, — махнул я головой.

— Первое, ты — царевич. Не сын потомственных дворян, и тем более личных. И даже не боярич какой, и не княжич. А значит сам господь послал тебя на это место, имея на тебя какие-то планы.

— Вы знаете планы господа? — усмехнулся я, и она неожиданно поддержала иронию.

— Никак нет, Александр. Но как уже сказала, чтобы понимать, не обязательно знать. Достаточно уметь думать. Итак, первое, ты — царевич. Не наследник, старше тебя Оля, Женя, да и Марья, если что, заняла бы престол, а не ты, если б вы первыми были. Но при этом ты имеешь ОЧЕНЬ большие возможности по влиянию на дела государства. Согласен?

— Меня из крепости три месяца не выпускают, какие тут дела! — фыркнул я, но она не поддержала.

— Это пока ты считался болезным. Сашенька, который до покушения был, очень даже гулял. Правда в дела государства не лез, вообще ни в какие дела не лез, развлекался только, и удовольствиями всё ограничивалось. Если б сёстры за ним не присматривали и в узде не держали, от рук бы отбился. Но мы ж не о нём, а о тебе, имеющего жизнь за плечами?

— Которую не помню.

— Подробно — да. Но твои навыки с тобой. С тобой же? Павел умел такое, чему его никто никогда не учил, да и научить просто не смог бы — нет у нас таких специалистов. Например, он к телам китаянок убитых гранаты крепил. Мандаринки его за это главным врагом провозгласили, приз за голову объявили. Никто такое не подскажет — мы сами считали это чем-то из ряда вон. И это только один пример, у него была куча собственных «визитных карточек», до которых один псих додуматься может, но только до некоторых отдельных. Но когда их столько — это СИСТЕМА. А системных знаний таких у нас нет и не было. Вот я у тебя и спрашиваю, появляются ли у тебя такие знания? Просыпаются ли навыки? Которых у Саши не было, которые могут полезными быть?

— Да, матушка, — решил не скрытничать я. — Проявляются, просыпаются, и я не хочу в этом признаваться, но понимаю — надо. Если б вы были моим врагом — уже б меня размазали. А так я — сын вашего любимого, вы искренне помочь хотите, будет свинством с вами в конфронтацию вступать.

— Наконец ты меня понимаешь! — блаженно закатила она глаза. — То есть с первым разобрались. Ты — член царской семьи, можешь многое, чего никто не может. Второе — у тебя в голове масло есть, в отличие от этого оболтуса, крестничка моего. Кстати, раз ты память потерял — предложу Ирке повторно тебя покрестить. Ты, конечно, почти совершеннолетний, но оставшиеся два года за тобой буду на законных основаниях присматривать, как крёстная восприемница.

— А вы моя крёстная? — нахмурился я. — Всамдельшняя?

— А ты не знал? — округлила она глаза.

— Откуда?

— Марья не сказала?

— Нет.

— Ох, грехи мои тяжкие… — вздохнула она. — Давно то было. Не была я патриархом тогда — можно было. Ладно, замнём пока — то я сама решу. Да, вот этими руками вас крестила, и перед богом за вас ответственность взяла. И тебя, воспитанничек, сейчас из дерьма вытаскиваю. Совсем ты Сашину жизнь не помнишь?

— Совсем, матушка… — покачал я головой и уставился в столешницу. — Было одно, момент один. Как будто сон то снился, но помню его, будто реальнее всего реального.

— Так-так, слушаю… — подобралась патриарх.

И я рассказал о встрече с Сашей. О том, что он не захотел он сюда идти.

— Сам, матушка. Я пошёл вместо, когда он отказался. Я просто видел любовь, идущую отсюда и не мог допустить, чтобы они огорчились. Они все, как одна, тянулись, не отпускали. Очень сильно бы горевали. А он, обормот, отказался.

— Да уж, грехи наши тяжкие… — Хозяйка этих хором встала, развернулась к иконе в углу и начала читать молитву. И читала долго, периодически крестясь. Через какое-то время села, долго молчала. Наконец, произнесла:

— Не в отца он пошёл. Балованный был. Истерить любил, внимание привлекал. Слишком легко ему всё давалось, цены данному не чувствовал. Ирка как для себя родила, так сама и распустила его. Марью сёстры в узде удержали, всё же девочка, должна быть суровой воительницей — она оказалась сильной одарённой. Дисциплина и всё такое. А Сашку баловали — причём все, включая сестёр. Потакали. И вон что из всего этого вышло.

Снова помолчала.

— Значит, говоришь, просто воспользовался?

— Да, матушка. Мёртв настоящий Саша. Но я не виноват в этом. Просто если б я не пошёл, Марья с Ксенией бы меня не удержали… Его… И вы б его три месяца как похоронили. А так… Да, с амнезией и беспамятством, но с вами я, с частью его памяти, пусть с частью и не его.

— Да уж, дай боже понимания, что делать… — повторилась она и задумалась.

— Матушка, а ты вот так мне веришь, на слово? А вдруг я… Заливаю?

— Думаешь, сможешь? — картинно нахмурилась она. — А ну соври!

— Чего соврать? — включил я заднюю, поняв, что тут какой-то подвох, но было поздно.

— А что угодно! Ну, что скатёрка красная. Или что у меня платок некрасивый. Или что я сука из сук?

— Ну, скатёрка-то… — Я замер, не в силах произнести ни слова. Ибо скатерть — белая. Расшитая, но белая! — Кра… Скатерка-то кра… — Закашлялся. — Бляха от сандалика, не могу соврать, матушка!

Она довольно заулыбалась.

— А вот платок у тебя, крёстная, и правда уродский! — продолжил я, поняв фишку её дара и решив приборзеть, то есть обнаглеть, расплываясь в хамоватой улыбке. — Да и сука из сук ты — не отнять! Своя, моя, наша… В смысле, из своих сук, но сука же!

— Вот, теперь узнаю Павла! — Она по-доброму заулыбалась и погрозила пальцем. — Смотри, без перебора. Много наговоришь — обижусь.

— Только то, что ты сама мне сказать велела, — парировал я. — Так я с самого начала врать не мог? — А теперь я был крайне изумлён. До невозможности.

— Не мог, Саш, — отрицательно закачала она головой. — И рада, что не пытался. Я ж это чувствую. А значит, буду доверять тебе. Достоин ты доверия.

— Здорово. — Я тяжело, но одновременно облегчённо вздохнул. Кажется, самое сложное позади. — Так на чём мы остановились? Я МОГУ, ибо родился тем, кем надо. И имею возможности — ибо вселенец знал и умел многое, что может пригодиться. Третье у нас что?

— Что ты не злой, Саш, — снова закачала она головой. — Я ж не просто так с тобой разговариваю. Нет в тебе разрушения, деструктивности. Нет в тебе жажды крови, жажды зла. Желания получить всё, плевав на цену. В семинарии первому, чему учат, это видеть людей, чувствовать их. А с моим даром это тем более легко. Честно скажу, тот Саша бы не справился. А с тобой я разговариваю не просто как с крестником, а будто с коллегой — всё понимаешь и ценишь. И меня, слова мои, и опыт. Ничего ещё под сомнения не поставил, с тем Сашей такое невозможно было бы.

— То есть я послан именно на эту позицию для того, чтобы нести в мир… Что? — сформулировал я главный вопрос.

— А вот тут, Сашенька, заканчивается логика и начинается гадание. А как ты выяснил, планы господа я не ведаю — не посвящал. Могу только думать — вот как раз и надумала. И верить. Тебе верить. Что справишься.

— И как я должен справляться? Что делать, чтоб справиться? — Кажется, паника снова начала подниматься, ибо я понимал, что эта женщина так просто не отстанет.

— Да кто ж его знает, Саш, — тяжко вздохнула она. — Я сегодня тебя позвала, чтобы обсудить главное — кто ты? Понять тебя и заставить подумать: всё не просто так! И те девы в нашем мире тоже не просто так были, вот только господь не дал предшественникам понять их ценность, что нужно было им делать. Так в монастырях и сгинули, как юродивые. Мне — дал, послав вначале Пашу, потом тебя. Я по-прежнему не знаю, как быть, не ведаю, как это работает, но точно знаю, просто так господь ничего не делает, и ты должен сделать что-то, что он ждёт.

Вот только таких мыслей и идей мне не хватало для счастья. Ибо ну не чувствовал я себя мессией! И как раз об этом думал, пока сюда шёл. Не нуждается этот мир в мессианстве.

И честно об этом крёстной-Ягусе сказал.

Она выслушала внимательно. Закивала. Подумала, затем произнесла:

— Это нормально, Саш. Ты — орудие. Таран. Ты ощущаешь себя бревном, у тебя заботы как у обычного бревна. И у тебя и не должно быть других забот — то не твои сложности. Вот только таким бревном можно пробить ворота в осаждённую крепость, и много чего изменить, к добру или к худу. Но то уже не твои, не бревна планы, а высших сил, которые послали тех воиц, кто тебя взял в руки, чтобы прорваться в крепость. У нас у каждого своя задача, в глобальные планы Мироздания нам лезть не с руки.

— Не стоит примерять диадему бога? — усмехнулся я.

— Вроде того. Давай скажу так: мы должны делать то, что нам по силам, а дальше господь сам справится. Поддержит ли, или острастит и пальцем погрозит — заранее мы не ведаем. Так что давай-ка мы сейчас возьмём паузу до следующего воскресения, и подумаем — каждый о своём. Я — о том, что ты сказал. Ты — о том, что я. Где может быть твоё место и приложение твоих сил, чтоб исполнить волю господа?

— И чтобы понравиться маме.

— И чтобы понравиться маме! — расплылась она в улыбке. — Ибо ну не верю я, что такие события могут произойти сами по себе. Ничто не происходит само по себе, тем более в твоей истории уж очень много натянуто, и при любой мелочи сорвалось бы. Но ты сидишь передо мной, и тебя даже гулять, наконец, выпустили. Значит, пока ты всё делаешь правильно, и господь ведёт тебя.

Знаете, как я хотел с ней поспорить? Пояснить, что на самом деле она ошибается, это и правда случайности…

…Но я вышел за пределы крепости, иду по Москве. А не сижу в комнате с мягкими стенами, где мне по её словам уже приготовили палату. Я лопухнулся, раскрыл себя, показав юродивым, но меня оставили, и даже доверяют. А ещё я здесь, живу, а не улетел туда, куда направлялся после того, как пролетевший на красный свет джип меня сбил. Слишком много случайностей подряд, чтобы не поверить в высшие силы. Нет-нет, ТАМ пока летел, я не видел ни бога, ни чёрта. По крайней мере, я их не помню. Так что это действительно случайности… Которых слишком много.

Впрочем, каждый верит в то, что верит он сам. И сам отвечает за свою веру. Патриарх права, нужна пауза в недельку, чтобы подумать — спешить не стоит. Как и не стоит более вести себя, как юродивый. Да, больной, амнезийник… Но только не так, как вёл себя до этого.

И надо уже начинать ставить себя, показывать с лучшей стороны, чтоб понравиться — в этом тоже она права.

— Матушка, я кое-что ещё хотел рассказать. Ну… Про Марью, — начал я, но она перебила.

— Отпускаю, сын мой, этот грех! — Она меня перекрестила, даже не дав досказать проблему. — Понимаю, ты не помнишь, и воспринимаешь её чужой. Марью я отругала, епитимью наложила — пускай молится и отрабатывает добрыми делами. Тебе — просто отпускаю. Но смотри, Александр, — голос её налился сталью, а глаза посуровели, — ты никогда не должен забывать, и всегда помнить — она сестра твоя! Сестра! Понял это? Я благословляю тебя на любой блуд, прощу тебе любых женщин, ежели ты только будешь с ними по обоюдному согласию, особенно если они понесут от тебя. Бери себе хоть всю Москву! Но с Марьей держи границы. Прокляну!

Я проникся. И втянул голову в плечи.

— Виноват, матушка. Не буду больше. Но…

А вот рассказать о магии, об огоньке, я, собравшись, больше так и не смог. Не решился.

Ладно, пусть его. Не такой уж она мне и друг. Да, я сын любимого человека, но она ведь тоже раб лампы. Государство, и церковь в нём — та ещё система, та ещё лампа. В которой она и не захочет мне зла, а не сможет не сделать. Буду сам барахтаться.

— Но?

— Всё, точно не буду! — вскинулся я, и судя по тому, что врать не могу, на самом деле был в этом уверен. — Но разрешите вопрос. Разве блуд не грех?

— Грех — прелюбодеяние, — заулыбалась патриарх. — И то до Катастрофы так было. Сейчас его грехом считают, только если супружницы против, или по принуждению. Господь сказал: «Плодитесь и размножайтесь», вот что главное! Оттого и говорю, если не просто задружишь с девочкой, но понесёт она от тебя…

— Кровь семьи правительницы? — перебил я.

— А чего б и нет? — весело усмехнулась она. — Две ноги, две руки, голова. Вы, члены семьи правительницы, чем-то отличаетесь от остальных? Нет? Ну и в путь! А не думал, что для некоторых, особенно кто из бедных, это может быть единственный шанс в жизни понести от настоящего живого мальчика, а не семени донора из пробирки?

— А-а-а-а… — Я завис. Простая мысль, но мне в голову не приходила.

— Блуд, Сашенька, когда не по согласию с женой или жёнами, — продолжила назидательно она. — У НАС добровольные связи — благодетель. Помощь страждущим. А никак не грех. Так что заранее отпускаю тебе все грехи твои на эту неделю, если уговоришь добровольно, не ставя целью сделать ей зло. В следующее воскресение также, ко мне. Продолжим наш непростой разговор. И это… Оладушек в дорогу положить? На воздухе гулять будешь, проголодаешься, а у крёстной твоей выпечка всегда неплохой получалась. — Она искренне, по-доброму заулыбалась.

— А знаешь, не откажусь, матушка! — заулыбался и я.

Ну что ж, не так страшен чёрт, как его малюют. Прорвёмся.

Глава 17

Самый лучший день

— У вас повреждение мозга. Вы обречены хорошо себя чувствовать до конца жизни.

(«Доктор Хаус»)

Кроме оладушков новоявленная крёстная дала с собой банки со сметаной и мёдом. Банки закручивающиеся, стандартные-привычные, какие были и в мире «я». И авоську сообразила. Самую, блин, обычную сетку-авоську! Имеющий большее сродство с памятью «я», чем царевича, я обалдел настолько, что ничего не мог вымолвить, молча взял и поблагодарил.

Уходя, не удержался:

— А можно мне… Фотографию. Такую же? — Кивнул на лежащие на столе папки. — Где вы четверо?

— Сделаю копию, размножу — тогда. — Матушка смутилась. — Эта единственная. Точнее, единственная у меня. У Иры и Насти свои есть.

— Но они вряд ли в этом признаются, если спрошу?

— Понимающий мальчик. — Она грустно вздохнула. — Не цепляйся за прошлое, Саша. Не важно, кем был твой отец. Любой из твоих отцов. Важно кто ты, и что несёшь в этот мир. Понимаешь?

Я кивнул.

— Каждый из нас сам по себе бог. Демиург. Мы такими созданы, мы — дети божьи, а дети всегда похожи на родителей. Но люди не хотят осознавать это и придумывают законы, за которые цепляются. Будь собой! Раз тебя для чего-то послали, то явно не для того, чтобы ты притворялся тут своим.

— Но ты ж сама говоришь, юродивый?

— Юродивый если будешь кичиться, что ты — не такой, — покровительственно улыбнулась она. — Что лучше. Если начнёшь порядки под себя переписывать. А ты не кичься! Наоборот, влейся. Внеси в этот мир того, чего здесь нет — тебе самому тут жить.

— Сделать мир лучше?

— Да. Даже Ира поймёт и оценит. Она умная, грамотная, и в людях разбирается. И тогда тебя примет. Не надо прогибать всех под себя, есть другие пути, и они куда эффективнее. Используй те знания на благо, и господь оценит.

— Спасибо, крёстная. — Я в пояс поклонился.

— Иди уж. — Она меня перекрестила. — До следующего воскресения. И это… Как и сказала, раз ты память потерял, я тебя ещё раз покрещу. Тебе два года до совершеннолетия, буду тебе в них наставницей. Это не мне надо — я и так дала обет господу, когда вас с Марьей маленькими крестила, это для тебя, чтобы ты поддержку чувствовал. Можешь отказаться, я пойму, ибо раз покрещенное таковым остаётся, не важно, терял ты память, или нет. Я так и так твоя крёстная. Но если повторить… Тебе легче принять будет, что ли?

— Я не против, матушка Елена. Давайте так и сделаем.

Она крестила царевича Сашу. Который ушёл. А теперь окрестит и того, который «я». И уже не отвертимся ни она, ни я — по любому она станет моей крёстной и наставницей. Не самый плохой выбор покровителя.

И вот я стою на пороге самого большого православного храма Москвы, а, возможно, России. Смотрю на почти полуденное мягкое ласковое сентябрьское солнце. Служба окончена, или почти окончена, люди массово покидают эту обитель всевышнего — радостные, сияющие, расходятся по своим делам. Женщины снимают платки — как и в мире «я» они вышли из моды, сейчас непокрытая голова признак самостоятельности у женщин, зрелости, тогда как раньше было строго наоборот. В толпе много мужчин. И не скажу, что они такие тут прям все забитые. Люди. Просто люди — людской поток из мужчин и женщин, просто женщин больше количественно. Да, мужчины слабее. Но они заняли свою нишу, на которой успешно существуют. Мне открытым текстом сказали: в семьях, где детей воспитывают мужчины, дети конкурентнее, чем если воспитанием занимается одно бабьё, и это не просто так. Они стали домохозяинами, но остались авторитетными наставниками детей, опорой для своих дам, тылом, и, главное, арбитром в семье. Особенно если в оной семье несколько женщин, и их надо помирить, а их сто процентов надо помирить, ибо что это за женщины, если они не поссорятся? Этот мир не хуже, мир ДРУГОЙ. И матушка Елена права, надо научиться принимать его, и найти тут своё место. Поставить себя здесь, не прогибая, но и не прогибаясь. Знать бы ещё как это сделать…

— Поладили? — спросила подошедшая Горлица.

— Да. — Я скупо кивнул. — Но не сразу. Она и правда моя крёстная?

— А ты не знал? — удивилась и улыбнулась мамина пассия.

Я пожал плечами. Теперь уже не важно, знал или нет. Важно только будущее, а не прошлое.

— Кроме того, что она крёстная, она ещё и патриарх всея Руси, Саш, — добавила тётка. — И если что, между Русью и тобой выберет Русь. Мать это понимает, и только потому прислушивается к её словам и советам — не станет она тебя покрывать, если ты реально не то натворишь. Так что не наглей, и будь осторожен.

— Да понял я. — Я нахмурился, ибо обалдел от этих слов. Тётка только что показала, что на моей стороне. Она тоже раб лампы, но показала, кому принадлежат её личные симпатии. И надо быть за это благодарным.

— Ладно, раз меня выпустили… Кстати, всё в силе? В последний момент никто ничего не передумал? — на всякий случай уточнил я.

— Н передумал, — покачала головой она. — Экий ты недоверчивый!

— Даже если ты параноик, это не значит, что за тобой не наблюдают! — выдал я неведомо откуда пришедшую мудрость. — Тогда вопрос номер один. Как мне себя вести, чтобы не подставлять твоих девочек?

— В каком смысле? — не поняла она. Вот вообще не поняла, о чём я — не привыкла, что Саша задаёт такие вопросы. Как и Маша, и Женя, и Оля. Но две последние в силу возраста обладают достаточны опытом и практическим пониманием работы своих телохранов. А я — выпендрёжник и истеричка.

— Как проходит процесс моей защиты? По какой схеме вокруг будут расставлены твои девочки, на каком расстоянии? Что я могу делать, чего нельзя ни в коем случае? Чтоб я нечаянным поступком не обломал вам малину.

— Ну, знаешь, Саш… — Она была поражена. Не ждала такого от изнеженного капризного Годунова. — А может тебе не задаваться такими вопросами, а просто слушаться?

— так я и собираюсь это делать. И всё же, что по схеме? — Я был сама серьёзность.

— Да в общем, схема охраны тебя заботить не должна, это мы про меж себя решаем, — сдалась она и показала прикреплённую к воротнику кителя рацию. — Ситуация постоянно меняется, какая-то одна стандартная схема в один момент просто не сработает. Но вокруг тебя постоянно будет четверо. Расстояние — по обстоятельствам. Периодически буду их менять — примелькаются, но ты, наверное, их заметишь. Просто не делай им жизнь сложнее, этого достаточно, мы оценим. Что не делать? Не делать резких движений, которые нельзя просчитать. Например, не надо неожиданно бросаться и бежать куда-то. Или не стоит начинать, например, драку. Ударишь кого-то, тебя стукнут в ответ, и дух вышибут — а мы не успеем, ибо не всемогущи. И вообще, никакой агрессии. Ты мужчина, царевич, нельзя тебе быть агрессивным. Ещё нельзя есть непроверенную еду, а здесь, как понимаешь, вся еда непроверенная.

— И мороженку тоже нельзя? — нахмурился я — впереди по курсу, прямо возле арки Пречистенских ворот, стояла тележка, короб-холодильник по продаже мороженного. Некоторые вышедшие из храма люди решили поступить как и я, и организовали очередь, делая мороженщице кассу. Воскресенье, праздник же. Пока ещё тёплый сентябрь, солнышко светит… Почему нет?

— Мороженку можно, — уверенно кивнула тётка. — Оно заводское, запакованное. Но только которое ты сам купил, тем, что угощают, нельзя, даже если угощают запакованным. Можно сесть в кафешке, но предварительно маякнёшь мне — подтвержу. Нельзя покупать и есть булочки с рук, всякие ватрушки, кренделя, сосиски в тесте и прочее. И нельзя есть то, что тебе просто дают другие, угощают, даже если это заводское мороженное, но не купленное тобой. Тем более, у тебя ещё пакет с оладьями — там судя по виду неплохо так, а зная, как Ленка печёт, я б их не променяла ни на какие сласти мира. — Она грустно усмехнулась, вспоминая что-то своё. Я же мысленно согласился — повар, во всяком случае по печёностям, крёстная от бога.

— Теперь что можно, — продолжила наставница по боевой подготовке. — Можно слушаться. Можно общаться с людьми. Но ни в коем случае не вливаться в толпу. От любой толпы держаться как можно дальше! Толкучка — это приговор для нас, телохранов, мы не сможем уследить там за ВСЕМ. Так что скопления людей просто обходишь. Далее, если хочешь подать знак тревоги, чтоб мы обратили внимание, вытягиваешь руку куда сможешь, если незаметно, то в идеале вниз, и сжимаешь вот так.

— Вот так. — Я повторил жест за ней.

— Это называется «пальцовка». Их много, но конкретно эта означает, что ты обнаружил какую-то опасность, но не можешь пока сказать, какую. И мы должны напрячься и как можно быстрее двигаться к тебе выручать, не делая из этого шоу.

— А если совсем скирда? — нахмурился я.

— Тогда просто ори и беги. Сделаем, что сможем — для того и идём с тобой.

— В общем, ничего сложного, — кивнул я. — Могу идти?

— А я тебя держу? — Она лукаво улыбнулась. Тем, что сам напросился на лёгкий инструктаж, я поднял себе рейтинга в её глазах. Надо налаживать с тёткой отношения, не чужие, оказывается, люди…

* * *

Свобода! Как долго я о ней мечтал! Как долго хотел вырваться за пределы крепостных стен! И вот, наконец, я тут.

Стоять в очереди за мороженкой не стал, да и опасение толпы, собравшейся вокруг тележки, сыграло роль — я и сам не хотел туда, где людно. Любая из барышень, мимо которой проходил, может зашибить насмерть, просто случайно — это раздражало и мотивировало находить изысканные траектории движения. Я пока не готов драться с реальностью — меня шестилетняя Ксюша может победить. Арка станции метро «Пречистенская», на том же месте, где в другом месте «Кропоткинская», и вход в которую также с закосом под ворота, правда внешне отличающаяся от той, что в памяти «я». Не триумфальная арка, но и не ворота — что-то между. А вообще красиво, стильно. Поймал себя на мысли, что города разные, разное количество населения в них, и, разумеется, размеры, но многие названия здесь такие же, хотя не имеют никакого отношения к тем, что сформировались у нас. У некоторых общие корни, например наша «Воздвиженка» здесь «Крестовоздвиженская», по названию монастыря. Но есть улицы, которые называются одинаково просто так, и я не смог понять почему. Интернета же, как и персональных компьютеров, чтоб уточнить, тут нет. Тот же Новицкий бульвар, по которому пойду — с какого перепугу они одинаково называются? Или Тверской? Никитский? Или же Сивцев Вражек, маленькая боковая улочка, которая сыграет большую роль в моей жизни, правда, ещё не скоро, и на тот момент я об этом не знал. Он мог назваться и Троицким Вражеком, и даже Подьяческим, а видишь как… Правда Новый Арбат тут — Новая Смоленка, а Арбат один, «старый», без приставки. Зато как и у нас — сугубо пешеходный, и где логика? Пока в размышлениях об улицах далеко уходить не буду, и озвучиваю только то, что прочитал в ликбезе для туристов, который принесла тётка Настасья, когда попросил, видя, что за пределы стен меня пускать не собираются.

— Ну хотя б какой путеводитель туристический!..

Путеводитель она и принесла. И не один — четыре разных, причём один на немецком языке, который мой второй, я билингва (сам в шоке, но это реально так, und es ist fantastisch!) И карту города, правда только на русском. Оттого и блещу познаниями, ибо зачитал ликбез за пару месяцев заточения до дыр. Правда знаю я так хорошо только самый центр города, без рабочих окраин, исключительно места, где гуляют туристы и богатые горожане, но пока мне иного и не надо.

В общем, Бульварное Кольцо и тут кольцо, и история хоть и похожа на ТУ, но в деталях отличается. Общее с другим миром то, что тут тоже до середины тысяча семисотых годов стояли стены (честно, до каких стояли ТАМ не знаю, но подозреваю, что достаточно долго, ибо крымскую угрозу купировали как раз середине тысяча семисотых, при Катьке, а до этого татарва теоретически могла и до Москва дойти — до этого же доходила, а значит куда без стен — пусть стоят, кушать не просят). Внутри этих стен был Белый город, осколок древнего Средневековья, снаружи — Земляной, тоже осколок Средневековья, но позднего, ближе к границе Нового времени. Земляной город шёл от будущего Бульварного кольца до самого… Та-дам, кольца Садового, который представлял собой насыпанный в качестве укреплений большой сплошной вал. Целая сеть валов! Насыпаны они были, похоже, очень-очень давно, как бы не при первых Годуновых, если не ещё раньше, ибо Москва уже тогда была мегаполисом, а строить из камня стену такой протяжённости по нашим скудным северным финансам — так себе затея. Да и второй немаловажный фактор — появившиеся и применявшиеся массово пушки обнуляли любое каменное строительство. Маршал Вобан не даст соврать, Европа уже переходила на низкие массивные бастионы и звездообразные форты, а стены замков от ядер складывались, как картонные. Так что вал был всяко лучше, чем стена, и гораздо дешевле. Ну, а после Кометы строить укрепления стало бессмысленно и подавно.

После того, как Ксения Годунова установила мир в стране, эти валы и стены по сути и не использовались, а когда её дочь и внучка нагнули полек, «отжав» у них вначале Полоцк и Вильно, а в следующем веке и Варшаву прибрав, валы уже точно оказались без надобности и пришли в запустение, и их растащило на сройматериалы местное население. Однако камень стен так просто не растащишь, а стена мешала. И её, собрав волю в кулак, таки демонтировали, организовав на этом месте зону для гуляния богатого населения, которое как раз в это время и кучковалось сих краях, ибо близко к центру. Русь представляла собой архиклассическую боярку, и прорва князей и прочих аристократов должны были иметь резиденции как можно ближе к царице, и это не считая богатейших купцов и купеческих гильдий, которые также должны иметь статусные столичные резиденции. А вот из Кремля тогда как раз всех «левых» попёрли; кремль — это личная вотчина и дом царской семьи, «подите прочь — вон, Белый город весь ваш». Из кремля даже монастыри выселили! Монастыри, Карл! Ибо нефиг. Патриаршьи палаты оставили, но патриарх съехала в ХКС, а в остальном даже церкви не пожалели — по камешку разобрали, переписали очерёдность сборки, перевезли на новые места и заново собрали. Остались только те церкви в Кремле, которые своим видом статус придают, их всего шесть, а было около двух десятков, если не больше.

Так что спрос на элитную недвигу в этих краях был, а знать любит красивые места для отдыха. Вот и решили сделать одновременно и улицу, и рекреацию, размером с полукольцо бывших укреплений — проложили бульвары, с аллеями и фонтанами, замостили брусчаткой, и вот уже двести пятьдесят лет мы ими пользуемся.

Если говорить так прямо честно, то современная Москва хоть и вылилась за пределы Садового кольца, которое и здесь превратили в Садовое — на месте вала вокруг построенной на его месте дороги посадили кучу деревьев. Но ушла недалеко — примерно (навскидку) до границы ТТК. Плюс/минус, конечно, не всё здесь копия того, что там. Но вот зоопарк, находящийся на Пресне (просто Пресне, но, блин, и тут он на том же месте!) располагается на самой окраине Москвы. Зоопарк, Пресня, это ОКРАИНА, Карл! Tierleben sind wichtig!

А вот МГУ тут не на Воробьёвых горах, на которых здесь соседствует аж десяток разных монастырей, переехавших сюда из многих мест, и большинство — из Кремля; МГУ тут в селе Преображенском, где раньше была царская усадьба, переданная Софьей Второй для оного заведения. Та усадьба, похоже, в которой не-жил в этой истории Пётр Первый, в которой не-играл в солдатиков с потешными полками, не-ставшими после лейб-гвардией династии Романовых

А ещё Новодевичий монастырь, куда едут свадьбы пофоткаться и повесить замочек на мостике, это ТОЖЕ ОКРАИНА. Угу, элитные, блин, Хамовники, которые в метре от Кремля, здесь район уже не княжеско-боярский, хотя, буду справедлив, ещё не рабочий. А вот Шелепиха, рядом с которой где-то в неизвестно насколько далёком отсюда месте строят адские высотки Москва-Сити, считается пригородом. Там расположен полигон Кадетского Корпуса. Это такое учебное заведение под патронажем царской семьи, где из дворянок готовят офицеров комитатов, полевой армии. То есть грубо говоря, войска первой очереди, мобильные, постоянно использующиеся, как правило для охраны границы. Ибо армия в полном смысле слова — это боярское и дворянское ополчения, собираются во время войны. Саму границу держат боярские роды, получившие там землю, но сами они, без поддержки, удержать ничего не смогут, отсюда и были организованы комитаты, по примеру армии позднего Рима. Верная опора царской семьи, правда, все боевые части расположены далеко от столицы — компромисс царской семьи и аристократии. И в Шелепихе находится главное учебное заведение, куда может поступить любая одарённая, и стать офицером, тут же получив личное дворянство, если не имеет потомственное (которое также автоматически подтверждается). И, соответственно, чтобы тренировать магию, магические фигуры, как здесь называют «плетения» — проявления дара, и нужны огромные территории за городом.

Почему я так подробно про Кадетский Корпус распинаюсь? А потому, что впереди меня шли две очень, очень-очень классные чиксы в форме оного корпуса. Серое с зелёным, аккуратные кители, лычки, курсантские погоны… И симпатичные серые береты с помпончиками. Девочки не слишком высокого роста, но коренастые, впрочем, при этом женственные, и очень даже милые. Серые форменные брючки со стрелками ножки прятали, но тут в принципе никто не носит мини, так что лицезреть голые ножки в этом мире задача сама по себе непростая, и лучше уж брючки, чем платья в пол — приятнее работает фантазия.

Девочки увидели моё к ним внимание, остановились, зашушукались. Чему-то своему засмеялись — оценили симпатичного и явно знатного мальчика (я одет в «простой» камзол только по меркам царской семьи; среди окружающих это «простое» как «Порш Кайен» среди «Лад Приор»). Я как раз прошёл арку Пречистенских ворот и глазел по сторонам на абсолютно всё, сравнивая, что вижу с тем, что никогда не видел, но знаю. И сравнение было интересное. Но я только вышел на свободу, делаю первые шаги, и, решил, что успею, пока не буду торопиться и с кем-то знакомиться. И под взглядами двух курсанток медленно двинулся в сторону следующей точки с мороженным, которых на Бульварном Кольце, видно, немало.

Дорога по центру была мощённая, но боковые дорожки, за аллеями справа и слева, отсыпаны мелкой гранитной крошкой. Или не гранитной. Короче, мелкие-мелкие камешки. Причём хорошо утрамбованные, и идти по такой дорожке было одно удовольствие. Вот на это удовольствие, спасаясь от взглядов симпатичных курсанток, я и свернул — всё равно мимо мороженого не пройду. Вокруг дорожек через достаточно большие для интимной беседы расстояния, но достаточно близко чтобы хватило как можно большему количеству людей, стояли лавочки. На самом деле при московской людности вечером, наверное, тут не сядешь, но сейчас гуляло не так много народа, и большинство мест отдыха стояло пустыми.

На большой дорожке по центру, деля её напополам, периодически разъединяясь, тянулись клумбы, усаженные разноцветными цветами. Даже в московском регионе в начале сентября тут всё пестрело от красок. То есть этим целенаправленно занимаются, на это выделяются немалые средства. А значит есть спрос и потребности. И я знал источник потребностей — женщины любят цветы, женщины любят краски. Женщины вообще любвеобильные создания.

Охранниц срисовал сразу — да они и не сильно-то скрывались. Две шли впереди метрах в пятидесяти по главной аллее, две позади метрах в тридцати и пятидесяти на главной и моей аллее соответственно. А ещё недалеко по главной почти параллельно мне шла сама тётка Настасья — лично контролировала процесс так сказать. Кстати, только сейчас понял, что карманных денег мне не дали! Дали утром те, что «проверили», которые сынки и дочки аристократии накидали «по-приколу» за концерт у кремлёвской стены. Ага, такие люди деньги могли оставить только и исключительно «по-приколу», я не льщу себе. Но и за то спасибо. Две с половиной тысячи рублей на ту ораву в принципе не так и много, даже если учесть, что скидывались не все. Просто представители ЭТОГО общества обычно не смотрят на номинал купюр — там были люди исключительно из высшего сословия страны. А вот почему родственнички не выдали обещанных карманных? Забыли? Или специально не дали, чтоб я ПОПРОСИЛ? Типа буду осознавать, кто в доме хозяин и от кого критически завишу? Или же пролюбили и тупо забыли про меня? Если честно, мне оба варианта не нравились, и я даже не знал, что хуже. Ибо забыть за главное моё чаяние, когда пойду гулять, ничем не лучше целенаправленного опрокидывания по принципу «поставить в стойло». Я бы сказал, «стойло» даже честнее. «На, сынок, и не забывай, что ты часть семьи». Да, завишу, мать его так, но подразумевается, что я всё-таки свой, сын и брат, а эта зависимость обоснована! Просто я должен слушаться, не надо выпендриваться, и всё у меня будет. А вот кто я для них, если о главном для меня за три последних месяца чаянии не грех забыть…?

— Привет, красавица! — улыбнулся я мороженщице, стоящей на перемычке главной и боковой аллеи. Тётка лет тридцати с хмурым выражением лица в униформе продавшиц — уличные торговки обязаны быть соответствующе одеты, или их лишат лицензии. В этом случае они как бы под защитой государства, их нельзя обижать — худо будет. И несмотря на общую скромность, униформа эта… Заводила воображение, почему — не знаю.

Тётка подняла на меня глаза, ни капли не улыбнувшись.

— Чего надо, мальчик?

— Чего-то ты смурная, тётя. — Я дорвался «до сладкого», до общения, и теперь держите меня семеро.

— А тебе какое дело? Смурная и смурная…

Был бы я постарше, она б нагрубила. Но я был дитём неразумным, на которое не стоит тратить эмоции.

— Да просто тепло, хорошо. — Я картинно потянулся и повернул лицо к солнцу. — Птички поют. Ляпота! Радоваться надо. И ты, красавица, вся из себя… А стоишь и хмуришься. Непорядок! — покачал головой. — А ну улыбнись!

— Мальчик, или отсюдова? — занервничала мороженщица, бросив взгляд мне за спину, и по лбу её пробежала морщинка — поняла, что это моя охрана, а значит и посылать по матушке меня тоже не стоит. — Тебе оно надо, какая я из себя?

— Надо! — уверенно заявил я. — Когда такая красавица стоит, голову повесив, это удар для Мироздания! Такие красивые женщины должны дарить всем радость, показывая своё настроение, чтобы даже пролетающие птицы видели твою улыбку и говорили: «У этого мира есть шанс! Бог не напрасно его создал!» И я уже молчу о проходящих мимо! А вдруг среди них будет Тот Самый?

— Ой, боярич, ну и нафантазируешь же ты… — Дама «потекла», растекаясь юшкой. Кажется, даже покраснела. — Тоже удумал… Тот Самый! Знаешь, сколько лет его жду?

— А вот если будешь так стоять, словно грустное чучело на огороде, никогда и не дождёшься! Ну-ка, грудь выше! Ещё выше! Колесом! Губы лодочкой и в стороны! В стороны говорю! Улыбаемся! А про себя повторяй: «Какой замечательный день! Мне обязательно повезёт! Именно сегодня повезёт! На крайняк завтра!» Давай, вперёд! Говори!

— Вслух?

— А как же! Ты от кого-то хочешь скрыть, что ты счастливая?

— А я счастливая? — полное охренение и недоумение на её лице. Видно, с таким напором, да ещё и от мужчины, да ещё и сопляка, никогда не сталкивалась, и в какой-то степени её было даже жаль. Но я вышел на охоту, мне плевать.

— А разве нет? — «удивился» я.

— Так… Вроде нет… Пока… — Снова замялась.

— Так это пока. А если займёшься собой — будешь. Обязательно будешь! Повторяй, не слышу. Давай: «Мне повезёт!»

— Я… Мне повезёт! — произнесла она, капитулируя. Перед пацаном.

— «Обязательно повезёт».

— Обязательно повезёт!

— «Я красивая и обаятельная». Давай, повторяй!

— Я красивая и обаятельная!.. — Ей было конкретно не по себе, но через сюр ситуации тётка перешагнула, дальше будет легче.

— Во-от! И головку-то не опускай. Выше подбородок! Вот так, уже лучше. Теперь я вижу перед собой женщину, а не шмару всеми забытую. И без обид, я сам хочу, чтобы ты сияла.

— Ох, боярич, договоришься ты когда-то… — покачала она головой, но сердитость была напускная — я смог парой слов в корне переломить ситуацию с её восприятием. Поднял красавице не только настроение, но и самооценку. — А сам-то что? Не хочешь «тем самым» быть? — вдруг задорно подмигнула она левым глазом.

Так, ловушка. Ответы «да» и «нет» ведут в тупик. Значит, как обычно, идём кружным путём.

— Для кого-то буду… Но извини, детка, меня уже сосватали и через пару лет оженят. А я, как истинный кабальеро и мачо, не хочу давать прекрасным сеньоринам ложные надежды!.. — И я застрелял в неё глазами, словно из пулемёта. Я пародировал Кота-в-Сапогах, друга некого зелёного монстра по кличке Шрек, и в душе не знаю, кто это такие. Обрывок памяти всплыл, но далеко не в том объёме, как мне бы хотелось. Тот, судя по подсказкам памяти, был знойным мачо в шляпе и со шпагой, да ещё в сапогах. И плевать, что кот — наоборот, придаёт шарма. Сеньорита мороженщица передо мной снова «поплыла», впрочем, понимая, что я тоже играю. Но игра ей настолько зашла, что на ближайшие день-два с самооценкой у неё будет полный порядок.

— Тебе какое, знойный мачо-кабальеро? — заулыбалась она. — Выбирай любое, угощаю! Два? Три? Много не бери — горло заболит.

— А касса? — нахмурился я.

— Моё. Берём под реализацию. А я, уже сказала, угощаю. Так какое любишь? Клубника? Шоколад? Ваниль? Эскимо?

— А какое посоветует прекрасная идальга?

Однако, этот мир мне всё больше начинает нравиться!

Глава 18

Самый лучший день (продолжение)

Увидела на улице симпатичного парня. Говорю: «Можно с вами познакомиться?»

Он: «Я на улице не знакомлюсь».

Пришлось в подъезд затаскивать.

(Анекдот)

Они шли, как два эсминца на перехват подлодной водки. В ногу, синхронно — сразу видно военную выправку. Я бы посмотрел на их подготовку, включая строевую: что именно делают, как ходят по плацу? Да, девки, но солдат без строевой не бывает, шагистика даёт чувство плеча, локтя, единства и пёс его знает чего ещё. Не только на этих двоих, а посмотреть бы на кадетов в принципе. В общем, девочки приблизились и встали передо мной, севшим на лавочку напротив фонтана, голова одной закрыла солнце.

— Мальчик не будет против, если мы составим компанию? — произнесла та, что стояла левее и выглядела чуть солиднее, через несколько секунд напряжённого оценивания — девочки не то, что боялись, но чего-то опасались, подходя ко мне. Но всё равно решили подойти — хвалю.

— Падайте. — Я был не против и указал подбородком слева и справа от себя. Сам бы подошёл к ним, но позже, когда доем мороженное — если бы догнал, конечно. И они дружно сели, одна слева, другая справа. В руках девочки, как и я, держали мороженки — что слева клубничное, что справа — банановое. Я свою мороженку уже наворачивал минуты три, схарчил до половины брикета, а две другие подаренные тёткой с лотком порции лежали рядом, в компании с авоськой, ждали очереди. Потому получилось, что та, что справа, села чуть дальше, чем та, что слева — между нами ещё авоська с мороженым, и это её немного расстроило.

Кстати о мороженом. Здесь оно как ТАМ, трёх базовых типов — в брикете, в стаканчике и эскимо. Но отличия значительные. Первое — стаканчик бумажный, а ешь деревянной палочкой. Не только щербет — всё такое, вафельных стаканчиков отчего-то нет как таковых. Может подать идею и заработать на этом денег… Если выгорит? Запомню мысль, вдруг пригодится? Эскимо покрыто шоколадом, но шоколад, собака, быстро облетает. Правда, узнал я об этом не сразу. Остаётся брикетик — самый адекватный для поглощения формат. Но нюанс — упаковка — бумажная. Вообще вся упаковка из серой и невзрачной, хотя и расписанной яркими цветами грубой обёрточной бумаги. Никаких полимерных клеёнок — чистая стопроцентная целлюлозная бумага, биоразлагаемая, не загрязняющая природу, и никакого пластика. Но при этом, несмотря на неказистость упаковки (что можно родить адски маркетинговое с обёрточной бумагой?) мороженое было нереально вкусным! Вот прям совсем-совсем! Я балдел!

— И что делает такой мальчик в центре города да без охраны? — спросила что слева.

— Почему это без охраны? — заулыбался я.

— Ну, две родовые дружинницы — разве это охрана для НАСТОЛЬКО симпатичного парня? — засмеялась что справа. Голос левой был чуть ниже, с лёгкой хрипотцой, правой — более высокий и жизнерадостный. Первая производила впечатление старшей строгой сестры, вторая — неразумненькой младшей, при этом внешне на вид обе совершенно одинаковые. И очень, невероятно похожие! Скорее всего являлись близнецами, но не в том смысле, как здесь (тут все «близнецы» под одну гребёнку), а двойняшками. Либо обычные сёстры, но уж очень похожие. Волосы у обеих светло-русые, у обеих до плеч, одинаковый рост, одинаковая кадетская форма, одинаковое телосложение… И всё же они разные. А ещё подкаты зачётные — я от такого «настолька» так обалдел, что застыл с раскрытым ртом. Видно, Сашу так не клеили ибо чуть иной круг общения, а «я» в своём мире сам обычно клеил девочек, и обратный опыт его так обескуражил, что он выпал из нашего диалога. А с ним и я.

Что ещё можно сказать о девочках? У них были слегка раскосые глаза. «Слегка» это именно слегка. Метисочки, причём помесь не с китайцами-японцами-корейцами, а с кем-то из наших родных сибирских народов. Знаете, там всякие эвенки, ненцы, чукчи? Ханты, манси, дауры? Бог его знает, кто в этой Сибири обитает, я всех точно не назову. А, ещё есть буряты и якуты! Как без них? Короче, я без понятия кто именно, но кто-то из сибиряков у девочек в качестве предков, и бог знает по чьей линии, раз тут мужиками торгуют, как на базаре, а главы семей — женщины. Но эта лёгкая раскосость нисколько не мешала назвать их русскими, ибо милашек совершенно не портила — мне девочки не просто понравились, а я, не буду себе врать, доев мороженки, всё равно бы их нашёл и догнал. Да и если честно, все эти сибиряки, включая бурятов и якутов и для меня, и для местных — русские. Просто русские буряты, русские манси, или русские татары. Из-за исторического сдвига и возврата к феодализму, в котором не может быть национальностей и национальных государств, а также благодаря многоконфессиональности — РПЦ прекрасно ладит с русским исламом, иудеями, местными буддистами, язычниками и прочими; под «русскими» понимают всех, в ком есть присущая этой части света ментальность. Даже прибалтийские немцы из Риги и Кёнигсберга это РУССКИЕ немцы, в противоположность Бранденбургу, Саксонии, Баварии или моему почти родному Ольденбургу, будь он не ладен — их населяют «немчуры германские». Так что со мной, русским немцем, сидели две русские метисочки в кадетской форме, и собирались открыто меня клеить по жёсткому сценарию.

— А кто должен охранять ТАКОГО симпатичного? — улыбнулся я, чуть придя в себя, стараясь не смотреть на девчонок, наклонившись вперёд — чтоб не запачкаться мороженым, которое быстро начало таять.

— Я бы такого без сестры, а то и двух, не выпустила, — честно сказала та, что слева, распаковывая своё мороженное. Серьёзная. И сказала серьёзно. — А то Москва тот ещё город. Всяких княжон и княгинь хватает. Засунут в машину, и поминай, как звали!

— Не смешно, — покачал я головой.

— А мы не смеёмся, — серьёзным тоном поддержала что справа, тоже распаковывая и принимаясь за свой брикет.

Так мы сидели, подставив лица солнцу, поглощали сладости неторопливо, потихоньку продвигаясь в плане беседы.

— Знаете прецеденты? — нахмурился я. Ибо это нехороший звоночек, и я о мире знаю не всё, хотя было дело подумал обратное. — Ну, про похищения мальчиков княгинями среди бела дня?

— Да полно! — ответила что слева. — Украдут мальчика. Быстро оженят его на своих, кого-то из младшей ветви. А потом ему уже и самому уходить не хочется. У них, как правило, и деньги, и влияние. И личная дружина неплоха. А если решит уйти — а кому что докажет, учитывая что у них деньги и влияние? Ничего им за похищение не будет. И это если выпустят.

— Но в основном это касается простолюдинов, — успокоила что справа. — С тобой две дружинницы — это серьёзный аргумент. А для простонародья… Если рядом не идёт мама или сестра — дорога по улице всегда может оказаться в один конец. Вообще любой улице, но по центральным и туристическим лучше не ходить особенно.

— Кабздец! — выразился я. Грёбанный мир!

— Мы не представлены, спешу исправить оплошность, — церемонно произнесла что слева, которая серьёзная, чуть склонив голову. — Потомственные дворянки Зайцевы. Я — Соль. А это моя единокровная сестра Селена.

— Соль… Не Ассоль? — уточнил я. Девушка скривилась.

— Боярич, не надо так шутить. Я — Соль! Это моё имя!

— Да понял я. — Я отмахнулся. — Соль — солнечная. Солнце. А заодно солоноватая на вкус — ни дай бог тебя обидеть, да?

— Не без этого, — заулыбалась она. Типа, прощает грязный намёк — с именами тут НЕ ШУТЯТ. И я не просто так выделил это слово большими буквами, это родовая честь, повод грохнуть, если произнесено что-то не так.

— А сестра — Луна. Луна и Солнце, день чудесный! — весело воскликнул я — капец, как из меня попёрла ирония. Сёстры Зайцевы, Луна и Солнце!

— Именно! — А это заулыбалась и Селена, которая справа, условно младшая.

— Вы близнецы?

— Нет, единокровные, — покачала головой Соль. — Я на два месяца старше этой оболдуйки.

— А так похожи — будто они самые! — признал я

— Наши мамы — родные сёстры, — пояснила Селена.

— Мамы близнецы?

— Нет, боярич. Но мамы родные, даже не единокровные.

Родные — когда и мама и папа общие. Тут, где полигамия рулит, это важно. У них общий папа, но семья сплочённая — сёстрам замужем за одним мужчиной сложнее поссориться. А ещё интересный мир — заводит сам факт, что можно брать в жёны и трахать сестёр! Это ж мечта любого прыщавого др#чера ОТТУДА! Особенно переспать с близняшками… Но можно и просто с сёстрами, близняшек слишком мало, редко встречаются. Перед глазами аж встал запрос в поисковой строке браузера в режиме инкогнито: «Порно, жмж, сёстры». Можно добавить «тинки» или «молодые», но не обязательно — система и так выдаст что надо с лихвой. Главное дописать «-инцест», а то тебе навыдаёт в духе «семейной» мать его «терапии», «май фэмэли пай», бл#дь! И хоть блюй! Хотя система не всегда «минус» принимает, делает вид, что не заметила.

Что-что, почему я в этом разбираюсь? Сам в шоке! Боже, кажется, «я» страдал этим в том мире!

…Ёкарный бабай, хоть под лавочку от стыда лезь — жаль, что народ не поймёт. Интересно, чего я о себе ещё интересного со временем узнаю?

— Значит ты условно старшая, и играешь роль ответственной? — это я Соль. — А ты — роль неразумной импульсивной младшей?

— Вроде того, — ещё больше заулыбалась «импульсивная младшая». — Я её бешу тем, что подбиваю на всякое. Она меня бесит тем, что слишком правильная. В итоге мы постоянно друг друга бесим, а потому живём душа в душу.

Интересная формулировка. Но нельзя не согласиться — очень верная. Обычно так в реальной жизни и бывает.

— Мужа тоже на двоих ищете? — поддел я.

— А почему нет? — расплылась в интригующей улыбке Соль. Типа, намёк? — Мы ладим. И мы обе сильные одарённые. Будущие офицеры полевой армии. Дворянки не личные, потомственные. Хорошая партия.

— И чем мы хуже мам? — добавила Селена.

Потомственные дворяне отличаются тем, что с них не снимут льготы, если в каком-то поколении появится кто-то, кто не сможет служить. Однако практика показывает, что допускаются не более трёх поколений косарей, потом снимается с рода даже потомственное дворянство. Аристократия должна служить, это здесь аксиома! Бояре — поголовно военнообязанные, выставляют на войну целые отряды. Дворяне служат лично, за это имеют свои льготы. Любые льготы тут не просто так, а за возможность с твоей стороны умереть, если случится какой-нибудь трындец и начнётся война. Или тебя мобилизуют для пограничного конфликта. И не рыпнешься — государыня в своём праве, а войны у нас по периметру страны никогда не заканчиваются.

— Ну, со мной, девочки, на что-то серьёзное можете не рассчитывать, — нехотя признался я, ибо обещал мадре, что не буду никого обманывать, кого клею. — Я уже обручён, и как только исполнится шестнадцать, может ещё плюс сколько-то, меня отдадут в семью жены. Так что если погулять и повеселиться, сотворить неожиданные вещи, — подмигнул я Селене, — я за любую движуху, кроме голодовки. А насчёт серьёзного, — а это уже Соль, — лучше не стройте планы.

— А с чего ты решил, что мы их строим? — грустно, с обидой усмехнулась та. То есть подходя, они меня уже мысленно представили в роли супруга? И плевать, что «непростой» — попытка не пытка?

— Ну, наверное с того, что два эсминца только что организовали заход на цель, загоняя вражескую подводную лодку, блокируя её с двух сторон в классический захват? — предположил я.

— Чего? — нахмурились обе. М-да, я не в курсе, есть ли тут подводные лодки. Или не так, какова их боевая история, учитывая, что тут не происходило глобальных войн? Вполне возможно, что подвигов Гюнтера Прина и Маринеску тут не было и не могло быть, как не было Карла Дёница с его теорией загонной охоты на конвои подводной стаей, и нет понятной «я» тактики использования этого вида техники.

— Я говорю, только что два первоклассных сейнера окружили жирный косяк трески, — привёл я другую аналогию, значительно понижая свою самооценку до промысловой рыбы. — Зашли на него с двух сторон, и гонят на сети, откуда, по их мнению, этот косяк уже не сможет выбраться.

— А ты не льстишь себе, боярич? — Из Соль полился яд. Но я не собирался никого ублажать. Нет — так нет.

— Девочки, я честно сказал, как обстоят дела. Дальше вы сами принимайте решение, чтоб я потом не был плохим. Уже сказал, я за любой движ, кроме голодовки, но хочу быть честным.

— Так и скажи, что недотрога, — фыркнула и Селена.

— Ага. А ещё истеричка, — закивал я. Как раз доел клубничное и принялся разворачивать шоколадное. — Мне мама и сёстры всё прощают, я ж один такой, самый-самый.

— Селена, пошли отсюда! — фыркнула Соль.

— Да ладно тебе? Ты чего на ровномместе взъелась? — если честно, не понял юмора я.

— Не люблю, когда грубо отшивают. — Условно старшая поднялась и поправила китель, продолжая держать в одной руке недоеденное мороженное.

— Боярич, ещё встретимся! — Селена подмигнула и встала за сестрой. И они пошли, пусть медленно, но прочь, в сторону фонтана и по бульвару далее. А у меня после шоколадного шло ванильное эскимо в шоколаде — я тогда не знал, что шоколад облетает, и надо было начинать с него.

Но всё хорошее заканчивается — подошло к концу и мороженое. Я поднялся, осмотрел себя. Вроде не заляпанный. Кроме рук, но тут есть дедовский способ чистки. Мороженное жирное — горло от трёх порций заболеть не должно. Откуда-то в голове родилась фраза: «Бутылки кефирные помыли и заморозили», что-то из детства. ТОГО детства, а значит подробностей не вспомню. Так вот, это мороженное к данной фразе не относилось, и я, разомлев на солнышке, поднялся, вытер руки о кору дерева, мимо которого проходил, и о листики растущего рядом куста. Это тоже наверное из того детства — Саше подобная хрень для чистки рук была явно не нужна. Ещё способ — протереть руки песком, но с песком тут беда, во всяком случае, чистым. А в грязном мараться не хотелось, кора и листики пока сойдут.

Вышел к фонтану на центр аллеи, посмотрел вдаль, в сторону Арбатской площади. Не видно. Людно, да, но их серо-зелёная кадетская форма выделяется; были б — увидел. Что ж, даст бог — нагоню, а нет — ну и ладно. Тут девчонок не просто море, а… Два моря? Три? Пять? Море морей! И все мои! Мне же сказала матушка, любой блуд простит, лишь бы Машку не трогал (а я и не собирался), единственное условие — честность. А ещё конкретно у этих кадеток слишком сильно глаза горели. Суда по говору, они точно не москвички (это, видно, уже способности Саши, говор различать), и они реально охотятся, строят будущее. Таких сразу не обломаешь — потом не отвяжешься. Нет? Лучше сразу нет.

Так что я, сполоснув руки в фонтане, спокойно, наслаждаясь полуденным солнышком, дошёл до конца Пречистенского бульвара до самой Арбатской площади. Там пришлось перейти улицу — выбрал направление в сторону Арбата, а не станции метро, находящуюся на том же месте, и также называющейся, как и ТАМ. Тут людей было ещё больше, и очень много иностранцев — они выделялись одеждой. У нас какой-то стиль в целом иной, пусть не сарафаны с кокошниками, но… Иначе наши одеваются. Но и наших разодетых хватало — и мой недешевый камзол уже не бросался в глаза, подобных мне тут гуляло много — воскресенье же. И встречались как адекватные люди, так и совсем неадекваши — вон, большой ребёнок, лет двадцать с хвостиком, истерит, а две девки различной брутальности (но в целом не запредельно) его уламывают, что-то объяснялют. «Ма-аксим, ну пойдём, там хорошо будет. Мы тебе там пивас купим с камчатским крабом…» От увиденного сразу стало не по себе — вспомнился я сам, царевич Саша, и ожидания от его поведения со стороны других. Неужели и я таким же 3,14здюком был? И таким же великовозрастным обаплом бы стал? Стыдно! А заодно и понятно, чего на меня мама взъелась. С одной стороны да, неприятно, когда твой сын — такая вот истеричка и большой ребёнок. Но с другой — я явно не он. И мимикрировать, ведя себя как он, точно не стану.

Ресторана «Прага» тут не было, даже здания похожего, хотя в голове крутился и его вид, и мыслеобраз. Видать, не построили, ещё в лохматые времена — в мелочах история каждого мира идёт своим собственным чередом. Тоннелем на проезжей части тоже не пахло, хотя и тут я подсознательно ждал его увидеть, как и станцию метро. По метро — его прокладывали там, где удобнее всего, оттого и многие станции совпадают, и даже названия. А по развязкам и движению — тут варианты, ибо движение в нашей Москве совсем другое. Не сказать, что здесь так уж и мало машин, и пробки бывают, но город в миллион триста населения это не пятнадцать миллионов (с ближними пригородами) ТАМ, потому ни высоких домов, ни мощных развязок тут пока не требуется, как и тоннелей в центре города. Идущая от Кремля Крестовоздвиженская у нас плавно перетекает в Новую Смоленскую улицу, на которой нет ожидаемых подсознанием домов, на которых воображение рисует буквы «С», «С», «С» и «Р» — и это тоже привет ОТТУДА. Здесь на местном «Новом Арбате» совершенно иная более простая технически, но вычурная в плане отделки и роскоши архитектура, и я бы не сказал, что так хуже. Красиво, и даже стильно, продвинуто — молодая же улица, просто другой красотой. А ещё путеводитель говорил, что на Новой Смоленке резиденции и конторы крупных купеческих корпораций, аристо предпочитают жить в более тихих домах внутри кварталов, без выхода своих окон на шумную магистраль. А это как ни крути радиальная магистраль — начало Можайки, она же Смоленская Дорога. А говоря «купцы» — мы подразумеваем «магазины», Новая Смоленка — большая сплошная торговая «кишка», уходящая вдаль за поворот, наверное, до самой Москва-реки. Позже и туда прогуляюсь, но пока ограничился тем, что достал «лопатник» с первым в этой жизни гонораром, выбрал самую маленькую купюру, сделал заказ и получил много-много купюр поменьше и монет на сдачу. Лопатник распух — продавщица даже боялась, что не наскребёт сколько надо. Зато теперь держал в руках до боли знакомую по форме, видно во всех мирах они одинаковы, зелёную бутылку минеральной воды. Поллитровую — большего размера не было в продаже, вся тара поллитровая. И исключительно стеклянная! С металлической крышкой «под открывашку», никакого пластика и в помине, и главное, всё соответствует стандарту! То бишь ни тебе «0,45», ни «0,49», ни отдельных бутылочек с гравировкой «Кока-колы» и прочих контор, которые после использования невозможно сдать, только в мусор. Своеобразно, но практично, тут до такого додумались, и это понравилось.

— Боярич, напоминаю, использованные бутылки просто оставляйте около мусорок, или вдоль бордюра, чтоб прохожим не мешали. Разбитие бутылок в общественных местах это штраф и общественное порицание, — на всякий случай напомнила смазливенькая чернявенькая продавщица в киоске, лет двадцати пяти на вид — младшая жена какого-то обеспеченного рода, работает в своё удовольствие.

— Спасибо, красотуля! — поулыбался я и ей. — Обязательно.

Штраф для боярских семей — тьфу и растереть. Ради штрафа никто заморачиваться не будет. А оштрафуют — подпишут чек и забудут. А вот порицание — это в феодальном обществе серьёзно. Ибо ты живёшь не сам, а среди людей. Высокорожденных людей! И должен доказывать авторитет, что не зря носишь свою фамилию. Полицейки тебя не арестуют за битьё бутылок — не за такую фигню, но данные запишут, и на следующий день (или через день-два) твоя фамилия появится в местных газетах: «Сын (дочь) такого уважаемого человека, а бутылки бьёт, мусорит и вообще ведёт себя, как скот и вандал!» Это позор для всего аристократического рода, тут вообще не про деньги речь. А если уж совсем сильно накосячишь — и по телевидению тебя упомянут, в новостях — а это вообще позор несмываемый. Возглавляет отдел общественного порицания какая-то наша родственница, троюродная или четвероюродная мамина сестра, говорят, мегера из мегер. А значит на мелочи не будет размениваться, что прискорбно вдвойне для нарушителей, ибо подкупить Годуновых и без того невозможно от слова «совсем». Договориться — да, если вовремя спохватишься (тут включаются «мегерские» расценки). Но только не подкупить — не вместно членам царской фамилии взятки за каких-то хулиганов брать! Не по статусу. Так что царицы прошлого, боровшиеся с тем, чтобы сынки и дочки крутых аристократов вели себя прилично и не хулиганили, придумали интересный механизм давления на кланы, снимаю шляпу.

«Нарзанъ» — гласила надпись на бутылке. «Источнiкъ номѣръ 18». Ниже шло: «Нарзанный заводъ бояръ Тарарыкиныхъ. Работаемъ съ 1804 года р. х.». И на закуску привет от местных маркетологов: «Нашъ нарзанъ — ваше здоровье. Съ любовью!»

«Это Россия, бро! Тут всё с любовью!» — захотелось крикнуть мне самому себе. Класс!

Интересно, а «Есентуки 17» тут тоже есть? «Тархунъ» есть — вон, стоит. Тоже в стекле. А «Крем-сода»?

Первым делом помыл руки — да, в фонтане сахар смыл, не липли, но ощущение грязи оставалось (вода в фонтане обычно в замкнутом цикле, бог его знает, чего в ней только нет). Остальное в один присест допил, бутылку аккуратно, как было сказано, поставил у бордюра прямо возле киоска — чего далеко носить? Её забрали буквально через полминуты — тут целая охота за тарой, как посмотрю. В виде бабулек в возрасте, ага. Нет, не бомжеватого вида — просто ходят бабули, неприметные такие, с сумками. И собирают что можно сдать. И, похоже, выручка в погожий день у них дай боже, отличная прибавка к пенсии.

Вернулся к началу Арбата. М-да, улочка узкая, первые этажи — и тут магазины, и тоже пешеходное всё. И главное, на ней тут и там играли музыканты, а вон подальше дают представление пантомимщики. А дальше не понятно, но как и ТАМ, здесь вся улица отдана уличным артистам. Я уже было хотел пойти туда — ибо музыкант во мне просил сменить направление, аж трясло от предвкушения, но боковым зрением увидел знакомые силуэты, повернулся. Ага, они. Обе. Вышли из кондитерской с красивым названием 'Сказки Сѣвѣра'на той стороне от Новой Смоленки, и пошли далее, переходя однополоску на Никитский бульвар.

Ладно, я первый раз в город выбрался, успею и на Арбат посмотреть, и музыкантов оценить, благо от Кремля несколько минут ходьбы. Пока рискну и поставлю на девочек. А потому развернулся, вновьсменив планы, и быстрым шагом пошёл в сторону светофора через Новую Смолѣнку… То есть Новую Смоленку.

Когда добрался до бульвара (машин много, у светофоров здесь большой срок ожидания), девочки ушли далеко вперёд, лишь виднелись их полувоенные парадные прикиды. И шли также, как раньше, по главной аллее. Но буду откровенным, шли медленно, никуда не спеша — догоню. И я добавил скорости, зашагав на грани приличия — ибо бегать бояричу как-то не пристало. Да, меня приняли за боярича — настолько хорошо выглядел, и девочка в киоске с газировкой это подтвердила. Не хочу спорить — пусть буду бояричем, раз не получилось слиться с толпой. Да и, блин, а как сливаться? Тут или бояре, или дворяне, или простолюдины, золотых середин нѣт… То есть, нет! Быть простолюдином — зашквар для царевича, не отмоюсь потом, если запалят. Да и слишком беззащитные существа эти простолюдинские мужчины, оказывается (без опыта жизни в этом мире — так и подавно). А ещё мне, с брутальными тётками в сопровождении, в которых даже кадеты признали телохранов, никто не поверит, что я из простых, да пусть даже из купцов. По дворянам проще — это уже статусное сословие. Но — бедное. Нищеброды эти дворяне, и если б не послабления в налогах (за то, что служилое сословие), они б вымерли, как мамонты. Скажем так, их количество искусственно поддерживается наличием полевых войск, где каждое поколение должно подтвердить дворянский статус, отслужив два года, либо приобрести его, получив оный, также отслужив. Мы говорим дворяне — подразумеваем комитаты. Мы говорим комитаты — подразумеваем потомственные военные со всеми вытекающими тараканами в голове. Слиться я смогу, а вот закосить под них в общении — уже вряд ли. Ибо я не просто боярич, а князь, это те, кто на бояр плевал с колокольни Ивана Великого. Нет, есть тут и князья типа грузинских и горских, где княжество — два аула. Те, несмотря на титул, скорее ближе менталитетом к потомственным дворянам. Но есть и бояре такие, что князей за пояс заткнут, те же Морозовы. Но это в любом случае управленцы, семьи которых живут управлением, а не сплошной войной — вот тут шансы не спалиться есть. Так что быть бояричем ещё не самое плохое решение, а значит не буду отрицать, им и останусь.

Охрану свою не то, что не видел — видел. Просто перестал замечать, она слилась в фон. И кстати, меня предупредили не делать резких движений, так что тем более нельзя сильно ускоряться. Одна из девочек тётки Настасьи ускорилась, бросается этим в глаза, и если я пойду ещё быстрее, все поймут, что мы хоть и на расстоянии от друг друга, но заодно, и от этой мысли притормозил.

И тут в меня врезалась… Тёлка. По другому не скажешь. Не то, что неряха, «ряха». Но на фоне гуляющего люда смотрелась, как гопстопница из девяностых. Брюки — что-то обычное, «колхозное». Простая рубашка и жакет. Без сумочки. Всё максимально невзрачное и не бросающееся в глаза — вот она с любой толпой сольётся! Лет двадцать пять — тридцать, точнее не скажешь, но… Вид у неё был, скажем так, потасканный, бывалый. «Криминальный элемент» — шептал мне «я», но я его не услышал и думал, что это просто леди спешила и случайно налетела, причём леди невоспитанная. Простолюдинка же!

— Извините! — пролепетала тёлка, но реальным извинением от неё не пахло.

— Смотри куда прёшь, корова! — в сердцах высказал я.

И немного так напрягся — ибо нормальная местная баба бы как минимум такому эпитету возмутилась. Какой-то мужчинка её нахрен послал? Это обидно. Драться — не факт, но обложить меня матом в ответ… Чего б нет? И плевать, что боярич — бояре тоже люди, и их тоже можно послать в пешее эротическое, и что тебе охрана сделает? Но эта даже не оглянулась. И от этого стало ещё более не по себе. И я инстинктивно поднёс руку к карману брюк…

…В которых не оказалось бумажника. Это и вызвало дискомфорт — «лопатник» создавал в брюках давление, ибо карманы узкие. А без этого давления организм на подсознательном уровне тревогу и забил, пусть осознал я её не сразу. Вот сейчас оную и почувствовал, и понял, что видок у тёлки соответствует неким канонам из памяти «я», которые он сам бы не прочь забыть или не знать, но фиг получится.

— Эй, ты! Стой! Отдай бумажник! Стой, воровка!..

…И я помчался за ней, за тёлкой, назад, в сторону площади. Но та, даже не оборачиваясь, рванула вперёд на такой скорости, что шансов догнать её у меня, не одарённого, не было никаких.

Бум!

Одна из Настёниных девочек неожиданно сбила воровку с ног, и, хоть это не было заметно, я почувствовал — помогла себе в этом деле фигурой. Которые против других людей использовать запрещено, между прочим!

— Стой, сука!

— Стоять, кошка драная!

А это сразу две дружинницы подбежали к карманнице и надавили сверху своими телами. А что встать та не успела — так капуша, разумеется. Нет-нет, какие фигуры, какой дар? Никто её фигурами не удерживал. Бульварное кольцо, люди вокруг — не положено! Это она сама долго телилась, даже убежать не смогла — ну не дура ли?

Короче, когда я подошёл, девка была скручена, мой бумажник валялся рядом — уже обшмонали, и дружинницы делали ей больно, чтобы та не смогла магичить. Есть куча способов сбить концентрацию и не дать это сделать, и единственное расхождение с книгами про магию — не существует наручников, в которых одарённость блокируется. Как нет и «мест силы», где нельзя колдовать. Магию можно использовать всегда и везде, единственное, что может не дать это сделать, это или боль, или угроза поражения, вроде ножа у горла, который окажется быстрее тебя. Или фигура противницы у твоей башки — по той же причине. Или электрический ток, текущий по тебе, не давая сосредоточиться. Или иная боль. Но с болью затык — человек может научиться её терпеть. Салемские ведьмы держат марку лучших убийц потому, что их тренируют, чтобы они могли терпеть очень сильные болевые ощущения, не сбивая концентрацию. У них нереальный болевой порог — колдуют даже под электротоком — я много слышал о них, пока валялся, ибо одна из них меня фигурой и огрела. Оттого и действует золотое правило в их отношении: «Увидел ведьму — бей насмерть». Ибо перехватить, арестовать, задержать и удержать её не получится.

Дружинницы смогли. Ибо вроде как я не должен этого видеть и чувствовать, но ощущал энергетическое лезвие возле шеи шмары сзади. Дёрнется — и башка прощай! Дар, местная магия — это оперирование энергией, во всяком случае, что касается стихийниц вроде Машки, Жени или Оли. Или тётки Насти, которая подошла и тоже уже стояла рядом. Но энергия это абстракция, она не существует сама по себе, и ты облекаешь её в границы, запираешь в какой-то форме, доступной для понимания и контроля. Эти формы и называются «фигуры», и теперь я вижу, почему их так прозвали. Ибо действительно, чем-то напоминают картонные разномастные объёмные тела, внутрь которых загоняется энергия, фигура нечто невесомое, тончайшее, но придаёт ей форму, не давая разлететься по вселенной. Причём тут сложная градация — фигуры различаются не только параметрами геометрии, и не только размерами — больше-меньше. Но и… «цветами», что ли? Типами? Одни дают тебе создать огонёк, типа зажигалки, подкурить, или же кастуется поджигающий всё файербол. Другие прячут в своём нутре сам ветер, убейте, не понимаю, как так получается, и при активации фигура рождает порыв воздуха, который откидывает противника куда-то вдаль. Магии земли и воды нет — энергия не может принимать их форму, ибо это уже типы разной материи, а не переток из одного типа одной материи в другой. Но есть уникальные дары типа менталла, который вообще не видно, но он есть — я сегодня дважды его почувствовал от разных женщин. И лекарская одарённость, она же целительство. Есть и ещё какая-то артефакторика, но не в курсе, только слышал, что подобное существует. А есть такие, о которых и не слышал, ибо не изучал глубоко проблему, а Машка не считает нужным делиться. Ей самой это не интересно, она чистый боевик, а делиться неинтересным с неодарённым — глупость.

— Что, боярич, бомбанули тебя? — усмехнулась тётка Настасья. Слово «боярич» было произнесено с иронией, но не злой. Она признала, что это лучшая легенда для меня сейчас. Хотя и веселилась с этого.

— Ага. Сам в шоке! — признался я.

— Не надо было бумажником так светить у киоска с водой, — фыркнула одна из дружинниц. — Эй, шмара, вы там его срисовали?

— Вам конец! Вы не знаете ещё, с кем связались! Быстро отпустите меня! — вопила пойманная. Была испуганна, да, но при этом донельзя самоуверенна, и это не нравилось.

— Прибить её что ли? — картинно нахмурилась тётка и посмотрела на меня, типа, предлагая принять по воровке решение.

— Прибить дело нехитрое, — не стал торопиться я. — А какие у нас с нею перспективы? Вообще, в принципе?

— Ну, видишь, как себя борзо ведёт? — указала она рукой в сторону обездвиженной. — Значит тут во-первых прикрытие из своих. Где-то совсем рядом — чтоб отсечь и отбить в случае чего. Но увидев нас, они зассали — вытаскивать её не будут. А во-вторых, полицейки тоже с ними заодно.

— Не то, чтобы прям совсем заодно, — взяла слово вторая дружинница, видно, есть опыт за плечами, — просто они берут с местной банды «за крышу». И не дают делам официальный ход по мере возможностей.

— А под нашим давлением у них получится? — хмурился я.

— Нет. — Горлица покачала головой. — Под нашим давлением они в околотке фламенко нам спляшут, вприсядку. Но в суде дело этой шмары развалится. Просто поверь — сталкивалась. Украден кошелёк? Где акт изъятия с подписями понятых? Нет? Значит, не было кражи, а твои и наши лова — только слова. Ну, это если на судей не давить, а смысл давить по такому пустяку?

— Ага, как из пушки по воробьям стрелять.

— Верная аналогия!

— А актом вы не будете заморачиваться, — понял. — Вон, уже вытащили «лопатник». — Указал на кошелёк, так и лежащий с воровкой рядом на бусчатке.

— Проверяли, что тебе не почудилось, боярич. — Первая дружинница «боярич» произнесла без иронии, для простых бойцов легенда была именно легендой, над таким не смеются. — А то мало ли, вдруг показалось, а мы всё ж человеку боль причиняем.

— Вы за всё ответите, сучки драные! И за эту фигуру, что у моей шеи, отдельно ответите! — подала голос нахалка.

— Тут, Саш, другой момент, — продолжила ликбез Горлица. — Лично мы, персонально, если хочешь, единственные во всей стране, можем её без всякого суда отвезти подальше и шлёпнуть. И никто ничего не скажет, и даже не подумает говорить. Потому чем морочиться с властями, потом озадачивать юристов суд вести, чтоб эта шмара в итоге или условняк под давлением адвокатов получила, или от полугода до трёх лёгкой каторгиобщего… Зачем нам такая морока? Оно не стоит ни по усилиям, ни по финансовым затратам — это же семья платить будет, а не государство.

— И ты предлагаешь её вывезти и грохнуть? А не отдавать полицейкам? — Вдали увидел машину с мигалками, но без сирены, двигающуся в нашу сторону. Оперативные, сучки! Точно что «крыша». Машина проехала площадь и начала движ по бульвару, и явно собиралась тормозить у нас по траверзу.

— Не обращай внимания, — уловила мой взгляд Горлица. — У нас «ксива» тайников. Пойдут лесом — это наш клиент. — И она носком сапога пнула воровку по лицу. Легонько, но та взвыла. — Но решать по ней также нам. Тебе. — И она пронзила меня таким «добрым» взглядом, что я понял, это тест. Специально взяли сучку живьём и бодрячком, чтоб посмотреть, как себя поведу. Я не сомневался, они могут её грохнуть только чтоб не возиться. Ибо им, поголовно ветеранам войн, зачастую не одной, реально плевать. А могут сдать полицейкам и тут тоже плевать, что будет дальше, даже если виновницу тут же отпустят. Это не их война. Побьют немного, отобьют почки, сломают рёбра и отдадут. Они ж добрые — в дружине Годуновых все исключительно добрые. Но если решение принимаю я — вот тут реально тест высокой психологии. Ибо от того, что решу, зависит вопрос, кто я? Как ко мне относиться им, дружине? В чём на меня можно рассчитывать, а чего доверять никак нельзя?

А раз тест, спешить не нужно, надо подумать. Тем более, тётка пошла вперёд, навстречу полицейкам, вышедшим из машины. Договариваться, ксивы показывать. Время на раздумья есть.

Итак… Саша — тюфяк. По сути изнеженный избалованный ребёнок, истеричка. Но при этом он — член семьи представителей высшей аристократии. А аристократия здесь — военные! А значит варианты типа «понять и простить» не рассматриваются в принципе. Как и вариант «отдать легавым». Военные аристократы — люди суровые, и крови не боящиеся. И люто берегут свою честь, а воровка покусилась на одного из них, члена семьи. Наказать можно исключительно самим, наказание должно быть суровым. Теперь ограничение с другой стороны — мы не кровавые упыри. Да, военная аристократия, но это люди чести, они мочат без жалости пока бой, но они же спокойно берут своих противников в плен, и иногда даже верят на слово и не держат связанными, если те дадут честное дворянское, что не сбегут. И могут в дёсна лобызаться с теми, кому вчера кишки выпускали. То есть смерть воровки — крайне нежелательна. Смерть закрывает все двери и ворота, не оставляет выходов, а для военных это нехорошо. Как нехорошо и для политиков — а царская семья это в первую очередь политики. Цель политика — решить вопрос максимально эффективно при минимальных затратах, то есть создать воспитательный эффект для других, а не столько наказать собственно провинившихся.

— Что решил? — вернулась тётка. Обе полицейки за её спиной, скрипя зубами так, что и в двадцати метрах слышно, смотрели на нас со злостью, ненавистью, но больше не делали и попыток приблизиться — то есть вопрос решён, и им отдавать воровку даже в теории варианта в этом тесте нет. Что мне на самом деле импонировало, хоть и разит от этого хода жирной подсказкой.

— Тёть Насть, не надо душу губить, — начал я, возвысив тональность до покровительственного трагизма. — Жизнь даёт бог, и забирать должен бог. Это плохо, когда роль бога пытается выполнить разная мразь — не будем ей уподобляться.

— Слова не мальчика, но мужа! — пафосно произнесла тётка и улыбнулась, а за нею расплылись в улыбке и обе дружинницы. — Так что с нею делаем? Отпустим?

— Обязательно! На все четыре стороны! Зачем она нам? — продолжал возвышенно глалогить я. — Да и тюрьмой такой молодой и красивой девочке зачем жизнь портить? Я считаю, мы достаточно авторитетные люди, чтобы позволить себе понять и простить такую, как она. Не мелочиться на ней, оступилась — и оступилась, бывает. Господь велик, и он заповедовал прощать ближних своих, давай будем следовать заветам господа?

И когда от моих слов у всех трёх дружинниц от возмущения и обалдения отвисли челюсти, я размахнулся ногой и со всей дури зарядил носком туфли сучке по рёбрам.

Та взвыла:

— А-а-а-а! Ах ты ж сучий выродок! Тебе конец, мелкий! Конец тебе, понял? Я тебя, сучёныша, из под земли достану!

— Тихо! Тихо лежать!

— Лежать, падаль! — удержали от безумств дуру дружинницы. А было подумавшая о плохом Настасья, что, де, малец слишком добрый и отпускать мразоту собрался, снова расплылась в улыбке, показывая, мол, продолжай.

— Блаженны нищие духом, ибо их есть царствие небесное, — ответил я на причитания и угрозы воровки. — Сия раба божья не ведает, что говорит, лукавый затуманил её разум.

— Что, самый умный, фракрок? Да? — не поняла своего счастья воровка, продолжая опускать себя в наших глазах.

— А ты суровый человек, Александр, — посерьёзнела Горлица, понимая, что я так развлекаюсь. Злые развлечения, если учесть, что делает это невинный мальчик, представитель небоевого, слабого пола.

— Стараюсь, тёть Насть, — грустно произнёс я.

— Так а делать-то нам с нею что? — А это вторая дружинница.

— Вывезите в соседний район. Где другие полицейки, зона ответственности другого участка, — без иронии и издевки ответил я. — Переломайте ей руки, обе, да и вышвырните прочь — дальше уже не наша забота. Только ломать надо качественно, она ж карманница, воровская, мать её, элита. Так по карманам шарит, что закачаешься — мне просто повезло, что вовремя спохватился. А сколько она обокрала из тех, кто не как мы, может позволить себе многое, а кто последний хрен доедает?

Судя по мрачным взглядам как дружинниц, так и тётки, я попал куда надо — все мои охранницы из небогатых семей родом, и к подобным кадрам у них свои счёты.

— Надо сделать так, чтобы эта мразь больше ручками работать не могла, — продолжал я. — Чтоб кости, конечно, собрали, но по карманам чтобы лазить больше ни в жизнь не получилось. Максимум — вилку или ложку держать.

— А чем ей тогда работать? — хохотнули дружинницы.

— А у неё, вон, ротик красивый есть. Она им слова красивые говорит. Вот им пусть и работает. Да и другие части тела тоже в наличии. — Я снова размахнулся и двинул сучку по рёбрам. Она взвыла, и, не дожидаясь матерной тирады, ей от себя добавили и дружинницы.

— Терпеть! Терпеть, мразь! — что-то сделала с нею первая телохран, что та выгнулась дугой. Сбивает концентрацию.

— Девочки, вы поняли? Боярич слово сказал, я подтверждаю. — Взгляд тётки Настасьи на меня. — Прости, Саш, ты пока несовершенноетний. Через два года будешь сам приказы раздавать.

— Всё понимаю, тёть Насть. — Я не обиделся. А как иначе? И спасибо сослалась на возраст, не стала говорить, что я — мужчина, потому права слова не имею. А это, скорее всего, именно так. Прикажи мой батя сломать виновной руки, дружинницы бы также обернулись к ней, своему командиру, или к маме. А вот Олин приказ выполнят без подтверждения.

— Выполнять.

— Есть!

— Есть! — повеселели дружинницы. — Пошли, мразь!

— Да вы, вы за всё, о-о-о-о-ой!

Воровку быстро подняли с земли и потащили к машине. Наши машины, аж две, припарковались следом за полицейской, которая пока не уезжала — смотрела, чем дело кончится.

— Этих вывожу, разберутся с клиентом, и ещё часа три не смогу их к тебе подвести, — посмотрела на меня, а потом им вслед тётка. — Сейчас вызову другую пару — не беги сильно, на ротацию время надо. И это… Вообще не сильно спеши, — по-свойски попросила она, вот вообще ни власти, ни иронии в словах. — Догонишь тех девок, поможем. Надо будет — я прикажу их где-нибудь притормозить, пока к ним подгребёшь.

— Но чтобы вам работу не ломать, не палить вас?

— Да. — Скупой кивок.

Про девок, которых она притормозит — это она только что признала, что я прошёл тест с воровкой. И результат ей понравился. Я суровый, не нытик, не неженка, но и не кровавый упыть-истеричка, жаждущий покарать и убить того, кто задел мою драгоценную персону. Я — адекват, а адеквату можно и помочь с его интересом. Ибо им с ксивами тайного приказа это вообще ничего не стоит.

— Хорошо, тёть Насть. Не буду, — уважительно склонил я голову, показывая, что понял и осознал.

— Куда двигаемся? Какова цель? — повеселела наставница и вернулась к текучке.

— Пока по бульвару прямо, там посмотрим.

— Принято. Пошли?

Глава 19

Мы бродячие артисты тра-ля-ля и тру-лю-лю…

«Музыка может изменить мир, поскольку она способна изменить людей».

Боно

«Троллий народный инструмент напоминал обрубленное весло с четырьмя струнами и назывался „бздынн“. Примерно такие звуки он и издавал».

Ольга Громыко, «Белорские хроники»

Дальше пошло веселее.

Не в том смысле, что быстро догнал девчонок, а в том, что стало как-то на это… Всё равно. Я вдруг понял, что мир огромен. И меня в нём ждёт множество удивительных вещей. Может не всегда хороших, дерьма в жизни тоже хватает, но всё это будет… Удивительно! Человек с двойной амнезией и непонятно откуда-то экспортированными моральными ценностями, явно не соответствующими окружающему миру. Хотя мне и безо всяких вселенцев было бы супер, познать всё заново, ничего не помня — великолепная штука. Не драматизирую, ибо хозяин тела от этой жизни и того знания отказался добровольно, но благодаря этому я начинаю с чистого листа — без его ошибок, без его прегрешений, без памяти об обидах, которые ему, несомненно, здесь нанесли. Это здоровское ощущение на самом деле — передо мной весь мир! Своеобразный, чокнутый, в котором я — герой боярки, но всё равно ведь интересно.

Так что спешил я не сильно, и девок на Никитском не догнал. Далее шёл перекрёсток пяти дорог под названием «Площадь Никитских ворот», в центре которой располагался круг с фонтаном, рядом с которым, в самом центре площади, стояла, приветственно (зацените иронию) раскрыв ладони в сторону запада, то есть Польши, бронзовая Софья Вторая. Правительница, завершившая более чем столетнюю войну с ляхами, в результате которой мы «отжали» Варшаву, отдав Пруссии и Австрии другие части этой угрожавшей нам в прошлом страны. Имена победителей и присоединителей в нашем мире иные, чем ТАМ, но суть та же; где-то от ляхов отбивались изо всех сил, отбились чудом, организовав Второе Ополчение, после чего полтора столетия возвращали потерянное. А где-то это произошло менее кроваво, но почти с тем же потаённым смыслом, событие не меньшей важности. Ибо ТАМ перед страной стояли свои вызовы, а именно отсутствие ресурсов и технологий, а здесь другие — невероятно низкая рождаемость (убыток населения), во время которого и надо было отбиться от врага, который имел тот же убыток населения, но был жутко агрессивный и пытался решить свои проблемы за чужой счёт. Так что Сонька, как её называют местные, не просто так стоит и в ту сторону смотрит.

За Сонькой перед фонтаном собралась небольшая, но толпа народа — там давала концерт очередная уличная группа. Возле которой остановились поглазеть и культурно оттянуться и мои сестрички-Зайки. Подошёл поближе прислушался к исполнению… Красиво девки играют, и поют душевно. Что-то ля-ля-ля о высокой любви и тяжёлой женской доле — тут важны не столько слова, сколько комплексная подача, формирующая у зрителя ощущение «нра/не нра», уже после формирования которой можно говорить, остановится он перед ними и кинет ли в шапку денежку. Так вот девочки мне понравились.

Как можно их описать, чтобы не расписывать никому не интересные подробности на пол-страницы? Скажем, это были… Обычные девчонки, в смысле простолюдинки, даже дворянами от них не пахло. Лет пятнадцать-шестнадцать на вид, то есть чуть-чуть старше меня, одеты не в рубище, но в то, что носят самые бедные представители рабочих окраин, или в селе, когда коров пасут (это первая пришедшая аналогия), то есть что не жалко. Для них «не жалко» явно было повседневным, но они и не парились. Я слишком привык к показной роскоши, пока ещё не видел в этом мире бедность, потому их вид очень запал в душу, заставив немного, но облиться сердце кровью в эмоции сочувствия. Вокалистка, играющая на древнем, как говно мамонта, клавесине (синтезатором назвать ЭТО у меня язык не поворачивается, хотя это он и был) — мускулистая светлая-пресветлая, почти белоснежная блонда в закрытом платье, без приятных глазу излишеств, волосы заплетены в хвост. Голосок высокий, но сильный — я её мысленно похвалил. И пела уверенно. Настолько уверенно, что уверенность, скажем так, преобладала над умением использовать вокальные данные правильно. В голове всплыло сравнение с танком, прущим на вражеские позиции: танк может быть не прав, ошибаться в направлении атаки, но всё равно прёт на позиции, и пофиг на всё вокруг. Так и она иногда фальшивила, не попадала в тональность, или просто неверно работала с дыханием, но давила на окружающих исполнением, заставляла себя слушать и собой восторгаться, невзирая на. Слева и справа гитаристки, бас и соло соответственно, шатенка и брюнетка. В брюках и жакетах, также запахнутых, даже фантазии негде поработать — пичалька. Играли вроде так ничего, но никаких сильных партий — очень простой рисунок как у гитары, так и у баса. А ещё просто кошмарный звук из двух видавших виды потёртых колонок, от которого хотелось кривиться, но по крайней мере не вызывающий рвоту, как при звучании синтезатора. И чуть сзади единственный, кто не возмущал меломана Сашу во мне — мальчик-ударник, восседающий за установкой. Мой ровесник, может даже на годик младше — совсем пацан. Установка его была простой, но комплексной: основной, том, два альта, бочка, хай-хэт и тарелка-райд. Что-то подсказывало, что для улицы такая комплектация не совсем характерна, тут народ любит простоту и часто ограничивается тремя-четырьмя из перечисленных позиций — экономят на альтах и даже томах, и, разумеется, из тарелок часто оставляют только педальную хай-хэтину, и баста карапузики. Тут же был нормальный пусть и минимальный концертный комплект — хоть сейчас перед стадионом выступать. И парнишка со всем этим добром умело управлялся.

Вокруг группы стояло человек пятнадцать-двадцать, как положено в основном женщины, но были и семьи с мужчинами и детьми. Люди внимательно выступающих слушали, внимали. Иногда кто-то подходил, кто-то отходил, периодически кто-либо бросал в раскрытый гитарный чехол монеты. Купюры там тоже были от рубля до трёшки. Но тут меня взяли сомнения — рубль у нас деньги достаточно большие. Мой нарзан, например, всего двадцать копеек стоил. Кроме копеек есть ещё деньгИ, ударение на последний слог. ДенгА это полкопейки. Так что купюры в чехле лежали, но что-то у меня подозрение, их туда «для развода» могли положить сами музыканты.

Что пели? Ну, про любовь уже сказал, ибо тема вечная, особенно если учесть, что и сами музыканты (почти все), и большинство слушателей — женщины, вариант вообще беспроигрышный. А по стилистике… По стилистике описывать всегда труднее всего, ибо это язык аналогий и аллегорий, а какую аллегорию передать на музыкальное исполнение? Хотя, пожалуй, есть совпадение: ВИА! А именно музыка в жанре вокально-инструментальных ансамблей далёкой и уже нигде не существующей страны.

«Кто тебе сказал, ну кто тебе сказал, что тебя я не люблю» — так и хотелось запеть, когда прочувствовал стиль и манеру играть. Или: «У нас молодых впереди года. И дней золотых много для труда»… Нет-нет, ничего эдакого! Слова и музыка у девчонок были СОВСЕМ другие! Я именно про манеру и стиль, а вот тут — один в один! И не скажу, что это плохо, отнюдь. Это попса, попса качественная, лирическая, и здесь, на площади на Бульварном кольце, посреди улицы, пипл хавал её за здрастьте!

— О, боярич нас преследует?

И как я их проглядел? Пока стоял, разинув глаза и развесив уши на группу, они меня увидели и подкрались незамеченными. Обернулся — обе, и Соль и Ассоль… То есть Селена, стоят, руки не в боки, но глаза такие, как будто именно так. С наездом.

— О, привет девчонки! — беззаботно помахал я, кивая головой из стороны в сторону под музыку ВИА. — И вы здесь?

— Ты зачем идёшь за нами? — грозно спросила Селена.

— Если честно, Москва не вам одним принадлежит. — Хотелось поставить их на место, съязвить, но и врать тоже не хотелось. — У меня впервые за три месяца окно, я гуляю. Просто гуляю. — Пауза, а теперь сменить вектор на обратный. — Но если ещё честнее, пошёл за вами, а не свернул на Арбат потому, что хотел догнать и спросить, а что это было?

— В смысле, что было? — фыркнули обе.

— Ну, что? — Я развёл я руками. — Обиделись, ушли. А на что обиделись? Я не понял. Вот и решил уточнить. Всё равно гуляю.

Они переглянулись. Так это смотрелось комично, как будто роботы с одинаковой программой поворачиваются друг к другу.

— Боярич, может мы, конечно, не так поняли, — взяла слово Соль, — но не ты ли нас послал, не захотев знакомиться?

— Я послал? Я не захотел? Да с чего ты взяла! Леопольд! — Протянул руку. — Я с вами знакомлюсь, видите? Меня зовут Леопольд. И предлагаю пойти дальше в знакомстве, и составить вам компанию в данной прогулке. Да, у меня есть охранницы, но они на работе. А вам предлагаю погулять.

Девочки снова переглянулись, совершенно сбитые с толку. Кстати «Леопольд» пришло в голову спонтанно, и аналогия — какой-то сантехник Афоня, стеснявшийся своего имени и при знакомстве говоривший редкие и красивые имена. Кстати у нас имя Афоня не считается редким, и отнюдь не соответствует тому, чего надо стесняться. У нас сохранилось очень много русских имён, в отличие от долбанутого мира «я».

— А как насчёт того, что тебя замуж выдают? — попробовала парировать Селена.

— Выдают. — Я снова усмехнулся. — После шестнадцатилетия отдадут. Решение об этом семьи приняли. Но пока-то я не замужем! И вообще мне не нравится это слово. Пока я не женат, во! — В немецком языке это один и тот же термин, что «жениться», что «замуж», но у нас в России термины разные, и мой внутренний «я» сильно не хотел чтобы меня «выдавали замуж». Не знаю почему, но перед глазами стояли слова «зашквар» и «западло», позже попробую понять, почему так, ибо местные, учитывая подчинённое положение мужчин, не особо парились. — Я вас просто предупредил, а то бывали случаи, когда девки лезут знакомиться, а сами мысленно уже белую фату примеряют. Это не мой вариант. При том, что насчёт провести вместе время с пользой — всегда пожалуйста. — Стрельнул в них глазками.

— Да, наверное мы недопоняли друг друга, — согласно кивнула Селена после паузы на подумать и выжидательно посмотрела на сестру.

— Хорошо… Леопольд, — кивнула Соль. — Мы не против составить тебе компанию. Или ты нам?

— Думаю, это одно и то же — вопрос терминологии, — расплылся я в улыбке.

— А из какого ты рода, Леопольд? — заулыбалась и Селена — ей хотелось погулять с незнакомым мальчиком, но она бы не пошла против желания сестры крутануть хвостом.

— Девчонки, я так устал за три месяца от своей фамилии… — сделал я умоляющее лицо. — Давайте просто Леопольд? Или нет, продвинутый вариант: Кот Леопольд!

— Кот? — в один голос произнесли сестрички и снова переглянулись.

— Ну, я просто в глубине души себя им чувствую. Эдакий усатый хвостатый шалун, гуляющий по крышам. Сам себе на уме, плюю на окружающие устои, а что не так — расцарапаю морду лица до крови — берегись. И, конечно, знакомлюсь только с самыми лучшими и обалденными кошечками! — Задорно им подмигнул. — Даже если они зайки.

— Зайки? — не поняла Селена.

— Ну, вы же Зайцевы? Нет? — нахмурился я. — Зайки.

— Боярич Кот Леопольд, так не принято называть первых встречных девушек, которых пока не знаешь, но персонально для тебя мы готовы побыть Зайками… — спасла ситуацию всё мгновенно просчитавшая, в отличие от готовой возмущаться сестры, Соль, и провела языком по губам. — Какое-то время…

На это я про себя усмехнулся — дело сделано, они поняли правильно, кино будет — электричество дали.

— А ты и правда Леопольд? — только тут до Селены дошёл смысл наших переговоров и намёков, и она сменила гнев на милость, видно, пробуя внутри черепной коробки мысль о грядущей интрижке с бояричем. — Это редкое имя для боярского рода.

— Я наполовину немец. — А сейчас я вообще не врал. — Мой папаша из Северной Германии. Кстати, как и у царевичей — правда я крут?

Они на это лишь фыркнули — им на царевичей было плевать с Ивана Великого.

— У родителей тоже был договорной брак, в соответствии с трендом, но рангом пониже. Но воспитывали меня как русского, хотя на немецком изъясняюсь свободно, Ich werde nie Freiheit sein!

— Чего?

— Говорю, век воли не видать, если вру! — провёл ребром ладони по горлу. Девча ничего не поняли, но на всякий случай закивали.

— Это хорошая традиция, завозить мужчин из других стран, — перескочила на следующую мысль Соль. — Чем больше мужчин — тем больше наших женщин создадут семьи.

— И тем меньше у них, — поддержала Селена с каким-то плохо мне понятным злорадством в голосе.

— Девочки, земля круглая. — А я иронию не поддержал, наоборот — стало не по себе. — Как наши переманивают мальчиков оттуда, так и своих мы вынуждены отдавать туда. Это обоюдный процесс. Меня тоже обещали в Европу, так что я параллельно учу французский, английский и испанский.

— Бедненький! — в один голос выдали Зайки.

Я на такое лишь пожал плечами.

— Получается ты, пока есть возможность и время, гуляешь, впитываешь родную культуру? — Соль широким жестом указала на группу, которая сменила песню на следующую, имея в виду культурную программу вообще, в принципе. Песня у девчонок была хоть другая, по исполнению и отсутствию сложных партий — как две капли воды похожая на предыдущую. «Всё что в жизни есть у меня, всё в чём радость каждого дня…». «На дальней станции сойду — трава по по-о-яс!..» — стояли образы в голове.

— Типа того, — не стал спорить я. — К тому же я и сам немного музыкант. Занимался дома, меня хорошо учили. Могу и сам сыграть, и понять, что играют другие. Как могу и найти слабые места в чужих выступлениях.

— И как, у этих девочек слабых мест много? — с иронией заулыбалась Соль.

— Хватает, но в целом они справляются. Ругать их не за что, — покачал я головой. — Им нужен толковый худрук, который им поставит голоса и научит попадать в ноты, и можно будет на сцену в Лужу выпускать.

— Лужа, сказал тоже! — хохотнула Селена. — Туда не все именитые гранды попадают.

— В Луже около восьмидесяти тысяч зрителей можно собрать, — согласилась с сестрой Соль. — На всю страну единицы так могут.

Лужа, она же стадион «Лужники», находилась на том же самом месте, в самом конце хамовников, на излучине Москвы-реки перед Воробьёвыми горами (на которых нет МГУ, но есть смотровая площадка), как и в памяти «я». Внешне, судя по открыткам и одной виденной спортивной программе, отличается от того стадиона, что ТАМ, но всё равно на том же самом месте, и также самый большой в Москве. А вот «Олимпийского» тут нет. Есть пара крутых концертных залов, и крытый стадион в Ростокино, но последний вроде чисто спортивный (хотя подробности могу пока просто не знать).

— Могу поспорить, что с худруком они это осилят, — выдавил искромётную улыбку я. — Им бы сменить стиль на менее сопливый, более… Жёсткий. И пипл потянется.

— А что не так в стиле? — оживилась Селена.

И я пояснил свои мысли относительно услышанного.

— Так что моё мнение — слишком слащаво для их возможностей. Взять чуть жёстче, и будет совсем другой эффект при тех же затратах.

— Слушай, Леопольд, ты такой умный! — Ирония из Соль так и пёрла. — Так хорошо в музыке разбираешься, посмотрю. Прям… Боярич с домашнего обучения! Вот только ты сам сказал — вокруг из шести слушателей пять женщин, включая маленьких деток. — Кивок на семейные группы с оными детьми, стоящие поближе к исполнителям. — С чего вдруг более жёсткое зайдёт? Мы, женщины, ушами любим! Нам подавай чтобы романтика была! Так что не во всём согласна, им просто худрука толкового — они и так на сцене выступать смогут.

— Но потенциал не раскроют! — стоял на своём я. — У вокалистки тембр такой, что… — Просилось слово «Nightwish», но как описать его словами непосвящённым в мои больные «воспоминания», я не знал. — Короче, если им сделать жёсткий звук, то, вероятно, мы изобретём новый жанр, но я совершенно точно уверен, применительно к этой группе он людям зайдёт больше, чем ВИА.

— Чем что?

— Чем то, что они играют. Вокально-инструментальный ансамбль, попса.

— Попса… — потянули девчонки, скривив носики.

— Ты, боярич Леопольд, в своём замке всё сидишь, в башне слоновой кости, — ехидно произнесла Соль, как бы заканчивая дискуссию и ставя меня на место. — И тебе оттуда кажется, что мир работает так. А он как бы… Не так работает. Не всё, что видно из башни, есть на самом деле.

— Спорим, я смогу неромантичными песнями, прямо здесь и сейчас, не спев ни слова о любви, разве что о любви к Родине, собрать массовку покруче, чем здесь есть сейчас? — предложил вдруг я — снова озарила очередная улётная мысль совместить приятное с полезным.

Зайки опять переглянулись.

— Боярич давно не получал по своей сексуальной попке, — как бы для сестры произнесла Селена. А Соль повернула голову и бросила с вызовом:

— На что спорим? И учти, мы на службе, курсанты Корпуса. У нас нет денег.

— Деньги? Фи, как пошло! — картинно скривился я. — Спорю на поцелуй двух принцесс. Если я выиграю — я их поцелую. И буду целовать сколько хочу и как хочу! И никаких сопротивляшек и «мы не так воспитаны!»

— Принцесс? — сделала большие глаза Селена. — И где мы тебе их возьмём? И зачем нам поцелуй принцесс, если мы выиграем?

— Ну у тебя сестра и тупая! — пожаловался я Соль, которая хлопнула ладонью по лбу — натуральный жест facepalm, жаль тут этого понятия не знают.

— Леопольд, она прикалывается, — попыталась она отмазать сестрёнку. — Просто… Ты можешь нам не верить, но мы ни разу не целовались с мальчиками. Там, откуда мы родом, они расписаны чуть ли не с детства, и заходить на чужую территорию — можно нарваться на дуэль и войну, что в маленьком городке хуже смерти и бесчестья.

— Так да или нет? — Интересная информация — обязательно уточню, откуда они, и что за законы в тамошнем региональном обществе. Ибо боюсь, таких мест с такими же уездными понятиями абсолютное большинство.

— Та-то да, — снова поскорее вставила слово Селена. — А что получим мы, если ты проиграешь?

— Поцелуй принца подойдёт? — расплылся я в улыбке. — Целуете столько, сколько хотите и как хотите, и слова не скажу про воспитание!

Они посмотрели друг на друга и переговаривались беззвучно, одними взглядами. Да какие, блин, кровные, они круче близнецов друг друга чувствуют!

— Да, Леопольд, мы согласны, — снова предвкушающе заулыбавшись, повернула голову Соль. — Кстати, Леопольд — как-то длинно звучит. Долго проговаривать. Скажи пожалуйста, как тебя коротко дома называют? Чтобы и мы могли.

— Лео? Можно называть тебя Лео? — А это подала идею Селена. — О, мой Лев! Наш Лев!.. — Последнее с томной тональностью совратительницы.

— Если коротко — то можете Саша, — бегло бросил я, переключаясь мысленно на ансамбль и пришедшую ещё возле Арбата идею, ради которой, собственно, туда и тянуло. — На Сашу отзываться буду.

— А Леопольд? — нахмурилась Селена, поняв, что я, возможно, их провёл, выставив дурами. Повторюсь, с именами в местном обществе не шутят от слова «совсем». Ты тот, кто ты есть, за тобой род, у рода — история. Обманывая, ты дезинформируешь окружающих, что нехорошо, так ещё и родовую честь подставляешь.

— Так я ж наполовину немец! — пояснил я. — А наполовину Саша. Чего не понятно? — И протянул Соль авоську с хавчиком. — Подержи, пока буду играть.

— А, ты по маме — Саша, по папе — Леопольд, он же Лео! — сделала удивительный вывод Селена, спасая сестру от скандала, ибо та, похоже, более повёрнута на этикете и более решительна не спускать обид. Даже если они глупые и не обиды вовсе. Я был за это ей благодарен. Соль же, поняв, что не надо сейчас снова ссориться, ибо лучше получить перепихон с мутным Леопольдом, чем поссориться с бояричем Сашей, принялась разглядывать содержимое авоськи.

— Оладьи?

— Ага. И вы бы знали, девчонки, кто их жарил! — произнёс я с придыханием. — И нет, никаких Лео! — шуточно отрезал я, закрывая тему. — Или полностью Леопольд, или коротко Саша, без полутонов. Всё, девочки заканчивают, иду. Принцессы, пожелайте мне удачи! — приобнял их за плечи. — Всё равно вы ничего не теряете. — Подмигнул.

— Как будто ты что-то теряешь, Кот Леопольд! — произнесла Соль, и, охрененно так осмелев, бегло поцеловала в щёку. После чего адски залилась краской, под ошалевшие глаза её сестры и мою снисходительную улыбку.

— Вопрос не в выигрыше и потерях. Просто не люблю проигрывать! — Потрепал её макушку и двинулся к сквозь редкую толпу к девчонкам

* * *

— Привет, девчонки! — подошёл я к музыканткам, когда они допели, доставая из кошелька ни много ни мало, а сторублёвую купюру. Мои же деньги — как хочу, так и распоряжаюсь. Один гонорар, что накидали за исполнение, трачу на то, чтобы получить другой, пипец ирония! — Привет, девчонки. Могу обратиться?

— И что такой красивый и знатный мальчик хочет от уличных девок? — опустив гитару с плеча, сделала шаг вперёд басистка.

— Сыграть хочу.

— Малыш, наверное, музыке дома учился, да? — А это к беседе подключилась и гитаристка.

— Не без этого, — самодовольно усмехнулся я.

— Сразу нет! — подала голос блонди-вокалистка-клавишница.

— Почему? — нахмурился я. Ибо не верил, что откажут. Просто покочевряжутся.

— Мальчик, это Улица, — выделила блонди это слово. — Это не дом для аристократов и не салон для приёмов. — Скривила мордашку. — Тут ваши законы не действуют, и зритель не будет рукоплескать только потому, что у тебя крутой род и матримониальные перспективы. Сразу нет.

Ничего, и не таких ломал.

— А если дать попробовать? А вдруг? — улыбался я.

— Юноша, — это гитаристка, — это прикормленное место. Стоит тебе залажать, и народ разойдётся. Знаешь что такое эффект толпы? Человек видит скопление людей, хочет узнать ради чего собрались, подходит, стоит, вникает. Даже если не собирался и не его музыка. И нет-нет, да кто-то и кинет денюжку. А если нет толпы — он просто мимо пройдёт. Если залажаешь — нам потом толпу долго не собрать. Иди-ка ты своим ходом княжич, в салонах княгиням играй.

Оп-па, эти меня ещё больше повысили. Рискую думать, для них такое обращение — как раз ирония, им плевать кто я реально, но именно они попали пока в цель больше, чем все, кто давал эпитеты серьёзно.

— А если я компенсирую возможные риски? — Помахал купюрой.

— Стольник? — Неверяще нахмурилась басистка.

— Дай сюда, посмотрю! — Вокалистка вырвала купюру из моих рук, проверила на ощупь, на просвет. Повернула недоумённое лицо ко мне, потом переглянулась с товарками.

— Вроде настоящая.

— Говна не держим! Фирма даёт гарантию! — с пафосом произнёс я.

— Если мальчик так крут, зачем ему играть на площади? — последовал закономерный вопрос от гитаристки.

— По приколу. Блин, девчонки, вы вообще что ли не рубите? Я незнамо за сколько месяцев впервые на свободу вырвался! Хочу поиграть не для княгинь и боярышень, а в удовольствие! И да, я и правда учился. Может не так, как вы круто сыграю, но кое-что тоже могу. Дайте попробовать, будьте людьми?

Они все втроём переглянулись, и вокалистка смилостивилась.

— Хорошо. Пара песен. Но если народ начнёт расходиться — не обессудь, попросим на выход, а деньги не вернём.

Ага, я им одной купюрой дневную выручку сделал, а скорее недельную. А они ещё и нос воротят. Но как уже сказал, и не таких сломаем.

— А акустика есть? — повернул лицо к гитаристке.

— А акустика — личная! Сломаешь — убью! — погрозила кулаком, затем посмотрела на Заек, маячивших за моей спиной (раз мы вместе, они за меня будут рвать — это в местных понятиях) и сформулировала мягче. — Новую купите. Не хуже.

— Сойдёт! — беззаботно махнул рукой я.

После чего мне была предоставлена акустическая гитара, простая, жёлтая, без изысков и даже немного потёртая. Которая стояла далее, прислонённая к бортику фонтана — на ней, видно, играли что-то другое, не всё. Гитара уже была подключена — от резонатора к усилителю шёл провод от звукоснимателя. Я повесил малышку на плечо, чуть подправил ремень — я на полголовы ниже ростом, надо было убавить, и провёл рукой по струнам. Ничего общего с той красавицей, что подарила Женя! Не просто другая планета — другая галактика! Причём в худшем понимании этого слова. Но эта гитара хотя бы строила — и за то спасибо, и струны прилегали хорошо — отчего-то в голове крутилась мысль, что не всегда на дешёвых гитарах так радужно.

— У тебя на пару тонов ниже, — прокомментировал я гитаристке результат изысканий. — Подтяну?

— Подтяни. — Та смотрела с покровительственной улыбкой. — Только не порви.

Видно настраивали девочки гитару на звук «примерно в ту степь». Бывает. Я подтянул струны, довёл нижнюю до правильной «ми», от неё раскидал остальные. Подошёл к микрофону.

— Раз-раз-раз. — Скрип. Но не жуткий, приемлемый. Две разнесённые в стороны колонки звук усиливали, но совсем-совсем чуть-чуть. Можно было бы сказать, что эффекта нет, но он был. Просто слабенький. Что для улицы в целом неплохо — незачем тут сильно шуметь, вокруг ведь дома, люди живут.

— Первая песня посвящается десантникам, — пафосно произнёс я. — Подразделениям парашютистов, которые десантируются в тыл врага для выполнения боевых задач. Если среди вас, уважаемые зрители, есть ветераны-комитаты, прошу что-нибудь выкрикнуть. Есть такие?

Жидкий рёв из то ли трёх, то ли четырёх голосов стал ответом. В том числе мать одного из семейства из двух дам, одного мужчины и троих детей в первом ряду. Как и круглые глаза «принцесс»-Заек. Не сталкивались с таким крутым подходом на подкатах, они — будущие комитаты, если что.

Я заиграл, мысленно кривясь от звучания, но понимая, что играть на ЭТОМ надо — другой гитары для меня просто нет. А ещё грех жаловаться — в прошлой жизни альтер-эго, кажется, играл на чём-то гораздо более худшем. Образы воспоминаний обрывочны, но там гитара явно не строила, и с прижиманием струн к ладам, а, соответственно, с баррэ, была беда. Ладно, можно играть — и здорово, лучшее враг хорошего, а я сам выбрал концерт на улице.

В детстве мы все были разные,

Были вопросы странные.

'Мама, как называется

То, что летит в облаках?'

'Ой, мама, смотри, что-то падает,

Похожее на одуванчики?'

Женщина улыбается:

«Это, сынок, десантники…»

Сам не заметил, как втянулся в магию песни. Поплыл в ритме, словно по течению, погружаясь в него.

Это и была та мысль, ради которой я выбрал направление — глядя на уходящую линию Арбата, подумал, почему бы не взять у кого-то гитару, дав в залог деньги, и не опробовать некоторые тамошние песни от «я» на местной публике? Играя здесь, я ничего бы не потерял, а если они не зайдут, то знал бы, какая реакция у людей. И когда говорил Зайкам о слащавости, вспомнил именно эти, армейские песни, как альтернативный вариант «не про любовь». 'Я'их очень любил, ибо пелись они просто удивительно хорошо, такое бывает только от большой души. Подобное можно петь только многое пережив, будто делишься с самым сокровенным, что тебе дорого. И я делился. Я, четырнадцатилетний мальчишка, делился с окружающими двумя лучшими годами своей прошлой жизни. Сложными, но всё же одними из самых лучших. Пмять ко мне не вернулась и не вернётся, я просто знал, что это так.

…Время прошло, повзрослел мальчуган,

Мать вся в слезах, бесшумный перрон.

Девчонка прижалась к его губам —

В армию уезжает он…

И такое тут возможно. При условии, что армия — комитаты, полевые войска. Контрактники, которые получают службой привилегии дворянства, а в контрактники и ТАМ берут женщин. И я только сегодня это понял, при рассказе крёстной про «отца». Не знаю «отца» в кавычках или без, но я определённо на него похож, пусть одновременно и Леопольд.

Дальше душещипательная история, как парашют не раскрылся, и мальчишке амбец. Не в бою, нет, но и такие потери бывают. И отсюда почувствовал возмущение и наворачивающиеся слёзы на глазах у большинства зрительниц: «Вы зачем мальчика в армию отпустили, дуры!»

Ну, и концовка — как Уроборос, символ преемственности:

Время прошло, а девчонка та

Ведет малыша по улице.

Мальчишка поднял свои глаза

Видя, как тучи хмурятся.

'Ой, мама, смотри, что-то падает,

Похожее на одуванчики?'

Девушка вдруг заплакала:

«Это, сынок, десантники»…

Закончил. Тишина. Мгновение, другое, и… Аплодисменты! Даже что-то похвальное закричали! Да, толпа собралась невеликая, всё те же человек пятнадцать, плюс чуть-чуть ещё людей подошло. Но реакция обрадовала — и я не безнадёжен, и песни для нашего мира сгодятся.

— Следующая песня посвящается всем, кто защищает нашу страну на границах и сопредельных территориях. Честь вам и слава, и низкий поклон от тех, кто в тылу. — Изобразил наклон, склонившись до пояса. И заиграл, взяв более агрессивный стиль.

Пришел приказ — и по приказу мы встаём,

Взяв АКМ садимся ночью в вертолёт.

В тот ранний час, когда земля вокруг спала

В Афганистан приказом воля занесла.

Афганистан — красивый горный дикий край,

Приказ простой — вставай, иди и умирай.

Но как же так? Ведь на Земле весна давно,

А сердце режет, мечты и горести полно…

Афганистан здесь, как и в своё время ТАМ, южная граница Империи. Место, откуда к нам лезут разные бармалеи (бармалейки). И как и ТАМ, нашей Российской Империи пришлось навести в тех краях порядок силой. Масштабы отнюдь не такие, у нас там далеко не стотысячная армия, но и местное население не настолько многочисленно. Местный Афганистан — сплошной вялотекущий непрекращающийся вечный конфликт. Не война, но с этой «невойны» постоянно идут гробы, и вариантов особых нет — нельзя оттуда уйти, ибо свято место пусто не бывает. Уйдёшь — и там появятся те, кого фиг выгонишь. Наше руководство, в отличие от того, это понимает и использует полевиков в этой стране на полную катушку, щедро раздавая права дворянства по укороченной, «боевой» схеме.

Строчку «вчера погиб мальчишек взвод» на ходу переделал на «девчонок взвод», ибо не поняли бы. Тут так не бывает, чтоб целый взвод из мальчишек. Отдельные бойцы — да, но не подразделениями. В остальном я резал по живому, и когда допел, обнаружил, что массовка вокруг очень сильно увеличилась, до трёх-четырёх десятков человек.

— Мальчик, иди сюда… — Из толпы вышла тётка лет тридцати пяти, подошла и сгробастала меня в железные объятия. По лицу её катились слёзы. — Хорошо поёшь. Душевно. Сукин ты сын! Как будто туда вернулась…! — Сильный хлопок по лоаткам — это она любя. — На…. — А это, отпустив меня, подошла к чехлу от гитары и бросила туда десятирублёвую купюру, которую всем вокруг продемонстрировала. На десять рублей, как понял по ценам, простолюдин может семьёй прожить недели две спокойно, если не больше. Это серьёзные деньги. Но меня поразили слёзы на её глазах — о таком воздействии своей музыки и думать не мог. Считал, будет хорошо, если меня просто не побьют за то, что покусился на святое. Кощунство безусому мальчишке петь о серьёзной войне, где воюют одаренные девки! А оно вон как оказывается…

— Держи, парень! — А это к чехлу подошла ещё одна дама, постарше.

— Держи!

— Держи!

У чехла чуть ли не очередь столпилась. Не все кидали десятирублёвки, чаще монеты. Но монеты не мелочь в виде медных копеек, а белые монетки в десять, пятьдесят и рубль. И купюры рублёвые, а одна даже трёхрублёвая.

— Ещё давай! Про нас! — голос справа, и не надо было пояснять, кто такие «нас».

Сделав паузу для солидности, также пафосно, не меняя стиля общения (танк, ползущий на доты), произнёс:

— Следующая песня про диверсионные отряды специального назначения полевых войск, и отдельно про диверсионные отряды специального назначения Уйгурского корпуса.

И забил боем по струнам, набирая после лирических «Одуванчиков» и достаточно медленного «Афганистана» нормальный жёсткий темп. Эту песню «я», видимо, знал хуже. Или любил меньше. Как-то я это чувствовал, ощущал, но объяснить сложно — сродство с нею было меньше. Но альтер-эго её знал, и я на свой страх и риск решил спеть.

Не знаю даже имени братишки моего,

Ведь нам в бою бывает очень трудно.

Хотя какая разница, как все зовут его

«Братишка»- называем мы друг друга.

Всегда мы делим поровну и воду и патроны.

Своих мы узнаём везде и сразу.

По сути, по глазам, а не по форме и шевронам

Ведь мы с тобой, братишка, из спецназа.

У нас другие ценности, у нас другие цели,

Войну узнали мы не по рассказам.

Природой мы любуемся в оптическом прицеле

Ведь мы с тобой, братишка, из спецназа…

— Так не бывает! Не служат мужчины в спецназе! — раздался голос, когда я закончил, и выдержалась пауза на «подумать».

— Служат! — продолжая чувствовать себя танком, возразил я. — Мой отец служил. Снайпер Второго ударного полка Уйгурского полевого корпуса Павел Аннович Майский. Погиб в бою, служил честно. И я буду служить.

Не знаю откуда в груди взялась такая уверенность, но глаза мои полыхнули — я был сто процентов уверен, что так и будет. И это не пугало, наоборот, что-то внутри считало, что так правильно.

— Да кто тебе позволит! — А это голос тётки Настасьи, которую в толпе не заметил (одета неброско, знала, куда шла и для чего), но которая слушала меня всё это время с изумлением, витая где-то в своих, понятных лишь ей облаках.

— А кто меня удержит⁈ — со смешком парировал я.

И неожиданно вокруг раздались смешки, меня поддерживающие. Видно девча, да ещё прошедшие суровую школу жизни, оценили мой потенциал и пробивность, и поняли, что да, не удержат. Был бы я на самом деле бояричем — реально бы сбежал в комитаты на пару лет, пусть ничего и не получу от этого кроме уважения.

Поняв это, Настасья сделала несколько торопливых шагов вперёд, подходя. Лицо её выражало озабоченность, а глаза выдавали страх.

— Что она тебе рассказала? — зашипела тётка, и за малым — мы на всеобщем обозрении — не схватила за воротник, добавив в вопрос грубости.

— Фото показала. — Я беззаботно пожал плечами.

— Твоего отца зовут Карл Ульрих! Запомни это! И любая экспертиза это докажет. И не трепи языком, если не хочешь для матери и семьи лишние проблемы.

— А что, уже и помечтать нельзя? — зло фыркнул я. — Я, может, не хочу, чтобы это ничтожество было моим отцом! Мне даже плевать, что он немец — он просто… ЧМО! А мне, как любому мальчишке, хотелось бы, чтобы отцом был человек, похожий на того, который смотрел с той фотографии. В броннике, афганке и со снайперкой, обнимающий троих самых клёвых девчонок во всём мире, не боящийся ни бога, ни чёрта. И он бы точно меня любил, в отличие от.

На такое она раскрыла рот, но не смогла ничего сказать.

— И вообще, ты меня со стороны видела? — закончил я. — Я, вот, на себя из зеркала смотрел. Так что тёть Насть, не ломай кайф, а? Дай хоть сегодня расслабиться?

— Хорошо. Но не забывайся, — поняв, что не надавила, не справилась, просто погрозила пальцем. — Сегодня всегда проходит, и наступает завтра.

— Понял, не дурак! — козырнул ей. — Дурак бы не понял.

— Верю в тебя.

А это уже серьёзно. И я не собирался её подводить. С такими надо дружить. Вот, отец мой с нею дружил (если он отец).

Отошла.

— Вот, наставница подтвердит. Она с ним вместе служила! — А это я снова подошёл к микрофону.

Горлица обернулась и бросила ТАКОЙ взгляд… Но нет, не убьёт. Теперь она не просто абстрактная наставница не пойми чего. Теперь между нами общая тайна, а это очень сильно сближает людей.

— С нами тоже парень один служил! — голос слева.

— И у нас, в соседней роте. Двое…

— А я слышала, что в сто тридцать третьей дивизии… — Ещё голос.

Я заулыбался. И это прокатило. Что ж, продолжаем концерт по заявкам.

— Гимн ВДВ, они же воздушно-десантные войска. — Я решил перейти к тяжёлой артиллерии и снял с плеча акустику. Обернулся к парню, так и сидящему за ударными

— Братишка, подсобишь?

— Не вопрос! — подобрался парень.

Смотри, надо забацать такой рисунок: дзынь-бум-дзынь-бум…

Своими словами, как мог, описал его партию. В общем не так и сложно, в моём варианте задействован только малый, бочка и тарелки. Парень с третьей попытки пробил как надо, я кивнул.

— Я начну, а ты подстройся, gut?

— Чё? А, ну да, понял. — Кивок.

— Отлично. — Под грозным взглядом, но не сделавшей попытки помешать гитаристки надел электрическую малышку. Провёл пальцем по её струнам. Эту, видно, по прибору настроили — звук почти верный, но подстраивать не буду — сойдёт. Да, в целом тут серьёзнее звучание, чем на акустике. Но отнюдь не металлическое, «романтическое». И пока как изменить тренд не знал. Ну да и бог с ним, и так смогём.

Проблема одна, эта моя партия тянула на соло, а не ритм. А главная в исполнении партия именно у ритма — он задаёт темп и как бы направляет партии остальных инструментов. Соло-гитара звучит красивее, в смысле круче, но она лишь оттеняет общий рисунок исполнения, раскрашивает в краски то, что задаёт ритм-гитара, а ритм — это отставленная в сторону акустика. И у меня не четыре руки и не две головы, к сожалению. Эх, где наша не пропадала, буду что-то рожать на ходу.

…И в принципе получилось! Ибо парнишка вступил где надо, и, к его чести, оказался достаточно подкованным, чтобы вставлять в рисунок ещё и том с тарелкой. А два инструмента это уже два, уже красиво. Погнали:

Опять под сердцем рёв турбин, проверен ствол и магазин.

С тобой стена плечей и спин парней-мужчин.

Мы выполнять летим приказ, никто конечно, кроме нас

В любое время и погоду, день и час —

Мы настоящие и в профиль и в анфас!

Тут пришла ещё одна подмога в виде… Басистки. Которая, глянув на парнишку-ударника, на меня, на с интересом сжирающих нас всех зрителей, тоже подключилась. У неё, как и у ударника, несложная партия из четырёх нот, но именно они задают тот самый ритм, на который опирается соло. И продолжал я уже в порыве, без оглядки на то, как изменить партию, чтобы звучало, выкладывая в голос все рождающиеся в душе некислые такие и поголовно позитивные эмоции:

Мы грусть оставим на серебряном крыле!

И улыбнувшись растворимся в синеве!

Во всей стране, по всей Земле: на суше, в небе, и в воде!

Стоп-кран не нужен тем, кто служит в ВДВ!

Мощно! Капец мощно, не взирая на примитив техники! Меня самого после окончания не сразу отпустило. Но как отпустило, понял, что вокруг — толпа. Просто толпа, без счёта. Пятьдесят человек? Куда-там, больше! Сотня? Наверное. И это не предел — мы затронули какую-то слишком важную, слишком личную для многих тему. И даже те, кто не служил и не воевал, подходили смотреть и слушать. Даже ничего не понимающая детвора с интересом слушала и смотрела. А прямо сейчас люди кидали и кидали деньги в чехол — я сделаю группе как бы не месячную выручку за час. А затем…

— Вот видим, что мелочь, пацан, а по шее за святотатство жахнуть не хочется. — Это меня трепали по голове.

— Как будто один из нас. Кто ТАМ был.

— Парень, ну даёшь!

— Давай ещё.

— Ещё!

— Ещё!!!

— Ещё давай!!!..

Я находился как в прострации — сам обалдел от происходящего. Ноги немного подкашивались. И Настасья хоть и стояла недалеко, но задумчивая, и на то, что меня треплют брутальные одарённые тётки смотрит сквозь пальцы — будто не замечает. Отсюда поддержки не будет, а следовательно, выходить из положения нужно самому. Ибо если честно, запас армейских песен подошёл к концу. Оставалось ещё несколько, но… Не то. Не «выстрелят». При том, что «сажать зал» сейчас — смерти подобно. Может не растерзают, но я сам себе этого не прощу. А раз так…

— Братиш, как тебя там?

— Федя.

— Федя, смотри, такой рисунок… — Снова напел ему, ударник настучал, что я просил. — Во! Я начинаю, как ритм, чтобы ты вступил. Ты вступаешь ты после четырёх или восьми тактов. Зай, следом ты — и на тебе будет самое сложное, держишь ритм, — это я басистке. — Тут не симфония Вивальди, должна попасть.

— Давай я на ритме! — А это акустику взяла в руки вокалистка, вешая на плечо. О, какие люди в Голливуде!

— Gut! Значит, всё просто. Куплет — Am, Dm, E, Am. Припев — Dm, G, Am, Dm, чередуется с Dm, E, Am, Dm построчно. Если сымпровизируешь, добавишь своё — я не против. Сможешь?

— А чё нет-то? Мы консерваторий не кончали, но не значит, что лохушки! — псевдообиженно фыркнула блонда.

— Gut! Тогда я вступаю, дальше ударник, ты, после бас, а затем снова я с соло-партией и вокалом. После этого подстраиваемся под меня. Все всё поняли?

Кивки.

— Тогда с богом.

Обернулся к зрителям.

— Следующая песня про… Химическое оружие. Про химическую атаку. — К счастью, слово «ядерный» тут не знают, но и для химической атаки текст тоже сгодится. А такое оружие тут изобретено, и даже использовалось. У нас оно не настолько эффективно как в мире «я», ибо есть одарённые, способные минимизировать влияние токсинов, организовав рассеяние воздушных масс, по крайней мере локальное. Но «вопиющие» факты использования в прошлом были.

Отлично, помощники вступили как надо, и рисунок держим, и все партии к месту. Всё же чувствуется в девочках и мальчике опыт. Не теоретические академические знания, а суровая уличная практическая школа лабухов. А мне в этом мире всё больше и больше нравится! Ага, моя очередь вступаю:

Было хорошо, было так легко,

Но на шею бросили аркан.

Солнечный огонь атмосферы бронь

Пробивал, но не пробил туман.

И мёртвый месяц еле освещает путь.

И звёзды давят нам на грудь, не продохнуть.

И воздух ядовит, как ртуть.

Нельзя свернуть, нельзя шагнуть.

И не пройти нам этот путь в такой туман…

Здесь вопрос только к одной строчке — про юбки путан. Ибо в нашем мире с этим всё не так, как у «я» — даже путаны не носят мини. Но никто не обратил на это внимания — я зря себя накручиваю по мелочам. Это улица! «Мы бродячие артисты, тру-лю-лю и тра-ля-ля!», тут всё сойдёт, если сделаешь массовке настроение. А я его сделал — зажигательный «Сектор» людей завёл ещё больше, чем гитарные армейские исполнения а-ля авторская песня. А раз так, продолжаем…

— … Солнышко пригреет лучиком, ивушка помашет прутиком!.. — пел я.

— ДОМОЙ! ДОМОЙ, ПОРА ДОМОЙ!!! — ревел зритель, которого набралось уже за сотню человек. Сильно за сотню. Служившие девки, прошедшие суровую школу войны, будто очнулись и вспомнили молодость, вспомнили армейские годы… И им поголовно посносило крыши!

Нет, неадекватно себя вели далеко не все, но десятка с полтора орали, скакали и чем-то размахивали. И делали весомый вклад в то, что нам подпевала и остальная массовка. А слёзы на глазах… Затрудняюсь ответить, на скольких лицах их выдел, глаза на мокром месте были у большинства. И все с пониманием относились к скачущим под ритмы песни ошалевшим девахам. Ибо даже те, кто не прошёл через это, понимали, что такое тоска по дому, по далёкой мирной жизни, когда контракт завершается и осталось немного этого ада. Осталось чуть-чуть, и ты не просто свободная леди, а личная дворянка, с правом получения потомственного, если в твоей семье до тебя служило два поколения. Три поколения личных подряд — и потомственное на руки, а это уже другая, более серьёзная история.

— Следующая песня тоже из тех, где можно подпевать, — снова обратился я к залу. — Предупреждаю сразу, это будет последняя песня — я не готовился к выступлению, они у меня просто заканчиваются. Но именно эта песня — самая важная! Ибо кто не прошёл через это, никогда не поймёт главной истины… Что любой дух рано или поздно становится дембелем, и что ДЕМБЕЛЬ НЕИЗБЕЖЕН!!! — последнее я орал. И закономерно получил рёв в ответ.

— Тут идут вариации, и последние две строчки каждого куплета повторяются по два раза. Ловите текст и подпевайте их! Сейчас перетру с ребятами как играть, и начнём.

— … Скорый поезд к дому мчится. Полечу домой, как птица! Полечу, как птица я!..

Представляете, Бульварное кольцо. Большая Никитская. Пара минут езды от Кремля. Фонтан рядом со статуей одной из великих правительниц, и массовка человек в сто двадцать — сто пятьдесят, которая дружно, в едином порыве, в один голос орёт: «ДЕМОБИЛИЗА-А-А-АЦИ-И-Я-А-А!!!»

Вокруг ещё большая толпа — ибо воскресенье, Центр, люди гуляют — народа полно. И все смотрят на это с пониманием и сочувствием. И у меня в голове больше нет диссонанса с тем, что большинство всех людей — женщины. Оказывается, женщины, даже одарённые — такие же люди… Только на ощупь приятные.

Потом что-то спел на бис. Не помню что. Ребята подыграли — получилось классно. Потом «отмазался», что устал, всё на сегодня. После чего мы стояли возле парапета фонтана и доедали оладьи от матушки-патриарха. Кто с мёдом, кто со сметаной — остатки мёда оставил музыкантам, не всё доели. Зайки к нам присоединились, поняв, что веселуха кончилась, обозначив мою к ним принадлежность — чтоб отогнать конкуренток-музыканток, также нездорово на меня поглядывающих, а я и не гнал — наоборот. Теперь это МОИ зайки, я их завоевал, и просто так не отпущу. Про разные обнимашки, через сколько рук довольных бывших военнослужащих я прошёл, просто опущу — женщинки на эмоциях все, понимаю. Спасибо не задушили — такие могли. Впрочем, десантники мира «я» на день ВДВ и не такое устраивают, и к этому отношусь с пониманием. Но главное для меня, что никто, ни одна зараза, не упрекнула, что «не верит» и «как я посмел»! Мои песни не просто приняли, им ПОВЕРИЛИ. А это очень важный для дальнейшего анализа мира и своих способностей опыт.

— Как звать-то тебя, герой! — спросила, наконец, блонда — она, похоже, тут главная, уминая оладик.

— Леопольд, — в рамках легенды ответил я. — У меня отец из Северной Германии. Но мама называет Сашей. И так и так не обижусь.

— Красава, Леопольд! — подняла большой палец свободной руки басистка.

— А вас как?

— Я Таба. От слова Табуретка. — Басистка грустно усмехнулась и протянула руку, которую вытерла о штаны. — В детском доме как-то одной сучке этим предметом мебели голову раскроила. Так и приклеилось.

— Жара, — продолжила знакомство гитаристка, примерно также вытерев руку. — От Жар-Птица.

— Жар-Птицей кого-то оприходовала? — усмехнулась Соль, как и все, уминающая творчество патриарха.

— Та не. От фамилии. Жарова я.

— У тебя фамилия хоть твоя, — грустно улыбнулась вокалистка. — А нам в приюте какую дали — такую и носим. — И бросила тревожный материнский взгляд на паренька-ударника, предпочитающего в компании более сильных, к коим причислил и меня, молчать.

— И какую тебе дали? — заинтересовался я.

— Ноябрьские мы. Я — Ангел, если по имени — Анжела. А это мой брат Федя.

— Федя! — протянул руку ударник, я её пожал. Протянул руку вначале мне, потом Зайкам, которые её тоже пожали, и в отличие от всех, вытер её тряпкой, которую достал из кармана. — Просто Федя, без погоняла.

— И часто вы тут так зависаете? — окинул их взглядом.

— Да нет, мы тут на подмене, — кисло скривившись, ответила Ангел. — Наша точка на Арбате, по понедельникам, средам и пятницам. Прям напротив театра, чуть левее. А сегодня девочки, кто тут колымит, сказали, что не смогут, попросили подменить, чтоб «точка» не пустовала. За неё один фиг придётся отстёгивать: пустая, не пустая — «крыше» всё равно.

— А ну поподробнее про «крышу»? — попросил я.

От этой просьбы музыканты (кроме Феди) напряглись.

— Зачем тебе? Что именно хочешь знать?

— Если я, допустим, захочу выступить. К кому подходить? Или сами подойдут?

— Вообще сами, — продолжила ликбез Жар-Птица. — Но если ты серьёзный чел, можешь форсировать. Вон, видишь, барышня ходит? — кивок в сторону. На ту сторону дороги, у домов, где ходят люди, среди которых выделялась неприметная фигура, которая единственная никуда не спешила. — Да не глазейте так, не палите её и нас! Вот она от «крыши». И это, княжич, ты того… Если что, у них при себе ничего нет. Такие, как она, только договариваются. Если тебе навалять надо и инструмент сломать, что не там стоишь — другие придут.

— Так что сам без родовой поддержки не пытайся своевольничать, — остерегла и басистка Табуретка.

— А зачем вообще спрашиваешь? — продолжала хмурить брови блонда Ангела.

— Да так, бизнес-план… В смысле, денег думал заработать.

Закономерным ответом мне стал смех.

— Княжич, не надо, не пытайся, — первой просмеявшись, сказала Жар-Птица. — Это Улица. Не дворянские боярские салоны, тут всё по-другому. Придумай, как по-другому заработать, ты на вид башковитый.

— С твоим талантом это точно не будет сложно, — поддержала Ангел. — Ты реально крут!

А тут от всех повеяло в мою сторону неподдельным уважением.

Пожал на это плечами — лестно слышать такую оценку, пусть даже от любителей. Да, с колоссальным практическим опытом, но любителей.

«А сам ты кто, морда царская?» — осадил я сам себя, ибо, похоже, Сашина кровь начала побеждать, и я возгордился на ровном месте.

— Придумаю. — Я грустно вздохнул, но приятное ощущение осталось. — Просто от семьи не хочу зависеть. У всех свои сложности.

— Точно! — поддакнула Таба.

— И это, княжич… Ты того… — Ангел достала мою изначальную сторублёвую купюру. — Извини, мы ж думали ты тупой мажорчик, как все. А ты один из нас, а своих, музыкантов, мы на бабки не раскручиваем. Держи.

И она вернула эти деньги.

— Спасибо! — совершенно искренне ответил я. Неожиданно!

— Это, того… А то, что в шляпу накидали… Давай, короче, в пополаме? — предложила Жара. — Да, кидали тебе, но и точка наша, и инструменты, да и мы тебе помогали, подыгрывали. Думаю, будет честно.

— Сами отсчитайте, сколько посчитаете справедливым, — решил и тут не выворобушкиваться я. Дают — бери. Бьют — беги. Не предложили бы — не выпрашивал. А раз сами сказали — кто я такой, чтоб противиться руке судьбы?

— Ну, тогда увидимся как-нибудь, княжич? — кивнула Ангел. — Если что, будет скучно — подваливай к нам на Арбат.

— Понедельник, среда и пятница! — напомнила Таба. — У театра, справа.

— Обязательно! — пообещал я. — Если возникнет необходимость, или вопросы какие — подгребу.

— Договорились. А оладьи твоя крёстная готовит ОЧЕНЬ вкусные!.. — Дружно похвалили все.

— У меня самая лучшая крёстная в этой стране! — пафосно произнёс я, и нисколько не покривил душой. — Что, Зайки, пойдём?

И взяв краснеющих от такой бесцеремонности девчонок за талии, потащил прочь — к переходу через дорогу на Тверской бульвар. Время всего три — полчетвёртого, впереди ещё целый вечер и обещанные поцелуи принцесс. Спину царапали завистливые взгляды Ангела, Табы и Жары, и уважительный Феди. И у меня было такое чувство, что наши линии жизни ещё пересекутся. И это… Я бы с удовольствием посмотрел на Ангела в чуть более просторной и не закрывающей всё и вся одежде.

…А ещё лучше — вообще без одежды! Да, точно — это самое лучшее решение.

Но пока со мной Зайки, а лучшее — главный враг хорошего, нельзя успеть всё. Так что работаем по порядку.

Глава 20

Кот Леопольд и компания

— Не надо стрелять, царевич, — сказала лягушка. — Без обид, страшненький ты.

(из Интернета)

Девочки оказались из Нижнего Тагила.

Ага, это самое. Силой подавил откуда-то взявшееся желание встать на лавочку и заорать на весь бульвар: «ТА-А-ГИ-И-ИЛ!»

Девчонки бы не поняли моих порывов. Они просто описывали современный им быт города. Кстати маленького по их словам и неказистого. Не сравнить с некоронованной столицей Урала — расположенным от них в сотне вёрст прекрасным Софьеградом. (1)

— Ты не представляешь, Леопольд, какая это дыра!..

— Почему дыра? У вас там, вроде, танки делают?

— Танки? — Они дружно рассмеялись. — Если бы. Хорошая шутка.

— А что у вас делают?

— Железо. И медь. И малахит добывают. А ещё лес рубят, и медвежий жир вытапливают, а местные за шкурками охотятся. Вот, в принципе, и всё.

Короче, танкового завода в Тагиле нет. А есть железо-медеплавильный завод, очень сильно небольшой, судя по описаниям. Но с другой стороны, у нас монстры вроде ЧМК и Северстали и не требуются — сильно другое население и сильно иной технический уровень. Нет необходимости в мириадах танковых армад и гор прочего оружия для военщины, нужно меньше больших и ресурсозатратных кораблей, вагонов, автомобилей и станков. А четырёхэтажный дом уже считается высоткой, то есть на строительство железа также нужно сильно меньше, а это после машиностроения главный потребитель чермета в технически продвинутые времена. Судя по описаниям девчонок, в реальном Тагиле чуть ли не в центре города месторождение магнетита, и по качеству железо как бы не лучшее в России, и огромное количество меди в качестве побочки. И всё это сконцентрировано в одних руках — боярского клана, «держащего» город. И если ты в этом клане — будет у тебя всё, что душе угодно: и конь, и шашка, и папаха. С деньгами даже в тайге хорошо жить можно. Но если ты к оному клану не принадлежишь… Не будет тебе ни коня, ни шашки, ни папахи, а будешь ты вкалывать на того, у кого оные есть, и не пикнешь.

— Получается, что Верхотурские завод держат. А кто держит завод — держит всё Верхотурье, — подытожил я их довольно пространные описания под один знаменатель. — Всё под ними. Как и что решат — обязательно для всех. И воевода ничего не сделает — власть у неё, может, и от государыни, да только в тех медвежьих краях тайга близко, а Москва далеко.

— В общем, да, так, — наморщив нос, тяжело вздохнула Соль. — И живи с этим как хочешь. Или вали из города. Да только куда уедешь — везде хорошо, где нас нет.

А с этим утверждением не поспоришь.

— И мы ещё потомственные дворяне, военная династия, нас не трогают… Ну, не тронут в случае чего, — добавила Селена. — А тем, кто к государевым людям не относится…

В общем, жизнь в уездном городке у чёрта на куличках большой страны, грубо говоря, не сахар и не мёд. Ситуация стара как мир, не они первые, не они последние… Но было нечто в их рассказе, заставившее задуматься, ибо история при общей схожести в разных мирах в некоторых аспектах пошла по сильно разным рельсам.

(1) Екатеринбург

В истории нашего мира не было волшебников Демидовых, что по указу Петра подгребли под себя львиную долю Урала и дали региону колоссальный пинок в развитии (и последствия этого же пинка после Урал законсервировали, не дали развиваться, что аж только большевики да мировая война смогли что-то для слома ситуации сделать). И не было у России в семнадцатом веке такой уж острой необходимости в железе, как у Петра. Ибо выход к Балтике, ввиду быстро и славно завершившейся при Ксении Первой Смуте, оставался за Россией, а после Кометы, когда по Европе прошли бунты, унесшие где как, но местами до половины населения, ни Швеции, ни Польше, ни Священной Римской Империи, ни тем более Турции было не до экспансии. Нам продавали железо в любых количествах, только плати. Как и медь, и олово, и всё, что пожелаем, ибо мы ввиду мирового хаоса были островком стабильности, то есть одним из немногих платёжеспособных рынков. Да, с кучей своих проблем, не говорю, что у нас было прям всё здорово, просто на фоне остальных выглядели неплохо. А ещё в сформированной за два-три десятка лет после Катастрофы новой армии, основанной на принципах использования сильных одарённых, такие гаджеты, как тогдашние мушкеты, не получили столь бурного распространения, как в мире «я». Не, ну а что, дальность стрельбы — около ста метров, как и зона поражения у одарённых. Точность стрельбы — «куда-то в ту сторону» — тут одарённые немного, но выигрывали забег у мушкетёров. Пробивная сила — маленький свинцовый шарик — то есть уровень магичек средней руки, отнюдь не монстров, которых с каждым годом становилось всё больше и больше, то есть и тут магия в выигрыше. Конечно, сильных одарённых мало, их всегда было и будет мало, а бог, как известно, любит большие батальоны, так что мушкеты в целом были нужны, и огнестрел развивался. Причём развивался быстрее, чем ТАМ. Ибо выбор стоял между эффективностью и массовостью; ТАМ сделали упор на массовость, здесь — на эффективность. Современные штурмовые винтовки у охранниц Кремля далеко не автомат Калашникова. Может для «я» будет звучать кощунственно, но они ЛУЧШЕ, чем АКМ. Я стрелял из них (разумеется, выпросил, под присмотром же), и субъективно — вещи стоящие! Результат того, что 'жизнь мушкетов имела значение'как бы не большее, чем ТАМ, несмотря на их кажущуюся ненужность. А ещё в те седые времена не нашлось, чем заменить куда более дальнобойные, чем мушкеты, и более эффективные пушки.

Но война больше не походила на сближающиеся линии пехоты, и тем более в прошлое ушли построения из ощетинившихся копьями ёжиков типа баталий и терций. И я молчу о том, что если не остановить, то отклонить отдельные пушечные ядра для среднесильных одарённых задача по плечу, а значит смысл массово вкладываться в дорогущие артиллерийские батареи также отсутствовал. Пушки решали и сейчас решают узкоспециализированные задачи, под которые требуется куда меньше чугуна и ядер, а в наши дни снарядов, а раз так… То Урал совершенно без напряжения, без адских усилий и геноцида кабального населения, начали ПЛАНОВО, а не в авральном режиме осваивать боярские роды из новых, которым мудрая Софья Первая, дочь Ксении, в огромном количестве выдавала в тех краях вотчины.

Больше всех преуспели, разумеется, Строгановы — они уже были представлены на Урале, под ними была Пермь и вся Кама. Это богатейший род нашей страны до сих пор, империя внутри империи. Слава богу, в политику не лезли и не лезут, хоть и на своё поле государыню не пустят, и та утрётся. Но Софья потому и называлась в народе Мудрой, ибо сделала всё, чтобы рассовать влияние по разным кланам, чтобы ни Строгановы, ни кто другой не смогли создать монополию, от которой наплачешься. А для этого надо было ту мелочь, что получала вотчины, круто усиливать, чтоб их не скупили их по одному по дешевке боровы (не обязательно Строгановы, в Москве и своих крутых хватает). А это значит на местах, в уездах, эти кланы получали абсолютную власть. Да, кланов много, но каждая вотчина — минигосударство, и с этим уже ничего не поделаешь.

Так что первые чугун и медь пошли с Урала в нашем мире в девяностые годы тысяча шестисотых, когда в ТОЙ истории Пётр лишь мечтал о море, ходил на ботике по разным лужам и организовывал потешные полки. У нас всё прошло спокойно, без геноцида… Но с сильной феодализацией земель, отрывом их от Центра, который выделяется даже на фоне того, что децентрализация тогда была общим трендом, мейнстримом, коим остаётся до сих пор.

Ещё важной вехой стало… Раскрепощение крестьян. В целом, по всей стране. Процесс, обратный ТОЙ истории. Людей после голода и Смуты и так было мало, а становилось всё меньше и меньше. Но при этом женщины неожиданно обрели физическую силу, превышающую мужскую. И там, где раньше в хозяйстве могли справиться лишь мужик и лошадь, теперь женщины делали сами, с меньшими усилиями и затратами. Ага, реально могли вместо лошади запрячься и тащить плуг или борону — в истории примеров полно, а главное, это отражено на некоторых картинах, коими богат наш дворец (я вообще-то сын художника, и как в себя пришёл, дворец стал первым объектом моего исследования). А ещё, кроме физической силы, многие из крестьянок вдруг получили способность к дистанционной атаке, чего ранее за простонародьем замечено не было. А главное, крестьянство на Руси всегда было организовано; не поможешь соседу в беде сегодня — завтра уже тебя некому будет поддержать. ТАМ закабаление три века шло, и то вылилось в Пугачёвщину, а после в революции 1905 и 1917 года, когда бывших рабовладельцев народ резал с упоением, вспоминая своё бесправие. Здесь же организованные крестьяне могли ещё и пуляться различными смертоносными штуками безо всякого оружия — с такими попробуй поспорь! Но и это не весь трагизм для тогдашних рабовладельцев-крепостничьих; движущей силой мира стали женщины, а женщина — это самка. А самка, у которой забирают последнее, когда у неё дома детёныши (а у какой бабы в деревне нет семерых по лавкам?)… В общем, самку, защищающую детёнышей, в дикой природе хищники стороной обходят, и наши помещицы не стали идти против эволюции, тем более, у страны в целом внешних вызовов не было, тотальной мобилизации экономики для устранения угрозы не требовалось, а значит не нужно было и закабаление, а точнее порабощение собственного населения ради Великой Цели. А раз так — дешевле отпустить, пусть идут на четыре стороны.

С землёй оставались проблемы, ибо для крестьян она была «божьей», а для бояр «своей». Но в целом пусть с напрягом, ситуацию разрулили. Тут тоже незамеченная массовыми историками веха: государыням не нужно было чрезмерное усиление боярства, и народ стал для них верным союзником — потому, собственно, это и прокатило. Грешу, что именно тогда и создалась прослойка «дворянства» — лично преданных государыне лиц выше, чем простонародье, но ниже боярства, которых можно массово поставить под ружьё, и они будут резать клановых за здорово живёшь, и как звать не спросят. Но если твой род зарвётся и не будет служить три поколения, он снова возвращается в простонародье. А чтобы не расслаблялись и в тонусе держались! За статус надо служить, ничего просто так не даётся. Вон, как Зайки свой родной клан охаивают, хотя считаются для оного персонами грата и живут сильно лучше других тагильчан.

Земский Собор при Софье Первой установил всеобщее равенство, в смысле, отмену крепостничества и рабства в принципе. Земля раздавалась новым боярским родам массово, но как они будут её обрабатывать, как на свои земли людей заманивать — уже их проблемы, хоть сами вместо коней впрягайтесь. Напомню, что именно боярские рода становились центром размножения — консолидировали в себе мужчин, организуя огромные полигамные семьи, так что я сейчас про «сами впрягайтесь» без иронии — многие бедные бояре так и делали, создав расслоение уже внутри огромных семейств (кто-то пашет, кто-то воюет, кто-то правит, и все с одной фамилией). А народ волен занимать любые незанятые земли (их и в наше время ещё много), но ему сказали: «Вы — свободные люди, но подданные! Воевать не обязаны — воюют государевы люди, кстати, кто хочет — пожалуйста на службу; а вы за отсутствие мобилизации будете платить налоги и подати, и немаленькие — страна большая, стране нужны ресурсы». Сколько платить? А сколько скажем — столько и заплатите/отработаете, а не нравится — отлучим от «сиськи». Ибо кто платит исправно, недоимок нет — тому пряник, она же сиська, он же — семенной материал. Ага, от мужиков, с которых могли его собрать, но с другой стороны мужики теперь ВСЕ обязаны были сдавать налог семенем, кроме князей и царей. Так что, простой народ, живи как хочешь, работай где хочешь, только плати, не шебурши по-крупному, не раздражай государыню и боярские кланы, да в очередь на осеменение, сучки, становись! Эй, шмара, куда без очереди лезешь — впереди ещё из двух волостей твои коллеги, имей совесть! И если все так будут делать — начнётся в стране счастье.

Нет-нет, бесплатным осеменение в качестве пряника сделали не потому, что государыни вдруг воспылали к народу любовью, решили так подданных осчастливить. Люди везде люди, и у нас не лучше, чем где-то. Их бы воля — три шкуры б содрали за это, а то и пять. Как рабынь бы работать заставили! Просто страна в тот момент вымирала. Если на среднем уровне достатка рождаемость стабилизировать удалось, афёра с боярскими родами и полигамными семьями «выстрелила», то с нижнего этажа наоборот, бояре пылесосом высасывали мальчиков, и простонародье исчезало, буквально на глазах. До сих пор адски популярна в народе присказка, когда кто-то властью недоволен: «Работать заставляют, плати подати, так ещё и е#ать некому!» А потому налог на семя сделали обязательным даже для княжеских родов (кроме самих князей, глав оных, и царевичей), и, о горе церкви, для монахов! Хочешь в монастырь — бога ради, но раз в месяц к тебе приедут за «данью» тётки с сильными руками в латексных перчатках (в старину то же самое, только без перчаток), и сделают приятное. Даже если не хочешь. Даже если обет дал. И патриархи с Синодом такой подход благословили (при условии, что девочки будут это делать руками, а не интересными местами), ибо для благого дела семя пойдёт. А что монахам приятно — потерпят.

Я сейчас снова ввожу в заблуждение. Это в наши дни приезжают девочки в латексе и белых халатах. Ибо у них пробирки, криосумки, а за их спинами мощные лаборатории. А в те времена такого не было, а сперма, как известно, очень быстро «прокисает». Если использовать её в этом же регионе — успеешь, да. Только через поколение-два-три выяснится, что в твоём уезде рождается много уродов. Ибо массовый инбридинг. Так что раньше мужикам приходилось чуть ли не в паломничество отправляться, эдакий вариант принудительного туризма, пусть и за госсчёт. Что оным мужикам отнюдь не нравилось (разве что аскетам-монахам пофиг, но их стало слишком мало, чтобы на что-то влиять). Но зато именно это дало толчок в развитии медицинских технологий, а также изобретения всяческих холодильных циклов и передвижных рефрижераторов.

Я пока не проверил возникшую версию, но в голове у меня складывается картина двух Россий. Россия первая, княжеско-боярская. То самое бояръ-аниме, в котором никогда нет простонародья, все попаданцы — или графы, или бароны, или брошенные, захудалые, сироты, ещё какие ущербные, но аристократы. Я попал по канону, именно в неё, причём по самому благоприятному сценарию — не забитый сирота, последний рода, в магической академии, у которого пропал дар и на которого охотятся убийцы, а самый настоящий принц с кучей возможностей. Но есть и другая Россия, которой плевать на бояр и князей, да и государыню они вертели бы на кое-каком месте, если б у большинства тамошнего населения оно было. Девочки-музыкантки, например, вообще никакого пиетета к статусам не испытывали: они в равной степени ненавидели и меня, и Заек, и собственных слушателей. Они, жители второй России, живут параллельно нам, аристократам! Независимо от нас! Мы — источник их дохода, если повезёт, и бесплатной спермы для размножения. Это ДРУГАЯ страна, другая планета, которой я не знаю, и ещё долгое время не узнаю — не пустят царевича на тот этаж. Да и я, не могущий за себя постоять, явно там сгину.

Верхотурский уезд в своё время отдали боярскому роду, который переименовали… В Верхотурских! А чтоб далеко не ходить, и всё понятно было — что, где и чьё. Именно Верхотурские рулят в Тагиле — держат шахту и металлургический завод (два завода под одной крышей). Отец Заек работает на заводе главным бухгалтером, «он очень умный, Леопольд», оттого семья Зайцевых в городе на хорошем счету и процветает. Старшая мама (мама Селены) — глава семьи, возглавляет семейный бизнес в Тагиле. Они занимаются разведением норок и песцов на шкурки. Бизнес в целом прибыльный, но опять же, без «крыши» в лице Верхотурских их съедят, просто есть будут чужие. А младшая мама (мама Соль) приехала с ними в Москву, уедет через месяц, решает семейные дела с продажей готовой продукции (они не одни такие в стране, кроме «крыши» в меховом бизнесе нужны связи и личные контакты), заодно отвезла их на учёбу в Корпус. Но главный в семье отец, ибо он в городе ну прям очень непоследний, и все это понимают. Так что как бы Зайки ни жаловались на жизнь в провинции, лично у них, пока их отец на хорошем счету у Верхотурских, всё в порядке. Кстати, именно потому, что у них всё в порядке финансово, семья и потянула поступление обеих старших дочерей в кадетский корпус. Нет, это бесплатно, и тут полный пансионат, ибо после обучения ведь будет отработка этой стоимости в войсках. И не два года, как у простых бойцов, а пять, они же офицеры. Но туда огромный конкурс для поступления, и, как понял по их описаниям, большинство девочек легко проходят физуху и использование фигур (сюда в принципе поступать едут только сильные одарённые). Но после остаётся слишком много кандидаток, и не всех может отсеять экзамен по научным дисциплинам. Приходится кое-кого подмазывать — потому этим занялась лично мама Соль, и, судя по тому, что девочка умнее сестры, там и мама должна быть неглупой.

Так мы и ходили, бродили, чинно беседуя. Гормоны во мне играли; хотелось полапать девочек, подержать за интересные места, или впиться в обеих по очереди смачным поцелуем. Но приходилось держать политес. Это не подзаборные шмары, это потомственные дворянки, а я как-никак боярич. А ещё… Все видели моих охранниц. Девочки срисовали троих, но их было пятеро, включая тётку Настю. Но даже трое для них — знак того, что безобразничать не надо. И они как бы не лучше меня понимали, что СЕГОДНЯ перепихон точно устроить не получится, сегодняшняя прогулка — чистая инвестиция в будущее. Но ведь и такие инвестиции нужны?

Я внутренне этой мысли сопротивлялся, но за меня говорили гормоны. Умом понимал, что да, хочется, но это юношеское. Если желаю получить этих девок по-настоящему, надолго, надо осаждать эти крепости и добиваться, а не врываться силой, тыкая направо и налево палкой, что между ног. В конце концов, для сброса пара у меня Марина, которая обижается, что не использую её по назначению. И теперь, послушав рассказы о жизни в провинции, где мальчики только в семьях у богатых (которые их продолжают высасывать пылесосом), я её тоску по хорошему мужскому органу (тем более принадлежащему сыну царицы) понимаю. Там, на нижнем этаже, простолюдинки годами и десятилетиями мальчиков не видят! Нет, есть специальные бордели; если приспичило — можно туда сходить. Но это ж не то, это за деньги! А найти любовника, уже не говорю о создании семьи, почти нереально. А ещё у меня Алла, которая таки получит приказ раздвинуть ноги, если я об этом кое-кого попрошу (например, Олю). Сосёт она тоже неплохо, но это полумеры. Так что насчёт женской ласки я точно не буду обделённым.

…Но мне хотелось именно ИХ! Этих двух будущих офицеров полевой армии! За которыми я бросился следом, плевав на возможность пройтись по Арбату, куда тянуло со страшной силой. Я их хочу, и я их получу, обеих (они сами не против вдвоём), и если надо подождать и поухаживать — так и быть, потерплю.

По дороге мы съели ещё по две мороженки. Я заценил мастерство местной холодильной промышленности, очень интересный вкус, хотя, честно сказать, не такой уж и большой выбор. Три типа мороженого, но в каждом примерно пять-восемь вкусов… И всё. Мне казалось, их должно быть больше, но девчонки идею не поняли.

— Леопольд, зачем больше? — нахмурилась Селена. — Смотри, основной вкус — это пломбир. Основа, от которой идут другие вкусы добавлением всякого. Добавки же: шоколад, клубника — стандарт. Плюс банан, черника, малина, персик… А что ещё туда можно положить?

— Мороженное со вкусом кресла! — схохмил я. Как объяснить привидевшееся мне в голове эскимо в полосочку, слоями? Или фруктовый лёд? Как?

— Дивана! — захохотала Селена.

Так и гуляли.

Ещё я читал стихи. Да как-то о поэзии заговорили.

Дай, Джим, на счастье лапу мне,

Такую лапу не видал я сроду.

Давай с тобой полаем при луне

На тихую, бесшумную погоду.

Дай, Джим, на счастье лапу мне.

Пожалуйста, голубчик, не лижись.

Пойми со мной хоть самое простое.

Ведь ты не знаешь, что такое жизнь,

Не знаешь ты, что жить на свете стоит. (2)

(2) Сергей Есенин

Стихи были встречены с интересом. Я поднялся в иерархии девчонок на ещё большую высоту, хотя куда ж выше? У некоторых я знал сами строки, но не мог сам для себя вспомнить автора. Что печалило — не хочу присваивать себе чужое. Например, вот это:

— Я встретил вас, любовь ещё быть может…

Или:

— Кавказ подо мною. Стою в вышине…

Но эти стихи просто зашли. А вот фурор произвели хулиганские, которые я сам читал с трепетом — чувствовалось, что «я» их любил куда больше, чем всякие «я вас люблю и всё такое».

Например:

Я лежу на чужой жене,

Одеяло прилипло к жопе.

Я штампую кадры стране

Назло буржуазной Европе.

Это четверостишье повергло в шок и трепет не только Заек, но и нескольких идущих мимо прохожих (я читал это как раз с парапета очередного фонтана, тут на бульварах они через каждые метров сто-двести). Валялись на земле от смеха все, и только я стоял помпезно, как Новый Цицерон, отгоняя от себя паническую мысль, что именно Европе я со временем кадры строгать и буду. Причём массово, и меня никто не будет спрашивать. Но пока я отдыхал душой, и оно стоило того, чтоб забыться.

А вот это точно про меня!

В Москве я живу как денди.

Женщин имею до ста.

Мой #уй, как сюжет в легенде,

Переходит из уст в уста.

Будущего меня, но я уже точно знаю, что это будущее обязательно случится. Понял по глазам Вари и Даши, юных княжон, добравшихся до меня в больничке. Оно уже началось, это будущее, сегодняшней прогулкой, и Варя с Дашей там обязательно будут, только чуть позже. Ибо сейчас я взял прицел на Заек, и замена стоящая. Или вот это:

Баба с жопой метр на метр,

расположилась,

как ларек продовольственный,

Мне бы #уй иметь с километр —

Я б ей доставил удовольствие.

Но гвоздем программы, от которого все грустно задумались, стала, как всегда, сатира на нашу горестную действительность.

Не те #ляди,

что хлеба ради

спереди и сзади

дают нам е#сти,

Бог их прости!

А те #ляди — лгущие,

деньги сосущие,

есть не дающие —

вот #ляди сущие,

мать их ети! (3)

(3) Владимир Маяковский

После такого все загрустили, и я в их числе. Слез с парапета — декламировать стихи дальше расхотелось.

— А ты у нас политический активист, Леопольд! — задумчиво сквозь прищур произнесла Соль, когда отошли метров на пятьдесят, а импровизированный слушатель декламирования разошёлся далее по своим делам.

— Есть немного, — не мог не согласиться я.

— И у тебя есть политическая программа? — заулыбалась на это Селена.

— Нет. — Я горестно вздохнул. — Программы нет. По крайней мере, социальной. Но это не значит, что окружающий бедлам мне нравится.

— Но в душе ты социалист?

— Наверное. — Оп-па, тут тоже есть социалисты? Интересно, кто был основателем движения? Не удивлюсь, что какой-нибудь немец… Немка.

— Твой род достаточно влиятелен, чтобы на что-то повлиять? — Соль была сама серьёзность.

— Да. — Я не стал кочевряжиться. — Но вот только я в роду занимаю такое место, что вряд ли смогу что-то для кого-то сделать. И вообще, знаете притчу про рыбу и удочку? Если дать человеку рыбу — от будет сыт день. Если же дать удочку — он будет сыт всегда. Люди, те, кто на нижнем этаже, они ведь тоже разные. Есть и те, кому твоя помощь даром не сдалась, ты их не изменишь. Но вот тем, кто готов работать над собой и своим будущим, я готов дать шанс, готов дать… Скажем так, что-либо для старта. Чтоб помочь выбраться. Если у меня будет политическая партия, или если за мной будет сила, чтобы мочь помогать кому-то, я буду действовать именно так. Так что нет, я плохой социалист. Но при этом всячески буду давить гадов вроде коррупционеров и тех, кто плюёт на людей только потому, что родился/родилась в крутой семье. Весь вопрос в том, повторюсь, что я — никто. Живу за счёт семьи, которая меня содержит. Потому, кстати, и спрашивал у ребят про подработку. Я ж ничего не умею, только играть и петь.

— Думаю, ты ещё найдёшь себя, — покачала головой и задумавшаяся Селена.

— В том числе, найдёшь на ниве своих умений, — добавила Соль. — Ведь не обязательно петь на бульварах. Можно и в других местах. С другим ценником. Имея который, ты получишь средства, чтобы кому-то давать удочки.

— Возможно. — Она реально заставила задуматься. Может карьера поп-звезды не так и плоха для мальчика-царевича без перспектив занятия престола? Батя, вон, художник с мировым именем, а я буду певцом? Надо обмозговать, стоит ли, и если да, каким путём этого можно добиться?

Мы ещё говорили о чём-то, о музыке и увлечениях, когда я почувствовал ЭТО и обернулся. Ибо сзади на нас двигалось нечто. Нечто до боли родное, тёплое и приятное, словно маленький пушистый котёнок, и одновременно большое и горячее, как звезда в космосе.

— Что такое?

— Что случилось? — встрепенулись девочки.

— Сейчас. У нас пополнение.

Теперь на двигающуюся в нашу сторону девушку смотрели мы все. А она не просто шла, а почти бежала — думаю, у неё внутри датчики показывали то же самое, приближающееся огромное пушистое тепло в виде меня.

— Са-ашка! Я соскучилась!

Машка, а это была она, напрыгнула на меня. Я подхватил её на руки и прижал к себе. Это тепло… Это что-то! Понимаю, почему она спит со мной, плевав на любые нормы приличия. Это КЛАССНО! Я всегда был рядом с нею, мы не расставались надолго, и тут, в городе, наконец, почувствовал, как действует магия близнецов.

А ещё… Да-да, у меня из головы не выходил тот огонёк на ладони, из-за которого я два лишних дня посвятил себя Людмилычу и его заведению. Тот, из-за которого я и сейчас не делаю резких движений. Да, общая боль не такая, как была ещё даже утром, постепенно утихает и проходит, но всё равно чувствую себя, будто перезанимался в тренажёрке. Молочная кислота выходит из мышц постепенно, не сразу, и я себя чувствовал как будто при ломке от оной кислоты. И тем не менее, это последствия моей магической активации — я теперь ТОЖЕ маг. А значит, как маг, начал чувствовать в Машке то, что она всё это время чувствовала во мне. И склонен согласиться с этой мыслью — если б царевич чувствовал такое ранее, он… Я… Я не могу определиться, как называть себя в прошлом, «он» или «я», но, скажем так, прежний Саша бы или сошёл с ума от таких чувств, или давно бы сестру трахнул, ибо рядом с ТАКИМ ощущением плевать на любые наши родственные связи. А он этого не сделал, и судя по поведению Машки и её ко мне отношению, даже не думал о таком.

— Привет, Маш!

Поставил её на землю и обернулся к удивлённо и нахмурено на это взирающим Зайкам. И только раскрыл рот, чтобы их друг другу представить, как царевна всё испортила:

— А это что за шмары? — И гневно сузила глаза.

Повисла неловкая пауза, но потомственные дворянки остались потомственными дворянками даже сейчас.

— Леопольд, просим прощения… — Соль обозначила лёгкий поклон и отступила на шаг назад. — Нам пора.

— Саша… Всего хорошего… — Ей последовала и Селена, зыркнув на Машку ТАК, что аж мне поплохело. Но та смотрела на сестёр не лучше, так что простительно.

— Девочки, не уходите! Стойте! — Я дёрнулся был в их сторону, но был остановлен властной рукой. Мышечной массы в сестрёнке примерно столько же, сколько во мне, но вот качество её массы было совсем не таким. Она могла поднять пятерых Саш и не вспотеть. И она дёрнула меня обратно:

— Стой! Это кто вообще? — Лицо её было перекошено и выражало ожидание: «Ну-ну, давай, рассказывай, как ты до такой жизни докатился».

И тут меня взяло зло. Резко дёрнув руку, освободился от её захвата и зашипел:

— Знаете что, царевна Марья! А не пойти бы вам туда, откуда пришли? А ещё лучше нахрен?

— Че-эго? — Я сломал ей шаблон, лицо её сменилось недоумением.

— Ты чего творишь? — не выдержал и закричал я. — Гуляют люди! Никого не трогают! Общаются! Тут прилетаешь ты, и рассказываешь, кто шмара, кто нет, и кому куда пойти? А ты не охренела часом, сестрёнка? Разве так должна себя вести уважающая себя представительница высшего общества?

— Саш, я…

— Головка от оптического прицела!

Пауза. Ещё большее недоумение. Неловкое:

— Я просто хотела… Мы ведь договорились погулять вместе!

— И что? Я должен весь день сидеть сиднем ждать тебя? Да, я познакомился. Это простые девочки, кадетский корпус, будущие офицеры. Образованы, неглупы, есть о чём поговорить. Зачем ты их гонишь, причём сразу, не успев узнать их, понять и вникнуть, что это за штучки? Какой тебя бес покусал?

— Я только хотела…

— Так не делается, Мария Карловна! — снова перешёл я на шипение, делая шаг вперёд, наступая. Она на это же шаг попятилась. — Ты сильнее меня. Я признал это. Я завишу от семьи. Я и это признал. Я готов играть по всем установленным правилам. И тебе сказал об этом первой! Но я не позволю вытирать о себя ноги! Ты поняла, царевна? Или мне громче объяснить?

Слово «царевна» старался говорить как можно тише, чтобы вокруг не слышали.

— Они тебе понравились? — нахмурила она брови. — Так понравились, что ты готов поссорится со мной?

— Дело не в этом, — покачал я головой. — Не надо валить на одну чашу весов себя и кого бы то ни было, это РАЗНЫЕ вещи. С какими бы девочками я ни познакомился, и даже если у меня с ними ничего не будет, это совершенно не означает, что ты имеешь право вот так вторгаться в мою жизнь и рушить там что бы то ни было просто потому, что тебе что-то не нравится или ты не с той ноги встала. Кроме как если точно знаешь, что они мошенницы-аферистки, но ты совершенно точно этого не знаешь! Я очень тебя люблю, и хорошо к тебе отношусь, но ты должна понять и принять, что у меня есть жизнь. И я собираюсь ею жить. Всё понятно, ваше высочество, или будем ссориться и не общаться и дальше?

— Я не хочу ссориться, — покачала она головой.

— Тогда будь добра, прибери за собой, — кивнул я большим пальцем руки себе за плечо.

— Чего? — не поняла она.

— Говорю, исправляй ситуацию! — указал ей в сторону спин уходящих девушек. — Маш, то, что я с кем-то общаюсь, встречаюсь, и даже когда я кого-то буду спать… Это не значит, что я буду относиться к тебе хуже. Просто… Я твой брат, а не твоя собственность. И мне сейчас важны не они сами — ещё сотню таких найду, мне важнее моя свобода, как личности. А потому или ты догоняешь их, извиняешься и мы миримся, или я догоняю их сам, и мы ссоримся. Да, нехорошо ставить такие вопросы ребром, но я реально устал довязывать, что не бесправный скот, как остальные мужчины в окружающем мире.

— Саш, с чего у тебя такая навязчивая мысль, что мужчины бесправные? — фыркнула она.

— Ну, одного из них ты сейчас прямо при мне таким делаешь.

Она раскрыла рот парировать, но тут же его закрыла. И продолжила тише.

— Да, прости. Ты прав. И я повела себя, как дура. — Она тяжело вздохнула, собираясь с духом, после чего решительно двинулась вслед за Зайками.

— Девочки! Девочки! Стойте!

Догнала быстро. Я бросился бежать следом и разговор услышал.

— Девочки, подождите! — произнесла она, когда Зайки остановились и обернулись. — Стойте.

Оглядела их, те — её, неприязненными взглядами.

— Девочки, понимаете, он мой брат. И не просто брат, а близнец. Близнецы мы. И я… — Она виновато опустила голову, и виноватость была искренней. — Понимаете, я очень люблю этого шалопая. И во мне гипертрофированное желание его защтить. Вообще от всего.

Заек не проняло. Продолжали молчать и смотреть косо. Но и не уходили, обиженно взорвав мосты. Маша поняла это и решила повысить ставки, ибо сзади стоял я, она не могла не справиться.

— Три месяца назад мы его чуть не потеряли. Очень сильный удар и травма головы, целители боролись за его жизнь сутки. Он выжил, но потерял память. Посттравматическая амнезия, знаете такое?

Обе Зайки согласно кивнули.

— Мы всей семьёй его эти дни опекали, как могли. Ждали, что память начнёт возвращаться. Но она так и не возвращается — не хочет. А мы на нервах из-за этого… Девочки, понимаете, как я себя чувствую? Я не права, что набросилась на вас, приношу свои извинения, но поймите, я просто… Да я за этого шалопая готова убивать, терзать! Только некого. Вот и бросаюсь на всех, кого рядом увижу. Просто… Ну, просто дорог он мне. Ну, вас же тоже двое, вы же тоже готовы убивать друг за друга. А мы ещё и близнецы. А он — слабый мальчик.

Соль первая улыбнулась и подалась вперёд, обняв Машу.

— Прости. Понимаем.

— Это правда? — Селена удивлённо раскрыла рот, переводя взгляд с Маши на меня. — Он правда ничего не помнит?

Кажется, моё поведение в ней не вызывало ассоциации с амнезией.

— Не то, что совсем ничего, — скривилась Маша. — Но очень и очень многое не помнит. Если б я была рядом с ним тогда… — Она трагически вздохнула, и трагизм не был наигранным. — Это просто инстинкт защиты. Не принимайте близко к сердцу. Мы его сегодня первый день, первый раз выпустили. Он не помнит город, многого не знает, а тут идёт и чуть ли не приобнимает каких-то вертихвосток. Вот я и подумала худшее — его кто-то разводит. Но Саша сказал, что вы хорошие, нормальные девушки, а не аферистки. Так что ещё раз приношу извинения — прошу простить и не дуться.

— Леопольд, почему ты не сказал, что у тебя амнезия? — нахмурив брови, зыркнула на меня Селена. Грозно так зыркнула.

— Леопольд? — Маша удивлённо перевела глаза с неё на меня, потом на Соль и снова на меня. — Саша, почему я не в курсе, что ты Леопольд?

— Леопольд, почему ты не признался, что ты всё-таки Саша? — А это завершила ряд с претензиями Соль. — Раз ты назвал это имя, значит вспомнил?

А вот теперь хоть под землю проваливайся.

— Девчонки, а давайте посидим в какой-нибудь кафешке? — предложил я. — Маш, ты хоть пообедала?

— Да, но на бегу. — Её лицо расплылось в улыбке. Ур-ра, нутром выбрал единственную выигрышную стратегию, экзекуция откладывается. — Девочки, пойдёмте, я угощаю! Так сказать, проставляюсь за то, что неправильно вас поняла.

— Вот это другой разговор! — поддержала Селена.

Глава 21

Снайпер

Ничто так не сближает людей, как оптический прицел

(афоризм про снайперов)

— Привели его к царице и говорят: «Вот, матушка, не проявил должного уважения. Наказать надобно. Что делать?» А царица была в хорошем настроении и отвечает: ' Ах, оставь его'. И с тех пор наш род так и зовётся, Астафьевы. А другая говорит: «А через нашу деревню тоже царица-матушка проезжала. Только была в плохом настроении. И наш род носит фамилию Ипатьевы».

Гогот и ржач за столом. Смеялась, за компанию, аж прихрюкивая, даже сама Машка, забыв, что она царевна. Я успел ей шепнуть, чтобы не палила хату, что я — боярич (как и она, разумеется). Игра ей понравилась, и сестрёнка даже вошла во вкус. Наверное, мало сталкивалась с тем, что её не узнают/не знают. И не оказывают соответствующие почести. Это её завело, она расслабилась и начала творить дичь, которая недостойна высокого звания принцессы крови. Пока это выражалось только устно, в том, что трепала языком так, что я склонил голову в знак уважения. Не прям: «Сэнсэй, возьмите в ученики», но как минимум мастерство, достойное уважения. Анекдоты из неё сыпались, как из Рога Изобилия, и все были с душком на грани пошлости, а то и за гранью. И если мне есть на кого показать пальцем за то, что знаю эдакое с перчинкой (да, палец уткнётся мне в грудь, ведь это во мне сидит пришелец из параллельного мира), то откуда таких вещей набралась она, этот юный дворцовый цветочек?

— А вот ещё одну историю знаю, девочки на сборах рассказали. Короче, приходит как-то монашка к царице…

Машка жгла. Отрывалась по полной, а потому не жестила с наездом на мою персону — была благодарна за такое развлечение. Я же… Больше сидел и смотрел на девчонок, на их общение, и делал свои выводы. Одна — княжна, причём Великая, то есть член фамилии правящего дома. Другие — потомственные дворянки. А по сути, с поправкой на сословие, обычные девчонки-девчонками! Озабоченные до сего момента Зайки, ибо находились на охоте, потеряли охотничий раж, и превратились в таких же, как сестрёнка, простых хохотушек.

— А мы раз с подругами в тайгу пошли, на медведя. Сказали, шатун завёлся, в паре деревень его видели — нужны были сильные одарённые… — А это начала рассказывать что-то Селена.

Подружки-хохотушки, обычные девчонки — всё это так. Но каждая из них способна убить медведя. Без оружия, голыми руками (и фигурами). Медведя-шатуна, Карл! Вот такая писюха пятнадцати лет от роду! А Машка — так вообще сжечь косолапого, движением пальца. На это надо делать поправку в общении с ними… Но даже так смотрелась их беседа мило.

— Получается, вы регулируете численность хищников? — узнавала что-то для себя новое царевна.

— В общем да. Если в округе появляется большая стая волков, боярыня объявляет вольную или загонную охоту, и все желающие могут поучаствовать. Или шатуны, как в тот раз…

Сибирь — дикая, параллельно сделал такой вывод. Гораздо менее заселена, чем в мире «я». Даже Урал, который как бы ближе, и тот заселён слабо. По улицам Тагила ходят лоси и кабаны. А это крупный город, тысяч пятьдесят населения! Крупнее на Урале, закономерно, только Пермь, да Софьеград, аналог где-то расположенного Екатеринбурга.

— А чем вообще там занимаетесь, дома? — А это уже я интересуюсь.

Зайки переглянулись.

— Честно? — грустно усмехнулась Селена. — Скучно у нас. Все развлечения — это охота, да рукомяч. Наша команда в Лиге Урала, до Вышки не дотягивает, но когда домашние матчи — половина города на стадион ходит поболеть. А так салоны, спектакли единственного в городе уездного театра, да ярмарки осенью и весной. Вроде всё.

— Даже погулять по большому счёту негде, — пожаловалась и Соль. — И с возлюбленной сходить некуда.

— Возлюбленной? — Я непроизвольно нахмурился.

— Столица! — как бы сестре пояснила Селена мою тёмность и отсталость.

— Саш, знаешь, какие у нас проблемы с мальчиками? — в ещё большей грустной улыбке развела губы Соль. — Вам в многолюдной Москве не понять. В городе всего пятьдесят тысяч человек с детьми и стариками. Все друг друга знают, все друг другу какие-то, да родственники. Мальчик только рождается, а за него уже идут баталии: в какую семью его отдать, с кем породниться. Бывает, до войн доходит! Или дуэлей. Смертельных.

— О как!

— А потому, — продолжила Селена, — когда он подрастёт до четырнадцати, все уже знают, с кем он будет, как, за сколько, в смысле какое приданное и какой выкуп. И если ты подойдёшь к такому познакомиться и, как ты сказал сегодня, покуражиться — нарвёшься на вызов на дуэль или от его семьи, или от его будущей семьи, или от обеих сразу. И это хороший выход, ибо хуже, если начнётся война между семьями и родами. Там без смертоубийства сто процентов не обойдётся.

— Потому мы с сестрой ни разу не целовались с мальчиками! — произнесла Соль и густо покраснела.

— Только с девочками? — поддел я, но Зайкам смешно не было.

— Да, — кивнула Селена. — Первый раз мы с сестрой встречались каждая сама по себе. Я с одной из купеческого сословия, Соль с младшей бярышней из Верхотурских. Но оба свидания закончились… Неудачно. — Грустный-прегрустный вздох.

— Вы были ещё слишком маленькими и неопытными для настоящих взрослых свиданий, — поняла Машка и расплылась в ехидной улыбке.

— В общем, да, — согласилась Соль. — Потом поняли, что не хотим серьёзных отношений, но с кем-то же встречаться надо? И завели себе… В общем, одну на двоих. Встречались втроём.

— Долго?

— Ну, пару месяцев. Как раз до отъезда в Москву.

— Причём она из замужних! — хохотнула Селена.

— И семья мужа это стерпела? — не понял я.

— Ага. — Мордашка Селены сияла. — Саш, они бы не простили, если б мы закадрили её мужа. А с нею — можно, семья сделала вид, что не заметила этого.

— Большая семья?

— Трое. — Соль презрительно скривилась. — Ну, кроме мужа, разумеется. Старшей восемнадцать, двум младшим по шестнадцать. Молодая семья. Среднюю взяли из племени.

— Из племени?

— Ну, рядом с нами разные живут, мы их так называем. Конкретно она из манси.

— Мы, городские, с ними мен мальчиками устраиваем, — пояснила Селена. — Чтобы кровь не застаивалась. А когда мальчиков нет, но надо какой-то обмен произвести, или соглашение подтвердить, меняемся и девочками.

— И у вас в крови тоже кто-то из местных! — понял я — очень красноречивая внешность. — По обмену. Местные меняются с русскими.

По ним была чётко видна сибирская кровь — раскосые глаза. Но черты лица при этом в целом славянские, просто со своей изюминкой. Наменяли кого-то в их роду в прошлом, а скорее всего, не раз. И не два.

— Саш, мы ВСЕ местные! — подавшись вперёд пояснила Соль. — И мы все — русские. Просто они… Ну, я ж говорю, мы называем их «племенами». Они жили там до нашего прихода, в смысле Руси. И сейчас живут. Так же, со своим укладом, как столетия назад. Только знаете, уважаемые бояричи, после того, как Русь там обосновалась, мы отдали им столько генов, что они уже далеко не те, кто жил там ранее. А мы у них взяли столько генов, что и мы уже не те, кто пришёл в Верхотурье из Перми, Рязани и Тулы. Просто они живут как предки жили, в деревнях, в старинных домах — лишь печи нормальные поставили. А мы — в городах с удобствами. А так мы там все МЕСТНЫЕ.

— И все русские, — добавил я.

— Ну, дык…

— А в публичный дом нам пока рано, туда только с шестнадцати лет. — А это продолжила, вернувшись к актуалу, Селена. — Я очень хотела, очень просила, но меня послали на фиг. И мамам сдали, что пробралась туда.

— Пробралась?

— А какие варианты? — Обиженная мордашка. — Самотыком перед сном надоело. А до шестнадцати почти год.

— У нас только один публичный дом, город же маленький, — пояснила Соль. — И девчонки знают там всех мальчиков по именам, и графики, кто когда принимает.

— А они не постоянно принимают? — Снова удивляюсь жизни в глубинке я. Да и вообще жизни в принципе.

— Саш! — А это нахмурила очи Машка. — Саш, ты вроде сам мальчик, а глупости говоришь. Мужчина — слабый. Он не может ублажать дам постоянно. Даже несколько раз в день — уже проблема. А если колоть химией — он какое-то время отработает на ура, а потом загнётся. Или импотенция, или бесплодие. Так что и законы, и церковь запрещают использовать стимуляторы, оттого в публичных домах выстраивается очередь. Не знаю, как на Урале, но к хорошему самцу тут, в Москве, можно записаться аж на месяц вперёд.

— А ты всё-всё о таких заведениях знаешь! — поддел я, и она смутилась и тоже покраснела.

— Подруги рассказали. И Женя кое-чему учила. — Ещё более пунцовая. А затем уверено:

— Но как стукнет шестнадцать, я первым делом туда схожу! Попробую.

— В отличие от Заек, ты можешь и без этого мальчика найти, — попенял я. — Москва — город достаточно большой. А ты — боярышня, а не поссать выбежала.

Сестрёнки из Тагила смотрели на царевну с нескрываемой завистью, но конкретно в данный момент ехидно улыбались.

Та подумала, согласилась со мной, но осталась на своём:

— Может быть. Обязательно найду. Чтоб встречаться. Но как шестнадцать исполнится — всё равно в бордель схожу. Надо ж на профессионалов посмотреть!

Фейспалм. Я не сдержался и стукнул себя ладонью по лбу.

— В общем, мы сегодня, пока выдался погожий денёк, и пока дали увольнительную, вышли на бульвары в том числе, чтобы найти мальчика, — а это вернулась к теме Соль.

— Поупражняться. Интересно же! — добавила её сестра.

— Так что, Маш, ты не слишком сильно ошиблась. Может мы не мошенницы, и не аферистки, но мы задумали именно это — попробовать, как это, целоваться с мальчиком.

— Фиговые вы охотницы! — А это поддел я. — Неопытные.

— Ну, даже если нам просто повезло, кто докажет? — заулыбалась Соль. Угу, дичь-то они всё одно нашли! И успешно — дичь их с сестрой познакомил, гуляем вместе, неудачной охоту при всём желании не назовёшь.

— Кстати, как москвичка поделишься? Ты уже делала это? — расплылась в предвкушающей улыбке Селена: «Всё хочу знать» и «Всё-всё расскажу, по секрету всему свету».

— Так я… — Машка покраснела ещё гуще, чем Соль недавно. — Девочки, а я, хоть и москвичка, тоже не делала этого. Как-то не получилось.

Подумала, покривилась, и добавила:

— И с девочками тоже не целовалась. У меня есть подруги, но именно подруги.

— Маленькая ещё развратом с девочками заниматься! — не стерпел и поддел её я. Она на это лишь бегло скривилась.

— Так ты что, вообще ни разу не целовалась? — опешили более опытные потомственные дворянки из провинции.

Маша бросила опасливый взгляд на меня. Я бегло пожал плечами: «Хочешь — говори, я не стесняюсь».

— Целовалась. Но это нельзя назвать романтическим поцелуем.

— Почему? — улыбнулась Соль.

— С кем это таким целовалась? С плюшевым мишкой? — поддела Селена, интуитивно расколов направление мысли.

— Почти. С братом.

А теперь две заинтересованные тагильские мордашки пронзили меня восторженно-ликующим взглядом. «Ой, чо мы зна-аем!..»

— Это не серьёзно, это… Для пробы. Ну не на помидорах же тренироваться! — чуть не закричала красная, как варёный рак, Маша.

— Только поцелуй? — Улыбочка Селены стала почти пошлой.

— Ага. Но страстный. Я старался. — А это не мог не вмешаться я. А то Маша так и отмажется, ничего не испортив.

Улыбки за столами. Как я и думал, не трагедия это — детский поцелуй. Девочки-ровесницы восприняли его как надо. Если для пробы, тренировки, не серьёзно, а какие между близнецами может быть серьёзно — то это просто повод посмеяться в подобной компании. Пожалуй, я утоплю журналистку Тулину и её редакцию, макну в лужу, а потом накину дерьма на вентилятор. Не со зла — для пробы сил, чего стою. Тыл у меня железный.

— А у тебя кто-то был? — А это Соль перевела прицел на меня.

— Да. Но я её не помню. — Закачал головой. — С момента амнезии она не приходила. И я не уверен, что захочу продолжать, когда придёт. Прошлое осталось там, это новая жизнь, с чистого листа. Хорошо это, плохо, но это просто вот так, и всё.

Все погрустнели. Ибо ничего хорошего в амнезии нет.

— Так что, надеюсь, вы не откажете юноше, потерявшему память, в услуге по попытке её восстановить таким экзотическим образом? — попробовал я разрядить настроение, и немного смягчить получилось.

— Если это даст шанс тебе что-либо вспомнить — мы только за! — воскликнула Соль. — Чисто в медицинских целях, разумеется! — О как глаза заблестели.

— Медицина наше всё! — пафосно добавила Селена. — А ещё помощь ближнему. Благое деяние, матушка похвалит…

А потом они все втроём заржали, словно кони. Больше всех, разумеется, Машка.

Пока сидели в кафешке, произошла только одна неприятность. К нам подошла здоровенная тётка лет тридцати из-за соседнего столика:

— Мальчик, зачем тебе эти малолетки? Пойдём к нам, мы покажем тебе, на что способны настоящие женщины!

Тётка была подшофе, и, скорее всего, относилась к боярскому сословию, за которое девчонки приняли нас. Хмм… А эти бояре наглые! Я ведь при любом взгляде — малолетка. Ладно когда к малолетке подкатывает ровесница, но такие вот суровые сеньорины… Таких надо на место ставить — для профилактики!

Но сделать я ничего не успел. Машка, сидящая к ним спиной, сделала замученное лицо: «Как же вы меня достали», обернулась… И зажгла на ладони огненный шар. Огромную шаровую молнию сантиметров тридцать в диаметре. Такая, блин, если самопроизвольно жахнет — всю кафешку разнесёт!

— Поняли, ошиблись столиком! — сразу осознала неправоту подошедшая и удалилась, кажется, немного протрезвев.

— Нет, этого недостаточно! — нахмурилась Соль, и… Бутылка с недопитым вином и три бокала, стоявшие на столе, разлетелись осколками.

— Эй вы! Мелкие! — поднялась одна из сидящих там. — Вы что творите⁈

— Я, потомственная дворянка Зайцева! Вы нас оскорбили! Изволите вызвать нас на дуэль? — поднялась со стула Соль, сверкая искрами из глаз. А Машка снова зажгла шаровую молнию, но поменьше.

Разумная, что подходила к нам, взяла за руку возмущённую и быстро-быстро заговорила ей на ухо. Та картинно вздохнула, поглядела на Соль теперь уже с опаской… И опустилась на место.

— Так, девочки, кто будет платить за битую посуду? — подскочила к нам официантка. Соль, Селена и Маша в едином порыве указали на столик с тётками.

— Или всё-таки дуэль? — А это Маша, красноречиво перекатывая шаровую молнию с ладони на ладонь. Уж с нею точно никто не захочет связываться.

— Мы заплатим, — мрачно, пылая, выдавила из себя борзая.

— А вам, дети, предупреждение. В нашем кафе нельзя использовать фигуры. — А это официантка нам, и вот вообще без страха! Хотя и с опаской — впечатлилась размером огненного шара. Но не прониклась. — Прошу покинуть наше заведение.

— Но мы… — Машка возмутилась и поднялась, планируя устроить скандал, но я форсировал события:

— Хорошо. Мы уходим. МЫ УХОДИМ!!! — А это я сестрёнке. После чего поймал одобряющую улыбку от охранницы за дальним столиком — всё делаю правильно.

— Ну, если ты так хочешь… Как скажешь, Саш, — сдалась царевна.

Потом мы гуляли. Просто гуляли. Смеялись. Травили анекдоты. Атмосфера повисла наидружнейшая. Не знаю, что там было в прошлой жизни, но и там такое наверняка случалось не часто.

— Саша? Александр? Ваше вы…

Я обернулся. Девчонка. Молодая, но постарше нас. Шестнадцать-восемнадцать, то есть годится в старшие сёстры. Черты лица — восточные. Кавказские. И нос горбинкой. Но глаза — как небесные колодцы, только чёрные. Я чуть отстал от компании (девчонки нашли друг друга и обсуждали какую-то певицу, я не знал о ком речь, потому было не интересно), и обращение «высочество» никто не услышал.

— Прошу прощения? — Я напрягся и нахмурился.

— Саша, ты? — Она заозиралась вокруг, ища глазами охрану… Которую нашла и удовлетворённо кивнула: «Всё в порядке, не обозналась». Когда знаешь, что искать, найти не трудно.

Я приложил палец к губам:

— Боярич. Я — просто боярич. — Картинно бросил взгляд себе за плечо. — А она — боярышня.

Машка что-то почувствовала и обернулась. Навела резкость и удивлённо выдала:

— Тома?

— Маша? Вы оба тут? — ещё больше удивилась незнакомка. Затем хлопок по лбу. — Хотя, чего это я? Кроме военных сборов, когда это вы не вместе бываете? — Взгляд с хитринкой.

— Кто это? — одними губами, без звука спросил я подошедшую сестрёнку.

— Саш, решу. Идите, догоним. — И двинулась к кавказской девушке.

— Девочки, нас догонят! — А это я перехватил за плечи тоже развернувшихся Заек и повернул в обратную сторону. — Пойдёмте.

— А-а-а-а-а… — «зависла» Соль.

— А кто это? — нахмурилась Селена.

— Без понятия! — честно признался я. — Но определённо Машкина подруга.

Маша с девчонкой шли сзади, сестрёнка ей что-то рассказывала, оживлённо жестикулируя. Я несколько раз оборачивался — вид у обеих был… Напряжённый, тревожный. Лавочка. Народу уже много, все заняты, но нам повезло. Прямо перед нами три подружки-хохотушки дружно вскочили и куда-то упорхнули, и мы оказались ближе конкурирующих гуляк. Сели. И идущие сзади нас тут же догнали.

— Александр, — пафосно произнесла сестрёнка, подведя поближе девчонку, — хочу тебе представить младшую княжну Геловани, Тамару Георгиевну.

— Можно просто Тамара, или Тома, — грустно улыбнулась княжна.

Я на момент представления, разумеется, встал, и пожал княжне протянутую руку. Эта мужская традиция прочно вписалась и в мир одарённых.

— Вы были знакомы, — пояснила сестрёнка. Мы с Томой дружим. Но, к сожалению, ничего не помнишь.

— Просто знакомы или дружили?

— Мои друзья — твои друзья, и наоборот, но Тома — моя подруга, — выдала Маша. Лаконичное пояснение.

— Саш, я сожалею, что так случилось. — А теперь в голосе незнакомки, теперь уже знакомки, искренность. — Это… Страшно, наверное, никого не помнить.

— Мы точно только дружили? — А это вопрос одновременно и Томе. Та не смутилась.

— Да, только дружили.

— Эта троица из Вяземской, Долгорукой и Нарышкиной к тебе никого не подпускали, — добавила Маша. — Даже до дуэлей доходило, два раза.

— Дуэлей? — Не знал.

— Ага. Я не вмешивалась — сами разберутся.

— Мягких, Саш, не думай эдакого. — А это княжна. — До первой крови. Но территорию они стобили, и идиоток ссориться с двумя княжескими и сильным боярским родом не нашлось.

Обалдеть подробности! Хорошо, что данная леди нам встретилась — хоть буду понимать, что за штучки ко мне в медблок являлись, и что с ними надо ухо востро, а то руку откусят.

— Геловани… Грузия? — уточнил я, закрывая тему и переходя к следующей. Кстати тоже важной, ибо Кавказ то ещё лоскутное одеяло, а с местным перемешиванием генов… Лучше знать, кто перед тобой — на всякий случай.

— Да. — Кивок княжны. — Сванетия. И нет, девочки, — а теперь весёлый взгляд на Заек, — я помолвлена, меня дома жених ждёт — подрастает. Так что я вам не конкурентка.

О как просекла ситуацию! Машка, наверняка, ещё и рассказала, но и Тамара сама, я чувствую, нутром ситуацию ощущает. И заранее обозначила, что не заходит на чужой ареал охоты.

— Жаль! — вырвалось у меня. — Ты — фактурная девушка. С кавказским колоритом.

Зайки же от такого перехода немного обалдели и раскрыли рты от удивления — что дальше выкину, и где граница шутки и серьёзного?

— Ой, Саш, не смеши! — Тамаре от моего высказывания стало весело, и правда засмеялась. То есть у нас не просто не было, но ни она меня, ни я её как потенциальную пару не рассматривали. — Ты хороший парень, красивый, стильный, и на скрипке как бог играешь, но не в моём вкусе. Давай лучше оставим всё как было — ты как раз это «было» вспомнишь?

Я пожал плечами: «Как скажешь». И перешёл к ещё следующему шагу, порядком назревшему, ибо приличия.

— А это потомственные дворянки Зайцевы, из славного уральского города Нижнего Тагила…

— Очень приятно… — Книксен, причём не карикатурный, а самый что ни на есть настоящий. В исполнении природной княжны.

Итак, у нас пополнение. И Тамара Георгиевна приняла игру, не «спалила» наш статус, заодно обозначив позицию насчёт прав собственности. Умная девушка! И это… Плюсик ей в карму.

* * *

Дальше пошло интереснее, но уже с некоторым натягом. Трио девчонок шло чуть впереди, обсуждая своё девичье, а я общался с Тамарой, и она оказалась интересным собеседником.

— Так что мне почти восемнадцать, я просто молодо выгляжу. У нас в роду все так.

— И дружишь с… Девочкой, которой нет пятнадцати. — Взгляд на идущую чуть впереди Машу.

— Ну, у нас общий круг общения. И та девочка… Она выше скромной тавади из далёкой Сванетии. И если не прибиться к её кругу из-за возраста — рискуешь многое потерять. Лучше оказаться старшей подругой… Могущественной боярышни, чем простой студенткой МГУ без перспектив задержаться в Москве после обучения.

Честно. Но перед кем княжне ломаться? Так, как она, рассуждают чуть более, чем все. Это нормально — войти в круг общения члена правящей династии, даже младшего. Ибо если не войти в него — можно реально мимо Москвы пролететь. А так хоть какая-то надежда участвовать в «движухе» в будущем. Ибо связи останутся с тобой на всю жизнь, даже если от царевичей ништяков и не обломится, и даже если потом что-то пойдёт не так, и придётся возвращаться в родной Мухосранск.

— На платном учишься? — продолжил узнавать мир я.

— Боярское сословие учится исключительно на платном! — фыркнула Тамара, наморщив носик. — А тем более княжеское. Вопрос не в этом. А в том, что…

— Грузия маленькая. И князей там столько же, сколько в огромной России. — А это я сказал с иронией, но именно так дела и обстоят. — И тебе там тесно.

— Там всем тесно! — фыркнула она. — Вся наша отчина — несколько аулов в трёх волостях. И Геловани считаются далеко не самыми слабыми и бедными, мы выше середины. Это вообще чудо, что удалось с вами познакомиться. Всё-таки мы тавади, насколько бы бедными ни были, это открывает множество дверей. И служим честно, какое уж поколение подряд.

— М-да… — Интересный разговор. — А по военной стезе чего не пошла? — Непроизвольно оцарапал взглядом спины Соль и Селены.

— Так почти все сёстры пошли. А я… Саш, я — слабая одарённая. Таких на самом деле большинство, слабосилки вроде меня в стране в подавляющем количестве. Просто у тебя под рукой голая ничем не ограниченная мощь природной стихии, ходячего вулкана или торнадо. Да и другие твои сёстры не намного уступают… Кроме царевны Ксении — та меряется иной шкалой. А таким, как я, даже до кадетского не дотянуть. — Теперь в спины Заек уткнулась она. С завистью, которую, впрочем, хорошо контролировала. — Вот и пошла на экономиста — мозги есть, а для данной специальности это главнее силы дара. Да и дома, в Сванетии, пригодится — мало ли куда кривая жизни закинет?

— Но сборы проходишь?

— Обижаешь! Каждое лето по две недели. Мы в Грузии не просто военнообязанные. Если начнётся война с турчанками или персиянками, именно мы станем первыми на пути резни, пока вы с континента будете войска собирать и подтягивать. Так что у нас не принято «косить» от сборов, как тут, у некоторых бояр в центральной части. Мы гордимся службой.

Миры разные, а проблемы схожие. К сожалению, люди не меняются ни в зависимости от мира, ни даже от пола.

Сборы — это аналог призыва на переподготовку выпускников военных кафедр. Ибо дворяне — это простонародье, получающее за службу повышение. Не хочешь привилегий — не служи, вернёшься в простые подданные без льгот и обязательств. А бояре служат с рождения, всегда и все. Из бояр формируются отдельные роты полевиков, и по мощи дара это куда более серьёзные войска, чем «дворянские». И в случае войны именно они составят основу объединенной армии. Но постоянно держать на границах такую силищу, да в таком количестве не требуется, потому боре и князья у нас по большей части собираются на сборы, молодёжь — летом на время каникул в универах, кто постарше — в любое время. Проходят переподготовку, бегают, прыгают, стреляют. И вновь распускаются по домам. Дети до двадцати пяти — каждый год, кто постарше — раз в несколько лет. Если беременна — сборы сдвигаются, но не отменяются, кроме вопиющих случаев, что боярыня одна женщина в семье, даже мужа нет, и детей больше не на кого оставить. А это слишком редкий случай в текущей парадигме общества. Бояре должны служить, точка, остальное не колышет! Кто не хочет — заявление, и тебя лишат боярского статуса, одновременно отберут вотчину, а также налоговые и иные привилегии. Таких дураков нет, хотя в целом в истории случаи добровольного отказа от статуса были. Что говорить, но даже Машка каждый год на две недели свинчивает на сборы! Как и Женька, а раньше ездила и Оля. Кроме этого года: Мама отмазала всех из-за меня, чтобы рядом были — вдруг это поможет вспомнить прошлое?

— А как учёба в Преображенском? Там, говорят, целый студенческий город?

— О! — закатила глаза Тома. — Не просто город. А город, который постоянно стоит на ушах. Где всегда что-то происходит… Только мальчиков маловато. Хотя по сравнению с «гражданкой» их гораздо больше, но люди так устроены, что им всегда мальчиков мало.

— Больше… В мысле там их больше, чем на гражданке? Или больше, чем девочек?

— Чем на гражданке… Если это можно назвать «гражданкой», разве что в кавычках.

— Ты меня поняла, не цепляйся.

Ухмылочка.

— Девочки из знатных семей часто выбирают военную службу, Саш. А куда деться мальчикам, которые хотят чего-то достичь в жизни? Вот и идут учиться «по гражданке». А в МГУ готовят лучших в стране учёных, инженеров, специалистов разных. Так что у нас один мальчик на две-три девочки, а не на пять, как везде. Это много, но всё же для нашего самолюбия недостаточно.

— Ну, у кого-то суп жидкий, а у кого-то жемчуг мелкий, — поддел я.

— Так и есть. — Довольная улыбка.

— А ты прям не экономист, а психолог. Так рассуждаешь на разные темы…

— Княжна из младшей ветви всегда должна быть психологом, без относительно того, на кого учится! — совершенно серьёзно поделилась собеседница житейской мудростью.

Так мы и шли, чинно беседуя с горской красавицей, пока не достигли Чистых Прудов.

— Народ, гуляем! — обернулась к нам Машка. — Я давно мечтала покататься на лодке!

— Ур-ра! Лодки! — замахала руками и Тома, но не искренне — поддержать морально. Зайки же просто улыбались — видно, давно в Москве, уже катались летом, перед поступлением.

— Чистые пруды раньше назывались «погаными», — просвещала мою персону, проводя индивидуальную экскурсию… Нет, не природная москвичка Маша, а грузинка Тома. — Кто-то говорит, что тут капище языческое было, а кто-то, что сюда с Мясницкой и других улиц стоки сливали. И заодно канализацию, которой не было, ведь это проще, чем золотарям за вывоз платить. Но когда при Софье Второй начали сносить стены и строить бульвары, для отдыха, дошли руки и до этой лужи. И её облагородили, очистили, запретили сливать гадости. И даже рыбу завели. Ну, и переименовали.

Рыбные спины в мутной воде проступали, и немало. Наверняка подкармливают — ибо в природном водоёме столько рыбы не выжило бы, не хватило бы кормовой базы.

— Ты столько всего знаешь! — похвалил я. — Хотя не местная.

— Я здесь учусь, — расплылась в хитрой улыбке Геловани. — Как раз с москвичами и москвичами. А ещё умею смотреть и слушать. А ещё здесь тусовка музыкантов-неформалов, вон там, у памятника Жилину. Мы проходили мимо.

Жилин это местный писатель и поэт восемнадцатого века. Ага, мужчинка, талантливый, а куда нашему брату податься, как не в искусство?

— Так там играли что-то типа авторской песни, — недопонял я. — Какой неформат?

— А какой он ещё должен быть?

М-да, разница восприятий. Если попса это что-то вроде «Всё, что в жизни есть у меня», то неформат — «Изгиб гитары жёлтой ты обнимаешь нежно». Правда, с более провокационными текстами, но меня не вставило — прошёл мимо. А это, оказывается, местные нефоры тусили! Кстати, одеты были критически — у парней брюки-клёш, а у девок — мини-юбки. До колена! Или чуть-чуть ниже колена. У нас это АРХИмини! Понятно, почему раньше не видел, а узрев, удивился, что впервые вижу. Оказывается, это местные стиляги. Причём не подражающие кому-то, а создающие свой стиль сами — свободный, протестный, раскрепощённый.

Надо будет сходить сюда с гитарой в свободное время, понять чо как. Может, понравится, вольюсь?

А мне лодки не зашли. Честно. В отличие от трёх крышелёток, устроивших ралли по пруду с тремя такими же безбашенными с другой лодки. Меня пересадили от греха в лодку с Томой (они трёхместные, изначально я ехал с Зайками), точнее это Тома перелезла ко мне, а Зайки — к Маше. И они устроили с незнакомками водную баталию. Мы же продолжили чинно кататься, взирая на всё спокойными мудрыми взрослыми глазами. Зачем? А чтоб я не выпал, если лодка перевернётся. Я ж маленький, слабый и хлипкий. А они, если искупаются — ничего страшного, сами себя обсушат. Скрипнул зубами, но смолчал. Ибо и из лодки в лодку мог перелезть… Ну да ладно, кому что этим докажу?

— А вон там что? — указал я вдаль, на здание, напоминающее рынок.

— Центр развлечений.

— А что это за зверь?

— Ну, центр развлечений! — Тома нахмурилась: «Как можно не знать такого? Это же общеизвестно!»

— Сходим? — загорелись мои глаза.

— А эти? — Кивок на визжащих девчонок, схватившихся с тремя другими коллегами в настоящей морской баталии с обрызгиванием водой. Водой брызгали, выбивая фигурами, не трогая водную гладь ладонями и не запуская фигуры напрямую друг в друга — такие оговорили правила. Так что мне там совершенно нечего было делать, хоть я тоже был не прочь побеситься.

— Догонят. Охрана подскажет, куда мы делись.

— Тогда я погребла к станции? — Как более сильная, и это не фигура речи, на вёслах сидела она.

— Давай!

Центр развлечений оказался… Игровыми автоматами. Правда, очень специфичными. Но весёлыми. При этом примитивными — наш мир не знал прелести под названием «компьютеры». Ибо не знал ху из ядерная бомба. Компьютеры были изобретены, когда появилась нужда в сложных вычислениях для расчёта оной бомбы, и здесь такое просто не понадобилось. Электроника — есть. Вон, есть экраны, на которых бегают звери и летают утки, кинескопические, с огромными пикселями. И ты должен стрелять по ним из разного лучевого же оружия, издающего смачный мидийный звук (работали на батарейках). Кто сказал «Денди»? Да, чем-то похоже. Но ещё примитичнее.

Ещё разные аттракционы на механике. Вертящийся бык с надписью «Родео». Переворачивающийся имитатор самолёта, напомнивший 9-D кинотеатры. Только без виртуальных очков на глазах. Но трясло как будто на самом деле летишь! Что-то типа «Ил-2», истрибитель времён ВМВ — это для меня такие старьё, а тут подобные как раз и стоят на вооружении. Да, алюминиевые, а не фанерные, более мощные и крепкие, но такие же винтокрылые, ни разу не реактивные.

Ещё из знакомых могу назвать «ручной рукомяч» — напомнил баскетбол из мира «я», где надо нажимать на кнопочки, чтобы шарик взлетал и летел в корзину противника. Только подачи горизонтальные, и в каждой позиции по три кнопки — вперёд и в стороны, передача на своих игроков. В зависимости от силы подачи можно пасовать между своими «игроками» и бить по воротам. Вратарём управляешь отдельно. Кнопок много, но как разберёшься — ничего сложного! Заводит. Закономерно я продул семь-два, и рад, что хоть как-то под конец размочил счёт.

А тут разные кидания колец по штырям. Метание мячиков некими сложными катапультами. Варианты дартса. И… Тир. А вот эту точку я как увидел — сразу туда помчался, Тома остановить не успела.

— Слабенько! — отчитался я, закончив серию из пневматики по мишени. Можно было и по бутылкам, и по фигуркам, но я не ищу лёгких путей, и плюшевого единорога заслужил честно — держал его в руках, думая, кому подарить. С одной стороны Машка такие любит — она особа романтичная и юная, детство кое где так и играет. А с другой хотелось залезть в трусы Зайкам, пусть и не сегодня, и плюшевый единорог будет хорошей инвестицией. Если вариант номер два, то вилка: их двое, а единорог один. Как быть? — А есть что посерьёзнее пружинных пукалок?

— Посерьёзнее? — усмехнулась смотрительница. — Например?

— Ну, что-то типа КМ-5. — Я ляпнул для красного словца — ну совершенно не ждал, что в игровом центре может находиться настоящий стрелковый клуб. А КМ-5 это марка штурмовой винтовки у наших охранниц на стенах и воротах крепости. И да, я уже говорил, мне один раз дали пострелять, правда, в тире Арсенала, разумеется, под неусыпным контролем. Но вволю — четыре рожка только одиночных отстрелял. Тогда я огнестрельным оружием и заболел: оно СОВЕРШЕННО! Память «я» была полностью солидарна и пребывала в экстазе вместе со мной.

— Разумеется, есть и посерьёзнее, — усмехнулась смотрительница. — Мы не тухлая контора, а солидная фирма. Но только для совершеннолетних! — отрезала она. — Или в сопровождении совершеннолетнего родственника.

Тома на это лишь достала из сумочки и показала ей паспорт.

— А это мой брат — я за него отвечаю.

Ну, что брат — вопросов не вызвало. Мы могли быть единокровными, оттого и различаемся — мамы могут быть сильно не одинаковыми. И общались без намёков и зажиманий, чисто братские отношения.

— Тогда пройдёмте за мной. Клав, присмотри! — Это она напарнице на другую точку, где пуляются шарами из катапульты.

И только мы двинулись вслед за спиной смотрительницы, вышедшей из-за стойки, как раздалось:

— Стойте! Вот они где, я их нашла!

Крик Селены. Затем топот ног, будто табун несётся, и нас накрыла обнимающая куча мала.

— Мы их сделали! Вы не видели, как мы их сделали! — больше всего горели глаза у Маши. — Кстати, а вот и они — хорошие девочки, мы их пригласили с собой. Знакомьтесь, это…

Нам были представлены три совершенно незнакомые девчонки. Все оказались простолюдинками, но одарёнными на уровне Томы — для простолюдинок, как понимаю сейчас, неплохо.

— Девчонки, мы хотим в тир. Настоящий! Из КМ пострелять! — задорно сообщил честной компании я.

— Прошу прощения, Тамара Георгиевна! — грудью встала смотрительница (она видела её паспорт и переписала в журнал данные). — Их слишком много. Да, вы совершеннолетняя, но с вами аж семеро малолеток.

— Это мой брат, сестра, друзья семьи, — кивок на Заек, — кстати, кадеты корпуса и будущие военные. А это — хорошие подруги, вместе гуляем. — Она сделала взгляд, который подсознание назвало «как Кот-в-Сапогах из Шрека», не спрашивайте, почему так. — Ну, пожалуйста! У вас же всегда всё строго, к линии огня просто так не подойдёшь, а там и я рядом. Обещаю, вся мелюзга будет под контролем, — кивок на простолюдинок, — а остальные — из семьи потомственных военных и дисциплину знают.

— Не более трёх сопровождающих! — сдалась смотрительница. — Это правила. Я разрешу четверых. — Указала меня, Машу и Заек. Что, в общем, логично.

— А со мной? — подошла стоящая поодаль и делающая вид, что она мебель, тётка Настасья. Мы не реагировали на неё — она всё это время была где-то рядом, но к нам не лезла. Даже когда Машка и Зайки устроили в воде баталию (она на берегу стояла, но ведь могла же осложнить жизнь!) — Я с ними, сопровождающая, и я за них поручусь.

Смотрительница нахмурилась, тётка Настя улыбнулась… И они друг друга поняли. Ну, что она — телохранитель, и бояричи перед нею непростые.

— Хорошо. С вами — можно, под вашу же ответственность. Пойдёмте.

— Технику безопасности соблюдать! Слова инструктора — закон! Гомон, недостойное поведение — сразу на выход! Это тир, а не детский аттракцион! — А это другая смотрительница, из помещения внутри здания, куда мы прошли из обычного тира по тёмному коридору. Вначале спускались под землю, судя по высоте — этажа на три. А затем долго шли по этому коридору, от которого стало жутко. Но зато тир оказался нстоящим, в котором стрелять и отдыхать — одно удовольствие. Нет, тир, точнее это клуб, «белый», легальный. Просто меры безопасности. Как и солидная охранница в камуфле на входе. — И главное, гильзы не брать! — закончила первичный инструктаж вторая, местная смотрительница, на месте. — Они подотчётны, мы не армия и должны отчитываться за каждый выстрел, что не ушёл в криминал. Так что золотое правило: что принесли своего — с тем и уходим, никаких сувениров на память! Вопросы?

— У матросов нет вопросов! — ляпнул я до того, как осознал, что говорю.

На меня посмотрели косо, но спустили на тормозах. Мальчишеская блажь среди серьёзных девочек она такая.

— Хорошо. Девочки, отдельно отвечаете за мальчика. — Это тётке и Томе, как дееспособным. — И за малолеток тоже.

Маша, Зайки и остальные здесь не котировались. Девочки-простолюдинки — вообще что-то вроде плинтуса. А я… Ходячая и говорящая мебель, не более. Ну, у каждого мира свои преести, надо привыкать, ибо не переделать.

В тире находились трое клиенток. Две садили чуть вдали по своим мишеням, одна стояла недалеко и смотрела на нас, ухмыляясь. Тётка лет сорока, может тридцати пяти, со шрамом — военный контракт точно прошла. И радовалась жизни, наблюдая за юными дарованиями, то есть нами. На Горлицу взглянула и оценила правильно, отчего я зауважал незнакомку сильнее — свои своих всегда видят издалека. А «свои» применительно к Настасье — это спецназ комитатов. Тётка судя по их гляделкам примерно оттуда же.

Тир представлял собой стойку метров двадцати, разделённую на пять секций. К каждой должен был прилагаться свой инструктор, но инструкторов не хватало, и нас начали обслуживать только, когда отстрелялась эта незнакомка. Получается, инструкторов трое.

— Итак, молодые люди, сколько будете брать? — задала вместо «здрасьте» первый инструктор.

Судя по вывешенной на стене таксе, выстрелы из настоящего оружия стоили не просто дорого, а неподъёмно… Для простого сословия. Не будь мы князьями — делать нам тут было бы совершенно нечего.

— Я плачу! Пусть девочки по рожку отстреляют. — А это я на поскучневшие мордашки невольных спутниц, с кем Маша и Зайки бились на пруду. Те, глядя на прейскурант, было погрустневшие, повеселели.

Инструктор на всю нашу большую компанию был один, точнее одна, потому стреляли все по очереди. Первой жахала из автомата Маша. Профессионально, метко, пули ложились не далее семёрки. После ствол взяли Зайки, одна, потом вторая. У них пошло кучнее, и хотя разброс тоже до семёрки, а Селена один раз выбила шестёрку, общий счёт был в их пользу, а не сестрёнки.

Тома, хоть и старше нас всех, снайпером не являлась — и четвёрки выбивала, и тройку даже.

— Ну, по крайней мере все в мишень! — довольно засмеялась она, отстреляв свой рожок.

— Неплохо, девочки. Очень неплохо! — похвалила их инструктор. — Кто следующий? — А это нам, оставшимся.

— Я… Никогда не стреляла, — произнесла первая из простолюдинок. — Боярич, подскажи, что как.

Когда меня женщины о чём-то просят — я аж млею.

— Ну, первое. Не бойся винтовки! НЕ БОЙСЯ! — повысил я тональность. — Она не кусается. Далее, приклад в плечо. Палец от крючка! — прикрикнул на неё, а то уже собралась на спуск жать, а я без «ушей». — Внимательно. Приклад в плечо — в него пойдёт отдача. Чуть больно если с непривычки, но ничего страшного, не пугайся. И ещё, его поведёт вверх — тоже не пугайся. Будешь держать крепко — не улетит, главное держи. Нет, не надо хватать, вцепившись мёртвой хваткой — нежнее надо, руки должны «дышать». Как бы объяснить… Представь, что это мужской х… Писюн, и тебе нельзя его отпускать! Отпустишь — конкурентки перехватят. Но и если давить — ему ж больно будет! Тоже не дело. Так что просто держи винтовку, крепко, без спазматических хватаний и сжиманий.

От анатомической аналогии все засмеялись, а моя обучаемая покраснела, но наставления внимательно слушали все, даже опытные ветераны вроде тётки и… Другой клиентки, нас пропустившей.

— Потом, когда поставишь правильно приклад, нацеливай на мишень, — продолжал изгаляться я. — Вот тут прорезь, вот тут — мушка, должны совпасть. Цель чуть-чуть ниже, тут расстояние маленькое, гравитация не успеет сильно отклонит пулю, так что выше не забирай. Вот на метрах пятисот — километре там да, там надо поправку выше брать, а тут чётко под «десяточкой» держи — не забываем, он уйдёт чуть вверх. Вот так… Палец от крючка! Когда почувствуешь, что автомат с тобой одно целое, набираешь в лёгкие воздух, жмёшь кнопку «шифт» и задерживаешь дыхание…

— Чего жать? — не поняла инструктируемая.

— Ничего, это абстракция. Дыхание задерживаешь, чтобы прицел от него не ходил ходуном, и как почувствуешь, что твой глаз, прицел, мушка и мишень на одной линии, только тогда жмёшь крючок. Готова? Надевай наушники!

Все последовали моему примеру — без «ушей» тут можно и оглохнуть — помещение маленькое, выстрелы громкие.

Девчуля отстрелялась нормально. Пару раз в молоко, остальные по мишени. Даже две восьмёрки выбила.

Потом стреляла вторая, затем третья. Эти девочки больше ни разу на моём жизненном пути не встретились, потому я не заморочился запоминанием их имён, но все трое были мне благодарны — ещё бы, и постреляли, и боярич их наобнимал, пока инструктировал. Симпатичный мальчик, а не взрослая суровая тётка, понимать надо!

— Ну, мальчик, твоя очередь? — Только сейчас заметил, что незнакомка из спецназа так и стоит рядом. И скалится так интересно — пришла на халявное зрелище посмотреть. Инструктажом простолюдинок я её заинтересовал, и теперь её глаза горели огнём интереса. На самом деле не только её, всех, но у остальных не возникло вопросов, ибо мы все — аристократическое сословие, а значит априори владеем оружием. Боярский род может заморочиться и обучить своих мужчин стрельбе, не велико дело. Но её это зацепило как-то чересчур сильно. Слишком самоуверенно и нагло инструктаж проводил, в этом дело.

— Так точно, госпожа… Кто там вы по званию? — Меня трудно смутить — не такой она и авторитет для этого.

— Ротмистр.

— Госпожа ротмистр!

Я проверил протянутый инструктором заполненный магазин, пристегнул. Перепроверил рычажок одиночной стрельбы.

— Всё в порядке? — улыбалась на эти телодвижения инструктор. — Готов?

— Так точно, госпожа инструктор! — А сейчас гаркнул, как на плацу!

— Надеть наушники!

Надел, как и остальные. Взмах флажком — «стрельбу разрешаю». Да-да, тут всё строго. И полная механизация места — мишени подаются свежие нажатием кнопки, правда, дырки в них считают вручную.

КМ-5 нам не дали. Здесь стояли более древние КМ3. И те и те более массивные, чем «калаш», но при этом такие же по весу — из более лёгкого материала, и не спрашивайте, не знаю, какого. Скорострельность высокая, причём есть возможность стрелять дробью, есть — очередями, а есть одиночными, под винтовочный патрон, чем в данный момент стреляем мы. Очереди штука хорошая, но для них используется другой боеприпас. Как и для дроби. Он раскрывается, как лепесток, выпуская сердцевину — вместо одной пульки несколько. Точность скорострелов не просто хромает, её там нет! Однако только такая схема боеприпасов преодолеет защиту одарённой. Не важно насколько ты сильная, даже если такая, как Машка, но отбивать мысленно каждую из пулек — не хватит концентрации. Дури у тебя может быть много, но фишка магии в том, что ты должна оттолкнуть от себя КАЖДЫЙ снаряд, не важно, пуля это, или камешек. Потому дробь. Потому очереди «в ту степь». Маша сильнее Жени, но Женя бьёт её за счёт концентрации, опыта. Во всяком случае, пока бьёт. Они обе остановят летящую в них пулю, равно как и ядро, и снаряд. Но при стрельбе очередью, Машка сдохнет магически почти сразу, а Женя продержится гораздо дольше.

Но сейчас «контрольные» — винтовочные патроны, оно же «режим снайперки». И я стреляю второй раз в жизни. Но страха нет. Приклад в плечо. Винтовку обнять, словно любимую женщину, а женщин я люблю. Мушка, прицел… Дыхание… Хоп!

Отдача сильная, ибо калибр немаленький. Но я уже стрелял, так что… Да я и в первый раз не боялся винтовки, как наши сегодняшние гостьи. Оп-па! Десяточка! Гуляем, десантура!

Прицел… Прорезь… Мушка… Оп-па! Девять. Снова дыхание… Яблочко! И ещё! И ещё! А теперь девять! И снова девять. Жаль.

Итак, рожок отстрелян. Ставлю предохранитель, снимаю наушники.

— Внимание… По результатам круга, лучший результат у Александра. — Инструктор, как ей положено, озвучила статистику.

Окружающие представительницы слабого пола искренне зааплодировали.

— Будем продлевать? Второй круг? — Это тётке Настасье.

— Я точно не снайпер! — засмущалась тавади. — Если на интерес — то без меня.

— Да какой интерес! — фыркнула Маша. — Мы ж гуляем. Отдыхаем. И я сказала — плачу за всех. Типа как у ресторане угощают, а я тут.

— Это я сказал.

— А я подтвердила.

Мимолётный момент, на который я обратил внимание, но для всех он не стоит выеденного яйца. Я — слабый пол, она, сестра — со мной, значит она за меня отвечает и принимает итоговые решения. Я могу что угодно сказать, но ей надо подтвердить. И разумеется, раз такая ботва, мои личные деньги остаются у меня, платит она, как отвечающий за нас обоих представитель семьи. Эта мысль душу грела, но осадок остался.

— Хорошо. Продолжаем! — воскликнул я.

Две клиентки, работавшие по мишеням при нашем приходе, отстрелялись и ушли — они, оказалось, были вместе. Типа, влюблённая пара? Ух, как друг на друга смотрели! Ненавижу розовые отношения, и пока не привык к ним. А вот спецназёрка-ротмистр осталась и знаком руки показала инструктору, что снова пропускает нас, подождёт.

Итак, второй круг. Теперь первыми пустили гостий. Закономерно, они… Просто стреляли. Никто из троих не набрал больше пяти и двух.

Тавади выбила средний бал шесть и восемь.

Маша — семь и восемь.

Неожиданно Селена вырвалась вперёд с восемью и семьюдесятью двумя. Соль не дотянула до сестры — шесть и девяносто пять, пару выстрелов смазала. Бывает.

Я… Девять и шесть! Сам в шоке!

— Браво, Саш! Браво! — Мне снова захлопали.

— А если на спор? — подала голос госпожа ротмистр. Все обернулись на неё.

— Э-э-э? — уставился я.

— Скажем, если выигрываю я — получаю этого плюшевого единорога, — кивок на зверя, которого дал Тамаре, пока держал винтовку. — Если ты — я оплачиваю расходы на это соревнование.

— Не честно. Проигравший платит — само собой. Но единорог тут при чём?

— Тогда часы. — Она сняла с руки часы, «командирские» — просились слова. «Полёт» — хорошая марка. У меня тоже подобные, только ещё с позолотой. — Часы против единорога, кроме платы с проигравшего.

— А по рукам! — расплылся в улыбке я. Зря, наверное, но азарт захлестнул. Да и дорогие часы против дешёвого единорога…

— Так, уважаемые, перед этим расплачиваемся за уже отстрелянное! Чтобы потом не было мучительных выяснений, кто кому сколько, — ожила инструктор.

— Разумеется… — кивнул ей я. — Маш, рассчитайся, пожалуйста. — А что ещё говорить?

— А если на троих сообразить? — подключилась к нам тётка Настасья, снимая свои часы с руки. У неё часы ещё круче, марки «Слава». С кучей функций, необходимых в бою для командира.

— А что б нет? — расплылась в улыбке госпожа ротмистр.

— Афганистан? — прищурилась тётка.

— Восточный Иран, — ответила ротмистр. И спросила в свою очередь. — Манчжурия?

— Уйгурия. Джунгария. Такла-Макан.

Кивок уважения. Очень сильного уважения.

— Начнём? — Это мне.

— Не вопрос!

И мы начали.

Первой стреляла ротмистр. Девять и шестьдесят четыре

Потом я. Вот сейчас внутри что-то екнуло, в душе похолодело. Бог с ними с часами, я не хотел терять единорога! Мой, моё! Моя инвестиция! Без неё трусы Соль будут на хозяйке немного, но дольше! Как и Селены — даже и не скажу, блин, кто из них нравится больше, обе клёвые. Оттого нервничал, целился дольше. И пару выстрелов смазал. Девять и шестьдесят четыре! Мать его, девять и шестьдесят четыре, как и противница! И это повод для гордости. А вот тётка Настасья… Девять и четыре.

— Куда мы попали! — произнесла Соль. — Тут зубры и бизоны. А среди них жалкие первокурсницы кадетского корпуса.

Простолюдинки и Тома с Машей на такое многозначительно молчали.

— Я тоже когда-то была первокурсницей, — усмехнулась ротмистр. — Ты платишь! — уткнулся её палец в грудь Горлице.

— Только за этот круг! — вступился я за отцову любовницу. Нет, мне просто хочется считать, что он был моим отцом! А значит это моё право его так называть или не называть. Царевич я или кто? — А мы ещё кто круче не выяснили. И это… Один круг — ни о чём, статистическая погрешность. Увеличим?

— Идёт! — не стала спорить тётка ротмистр. — Тогда сколько кругов?

— Давай три.

Тем временем Горлица слюнявила деньки смотрительнице за прошедший круг. Часы — бог с ними, сама спорила, но деньги наверняка из статьи на оперативные расходы. А у Маши — семейные. Вот кому клёво! Один я на кровный гонорар гуляю.

— Итак, правила. Три круга по одному рожку, зачёт по среднему в каждом круге, общий, — подвела итог смотрительница, ставя новую мишень (нажимая на кнопку установки). — Первый, к барьеру!

Ротмистр, так получилось, первая. Жах. Жах. Жах. Одна ошибка — двойка. Из-за этого итог — девять и две. Да, в магазине двадцать пять патронов. Но когда почти всё ложится не далее радиуса девятки, даже один выстрел даёт значительное снижение.

Моя очередь. Пафф. Пафф. Стреляю спокойно. Я собран, руки не потеют. Пафф. Пафф… Пока не раздались сухие щелчки.

— Александр — девять и шесть, — констатировала смотритель.

— Не расслабляться! — Это тётка Настасья. И я её понимал. Лишь молча кивнул. Девочки, весь табор, также молчали.

Её партия. Пафф. Пафф. Почти без ошибок! Девять и семьдесят две.

Моя винтовка. Проверка магазина. Предохранитель. Уши. Флажок…

…Девять и девять! Еу! Вот это отстрелялся — так отсрелялся! Сам не ожидал. Жарил почти без промахов.

— Первый раз вижу такое от мужчины, — как будто про между прочим прошептала ротмистр, когда мы поснимали наушники и инструктор набивала следующий магазин.

— Внимание, последний круг. Первый подход — госпожа ротмистр… — объявила инструктор. Та так и не представилась, и в ведомости её инструктор так и проставила.

Хух. Хух. Хух. Тётка стреляла вдумчиво, неспешно. Долго целилась. И практически не делала ошибок.

— Девять и восемь! — огласила результаты инструктор и зарядила машину на смену мишени. — Александр, готов?

Мишень обновилась, как и видная всем ведомость, куда она заносит попадания.

— Всегда готов! — я вскинул руку в пионерском приветствии, которое можно принять за отдачу чести, только на гражданке. На меня посмотрели с пониманием, впрочем, своим собственным — социалисты тут есть, но до пионеров точно не дошло.

Магазин. Уши. Предохранитель. Ху-ух. Ху-ух. Жах! Жах!

Ошибка! Мать его ошибка!!! Двойка. Трагедия! Просто трагедия!

Но я собрался и продолжил, закончив серию.

— Девять и две, — огласила результат подсчётов инструктор. — Общий зачёт. Госпожа ротмистр — девять и пятьдесят семь. Боярич Александр — девять и пятьдесят шесть.

Тишина. После которой тавади протянула единорога.

— Саш, это был спор.

— Согласен.

Жаль, но мы и правда бились в заклад на него. И я в свою очередь протянул игрушку ротмистру.

— Мне не позволяет совесть его забрать, — покачала головой ротмистр. — Одна сотая разницы. И в двух кругах из трёх ты меня победил, при одной ничьей.

— Это спорт, — улыбнулся я. — А своим девочкам я другое что-то выбью.

— Что ж, слово офицера — закон. — Она прижала игрушку к груди. — В твоём случае — боярское слово. Карточный долг священен. Под ним я имею в виду всё, на что играют, не важно, в какую игру.

— Конечно.

Она положила часы Горлицы себе в карман и потрепала меня по плечу.

— Парень, ты не понял, что произошло? Ты побил двух снайперов полевых войск! И пусть не гарантирую, но считаю, что двух из когорты самых лучших и опытных! Это спецназ, парень! И ты только что выступил на одном уровне!

После чего на меня накинулась живая волна, которая вашего покорного слугу чуть не затискала.

Что ж, нормально. Живём. А единорог… Как пришёл — так и уйдёт.

— Девочки… Это вам. — Ромистр сделала неожиданный финт и протянула игрушку Зайкам. — Насколько я понимаю ситуацию, это предназначалось для вас. А тут я влезла в стремлении проучить наглеца, который научился бить по мишеням и мог зазнаться. Я оказалась не права, но офицерское слово есть офицерское слово. Но теперь это мой зверь, кому хочу — тому и дарю. — Тётка бросила на меня романтический взгляд и подмигнула. Опыт, верно ведь раскусила, кто тут чья цель! А часы тётки Насти в кармане так и оставила, но тут всё честно, серьёзно и никакой романтики — взрослые люди играли во взрослые игры.

— Ладно, детки, пока-пока! Всего хорошего! — После чего уважительный кивок Настасье, которая так же кивнула в ответ.

— Пошли, снайпер? — улыбаясь, подтолкнула меня тётка в спину.

Глава 22

Уроборос

— Господа, прошу вас, насилием ничего не решить!

— Зато как приятно!

(из м/ф «Черный плащ»)

День подошёл к концу, солнце село. Часы показывали полвосьмого, и только в этот момент мы все дружно осознали, как устали. Особенно я — ещё с утра у меня всё тело ломало от внутренней боли, и оная боль за день утихла, но отнюдь не ушла полностью. А если совсем прямочестно — я валился с ног! И брёл по оставшейся части бульварного кольца на волевых, не хотелось позориться перед девочками. И на чём свет стоит ругал Сашу, ибо он реально запустил свою тушку! Слабая! Очень слабая! Сделаю что смогу, но на это надо время, а пока остаётся, действительно, исключительно на командно-волевых.

— И всё же не понимаю, почему бульварное КОЛЬЦО, если оно ПОЛУкольцо? Длинная дуга, упирающаяся в набережные? — Мы как раз к оной набережной и вышли. Я стоял, облокотившись на гранитный парапет на стыке Яузы и Москвы-реки, смотрел на ту сторону и Москвы, и Яузы, и пытался понять, что в этом месте вызвало диссонанс.

Тамара подошла и бодро запрыгнула задницей на парапет, сев рядом, правда, ноги свесив на эту сторону.

— Набережная. — Указала в сторону виднеющейся вдали Беклемишевской башни Кремля. — Набережная как раз и замыкала кольцо. Это сейчас тут клёво: теплоходы, — кивок на горящий огнями плавучий ресторан чуть вдали, — люди гуляют. А до середины восемнадцатого века здесь всё-всё было одето в каменные стены. Всё, что мы и вы сегодня прошли, — теперь указала назад, на бульвар, — это бывшая линия стен. Как стена замыкалась — так и кольцо.

— То есть там где спуск у Васьки… Там тоже стена была? — понял я.

Она пожала плечами.

— Не знаю, наверное. Я ж не местная.

— Ма-аш?

Маша тоже устала и смотрела на ту сторону Москвы с грустью во взгляде.

— Саш, я не в курсе таких подробностей. Нас не совсем этому учат, не где какая стена была. А причинам и следствиям.

— Например? — Я поёжился — снова тема амнезии, пусть и косвенно.

— Например, я знаю, что вон там раньше располагалась Котельническая слобода. — Кивок за Яузу. — Там свинец и олово лили, и она часто горела. А это источник пожаров. А сейчас это респектабельный район для купеческого сословия, приносящий казне неплохой земельный доход. Вот в этом мы должны разбираться — где что какую пользу приносит, или вред, и как этим оперировать, чтобы снизить риски и издержки, но сохранить прибыли. А вон там…

В мозгу отщёлкнуло. Эврика!

— Так вот это что, за Яузой, Котельническая набережная?

— Ну, да. — Маша блым-блым, непонимающе хлопнула глазами.

— Хороший вид, — посмотрел я в ту сторону. Пастораль, частный сектор (низкоэтажная застройка), оттого «я» вид и не узнал. — А представь, что мы тут построим высотку. Треугольную, а в центре башня со шпилем. Этажей на сорок. В которой будет считаться жить очень престижно. И ещё одну такую же, только чуть другую, на Смоленской площади, и…

— А зачем? — перебила царевна и пожала плечами.

— Что, зачем?

— Зачем строить высотки? Вроде мы и так в городе все помещаемся. А кому надо — на метро доедет.

Хороший вопрос, и неожиданно выбил меня из колеи. Действительно, раз не построили — значит не надо было. Строить тут умеют, мир развитый. Надо поаккуратнее с подходом «я» к местным реалиям. Грубо говоря, надо стараться быть больше Сашей, чем «я».

— Ну что, последний рывок, и к метро? — А это спросила Соль. Им явно не хотелось расставаться, план со мной не был выполнен, но обе девочки понимали, что сегодня продолжения точно не будет. У нас игра в долгую. А значит их обязанность — довести нас до метро, и домой. Увольнительная до восьми утра, а пока мама в городе, им есть где ночевать.

— А может пожрём чё? — Я кивнул на теплоход-ресторан у причала в сотне метрах выше по течению.

— Я ещё никогда не была в ресторане-теплоходе, — нахмурилась Соль. — У нас в Тагиле таких нет, а тут… Не получилось.

— Если места будут, — усмехнулась Тамара. — Вечер воскресенья возможно последнего погожего тёплого сентябрьского дня.

— В ВИП-ложе сядем, — отмахнулась Маша. — У них всегда есть ВИП-резерв, на случай чего.

— Если ВИП… У нас не густо с финансами. Мы в увале, и просто погулять вышли, — сдала обеих Заек Селена. Да, дворянки. И да, семья имеет бизнес. Но с московскими ценами, я про центр Москвы… Хотя и второе верно — кадеты на пансионе, незачем им иметь с собой много денег. Сопрут ещё. Так что у них, возможно, нет сейчас, а не в принципе. Ибо «в принципе» мама Соль пока в Москве — привезёт. Однако они здесь и сейчас, а мама далеко.

— Девочки, сказала уже, я угощаю, — скривилась Маша, видно, никогда с такой проблемой, как отсутствие финансирования, не сталкивавшаяся.

— Нам неудобно, — покачала головой Селена.

— Неудобно на потолке спать. Одеяло падает, — отмахнулась она. — Боярышня я или кто? Ладно, пошли, я хочу пить! Надеюсь, у них есть нормальная газировка?

— Кстати я тоже не откажусь попить. — Тамара спрыгнула с парапета и мы двинулись к теплоходу.

— Места есть? — спросили у швейцарки… Как её назвать, когда швейцар женского пола?

— Да. Есть внутри, и пара столиков на верхней палубе.

— Не хочу внутри! Хочу на окрестности смотреть! — важно заявила Маша, и швейцарка проводила (тут два шага буквально) к собственно столикам на палубе.

На теплоходе не понравилось. Сам теплоходик небольшой. Не прогулочный, поболее, но всё же относится к речному классу, а они все длинные и узкие. Столиков не много, заняты почти все, кроме…

В общем, тут громко играла музыка, но не это напрягало. А то, что в центре верхней площадки в единую конструкцию были сдвинуты три стола, и за ними бухала, иного слова не найду, гоп-компания из десятка боевитых тёток, чем-то отдающих той воровкой с Никитского. Смутное сходство, ментальное. Компания шумно орала, что-то горланила, и вокруг них несколько столиков стояли пустые — единственные пустые столики на корабле.

— Вниз не хочу! — не сдалась Маша и уверенно закачала головой. Она у меня боевитая, и привыкла, что нет ничего невозможного. Так что может оно и к лучшему, что встрянем в неприятности, а глядя на компанию я понял, что мы встрянем.

— Тогда пошли? — констатировал я.

Сели с краю, «у воды». Я поёжился, ибо, несмотря на камзол, ветер продувал. Зябко. Им хорошо — одарённые, магия как-то сама греет организм, не даёт замёрзнуть. Не идеально, разумеется, голиком по морозу выжить не получится, но сколько-то времени продержаться на оном дар кометы тебе даст. Соответственно, в более тёплой атмосфере продержишься существенно дольше, чем неодарённый я, например, и не заболеешь. Моё телодвижение осталось незамеченным, и мы сели у ограждения. Единственное, я попросил так, чтобы сесть лицом к воде — чтоб в спину не дуло. Пускай спиной к гопницам, но спине так спокойнее.

— А кто это там такой маленький? Кто такой сладенький? — А это сразу прилетело мне в спину.

— Саш, не реагируй! — на плечо легла тяжёлая рука Тамары. — Это быдло. Просто быдло. Их даже бить не интересно.

— Почему?

— Скучно!

Подбежала официантка.

— Чего изволите?

И тут девочки разухарились и сделали нормальный заказ. Гулять — так гулять. Маша, почти не вчитываясь в меню, заказала чью-то там печень с чем-то там. Тамара поддержала грузинское реноме и озвучила манты и люля-кебаб, а ещё салатик из чего-то тоже трудно выговариваемого. Зайки, глядя на них, рагу-по-Ростовски, понятия не имею, как это, но выглядело аппетитно. И тоже салатик. И все дружно взяли квас.

— А мне шашлык. — А я не стал мудрить и заказал то, что знал. — С картошечкой. И пиво. Тёмное.

Взгляд официантки на Тамару — она единственная среди нас совершеннолетняя.

— Поллитровую, — не стала тавади зарубать мой полёт на корню, однако уменьшив стандартную дозу алкоголя в два раза. С одной стороны меня уважила, с другой теперь ей прилетит, что спаивает принца. Вон, как Машка зыркает — убила бы! Но сама сестрёнка вмешиваться не стала, видно, с Сашей у них были какие-то насчёт этого свои договорённости, которые она свято блюдёт, несмотря на мою амнезию.

— Пиво маленьким мальчикам вредно, — улыбаясь, проговорила Соль, перехватив сесринский взгляд. — Пиписька будет сохнуть, а пузико расти.

— Переживём! — отмахнулся я. — Что может быть хорошего шашлыка под светлое пиво? Правильно, только шашлык под пиво тёмное! Нефильтрованное! Но сегодня, за неимением нефильтрованного ограничимся обычным бочковым.

Гоп-компания рядом с нами заржала. Одна особа рассказывала остальным что-то смешное, то ли анекдот, то ли историю из жизни. При этом все дружно матерились. Это напрягало, портило душевную атмосферу посиделок. Я окинул глазами соседей — кого достал, зыркая влево и вправо. Присмотрелся к их лицам. И задал вслух закономерный вопрос:

— Почему им никто не сделает замечание?

— Потому, что их много. И они неслабые одарённые, — охотно пояснила Селена, делающая то же самое, что я. — Один на один их тут многие порвут. Но этих — банда. И судя по лексикону, девочки не привыкли соблюдать закон в принципе. То есть, они не дворянки, вызывать на дуэль бессмысленно, а заточкой прилететь, начни ты качать права, может легко.

— Маш, как их оцениваешь? — спросил я у сестрёнки, картинно сузив глаза. Мы уже достаточно хорошо друг друга чувствуем, пусть и всего три месяца я учился этой науке. Она меня поняла и хищно улыбнулась. Сделала рукой жест «так-сяк».

— Но их много, Саш. И я не знаю, рационально ли это — надо у охраны спросить.

Тамара на такое высказывание улыбнулась, а Зайки в удивлении раскрыли рот. Угу, кто ж простым бояричам позволит устраивать конфликт с бандой гопоты? Они ж не знают, что ситуация обстоит с ровно обратным знаком — кто в состоянии удержать царевну Годунову в её стремлении наказать обидчиков — какую-то вшивую банду гопниц?

Их было девять. Это много. Слишком много, с учётом, что каждая из них, уступая нам в силе дара (во всяком случае Маше и Зайкам) имеет огромный опыт рубилова без правил, а значит высокую концентрацию. А концентрация для магичек решает больше, чем сила. Женя, например, как оказалось, слабее Маши. Но уделывает её на концентрации.

Я бросил взгляд на ближний к выходу столик, за который садились две охранницы тётки Настасьи. Сама тётка села за барную стойку. Вмешиваться они точно не будут — не их дело. Отхватит Машка люлей — значит сама виновата. Мир боярки принадлежит сильным, и силу нужно доказывать. Причём постоянно. До смерти тут убивать не принято — живыми девки точно не уйдут после убийства, а значит тем, кто в драку ввяжется, максимум наделают переломов. Почему? Так за каждым из сидящих здесь стоит боярский род, а то и княжеский. И даже если купеческий — ничем не лучше, а в некоторых вопросах у них ещё больше развязаны руки (нет дворянской чести). Род найдёт и покарает за гибель своего члена, а все вокруг сделают лицо: «Оно так и было, мы ничего не видели». Ну, а если просто озвездюлят, без последствий… Что взять, все мы дерёмся, и не всегда побеждаем — закон силы, закон улицы. Бывает. А вот меня дружинницы опекать будут, а значит постараются не допустить драки с моим участием. И надо решить сразу, хочу я с ними ссориться, или уступить гласу разума и отправить девчонок на бой одних, и ждать их с победой, как принцесса в башне ждёт рыцаря, победителя дракона? И отчего внутреннее чутьё первый вариант рассматривает исключительно как сугубо теоретический, и хорошо это или плохо?

Мы сидели, ждали заказ, о чём-то разговаривали (я при этом ёжился от холода), и тут заиграл медленный танец. Зал оживился. Во мне же проснулся кавалер:

— Фройлян, мадам, миледи, сеньорита? Танцуете? — Поднялся я и встал перед стулом Соль. Согласно этикету, приглашающе склонил голову.

Зайка немного опешила, но подобралась и учтиво кивнула:

— Почту за честь, боярич…

Держа спинку, поднялась, по этикету же присела. Без платья, в форменных брюках кадетского корпуса, смотрелось своеобразно. Я взял её за руку и мы вышли на танцпол.

Нет, ничего эдакого — обычный танец-топтанец. Я могу много чего, и танго, и румбу, и вальс, и фокстрот — механическая память, она же память тела, подсказывала, как можно развернуться. Но тут, в кабаке, танцевальные па с приёмов в аристократических салонах не требовались.

Парочек с мужчинами на танцполе больше не было, составили нам компанию две пары из лесбух. Бог им судья, никак не привыкну. Мне же важна была партнёрша; держа руку на талии Соль, я чувствовал, какой от неё исходит аромат. Не то, что «запах тела», а нечто на невидимом, духовном уровне. Китель не давал посмотреть, что там в декольте, но на вид кой-чё пробивалось, значит помять ладонями будет что. А вот ненакрашенные губки и минимум косметики, которого они, наверное, стеснялись при встрече со мной, вызывали во мне ощущение чего-то тёплого и родного. Домашнего.

Я что-то спросил у Соль. Она несмело отвечала… И тут началось.

— Гля, какими глазами смотрит! Щас съест его!

— Да я б такого мальчика сама съела. Жаль, что маленький ещё.

— Маленький да удаленький. Спорим, он уже всех служаночек в доме перепробовал. А теперь строит планы на будущих офицеров.

— Как думаете, вдует сегодня ей или не вдует?

— Или так: вдует сегодня или не сегодня?

— Офицеру корпуса? Я б на его месте такой лапочке вдула.

— Наши кадеты не промах! Сами кому хочешь вдуют! Знала я в молодости одну такую, прыткую…

— Их там двое. Вон, смотри, вторая. Сестра наверное.

— Так обеим вдувать будет! А ещё той, что чёрненькая.

— Скоты! — прошептала Соль и расстроилась.

— Тебе не всё равно? — улыбался я. Через силу, ибо настроение и у меня испортилось, но надо держаться — подавать пример.

— Так не делают! — Её гнев был праведным, и я девушку понимал. Ибо реально, с таким дерьмом только свяжись. Да, за нами Псковский полк, то есть дружина Годуновых, нам бояться нечего… Но вони будет!.. — Есть же какие-то номинально возможные приличия, чего б их не держаться?

А ещё я понял, что хочу участвовать, невзирая на охрану. А это значит, движуху надо подготовить. Чтобы тётка не успела вмешаться. Это сложнее, но выполнимо.

Мы танцевали, а быдло обсудили, какая сладенькая моя партнёрша «внизу», и как долго я сегодня буду там работать язычком. Соль аж покраснела — сказано, невинная девушка! Потом обсудили возможный вкус моего… М-м-м-м… Маленького Саши. И то, как бы лихо они со мной порезвились. Краем глаза посмотрел на Машу — та сидела, смотрела на нас и… Млела. Ей было интересно, как отреагирую. А раз так, надо крепиться.

Наконец, танец кончился. Я подвёл Соль к столику, а затем что-то торкнуло, как бес толкнул. И я развернулся и сделал пару шагов к той из девок за столами, которая по виду была главнее всех. Не самая крикливая, отнюдь, но с самым властным взглядом.

— Скажи своим, чтобы завалили кабину, если не хотят неприятности.

Что-то начавшие комментировать про меня, пока я подходил, крикуньи, резко притихли. И даже музыка, следующая песня, вроде как пошла чуть тише, хотя тут могло и показаться.

— Мальчик нарывается? — спокойно произнесла главная.

— Нет. Мальчик предупреждает.

— А что будет, если они не послушают?

— Варианта два. Если ты главная — тебе 3,14зда. Если нет — 3,14зда будет той из вас, кто здесь главный. Остальным достанется по остаточному, но там уж как получится.

Они дружно несколько секунд молчали… А потом также дружно заржали.

— Грозный мальчик!

— А боярчик ничего! С яйцами! — раздались комментарии.

— А если я главная, но они меня не послушаются? — вперила в меня взгляд старшая.

— Тогда какая ты паханка, что тебя за шныря держат?

— Ну, чё сразу шныря? — сделала она ошибку, уйдя на тот уровень, к которому я подводил, но быстро опомнилась. — Слышь, боярич, канай отсюда! Мы тётки правильные, малолеток не обижаем! Просто не беси.

— Я сказал — ты услышала.

Стерва улыбалась. Я её развеселил. Сильно развеселил. А ещё… Она презирала таких, как я. Обычно. И меня до сего момента не считала никем иным, как мажорчиком в сопровождении девочек и сестёр, то есть ни на что не годным ничтожеством. Но мой поступок, что подошёл к ним, когда все присутствующие жмутся к бортам площадки, заставил хоть немного себя зауважать.

Да нет, охрана не при чём. Один удар фигурой — и я труп, охрана ничего не успеет сделать. Я реально рискую. Просто не хочу бояться. И не хочу терпеть хамство. Даже под угрозой жизни. Вот такое я надутое аристократическое говно.

— Иди, боярчик, кушай, — произнесла старшая ласково, под новую волну смеха своих. — Дам своих обрабатывай — красивые фифочки. Я попрошу своих подруг вести себя потише, но повторюсь, они девочки взрослые, а у нас свободная страна. Не нравится — валите в другое место.

Молча кивнул, развернулся к своим. Ржач за спиной и ещё более едкие комментарии в наш адрес не слушал.

— Саш, ты сдурел? — зашипела Машка.

— Маш, мы с девятерыми справимся? — открыто, в лоб поинтересовался я.

— Не знаю. Но… Нет, мы не будем ввязываться в это дерьмо! — Уверенности в ней не было — сама себя успокаивала. — Оно не наше. И ещё… Татуировки у тех двух, шатенка с бицепсами и блонда в розовом топе. Я видела такие. Ольга показывала как-то, рассказывала про них. Это банда, которая Космодомиановскую держит. Оторвы безбашенные. Если вмешаемся — нас дома убьют.

— А Ольга это кто? — поинтересовалась Селена.

— Их старшая сестра, — пояснила Тома. — Она в разбойном приказе работает.

О как сказала! И не соврала ведь.

— Ладно, забей. Просто не могу терпеть, когда ТАК… — Я поёжился.

Принесли пиво и салатики. Мясо будет чуть позже. Мы о чём-то поговорили, что-то житейское, простое. Шобла переключила внимание на какую-то свою тему, и единственный дискомфорт — орали слишком громко. И с матом.

Снова медленный танец. Разумеется, на сей раз выцепил Селену, утащил на танцпол подальше. От гоп-компании поднялась парочка, и, невзирая на то, что тут полно места, стали танцевать так, чтобы постоянно задевать нас. То столкнутся «непроизвольно» с нами, то ещё что. То локтями заденут. Девки все были подшофе, весёлые, но у всех глаза злые. Отчего-то в голове крутилось слово «братки», только применительно к женскому полу. А так — один в один «да здравствуют девяностые». Увидел, как Машка встала и пошла к барной стойке — догадываюсь, зачем. Стоически вытерпел, ибо хотелось ЖРАТЬ. Ел с утра, потом только оладьи от матушки-патриарха, да немного похватали в кафешке. Ах да, ещё мороженное. А гуляли весь божий день.

Усадил Селену. Как раз принесли шашлык — сходу впился в него зубами. Вку-усно! Да и пиво неплохое. Живое! Девочки тоже принялись за еду. И всё б ничего, но нас снова начали обсуждать бандитки — весело им.

— Кто? — уставившись глазами на Машу спросил я.

— Некая Кесарина Екатерина Мариевна, кличка «Кесарь». Глава банды Космодомиановских, из Замоскворечья. Празднуют какую-то криминальную сделку — там пока собрать, что за сделка, не успели, как пока нет и информации, в каком составе. Просто знают, что такое есть.

— О как! — восхищённо воскликнула Соль. — Нам бы так.

— Вырастите, пройдёте контракт — всё может быть, — не стал призывать птицу «обломинго» я. — Хорошей клановой службе безопасности… В смысле службе безопасности любого боярского рода всегда нужны опытные офицеры.

Зайки уткнулись в столешницу, засмущались. А Тома веселилась, глядя на них, расплывшись в улыбке.

В этот момент хамок попытались поставить на место две что-то празднующих парочки, что сидели с противоположной от нас стороны палубы, у кормы. Три мощные тётки (мужчинку оставили за столиком), но явно не силовики, начали стыдить бандиток… Однако сами понимаете, это было бесполезно.

Однако тут иной мир, с магией, и законы, привычные «я» не работают, и бандитки хоть и были борзыми, но открыто некую незримую черту не переходили. Грубо говоря, были собаками, которые просто лают. Если ты караван — тебе плевать. Но не все в нашей жизни люди — караваны. И тётки, под чуть ли не улюлюканье, направились к своим столикам. С других столиков на них смотрели с сочувствием, сжав руки в кулаки.

— Воскресенье, — произнесла Тома. — Место козырное. Вот люди и терпят — а где ещё в центре Москвы в погожий денёк вечером можно прийти и сесть без заказа столика?

— Я не успел задать этот вопрос вслух, — заметил я.

— Он по твоему лицу читался, — усмехнулась грузинская княжна. — И следующий твой вопрос. Сейчас доем — и готова.

— Куда готова? Будем уходить? — недоумённо вытянулась мордашка Селены. — Из-за какой-то гопоты простачковой?

— Да, из-за них, — кивнул я. — Нам просто придётся. Потому доедайте спокойно. Да и время уже… Ко скольки вас дома ждут?

— Мама сказала до одиннадцати чтоб были, — ответила Соль. — В полшестого подъём, в полвосьмого надо быть на месте, в Шелепихе. Не успеваем к восьми — исключение.

Жёсткие правила, однако!

— Успеем! — заключила Селена, но за вилки принялись быстрее.

— И снова медляк. Княжна Геловани? — встал и кивнул я следующей даме, с которой ещё не танцевал.

— Сочту за честь, — присела в реверансе и она.

Тамара была на чуть-чуть выше меня. Это прикольно. И у неё у единственной было всё в порядке с декольте, и неплохо с видом из оного. Мы о чём-то разговаривали, когда она спросила:

— Всё рассмотрел?

— Да, — честно ответил я, ибо не посчитал нужным ломаться и что-то из себя строить. Да, грудь, но красивая же! А чего б на красивую грудь не поглазеть?

— И что решил?

— Пока не знаю. — Пожал плечами. — Но если ты против — то ничего.

— Саш, я не готова с тобой спать, — покачала она головой. — Но готова поддержать тебя. Быть в твоей команде.

— Команде? — Кажется, она снова ответила быстрее, чем я спросил, и даже подумал над следующим вопросом.

— Не ври сейчас, пожалуйста. Уважь. Я же вижу, что ты сильно изменился, и собираешься что-то делать. И будешь собирать команду.

— Что-то делать? — снова не понял я.

— Да. Я не могу это объяснить, ибо откуда мне знать подробности твоих планов? Но ты хочешь что-то… Построить. Создать. Видимо несчастье обнулило не только твои достижения, но и страхи перед бОльшими достижениями. То, чего ты боялся, теперь не вызывает у тебя оторопи и нежелания связываться. Не спорь, я чувствую. И даже не зная, что ты задумал, я за. Помогу, чем могу. Но давай без постели.

— Почему без постели? Чем она может испортить?

— Тем, что дружба — это надолго. А постель — на короткое время, после чего всё закончится. Лучше я буду хорошим другом, чем плохой любовницей.

— А-а-а-а-а… — И что на такое ответить? — Хорошо, насчёт постели — всё понял. И, если честно, просто оценивал, прогонял варианты и свои желания, чего хочу. А в остальном… Том, я сам не знаю, что буду делать. Ещё не пришёл в себя, не вошёл в колею. Знаю точно, что мне нужны деньги. Источник дохода, не зависимый от семьи. Но понятия не имею, даже в какую сторону смотреть, не то, что двигаться. Команда? Наверное, нужна. У любого принца всегда есть окружение. Даже фраза такая, «свита делает короля», и это не только про короля. Просто…

— Да, поняла, — усмехнулась она. — Не знаешь, чем займёшься и под какие задачи команда. Но на этот случай скажу так: совет чуть более умудрённой в жизни старшей подруги тебе может пригодиться.

— Учту. Спасибо за предложение, — кивнул я.

Немного помолчав, она произнесла, почти шёпотом, лишь бы было слышно на фоне музыки:

— Странно. Маша всегда была ведущей. Ты был с характером… Да, всегда, тот ещё мальчик. Мог взбрыкнуть, заистерить, психануть, и она с тобой всегда считалась и уступала. Но при этом всё равно была ведущей. А сегодня я увидела с точностью до наоборот, ты крутишь ею.

— Да-а-а-а? Вообще не думал об этом. Так заметно?

— Ага. Иначе бы не предупредила. Я знаю Машу, Саш, будь осторожен. Ей это не нравится. Она из тех, кто всегда «сверху».

— А ещё какую раскладку дашь? — я обалдел, если честно. И обалдевал с Томы чем дальше, тем больше. — Например, как сделать так, чтобы она приняла новые правила и не убила меня?

— А как ублажают женщин, Саш? — усмехнулась тавади. — Маша — тоже женщина. Покори её. Сделай так, чтобы она увидела в тебе не конкурирующую фирму, а надёжный тыл. Реверсивная эволюция перемешала всё с ног на голову, дала нам дар, но по сути мы остались теми же самыми самками, что были до царя Бориса. А самке в природе нужно сильное плечо. Почувствовав оное, они сами расстелятся и разольются перед брутальными харизматичными самцами юшкой. И тут плевать, спишь ты с женщиной, или она сестра — важен сам психологический момент плеча.

— Понял. — Я благодарно кивнул. Ибо Тома узрела проблему будущего, которую я пока не увидел. И не хотелось бы доводить до такого, чтобы Машка рычала на меня волком и воевала за лидерство. Я только сейчас, после слов княжны, осознал, что воспринимаю её как младшую глупенькую сестрёнку. И даже то, что она может танк подорвать, пофиг — всё равно младшая и глупенькая. А ведь ранее, учитывая менталитет, всё было совершенно наоборот! И Маша, в отличие от меня, это ПОМНИТ.

Когда садились, снова не вытерпел и подошёл к «браткам».

— Уважаемые… — Девки притихли, уставились с интересом, ожидая очередного зрелища. — Уважаемая, — это я к главной, которая должно быть Кесарь. — Давай уточним, мы общаемся по понятиям или по законам?

Вопрос вызвал лёгкий ржач, но основную массу контингента поставил в тупик.

— А что боярич хочет предложить? — стрельнула глазами старшая.

— Просто если по закону — то вы должны уважать других отдыхающих и утухнуть.

Осторожные смешки девок и вопросительный взгляд на главную: «Закапываем его или ждём?» Та молчала. — Но я подозреваю, что по понятиям, — продолжал я. — Что подтверждает отсутствие реакции на вас у администрации. — Кивок в сторону бара. — Тогда смотри, красотуля, по понятиям, если тебя просят хорошие люди, надо прислушаться и уступить. А я, как хороший человек, тебя очень хорошо прошу.

— Чё этот мелкий фраерок кукарекнул? — хрюкнула самая горловитая из них.

— Да так, словей умных нахватался, вот и лезет с мнением, — поддакнула другая.

— Петушок вырвался из под мамочкиной юбки и возомнил себя правильным пацаном! — третья.

Снова наигранный смех.

— Вечер в хату, часик в радость, чифир в сладость, ногам ходу, голове приходу, матушку удачу, сто тузов на сдачу, ходу воровскому, смерти мусорскому! — произнёс я.

Смех затих.

— Слушать сюда, шмары облезлые! Хотите по-хорошему — заткнулись и не шуметь! Хотите по понятиям — будет по понятиям.

— Мальчик хоть знает, что такое «понятия»? — поддела старшая.

— Слышал. И предупредил.

Развернулся и снова пошёл к своим. Всё, закладка сделана — теперь можно будет их кошмарить со спокойной совестью. А на дикий ржач за спиной плевать.

— А это что было? — поинтересовалась напряжённая Маша.

— Это называется «закладка», — пояснил я. — Как в книжке. С какого места ты начнёшь читать. Я заложил повод, по которому мы будем их метелить. Нельзя ударить первым человека просто так. А сейчас, с закладкой, уже можно, мы будем в своём праве.

— Вы с ума сошли! — возмутилась Соль. — Их же много!

— Вообще безбашенные! — Покрутила пальцем у виска и Селена. — Но я с вами. — И картинно закатила рукава кителя. Обозначила, что закатывает.

— А вы уверены, что вам ничего не будет? Это всё же… Криминал, — не сдавалась Соль.

— Вот именно. Криминал. Они живут по понятиям, — пояснил я. — А по ним люди делятся на «своих», они же «блатные», они же «воры»… Как их там, какие синонимы? Те, кто живёт по воровским законам. И «лохи», они же «фраера». Источник их обогащения, на ком эти отродья паразитируют. Так вот я предъявил им, дескать, вы считаете нас лохами, но это не так. Уймитесь по-хорошему. Они это сделать отказались, и теперь, если последует косяк, а он сто пудов последует, у нас есть легитимный повод закатать их в асфальт. И с точки зрения криминального сообщества мы будем в своём праве.

— Но мы ведь не принадлежим криминальному миру! — возразила рассудительная до последнего Соль.

— Если мы им вломим — это не важно. — Я расплылся в хищной улыбке. — Мы заявили о себе, а после раскатали их — значит в своём праве. То бишь в праве сильного. Главное — они были предупреждены, и что не вняли — их сложности.

— При чём здесь право сильного? — не понимала Маша.

— При том, что несмотря на показной воровской лоск, тамошние камрады и камрадки уважают и признают только силу, и ничего больше. Криминал — это крысы. Просто крысиное отродье. Умри ты сегодня — а я завтра. Поставишь их на место — и тебя не будут трогать, ты уважаемый человек. Прогнёшься? Пощады не жди. Не загрызут, так опустят. А теперь у меня не абстрактный философский, а практический вопрос. Нас меньше, и мы моложе. И тамошние барышни хоть простолюдинки, но одарённые, и главное, им не занимать опыта. В отличие от нас.

— Саш, я буду драться, — нахмурилась Машка. Я и так это знал — лишь убедился. — И хорошо, что ты меня на танец не приглашал — я б не выдержала и уже б зарядила им огнешаром от души. Хоть сейчас покуражусь.

— Что ж, замётано. Тогда спокойно доедаем, допиваем…

— Расплачиваемся? — спросила Тома.

— Не стоит, — скривился я. — Потом. Сразу после.

— Хорошо.

Тётка Настасья что-то почувствовала, ибо судя по перемещению глаз Маши, она двигалась. Но я, чтоб не палиться, не оборачивался.

— Так, диспозиция. — А это взяла слово Тамара. — Маш, ты главная ударная сила. Вон та, та и эта — самые сильные и опытные на вид, бойцы криминального мира. Их надо вырубить первыми. Соль, твои вон та, та и та. Селена — возьми вот эту толстую. А я… Остаётся Саша. Сейчас тихо и незаметно пересаживаешься на моё место, сюда, к ограждению. И как начнётся, сразу лезешь под стол, чтоб тебя случайно не задело фигурой. Если что-то с тобой случится, твоя мама нас всех повесит, и это не образное выражение, а реальная нам угроза.

— Слова истинной тавади! — отсалютовал я остатками пива, которые растягивал, после чего допил его. — Это не всё. Надо задрать их. Соль, взорви на их столике какую посудину, и лучше чтоб кто-то порезался.

— Саш, пересядь! — шикнула Тома. Маша на этот гневный окрик лишь покачала головой, тяжело вздохнув.

— На рожон не лезь. Нам одного раза хватило. — Это она мне.

— Они не ждут первого удара от мальчика. Я дам вам пару секунд времени. — А это для Томы и Заек. — Не упустите.

— Я чего-то не понимаю? — в удивлении раскрыла рот Селена.

— Да. Всё, — отчиталась Тамара. — Уважаемые… Бояричи. Я в этом не хочу участвовать! Я хочу жить!

— Не ссы, Маруся, я Дубровский! — вставил я фразу, смысла которой не понимал, но звучала красиво.

— А кто такой Дубровский? — нахмурила бровки Соль.

— Потом. Итак?

— Щас.

Дзинь!

За соседним столиком как раз смеялись с какой-то пошлой шутки, и смех резко оборвался.

— Эй, кто это сделал?

Фишка магии, что её не видно, но ты её чувствуешь. Направление, откуда, от кого прилетело. Как это происходит — фиг знает, буду разбираться, когда пойму, что у меня там с даром.

Спиной не видел, но почувствовал, как все глаза компании устремились на нас. У Соль получилось.

— Эй, мелкие, вы чего разухарились? Проблемы хотите, давно мамка в угол не ставила? — поднялась, судя по скрипу стула, пострадавшая из-за стола.

— Саша, Маша, отставить! — фоном издалека раздался крик, и я понял, что слишком предсказуем. Дружина на стрёме и вот-вот вмешается. А потому не стал ждать естественного развития событий и диалога в духе: «Ты чё!» «Нет, это ты чё!», а быстро-быстро, насколько позволяла мышечная реакция этой тушки, вскочил, перехватил свой деревянный стул за спинку, и со всей дури опустил его на голову одной из бойцов криминального мира, кто сидел прямо за мной. Та позволила ударить, ибо до последнего не верила, что это реальность. После чего, выпустив обломки стула, залез обеими руками в карманы камзола и вытащил заготовленные вилки — свою и Тамарину. Вилки грязные, кто их мыл, да и плевать! И следующим движением зарядил в бицуху накачанной тётке с бойцовкой татуировкой на оном бицепсе, сидящей рядом. А ещё следующим кинулся к сидящей за ней… Но тут фактор внезапности кончился, и меня отшвырнуло фигурой на наш же столик.

Бу-ум! Хороший камзол, из дорогих. Не дал порезаться ни обо что, и даже не порвался. Да и почти всю грязную посуду официантка уже унесла — было скорее неприятно, чем больно. Ощущения гадские, но не смертельно.

Перелетев через стол, я свалился за него, и не упал в воду только потому, что ограждение. Верёвочное, кажется, это называется леер, хотя могу ошибаться, но главное, что не упал.

А в это время на том месте, где был я, началось светопреставление.

Машка зажгла — и это не фигура речи. Это просто фигура. Трое или четверо гопниц катались по полу с обожжёнными лицами и руками, остальные пытались парировать угрозу, но им мешали действующие точечно и очень слажено тренированные уральской тайгой Зайки. Тома же страховала. Не скажу, что наши проигрывали, отнюдь — бились на равных. Да, за счёт фактора внезапности, но на равных же! История не имеет сослагательного наклонения, и я не знаю, смогли бы они победить или нет. Я бы, разумеется, снова вмешался, ибо мог чем-то пуляться в стерв вещественным — стульями там, тарелками. Нет, вообще не смертельные удары, но отвлекают, снижают концентрацию, а именно она часто залог победы. А если б повезло — снова бы стулом зарядил. Но тут уже как получится. А может быть вмешалась бы кавалерия в лице нашей дружины и показала бы всем «избушку лесника»? Возможно и это. Однако ни победить, ни проиграть, ни дождаться кавалерии не получилось, ибо я ещё не успел подняться с пола, как над палубой раздался крик:

— Они детей обижают!

— Детей бьют! — поддержали с другого конца палубы.

— Мальчика ударили! — Ещё один крик.

— Да сколько можно это терпеть!

И гопниц принялись месить. Со всех сторон, разом. Не четверо малолеток, пусть и из непростых родов (а значит сильных одарённых), а с десятка полтора таких же взрослых опытных тёток. Все одновременно сорвались со своих мест и ринулись на бандиток, плевав на всё, раскатывая их в блин и закатывая в пенобетон. Я только успел встать, осмотреться, застыть с отвиснутой челюстью… А концерт кончился. Кто-то, не страдающий нормами дворянской чести, усердно добивал лежачих, мстя за минуты и часы унижения, когда никто на палубе ничего не мог им сделать, остальные расходились, наши стояли в недоумении — рассчитывали на куда большее веселье и расстроились (этих женщин не понять). Оглянулся на наших. Тётка сидела без лица, но на своём месте — не дёрнулась. Сообразила, что со мной всё в порядке, да и с Машей тоже. Её девочки подскочили и даже подбежали ближе, но застыли — ждут отмашку. Пора вмешаться. Отряхнувшись, обошёл стол и подошёл ко главной.

— Эй, шмара! Я же тебя по хорошему предупредил! Заваливайте кабину и дуйте в тряпочку! Чего было не понятно?

— Пошёл ты! — Эта сеньора сплюнула кровью — зуб выбили? Класс! — Мелкий выродок!

— Возможно. А тебе на будущее. Если тебя по-человечески просят — прислушайтся. Может это говорит тот, чьи слова не стоит игнорировать?

— Пошёл ты! — повторилась она. — Я твою маму имела!

Она сказала грубее, но нельзя цитировать такие вещи, когда говорят о царице.

— А вот маму мою не трожь, она не при чём!

Я подошёл и первым делом всадил подобранную после падения неиспользованную вилку ей в руку. Зачем? Боль сбивает концентрацию. Когда тебе больно, ты не можешь магичить. Если только ты не Салемская ведьма, а девочки явно на тёток из Содружества не тянут. После чего принялся её пинать. Туфлями, да по лицу! По морде! Харю в кровь — плевать! Эта шмара назвала гадко близкого мне человека! Разборки разборками, но это НАШИ разборки, при чём тут мама?

— Саш, хватит! Остановись! — Голос за кадром. Машка.

— Саша, прекрати! — Зайки.

— Александр, отставить!

А на выкрик тётки Настасьи отреагировал. Кровавая пелена безумия спала.

М-да. Лицо Кесарини, кто она там, в кровавую кашу. Класс!

— Я тебя урою, выродок! — сплёвывая кровь, зашипела она. — Я узнаю, кто ты, и вырежу всю твою семью! Понял, мелкий выродок? Вы трупы! Все трупы! Ты ходишь, спишь, ешь, но просто не знаешь, что вы покойники! И ты, и вся-вся твоя семейка, понял, мелкий урод!

Шаги. Тётка Настасья. Подошла, покачала головой.

— Грязно работаешь.

— Как умею — никто ж не учил, — попенял я в ответ.

— Учту.

После чего тётка сделала то, чего я вот вообще не ожидал. Достала откуда-то (где он у неё на теле и не заметил) большой армейский нож, присела на колено… И воткнула лезвие начальнице гопников в горло.

— Что… Что вы сделали! — голос кого-то из гостей, кто самозабвенно метелил компашку только что.

— Как что? Защищаю свою боярыню! — гордо, во всеуслышанье, ответила Горлица. — Эта падаль только что сказала во всеуслышание, что покончит с нашим родом. Есть кто-то, кто этого не услышал?

— Это же фигура речи… — робкий голосок со стороны кормы.

— А оно мне надо, перепроверять, фигура это или речи, и ждать удара? Это — бандиты, люди без чести. Они что угодно могут выкинуть. Сказала что убьёт — значит как минимум попытается.

— Тебя ж посадят. — Ещё один крик.

— Посмотрим. Я в своём праве.

Это да. Законы у нас одни на всех. Просто бояре перед законом ровнее, чем дворяне. Князья — чем бояре. А и те и другие и третьи — перед простолюдинами. «Наверху» договорятся и закроют глаза.

Я же понял, что зря ел шашлык и салатики, ибо они попросились назад. Подбежал к лееру, перегнулся… Но сдержался.

Заботливые нежные руки обняли сзади, и ласковый голос прошептал в ухо:

— Саш, крепись. Всё в порядке. Они заслужили.

— Маш, я просто… Не думал, что ТАК!!!..

— А как? — фыркнула сестрёнка. — Тётка Настя права, нам что, ждать, пока они разухарятся и что-то выкинут? Ты нам слишком дорого достался. Мы тебя и так спасли не до конца. Сам здесь, а память где-то. Не надо больше такого счастья.

Звучит логично… Но как же необычно!

— Просто… Непривычно. За слова, ножом…

— За слова надо отвечать. Всегда! — отрезала царевна и засверкала в темноте глазами. — На том стоял и будет стоять наш мир.

— Уроборос! — прошептал я.

— Чего?

Обернулся, обнял сестрёнку — в её объятьях становилось легче, отпускало. — Древний символ. Змея, заглатывающая собственный хвост. Мы ушли от того, что слова — мерило всего. Стало модно врать, подставлять, говорить неправду. Прикрываться другими. Мерить всё деньгами, а не справедливостью. Но достаточно было пролететь комете, и всё снова вернулось на круги своя, змея заглотила хвост, и мы вновь…

— Если честно, не понимаю о чём ты. — Сестра отстранилась. — Приходи в себя, Саш, и пошли от своих люлей получать.

— Да, конечно. Пару мнинут, продышусь. — И правда тяжело задышал, как в последний раз. — Я никогда не видел трупы. В смысле, убитых. Убитых при тебе… — признался я.

Память вселенца подсказывала, что это так. «Я» не был на войне. И никогда не убивал. Иначе бы реакция была совсем другая. Он отнюдь не комнатный цветочек, скорее дворовой пацан, может даже шпана. Но не хладнокровный убийца.

Уроборос… Это не про Машу. Она и не поймёт. Это про меня — мой крест.

Боярки не существует. Она невозможна. Но она есть, здесь и сейчас. Невозможный, но существующий мир, пошедший по пути реверсивной эволюции и матриархата, закрепивший феодализм. Мир силы, в котором соседствуют автомобили, пусть и винтокрылые, но самолёты, где есть радио, танки, телевидение… И где с этим сосуществуют простолюдины, дояре и купцы, как сословия. И этот мир вернулся к исконному понятию — ответу за свои слова. Капитализм, из которого провалился сюда «я», был куда более продвинутым — местным дамочкам до того уровня всё же дойти не удалось. Но именно там балом правит Сатана в виде корысти, лжи, мегаобмана в масштабах оболванивания целых наций и даже цивилизаций. Всякие БЛМ, ЛГБТ, «Демократии», нашествия специально привезённых мигрантов; все эти красивые термины, за каждым из которых прячется океан лжи. Да даже политики там не обязаны соблюдать то, что обещают перед выборами!

И здесь. Честный феодализм. Да, бояре. Да, простолюдины. Да, между ними прослойка служилых. Мир отнюдь не справедливый, но при этом даже не пытается оным казаться — честный суровый мир. Кланы, интриги и козни, и отсутствие единого государства, как машины для всех — тут куча прелестей. Но именно здесь вновь обрело смысл твоё слово. Именно тут скажи лишнее, и тебя грохнут. И будут в своём праве — закон их оправдает. Именно тут ты обязан отвечать за любое данное обещание, в махровом феодальном неосредневековье, а не в прогрессивной демократии с республиканской формой правления и капиталистическим укладом. Для «я» сейчас случился шок, он в ауте, и я, как царевич, беру власть в свои руки и…

— Я готов. Пошли.

…И мне тут нравится! Да, смерти. Да, убийства. Как будто там нет смертей! Просто там они иначе поданы, маскировка — часть новой лжи. А тут всё просто — или ты, или тебя. Не хочешь, чтоб тебя — следи за языком и поступками.

А ещё никакого индивидуализма! Человек не один — за тобой род, семья и клан. И перед тобой — тоже, род, семья и клан. Ошибёшься — плохо будет многим, не только тебе. Это заставляет быть собранным и никогда не расслабляться… Но чёрт возьми, повторюсь, это лучше, чем пафос и ложь далёкого капиталистического мира!

«Остаюсь» — хотело выкрикнуть подсознание, но тут затык — у меня нет выбора, я так и так буду здесь. Но именно сейчас я понял, что ПРИНЯЛ этот мир. Он больше не чужой. Половина моих рассуждений начиналось с «Этот мир», и половина с «Наш мир», но теперь я осознал, что правильный вариант — только второй, а первый — инерция, от лукавого. Я — царевич Александр! И этот мир — мой! Даже несмотря на то, что в голове знаний о том значительно больше. Да, тут… Своеобразные порядки. Я здесь слабый пол, меня может походя прибить любая шмара, моим мнением разве что не подтираются… Но я остаюсь здесь добровольно, принимая мир, заглатывая собственный хвост… Возвращаясь в точку начала.

С новым рождением меня, царевича Александра! Здесь, на этой палубе, сегодня!

Алилуйя!

Глава 23

Князь

— Ты, может, считать не умеешь? Нас четверо, а ты один.

— Позови ещё троих, тогда силы будут равны.

Звёздный путь (Star Trek)

Дальше начался цирк с конями.

Вместо люлей от Горлицы мы удостоились тихого напутствия:

— Медленно идёте вдоль набережной, не спешите, а когда вас будут арестовывать — сопротивления не оказывать! Маша, как поняла?

— Поняла… — растерянно проговорила сестрёнка, ничего не понимая. Как, впрочем, мы все.

— Саш, ты её чувствуешь — проследи. Это важно. — А это напутствие уже моей персоне.

— Есть! — отсалютовал я. А что, возьму пионерский салют в качестве замены отдачи чести. Красиво смотрится. — Пошли. — Это остальным. Ибо Горлица, дав нам ценные указания, куда-то удалилась.

Сирены и мигалки. Мы успели пройти не так и много, до Зарядья дойти не успели, когда со стороны Яузы к теплоходу подъехало штук пять машин городской стражи. Обернулись, посмотрели — не выдержали. Теплоход оцепили (насколько можно оцепить плавающий в воде кусок железа с единственным трапом на причал) и ломанулись внутрь тётки брутальной внешности, некоторые в оцеплении были с оружием в руках.

— М-да, когда надо — быстро они! — весело констатировал я.

— Саш, ты что-то понимаешь? — недоумённо смотрели на меня все, но общий вопрос озвучила Соль. Впрочем, Маша тоже о чём-то догадывалась, но на уровне предположений.

— Конечно. Это же элементарно! — Сейчас попытался спародировать хриплый голос неизвестного здесь сыщика, точнее актёра Ливанова, но вышло так себе. — Банда отдыхает на теплоходе-ресторане. Всем мешает. Как думаете, сколько людей из там присутствующих пытались вызвать стражу?

— Под вопросом, — покачала Маша головой. — Люди — нет. А вот само заведение могло.

— В теории. Но оно этого не сделало. Почему? А это ИХ заведение! ИХ теплоход! Тех девочек, банды. И даже если б попытался кто-то из посетителей, свои люди в страже бы этот вопрос быстро уладили. А теперь следите за руками. У девочек всё схвачено. Они ну вообще ничего не боятся! И тут на их же территории кто-то убивает не просто одну из них, а их главную. План дальнейших действий?

— Ваша тётка сказала не сопротивляться! — первой всё поняла и ойкнула быстрее всех соображающая Тамара. — Ма-аш!

— Да поняла я, поняла! Не надо портить тётке Настасье загонную охоту. Криминал что — быдло. Она же попытается рыбу покрупнее прижучить. И маме доложит. А та их на своём уровне…

Зайки как-то странно на нас смотрели. Очень странно. Начали понимать, что мы не простые бояричи? Но пока вслух ничего не произнесли, даже лишних вопросов не задали. Ибо непростых может быть много разных вариантов, и я, поставив себя на их место, не понимал, кого мы им должны напоминать. Там кроме царевичей — вся боярская дума подходит, пять десятков родов.

За нами машины поехали через пару минут — долго разбирались! Но зато догнали быстро — как уже сказал, мы не спешили.

— Стоять!

— Руки на затылок!

— Не сопротивляться!

— Малейшее использование фигур карается вплоть до летального ответа!..

Короче, нас положили мордой в брусчатку тротуара набережной.

— Кто это сделал? Мелкие выродки, кто убил подданную её величества Екатерину Кесарину?

— Кого? — Поднял я голову, за что удостоился тычка, правда, буду справедлив, лёгкого.

— Кесарина Екатерина Мариевна, тысяча девятьсот восемьдесят шестого года рождения. Предприниматель. Кто из вас воткнул ей нож в горло?

— Если честно, нож втыкал не я, но по сути убил я, — с довольным видом признался ваш покорный слуга, ибо ну как тут смолчать? — Из-за меня она сорвалась с катушек, за что и пострадала. Су-ука!

А теперь больно! Когда сапогом по рёбрам — это всегда больно!

— МАША НЕЕЕТ!!! — удержала криком сестрёнку Тома. — Нет, Маш! Не сейчас!

Царевна пыхтела, как паровоз… Но сдалась и бузить не стала. Ибо иначе в статистике городской стражи за эту ночь учли бы на два обугленных трупа больше. А это не быдло, это государыневы люди, служивые. Так просто их смерть не замять.

— Куда делась ваша охранница, убившая верноподданную Кесарину? — продолжала допрос первая из прибывших. Кажется, не главная, но важная.

— Так знамо куда, в бега ушла! — А что им говорить? — Преследуйте, ищите. Может догоните.

— Фамилия! Имя! Отчество/матчество! — рыкнула на нас другая, с более зверским, но при этом более интеллигентным лицом. — Кто вы вообще такие? Откуда взялись?

— Мамы нас родили! А-ай, тварина! Ты не охренела? Я ж на все вопросы твои отвечаю!

Вторая ударила тоже не больно — еле касалась. Даже Машка это почувствовала и пока больше не дёргалась.

— Хорошо, мамы вас родили. — Вторая присела рядом на корточки. — А имя у тебя есть, боярич? Род? Откуда твои мамы будут? Или мне сделать больно твоим девочкам?

— Попробуй. Тогда тебе не жить, служивая, — бесшабашно улыбнулся я, и, кажется, такой паттерн поведения они от мальчика могли ждать. Местные мальчики привыкли, что их не бьют, что им позволено чутка больше, чем девочкам. Чем я и пользовался. — Мой род найдёт тебя и закатает в асфальт. Или в ингерманландских болотах притопит, и скажет, что так и было. — А сейчас я ни грамма не соврал.

Стражница запыхтела — и сама это понимала. Потому они и били не в силу, а напоказ.

— Итак, с тебя, борзого, и начнём, — решила таки продолжать концерт она. — Кто такие? Откуда будете? Домашний адрес?

— А разве это не в околотке надо спрашивать? Да под протокол? — фыркнула Тамара.

На неё зло зыркнули все-все приехавшие нас «брать» стражницы. Я же и тут не стерпел и вставил пять центаво:

— В околотке — протокол. И фиксация. А им надо перед «крышей» отчитаться, от этой самой банды, что моя бывшая знакомая Катя Кесарь возглавляла. С нашим родом стража бодаться не будет — не потянет, но банде сольёт, и как девки поступят — уже их бандитское дело. А сейчас — потому, что по горячим следам. Мы здесь, дома, о происшествии не знают, они хотят опередить информацию и напасть на дом до того, как мама узнает о происшествии.

Тамара на эти слова заржала. Вот вообще никакого пиетета к силовым структурам, что тёток ещё больше разозлило.

— Самый умный, да? — В этот раз вторая бить не стала. — Ну, раз всё понимаешь, давай и колись. А то ведь уроним тебя, и скажем, так и было — сам споткнулся. Боишься боли?

— Ага. Не бейте, тётеньки, всё скажу! — Я настолько переигрывал, что ещё больше их выбесил. Но они пока держались. Лишь удостоили нового небольшого пинка.

— Ты, тварина! А это уже больно!

— А будешь выделываться — ногу прострелю. Ей! — Тётка совсем оборзела от безнаказанности, а может от страха перед бандой, перед которой надо срочно отчитаться, чтобы уже они её не грохнули за бездействие. И поднесла пистолет к ноге Селены.

— Спокойно! — А это третья тётка, которая стояла с автоматом, двинула под рёбра Соль, ибо та было дёрнулась. И в отличие от меня, била в силу. Мне бы после такого удара рёбра переломала. Соль грязно, но тихо выругалась.

— Слышь, оборотень в погонах! — рыкнул я. — А я разве отказывался говорить? Ты вообще е#анутая? Чего творишь? Мы не быдло простолюдинское, от нашего рода, если что, даже до китайской границы не добежишь! Не успеешь.

— Ну, так говори! Говори, мальчик! — теряла терпение первая.

— Они угрожают моей сестре! — с паническими нотками в голосе воскликнула Соль. — Вообще ничего не боятся?

— Несовершеннолетние, — хмыкнула Тома. — Скажем, что они нам угрожали — а кто подтвердит? А я — одна, моё слово против их шестерых.

— Итак? Мне тебя ударить, или ты всё понял? — а это снова мне.

— Да понял я, понял… — потянул я. — Записываешь, служивая? Прошу отметить в протоколе: ничего, совсем ничего о себе не скрываю! Зовут меня Годунов Александр Карлович. Боярыня, то есть мама моя, глава рода — Годунова Ирина Борисовна. А найти наш дом можете найти по адресу: Москва, Кремлёвская набережная один, корпус три, строение пять. А-а-а-а-а-а!!!

А теперь тело изнутри взорвалось от боли. После чего самоубийца в погонах дёрнула меня, подняла над землёй, и схватила за горло. Ага, держа за оное горло над землёй. Сразу три её напарницы уставили винтовки в Машу, и честно попросили не дёргаться, и только теперь сестрёнка не стала сопротивляться не потому, что попросили, а потому, что реально почувствовала — грохнут. Наверное, в первый раз в жизни. Но, считаю, это хорошо — чтобы не мнила себя впредь всегда и везде бессмертной. Учитывая, что она воин, и в случае войны поедет на фронт, качество нужное.

— Щенок! Шутить вздумал? Ты хоть понимаешь, кого вы убили? — истерично заорала вторая. — Ты хоть понимаешь, что сейчас в Москве из-за вас начнётся? Сколько крови прольётся? Из-за четверых пигалиц и одного сосунка, от маминой титьки не оторванного⁈

Я не мог ей ответить, так как… Скажем мягко, мне нечем было дышать. А речевой аппарат наш устроен таким образом, что говорить мы можем только в поток выходящего из горла воздуха. Я намекнул тётке об этом, пораскрывав рот, но она не посчитала нужным это понять.

— Мы заберём вас в участок! Но если хотите жить, и ты в первую очередь, мальчик, быстро выкладывай что по чём, кто вы и откуда! И я подумаю, что сделать, чтобы они вас не достали.

Эти машины подъехали без сирен и мигалок. Просто едущий мимо со стороны Кремля в направлении Котельнической, то есть от Спасских ворот и Васьки, кортеж из двух легковых самобегов, микроавтобуса и ещё одной замыкающей машины. Ехали как бы по своим делам, даже скорость не превышали, и вдруг резко так дали по тормозам. Боковая дверца микроавтобуса раскрылась ещё до полной остановки самобега, и наружу посыпались наши дружинницы — узнал по форме и шлемам. Правда без опознавательных знаков и шевронов клана.

— Стоять!

— Тайный приказ!

— Бросить оружие!

— Руки за голову!

— Отпустила мальчика! — А это моей истязательнице. — Медленно ставишь на землю, и без резких движений заводишь руки за затылок!

Меня на брусчатку поставили, после чего две дружинницы дёрнули служивую так, что неодарённого их толчки убили бы с первого удара. Ага, прикладом по хребту, по хребту! Класс!

— Девочки, всё в порядке? — Это кто-то из бойцов моим спутницам, поднявшим головы, но пока не сообразившим, что можно вставать. — Помощь нужна?

— Саша, как ты? — А это подошла взволнованная знакомая начальник караула. Это в её караул я стрелял в арсенале. — Мы успели?

— Успели! Вы молодцы! — прохрипел я, подняв вверх большой палец, второй рукой ощупывая горло.

— Тайный приказ! Вы арестованы по подозрению в коррупционном сговоре с бандитами и нападении на честных верноподданных! — А это колдовала с задержанными… Кто-то, незнакомая барышня, не из дружины. Видимо, на самом деле из оного приказа. А раз так, я тёткам не завидовал. В наше мрачное средневековье люди из этой конторы с ними церемониться не будут.

— Нормально всё, — добавил я, оглядывая поднимающихся и отряхивающихся девчонок. — Меня не рисковали сильно бить… ПОКА. А там и вы приехали.

— Настасья сказала, вас сопроводить до метро, но не наглеть с присутствием, — продолжила начкар. — Поедем сзади на самобеге — не убегайте далеко.

— Конечно. Девочки, концерт окончен, пошли! Дальше взрослые без нас будут играть.

— Ага, детские игры закончены, остались только взрослые, — добавила Тома.

— Все игры взрослые. Просто Маша, как обычно, опять смогла в них ввязаться, — с улыбкой покачала начкар головой.

— Как обычно? — выкатила в удивлении глаза Селена. — Так это у вас регулярно так?

— Не-эт! — с улыбкой возразил начкару я. — Сегодня это не Маша. Сегодня мой бенефис! Ладно, спасибо, удачи — не будем больше мешать.

И мы пошли дальше, в сторону сияющей огнями Беклемишевской башни.

— Маш, а что, было когда-то ещё? — а теперь закономерный вопрос сестрёнке.

— Ну… — Маша покраснела, но насквозь фальшиво. — В общем, я люблю подраться. Тома подтвердит.

Тома довольно хмыкнула и хрустнула костяшками пальцев.

— Но ты раньше никогда не участвовал, — с тревогой покачала она головой. — Есть правило: девочки дерутся — мальчики не лезут. И я удивлена, что ты сегодня полез. Тебя могли зашибить, и не спорь! Необходимости в этом не было, справились бы и сами.

— Зато как приятно на душе! — радостно вздохнул я и потянулся.

— Психбольные! — проговорила Селена, ошарашено смотря куда-то вдаль. — Но мне нравится. Саш, я чёрту душу продам, чтобы ещё раз потусить с вами!

— Тайный приказ… — проговорила Соль. Но я не стал ей ничего отвечать.

— Связи!.. — лаконично сделала это за меня Тамара.

— Непростой у вас род, — покачала Зайка головой.

— А я говорил обратное? — картинно выкатил я глаза.

— Да, замуж за тебя точно не светит! — «родила» умную мысль Селена.

— Так и это я вам первым делом сказал!

— Нет, а что ни говори, всё равно весело погуляли! — констатировала Маша, разряжая обстановку. — Давайте ещё как-нибудь пересечёмся? Понимаю, вы хотите наедине с братцем погулять, но со мной однозначно будет веселее!

— Да и меня не сбрасывайте со счетов! То, что я слабее вас, не значит, что не помогу в следующей потасовке.

— Следующей потасовке! — довольно обратил я всеобщее внимание на построение фразы. — Том, говорю как человек, смотревший со стороны — ты была далеко не бесполезной в битве. Да, она была скоротечной, но вы все работали достойно, как команда.

— Просто у меня хоть и не хватает опыта в…

Так и шли. А следом ехала машина с охраной. В Зарядье срезали, свернули на одну из маленьких улочек — не стали делать круг мимо Васьки, чтоб потом вернуться. И вышли прямо к метро «Варварка».

— Ну что? Какой способ связи? — повернул я обеих заек к себе и приобнял за талии. Маша с Томой встали в паре метрах — не мешать.

— Позвони нам домой в пятницу, уточни, будет ли увольнительная, — мнясь, опустив глаза мне в грудь, произнесла Соль.

— Мы скажем маме, она будет ждать звонка, — добавила Селена — эта смотрела просто в сторону, взгляд не опускала, но и не глаза в глаза. — А тебе точно нельзя позвонить?

— Можно. Но это плохая идея — просто поверьте, — вздохнул я. — И не факт, что вас соединят.

— Да уж, интересная у вас семья… — снова прошептала Соль.

— И ты так и не скажешь имя?

— Селен, а зачем? Лично мне плевать на имена. Мне важны только люди. Вот вы, например. Какие есть. Какая разница, какой у вас статус? А ещё мы вместе дрались — такое просто так тоже не забывается. Мы теперь боевые товарищи!

— Да, боевые товарищи. — Соль подняла глазки и вытянула губки. — Ну что, царевич Годунов, Кремлёвская набережная один корпус три, что там дальше не помню, исполнишь мечту уральских девочек?

— Не-а. Я ж не какой-то там царевич, и благотворительностью не занимаюсь!

Селена от этих слов напряглась, а Соль расплылась в предвкушающей улыбке.

— Я САМ вас хочу поцеловать! — сверкнув глазами, прошептал я. — Без относительно того, какие у кого мечты и желания!

И, разумеется, впился ей в губы.

Сладко. Нежно. Романтично. Хотелось сказать «давно не целовался», но понятия не имею, когда это было в последний раз. «Я» помнит песни своего мира и имена актёров, но ничего не знает о себе. Видно, так работает мироздание. А у Саши — амнезия! Но мне однозначно нравится.

— Ещё хочу! — прошептал я, когда Соль отстранилась.

— Теперь она. — Положила сестре руку на плечо.

— Да теперь я! — И меня атаковала Селена.

Эта была… Агрессивная! Она и так более импульсивная, чем сестра, а теперь её как под хвост что-то ужалило — она атаковала меня, совала свой язык, кусала губы… И мне это нравилось! Вроде сёстры, а такие разные.

Наконец, оторвалась и она. И первым делом ляпнула:

— А давай мы так и будем называть тебя, «Царевич»? В качестве оперативного псевдонима или боевого позывного?

— Тогда лучше «Князь», — усмехнулся я. — В качестве позывного интереснее будет.

— Значит, всё-таки князь? — загорелись глаза Соль.

— Ты давно догадалась. Не отрицай, я видел.

— Так то догадки… — Соль расплылась в чисто женской улыбке, проходящей у меня под кодовым псевдонимом: «Ой, чё я зна-аю!» — А то реальность.

— Давайте просто Князь, и точка, — отрезал я. — И вам спокойнее, и мне. А имя… Уже сказал, мне на имена плевать. Я подошёл к вам, как к ВАМ, а не как к кадетам корпуса, или сибирячкам, или кому-то ещё. И надеюсь на такую же взаимность.

— Саш, я тебя уже люблю! — заявила Селена. И снова впилась в губы.

Но целовалась не долго, уступив сестре:

— Теперь она, и пойдём. А то до утра не расстанемся. А с утра нам надо на Шелепихе быть.

— Замётано!

Ну, и снова Соль. Пока целовал их, руки мои путешествовали по их телам, однако девочки так стояли, что потрогать можно было только спинную и кормовую их часть. Они не были против, а Машка с Томой, кажется, глядя на нас, хихикали.

— Спасибо… Князь! — проговорила Соль. — Даже если мы больше никогда не увидимся… Я не забуду тебя!

— Да, никогда! Это лучший наш день в Москве! — добавила её сестра.

— Что значит не увидимся? — Я аж поперхнулся. — Где угодно найду, с того света достану! Вы — моя дичь, и я вас ещё не отведал! И разговорчики в строю! Желания командования не обсуждаются!

— Да, о повелитель! — синхронно, в один голос ответили сёстры и рассмеялись. Домашняя заготовка.

— Ладно уж, идите, воины, — потеплел и я. И шлёпнул их обеих по попкам, после чего они, раскрасневшиеся, двинулись в павильон к турникетам.

— Что? Что на меня так смотрите? — это я улыбающимся Маше и Томе, когда девочки скрылись из глаз.

— Да так, — отмахнулась Тома. — Ты просто себя со стороны не видишь.

— Мой брат впервые за три месяца улыбается и доволен жизнью, — пояснила свою улыбку Маша. — Я не видела его таким счастливым с того самого момента, с прихода в себя в палате. Саш, мне есть с чего улыбаться!

— Дамы… Тогда разрешите проводить вас до Спасских ворот? — протянул я локти, за которые они с двух сторон уцепились. — Тома, точно не хочешь на метро?

— Нет, я от ворот позвоню, и кто-то из мам меня заберёт. Постою, подожду. Вы ж не откажете в звонке от ворот бедной маленькой тавади, о сияющие древней мощью рода и личной крепости Князь и Царевна?

— Как можем! — воскликнула Царевна. — Предупредим охрану — проследят.

Я шёл к Кремлю, к Ваське, к Спасской башне, слушал пререкания девчонок, заговоривших о своём чисто женском, девичьем, и ни о чём не думал. Был просто счастлив. Иногда нам не хватает такой малости — просто быть счастливыми!

Глава 24

Магическо-эротическая

— Все время думать одну и ту же мысль нельзя. Это очень вредно. От этого можно заболеть!

(из м/ф «38 попугаев»)

По Кремлю шли в молчании. Устали. Да и было над чем подумать. Тома осталась на воротах — нет пропуска, но охрану попросили присмотреть за девочкой, пока ждёт кого-то из родни. В караулку к телефону её запустили — в сопровождении нашей охраны, после же снова выставили наружу, но тут такие порядки, Тома всё понимает. Наконец, дворец. Дом, милый дом! Ещё утром я его люто ненавидил, желая сбежать куда угодно, только за пределы этих стен. А сейчас воспринимаю его с теплотой и радостью. Обходить со стороны главного входа не стали, зашли за Благовещенский собор и вошли через «калитку» для персонала. Ибо наши покои как раз здесь, почти над этим местом — чего далеко ходить? Лестница, второй этаж, наш, детский блок…

— К тебе? Ко мне? — устало заявила Маша.

— А давай для разнообразия сегодня к тебе! — хмыкнул я. — Только у тебя, наверное, переодеться моих вещей нет?

— А тебе они нужны?

Звучит пошло, но на самом деле имеется в виду «чёго я там не видела, чего стесняешься?» Да не стеснялся я! И без комплексов завалился к ней. Щелчок выключателя, после чего она пошла закрывать окна — были раскрыты на проветривание. Задёрнула шторы. Я же прямо тут скинул камзол — у самого входа. Ибо я в нём валялся по всяким столам с едой и палубам, и, кстати, он был грязный. Девчонки ничего не сказали, потому, что после пережитого было побоку на такую мелочь. Ну, а затем скинул обувку и начал расстёгивать рубашку и брюки.

— И мне помоги! — Маша подошла и развернулась — у неё платье простое, всего лишь на одной молнии, но молния сзади. После чего просто стянула его через голову. М-да, красивая девушка… Будет. Уже ничего так формы проявляются, но пока ещё девичья конституция, в смысле детская.

Поскольку снимать вещей ей меньше, лиф она не надевала и под платьем был только один предмет гардероба, то нагнал я её уже в душе — она как раз настроила воду.

— Сильно горячую не делаю, — сказала она мне. После чего мы залезли под распылитель, обнявшись.

— Ревнуешь? — спросил я её в ухо — шум воды мешал.

Подумав, она ответила:

— Да. Но я знала, что так будет. Мы проходили это с психологом.

— Психологом?

— Ты же не думаешь, что наш совместный сон не напрягал родных? Да, они понимали, что между нами ничего эдакого, но психологов подключили. Тебе дали эту черноволосую сучку Марину, а со мной провела ряд бесед психолог. Объяснила, как это выглядит сейчас, как будет выглядеть далее. В том числе, что я буду тебя ревновать, так как считаю своей собственностью.

— Как сегодня, когда устроила погром при встрече с Зайками?

— Да. Но мы проработали этот вопрос, так что я понимаю, что это детское. Пройдёт. Можешь не думать плохого — ничего я этим девочкам не сделаю. Встречайся, спи их. Палки не буду в колёса вставлять. Ты ведь этого боишься?

— В том числе этого.

— Потри меня?

Я натёр её мочалкой, и тёр посильнее — она так любит. Потом она меня тёрла. В кое-каком месте остановилась, захихикала. Поигралась там.

— Маш! Если ты думаешь, что это классно… То это не классно!

— У братика стояк! — Снова «хи-хи».

— Если его теребить, как ты, и не такое будет.

Когда смыли всё с себя, она вдруг подошла и снова обняла:

— А теперь целуй меня!

Глаза горели огнём решимости. С такой не поспоришь.

— Уверена?

— Да. Я хочу попробовать.

Я сам этого хотел. Поцелуй в лабораторных условиях — лучший вариант понять, что там было. Поцеловал. Как мог.

— Не так! Целуй как на стене. Или как сегодня этих… Заек целовал!

Я снова сделал требуемое. Не долго, с полминуты пытался что-то и себя изобразить, но изображение не шло.

— Нет, не то. — Маша в сердцах топнула ногой и отключила воду.

— Но я старался.

— Я видела.

И принялась вытираться розовым банным полотенцем.

— Учёные говорят, что отрицательный результат — тоже результат, — заметил я. — И ты видела, я не филонил. Всё как с Зайками, нежно.

— Видела. — Она была смурнее тучи. — Но там, на стене… Там же было что-то! Как?

Я пожал плечами, не зная, что ответить. Вначале хотел разобраться сам.

Рядом с её полотенцем висело белое, «гостевое». Оно всегда тут висит. А в моей ванной кроме моего висит гостевое жёлтое или другое цветное — для неё. Вот так и не палятся царевичи! Интересно, звукозаписывающая аппаратура у нас в комнате есть? У Ксюши поставили когда я начал сказки рассказывать, да и не сразу — первую часть про Элли, до попадания в плен к Людоеду, Женя с Олей (а значит и мама) не знали, попросили пересказать в двух словах. А тут?

— Идёшь? — это она мне, вытеревшись.

— Да, сейчас. — Подошёл к зеркалу и вгляделся в юного мальчишку, что смотрел оттуда.

— Хорошо. Жду.

Ушла. Я же обратил внимание на его тощие руки. Пожалуй, турником заниматься рано, начну с отжиманий. И пресс не внушал. Да, Саня, как ты себя запустил! Надо будет с утра с кухней как-то связаться, с ответственными за меню. Попросить больше яиц и мяса, меньше мучного и жирного… Короче, обговорить будущую мою спортивную диету. А ещё… Да, Павел Аннович Майский, лицо на меня смотрело не стопроцентно его, но… Его. С той фотографии. А как же Карл Ульрих? Его черты лица тоже прослеживались. А ещё генетическая экспертиза испанок — мы её совершенно не боимся! Ох, мам, что же ты творишь?

Я поднял ладонь, и, глядя на неё через зеркало, зажёг на ней огонёк. Позвал его, изнутри себя, и он откликнулся.

Щенячьей радости не было. Наоборот, тревога. Это нечто неизведанное, нечто опасное! Для меня, если узнают. И я не представлял, как можно взять уроки магии у кого-то, не раскрывая себя. А без уроков, без наставников, научиться управлять даром не получится.

Огонёк был ма-аленьким, небольшим. Но я позвал его ещё, и он вырос. Стал размером с ладонь. От этого поплохело — голова закружилась, потому сразу отпустил его. Развеялся. Надо быть осторожнее. Вспомнил шар молний, которым сегодня угрожала в кафешке Маша, перекидывая его с руки на руку. Позвал и его, мысленно представив точно такой же.

Такой же не получилось, но с шарик для пинг-понга — да. И этот шарик… В общем, грозовой треск и маленькие разряды от него в сторону могли выдать меня, я развеял и его, но в процессе что-то пошло не так.

Бах!

Нет, просто бах. Ни штукатурка не осыпалась, ни меня чем-то чёрным не заволокло, как показывают в дешёвых фильмах. Да и масштабы были так себе. Просто звук хлопушки, будто что-то упало. Но в качестве палева, в душевой после этого запахло озоном.

— Жесть! — А это опасная штука, магия! Надо четырежды перестраховываться! Будь шар к моменту взрыва как теннисный мячик — меня б убило. Повезло, он взорвался, когда значительно уменьшился в размере, стал чуть больше спичечной головки. Но и для головки «бах» приличный.

— Что такое? Что случилось? — ко мне вошла Машка. Уже нацепила ночную — не голиком. — Что-то упало?

Я не стал отвечать — она чувствует ложь. Просто пожал плечами.

Но она не уходила. Позвала:

— Са-аш…

Обернулся.

— Что ты сейчас делал?

— А что такое? — нахмурился я.

— Просто хочу знать, чем ты только что занимался.

— А почему ты спрашиваешь?

— Честно?

— Честно.

— У меня внизу живота летают бабочки.

Ну, я же просил честно! Она и ответила, как просил.

— Ты что-то сейчас делал, и… Они залетали. Это непривычно.

— Может показалось? Ты что-то себе в голове эротического напредставляла?

— Нет. — Уверенность. Да, дело во мне. Но как рассказать? И стоит ли это делать сейчас?

— Я просто смотрю, какой я в кавычках красавчик, — признался я, кивая на отражение. — Тело запущено — надо очень много усилий приложить, чтобы в форму прийти. Поможешь?

— А твой Саша говорит, что ты что-то делал! — фыркнула она, не дав съехать с темы.

И правда, у моего Саши был стояк. Которого до баха не было. И Маша… Возбуждала. Эта прикольная ночнушка на ней… А под ней — вообще улёт!

…Но нет, надо отвлечься.

— Маш, я сегодня капец как устал. — Я отвернулся назад к зеркалу и посмотрел на неё через него. — У меня пожар в мышцах до конца не прошёл. Мне сейчас не до глупостей.

— Пошли спать! — отрезала она, и я подчинился. Не люблю врать сестре — она всегда знает, что я что-то сделал не так. Но сейчас пытать не стала.

Легли, глядим в потолок. Она ждёт, что признаюсь. А я не хотел признаваться.

— Покажи магию? — попросил вместо этого.

— Сколько?

— Чего сколько?

— Шаров?

— А сколько можешь?

— Когда как.

— Давай по нарастающей?

Над нами загорелся и начал медленно кружиться в хороводе по кругу… Огненный шар. Примерно как я создал в ванной, только как мяч для тенниса, а не пинг-понга, чуть больше. Потом рядом из ниоткуда появился второй, и снова поплыл в пространстве, толкаемый силой мысли вызвавшей его. Парили они метрах в двух от нас, а то я бы почувствовал идущий от них жар. Затем появился третий, четвёртый.

— И так тем больше, чем выше концентрация?

— Да. — Маша была сосредоточена, но пока могла отвлечься, чтобы ответить мне. — А ещё большого размера требуют больше внимания, не только сил. Без высокой концентрации я сама себя взорву, если даже призову шар по силам своему дару. Там всё очень сложно!

Получается, я потерял контроль над единственным маленьким шариком, и получил «бах». Жаль!

— А как её тренировать?

— А вот так! Пускаешь их летать. Управляешь ими. Чем больше тренируешься, тем больше сможешь запускать впоследствии. Но их мощь, сила — от силы дара зависит. Можно при высокой концентрации призвать сотню шариков с иголочную булавку, а можно один размером с теннисный мяч. Это будет опаснее, чем сто мелких. Концентрация важна, но не только она залог победы.

Количество шаров всё увеличивалось и увеличивалось, и они всё парили и парили над кроватью по кругу. Десять. Двенадцать. Пятнадцать. Двадцать! Двадцать два!

— Всё, больше не могу. — Её тело подрагивало, а по лбу стекла капелька пота.

Я прикрыл глаза, сосредоточился. Мысленно поднялся на высоту тех шариков, раскрыл глаза… И увидел ещё один шар, СВОЙ. Плывущий по тому же кругу вместе с остальными. Их было много, Машка была на грани, и вроде как не заметила, и я от греха погасил свой. Сумел развеять без «бахов», получилось.

— Что это было?

— Где?

— Там был ещё один шар? — недоумённо подняла она голову.

— Да вроде все твои. — Я снова пожал плечами. И она не могла не почувствовать неправду.

— А ты не запускал ещё один? Я почувствовала, что…

— Маш, я мужчина! — Я фыркнул. — Просто жалкий мужчина. Ага, взял и зажёг ещё один магический шарик!

— Да, конечно. — Все шары разом погасли. — Извини. Наверное, это мои мечты — чтобы ты тоже был одарённым. А ещё я и правда сегодня очень устала — даже шары мерещатся. Давай спать?

И не дожидаясь ответа, отвернулась от меня спиной.

Я какое-то время лежал, думал… Но решил, что утро вечера мудренее — главное, магия у меня есть, и она слушается. Остальное потом. После чего… Повернулся к ней, и закрыл глаза.

Однако сон не шёл. Совсем. Даже близко. Ибо организм мой изнутри… Горел. Вначале разгорался неспешно, медленно, но огонь охватывал всё сильнее и сильнее. В голове представали эротические образы — один другого краше. Груди. Ножки. Иные части тел. И… Меня не просто тянуло, а бешено тянуло к лежащей рядом девушке! И маленький Саша пришёл в боевую готовность, и я не знал, что с этим делать.

Отвернулся. Почувствовал, что дрожу. Но через силу сдержался. Я выдержу! Я сильный! В ВДВ служил! Что мне какое-то гормональное влечение?

Но чего не учёл, так это то, что не все из нас служили в Войсках Дяди Васи. И когда она, скинув своё одеяло и откинув моё, набросилась, был не готов.

— Я не знаю что ты сделал, но это работает! — села царевна сверху, прижав мои плечи к подушке — не дёрнешься. А затем…

Губы! Её сладкие вкусные губы! Это… Блаженство!

— Дай свет! — прошептал я, когда смог дышать.

— Да, о мой господин!..

Вокруг нас резко стало светло, как днём. Два десятка шаров снова закружились, только теперь они кружились рядом с нами — протяни руку. И были куда большего размера.

Ночную я с неё сорвал — просто сорвал. В паре мест порвав. Получившуюся тряпочку откинул подальше. Грудки маленькие, почти что нет, тельце худенькое и девичье, но это была ОНА!!! Богиня! Женщина мечты! Я обнимал её, целовал, окончательно теряя рассудок. Шаров становилось всё больше, больше! Они всё увеличивались и увеличивались в размерах. Я не выдержал и скинул её с себя, откинув на другой конец кровати — откуда только силы? Ах да, я ж теперь тоже одарённый! Подполз и навис сверху, предвкушающе зарычав. Раздвинул эти прекрасные ножки…

И свалился с кровати, на краю которой в тот момент оказался. Так получилось.

Магия исчезла.

Шары погасли.

Желание ушло. И всё это в один момент, как по взмаху волшебной палочки

Нет, стояк остался, но я теперь мог себя контролировать, и ТЕПЕРЬ меня воротило от одной мысли, что чуть не натворил. Это ж Маша! Аж согнулся от нахлынувшего отката буквой «зю», стараясь побороть возбуждение.

— Если ты сейчас не признаешься, что это было, и что ты сделал там в ванной, я тебя убью, — восстановив дыхание произнесла она.

— Прям убьёшь? — Я знал, когда она шутит. Так вот, сейчас она не шутила.

— Зачем мне такой брат, если у него от меня секреты? Я лучше поплачу потом. Потому, что просто разлуку с тобой не переживу. А значит смерть без вариантов.

— Лучше так, чем предательство?

— Да.

Ну что ж, сам бог велел раскрыться.

— Маш, я не предаю. Я… Просто сам не понимаю, как эта хрень работает! Хотел сначала разобраться. Но, видно, не судьба.

— Показывай! — надавила она, подскочив и сев на кровать, скрестив ноги.

Я поднялся, сел рядом и зажёг над нами шарик. Маленький-маленький, чуть больше подшипникового. Но повертел им, заставив полетать по кругу над головами.

— Всё-таки двадцать третий был твой! — довольно улыбнулась она. — «Жалкий никчёмный мужчина»?

— Если мама узнает — мне хана! Меня запрут и будут исследовать, — озвучил я свою главную фобию. — А ещё засекретят. Если в твоей комнате есть пишущее оборудование — то мне так и так хана, есть возможность перехватить запись, пока ночной караул не передал по смене данные?

— У меня в комнате приборов нет, — замотала она головой. — Я попросила Олю не ставить. И пообещала, что буду спать у тебя. Она сказала, что да, сделает. Это всё же личное пространство, а я — царевна.

— Хорошо, если так. Но Маш, ты не удивлена! — воскликнул я.

— Я чувствовала. — Она расплылась в хищной улыбке. — Подпитка, она изменилась. Теперь это не нега… Ты не как зарядная станция сейчас, а как резонатор. Ты меня усиливаешь не пассивно, а… Саш, я даже не знаю, как это объяснить! Но подумала, что это может быть оно. Просто не верила до конца — так же не бывает!

Вот оно как!

— А ещё… Получается, мы не грёбанные извращенцы, да? Это магия нас толкает?

— Мне тоже так кажется, — кисло признался я.

— Это же замечательная новость! — Она оживилась и расцвела. — А то я думала всё, кукухой двинулась. К Ромодановской в клинику пора.

Я на это лишь пожал плечами. Да, это хорошая новость. Но, получается, буду хотеть её трахнуть, а она меня, после каждого моего магиченья? Но с другой стороны, она магичит, а мне крышу не сносит? Ладно, эту мысль, пожалуй, потом будем думать, сейчас есть вещи поважнее.

— Саш, как я счастлива за тебя! — Она бросилась ко мне в объятья… И заплакала. — Спасибо, спасибо что ты вернулся!

А вот теперь время для ПОСЛЕДНЕЙ правды, последнего откровения. Ибо ну не могу я это хранить в себе сам на сам.

— Маш… — Она почувствовала напряжённость, замерла. — Маш, это не совсем так. Я твой брат Саша, но… Не совсем тот Саша, с которым ты выросла. Тот ушёл.

Да, вечер признаний не окончен. Но мне надо было это признание озвучить, ибо хватит лжи. Я больше не хочу притворяться и обманывать. Даже если придётся вернуться на тот путь, с которого сошёл сюда, на вторую попытку. Зачем мне эта вторая жизнь, если те, ради которых я это сделал, не примут?

— Я просто был рядом — шёл своим путём. У меня была своя жизнь, и она тоже закончилась. И мы с ним случайно пересеклись. Он мог вернуться — слышал вас. Не хочу тебе врать, говорю как есть, и если станешь ненавидеть… Лучше ненависть, чем обман.

— Продолжай, — всхлипнула она.

— Он отказался возвращаться. Испугался. А чтобы уменьшить вашу боль, попросил меня заменить его. Он тоже любил вас, но оказался слишком слабым для этой жизни. Не приспособленным. Саша мёртв, Маш. Он где-то рядом, возможно, смотрит на вас, на меня — справляюсь ли, но с нами его нет, и больше не будет.

Она чувствовала, что это правда, я не пытался не то, что врать, но даже иносказательно преуменьшить что-либо.

Горе. Слёзы. Много слёз. Она рыдала более часа — у меня часы с фосфором. Но, наконец, выдохлась. Тихо призналась:

— Я подозревала и это. Что-то внутри свербело, щемило. Но почему так?

— Не знаю. Может быть так воспитали — слабым. И он оказался не готов. А может что-то ещё.

— А как же ты? Кто ты?

Я пожал плечами.

— И этого тоже не знаю. Я знаю много из того, что знал в той жизни альтер-эго, но только про кого-то, про что-то. Ничего про себя вообще. Это адский ад, Маш. У меня две жизни, две памяти… В которых я ничего не помню. Если ненавидишь — скажи.

— Если он ушёл сам… При чём здесь ты?

Но в голосе неуверенность. Я снова её обнял.

— Маш, я видел вас. Как вы любите. И согласился потому, что будете страдать. Я здесь из-за вас. Тебя. Ксюши. Оли. Жени. Мамы. Прими меня. Пожалуйста. Я стану лучшим братом на свете! Но мне нужно твоё понимание… И прощение.

— Я… Прощаю… То есть за что тебя прощать? Принимаю! Я принимаю тебя, незнакомец Саша!

Так и лежали, обнявшись.

— Но маме нельзя это говорить, — выдала она. — Она не поймёт.

— Я знаю. Только ты, больше никто.

— Как же нам быть? Я про магию. Это сложно скрыть. А если тебя не обучить, она разъест изнутри. И я совершенно не представляю, кто может помочь!

— Я тоже не знаю. А ты и правда простила?

Она пожала плечом.

— Саш, если ты думаешь, что я не поняла… Что это не совсем ты… Я поняла.

— Но как же тогда…

— Ты — Саша! — уверенно отрезала она. — Я тебя чувствую, не забыл? Мне невозможно соврать. От меня тебе невозможно что-либо скрыть. Да, ты… В тебе есть что-то, чего не было раньше. Какая-то добавка, начинка. Но это всё равно ты.

— Как так может быть?

— Не знаю. Может потому, что это ОН тебя послал? Попросил? Оставил вместо себя сам, это было его решение? А значит и ты не совсем теперь ты? Мы же не понимаем, как это работает.

Это точно, не понимаем. Помолчали.

— Крёстная сказала, она считает, тебя вернули для чего-то. И тут всё сходится. Часть него, неуверенную в себе, забрали, а часть заменили чем-то, или кем-то более жёстким.

— Моим альтер-эго.

— Да. Но если брать не частями, а в целом, то ты не он, не альтер-эго. Ты — мой брат Александр. Обновлённый. Усовершенствованный высшими силами. Способный на то, чего ранее не мог. И раз бог дал нам понять и осознать это, значит это тоже входит в его планы?

— Она считает, я должен что-то сделать. — Я поёжился. — Что — не представляет, а я кроме спасения мира ничего не могу придумать.

— Только мир не надо спасать! — воскликнул я. — Он не совершенен, но не так и плох, как может показаться.

— Давай спать? Завтра что-нибудь придумаем. — Маша сладко расслаблено зевнула. — Если тебя прислал бог, или кто там вместо него — то только он и знает, что ты должен, а что нет. Можешь не гадать. И для тебя, и для всех нас это станет сюрпризом. А раз так… Час ночи! А с утра на пробежку. Спим!

Персоналии (технический файл, будет дополняться)

Технический файл — персоналии, кто есть кто, чтоб не запутаться. По мере написания будет дополняться

Царская семья, прямая ветвь:

Ирина Борисовна Годунова, царица Ирина Четвёртая — биологическая мать гг. Женщина сильная, властная, умная. В девичестве проходила инкогнито военную службу на границе с вассальной от Китая Уйгурией, где выработала железный характер и волю.

Карл Ульрих Ольденбургский — биологический отец гг, муж царицы. Принц маленького германского княжества, выданный в Россию согласно политическим договорённостям. Россию и своих детей не любит, занимается художественным искусством, где считается достаточно известным, чтобы организовывать международные выставки.

Ольга Карловна Годунова — старшая дочь царицы, на момент вселения гг 22 года. Возглавляет разбойный приказ (министерство внутренних дел). Одарённая высокого ранга, имеет массивное телосложение, умна, скрытна. Воспитывалась как наследница, ответственна.

Евгения Карловна Годунова — вторая дочь царицы, средняя сестра гг. На момент вселения 18 лет. Худое/тощее телосложение. Умна, но вспыльчива. Язвительна, несдержанна, безответственна, мстительна. Ведёт разгульный образ жизни в тех рамках, в которых мать старается её удерживать.

Мария Карловна Годунова — сестра двойняшка (близнец) гг, третья дочь царицы. На момент вселения им с гг по 14 лет. Умна, любознательна, ответственна, рассудительна, но с присущей юному возрасту бесшабашностью. Благодаря связи с братом, имеющей корни в природе одарённости, подвержена его эмоциям, как он её, они взаимно влияют друг на друга.

Александр Карлович Годунов — протагонист. До вселения — изнеженный избалованный мальчик, которого «тащила», наставляя на пусть истинный и не давая сбиться, сестра-близнец. Характеризуется близкими, как «истеричка». Любил топотать ногами и разбрасывать вещи. Но при этом оценивается всеми как незлобный и покладистый юноша, правда, иногда проявляющий норов. Обучен музыке, к которой имеет талант — хороший слух и поставленный, в момент вселения ломающийся голос. Имел группу из троих воздыхательниц, с которыми они официально создали детский ансамбль, во время репетиций в котором тесно общались.

Ксения Карловна Годунова — младшая дочь царицы (пятый ребёнок). На момент вселения только-только исполнилось 6 лет. Светлые волосы, зелёные глаза. Одарённая-целитель. Очень любит старшего братишку, который много времени уделял ей и до вселения. Девочка добрая, но лучше её не злить, особенно учитывая, что она целительница.

Персоны, связанные с царской семьёй:

Поликарп Людмилович Несмешно, — придворный врач, глава придворной медслужбы и главврач кремлёвского дружинного госпиталя. Статус: личное дворянство

Настасья Ольговна Горликова, позывной «Горлица», она же «тётка Настасья» — глава царской дружины и службы охраны кремля, по совместительству любовница царицы. Одарённая очень высокого ранга, одна из самых сильных в стране. Статус: личное дворянство

Арина Родионовна Ромодановская — психолог, психотерапевт, психиатр. Глава собственной клиники, ориентированной на членов боярских и княжеских семей, где одним из главных условий лечения является секретность и анонимность. Брюнетка с большой грудью, на вид «чуть больше тридцати». Представляет не главную ветвь рода, но одну из ключевых, а потому статус: княгиня (младшая)

Варвара Вяземская — ровесница главного героя, член его музыкального ансамбля. Невысокая светло-русая с женственным телосложением. Представительница главной ветви семьи, но дочь третьей жены отца. Её мать, Елена Вяземская, помощница князя Голицына, главы Посольского приказа, занимает одну из ключевых должностей в приказе и высокое место в государстве, а следовательно и Варя стоит на следующей ступеньке после собственно царевичей и детей глав «высоких» князей. Статус: княжна.

Дарья Долгорукая — ровесница главного героя, член его музыкального ансамбля. Невысокая тёмно-русая с женственным телосложением. С Варей Вяземской похожи на двух сестёр, схожие внешность и повадки, характеры, интересы, обоим нравится один мальчик — царевич, за которым открыли совместную охоту, но в родстве не состоят. Даша представляет вторую ветвь рода(старшая жена их семьи — сестра главы рода), дочь второй жены отца из четырёх, стоит на следующей ступеньке после детей главных ветвей, но в целом занимает очень высокую позицию в обществе. Статус: княжна.

Соль Артёмовна Зайцева(старшая Зайка) — на момент начала книги 15 лет. Учащаяся кадетского корпуса, выпускники которого пять лет служат офицерами полевых войск. Дочь младшей жены отца. Отец, Артём Васильевич, работает главным бухгалтером на Верхотурском металлургическом заводе, г. Нижний Тагил, матери занимаются семейным бизнесом по разведению ценных животных на мех. Обе мамы Зайцевых — родные сёстры, и сами Зайки также планируют совместное замужество. Соль более спокойна и рассудительна чем сестра Селена, в некоторых вопросах демонстрирует ум и эрудицию, является для сестры авторитетом, та ей подчиняется, и не против того, что Соль возглавит их совместный род. Статус: потомственная дворянка.

Селена Артёмовна Зайцева(младшая Зайка) — младше сестры на два месяца, дочь старшей мамы, главы рода. В отличие от сестры, взбалмошная, нетерпеливая, импульсивная, живёт больше по инерции, не строя далёких планов. Потому признаёт старшинство и главенство сестры, у которой всё расписано, которая видит перспективы в том или ином поступке. Сёстры Зайцевы понимают друг друга с полуслова и полужеста, работают как одна команда, и хоть не являются близнецами, не собираются разлучаться в будущем и планируют строить одну семью. Статус: потомственная дворянка

Тамара Георгиевна Геловани — подруга царевны Марьи. Из древнего, но на текущий момент небогатого княжеского рода Сванетии (Грузия) На момент начала повествования 17 лет, студентка экономического факультета МГУ. Особа вспыльчивая, но рассудительная, обладает чутьём на направление политического ветра и не боится рисковать и планировать инвестиции в будущую карьеру. Как одарённая не слишком сильна, но компенсирует этот недостаток тонким умом и умением делать холодный просчёт ситуации даже в сложных условиях. Статус: княжна.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

В Россию с любовью

Content

Сергей Кусков
В Россию с любовью

Пролог

Глава 1 В Россию — с любовью!

Глава 2 Хорошо быть принцем

Глава 3 Принцы тоже плачут

Глава 4 Бабсове… Совещание любящих сердец

Глава 5 Сказочник

Глава 6 Сотрудничество с администрацией

Глава 7 Привет из Массачусетса

Глава 8 …И сильно плачут

Глава 9 Символ вечности

Глава 10 Символ вечности (продолжение)

Глава 11 Несгибаемый

Глава 12 Несгибаемый (продолжение)

Глава 13 Главное Правило Борделя

Глава 14 …не суетись под клиентом

Глава 15 …не суетись под клиентом (продолжение)

Глава 16 Юродивый

Глава 17 Самый лучший день

Глава 18 Самый лучший день (продолжение)

Глава 19 Мы бродячие артисты тра-ля-ля и тру-лю-лю…

Глава 20 Кот Леопольд и компания

Глава 21 Снайпер

Глава 22 Уроборос

Глава 23 Князь

Глава 24 Магическо-эротическая

Персоналии (технический файл, будет дополняться)

Nota bene